Евгений Гришковец

Асфальт

– Ну и что?!

– Как ну и что?! Миша, родной! Он же законченный, понимаешь, законченный подлец! Он же гнилой насквозь! С ним не то что здороваться…

– Ну и что? Зато он умеет себя вести.

Последние несколько месяцев он часто вспоминал этот разговор. Даже не сам разговор, а свою фразу: «Зато он умеет себя вести». Тогда вышел спор, он в том споре оказался в меньшинстве, точнее, он спорил со всеми, а ещё точнее, все спорили с ним. Это был не дружеский, а скорее деловой спор. Остро обсуждали деловые и человеческие качества одного человека. Тогда-то он и сказал: «Зато он умеет себя вести». И последние несколько месяцев эта фраза часто ему вспоминалась.

Он вдруг понял, что сказал эту фразу вполне искренне. Понял, что умение себя вести в том человеке, о котором тогда шла речь, ему важнее всего остального. А ещё он понял, что всё остальное в том человеке его просто не волнует и не интересует. Он удивился, потому что раньше его интересовало в людях именно всё остальное.

Он понял, что с какого-то момента его стали больше устраивать и даже радовать те люди, которые просто умели себя хорошо вести. Этакие вежливые, пунктуальные, не сокращающие дистанцию, немногословные; такие вот редкие, в общем-то, у нас люди. Какие у них там камни за пазухой и фиги в кармане – это их дело. Но вот вовремя пришёл, сказал всё только по делу, улыбнулся, попрощался и ушёл, даже раньше намеченного, – значит, приятный и, скорее всего, умный человек. С такими хотелось сотрудничать и даже общаться.

Он только никак не мог вспомнить, когда и как с ним такое произошло. Когда ему перестали быть необходимыми импульсивные и искренние проявления характера и чувств и как случилось то, что ему, по совести, стало не очень важно, как к нему относятся коллеги, приятели, соседи, сограждане, руководители города и страны. Лишь бы хорошо себя вели. Он не мог вспомнить, как и когда с ним произошло такое изменение.

Что-то происходило с ним, потом случился тот самый спор, во время которого он сказал ту самую фразу, и тогда он обнаружил в себе такие серьёзные изменения. Он слегка удивился такому открытию и скорее обрадовался ему. Ему показалось, что он наконец-то повзрослел к своим тридцати семи годам и наконец-то стал ещё лучше разбираться в людях. Он даже поменял свой способ и стиль общения и, как ему показалось, сам стал хорошо себя вести.

***

– Не знаю, не знаю, дружище. Мне кажется, ты куда-то клонишь, только я не пойму куда, – морща губы и низко склонившись над столом, говорил старинный Мишин приятель Стёпа, которого все друзья и приятели называли Сёпа. – Я тебе про одно, а ты мне что-то совсем другое пытаешься втолковать.

– Правильно. Потому что ты меня не слышишь и даже не пытаешься услышать, – спокойно, откинувшись на спинку стула и отодвинувшись от стола, ответил Миша.

Этот разговор состоялся у них пару недель назад, и Миша тоже его вспоминал. Ему понравилось, как удачно он сформулировал свои разрозненные мысли последних месяцев и как красиво они влились в разговор. Он запомнил свои формулировки и даже успел их повторить в других компаниях и беседах.

А тогда они сидели со Стёпой и Сергеем, тоже старинным приятелем, после того как позанимались в спортзале, немного погрелись в сауне и приняли душ. Сидели, пили какой-то мудрёный бесцветный и, конечно же, очень полезный для здоровья чай, разговаривали и страшно хотели курить, но терпели. Они уже пару лет почти стабильно ходили по вторникам и четвергам в спортзал, и у них выработался ритуал курить вместе после спорта, но только тогда, когда они вместе выходили на улицу. Они старались оттянуть этот момент, чтобы лучше почувствовать, как «цепляет» первая после спорта сигарета. Вообще-то они давно пытались бросить курить, то вместе, за компанию, то врозь, то на спор. Но в тот раз они сидели, пили чай, сильно хотели курить, и у них зашёл разговор о летнем отдыхе и о том, что можно считать отдыхом.

– Почему не слышу? Я не глухой, я всё слышу! – препирался Стёпа.

– Сёпа, Сёпа! Не веди себя как маленький, – вступил наконец в разговор Серёга. – Миша же не спорит с тобой, что нужно отдыхать, как и где нравится. Мишань, я переведу ему с твоего языка на человеческий то, что, как я понял, ты хотел сказать? Можно?

– Попробуй, – усмехнулся Миша, – но я и сам тогда послушаю, мне интересно, в чём же разница.

– Послушайте, братцы, я не идиот, – возмущённо отстранившись от стола, сказал Стёпа, – я всё понял. И, кстати, я отлично запомнил с детства, что о присутствующих говорить в третьем лице – это невежливо. Это свинство, Серёжа! Миша, можно я переведу ему, чтобы он понял? – ломая язык, передразнил Сергея Стёпа.

– Ты, конечно, всё отлично понимаешь! – заулыбался Сергей. – Всё! И всех! Кроме Миши. Ты же сам это знаешь, дружище!

– Ладно, давайте, делайте из меня идиота. Это ваша любимая песня, – сказал Стёпа и громко отхлебнул чай из чашки.

Миша был знаком с Сергеем и Стёпой давно. Они не учились вместе ни в школе, ни в студенчестве. Никогда вместе не работали. Просто как-то давно познакомились и приятельствовали, периодически доходя до дружбы. Сергей был помладше Миши года на три, а Стёпе исполнилось сорок четыре.

Стёпа уже много лет безрезультатно худел. Всех знакомых, которых он не видел больше двух недель, он встречал словами: «Ой, как ты похудел(ла)». Или наоборот: «Ой, ты что поправился(лась), что ли?» Стёпа сороковой свой день рождения отмечать не хотел, но в итоге отметил его очень бурно. На следующий же день после того дня рождения он стал к себе внимательно прислушиваться в поисках признаков сорокалетнего кризиса. Он стал внимательнее относиться к своему здоровью и иногда впадал в панику из-за лёгкого отёка ног или болей в пояснице. Стёпу звали Сёпой ещё до того, как Миша с ним познакомился. И это сокращение очень ему шло. Стёпа даже не пытался возражать. Толстый, большой Стёпа всегда сопел носом, громко ел и, смеясь, всегда похрюкивал.

Он очень завидовал Сергею. Завидовал тому, что тот мог есть что угодно и сколько угодно, но был тощим, костистым и жилистым. Про таких говорят: «Не в коня корм». И ещё Стёпа частенько говорил Сергею, поднимая указательный палец вверх: «Погоди, погоди! Вот стукнет тебе сорок лет, вот тогда мы на тебя посмотрим, вот тогда ты запляшешь по-другому».

Стёпа последние три года тратил много денег на то, что ездил по каким-то экзотическим странам, чтобы там ознакомиться с экзотическими методами медицины. Он всё про это знал, особенно то, что касалось похудения и укрепления потенции. Он привозил отовсюду какие-то настои в бутылках, в которых плавали разные коренья, или дохлые змеи, или всё вместе. Привозил чаи, мази, порошки, любил про это поговорить, потом ехал в другую страну, привозил что-то другое, и так уже три последних года. У Стёпы было два зоомагазина и маленькая ветеринарная клиника. Он слыл отличным специалистом, страшно любил животных и свою работу. Все его приятели только и делали что удивлялись, как он мог увлечься всякими шарлатанскими идеями. А главное, все жалели тех денег, которые он с таким трудом зарабатывал и при этом тратил на всякую, по их мнению, дрянь.

А Сергей легко и успешно продавал автомобили, расширял свой бизнес, зарабатывал много и без видимого напряжения. Он, в отличие от Миши и Стёпы, никогда женат не был, детей никогда не имел. Сергей увлекался всеми видами экстремального спорта и, казалось, во всех морях нырнул, на все горы забрался, а потом скатился с них на лыжах.

– Так вот, Сёпа, дорогой! Миша говорил, что отдыхать «вообще» невозможно. Нужно отдыхать от чего-то. Понимаешь? И если хорошо и отчётливо понять, отчего ты устал, то можно более эффективно отдохнуть. Правильно я, Миша, тебя понял? – медленно и слегка растягивая слова, как для детей, сказал Сергей.

– Да. В целом правильно, – не меняя позы, сказал Миша. – И это касается всего, дорогой Сёпа! Лечиться «вообще», от всего на свете и сразу, тоже невозможно. Хотя я и не специалист, но уверен, что это так.

– Да понял я это! – махнул на обоих рукой Стёпа. – И понял твой намёк на меня. Хорошо, я неправильно лечусь, я неправильно отдыхаю, я неправильно живу, я старый и толстый. Это я понял. А как тогда правильно? Вот ты, Серёжа, от чего отдыхаешь?

– А я не устаю, дорогой, – лениво ответил Сергей.

– Молодец! – сморщившись, покосился на него Стёпа. – Это в смысле: как расслабиться? А надо не напрягаться! С тобой понятно. С тобой после твоих сорока поговорим. А ты Миша, ты от чего отдыхаешь? И следующий мой вопрос – как?

– Я уже давно, Сёпа, дружище, устаю и отдыхаю только от людей.

Возникла небольшая пауза.

– Не рано ли, Мишенька, ты начал уставать от людей? – серьёзно и медленно спросил Стёпа.

– Ну ты-то, Сёпа, с животными общаешься, тебе от людей уставать некогда, – усмехнулся Сергей. – А где же, Миша, можно от людей-то отдохнуть? Сейчас кругом люди. Даже на каждой горе хотя бы парочка да сидит. Морские прогулки ты не любишь. В пустыне? В тундре? Миша, не смеши меня. Ты же без цивилизации и дня не протянешь, не сможешь ты без людей. В этом смысле я тебя отлично знаю.

– Конечно! – спокойно ответил Миша. – Ты всё отлично знаешь! Все друг про друга всё знают и понимают. Все такие знатоки! – Миша покачал головой и замолчал на несколько секунд. – Все у нас такие знатоки людей, куда там! Знаете, братцы, а ведь и я тоже, как мне кажется, хотя я практически в этом уверен, всё про вас понимаю и знаю. Вот такие мы здесь умные и тонкие. Так как раз я и хочу отдохнуть от таких вот знатоков и от своих знаний.

– И где же можно от нас отдохнуть? – всё так же серьёзно спросил Стёпа.

– Там, где нас нет, – усмехнулся Сергей.

– Точно! – кивнул Миша. – В самую точку. И тут всё очень просто. Мне ни к чему лезть в горы или ехать к морю. Мне нужно только одно – оказаться среди людей, которые меня не знают. Но, что ещё важнее, чтобы рядом не было людей, которых знаю я, – он снова сделал паузу. – Я не имею в виду знакомых людей, а имею в виду людей, которые, как мне кажется, мне понятны. А у моря от таких не спрячешься. К какому морю не поедешь, там уже их много. И с первого же взгляда я вижу, что это как раз те люди, от которых я хотел отдохнуть, а со второго взгляда уже видно, приблизительно из какого города он приехал, чем приблизительно занимается, сколько приблизительно зарабатывает или хочет зарабатывать, и точно видно, с подругой, с женой или с любовницей он приехал. А ещё видно, чего от него в случае знакомства или общения можно ожидать. Да, к тому же, я не люблю пляжный отдых. – Миша отхлебнул остывшего уже чаю. – Не могу я получить удовольствия от лежания на пляже, регулярной еды и сна. Может быть, ещё молодой? А, Сёпа, молод, может, ещё? – Он подмигнул Стёпе. – Я лучше вырвусь на недельку куда-нибудь в Европу, в любую столицу, но лучше в какой-нибудь Копенгаген или Брюссель. А совсем хорошо, в Лондон, Берлин или Париж. Я, братцы, люблю города. Мне эти пляжи или сонные горные курорты пока непонятны. И вот там я отдыхаю от людей среди людей.

– Ну и сволочь же ты, Миша! – добродушно сказал Стёпа. – Так ты, значит, нас всех здесь любишь, да?

– Сёпа, дорогой, дослушай. Ладно? – Миша улыбнулся вполне снисходительно. – Здесь я многих люблю, кого-то не люблю, без кого, как без вас, долго не могу. И конечно, наши люди самые весёлые, искренние, щедрые, открытые, а наши женщины самые красивые и добрые. Мы вообще лучше всех. Но зато там люди умеют себя вести. Они меня знать не знают, но говорят мне «доброе утро» и улыбаются. Всегда! Конечно, это ничего не значит, и это просто обычное для них дело. Но меня это устраивает. Я зашёл там пару раз в одно кафе, меня на третий раз узнают, и будут мне рады. Пусть не очень сильно рады, пусть даже они подумают, что я дурак, или вообще обо мне ничего не подумают. Но я же этого не знаю. А они этого не скажут, никак не покажут и даже не намекнут. И, кстати, если вдруг я им очень понравлюсь, они всё равно будут вести себя так же, в душу не полезут, душить в объятиях не станут. Они умеют себя вести. Продавцы там умеют продавать, полицейские быть строгими, но не хамами, повара умеют готовить, а музыканты умеют играть музыку. Не больше того, но и не меньше. А главное, всё-таки не больше того. И там бывают исключения, но редко. И мне так это нравится. Я не понимаю их, я не знаю толком, как они живут и зачем, я не понимаю, о чём они говорят и о чём пишут их газеты. Братцы, я их даже не люблю, они мне просто нравятся. Они умеют себя вести. Я среди них отдыхаю. Отдыхаю от той самой бесконечной некомпетентности по всем вопросам и всем направлениям, от искренних, честных, щедрых и открытых некомпетентных разговоров о том, о чём у говорящих есть много эмоций, но нет ни малейшего представления. А ещё я отдыхаю от неправильного поведения. Я, ребята, не говорю, что у нас тут все себя плохо ведут. Не плохо! А просто не так. Не так, как надо. И надо даже не мне, а вообще не надо. Никому не надо. Прежде всего им самим не надо. И получается, что еду я за хорошим поведением. Вот и весь мой отдых. Мне пока нравится так.

– Ну, знаешь, если ты так устаёшь от нашего поведения, – прищурившись, сказал Стёпа, – а ещё, если тебе нравится, чтобы люди хорошо себя вели, а ты бы их при этом не понимал, езжай тогда лучше в Пекин, Гонконг или Сингапур какойнибудь. Там тебе и города, и хорошее поведение, и вообще, ни черта не поймёшь.

– Ну нет, Сёпа, я всё-таки ещё не настолько устал от людей, чтобы ехать в Пекин, – сказал Миша и засмеялся.

Потом они стояли на улице и с удовольствием курили ту самую сигарету.

***

Почти весь сентябрь было тепло, но дождливо и пасмурно. Лето тоже было дождливым, с короткими приступами душной жары. Но в конце сентября налетели ветры, и октябрь пришёл ясным, солнечным и прозрачным. Золотой листвы было полно, как на деревьях, так и на улицах. Осень стояла самая лучшая, какую только можно было пожелать в Москве.

Миша называл такую погоду в это время года: «самая элегантная погода». Он очень любил середину осени в погожие, сухие дни. Это было редкое время, когда можно было одеваться красиво. Редко в Москве можно было носить тонкое пальто и любимые туфли. Летом было жарко или дождливо, так что элегантным не походишь, а потом как-то сразу – раз и зима, и тоже не до элегантности и не до прогулок. А Миша любил прогуляться, если было на то время и если позволяла погода. Под дождём и с зонтом – это было не то, а в шапке по снегу и в мороз – тем более. К тому же именно летом у Миши было совсем много работы, а зимой, когда свободного времени у него становилось больше, он старался ездить куда-нибудь туда, где климат и погода были как раз «элегантными». Там он гулял и отдыхал, как любил. Ещё ему нравилось не совпадать с общим временем и способом отдыха. А хорошая осень ему нравилась и в Москве. В такие погожие осенние дни ему казалось, что у него всё особенно хорошо получается и всё прекрасно удаётся.

А ещё ему очень нравилось осенью слетать по делам куда-нибудь на Север или за Урал. Там можно было застать даже снег или насмотреться на голые деревья. Люди там уже переодевались в зимнее, и многие носили шапки. Ему приятно было вернуться в Москву и увидеть высокое, синее, осеннее небо, быстрые, яркие закаты и холодные октябрьские вечера. Это было время, когда ему удавалось особенно сильно и без сомнений любить Москву и даже в Москве быть собранным и спокойным.

Миша занимался редким и необычным делом. Ему его дело нравилось, и он с гордостью сообщал о том, кем работает и что делает, новым знакомым или тем, кто интересовался. Ему приятно было видеть их удивление и любопытство. А удивлялись почти все. Миша изготавливал дорожные знаки. У него была фирма и небольшой, скажем, заводик по производству дорожных знаков. Любых дорожных знаков: от обычных и привычных глазу круглых, треугольных и квадратных до огромных, которые устанавливаются на федеральных трассах и на которых есть названия городов и расстояния до них.

Миша уже больше десяти лет занимался этим и знал про знаки всё. А ещё он гордился тем, что когда-то ему пришла идея заняться таким необычным и редким делом. Он помнил, как эта идея пришла к нему, оказалась для него счастливой и изменила его жизнь.

***

А он всегда любил рисовать. В детстве он ходил в музыкальную школу, учился играть на фортепиано, но всё время хотел рисовать. Потом он, вопреки желанию родителей, поступил в художественное училище, но его не закончил. Поучился два года и бросил. Там он понял, что он любит рисовать, но не до такой же степени, чтобы делать это постоянно и только это. А в училище надо было рисовать и рисовать, к тому же совсем не то, что хочется. В училище он догадался, что таким вот рисованием ему и придётся заниматься всю жизнь. Рисовать всю жизнь то, что не хочется, он не желал, но и разобраться, что же именно хочется ему рисовать, тоже не смог. Вот и бросил. Ему не хотелось рисовать унылые северные пейзажи. А учили его в училище в основном этому, потому что Миша родился и вырос в Архангельске. Он всё детство любил Архангельск, с гордостью говорил всем иногородним родственникам или когда бывал с родителями где-нибудь, что он архангелогородец, а никак не иначе, не архангелец и не архангельчанин. Ему нравилась тёмная и жуткая река Северная Двина. Но за время учёбы в училище ему опостылело её рисовать. Он бросил училище, помыкался и помаялся в родном городе, и его отец, по своим старым московским связям, помог Мише поступить в Москве в транспортный институт и как-то устроиться. Быть студентом в Москве Мише понравилось сразу. Ему было безразлично, на кого учиться, а учился он на инженера. Институт он не закончил. Дотянул до середины третьего курса и не увидел смысла продолжать. Почти сразу в Москве он познакомился с ребятами, которые, узнав, что он довольно грамотный музыкант, позвали его играть с ними музыку.

***

Ребята ему понравились больше, чем их музыка, а потом понравилась и музыка. Но главное, он попал в мир таких людей, к которым всегда хотел попасть. И их способ существования и жизни ему тоже понравился. Они играли разнообразную музыку: от регги до мудрёных баллад собственного сочинения. Ребят было то четверо, то шестеро, то трое, но всегда была одна девчонка-певица из музыкального училища, которая скорее не пела, а всем помогала, содержала репетиционное пространство в мало-мальском порядке, создавала атмосферу разнополого мира и постоянно приводила на репетиции разных своих подруг, тем и была необходима. Название группы постоянно менялось, музыкальные направления группы тоже. Миша с радостью принял такую жизнь, его посадили за клавиши, но он быстро освоил другие инструменты, стал сочинять музыку и автоматически стихи.

Третий курс учёбы ему давался с трудом, и он бросил своё студенчество окончательно. Больше года он скрывал этот факт от родителей, а потом сообщил им правду. Он не боялся их гнева, потому что уже работал, не нуждался в помощи и полагал, что сможет убедительно объяснить родителям, что не пропадёт в этой жизни, не скатится и всё, что ему надо было получить от образования, он уже получил. К тому же в Архангельск он возвращаться был не намерен. Он моментально стал столичным жителем и с трудом вспоминал себя жителем Архангельска.

***

Шесть дней назад около восьми утра Миша сидел на работе в своём кабинете. Он любил и довольно часто приезжал в свой офис раньше всех. Ему приятно было посидеть в тишине, поймать хотя бы минут двадцать спокойствия, пока не зазвонили телефоны, не захлопали двери, не застучали шаги и не зашумели голоса. В такие минуты он мог читать что-нибудь, или просто обдумать какую-то мысль, или делать и то и другое вместе. Он полюбил эти минуты особенно сильно в последнее время. Его работа не была связана с ежедневным и регулярным пребыванием в офисе. Наоборот, он редко проводил в офисе целый день. Он много мотался по дальним и ближним городам и регионам страны или мотался по Москве. Ему это раньше нравилось. Потом стало надоедать, и он начал направлять в регионы кого-нибудь, сам же выезжал куда-нибудь только в случае необходимости именно его присутствия и когда вопрос нужно было решать самому. Тогда-то он и полюбил приезжать на работу раньше всех.

***

Около восьми он сидел в своём кабинете, включил маленькую настольную лампу и получал удовольствие от того, что без всякого удовольствия и даже с трудом читал «Великого Гетсби» Фицджеральда. Он читал этот совсем небольшой роман уже вторую неделю. Читал, удивлялся и пытался понять, что в этой книге так нравилось всем тем, кто ему её рекомендовал прочесть в течение многих лет, за что этот роман вошёл в мировую литературу и с какой стати его называли культовым. Он с трудом продирался сквозь долгие, многословные диалоги, описания одежды и всех поз всех главных и второстепенных героев, сквозь бесконечные интерьеры. Всё ему казалось необязательным, и книжка казалась необязательной, но он обязательно хотел её дочитать из азарта преодоления трудностей, из желания всё же понять, почему читающие люди охают при звукосочетании «Фитцжеральд».

И тут ему позвонили. Позвонили на мобильный. Он слегка удивился и приподнял бровь. В такой час ему обычно не звонили. Он подумал, что, может быть, это жена, Аня, что-нибудь вспомнила или, наоборот, забыла. Но звонила не она.

– Миша, дорогой, – услышал он голос, – это Володя, я тебя не разбудил?

– Вова! Здорово! – обрадовался Миша. – Доброе утро! Не разбудил, не разбудил. Я уже на работе, а ты почему так рано?

– Миша, Миша, прости! Я тебя перебью сразу, ладно?! – Миша услышал, что голос в трубке совсем неживой и Володя как-то тянет слова.

– Володя, что с тобой?

– Со мной ничего. А вот Юля умерла, – на последних словах голос в трубке дрогнул и стал совсем сдавленным.

– Как умерла… Когда… Вова, что ты говоришь такое?…

– Повесилась. Сегодня ночью. Вот такие дела! – Володя зарыдал.

– Я сейчас приеду. Ты где?

– Дома, Миша. Дома, у Юли дома. Приезжай, родной! Пожалуйста.

– А Юля где?

– Не бойся, Миша. Её уже увезли санитары… Я тут один со следователем. Я устал. Миша, прости, но…

– Володя, а как?… Хотя, ладно! Выезжаю. Я мигом.

***

Юля появилась в Мишиной жизни давным-давно. Она была старшей сестрой Володи, с которым Миша познакомился тоже давным-давно. Миша с Володей вместе учились в транспортном институте, и именно Володя позвал Мишу вместе играть музыку. Когда Миша бросил учёбу и решил не возвращаться в Архангельск, ему стало негде жить. В студенческом общежитии ему было отказано, а на то, чтобы снимать квартиру, не хватало денег. Тогда-то Володя и приютил Мишу у себя. Они с Володей тогда сильно дружили и вместе писали музыку. А жил Володя в большой профессорской квартире на Кутузовском проспекте. Жил со своей родной сестрой Юлей, которая была его старше на двенадцать лет. У Володи и Юли был один отец, а матери были разные. Отец их, когда-то крупный учёный, а потом функционер от науки, был уже совсем старенький и давно поселился где-то в Рязанской области в местах, описанных когда-то Паустовским.

Профессорская квартира была большая, вся заставленная старой мебелью, книжными полками, завешанная картинами и фотографиями в рамках. Такая хрестоматийная профессорская квартира. Мише была выделена отдельная комната. Как выяснилось, Володя рассказал дома про мытарства своего друга Миши, и именно Юля предложила позвать Мишу пожить у них. Юля очень скоро и надолго стала одним из самых важных людей в Мишиной жизни.

Она стала первым в его жизни старшим товарищем. Не совсем старшим, а просто безусловно мудрым, сильным, спокойным и житейски рассудительным, причём по всем вопросам. Она помогла Мише избежать кучи ошибок, помогла разобраться во многих сомнениях, поддержала во всех важнейших решениях, пару раз уберегла от серьёзных трагедий и даже дала несколько, как выяснилось позже, бесценных советов.

Сколько Миша Юлю знал, она, казалось, совершенно внешне не менялась. Высокая, худая, некрасивая, с низким голосом, прямыми длинными волосами, вечно собранными на затылке в узел. Всегда она была одета в какие-то кофты, длинные юбки или какие-то широкие пиджаки и брюки. Никаких каблуков никогда. И вечная сигарета во рту. Мужа у неё никогда не было, детей тоже. Был какое-то время друг, скандинавский импозантный пожилой профессор, чертовски высокого роста. Встречались они несколько лет. Виделись, конечно, редко, когда тот приезжал в Москву. Пару раз Юля ездила к нему. Внешне во время этой дружбы Юля не изменилась, только была веселее и рассеяннее обычного. Из всех возможных женских украшений Юля носила только маленькие золотые серёжки в виде наивных цветочков и тоненькое колечко на среднем пальце левой руки. Колечко было старое, тонюсенькое и с маленьким красным камешком.

Юля, сколько Миша её знал, работала в Министерстве здравоохранения. Всегда у неё была какая-то ответственная должность. Юля медленно, но верно росла по службе, и её должность становилась всё более и более ответственной. У неё было ну очень много знакомых! Число этих знакомых постоянно увеличивалось. Юля всем и постоянно помогала. Дома она подолгу говорила по телефону и всё устраивала каких-то детей к хорошим врачам или каких-то стариков в хорошие клиники. Все Юлю любили. Всем она была нужна.

Миша спускался по лестнице и выбегал из офисного здания, не в силах ни поверить, ни принять то, что услышал. Если бы он мог увидеть себя со стороны, то он увидел бы человека с побелевшими, сильно сжатыми губами и с широко раскрытыми немигающими глазами. Но, ещё не добежав до машины, он успел подумать, что дня три будет вырван из рабочей жизни, и решил, кого нужно об этом предупредить.

Он сел в машину и сорвался с места. Он пытался спешить, но утренние пробки не давали ехать быстро. И он понял, что даже этому рад. Он не знал, как он войдёт в Юлину квартиру и что и как будет говорить. Страшная новость накрыла его, но горе – ещё нет, осознание ещё не пришло. Он только пытался вспомнить, когда в последний раз видел Юлю. Вспомнил, что это было в июне. «Давно!» – подумал он. Тогда он забыл её поздравить с днём рождения и приехал к ней с запоздалыми поздравлениями и с бутылкой коньяку. Они посидели, выпили, поболтали и покурили на кухне. Ей исполнилось сорок девять. Вся квартира была заставлена увядшими и поникшими за неделю букетами и ещё не распакованными подарками. Юля была как Юля. Ничего необычного он вспомнить не мог.

Ещё они созванивались в августе. Миша не мог вспомнить точно, когда именно. Юле нужен был чей-то номер телефона, она позвонила сама. Миша не знал того телефона, и они немного поболтали. И всё. Но они вообще не очень часто встречались в последнее время. Оба были заняты. Но Юля была всегда на месте, Миша, в общем-то, тоже.

Миша думал так, ехал, а потом очнулся от этих мыслей и понял, что машинально едет на Кутузовский, к тому самому дому, в ту самую профессорскую квартиру, где давно уже жил Володя с семейством. А Юля так же давно жила в небольшой квартирке на Яузе, куда она перевезла все книги, фотографии и самую ненужную старую мебель. Миша сообразил, что едет неправильно, и стал продумывать правильный маршрут.

***

Миша прожил в квартире на Кутузовском почти четыре года. Юля сразу его приняла и сделала всё, чтобы он чувствовал себя независимо, свободно и как дома. Что она для этого сделала? Да ничего! Она просто не проявляла излишней заботы о нём и не деликатничала. С первого же дня она, не стесняясь, вечером ходила при нём в ночной рубашке, а утром без церемоний и со словами «ты здесь не один» стучала в дверь ванной комнаты, где Миша умывался. Через дня три-четыре Миша, как и Володя, уже расхаживал по квартире вечером и утром в трусах и в тапочках. Единственно, он точно не решался подойти к холодильнику и что-нибудь там взять. Юля, видимо, это заметила.

– У немцев есть такая поговорка, – как-то день на пятый Мишиного пребывания в квартире на Кутузовском сказала Юля. – Они говорят, что гость, как рыба, начинает вонять на третий день. Но ты здесь не гость. Завтра я дам тебе ключи, и ты вообще будешь свободен. А на холодильнике замка нет, ключи не нужны. Он открывается и закрывается легко. Если чего-то хочешь, бери.

– Юля, я туда ещё ничего не положил, чтобы брать, – гордо ответил Миша.

– А у англичан есть такое понятие: высшее проявление дружбы – это наделение друга так называемыми «refrigerator rights», то есть правом доступа к холодильнику. Ты наделён таким правом, – строго закрыла тему Юля.

Юля знала чёрт знает сколько всего. Она постоянно что-то читала. Если не говорила по телефону, не беседовала с Володей или Мишей, если была дома, то обязательно курила и читала книгу или газету. Еду она не готовила никогда. Правда, могла поджарить яйца или отварить сосиску. Зато кофе варила она много и часто, варила на газовой плите. Кофе у неё всегда сбегал, потому что она либо говорила по телефону, либо беседовала, либо читала.

***

На лестнице в подъезде было тихо. Лифт Миша не стал вызывать и забежал на третий этаж, быстро перескакивая две ступени. Его шаги громко ударяли ему же по ушам.

Дверь в Юдину квартиру была приоткрыта. Миша вошёл в маленькую прихожую, хотел по привычке разуться, даже нагнулся для этого, но тут же выпрямился и шагнул в комнату.

Там за круглым столом сидела невысокая полноватая женщина лет сорока и что-то быстро писала. Напротив неё, положив руки на стол, сидел Володя и смотрел на то, как быстро та пишет. У стены на стуле сидела ещё какая-то тётка в длинном халате. На ногах у тётки были тёплые носки и тапочки.

– Миша, ты уже! Ну, слава Богу! – поднимаясь из-за стола, сказал Володя. – Я так тебя ждал! Я ещё никому не звонил. И ей на работу тоже не звонил. Не знаю, что сказать. Заходи, Миша…

Володино лицо сильно опухло, его толстые губы стали ещё толще. Он вышел из-за стола навстречу Мише, буквально упал на него, они крепко обнялись, и Володя застонал и заплакал.

– Беда! Беда-то какая! – сказала тётка в халате. – Ну, я пойду уже. Я больше ничего не знаю. Я бы уже пошла.

– Да, конечно, можете идти, – ответила ей женщина из-за стола.

– А подписывать больше ничего не надо? – вставая, сказала тётка.

– Нет, больше ничего не надо, – не глядя на неё и продолжая писать, ответила женщина.

– Ну, тогда я пойду, – и она пошла, бормоча под нос: – Вот ведь что с собой удумала. Горе такое сделала. И чего не жилось? Многие и похуже…

Володя всё стоял, обняв Мишу, и никак не мог перестать вздрагивать. Миша похлопывал его по спине совсем тихонечко, молчал и не находил что сказать. Потом Володя отстранился, медленно вернулся к столу и сел на прежнее место в прежнюю позу. Миша так и остался стоять.

Вскоре пришёл какой-то человек. Он тоже был из милиции. Он отозвал ту женщину, что сидела за столом, на кухню, они о чём-то там вполголоса разговаривали минут пять. Миша стоял и молча осматривал комнату. Всё было как обычно, ничего не изменилось. Всё было на своих местах. Но ему очень хотелось немедленно оттуда уйти.

Потом женщина-следователь, а она была именно следователь, и тот мужчина вернулись в комнату. Мужчина увёл Володю на кухню, а женщина быстро порасспросила Мишу о том, кем он являлся «хозяйке квартиры» – так она назвала Юлю. Ещё она спросила, не встречался ли он с ней в последнее время, жаловалась ли она ему на что-то, были ли у неё финансовые проблемы, не знает ли он о каких-нибудь её врагах или недоброжелателях. Были ещё вопросы такого же рода. Но следователь ничего не записывала и задавала эти вопросы скорее формально.

Через какое-то время Миша с Володей остались вдвоём. Володя запер входную дверь, и наступила тишина. Невыносимая тишина.

– Давай покурим, а? – сказал Миша, чтобы нарушить тишину.

– Давай, – тихо ответил Володя.

Миша достал сигареты, и они пошли на кухню. На кухонном столе почему-то стояли горшки с цветами. Весь стол был заставлен ими. Миша поискал глазами пепельницу и увидел её на подоконнике. В пепельнице лежали окурки, штук пять-шесть, и рядом с пепельницей открытая пачка сигарет и зажигалка. А чуть в стороне от всего этого он увидел тоненькое колечко с красным камешком и Юдины маленькие серёжки.

– Володя, родной, – севшим в один миг голосом сказал Миша, – пойдём отсюда. Пойдём куда-нибудь, там и поговорим.

– Правда. Пойдём, – через короткую паузу ответил Володя.

Они покурили во дворе почти молча, сидя на скамейке. Наступал хороший, солнечный осенний день. Во дворе Миша понял, что забыл надеть пальто, когда убегал из офиса. Он курил и всё хотел спросить, а точнее, изнемогал от желания сказать: «Как это случилось? Как она смогла такое сделать? В чём причина такого ужаса?» То, что случилось, было неожиданным, непонятным и необъяснимым. Ему немедленно хотелось узнать подробности, чтобы понять причину или хотя бы узнать, что некая причина была. А ещё лучше было бы узнать, что всё это случайность, несчастный случай, роковая нелепость какая-нибудь, да хоть результат болезни, но только не то, что случилось на самом деле. Он хотел о многом спросить Володю. Но не мог нарушить молчания. И Володя не мог говорить. Было видно по его взглядам, что он сам хочет многое сказать, но не может. Не может оттого, что устал говорить и плакать. Так они сидели и курили.

А потом завертелось. Нужно же было что-то решать в этой ситуации. Ни Миша, ни Володя серьёзного опыта в делах организации похорон не имели. Точнее, никакого такого опыта не имели.

Первым делом Миша позвонил жене, та сразу же заплакала и сказала, что немедленно приедет. Миша зачем-то согласился с этим. Володя в это же время звонил своей жене и снова плакал. Следом Миша позвонил почему-то Стёпе, который Юлю не знал, но зато знал кучу самого разнообразного народа. Стёпа отнёсся к проблеме очень внимательно и серьёзно, дал несколько дельных советов, пообещал помочь чем может. Ну и пошло-поехало. Не сговариваясь, Миша и Володя о причине Юлиной смерти никому ничего не говорили. Неожиданно умерла – и всё.

Мише много звонили по работе и просто так, он отвечал, что не может говорить, и просил перезвонить на следующий день или на следующей неделе. Володя попросил его не бросать, да Миша и не собирался. Они замёрзли на улице и некоторое время сидели в Мишиной машине. Вскоре приехала Володина жена Вика, и они снова поднялись в Юдину квартиру, а потом приехала и Аня, Мишина жена. Стало легче.

Вика плакала, много говорила, что она так и знала, что всё к этому идёт. Она вообще много говорила. Когда Миша хотел зайти в ванную комнату, Володя резко сказал: «Это было там». Миша отшатнулся от двери в ванную, и больше к этой двери никто не подходил.

Так прошло полдня в какой-то суете, телефонных разговорах и в душном ощущении горя и ужаса. Юле на работу по Володиной просьбе звонил Миша. Там уже знали. Следователь успела туда позвонить. Там был шок, переполох и отчаяние. В итоге Мише удалось поговорить с каким-то внятным, по голосу весьма пожилым Юдиным коллегой, которого звали Борис Львович и который без эмоций сказал, что по поводу хорошего места на хорошем кладбище беспокоиться не стоит, это они возьмут на себя. Он сказал, что ещё целый ряд организационных вопросов они тоже решат. В том разговоре Борис Львович, помимо прочего, сказал, что Юля недавно взяла отпуск и последнюю неделю на работе не появлялась.

Около четырёх часов дня Володя выпил какое-то успокоительное и уснул на диване, совершенно измученный. Тогда Миша отправил Аню домой и сам решил отъехать куда-нибудь, потому что уже не мог находиться в Юлиной квартире. На кухню он больше не заходил. Он боялся снова увидеть пепельницу с окурками и колечко на подоконнике. Дверь в ванную ему казалась дверью, за который находится полюс космического холода и тьмы. Он старался ничего не рассматривать и в той комнате с круглым столом, в которой все топтались, пока Володя не уснул.

А Володя уснул на спине. Его опухшие губы были приоткрыты. От того Володи, с которым Миша почти двадцать лет назад познакомился, осталось мало.

***

Когда Миша познакомился с Володей, Володя был весёлый, очень худой парень, с очень длинными тёмно-русыми волосами. Он на том курсе, на который поступил Миша, был одним из немногих настоящих москвичей. В основном все были приезжие. Как-то само собой получилось, что они познакомились и стали вместе играть музыку. Володя был в музыкальном коллективе главным. Во-первых, именно у него в гараже была репетиционная база, гараж был большой, кирпичный, с электричеством и без автомобиля. Даже зимой там было тепло. Володя здорово всё оборудовал. Во-вторых, вся звуковая аппаратура и большинство инструментов тоже были Володины. В-третьих, Володя был очень активен, всё время что-то придумывал, очень много репетировал сам, постоянно сочинял стихи, причём в основном на малоизвестном ему английском языке. И, в-четвёртых, у Володи был сильный и действительно красивый голос.

Через все эти репетиции и ежедневные, ежевечерние и часто ночные заседания в гараже прошло много людей. В каком-то сухом остатке и итоге из всего этого получилось несколько семей, пара сломанных жизней, три приличные песни и только Володя остался с музыкой на всю оставшуюся жизнь.

Только Володя остался с длинными волосами и с гитарой в руках. Он всё-таки закончил зачем-то транспортный институт, по специальности не работал ни одного дня. Чем бы он ни занимался, он всё равно вечером запирался в гараже и занимался музыкой. В конце концов он остался один. Обвинил всех в предательстве, бесчувственности, бездарности и в желании жить легко и как все. Он остался один. Правда, с ним осталась единственная их певица, которая закончила уже музыкальное училище, но осталась преданна гаражной музыкальной романтике. На ней Володя и женился.

Теперь у Володи была своя музыкальная студия, где он записывал всё и всех, кто хотел что-то записать и готов был за это заплатить. Работа его студии была расписана плотно и круглые сутки. У него в студии пели и играли как известные музыканты, чьи песни звучали по радио, так и мужики с толстыми шеями, которые сочиняли песни про правду жизни, а их друзья были в восторге от таких песен и убеждали этих мужиков, что пора наконец обрадовать мир. Приходили к Володе серьёзные отцы с талантливыми парнями лет четырнадцати-пятнадцати. Отцы платили за то, чтобы в Володиной студии помогли записать их сыновьям отчаянно грустные песни про свечи, про тени, про смерть и кровь на чёрных стенах. Эти отцы не понимали, о чём поют их дети, но делали умные лица и знали, что их дети далеко пойдут. Были среди его клиентов и бывшие модели, бывшие официантки или танцовщицы, которые решили стать певицами. Некоторые писали музыку или стихи, или и то и другое сами, но чаще они заказывали стихи и музыку. Володя с лёгкостью выполнял такие заказы. Все такие его песни были похожи одна на другую, но он не переживал. Главное, что мужья или хорошие знакомые таких певиц, нормально платили за работу. Это всегда были мужики, сильно пахнущие одеколоном, и в возрасте от сорока пяти и старше. Володя рассказывал про них, что они лично договаривались с ним об условиях. Он смеялся и говорил: «Они все говорят одно и то же. Просят, чтобы я всё сделал хорошо, а потом спрашивают очень робко: „Ну правда же она талантливая?“

Кто только не пел в Володиной студии: и какие-то воины-ветераны, и драматические артисты, решившие запеть, и какие-то бизнесмены, которые днём что-то продают или строят, а вечером ездят на мотоциклах и пишут замысловатые философские песни или слезливые песни про несчастную любовь. Однажды, про него Володя рассказывал отдельно, несколько дней подряд у него в студии репетировал, пел и в итоге записал целую программу мэр какого-то небольшого города Тульской области. Он пел патриотические песни, романсы и песни из кинофильмов разных лет. «В подарок горожанам, – сказал он. – И будут ещё у нас по радио крутить».

Всех таких своих клиентов Володя называл идиотами, дураками, суками, уродами, дуболомами, падлами, проходимцами, инопланетянами, тварями, животными или просто долбоёбами. Приблизительно так же он называл и тех профессионалов, которые тоже пользовались его услугами. Их песни звучали по радио, их называли «звёздами», но Володя называл их теми же словами, что и остальных. На всём этом он неплохо зарабатывал, приторговывал музыкальными инструментами на заказ, не потерял чувства юмора и считал себя музыкантом, который не предал идеалов молодости.

Володя за те годы, что его знал Миша, потолстел, но только в области живота и второго подбородка. Руки и ноги остались у него тонкими. Он, как и в юности, носил обтягивающие ноги джинсы, а майки и рубашки большего, чем ему требовалось, размера. Волосы его поредели, но остались длинными. Володя всегда был бледным из-за редкого контакта с открытым воздухом и солнцем. Но он упорно продолжал в свободное время, часто ночами, репетировать, сочинять, петь и записывать свои сложные для исполнения и практически невозможные для восприятия музыкальные произведения, которые сам называл песнями. К этому своему творчеству он относился без юмора и ощущал себя одним из последних стойких форпостов настоящей музыки.

Миша любил Володю. Точнее, когда Володя разогнал музыкальный коллектив и вскоре женился, Миша Володю не любил. Володины действия и женитьба заставили Мишу покинуть квартиру на Кутузовском, лишили его удобного жилья и возможности ежедневно общаться с Юлей. Володина жена Вика даже самую стойкую и мудрую Юлю выводила из равновесия и мешала ей жить привычным образом. В общем, какое-то время Миша Володю не любил, а последние лет пять снова любил. Миша даже иногда заезжал к Володе в студию, и они играли с ним старые свои песни времён гаражных репетиций. Изредка к ним присоединялись ещё ребята, из того же прошлого, которые давно уже занимались разными делами, но вспоминали про гараж и музыку как про лучшее в своей жизни.

***

Уже поздно вечером Володя сидел у Миши дома. Он как-то пришёл в себя, стал серьёзен, но остался несколько заторможенным. Он сам попросился к Мише домой.

– Не могу ехать домой, – сказал Володя. – Вика ещё чего-нибудь лишнее скажет… боюсь, не сдержусь. Или мама её… На сегодня смертей хватит. – Володя весь сморщился на этих словах и хмыкнул. – Там… ну, на Кутузовском, там не только Вика с её мамой… Там всё Юлю помнит и о ней напоминает. Давай посидим у тебя. Не волнуйся, я ночевать не останусь.

– Да оставайся, что за…

– Нет, старик, не останусь. Посидим, да я поеду домой. Просто сейчас, сразу не могу.

Так они поговорили ещё, когда сидели у Миши в машине. Поговорили и поехали к Мише домой. Ехали молча. А потом они сидели у Миши на кухне и тихонько разговаривали. Мишины дети – Катя девяти лет и Соня четырёх – уже спали, Аня, наверное, тоже. Было совсем тихо, сил на переживания уже не осталось. Они сидели, и на кухне царило тихое, усталое несчастье.

– Спасибо тебе, Миша, – отхлёбывая чай, медленно говорил Володя. – Я как-то совсем растерялся…

– Да брось ты, что за благодарности, – без сил ответил Миша.

Он вдруг подумал о том, как давно было утро, как давно он сидел в своём кабинете и с удовольствием читал. Как это было давно! Какой невыносимо длинный день они прожили, какой это был беспросветно тяжёлый день. Но главное, ужасно длинный.

– А знаешь, я когда уснул там, у Юли на диване, – скривив губы в улыбку и глядя в чашку с чаем, бормотал Володя, – мне стало так хорошо-хорошо. Я, когда просыпался, даже подумал, а может, всего этого кошмара нет, может, всё идёт, как шло. Правда, я так подумал. Так в книгах пишут, типа: «Ей хотелось, чтобы всё это исчезло, как страшный сон». Правильно, оказывается, пишут. Как бы мне хотелось, чтобы всё это оказалось сном, который приснился только мне.

– Да уж, – только и смог сказать Миша и замолчал ненадолго. – Ты знаешь, я думал, что все эти организационные дела, ну, всё, что связано с траурными и похоронными делами… Я думал, что всё это гораздо более муторные и сложные дела. А смотри, мы обо всём уже договорились, все уже оповещены, как бы основное уже сделано. Странное ощущение. Тревога какая-то не отпускает, кажется, что что-то забыл или упустил. Надо поспать. Только не понимаю, получится ли.

– Вот и я, старик, ничего не понимаю, – вдруг чуть громче сказал Володя, – совсем не понимаю. Ничего! Мне не верится, не верю я. Не укладывается у меня в голове. Не могу я до конца осознать, что Юли-то… Юли, понимаешь, нет и не будет… И что она смогла такое сделать. Это же Юля! Ты понимаешь, о чём я? Это же Юля!

Миша слушал Володю и слышал свои собственные ощущения и вопросы. Он сам весь день только об этом и думал. Иногда осознание реальности произошедшего наваливалось, а с ним и горе и отчаяние. Но непонимание побеждало. Полное непонимание.

Миша ещё не знал никаких подробностей. Он так и не решался расспросить Володю. Он даже не знал, оставила Юля записку или нет, не знал, кто и как её обнаружил. Не знал. Он жаждал узнать, он надеялся услышать то, что хоть как-то ему хоть что-то объяснит. Но он не мог задать ни единого вопроса.

А Володя, допив молча свой чай, рассказал все подробности, которые знал сам. А знал он больше других, и именно Володя нашёл свою сестру в ванной комнате и вынимал её из петли, безумно завывая и совершенно один.

Володя рассказал. Он очень сбивчиво рассказал.

Миша понял и запомнил из его рассказа то, что с Юлей Володя последние месяцы совсем не встречался, может быть, только пару раз. Но в последние годы это было вполне нормально. Володина жена Вика Юлю терпеть не могла и была не в восторге от контактов тёти Юли с племянниками. А своих племянников – у Володи было трое детей: старший сын и две дочки-близняшки – Юля очень любила, задаривала их подарками, проявляла всяческую заботу и хотела видеть их как можно чаще. Но Вика ограничивала Юдину заботу как могла.

Володя вспомнил, что в августе Юля позвонила и попросила его свозить её к отцу в Рязанскую область. Володя сослался на дела, на то, что плохо знает дорогу и плохо водит машину, на то, что и без того из-за работы не видит семью, на то, что Вика будет не в восторге. А Юля и не уговаривала. Нет так нет. В течение августа и в сентябре Володя Юлю не видел. Они ещё созвонились несколько раз. Потом Володя в очередной раз попросил Юлю помочь устроить одного своего знакомого к хорошему гомеопату. Юля пообещала, но целую неделю ничего не сообщала. Тогда Володя ещё раз позвонил, чтобы узнать результат, а Юля сказала, что забыла, извинилась и пообещала немедленно всё устроить. Раньше такого с ней не случалось, она ничего не забывала, особенно того, что касалось чьего-то здоровья. Раньше не забывала. Во всяком случае, Володя припомнить такого не мог. Юля действительно ничего такого не забывала, Миша мог подтвердить. Володя сказал, что после его напоминания она вскоре перезвонила, потому что всё устроила.

Ещё она звонила в начале сентября, звала Володю с детьми к себе в гости на выходные. Звала к себе в квартиру на Яузе или, если погода позволит, хотела сводить племянников в зоопарк или в парк Горького. Володя обещал подумать. Они тогда ещё поболтали. Юля спросила Володиного мнения по поводу того, куда лучше поехать в отпуск. Она спросила, что думает Володя по поводу осенней поездки в Италию. Юля нигде и никогда, кроме нескольких поездок к своему профессору в Швецию да двух командировок в Америку, где ей очень не понравилось, не бывала. Ей хотелось съездить в Рим, во Флоренцию и, конечно, в Венецию. Володя был тогда занят, подробно с Юлей говорить не мог, но идею поездки в Италию в целом одобрил.

Ещё Володя вспомнил, что Юля очень сильно переживала в мае из-за смерти своего кота Тихона. Кот был довольно старый, беспородный и своенравный. Юля его сильно любила. Она его давно подобрала где-то котёнком, так он у неё и жил. Миша хорошо знал и помнил этого Тихона. Тот регулярно весной убегал и скитался неделю или две, Юля волновалась и ждала. А этой весной он шлялся где-то и вернулся, волоча задние лапы. Едва приполз. Соседи сказали Юле, что видели её кота у подъезда. Она лечила его, пыталась выходить, но пришлось Тихона усыпить, чтобы он не страдал.

Володя подробно рассказал, что Юля так сильно горевала из-за своего кота, что ему пришлось её пару раз навестить. Она плакала, говорила, что не простит себе того, что сама вызвала ветеринара, чтобы Тихона усыпить, что Тихон всё, дескать, понял и принял смерть стойко. Володя вспомнил, что Юля сказала, когда они сидели у неё на кухне, после смерти кота. Она сказала в том смысле, что, когда умирает любимое животное, человек остаётся один со своим горем, никто сильно не сочувствует. Когда умирает близкий человек, тогда все понимают, и кто искренне, кто формально, а кто за компанию, но все понимают и сочувствуют. А вот умер кот, говорила она, и одиночество страшно обнажилось. А ещё она сказала, Володя привёл её фразу точно, она сказала: «Ну вот теперь в мире нет ни одного живого существа, которое не смогло бы без меня жить».

Миша тут же вспомнил, что Юля часто говорила ему, что её кот – это единственная душа, которая в ней действительно нуждается и жить без неё не сможет.

– Ага! – говорил ей на это Миша. – Ты забыла ещё про добрую сотню приличных людей и про систему здравоохранения страны в целом.

Юля на это отмахивалась и говорила, что все без неё проживут. Она смеялась, шутила, что без неё им всем придётся поискать другую няньку, но, в общем-то, никто не помрёт. А вот её кот без неё точно не сможет.

Миша слушал Володю, не торопил. Но ему нужны были другие подробности. Он жаждал хоть намёка на причину такого немыслимого Юлиного поступка. Не из-за кота же она такое сделала.

– А вчера она позвонила уже за полночь. Была половина первого ночи. Я удивился, – говорил Володя, держал пальцами дымящую сигарету, но не затягивался, – она себе такого никогда не позволяла. Я ещё не спал, но Вику она своим звонком разбудила. Я её спрашиваю: «Юль, ты чего не спишь? Что-то случилось?» А она так сонно-сонно говорит, мол, ничего пока не случилось, но очень просит утром к ней заехать. Я её спрашиваю: зачем? А она говорит: «Братец, даже не спрашивай!» А голос у неё был такой… – Володино лицо сморщилось, он задышал носом, но не заплакал. – Знаешь, Миша, ну кто её знает лучше меня? Но я её такой не слышал. Такой голос у неё был… почти спящий и совсем без интонации. Я ей: «Слушай, сестра, точно ничего не случилось?» А она, слышу, еле языком ворочает, но не пьяная, это точно. Попросила прощения за беспокойство, повторила, что нужно заехать к ней утром. Потом, Миша, она замолчала, я думаю: что же с ней такое там? И ещё так весело ей говорю: «Сестричка, ты что там, уснула?» А тут Вика, громко так, специально, чтобы Юля слышала: «Да жизни никакой нету, уже и ночью покоя не дают!» Юля, видно, услышала и говорит: «Прости, братец мой родной…» Она меня так только в детстве называла, давно я такого обращения от неё не слышал. У меня аж мурашки по всему телу… А она: «Прости, хлопот со мной, конечно, много! Прости!» – Володя едва мог говорить. – И потом она сказала совсем почти неслышно: «Ну всё. Всё», – и пошли гудки. – Володя затрясся от беззвучных рыданий, отвернулся к окну и затянулся сигаретой. Через пару секунд он выпустил дым и смог говорить дальше. – А я что-то почувствовал. Мне Вика: мол, ложись спать, – а я не могу. Покурил, попробовал уснуть – не могу. Позвонил Юле, она трубку не берёт. Раз двадцать её набрал – не отвечает. И тут мне как гвоздь в мозг – надо ехать к ней. Вика кричит: «Ложись спать, не пущу!» А я чувствую, что меня аж в пот бросает. Короче, около двух выскочил на улицу, поймал такси, поехал к ней. Быстро доехал, Миша, очень быстро.

Миша слушал, и ему становилось всё хуже и хуже. Он чувствовал испарину на лбу и нехватку кислорода. Страх и какая-то очень конкретная жуть мешали дышать, но он слушал.

Дальше Володя рассказал, что входная дверь в Юлину квартиру была не заперта. Да ключей у Володи и не было. Свет везде горел. Он с порога стал Юлю звать. Но никто не ответил. Володя пометался по квартире, заглянул в ванную, там Юлю и увидел. Она почти стояла на коленях в ванне, бельевую верёвку Юля привязала к душевому креплению. Ванна и крепление для душа были старые, чугунные…

На этом моменте рассказа Миша встал, чуть не упал сам и чуть не уронил стул. Он, как мог, быстро пошёл в ванную комнату. Его не стошнило. Но он едва не потерял сознание. Миша долго стоял, держась обеими руками за раковину, тяжело дышал, потом пустил холодную воду и сунул голову под струю. Своё тело он в этот момент ощущал, как неуправляемый, набитый пыльной ватой мешок, от которого очень хотелось отделиться и больше его так не ощущать.

Потом Володя ещё рассказал, что не знал, что делать. Юлю он долго не мог вынуть из петли, но всё-таки справился.

– Я, Миша, совсем не понимал, что делать. Выл, сидел на полу в ванной и выл. Оставил Юлю лежать в ванне. А она одета была в рубашку какую-то серую и брюки. Босая. Потом позвонил в милицию. Повыл и позвонил. Я просто хотел, чтобы кто-нибудь приехал. В «скорую» тоже звонил. Лучше бы не звонил. Это они сказали звонить в милицию, если медицинская помощь уже не нужна. Я бы убил тогда эту тётку, которая со мной разговаривала. Миша, она так разговаривала…

Главное Володя сказал почти в конце. Записки никакой ни в квартире, ни в одежде при Юле не нашли. В спальне обнаружили много разных таблеток, в том числе и пустые упаковки сильнодействующих успокаивающих и снотворного. Юля выпила очень много таких препаратов, но явно не смертельную дозу.

– Ночью Вика стала мне звонить, – говорил и говорил Володя, – а тут милиция. Их много было, человек пять сначала. Они, суки, очень долго ехали. Я чуть с ума не сошёл, пока они ехали. Да… Вика стала звонить, а я и не стал отвечать. Не смог. А к утру уже так устал, изнемог буквально. Думаю, если сейчас какой-то родной человек не приедет, то всё. Тогда я тебе и позвонил.

Володя посидел у Миши часов до двух. Они ещё выпили чаю. Бутылка коньяку простояла на столе, не тронутая. Потом Володя уехал домой. Миша проводил его до такси. Уснул Миша, на удивление, моментально. Уснул сразу, как только лёг. Спал он в ту ночь крепко, без сновидений, проснулся от писка будильника. Обычно он просыпался раньше сигнала и отключал будильник, чтобы не слышать неприятный писк. Проснулся невыспавшийся, сразу вспомнил то, что накануне говорил Володя про страшный сон, и убедился в справедливости его слов. Миша быстро собрался, сказал Ане, что не знает, когда вернётся, и поехал на работу.

Он ехал и удивлялся сам себе. Удивлялся тому, что его как-то не беспокоит то, что происходило вчера в его отсутствие в его же делах. Он никогда не успокаивался и для себя самого не заканчивал свой собственный рабочий день, пока не получал отчётов и информации со всех направлений деятельности. Ему для спокойствия и умиротворения нужна была логическая точка дня. Иначе он волновался, тревожился, звонил кому-то, что-то уточнял, корректировал планы на следующий день. Миша не отключал телефон во время отпуска и не мог удержаться от регулярного контроля за делами, даже если пытался отдыхать где-то далеко от дел. Он даже ругал себя за излишнюю нервозность и ревнивое отношение к работе, старался укладываться в рабочий день и не думать о делах дома, но…

А в то утро он не беспокоился, хотя накануне вечером даже не принял отчёта о проделанной за день работе от своего помощника и заместителя по многим вопросам, Леонида. Леонид пытался дозвониться до Миши всю вторую половину дня и весь вечер, но Миша сначала не отвечал на звонки, а потом ответил коротко, что выслушает всё утром. При других обстоятельствах он сам бы звонил Леониду и, если бы не мог дозвониться, то очень сердился бы. А тут он ехал на работу и понимал, что едет туда потому, что ехать больше некуда. «А куда ещё ехать? Куда?» – думал Миша.

Когда он уже подъезжал к работе, позвонил Володя, ещё раз поблагодарил и сказал, что выезжает в Рязанскую область к отцу. Сказал, что езды туда часа три, не больше, ну и обратно так же. Сказал, что по телефону отцу про Юлю сказать не смог, потому что не видел его уже почти год и потому что по телефону не смог. Сказал, что едет с Викой, она за рулём. Миша знал, что Володя машину практически не водит, не любит, нервничает и боится. Володя попросил Мишу созвониться с ним ближе к вечеру, ну, или раньше, если возникнут вопросы или проблемы.

***

Миша зашёл к себе в кабинет, сел в своё любимое рабочее кресло и уставился на книжку Фицджеральда, которая так и лежала сутки на том самом месте, где он её вчера оставил, распахнутая на той самой странице, которую он сутки назад читал. Потом он оглядел свой небольшой, красивый, модный, не без претензии сделанный кабинет. Посмотрел на несколько фотографий, висящих на стене. Вот он с известным оперным певцом, вот он в компании коллег на белой лестнице, а в середине фото столичный мэр. Вот он, Миша, стоит в элегантном пальто, а за спиной у него большой дорожный знак, на котором написано: Лондон – столько-то километров, Манчестер – столько-то, Ливерпуль – столько-то, Глазго – столько-то.

***

Ещё на стене висел дорожный знак, Мишина гордость. Когда-то он его сам придумал, нарисовал, и ему его изготовили, как настоящий. Потом он много раз заказывал у себя же на производстве такой знак и дарил его разным людям по разным поводам. Когда-то он придумал и нарисовал знак, точно такой же, как знак «кирпич», то есть круглый, красный, с белым горизонтальным прямоугольником по центру, в простонародье именуемым «кирпичом». Так вот, Миша нарисовал вместо этого белого прямоугольника знак «бесконечность», то есть белую, жирную, горизонтальную восьмёрку. Всем очень нравилось. Миша гордился своей идеей. Он сделал с «бесконечностью» и синие и белые знаки. Но красный был самый красивый и символичный. Он висел на стене по центру.

Миша оглядел это всё и снова уставился на книгу. Он быстро её захлопнул, взял в руку, потряс ею в воздухе, чуть было не бросил в мусорную корзину, но рука с книгой зависла, а потом книга снова легла на стол.

Миша чувствовал, что что-то ушло из его кабинета и из его жизни, что-то, что ему было дорого, и то, что он ценил и даже любил. Он ещё не понимал, что это, и безвозвратно ли оно исчезло. Только сильнейшее беспокойство и тревога наполнили все его ощущения, мысли и чувства. Ему стало страшно. А вдруг эта тревога не уйдёт? Вдруг это надолго? За те сутки, что его не было в этом кабинете, с кабинетом ничего не случилось, а с ним что-то стряслось. Он понял это и испугался. Он понял, что переживает не горе и ужас утраты близкого и очень важного в его жизни человека. Он чувствовал, что такое стройное и с таким трудом выстроенное ощущение жизни, к которому он в последнее время пришёл, уходит из-под ног и улетучивается из него самого. Улетучивается или уже улетучилось, уходит из-под ног или уже ушло? Вот что он силился понять. В эти минуты он отчётливо осознал, что ему необходимо вернуть своё гордое спокойствие и свою жизненную основу, к которой он так непросто пришёл.

И для этого ему обязательно нужно, как можно скорее, а лучше немедленно выяснить и понять, почему Юля сделала то, что сделала. А Юля сделала такое!!! Она сделала то, что никак не вязалось с его представлениями о том, что такое вести себя хорошо или вести себя плохо. Тому, что она сделала, в его системе не было названия. И при этом Юля была самый близкий ему и лучше всех в мире понимающий его человек. Ближе родителей, по целому кругу вопросов, направлений и переживаний ближе жены и намного понятнее детей. А тут такое! Ему нужно было разобраться и понять, как такое мог сделать такой ясный и родной человек. То есть не просто человек, не человек вообще, а Юля. А ещё, и он это осознавал, ему нужно было всё это понять не сегодняшним, растерянным и испуганным собой, а вчерашним, спокойным и рациональным.

Миша в последнее время боролся с тревогами и беспокойствами в себе. Он даже старался не допускать никаких тревожащих его ситуаций.

***

Около года назад Миша почувствовал беспокойство. Это была короткая тревога, и он об этом вспоминал не без улыбки. Случилась эта тревога поздней осенью, в середине ноября. Он точно не помнил. Помнил только, что было уже довольно холодно, но снега ещё не было вовсе. Как-то в пятницу вечером, с переходом в ночь, несколько его приятелей и он пошли в новый клуб. Клуб открылся недавно, все либо хвалили его, либо ругали, либо говорили, что ничего особенного. Но просто много о нём говорили. Пошли тогда большой компанией, человек семь, все в возрасте тридцать плюс.

Самый старший был в той компании Стёпа. Стёпа вообще по клубам любил ходить больше всех остальных Мишиных знакомых. После того как Стёпа развёлся с женой пару лет назад, он погоревал с полгодика, и его прорвало. Он уже давно периодически влюблялся в восемнадцатилетних, а тут его буквально понесло. Миша всё удивлялся, неужели его зоомагазины приносят ему так много денег, чтобы можно было себя так разухабисто вести, да ещё и ездить регулярно в далёкие страны, чтобы там дорого лечиться. К тому же, как только Стёпу понесло, он стал дорого одеваться. Но, насколько Миша знал, Стёпа никогда ни у кого не брал в долг.

В той компании был ещё Сергей, остальные были менее близкими и старыми приятелями. Клуб оказался как клуб. То есть хороший, то есть ничего особенного. Народу было много, даже очень много. Музыка звучала так, что о разговорах не могло быть и речи. В такой обстановке компания из семи человек быстро распалась. Сергей спиртного не выпивал совсем, не любил и не понимал алкоголь, хотя пару раз на Мишиной памяти надирался ни с того ни с сего до изумления, был безобразен и небезопасен. Короче, Сергей стал пить сок. Он знал очень много самых разных людей, и через десять минут он уже общался с несколькими барышнями. Тем самым он отвлёк часть компании. Стёпа быстро выпил пару рюмок чего-то и ушёл, как он говорил, «на разведку». В общем, вскоре Миша выпивал вдвоём с малоизвестным ему парнем, который всё время вертел головой по сторонам и явно чего-то большего ждал от вечера. В итоге Миша остался у стойки бара один.

– Мишенька, здесь работы непочатый край! – неожиданно вынырнув из общего движения, прокричал Мише на ухо вернувшийся Стёпа. – Там две студентки из Самары та-а-акие! Пойдём со мной, Мишенька. Они чудесные. Но мне одному с ними никак.

Они долго протискивались сквозь танец к дальнему столику. Стёпа тащил Мишу за руку. Студентки из Самары показались Мише несовершеннолетними. Они были бледные, аж синие, при клубном свете. Им было весело, и они постоянно шептались между собой. Короче, Миша вскоре вернулся к своему месту за барной стойкой.

Но у полукруглой стойки, пока он ходил, появились две молодые женщины, лет около тридцати. Они сидели практически напротив Миши. Одна из них сразу Мише понравилась, он внимательно её разглядел, и она ему понравилась ещё сильнее. Пока Миша заказывал себе выпивку, одна из двух женщин исчезла, а другая сидела за стойкой, пила через соломинку что-то красное из высокого стакана и отрешённо смотрела перед собой. Она была красивая и элегантная. Миша рассматривал её и даже не понимал, что рассматривает её очень откровенно. А потом она обожгла его взглядом. Он взгляда не выдержал, улыбнулся и отвёл глаза. Но мурашки по спине побежали самые приятные и знакомые. Через пару минут он снова смотрел на неё, ждал и искал её взгляда, и когда дождался, улыбнулся и приподнял свой стакан, предлагая выпить, она улыбнулась и подняла в ответ свой.

Стёпа появлялся ещё пару раз. То он снова звал Мишу пойти с ним, потому что он познакомился с волейболистками с Сахалина. Миша не пошёл. Он не отпускал глазами свой объект внимания и интереса. Потом Стёпа появился с двумя девицами, которые были выше его ростом. Ему было весело, но Миша его в его веселье не поддержал.

Короче говоря, Миша посидел ещё немного, взял свой стакан и направился в обход стойки к той женщине, которую рассматривал и которая смотрела на него. Он без особых церемоний представился, она тоже прокричала своё имя, наклонившись к Мишиному уху, чтобы он услышал. Музыка звучала страшно громко, а её голос был тихий.

– Соня! – прокричала она.

– Соня?! – обрадовался Миша. – Это моё любимое имя. Мою дочь так зовут.

– Как зовут моего сына, я вам не скажу, – также наклонившись близко к Мише, прокричала она, – потому что его зовут не Михаил.

Они посмеялись.

Вскоре они сидели в кафе недалеко от клуба и разговаривали. Оба пили коньяк, кофе, оба курили. У Миши кончились сигареты, и они курили её сигареты. Им было весело. Соня работала в большой транспортной компании, занималась логистикой. Сын, как Миша понял, у неё был, а мужа, как Миша смог догадаться, не было. Его дорожные знаки Соню, как нормального человека, да к тому же связанного с транспортом, заинтересовали. Так что им было о чём поговорить. Семейного положения друг друга они не касались. Так, слегка задели эту тему – и всё. Соня была москвичка, причём не в первом поколении. Они говорили и говорили. Хорошо выпили. Потом шли вместе по улице. Было холодно, но расставаться не хотелось обоим, а заходить куда-то и снова сидеть и пить не было смысла, и тоже обоим не хотелось. Так они дошли до бульвара, прогулялись по бульвару, уже держась за руки. Потом некоторое время целовались, потом обменялись номерами телефонов, снова целовались. Целовались сильно, судорожно и откровенно. Потом Миша усадил Соню в такси, она уехала восвояси, и Миша поймал такси следом и поехал домой спать.

А утром с ним случилась тревога и беспокойство.

Он проснулся в субботу уже ближе к полудню. В постели и в спальне он был один. Детские голоса доносились из кухни. Голос жены звучал оттуда же. Миша ощутил сухость во рту, вполне предсказуемую тяжесть и муть в голове. Но все эти ощущения были несильными. Так, слегка шумело, и слегка было мутно в голове. Бывало хуже, много хуже. Он лежал так, не сообщая жене и детям, что проснулся, вспоминал то, что было ночью, и вспомнил всё до мелочей. Тут-то тревога и посетила его.

Он снова и снова вспоминал все подробности, вспоминал, как смотрел на Соню, сидящую за стойкой, и ещё ему не знакомую. Вспоминал её взгляд, вспоминал, как она согласилась пойти с ним в кафе рядом с клубом, вспоминал их разговоры, вспоминал бульвар и то, как Соня сняла перчатку, прежде чем позволить ему взять её за руку. Он подробно вспомнил поцелуи и где были его руки во время этих поцелуев. Миша вспомнил, как, сидя в такси, он всю дорогу улыбался.

Он вспомнил всё это и встревожился. Он усиленно стал анализировать своё состояние и свои ощущения по поводу того, что вспомнил. Он внимательно изучал сам себя, чуть ли не прислушиваясь к тому, как бьётся сердце. При этом Миша задавал себе один-единственный вопрос: «Неужели я влюбился? Опять?! Неужели влюбился?»

То, что он в себе обнаружил, его встревожило. Тогда он встал и пошёл в ванную комнату.

– А-а-а! Вот и папа проснулся, – не без иронии сказала Аня.

– Привет! – хрипло сказал Миша.

– Привет! – закричала младшая Соня.

Старшая Катя ничего не сказала, а только радостно помахала ему рукой и подмигнула, состроив весёлую гримасу.

– Как самочувствие, как головушка? – всё тем же тоном спросила Аня.

– Милая моя, я не так вчера выпил, чтобы нужно было сегодня беспокоиться о моём здоровье.

– Да? – наклонив голову и вполне дружелюбно спросила Аня.

– Да! – сказал Миша и показал жене язык. – Сейчас приму душ, побреюсь и готов буду соответствовать.

– Папа, а пойдём в кино, ты обещал, – слегка растягивая слова для жалостливости, сказала Катя.

– Дайте мне двадцать минут, и пойдём куда угодно, – всё ещё хрипло сказал Миша. – Папа веселился вчера, сегодня ваша очередь, – на этих словах он подмигнул жене.

Миша долго чистил зубы и смотрел отражению прямо в глаза. Тревога не оставила его, и во время разговора с женой и дочерьми тоже не оставила. Наоборот, усилилась тревога. «Неужели я влюбился? – так и звучало в голове. – Неужели?!»

Он долго принимал душ, долго брился у запотевшего зеркала, долго сушил волосы. Тревога усиливалась. Перед тем как выйти из ванной, он накинул на себя свой любимый старый халат. Он прошёл в халате через комнату, нашёл сигареты и зажигалку и прямо в халате и тапочках вышел на свой маленький балкончик. Морозный воздух приятно и резко ухватил Мишу за влажные, всклокоченные волосы и скользнул по лицу. Миша увидел редкие снежинки, которые медленно падали с серого осеннего неба. Ветра совсем не было. Это были первые снежинки наступающей зимы. «Неужели я влюбился?» – подумал Миша, плотнее запахнув халат, подтянул пояс потуже и закурил. Было холодно. Почти морозно. В прозрачном воздухе дым сигареты был белый-белый.

«Нет! Всё-таки не влюбился. Не влюбился. Это точно!» – вдруг получил он ответ из своих собственных недр. «Слава Богу! – тут же подумал Миша, с удовольствием затянулся и с благодарностью посмотрел в серое небо, на первые снежинки и на по-субботнему не очень шумный город. – Слава Богу!»

Тревога тут же улетучилась. Наоборот, Мише стало хорошо и радостно. «Всё хорошо! Не надо, этого сейчас совсем не надо!» – думал он. А потом ему даже стало смешно. Он беззвучно смеялся над своими страхами и над тем, как он сам себя изучал на предмет наличия в нём самом влюблённости. «Смешно! Ой как смешно! А вот влюбился бы, и тут было бы не до смеха!» – докуривая, думал он.

Тогда они всем семейством сходили в кино. Кино девчонкам не понравилось, так что его удалось досмотреть едва до середины. Но это никому не испортило настроения. Миша повёл всех есть мороженое. В общем, суббота прошла хорошо.

Соня позвонила в воскресенье днём. Миша был дома, сидел, читал что-то, какой-то журнал. Аня была рядом. Миша взял телефон, увидел, что звонит Соня, и отвечать не стал.

– Не хочу сегодня отвечать на деловые звонки, – сказал он как бы сам себе.

Соня не долго ждала ответа. Телефон подал буквально три-четыре сигнала и затих. «Деликатно», – подумал Миша.

Он снова встревожился. Но не сильно. «А вдруг влюбилась она? – подумал Миша. – Это было бы совсем некстати».

В понедельник он сам позвонил ей днём. Он извинился за то, что не ответил в воскресенье.

– Не услышал звонка, прости! – соврал он.

А Соня и не обижалась. Извинилась сама. Сказала, что позвонила и только потом подумала, что рядом может быть жена.

Они хорошо поговорили. Договорились созвониться в среду-четверг и, может быть, что-нибудь придумать. Из того разговора Миша понял, что Соня не влюблена. Это его слегка царапнуло, но и успокоило в то же время. Тогда Миша понял, что тревога миновала. И ещё он понял, что впервые так сильно встревожился по такому поводу. «Значит, что-то теперь не так, как раньше, – думал он. – Значит, теперь есть то, что нужно поберечь от разных тревог и переживаний. Значит, теперь важнее другое…»

***

Миша сидел в своём кабинете, облокотившись на стол и обхватив голову руками. Новая тревога даже мешала дышать. Он понимал, что до сих пор по-настоящему не осознал, что Юля-то умерла, что её больше нет. То, что она совершила, он осознал, а то, что умерла, – ещё нет. Миша понимал и удивлялся тому, что горе, знакомое ему горе утраты, ещё не настигло его. Он ещё не почувствовал непоправимость и безвозвратность произошедшего, и сам факт Юлиной смерти оставался пока только фактом, новостью, данностью, но до чувств и до горя этот факт ещё не дошёл. Он ещё даже по Юле не поплакал. Только ужас её поступка терзал его и тревожил.

«С этим надо что-то делать!» – думал Миша. Он чувствовал необходимость справиться с тревогой. Он даже хотел, наконец, испытать горе от произошедшего. Но тревога блокировала все остальные чувства. «Что-то надо с этим делать! Надо с этим разобраться», – думал и думал он.

Он встал из-за стола, подошёл к окну и открыл его. Утро было холодное и ветреное. Миша закурил, дым несло внутрь. Он сделал пару затяжек, но остро почувствовал, что курить на самом деле не хочет, и выбросил сигарету в окно. Мише стало ясно, что справиться с тревогой и хоть как-то успокоиться можно только одним способом. Ему необходимо было разобраться и понять, почему Юля это сделала. Почему? Должна быть конкретная и внятная причина. Должно быть какое-то объяснение произошедшему. Эту причину нужно найти и попробовать понять, попробовать принять или не принять её как причину. Но сначала её надо найти. «Надо будет разузнать, что с Юлей происходило в последние месяцы, – думал Миша, – не такой человек Юля, чтобы ни с того ни с сего… Надо будет подробно в этом разобраться».

Миша подумал так, и ему даже стало как-то легче. У него появился почти план. А план – это действие. Миша даже горько и иронично усмехнулся и подумал: «План! Да-а-а… Действовать по плану намного легче, чем бездействовать без плана».

Эта мысль показалась ему забавной, и он даже решил её записать. Миша так делал. Он иногда записывал свои удачные фразы в блокнотик, а самые удачные начинал использовать в разговорах. Высшей, в этом смысле, радостью для него было, когда кто-нибудь реагировал на его высказывания как-нибудь так: «Здорово сказано, это Макиавелли?» или «А это вы кого процитировали?».

Миша захотел записать забавную, как ему показалось, мысль, он вернулся к столу, сел, взял ручку, тут же её бросил: «Ещё не хватало! Великая мысль! Тьфу ты, тоже мне изречение!» – выругал он себя мысленно.

Он стал думать о том, с чего надо начать и как можно побольше разузнать про Юдину жизнь последних нескольких месяцев. А ещё он всё вспоминал и вспоминал их последнюю встречу, как они сидели у Юли на кухне, долго говорили и довольно много выпили. Это был хороший разговор. Юля была такая спокойная. Но теперь Мише казалось, что она была слишком спокойная и грустная. Она тогда сама почти ничего не говорила, только расспрашивала… Мишины размышления прервали громкие шаги за дверью кабинета и стук в дверь. Миша ничего не успел сказать, как дверь открылась и в кабинет зашёл Лёня, его помощник, заместитель и почти друг.

– Доброе утро, Михал Андреич, – сказал Лёня, – я могу с вами переговорить?

– Доброе, Леонид Михалыч. Заходи, садись. А чего ты такой официальный?

– Да нет, ничего. Просто я подумал, у тебя что-то случилось. Ты вчера как с утра пропал куда-то… Я тебе звонил, звонил. Что-то стряслось?

– Стряслось, Лёня. Близкий человек умер трагически. Так что я вчера был занят и ещё несколько дней буду.

– Да ты что?! Кто-то из родственников?

– Нет. Знакомая одна. Очень близкая и старая знакомая. Очень дорогой мне человек.

– Вот беда! А сколько ей было?

– Сорок девять.

– Молодая совсем. Болела?

– Я же говорю, трагедия! Всё так неожиданно, Лёня. Ты меня не спрашивай лучше. Просто на этой неделе на меня сильно рассчитывать не надо.

– Хорошо. Извини!

– Ты что-то хотел сказать? – спросил Миша.

– Да. Хотел. И, к сожалению, это срочно. И, боюсь, без тебя обойтись невозможно.

– Что такое?

– Миша, дорогой! Нужно немедленно ехать в Петрозаводск. И надо ехать тебе. Со мной они отказались говорить. Категорически отказались.

– Что за новости! Зачем ехать? Там же всё решено-перерешено уже давно. Что они там выдумали?

Миша почувствовал, что гневается. Он уже два раза за лето и начало осени бывал в Петрозаводске. Там прокладывали новую федеральную трассу. Делали дорогу давно. Строительство этой трассы то останавливалось, то оживало. Пока эту дорогу строили, несколько раз успела поменяться городская власть, областная и даже правительство страны пару раз сменилось. Тех, кто когда-то эту дорогу начал строить, уже не вспоминали. Но за такое долгое время поменялись не только власти, но и нормы, стандарты и прочие требования к современной дороге. Короче, недавно за эту трассу взялись всерьёз, и Миша договорился, пробил и добился того, чтобы именно его фирма изготовила и установила все дорожные знаки в полном объёме на этой трассе, а ещё и сделала всю дорожную разметку. Дорожная же разметка была для Миши делом новым, ещё мало знакомым, но он видел много смысла и перспектив в том, чтобы кроме знаков заниматься ещё и дорожной разметкой. Петрозаводская трасса была первым его шагом в этом направлении. Он уже закупил необходимое для этого и очень дорогое оборудование.

– Миша. Они там чего-то стали мутить насчёт разметки, – слегка скривившись, сказал Леня. – Кого-то нашли другого, вроде как дешевле. Я думал, хотят поторговаться и снизить цену. Но вижу – нет. Скорее они кого-то своего толкают. Я им говорю, что всё уже решено. Пытаюсь строжиться, они трубку бросают. Миша, я вчера весь день на эти разговоры убил. Всё без толку. Они со мной не разговаривают…

– Значит, так! Они просто так, сами там ничего сделать не должны и не могут. Всё уже действительно решено. Ну вот с кем ты там разговаривал?

– С этим, как его? Николай… Чёрт, – Леонид замялся, открыл портфель и стал копаться в нём.

– Не трудись, Лёня! Это не важно. Те, с кем мы решали эти вопросы, и те, с кем я договаривался, тебе звонить не станут. А это так, возня. Ты зря нервничаешь. А если бы мне пришлось из-за каждого звонка, каждого мудака куда-то ездить, то что бы из меня сейчас было?

– А мне кажется, что необходимо срочно отреагировать, там очень… – начал быстро говорить Леонид.

– Не собираюсь реагировать! И звонить не буду, – оборвал его Миша. – И тебя прошу не дёргаться.

– Я вчера целый день на это убил! – уже сердито сказал Леонид. – Я не дёргаюсь, я просто высказал своё мнение.

– Я его услышал, – тоже резко сказал Миша. – И уже успел сказать своё мнение по этому поводу. Не надо лишних переживаний и нервов. Если ты понял, что с тобой этот вопрос обсуждать не хотят, значит, нечего туда и лезть. Значит, не твоего уровня вопрос. Понял?

– Я это как раз понял! – ответил Леонид, выпрямив спину. – Поэтому тебе всё это и излагаю. И считаю, что тебе надо подключиться, и срочно.

– А я считаю, что ты зря тратишь своё время и моё. Я не думаю, что мне нужно реагировать на все твои догадки и предположения, а уж тем более сломя голову мчаться в Петрозаводск или даже туда звонить. У меня умер близкий человек. Можно меня сейчас не отвлекать своими подозрениями?

– Миша! Я тебе сочувствую, – сказал Леонид, вставая, – у тебя умер близкий человек. Это горе! Но жизнь на этом не закончилась. Мы все над этим проектом работали! Не ты один этот Петрозаводск…

Миша хлопнул ладонью по столу, Леонид даже вздрогнул.

– Всё! Достаточно! До понедельника я слово «Петрозаводск» слышать не желаю. И тебе запрещаю туда звонить. – Миша сделал паузу. Он сидел, Леонид стоял. – Что-то ещё? Неужели ничего, кроме этого Петрозаводска, нас не беспокоит?

Леонид посмотрел в окно и помолчал минуту.

– В остальном всё нормально. С людьми из Омска я вчера встретился сам. Там всё понятно. Время на подумать у нас есть. У них тема интересная. Работы там много и на несколько лет. Договорились окончательно встречаться в конце ноября. Но придётся лететь в Омск. Извини, Миша, я с тобой вчера связаться не мог и принимал решение сам.

– Всё правильно, но подробнее об этом в понедельник. А что ещё?

– Да мелочи, Миша. В понедельник, значит, в понедельник.

– Спасибо, Лёня, – вставая, сказал Миша, – сегодня в четыре должны немцы подъехать, я им назначал. Отменять уже поздно. Сам их встреть, ладно? – на этих словах Миша вышел из-за стола и подошёл к Лёне.

– Хорошо, сделаю, – сказал Лёня. – А тебе помощь никакая не нужна?

– Нет, Лёня! Ничего не надо. Просто побудь за меня до понедельника. И постарайся меня не дёргать, пожалуйста, в эти дни.

– Хорошо. Сделаю, – сказал Лёня и пожал протянутую Мишей руку, – держись! – Он пошёл к двери, но не дошёл и остановился. – А всё-таки с Петрозаводском я бы не тянул. Позвони хотя бы. Вот чувствую я, что…

– В понедельник! – оборвал его Миша.

– Ладно! – кивнул головой Леонид. – Может, ты и прав. Извини, – сказал он и вышел.

Миша остался стоять посреди кабинета. Его просто распирало от гнева и досады. Он уже успел пожалеть о том, что отругал Лёню. В Петрозаводске было всё очень непросто, и ему там помотали нервы, когда он туда ездил. С трудом ему досталась эта трасса, и Ленина тревога была не напрасной. Сильно хотелось позвонить туда, наорать, поставить кого-нибудь на место. Делать этого, конечно, не нужно было ни в коем случае. Он и его фирма были сильно заинтересованы в этой дороге и в этой работе. Надо было выяснить, что там началась за возня в очередной раз. Но Миша боялся, что не сдержится и наломает дров, а разговаривать мягко и спокойно с суетливыми и хитрыми петрозаводскими чиновниками он сейчас не мог.

Миша выглянул из кабинета. Секретаря Валентины на месте ещё не было. Валентина, крупная дама сорока пяти лет, была очень ценным работником. Она работала у Миши уже шесть лет. Никогда ничего не забывала, всё содержала в идеальном порядке, слухов не распускала, своим голосом, особенно в телефонной трубке, могла, кажется, успокоить буйно помешанного или террориста. Единственно, пунктуальность не входила в число её добродетелей. С мужем она развелась, сын учился в университете. Ценный работник.

Миша вернулся за стол, взял ручку, листок и задумался. Он любил писать списки дел и задач. Когда дела и задачи были написаны в столбик по порядку, по степени значимости и срочности, они становились более конкретными, менее сложными, более выполнимыми и нестрашными. Отдельно Миша писал список проблем, от этого проблемы уменьшались в размере и даже количестве. Такие списки он писал исключительно для личного пользования.

Он посидел, посмотрел на листок, покусал кончик ручки и наконец вывел в левом верхнем углу листа цифру 1 и поставил точку. Какое дело или задачу написать рядом с этой цифрой, он решить не мог. Так и сидел пару минут, глядя на единицу и точку.

Вдруг в дверь тихонько постучали, затем дверь приоткрылась, и Валентина заглянула в кабинет. Она, как обычно, широко улыбалась.

– Доброе утро, Михаил Андреевич, – своим удивительным голосом сказала она, – если что, я уже на месте. Газеты принесла, всю почту сейчас проверю. За вчерашний день ничего не случилось. Я всех, как вы просили, предупредила, встречи все перенесла. В связи с этим хотелось бы кое-что уточнить…

– Валя, дорогая! А Лёню ты почему не предупредила? Он мне с утра устроил истерику, говорил, что дозвониться до меня не мог, – сказал Михаил, сидя и всё ещё держа ручку в руке. Пока он говорил, Валентина зашла в кабинет.

– Михаил Андреевич! Разумеется, я его предупредила, что вас целый день не будет и что вас беспокоить не нужно. Вы мне сказали, что у вас случилась беда и что это личное дело, я так, по крайней мере, Леониду Михайловичу и передала. Остальным ничего такого не говорила. Мол, непредвиденные личные обстоятельства и всё. Перед всеми извинилась, никто не в обиде. Но Леонид Михайлович… Вы же сами знаете. Его ничем не остановить. Кофе вам сделать?

– Да. Сделай, пожалуйста. И водички холодной принеси, – подумав, ответил Миша.

– И простите, Михаил Андреевич. Вы бы сразу могли сказать, если вы уже знаете, как вы намерены сегодня трудиться? Вы сегодня на месте или как?

– Валюша, милая! Не знаю пока. Я, пожалуй, до понедельника даже если буду здесь, то для всех меня нет. Тут такая беда стряслась… – Миша прикусил нижнюю губу и пару секунд молчал. Валентина хорошо знала Юлю. Юля даже помогала Валиному сыну поступить в университет. Мише очень не хотелось сейчас говорить на тему вчерашнего. – Вчера утром, точнее, ночью… Юля… Юлия Николаевна умерла. Я не стал вчера говорить, знал…

Валентина резким движением закрыла рот обеими ладонями и приглушённо вскрикнула.

Она Юлю знала хорошо. Они даже приятельствовали. Когда-то, года четыре назад, Миша помогал Юле делать дома ремонт. Помогал деньгами и организационно. Точнее, Валентина тогда занималась организационными вопросами и созданием у Юли иллюзии, что это Юля сама оплачивает ремонт, а этот ремонт стоит совсем недорого. Тогда они и подружились. А с Юлей невозможно было не подружиться.

Валентина долго плакала, пила таблетки, не могла отвечать на звонки, несколько раз уходила в туалет умываться.

– Как же это? Мишенька, как это – умерла? – вытирая и вытирая лицо мокрым платочком, говорила Валентина. – Что с ней случилось? Инфаркт? Инсульт? Мишенька! Горе-то какое!

Миша ничего не говорил. Он знал, что сказать Валентине правду можно, но это была не только его тайна. Он и не говорил правды. Умерла дома, скоропостижно – и всё. Валентина то успокаивалась, то снова плакала. Миша сидел с ней рядом у её рабочего стола.

– Валя, пойдём ко мне, покурим, – наконец предложил Миша.

Они сидели у него в кабинете и некоторое время молча курили.

– А Юлечка мне на прошлой неделе звонила, – тихо сказала Валентина, – и на позапрошлой неделе звонила пару раз. Да! Во вторник она звонила на прошлой неделе. Шутила, говорила, что взяла отпуск. Собралась, говорила, в Италию.

– Она тебе звонила? – удивился Миша. – А почему ты мне не сказала?

– Михаил Андреевич! Простите, но она звонила мне. Звонила вечером, просто поболтать.

– Валечка! Конечно… Извини… Но ты могла бы мне подробно рассказать, о чём вы говорили? Мне это очень важно.

– Михаил Андреевич, ничего важного мы не обсуждали. Просто Юля мне позвонила, и мы поболтали. Поговорили две немолодые женщины.

– А ещё раньше зачем она тебе звонила?

– Мишенька, что за вопросы? Теперь-то зачем?

– Поверь, именно теперь это очень важно. Мне нужно знать, зачем она звонила, как разговаривала, не почувствовала ли ты чего-нибудь странного в том, как Юля говорила, о чём говорила…

– Не припомню ничего странного. Разве что только Юля сама звонила и просто хотела поговорить. Много спрашивала обо всём. Да нет, Михаил Андреевич. Ничего необычного. Но то, что вы меня об этом спрашиваете, это действительно меня удивляет. Что случилось? Не пугайте меня.

Миша взял вторую сигарету подряд, подержал её в руках, подумал и закурил. Так они сидели несколько минут молча. Валентина ждала.

А потом Миша рассказал ей всю правду, которую знал. Валентина вся сжалась, сидя на стуле, обхватила голову руками и покачивалась, не проронив ни звука. Телефон за дверью кабинета надрывался, но они не обращали на него внимания. Мишин телефон тоже звонил несколько раз, но Миша выключил звук.

Валентина некоторое время была в оцепенении. Они ещё покурили, потом пили кофе. Она рассказала, что Юля звонила, просто расспрашивала, как дела у её сына Алёши, как он учится, нравится ли ему. Ещё она спрашивала, как дела на фирме, как дела и как настроение Миши. Ещё о чем-то говорили. Юля была как Юля, ничего особенного ни в её голосе, ни в том, как она говорила, Валентина припомнить не могла. Необычным было только то, что Юля позвонила три раза за десять дней и позвонила только чтобы поболтать. Она жаловалась на то, что её мучили мигрени, но они её всегда мучили. Сколько Миша Юлю помнил, её всегда мучили мигрени. Валентина вспомнила, что Юля сильно кашляла, извинялась и говорила, что старается меньше курить, вот и кашляет. Но Юля всегда старалась меньше курить и всегда кашляла. Нет, ничего особенного в тех её звонках Валентине не было.

Валентина рассказала всё, что вспомнила, и они пару минут сидели молча. Телефон продолжал звонить.

– Странное дело, – нарушил тишину Миша, – ужасно тревожно себя чувствую. Надо что-то делать, как-то надо что-то организовать. Володя уехал к отцу, вернётся вечером. Что-то делать нужно, у неё же никого не было.

– Что ты имеешь в виду, – щурясь опухшими глазами, спросила Валентина, – похороны, поминки?

– Ну да… Ну и то, что положено в таких случаях. Я не знаю…

– Не волнуйся, Мишенька, – это дело житейское, люди давно уже умирают. Дело обычное. Куда Юлю увезли?

– В морг… я не знаю… Володя знает.

– Дай мне его телефон, я подключусь. А ты езжай домой.

– Нет, вот домой, Валюша, я ехать не могу. Я лучше здесь посижу, мне надо подумать.

– Хорошо, посиди. Но только здесь я тебя от всех скрыть не смогу, кто-нибудь да прорвётся. Ну так что, Мишенька, можно я всё разузнаю и позанимаюсь Юленькой. Пожалуйста, мне так только легче станет.

– Только Бога ради, Валя, никому не слова про…

– Вы ещё очень юный и неопытный человек, Михаил Андреевич. Не пытайтесь меня сейчас обидеть. Вам понятно?

– Прости, Валентина… Прости, не подумал, что говорю. Он снова остался один и снова уставился на единицу с точкой на чистом листе. Нестерпимо хотелось действовать, что-то делать, но было совершенно непонятно, что именно делать и как действовать. Ещё очень хотелось уйти из кабинета и уехать куда-нибудь. Но только было ясно, что ехать совершенно некуда.

Он вдруг удивился тому, что ему совершенно никуда не хочется поехать. Не было такого места, где ему стало бы лучше или спокойнее из-за самого места. Мише стало ясно, что во всём огромном городе, во всей колоссальной столице у него нет по-настоящему любимого и дорогого ему места. Места, куда можно было бы поехать сейчас. Были только работа и дом. «А куда ещё? Не в спортзал же? – подумал он. И тут же ещё подумал, что в спортзал было бы даже лучше, чем домой. – Посидеть в сауне, а потом душ – было бы неплохо, совсем неплохо. Чёрт возьми, о чём я думаю!» – оборвал он сам себя.

А Валентина за дверью говорила по телефону своим совершенно обычным умиротворяющим голосом. Будто полчаса назад она не плакала. Она, конечно, была бесценным работником.

Миша встал, потому что уже не мог сидеть и смотреть на чистый лист бумаги и на бессмысленную единицу в углу этого листа. Он вставал и не знал, что будет делать дальше, но тут Валентина без стука открыла дверь в кабинет.

– Миша, я вспомнила, – сразу сказала она, – я же Юлю ещё в июне устраивала к психотерапевту. Только что вспомнила.

– Я об этом ничего не знал, – почти радостно сказал Миша, – рассказывай.

– Да тут и рассказывать практически нечего. Она к нему не стала ходить. Сходила пару раз, кажется, и ходить не стала.

– Всё равно рассказывай. Валя, пожалуйста, всё и подробно.

И Валентина рассказала, что как-то давно, больше года назад, в конце позапрошлого лета, Юля приехала к Валентине на дачу. Валентина устроила своему сыну Алексею весёлый день рождения. Были тогда на даче Алёшины приятели, несколько девушек. А Юля приехала на помощь и в качестве гостя. Весело поужинали. Молодёжь тогда оставили веселиться на даче дальше, а Валентина с Юлей решили им не мешать, поехали в город. Это Юля придумала отвалить. Валентина сказала, что сама так мудро не поступила бы.

И вот тогда, когда они ехали домой, Валентина была за рулём, ехать было долго, речь зашла о психотерапевтах. Валентина не вспомнила, как эта тема всплыла, но вспомнила, что Юля очень иронизировала по этому поводу. Валентина же рассказала про нескольких своих подруг, а подруг у неё было очень много. Подруг самых разных возрастов, профессий, достатка и с очень сложными судьбами. Так вот, она рассказала, что несколько её подруг, сначала одна, потом ещё несколько, ходили к психотерапевту, и все остались очень довольны, а некоторые до сих пор ходят. Юля стала язвить, а Валентина обиделась за своих подруг и сказала, что все они не девчонки, не бездельницы и что все они содержательные люди. Но все они что-то полезное для себя в этих визитах нашли, и им стало легче. А кому-то это здорово помогло. Во всяком случае, их как минимум кто-то выслушал и не отнёсся к их проблемам как к чепухе. И все говорили, что главное решиться и почувствовать доверие. Валентина сказала тогда Юле, что толком не знает, что там происходит на этих сеансах у психотерапевта, но и сама бы сходила, если бы почувствовала необходимость, а когда такая необходимость была, она ещё не знала про то, что можно пойти к такому специалисту. Юля тогда её выслушала и сказала, грустно шутя, что у неё есть опасение, что она давно уже является психотерапевтом для очень многих, только ей не платят. Валентина сказала, что она тогда тоже её коллега. Обе посмеялись.

– А в июне Юля мне позвонила, – продолжала Валентина, – спросила, не помню о чём, а потом вдруг поинтересовалась тем самым психотерапевтом. Я удивилась. Уж про медицину и околомедицину она знала всё. Но Юля сказала, что на работе никто не должен знать даже то, что она в принципе таким вопросом интересуется. Я спросила: «Что, засмеют?» А она сказала, не должны знать – и всё. Я пообещала узнать. Узнала у подруг, кто, что и как, перезвонила и рассказала ей. Дней через десять я Юле сама уже позвонила и поинтересовалась, как, мол, психотерапия, ходила ли она, довольна ли. Юля сказала, что ходила и поняла, что это точно не для неё. Сказала, что сам психотерапевт ей показался идиотом, пижоном и шарлатаном, который нуждается в участии психиатра. Ещё Юля сказала, что она не понимает, кем надо быть, чтобы ходить к такому специалисту. Она намекала на моих подруг и явно сердилась. Я тогда огорчилась и обиделась. Правда, Юля в тот же вечер сама перезвонила и извинилась, сказала, что была не в духе, наговорила мне лишнего. А про психотерапевта сказала, что это была просто плохая идея. Вот и всё. Миша внимательно выслушал Валентину.

– Валечка, пожалуйста, выясни у подруг, что это за психотерапевт, как его зовут и прочее, – чувствуя нетерпение и азарт, сказал Миша, – я очень хочу с ним переговорить.

– Когда выяснить, Михаил Андреевич?

– Немедленно. То есть прямо сейчас, пожалуйста!

Валентина вышла и закрыла за собой дверь. Миша потянулся за сигаретами, но передумал. Азарт и надежда прямо-таки переполняли его. Он сел за стол, взял ручку и быстро записал на листке:

«Поговорить с психотерапевтом.

Поговорить с Юдиными коллегами, лучше всего с Борисом Львовичем.

Ещё подробнее поговорить с Володей.

Постараться поговорить со следователем».

Миша написал это, подумал и ниже этого списка написал:

«Сегодня дать Валентине задание поднять всю документацию по Петрозаводску. Завтра с утра позвонить в Петрозаводск».

Под этой записью Миша провёл жирную, почти горизонтальную и прямую черту. Только тогда он взял сигарету и с удовольствием закурил.

***

Валентина довольно быстро разузнала, как зовут того самого психотерапевта, адрес места, где он принимает своих пациентов, и телефон. Звали этого человека Юрий Николаевич Горячий. Принимал он на Пятницкой в частной квартире.

Миша попросил Валентину позвонить туда. Автоответчик некоторое время говорил жизнерадостным мужским голосом: «Мы сейчас весьма заняты…» – ну и так далее. Валентина уже узнала также, что психотерапевты никакой информации о своих пациентах не дают и что-либо расспрашивать по телефону бесполезно и бессмысленно. Они решили с Мишей, что надо дозвониться и постараться записаться к нему на приём, а лучше просто договориться о встрече.

Валентина набирала и набирала его телефон, а Миша изнемогал от нетерпения. Почему-то он почувствовал полную уверенность в том, что разгадка совсем близка и что господин Горячий обязательно поможет понять и найти ту самую причину. Миша представить себе не мог, чтобы Юля… – Юля!… – могла пойти к психотерапевту. Для этого должна была быть очень серьёзная причина. И эта причина должна была прояснить многое, если не всё.

Наконец Юрий Николаевич Горячий ответил. Миша подбежал к Валентине, а она замахала на него рукой, сделала страшные глаза и прогнала его в кабинет. Так она всегда делала, когда нужно было кого-то уговорить, убедить, извиниться или наврать. Она могла всё это делать, будучи один на один с телефоном. При свидетелях её голос не звучал так мягко, дружелюбно, чуть виновато и обволакивающе. Валентина признавалась, после особенно удачно проведённых разговоров, что, когда начинает говорить, ещё не знает, что будет говорить дальше. Но чем сложнее задача стоит перед разговором или чем сильнее надо соврать, тем лучше у неё получаются импровизации, тем богаче звучит её голос и тем успешнее завершается разговор. Но при свидетелях она ничего не могла.

Миша ушёл в кабинет и ждал, стараясь смотреть в окно. Валентина говорила чертовски долго, минут десять. А Миша удивлялся тому, что уже второй день ничего практически по работе не делает, но ничего при этом не рухнуло, не сорвалось никакое дело. Если бы не стряслось то, что стряслось, работал бы он в поте лица, не было бы свободного времени, были бы телефонные звонки, встречи, люди какие-то. А тут он в работе не участвует. И ничего страшного. Это было странно и неожиданно. Он даже не понял, нравится ему это или нет.

Валентина зашла в кабинет, закрыла за собой дверь, потому что телефон у неё на столе снова зазвонил.

– Поговорила я с господином Горячим. С ним можно встретиться в четырнадцать тридцать. Прямо у него в кабинете. Он тебя примет, – сказала Валентина, подмигнула и даже слегка улыбнулась.

– Как это примет? Валюта, примет как кого, как пациента? Что мне нужно ему говорить?

– Михаил Андреевич, вы лучше послушайте, что я ему сказала. Этот Горячий ещё тот деятель. Он мне сразу сказал, что до декабря у него нет никакой возможности меня принять.

– А при чём здесь ты, Валюша? Мне самому нужно с ним встретиться, – чувствуя, что от нетерпения туговато соображает, сказал Миша, – или ты сама собираешься к нему ехать?

– Мишенька, дослушайте меня, пожалуйста, – сказала Валентина и выждала короткую паузу. – Я сразу поняла, что будет сложно с ним встретиться с наскока. А искать каких-то его друзей, подруг, чтобы поговорить в его свободное время, – дело долгое, а может, и бесполезное. Этот Горячий человек пафосный. Он сразу столько мне всякого своего профессионализма выдал, что я ему такого наплела, что вот, через полтора часа можно встречаться, – она замолчала и явно ждала вопроса.

– Ну! Ну говори, чего наплела, – сразу спросил Миша.

– Я сказала ему, что его рекомендовали как исключительного специалиста, что у нас, в свою очередь, исключительная просьба и предложение.

– Какое, Валюта?!

– Михаил Андреевич, простите, но я сымпровизировала. Сама не ожидала. Я сказала, что мы снимаем кино, и у нас возник ряд вопросов, нужна консультация. Я даже не помню точно, что ещё нагородила ему. Короче, он сказал, что у него есть сорок минут, чтобы встретиться в 14.30.

– Какое кино? Что ты такое нагородила?

– А я его предупредила, что приеду не сама, – сказала, разведя руками, Валентина, – сказала, что приедете вы. А вы главный. Он, конечно, был разочарован, что приеду не я. Но я его успокоила и сказала, что я не могу, мне уже сорок пять и мне тяжело будет к нему подниматься по лестнице. У него пятый этаж. Знаешь, Миша, он всё время шутил и сам над своими шутками посмеивался.

– Ну и как мне с ним теперь разговаривать? – грозно спросил Миша.

– Мишенька, опомнись! Как разговаривать? Какая разница! Речь идёт о Юленьке. Придёшь к нему и поговоришь. Что ж, он не скажет, думаешь? Думаю, скажет. Так что я добилась того, что вы просили. Вам же нужно было срочно. Пожалуйста! – Валентина горько усмехнулась. – А на кино он купился. Все хотят в кино. Я бы тоже купилась. Хорошая вышла ложь. Виртуозная.

– Ну ты даёшь! – только и смог сказать Миша. – Да-а-а…

– Я вам напишу на листочке его адрес, телефон и объясню, как к нему заходить, – сказала, выходя из кабинета, Валентина. Её телефон снова звонил. – Там всё непросто. Надо подъехать, набрать его, и он встретит. Там тайны мадридского двора. Алёо, – последнее она сказала уже другим голосом и в телефонную трубку, закрывая дверь в кабинет.

Миша стоял у своего стола. Он ещё раз посмотрел на список дел и проблем, взял маленький листочек, написал на нём телефон Володи, подписал рядом с номером: «Юдин брат». Через минуту он вышел из кабинета. Валентина говорила по телефону. Она попросила прощения у тех, с кем говорила, прижала трубку к груди и вопросительно посмотрела на Мишу.

– Вот номер телефона Володи, – сказал Миша, почему-то громким шёпотом, будто опасался, что его услышат говорившие с Валентиной неведомые ему люди, – позанимайся, пожалуйста. И ещё. Подними все документы и всю переписку по Петрозаводску. Там опять какая-то возня. Всё, поехал. Поговорю с доктором Горячим и позвоню.

Валентина выразительно кивнула, молча протянула ему листочек с адресом и телефоном доктора, оторвала телефонную трубку от груди и помахала Мише свободной рукой.

– Простите, Бога ради, я уже вас слушаю… – услышал Миша, выходя в коридор.

Он спускался по лестнице и думал, что надо бы узнать, какую Валентине платят зарплату в последнее время, и надо бы эту зарплату увеличить в любом случае.

Пока Миша ехал на Пятницкую по указанному адресу, он позвонил жене. Аня спросила, что и как, Миша сказал, что всё идёт своим чередом, что про то, как и когда они будут прощаться с Юлей, он узнает к вечеру, что беспокоиться не стоит и что он до сих пор не знает, во сколько вернётся. Аня ответила, что она будет его ждать, попросила его держаться и, по крайней мере, о детях и о ней не беспокоиться.

До Пятницкой Миша ехал долго. Движение было сильное, а значит, медленное. Телефон его, обычно в это время суток звонивший почти беспрерывно, в этот раз не беспокоил его. Миша ехал и вновь и вновь вспоминал свой последний разговор с Юлей у неё на кухне. Он перебирал эти воспоминания и всё пытался найти что-нибудь в Юлином поведении такое, что могло бы хотя бы намекнуть ему на то, что с Юлей было уже не так. На то, что в ней уже просматривалась какая-то тень надвигающегося страшного шага.

***

Тогда они сидели у Юли на кухне. За окном шёл довольно холодный майский дождик. Весна сильно запаздывала и всё никак не могла разыграться в полную силу.

Юля говорила, что день рождения прошёл хорошо, что на работе её поздравили весело, дружно и даже сделали остроумную газету, которую она Мише потом обязательно покажет. Она сказала, что ещё пару дней после самого дня рождения её поздравляли, всё несли и несли цветы, и что Миша наконец-то последний, и можно точно закончить принимать подарки, цветы, можно ничего уже не ждать, а жить дальше, как обычно, и что это хорошо. Она сказала, что очень боялась, что ей подарят котёнка или щенка, всех предупредила, чтобы этого никто не делал ни в коем случае, потому что догадалась, что на работе именно это сделать и собираются. Сказала, что не может пока, после своего покойного кота, никакое животное принять у себя в доме и не сможет никого так полюбить.

Тогда она ещё расспросила про Мишины семейные дела, про детей. Сказала, что надо бы ей как-то к Мише заглянуть, всех посмотреть.

Встретила Юля Мишу в своём обычном фланелевом домашнем халате. Была как всегда. К коньяку, что принёс Миша, Юля поставила на стол тарелочку с подсохшим сыром и блюдце, на котором лежала половинка увядшего лимона. Всё это она быстро покромсала ножом. Ещё принесла коробку, очевидно, оставшихся от дня рождения конфет. Всё было как всегда и как обычно. Только телефон Юлин не звонил постоянно, пару раз, буквально, кто-то позвонил, Юля отвлеклась ненадолго – и всё. А раньше, помнил Миша, ей звонили и звонили постоянно.

Они сидели тогда. Юля своим голосом, своим кашлем и хриплыми усмешками быстро Мишу успокоила. Так они сиживали много вечеров в течение многих лет. Выпили. И Миша, как раньше, стал рассуждать, делиться планами, хвастаться. Только Юля так его слушала. И в тот вечер она тоже его слушала внимательно. А Миша был тогда сильно увлечён новой для него темой. Как раз он только начал заниматься дорожной разметкой, уже всё про это знал, понимал и даже был в процессе покупки оборудования.

– Удивляюсь, почему же я раньше этой темой не заинтересовался, – после третьей рюмки коньяку на голодный желудок говорил Миша, Юля курила и слушала. – Это же лежало на поверхности… Ха! Точно! Разметка лежит на поверхности… Да… Это же так просто! Разметка дорог в нашей стране и в нашем климате – это же навсегда. Это работу искать не надо! Да все в очередь ко мне будут стоять. Сколько держится разметка на асфальте? Не знаешь! Конечно, теперь уже полоски на дороге рисуют не краской и не кисточкой. Есть уже очень стойкие материалы, и техника появилась просто фантастическая. И фантастически дорогая, между прочим. Но всё равно, каждый сезон надо разметку обновлять. Климат такой. Да и машин уж очень много! А меньше их не станет, мы не дождёмся. Юля, представляешь, я узнал такую штуку! Оказывается, на Кутузовском или на Ленинградке за год в двух левых полосах движения просто колёсами автомобилей съедается… ну, то есть вытирается, два с половиной – три сантиметра асфальта. Каждый год! Какая там, к чёрту, разметка?! Любая сотрётся, будто и не было. Если зайти на эту тему, а я знаю, как туда зайти, то можно не бояться за спокойную старость. Пока будут дороги, работа будет постоянно. Представляешь?!

– Не представляю, – выпуская дым, сказала Юля. – Ты уже думаешь про спокойную старость? Рановато, дружок!

– Юля, не цепляйся к словам, пожалуйста! Ты всё время так говоришь, будто не понимаешь меня. Я всё время чувствую себя с тобой мальчишкой каким-то. А то, что я тебе рассказал… Я над этим, между прочим, уже давно тружусь, и в этом задействовано много людей и много денег. Это, знаешь, не художественная самодеятельность.

Миша всегда чувствовал, что сам разговаривает с Юлей, как мальчишка, ничего поделать с этим не мог, и ему это даже нравилось.

– Миша, наливай. Наливай и не говори при мне про спокойную старость, для таких разговоров я ещё не готова. Вот разменяю шестой десяток, вот тогда поглядим, на какие разговоры меня потянет. А пока уволь.

Они ещё выпили, ещё о чём-то говорили.

– Ой, кстати, – вдруг встрепенулась Юля, – я тут перебирала твои рисунки. Смешно! Давно их не смотрела. Юношеские, наивные, но есть и несколько хороших. Хочу их даже оформить, вставить в рамки и повесить. Ты не против?

– Да делай с ними, что хочешь, – скривился Миша, – только если ты их тут повесишь, я к тебе вообще приходить не буду.

Все Мишины рисунки студенческого времени и времён репетиций в гараже остались у Юли. Юля их берегла. Миша не рисовал уже давно и не любил свои старые рисунки, в которых было много юношеской романтики, символов и многозначных деталей. Он не хотел их видеть, как не хотел вспоминать свои стихи того же самого периода. Миша знал, что Юля где-то хранит и две его тетрадки с этими стихами.

***

Ничего особенного в том разговоре Миша не нашёл и не вспомнил. Он подумал только, что надо бы, наверное, свои рисунки и тетрадки забрать из Юлиной квартиры. Теперь они стали никому не нужны. Миша не думал о том, что они нужны ему. Просто Юля их почему-то берегла многие годы.

Он подъехал по указанному адресу чуть раньше времени. Пятиэтажный некрасивый дом выходил не на улицу, а прятался во дворе. В нужном ему подъезде, на первом этаже, располагались нотариальная контора и риэлтерская фирма. Вывески психотерапевта он у подъезда не нашёл. И подумал, что такой вывески и не должно быть.

Миша посидел, подождал. Он чувствовал волнение и какую-то заторможенность одновременно. Всё, чем была наполнена повседневная жизнь, все многочисленные детали, объекты интереса и внимания, многочисленные люди, новости и международные события, погода, звуки, запахи – всё отступило, притупилось и не отвлекало. Слишком много всего происходило внутри. Миша чувствовал, что начинает уставать от интенсивности переживаний и воспоминаний.

Но назначенное время приближалось, и азарт плюс волнение победили все остальные чувства.

Ровно в 14.30 он набрал телефон психотерапевта. Ему показалось, что сердцебиение будет слышно даже в голосе. Ладони вспотели.

– Да-а-а! Я вас слушаю, – очень жизнерадостно прозвучал в трубке приятный, может быть, только чуть высоковатый, на Мишин вкус, мужской голос.

– Здравствуйте! Юрий Николаевич, вы мне назначили на четырнадцать тридцать. Я у дома.

– Вы весьма пунктуальны. Это очень приятно. Через минуту я спущусь за вами, подходите к двери.

– Спасибо! – робко сказал Миша.

– Пока не за что, – ответил ещё неведомый психотерапевт и отключился.

Миша вышел из машины, подошёл к двери, достал сигареты и хотел закурить. Но психотерапевт, сказав про одну минуту, буквально выполнил своё обещание. Дверь подъезда открылась, и психотерапевт материализовался для Миши в виде довольно молодого, невысокого мужчины с круглым лицом и очень здоровым цветом этого лица. Лицо улыбалось.

Миша успел рассмотреть, что психотерапевт был тщательно выбрит и одет в светлую рубашку и серую, мягкую кофту на пуговицах. Всё было очень аккуратным. В том числе и причёска. Короткие, редкие светлые волосы были бережно причёсаны. Миша сразу подумал, что Юрий Николаевич Горячий – его ровесник или даже моложе его. Мише сразу стало легче.

– Здравствуйте, – сказал психотерапевт, – заходите, пожалуйста.

– Здравствуйте, Юрий Николаевич, – сказал Миша и зашёл в подъезд.

– А вас, простите, как называть?

– Михаил Андреевич. Можно просто Михаил. Они стали подниматься по лестнице.

– Вы простите за такие сложности, – говорил Юрий Николаевич. – Можно было бы просто зайти и подняться, но у нас существуют такие правила, – слова «у нас» прозвучали особенно значительно, – люди, которые к нам ходят, не должны встречаться друг с другом. Многие этого и сами не желают. Так что я провожаю людей через чёрный ход и сам встречаю, как встретил вас. Такая вот простая и необходимая процедура и специфика. Если вас, конечно, интересуют такие детали. А почему вы так волнуетесь? Не волнуйтесь! Это мне впору волноваться, – сказал Юрий Николаевич и сам себе хохотнул.

Он ещё что-то говорил, пока они поднимались по лестнице на пятый этаж, и слегка запыхался. Юрий Николаевич был самую малость полноват. Но довольно подвижен. В почти чистом подъезде пахло кошками. Этот запах успокоил Мишу ещё больше.

Наконец они поднялись, Юрий Николаевич ключом открыл тяжёлую дверь и пропустил вперёд Мишу, затем зашёл сам. В просторной прихожей стоял маленький кожаный диван, вешалка и было безупречно чисто. В рамках по стенам висели какие-то дипломы и ещё что-то вроде дипломов. В прихожей было несколько дверей. Все были закрыты.

– Проходите, снимайте пальто и проходите, – сказал Юрий Николаевич и открыл перед Мишей дверь, которая была строго напротив входной.

Миша снял своё лёгкое тёмно-серое пальто и остался в костюме, рубашке и галстуке. Он уже давно одевался так на работу, иногда удивляясь тому, как он ловко завязывает галстук и совершает утром выбор пиджака и рубашки совершенно автоматически. Он удивлялся этому, иногда вспоминая, что, казалось бы, недавно у него и пиджака-то не было, не говоря уже про галстуки и десяток пар строгой обуви.

Миша вошёл в просторное, квадратное, наглухо зашторенное помещение. Стены были какие-то коричневые, шторы тоже, письменный стол, кресла и диван тоже коричневые. В помещении было свежо и ничем не пахло. Свет был какой-то вечерний, на стенах не висело ни одной картинки. Это всё Мише понравилось.

– Ну-с, ещё раз здравствуйте, Михаил, – сказал Юрий Николаевич и протянул Мише свою маленькую, аккуратную, и, как выяснил Миша, пожимая её, очень мягкую руку.

– Здравствуйте, – сказал Миша и виновато улыбнулся.

– А вы совершенно не похожи на творческого работника, – всё ещё держа Мишу за руку, сказал психотерапевт, – и ещё мне непонятно, почему вы так волнуетесь. Я не психиатр, не бойтесь, – и он хохотнул, отпустил Мишину руку, указал на кресло перед письменным столом и посмотрел на великоватые для его руки золотые и дорого выглядящие часы, – у нас есть верных тридцать минут. Я думаю, мы многое можем успеть.

Юрий Николаевич прошёл за стол, сел, подтянул к себе листок бумаги, взял ручку и тут же её положил и хохотнул.

– Простите, привычка, – сказал он и снова хохотнул. – Ну-с, мне очень любопытно, кто меня вам порекомендовал, и ещё любопытнее, чем я могу быть вам полезен.

Миша почувствовал, что, несмотря на то что в комнате свежо, он потеет, и на лбу выступили капли. Он выругал себя за отсутствие привычки носить с собой всегда носовой платок и хотел вытереть пот рукой, но Юрий Николаевич опередил его.

– Возьмите бумажный платок, если хотите, – сказал он, открыл какой-то ящик стола со своей стороны и протянул пачку бумажных платков Мише.

– Спасибо, – Миша взял пачку, вынул платок, развернул его и долго вытирал лоб и нос. Он собирался с мыслями и духом, а Юрий Николаевич ждал и улыбался.

– Простите… – начал Миша, замялся и коротко откашлялся, – мне… и не только мне одному очень нужна ваша помощь, – он опять остановился, попробовал смотреть в глаза Юрию Николаевичу и не смог. – Поверьте, если бы не ужасная трагедия и не необходимость с вами срочно встретиться…

Простите, я очень боюсь, что после того, что я вам скажу, вы не станете со мной разговаривать.

– А вы не бойтесь, – услышал Миша, – то, что вы не кинематографист, мне уже понятно. Но мне всё ещё любопытно, зачем дама по имени Валентина обманула меня и что вас ко мне привело, – звучал голос вполне спокойно.

– Простите, пожалуйста, за эту ложь. Я не хотел к вам попадать обманным путём, но срочность и трагические обстоятельства вынудили… Это не я придумал насчёт кино… Это, конечно, дикая выдумка и очень некрасиво…

– Если вы хотите что-то узнать о ком-то из моих клиентов, то вам придётся немедленно уйти. Немедленно! – это прозвучало очень холодно и решительно.

– Простите! – Миша чуть повысил голос и всё-таки поднял глаза. – Дело в том, что одна ваша пациентка позапрошлой ночью совершила самоубийство.

Возникла пауза, лицо Юрия Николаевича практически не изменилось, только глаза его слегка прищурились и губы напряглись.

– Вы меня хотите в чём-то обвинить? Что вы себе позво… Кто она? Как её зовут? Боже мой… – теряя суровость, сначала медленно, а потом быстрее заговорил Юрий Николаевич, – это действительно трагедия. Как её имя? Не тяните…

– Ещё раз простите, – пользуясь моментом, быстро заговорил Миша, – вы, может быть, её не вспомните сразу, она бывала у вас давно. В июне. Я знаю, что она приходила к вам всего несколько раз, а то и меньше. Так что вашей пациенткой она в полной мере не была.

– У меня нет пациентов. Я же вам сказал, я не психиатр. У меня клиенты, – резко отреагировал Юрий Николаевич, – всё равно, скажите имя.

– Юлия Николаевна Гордеева, – почти выпалил Миша, – это очень важно. Она ушла из жизни позапрошлой ночью, никакой записки не оставила…

– Остановитесь, – оборвал его Юрий Николаевич, – хватит. Вы хотите, чтобы я помог вам выяснить причину её самоубийства? Наверное, совесть вас мучает, кто вы ей? А?! Да это не важно, – его голос очень изменился, стал резче и выше. И лицо его заметно покраснело. – Даже если бы я что-то знал или догадывался, вам бы я ничего не сказал, особенно после такой наглой и вероломной выходки и лжи. Но сказать мне вам нечего! Такой клиентки у меня не было. Возможно, если бы она моей клиенткой была, то мы с вами не познакомились бы, и всё было бы хорошо.

– И всё же простите, но мне достоверно… – начал Миша.

– Ай, бросьте вы, – махнул на него левой рукой Юрий Николаевич. Часы его сверкнули при этом. – Помню я вашу Юлию Николаевну Гордееву. Она пришла ко мне один раз, пробыла здесь меньше пятнадцати минут. Была очень напряжена, дерзко шутила, не стала отвечать на стандартные и обычные вопросы, язвительно извинилась и ушла. Это всё. И об этом я сказать могу. И слава богу, что мне больше нечего вам сказать, и это правда. А теперь уходите. Ко мне скоро придёт клиент. Хороший, честный и порядочный человек. Мне нужно успокоиться. А вы меня рассердили и оскорбили своим…

– Но как же вы запомнили её имя, если она была у вас давно и только раз, – искренне удивился и не поверил сказанному Миша.

– Во-первых, это профессиональные навыки, во-вторых, Юлия Николаевна Гордеева и Юрий Николаевич Горячий – довольно созвучно, в-третьих, как мне ни горько это вам сказать, ваша Юлия Николаевна, не знаю, кем она вам приходится, вела себя довольно оскорбительно. Вот! Я вам сказал больше, чем был должен, и намного больше, чем собирался. Но я немного отыграюсь. – Юрий Николаевич встал, Миша тоже. – Никакой срочности в том, что вы хотели узнать, нет и быть не может. Вы просто хотите срочно успокоиться. Хотите снять с себя вину и успокоиться. Не выйдет! Я вам в этом не помощник. Прощайте.

– Ещё раз простите, – выходя в прихожую, сказал Миша, – но вы не правы.

– У вас, наверное, все, кроме вас, не правы, – услышал он, уже надевая пальто.

Миша хотел выйти на лестницу, быстро спуститься и выскочить на воздух, но входная дверь была закрыта. Возникла нелепая заминка, пока Юрий Николаевич шёл к двери, позвякивая ключами, и долго, сопя, открывал дверь. Они молчали. Дверь наконец открылась.

– Ещё раз простите, – быстро сказал Миша, вышел в дверь и побежал по лестнице вниз. Дверь за его спиной сразу гулко закрылась.

Он выбежал из подъезда, беззвучно прошевеливая губами ругательства, сел в машину, выехал из двора, и только остановившись на первом светофоре, задумался, куда ему ехать. Пока горел красный сигнал, Миша ничего придумать не смог. Он проехал по улице немного, увидел свободное место и остановился. Всё это время он страшно ругал про себя и Юрия Николаевича, и всех психотерапевтов вместе.

«Сволочь, сволочь, – думал Миша и даже ударил по рулю рукой. – Высокомерный козёл! Что он понимает? Этакий, блядь, гений! Насквозь он всех видит! Обидчивый какой! Обманули его, видите ли! Профессиональные навыки у него, специфика у них, сссука!»

Миша стал искать сигареты, но сначала нашёл в кармане брюк пакет с бумажными носовыми платками. Он захотел их немедленно выкинуть в окно и даже окно открыл, но не выкинул. Миша достал один платок, пачку бросил на соседнее сиденье и стал вытирать лицо, а потом руки.

«А он ведь, падла, прав! Прав этот Юрий Николаевич, – думал и думал Миша. – Успокоиться я хочу. Успокоиться, и срочно. Только чего в этом плохого-то? А?! Юрий Николаевич, чего тут плохого? А вот насчёт совести, тут уж вы ошибаетесь! Чёрта с два вы тут правы! Тоже мне, усовестил! Как глупо! Как глупо всё!» – Миша наконец нашёл сигареты и немедленно закурил, хотя в машине обычно он не курил никогда из-за жены и детей, из-за запаха, из аккуратности и стремления курить поменьше. «А я-то, я-то куда полез? Тоже мне частный детектив! Мямлил там перед ним: „Это нужно мне, и не только мне“, „Это не я придумал про кино“, – Миша, вспоминая свои слова, даже состроил жалкую рожу. – Да, мне это нужно! Только мне, и никому больше. И ещё оправдывался, как пацан, как дурак».

Миша курил, выпускал дым в открытое окно и стряхивал туда же пепел. Ему было очень тошно. Ещё ему было ясно, что ничего нового он не узнал, и все его надежды оказались совершенно напрасными. Но в данном случае отсутствие информации не было информацией. Он чувствовал, что уязвлён, что не прав, но не понимал, в чём именно не прав. Ещё он отдавал себе отчёт в том, что этот психотерапевт ему не понравился, но ничего плохого он не сделал ни ему, ни, как выяснилось, Юле. Он вообще ничего плохого не сделал. Просто он, Миша, сам полез туда, куда не лазил никогда, вот и получил сразу. Миша и сам себе в этой ситуации не нравился. Но круглое лицо, голос и золотые часы Юрия Николаевича ему не нравились сильнее. Он не мог справиться с этим. А главное, он чувствовал, что тревога его усилилась многократно. Эта тревога становилась почти страхом. И Миша, спасаясь от страха, думал о другом.

«Часы золотые нацепил! – продолжал ругаться про себя Миша. – Кому он и что хочет этим сказать? Мол, посмотрите, какой я успешный психотерапевт и у меня такие профессиональные навыки, блядь, что я могу купить себе такие вот часы… Так? Или, посмотрите, какие мне подарки делают за мою специфику… Ой!… Ну всё, всё, хватит об этом… А Юля сразу этого деятеля поняла. Юля всё-таки Юля! Как он сказал: дерзко шутила? Представляю! Конечно, он её запомнил! Созвучные имена?! Куда ему до неё! Ой, какой ужас…»

И тут горе наконец настигло Мишу. Он вдруг понял, что думает про Юлю как про живую. Что он всё время думает про неё как про живую, но попавшую в страшную беду. А тут Юлина смерть, Юлино отсутствие и безвозвратность открылись ему всецело. Он закрыл лицо руками и зарыдал почти без слёз.

***

Через какое-то время Миша сидел в кафе. Он просто увидел, что рядом с тем местом, где он остановился, есть кафе, самая простая кофейня. Он почувствовал, что страшно хочет пить, оставил машину на месте и зашёл в кафе. Сначала он выпил стакан воды, а потом заказал себе кофе и молока.

В кафе были люди, но немного, музыка играла, но негромко. Миша позвонил Валентине, быстро сообщил, что сообщить ему, в общем-то, нечего. Сказал про то, что узнал, и что вопрос с психотерапевтом закрыт.

– С Владимиром Николаевичем я созвонилась, – сказала, огорчённая услышанным, Валентина.

– С каким Владимиром Николаевичем? – удивился Миша.

– С Юлиным братом…

– А-а, с Володей! Понял. Ну и?

– И Юле на работу тоже звонила, и со следователем удалось связаться. Я кое-кого к этому подключила, и со мной секретничать не стали. Вкратце, информация следующая: уголовное дело по факту Юлиной смерти не заведено, и заводить его не собираются, всё ясно и очевидно. Самоубийство! Каких-то фактов, говорящих о доведении до самоубийства, у них нет, и искать они их не хотят. У них, мол, и без этого много работы. Там будут какие-то ещё формальности, но ничего для нас интересного у них нет. И точно не будет. С этим всё.

– Ясно, Валюта. Ещё что?

– Похороны завтра в одиннадцать.

– Как, уже? Так скоро?

– Мишенька, это нормально. И даже хорошо. Это уже с её работы договорились. Министерство всё-таки. Отдают Юлю без долгих экспертиз. А так бы её долго могли мучить. Панихиды у неё на работе решили не делать. Из-за действий милиции о причине смерти стало всем известно. В общем, решили похоронить тихо и скромно. Я подсмотрела у тебя на столе, на листочке имя Борис Львович. Прости, я с ним связалась.

– Зачем? Это уже самодеятельность! Ты ему ничего, надеюсь, не нагородила?

– Миша! Я не дура. Надеюсь, ты это понимаешь. Просто он единственный, с кем можно было хоть о чём-то говорить. А то там тётки какие-то охают, да охают. А он очень конкретный человек. Не обижайся. И не думай, я по твоим бумажкам не шарю. Могу продолжать?

– Продолжай, – начиная сердиться, строго сказал Миша.

– С похоронной фирмой я созвонилась. Там всё очень чётко и всё очень толково. Отработано всё до мелочей. Осталось обсудить детали, но для этого нужно поговорить с Владимиром Николаевичем, ну, и с тобой посоветоваться. Пока гарантом оплаты я назвала тебя. Их это устроило. Все нужные документы, все формальности они сделают. Я занимаюсь. Совершенно не волнуйся. К вечеру вообще всё будет готово.

– А поминки? – спросил Миша.

– Похоронная фирма и с этим готова помочь, но тут как раз и нужно посоветоваться с Володей. Пока непонятно, сколько будет людей. Говорю же, к вечеру всё будет ясно.

– Хорошо. А что Володя? Ты про него ничего не говоришь.

– С Владимиром Николаевичем говорила. Он уже сообщил отцу, он там у него, но к вечеру вернётся. Сказал, что отец не приедет, и его жена тоже. Плохо себя чувствует. Деталей не знаю. Про похороны тоже пока с ним не поговорила. Он попросил созвониться на эту тему позднее. – Валентина замолчала.

– Ну что ещё, Валюша? Говори, – поторопил её Миша.

– Михаил Андреевич. Я не услышала вашей реакции на то, что я приняла решение по оплате похоронных услуг.

– Всё правильно, Валя. Всё правильно! Молодец! Что ещё?

– Владимир Николаевич сказал, что завещания Юля не оставила, во всяком случае, они его не нашли и ничего о том, составляла она завещание или нет, не знают.

– И что? – удивился Миша.

– А то, что Владимир Николаевич сказал, что он в таких вопросах не разбирается, ничего про это не знает и не знает, что нужно делать. И он спросил, нет ли у тебя или у нас толкового юриста, чтобы ему помочь или хотя бы проконсультировать.

У Миши побелело в глазах от гнева.

– Узнаю брата Володю! – процедил он сквозь зубы. – И что ты ему на это сказала?

– Ничего не сказала, – ответила Валентина, – сказала, что узнаю.

– Ни в коем случае! Пусть он сам этим занимается…

– Простите, – перебила его Валентина, – я думаю, что вы сами ему об этом скажете.

Миша растерялся, подумал секунд пять.

– Да, конечно, сам, – медленно сказал он, – разумеется. Не говори с ним на эту тему.

– Тогда у меня пока всё. Через пару часов сообщу уже все подробности: что, сколько и где. А во сколько, вы знаете.

– Спасибо, Валюша! Спасибо!

– Вы приедете сегодня на работу?

– Наверное. Пока ещё не знаю, – он задумался, – не могу пока сказать… Петрозаводском не занималась?

– Нет, Мишенька. Пока это было физически невозможно.

– Но ты помнишь, мне нужно всё по Петрозаводску к вечеру.

– Так вы приедете, Михаил Андреевич?

– Не знаю… наверное… – у Миши закружилась голова. Он чувствовал сильный прилив гнева и чувствовал, что барахтается в нём и во всей этой бесконечной информации, которая выливалась и выливалась на него. – Не знаю я… Там Лёня ещё должен с немцами встречаться в четыре часа. Проконтролируй обязательно.

– Миша! Успокойся… Ничего страшного не происходит, страшное уже произошло, я всё сделаю. Всё и в своё время. Не терзайся. Поешь чего-нибудь. Да, хоть выпей. Всё идёт нормально.

– Да… – сказал Миша, – наверное… Тогда через пару часов созвонимся. Может быть, подъеду. Спасибо!… Спасибо большое! Извини.

– Правильно! – сказала Валентина очень мягко. – Созвонимся. И, кстати, подъезжать совсем необязательно. Всё. До скорого. Я не прощаюсь, – и она положила трубку.

Теперь Миша гневался на Володю… «Вот ведь, Вова! Ну Вова! Нет, не зря он на Вике женился, ох не зря. Они друг друга стоят! – думал он. – Юрист ему нужен! А потом он все дела на меня свалит, будет только звонить, торопить и капать на мозги. А потом ещё скажет, что юрист сволочь и дорого берёт. Тоже мне романтик! Музыкант! Поэт-песенник, блядь!»

На Володю было сердиться легче, чем на себя. И ещё Миша вспомнил Валентинины слова про то, что надо поесть. Голода он не испытывал, а голодную тошноту, горечь сигарет и кофе во рту, и ещё головокружение испытывал вполне.

***

А сколько Миша жил у Володи и Юли на Кутузовском, столько Володя выкидывал разные фокусы и номера. Володя сам позвал Мишу пожить у него, Миша отказывался, считал это неудобным, но Володя уговорил. Потом сам же Володя устроил Мише одну сцену, потом другую. И если бы не Юля тогда, ушёл бы Миша и хлопнул за собой дверью.

Володя всегда считал, что прав у него на профессорскую квартиру больше, чем у Юли. Он это часто и резко демонстрировал. Юля не обращала внимания на его демонстрации. Хозяйкой в доме была она. Она Мишу приняла, стала Мишиным старшим товарищем, наставником и любимым другом. Уже вечер на пятый пребывания Миши в квартире на Кутузовском Юля и он как засели на кухне за разговор, так и просидели до утра. Миша читал Юле свои стихи, показывал рисунки, рассказывал про свою жизнь, делал юношеские заявления.

Тогда Миша очень хотел сделать выставку картин. У него была идея нарисовать картины, снабдить их длинными поэтическими текстами, сделать выставку и играть во время выставки музыку. Юля слушала Мишу, кивала, курила. Сказала, что идея прекрасная, но не очень свежая, а точнее, идея уже сильно старая, но если Миша сам это придумал, то молодец и пусть делает как хочет. Вопроса типа: «А чем на хлеб будешь зарабатывать?» – Юля не задала ни разу. Но именно Юля устроила Мишу работать. Сначала Миша работал в большой багетной мастерской. Там он проработал месяца четыре и многое научился делать руками.

Володя сильно ревновал. Он затевал с Мишей длинные разговоры про то, что нужно заниматься только музыкой, а совмещать искусство с зарабатыванием денег нельзя. Он говорил, что Юля никогда искусство не понимала, не любила и с ней бессмысленно об этом говорить. Володя сложно уживался с сестрой, у Миши поддержки не находил и усложнял тогда жизнь всем.

А Юля заботилась о Мише. Они говорили много и часто. Юля спокойно отнеслась к тому, что Миша бросил работу в багетной мастерской. Но он бросил её не просто так. Миша со своим приятелем по работе один раз изготовил вывеску для маленького магазина. Им хорошо заплатили, и дело было интереснее, чем оформлять в рамки бесконечные репродукции, какие-нибудь вышивки крестиком или картины доморощенных художников. Рамок для свадебных фотографий, детских портретов и даже портретов кошек и собак он изготовил без счёта. Но работать на разных станках, с разными инструментами и материалами он научился.

Хозяева того магазина остались очень довольны вывеской и заказали Мише оформить грузовичок. Они хотели, чтобы грузовик был оформлен в стиле вывески магазина. С таким делом, а главное, с такими материалами Миша никогда не сталкивался. Но он быстро изучил вопрос, и получилось. Тогда-то и пошло-поехало.

Вскоре у Миши было целое дело. Он получал заказы на вывески магазинчиков, павильонов, маленьких фирм, каких-то офисов. У него появились сотрудники, бухгалтер, даже небольшая мастерская в Алтуфьево. Миша делал оформление автомобилей разных фирм, фирмочек и даже компаний. За два года Миша очень вырос в этом деле. Но он по-прежнему жил в квартире на Кутузовском. Периодически репетировал с Володей в гараже, часто с ним ссорился, часто просиживал по полночи с Юлей на кухне за разговорами, много работал, сильно уставал и гордился своей усталостью. А ещё практически все расходы по содержанию квартиры, по заполнению холодильника и прочее Миша взял на себя.

Миша давно уже мог съехать, снимать квартиру и жить самостоятельно, но Юля не хотела этого, хотя прямо так не говорила. Володя говорил как раз обратное. Он всё чаще и чаще приводил к себе свою певицу Вику. Вика Юле не нравилась. Вот Миша и жил в квартире на Кутузовском.

А потом ему пришла в голову счастливая идея, которая изменила всю его жизнь. Он прожил уже три с половиной года вместе с Юлей и Володей. К этому времени он уже начал утомляться от своей работы. Слишком много было суеты, маеты. Прежнего ощущения творчества и азарта почти не осталось. Пошло производство, а главное – нужно было постоянно общаться с теми людьми, которые заказывали вывески типа: «Мотель „Платинум“, „Кафе „Арлекино“, „Ресторан „Вечерний Баку“, „Бар «Айвенго“, «Шиномонтаж у Валеры“. Он устал от всех этих людей, которые просили: «А сделай мне как у…“ Он уже видеть их не мог. При этом Миша чувствовал, что так и будет дальше.

В то самое время он уже вовсю женихался со своей будущей женой Аней. Аня приехала в Москву из Саратова, заканчивала университет, изучала экономику и финансы. Училась аккуратно, но без особого рвения. Жила Аня в общежитии. Уединиться толком им было негде. С Юлей Миша Аню познакомил. Юле Аня очень понравилась. Но приводить её часто в квартиру на Кутузовском Миша не хотел, а уж оставить ночевать – тем более. Да и Аня отказалась бы, если бы Миша ей такое предложил.

А Володя уже жил с Викой почти постоянно, и они собирались пожениться. В общем, всем было ясно, что скоро Миша покинет квартиру профессора. Да и Юля говорила, что вряд ли уживётся под одной крышей с музыкантом и певицей. Юля грустно шутила по этому поводу, но перемены надвигались.

И где-то в это время Мише пришла идея начать заниматься дорожными знаками. Поступил заказ на изготовление вывески для придорожного кафе и магазина. Заказчики хотели, чтобы вывеска была сделана в стилистике дорожных знаков, и Миша впервые работал с материалами, из которых эти знаки изготавливают. Ему эти материалы очень понравились.

Раньше он думал, что дорожные знаки покрыты отражающей свет плёнкой. Он видел, что знаки очень ярко видны в свете фар ночью. Но оказалось, что знаки свет не отражают. Знаки, оказывается, свет возвращают. Ему мужик, который продавал материалы, из которых и делаются дорожные знаки, объяснил подробности.

– Знак свет не отражает, старик, – говорил Мише тот человек. – Если бы знак свет отражал, то водитель в машине этот знак бы не видел, а видел бы его кто-то другой: заяц в поле или волк в лесу. Угол падения равен углу отражения, понимаешь? А знак свет возвращает. Откуда свет пришёл, то есть от фар автомобиля, туда и вернулся, то есть в глаза водителю. Но нужно, чтобы он вернулся не очень ярко, чтобы не слепил глаза. Это очень интересное и сложное дело…

Миша тогда это запомнил. Он понял, что даже никогда не думал о том, откуда берутся вдоль дороги дорожные знаки, кто их ставит, кто их делает, и уж тем более не думал, кто за эти знаки платит. Но он понял, что знаки ему нравятся. И что если их делать, то никакие идиоты не смогут сказать ему, какой формы или цвета они хотят получить знак.

Миша быстро узнал всё про производство знаков и про то, как, кто и кому эти знаки заказывает. Первый свой знак он сделал чуть ли не вручную и очень кустарным способом.

Юля и эту идею Мишину поддержала. Посмеивалась над ним, но поддерживала, даже не вдаваясь в подробности, а потом неожиданно познакомила Мишу с одним из своих бесчисленных знакомых. Тот знакомый был знакомым знакомых, но Юля как-то помогла то ли ему самому, то ли кому-то из его родственников или детей. Не важно. Юля всем только и делала, что помогала. Короче, тот знакомый, пожилой мужик, всю свою жизнь строил мосты по всей стране. Он про дорожные знаки ничего не знал, но знал всех людей в стране, кто делал дороги, тоннели и тому подобное. Для Миши это было бесценное знакомство. В общем, вскоре он получил свой первый заказ и, можно сказать, вступил в клуб создателей условий дорожного движения. Об этом Миша никогда не пожалел.

«А всё Юля! Кем бы я был без Юли?!» – всегда в моменты ощущения успеха думал Миша.

***

Миша едва справился с желанием немедленно позвонить Володе и сказать, что если он будет цепляться к его работникам с вопросами о Юлином наследстве, особенно пока Юля даже не похоронена, то… «А чего „то“? Что я ему скажу?» – подумал Миша и твёрдо решил Володе пока не звонить. А если Володя сам заведёт этот разговор, Миша поклялся сам себе, резко не реагировать и с Володей не ссориться, по крайней мере пока Юлю не похоронили.

Горечь во рту и тошнота стали почти невыносимыми, надо было пусть через силу, но чего-нибудь съесть. Да и рюмку чего-нибудь выпить было бы небесполезно.

Миша читал меню и пытался решить, что он может съесть. Но в кафе были только разнообразные пирожные, мороженое, и, кроме сладкого, можно было заказать сэндвич. Всего этого Миша в себя затолкать сейчас не мог. Телефон зазвонил в очередной раз. Точнее, он не зазвонил, а завибрировал. Звук Миша отключил давно. Звонил Стёпа. Миша ответил.

– Мишенька, дорогой! Ну хорошо, что ты ответил, – быстро заговорил Стёпа. – А то я тебе звоню, звоню. Тебе ещё моя помощь нужна? Как ты вообще?

– Стёпа, дорогой, прости, пожалуйста! Я тут замотался, на телефоне звук выключил и не слышал звонков. Наверное, помощь никакая не нужна. Это я вчера запаниковал и к тебе обратился. Всё уже решается. Так что спасибо и не беспокойся.

– Да ну что ты, дружище! Какие могут быть извинения! Такая беда! Ты-то как сам?

– Хреново, брат! Очень хреново! Деда я хоронил, бабушек тоже. Приятель один хороший разбился на машине, давненько уже. А такого близкого и родного человека, молодого… терять ещё не приходилось. Да и не было у меня в сознательной жизни более близкого человека. Вот я и растерялся. Так что прости ещё раз.

– Миша, дорогой мой друг! Держись, – очень искренне сказал Стёпа, – я тебе очень сочувствую и очень хочу помочь чем могу. Только ты не стесняйся, пожалуйста.

– Сёпа, не волнуйся…

– А хочешь, я приеду к тебе? Ты где сейчас? – обезоруживающе спросил Стёпа.

– Я на Пятницкой… – Миша подумал пару секунд и справился с желанием сказать: «Приезжай скорее». – Нет, Сёпа, не беспокойся. У меня ещё дела. Позвони попозже.

– Как скажешь, Мишенька. Как скажешь. А то я недалеко, могу подъехать, – Стёпа подождал чуть-чуть, но Миша молчал. – И прости за вопрос, что случилось всё-таки? Я не понял вчера. Это твоя родственница? Ты прости, я просто хочу лучше понять…

– Больше чем родственница, Сёпа! Не важно… Очень хороший человек. А что случилось. Я и сам не пойму. Факт в том, что умерла… Умер очень хороший и самый близкий мне в этом городе человек. Такие пироги.

– Ладно, когда захочешь и сможешь… И если тебе от этого станет легче, тогда и расскажешь. Держись! А я тебе ближе к вечеру позвоню. Или ты звони, не стесняйся. Ты же знаешь, я всё брошу и постараюсь помочь… Пока, дружище!

***

Миша долго относился к Стёпе довольно пренебрежительно и свысока. Он казался Мише суетливым и поверхностным весельчаком, весьма ленивым, любящим поныть и побрюзжать. Но всё же Стёпа был беззлобный и компанейский человек. Стёпина компания была Мише приятна. К тому же Стёпа давал много поводов над ним пошутить. Они довольно часто общались. Но после одного разговора Миша если и не изменил своего отношения к Стёпе, то по крайней мере узнал, что Стёпа совсем не так прост, как ему казалось. После того разговора он стал внимательнее Стёпу слушать, ценить его мнение и уважительнее к нему относиться.

Однажды Миша здорово на Стёпу обиделся и даже отчитал его, как мальчишку, а Стёпа и выслушал Мишу, как мальчишка, виновато моргая.

Стёпа тогда позвал Мишу с женой Аней вместе поужинать по какому-то важному для него поводу. Выбрал Стёпа для этого приличный ресторан. Аня обрадовалась. Ей Стёпа нравился, Стёпа любил и умел нравиться. Была пятница, вечер. Миша с Аней пришли чуть раньше, а вскоре явился и Стёпа с совсем юной и совершенно новой девицей лет семнадцати– девятнадцати. Аня, да и Миша уже запутались в Стёпиных барышнях. Вот Ане и показалось, что новая Стёпина подруга совсем даже не новая, а уже ей знакомая. Хотя справедливости ради надо отметить, что Стёпины девушки были одного типа.

– Полина, милая, здравствуй, – доброжелательно сказала Аня.

– Здравствуйте. Но меня зовут Марина, и мы с вами не знакомы, – сказала Стёпина спутница низким недобрым голосом. – Стёпа, а кто у нас Полина?

В общем, вечер был испорчен. Марина уходила, Стёпа её догонял. Та возвращалась, сидела, надутая, в основном молчала, от еды отказывалась и пила только воду, потом говорила язвительные глупости, уходила, Стёпа бежал за ней. Аня чувствовала себя виноватой, а Миша медленно закипал.

В конце концов Миша не выдержал всей этой ситуации, извинился и попросил Стёпу прогуляться с ним в сторонку.

– Сёпа, дорогой, – не сдерживая гнева, сказал Миша Стёпе в коридорчике возле туалета, – в следующий раз, когда будешь нас куда-нибудь приглашать, сообщи заранее, с кем ты будешь в этот раз, чтобы мы могли решить, хотим мы общаться с очередной твоей воспитанницей или нет.

– Прости, Мишенька, – растерялся Стёпа, услышав даже не то, что сказал Миша, а то, как он это сказал, – мне кажется, я взрослый человек и имею полное право… И к тому же мы друзья.

– Вот именно! Мы друзья, а ты, Сёпа, взрослый человек. И, мне кажется, уже должен понять, что оставлять другого взрослого человека, к тому же, как ты сказал, друга без выбора, – это очень неправильно. Если бы не ты, то мы с Аней не имели бы удовольствия общаться с этой твоей Мариной. Мы не хотим с ней не только общаться, но и даже её знать. Мы пришли пообщаться с тобой. С тобой я готов общаться сколько угодно. Но если ты намерен навязывать нам общение всех твоих бесконечных Марин, Полин, Вероник и прочее, то знай, дорогой, это нам радости не доставляет.

– Мишенька, пожалуйста! Я же не знал, что так неудачно получится…

– Что неудачно получится? – перебил его Миша и даже навис над ним. – Что?! Что Аня перепутает Марину с Полиной? Или то, что они все на одно лицо? Или то, что в этот раз ты придёшь со зловредной девкой? Знаешь, Сёпа, мне кажется, что моя жена и я не обязаны развлекать твоих подружек. Мне кажется, что у нас есть право общаться с теми, с кем нам приятно и интересно. А проводить целый вечер в компании девицы, которая двух слов связать не может…

Миша ещё минуту говорил в том же духе, успел сказать: «Как тебе не стыдно знакомить этих девок с моей женой?» и даже: «Где ты их всех находишь?» Стёпа слушал, моргал и даже не пытался возражать. А Миша высказался, вернулся к столу, оставил на столе определённо большую сумму, чем мог быть счёт, и увёл Аню. Стёпа робко пытался их остановить, Ане было неудобно, и она не знала, что сказать, девушка Марина осталась без внимания. Короче, ужин не удался.

Миша думал, что Стёпа обидится, но Стёпа на следующий день, в субботу, позвонил в полдень, искренне и взволнованно попросил его простить и очень попросил с ним встретиться, потому что он очень переживает. Они встретились тогда же вечером. Миша хотел встретиться ненадолго, а просидели они тогда и проговорили часа три, да ещё и выпили пива, довольно много, чего Миша тоже делать совсем не собирался.

Они встретились тогда в маленьком баре. Сначала заказали, Стёпа – чай, а Миша – кофе. Стёпа был взволнован и очень хотел высказаться, но всё извинялся, да путано говорил, что всю ночь почти не спал, понял, как был вчера не прав, и вообще много думал. Потом они заказали немного виски, а потом и пиво.

– Ты, пожалуйста, Анечке скажи, что я очень перед ней извиняюсь, – говорил немного вспотевший от чая и виски Стёпа, – ужасно всё вчера вышло… И ты знаешь, я вдруг понял, как это всё… Ну, то есть как я выглядел и как выгляжу со стороны. Ужасно пошло, да? Конечно, пошло! – он отхлебнул пива. – Ты меня выслушай, я долго об этом думал сегодня ночью. Так мне стало тоскливо!

– Я слушаю, слушаю, не волнуйся, – сказал Миша. Стёпу действительно нужно было выслушать. Таким взволнованным и растерянным Миша его не видел никогда.

– Да! Мне хорошо с ними, – наклонившись над столом ближе к Мише, сказал Стёпа, – мне весело и легко с этими девочками. А им хорошо со мной. Думаешь, я не удивлялся десять лет назад таким, как я сейчас, толстым и лысым пердунам, которые таскаются с молодыми девками? Удивлялся и смеялся над ними. А теперь вот он я! Точно такой же! Думаешь, я не знаю, что это типично и глупо выглядит? Знаю! Уже знаю. Но мне-то казалось что? Что я свободный, весёлый и опытный человек и имею право! Да, я сделал одну женщину несчастной. Да, я ушёл от жены. Но я как думал… Я думал, что дети уже выросли, учатся, дома не живут, их я несчастными не сделаю. Жене я оставил всё. Взял трусы, носки… Ушёл с одним чемоданчиком. Всё оставил и даже гордился тем, какой я благородный и не мелочный. Всё оставил ей, детей обеспечиваю, сам снимаю квартирку. А ещё я думал, что так честнее и лучше. Сколько можно было уже врать и чего-то изображать? – он снова глотнул пива. – А знаешь, я не жалею о том, что сделал. Мы последние годы, особенно когда дети уехали учиться, жили… Это был ад, Мишенька! Сумасшедший дом был. А потом я ушёл. И тогда впервые и без зазрения совести стал делать то, что хочу. Нет! Ты не подумай, у меня девки были и до развода. Но эти тонны лжи, эти шитые белыми нитками оправдания… Я уже не мог… – он замолчал на несколько секунд, играя желваками. – И мне стало хорошо. Я как думал… Я никому ничего плохого не делаю. Девчонкам со мной интересно. Они сами все про это говорят, что им с нами – пердунами – интереснее, чем со сверстниками – дураками. А мне было приятно. Миша! На них же так легко производить впечатление! Это так легко и приятно! Любые впечатления… Рассказы про жизнь, подарки, свобода, которую я им открывал, сексуальные опыты… Они всему удивляются, радуются. Это так легко и приятно. А ещё я думал, идиот, что они молодые, заставляют меня стараться за собой следить, худеть, заниматься спортом, заботиться о здоровье. Думал, что они меня оживляют и молодят. Я же, Мишенька, никогда раньше не танцевал, а теперь хожу туда, где танцуют. И танцую. У меня же этот ищущий взгляд выработался, как у кота. Мне кажется, я уже в полной темноте девок могу разглядеть. И мне это всё нравится, понимаешь?! Нравится, – Стёпа закурил сигарету и прищурился от дыма. – Потому что всем таким же пердунам, как я, это нравится. Все такие же, как я, пердуны, этого хотят. И если они от жён не уходят, то всё равно делают то же самое, что и я, только врут всё время и изображают семейные узы. А жёны их терпят, потому что привыкли… Я их называю: «жены на договоре». Это ещё хуже…

– Как ты сказал? «На договоре»? – усмехнулся Миша. – Это надо пояснить.

– Мишенька! Дорогой! Я когда ушёл от жены, я же всех своих старых друзей практически лишился. Для всех жён моих друзей я стал подонком и негодяем. А мои старые друзья в основном люди не нищие. Это я среди них всегда был непрактичным и ленивым, а они о-го-го! У меня сразу пошёл другой ритм. А им было проще перестать со мной общаться, чем из-за меня ссориться с жёнами. Они им и без меня поводов дают достаточно. Но жёны у них на договоре. То есть всё про своих мужей и их девок знают, но чего-то изображают. Вместе иногда куда-то выходят, вместе иногда куда-то ездят. А так, – Стёпа выпустил дым, отхлебнул пива и махнул рукой, – дети у них выросли. Дома у жён моих друзей только телефон, собака или кошка да домработница, которой можно руководить и с ней же поболтать. И вот такая женщина всё отлично знает про девок своего мужа, знает, что он ей говорит, мол, поехал в Челябинск по делам, а сам с девкой на море или в горы. Они, эти жёны, всё знают, но в подробности не лезут, иногда поймают своего мужика уж на совсем наглой лжи или застукают с кем-нибудь где-нибудь, устроят скандал, трагедию и горе. А потом подуются, получат дорогой подарок – и опять «на договор». – Стёпа загасил окурок, нашёл глазами официанта и показал ему свою пустую пивную кружку. Миша слушал Стёпу и кривил губы в улыбку. – А ещё, Мишенька, эти жёны собираются в стаи, точнее, в стайки, по четыре-пять. Собьются в стаю и дружат. Ходят вместе на спорт, на маникюр-педикюр, вместе обедают, вместе куда-нибудь ездят за покупками и всё время много говорят. А главное, они всё время друг за другом следят, потому что боятся, что без подруг своих наломают дров, не выдержат, да и схватят за яйца какого-нибудь… да хоть тренера в спортзале. Из-за этого и держатся друг друга. Боятся, что понесёт их, и тогда конец договору, – Стёпе принесли свежее пиво, он сразу отпил пару глотков. – Я как увидел, что у меня жена туда же скатывается, а я ей в этом активно помогаю… Короче, Миша. Ужас это всё… так что мне с молодыми девками нравится. Но я, Миша, всегда влюбляюсь. Без этого не могу. Каждый раз думаю, что сильно влюбился. И мне так лучше! Но вчера… Ох, и стыдно мне стало! Аня у тебя такая хорошая. И ещё я всё-таки понял, что не все такие толстожопые, каждое утро и вечер встающие на весы, в надежде увидеть волшебное исчезновение лишнего веса… То есть не все такие пошлые, озабоченные всем, чем озабочиваются сорокалетние пердуны, как я. Прости меня за испорченный вчерашний вечер, прости, что поставил твою жену в нелепую ситуацию, прости за то, что не скрывал, а, наоборот, демонстрировал и грузил тебя всеми своими… Ну, ты понимаешь?! Всеми своими комплексами. Вчера я понял, как это некрасиво выглядит со стороны. В общем, я хотел, чтобы ты это услышал, знал, что я всё понимаю, чтобы ты не считал меня пердуном, потому что я сам себя таким считаю. Прости, друг мой!

Миша не очень знал, что можно на всё это сказать. Он поуспокаивал Стёпу, сказал, что ни он, ни Аня совершенно не обижаются и что на него совершенно нельзя обижаться. Они тогда ещё поговорили о том о сём, ещё выпили.

– И ещё, Мишенька, я должен, – уже заметно пьяненький, сказал Стёпа, когда разговор стал подходить к некому логическому и практическому концу, – и хочу тебе сказать, что я так вчера испугался того, что мы поссорились и что я тебя теряю. Я раньше так сильно такого чувства не испытывал. И знаешь, я испугался и понял… Я понял, что я уже так много всего на свете потерял, что больше терять не могу, не хочу и не должен. Ты, может быть, думаешь… вот, Сёпа такой вот смешной, толстый и бессмысленный, а я такой и есть. Я всю жизнь люблю животных. А у меня у самого никакого своего животного не было. Даже в детстве не было ни кошки, ни собаки, только морская свинка. Я учился животных лечить и всё время их лечу. А своего нету. На своё животное я не найду времени и позаботиться не смогу. А знаешь, сколько разных животных у меня на глазах передохло… Короче, у меня смешная и бессмысленная жизнь. А вчера я так испугался… Я прикинул, а кто у меня, в сущности, в жизни есть? Очень мало у меня осталось близких людей. Прямо-таки совсем мало! Ты, конечно, можешь не причислять меня к близким людям, но это не важно. Мне это, Мишенька, прости меня, не важно. Главное, я ощущаю тебя близким мне человеком. Я тебя люблю!… Погоди, – Стёпа сделал широкий и пьяный жест рукой, останавливая Мишу, который хотел что-то сказать, – погоди… Да, я выпил, да, расчувствовался. Но это не пьяные сопли! Я тебя люблю, Мишенька. Ты такой молодец! Ты так… Как бы это сказать?… Ты правильно всё делаешь, такой талантливый… Ты хороший человек. И мне нужно знать, что ты мой друг. Ты можешь меня другом не считать. Но дай мне тебя считать другом! – Стёпа допил остатки пива, которые тоненько желтели на донышке. – Я понял, Миша, что мне друзья нужны, чтобы окончательно не потеряться и не засуетиться вконец. Мне нужно знать, что есть такие люди, ради которых я могу отменить все дела, пожертвовать полезными для меня обстоятельствами или даже ночью выскочить из постели и помчаться к другу, пусть бы в этой постели была самая красивая девушка на свете. Мне нужно знать, что я это могу. И пусть никто из друзей никакой жертвы от меня не попросит. Но я должен знать, что ради разговора с другом, ради дружеской пьянки или рыбалки, будь она неладна… я готов бросить всё! Но только, чтобы это было кому-то нужно, чтобы кто-то знал, что есть такой Сёпа, которому можно позвонить ночью, и он приедет, даже не спросив, зачем. Да, хочу, чтобы всегда помнили, что если будет плохо, одиноко или просто грустно, есть такой вот толстый, нелепый Сёпа, который бросит всё… Мне надо знать это про себя. И ещё мне надо знать, что я кому-то нужен, и надеяться, что я кому-то необходим. Я так понимаю дружбу, Мишенька! И если ты позвонишь мне ночью, я буду счастлив. Буду счастлив от того, что в трудный момент, ночью, ты вспомнил про меня и не нашёл никого другого для помощи и поддержки. Можно я буду считать тебя своим другом?…

И Стёпа полез обниматься.

***

Миша продолжал сидеть, не в силах решить, что же делать дальше. Он хотел встать, но если встать, то надо было куда-то идти и сразу. Так что он продолжал сидеть и смотреть на кафельный, серый с белым пол кафе. Он чувствовал, что этот пол, эти серые и белые квадратные плитки, этот стук каблуков по этому полу, но прежде всего сами квадратики и чёрные тонкие полоски между ними вызывают у него какую-то незнакомую ему прежде тоску, душную скуку и безнадёжное тошное отчаяние.

«Как же мне не нравится этот чёртов пол. Кто же придумал такой скучный и бесчеловечный пол, – ползло у Миши в голове. – А кому-то он нравится. Ужас какой! Вот только чего мне дался сейчас этот пол. Пол как пол… Таких полов повсюду… Вот именно, что повсюду такие полы. Как скучно-то. Здесь не только кофе пить и пирожные есть нельзя, здесь находиться-то тошно. Как они тут работают?! Я бы пару дней на этот пол посмотрел и повесился бы…»

Тут Миша встал, довольно резко. Обычная фраза: «повесился бы», которую он часто говорил или думал по разным поводам и в самых разных ситуациях, вдруг ужалила его конкретностью смысла. Он шагнул к выходу, но остановился, вспомнил, что не заплатил, пошёл к кассе, рассчитался, проклиная медлительность кассира, и вышел на улицу, стараясь не смотреть на пол кафе.

Миша быстро дошёл до машины, сел за руль и моментально завёл мотор. Но тронулся с места он не сразу. Он не раздумывал, куда бы поехать, он продолжал думать про кафельный пол и про ту тоску, которая открылась ему в серых и белых квадратиках этого пола. Миша отчётливо понял, что даже если бы он не ел три дня, он не смог бы сейчас зайти ни в какой ресторан или кафе, сидеть там один и есть. Тошнота, пустой желудок и горечь от кофе и сигарет не заставили бы его сейчас пойти куда-нибудь, чтобы спастись от этих болезненных ощущений.

И Миша неожиданно признался себе, что ему всегда было скучно, неинтересно и тоскливо бродить по красивым улочкам тех европейских городов, куда, как ему казалось, он так любил ездить. Ему всегда казалось, что ему нравилось одному бродить по старым мощёным улочкам и переулкам, заходить в ресторанчики и бары. Ему казалось, что сидеть, есть или пить или есть и пить одному где-то в Париже или Берлине, смотреть в окно на улицу, любоваться набережной или площадью, слушать непонятную речь – это приятно, красиво, тонко и даже романтично. Ему казалось, что ему нравится читать какую-нибудь книгу французского или латиноамериканского автора за чашкой кофе в полупустом кафе, и что это серьёзно и элегантно. Ему казалось, что такое уединение развивает и углубляет внутренний мир, содержание и даже укрепляет характер. Миша нравился сам себе, такой одинокий, молчаливый и сосредоточенный. Он гордился таким своим образом жизни и считал, что ему так хорошо. Он гордился тем, что открыл в себе интерес и удовольствие бывать одному где-то далеко от соотечественников. Ему казалось даже, что так он отдыхает, уезжая из Москвы на недельку-другую.

И вдруг ему стало ясно, что ему всегда было скучно и тоскливо в этих одиноких поездках. Ему в этих поездках ничего не хотелось, ему всегда казалось, что хочется, но на самом деле не хотелось ничего. Не хотелось ходить по музеям или галереям, не хотелось одиноко гулять по паркам, и даже есть ему не хотелось. Но он всё это делал и находил в этом много смысла.

Книги в кафе ему тоже не хотелось и не нравилось читать. Не нравились сами многослойные и путаные смыслы французских и латиноамериканских писателей, и процесс чтения тоже не нравился. В кафе ему трудно было читать, мысль ускользала, Миша отвлекался и перечитывал один и тот же абзац несколько раз, пытаясь хоть что-то понять. Но парижане и берлинцы в кафе читали, не отвлекались и явно получали удовольствие и от процесса чтения и от книг. Миша делал так же и был собой доволен. А тут ему стало ясно, что всё это ему было скучно. И он тут же подумал, что и парижане и берлинцы, наверное, не любят читать в кафе те книги, которые они читают, и им, наверное, совсем не так уж хорошо поодиночке, с независимым видом, пить кофе во всех бесчисленных кафе.

Миша всё так и сидел за рулём и не трогался с места. День стоял солнечный, нежный и прохладный. Миша ощущал под собой смятые складки пальто. Он сел в машину, не позаботившись о своём любимом пальто, хотя всегда снимал его, садясь в машину. И в кафе он пальто не снимал. «Помялось совсем, – подумал он вяло, – да и фиг с ним». Это пальто он купил в Париже, очень его любил и берёг, а тут не захотел расправить складки под собой. Он сидел и думал.

И то, о чём и как он думал, Мише очень не нравилось. Его не огорчило признание самому себе в том, в чём он признался.

Его огорчало и даже пугало то, что в последний раз он делал себе подобные признания довольно давно. Тогда ему было очень больно и трудно, тот период своей жизни он вспоминал теперь с ужасом и не хотел тех самых переживаний даже близко. И хотя всё тогда было совершенно иначе, но сам факт горького признания в чём-то самому себе сильно Мишу встревожил.

Он сидел с совершенно отрешённым взглядом в машине, держался обеими руками за руль и усиленно пытался отогнать тоску, будто вылезшую из чёрных полосок между кафельными плитками того самого пола в кафе. Он старался не думать о том, что напомнила ему эта тоска. Миша помнил, как и когда он признался себе в том, что ненавидит свою жизнь и не любит почти всё, из чего эта жизнь состоит, и то, как его жизнь устроена.

***

Шесть лет назад Миша сокрушительно сильно и страстно влюбился. Он тогда только-только почувствовал результаты активного и целенаправленного своего труда, у него всё шло успешно и хорошо. Работы было хоть отбавляй. Дома всё его радовало. У них с Аней уже была своя квартира, хоть и далеко, а точнее, весьма далеко от центра, но своя квартира и в Москве. Дочка Катя начала много и забавно говорить, Миша купил новую машину, Аня нашла интересную работу. И тут Миша влюбился.

Случился приём в мэрии Москвы. Перед новым годом собрали тех, кто занимался столичными дорогами. Мише раздобыли пригласительный на это торжество. Ему было полезно туда пойти, там можно было познакомиться с полезными в его деле людьми. Там он и встретил Светлану.

Миша на том мероприятии был, наверное, самым молодым, застенчивым и меньше всех понимал, как надо себя вести и как получить пользу и выгоду от происходящего. А Светлана была там одной из немногих женщин, при этом самой молодой и спокойной.

Миша на том приёме вертел головой во все стороны и пытался найти хоть одно знакомое лицо, чтобы хоть поздороваться и не стоять одному. В конце концов он увидел знакомое лицо. Это был пузатый дядька в расстёгнутом пиджаке. Мелкий московский чиновник, с которым Миша пару раз имел деловые встречи. Миша радостно поздоровался с тем чиновником, обменялся парой фраз, а тот, в свою очередь, разулыбался и поздоровался с единственной в той большой компании молодой, красивой и элегантной женщиной, проходившей мимо с бокалом. Это была Светлана. Миша поздоровался с ней, представился, она по-мужски протянула ему тонкую руку и назвала своё имя. Миша пожал руку и в первый раз в жизни влюбился сразу. Уходил он с того приёма контуженный, с не видящим вокруг себя ничего взглядом и с маленькой бумажкой в кармане. На бумажке было написано её рукой: «Светлана» и номер телефона.

И началось! Светлана работала в мэрии, была замужем, и у неё была дочь пяти лет. Четыре месяца Миша находил возможность дожидаться Светлану после окончания её работы, дарить ей цветы и то коротко, то дольше разговаривать с ней. Миша весь извёлся тогда. Как он не завалил все дела на работе за те четыре месяца, он и сам не понимал. А Света цветы брала, на звонки отвечала, руку из Мишиной руки не выдёргивала, смотрела Мише прямо в глаза так, что у Миши останавливалось сердце, и больше ничего. Со слов Светланы он знал, что муж её человек занятой, небедный и старше её почти на десять лет. Дочка у Светы была от первого её и неудачного брака. Света была младше Миши на два года, спокойнее и увереннее на сто лет, а выглядела она прекрасно. Муж её часто уезжал куда-то далеко и по делам. Когда муж был в отъезде, Света цветы брала и отвечала на звонки всегда, радостно, и они подолгу говорили. Когда муж возвращался, цветы отвергались, и звонить Светлане Миша мог только в рабочее время, да и то она говорила с ним холодно и кратко. Сама Света не звонила никогда. Она знала от Миши, что он женат и у него тоже дочь.

Миша тогда сильно мучился, был сам в себе, и Аня, конечно, что-то чувствовала, задавала вопросы. Миша говорил, что у него серьёзные проблемы с большим заказом, что вообще много неприятностей.

А однажды вечером, когда Миша в очередной раз ждал Светлану после её работы в назначенном месте, а она всё не шла, он не выдержал ожидания и позвонил ей. Она ответила необычно ровным голосом, сказала, что этим вечером она встретиться с Мишей не сможет, но если он хочет и может освободить себе вечер пятницы и всю субботу, а ещё, если он придумает место, где они могли бы быть это время вместе, то она готова…

Миша тогда не сразу пришёл в себя. Он, конечно же, всё придумал. Сказал жене, что едет по делам в Вологодскую область, сам снял номер в гостинице прямо в Москве. Они тогда со Светланой не выходили из номера больше суток. И всё завертелось и усложнилось ещё сильнее и жёстче!

В итоге Мише пришлось городить доматакую ложь по поводу своего заведённого и возбуждённого состояния и частых ночных отлучек, что он доврался до того, что ложь его стала совсем несусветной и поэтому убедительной. Он сказал Ане, что вляпался в историю, что случайно и по неосторожности влез в криминал и использовал грязные деньги. Он врал, что ситуация критическая и опасная, что ему поэтому приходится скрываться. А потом он сочинил, что ситуация ещё усугубилась, и для того, чтобы ему можно было действовать более решительно и свободно, Аня с дочкой должны уехать из Москвы к Аниным родителям в Саратов и переждать.

Аня очень волновалась, плакала, не хотела терять интересную работу, боялась оставлять Мишу одного в Москве, уговаривала уехать вместе. Но Миша был артистичен, трагичен и, опять же, убедителен. Аня с Катей уехала вся в страхе и в слезах. Миша ненавидел себя за дикую ложь и мучения жены и дочери. Но ничего поделать со своей страстью и любовью не мог.

У Светланы тоже всё было непросто. Муж явно что-то почувствовал или прознал. Иногда Миша не видел Свету неделями, изнемогал от тоски, ревности и всех других сопутствующих мук. В такие недели он метался по городу, пил с друзьями, говорил только о своём или лез дома на стены, не выпуская телефона из рук. Но чаще он приезжал к Юле и опять говорил и говорил об одном и том же. Только Юля могла его выслушать так, как ему было нужно, или отругать за слюни и сопли и тем самым остудить, правда, совсем ненадолго. Нотаций Юля не читала, опомниться не призывала и не агитировала совсем. Совестью Миша мучил себя самостоятельно и оправдания себе не искал.

Такие несчастные недели сменялись неделями счастья и любви. Тогда Миша чувствовал свою вину перед женой и дочерью ещё сильнее, городил ложь за ложью в телефонных разговорах с Аней, но был счастлив. В такие дни он эффективно работал, всё у него получалось, но сил не убывало.

Так длилось довольно долго, а потом закончилось. И Свете и Мише было ясно, что всё как-то закончится. Света от Миши ничего не требовала и сама следующего шага делать не собиралась. Так всё длилось долго, почти год. Миша несколько раз ездил в Саратов к своим, продолжал врать и обещать, что скоро всё наладится.

Короче, Светлана сама решила всё прекратить и прекратила. Сказала в один прекрасный вечер перед самым прощанием, когда Миша собирался её поцеловать и с надеждой сказать «до завтра!», сказала, что муж её едет работать в Канаду на два года, и она поедет с ним. Сказала, что так будет лучше всем и что они больше не увидятся. Это прозвучало как гром среди ясного неба. Миша не знал, что делать, держал её за руку, уговаривал, кричал, рыдал. Но она тогда ушла, и всё. Миша постоянно ей звонил несколько дней, дежурил возле её работы, ночью сидел в машине возле её дома, сам на работу не ходил, забыл про еду и бритьё. Тогда он твёрдо решил уйти из семьи, причём в любом случае. От Светланиного решения это не зависело. Миша тогда понял, что жизнь закончилась и с женой и дочерью после того, что он совершил, он жить уже не сможет.

Светлану он в те дни так и не увидел. Через пять дней после их последней встречи Мише позвонила Светланина подруга и сказала, что Света просила передать, что она улетела, чтобы он не мучился и не искал её, и что она просит Мишу её простить, и что любит его.

После этого известия Миша просидел в одной позе целую ночь и утро, потом не мог вспомнить, каким образом, но добрался до Юли и проговорил с ней целые сутки. А потом он проспал у неё на диване тоже около суток. Миша до сих пор был уверен, что именно Юля спасла его семью от краха, а его самого от непоправимой беды.

Юля знала всю историю Мишиного романа, не одобряла его и не осуждала. Она только слушала Мишины бесконечные то пьяные, то трезвые рассуждения о любви, о смысле жизни, о том, что без любви смысла в жизни никакого нет. Она слушала про то, какая прекрасная женщина Светлана. Слушала, курила и только иногда говорила, что-нибудь. Миша даже сердился на Юлю за её сдержанность и спокойствие, с которым она слушала его страстные рассказы. И одни раз, будучи выпившим коньяку, чуть было не сказал ей, что она ничего про любовь не понимает, потому что не любила никогда. Но он удержался в последний момент и не сказал Юле таких слов.

Он хотел познакомить Юлю со Светой. Точнее, он очень хотел Свету Юле показать. Но Юля категорически отказала.

– Ты что, Миша, офонарел? – сказала она тогда. – Не надо меня с ней знакомить. Не втягивай меня ещё сильнее в свои любовные истории. Ты и так меня втянул достаточно. Как я буду потом Ане в глаза смотреть? А?! Ты об этом подумал? Мне и так-то будет трудно ей смотреть в глаза, после того как ты посвятил меня во все свои похождения… Но знакомиться с твоей пассией!… От этого меня уволь!

– Она тебе обязательно понравится! – азартно сказал Миша.

– Совсем необязательно! Она мне уже не нравится. Виновата или не виновата она, мне не важно. Я её не знаю. Но по её причине страдают знакомые мне Анечка и Катенька. В связи с ней извёлся ты… Так что мне она не нравится. Знать её не хочу. Так мне проще. Не усложняй мне жизнь. Ты же только про себя тут говоришь. А у меня у самой жизнь непростая. Не хочу её усложнять.

Миша был уверен, что именно Юля убедила его не бросить семью, а, наоборот, держаться за семью всем, чем только можно было держаться.

– И не вздумай ни в чём сознаваться Анечке! Не будь сволочью! – говорила Юля, когда Миша явился к ней после краха его любви и отъезда Светланы.

– Юля, ты не понимаешь! – кривя лицо и прижимая руки к груди, говорил Миша. – Я такое ей наговорил! Я перед ней так виноват! Как я ей смогу объяснить… как я с ней смогу жить? Я не могу! Я люблю другую женщину…

– Через не могу, Мишенька! Через не могу! – спокойно, монотонно и разве что чуть-чуть сердито продолжила Юля. – Анечка и Катя ни в чём не виноваты. Это ты влюбился, так что тебя мне не жалко. А они ни в чём не виноваты. Ты им жизнь не должен калечить. Врал и ври дальше. Наглая и неприкрытая ложь – вот что тебе осталось. Не смей на Аню правду вываливать! Видала я таких героев, которые вывалят всю правду на бедную женщину, сами гордятся своей честностью и даже не подумают о том, как этой бедной женщине с ним таким честным жить, зная всю его страшную правду. Не сваливай свой груз на Анечку. Ври! – Юля закашлялась и отхлебнула кофе. – Даже если к стене прижмут, даже если всё выплывет наружу, ври. Ври до конца и ни в чём не сознавайся. Ври, чтобы Анечка поверила и успокоилась. Но мне кажется, что Аня женщина мудрая и много вопросов задавать не станет. И копать, я тоже думаю, не станет. Лги, Мишенька! Изворачивайся, извивайся, сочиняй с три короба, но девчонок своих побереги.

Миша с ужасом вспоминал то время и тот туман, в котором жил. О своей любви он старался не вспоминать. Светлану он не мог и не хотел упрекать ни в чём. Он встретил её спустя три с лишним года после её отъезда. У него уже родилась вторая дочь Соня. Он за эти годы перешагнул пару ступенек социальной и финансовой лестницы. Светлана позвонила сама, совершенно неожиданно. Миша очень удивился, но с первых секунд разговора и при звуках её голоса понял, что и днём и ночью готов был к этому звонку и даже его ждал. Светлана хотела встретиться. Она сразу предупредила, что через два дня улетает из Москвы и что она уже в стране не живёт.

Они встретились на следующий день после звонка в обед. Миша сильно волновался. Он очень боялся, что прежняя волна накроет его с головой, и вернутся запрятанные глубоко-глубоко страшные переживания, с которыми совладать невозможно. Они встретились, волна Мишу не накрыла. Но руки дрожали, и глаза непонятно куда было девать. Света тоже волновалась. Они пили кофе минут сорок в забитом людьми кафе.

Света сказала, что от мужа она ушла почти сразу после отъезда. Устроилась она очень, по её словам, хорошо. Снимает дом в Торонто, работает, учит французский язык и совершенствует английский. Дочь учится хорошо.

Выглядела Светлана шикарно, ей очень шла короткая стрижка. Она поругала Мишу за то, что тот прибавил в весе, хотя признала, что поправился Миша не сильно, зато стал много респектабельнее. Она подарила Мише дорогие и классные запонки из золота и цветной эмали. Запонки были в виде знака «Остановка запрещена». Миша ничего ей не подарил. Не подумал. Так они и расстались надолго, если не навсегда. Так была поставлена точка в той истории.

Миша эту историю никогда не забывал и очень опасался снова влюбиться сильно и сокрушительно. Любви он не боялся! Он боялся того, что с ним происходило больше года. Он боялся того чувства и того, в чём он себе признавался каждый день, прожитый в состоянии той любви.

Он помнил, что признался себе в том, что ненавидит свою жизнь, которая мешает ему любить, и открыто, свободно и постоянно быть с любимой женщиной. Он понял тогда, что вся жизнь, к которой он так стремился и которую выстраивал своим трудом и которую любил: жена, работа, друзья, и даже его собственный и горячо любимый ребёнок – всё это мешает и не даёт ему любить так, как он хочет. Всё устройство его жизни против самого дорогого ему человека и чувства. Тогда он признался себе, что не любит свою жизнь и не любит себя, живущего этой жизнью. Миша с ужасом вспоминал время своей нелюбви к своей жизни.

А тут дурацкий кафельный пол дешёвого кафе вызвал в нём прежние переживания и отголоски признаний в нелюбви к своей жизни. То, что он вдруг и совершенно неожиданно понял, что ему скучно, плохо и неинтересно одному с самим собой и со своими мыслями даже в Париже или Берлине, его напугало самим фактом признания. Он не хотел снова ощущать нелюбовь к себе и к тому, что сделал своими руками, к тому, что сложил, и к тому, как он теперь устроил свою жизнь. Миша заволновался за свои новые привычки, взгляды и мнения. Он остро не захотел ни в чём сомневаться.

Он просидел за рулём заведённой машины минуты три. Почувствовал и понял то, что понял. Он обнаружил в себе ещё признаки совсем новой и незнакомой ему сильной тоски. Ещё раз проклял кафельные полы и позвонил Стёпе.

Миша попросил Стёпу с ним встретиться как можно скорее, чтобы поговорить и пообедать вместе. Он сказал, что ему плохо, и нужна поддержка. Стёпа радостно согласился встретиться, сказал, что ему нужно пять-семь минут, чтобы отдать указания на работе, и он выбегает. Стёпа предложил знакомое ему место, которое недалеко от его работы, и от Пятницкой улицы, где Миша всё сидел в своей машине, тоже недалеко. Миша сказал, что уже туда едет. Стёпа обещал поторопиться, сказал, что там можно будет вкусно поесть, что он уже обедал, но составит Мише компанию с радостью.

Закончив разговор со Стёпой, Миша тронулся с места. Он не мог и не хотел быть один в этот момент. Не мог и не хотел.

***

Миша тогда встретился со Стёпой. Стёпа был очень внимательным и разговорчивым. Они поели вместе. Стёпа жаловался на то, что никак не может восстановить свой прошлогодний вес, потому что много ест. Он жаловался, но ел свой второй за день обед с удовольствием. Миша съел суп. Они выпили по две рюмочки водки. И Мише стало легче и физически и во всех других смыслах. Говорить ему совершенно не хотелось, зато Стёпа не умолкал. Но это было так, как Мише и было нужно. Так они просидели часа полтора, а потом Миша поехал на работу. Они со Стёпой договорились созвониться и расстались.

Миша ехал на работу и был благодарен Стёпе за его участие и деликатность. За весь обед он не спросил ничего про скорбные обстоятельства, не изображал сочувствия и вообще не говорил о смерти. Стёпа весело болтал. Мише это сильно помогло.

***

На работе всё было совсем тихо. Миша в очередной раз подивился тому, как медленно тянется время. Ему не верилось, что он всего только недавно выходил с работы с надеждой на результат от встречи с психотерапевтом. Прошло всего ничего, и даже рабочий день ещё не закончился.

Валентина сидела на месте и читала какой-то журнал. Она обрадовалась Мишиному приходу. Через минуту после его возвращения они сидели у Миши в кабинете, и Валентина подробно докладывала обо всех новостях и о проделанной работе.

Она сказала, что с немцами Лёня повстречался удачно, что было много звонков, но ничего срочного или катастрофического не происходило. Валентина принесла с собой и положила Мише на стол две папки. Она сообщила, что это все бумаги, которые у неё есть по Петрозаводску. Миша кивнул и дал понять, что Петрозаводском он займётся позже.

Тогда Валентина рассказала Мише всё, что она сделала и узнала про организацию похорон. Она всё подробнейшим образом Мише объяснила и сказала, что много и долго всё растолковывала и согласовывала с Володей. Мише стало понятно, и он удивился, что ему практически ничего делать не нужно, что всё уже организовано и ему только надо приехать на скорбную последнюю встречу с Юлей и проводить её.

Валентина сказала, что должна была и хотела сказать. После этого она сидела и ждала вопросов или указаний.

– А какой у нас сегодня день недели? – неожиданно подумал об этом и спросил Миша.

– Среда, – ответила Валентина, будто именно этого вопроса и ждала.

– Среда, – повторил за ней Миша и покивал головой.

Он подумал о том, что давно не задавал такого вопроса. Он последние годы каждый день знал, какой это день недели. И ещё он подумал, что на следующий день, в четверг, они Юлю похоронят, а в пятницу нужно будет прийти на работу, как всегда. В пятницу продолжится обычная жизнь. Миша не смог себе представить, как это может пойти обычная жизнь и повседневная работа. А с другой стороны, он понимал, что никаких причин или оснований в пятницу не приходить на работу и не работать, как обычно, у него нет и быть не должно. Но он не мог себе это представить.

Миша поблагодарил Валентину за всё, сказал, что если что-то вспомнит, а точнее, забудет, то он ей позвонит и спросит. Он позволил ей идти домой.

– Я завтра наверняка не явлюсь на работу, – сказал Миша, прощаясь, – так что увидимся в пятницу.

– Простите, Михаил Андреевич, но я хотела бы завтра с Юленькой попрощаться, – сказала Валентина тихим голосом, – вы не возражаете?

– Ой, Валюша, прости, не подумал! Разумеется…

– Тогда там и встретимся. До свидания, – и Валентина вышла из Мишиного кабинета.

Миша посидел, посмотрел на листок со списком задач и проблем. Листок лежал на прежнем месте. Миша опять подумал о том, как давно, казалось ему, он писал этот список. Он смял листок и бросил его в корзину.

На часах было десять минут седьмого. Он сидел в тишине кабинета. За окном свечерело. Внутренние Мишины часы показывали существенно более позднее время. Было слышно, что Валентина ещё не покинула рабочее место и говорит по телефону. Но её голос едва доносился из-за двери. В целом было тихо. В это время суток в своём кабинете в такой тишине Миша не сидел никогда. Он в это время суток обычно мотался по городу, или говорил с кем-нибудь у себя, или вёл переговоры по телефону. И дел, которые надо было успеть непременно сделать и закончить до окончания рабочего дня, всегда было много. Начало седьмого было обычно горячим временем. А тут возникла тишина, и ничего делать было не нужно.

Миша взял в руки папки с бумагами по Петрозаводску и сразу положил их на место. Он понял, что не будет этим сейчас заниматься, потому что это никому сейчас не нужно, а ему это не нужно сейчас больше других. Он снова сидел, как днём в кафе и как после кафе в машине, и не знал, что делать. Так рано домой с работы он не уходил.

Миша посидел, подумал, взял телефон и позвонил родителям в Архангельск. Трубку взял отец. Они поговорили немного, потом он поговорил с мамой. Родители ужинали дома, было слышно, что у них громко работает телевизор. Миша не стал им говорить про Юлю. Они знали, что такая Юля в жизни их сына есть. Они даже видели её у Миши на дне рождения, когда Миша на широкую ногу отметил своё тридцатипятилетие. Родители приехали тогда в Москву. Миша их с Юлей знакомил. Но говорить он ничего не стал. Поговорил, попрощался и, как всегда в последнее время после разговора с родителями, подумал: «Стареют».

Миша ещё посидел немного, нагнулся, достал из корзины смятый листок, расправил его на столе и снова перечитал. Желание выяснить причину Юлиного страшного шага никуда не исчезло. Оно стало чуть менее жгучим и удушающим, но при этом более конкретным и определённым. Миша ещё точнее понял, что только знание причины может теперь остановить поток сомнений, тревог и тяжёлых открытий. А остановить этот поток он очень хотел. «Как же всё не вовремя-то! Как всё некстати, – беззвучно бормотал он, едва шевеля губами. – Хотя, как может быть такое вовремя и к какой, к чёрту, стати…»

– Да-а-а! И что нам остаётся из данного списка? – сам себе вслух сказал Миша. – А остаётся немного…

Он решил всё же ещё порасспросить Володю и постараться завтра, если, конечно, тот будет на похоронах, поговорить с неизвестным ему Борисом Львовичем с Юлиной работы.

– Но это всё не сегодня! Не сегодня… – снова вслух сказал Миша, опять смял листок, вернул его в корзину, встал и вышел из кабинета.

– Валентина, а почему ты не уходишь? – спросил Миша, застав Валентину на рабочем месте, – ты сегодня сделала такое, что даже феям не под силу. Бросай ты всё. Езжай домой. Я вот уже еду.

– Хорош руководитель, – улыбнулась Валентина, – убивает инициативу и не поощряет рабочее рвение сотрудника. Михаил Андреевич, я закончу дела, которые сама себе наметила, и поеду домой. Завтра полдня как минимум меня здесь не будет. Без вас тут трудно, а без меня никак. Да к тому же что сейчас я поеду, что через час, доберусь до дома в одно и то же время. Самые пробки. Не привыкла я так рано ехать домой. Что я там, Мишенька, буду делать так рано в среду одна… и в четверг, и в пятницу. А пальто вы совсем помяли, придётся отпаривать. Само не разгладится.

– За те деньги, за которые я его покупал, должно разглаживаться само, – усмехнулся Миша, посмотрел в пол и покивал головой, – и само должно на пуговицы застёгиваться. Ох, и устал я… Ох, и тошно мне, Валечка, поеду я домой. А то от встречи с психотерапевтом у меня никаких сил не осталось. Ох, и зря я к нему поехал… Ох, зря.

– Зря, не зря, а уже съездил. Езжай теперь домой. И Бога ради, не ищи виноватого и себя не вини. Никто не виноват. Теперь это уже не важно. Вот поверь мне, это не важно.

– Кто-то да виноват, – тихо сказал Миша, – но это уже действительно не важно… До завтра. Поеду домой. Спасибо, Валюша! Я тебе очень благодарен! – сказал он и вышел в коридор. – Как ты сказала? Это уже не важно? Это просто необходимо узнать, Валюша! Ты просто не всё на свете понимаешь, – говорил он сам себе, спускаясь по лестнице.

***

Ани дома ещё не было, старшая Катя сидела в своей комнате и вырезала что-то из цветной бумаги. На Мишин вопрос про школу и уроки она, не отвлекаясь от вырезания, сказала, что всё хорошо. Сказала, как отмахнулась, дескать, тебе, папа, незачем знать подробности. Младшая Соня сидела с няней. Няня ей что-то читала. То, что Ани не было дома в такой час, – это было нормально. В это время она домой возвращалась редко. Но Мише сама ситуация показалась непривычной и странной. Он всегда приходил, когда все уже были дома и либо ждали его, либо готовились ко сну, либо уже спали.

Он почувствовал себя дома без Ани и с детьми странно. Миша позвонил жене. Аня удивилась тому, что он уже дома, сказала, что закончила работу пять минут назад и выезжает. Она собиралась по дороге заехать в магазин. Но, узнав, что Миша дома, сказала, что магазин подождёт до следующего раза, и она будет дома скоро. Ехать ей предстояло минимум полчаса, но, скорее всего, дольше из-за пробок. А Миша ей сказал, что на удивление быстро доехал в этот раз.

Миша беспомощно послонялся по кухне. Понял, что ни пить, ни есть он не хочет, а значит, и на кухне делать нечего. Тогда он переоделся в домашние штаны и майку, повесил костюм в шкаф, а рубашку смял и понёс в ванную комнату, чтобы положить её в корзину для грязной одежды. Все эти действия были какими-то непривычными. Может быть, потому, что не было Ани, которая всегда сама убирала Мишины пиджаки и брюки, а несвежие рубашки, слегка ворча, находила там, где их Миша бросил, и уносила в стирку.

Миша зашёл в ванную, сунул рубашку в нужную корзину, подошёл в раковине, пустил воду и стал мыть лицо. Потом он поднял глаза и посмотрел в зеркало. Он увидел своё мокрое лицо, глаза, намокшие волосы, прилипшие ко лбу. Миша вдруг сильно не согласился с тем, что видит в зеркале. Он с удивлением понял, что ощущает себя совсем не так. Миша видел довольно спокойное и даже не усталое лицо, тёмные и спокойные глаза и, может быть, едва-едва приподнятые удивлённые брови. Он чувствовал себя иначе. Он чувствовал себя так, что готов был увидеть в зеркале что-то похожее на своё любимое и сильно помятое пальто, которое он повесил в прихожей просто на вешалку, хотя всегда вешал его на плечики.

«Неужели я научился так хорошо владеть лицом? – подумал Миша. – Вот это да! Даже с самим собой…» И он ощутил себя очень взрослым, таким взрослым, каким он себя никогда не ощущал. И это ощущение взрослости, так же, как все переживания уходящей среды, самой, наверное, длинной среды в его жизни, ему не понравилось. Хотя прежде чувствовать себя взрослым Мише нравилось. А иногда это чувство было связано даже с переживанием радости и счастья.

***

Миша в детстве, классе в пятом, вдруг вытянулся выше всех и долго был самым высоким в классе. Он выглядел старше своих одногодок, ему было дозволено общаться с более взрослыми ребятами, а потом и с девчонками. Он играл в баскетбол и волейбол со старшими. Он был счастлив этой своей особенностью и взрослостью. К окончанию школы многие сверстники догнали Мишу в росте и даже перегнали. Так что он из высокого мальчика превратился в парня ростом чуть выше среднего, да так и остался молодым человеком, а потом и мужчиной ростом чуть выше среднего.

В художественном училище он сразу опередил многих сокурсников даже не техникой или успехами, а своим интересом к взрослым темам и направлениям живописи. С ним охотно и отдельно занимались несколько педагогов. Остальные сокурсники потом догнали, и некоторые из них стали художниками.

Приблизительно так же было и с музыкой.

И с Москвой было так же и даже ещё лучше. Из всех его друзей и подруг юности только он один решился поехать в Москву. Все прочили ему крах и быстрое возвращение, а он не вернулся. Наоборот, он в глазах всех своих прежних друзей и подруг добился многого, сделал сам себя и без поддержки, стал успешным человеком и вообще молодцом. Родители хоть и не сразу, но тоже его признали и стали гордиться.

А Мише в Москве было легко. Поступить в институт, конечно, помог отец, а в остальном было совсем не трудно. Всё происходило как-то само собой. Миша только не ленился – и всё. Наедине с самим собой он ощущал себя очень удачливым и везучим. В Москве ему совсем не пришлось пробиваться, мыкаться, стоять перед тяжёлым выбором или принимать компромиссные и неприятные решения. В своей профессии он быстро стал одним из самых молодых и перспективных.

И когда дела Мише удавались особенно хорошо, когда у него были основания быть довольным собой, когда он мог гордиться хорошо проведённым разговором, быстрым и точно принятым решением, успешным и сделанным в срок результатом, когда он чувствовал радость и почти счастье от собственного труда, он часто ощущал себя взрослым человеком. Точнее, он удивлялся тому, что он такой взрослый и делает такие серьёзные и важные, федерального уровня, вещи, как организация условий безопасного дорожного движения.

Он периодически смотрел на себя со стороны и радостно не мог поверить в то, что он, Миша из Архангельска, парень, который немножко рисовал, немножко играл музыку, учился чему-то и недоучился, то есть он, Миша, чувствующий себя молодым и даже юным человеком, из Архангельска… И вот с ним работают серьёзные мужики-чиновники, большие дядьки с большими званиями и генеральскими погонами, которые контролируют государственную безопасность на дорогах… И все эти люди называют Мишу по имени-отчеству, жмут ему руку и сотрудничают с ним… Ну, или позволяют ему сотрудничать с ними…

А ещё в такие моменты он думал и сердце его подскакивало в груди куда-то к горлу от радости… А если он ещё и выпивал в такой момент!… Он с удивлением и радостью думал, что у него прекрасная жена, двое детей, хорошая, удобная квартира в Москве. Он оплачивает няню для младшей дочери и домработницу, чтобы жена могла работать и быть свободной и современной женщиной. Он купил жене и себе хорошие автомобили, и можно посмотреть в окно, как эти автомобили стоят возле дома и поблескивают стёклами и металликом краски. У него интересная и практически государственная работа. У него есть собственное производство, много современной и дорогой техники, много людей работают на этом производстве и технике. У него есть офис в Москве, банковские счета, иностранные партнёры. У него несколько раз брали интервью для бизнес-журналов. Он бывает за границей на выставках и ездит отдыхать куда захочет. И это он, Миша из Архангельска.

Он чувствовал себя очень здорово в моменты таких размышлений. И в эти моменты ему даже казалось, что именно ради таких ощущений и стоит трудиться. Главное только не забывать, что он Миша из Архангельска, потому что если это забыть, то и радости будет меньше, а то и вовсе не будет.

Такие радостные моменты осознания взрослости были редкими. Чаще Миша просто наталкивался на цифры или факты, намекающие или сообщающие ему что-то про его возраст. Недавно он летел в самолёте, и его соседом оказался офицер, майор. Лететь нужно было пару часов. Разговорились. Оказалось, что этот майор младше Миши на три года, а Миша думал, что тот должен был быть старше. Погоны, усы, пузо.

Миша подумал тогда, что, в принципе, он сам мог бы быть уже подполковником. Эта мысль позабавила его.

А прошлым летом Миша был пару дней в Архангельске и встретил двух своих одноклассников. Встретил случайно. Прогуливался вдоль Северной Двины днём, а те сидели в речном ресторанчике на дебаркадере, увидели Мишу и выскочили к нему. Оба они были нормально одеты, по всему видно, не бедствовали, скорее наоборот. Они не были ни толстые, ни лысые. Но Миша удивился тому, что ощущает их людьми более взрослыми и выглядящими взрослее его. Он внутренне не чувствовал себя сверстником тех людей, которые выскочили к нему из ресторана и радостно его обнимали и похлопывали по плечу. Миша смотрел на них и думал: «Не может быть, чтобы окружающие воспринимали меня в таком же возрасте, как вот эти люди. Я не такой. Я моложе».

При этом Миша всегда относился к Стёпе и воспринимал Стёпу как человека, который его младше. Стёпе было на семь лет больше, чем Мише. Стёпа был седоват, лысоват, тяжело дышал и был толстым. Стёпа выглядел даже старше своих лет. Но Миша ощущал его как человека, которому меньше лет, чем ему.

Короче, Миша никогда не встречал и не видел человека, которого он бы почувствовал как человека точно такого же возраста, как он сам. Так было с артистами, певцами и другими известными людьми. Всех Миша назначал либо старшими, либо младшими. С женщинами в целом было то же самое.

Когда Мише ещё не исполнилось тридцати, он уже тогда устал натыкаться на сведения и факты из жизни великих людей, которые к его тогдашнему возрасту либо знали много иностранных языков, либо успели совершить фундаментальные научные открытия, либо покомандовали полком, либо написали симфонии, романы, философские трактаты, либо уже вошли в историю и успели умереть. В возрасте за тридцать Миша постарался о таких людях и об их достижениях не думать. Он нашёл успокаивающую формулировку: «Время было другое» – и стал интересоваться теми, кто совершил что-то замечательное после тридцати. Но больше других его стали интересовать те великие люди, которые уже в зрелом возрасте изменили свою судьбу и из обычных служащих, юристов или никому не ведомых граждан становились теми, о ком знали и помнили.

В какой-то момент и герои литературы стали удивлять Мишу своим возрастом. Все вдруг стали какими-то очень молодыми. Особенно герои классических произведений. Они были для Миши слишком молоды, чтобы так думать, говорить и переживать, как они это делали. Герои Толстого, Достоевского, Стивенсона, Фолкнера и даже Марка Твена – все были молодыми. Авторы приписывали им очень малый возраст и при этом наделяли их таким опытом, мнениями, волей, поступками и рассуждениями, которых Миша в подобном возрасте не испытывал и близко.

Особенно, в этом смысле, его раздражали герои Фицдже-ральда, которого он читал утром, когда Володя позвонил и сообщил про Юлю. Эти герои были неприлично молодыми. А у них, по словам автора, уже были волевые складки на лицах, горделивые осанки, потухшие взгляды, выразительные позы, длинные высказывания, тайны и прочее. Фицджеральду Миша этого позволить не мог, потому что Фицджеральд был не таким уж древним классиком, и у него в романе ездили автомобили, звонили телефоны и электричество было повсюду и вовсю. К тому же «Великий Гетсби» был тем последним романом, который Миша читал на данный момент своей жизни и даже ещё его не дочитал.

***

Надо сказать, что Миша не так уж давно смог начать формулировать мнение о прочитанной или читаемой книге. Раньше он читал, и если радовался, то читал с удовольствием и быстро, а потом, после прочтения, некоторое время находился под впечатлением. А когда ему книга не нравилась, он мучился, скучал, тяготился, но продолжал читать. Он читал не новые, но только недавно переведённые или совсем свежие и модные иностранные романы, повести и новеллы. Читал много. Искал информацию о новых книгах, слушал рекомендации или покупал неизвестные книги из-за понравившейся обложки. Всегда старался дочитать до конца. Книги вызывали у него уважение самим своим видом и тем неведомым и таинственным трудом, который автор вложил в написание книги. Миша не представлял себе, как человек может написать книгу. Вот так сесть и написать. Для него человек, который смог написать целую книгу, был уже заранее мудрым, особенным и невероятно трудолюбивым. А значит, и сама книга вызывала сильное почтение.

Про музыку, особенно современную, или про живопись, тоже современную, Миша судил легко и спокойно. Он полагал, что в музыке и живописи он разбирается и имеет право об этом судить. По крайней мере он знал, как практически музыка и живопись задумываются, пишутся и производятся.

Театр для Миши был неведом. Для него это было трудное искусство, связанное с борьбой со сном и слишком отличающимся поведением людей на сцене от того, что он знал и видел в жизни.

Кино Миша любил и позволял себе думать, что понимает и разбирается в нём несколько лучше, чем некий средний зритель.

Но книги были до поры до времени для Миши чудесными созданиями. Когда он мучился с каким-нибудь модным и свежим французским, или швейцарским, или бразильским романом, застряв еще в первой трети книги, он ругал себя за непонимание смысла и текста. Он изо всех сил старался цепляться за понятные и не отдельные от его представлений о жизни куски. Он не мог поверить, что писатель может быть просто занудливым и многословным дураком. Миша знал, что этих писателей читает передовая публика, про них пишут в журналах, у них большие тиражи, их любит Европа, их цитируют. Нужно потрудиться, чтобы понять такие книги. Нужно понять и получить удовольствие от понимания. Миша читал много и по большей части мучился и именно что трудился, стараясь получить радость и впечатление. Чаще всего он оставался недоволен собой, потому что никакого впечатления не случалось. Но он продолжал.

А когда с Мишей стряслась та самая сокрушительная любовь, которая оборвалась так неожиданно и так для него тяжело, он больше года ничего не мог читать. Пытался, но не мог. Состояние любви не давало ни малейшей возможности что-либо художественное читать. Он тогда и кино смотреть практически не мог. Мог только слушать музыку. Но читать совсем не мог.

Когда же любовь ушла и даже был пережит период умирания любви, Миша снова захотел читать. И первой же книгой после долгого нечтения у Миши в руках оказался какой-то шведский роман про любовь. Миша читал его недолго. Прочитал страниц пятьдесят-семьдесят, впервые в жизни почувствовал, что держит в руках фальшивку и что-то совершенно далёкое от настоящей жизни. Он вспомнил в одну секунду массу прочитаной им подобной литературы, страшно разгневался на ложь и глупость, а главное, полное отсутствие в этих книгах жизни, какой он её знал, чувствовал и понимал.

Короче, он в первый раз сформулировал ясное своё мнение о книге и тут же его внятно выразил. Он бросил ту книгу о стену, потом пнул её ногой, коротко вслух и длинно про себя выругался очень грубыми словами. С тех пор, то есть в последнее время, Миша перестал читать так много и всё подряд. А от того, что читал, он либо получал впечатление, либо не дочитывал книгу до конца, жалея на неё времени и труда.

Такому своему отношению к книгам и авторам Миша скорее порадовался, чем наоборот. Он и в этом случае почувствовал, что повзрослел и обнаружил своё право на любое суждение о любой книге.

Фицджеральда он читать начал, ему показалось, что он сразу всё понял, но великодушно решил дочитать «Великого Гетсби» до конца, чтобы разобраться и поставить на авторе либо галочку, либо крест. Но грубое, некрасивое и нелепое событие, произошедшее с его близким и любимым человеком, помешало Мише читать книгу дальше.

***

И вот он стоял, видел своё отражение в зеркале и чувствовал себя ровно на свои тридцать семь лет. Он видел и чувствовал себя очень реально. И в этой реальности были незнакомые ему и взрослость, и движение времени, и конкретная эпоха, и всё-всё-всё, из чего состояла его жизнь и весь Миша как таковой.

«Интересно, – подумал Миша отчётливо, – а Юля посмотрелась в зеркало… там… у себя в ванной комнате… перед тем, как…»

Миша ощутил силу и ужас этой мысли, как электрический разряд внутри себя, и при этом с ещё большим ужасом увидел, что лицо в зеркале внешне никак не изменилось. Он резко плеснул в зеркало водой, закрыл кран и очень быстро вышел из ванной.

***

Вечер тянулся долго. Аня приехала довольно быстро, отпустила няню, занималась детьми, укладывала их спать. Миша ничего не рассказал ей про свой визит к психотерапевту. Он только сообщил, во сколько наутро назначены все скорбные мероприятия. Пока Аня занималась детьми, Миша пару раз покурил на балконе, в остальное время он сидел и рассеянно смотрел телевизор, всё подряд.

Когда он курил, глядя на кусочек проспекта, который был виден между домов, он почувствовал, как сильно похолодало. Вместе с сигаретным дымом изо рта вылетал пар. Миша посмотрел на небо, небо было ясное и звёздное. Но звёзды виднелись тускло. Москва своими огнями засвечивала небо, и звёзды теряли свой бездонный фон и только бледнели над гигантским городом, не создавая той самой завораживающей картины звёздной ночи, которую так хочется увидеть в ясном ночном небе, когда поднимаешь к нему глаза.

Миша вспомнил небо над Архангельском, а особенно над Северной Двиной в её широком течении. Он вспомнил, что звёздные ночи там были всегда холодными и очень прозрачными. И он вспомнил, что там, в этом северном небе, там, в детстве и юности, там за звёздами он легко и почти всегда угадывал непостижимую бесконечность. Там он специально смотрел в небо, особенно во время ночной рыбалки с отцом или когда просиживал с друзьями у реки по полночи. Он смотрел в ночное небо, чтобы почувствовать бесконечность и испугаться. А над Москвой он в небе бесконечности не чувствовал никогда. Этой бесконечности в московском бледном, подсвеченном массой огней небе вовсе и не было. Зато Миша иногда мог почувствовать пугающую и тем самым сладкую и жуткую бесконечность в самих московских огнях.

Миша позвонил Володе в начале одиннадцатого. Володя обрадовался, сказал, что сам Мише звонил, но Миша не отвечал. Миша извинился и ответил, что весь день не включал сигнал на телефоне. Володя сильно благодарил Мишу за помощь, говорил, что Валентина у Миши просто редчайшая и замечательная, и что если бы не она и не Миша, то он не знал бы, как со всем этим горем справиться. Володя предложил все финансовые вопросы по похоронам обсудить на следующий день и снова благодарил Мишу уже за финансовую помощь. Миша на это ответил, что благодарить его совершенно не нужно, потому что он помогал не Володе, а делал то, что должен был сделать для Юли. Голос Володин звучал вполне уже бодро. Он долго говорил о том, как ему трудно было сообщить отцу страшную новость, о том, как трудно было оповестить всех родственников и тех, кого нужно было оповестить, и о том, что ему вообще было трудно. Про Юлино наследство Володя не заикнулся, но в конце разговора всё же поинтересовался, есть ли у Миши толковый юрист. Миша сказал, что обо всём поговорит с Володей на следующий день. У Миши остался неприятный осадок от этого разговора, но он постарался не сердиться и не раздражаться.

Когда дети уснули, Аня и Миша сидели и пили чай. Они обсудили и решили, как оденутся на похороны, решили, что поедут на Аниной машине, потому что Мише наверняка придётся выпить на поминках. Аня сказала, что на поминки не пойдёт, а уедет с кладбища сразу на работу.

– По дороге заедем за цветами, – сказала Аня.

– Насколько я помню, всё заказано, и ничего дополнительно покупать и делать не нужно, – ответил Миша.

– Цветы – это личное дело каждого, Миша, это просто так принято. И я хочу Юлю проводить хорошими простыми цветами. И, вот увидишь, все придут с цветами. Заедем и купим.

– Конечно, заедем. Я не спорю. Только я совершенно не представляю, какие в таком случае полагается приносить цветы.

– Какие-нибудь грустные и торжественные. Когда будем покупать, там и спросим. Продавцы точно знают. Мне помнится, что хризантемы рекомендуют для таких случаев. Не знаю точно. Но мне кажется, что можно любые, которые покажутся подходящими и событию и Юле. Главное, чтобы дурацких венков было поменьше, а лучше бы совсем не было.

– Будут. Но Валентина заказывала от нас с тобой венок, у неё со вкусом всё в порядке. Я знаю, что от родителей она тоже венок заказала… И от Володи с Викой тоже. Эти будут хорошие. А какие будут с её работы и от остальных, я представить себе не могу. Народу будет, видимо, очень много. Юле многие по гроб жизни будут благодарны. Наверняка все придут.

– А Юля цветы любила… – сказала Аня дрогнувшим голосом. – Я как увидела у неё горшки с цветами на кухонном столе, так и расплакалась, хотя очень старалась не реветь там.

– Да! Точно… – вспомнил стоящие у Юли на кухонном столе многочисленные горшки с цветами Миша. – Я тогда удивился тому, что они все стоят на столе, подумал тогда, что это странно, и тут же забыл.

– Я думаю, что она снесла их на видное место, чтобы про них не забыли и позаботились. А то на подоконниках и шкафах – кто бы обратил внимание? Знаешь, Миша, а я бы хотела какой-то Юдин цветок забрать. Мне кажется, я её правильно поняла.

– Я спрошу у Володи. Уверен, что он не откажет. Ему они вряд ли нужны. А правильно ты поняла Юлю или нет, уже никто не узнает. Но если тебе так кажется и так хочется, то давай возьмём, обязательно, – Миша задумался и сощурил глаза, – но я не думаю, чтобы она о цветах позаботилась, а о нас нет.

– Что значит: «о нас нет»? – немного настороженно спросила Аня.

– Она не оставила никакой записки, никак даже не намекнула… Я не могу себе представить, чтобы Юля спокойно, рационально и продуманно сносила из всех комнат цветы на кухню, что она вот так готовилась… И чтобы ни капельки не подумала о том, чтобы хоть как-то объяснить… Или попрощаться, я не знаю. Но спокойно составить цветы на стол, рассчитывая, что о них кто-то позаботится? Не проще было бы написать записочку, хотя бы про цветы. А стаскивать?… Мне кажется – это как-то слишком сложно. Снесла и снесла… Может быть, давно уже, – Миша почему-то говорил и сердился. – Но я представить себе не могу, чтобы…

– Конечно, не можешь! – перебила его Аня. – Не можешь и не должен такое представить. И я не могу себе представить, как на такое можно решиться и как к такому можно готовиться. Даже близко не могу представить! Но как мы можем с тобой такое представить, когда у нас есть дети? Уже одно это не даст нам представить и понять, в каком Юлечка жила аду, если такое с собой сделала. В каком аду и одиночестве! А как и когда она это решила сделать и как готовилась, мы узнать уже не сможем и понять – тем более. Если бы Юля хотела что-то сказать или если бы ей было что сказать, ты же знаешь, она бы сказала. А я и думать не хочу про то, как ей было плохо, если она так… – Аня не договорила, закрыла рот обеими ладонями и зажмурилась.

– Уж кто-кто, а Юля никогда не была одна. Столько людей, сколько знала она… И люди в основном интересные и разные. А какому количеству людей она была необходима…

– Миша, не путай! Быть одинокой и не быть одной – это сильно разные вещи. Почему мне надо говорить тебе такое? Это же так очевидно.

– Было бы очевидно, если бы мы говорили не о Юле, а о ком-то другом. Я Юлю знаю… дольше, чем тебя. Она никогда, слышишь, никогда даже не намекала на одиночество. Она никогда не ныла. Она могла пожаловаться только на то, что устала от слишком большого количества людей в её жизни. Она могла сколько угодно иронизировать по поводу мужиков и о том, как они к ней относились и относятся, – Миша даже чуть-чуть повысил голос. Он отлично помнил, как Юля, смеясь, говорила, что она самим своим существованием и жизнью доказывает, что просто дружба между мужчиной и женщиной возможна, и по поводу своей внешности она тоже могла иронизировать сколько угодно. – В ней было столько здоровой иронии, что никакое одиночество, а точнее, то, что ты подразумеваешь под одиночеством, её не могло подогнуть под себя.

– Откуда ты это можешь знать, Миша? – грустно сказала Аня. – И как бы ты ни знал Юлю, Юля была женщина.

И поверь мне, ещё какая женщина! Ты хочешь понять, почему она это сделала?! Но ты не сможешь этого понять. Вот ты можешь поверить, что мне это не важно? Я даже не думаю об этом. Мне страшно об этом думать. Я просто знаю, что она это сделала, и мне больше знать ничего не надо. И Юля тоже не хотела, чтобы кто-то знал и думал об этом. И ты об этом не думай. Значит, она больше так не могла, и всё.

– Как так?! Как так?! – Миша даже встал из-за стола. – Что значит ТАК?! А?! Она жила интересной, сложной и активной жизнью! А что такое ТАК, я не понимаю.

– Вот я о том и говорю, Миша, – сказала Аня спокойно. Они ещё посидели, и Аня пошла спать, а Миша на балкон курить. Он понимал, что уснуть сразу не сможет. Он курил и слушал, как со стороны проспекта доносился ровный гул. Миша слушал его и думал, что так-то и звучит московская тишина. Он покурил быстро, замёрз и вернулся в квартиру, сказав себе, что больше сегодня курить не будет.

На часах было почти половина двенадцатого, то есть бесконечная среда всё не хотела и не хотела заканчиваться. Миша взял свой телефон и решил просмотреть пропущенные звонки и возможные сообщения. Их можно было сейчас просмотреть спокойно, без опасений, что потянет или понадобится куда-то перезвонить. Миша давно взял за правило после одиннадцати не звонить никому вообще, а по делам не звонить после девяти. К этому же он старательно и долго приучал своих друзей и сотрудников. Это он считал правильным поведением и цивилизованным отношением к свободному времени и к личной неприкосновенной жизни. Сам он к таким правилам привык не сразу, но быстро. Просто нужно было решить, что причин для позднего звонка кому бы то ни было не существует. Друзья, знакомые и сотрудники с недавних пор уже знали и помнили, что их друг, знакомый или начальник Михаил, сильно сердится и ворчит, если ему звонить в позднее или в нерабочее время. Все считали это Мишиным бзиком и игрой в европейскость, но не обижались. Очень редко случались нарушения этого правила, и то только в случае экстренной необходимости, проблем или из-за неразберихи с часовыми поясами. В выходные дни или праздники Миша считал деловой звонок чуть ли не преступлением.

Он вообще постарался очень организовать свою жизнь в последнее время. И он весьма в этом преуспел. Миша давно прошёл тот период в жизни и работе, когда он страшно гордился тем, что телефон его постоянно разрывается от звонков, что он сам звонит огромному количеству людей, что он работает без выходных, спит максимум 5-6 часов в сутки, а то и не спит вовсе. В какой-то момент Миша понял, что работать можно беспрерывно и в этом процессе совсем забыть о результате. С ним это почти случилось, потому что работы становилось всё больше и больше, а результат становился всё более таинственной вещью.

Но когда с ним случилась та самая любовь, Миша на какое-то время перестал любить свою работу и жил так, что все его дела должны были рухнуть и пойти прахом без его активного и страстного участия. Но дела не рухнули. Без его участия всё шло, может быть, не столь эффективно, но ничего не рухнуло. Всё работало. Это Мишу озадачило и заставило задуматься. Правда, озадачился он и задумался только тогда, когда любви в нём практически не осталось, и только приступы тяжёлой ревности и горечь любовного осадка заставляли его иногда наедине с собой скривиться, горько про себя выругаться или в сердцах смять и бросить недокуренную сигарету.

Миша задумался тогда о том, что работать надо иначе. И семейная жизнь тоже должна стать семейной и жизнью. Как раз тогда Миша начал закупать производственное оборудование у итальянцев. С итальянцами ему не очень понравилось работать. Зато потом с немцами и финнами ему понравилось работать очень. И он очень захотел, чтобы условия его повседневной работы стали как можно более цивилизованными. «Цивилизованное» отношение к работе потянуло за собой и такое же отношение и ко всему остальному. За последние два года Миша добился серьёзных достижений в области организации всего своего жизненного процесса. Единственно, он так и не научился приходить домой рано. Ещё он не бросил курить и хотя бы раз в неделю любил выпивать и долго-долго болтать с кем-нибудь из своих не очень многочисленных друзей, а лучше в небольшой компании. А ещё у него в кабинете на работе был и остался заветный шкафчик с несколькими заветными бутылочками. И ещё…

***

Миша просмотрел список непринятых звонков. Звонков было много. Он видел звонки Стёпы, Володи, Лёня звонил несколько раз, были ещё звонки. Сообщение было только одно, от Сони. От той Сони, в которую он чуть не влюбился не так давно. Соня писала: «Привет! Извини, с тобой всё в порядке? Ты мне приснился. Сон был какой-то нехороший. Хотя это глупости, но позвони, как сможешь. Жду». Миша удивился. Соня очень редко писала первая. Обычно она только отвечала.

С Соней Миша, можно сказать, подружился. Они после того знакомства в клубе и поцелуев на бульваре встретились дней через пять. Встретились в обед. Пообедали, много смеялись и снова друг другу понравились. Но как-то самым удивительным образом, не проговаривая ничего, решили или почувствовали, что дальше шагать не надо. Мише Соня нравилась, и очень, но он как-то понял, что если не влюбился, значит, не влюбился, а с такой, как Соня, либо любовь, либо грань лучше не переступать.

Встречались они редко. Чаще переписывались или Миша ей звонил. Соня была классная! Очень весёлая, решительная, красивая и явно что-то серьёзное пережившая. Миша, когда смотрел на Соню, часто жалел того, что не влюбился в неё, или благодарил Бога за то же самое.

Миша старался так общаться с Соней, чтобы это общение не повлекло за собой лжи дома. Вообще, после той глобальной лжи, которую он наворотил во время своей той страшной любви, Миша старался не лгать Ане даже по мелочам. Но всё же иногда лгал. И лгал чаще, чем хотел.

Сообщение Сони про сон Мишу заинтересовало и забеспокоило. Он быстро написал ответ: «Я жив. Прости, не увидел твоего сообщения. Если не спишь, то скажи, что и когда приснилось?» Миша отправил сообщение и решил, что если ответа не будет через пять минут, то он успокоится. Через пару минут Соня ответила: «Я не сплю, но занята. Ты жив, и, значит, все ОК. Приснилась ерунда. Потом скажу. Спи». Миша тут же написал: «Прости! Но когда приснилось? Мне это важно!» Соня ответила немедленно: «Значит, что-то случилось. Понятно. Приснилось вчера ночью. Говорить не хотела, но почему-то волновалась. Сейчас правда не могу написать. Давай всё до завтра. Мне тоже интересно, что стряслось. Пока». Если Соня написала «пока» – это означало «пока», и всё. Миша не стал настаивать, хотя ему страшно захотелось узнать, что Соне там приснилось в ту ночь, когда Юля…

***

Миша никогда не интересовался снами и их толкованиями. Сны он считал почти роскошью. Ему сны снились редко. Обычно он так уставал, что спал как убитый, а снились ему сны или нет, он просто не помнил.

Только однажды ему ясно приснился младший брат Дима. Он приснился Мише абсолютно ясно. Ему снилось, что Дима почему-то рисует на стене у Миши дома какие-то каракули. Миша во сне понимал, что находится в своей московской квартире, хотя квартира была совершенно не такая, как в реальности, но Миша там во сне знал, что это его квартира. И Дима малевал на стене Мишиной квартиры глупые каракули. Дима был, как Дима, и вёл себя так же, как в жизни, то есть Мишу не слушал и очень его сердил. Утром Миша сон вспомнил, вспомнил даже каракули на стене. Дима ему прежде никогда не снился. Миша заволновался и утром же позвонил в Архангельск.

– Миша. Дорогой! – услышал он радостный Димин голос. – Ну, знаешь, а я никак не ожидал, что ты меня первый поздравишь! Вот уж не ожидал! Значит, тридцать лет – это всё-таки дата и юбилей! В первый раз в жизни ты первым из всех мне позвонил.

Миша тогда удивился и только через несколько секунд понял, что у брата Димы в тот день был день рождения и что ему исполнилось тридцать.

– Димка! Тридцать лет – это не шутки… – подыграл Миша, будто действительно звонил только для того, чтобы Диму поздравить.

Тогда Миша подумал, что сны всё-таки не просто так, фигня. И тут, получив сообщение от Сони, Миша очень сильно захотел узнать содержание её сна. Он заволновался, посмотрел на часы. Было без трёх минут полночь. Миша встал, прошёлся по комнате и подумал: «Я решил, что сегодня курить больше не буду, но сегодня через две минуты закончится… пойду и покурю не сегодня…»

Бесконечная среда вот-вот должна была наконец-то закончиться.

***

А вообще-то Миша среду любил. Ему нравились нечётные дни недели. Понедельник, среда, пятница. Он любил нечётные числа, а чётные не любил. Миша не находил, да и не искал этому никакого объяснения. Но с детства предпочитал нечётные числа. И он обращал на числа и цифры внимание всегда. Номера машин, место в самолёте, номер в гостинице делились на хорошие – нечётные и не очень хорошие – чётные. Он пытался не обращать на числа внимания, но не мог. Так же, как не мог, последние годы, не рассматривать дорожные знаки с точки зрения качества и технологии их изготовления. Это ему сильно мешало, особенно за границей.

Миша в первую очередь видел в любой стране дорожные знаки и радовался тому, что с первого взгляда определял, какие материалы использованы для производства знака, на каком оборудовании знаки изготовлены, и он знал, сколько стоят и материалы, и оборудование. Он в каждой стране подмечал особенности, а если видел какой-нибудь необычный знак, то тут же его фотографировал. Друзья об этом знали, и поэтому у него дома и на работе валялось несколько одинаковых подарков из Австралии. Это были треугольные знаки с изображением кенгуру. Эти австралийские сувениры были именно что сувенирами. Миша, когда ему подарили первый такой знак, сразу увидел, что сделан он из тонюсенькой жести, и краска на нём обычная, а не световозвращающая. То есть это был чисто фальшивый знак для туристов. Мише тот подарок не понравился. Но все знакомые, которые ездили в Австралию, везли ему одно и то же. Благо, Австралия была далеко, и знакомые ездили туда редко. Сам же Миша часто дарил друзьям изобретённый им знак «Бесконечность». И изготовлял Миша этот знак на настоящем оборудовании и делал всё, как по-настоящему.

Миша везде, где бывал, старался узнать и рассмотреть не только как выглядят и как изготовлены сами знаки, но и разузнать, как эти знаки установлены и как закреплены.

Миша уставал от своего внимания и интереса, потому что объекты его внимания и интереса были повсюду. Он думал, что его постоянное любопытство к дорожным знакам – это что-то ненормальное, какая-то навязчивая идея и паранойя. Но однажды он услышал разговор двух газовщиков и успокоился.

Два мастера меняли газовые трубы в его подъезде, и нужно было быть дома, чтобы они могли заменить ввод газа в квартиру. Аня была сильно занята на работе, и пришлось дома находиться Мише. Мастера возились с этим вводом, и Миша волей-неволей при этом присутствовал.

– Ты смотрел вчера этот фильм английский по телевизору?… -спросил один и произнёс название какого-то английского фильма, по названию явно детектива.

– Нет, я вчера уснул рано. Устал, поужинал, пива выпил и уснул, а что? – продолжая работу, сказал другой.

– Да, у англичан не только руль в машинах справа, у них и газ в дома заведён не по-человечески. Они трубы выгибают знаешь как чудно…

Миша услышал это, понял, что он не один видит в этом мире что-то сильно своё, и успокоился.

***

Миша прошёлся по комнате ещё разок, взял сигареты и подошёл к балконной двери, но остановился, оглянулся на часы и дождался, пока среда закончится окончательно. Только тогда, когда часы высветили в темноте комнаты 00:00, он шагнул на балкон.

То, что Соня не смогла ответить ему и написала, что занята, Мишу неприятно задело. «Чем она там может быть занята в такой час?» – думал он. И хоть он никак не мог и не должен был претендовать на Сонино вечернее и ночное время, Мише стало неприятно от подозрений. Несмотря на то что он себе твердил, что Соня ему друг и не более того, Миша чувствовал ревность и сердился.

А Соня могла при Мише совершенно спокойно говорить по телефону с какими-то своими знакомыми мужчинами. Миша пытался не обращать на это внимания, но не мог.

– Привет, дорогой мой дружок! – отвечала Соня на телефонный звонок, когда они с Мишей сидели однажды вечером в кафе и болтали. – Нет, родной, не могу сейчас с тобой говорить. Да… Сейчас я ещё занята! – говорила она, улыбалась и подмигивала Мише. – Нет… Да… Хорошо!… Перезвони через часок… И я тебя…

– Понятно! Мне отведено меньше часа, – язвительно сказал Миша, – но я могу прямо сейчас уйти. Зачем же заставлять ждать хорошего человека?

– Да, Миша, человек очень хороший. Поэтому он сможет подождать. А чего ты так нервничаешь? Наверное, хочешь спросить, кто это такой? Ну, спрашивай, а я всё равно не скажу.

– А я и так знаю, – с деланой лёгкостью ответил Миша, – это тот парень, с которым ты бываешь, когда просишь меня перезвонить через часик или на следующий день.

– А вот и не угадал. Так я тебе отвечаю, когда бываю совершенно с другим человеком…

В тот вечер перед расставанием они снова сильно целовались.

Миша очень не любил в себе ревности и все её составляющие. Он пытался с ней бороться, но смог только научиться её иногда скрывать, но испытывать отучиться не смог. Он испытывал ревность с самого детства, с появлением брата Димы Миша уже узнал ревность. То есть он стал ревновать с шести лет от роду. Потом он прошёл все стадии школьной и юношеской ревности. И до сих пор он так и не научился радоваться успехам тех, кто работал в той же сфере, что и он сам, даже если эти люди не были ему конкурентами и не претендовали на те же дороги и заказы, что и он.

Миша всегда устраивал своим сотрудникам хорошие и весёлые праздники. Он не скупился на такие мероприятия, готовил и продумывал их сам и с фантазией. В такие праздники, когда все веселились, Мише всегда не хватало внимания и благодарности от веселящихся людей. Он чувствовал ревность к радости, ругал себя за это, но сам порадоваться не мог.

Только совсем недавно Миша смог быть искренне рад тому, что узнал про своего бывшего сокурсника по художественному училищу, что он добился больших успехов. Миша и раньше слышал о том, что тот со всего курса вышел на серьёзный уровень. Потом он видел его работы в каталогах нескольких московских выставок. Тот его сокурсник был всегда худым, тихим, улыбчивым и закрытым. Он довольно много курил совсем не обычные сигареты. Точнее, он курил траву так, как обычные курильщики курят обычные сигареты. Мише не нравились его работы ни студенческого времени, ни те, что он видел в каталогах. Какие-то коричневые с зелёным и жёлтым. Эти работы всегда хвалили, а Миша ревновал, понимал, что сам он гораздо талантливее, только его интересуют другие художественные и жизненные темы.

А недавно Миша увидел полотна, написанные знакомой ему кистью и в знакомой манере. Это было на большом художественном биеннале в Центральном доме художника. И тут же он прочёл и знакомую фамилию под картинами. Миша поинтересовался, узнал, что все работы уже куплены, и узнал, за какие цены. А когда Миша услышал вопрос, произнесённый с придыханием: «А вы что, с ним знакомы?» – он понял, что у сокурсника случился успех.

Увиденные работы Мише не понравились совершенно, но он порадовался за своего бывшего приятеля искренне. Тут же Миша очень порадовался тому, что радуется чужому успеху, потому что может себе это позволить с высоты успеха своего. Он захотел сразу найти своего сокурсника, но куратор выставки сказала, что он улетел в Голландию на работу по заказу какого-то музея, а потом полетит в Америку. Этому Миша уже порадовался с трудом, но всё же заставил себя порадоваться.

***

Миша не очень любил художников и музыкантов. Он считал, что это не очень хорошие профессии для мужчины на всю жизнь. А главное, ему не нравился тот образ жизни, который эти профессии диктовали. Миша знал, как живут художники, и приблизительно знал, куда деваются юноши с горящими взорами и с гитарами в руках. Как живут музыканты симфонических оркестров, он не знал, но думал, что быть третьей трубой или вторым контрабасом в большом оркестре, надевать на концерт, а потом снимать после концерта плохо сшитый фрак, натягивать джинсы и пить пиво с фаготистом и валторнистом в какой-нибудь пивной – это не очень завидная для мужчины судьба. Про великих музыкантов, которые сегодня в Париже, завтра в Токио, послезавтра в Мельбурне, и про исполнителей, которые сегодня в ресторане «Прибой», завтра в ресторане «Причал», а послезавтра на свадьбе в Мытищах, он вообще не думал. Их жизнь была ему неведома. Киноартисты, те, которые ему нравились, казались Мише людьми интересными и достойными уважения и внимания. Он несколько раз в различных ситуациях встречался с известными артистами. С одним даже целый вечер выпивал на даче у одного московского чиновника, а с другим летел рядом в самолёте больше двух часов и разговаривал. Миша старался сфотографироваться с киноартистами, если случалась такая возможность. После таких встреч те артисты становились Мише как-то ближе, и ему даже хотелось сказать кому-нибудь в кинотеатре, когда на экране появлялся актёр, с которым он выпивал, летел или хотя бы фотографировался: «Вот этот актёр – мой приятель. Очень хороший мужик. Такой приятный в общении…», но артистам Миша не завидовал никогда и думал, что не хочет жить, как они.

Но вот писатели Мише нравились. Не все, а только те, которые нравились. Он любил читать их интервью, узнавать, как и где они живут. Он иногда даже представлял себе большое светлое помещение с открытыми окнами, стол посреди этого помещения. Звуки жизни и лета, города и деревни сливались в его фантазии в один приятный шум. Этот шум залетал в открытые окна, белые, лёгкие занавески колыхались. А он, Миша, сидел за столом и писал.

В этой фантазии он никак не мог решить и представить себе, как он будет писать. Будет ли он писать ручкой на бумаге или будет нажимать на клавиши. И ещё он не мог решить, что там за открытыми окнами. Либо это высокий этаж старого дома и за окном крыши и крыши, как в Париже, либо морской берег и прибой, либо деревня. Но деревня виделась тоже не северная и не подмосковная, а какая-то условная, ближе к голландской. Потому что, если фантазировать себе берёзки, избы и речку, то с открытым окном посидеть не получилось бы. Комары и мухи никак не годились для писательского труда. Миша догадывался, что вряд ли писатели пишут именно так, но ему приятно и забавно было об этом думать.

А Миша об этом задумывался в последнее время. Ему было очень интересно, как писатели пишут большие и объёмные книги, есть ли какая-то технология написания книг. Ещё ему было интересно, обязательно ли нужно учиться литературной профессии или можно написать книгу, не учась. Миша сомневался, думал, что можно и не учась, но также подумывал, что некие технологии всё же существуют и их необходимо знать. Мысли о том, что технологии написания книг существуют, его тревожили и успокаивали одновременно. Просто Миша попробовал писать книгу, но у него получился не очень внятный рассказ. После этого рассказа он задумал написать другую книгу, но не получилось совсем ничего. Он начал её писать, а потом понял, что не знает, как продолжать. А ещё за год с небольшим у Миши появилось несколько замыслов. Это были замыслы не то книг, не то киносценариев. Эти замыслы он не записывал даже в виде замыслов, а просто носил в голове и памяти. Появилась у Миши и блестящая, на его взгляд, идея настоящего мистического фильма. Эта идея его очень забавляла, но он не знал, с какой стороны подойти к её осуществлению. Он понимал, что надо сначала написать сценарий, а потом… А вот что потом? Миша этого даже представить себе не мог. Хотя он не мог представить и как практически можно написать сам сценарий.

Но после того как Миша попробовал писать, и у него получился хоть и небольшой, но рассказ, он почувствовал себя совершенно иначе. У него появились серьёзные и, как ему казалось, глубокие претензии к книгам современных авторов, особенно отечественных, появились претензии к книгоиздателям, которые издают таких плохих авторов и такими большими тиражами, и к читателям, которые эти большие тиражи раскупают.

А решил попробовать писать Миша следующим образом. Чуть больше двух лет назад Миша арендовал новый, просторный и современный офис, почти в центре. Небольшой, но при этом просторный. Окно его кабинета выходило на неширокую улицу, а через улицу от его офиса стояло другое, тоже современное и тоже офисное здание. И вот напротив его окна, но на этаж ниже, было всегда незашторенное и не закрытое жалюзи окно какого-то небольшого кабинета. Прямые солнечные лучи в то окно не попадали никогда. Здание, в котором был Мишин офис, бросало тень. Улочка вообще была тёмная. Поэтому в том кабинете свет горел почти всё время, особенно зимой.

Как– то раз Миша курил у приоткрытого окна и рассматривал окна здания напротив. И он увидел женщину в том самом окне. Она сидела в профиль к окну у рабочего стола и работала за компьютером. Миша находился выше и не мог рассмотреть её профиль, но он видел её тёмно-русые прямые волосы, туго обхватывающие голову, собранные сзади в довольно длинный и не тонкий хвост. Миша видел серый пиджак и край белого воротника рубашки или блузки. Женщина сидела, смотрела на экран компьютера, правой рукой нажимала клавиши, а левой иногда подносила ко рту большую белую кружку. Мише понравилось то, что он увидел.

На следующий день Миша снова посмотрел в окно. Рабочее место в окне напротив было пусто, он подождал немного, и женщина пришла. Лица он рассмотреть не смог, но увидел, как ему показалось, хорошую фигуру. В этот раз женщина была одета во что-то белое с глухим горлом, в тонкий свитер или водолазку и серую юбку. Причёска была прежняя. Так он наблюдал за ней почти каждый день.

Однажды утром Миша даже постоял и посмотрел, как люди заходят в то здание, где было это окно. Он пытался увидеть и узнать ту самую женщину, но если и увидел, то не узнал. Конечно, разузнать, что там за кабинет и чья это контора, можно было легко и просто. И можно было сходить и посмотреть на эту женщину вблизи. Но Миша не хотел. Он даже не боялся, что она ему не понравится внешне. Он просто не хотел терять приятного и романтического ощущения.

Миша наблюдал за тем окном несколько месяцев. То он видел, как она стоит к окну спиной, часто видел, как она говорит по телефону и вращается на рабочем стуле. Точнее, не вращается, а делает медленные полуобороты. Через какое-то время Миша знал многие её привычки.

В один день, в начале марта, Миша увидел у неё на столе большой и нарядный букет цветов. Потом появился ещё один. Она была красиво одета и с распущенными волосами. Миша решил, что у неё день рождения. «Какой это знак зодиака у нас теперь? – подумал он. – Февраль – это Водолеи, а потом Рыбы. Она, значит, Рыба», – вспомнил Миша, но не вспомнил, хорошо это или плохо. Он даже азартно подумал отправить ей букет цветов. Такое устроить было несложно. Он стал придумывать, что бы написать в записке. Но в итоге ничего не придумал и решил, что идея плохая.

А потом Миша задумал написать книгу про всю эту свою ситуацию. Но только про саму ситуацию, а не про себя. Он захотел написать историю человека, который ждёт и хочет любви, но не решается на такой простой и страшный шаг, как познакомиться с женщиной, которую видит в окне дома напротив.

Миша жил с этой идеей довольно долго, и наконец вечером, дома, когда дети уснули, а Аня что-то читала, он сел за клавиатуру и попробовал начать писать. С первым предложением мучений было много. Тогда он взял лист бумаги и ручку. Получалось ещё хуже. Миша понял, что не писал длинных текстов ещё со студенческих времён. Он вернулся за клавиатуру, и в итоге получилось: «Он увидел её в первый раз, когда снег падал большими хлопьями. Он выглянул в окно, чтобы полюбоваться снегопадом, и сквозь густо и отвесно падающие снежинки в неподвижном и морозном воздухе он увидел светлое, не задёрнутое шторами окно. Он не знал тогда, что вскоре это окно станет для него самым притягательным и волнующим…» – ну, и так далее.

Он написал в первый вечер полторы страницы и, взглянув на часы, поразился тому, что было почти два часа ночи. То есть он потратил на написание полутора страниц больше трёх часов и даже не заметил этого. Миша перечитал написанное, остался доволен и уснул моментально и крепко. Утром он перечитал то, чем был доволен ночью, и удивился, что утром ему всё не понравилось. Он сел и начал править написанное и чуть не опоздал на работу.

В тот день Миша в обед решил немного почитать давно уже купленную и прочитанную только до половины книжку модного норвежского писателя. Это был роман, состоящий из писем и дневников главного героя. Начало книги ему понравилось, но потом пошло труднее. А в тот день Миша стал читать и понял, что читает теперь иначе. Он понял, что смотрит, как текст сделан и устроен. В глаза Мише полезли длинноты и другие проблемы повествования. Читать он не смог. Он всё время думал о том, как он сам написал бы то или иное предложение.

Приблизительно через две недели не очень регулярной, но кропотливой и долгой работы у Миши получился рассказ или новелла. Он точно не понимал, что у него получилось, но то, что получилось, закончилось само собой. Миша думал, что он будет долго-долго работать, писать ему понравилось, а текст сам – раз, и закончился. Миша удивился такому результату. Он перечитывал и перечитывал написанное, постоянно находил неточности или то, что хотел исправить. В конце концов, он устал от собственного произведения и решил больше его не трогать. Тогда же Миша подумал, что, может быть, всё-таки есть специальные профессиональные писательские тайны и технологии, знание которых и позволяет писателям писать большие и объёмные книги.

И ещё Миша обнаружил, что, закончив свой рассказ-новеллу, он совершенно потерял всякий интерес к женщине в окне напротив.

Вскоре Мише пришла идея новой книги. Он хотел написать историю художника, который… Мише удалось написать девять страниц, и на этих девяти страницах у него появилось такое количество персонажей, что Миша запутался и остановил работу над книгой. Как раз и на основной работе начались горячие деньки. Но всё новые и новые замыслы так и лезли в голову.

С того момента, как Миша бросил о стену непонравившуюся ему книгу, он стал смел в суждениях и мнениях о литературе. Но после того как он написал свой рассказ, Миша стал в своих мнениях почти категоричен. Показал же он своё произведение только двум людям: жене и Юле. Аня сказала, что не ожидала от Миши такого и что ей понравилось. А Юля сказала, что прочитала, увидела, что Миша старался, и что ей кажется, что Мише скучно и ему нечего делать. Миша обиделся на Юлю, посчитал её слова придирками и непониманием, но ничего ей не сказал. Её слова всё же сильно Мишу задели. Он пытался думать, что Юля читает всякую ерунду и мусор. Дешёвые детективы Юля проглатывала один за другим. Миша иногда спрашивал её мнение о прочитанном или читаемом ею очередном романе, но она отмахивалась и говорила, что не о чем говорить. Так что Миша постарался не относиться к Юлиному высказыванию о его рассказе как к чему-то заслуживающему внимания, но успокоиться не смог, и обида затаилась. Он решил Юле больше ничего им написанного не показывать и никакими творческими планами и идеями не делиться. Но после Юдиных слов он поостерёгся показывать свой рассказ ещё кому-то до поры до времени, хотя распечатал рассказ в нескольких экземплярах.

***

А незадолго до написания своего рассказа Миша познакомился с умным и весёлым парнем Ромой. Рома работал для телевидения и ещё занимался производством кино. Как понял Миша, Рома и кино производил для телевидения. Познакомил их Сергей. Тот Сергей, с которым Миша и Стёпа регулярно ходили в спортивный зал и который успешно продавал автомобили.

Сергей позвал Мишу на открытие своего нового автосалона. Открытие прошло здорово. Был небольшой концерт довольно известной группы, по автосалону ходили красивые девушки, был отличный и вкусный фуршет, много шампанского, среди приглашённых встречались известные люди. Вёл открытие и много говорил в микрофон забавный телеведущий. Он несколько раз даже удачно пошутил. На этом мероприятии Сергей и познакомил Мишу с Ромой. Сергей сказал, что Рома как раз помог организовать такой хороший праздник. Помог не сам, а нашёл правильных людей, которые организовали всё так хорошо. Сергей был очень доволен и даже счастлив. На открытии автосалона было много фотографов и какие-то журналисты. То есть всё прошло успешно. А ещё Сергей радовался тому, что, несмотря на волнение за то, как пройдёт открытие, он не напился ни от волнения, ни от радости. А то напился бы и испортил праздник и себе и людям. Сергей пьяным был ужасен и знал об этом.

Рома Мише сразу понравился. Он был весёлый, спокойный и остроумный. Мише понравилось, как Рома одет, как себя ведёт и как разговаривает. Рома был чуть младше Миши, то есть ровесник Сергея.

Сергей давно продавал автомобили, и у него накопилось много самых разных знакомых. А с Ромой они даже дружили. Почему? Непонятно. Как непонятно было Мише, почему Сергей тянется к нему, к Мише, хотя Миша неизвестный человек и ничем не мог быть Сергею полезен практически. Но они дружили.

После открытия автосалона Рома позвал Сергея и Мишу в любимое им место. В какой-то клуб. Он сказал, что хочет после большого количества людей и шума посидеть в тишине, и он знает одно место, где хорошо и тихо. Рома был с девушкой, Сергей тоже, Миша был один. Рома сразу спросил Мишу, проблема ли для него то, что он один, а Рома и Сергей не одни. Миша сказал, это совершенно не проблема. И они поехали. Миша уже выпил шампанского и оставил автомобиль возле автосалона на стоянке. Было за полночь.

Клуб Мише понравился. Он в таких местах не бывал и не знал, что в Москве такие есть. На старой, уже не работающей фабрике, в красивом кирпичном фабричном здании был скрытый от глаз клуб. В клубе музыка играла негромко, людей было немного, но и свободных мест не было. Если бы не Рома, то, во-первых, Миша сам ни за что бы этот клуб не нашёл, а во-вторых, места для него там не оказалось бы. Вскоре они сидели на низких диванчиках у низкого столика, а ещё через некоторое время курили кальян, выпивали и беседовали. Девушки разговаривали между собой и не мешали.

Мише понравилось в компании Ромы. Рома интересно и остроумно говорил, внимательно слушал, смеялся над шутками и смешно шутил сам. Сергей, как всегда, сам с разговорами не лез, пил только сок, но поддерживал беседу вниманием, смехом и короткими репликами. А Миша с Ромой хорошо выпили. Миша сразу решил подарить Роме знак «Бесконечность», подумав, что ему точно понравится.

Рома рассказал что-то смешное про то, как он занимался недавно производством многосерийного фильма, и сначала одна, а потом другая актрисы, нарушив все договоры и профессиональную этику, покинули съёмку из-за беременности. Он рассказывал, что по этой причине пришлось два раза переписывать сценарий, и Рома принимал участие в этом процессе переделки. Он сказал, что вспомнил старые навыки работы сценариста и даже увлёкся этой работой. Он увлёкся и придумал пару отличных идей для кино, но вряд ли будет эти задумки осуществлять.

Мишу его рассказ заинтересовал. Ему было любопытно и приятно слушать. Хотя обычно было интереснее говорить самому. Но Рома ему нравился, и Миша видел, что Рома не хвастун, а действительно интересный собеседник.

– И вот я придумал идею фильма, чего со мной давно не случалось, – говорил Рома весело. – Я в этом постоянном производстве уже и забыл про собственные идеи. А тут придумал. Хотите расскажу? Это забавно. Я быстро расскажу. К тому же я всё равно этот фильм никогда не сделаю.

– Рассказывай, конечно, – сказал Сергей, – мы для этого сюда с тобой и приехали.

– Разумеется, – подтвердил Миша, – мне очень интересно.

– Идея специфическая, – усмехнулся Рома, – идея такая… наркоманская.

– Тем более рассказывай, – весело сказал Сергей и отпил из высокого стакана грейпфрутового сока, – идеи про здоровый образ жизни неубедительны и скучны.

– Так вот. Суть идеи такая, – сказал Рома, щурясь, отпил хороший глоток виски и при этом звякнул кубиками льда в стакане. – Представьте себе, два приятеля или два друга раздобывают какую-то очень сильную и неизвестную им траву, про действие которой им ничего не известно. Это может быть и не трава, а какие-нибудь грибы или что-то в этом роде. Но, условно говоря, трава. Они сели, покурили, ничего не почувствовали, покурили ещё, опять ничего. В общем, они докуривают эту травку – никакого эффекта. И тогда они идут погулять. А из-за того, что с травой ничего хорошего не вышло, хотят просто выпить. Выходят они на улицу. Идут по вечерней Москве. Я бы показал, что они идут вообще по Красной площади, мимо Кремля. И тут, представьте, как это было бы в кино: камера показывает то, что видит один из друзей. А видит он то, что он с другом идёт по Лондону мимо Биг-Бэна. Ну, то есть такой стопроцентный и сразу узнаваемый Лондон. Он идёт и даже этому не удивляется. Лондон себе и Лондон. Идут они, разговаривают. И тут камера показывает то, что видит второй приятель. А он видит, что они гуляют по Парижу и идут мимо Эйфелевой башни. Один идёт по Лондону, другой по Парижу, а на самом деле они идут по Москве и ругают тех, кто подсунул им никудышную траву, и эта трава их не цепляет, – Рома тихонько усмехнулся и ещё отпил виски. – Ну, это основа идеи. Скажем, такой идейный стержень. А потом на этот стержень можно нанизывать разные приключения и забавные ситуации. Например, заходят они выпить. Один заходит с лондонский паб, другой в парижское кафе, а на самом деле они заходят в какой-нибудь московский бар. Одному кажется, что они зашли и сразу вышли, а другому, что, к примеру, зашли, тут же познакомились с девушками, у них начинается любовь. Или зашли, ввязались в драку, в перестрелку… или сначала девушки, а потом перестрелка. А другому показалось, что вошли и сразу вышли. Понимаете? Улавливаете? И они снова идут по Москве. Еще можно ввести третьего персонажа, который тоже той травы покурил и наблюдает за нашими друзьями вообще в Токио… Здесь много чего можно придумывать, но основная идея понятна. – Очень здорово, – восхитился Сергей.

– А почему не будешь делать такой фильм? – спросил Миша. Идея ему искренне понравилась. – По-моему, идея просто фантастическая и очень смешная.

– А зачем? – спокойно и без рисовки спросил Рома. – Ни к чему! Пропаганда наркотиков дело не хорошее. Я серьёзно, между прочим! – сказал он почти серьёзно. – По хорошему телеканалу такой фильм не покажут. В кинотеатрах для широкого зрителя он не пойдёт. И правильно! С наркотиками надо бороться! – Рома поднял вверх указательный палец левой руки и даже погрозил им неведомо кому. – А если снимать такой фильм, то уж надо снимать в Лондоне, Париже и на Красной площади. А это дорого, братцы. И кто это кино увидит? Узкий или чуть расширенный круг друзей и ценителей прекрасного, которым пропаганда наркотиков нипочём? Нет, ребята! Меня домашние радости уже не интересуют. Пришёл этот замысел, и я рад. И мне достаточно самой идеи. По крайней мере, я снова почувствовал, что ещё что-то могу рожать. Я доволен. А производить буду то, что покажут по телевизору.

Мише было интересно всё, что касается написания сценариев и не только сценариев. Его ещё интересовала дальнейшая судьба того, что человек может написать. Но разговор как-то ушёл в другом направлении, да и выпито было уже немало. А Рома Мише нравился, и Миша решил в следующий раз расспросить Рому подробнее о практической стороне писательского процесса. Просто Рома был первым знакомым Мише человеком, который про это что-то знал.

Тогда они засиделись долго. Беседовали, смеялись, Рома рассказал много хороших и свежих анекдотов и каких-то смешных историй из жизни телевидения. Миша тоже вспомнил и рассказал несколько действительно курьёзных и смешных случаев из своей практики. А курьёзов, дурацких, а порой и несчастных происшествий в Мишиной работе хватало. Рома искренне интересовался тем, что Миша делает, говорил, что никогда не встречал людей, которые занимаются дорожными знаками.

Рома смеялся Мишиным историям. От этого он Мише нравился ещё больше. И как-то само собой Миша не мог вспомнить, как именно, но Мишу прорвало на целую речь о дорожных знаках. В таких выражениях он до того о своих дорожных знаках никогда не говорил, а тут сама атмосфера вечера, разговор о творчестве, внимание Ромы и алкоголь помогли и подтолкнули Мишу к произнесению целой речи.

– Я же когда-то учился в художественном училище. Я могу сказать, что законы композиции я знаю не понаслышке, а профессионально. Я работал в рекламе… ну, не совсем в рекламе, но рекламной продукции изготовил много. И, зная законы композиции, – Миша на этих словах усмехнулся, – мне сейчас свою работу в рекламе вспоминать стыдно. Но дорожные знаки! Я когда-то тоже, как все люди, которые ездят за рулём или ходят по улицам, эти знаки не замечал. Нет! Я их, конечно, видел и старался соблюдать… Но не замечал, понимаете? А теперь я знаю и очень хорошо понимаю, что дорожные знаки не просто красивы, они совершенны. У любой картины, картинки, рисунка или даже глупой карикатуры есть автор. И нам этот автор может нравиться или не нравиться, какие-то картины удачные или не очень. Авторы хотят понравиться зрителям, хотят, чтобы их работы кто-то купил. А авторов дорожных знаков мы не знаем. Они неизвестны. Над формой и содержанием дорожного знака работало время, целые страны, цивилизация, если хотите. И появление дорожного знака – это не результат чьей-то идеи или замысла. Дорожный знак всегда рождала прямая и жизненная необходимость. И когда такая необходимость появлялась – рождался новый знак. Дорожному знаку безразлично, нравится он кому-то или не нравится. Знак только требует к себе внимания, и всё. И знак всегда этого внимания заслуживает, – Миша чувствовал, что язык его немного заплетается от выпитого алкоголя, но при этом у него хорошо идёт смысл. Он был доволен. На последних словах он вытер салфеткой сначала пот со лба, а потом вытер губы. – Я восхищаюсь тем, какими вышли у человечества дорожные знаки. Их форма и размеры не вызывают ни у кого сомнений в том, что они такими и должны быть. Именно такими, а не другими. Понятность и даже эмоциональность дорожных знаков меня поражает. Вот вдумайтесь, неужели не видно, сколько непреклонности и в то же время вежливой твёрдости в знаке «Остановка запрещена», а как чертовски понятен любому человеку, прост, а значит, заботлив знак «Скользкая дорога», а сколько гордости и даже радости в знаке «Главная дорога», – Миша видел, что Рома улыбается, а Сергей вначале его речи отвлекался, а теперь слушал и тоже улыбался. Миша перевёл дыхание. – Например, когда кто-то хочет повесить картину у себя в доме, он долго выбирает раму, потом выбирает место, чтобы было картину и видно, и чтобы свет падал на неё удачно, и чтобы стены подходили по цвету. А для знака место определяется самой жизнью. Поэтому дорожный знак всегда находится на нужном, а значит, на своём месте! И это место не плохое, не хорошее, оно единственно возможное. Знак «Опасный поворот» будет стоять перед опасным поворотом, и, значит, его место бесспорно. Понимаете?! Бесспорно! И ещё, не волнуйтесь, я заканчиваю… – Миша застенчиво, но довольно улыбнулся. – Обратите внимание, как часто портят пейзаж безобразные столбы электропередачи, вышки высоковольтных линий, некрасивые мосты, дурацкие придорожные кафе, павильоны, загаженные автобусные остановки, гадкие заборы, аляповатые дома и прочее. Но дорожный знак никогда не портит пейзаж. Это я, как художник, говорю. Знак в любом пейзаже всегда красив, всегда ярок, контрастен и при этом пейзажа не портит, а только его украшает. И знаете, только не смейтесь, меня тоже часто раздражают знаки ограниченной скорости, но я стараюсь не сердиться. А потому что как ни крути, но какой бы ни был дорожный знак и чего бы он ни ограничивал или даже запрещал… но дорожный знак всегда свидетельствует о заботе одного человека о другом человеке…

– А вот это почти тост, – радостно сказал Сергей и поднял стакан с соком.

– Да-а-а! За это я выпью! – восхищенно покачал головой Рома. – Жаль, что я не записал эту речь. Это супер. Я так никогда не думал. Значит, за заботу человека о человеке!

Они выпили.

– Ну, Мишаня, я тебя таким не видел никогда! – Сергей говорил и серьёзно и весело. – Я хочу эту речь! Напиши её, и я повешу её у себя в кабинете. Знаешь, а я теперь начну на эти знаки смотреть. Спасибо, Миша, – и Сергей подмигнул Мише.

– Нет, сказал Рома, – если написать это просто на бумажке, не будет той силы, той веры, блеска в глазах не будет. Но такое изречение не должно пропасть. Запиши то, что сказал, как-нибудь. Человечество будет благодарно.

Миша тогда пришёл домой под утро пьяный и счастливый. Через два часа его разбудила Аня. Миша чувствовал себя ужасно, но счастье не пропало.

Миша встречался с Ромой ещё пару раз. Мише очень хотелось разузнать у Ромы многое. А когда Миша написал свой рассказ, он хотел уже конкретно показать его Роме и поделиться с ним замыслами.

Один раз Рома пригласил Сергея и Мишу на премьеру фильма. Фильм был очень плохой. Миша после просмотра даже не знал, что он сможет по поводу увиденного сказать. Но Рома сам всё сказал за Мишу.

– Сам всё знаю и понимаю. Говорить ничего не нужно! – вместо приветствия сказал Рома Мише, протискиваясь через толпу. Зрителей и приглашённых на премьере было очень много. – Рад тебя видеть! Прости, что позвал посмотреть этот шедевр. Просто хотел тебя увидеть. Про свои знаки ещё не написал?…

Тогда им поговорить не удалось. Рому все дёргали, поздравляли с успехом нового кино. Рома благодарил, говорил, что он скромный труженик и к высоким художественным достоинствам фильма руку не приложил. Миша уехал домой рано.

Но не так давно, летом, в конце июля, Мише удалось поговорить с Ромой вполне. Сергей сказал, что будет хорошая вечеринка за городом, на берегу водохранилища. Сказал, что народу соберётся немного и что Рома про Мишу спрашивал. Ещё Сергей сказал, что лучше поехать без жены, потому что ему не совсем понятен формат мероприятия. Миша поехал туда на своей машине, обрекая себя на трезвость. С собой он захватил один экземпляр своего рассказа и знак «Бесконечность». Для Ромы он изготовил этот знак как предписывающий, то есть круглый на синем фоне.

Мероприятие оказалось банальным пикничком. Было скучно, и с погодой не очень повезло. Так или иначе, Мише удалось поговорить с Ромой. Роме очень понравился подарок, и он сказал, что повесит его дома или на работе. Потом они долго болтали.

– Знаешь, ты меня сильно удивил своим спичем про знаки, – сказал Рома, – хотел бы я так же любить то, что делаю, как ты.

Они ещё о чём-то говорили. Миша уже хотел сходить за рассказом, который в зелёненькой папке лежал в машине. Но всё не решался.

– А тут смешной сценарий принесли. Фильм ужасов. Первый раз читал историю, написанную по всем законам жанра ужасов, но полностью на нашей почве. Очень остроумно написано. Идея в том, что зло и монстры зарождаются, по сценарию, во вздувшихся и просроченных банках консервов. Забавно, правда? Эту историю мы, конечно, делать не будем, но парень, который так остроумно всё написал, внимания заслуживает. Закажем ему что-нибудь.

– А у меня тоже есть замысел кино, – неожиданно даже для себя сказал Миша, – давно придумал. По-моему, забавно, – на этих Мишиных словах лицо Ромы стало серьёзным. – Ну, это так… Замысел в общих чертах… Мистическая история. То есть, представь, что зло вселилось в небольшой участок дороги, и получилась живая дорога. И эта дорога убивает людей. Основная идея в том, что дорога превращается в живой организм. И эта дорога сама может, например, изменить направление – и люди падают с обрыва. Дорога сама меняет разметку – и машины сталкиваются. Дорожные знаки тоже оживают, меняют свою форму, и цвет, и значение. Всё это приводит к гибели людей. А расследование…

– Ну ты напугал, – засмеялся Рома, – хорошая шутка! Очень смешно! Ну ты даёшь со своими знаками! Остроумно. Но напугал ты меня по-настоящему! Я уже успел испугаться и подумать, что ты сейчас мне какой-нибудь свой сценарий подсунешь почитать или прозу, а то ещё и стихи. – Рома продолжал смеяться, а Миша не знал, что сказать. – Знаешь, Миша, ничего страшнее этого нет. Если бы ты знал, сколько людей чего-то пишут. Стихи, прозу, сценарии, пьесы… Ты даже представить себе не можешь, сколько! Пишут, шлют, привозят, и все ждут ответа, надеются, переживают, обижаются. У меня в последнее время уже паранойя. Мне начинает казаться, что все что-нибудь пишут, и мне придётся всё это читать. – Рома вытер рот рукой, Миша, слушая, закурил сигарету. – И никакой надежды, Миша, на то, что удастся найти что-то хорошее, практически нет. Сколько я видел грустных историй, когда нормальный парень, даже успешный, жил-жил, работал… Умный, добрый, хороший… И вдруг возьмёт да и напишет книгу, стихи или станет песни сочинять. Но сочинять-то – это полбеды! Но как только он свои сочинения кому-нибудь покажет, он сразу из нормального, весёлого и живого человека превращается в несчастного, незаслуженно обойдённого вниманием и непонятого писателя или поэта. А обратной дороги нет. Если человек что-то начал писать, то уже не остановишь. И главное-то обидно… человек может быть умным, даже интеллектуалом, может любить и знать хорошую литературу и кино, может иметь прекрасное образование, а писать при этом бессмысленное говно, и совершенно не будет этого видеть. Не могу понять, как такое происходит. Так что ты меня напугал! И пошутил остроумно! Эти твои знаки…

***

Миша с тех пор Рому больше не видел. Рома ему не разонравился, но пропало острое желание с ним поговорить, разузнать подробности его работы и, может быть, получить какой-нибудь совет. Миша отчётливо запомнил то, что Рома сказал. Миша примерял сказанное к себе и пытался себя успокоить. Он не находил в себе желания стать известным писателем или вообще известным человеком. Миша анализировал свои переживания и мысли по поводу своей попытки писать литературу и не думал, что с ним что-то особенное произошло. Он по-прежнему любит свою работу, думал Миша. Бросить всё и начать писать он не хочет. То, что он когда-то учился на художника и учился музыке, но ни художником, ни музыкантом не стал, он не считал предательством своего некоего таланта и размениванием этого таланта на деньги и всякую ерунду. Свои дорожные знаки он ерундой не считал и не считал, что работает, только чтобы зарабатывать деньги. Так что Рома говорил о ком угодно, только не о нём, не о Мише. Другие, может быть, сходят с ума и пишут то, что никто никогда не прочитает, но только не он. Миша думал, что он просто любит читать, любит книги, литературу, и просто решил попробовать сам. Ему было интересно, как это делается и что чувствует писатель, пишущий книгу. Вот Миша и попробовал. Попробовал – и больше ничего. И значит, ему нечего стесняться и стыдиться. Нечего переживать и долго думать о том, что сказал Рома. Но рассказ свой Миша никому не стал всё-таки показывать. И от творческих замыслов он не отказался. Они так и продолжали шевелиться у Миши в голове, но совсем не так активно и радостно, как до разговора с Ромой.

***

А с Сергеем Миша продолжал встречаться и общаться. Мишу часто удивляло это общение. Он понимал и знал, что они с Сергеем совсем разные люди, у них нет, не было и вряд ли будут общие интересы, мнения и взгляды. Но они приятельствовали и почти дружили. Миша иногда чувствовал, что Сергей его раздражает и в целом не очень ему нравится. Но они продолжали дружить. Ещё Миша осознавал, что благодаря общению с Сергеем ему удалось во многом разобраться, со многим определиться и успокоиться.

Познакомились они удивительным и почти трагическим образом. Мише всё казалось, что познакомились они недавно, но он как-то посчитал и понял, что знакомы они уже шесть с лишним лет. Это Мишу удивило.

Так вот, где-то шесть с лишним лет назад поздней весной, в один из первых погожих и тёплых весенних деньков, в воскресенье, Миша ехал вместе с Аней и маленькой тогда Катей по Волгоградскому проспекту. Ехали они к знакомым на дачу. Хотелось в первый раз в году погулять под солнышком, подышать весенним воздухом, пожечь костёр. Машин было не очень много. Миша отлично помнил, что не успел проехать один светофор и затормозил в последний момент, уже на красный сигнал, но его машина сильно вылезла на перекрёсток. Миша сидел, ждал зелёный свет, он был первым, и впереди был большой свободный участок хорошего асфальта. Миша хотел резко стартовать и остаться первым до следующего светофора. Он не лихачил никогда, но если было можно, любил быстро поездить. Аня и Катя сидели сзади.

Зажёгся зелёный. Миша быстро и технично рванул вперёд. И хоть тогдашняя его машина была ни мощной, ни быстрой, Миша хорошо ею владел и добивался максимально возможного разгона, когда хотел. Он рванул вперёд и остался первым на свободном участке проспекта.

– Мишенька, пожалуйста, не хулигань! – услышал он сзади голос Ани.

Мгновением позже послышался страшный рёв. Миша глянул в зеркало обратного вида, но ничего не увидел. И вдруг, непонятно откуда, этот рёв превратился в мощный мотоцикл и мотоциклиста в чёрном, блестящем шлеме. Миша увидел его только тогда, когда этот мотоцикл, обгоняя Мишину машину справа, слегка задел её за переднее крыло и бампер. Дальнейшее выглядело как сцена из дорогого и не отечественного кино.

Большой, мощный, блестящий мотоцикл с широким задним колесом и приникший к нему мотоциклист в чёрной коже и шлеме потеряли равновесие. Мотоцикл раза три как-то вильнул задом, мотоциклист пытался, видимо, что-то сделать, но не смог. Их развернуло и моментально опрокинуло. Мотоцикл сразу же перевернулся и закувыркался по асфальту. Мотоциклист оторвался от своей машины и, как тряпочный, полетел чуть-чуть в другом направлении. Мотоцикл подбрасывало, вращало и било об дорогу страшно, сильно и долго. От него отлетали куски, и от ударов сыпались искры. Он улетел далеко, потом его ещё протащило по асфальту, и он замер, превратившись из блестящего, грозного и прекрасного объекта восхищения и желания многих и многих в искорёженное и погибшее напоминание о страшной опасности. Мотоциклиста бросало не так долго, но казалось, у него не должно было остаться ни одной целой косточки.

Миша заворожённо наблюдал это всё, не забыв затормозить и остановиться. Испуг пришёл позднее. Миша даже машинально включил «аварийку», потом оглянулся, увидел, что Аня и Катя хоть и испугались, но в порядке. Тогда только он выскочил из машины и побежал к мотоциклисту, который, к неописуемому Мишиному удивлению, уже сел на задницу и снимал шлем. Под шлемом оказалась коротко стриженная светлая голова. Голова имела молодое вытянутое лицо с тонким носом и совершенно изумлёнными глазами. Миша бежал к сидящему на асфальте парню первым, сзади спешили ещё люди. Из машин, идущих по встречной полосе, смотрели любопытные лица.

– Ну что, мужики?! Нормально я выступил? – громко крикнул мотоциклист. – Видали?! Не покупайте детям мотоциклы! – Он попытался встать, и встал, но шагнуть не смог, с силой отбросил в сторону шлем и снова уселся на дорогу. – Я живой, живой, не бойтесь, мужики. Я сам испугался, – сказал он и лёг на спину, поджав колени. – Прокатился, называется! Открыл сезон, блядь…

Это и был Сергей. Так они с Мишей познакомились, а потом и подружились.

Сергей тогда отделался легко. Сломал три ребра, были вывихи, сильные ушибы, голову тряханул сильно, но в целом отделался легко. Уже через пару месяцев он купил себе новый мотоцикл и гонял пуще прежнего. Сергей вообще отличался сильным везением и удачливостью.

Миша не понимал, как и когда тот работает. Мише казалось, что Сергей занимается чем угодно, только не работой. Но дела у Сергея шли прекрасно, и всё, что он затевал, становилось успешным. Он был, можно сказать, богатым парнем. Во всяком случае, более финансово состоятельных друзей и приятелей у Миши не было. И Сергей для Миши стал важным и интересным человеком, а их знакомство Миша считал полезным для себя. Но не в смысле конкретных выгод, а в смысле удовлетворения любопытства. Мише интересен был образ жизни и даже содержание жизни, которой Сергей жил.

К великой своей радости и к полному своему удовлетворению, Миша быстро понял, что он Сергею совершенно не завидует и абсолютно не хочет жить, как он. Миша даже не завидовал количеству везения и денег, которых у Сергея было многократно больше, чем у Миши. То, что он не завидует, а даже сочувствует и иногда жалеет Сергея, Мишу очень успокаивало и радовало. Благодаря дружбе с Сергеем Миша перестал всерьёз думать и даже волноваться по поводу того, что кто-то рядом с ним, такого же возраста, как он, или даже младше, зарабатывает больше денег. Эти люди Мишу совершенно перестали тревожить, правда, кроме тех, кто занимался тем же делом, что и он.

Наблюдая жизнь и успехи Сергея, Миша без огорчения понял, что он сам бы так не смог, даже если бы захотел, даже если бы у него были такие же стартовые возможности. Миша, общаясь с Сергеем, отчётливо понял, что любит свою работу, и ему нравится, как он живёт, и, главное, ему нравится то, что он о своей работе и жизни думает.

А у Сергея были счастливые стартовые возможности. Отец Сергея был дипломатом очень высокого уровня. Сергей даже родился в Австралии и ещё в детстве пожил с родителями и в Африке, и в Америке. Потом он получал образование в Англии, учился на финансиста, почему-то недоучился.

– Уж очень я там пошалил, – усмехаясь, уклончиво говорил про прерванное своё обучение Сергей. – А потом вернулся и пошалил на Родине так, что чуть не отшалился надолго.

Сергей не рассказывал про свою бурную юность, но из каких-то обрывочных его историй становилось ясно, что там, в юности, у него были и угнанные машины, и наркотики, и явно не аристократические друзья. А потом ему пришлось притихнуть и привести мысли и поведение в норму. А ещё потом его пристроили к работе с такими людьми и с такими деньгами, что он сразу перескочил несколько ступенек, на которых большинство менее везучих людей так и остаются топтаться всю жизнь.

А Сергей был парень весёлый, коммуникабельный, лёгкий в общении, внимательный, немногословный и с очень быстрой реакцией. Таких называют не умный, а смышлёный.

– Если бы я столько работал, сколько ты, – говорил Сергей Мише, – я бы уже либо заработал все деньги, какие только есть, либо сошёл с ума. Мишаня! Это как же надо любить свою работу, чтобы так упираться, как ты.

– Это ты не видел, как я раньше упирался, – весело ответил Миша, хотя его задело то, что он услышал. – Сейчас я почти бездельник по сравнению с тем, что было вначале. Я уже почти укладываюсь в рабочий день. У меня есть выходные. Так что не преувеличивай.

– Да ты работаешь каждый день, месяц за месяцем! Ты же герой труда, Миша! Я бы так не смог.

– А я бы не смог так, как ты, постоянно как на работу куда-то мотаться. У меня фантазии бы не хватило придумывать себе маршруты и приключения, – язвительно сказал Миша. – И от такого количества девок я бы тоже устал, Сережа. Скажи, неужели ты их всех помнишь и не путаешь? И неужели ты помнишь все места, где побывал, где катался на лыжах и где ты нырял.

– Путаю, Мишаня, путаю! Уже так запутался, уже такие с этим путаницы случались, ужас! И не все места помню. А скажи мне, что мне ещё делать? – совершенно искренне и простодушно сказал Сергей. – Мне каждый день работать не надо. Если я стану работать каждый день, то я что-нибудь только испорчу. Мне тогда мои работники скажут: «А не поехать ли вам, Сергей Сергеевич, куда-нибудь отдохнуть подальше?» А я и не хочу. Мне же, Мишаня, всё равно. Мне машины сами ещё более-менее нравятся. А продавать их – это же так просто! Те, кто эти машины делает, все эти немцы, японцы, американцы, они уже всё за меня сделали. Они сами делают так, чтобы кто-то их машину купил. А продать её – это такое дело… Я уже всё про это знаю. А свою машину не сделаю никогда. Не умею потому что, вот так-то… Если бы я мог, как ты, так любить ковыряться в своей теме, я бы ковырялся. Я бы тогда наковырял бы ого-го! А у меня темы-то нету, – говорил это Сергей весело и спокойно, – так что я развлекаюсь как могу. Только вот что меня пугает. Чем больше я путешествую, тем меньше становится планета. Это ужас, Миша! Планета уменьшается очень быстро. И с девками тоже… Я и устал от них и без них не могу.

– А влюбиться не пробовал? Погоди! Влюбишься, тогда я на тебя посмотрю, – улыбаясь, сказал Миша Сергею тоном старшего товарища. – Тогда запоёшь по-другому.

– А что ты меня этим пугаешь? Я помню, как тебя корёжило, как ты с ума сходил. Думаешь, я боюсь? Да я тоже хотел бы, чтобы меня так же трясло, как тебя тогда.

– Ты не знаешь, о чём говоришь! Это, Серёга, не сахар и не мёд…

– Так я тебе и говорю, что я этого не знаю, – азартно перебил его Сергей. – Я и хочу узнать. Сколько я видел, как мужиков, настоящих, матёрых и опытных мужиков, крутило-вертело так, что они бросали семьи, в прах разорялись, плакали, как дети, слюни и сопли размазывали по всей Москве… А я даже не знаю, о чём идёт речь. Очень хочу влюбиться. Всё время ищу и не понимаю…

– Если ищешь, значит, не найдёшь, – оборвал его Миша. – Как такое можно искать? Ты говоришь, как маленький озабоченный мальчик. Искать нельзя! Ты что, хочешь найти женщину, которая подходила бы под какие-то твои стандарты и представления, найти и тогда влюбиться?… – Миша сделал коротенькую паузу, будто ждал ответа. – Жизнь – это тебе не супермаркет, дружище. Любовь найти нельзя. Её можно только встретить.

– Значит, я хочу её встретить! Вот встречу и тогда смогу с тобой об этом поговорить, а пока я не в теме, и ты можешь говорить сколько угодно, а я всё равно не знаю, о чём идёт речь. Но ты не думай, Миша, я не жалуюсь. Мне очень хорошо! Иногда надоедает, правда. Иногда бывает скучно. Но мне нравится. Я просто хотел бы это попробовать, и чтобы так, как тогда тебя, накрыло, чтобы как сумасшедший… Мне интересно.

– Нет, Серёга! Ты меня удивляешь! Я же знаю, что ты не идиот, а скорее совсем наоборот, но иногда ты меня удивляешь.

– А что?! Я честно тебе говорю! Мне интересно! – широко раскрыв глаза, сказал Сергей. – Я бы ещё в кино хотел бы сыграть. Хотя бы маленькую роль. Но Рома обещал с этим помочь. Мне любопытно…

– Детский сад, ей-богу! – только и сказал Миша.

– А я, Миша, и детей хотел бы. Я думаю, мне понравится…

***

Сергей общался очень много и с огромным количеством людей. Причём Мише было удивительно то, что Сергей, который постоянно организовывал какие-нибудь встречи, многочисленные ужины, пикники и не пропускал ни одного открытия нового ресторана или клуба, обычно в компаниях помалкивал и только внимательно слушал, смеялся всем шуткам, но сам с шутками не лез. Миша понимал, что именно поэтому его в любых компаниях ценили и любили его общество. А Сергею, казалось, всё и все нравились, хотя со временем Миша узнал, что это далеко не так.

Сергей и мнение своё высказывал редко. Сергей любил наблюдать. Ему было приятно знакомить разных людей друг с другом для того, чтобы сталкивать их в споре или остром разговоре и наблюдать. Сергей знал очень много самых разных людей – от средних и выше среднего политиков до известных спортсменов. Он общался с желчными и язвительными журналистами и капризными модельерами. Он любил сталкивать их всех в одной компании и наблюдать.

Мише какое-то время интересно было бывать в таких компаниях, но потом наскучило и надоело быть тоже наблюдателем, потому что его мнением особенно не интересовались. Сначала Мише было приятно и лестно бывать в компаниях с известными людьми, Сергей его регулярно звал, а потом его стало это раздражать, и он перестал отзываться на приглашения. Но в небольшой компании вывести самого Сергея на разговор Мише нравилось. Сергей часто Мишу поражал своими заявлениями.

Сергей постоянно жил в напряжённом графике каких-то дел, не связанных с работой. Он регулярно занимался спортом: почти каждый день плавал, занимался с тренером теннисом или какими-то мордобойными видами спорта с другим тренером, постоянно знакомился с новыми спортивными машинами или мотоциклами и прочее. Он часто ездил по миру то на теннисные турниры, то на футбольные матчи, раз в три-четыре месяца отправлялся куда-нибудь, чтобы совершить какие-нибудь экстремальные действия типа восхождения на гору или погружения в морские глубины. Всегда привозил кучи фотографий или пытался снимать фильм о своих приключениях.

Сергей раз в полгода, а то и чаще увлекался какой-нибудь новой барышней. Обычно это были довольно злобные, умные красавицы, которые чаще всего имели мужей или небезопасных покровителей. Сергей обязательно впутывался в историю и, чем сложнее получалась история, тем ему было веселее. Помимо таких сложных историй у него случались частые и простые эпизоды. Но между всеми этими делами и во время этих дел Сергей умудрялся очень много читать и смотреть кино. Он проглатывал книгу за книгой, был в курсе новинок, но читал бессистемно. Мише нравилось поговорить с Сергеем про книги. Его удивляли и веселили Серёгины смелые, быстрые, часто наивные суждения. Для Сергея не существовало никаких авторитетов. Ему было безразлично, пережила книга несколько эпох или написана она вчера. Создавалось впечатление, что для Сергея никаких эпох вообще не существует.

– Читал Ремарка. С таким удовольствием прочитал. Супер! А Диккенса начал и сразу устал. Он же написал, знаешь сколько?! Не может человек написать так много, и чтобы это было хорошо. Попробовал Пруста читать, сначала было прикольно, а потом запутался. Забыл, на какой странице остановился, и не смог найти место, где остановился, – отчитывался о прочитанном Сергей как-то раз. – И хотел тебя ещё спросить, Миша… Мне тут одного писателя посоветовали почитать. Посоветовала та же, что и Пруста. Говорила, что очень хороший, но я теперь сомневаюсь. Как его?… Я уже дал задание его купить… Чёрт, как же его?… Сейчас… – Сергей достал телефон и набрал кого-то. Погоди, Миша, сейчас у помощника спрошу… Алё! Яна, скажи-ка мне, как зовут писателя, за которым я просил Колю послать?… Спасибо! Маркес!… Знаешь такого?

– Знаю, – улыбаясь, сказал Миша.

– Вот! Я знал, что ты должен знать, – обрадовался Сергей. – Ну как? Стоит прочитать?

– Не знаю, Серёга! Ничего не хочу тебе говорить. Сам, пожалуйста. А потом мне скажешь.

– Так мне купили всё, что было в магазине этого Маркеса. С какой хотя бы начать? Ну чего ты ломаешься? Ты же всё знаешь, Миша.

– Не-е! Ничего не скажу, – уже смеясь, сказал Миша. – Сам! Всё сам.

– Ладно, у кого-нибудь другого спрошу, – махнув рукой, сказал Сергей. – Тогда посоветуй… Мне очень нравится Набоков. Но я уже всё прочитал. А вот типа Набокова кто пишет? Ну… в таком же направлении?…

***

Из всех, с кем Сергей Мишу знакомил, Миша подружился только со Стёпой. А Стёпа познакомился и подружился с Сергеем потому, что в Стёпиной ветеринарной клинике лечили собаку Сергеевой мамы.

А Сергей, при всей активности и разухабистости своей жизни, жил вместе с мамой, очень её любил, всегда звонил ей, чтобы предупредить, что задержится или вовсе не придёт ночевать. Он устраивал маме интересные поездки, приводил домой для мамы интересных гостей, лечил её у самых лучших врачей. Мамину маленькую старую собачку он терпеть не мог и говорил, что эта «истеричная тварь» портит ему жизнь. Но и собачку тоже лечил и о ней заботился. Так он познакомился со Стёпой, а Стёпу познакомил с Мишей.

И когда Сергей был не в отъезде, он почти каждую неделю встречался со Стёпой и Мишей как минимум в спортивном зале. Именно Сергей пристрастил и приучил Стёпу и Мишу к походам в спортзал.

Со временем Мише стали практически необходимы встречи и хотя бы короткие разговоры с Сергеем в узком кругу. Миша слушал его рассказы о последних приключениях, историях и проделках. Он слушал и каждый раз убеждался, что ему ничего подобного не хочется, и жить, как живёт Сергей, он не желает. Это Мишу сильно успокаивало и придавало уверенности. А то, что Стёпу Серёгины истории, особенно связанные с женщинами, сильно восхищали и будоражили, Мишу успокаивало ещё больше. Так что Миша дорожил дружбой с обоими.

***

Миша постоянно старался организовать свою жизнь так, чтобы работе было отведено определённое рабочее время, ещё, чтобы было время домашне-семейное, и ещё было его собственное суверенное и сокровенное время. Он пытался, закончив работу, о работе не думать, не совершать деловых телефонных разговоров и не назначать рабочих встреч. Миша планировал неделю так, чтобы были регулярные спортивные занятия. Он старался читать книги, хотя бы через день, и даже посещал художественные выставки и концерты известных исполнителей. Общение с друзьями тоже как-то планировалось. Но неожиданно он обнаружил, что занят всем этим так же плотно, как раньше был занят работой. А домашне-семейного времени больше не стало. Семейное время всегда было резервом, из которого и черпались недостающие ресурсы. Миша фантазировал, что, когда он всё окончательно организует и упорядочит в жизни, тогда-то он и будет уделять больше времени детям прежде всего. Он даже стал подумывать о приобретении или постройке некоего загородного дома. Об этом он думал как о неопределённой перспективе. Ему думалось, что в своём отдельном доме жизнь всё же пойдёт размеренной чередой, появится семейный уклад и ему самому никуда не захочется из «своего» дома, а наоборот, всегда будет в него хотеться. Тогда-то он и займётся детьми, станет проводить с ними много времени и будет спокоен и счастлив в семейном кругу.

А пока он приходил домой не рано и так и не смог определить в своей жизненной организации то обязательное и незыблемое время ежедневного прихода домой. Миша являлся домой в неопределённое время, но всегда не рано. Дома он в семейном процессе участвовал не очень активно. Только изредка мог почитать со старшей что-нибудь или помочь ей с уроками или, к полному восторгу дочери, Миша ей рисовал то, что она просила. Лошадку, принцессу или зайчика он рисовал быстро и был очень счастлив произведённому впечатлению. Младшую дочь он мог коротко и с удовольствием потискать, быстро и бурно с ней побеситься, строго сказать ей, что она должна всё съесть или немедленно ложиться спать – и всё. На выходные Миша обычно принадлежал семье и чувствовал, что устаёт от таких выходных. Чаще всего, находясь дома, он либо уединялся и читал, либо сидел у компьютера, либо смотрел телевизор, ругая себя за просмотр всяких глупостей, чувствовал, что тупеет от телевизора, но при этом также чувствовал, что ничего другого делать не хочет и не может. Любые обращения к нему в таком состоянии он либо рассеянно пропускал мимо ушей, делая вид, что слушает внимательно, либо раздражался и просил его не дёргать.

– Ты вообще слышал, что я тебе сказала? – говорила Аня, видя, что Миша наверняка не понял её, сделав вид, что оторвался от просмотра по телевизору очередного выпуска новостей или какой-то другой программы.

– А что ты такого важного сказала? – приходя в чувство, отвечал Миша.

– А какая теперь разница! – возмущённо говорила Аня. – Тебе что, что-то более важное тут сообщили, что ли? – и она указывала рукой на телевизор.

– А что случилось-то? Из-за чего ты так сердишься?

– Ничего не случилось! Просто ты не слышишь то, что я тебе говорю и всё! А я говорила, что у Сонечки, кажется, температура. А так ничего не случилось.

– Ну, милая, я просто задумался. Мне этот телевизор… Я просто устал и задумался о своём. Ты же знаешь, что я так отдыхаю. Нечего обижаться из-за ерунды. А когда у неё поднялась температура? Почему опять?…

– Я тебе уже всё подробно рассказала. А ты, значит, так меня слушал. Значит, так тебе это важно… – Аня разворачивалась и шла в детскую комнату.

– Милая! Почему ты так всегда?… – и Миша сердито шёл за ней.

Подобные разговоры случались частенько. Когда же Миша читал или писал кому-то малозначительные письма на компьютере, к нему вообще лучше было не обращаться. Бытовые заботы его раздражали, житейские подробности тоже. Иногда, в минуты сильного раздражения, он мог даже намекнуть Ане, что если она хочет, чтобы дома был порядок и дети были окружены большим вниманием, то Ане нужно бросить работу и заниматься всем этим. Аня на такие намёки сильно обижалась и переживала. Миша потом извинялся, но в глубине всё же думал, что прав.

Летний совместный отдых случался редко. Летом у Миши была самая горячая пора на работе. Поэтому Аня с Катей, а потом и с Соней ездили летом к морю самостоятельно. Миша мог к ним вырваться на два-три дня и возвращался в летнюю Москву. Миша не любил пляжный отдых. А детям тёплое море было необходимо. Миша предпочитал брать отдых поздней осенью или в начале зимы. Дел было поменьше, и усталость накапливалась. Но в это время Аня работала, Катя училась – и вообще, Миша привык отдыхать и путешествовать один. Он не считал, что это правильно. Наоборот, он был уверен, что семейный человек так поступать не должен. Но делал он всё именно так. Миша думал иногда, что, когда у него будет достаточно сил и средств, он купит или построит загородный дом – и сразу всё само собой наладится и пойдёт по-другому.

***

И всё-таки Миша был уверен, что его семейная жизнь – жизнь хорошая, и лучше, чем у многих. Он любил своих дочерей сильно, гордился ими и был убеждён, что сделает для них всё. Миша скучал по ним во время деловых и неделовых своих поездок, звонил домой даже во время рабочего дня и когда был в Москве, чтобы узнать, что дома всё хорошо. Ещё он всегда чувствовал, что виноват перед Аней и детьми тем, что мало бывает дома, тем, что не уделяет им достаточно времени, а главное, внимания.

К Ане Миша очень старался относиться бережно и не сердиться на неё. Он давно понял, что нет ему более преданного и близкого человека на свете. Последние пару лет Миша очень старался не врать Ане даже по мелочам. Он, конечно, не говорил всей правды, скрывал свои мелкие и случайные слабости и интрижки, но не врал. Почти совсем не врал. Да и слабостей и интрижек тоже старался избегать. Он очень опасался разрушить то, что называл семьёй и домом. Он знал про себя, что врать умеет плохо, врать не любит и сильно из-за вранья переживает. Мише последние годы очень нравилось быть хорошим и сильным человеком. Но педантом он тоже становиться не хотел, потому что педантов не любил и не верил таковым.

Миша выработал, не придумал себе и не вычитал в соответствующей литературе, а именно выработал, свод правил, старался этим правилам следовать и гордился, когда удавалось по этим правилам жить. Он находил, что эти правила житейские, простые и хорошие. Он чувствовал, что работать он стал благодаря этим правилам эффективнее, его меньше стали мучить и терзать разные соблазны, он точно стал спокойнее относиться к людям, и мнения людей стали меньше его задевать и ранить. То есть Миша чувствовал, что он на правильном пути по многим направлениям и что то, как он научился жить, – это только начало этого пути. А ещё Миша не сомневался в том, что он занимается полезным и созидательным трудом и что он может точно гордиться своей работой.

И поэтому Миша считал себя вправе иногда давать советы людям, а иногда даже кого-то поучать. И он ещё находил в себе полное право относиться к своим переживаниям и к своему жизненному опыту внимательно и серьёзно и не сомневался, что может иметь творческие планы и желания воплотить какие-то свои мысли, идеи и переживания хотя бы в небольшом рассказе. К тому же Миша знал, что в литературе он разбирается, читает много и понимает прочитанное глубоко и серьёзно.

***

– Я не понимаю, Серёга, как ты можешь читать такую дрянь, да ещё этому радоваться, держать прочитанное в голове, не забывать, да ещё иметь, прости меня, наглость это пересказывать! Ты же читал и хорошие книги. Ты что, не видишь разницы? – говорил однажды Миша Сергею, когда они сидели небольшой компанией в кафе кинотеатра и пили кофе в ожидании фильма.

Миша тогда пришёл с Аней, Сергей с очень странной знакомой, которая жила постоянно то в Нью-Йорке, то в Париже и, как сказал Сергей, являлась очень модным фотографом. Стёпа пришёл один. Фильм был какой-то японский или корейский, на каких-то фестивалях собрал кучу наград, и его нужно было, по словам Сергея, непременно посмотреть, потому что до широкого показа он не дойдёт. Это Сергей всех позвал на просмотр и даже купил всем билеты. Они сидели, ждали начала фильма, и Сергей поделился впечатлением от прочтения модной книжки, которая представляла собой дневник и мнения какого-то бельгийского серийного убийцы. Книга, как было написано в предисловии, была создана в ожидании приговора и во время длительного судебного процесса.

– А мне было интересно читать, – спокойно ответил Сергей, пожав плечами. – Так подробно и деловито всё описано. Он пишет, как он всё задумывал, как наблюдал за жертвой, как готовился. Это мне интересно. И язык такой необычный.

– Ага! – язвительно покивал головой Миша. – И язык необычный, и тема очень интересная, и все домохозяйки в шоке и говорят: «Как можно такие книжки печатать и продавать в магазинах? Какой ужас! Вот дожили!» А на самом деле эту книжку написала какая-нибудь баба, которая обсмотрелась или обчиталась криминального мусора, сама преподаёт психологию и живёт одна с кошками или собачками и мухи за всю жизнь не обидела.

– Ну тогда тем более она молодец! – усмехнулся Сергей. – Она, если это она, очень убедительно всё написала. Мне понравилось, как там написано про то, как нужно готовить труп, чтобы утопить. И ещё, какая разница между тем, как надо топить тело в реке и в море. Даже с юмором написано. Я смеялся.

– Сергей, дорогой! Неужели ты не понимаешь, что не всё, что тебе нравится, стоит рассказывать! – очень покровительственным тоном сказал Миша. – Нравятся тебе эти подробности, ну и держи это при себе. Или найди таких же любителей дешёвых страшилок и обсуждай эти темы с ними. Я же не готов тебя в этом поддержать. Извини! Меня то, что пугает домохозяек, не интересует, и я такую книгу обсуждать не намерен и даже знать о её существовании не очень хочу…

– Ой, Серёжа! Не слушай его! – улыбаясь и явно находясь в отличном настроении просто оттого, что вырвалась из дома в кино, перебила Мишу Аня. – Он тут сейчас изобразит вам! А сам придёт домой, увидит какой-нибудь мой «бабский» журнал, скажет, чтобы я эту дрянь домой не приносила, а потом сядет и весь его от корки до корки пролистает, – Аня говорила и смеялась, – да ещё сидит, комментирует, ворчит, как старый дед. А ты, Миша, не замечал, как сам с телевизором разговариваешь? Ой, ребята! Это так комично! Слышу из кухни, Миша с кем-то разговаривает, а я знаю, что он там один. Думаю, может быть, по телефону, выглядываю, а это он с телевизором разговаривает… Возмущается.

– Анечка! Не выдавай семейные тайны! – пытаясь изобразить шутливый тон, сказал Миша.

– Ты бы видел себя, когда ты читаешь газету! – веселилась Аня. – Ребята, это так трогательно. Он сидит утром рано, пьёт кофе и читает газету. Лицо умное, этакий лорд просматривает утренние газеты. А сам губами шевелит, читает и шевелит губами. При этом может читать про энергетику или про какой-нибудь семейный скандал какой-нибудь актрисы… и губами шевелит. Я как увидела это, думаю: «Батюшки! Вот таким он будет старичком. Будет такой вредный, занудливый. Будет сидеть в очках на кухне, читать что-нибудь и губами шевелить».

– Говорю же, перестань, милая! – уже теряя спокойствие, сказал Миша.

– О! О! Видите?! Сердится! – Аня рассмеялась. – Мишенька, да ты мне такой с газеткой или у телевизора только больше нравишься. Такой домашний, такой мой старичок…

– Вот, Мишаня, тебя и сдали! – рассмеялся Сергей. – И запомни, чем ты проще, тем ты ближе и роднее всем…

– А я что-то в последнее время мало читаю книг, – со вздохом сказал Стёпа грустно. – Пытался читать, но сразу засыпаю. Как только есть свободная минутка, сразу сплю. Совсем я выпал из актуальной культурной жизни. Не могу поддержать модный разговор. Как ты сказал, эта книжка называется про убийцу? Надо запомнить. Где-нибудь в разговоре вставлю. Пригодится.

Всё время этого разговора Сергеева подруга-фотограф сидела с отрешённым взглядом и не проявляя интереса к теме беседы.

– А мы с моим другом филиппинским художником готовим выставку в Лондоне, – неожиданно, тягуче, медленно и глядя куда-то в сторону, сказала она, – он известный визажист и стилист. Мы берём… как это правильно сказать по-русски… известные марки… you know… в общем, мы берём ювелирные произведения и дорогие аксессуары известных марок, и я фотографирую мёртвых людей в этих предметах. Мы договорились с полицией, и нам дали фотографировать тех людей, которые уже давно умерли и их не опознали родственники, и которые уже давно лежат у них… ну, в холодильниках. Извините, я уже по-русски плохо говорю… Мой друг Джон делает make up, делает стиль, а я делаю свет и фотографирую. Полгода работаем, это очень интересно…

– Это как-то даже для меня слишком, – хохотнул Сергей и подмигнул Мише и Ане.

Фильм тот оказался очень жестоким произведением. В нём какие-то подростки играли в какую-то, казалось, детскую игру, а на самом деле постоянно страшным и изобретательным образом убивали своих знакомых, друзей, а потом и родителей. Стёпа практически сразу уснул и захрапел так, что его приходилось подталкивать.

– Я не сплю, не сплю, – говорил он и через несколько секунд снова ронял голову на грудь.

Модная фотограф смотрела внимательно, сидя с прямой спиной и иногда совершенно непонятно чему смеялась.

Сергей посмотрел с полчаса и стал ёрзать на месте.

– Всё, Миша, я больше не могу это смотреть, – сказал он на сороковой минуте фильма, – я вас в кафе подожду. Извините, что затащил вас на такое говно.

Миша и Аня выдержали минут на десять дольше и присоединились в Сергею. Они сидели и ждали, пока фильм кончится, ещё почти час.

– Сергей, а мне интересно – поинтересовался Миша, не без ехидства. – Вот ты этот киношедевр смотреть не стал, а книжку про какого-то Потрошителя всю прочитал с удовольствием. А какая разница-то?! И то и другое из одной оперы. Я, правда, не понимаю. Мне показалось, что ты от этого фильма будешь в восторге.

– Ты меня, Миша, уж совсем за дурака не считай, – выпив почти залпом стакан яблочного сока, сказал Сергей. – Книга эта… она интересная и написана, будто речь идёт о том, как консервировать помидоры, а не про убийства. А этот фильм вообще ни о чём. Ну это же чистая бессмыслица! Да что я тебе объясняю. Ты же сам видел.

– А какой смысл в твоей книге?! Я всё равно тебя не понимаю… – изображая полное и наивное непонимание, сказал Миша.

– Не цепляйся к человеку, – перебила его Аня, – мы все знаем, что ты лучше всех всё знаешь. Серёжа, он мне и дома всё всегда объясняет и всё всегда лучше знает. А вести машину, когда он сидит рядом, я уже давно не решаюсь.

– Ты ведёшь себя некорпоративно, – с улыбкой, но всё же довольно холодно сказал Миша.

– А вы видали, как эта фотохудожница смеялась над фильмом? – вдруг невпопад сказал Сергей. – Она же реально сумасшедшая. Меня вчера с ней познакомили. Я подумал, что интересная такая. Сегодня решил познакомиться поближе, но послушал про то, как она трупы наряжает и фотографирует… А ещё, как она смеётся… Думаю, ну её на фиг. Боюсь я. А то откусит ещё чего-нибудь и сфотографирует…

– Весёлый ты парень, Серёжа! – смеясь, сказала Аня. – Вот нравишься ты мне.

– А мне Миша нравится, – улыбаясь, ответил Сергей, – не критикуй его, он переживает. Анечка, Миша, он же очень умный и героический человек. Он же просто кремень! И жена у него какая! Я бы такую нашёл, сразу бы женился. Но Миша и тут меня опередил.

– Серё-о-жа! Я для тебя уже старая, и детей у меня много, – попыталась пошутить Аня.

– Анечка! Были у меня и постарше и помногодет-нее! – совершенно серьёзно сказал Сергей и подмигнул Мише.

– Сволочь ты, – сказала Аня с удовольствием.

– Пойдём, Мишаня, покурим, – Сергей встал из-за стола, – не могу бросить курить, Анечка! Вот брошу, тогда стану идеальным и смогу найти себе такую, как ты, умную и прекрасную.

Стёпа тогда вышел из зала после окончания фильма последним и помятым.

– Ребята, расскажите мне, про что кино, – виновато сказал он, – а то надо будет где-нибудь сказать, что я в курсе новинок… Хотя всё равно название забуду. Ладно, не рассказывайте… Кстати, я не храпел?

А Сергееву знакомую Миша больше никогда не видел. Единственным человеком, кто остался тогда доволен походом в кино, оказалась Аня.

***

Миша стоял на балконе и курил. Он докурил сигарету до самого конца, замёрз, но продолжал стоять и дышать холодным ночным октябрьским воздухом. Миша не находил причины не идти ложиться спать, но не находил в себе и малейших признаков сна. Острая тревога и все остальные терзавшие его весь день чувства притупились и слились в общее тяжёлое недомогание. Но если бы это была температура, простуда или понятная, пусть даже очень сильная, болезнь, то Миша чувствовал бы себя спокойнее. А так он ощущал себя очень плохо, даже физически плохо, но при этом был уверен, что совершенно здоров. Миша понимал, что то, что с ним происходит, скоро не пройдёт, утро не принесёт облегчения и ясности. Он это уже понимал. Он думал о том, надолго ли его посетили эти невнятные тревоги и переживания, а главное, куда его эти переживания заведут.

А ещё он подумал, что уже очень скоро ему предстоит увидеть Юлю мёртвой. От этой мысли он забыл про холод или, точнее, замёрз ещё сильнее. Миша вытянул из пачки ещё одну сигарету и щёлкнул зажигалкой. Он очень сильно не захотел видеть Юлю в гробу. Сама мысль об этом напугала его своей обязательной неизбежностью и полным незнанием того, что он будет при этом ощущать, как сможет такое пережить и как будет себя вести. Он попытался представить себе мёртвое Юлино лицо, испытал страх, отвращение, ужас и отогнал эту мысль прочь.

Он не видел своего дедушку мёртвым. Когда дедушка умер, Мише было восемь лет. Родители и родственники тогда решили, что маленьким внукам не нужно видеть деда мёртвым. Миша помнил, что ему было страшно, но и как-то любопытно взглянуть на человека в гробу, но его увели, и он ничего не увидел. Бабушка умерла, когда Мише было восемнадцать лет. Бабушка очень долго болела, и все были готовы к её уходу. Миша тогда ничего не понял. Он так и не смог сопоставить любимую свою бабушку и то неподвижное, что лежало в длинном, обитом тканью ящике. Но бабушка задолго до смерти от старости и болезни уже не напоминала ту любимую бабушку из детства. Были в его жизни и ещё похороны. Когда один Мишин друг разбился на машине, то так сильно искалечился и обгорел, что его хоронили в закрытом гробу. Были и ещё скорбные проводы, но не очень близких людей.

Миша курил и понимал, что ему скоро, совсем скоро предстоит впервые увидеть мёртвой очень близкого человека, вырванного из жизни неожиданно и буквально какие-то десятки часов назад. При этом человека дорогого, всегда в Мишином представлении полного жизни, мудрости и доброты. Миша слишком хорошо знал и помнил Юлино лицо, выражение и блеск глаз, все оттенки голоса, движения и даже то, как звучали её шаги. К тому же невыносимо ясно висело над всем этим страшное знание того, как Юля ушла из жизни.

Миша курил и думал о том, что ему предстоит пережить и испытать то, чего он ещё никогда не испытывал. Он этого не хотел.

Ещё Миша подумал в этот момент о своём брате Диме и с особой силой подивился Диминой способности спокойно и без лишних эмоций встречаться со смертью почти каждый день.

***

Мишин брат Дима работал, а точнее можно даже сказать, служил в прокуратуре. Он уже дослужился к тридцати двум годам до помощника прокурора большого района города Архангельска. Район был не центральный, в основном многоэтажный и не весёлый. Дима самостоятельно в свое время поступил на юридический, самостоятельно, и, к полному ужасу родителей, особенно мамы, пошёл работать в прокуратуру. Все думали, что ненадолго, а он так и работал. Работал рьяно и с полным самозабвением. Мишу это сильно удивляло Дима, на Мишин взгляд, всегда был довольно капризным и болезненным парнем. Он с детства был полноват, спортом никогда не занимался, всякими сугубо мальчишескими затеями не увлекался, рано стал носить очки, много сидел дома, читал книжки, но учился при всём этом довольно средне и лениво. Дима вырос выше Миши, но остался полноватым и неуклюжим, с беззащитным взглядом. Дима ещё в школе стал влюбляться в одноклассниц и чем-то Мише непонятным их брал. Ему постоянно звонили домой какие-то подружки.

Но Дима до сих пор так и не женился. У него было много романов. Несколько раз все готовились к Диминой свадьбе, но он так и не женился. Даже то, что он стал жить отдельно от родителей в своей маленькой очень запущенной квартире и обзавёлся собственным автомобилем, Диму к женитьбе не подтолкнуло. Зато на работе он сделал карьеру. У него были какие-то медали, он раскрыл массу преступлений, у него брали интервью местные газеты. Последние года четыре Миша видел, что в Диме появилась лихость, уверенность и даже вальяжность. Когда Миша приезжал в Архангельск, он замечал, что его брат ездит или ходит по городу с видом, что он тут если и не хозяин, то уж точно далеко не последний человек.

Миша над этим подшучивал и поддевал Диму. Но Дима на провокации не откликался, сам всегда над Мишей подшучивал, называл его «столичной штучкой» и всегда ядовито и пренебрежительно отзывался о Москве и о том, что в Москве творится.

В последний раз, когда Миша побывал в Архангельске, а это случилось прошедшим летом, он нашёл Диму очень уставшим, задёрганным и по этой причине совсем не ершистым, а, наоборот, каким-то родным и хорошим. У Димы всё время звонил телефон, он постоянно, даже в те выходные дни, когда приехал Миша, куда-то срывался и мчался. Возвращался вечером поздно, приходил специально, чтобы пообщаться с давно не виденным братом и поужинать в родительском доме. Но только он садился за стол, как ему кто-то звонил, и Дима с набитым ртом, дожёвывая, снова бежал куда-то.

Миша в первый раз видел брата таким усталым, взрослым и серьёзным мужиком. Миша даже остро захотел, наверное, тоже в первый раз в жизни, с Димой о чём-то поговорить по-мужски, по-братски. И вечером перед Мишиным отъездом в Москву им удалось поговорить. Тот разговор Мишу сильно задел, и он понял тогда, что, оказывается, он своего родного брата знал совсем плохо, не замечал, что Дима давно вырос, знает о жизни то, что Мише даже и не снилось. И ещё Миша понял, что его брат ему очень дорог.

Они тогда сидели у Димы дома. В квартире его был беспорядок, но это слабо сказано. Миша знал, что его брат любит пиво. Он купил пива, какой-то колбасы, ещё чего-то и привёз всё это домой брату.

Среди беспорядка и пыли Миша с удивлением увидел на столе Диминой кухни пластмассовое ведро с огромным даже не букетом, а скорее снопом дивных полевых цветов. Дима снял это ведро со стола, поставил его на пол, а принесённую Мишей снедь разложил на столе.

– Представляешь, совсем не пахнут дома, – сказал Дима устало и как-то делово, будто вовсе не о цветах, – утром в поле такой запах стоял. А тут не пахнут.

– А ты с каких это пор стал увлекаться цветами, братец? – спросил Миша, усаживаясь за стол.

– Н-е-е! Ничем я не увлёкся. Сегодня утром в первый раз в жизни цветы в поле рвал. Такое утро просто выдалось! Кому расскажешь, не поверят, – Дима поставил на стол грязную пепельницу, закурил сигарету и, щурясь от дыма, резал большим ножом колбасу. – Четыре дня назад пропала дочь известного у нас здесь врача. Мужик отличный, всех лечил. Отца тоже он оперировал. Геннадий Васильевич… помнишь?

– Может быть, помню… Не знаю, – ответил Миша, хотя точно не вспомнил.

– Ну да. Так вот, пропала она. Девке девятнадцать лет. Одну ночь ждали, волновались, а на следующий день к вечеру уже всех на уши подняли. Я подключился позавчера. Вот меня и дёргали всё время. Так я же её знал. Ещё школьницей помнил. Потом она поступила в университет. Короче, видел я её много раз. Хорошая такая. Маленькая, шустрая, не красавица, но что-то в ней было… Мы проверяли всех её приятелей, друзей-подруг. Да это не важно. Короче, нашли её случайно, случайные люди. Двадцать километров от города, далековато от дороги и в поле. Точнее, там такой холмик, березнячок рядом, река видна с холма. Нашли её совсем рано утром, буквально на рассвете. Мы приехали туда быстро, солнце стояло невысоко, на реке такой туман… молоко просто. Прохладно, даже зябко. Роса сильная, брюки все вымочил до колен. Убили её три дня назад как минимум. Убили страшно. Но я тебе подробности рассказывать не буду. Зачем тебе?… Но цветы там, на этом лугу, такие, брат! Такой запах… С нами женщины были две, фотограф и эксперт-медик. Они первые стали цветы собирать. Потом смотрю, водила наш тоже рвёт букет. Представляешь, все, кто был, даже простые ребята, простые менты, которые двух слов без мата сказать не могут, и те. И я нарвал. Такая там красота! Рву, Миша, и думаю: «Что же это такое? Сколько раз ездил отдыхать на природу, на лодке сколько раз рассвет встречал, сколько выпито пива и водки у озёр, у речек и в таких вот лугах, а такой красоты не видел никогда». Да и не только я так подумал, наверное. Все, не сговариваясь, стали такие молчаливые… И цветы рвут. А на эту девочку даже смотреть было страшно. Я таких, брат, картин насмотрелся за без малого десять лет моей работы. И все, кто там тогда был, – все люди много повидавшие. И все, знаешь, простые, без особых фантазий. И я тоже думал, что ко всему уже привык. Тебе, брат, даже не снилось то, что я каждый Божий день вижу и с какими людьми мне приходится общаться. Но тут!… Увидел я, как здоровые мужики, в фуражках, мать его… Как все мы цветы эти рвём… Поверишь-нет, чуть не заплакал. Что же это за жизнь такая, думаю… Ничего я в жизни не понимаю! Но у меня всегда у водителя коньяк есть. Прямо там мы с моими тётками коньяку и выпили. Вот такая история. А они мне сказали, что мой букет получился самый красивый. Как тебе, Миша? Ты же художник.

– Красивый букет, – сказал Миша, чтобы что-то сказать, – а кто девочку убил, уже знаете?

– Уже знаем, – навалившись на стол, сказал Дима, – и тут всё просто, глупо и страшно. Никакого хитрого маньяка, а сплошные провинциальные юношеские глупости, родительский недосмотр и страшная беда. Нет, брат, бывают и запутанные дела, и драмы на почве ревности или из-за неразделённой любви. Но по большей части бабушка дедушку топором или, наоборот, дедушка бабушку. Или пили пять приятелей дома, да одного и зарезали. Причём зарезали сначала не до смерти, он из окна смог вылезти, а третий этаж. Но он и тогда ещё был жив, пополз. Они его нашли, душили-душили, душили-душили. А потом пошли обратно пить. И всё это, Миша, происходит в очень некрасивых интерьерах, среди некрасивой мебели и совсем не чистого постельного белья. И люди эти тоже совсем некрасивые и очень неопрятные. Вот я и думал, что привык. А сегодня цветы утром рвал полевые.

– Дима! И как ты? Не знаю, что сказать, брат… Как ты в этом живёшь?

– Нормально, брат, – Дима отпивал пиво прямо из бутылки. – Нормально. Я же среди этого не живу. Я это каждый день вижу, и это моя работа. А живу я среди нормальных людей. И можешь мне не верить, но я иллюзий своих не растерял и считаю себя романтиком. Я теперь просто больше знаю про жизнь – и всё.

– А зачем тебе это, братец дорогой? – сказал Миша искренне и как-то нежно. – Зачем тебе это знать?

– Это моя работа, Миша. Только не думай, что я тебе сейчас буду говорить, что это мой долг и что кто-то должен дерьмо разгребать, а если не я, то кто же?!. Нет, брат! Я свою работу люблю и город свой люблю. Я сам свою работу выбрал. Сам, понимаешь? И уже поздно метаться. Тебе может из Москвы показаться, что я тут занимаюсь мелочами, вожусь тут в человеческом мусоре и дерьме. Так и есть, а я и не спорю. И если бы не я, то кто-то другой бы тоже это делал и, может быть, лучше меня. Но я же, Миша, не жалуюсь и не хвастаюсь. Здесь мои друзья, какие бы они ни были, здесь меня знают, и я, кажется, знаю всех. Я не художник, не музыкант и никогда ни о чём таком не думал, не мечтал и ни о чём не жалею. Мне нравится то, что я делаю, и как у меня это получается. И мне, Миша, интересно жить. Просто сегодня утром рвал эти цветы и что-то такое почувствовал, что пью уже с утра. Но пить я уж тоже научился, так что всё хорошо.

Миша смотрел тогда на своего брата Диму, которого помнил толстым, маленьким и капризным. Он помнил, как Дима таскал у него карандаши и часто портил его рисунки. Он вспомнил, что очкарика Диму часто обижали в школе, а Мише приходилось его защищать, как старшему брату, и периодически драться с другими старшими братьями. Миша помнил, что Диме часто и много доставалось от него самого пинков, подзатыльников и обидных толчков, за что Мише уже доставалось от родителей. Он помнил, как Дима, маленький, долго и с удовольствием ел суп и как Димочку за это любила бабушка. Он вспомнил брата нежным и капризным мальчиком, который всегда был сам себе на уме.

И вот он видел сильного, большого, полного мужчину, с волосатыми руками, густыми бровями, тяжелым подбородком, но с совершенно детскими губами. И этот мужчина каждый день встречал смерть, жестокость, самую страшную жизненную грязь и человеческий ужас. И этот мужчина был его брат Дима! И Миша с братом первый раз в жизни разговаривал.

Но думал Миша тогда совсем о неожиданном. Он вдруг подумал: а как можно уберечь своих детей, своих дочек, от страшной и простой жизни, о которой так спокойно говорил Дима. Как и что нужно сделать, чтобы они не знали того, что знает его брат? Чтобы они не превратилась из нежных и немного капризных детей в больших, сильных и спокойных людей, как тот, что сидел с ним за одним столом и, как ни крути, был его самым что ни на есть родным братом. Как можно их уберечь?! Диму же никто не смог остановить! Он сам выбрал себе работу и жизнь. А если Катя или Соня сами захотят чего-нибудь подобного или совершат какую-нибудь глупость? Сами совершат! Са-мо-сто-ятельно! Или влюбятся в какого-нибудь законченного подонка, который испортит и изломает им жизнь, а главное, даст узнать о жизни то, что знать человеку, в общем-то, совершенно необязательно.

Миша смотрел тогда на Диму, который молча допивал вторую бутылку пива, думал о своём и испытывал к брату такую нежность, какую до сих пор не испытывал никогда.

***

Миша вспомнил про брата, докуривая вторую сигарету, и подумал: «Вот, братец, мне скоро всё же предстоит взглянуть на смерть. У тебя, конечно, всё совсем по-другому, но твоя выдержка мне завтра пригодилась бы».

Наконец он окончательно замёрз, вернулся в тепло, немного посидел на диване и пошёл спать. Аня спала крепко и дышала ровно. Мише удалось уснуть не сразу.

***

День Юлиных похорон выдался очень ветреным, холодным, но сухим и периодически солнечным. Толстые осенние облака неслись в ярко-синем небе с бешеной для облаков скоростью. Похороны прошли спокойно и почти торжественно. Ничего того, чего Миша опасался, с ним не произошло. Он смог подойти к гробу и попрощаться. Миша старался не терзать себя осознанием происходящего и просто плакал. Из-за сильного и холодного ветра все мёрзли, так что церемония не затянулась. А людей пришло проститься с Юлей очень много. Миша практически никого не знал и удивился такому их количеству.

Люди были самые разные. Очень много пришло Юлиных коллег, в основном женщин разных возрастов. Они держались все одной компанией. Люди приходили целыми семьями и даже с детьми. Привезли какого-то молодого человека в инвалидной коляске. Были какие-то серьёзные мужики непонятного социального статуса, но со статусом. Было даже несколько человек в военной форме. Людей пришло много, и случайных среди них Миша не увидел. Все несли цветы и отчётливое своё отношение к умершей. На лицах не было фальши или деланного горя. Никто громко не плакал. Между собой говорили вполголоса, не шептались. Кому-то определённому соболезнований не выражали. Все пришли к Юле. Миша это видел и чувствовал, что похороны проходят, как Юлины похороны. От этого ему стало как-то торжественно, и он плакал, не стесняясь, отпустив слёзы.

На поминки остались далеко не все. В странном и специально для таких мероприятий сделанном помещении собралось человек тридцать – тридцать пять. Всё было тихо. О пришедших более всех заботилась Валентина и ещё две Юлины родственницы, которых Миша помнил по Юлиным дням рождения. Володя, как родной брат, получал тихие соболезнования и вёл себя рассеянно и спокойно. На нём нелепо смотрелись чёрные джинсы, чёрные туристические ботинки и нелепый старый пиджак, явно не его собственный. В этой одежде он смотрелся совсем осиротевшим, беспомощным и потерянным. Жена его, Вика, напротив, была будто подготовлена к похоронам, но всё время держалась рядом с Володей и к себе внимания не привлекала.

Было сказано несколько коротких речей про Юлю. Многие выпили водки. Миша тоже выпил пару раз. Все негромко разговаривали между собой. Миша сидел на стуле, смотрел на всех и думал: «Как всё-таки хорошо люди научились хоронить друг друга. Как этот процесс уже отработан! Я раньше думал, что поминки дело необязательное и тяжелое. А вот нет…»

Володя подошёл к Мише тихо между речами. Подошёл один, без Вики.

– Миша, дорогой мой! Я так тебе благодарен! Всё так хорошо прошло, – он говорил искренне, – ты прости, что я с этим к тебе сейчас, но хочу прямо сейчас… А то мне неспокойно. Я обязательно хочу большую часть расходов взять на себя. Это даже обсуждать не надо, Миша. Ты и так всё за меня сделал. Так нельзя.

– Володя, дружище! Конечно, мы всё сделаем, как ты хочешь. Но я тоже практически ничего не делал. Юлю все так любили, что помогали все. Вон, Валентину благодари. Да я и сам буду её благодарить. Всё хорошо, Володя. Ты молодец.

– Спасибо, дорогой! – сказал Володя и задумался секунд на десять. Потом он усмехнулся. – Знаешь, вчера, уже поздно вечером, заехали к Юле на квартиру. Нам сказали, что нужно одежду Юле подобрать и обувь. Нужно было ещё вчера отдать, но мы не успели вчера. Рано-рано утром сегодня отвозил. Так вот, стали мы её одежду подбирать, а у неё одежды-то подходящей и нет. Она так любила свитера. Но свитер здесь не годится. Взяли её серый костюм. Она его редко-редко надевала… – Володя пожал плечами. – Странно это. Она берегла разные семейные вещи, фотографии, документы, книги. Сильно над этим не тряслась, но берегла. А от своих вещей избавлялась. У неё в шкафу почти пусто. И обуви пар пять. Не старая, не новая такая обувь. У меня дома обуви больше. Кеды, которым уже лет сто, а всё лежат. А у неё нет. Странно. Я раньше об этом не думал и не замечал. Когда она от своих вещей избавлялась?… Да-а!! Вчера же, когда мы у неё были, из туристической фирмы позвонили. Я удивился такому позднему звонку. А мне сказали, что они уже второй день ей названивают и решили звонить до упора. Миша, она, оказывается, вчера должна была лететь в Италию, но не полетела. Давно уже купила себе поездку во Флоренцию, Венецию и ещё куда-то. Всё заплатила. Поездка недорогая, с группой и по трём городам на шесть дней. Вчера утром должна была приехать в аэропорт, там её ждали с билетом и документами. Вот как, оказывается…

– Значит, она всё-таки собралась поехать, – вспомнил про Юлино желание побывать в Венеции Миша.

Она давно мечтала про Венецию и Италию вообще. Но про то, что она конкретно собралась ехать, я не знал. Но так не видно было, чтобы она куда-то собиралась. Хотя она везде ездила с одной сумкой. Но факт тот, что она вчера должна была лететь, но не полетела…

– А когда она в эту фирму обратилась? – спросил Миша.

– Я не знаю. Не спросил, – ответил Володя.

– А какая это фирма, которая тебе звонила? Как туда позвонить?

– Не помню, Миша. Но у меня записано. Я тебе дам их номер, если надо. А что?

– Да нет… Так спросил… Просто хочу у них кое-что узнать.

– Ладно. Напомни, я дам тебе их номер, – сказал Володя и вернулся к Вике.

Миша сразу потерял ощущение торжественности и строгости происходящего. Его снова накрыло непостижимым ужасом того, что сделала Юля. А непонимание причины и сути её шага вернулось к Мише с прежней силой. И с прежней же силой вернулось нестерпимое желание если и не понять суть, то хотя бы узнать причину.

Он решил непременно взять у Володи телефон туристической фирмы и обязательно туда позвонить. Хотя в то же самое время он не понимал, что он может там узнать и чем это может быть ему полезно. Миша просто захотел спросить, когда Юля обратилась в эту фирму. Тогда бы он узнал, по крайней мере, когда у Юли ещё было желание полететь в Италию и за какое время это желание поменялось на другое страшное решение.

Миша думал об этом и знал, что такая информация ему ничего не объяснит и мало что даст, но он хотел действовать. Он привык к тому, что всегда надо действовать.

– Миша! Прости, что нарушила твоё уединение, – услышал Миша голос Валентины. Он задумался и не заметил, как она подошла к нему. Валентина говорила вполголоса, но Миша слегка вздрогнул от неожиданного обращения к себе.

– Да за что извиняться, Валюша? – сказал Миша и встал со стула. – Сегодня мы все тебе должны быть благодарны. Всё очень хорошо. Ты просто замечательно всё устроила.

– Спасибо, Мишенька. Я скоро поеду на работу, – сказала Валентина спокойно и даже деловито, – просто я помню, что ты хотел поговорить с неким Борисом Львовичем с Юлиной работы. Так вон он. Видишь? Сидит у окна, сухой такой?… Лысый… Так это Борис Львович и есть. Очень хороший человек, судя по всему. Я и вчера с ним говорила, и сегодня. Вот кому мы действительно должны быть благодарны. То, что он сделал для Юлечки, я бы сделать не смогла. Это он ей нашёл такое замечательное место. Мне кажется, самое время тебе его поблагодарить, ну, и спросить о том, что ты хотел. По-моему, это будет вполне уместно сейчас и здесь… Не теряй меня. Всё тут оплачено уже. Я скоро буду здесь не нужна и поеду на работу. Тебя сегодня ждать?

– Не знаю, Валюша…

– Понимаю, – сказала она и отошла.

Борис Львович оказался совсем не таким, как себе представлял его Миша. Миша, в общем-то, никак конкретно его себе не представлял, но он оказался совсем не похож на тот голос, который звучал по телефону. Борис Львович сидел за столом и тихо беседовал с двумя дамами, обе внимательно его слушали, одна кивала головой.

Борис Львович выглядел лет на шестьдесят пять – семьдесят, был худым таким и даже сухим, но не стариком. На нём хорошо сидел не новый и совсем не модный чёрный пиджак с маленьким золотым значком на лацкане. Чёрный галстук был повязан небрежно и слегка распущен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута. Если бы не косматые и нестриженые брови и такие же, только не косматые, волосы, обрамляющие блестящую смуглую лысину, Бориса Львовича можно было бы принять даже за итальянца. И ещё было видно, что Борис Львович наверняка выпивает лишнего или выпивал раньше.

Через некоторое время Борис Львович и Миша стояли в коридоре у выхода на улицу, курили и разговаривали. Борис Львович сам предложил отойти и поговорить, когда Миша подошёл поблагодарить его и представиться. Люди потихоньку стали уходить.

– Много людей пришли с Юлечкой проститься, очень много, – говорил Борис Львович. Как только он заговорил, его голос перестал Мише казаться несоответствующим его облику, – и такие люди разные.

– Да. Я тоже не ожидал увидеть столько людей, – согласился Миша, – никого почти не знаю.

– Вот именно… – Борис Львович закашлялся. – Очень я не люблю многолюдные похороны. Мне всё чаще приходится кого-то хоронить. И чем больше людей приходит проститься с покойным, тем мне грустнее и горше. Раньше казалось, наоборот, чем больше людей пришло, тем лучше и значительнее… Понимаете? Значит, ушёл хороший человек, который многим дорог, многие его любили и хотят проститься. А теперь не так на это смотрю. Не хотел бы я, чтобы меня провожало много людей, особенно людей, мало между собой знакомых. У меня тоже много друзей, приятелей, коллег и бывших коллег, которые друг с другом не знакомы. Вот я и не хотел бы, чтобы они все встретились вместе на моих похоронах, – он докурил сигарету, поискал, куда бы выбросить окурок, и не нашёл. Миша тоже докурил свою.

– Давайте окурок, я выброшу, – сказал Миша.

– Сделай такую любезность, – Борис Львович отдал Мише свой окурок и улыбнулся. Миша вышел на улицу, вдохнул немного осеннего ветра, поискал глазами урну, не нашёл, бросил окурки на асфальт, туда, где валялись другие, и поспешил обратно к собеседнику.

– Извините, – сказал Миша, вернувшись.

– Бог с вами, за что тут извиняться? – Борис Львович прислонился к стене и снова закашлялся. – Знаете, Михаил, я совсем недавно понял, что если хоронить человека приходит много людей, людей разных и между собой малознакомых, это значит только одно – что смерть вырвала у них человека неожиданно, что прервалась активная и совсем ещё не угасшая жизнь… Значит, жил человек, многим нужный, работавший, со многими общавшийся, интересный и, возможно, любимый. Это горе, беда и трагедия. А когда идут за гробом несколько старушек, старичков, несколько взрослых, а лучше всего пожилых детей усопшего… Вот это хорошо. Это говорит о том, что человек сделал что хотел и мог, закончил активную свою жизнедеятельность, остался в узком кругу самых близких, тихонечко пожил и ушёл. Вот так бы я хотел. Только очень не хочется долго болеть и чертовски не хочется потерять разум. Да и быть нужным, а лучше необходимым, хочется подольше… Юлечка была необходима многим, как видите.

– Я редко с ней встречался последний год, – сказал Миша.

– Вы что, Михаил, пытаетесь себя в чём-то обвинить? Даже не думайте об этом. Не встречались в последнее время? Значит, было не нужно. Юля была не из тех, кого нужно было навещать или позванивать, мол, помню. И уверен в том, что её никто конкретно не мог обидеть или огорчить до такой степени, чтобы она… Вы же об этом хотели сказать?… -Борис Львович не ждал ответа, а Миша и не ответил. – Хотя, знаете, Михаил, сейчас все, кто Юлю знал, кто с ней работал и кто знает, как она умерла… Все наверняка чувствуют свою вину, пытаются понять, думают, что чего-то недоглядели, упустили, не были достаточно внимательны. Чепуха это всё! Хотя я тоже об этом думаю… Плохо, конечно, что коллеги узнали, что Юлечка сама ушла из жизни. Слишком много разговоров на эту тему было и, думаю, ещё будет. Кстати, вы уж простите меня, но это именно я добился по своим каналам, чтобы долго не тянули с экспертизами и тяжелыми формальностями. И это я решил, что лучше будет похоронить её как можно скорее. Слишком сильный удар был для всех нас, а главное, эта дура, следователь, своими глупыми действиями сделала известным факт и подробности Юлиной смерти. Нужно было быстрее с этим закончить.

– Всё правильно, Борис Львович. Вы совершенно правы. Так, бесспорно, лучше для всех. И, наверное, прежде всего для Юли.

– Как ни прискорбно, но прежде всего Юле это безразлично. Вы не угостите меня ещё сигаретой? – Борис Львович взял сигарету, прикурил её от собственной зажигалки. – Спасибо! Знаете, Михаил, сейчас все, кто с Юлей работал, и ваш покорный слуга… Все сейчас вспоминают, как она себя вела в последнее время, что говорила, как выглядела, что делала. И все находят… Теперь находят, что Юля в последнее время была не такая весёлая, выглядела не так, уходила с работы раньше времени, была раздражительна, глаза у неё были не такие, как всегда. Все пытаются найти какие-то признаки, какие-нибудь намёки на то… ну, понимаете?! – он задумался ненадолго. – Может быть, она и была в последнее время не такая… Я не замечал. Но вот что я точно заметил, что Юлечка в последнее время совсем не весело шутила. Не смешно. Вот это я точно отметил. А раньше каждый день шутила так, что хоть записывай и публикуй… Но я не хочу копаться и анализировать эти воспоминания… Юля всегда была очень внятным и лёгким человеком, даже при полном своём одиночестве. Нет. Она ничего бы явно никому не показала. Там характер такой, что!… В голове не укладывается. Хотя уж кого-кого, а Юлю я представить себе старухой не могу…

– А вы не знаете, она болела? – не выдержал и задал вопрос Миша.

– Вы что имеете в виду, какую-нибудь смертельную болезнь? – Борис Львович выпрямился и махнул на Мишу рукой. – Не знаю, молодой человек. Но уверен, что нет. Это в отношении Юли было бы слишком просто. Такой чепухой её было не сломать. Пойдёмте лучше помянем Юлечку. Выпьем водочки. Она её любила, и с ней выпить было одно удовольствие. Удовольствие интеллектуальное, человеческое, эстетическое и даже профессиональное.

Они вернулись, выпили водки, и Борис Львович взял своё пальто, и, не прощаясь, пошёл к выходу. Миша направился за ним, чтобы его проводить.

– Вы, Михаил, большой молодец! – сказал Борис Львович, пресекая Мишино желание его провожать. – Я категорически не хотел делать панихиду в нашем ведомстве. Вы всё организовали правильно и как нельзя лучше. У нас всё вышло бы фальшиво и как-то не так душевно. Спасибо вам от нас всех и от себя лично. Не знаю точно, кем вы Юле приходитесь, но вы молодец. Всех вам благ. Жаль, что познакомились мы с вами при таких скорбных обстоятельствах… Всех благ.

Они пожали друг другу руки, и Борис Львович вышел на улицу, держа пальто в руке. Миша видел, как он сел в служебную машину и уехал. Миша чувствовал, что ему хотелось поговорить с этим человеком ещё и ещё, но он не знал, о чём. Вопросов, конкретных вопросов, у него не осталось. От этого тревога только усилилась, а водка, дошедшая до головы, не успокаивала совершенно.

Миша побыл ещё немного, помянул Юлю ещё раз водкой с Володей, взял у Вики номер телефона туристической фирмы, в которой Юля покупала себе поездку в Италию, и поехал домой на такси. Домой он ехать не хотел, но очень при этом хотел переодеться. Когда Миша доехал до дома, голова у него уже начала сильно болеть от неверного количества выпитой водки, душевной усталости и холодного осеннего ветра.

Дома Миша решил сначала принять таблетку от головной боли, потом душ, а потом включить телефон и подумать, что он будет делать дальше.

Миша давно не открывал себе сам дверь и отвык пользоваться ключом. Он зашёл домой. Дома было тихо и никого. Это было совсем странно и непривычно. Днём, в рабочее время, когда в окна падает солнечный свет и лежит квадратами на полу, и при этом в квартире тишина и никого нет, и непонятно, что с этим всем делать; в такой обстановке Миша не был уже давно. Это напомнило ему почему-то то, как он старшеклассником приходил домой, когда родителей ещё не было дома, а брат был у бабушки. Приходил и думал: чем бы заняться? И было дома хорошо и скучно. А теперь Миша пришёл домой днём, и это было странно и как-то нехорошо.

Таблетки от головной боли он не нашёл, потому что попросту не знал, где лежат медикаменты. Он вообще слабо знал, где что лежит дома, и поэтому о каждой мелочи просил Аню. Свои вещи он оставлял по всему дому, но потом на том месте, где оставлял их, не находил. В этом случае он тоже звал Аню. То есть Миша звал Аню часто и по любому поводу.

Голова болела уже очень сильно. Миша включил свой телефон, дозвонился до Ани, быстро сказал, что поминки прошли очень хорошо, что он уже дома и что ему срочно нужно что-то от головы. Потом он выпил таблетку и стал раздеваться, чтобы пойти в душ. На часах было 15:16. «Забавно», – подумал Миша. Он ещё подумал немного и решил сегодня на работу не ехать. Это было непростое решение, но Миша его принял и совсем растерялся, не зная, что делать с оставшимся временем суток.

Он позвонил Валентине. Захотел сделать этот звонок до душа. Валентина сказала своим усыпляющим голосом, что всё очень хорошо, что Лёня устраивает истерику на пустом месте из-за Петрозаводска, и что, возможно, будет Мише звонить, потому что она ему запретить это сделать не может.

Валентина сказала, что абсолютно всё до завтра терпит, и что она всех предупредила, и Мишу никто особенно не ждёт.

Поговорив с Валентиной, он направился в душ, стараясь ни о чём не думать. Однако под душем он подумал о том, что уже соскучился по быстрому, привычному и незаметному скольжению времени и по беглому проживанию дней. Уже третий день шёл невыносимо медленно, запоминался всеми подробностями и был наполнен постоянными, трудными и тягучими переживаниями.

После душа он помаялся немного, чувствуя зудящую потребность что-то делать или кому-то позвонить, что-то выяснить или, наоборот, дать какие-то указания. Но вместо этого Миша неожиданно для себя пошёл в спальню, лёг на кровать прямо поверх покрывала и в халате, и быстро и очень глубоко ушёл в невнятный и ватный дневной сон. Такой сон, который может навалиться на двадцать минут, а кажется, что спал ты несколько часов. Такой сон облегчения не приносит, путает и ломает ощущение времени суток и сбивает ночной сон. Но такой дневной сон, если наваливается, то он непреодолим, а стало быть, необходим совершенно.

Миша, засыпая, думал, что поспит совсем немножко. Но он заснул, и день для него моментально закончился. Миша спал крепко. Он лежал на животе, растекшись по кровати в необычной для себя позе, и спал, расслабившись до такой степени, что не слышал, как пришли дети с няней, как пришла Аня и как он сам громко храпит.

***

Миша не любил спать не в ночное время. Он старался этого не делать. Он не спал в самолётах, даже когда летел долго. Он знал про себя, что после дневного или неудобного сидячего сна он долго не может прийти в себя, туго соображает, часто бывает раздражителен и в плохом настроении. Когда Миша, обычно в пятницу вечером, а потом полночи с пятницы на субботу, общался с друзьями и сам себе выдавал санкцию на то, что можно выпить нормально и не особенно держать себя в руках, даже после таких ночных приключений он подолгу не спал и выходные проводил в полусне или в дремоте, но не в постели. Миша приучил себя спать ночью. Это было важным условием для той эффективной и целеустремлённой жизни, которой он жил в последнее время.

Быть во всём продуманным и идеально строгим Миша не хотел. Он был уверен, что в продуманности всегда есть много показного, как для окружающих, так и для самого себя. Мише нравилось быть весёлым, живым, общительным, компанейским, но обязательно со стержнем, и чтобы весёлость и общительность не мешали главному и основному, а ещё не заставляли врать и не отнимали слишком много сил и времени. Так что более-менее стабильный ночной сон Миша считал одним из основных и легко выполнимых условий той жизни, которой он старался жить. К тому же бессонные ночи Мише всегда напоминали те фрагменты и периоды его жизни, когда он спать просто не мог, когда он проводил ночи без сна, терзаемый, к примеру, невыносимым незнанием, как жить дальше и зачем вообще что-то делать. Или не спал, разрываемый любовью на куски. Так что спокойный ночной сон был для Миши первейшей составляющей и признаком того, что всё идёт хорошо. Миша только иногда позволял себе засидеться за полночь у компьютера за творческими фантазиями или просто за написанием писем. Миша очень любил чувствовать себя выспавшимся и бодрым. Поэтому даже во время отдыха и путешествий он почти всегда ложился спать не поздно, а вставал рано.

А ещё Миша очень боялся заснуть за рулём. Когда ему было шестнадцать лет, он с отцом, дядей и братом Димой попал в сильную аварию. Они поехали тогда летом на рыбалку на пару дней. Поехали далеко, больше чем за сто километров от города. Две ночи спали в палатках, точнее, почти не спали, спал только Дима, а остальные «мужики» рыбачили. На обратном пути Мишин дядя, отцовский родной брат, уснул за рулём, и они здорово разбились.

Миша и Дима сидели сзади в старой дядиной машине. Пока тряслись по полям и каким-то просёлкам, отец и дядя всё время говорили и ехали медленно. А потом выехали на пусть старую и плохую, но асфальтовую дорогу. Дима тут же уснул, Миша тоже задремал. Дорога становилась лучше, ехали быстрее, отец и дядя говорить перестали, вечерело, Мишины глаза стали закрываться, а голова то падала на грудь, то закидывалась назад. На какой-то ямке машину тряхнуло, Мишина голова мотанулась сильнее обычного, и он открыл глаза. Миша увидел, что отец навалился на дверцу и спит, машина едет быстро, а дядя держится за руль крепко, но голова его наклонилась вперёд, и он приоткрытыми глазами на дорогу не смотрит, а уставился куда-то на панель приборов. Шумел двигатель, но Мише казалось, что царит мёртвая тишина. И в это время дорога стала уходить затяжным поворотом вправо, а их машина как ехала прямо, так и ехала с прежней скоростью. Миша оцепенел, дыхание его остановилось. Он видел только склонённую голову, приоткрытые незрячие глаза и руки, крепко держащие руль.

– Дя-дя-а-а Ига-а-а-рь!… – заорал Миша. – Па-а-п-а-а!

Дядя Игорь вздрогнул, завизжали тормоза, но было поздно. Миша упал на спящего Диму и закрыл глаза. Ему казалось, что их било и переворачивало очень долго. В той аварии сильнее всех пострадал отец, Миша сломал руку, дядя Игорь сильно разбил лицо, Дима только испугался. Отец долго лежал потом в больнице. С тех пор Миша, не выспавшийся, на дальние расстояния не ездил и не мог спать рядом с водителем. Он ловил себя на том, что всегда присматривает за тем, кто за рулём. В общем, хороший ночной сон был для Миши ещё и результатом долгой, успешной работы и признаком появившегося жизненного опыта.

***

Миша проснулся. В комнате было почти темно. Он чувствовал, что просыпается оттого, что его кто-то гладит по голове.

– О-ой! – выдохнул Миша.

– Это я тебя бужу, – услышал он голос Ани, – ты спишь и спишь. Я такого за тобой не припомню. Решила тебя разбудить, а то будешь всю ночь маяться.

– А сколько времени?

– Уже начало девятого. Я тебя бужу так минут десять.

– Вот это я поспал! – чувствуя, что ещё не может даже шевелиться, сказал Миша. – Просто провалился куда-то, а не уснул. Хорошо, что разбудила.

– Голова не болит? – продолжая гладить Мишу по голове и оставаться малоразличимой в темноте, спросила Аня.

– Если я голову не чувствую, значит, она не болит. Миша встал и пошёл ополоснуть лицо. Он засыпал с мокрыми волосами, от этого на голове у него было чёрт знает что. Он мыл помятое лицо холодной водой и рассматривал свои торчащие в разные стороны волосы.

Яркий электрический свет в квартире и темнота за окном сильно напоминали Мише, когда он шёл в ванную комнату, о том, что зима уже совсем, совсем скоро и очень-очень надолго.

– Твой телефон беспрерывно трезвонил, – сказала Аня, заглянув в ванную, – но я будить тебя не стала. Он только что опять звонил.

– Понял. Спасибо, Анечка, – сказал Миша, вытирая лицо полотенцем.

Он стоял в ванной и с трудом соображал, что же делать дальше. Голова была совершенно, как говорится, тугая и, казалось, слегка гудела где-то глубоко внутри. Миша пытался собрать в одну целую картину ту информацию, что за окном уже темно и что уже девятый час вечера, и то, что он только-только проснулся и умывается. Эти факты соединялись с большим трудом. А главное, непонятно было, что же с этим всем делать? Причём непонятно было, «что делать?», не в глобальном смысле, а в смысле: переодеваться ему из домашнего халата, в котором он спал, а потом умывался, во что-то другое или так в халате и оставаться. А если переодеваться, то во что? От этого очень многое зависело. От этого решения зависело практически всё на ближайшие часы. Во что одеться вечером?! Или остаться в домашнем халате?

Мысль в тугой голове заработала, и Миша перебрал возможные варианты дальнейших действий. Он сказал себе, что в данный момент не утро, а, наоборот, вечер, и заниматься делами в такой час уже поздно, а стало быть, ехать никуда не надо и одеваться в обычный рабочий костюм тоже не нужно. Мысль о том, что можно было бы скоротать вечер с кем-нибудь из друзей-приятелей, где-то посидеть и выпить, показалась неплохой, но трудно реализуемой. Миша никого почти видеть не хотел. Он подумал про Стёпу или Сергея, или про обоих вместе, но тут же вспомнил, что уже скоро девять вечера, они либо по домам, либо где-то в компаниях. В чужую компанию Миша ехать категорически был не готов, а выдёргивать друзей из дома или из компаний было непросто. Да к тому же, если даже те согласятся встретиться и где-то посидеть, то на такое дело в Москве уйдёт уйма времени. Через сколько они смогут встретиться? Ну, в самом лучшем случае часа через полтора. И это в лучшем случае! И что?! А завтра на работу. То есть одеваться для посиделок и выпивки Миша решил себе запретить.

Он подумал ещё, не переодеться ли ему в свои обычные домашние штаны и майку, но решил, что так он одевается тогда, когда приходит с работы не очень поздно. А тут было что-то совсем не то. Голова была тугая, тело ватное, он пришёл домой давно, долго спал, проснулся глубоким вечером, что дальше делать, было непонятно. В итоге Миша остался в домашнем халате и вышел из ванной.

Он ничего не придумал на тему, как прожить вечер. А прожить его как-то было нужно. А куда же его девать, этот вечер? Перескочить через него или как-то его скомкать было уже невозможно. Миша просто остался в халате, а стало быть, он остался дома, чтобы как-то прожить этот вечер.

Все утренние и дневные события и переживания отдалились, их яркость потухла. Мише было грустно и даже скучно жить. Он стоял у двери из ванной комнаты, и ему было грустно и скучно. Он обречённо думал о тех нескольких часах вечера, которые ему нужно прожить, чтобы… Чтобы что?… А чтобы жить дальше. Но Миша стоял и сильно опасался, что это будут не несколько часов, а существенно больше, потому что он не мог себе представить, что ему удастся вскоре уснуть.

А ещё он подумал о том, что утром надо будет поехать на работу. Миша вспомнил о том, как ещё вчера он с ужасом думал о том, что в пятницу поедет на работу после всего случившегося и как сможет снова войти в повседневную жизнь. А вот уже наутро эта повседневность и вернётся. Миша думал об этом, но гораздо спокойнее, чем вчера. Много важнее теперь было пережить наступивший вечер.

– Миша! Я буду детей укладывать, – услышал Миша Анин голос. – Твой телефон на кухне, там, где ты его оставил. Тебе много звонили, это я тебе напоминаю.

– Я помню, помню! – ответил Миша хрипловатым после сна голосом. – Анечка, уложишь их, давай посидим, чаю выпьем, а?

– Давай, – ответила Аня. Она отвечала из детской комнаты. – Я Сонечке почитаю сначала, так что ты скоро меня не жди. Но и если меня долго не будет, проверь. А вдруг я заснула. Разбуди меня. Выпьем чаю.

– Понял, – ответил Миша, не сойдя с места, – я подожду. Он направился на кухню за телефоном и почти сразу нашёл его на подоконнике. Обычно он свой телефон дома по разным местам не оставлял – либо носил его в кармане халата, либо клал рядом с телевизором. А тут оставил его на кухне, вот и смог проспать так долго и так крепко.

Непринятых звонков было много. Но звонили в основном два человека. Несколько раз звонил Стёпа, и раз сто звонил Лёня. Мише сразу захотелось Лёню придушить. Сообщение было только одно, от Сони. Миша его прочёл в первую очередь. Соня писала: «Ты хотел узнать про мой сон. Что случилось? Почему не звонишь? Я волнуюсь. Позвони, как сможешь».

Миша подумал несколько секунд и позвонил сначала Лёне, нарушая собственное правило вечером не совершать деловых звонков.

– Леонид, это Михаил, – услышав обычное Лёнино «Да, слушаю», сказал Миша. – Ты мне звонил много раз, я не мог говорить, что-то случилось?

– Да, случилось, – грустным и, как Мише показалось, укоризненным тоном ответил Лёня, – но теперь уже поздно об этом. Как ты сам? Валентина говорила, что похороны прошли нормально.

– Спасибо, Лёня, я в порядке, – быстро ответил Миша. – А что поздно-то? Что, в Петрозаводске твоём любимом опять что-то стряслось? Угадал?

– Угадал, Миша! Угадал! Но сейчас нет смысла уже говорить. Уже поздно! Завтра всё расскажу.

– Несколько часов назад было ещё не поздно, – моментально рассердился на укоризненный тон Миша, – а теперь поздно? То есть если бы ты до меня раньше дозвонился, то всё было бы хорошо, а теперь всё плохо и уже поздно что-то исправлять? Так?

– Миша, не передёргивай! Говорю же, сейчас об этом говорить поздно.

– Лёня, ты же знаешь, что в серьёзных делах так, чтобы сейчас не поздно, а через час уже поздно, не бывает, – самым своим металлическим голосом сказал Миша.

Лёня молчал несколько секунд.

– Михаил! Ну ты же знаешь, что именно так часто и бывает! – сказал Лёня совершенно другим, просто грустным и без укоризны голосом. – Ну что ты такое говоришь? Сам же знаешь, что так бывает сплошь и рядом, и как раз в серьёзных делах.

– Так что случилось-то? – недослушав, спросил Миша.

– То, чего я и боялся, – ответил Лёня быстро. – Как я и предполагал, наш объём по разметке отдают кому-то из местных. Кому точно, я пока не узнал, но это и не важно. Мне сегодня после обеда из мэрии Петрозаводска позвонил этот… ну, твой знакомый с армянской фамилией… Как его? Ну, ты знаешь! У меня с этими их фамилиями…

– Лёня, у тебя со всеми фамилиями и именами плохо, – ещё сердился, но быстро успокаивался Миша, – понял я, о ком идёт речь. Григорьянц?

– Да, он! Так вот, он до тебя дозвониться не мог и позвонил мне. Он сказал, что нужно срочно звонить…

– Я понял, Лёня, – перебил его Миша, – завтра всё решим. Никуда они от нас не уйдут. И я думаю, что ничего там не поздно.

– Легко тебе так думать! – вдруг повысил голос Леонид. – Тут полдня или целый день бьёшься над тем, что ты можешь решить одним звонком. Но ты почему-то не звонишь, а вопрос не решается. И я этот вопрос никак решить не могу, потому что со мной не хотят говорить. И то, что для тебя, как ты говоришь, «не поздно», для меня непреодолимо. Понимаешь?!

– Я сегодня хоронил близкого человека, Лёня, – стараясь не сердиться и понимая то, что только что было сказано, как можно спокойнее сказал Миша.

– Знаю я, Миша, знаю! – почти отчаянно сказал Лёня. – Можно подумать, я никого не хоронил. Ты прости меня, но мне просто по-человечески обидно! И даже если ты завтра эту проблему решишь, мне всё равно будет обидно. Я сегодня опять целый день убил на этот Петрозаводск. И всё напрасно. Тебе надо подключаться.

– Понял, Лёня! Так и сделаю завтра. Успокойся. А то я сейчас рассержусь и сделаю всё назло наоборот. Ты же меня знаешь.

– Знаю! Но ты сам сейчас мне позвонил, а не я тебе.

– Вот именно, Лёня, – Миша улыбнулся, – давай завтра с утра этим вопросом займёмся. И вот увидишь, никуда от нас этот Петрозаводск не уйдёт.

– Посмотрим, – грустно, но примирительно ответил Лёня.

– Посмотрим. Пока, – ответил Миша.

– До завтра, – услышал он в ответ, и разговор закончился.

Миша помнил, что Лёня совсем недавно, меньше года назад, почти подряд, схоронил отца, а потом очень скоро и мать. Но держался он молодцом, и на его работе это горе практически не отразилось. Миша не хотел с Лёней спорить. К тому же тема Петрозаводска его в тот момент не очень сильно волновала. Его вообще ничто сильно не волновало в тот момент. Он просто не знал, чем себя занять в тот вечер, и страшился не уснуть и пережить бессонную ночь. А Миша не любил бессонные ночи.

Потом Миша позвонил Стёпе. Стёпу он разбудил. Стёпа сказал Мише, что долго ждал от него звонка, волновался, но рад, что всё прошло хорошо. Они поболтали немного и договорились встретиться завтра вечером, где-то посидеть, поужинать, выпить-поговорить, а дальше решить, что делать. Стёпа сказал, что Сергей тоже, наверное, сможет.

– Да, Сёпа, – согласился Миша, – это было бы здорово, если вы с Серёгой сможете! Я бы этого хотел. А то последние дни что-то совсем тяжёлые были. Но только, Сёпа, компания должна быть сугубо мужская, ладно?

– Понял! – ответил Стёпа. – Желание больного – закон.

– И Серёге, если сможешь, скажи. Пусть будет один. Хотя бы немного посидим, поговорим. Я прям чувствую, что мне это надо. Ага?

– Договорились.

Больше Миша никому, кроме Сони, звонить не хотел. Но прежде чем её набрать, Миша тихонечко прошёл в гостиную. Там было темно и тихо. Дверь в детскую комнату осталась приоткрыта. Из детской выбивался уютный, тусклый и какой-то кремовый свет. Слышно было, как Аня читает вслух: «А храбрый ёжик фыркнул и побежал прямо навстречу…»

Миша постоял, послушал. Он знал, что старшая Катя тоже там, за дверью, занимается своими более взрослыми делами. Рисует что-нибудь или читает. Миша постоял, послушал, посмотрел на нежный свет из-за двери детской комнаты, вернулся на кухню, прикрыл дверь и набрал Сонин номер.

– Привет! Ты можешь говорить? – приглушённо, но не шёпотом сказал Миша в телефон, когда Соня ответила.

– Привет, Мишенька! – сказала Соня своим отчётливым и всегда каким-то конкретным голосом. – Что с тобой стряслось?

– Со мной? Ничего не стряслось, – ответил Миша. – А почему тебе показалось, что со мной что-то обязательно случилось?

– Да уж показалось, дорогой! Стал бы ты интересоваться тем, что мне там приснилось, а главное, когда приснилось, если бы ничего не стряслось.

– Ну так и что же приснилось?

– Да, ерунда, Миша! Теперь и говорить об этом смешно. Ну что мы с тобой, школьные подружки, что ли, чтобы сны обсуждать? Да и, по-моему, нет ничего скучнее, чем выслушивать, что там кому-то приснилось.

– Сонечка! Милая! Я не припомню, чтобы мы с тобой хоть раз болтали про сны и прочую ерунду. Но ты сама мне сказала, что я тебе снился. И снился как раз в ту самую ночь, когда действительно случилась беда.

– Но беда же случилась не с тобой…

– Соня! Как же с тобой трудно! Ты что, не можешь просто рассказать и всё, – Миша чуть было не заговорил громко, но сдержался, правда, при этом отчаянно жестикулировал.

– Ну правда, чепуха приснилась! – чуть растягивая слова, сказала Соня. – Мне просто сны конкретные вообще редко снятся. Обычно снится какая-то… Но чтоб конкретные и реалистичные сны… Это редко. Да ещё чтобы такой длинный сон, такой утомительный, и к тому же я запомнила всё, что снилось. Вот я и заволновалась. Очень ты меня во сне напугал и утомил, Миша, – пошутила Соня, но Миша пропустил эту шутку мимо ушей. Он молчал и ждал. – Так вот, – продолжила Соня, – ты мне приснился очень реально. Я не понимаю, в каком это было помещении, но всё вокруг… Ну, в том помещении, которое мне снилось, было белое-белое. Мебели никакой. Белый пол, стены, занавески, всё белое, и белый свет из окон. Помещение большое.

А ты там был такой грязный-грязный. Весь! С головы до ног в грязи. Ты был в пальто, брюках… Всё грязное, мокрое. Грязь с тебя течёт ручьями на белый пол. А ты идёшь ко мне… А мне от тебя убегать как-то неудобно. Ты берёшь меня за руку, а я одета чисто-чисто, во что-то светлое. Мне так противно… А ты грязный хочешь меня обнять… И говоришь всё время: «Подожди, подожди», и что-то ещё бормочешь, как пьяный, и снова: «Подожди, подожди!» И так это было утомительно, противно и реально, что я проснулась… Вот и запомнила этот сон. Видишь? Ерунда! А я даже спрашивала одну приятельницу, она сказала, что сон не плохой, а может быть, даже хороший. Мол, грязь во сне – это не страшно, а наоборот.

– Да-а-а! Неприятно… – сказал Миша медленно и задумчиво, – знаешь, даже извиниться захотелось за такое своё поведение. Прости, не ведал, что творил.

– Так что случилось-то? – снова своим конкретным голосом спросила Соня. – Что за беда?

– Знакомая умерла той ночью. Очень близкая знакомая. Практически родной человек. А я ничего не почувствовал тогда, и мне ничего не приснилось. Спал спокойно, а она умерла.

– Ты её любил? – быстро спросила Соня.

– Да… Но не в том смысле! Ей сорок девять лет… было. Так что…

– Это значения не имеет, сколько лет…

– Говорю же, не в том смысле, – жёстко оборвал Соню Миша. – Она была мне ближайшим старшим другом, мудрым помощником, учителем, наконец… Воспитателем, если хочешь… Но прежде всего другом.

– А что случилось? Болела?

– Да нет.

– Убили, автокатастрофа?… Сама?…

– Что значит «сама»? – быстро спросил Миша.

– Ну, самоубийство?

– Почему?…

– Угадала, да?

Миша думал несколько секунд.

– Да, угадала, – тихо сказал он, – она сама это сделала.

– Какой ужас! Прости Миша! Я не хотела…

– А как ты догадалась? – перебил её он.

– Никак. Просто, когда мне говорят, что кто-то молодой умер не от болезни, у меня первое предположение – либо автокатастрофа, либо самоубийство.

– Почему так?

– Да потому, что есть опыт и того и другого. Но ты лучше не спрашивай…

Но Миша, конечно же, тут же стал расспрашивать, сказал, что тоже бывал в авариях и вообще. Но Соня сказала совершенно спокойным голосом, что она побывала в аварии, в которой выжила только она одна. Авария произошла на трассе далеко от города, и она в полном сознании провела много времени одна, зажатая в машине вместе с мёртвыми близкими людьми.

– А за год до этого я себе вены резала. Поэтому и ношу длинный рукав или широкие браслеты надеваю. Такие вот у меня были приключения… Миша, Миша! Ты меня ещё слушаешь? Ты не думай, это давно было. Не бойся, я теперь нормальный и уравновешенный человек.

Миша был так изумлён услышанным, что не знал, что сказать.

– А твоя знакомая одна жила? Дети-то были? Или разъехались уже?… Или не было детей?

– А это что-то объясняет, Сонечка? Не было у неё детей. Одна жила. Это что-то объясняет? – Миша говорил и чувствовал сильнейшее желание услышать от Сони что-то простое, категоричное и ясное. – Но её, знаешь, все любили, у неё была куча друзей. В ней многие нуждались…

– Да ничего это не объясняет! – задумчиво сказала Соня. – Ты думаешь, я больше твоего в этом понимаю. Резать вены в девятнадцать от обиды, неразделённой любви и под сильной химической дурью в голове – это совсем не то же самое, что почти в пятьдесят надеть петлю на шею.

– А как ты узнала, что она повесилась?… – вздрогнув, спросил Миша.

– А разве ты не говорил? – искренне удивилась Соня.

– Не-ет… Кажется, нет…

Они ещё поговорили минут пять, и разговор иссяк.

– Нет, Миша, ты не думай про этот сон. Полная ерунда. Не бери в голову, – сказала Соня, явно готовясь проститься.

– Спасибо тебе, Сонечка, сказал Миша.

– Да за что же? Бог с тобой! – она хохотнула. – Ну вот, теперь ты знаешь, если надо сон разгадать, погадать, приворожить кого-нибудь, это, значит, ко мне.

– Надо бы увидеться, – сказал на это Миша.

– Да я-то всегда рада, только у нас кто-то всегда занят.

– Теперь, мне кажется, я стал посвободнее, – Миша усмехнулся сам себе и тому, что сказал, – во всяком случае, мне так кажется. Давай созвонимся на днях. Грустно мне, Соня. Очень грустно и тревожно…

– Звони…

***

После этого разговора Миша почувствовал себя на кухне неуютно. Он сходил на балкон покурить. Тяжесть, гул в голове и ватное ощущение в туловище сменились неприятной и тревожной отстранённостью. Отстранённостью от всего. От своего дома, от семьи, детей, даже от своего собственного тела. Миша ощутил, что совершенно устал от своих сомнений, тревог и переживаний. И Миша признался себе, что прежде всего устал от себя самого. За последние три бесконечно длинных дня он ни одной секунды по-настоящему ничему не радовался, ничего, по собственному убеждению, хорошего не сделал, бездействовал и был совершенно нерезультативен. Да ещё и забрался в глубокие дебри переживаний, из которых не видел никакого выхода.

Миша курил на балконе, смотрел и слушал. Вечерняя Москва была холодна, по-осеннему ярко горела огнями и отчётливее обычного звучала. Кристально-прозрачный осенний воздух обострил и запахи. Казалось, в этом воздухе даже ночной холод имеет свой определённый, может быть, слегка металлический, но всё же очень тонкий и мужественный запах.

Миша чувствовал, что устал, но спать совершенно не хочет и не сможет уснуть. А значит, вечер потечёт в ночь со всеми мыслями и переживаниями. И ничего Мише не оставалось, как только думать, переживать и как-то перевалить через эти вечер и ночь.

***

С балкона Миша вернулся на кухню. Там уже шумел чайник и Аня, зевая, позвякивала чашками и ещё чем-то.

– Милая моя, – сказал Миша, – у нас снотворного никакого нету?

– Нет, Мишенька. Ничего подобного у нас нет. Ни к чему. Никто не пользуется. Есть успокаивающее, типа валерианы. Я их Соне даю иногда, когда она перед сном разбесится.

Миша при слове «Соня» даже едва заметно вздрогнул. Но тут же понял, что речь идёт о его собственной дочери, которая в данный момент сладко спит.

«Так вот, недаром я всегда чувствовал, что Соня в жизни что-то сильное пережила», – подумал Миша, практически не слушая того, что говорит ему Аня. «Не дай Бог такое пережить!» – ещё подумал он.

– Понятно! – сказал он вслух. – Снотворного дома нет. Это значит, что всё дома хорошо. Но вот сегодня пригодилось бы. Совершенно сломал себе сон. Перепутал ночь и день.

– Попробуй принять горячую ванну. Попробуй расслабиться. Я-то ещё немного – и спать. Я сегодня умоталась, Мишенька, так, что… – говорила Аня.

Миша слушал её вполуха. Он ни о чём особенно не думал. Он сидел, смотрел куда-то в сторону и тихонько отпивал чай из чашки, которую ему дала, а точнее, просто-напросто вставила в руку жена.

Они ещё посидели молча, Аня полистала какой-то свой журнал, тоже отпивая чай. На кухне было тихо. Только слышно было, как периодически в подъезде туда-сюда двигается лифт. Слышно было не громко. Едва-едва.

Потом Аня решительно встала, закрыла журнал, отнесла чашку в мойку и сказала, что пойдёт спать. Миша сказал, что ещё посидит, может быть, посмотрит телевизор… Он сказал, что спать ещё совершенно не хочет. «Сна, – сказал он, – ещё ни в одном глазу».

Аня и Миша поцеловались, и она ушла спать. А у Миши случилась бессонная ночь. Первая бессонная ночь за несколько последних лет.

Но бессонная ночь – это не просто ночь, когда ты не спал. Это не ночь, когда ты веселился, выпивал чего-то, искал, надеялся или реализовывал свои ночные поиски и надежды. Это не ночь, проведённая в беседах, спорах или глубоких и существенных разговорах с близким и дорогим другом. Это не ночь любви. Это не ночь семейных раздоров. Это не ночь у постели больного…

Бессонная ночь – это просто одинокая ночь без сна.

***

Отчего-то Миша отчётливо понял, что смотреть телевизор он не сможет в этот раз. Он понимал, что и читать не сможет, и какое-нибудь кино не сможет смотреть. Он понимал, что и уснуть не сможет, так что пытаться ложиться рядом с женой в постель не было никакого смысла. Он мог только не спать. Алкоголя не хотелось совершенно. Даже выходить на балкон, чтобы курить, тоже не тянуло. Он сидел на кухне, допивал остывший чай, тускло горела небольшая лампа на подоконнике. Верхний свет Аня погасила уже давно. Лифт в подъезде совсем затих. А Миша сидел за столом, уложив в ладонь левой руки голову, смотрел, казалось, на угол холодильника, но холодильника не видел. Миша думал, и какие-то неожиданные мысли и воспоминания сменяли друг друга в невесёлой череде. В гостиной часы светились цифрами 23:04. Но бессонная ночь для Миши уже началась.

Как можно описать череду воспоминаний? Можно сказать: «он вспомнил давний разговор с другом» – после этого можно воспроизвести сам этот разговор. Но практически-то в процессе воспоминаний вспоминается сам разговор и при этом сам разговор не воспроизводится. Он вспоминается весь и сразу. Так же целиком и сразу приходят из прошлого эпизоды, события, ситуации, люди. А на описание этих воспоминаний и на воссоздание самой их череды может уйти много времени, и пропадут подробности, и исчезнет смысл.

***

Много тогда всякого вспомнилось Мише. Много важного и чего-то совсем неважного. Он даже неожиданно вспомнил, что забыл свой любимый кашемировый шарф у старых знакомых на даче уже год назад и всё никак не может его забрать. А тут новая зима на носу, и самое время. Он вспомнил про шарф, тут же рассердился на своих знакомых, владельцев дачи, из-за того, что они, чёрт бы их побрал, всё никак не могут этот шарф захватить и привезти в город. Миша даже решил записать в блокнот, что надо бы им напомнить про шарф, но за блокнотом и ручкой не пошёл.

И такие разрозненные мысли, соображения и решения залетали Мише в голову, быстро сменяя друг друга. Важные соображения по работе тоже залетали. Но Миша знал, что работать в бессонную ночь не получится. В бессонную ночь можно только не спать.

Сколько же было этих ужасных бессонных ночей, когда Мишу терзала сначала любовь, потом ревность, а потом страшная пустота после любви и ревности. Но тогда, в те ночи, Мишу разрывали быстро меняющиеся переживания и чрезвычайно быстро сменяющие друг друга надежда и полное отчаяние. А тут было другое. Тут приходили воспоминания, мысли и даже открытия.

Мише открылось вдруг, что теперь он уже не будет так счастлив, как тогда, когда он, казалось бы, совсем недавно, находился в самом начале того, что стало его делом и профессией. Тогда он чувствовал себя очень способным к этому делу, очень успешно стартовавшим, а главное, он чувствовал себя невероятно удачливым, а стало быть, особенным.

Тогда мысли, которые приходили ему в голову по делу или просто по жизни, казались точными и нужными не только Мише, но и всем остальным. Тогда эти мысли высказывались смело и радостно. И тогда в жизни Миши ещё была Юля. Все свои мысли и мыслишки Миша высказывал, а часто и адресовал ей. А сколько Юле было задано вопросов! Юля отвечала, и часто очень существенно отвечала. Но вопрос для Миши был важнее. А главное, было кому задать этот вопрос.

Миша сидел и понимал, что такого счастья уже не будет. И не будет даже не потому, что Юли не стало, не потому, что Юля умерла и её больше не будет НИКОГДА… А потому, что Юли не стало в Мишиной жизни в прежнем качестве уже давно. Уже давно он Юле не задавал вопросов. Уже давно прошло то время, когда без вечернего разговора за чаем или за рюмочкой на кухне старой профессорской квартиры на Кутузовском не приходил глубокий и счастливый сон. Уже давно для Миши исчезла жизненная необходимость каждый вечер либо заскочить к Юле, посидеть, поговорить, сообщить ей что-то, посоветоваться, спросить, либо обязательно вечером позвонить и тоже долго поговорить.

У Миши давно не осталось вопросов к Юле. Вопросы в какой-то момент стали такими сложными, что Миша просто их не мог никому, даже Юле, сформулировать. Вопросы в какой-то момент остались у Миши в основном к себе. А к остальным у Миши возникли в основном претензии.

Но то время, когда он мог обо всём и бесконечно расспрашивать Юлю, вспомнилось остро и как очень счастливое. Это время, понял Миша, уже давно ушло. А теперь и Юля умерла. Умерла не надолго, и не на очень долго, а НАВСЕГДА.

И Миша очень ясно увидел себя сидящим на кухне своей московской квартиры. Он увидел себя совсем не начинающим какое-то дело юношей, а, наоборот, человеком, который давно углубился в процесс, человеком в самой гуще и середине процесса и в самой середине жизни.

Миша не почувствовал от этого никакой радости. Он почти физически ощутил, как огромный пласт жизни отделился от него, перестал быть частью его сегодняшней жизни и превратился в безвозвратное. Превратился в прошлое.

– Юля умерла, – почти бесшумно сказал Миша одними губами и тихо, печально заплакал так, как плачет человек только в одиночку, практически беззвучно и сильно кривя лицо.

***

Через несколько минут Миша стоял на балконе всё в том же своём стареньком, но любимом халате, курил, мёрз, точно так же, как полтора часа назад. Но он ясно понимал, что за эти полтора часа произошло больше, чем обычно происходит между двумя сигаретами.

Миша смотрел на Москву, на горящий огнями видимый ему кусочек проспекта. Этот кусочек горел огнями и гудел.

– Ну что, родная, – выдыхая дым и пар, тихо, но отчётливо сказал Миша Москве, – ещё одного человека доконала?! Доконала и гудишь? Ну гуди, гуди… Что ты ещё можешь?…

***

Мишу часто удивляло то обстоятельство, что он, оторвавшийся от Архангельска, стал ощущать свой родной город как крошечный, тупиковый и непонятно как и чем живущий, хотя именно там, ему казалось, было сосредоточено то, что Мише было дорого, и то, что он старался любить. Именно там жили родители, брат, все другие ближайшие родственники, там остались друзья детства и юности, там было много дорогих и неслучайных мест. Со многими, очень многими улицами, домами, дворами было что-то связано.

А Москва? Миша ощущал и знал себя человеком, который в Москве живёт и понимает этот город. Но, в сущности, он в столице знал меньше людей, чем у себя там, в Архангельске. Город Архангельск Миша знал очень хорошо. Весь Архангельск был исхожен, излазан, изъезжен и изучен. А в Москве Миша неплохо знал центр, основные магистрали, свой околоток и несколько привычных маршрутов. В машине всегда лежала карта Москвы, и она часто была востребована и необходима.

Людей Миша в Москве знал довольно много, а вот общения стало существенно меньше. На общение в Москве нужно было много сил. Силы Миша в себе ощущал, но тратить их на общение в Москве не хотел. Рабочие контакты Миша общением не считал.

Хорошо ли ему было в Москве?… Даже в ту бессонную ночь он всё равно сказал бы – «хорошо!». Хотя в то же самое время он не понимал, чего же хорошего.

Интересно ли ему было в Москве? Да Миша и не видел эту Москву, и не за Москвой он ехал в Москву. Что он здесь видел? Чего хорошего он получал от Москвы как от города? Он, как только обосновался в столице, сразу стал её ругать, ворчать и сердиться на всё то, на что сердятся и ворчат все столичные жители и не только. На пробки, на жару летом, на холод и серость зимой, на усталость, на нехватку времени, на цены, на то, что никто не держит слова и все всё плохо делают, на всё, чего в Москве много, и даже на то, чего в Москве мало.

Почему именно в Москве Миша с особой гордостью подчёркивал, что он с Севера, что он из Архангельска, что он не местного замеса?

Каких только вопросов и ответов не промелькнуло, не проскочило в Мишиной бессонной ночи?! Сколько раз он вышел на балкон покурить? Он не считал.

Он некоторое время полежал на диване, на котором ему всегда было удобно смотреть телевизор, но в бессонную ночь на нём было совершенно неудобно. Он ходил из гостиной на кухню и обратно. Пару раз ставил греть чайник и оба раза забывал чаю выпить.

Мише открылась тогда удивительная и смешная вещь. Он обрадовался этой простой мысли и совершенно очевидному соображению… Чем отличается Москва от всех других городов страны и мира? Во всех других городах приезжих людей город, куда они приезжают, интересует как город. Кого-то в большей степени, кого-то в меньшей степени. Но люди едут в города, как в конкретные города. Он знал людей и слышал от них, зачем и почему они уехали в Париж, и именно в Париж. А кто-то рвался в Лондон. Кто-то взахлёб рассказывал о том, как понял, что такое настоящая размеренная жизнь, именно в Берлине. Сколько Миша читал прекрасных высказываний о Нью-Йорке. А кому-то сильно нравился какой-то конкретный маленький городок, конкретно на юге Италии. Миша знал людей, которые даже переехали в Санкт-Петербург!

И все эти люди говорили, что им так нравится в Париже гулять и пить кофе, именно где-нибудь в районе Трокаде-ро. Другие мечтали гулять не по Гайд-парку, а именно по Риджен-парку, и поэтому поселились на севере Лондона. Кто-то рвался в атмосферу Манхэттена. А кто-то очень любит ездить на выходные в Царское Село, а Дворцовая набережная даёт ему силы жить. Миша слышал это от многих, у многих писателей читал, да и сам ездил в европейские города за тем же.

Но он не слышал ни разу ни от кого и не знал ни одного человека и даже про таких не слыхивал… которые могли бы сказать: «Я приехал в Москву, чтобы иметь возможность прогуляться по Остоженке, чтобы бродить по Тверской, посещать Третьяковскую галерею, Большой и Малый театры и иногда выводить детей в парк имени Горького.

Никого из тех людей, которые заполняют отправляющиеся на Москву поезда или вылетающие в столицу самолёты, Москва как город не интересовала. «Все ехали и едут сюда за жизнью, – думал Миша, стоя у балконной двери, но на балкон не шёл. Сигареты он держал в руке. – Все хотят здесь жить и не так, как жили до этого. А как? Как тут жить-то?! – он продолжал стоять у двери на балкон. – Нет, пока курить не пойду. Нужно сделать паузу, а-то из ушей сейчас дым пойдёт», – решил он, да так и остался стоять у двери на балкон.

«А в Архангельске что?» – думал Миша и понимал, что от нехватки сна и какой-то липкой тягучести времени, которое в бессонную ночь – как капля смолы на сосновом стволе в тёплый день. И вроде капля и прозрачная, и чистая, но всё не капает, не падает. Миша чувствовал себя жуком, увязшим в этой бессонной ночи, как в капле смолы. Время той ночью было прозрачно, пронзительно и неподвижно. И из-за этой неподвижности мысли плелись и путались, как у пьяного. Но только Миша был не пьян, и мысли чувствительно задевали и при этом складывались во что-то, Мише неведомое, в какую-то пугающую конструкцию.

И Миша понял, что очень не хочет глубоких больших открытий и решений этой ночью. Он понял, что хочет утром поехать на работу, снова целиком погрузиться в дела, снова увидеть в этих делах безусловный смысл, а вечером встретиться с приятелями и выпить с ними. И в ту же секунду он понимал, что не может не углубляться этой ночью в свои мысли и переживания и, скорее всего, просто так, как обычно, на работу ему поехать утром не удастся. «Надо бы не углубляться», – говорил себе Миша.

– «Да! Так всё-таки, что же в Архангельске? – сам себе сказал он, вспомнив более простую, на его взгляд, тему… – Ты с мысли не сбивайся», – мысленно, стараясь перейти на шутливый тон, приказал себе Миша.

***

Но вспомнил Миша не Архангельск, а вспомнил Миша по законам бессонной ночи Норильск… «Вот где ужас-то», – подумал он.

Миша был там прошлой зимой. Прилетел на два дня, провёл переговоры. В процессе переговоров он понял, что столкнётся с большими трудностями, к которым не был готов. Он почти сразу решил, что в Норильске делать ничего не будет. Объёмы работ были небольшие, а специфика была очень серьёзная. Слетал впустую. Да на обратном пути застрял в Норильске на двое с лишним суток из-за нелётной погоды.

Он всегда считал себя северянином и гордился этим. Архангельск, Северная Двина, истории про мужественных и смелых людей Севера – поморах – это были предметы его гордости. Но в Норильске он понял, что про Север он ничего не знает и настоящего Севера не нюхал.

Когда Миша был в Норильске, температура ни разу не поднялась выше -50°С. По улицам, разумеется, он не гулял. В машине и в помещениях было тепло, но сам факт лютого холода, сам вид улиц, почти без людей и совсем без деревьев, само знание того, как далеко он от дома, ощущение просторов и мёртвой, тёмной и безжизненной тишины, которая лежала между ним и сверкающей всеми своими безумными мощными мышцами Москвой, наполняли сердце грустью и желанием немедленно вернуться в столицу.

В общем, тогда он слетал бесполезно, знакомых или приятелей не приобрёл, потому что решил, что дел никаких в Норильске вести не будет. Вечером второго дня он поужинал в гостинице в ресторане. Ел сильно зажаренную оленину с клюквенным соусом. Блюдо называлось незамысловато – «Северный олень».

– Так вот ты какой, северный олень, – сам себе сказал Миша, с усилием разрезая кусок мяса.

Он уже принял две рюмочки водки, собирался доесть, под последний кусочек выпить ещё одну и пойти спать. В гостиничном ресторане все столы были заняты, только Миша сидел в одиночестве. За другими столами ели шумно и компаниями. Были даже дамы в платьях с открытыми плечами. Равнодушно пел весёлые песни ресторанный певец, читая слова песен по бумажке. За одним столом сидела группа итальянцев, их было пять человек, и очень худая переводчица. То, что они именно итальянцы, Миша понял по языку, они очень громко говорили, перекрикивая музыку, и по-хозяйски хохотали. Да и по внешнему виду, и по тому, какие и как на них сидели рубашки и свитера, было видно, что они не местные металлурги.

«Им– то что здесь надо? – почему-то с неприязнью подумал про итальянцев Миша. – Им-то тут каково? Они у себя и снега толком не видали. За какие такие коврижки они тут мёрзнут? Хотя ведут они себя привычно, в одиночку водку не пьют. Жулики какие-нибудь, наверное. А в Италию сейчас неплохо бы», – подумал немного захмелевший Миша.

Во всех помещениях в Норильске было сильно натоплено и совершенно не проветрено. Итальянцы блестели потом, им было весело. Миша тоже вытер пот со лба салфеткой, но весело ему не было.

Перед тем как идти к себе в номер спать, Миша попросил администратора разбудить его в 7:30, чтобы спокойно собраться и ехать, не торопясь, в аэропорт.

– Я, конечно, могу разбудить, но утром вы не полетите, – спокойно сказала статная, с причёской, дама-администратор.

– Вот как? – приподнял правую бровь Миша. – А у меня утренний рейс. И билет есть, могу показать.

– Я разбужу, разбужу, – спокойно и даже сердечно сказала дама, – но обещали сильный ветер. Когда сильный боковой ветер, самолёты в Норильске не садятся. Завтра вообще, скорее всего, не улетите. Здесь это обычное дело.

– Да ну что вы такое говорите, – заулыбался Миша, – не пугайте меня заранее. Я везучий, я улечу. Завтра много дел в Москве. Так что будите, не сомневайтесь.

– Дела в Москве, а вы в Норильске, – дружелюбно сказала дама, и Мише показалось, что она даже подмигнула ему, – я буду рада, если вы улетите. Очень рада, поверьте. Но я уже… Не скажу сколько здесь живу, – она усмехнулась, – а живу я здесь с рождения. Но боюсь, что мы с вами увидимся в мою следующую смену, а она у меня через сутки.

– Простите меня, бога ради, – самым мягким голосом почти промурлыкал Миша, – но типун вам на язык. Очень прошу меня за это простить. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи! Утром в 7:30, как вы просили, вас разбудят.

Мишу разбудили, как и обещали, и сразу сказали, что его самолёт не вылетел из Москвы из-за нелётной погоды в Норильске. На вопрос, чего ему ждать, ему сказали, что он может до обеда ничего не ждать. Как только самолёт вылетит, ему сообщат. Про продление гостиницы его даже не спросили. Это само собой предполагалось. По тону того человека, мужчины, который всё это сообщал Мише, было ясно, что это дело привычное.

Спать дальше Миша не смог, из-за четырёхчасовой разницы с Москвой звонить домой и на работу было рано. Он перечитал все журналы, которые были в гостинице, выпил в баре пару литров кофе, до одурения насмотрелся телевизор, а самолёт из Москвы так и не вылетел.

Потом Миша много говорил по телефону, много извинялся, много уточнял и инструктировал, особо нежно говорил с Аней. Он как-то нестерпимо заскучал по дому и по детям. Так заскучал, как не скучал раньше никогда.

Световой день в Норильске начался и закончился быстро, будто перелистнули страницу книги без картинок. Часов в семь вечера ему категорически сказали, что до утра надеяться, ждать и нервничать бессмысленно. В гостинице он ни сидеть, ни стоять, ни есть, ни пить, ни спать уже не мог. И тогда Миша решил сходить в кино. Такой роскоши, особенно если учитывать, что был рабочий день и разницу по времени с Москвой, он не позволял себе с юности.

Он ехал в кинотеатр на такси, даже не поинтересовавшись, какие фильмы и в какое время начинаются сеансы в самом большом центральном кинотеатре города.

Когда такси проезжало мимо ярко освещенного магазина, Миша увидел на стене здания электронные часы и термометр. То цифры показывали время, то температуру. Время было 19:15, а температура минус 5°С. Возле магазина в ярком свете фонаря стояла женщина в шубе и шапке, она держала в одной руке сумку, а в другой верёвку. Верёвка была привязана к санкам. Рядом с ней стоял ребёнок, закутанный, как эскимос. По одежде можно было подумать, что девочка, но с уверенностью Миша сказать не мог. «Годика три-четыре, не больше», – успел подумать он. Ребёнок ковырял лопаткой комковатую кучу снега.

– Ужас, – тихо сказал сам себе Миша.

– Это ещё нормально, – быстро ответил таксист, – на таком морозе ещё и покурить можно. Вот две недели назад было холодно.

– А нелётная погода надолго? – спросил тут же Миша.

– А кто ж его знает? – усмехнулся тот. – У меня утром брат должен был прилететь. Сидит сейчас в Москве, пьёт, наверное. Хорошо ему…

В кинотеатре было очень тепло и довольно много молодых людей. Миша сильно выделялся на общем фоне короткой своей и совсем не северной курткой, строгими брюками и ботинками, а шапка у него вообще была спортивная, лыжная. Другой у него дома не нашлось. Он выпил изрядно коньяку, ожидая фильма, расслабился и даже получил удовольствие от какого-то фантастического фильма, правда, к концу всё же задремал.

На следующий день ему сообщили, ближе к обеду, что самолёт вылетел и ожидается часам к шести вечера. Но через два часа ему снова позвонили, когда он уже побрился, оделся и готовился ехать в аэропорт, что всё же Норильск не принимает, и самолёт сядет в ближайшем аэропорту, а это Негарка, а Негарка далеко. Миша и в тот день не вылетел.

Он улетел из Норильска только на следующий день около полудня, зарекшись больше заполярных вояжей не совершать. Но ночь перед вылетом он почти не спал. Он уже просто тосковал по жене и детям. Звонил Ане много раз, слышал звуки дома, детские голоса и страшно хотел туда. Он даже про свою машину и про московские пробки думал с нежностью.

Он буквально мечтал ввалиться домой и с порога всех целовать, обнимать, тискать и не отпускать от себя. Тогда же ночью, по норильскому времени, он долго проговорил с Юлей. Юля была, как в старые времена, внимательна и спокойна. Она тогда снова была бесконечно взрослая, мудрая и необходимая.

– Ну что ты, Мишенька, там дёргаешься, – говорила она, и слышно было, как Юля в Москве затягивается сигаретой, – отнесись к этой ситуации как к вынужденному отдыху. Ну уж с ветром-то северным ты ничего поделать не можешь! И я не знаю такого верного номера телефона, чтобы позвонить и этот ветер приостановить или направить в нужном направлении.

– Да соскучился я смертельно, – говорил на это Миша, расхаживая по гостиничному номеру от окна к кровати и обратно, – уже на стены лезу.

– Вот и прекрасно! – сказала Юля и закашлялась. – Прекрасно! Ты соскучился, по тебе соскучились. Обострение чувств – этому же радоваться надо. А тут в Москве мерзко, сыро, промозгло. Вчера снежок выпал, так его уже в такую жижу смесили. А у тебя там морозец, девки румяные северные бегают табунами…

– Какие девки, Юля?! – даже задохнулся от возмущения Миша. – Тут мороз, от которого Москва просто остановилась бы. Тут… Да ты не представляешь себе…

– Не ной! – оборвала она его резко и весело. – Куча людей тебе позавидовала бы. Молодой, здоровый, в гостинице живёт, путешествует, бездельничает. Ещё перечислять?

Так они говорили долго. Миша получал своё особое удовольствие от этого разговора. Ему приятно было чувствовать себя мальчишкой. Ни с кем он себя таким юным, говорящим всё не то, неопытным и глупым не чувствовал, как с Юлей.

– Юля, родная! Я завтра прилечу, если вылечу, конечно, и сразу домой. По детям истосковался, ужас! А послезавтра к тебе. Я тут водочки купил местной, северной, на клюкве. Посидим.

– Вот это разговор. Только ты и какой-нибудь северной закуски привези тогда. Ты знаешь, у меня с закуской не очень. Правда, конфет много дарят. Складывать некуда эти конфеты.

– Оленину сушёную?! А? Правда, она твёрдая и солёная, но местные ей гордятся.

– Вези! Всё лучше конфет, – Юля говорила и отпивала что-то, громко втягивая воздух. Так она пила свой очень горячий кофе.

Мишу разрывало в тот момент от благодарности и любви.

К Юле он, как пообещал, так и не заехал. И на следующей неделе тоже не заехал. Он не выспался тогда в гостинице, летел с больной головой, в Москве по прилёту Лёня вывалил на него столько неприятных новостей, что он сразу поехал не домой, а на работу. Весь день провёл в несвежей рубашке. Миша не рассчитывал, что проведёт в Норильске так долго, и с рубашками тоже не рассчитал. Усталый, измотанный и сердитый приехал домой поздно.

Он так ждал, там, в гостинице, этого возвращения домой. И дома тоже ждали, но как-то переждали, что ли. И он переждал. Миша зашёл домой, всех поцеловал, на нежности и разговоры сил не осталось. Полез в душ. Потом немного побыл с детьми, посидел сычом на кухне да и лёг спать. Он чувствовал сильное разочарование и сердился на себя, но на большее его не хватило. Тогда он особо остро ощутил отдельность своей жизнедеятельности от того, чем жило то место, куда он так рвался и называл домом. А с детьми он даже и не знал, чем заняться. Обнял, поднял на руки, быстро сунул привезённые подарки куколок из оленьих шкур да какого-то моржа, из моржовой же кости сделанного. Детей подарки не вдохновили. И всё.

Водку и сушёную оленину он действительно Юле привёз, но так её и не отдал. На следующий день жизнь навалилась всей тяжестью. К Юле он заехал много позже, чем собирался. Даже не заехал, а заскочил, но без гостинцев.

***

Миша стоял у балконной двери и даже задумался: а куда делась та, привезённая из Норильска, водка и оленина? Вполне возможно, она стояла где-то дома в шкафу до сих пор. Во всяком случае, он не припоминал, чтобы он её выпил с кем-то или кому-то её подарил. Он даже чуть было не пошёл её искать. Он даже чуть было не сказал: «Аня, а не видела ты?…» Но не сказал и не пошёл. Он запахнул халат плотнее и открыл балконную дверь, решив, что покурить пришла пора.

***

Он покурил быстро, без удовольствия, даже не думая о том, что курит. Просто нужно было что-то делать, точнее, сделать. Вот он и покурил. Во рту стало кисло и плохо от этой ненужной сигареты, Миша шагнул ближе к перилам, перегнулся через них, посмотрел вниз и выплюнул кислую и мешающую слюну. Так он делал редко, потому что был уверен и знал, что плевать с балкона плохо и в представления о том, что значит «уметь себя вести», плевки с балкона не входили. Но в бессонную ночь Миша плюнул вниз, даже не вспомнив о своих правилах. Плевок долго летел, извиваясь, и Миша даже услышал звук его падения.

«Семь этажей – это наверняка, – подумал Миша. – А у Юли третий. Так что прыжок как вариант она даже не рассматривала».

– Тьфу-у ты… – уже не плюнул, а скорее высказался Миша, стараясь немедленно отогнать залетевшую в голову страшную мысль.

Миша смотрел вниз с балкона на тёмный двор. То, о чём он подумал, напугало и вернуло к основной теме его жизни последних дней. Ему впервые было тоскливо смотреть с балкона на двор своего дома. Сколько же они с Аней, а потом и Катей, пожили в съёмных квартирах среди мебели и обоев, которые им не нравились. Сколько было дворов в тех районах Москвы, где жили люди, для которых поездка в центр столицы была редким событием. Сколько Миша трудился, и сколько Аня терпела, прежде чем они, перед самым рождением Сони, переехали в свою квартиру, в дом, который нравился, в район, в котором они хотели жить. Сколько нужно было усилий и времени, чтобы иметь возможность плюнуть с собственного балкона во двор. А тут Миша смотрел в этот двор, вид которого не меньше, чем подходящая цена, когда-то повлиял на выбор именно этой квартиры… Смотрел, и ему было тоскливо. Его очень насторожила эта тоска. Он очень не хотел разлюбить свой двор и свою квартиру, то есть то жизненное пространство, которое называл и считал домом.

А Миша знал, что это за тоска. Он когда-то затосковал в Архангельске. Потом, в Москве, когда было трудно или безрадостно, он тосковал по Архангельску, по родителям, по своей комнате в родительской квартире, в которой он в своё время тоже успел потосковать. Потом тосковал от неустроенности жизни в съёмных квартирах и от страха, что такая жизнь и будет продолжаться всегда. Мише казалось, что он очень много тосковал в жизни. Но последние несколько лет такая тоска не посещала его. Ему было трудно, хлопотно, утомительно и часто нервозно, но только не тоскливо. И когда он жил в Юлиной квартире на Кутузовском, ему бывало всяко, только не тоскливо.

Он смотрел во двор и боролся с тоской. Бороться не получилось, и он вернулся с балкона в тепло и тёмную тишину своего жилья.

А Миша вообще не любил смотреть с балконов или выглядывать в открытые окна и смотреть вниз. Его не пугала высота. Он просто не любил смотреть с высоких этажей вниз. И Миша знал про себя, что это у него не какая-то странная и невнятная фобия. Вид двора или улицы с балкона или из окна, когда смотришь строго вниз, не осматриваешься по сторонам, а смотришь строго вниз, пугал Мишу, и пугал с давних пор. Это был очень конкретный и определённый страх. Просто Мише вспоминалось страшное событие, произошедшее давно, но ужас давнего переживания не прошёл. По причине этого же страха и воспоминаний Миша с давних пор не поднимался на крыши городских домов, не лазил на чердаки, и даже вид лестниц, люков и дверей, ведущих на чердак, заставлял Мишу ёжиться от холодного и страшного воспоминания… И он знал, что это воспоминание с ним останется навсегда.

***

То, что Мише вспоминалось, произошло давно, ему тогда было пятнадцать лет. Но ещё раньше он почувствовал, что такое «навсегда», и как это страшно, и как он бессилен в связи с этим.

Мише было лет десять – одиннадцать, он точно не помнил. Он летел с родителями и братом Димой самолётом куда-то на юг. Конечно, его пустили к окну, ещё маленькому Диме окно было безынтересно. Перед взлётом стюардесса давала конфеты. Можно было взять без ограничения. Миша взял штук пять, хотя хотел взять больше, но постеснялся. Конфеты были кислые. Их нужно было сосать, чтобы не закладывало уши и не тошнило. Так ему когда-то, когда он в первый раз в жизни летел на самолёте, объяснил отец. Так Миша это и запомнил навсегда. Уши при взлёте закладывало, но не тошнило. Мише даже было как-то обидно. Он не хотел, чтобы его затошнило, но что-то необычное в себе заметить хотел. Но только закладывало уши, да и то не сильно. Зато конфеты были кислые, ребристые, и в процессе сосания они царапали нёбо.

У Миши тогда было прекрасное настроение. В Архангельске накрапывал дождик и было пасмурно. А самолёт прорвался сквозь тяжёлые облака, и вспыхнуло ясное солнышко и синее небо. Всё это тогда обрадовало ощущением настоящего тёплого лета, которое в том году всё никак в Архангельске не хотело наступать.

Миша смотрел в иллюминатор на белые облака, которые красивой мягкой и бугристой равниной уходили до фантастического горизонта. И вдруг он увидел несколько чёрных точек или, можно сказать, чёрточек, похожих на пылинки, ворсинки или на крошечные обрывки тоненьких волосков. Сначала ему показалось, что эти точки или чёрточки – это царапинки или грязь на стекле иллюминатора. Но потом он заметил, что, когда переводит взгляд с места на место, эти чёрточки ползут в том же направлении, что и взгляд. Миша посмотрел на салон самолёта, на родителей, на кресло, находящееся перед ним, точки исчезли. Он снова поглядел на синее небо в круглом окне, точки и чёрточки обнаружились. Миша подумал, что, может, это пылинки попали ему в глаза. Он потёр глаза кулаками, снова открыл их и посмотрел в иллюминатор. Черточки и точки оказались на месте. Миша моргал усиленно и тёр глаза, ничего не помогало.

– Тебе что-то в глаз попало? – спросил отец.

– Да, – ответил Миша, – что-то попало и мешает смотреть.

– В который попало? Дай-ка я посмотрю, – сказал отец и наклонился к Мише. Он долго всматривался в Мишины глаза, поворачивая ему лицо, чтобы на него лучше падал свет. – Ничего там нет. Сходи, промой глаза холодной водой, и станет легче. Но ни реснички, ни соринки я не увидел.

Миша в туалете тщательно промыл глаза холодной водой, он даже плескал водой в лицо, стараясь держать глаза открытыми.

Чёрточки и точки не исчезли. Он ни о чём другом думать не мог, елозил в своём кресле, то смотрел в окно, то в салон. Ему страшно хотелось, чтобы назойливые чёрные чёрточки исчезли.

– Да что с тобой такое? – раздражённо спросил отец. – Что ты маешься? Сейчас сиденье провертишь задницей. Что там у тебя?

И Миша как мог объяснил отцу, в чём, собственно, дело.

– А-а-а! – сказал отец, успокаиваясь. – Ты только теперь заметил. Такие точки и как бы соринки есть и у меня. Просто я про них не спрашивал никого. Я точно не знаю, что это такое, но, наверное, они есть у всех. Это что-то на глазах или в глазах. Не переживай. И не думай о них. Не будешь думать – не будешь их замечать. А их с годами будет больше. Но ты забудь. Не обращай внимания и привыкнешь. Это навсегда. Не три глаза, а то только натрёшь, и хуже будет.

– Навсегда? – переспросил Миша.

Тогда ему впервые открылось пугающее значение этого слова. В нём звучала тяжесть жизни, текущей и грядущей. Тогда он осознал, что с чем-то нехорошим и неприятным нужно будет жить, и избавиться от этого невозможно. А то, что подобное знает и с этим живёт его отец, Мишу не успокоило, а, наоборот, огорчило и напугало только сильнее.

Когда он маленьким впервые испугался во время купания того, что его пальцы, такие всегда гладкие, вдруг сморщились, мама смеялась. Он-то боялся, что пальцы так и останутся сморщенными.

– Мишенька, пальчики высохнут и снова станут красивые, – улыбаясь, говорила мама.

Пальцы высохли и стали прежними. А в «навсегда» был другой страх. Страх обретённого знания.

Но та история, которая произошла летом в Архангельске, когда Мише было пятнадцать, стала для него ещё и страшной тайной, о которой он не рассказал никому и никогда. Ни друзьям, ни родителям, ни жене, ни даже Юле. И Миша знал, что никому и никогда эту историю не расскажет, сколько бы лет ни прошло. Он не хотел ни на кого вываливать свой ужас и сам не хотел его снова пережить в процессе рассказа. Он знал, что эта тайна и страх с ним навсегда.

***

Летом в тёплые или жаркие дни Миша с парой одноклассников любили лазать по крышам. Начались эти вылазки на крыши, когда Мише было тринадцать лет. Там, на крышах, они загорали, пробовали курить, болтали, приносили с собой какую-нибудь еду и ели, пару раз даже пробовали пить пиво, но выпили помаленьку, опасаясь разоблачения и наказания.

А в то лето, когда Мише было пятнадцать, он остался без компании. Все разъехались куда-то из Архангельска погреться. Тем летом Мише очень нравилось быть одному, он впервые ощутил радость и гордость одиночества. Ему удавалось много рисовать, он запоем читал книги, и ещё ему казалось, что он страдает от любви к девочке, которая училась в его школе, была на год старше, дружила с другим парнем, на Мишу внимания не обращала, жила в соседнем дворе и в начале лета уехала куда-то. У Миши была её фотография, он хотел нарисовать её портрет, написать стихи и подарить ей, когда она вернётся. Но подарить так, чтобы она не знала, кто это сделал.

Тогда он облюбовал себе одну крышу и проводил на ней много времени каждый день. Лето выдалось жаркое, да и крыша была очень хорошая. Миша думал, что никто не знает, как на неё выбраться. Он сам разведал выход на ту крышу случайно. Надо было зайти в один подъезд, пробраться на чердак и долго идти в другой конец дома по тёмному, душному и пыльному чердаку до люка на крышу. Там было много балок и стропил на чердаке. Идти было трудно и жутковато. Миша брал для прохождения чердака фонарик.

Фонарик был очень особенный. Старый, английский и якобы сохранившийся в семье с тех времён, когда в Архангельске стояли английские интервенты. Миша брал его тайком, родители запретили бы. Можно было взять любой другой фонарик или купить, но Миша брал этот. С этим было романтичнее и приятнее. К тому же современные батарейки подходили к старинному фонарику, что Мишу удивляло и радовало, но вызывало сомнения, действительно ли фонарик такой древний.

А с крыши открывался вид на Северную Двину, пароходики, лодки, белые теплоходы. Крыша была покатая, покрытая ещё не ржавой жестью, которая нагревалась летним солнцем. Миша никому не говорил, куда и зачем он уходит. А родители и не спрашивали, они весь день работали, брата Диму на лето отдали бабушке. Миша наслаждался свободой и тем, что в походах на крышу содержалась опасность и запрет.

И вот одним жарким днём Миша сидел на крыше, на небольшой подстилке, которую принёс с собой в сумке. Он снял майку, сидел в одних шортах и загорал. Сначала он сидел и срисовывал карандашиком в блокнот фотографию той самой девочки. Он рисовал её уже несколько дней, но ничего не получалось. Блокнот становился всё тоньше. Из неудачных рисунков Миша складывал самолётики. Они получались маленькие и какие-то хорошие. Каждый раз, чтобы пустить самолётик, Миша подбирался почти ползком к краю крыши, вдоль которой тянулся низенький жёлоб и нечто вроде перильцев. Многие самолётики быстро застревали в ветках тополей, но некоторые улетали далеко, почти до самой реки.

В тот день Миша сначала рисовал, потом ел яблоко и пил воду, потом читал, зная, что в сумке остался ещё большой бутерброд, ещё одно яблоко и воды достаточно. Потом он долго читал и задремал. Проснулся Миша, резко вздрогнув от громкого голоса.

– Алё-о-о! Кто тут разрешил спать, а-а-й?! – услышал он громкий голос почти в самое ухо.

Миша вздрогнул, повернулся с живота на спину и сел. Рядом с ним стоял, наклонившись к нему, парень, которого Миша сразу узнал. Это был, что называется, переросший хулиган районного масштаба. Кличка у него была Котя. Он когда-то учился в той же школе, что и Миша, был старше на пару лет, но давно уже в школе не показывался, явно её бросив. Котя постоянно ошивался возле школы и по многим дворам. С малых лет он был при «больших пацанах», потом сам стал таким пацаном. Мальчишки его боялись. Он жестоко отбирал деньги, издевался и мог быть опасен. То есть Котя был неприкаянным местным злодеем и страхом для мальчишек школьного возраста. Не было никаких сомнений, что за ним водились проделки и посерьёзнее отобранной мелочи, велосипедов или угнанных мотороллеров. Котя был худой, очень жилистый и какой-то смуглый или, скажем, закопчённый. Стригся он очень коротко, отчего на его круглой голове хорошо виднелись несколько шрамов. От этого его вид был ещё более зловещим. Короче, ребята из хороших семей, в том числе и Миша, всячески избегали встреч с Котей.

– Ну, чё ты лупишься на меня?! Не видел, что ли, ни разу? – спросил Котя, не меняя позы, и выдержал паузу. Миша молчал в оцепенении. – Ну хули молчишь, земеля? Кто тебе здесь разрешил валяться?

– Ну, я просто… – начал было отвечать Миша.

– Чего-о-о?! -громко оборвал его Котя. – Ты чё сопли жуёшь, а-ай?! Я не слышу!

– Я тут… – начал снова Миша громче, но замолчал, не зная, что говорить.

– Я вижу, что ты тут! Еблан ты недоделанный! – скривился в страшную улыбку Котя. – А кто тебе раз-ре-шил?! Ты понял меня? Чучело! Ты вопрос слышал?

– Котя, я же не знал…

– Для кого Котя, а для кого Константин Владимирович, понял?!.

И пошёл такой разговор, в котором Миша барахтался, как утопающий или вязнущий в болоте. У Миши ничего не получалось сказать. Котя зацеплялся за каждое слово и жестоко, умело и ловко выворачивал его наизнанку. Да и сама крыша, на которой они находились один на один, усиливала страх и безвыходность ситуации.

В конце концов Котя потребовал отдать ему деньги в уплату за то, что Миша находился на, как говорил Котя, «его крыше».

– А денег нисколько нету, – продолжая сидеть, сказал Миша.

– А если я найду? Тогда что? – спросил Котя.

– Ну нету. Точно нету.

– А если найду, что тогда мне с тобой делать?

– Если найдёшь – тогда заберёшь, – ответил Миша.

Он не ожидал последовавшей реакции. Котя побледнел и резко схватил Мишу за лицо жёсткой пятернёй.

– Ты кому, сука, дерзишь, а-ай?! Ты кому, падла, так отвечаешь? – перешёл на какой-то свистящий шёпот Котя. Это Мишу и напугало и рассердило одновременно. В эту секунду Миша понял, что просто так он от Коти не отделается. А тот продолжал шипеть, давя пальцами Мише на лицо. – Твои деньги, они уже мои, понял? Но если я их найду, если ты мне, сучоныш, сказал неправду, то что тогда я с тобой буду делать…

Котя с силой толкнул Мишу ладонью в лицо.

– Ох, блядь, молись, чтобы я ничего у тебя не нашёл. Но не ссы, ты всё равно попал.

На этих словах Котя взял Мишину сумку, сунул в неё руку, достал последовательно яблоко, а затем бутерброд. Яблоко он сразу выбросил, оно полетело и скрылось за краем крыши, бутерброд он сначала укусил и бросил туда же. Откусанный кусок пожевал и выплюнул в сторону. Следом он извлёк фонарик, остальное – карандаши, ластик, коробку с пастельными мелками – он просто вытряхнул на жесть крыши. Карандаши с шумом покатились вниз.

– Фонарик не бросай, – крикнул Миша.

– Ой, – ехидно ойкнул Котя, – у него голос прорезался! А хули мне его не бросать.

– Это отцовский фонарик, – испуганно, но громко сказал Миша.

– А тебя как зовут, родной? – неожиданно спокойно сказал Котя, заглядывая Мише в глаза.

Миша к этому моменту уже стоял. Котя оказался не выше Миши ростом, но он стоял чуть ниже.

– Миша, – ответил Миша.

– Как?! – переспросил Котя. – Миша!

– Так вот, Миша! Мне по хую, как тебя зовут и кто у тебя батя, – Котя сунул фонарик в опустошённую сумку, – я его заберу…

– Не могу отдать… – Миша схватил сумку правой рукой. Схватил как мог крепко и с крепким же намерением не отдавать её.

– Да чё не могу, Миша? Чё ты жмёшься, как девочка, – с какой-то совсем уж обидной писклявой нотой сказал Котя и дёрнул сумку на себя.

Миша подался вперёд и неожиданно для обоих толкнул Котю в грудь свободной левой рукой. Котя дёрнул сумку сильно, а от этого толчок получился ещё сильнее. Котя стоял спиной к краю крыши и к уклону. Он потерял равновесие, стал опрокидываться, разжал пальцы, державшие сумку, а Миша почти упал на него.

– Ах, сука! – только и выдохнул ему в лицо вонючий и кислый воздух Котя.

Миша снова его толкнул от отчаянного желания отпихнуть от себя всё страшное и мерзкое всего мира, которое было тогда для него сосредоточено в человеке, который его мучил и издевался над ним последние пятнадцать – двадцать минут его жизни.

Котя нелепо засеменил назад, пытаясь удержать равновесие. Всё произошло очень быстро. Котя, перебирая ногами, стараясь не упасть на спину, стремительно проскочил те пару метров, что отделяли его от края крыши, споткнулся о перильца, которые попали ему как раз под коленки, нелепо взмахнул руками и упал туда… за край. Стало тихо. А потом Миша услышал глухой, тяжёлый, почти чавкающий звук удара.

Миша после этого стоял пару секунд неподвижно. Потом он быстро собрал все свои вещи. Он очень быстро всё собрал, сползал к краю за карандашами, которые лежали у жёлоба. Он очень хотел глянуть вниз, но не решился. Всё это время было очень тихо. Миша ждал криков снизу, ждал, что начнётся шум и беготня. Но было тихо. Никто, видимо, не проходил мимо. Стонов или других звуков тоже не было слышно. Пять этажей дома старой постройки были изрядной высотой. Миша только слышал, как колотится его сердце, отдаваясь пульсом в ушах и висках. А ещё он почему-то старался не дышать.

Он пару раз сильно ударился о какие-то чердачные балки, когда покидал страшную крышу. По лестнице подъезда он сначала побежал вниз, но оглох от громких своих шагов, и ему хватило сил спуститься по лестнице, изображая спокойствие самому себе. На лестнице он никого не встретил.

Дверь подъезда вела во двор, а не на ту сторону, куда упал Котя. Во дворе никого не было. Летний день, начало четвертого. Мише казалось, что за ним уже гонятся неведомые люди. Но он прошёл через двор спокойно, пересёк ещё один двор и ещё один. Миша вышел на улицу. На улице были люди, ездили машины. Он увидел стоящий на остановке автобус, побежал и сел в него. В автобусе ему стало спокойнее. Он проехал тогда много остановок. Билет с него не спросили. Потом он вышел из автобуса и минут сорок возвращался в обратном направлении пешком.

Мишин дом находился не очень близко от того, с той самой крышей, но и не далеко. Миша с совершенно пересохшими губами и глоткой зашёл в свой подъезд и, как ему самому показалось, буквально проскользнул на свой этаж, снова никого на лестнице не встретив. Дверь он открыл, ни разу не звякнув ключами. Потом он сидел в своей комнате, не шелохнувшись, на кровати до прихода с работы мамы. К вечеру у него поднялась температура.

Котя тогда разбился. Миша слышал впоследствии разговоры своих дворовых приятелей или тётушек во дворе. Поговаривали, что Котю сбросили с крыши его же дружки. Говорили, что мать его сильно убивалась, когда её сына Костю хоронили. Но ни мальчишки, ни тётушки Котю не жалели, а скорее наоборот. Тайной его смерти сильно никто не интересовался.

Но Миша всё лето ждал, что его найдут некие всесильные сыскные органы. Он жил в страхе. Сколько же страха и невыносимой тяжести тайны вынес Миша тогда. Как же ему хотелось поделиться этой тяжестью и тайной с кем-нибудь.

В известной степени именно непроходящий страх и тайна были одними из причин столь сильного Мишиного желания покинуть родной Архангельск как можно скорее. Эти причины были не основными. Но когда Миша улетал поступать в Москву и понимал, что улетает надолго, а скорее всего, навсегда, ему, сидящему в выруливающем на взлётную полосу самолёте, вспомнились и крыша, и тот солнечный день, и неуклюжий взмах руками. Котя так беспомощно взмахнул руками за миг до того, как исчезнуть из Мишиной реальной жизни и перейти в страхи, тайны и сны.

Миша улетал тогда в Москву, смотрел в иллюминатор, видел чёрточки и точки во взгляде и понимал, что увозит с собой многое навсегда.

***

Он так и не попил чаю той ночью. Зато пару раз пил тёплую кипячёную воду прямо из чайника. Он в последние годы этого не делал. Аня была недовольна. Она говорила, что от чайника из-за Миши пахнет куревом. Да он и сам знал, что так делать нехорошо, вот и не делал. А той ночью два раза сделал, совершенно не думая, что делает.

***

Мише вспомнилось много лиц той ночью. Сильно вспомнилась Светлана во время их последней встречи…

– Юлечка… Юля! Ну зачем ты так? Зачем ты так с нами?… Зачем ты так со мной? – бормотал Миша, стоя посреди кухни. – Это же навсегда, Юленька. Раз и навсегда… Так же нельзя…

Он заплакал, сильно вздрагивая, но совершенно бесшумно, стоя в тёмной кухне, освещенной только синеватым светом московской ночи, попадающим в окно.

Он чувствовал себя беспомощным, ничего не понимающим, слабым и совершенно растерянным и несчастным. Он плакал от жалости к себе и от непонимания, как и каким образом к нему могут вернуться уверенность, спокойствие и сила, которые были с ним всего несколько дней назад.

Миша нащупал в кармане халата пачку сигарет и достал её. В пачке осталось две сигареты. Он смял пачку и бросил её в мусорное ведро.

– Не буду сегодня курить, – сказал он тихо сам себе вслух. – Не хочу больше. Не могу больше…

Он ещё постоял, глядя в окно кухни. Он смотрел на синий свет, и вдруг в нём зашевелилась странная мысль.

«Я напишу рассказ, – думал Миша. – Короткий рассказ про эту ночь. Нет, не про эту… Я знаю, про что… Напишу так: „Мальчику часто снилось, как он поднимается по лестнице какого-то неизвестного ему дома. У лестницы того дома не было перил. Мальчик жался к стене от страха упасть вниз с этой странной лестницы. А ступени становились всё уже и уже. Мальчику приходилось жаться к стене всё сильнее. Он знал, что это сон. Он видел его много раз. Но…“

– Да что «но»? – оборвал себя Миша. – Завтра… А точнее, уже сегодня… – говоря это, он вышел из кухни, вошёл в гостиную и увидел на часах время 05:09. – Ну вот, – сказал он, обращаясь скорее к часам, чем к себе, – уже скоро я поеду на работу и буду разгребать дела по Петрозаводску. Ох, буду разгребать…

И уже про себя подумал: «Какой рассказ? Кому он нужен? Он и мне-то не нужен! Какой, к чёрту, мальчик? Петрозаводск! Вот это будет целый роман. А с мальчиками и рассказами надо заканчивать навсегда».

– Навсегда! Ты понял?! – сказал он вслух и снова про себя подумал: «Нет, снотворное надо купить обязательно. Завтра же… Ой, сегодня же дам задание Валентине узнать и купить самое лучшее и безвредное». Миша постоял молча минуту.

– Ох, Юля, Юля, – сказал он на выдохе и больше той ночью ничего не подумал и не сказал.

Миша почувствовал, что сон неожиданно добрался до него. Прилагая серьёзные волевые усилия, он почистил в ванной зубы, повесил халат на крючок, прошёл в трусах в спальню, тихонечко залез под одеяло на прохладное своё место рядом с тёплой и крепко спящей женой. Миша уснул почти мгновенно.

***

Утром он проспал обычное своё время подъёма. Его разбудила Аня. Умывание и одевание прошли суетливо, в раздражении на сонных и вялых детей, на то, что ванная комната всего одна, и на то, что семья у него, оказывается, большая, и всем в одно и то же время надо писать, умываться и прочее. Миша в спешке решил обойтись без обязательного утреннего кофе и без завтрака. Он поискал сигареты, вспомнил, что выбросил их в мусор. Он даже хотел полезть в мусорное ведро и найти смятую пачку, но при детях постеснялся. Пришлось обойтись и без первой утренней сигареты на балконе. Он метался по дому, сердился, чувствовал себя скверно и очень нервозно. К тому же во время бритья Миша ещё и порезался.

– Я позвоню в обед, – сказал он Ане, когда та уводила Катю из дома, чтобы отвезти в школу.

– Позвони. А ты что, собираешься задержаться? – спросила Аня. – Ну давай, давай! Не спи на ходу, – это она уже сказала Кате, выпихивая её в дверь.

– Не знаю ещё! – ответил Миша. – А что?

– Да ничего. Просто, когда ты говоришь, что позвонишь в обед, то к этому обеду у тебя появляются планы на вечер. Да к тому же сегодня пятница.

– Да не знаю я ещё, – быстро ответил Миша, – говорю же, позвоню… Пока.

Анин вопрос вызвал раздражение своей обоснованностью и справедливостью.

Миша выскакивал из дома с сильным опозданием от привычного графика. Спешка помогла не сильно.

– Пока, папа-а! – крикнула с кухни Соня.

– Пожалуйста, погуляйте с ней подольше, если погода позволит, – крикнул Миша Сониной няне, выходя из квартитры.

– Обязательно… – услышал он, захлопывая дверь.

– И чего я с этим гулянием? – сбегая вниз по лестнице, сказал Миша. Куда я полез? Воспитатель, тоже мне. Я же даже не знаю, где им здесь гулять…

Миша обычно выходил из дома раньше всех, и утром никто друг другу не мешал. Сонину няню он вообще редко встречал. То есть утро не задалось, он опаздывал и сильно нервничал, хотя знал, что на работе ничего сверхсрочного или строго назначенной встречи нет. Мише просто не нравилось, когда что-то в ежедневных отработанных ритуалах и действиях шло не так, как обычно. Да к тому же он не выспался и порезался бритвой.

Утро было пасмурное и холодное, ещё не рассвело, но было ясно, что и день будет пасмурным. Настроения это Мише не добавляло. Он ехал по забитой машинами утренней Москве, не включая радио. Обычно он слушал новости или какие-то радиостанции с серьёзными аналитическими разговорами.

Миша сам себе приказал спешить и сердился на пробки. Он тем утром много перестраивался из ряда в ряд, сигналил тем, кто, по его мнению, замедлял движение, и ругался.

В итоге всё равно ехал медленно. В одном месте было совсем не протолкнуться. На одной полосе проспекта шли дорожные работы, и от этого пришлось ползти буквально по метру в минуту. Но дорожные работы Мишу заинтересовали. Он специально попробовал проехать ближе к работающей технике и людям.

Велась, дорожная разметка. «Понятно! Спешат, бездельники, – подумал Миша. – Дотянули до холодов, вот теперь жопу рвут днём и ночью. Вот, смотри, Миша, как нельзя работать!

А снег-то может пойти в любой момент, и тогда всё. А что это у них за агрегат? Почему не знаю?»

Миша увидел незнакомую и неизвестную ему машину для разметки. Большое и сложное техническое устройство, жёлтого цвета, на маленьких колёсах медленно ползло по дороге, а за ним оставалась на асфальте идеальная белая полоса. Миша интересовался и знал всех производителей такой техники и, как ему казалось, был в курсе всех выпускаемых моделей и новинок. Ещё он хорошо знал, какую технику закупают конкуренты, и какая лучше для нашего климата и дорог. Он и сам недавно занимался закупкой подобной машины. Но именно такую он видел впервые.

Мише не удалось рассмотреть эту машину подробно. Он не смог протиснуться поближе, но зато он прочёл название фирмы, которая производила дорожные работы.

– Какая-то новая, – сказал Миша сам себе, – надо бы узнать.

Узкое место кончилось, и движение по проспекту стало веселее. «Ну вот и началась повседневность», – подумал Миша.

Он удивлялся тому, что поспать удалось каких-то два с небольшим часа, но этого было достаточно, чтобы все мысли, рассуждения и даже выводы бессонной ночи теперь казались мелкими и далёкими. Правда, этих двух часов не хватило, чтобы отдохнуть и выспаться. Он ехал на работу, но о работе думать ещё не начал, хотя обычно, по дороге, слушая радио, он думал о делах и мысленно пробегал по запланированному на день.

А тут Миша ехал на работу, как после очень долгого и утомительного отсутствия, и очень надеялся, что там, у себя в кабинете, быстро втянется, почувствует азарт и смысл. А главное, он очень хотел, чтобы ушло отношение к делам и работе как к той самой пресловутой «повседневности», которая будет происходить каждый день и которая ни к какому конкретному и определённому результату не ведёт, а просто заполняет собой каждый день, и так до обозримого жизненного горизонта и даже далеко за этот горизонт.

Миша надеялся у себя в кабинете быстро ухватиться за суть происходящего, увлечься, заинтересоваться, да хоть бы даже и разозлиться, но не чувствовать повседневности, а ощущать день.

То, что его заинтересовала та машина, Мишу обрадовало. Он надеялся также заинтересоваться и всем остальным трудовым процессом.

Ехать до работы оставалось уже немного, но снова возникла пробка, и первый утренний телефонный звонок заглушил все остальные звуки, из которых состоял городской дорожный гул.

– Миша, доброе утро! Это Леонид. С тобой всё в порядке? – услышал Миша в телефоне.

– Еду на работу, скоро буду, – ответил Миша строго, – а что-то случилось?

– Нет, ничего! – ответил Лёня спокойно. – Мало ли. Обычно ты в это время здесь. Просто последние дни…

Скоро буду. Не контролируй меня, – раздражённо ответил Миша и бросил телефон на соседнее сиденье.

***

Лёня часто, если не сказать постоянно, Мишу раздражал и очень часто вызывал гнев. Так было всё время, сколько они вместе работали. Миша всегда Лёню ругал и был им недоволен, прекрасно зная, что Лёня незаменимый и очень полезный человек и работник.

«По сути, Миша вместе с Леонидом начинал всё с самого начала и с нуля. Когда-то друг Мишиного отца сказал, что у его знакомых из Москвы есть сын, хороший парень, настоящий, грамотный инженер, которому интересно было бы работать не на большом заводе, а, может быть, интереснее поработать с Мишей. Лёня оказался невероятно подробным человеком. Он был старше Миши на год с небольшим».

Миша до знакомства с Лёней никем и никогда не руководил, никем не командовал, никому не давал указаний и, как следствие, ни на кого не повышал голос. Миша часто спорил с друзьями и приятелями, много раз эти споры доходили до крика. Но ругать другого человека, заставлять другого человека что-то делать и говорить что-то по делу приказным тоном ему не приходилось. Но с Лёней это вышло само собой и как-то почти сразу.

Ещё Мишу часто сердило то, что Лёня спокойно относился к его гневу и раздражению. Миша думал, что если бы на него самого кто-нибудь позволил так же кричать и ему указывать, как он это делал с Лёней, то он, Миша, не выдержал бы, развернулся и ушёл, да ещё бы хлопнул дверью. Мише регулярно было стыдно за то, что он Лёню ругал, одёргивал, редко, а точнее, почти никогда не хвалил. Миша часто давал себе зарок больше на Лёню не ругаться и держать себя в руках. Но, как только он Лёню видел или слышал, только Лёне стоило что-нибудь нудно начать говорить, как Миша не выдерживал. Ещё Мишу раздражало, что Лёня лез к нему со всеми мелочами, потому что для него мелочей не существовало. Лёня был склонен к панике, не принимал решений ни по каким вопросам, потому что считал, что в области решений он несилён, а ещё Лёня был занят работой всё своё жизненное время, и его больше ничего не интересовало. Всё это Мишу злило, а больше всего то, что Лёня чаще всего оказывался прав, особенно в деталях и мелочах.

Ещё у Лёни была особенность являться или звонить крайне не вовремя. Но остановить его было невозможно. Если Лёня видел какую-то проблему в работе, то решение этой проблемы не терпело отлагательств. Лёня врывался к Мише в кабинет с любыми вопросами и был неудержим. Миша с большим трудом отучил Лёню от постоянных телефонных звонков в вечернее время, в выходные дни или во время отпуска. А проблемы случались у Лёни постоянно, он их буквально выискивал откуда-то, но обычно бывал прав.

Миша ругал Лёню и постоянно удивлялся, зачем Лёня занимается всем тем, чем занимается. Зачем он терпит постоянный Мишин гнев? Как он может жить одними только конкретными мелочами и деталями их работы? Не за зарплату же! Никакая зарплата не могла быть причиной такого даже не рвения, не преданности, а скорее проникновения в рабочие задачи. Лёня жил работой всецело.

***

Миша рассердился и занервничал из-за Лёниного звонка. Он прямо-таки видел, как Лёня сидит там, возле его кабинета, посматривает на часы, ждёт и держит в руках списочек всех проблем, которые накопились в Мишино отсутствие. Причём Лёня сидит и знает, что по большинству проблем Миша будет на него сердиться и даже ругаться, но ждёт.

– Можно подумать, я часто опаздываю! – ворчал Миша, уже буквально подъезжая к офису. – Ну что же ему нужно-то от меня? Вот ведь тоже, святее Папы Римского… деятель…

Лёня напомнил ему о той самой повседневности, о которой Миша и хотел забыть. Эта повседневность каким-то безумным и непостижимым для Миши образом наполняла жизнь Леонида ему одному понятным содержанием и даже страстью.

Миша заранее сердился на Лёню… «Нет, ну надо же… – думал Миша, – я ещё даже не опоздал, а он звонит! Да если бы даже опоздал? Пожар у него? Ему больше всех надо, что ли? Надо будет его куда-нибудь в отпуск отправить. Что его жена, вообще, думает о его работе? Он дома, интересно, чем занимается? Ужас какой-то! Нет, надо его заставить куда-то поехать отдохнуть или полечиться. Только он же не болеет, зараза…»

Миша подумал последнее и сразу отругал себя за такую мысль. Болезни он Лёне не желал. Он вообще не желал Лёне ничего плохого. Он не мог себе представить, как без этого нудного, истеричного, зацикленного, зашоренного, неутомимого и скрупулёзного Лёни можно работать. Просто он его в тот момент не хотел видеть.

***

Миша поднимался по ступеням в офис. Он в этом офисе работал уже несколько лет. Ему нравился его офис. Ему нравилось приходить утром на работу раньше всех. Но в то утро он поднимался по лестнице и впервые подумал, что ему спешное шагание по лестнице утром напоминает то, как он со смертельной неохотой всё же спешил в старших классах на нелюбимый первый урок. А звонок уже прозвенел минут пять назад. И он всё знает заранее. Знает, что скажет учительница, знает, что он сам скажет… Это было скучно. И в опостылевший институт на ненужные лекции ему тоже было скучно идти и подниматься по лестнице в аудиторию. Особенно утром! И как же радостно было по тем же ступенькам убегать из школы или из института! Миша вспомнил это, подумал про Лёню, как про нелюбимую учительницу, а про Валентину как про любимую. И тут ещё он вспомнил, что, как ни крути, а он директор этой школы и бояться учителей теперь просто смешно. Миша усмехнулся этой мысли.

Валентина была на месте, Лёня, как Миша и знал, сидел под дверью его кабинета. Сильно и вкусно пахнуло кофе. Это было самое первое приятное ощущение за всё утро.

– Лёня, Лёня! Не сразу! – вместо приветствия и издалека почти закричал Миша, подняв руки и как бы прикрываясь. – Доброе утро, Валя! Кофе сейчас – это то, что может спасти всё дело! – Миша постарался говорить как можно бодрее. – Кофе, кофе! Лёня, дорогой, давай ровно через десять минут. И пока не суй мне свои иероглифы, – сказал Миша, пожимая Лёне руку и видя у него в руке пару листков, исписанных мелким настойчивым почерком. – Заходи через десять, нет, лучше пятнадцать минут, и будем работать до победного!

– Я вернусь через четверть часа, – ответил Лёня, как Мише показалось, укоризненно.

– Как же я тебя люблю, Леонид! – сказал Миша быстро. – Особенно утром.

Миша открыл дверь в кабинет, там было тихо и почти темно. За окном утро пасмурного дня только-только начало отчётливо проступать.

– Валентина! Кофе сделай, пожалуйста, и заходи, – сказал Миша. – Приходи скорее.

Миша прошёл по тёмному кабинету к столу и включил настольную лампу. Верхнего яркого света он боялся не выдержать и не хотел.

Он сел в своё рабочее кресло. Сел, как обычно садился в него каждое утро, и с этого действия начинался рабочий день. Сел с выдохом и откинулся на спинку. Но при этом он подумал о том, как он это сделал. Раньше он садился, не думая. А теперь подумал, и лёгкость сразу исчезла из этого привычного движения.

«Этак ты начнёшь думать, как ноги переставлять во время ходьбы, – подумал Миша невесело. – Этак ничего не выйдет. Давай-ка, брат, переключайся!»

– Та-а-ак! – сказал Миша, чтобы просто нарушить тишину. – Что у нас тут?…

На столе был порядок, к которому Валентина явно приложила руку. То есть на столе не было практически ничего, кроме каких-то аккуратно сложенных документов для ознакомления и некоторые для подписи, да по центру лежала знакомая уже Мише папка с материалами по Петрозаводску.

– Ну вот! Вот тебе и проза и стихи, – сказал Миша, глядя на папку.

Дверь открылась, и зашла Валентина. Она принесла кофе. В этот момент Миша понял, что ещё не курил сегодня. Дома очень хотелось, а потом как-то забылось. «Забылось и забылось. Не буду пока. Не хочется же…» – подумал и приказал себе он.

Первые два глотка кофе были очень отчётливые, долгожданные и нужные. Потом стало вкусно. Валентина, не ожидая приглашения, села на стул возле Мишиного стола и ждала. Миша быстро выпил полчашки.

– Ну, теперь могу соображать, – сказал он. – Валя, пожалуйста, обрисуй общую картину произошедшего и происходящего. А то сейчас придёт Леонид и будет создавать мне образ катастрофы. Как у нас тут?

– У нас тут всё хорошо, – медленно и очень внятно сказала Валентина.

– Вот спасибо! – улыбнулся Миша и отпил кофе. – Но, как ты понимаешь, все похоронные дела закончились, и настроения тоже должны быть… без намёка на трагедию. У нас сегодня нормальный, полноценный рабочий день. Меня щадить или беречь не надо. Повторяю вопрос…

– У нас тут всё хорошо, – слово в слово и с той же интонацией повторила Валентина и улыбнулась.

Повисла пауза.

– Но вот в Петрозаводске непросто, – с той же улыбкой продолжила она, – только про это вам всё расскажет Леонид Михайлович. Он уже два дня только Петрозаводском и занимается. Я даже в атлас заглянула, чтобы узнать, где этот город находится. Мне уже само слово «Петрозаводск» слышать больно. Но у нас ТУТ всё хорошо. И у меня есть вопросы.

– Если у нас есть время, задавай, – спокойно сказал Миша.

– Вопросы короткие и не страшные, – Валентина продолжала улыбаться.

– Ну давай…

– Во-первых, напоминаю, вы на сегодня пригласили к 15:30 педагога по английскому языку. Он подтвердил, что придёт. Вы будете с ним встречаться или позвонить и отменить встречу?

Миша совершенно забыл про этого педагога. Он давно собирался заняться изучением английского языка. Школьных и студенческих запасов хватало за границей только для самых простых разговоров в гостинице, магазине или транспорте. Но хватало далеко не всегда. Миша стеснялся своего корявого произношения, и ему надоело нехватку слов замещать жестами, а непонимание того, что ему говорили, замещать добродушной, вежливой, но глупой улыбкой.

Он очень хотел взяться за английский всерьёз, чтобы хоть чуть-чуть понимать говорящие по-английски телеканалы и радио, читать газеты и поддержать какой-нибудь разговор. Но для начала он хотел хотя бы начать понимать объявления в иностранных аэропортах и самолётах.

Но у него всё не было времени. А недавно он почувствовал, что время у него появилось, желание окрепло, характер есть, всё остальное нужно было только организовать. Поисками педагога занималась, разумеется, Валентина. И это оказалось совсем непростым делом. Студенты, изучающие иностранные языки и активно подрабатывающие занятиями с детьми, негодились. Миша встречался с некоторыми. Говорили они по-английски бегло, насколько Миша мог оценить. Но он их стеснялся, не доверял им и не верил, что им хватит терпения, а главное, деликатности в работе с уже взрослым и закостеневшим в своём незнании человеком.

С учителями из школ и преподавателями университетов тоже не срослось. От них самих и от их английского веяло школьной скукой, пылью библиотек и Шекспиром. Только Шекспиром абсолютно без страстей. Миша их испугался и решил не мучить себя за свои же кровно заработанные деньги тоской и прежними ученическими страхами.

А Валентина искала рекомендации, опрашивала разных людей, консультировалась, созванивалась с педагогами. Некоторые отказывались заниматься индивидуально, настаивали на занятиях в группе Мише подобных учеников. Некоторые настаивали на каком-то невыполнимом графике уроков. Короче, вопрос поиска педагога оказался непростым.

Но на прошлой неделе Валентина радостно сообщила, что ей посоветовали, кажется, того, кого нужно. Педагог был рекомендован ни молодой, ни старый, с большим опытом, со своей проверенной методикой, а главное, он специализировался по таким же, рвущимся к просвещению, как Миша, ученикам. Валентина договорилась с этим педагогом на пятницу. Он должен был прийти. Миша забыл, она напомнила.

Мишу вопрос Валентины поставил в тупик. Он ещё в понедельник ждал и хотел этой встречи. Он надеялся, что его всё устроит и наконец-то можно будет приступить к занятиям. Но в то утро Миша сидел и понимал, что ему не хочется этой встречи, не хочется этого английского и ему даже лень. Он подумал о том, что встреча эта была намечена так давно, что желание изучать английский тоже было давно. Миша захотел отменить эту встречу, которая была теперь такой конкретной. Он захотел придумать что-нибудь, соврать про какие-то неотложные дела. Но Валентина смотрела на него с улыбкой и, кажется, читала все его малодушные мысли. Мише стало перед ней неудобно. Она же проделала такую большую работу, а ему, видите ли, лень.

– Прекрасно, Валентина, – сказал Миша, – я, честно говоря, совершенно про это забыл. Пусть приходит. Цивилизованный человек и руководитель просто обязан совершенствовать свои знания. А незнание английского языка в сегодняшнем мире – это просто стыдно, – Миша говорил как можно более жизнерадостным тоном. – И кстати, Юля прекрасно говорила и знала английский. Она меня часто стыдила, между прочим.

– Михаил Андреевич, – удивлённо отреагировала Валентина, – вы же сами сказали, что эту тему…

– Я сказал. Что трагизма и недосказанностей быть не должно, – мягко, но внятно перебил её Миша, – и такого бережного и осторожного… Ну, ты понимаешь, о чём я? – Валентина кивнула. – Мы работаем, как работали, – закончил мысль Миша.

– В связи с этим тогда ещё вопрос, – более деловым голосом сказала Валентина. – Вы когда посмотрите все расходы по похоронам?

– В конце дня, не сейчас.

– Поняла. Но, Михаил Андреевич, вы только сегодня это сделайте. А то я на своё усмотрение принимала решения. А деньги-то ваши. Я волнуюсь.

– Не беспокойся. Я всё сегодня посмотрю. И пожалуйста, не нарывайся на мои благодарности. Ты же знаешь, что ты всё сделала правильно.

– А ещё я хотела, чтобы вы посмотрели всё расписание по вашим перелётам на ближайший месяц. По некоторым направлениям есть несколько рейсов в день. Я сама не решилась выбрать. Посмотрите, какие вам больше нравятся, чтобы я могла уже спокойно бронировать. Это не срочно, но лучше…

В этот момент в кабинет вошёл Леонид. В руке он держал свои ничего хорошего не сулящие бумажки, исписанные им мелко, а под мышкой какие-то папки. Можно было не сомневаться, что прошло ровно пятнадцать минут.

И пошла работа. Пошло-поехало.

Лёня сбивчиво и взволнованно, но довольно быстро сообщил, что всё плохо. Причём всё и очень плохо. Миша слушал, стараясь не отвлекаться. Для того чтобы не отвлекаться, он задавал вопросы. Он радостно почувствовал, что начинает сердиться на Лёню и на ситуацию. В этом гневе он ощущал, что «включается». Только одна мысль несколько сбила его.

Он вдруг подумал, что нынче пятница, а потом выходные. Об этом он как-то до того не вспоминал. Миша даже испугался того, что сейчас он включится, а потом суббота и воскресенье. Он испугался, что снова потеряет с таким трудом обретаемый азарт. Он боялся остаться в тишине и спокойствии выходных и встретиться опять со своими тревогами и отчаянными мыслями. А потом понедельник.

***

Но тогда он даже не мог себе представить, как далеки от обычных будут его выходные. Он не знал, что уже в пятницу его ждёт событие, которое эти выходные и конец самой пятницы насытит такими переживаниями, что о спокойствии и тишине можно будет только помечтать.

Но он этого не знал и изо всех сил старался вникнуть в дела. А все дела и проблемы были связаны с Петрозаводском.

***

Миша постарался быстро вникнуть. Потом было много звонков в пресловутый Петрозаводск и знакомым влиятельным людям в Москве. До кого-то не могли дозвониться, кто-то был занят и просил перезвонить, кто-то выслушивал, обещал выяснить и перезвонить сам. За пару часов такой работы возникло ощущение, что и телефон раскалился, и Миша закипает. Лёня же сидел, давал какие-то комментарии или советы чуть ли не с довольным видом, дескать, он же предупреждал, он же говорил.

Там, в Петрозаводске, действительно нарушали прежние договорённости и собирались отдать предназначавшиеся Мишиной организации объёмы кому-то другому. Прямо так, что, мол, отдаём другим, Мише не говорили. Но становилось ясно по уклончивым и невнятным ответам, что там идёт какая-то возня, и возня серьёзная. Во всём этом Мише не очень хотелось разбираться. В каждом городе были свои интересы, свои многозначительные намёки, свои тайны мадридского двора. Миша хорошо всё это знал. Но в данном случае путаницы было действительно много, информации мало, а тяжёлых разговоров, выяснений, интриг и прочих неприятностей, видимо, предстояло достаточно.

Мише очень хотелось гордо отмахнуться от всей этой проблемы под общим названием «Петрозаводск». Но уже было потрачено много времени, усилий, денег, была специально закуплена техника. А главное, Петрозаводск был в конкретном и уже утверждённом плане. Сдаваться было нельзя. Да и Лёня сидел рядом с Мишей, заглядывал ему в глаза и являл собой символ стойкости, упорства и нацеленности на победу. Только победить должен был Миша.

Миша понимал это. Он также понимал, что если он отступит и проиграет, то последствия будут хоть и не катастрофические, но серьёзные. И ещё с этой, как ему казалось, проклятой трассы на Петрозаводск должно было начаться успешное Мишино вхождение в тему и в работу по разметке дорог. Дорожные знаки оставались знаками, но разметка была его давним интересом и профессиональной мечтой.

А тут он звонил, звонил по телефонам, страшно хотел послать кого-нибудь подальше или хотя бы грязно выругаться, но не мог. Через два с половиной часа такой работы Миша устал.

– Всё, Лёня! Пауза двадцать минут, – сказал Миша, закончив очередной длинный витиеватый и совершенно безрезультатный телефонный разговор.

– Ну, ты видишь теперь, что надо лететь туда, и лететь срочно? – почти победно и гордо сказал Лёня.

– Вижу, что ситуация сложная. Но пока мне ещё ничего не ясно. Лететь туда – это последнее средство. А сейчас двадцать минут перерыв, – сказал Миша строго, но бодро. – А что-нибудь приятное ты можешь сообщить мне? Неужели ты ничего хорошего без меня не сделал? Не поверю, что нет хороших новостей.

Миша говорил это, а сам встал из-за стола, потянулся всем телом и пошёл к двери из кабинета.

– Валя, дорогая, сделай нам кофе, пожалуйста, – сказал он, выглянув за дверь.

Валентина держала телефонную трубку у уха. Она, не отрываясь от телефона, кивнула. Миша вернулся в кабинет и подошёл к окну.

День уже наступил. Пасмурный, сухой и холодный осенний день. В узкой улице за окном было серо и неуютно. Из-за того, что Миша подошёл к окну, ему опять вспомнилось, что он ещё не курил сегодня. Обычно, а точнее всегда, когда он просил кофе, а потом подходил к окну, после этих действий следовала сигарета.

Лёня вяло и нудно говорил что-то о том, как он встречался с немцами, что встреча прошла хорошо. Он говорил, что нужно искать новых партнёров, чтобы делать бетонные платформы для установки знаков, потому что он уже устал от того, что их давний партнёр совсем расслабился и от него пошло много брака. Ещё Лёня говорил, что он уже знает, с кем нужно работать в этом направлении.

А Миша слушал и думал о том, что он с утра не курил и до сих пор не хочет. Точнее, хочет, но не очень. Он думал, что, может быть, это как раз повод, чтобы бросить курить. Он чувствовал, что ему нужна какая-то серьёзная внутренняя работа, задача и преодоление на ближайшие выходные. А бросание курить – это очень подходящая, бесспорная, трудная, но благородная задача. И не только на выходные.

А ещё он вспомнил, что скоро к нему придёт знакомиться преподаватель английского языка. В тот момент он обрадовался такому воспоминанию. Миша давно мечтал бросить курить и начать всерьёз изучать английский. И всё это сходилось в один день. Он счёл это знаком. Знаком хорошим.

Знаком, в котором можно было найти признаки того, что, возможно, у него в жизни начинается новый период.

Миша думал о знаках и предзнаменованиях, радовался тому, что сигарет у него нет ни в рабочем столе, ни в карманах, ни в машине.

Он услышал, что дверь в кабинет отворилась. Это Валентина принесла кофе. Миша отвернулся от окна, и его взгляд упал на висевший на стене круглый знак с «бесконечностью».

Валентина поставила на стол кофе, Миша её поблагодарил, она вышла, Лёня продолжал что-то монотонно говорить уже про партнёров из Омска, и какие он там видит плюсы, и какие там огромные минусы…

Миша слышал Лёню, но уже совсем не слушал. Он смотрел на своё любимое произведение, которым очень гордился, и будто видел его в первый раз. Он с удивлением смотрел на горизонтальную восьмёрку «бесконечности» в красном стандартном круге запрещающего знака, и впервые постигал, какую страшную и жестокую вещь он придумал, нарисовал и изготовил. Его взгляд прямо-таки затягивало в эту жуткую восьмёрку. Миша от этого даже наклонил голову вправо.

Он видел перед собой единственную свою доведённую до результата художественную идею, и она его пугала. «Что же это я за ужас-то придумал? – звучало у Миши в голове. – А ещё радовался, веселился, всем дарил… И всем нравилось… Многие тоже на стенку повесили… А вдуматься-то – это же страшно! Как я раньше этого не замечал и не видел!»

Он всматривался и всматривался в знак «бесконечности», и ему уже казалось, что этот знак приобретает объём, глубину, а его взгляд завинчивается туда, внутрь. От этого он наклонил голову почти до плеча и даже стал как-то нагибаться.

– Ты меня слушаешь, вообще?! – вдруг громко спросил Лёня. – Валентина кофе принесла. Ты же просил.

Миша оторвался от знака, выдохнул, вернулся в реальность и выпрямился. От неожиданного случившегося открытия он даже повёл ладонью по лицу.

– Прости, Лёня! Совершенно не выспался ночью. Я слушаю тебя, слушаю, – опомнился Миша.

– Да я тебе уже всё сказал, – своим укоризненным тоном ответил Лёня. – Пей кофе, и давай звонить, а то, я думаю…

Миша сел в своё кресло. Он не мог отойти от свалившегося впечатления и видения. Он уставился на Лёню, только бы не смотреть на стену и на свой любимый знак. «Надо бы его немедленно убрать. Больше он у меня здесь висеть не будет. Аккуратнее надо обращаться с сутью вещей», – попытался он пошутить сам с собой, как часто делал, и часто помогало. Но не в этот раз. Он очень внимательно рассматривал Леонида. А тот что-то продолжал монотонно говорить.

– Погоди, Лёня, – поперёк Лениной фразы вдруг сказал Миша, – у меня к тебе очень серьёзный вопрос. Он как бы к делу не относится, но всё же он о деле, – Миша на секунду запнулся, но продолжил: – Вот мы бьёмся… Ты нервничаешь, маешься, мучаешь… Меня мучаешь, заставляешь ехать в этот Петрозаводск… Уже столько мы дёргаемся, а сколько ещё предстоит дерготни, нервов, усилий… И мы будем всё это делать… Будем выдумывать, хитрить, тратить время, силы, здоровье, – Миша отхлебнул кофе, сморщился, но отпил ещё. – Ты только, Лёня, не волнуйся. Мы всё сделаем и победим. Своего не упустим… Но скажи мне! Только честно! Вот ты когда-нибудь думал о том, что мы всё это делаем… Делаем, делаем!… Только для того, чтобы именно мы, не другие, – Миша брезгливо махнул при слове «другие» рукой в сторону, – а именно мы… Чтобы мы рисовали полоски на асфальте… А ведь это так! Просто белые полоски на асфальте. А когда они сотрутся, мы нарисуем новые. И всё! Вот так просто. Скажи, ты думал об этом?

– Знаешь, Миша, – Лёня побледнел и выпрямил спину, сидя на стуле, – ты можешь меня ругать по делу и даже без дела. Ты руководитель. Я того, что ты делаешь, делать не умею, и знаю об этом, – Ленин голос звучал необычно жёстко, – но оскорблять мою работу и мой труд я не позволю никому. Ты знаешь, я терпеливый и не…

– Значит, думал! – перебил его Миша и покивал головой. – А я, представляешь, сейчас в первый раз об этом подумал, – Миша усмехнулся. – Вот такие дела. Сам поверить не могу, – он замолчал на секунду, отпил кофе и поставил чашку, громко звякнув ею о блюдце. – Но ты не бойся. Кофе допиваю, и продолжаем звонить. Мы победим! А то что же это, наши полоски достанутся кому-то другому?! Ну уж дудки…

Миша помнил, что, когда ему ещё не было десяти лет, во дворе возле дома укладывали новый асфальт. Его друг Коля из соседнего подъезда набрал светлых камешков и выложил из них слово «Коля». Каток проехал по ним, и камешки вдавились в мягкий и горячий асфальт, да так и остались на долгие годы. Миша тоже тогда побежал, насобирал камешков, но рабочие прогнали его. А асфальт быстро затвердел. К вечеру того дня каток и другая техника исчезли из их двора. Остался только новый и совсем чёрный асфальт, по которому весело было кататься на велосипеде и рисовать на нём мелом что угодно. Потом асфальт перестал приятно пахнуть, перестал быть чёрным, но слово «Коля», выложенное камешками, долго напоминало Мише об упущенной возможности выложить слово «Миша».

***

К обеденному времени Миша и Леонид выяснили более-менее чётко, кто и почему нарушает договорённости в Петрозаводске. Стало ясно, что Лёня вовремя поднял тревогу. Всё ещё можно было исправить и поставить на место. Миша созвонился и с теми людьми, которые поддерживали его в Москве и в самом Петрозаводске, и с теми, кто явно мутил воду. Миша убедился, что без поездки на место не обойтись. Он этого ужасно не хотел. В необходимости отправиться туда он чувствовал что-то для себя унизительное. Он же уже бывал там, и всё было решено. Ехать по-новой было для него проявлением слабости. А по-новой обо всём договариваться, кого-то снова убеждать, с кем-то ужинать и выпивать за успех ему было противно. Но никто за него этого сделать не мог. Лёня был силён в чём угодно, но не в способности убеждать и не в умении результативно с кем-нибудь поужинать и выпить за успех.

– Я туда отправлюсь, Лёня, – в конце концов сказал Миша. – Но учти, я туда ещё раз слетаю, а потом уже ты. Я больше туда ни ногой. А ты готов к тому, чтобы долго заниматься этой трассой в крайне недружественной атмосфере? Потому что, после того, что случилось, атмосфера будет недружественная. К нам там будут относиться как к пришлым москвичам, которые душат местных и не дают работать своим, родным. Ты готов?

– Миша, ты только устрани там эту возню, а дальше разберёмся, – почти ликовал Лёня. – А когда ты туда отправишься?

– Лёня! Не стой у меня над душой! – едва сдерживал раздражение и усталость Миша. – Можно подумать, других дел нет. Ты просто зациклился на этом Петрозаводске. Ну, в среду…

– Миша! Нужно ехать в понедельник! – трагически расширив глаза, сказал Лёня быстро. – Ну поздно же будет!

– Если пойму, что нужно поехать раньше, поеду раньше. Но если сам пойму. Всё! Не дави на меня! На сегодня все дела по этому вопросу закончены. Давай, иди обедать и мне дай от тебя отдохнуть. После обеда я занят совершенно другими делами. Ко мне сегодня с Петрозаводском не лезь. Даже если там инопланетяне высадятся, я про это знать не хочу.

– Да я собирался после обеда с технологами посидеть, поработать, – добродушно и удовлетворённо сказал Лёня, – там ребята придумали наносить краску в другом температурном режиме. Это быстрее и…

– Лёня! Иди пообедай! Это приказ руководства…

Когда Лёня ушёл, Миша некоторое время сидел, упёршись прямыми руками о стол, и привыкал к тишине. В этот момент он понял, что очень хочет курить. Если бы у него с собой были сигареты, он немедленно закурил бы, но сигарет не было, и Миша решил бороться.

Он встал и не без опаски взглянул на знак «бесконечности». Теперь знак был не страшным и висел, как обычно, на обычном месте. Никакого ужаса и глубины Миша в нём не увидел. Но Миша помнил и ужас, и глубину. Он решительно подошёл к стене и снял красный круг с белой восьмёркой с гвоздя. Композиция из развешанных фотографий и дипломов сразу перестала быть красивой. Миша подумал, что бы повесить на опустевшее место, но не придумал. Зато он внимательно посмотрел на фотографии.

Он остался ими недоволен. Особенно той, на которой он был сфотографирован с известным оперным певцом.

Во– первых, певец на этом фото смотрел куда-то в сторону, а сам Миша глупо и радостно улыбался.

– Ну и рожа, – сказал он тихо, – какой же дурацкий у меня здесь галстук. И какой же я здесь толстый. Жизнерадостный идиот, да и только.

Он вспомнил, как знакомые тогда подвели его к этому певцу после концерта, на котором присутствовало много больших чиновников и политических деятелей, а в самом концерте участвовали многие известные артисты. Миша вспомнил, что тогда он был увлечён желанием фотографироваться с известными людьми. Вот его и сфотографировали. У него скопилась небольшая коллекция фотографий с популярными деятелями политики и культуры. Но повесил он на стену далеко не все, а только те, которые ему нравились и которые он считал солидными и престижными. А теперь он смотрел на них, и они ему категорически не нравились.

– Ох и рожа-а! – бормотал он.

***

А Миша в период увлечения этими фотографиями был килограммов на семь – восемь больше. И живот был заметный, и щёки можно было увидеть со спины. Это был странный период. Он случился с ним как раз после того, когда оборвалась, а потом и иссякла любовь. Светлана вырвалась из его жизни, любовь ушла, осталась страшная пустота, и в эту пустоту хлынула всякая всячина, почти без разбора. Правда, тогда Миша работал так, как до того даже не пытался.

Тогда ему казалось, что он только и делает, что работает. Миша работал, а в перерывах объяснял дома Ане, что работа требует от него максимальных временных затрат, что у него очень важные дела и что она всё равно не поймёт.

Как ни странно, но тогда дела шли очень успешно, Миша в тот период завёл много новых связей и контактов и, можно сказать, перешёл на другой уровень. Тогда деловые встречи почти всегда переходили в деловые ужины, а дальше в многозначительные пьянки. Тогда он много ходил на разные шумные мероприятия, благотворительные концерты, приёмы то там, то здесь. Везде было много полезных и нужных людей, везде нужно было выпивать. И ничего нельзя было пропускать.

Миша тогда очень удивлялся тому, что ел совсем нерегулярно, как ему казалось, мало, но толстел. Он всё думал, что в суматохе весь день не было во рту ни крошки, и по этому поводу вечером наедался. Или весь день перехватывал какие-то бутерброды, какие-то мелочи, какую-то дрянь. И толстел. Толстел и ничего с этим поделать не мог.

Миша тогда пил разные модные таблетки для похудения, по совету друзей выпивал за день много воды, старался пользоваться заменителем сахара. Но ничего не помогало.

Он завёл себе хорошие и точные весы, которые стояли в ванной комнате. Миша взвешивался перед сном и утром. Утром он становился на весы только после того, как писал, отсмаркивался и брился, без трусов и до душа. Трусы – это одежда и граммы, а после душа в волосах и на теле оставалась вода. А это тоже граммы. Мише нужен был объективный вес. Он очень надеялся на то, что вес начнёт уменьшаться. Он вспоминал, что же он ел вчера, понимал, что почти ничего не ел. Но вес не уменьшался, а наоборот.

Проблем с алкоголем у Миши тогда не возникало. Как ему казалось, он ситуацию держал под контролем. Но деловых встреч, мероприятий, контактов и совершенно необходимых для участия вечеринок становилось всё больше и больше. Так что Миша вдруг понял, что выпивает практически каждый день. И ему это нравилось.

Да и дела шли хорошо. Так хорошо, что и желать лучшего было нельзя. И тут Мишу прихватило. Здоровье и организм напомнили о себе. И Миша испугался. Ему сначала было больно в одном месте, но он не обращал внимания. Потом стало больнее. Тогда Миша принялся пить таблетки. А потом уже прихватило всерьёз. Ему пришлось даже лечь в больницу. Там его напугали страшным диагнозом, который впоследствии не подтвердился. Но Миша испугался, понял всё происходящее как серьёзное предупреждение и решил поменять свой подход к жизненному процессу.

Он провёл тогда в больнице около месяца, сильно похудел за то время, о многом подумал и вышел из больницы настроенным на созидание, на размеренную и цивилизованную жизнь и на хорошее поведение. Он даже несколько месяцев не курил.

***

Миша твёрдо решил убрать со стены фотографии. По крайней мере фото с оперным певцом обязательно. Но он стоял перед аккуратно и продуманно развешанными, вставленными в хорошие рамки фотоизображениями, и не знал, что повесить на их место. Он решил вернуться к этому вопросу в понедельник, а пока и снятого знака «бесконечности» было достаточно. Миша держал его в руках и размышлял, куда бы его засунуть. А круглый этот знак был большой и довольно тяжёлый.

Миша беспомощно и совершенно бесцельно побродил по кабинету из угла в угол, думая, что ищет место, куда бы затолкать своё творение, или в поисках того, во что его можно завернуть. Но как дома без жены ничего не мог найти, так и на работе без Валентины Миша ничего не находил.

– Валя-а-а! – беспомощно крикнул Миша, стоя посреди кабинета, прислушался и снова позвал: – Валентина-а!

Через некоторое время они сидели с Валентиной и пили кофе в маленьком кафе их офисного здания. Можно было выпить кофе, и не уходя из офиса, но в обеденное время Валентина обязательно покидала рабочее место, а то никакого отдыха и перерыва не получалось. Миша неожиданно для себя и для неё пошёл с ней вместе. Он просто не захотел оставаться один в офисе. Есть Миша не хотел совершенно, но за компанию с Валентиной сжевал какой-то салат. А вот курить за компанию не стал. Он очень хотел закурить под кофе и даже представил, как закружится голова и как накроет его первая за день сигарета. Но он нашёл в себе силы отказаться от этой сигареты и просто пил кофе.

– А куда вы этот свой любимый знак теперь? – спросила Валентина. – Я к нему уже так привыкла.

А «Бесконечность» уже была завёрнута Валентиной в бумагу, и ею даже был найден большой пакет, и всё было упаковано в лучшем виде.

– Так возьми его себе, – тут же предложил Миша.

– Спасибо! Мне дорожных знаков хватает на работе. Некоторое время пили кофе молча. Валентина достала из пачки сигарету, она явно собиралась закурить вторую подряд, но посмотрела на Мишу и курить не стала.

– Валя, у меня вот тут есть номер телефона одной туристической фирмы, – сказал Миша задумчиво и достал из кармана бумажку, которую ему дали Володя и Вика на поминках.

Он и забыл бы про эту бумажку, но Аня, когда вешала костюм, в котором Миша ходил на похороны, проверила карманы и вынула бумажку из брюк. Утром, невзирая на суматоху, она не забыла эту бумажку Мише отдать. Аня всегда проверяла карманы тех костюмов, что вешала в шкаф. Миша знал, что она не ищет ничего конкретного и не пытается собрать компромат. Она это делала из аккуратности, чтобы одежда не мялась и чтобы не затерялась какая-нибудь важная бумажка, которую Миша мог в любой момент потребовать. А требовал Миша дома всё только от Ани.

– Вы куда-то собрались? – удивилась Валентина. – В Петрозаводск билеты можно приобрести и без помощи туристической фирмы, – она улыбнулась.

– Да нет, Валюша! – всё так же задумчиво сказал Миша. – Это та фирма, где Юля покупала себе поездку в Италию. Я тебе не говорил. Она должна была лететь, всё оплатила, но не полетела, а… Ну, ты понимаешь. Ты могла бы туда позвонить?

– Позвонить могу, – быстро ответила Валентина. – Но что мне у них спросить? Что я должна у них выяснить?

– Точно не знаю, – сказал Миша грустно. – Не знаю, что там у них можно узнать. Может быть… Я не знаю… Ну хотя бы узнать, когда она эту свою поездку покупала, когда оплачивала…

– Это нетрудно, – очень спокойно ответила Валентина, – только я не понимаю, зачем вам это? Что вам это даст?

– Что даст? – переспросил Миша, отвёл глаза в сторону и посмотрел на улицу в окно кафе. – Хотя бы буду знать, когда Юля ещё не собиралась сделать то, что сделала. Когда она покупала свою поездку, она собиралась в Италию, а не в петлю, понимаешь?! – Миша снова взглянул на Валентину. – Извини. Позвонишь?…

– А вы всё-таки до сих пор хотите что-то выяснить? – грустно спросила она.

– Сам не знаю. Не понимаю уже. Просто мне попала в руки эта информация, про эту фирму и всё, – Миша говорил и чувствовал, что скорее говорит это сам себе, – только поэтому и хочу проверить. Вряд ли та информация, которую в этой фирме можно получить, хоть чем-то поможет что-нибудь понять, но проверить надо. Для успокоения. Сделаешь?

– Сделаю, – слегка пожав плечами, сказала Валентина, – но не сегодня, Михаил Андреевич, ладно?

– Да, конечно. Чего теперь спешить? Теперь-то куда торопиться? – сказал Миша, а сам удивился. Валентина никогда так не реагировала на его указания. Она всегда просто выполняла его распоряжения по работе или личные просьбы, не делая между ними разницы. Она никогда не откладывала никаких дел.

– Я сегодня не знаю, как с ними, в этой фирме разговаривать, – сказала она, будто уловив Мишино удивление, – я подумаю и позвоню. Я сейчас просто смысла в этом не нахожу, а без смысла мне будет трудно. Ладно? Извините…

– Да брось ты извиняться, – быстро ответил Миша, желая немедленно снять неловкость ситуации. Он даже чуть было не обратился к Валентине на «вы». – Ты, кстати, узнай расписание рейсов на Петрозаводск. Очень не хочется ехать туда поездом. Я помню, самолёты туда летают.

– А я уже узнала. Самолёты туда летают три раза в неделю. Поездом ехать минимум четырнадцать часов. Можно ещё долететь до Петербурга, а оттуда четыреста километров либо поездом, либо машиной. Но прямым самолётом, конечно, удобнее.

– Я помню, я туда летал, – отреагировал Миша, удивляясь в этот раз предусмотрительности Валентины.

– Да. Прямые самолёты есть в понедельник, среду и субботу.

– А когда ты об этом узнала? – ещё сильнее удивился Миша.

– Так Леонид Михайлович распорядился всё узнать и сказал, что вы летите туда в понедельник. Я уже место вам забронировала. Надо было торопиться. Самолёт туда летает маленький.

– Я убью его, – только и сказал Миша.

– А я помогу, – усмехнулась Валентина. – Так вы не полетите? Снять бронь?

– Не полечу. В понедельник уж точно не полечу. Проверь, что там с местами на среду. Может быть, в среду, но не в понедельник, это точно… – Миша сделал паузу. – А с Лёней надо что-то делать! Убивать – это жестоко. А что же тогда делать?

– Так убить – и дело с концом, – сказала Валентина серьёзно и подмигнула заговорщицки.

***

Миша чувствовал странную усталость. И хоть после бессонной ночи этому удивляться не стоило, но сколько у него в жизни было ночей без сна. Бывали и веселья чуть ли не до утра, бывало и, чего греха таить, приходилось начинать рабочий день с сильного похмелья. Но Миша знал про себя, что стоило немного поработать, войти в процесс, выпить кофейку, перекусить чего-нибудь – и силы находились. А тут он что-то никак не мог сосредоточиться, и усталость не отпускала, а скорее наоборот.

Сразу после обеда на него обрушилось какое-то немыслимое количество звонков. Звонили и на рабочий телефон, и ему лично. Вопросы и темы этих звонков были настолько разноплановые и по содержанию, и по степени важности, что Миша изнемог от них. Но он списывал обилие звонков на то, что за время его отсутствия много всего поднакопилось.

Стёпе Миша позвонил сам. Стёпа обрадовался и затараторил, что вечером он будет полностью Мише предоставлен и что Сергей тоже присоединится. Он говорил, что самое верное средство в такие грустные дни – на грусти не зацикливаться. Он предлагал встретиться вечером, поужинать, а потом сходить куда-нибудь ненадолго или как получится.

– И знаешь, дружище, – сказал Стёпа, – а ещё давай сегодня выпьем, а?! Я что-то прямо с утра сегодня хочу какого-то хорошего, горячего супа и водочки под супчик. Прямо думать ни о чём не могу. Выпьем?…

– Сёпа, ты меня уговариваешь, будто просишь, я не знаю… мебель на десятый этаж затащить. Конечно, выпьем!

Стёпа так вкусно говорил слова «суп» и «водочка», что Миша в первый раз за долгое время почувствовал что-то похожее на аппетит. А ещё чувствовалось, что Стёпа всего этого так хочет, что и Мише захотелось именно того же самого.

После звонка Стёпе Миша позвонил Ане и сказал, что пойдёт со Стёпой и Сергеем ужинать, но пойдёт ненадолго, а так, просто поужинать и всё.

– Понятно, – сказала Аня спокойно.

– Ну что тебе понятно? – резко отреагировал Миша. Ему показался Анин тон укоризненным. – Я же говорю, что пойду ненадолго. Поужинаю с друзьями и всё. Приду непоздно.

– Да я поняла, Миша! Почему ты так реагируешь? Придёшь во сколько придёшь, – удивлённо, но твёрдо ответила Аня.

– Я что, часто задерживаюсь? Можно подумать, у меня с этим проблемы. Ты ещё утром была недовольна, – Миша чувствовал, что вскипает. – Если я действительно нужен дома, то я отменю этот ужин. Только ты скажи…

– Теперь, Миша, я не понимаю! – перебила его Аня. – А что мне нужно было сказать? Иди, дорогой, и можешь возвратиться, когда тебе заблагорассудится? Пожалуйста, иди!

– Ну что ты начинаешь?…

– Да кто начинает, Миша? – наконец-то возмутилась Аня. – У тебя там что, неприятности? Кто-то настропалил? А я, между прочим, тоже на работе. Мне тебя выслушивать такого заведённого сейчас некогда. Ты хотел сказать, что задержишься вечером? Я поняла. Всё…

И Аня резко закончила разговор. Миша через некоторое время перезвонил жене, извинился и постарался быть ласков. Миша тогда подумал, почему он никогда не может сказать Ане сразу о том, что собирается сильно задержаться. Всегда говорит, что куда-нибудь зайдёт ненадолго. А потом, когда приходит намного позднее, чем обещал, начинает оправдываться, что, мол, не мог сразу уйти, что то, что сё. Хотя всегда заранее знал, что задержится сильно.

Миша, думая об этом, посмотрел на часы и понял, что скоро придёт кандидат в учителя английского. А прийти он должен был не просто скоро, а очень скоро. Миша даже скривил гримасу, когда подумал об этом скором визите.

Миша просто стеснялся. Он опасался, что педагог английского захочет проверить и протестировать его знания языка. Так, понимал Миша из личного опыта, делали многие преподаватели. А Миша стеснялся и стыдился демонстрировать свой отвратительный английский в своём красивом кабинете. Ему не хотелось подбирать плохо знакомые ему английские слова, чтобы составить из них корявый ответ на какой-нибудь дурацкий вопрос, который ему может задать грядущий преподаватель.

***

А ещё Миша недавно понял про себя, что ему почему-то с некоторых пор стало как-то неудобно говорить, что у него нет высшего образования. Вопрос об образовании ему практически никогда не задавали. Но, случалось, спрашивали из любопытства или при знакомстве. В общем, иногда интересовались. Миша говорил тогда, что у него техническое образование, не уточняя, какое именно. Если углублялись, он отвечал, что инженерное, в области транспорта.

Но вопрос «А что вы заканчивали?» Миша с недавних пор ненавидел. Раньше он даже гордился тем, что не стал добивать до конца своё высшее образование. Он понимал, что профессия инженера – это точно не его. Он гордился, что не стал тратить лишнее время только ради получения диплома, а сразу начал работать. Раньше он гордился и тем, что художественное училище не стал кончать, а взял от художественного образования всё, что хотел, и без лишних раздумий уехал в Москву. Но в последнее время Миша застеснялся того, что никакого учебного заведения, кроме школы, он так и не преодолел до конца.

Миша очень стеснялся, когда в первый раз шёл в спортивный зал заниматься на тренажёрах. Ему казалось, что там он будет самым нелепым, неумелым, слабым и неловким. Он думал, что там все будут очень спортивными, а он совсем не спортивный, и на него будут обращать насмешливое внимание.

Миша многого в себе стеснялся. Он стеснялся своей походки. Отец в детстве часто говорил Мише: «Ну что ты ходишь, я не знаю, как кто. Неужели ты не можешь последить за тем, как ты идёшь? Что ты вихляешься?» Миша не понимал, чем отец недоволен и чего он от него хочет, но запомнил то, что с его походкой что-то не так. Как-то учитель физкультуры при всех сказал: «Ну что ты ходишь, как будто в штаны натрёс?»

Все смеялись. Миша тогда убедился, что действительно ходит как-то нехорошо. Потом он стал замечать, что каблуки его обуви снашиваются неравномерно. Он даже подумал, не косолапит ли он. В общем, Миша стеснялся своей походки, и в ответственные моменты жизни он ходил, как кол проглотил. Миша выпрямлялся, насколько мог, расправлял плечи, обязательно подтягивал живот и ходил, стараясь не очень сгибать в коленях ноги.

Миша стеснялся своего, как ему казалось, очень русского лица. Как бы он ни изменял причёску, как бы ни одевался, как бы ни экспериментировал с бородами, бородками и бакенбардами, всё равно лицо оставалось очень русским и совсем, как Мише казалось, простым. Миша всегда думал, что за границей все сразу догадываются, что он не местный, и что соотечественники обязательно разгадают в нём своего, в какой бы стране он ни находился. Он этого стеснялся, а когда к нему в Москве иностранцы обращались по-английски или когда кто-нибудь в какой-нибудь стране заговаривал с Мишей на своём родном языке, ему было приятно и лестно.

Миша долго стеснялся в себе признаков того, что он не из Москвы, что он не москвич, а приезжий. Это потом он стал гордиться тем, что родился и вырос на берегах Северной Двины, а сначала он этого стеснялся. Он быстро научился говорить с теми же интонациями, что и настоящие москвичи его возраста. И на телефонный звонок он отвечал: «Да-а-а!» – особым образом выводя звук «а». Он считал такое произношение красивым, актуальным и выразительным. Брат Дима всегда подмечал московскость Мишиного произношения, когда это произношение у Миши появилось. Дима всегда высмеивал Мишу за это. Впоследствии желание выглядеть, как настоящий москвич, у Миши пропало, а произношение осталось. Не очень явное и не юношеское, но осталось. Теперь уже Мишу в других городах спрашивали: «А вы москвич?» Миша понимал, что так люди реагируют на его московские интонации, и стеснялся этого, уверяя, что он вовсе даже не коренной житель столицы. Миша много чего стеснялся.

А ещё он восхищался и даже завидовал тем умениям и навыкам, которыми сам не обладал и которые не приобрёл. Он не завидовал оперным певцам и их необычайным голосам, не завидовал акробатам в цирке или выдающимся спортсменам и учёным. Он знал, что эти люди обладали особенными, а главное, очень специальными и редкими дарованиями. Миша не восхищался, а скорее удивлялся им.

Миша уважал и относился с почтением к людям таких профессий, как какие-нибудь врачи, которые делают операции на сердце или оперируют мозг. Он уважал пилотов обычных самолётов и военных лётчиков. Он почтительно относился к морякам, полярникам и другим людям, выполняющим сложную, ответственную, а главное, требующую очень глубоких и специальных знаний работу.

Но восхищался Миша простыми и, казалось бы, доступными вещами. Он всегда завидовал тем своим приятелям, которые хорошо умели танцевать, легко и явно без всякого напряжения кататься на коньках и лыжах. Он завидовал тем, кто учился совершенно без труда, легко всё запоминал и после первого же прочтения или прослушивания усваивал материал. Такие ребята без напряжения готовились к экзаменам, не боялись выглядеть неловко перед преподавателями и получали свои оценки совершенно легко за то, над чем Мише нужно было долго трудиться, учить, а потом потеть от волнения. А Миша ужасно боялся выглядеть глупо и нелепо перед педагогами.

Миша завидовал тем, кто знает иностранные языки. Вот Сергей свободно владел английским, он когда-то даже учился в Англии. Но когда Миша узнал, что Сергей довольно бегло говорит по-французски, а читает на этом языке совсем хорошо, когда он узнал, что Сергей ещё прилично владеет немецким, а итальянским и испанским более-менее, Сергей в Мишиных глазах вырос сразу и сильно. С тех пор как Миша узнал о таких Сергеевых возможностях, у него появилось особенное уважение к нему. Миша узнал, что у Сергея есть скрытые силы, таланты и способности, которые совсем не видны сразу.

А ещё у Миши был один знакомый, который просто из интереса взял и выучил японский в совершенстве. Выучил японский и взялся за китайский. Для Миши этот приятель был почти полубогом.

Но даже когда Миша видел молодых ребят, явно не отягощенных хорошим образованием или глубокими знаниями, или встречал каких-нибудь молоденьких девиц с довольно пустыми и блестящими взорами, но эти девицы или ребята сидели в аэропорту или в самолёте и читали книги, пусть даже самого сомнительного содержания, но на иностранном языке, говорили по телефонам то по-английски, то по-русски, то ещё на каком-нибудь другом наречии, или они свободно набирали иностранные тексты на компьютере или читали такие тексты на экране… Миша завидовал им.

Миша завидовал тем друзьям и знакомым, которые легко и непринуждённо знакомились с любыми женщинами. У Миши это никогда не получалось легко. Как-то получалось, но легко и свободно никогда. Вот Сергей знакомился легко и с кем угодно. Это совершенно не значило, что Сергею не давали сразу от ворот поворот. Его отбривали частенько. Обычно не отбривали, но случалось. Просто Сергей совершенно не переживал в таких случаях и сразу находил новый объект интереса. А вот Миша переживал, и сильно. Поэтому он редко решался даже на простую, ни к чему не ведущую болтовню. Он опасался не самого отказа, а своих переживаний по поводу возможного отказа. Вот он и завидовал тем, кто переживаний не боялся, потому что этих переживаний не испытывал и поэтому мог легко и свободно знакомиться с женщинами.

Миша научился не трепетать и даже не волноваться в присутствии очень властных или очень богатых людей. Он точно не завидовал таким людям. Они ему были интересны. Миша чувствовал, что ему приятно иметь пусть даже короткое и мимолётное знакомство с мощными руководителями или обладателями значительного капитала. В этих людях всегда была какая-то притягательность. Иногда даже страшная или пугающая, но притягательность. Ещё можно было себе эту притягательность нафантазировать при общении с масштабными людьми. Но Миша никогда им не завидовал.

А вот тем людям, которые умеют хорошо и ловко общаться с детьми, он, когда у него появились свои, позавидовал сильно. Миша удивлялся способности некоторых своих знакомых и друзей, которые легко могли найти общий язык с детьми любого возраста, и даже совсем младенцы без криков давали себя таким людям брать на руки, не кричали, а, наоборот, улыбались. В женщинах подобные умения и навыки встречались часто, это было обычным делом, и Мишу это не вдохновляло. Но мужчины, умеющие заниматься детьми, его восхищали. Те, кто мог смело и без брезгливости поменять ребёнку, особенно чужому, подгузник, подмыть его, покормить, одеть-раздеть, поулюлюкать и посюсюкать малышу какую-нибудь песенку, построить младенцу рожи, чтобы тот засмеялся, были для Миши людьми особого дарования и силы.

Он по этой причине завидовал Стёпе. Стёпу дети не просто любили, а фактически визжали от восторга, как только его видели. Обе Мишины дочери любили «дядю Сёпу» как самое лучшее, увлекательное развлечение и как самый интересный нескончаемый аттракцион.

Стёпа моментально придумывал детям занятие. Он мог сочинить игру во что угодно и где угодно. Он с ними что-то мастерил, ползал и ещё умел детям дать такое задание, которое дети молча долго и усердно выполняли, а сам Стёпа успевал за это время выпить и закусить со взрослыми. Стёпа справлялся практически с любым количеством детей самых разных возрастов и темпераментов. Он мог с ними даже организовать концерт или спектакль и вместе с ними его показать. Взрослые были не очень довольны просмотром таких домашних представлений, в которых Стёпу дети обычно наряжали чёрт знает кем и неизвестно во что, чаще всего из гардероба родителей.

Такие концерты были непонятны взрослым. Но взрослые были вынуждены смотреть их, оторвавшись от стола и общения, бурно всё одобрять и всему аплодировать. Стёпа и дети были счастливы.

Стёпа возился с детьми, и было видно, что ему это нравится и интересно не меньше, чем детям. А Миша так не мог. Ему трудно было соответствовать и угадывать то, что дети любят и чего они хотят. Он быстро уставал от детей и не знал, что с ними делать. При этом Миша детей любил, с нежностью и трепетом наблюдал за ними, слушал их голоса, ему нравилось, как дети пахнут. А от любви к своим дочерям его иногда даже трясло. Он так их любил, что, глядя на них, готов был разрыдаться от нежности и желания уберечь их от всего плохого в жизни. Но придумывать им игры, занятия, весёлые шалости и просто с удовольствием проводить с ними много времени в обычной житейской возне Миша не умел и не мог.

***

Незадолго до назначенного времени прихода преподавателя английского языка Миша совсем разволновался и сходил в туалет умыться. Глядя в зеркало, он увидел возле верхней губы порез от бритвы. Он вспомнил об этом порезе и расстроился. Миша знал за собой дурацкую черту думать о том, что у него на лице какая-нибудь царапина или прыщик. Если он ставил жирное пятно на одежду во время обеда или ужина, то настроение было испорчено до того момента, пока ему не удавалось переодеться. Миша не мог забыть об этом пятне, даже если оно было едва заметно и невелико. Миша пытался бороться с этой своей чертой, но пока черта побеждала.

Преподаватель пришёл почти вовремя. Он опоздал буквально на считаные минуты. Мише это понравилось. Валентина провела его к Мише в кабинет, и Миша увидел нормального человека в скромном, но не нелепом костюме. На вид он был точно существенно ниже Миши, наверняка немного старше и заметно волновался. Мише это понравилось очень. Он встал навстречу вошедшему, и они пожали друг другу руки.

– Олег, – сказал преподаватель.

– Михаил, – улыбаясь, сказал Миша, – присаживайтесь.

Они сели – Миша на своё обычное место, Олег на стул перед его столом. Олег замялся и не знал, куда ему девать портфель, но после заминки он поставил его себе на колени и уставился на Мишу. Возникла неловкая пауза.

– Знаете, Михаил, – наконец сказал Олег, – я не раз был вот в таких ситуациях. Я эти ситуации очень не люблю. У меня было много учеников среди руководителей разного уровня. Вы меня извините, но я сейчас себя чувствую, как на приёме, которого я долго добивался, а это не совсем так. Правда? – Олег улыбнулся. – Если вы не возражаете, перейдём сразу к делу?

– Ну, разумеется, – ответил Миша и улыбнулся. А сам подумал: «Ну, сейчас будет спрашивать о моём уровне знания языка, чёрт бы его побрал».

– Тогда я скажу напрямик, – Олег откашлялся. Было заметно, что он волнуется. – От нашей теперешней встречи зависит, будем мы дальше встречаться и работать вместе или не будем. Но это зависит, извините, не только от того, понравлюсь ли я вам, но и понравитесь ли вы мне. А пока я чувствую себя, будто я пришёл вас о чём-то просить, – он замялся на секунду. – Вы не могли бы пересесть из своего руководящего кресла ко мне сюда? Тут ещё один стул есть…

– Ой! Да конечно… – Миша несколько удивился, но не счёл его слова наглыми или неприличными. Он тут же пересел на тот самый стул. – Пожалуйста.

– Спасибо! – улыбался и волновался Олег. – Чёрт возьми, никак не могу привыкнуть к таким вот процедурам.

– Теперь вам удобно, – слегка язвительно, но внешне совершенно дружелюбно сказал Миша. Он ждал начала проверки его уровня знаний.

– Я не буду выяснять сейчас, как и насколько хорошо или плохо вы знаете язык, сказал Олег. – Мне важно спросить вас о другом, чтобы понять, что мы будем с вами делать, если решим, что будем работать.

– Спрашивайте. Пожалуйста, – сказал Миша, чувствуя, что ему этот Олег начинает нравиться по-настоящему.

– Можете не сомневаться, у меня большой опыт работы с разными людьми, разного возраста и уровня знаний, – голос Олега быстро выровнялся и окреп. – Вам нужно ответить мне, как вы сами оцениваете свои знания языка?

– Очень и очень слабые знания, – быстро ответил Миша.

– Но вы пытались когда-нибудь изъясняться по-английски? Был опыт?

– Именно что пытался, – усмехнулся Миша, – а что было делать? Было нужно. Но только на уровне магазина или ресторана. Да и то жестами объяснял лучше.

– Но покупку вы совершили? – продолжал Олег.

– Да, совершил, – пожал плечами Миша.

– Понятно! Значит, по-английски вы говорили, и языковой барьер переступали, – Олег на этих словах едва заметно улыбнулся. – А теперь попробуйте сформулировать, зачем вам нужно более глубокое знание языка?

– Ну-у, – Миша поднял глаза вверх, задумался и хотел начать отвечать.

– Вы должны понимать, – не дал ему ответить Олег, – что изучение языка со мной – это длительный и довольно кропотливый процесс. Я задания буду давать. Задания на дом. И их нужно будет выполнять. Я не умею погружать людей в сон и чтобы они просыпались с английским языком на устах. И таблеток у меня таких нет, чтобы вы заплатили за таблетку много денег, приняли её и заговорили с лондонским акцентом. Я не верю в быстрое и качественное обучение языку. Я обучаю довольно медленно и трудоёмко. Вы ещё не испугались?

Миша молча отрицательно помотал головой.

– Тогда подумайте и скажите, – продолжил Олег, – вам язык нужен для работы, для деловых контактов и общения с партнёрами, чтобы не выглядеть невеждой перед иностранцами и хоть как-то контролировать ситуацию? Или вы хотите освоить язык для более полноценной жизни, для общения, чтения книг, газет?…

– Скорее второе, – ответил Миша быстро, – хотя и первое не помешает. Но скорее второе…

– Понятно…

Они разговаривали ещё минут пятнадцать. Оба пару раз пошутили и оба посмеялись. К концу разговора уже Миша стал волноваться. Его интересовало, понравился ли он преподавателю и что тот решит, в конце концов.

– Со своей стороны могу сказать, – сказал Олег, – что для первой встречи достаточно. Мне многое понятно.

– Значит, вы сочли меня не безнадёжным? – улыбнулся Миша. – Будете со мной заниматься?

– А у вас с русским языком тоже проблемы? – тоже улыбаясь, сказал Олег. – Я же сказал, что для первой встречи достаточно, а это означает, что, если…

– Понял, понял, – сказал Миша быстро.

– У меня тут для вас списочек того, что необходимо иметь для занятий. Что-то придётся купить…

Они обсудили детали, договорились о следующей встрече, и Миша проводил Олега до выхода из офиса.

Когда Миша возвращался в кабинет, Валентина сидела на своём месте и смотрела ему в глаза.

– Ну, как учитель? – спросила она наконец.

– Во! – и Миша показал ей поднятый вверх большой палец. – Договорились, что будем работать. Запиши, что во вторник первое занятие здесь в восемнадцать ноль-ноль.

– Ну, слава богу! – всей грудью выдохнула Валентина. – Я очень рада. Сейчас позвоню и поблагодарю тех, кто мне его рекомендовал.

– Спасибо, Валюша! Надеюсь, он то, что надо, – сказал Миша, заходя в кабинет.

– Вы пока здесь? – спросила она.

– Да! – ответил Миша. – Посижу, поработаю. Если будут звонить, соединяй. А что?

– Да я хотела насчёт похорон. Хочу вам счета показать, – сказала Валентина почти виновато.

– Через полчасика, ладно? – сказал Миша, скрываясь за дверью кабинета.

Почему-то ему не захотелось заглядывать в похоронные расходы. Он не хотел портить себе возникшее хорошее настроение.

***

Как– то вечер сам собой приблизился, за окном совсем стемнело, а Миша чувствовал себя отчаянно усталым. Он ближе к окончанию рабочего дня даже не без досады вспомнил слова Сергея о том, что если бы он, Сергей, работал, как Миша, то давно бы уже заработал все деньги в мире. Миша ещё подумал, что если ему и впредь будет так же трудно даваться работа, то нужно что-то в этой работе менять.

К семи часам вечера он успел пообщаться по телефону с массой людей из разных городов, ведомств и организаций. Он провёл несколько встреч, подписал какие-то бумаги, наотрез отказался ехать с Лёней в цеха, чтобы оценить какую-то инициативу технологов. Между этими делами он посмотрел-таки бумажку с цифрами расходов на поминки и похороны. Сумма получилась изрядная.

Миша проголодался не на шутку, а потом даже перехотел. Он просто чувствовал тошноту, и голова слегка то ли кружилась, то ли болела от пустоты в желудке. Он уже очень хотел поехать с работы прочь. Хотелось увидеть Стёпу, поесть, выпить и попробовать выдохнуть прошедший день и порадоваться тому, что на следующий день рано вставать не нужно, потому что выходные. Он хотел порадоваться наступающим выходным.

Ещё Миша весь вечер спрашивал себя, сильно ли он хочет курить или не сильно. Каждый раз ответ был: не сильно. Миша был доволен этим и думал, что начало серьёзному и окончательному процессу бросания курить положено.

Он отпустил Валентину с работы ровно в семь.

– Как у нас? – задал обычный ритуальный вопрос Миша, прощаясь с Валентиной.

– Всё в порядке! – обычным своим голосом ответила Валентина.

Было видно, что она уже вернулась к обычной жизни совершенно. А Миша подумал: «А я-то чего всё никак не могу?… Я-то чего всё к себе прислушиваюсь?…»

– Значит, всё в порядке? – спросил Миша, чтобы хоть что-то спросить.

– Я же сказала. Всё в порядке! – улыбнулась Валентина. – Шеф, вас что-то тревожит? – вдруг спросила она.

– Ага! – быстро ответил Миша. – Именно, Валюша, что тревожит. Какое-то внутреннее напряжение. Устал уже от него. Всё время кажется, что где-то что-то не так или плохо. Проанализирую – всё нормально. А успокоиться не могу. Но не думай об этом. Сейчас поужинаю – и всё будет хорошо. Я голодный всегда злюсь и тревожусь, – и Миша подмигнул Валентине.

Перед тем как Миша покинул офис, а он любил как первым приходить, так последним уходить, он прислушался к тишине, которая чувствовалась даже в невидимых ему помещениях и коридорах. Он стоял так минуту, было хорошо, но тут ему позвонил Володя. Его номер определился. Миша знал за Володей такую черту – он всегда звонил не вовремя или тогда, когда с ним не хотелось разговаривать.

***

Володя звонил редко, но всегда не вовремя и всегда с какими-нибудь просьбами. А у Миши были такие знакомые и приятели, которые имели талант звонить в самые неподходящие минуты. И люди вроде были неплохие и даже хорошие, но звонили всегда невпопад.

Например, проходит Миша досмотр в аэропорту, а в это время звонок, и кто-то радостно кричит в трубку: «Миша, здорово, я тут тебя вспомнил. Давненько…» Или расплачивается Миша в магазине у кассы, весь в продуктах, пакетах и с открытым бумажником в руке, а тут звонок: «Старина, подъезжай, мы тут футбол у Бори собрались посмотреть». Или сидит Миша в стоматологическом кресле с открытым ртом, или смотрит кино с детьми в выходной день, или остановил Мишу дорожный инспектор, а кто-то из таких вот талантливых приятелей кричит ему в трубку: «Поздравь меня, я второй раз стал отцом!». И что в таких случаях было людям говорить? К тому же такие люди всегда и без исключения звонили неудачно и практически всегда получали ответ: «Прости, дружище, не могу говорить…» Мишу интересовало, распространяется ли их талант только на него одного, или они всем звонили так же. Но при этом такие люди не унывали, почти не обижались и продолжали названивать.

Иногда у Миши случались такие дни, когда он чувствовал, что у него тоже такой талант обнаружился. В такие дни он сам звонил и всё время слышал просьбу перезвонить, или сдавленный шёпот сообщал, что идёт совещание. Короче, все звонки были безрезультативными и не вовремя. Даже если он звонил домой в такой день, то кроме голоса жены он слышал ещё детский плач или даже рёв, что-нибудь там дома с грохотом падало, разбивалось, и с Мишей не могли говорить. В такие дни он понимал, что лучше никому не звонить, но, наоборот, звонил ещё упорнее, и ситуация только усугублялась.

Миша с ужасом и болью вспоминал дни своей любви, когда он с утра до вечера, а то и до ночи не мог толком дозвониться Светлане, всё время ей мешал своими звонками, мучился от этого и снова звонил.

***

Володя позвонил, когда Миша наслаждался тишиной. Миша вспомнил Володин звонок тем самым ранним утром. Казалось, что тот звонок случился чуть ли не месяц назад. Тогда в кабинете было тоже темно, тоже горела настольная лампа, тоже было тихо. Миша даже сначала не захотел отвечать на Володин звонок. Но телефон надрывался. Миша тяжело вздохнул и ответил.

– Слушаю тебя, Володя, – ровным голосом сказал Миша.

– Как ты, Миша?

– Нормально. День был тяжёлый, устал. А так нормально, – как можно спокойнее сказал Миша.

– И я сегодня тоже пошёл на работу, – ответил Володя, – только как-то не очень получалось работать.

– Понимаю, – ответил Миша. И повисла пауза, короткая, но тяжёлая.

– Я что хотел… – нарушил тишину Володя, – я хотел узнать, когда и сколько мне нужно вернуть тебе денег… Ну, за всё… я бы хотел оплатить всё сам…

– Володя, дружище, мы ещё не всё подсчитали. Но ты не волнуйся, там сумма более чем скромная. А как подсчитаем, так я тебе и скажу, – Миша постарался сказать это мягко и спокойно.

– Хорошо, я подожду, – медленно ответил Володин голос в телефоне, – но я тебе ещё вот что хотел сказать. Мы с Викой всех ребят наших обзвонили… Всех, всех, кто хоть маленько Юлю знал. Даже тем позвонили, кто с нами ещё на первом курсе репетировали. Все, кто сможет, придут ко мне в студию в воскресенье к семи. Хотим старые наши песни поиграть за все года. Особенно те, которые Юле нравились. Такой маленький концерт сделаем, её вспомним. Человек двадцать наверняка соберётся… С жёнами… Ты с Аней приходи. Поиграем. Без тебя ничего не получится. Придёшь?

– Ну конечно! – с готовностью ответил Миша. Поиграть он хотел, но совсем не хотел видеть тех, кого Володя называл ребятами. Когда «ребята» собирались вместе, у них происходили одинаковые разговоры про: «А помнишь, тогда…» «Ребята» обычно напивались, и музыки никакой не получалось.

– А вот Аня вряд ли сможет. Детей в воскресенье не с кем оставить, – сказал Миша.

– Тогда сам приходи. В студии будем только мы. Как-то мне так захотелось поиграть старые наши вещи, всех увидеть, – Володя говорил очень взволнованно. – Ты, кстати, давно уже у меня не появлялся. Ребята многие заходят. Но без тебя почти ничего сыграть, как тогда, не можем. Запомнил? В семь в воскресенье.

– Обязательно приду. Такое дело! – Миша был тронут. – Может быть, нужно что-нибудь купить? Я не знаю, закуски какой-то, выпивку?

– Не думай об этом. Мы с Викой всё приготовим… Они ещё поговорили несколько минут.

– Ну ладно, Володя! Тогда до воскресенья, – начал прощаться Миша.

– Да. В воскресенье увидимся, – быстрее, чем прежде, сказал Володя. – А у меня ещё есть вопрос. Скажи, у тебя нет своего толкового юриста? Тут такие дела. Юля никакого завещания не оставила. Возникает путаница с документами…

***

Миша вышел из здания на улицу злой и на Володю, и на себя. На Володю за то, что тот всё-таки оставался самим собой, а на себя за то, что не смог Володе жёстко сказать, чтобы он к нему по вопросам Юлиного наследства не лез и к его юристу не совался. Миша только смог сказать, что его юрист этим вопросом заниматься не будет, но он подумает, к кому можно обратиться.

– Ну зачем, зачем я так ему сказал? – ругал себя Миша. – Он же теперь с меня живого не слезет… Он же теперь мне весь мозг проест с этим юристом.

Миша подошёл к своей машине. В руках у него были портфель и пакет с «Бесконечностью». Пакет громко и противно шелестел. Миша открыл багажник и бросил пакет туда. Он с силой захлопнул багажник и выругался грязно.

– Всё! Надо выпить и закусить, – сказал себе Миша.

Он пошарил по карманам в поисках сигарет, но нашёл только зажигалку. Тут он вспомнил, что сигарет нет ни в пальто, ни в другой одежде, ни в машине. Он забросил зажигалку подальше, даже не глядя куда.

– И ребят ещё приплёл. Песни давай поиграем, – бубнил Миша, садясь в машину, – романтик, ссука! Да и я хорош! Что, не знаю я своего боевого друга?! Да знаю как облупленного!… Заслушался, блядь… Слюни распустил… – ругал себя и всё на свете Миша, уже выруливая на забитый машинами проспект.

Он знал, что Стёпа будет ждать его через час в ресторане, где они договорились. Ехать было недалеко, но вечерние пробки удлиняли дорогу на непредсказуемое время. Миша злобно ударил по рулю кулаком, а следом включил радио.

– …Как раз в этом году мне пришлось дирижировать Брюссельским королевским симфоническим оркестром, – услышал он чей-то бархатистый голос. Этим голосом звучала Мишина любимая радиоволна. На этой волне много говорили о культуре, политике, рассуждали о спорте. – Помню, я прилетел в Брюссель и тут же, прямо с самолёта, поехал на репетицию, – продолжал говорить бархатный голос. – А прилетел я из Нью-Йорка, сильно устал. Может быть, из-за этого я не сразу заметил, что в оркестре какая-то тягостная атмосфера. Чувствовалось, что музыканты никак не могут…

– А напомните, что вы тогда репетировали? – раздался голос радиоведущей.

– О-о! Это была сложнейшая программа. Знаете ли, Шостакович, Стравинский и два современных бельгийских композитора. Для меня их партитуры были новостью, но в Брюсселе хотели услышать и своих авторов. Но проблема была не…

Миша выключил радио.

– Проблема у него с Брюссельским оркестром! И из Нью-Йорка ему было трудно лететь! – в машине Миша говорил сам с собой в полный голос. – Вот ведь, блядь, у человека проблемы! А мы тут с Петрозаводском размудохаться не можем. Он с самолёта прямо на репетицию, а я сегодня напьюсь… Юля, милая, ну чего тебе не жилось-то, а?!! Видишь, у людей какие проблемы? Партитуры незнакомые, оркестры хуёвые… А ты? Ну зачем ты так?! Господи! Чем мы тут занимаемся?…

***

Миша ехал, и желание напиться становилось всё более отчётливым. Это было редкое для Миши желание. Он мог и умел выпить. Но мог обходиться без выпивки и без малейшего желания выпить по нескольку месяцев. А мог напиться неожиданно для себя и других, имея определённое желание не напиваться ни в коем случае. Но конкретное желание напиться, не выпить, а именно напиться, было очень редким для Миши. А в этот раз оно было сильным и отчётливым. И оно усиливалось.

Миша хотел не отключить сознание и мысли, не забыться, нет. Он хотел с удовольствием выпить, быть сильно пьяным и весёлым. Он хотел почувствовать радость, такую давно не приходившую к нему радость. Голова его была вполне ясная, усталость бессонной ночи как-то забылась и не давала о себе знать. Вот он и хотел ясность эту замутнить. Он ждал скорейшей встречи со Стёпой, чтобы отдаться Стёпе всецело. Чтобы Стёпа заказывал еду, закуски, выпивку, чтобы Стёпа руководил процессом. Миша хотел, чтобы кто-нибудь, хотя бы ненадолго, им поруководил.

Он доехал до места раньше назначенного времени и стал искать, где бы оставить машину так, чтобы она могла простоять там до следующего дня. Он знал, что будет пьян, когда выйдет из ресторана, а стало быть, машину нужно бросать. Миша, при этом, грустно подумал о том, что завтра он будет обязательно сильно болеть, и для него станет мучением поездка за машиной и возвращение домой. Но поделать уже ничего было нельзя. К водителю, который бы его возил в любое время, Миша привыкнуть не мог и считал личного водителя для себя излишеством и чем-то чересчур взрослым. Отогнать же машину домой и вернуться было долго и страшно неохота.

Ресторан, который выбрал Стёпа, находился на бульваре. Ресторан был модный, и возле него скопилось много больших, одинаково чёрных машин. Миша нашёл подходящее место не сразу и довольно далеко от ресторана. Он заглушил двигатель и посидел в тишине с полминуты. Было ясно, что Стёпы на месте пока нет. Стёпа не отличался пунктуальностью, точнее, он всегда и обязательно хоть маленько опаздывал. К тому же Миша приехал раньше назначенного.

Он посидел в тишине, набрался решимости и позвонил Ане. Аня была уже дома. Миша сказал, что он не знает, во сколько вернётся, но точно не скоро и наверняка пьяный. Аня выслушала его спокойно, сказала что-то вроде: «Что же теперь уже с этим поделаешь…» Но сказала не укоризненно и не равнодушно, а как-то именно спокойно и понимающе сказала. Мише сразу стало легче. Он понял, что по крайней мере проблема возвращения домой и дачи каких-то объяснений решена, а стало быть, эта проблема отпала. Миша почувствовал себя почти благородно за то, что нашёл в себе смелость предупредить Аню, а стало быть, он избежал лжи.

Миша вышел из машины, выдохнул облако белого пара. Секунды три он размышлял, идти ли ему в ресторан с портфелем или нет. Без портфеля было непривычно, а с портфелем бессмысленно. Он бросил портфель в багажник, чуть дольше обычного посмотрел на машину, понимая, что оставляет её надолго. Миша даже успел быстро подумать: «А чего на неё смотреть? Что я высмотрю? И когда куда-нибудь в отпуск еду, как-то особенно тщательно дверь закрываю и смотрю на неё так же. А чего смотреть-то?… Всё! Хватит цепляться за всякую мелочь и хватит уже думать на сегодня… Надо выпить…»

И тут, будто почувствовав эту Мишину мысль, позвонил Стёпа.

– Мишенька, родной, ты где? – услышал Миша Стёпин радостный голос. – Ты можешь мне не верить, но я уже на месте, сижу, тебя жду…

– Не может быть, Сёпа! А я тоже уже подъехал, но заходить не спешу. Я был уверен, что ты задержишься, как обычно…

– А я, как видишь, – засмеялся Стёпа, – сам себе удивляюсь. Ну давай же, подходи уже. Чего без толку толковать?

– А как я тебя найду? – говорил Миша и шёл к ресторану.

– Да я тебя встречу. Давай, заходи, – сказал Стёпа и отключился.

Миша шёл к ярко освещенному входу в ресторан. На бульваре и так хватало огней, но там, куда шёл Миша, было совсем ярко. Машины подползали ко входу плотной, блестящей вереницей. Но Миша издалека заметил стоящую чуть в стороне от входа женщину.

Эта женщина привлекла Мишино внимание прежде всего тем, что она сама смотрела в Мишину сторону. Миша приближался к ресторану, говорил по телефону со Стёпой, а женщина смотрела. Когда же Миша подошёл на такое расстояние, что стало более-менее видно её лицо, он убедился в том, что она смотрит не в его сторону, а именно на него.

Женщина, кроме этого взгляда, выделялась из общей ситуации тем, что была в платье и без верхней одежды. Она стояла, курила и внимательно смотрела на приближающегося Мишу. А он как раз закончил разговор со Стёпой, сунул телефон в карман, шёл, смотрел в ответ на незнакомку и не знал, продолжать смотреть ей в глаза или отвести взгляд в сторону.

А женщина была явно красивая. Скорее высокая. Платье на ней было, как мог оценить Миша, классное. Серое такое платье, с поясом на талии, с рукавами, внизу не очень длинное, до колен. Миша в этом не очень разбирался, но ему, в целом, образ понравился. Понравились ему и прямые, длинные, тёмные волосы. Лицо он ещё не успел разглядеть и сделать предположения о возрасте тоже. Он шёл. А она, вдруг, бросила сигарету и шагнула ему навстречу, глядя Мише прямо в глаза. Он растерялся и замедлил шаги.

– Извините, пожалуйста! – сказала женщина, быстро приближаясь.

Лицо её было очень озабоченным и даже напряжённым. Лицо оказалось красивым и совсем молодым. Большие, тёмные глаза, выразительные брови, нос не маленький, не большой, может быть, чуть тонкие, но красивые губы. Улыбки, даже вежливой, на губах не было.

Она была ростом с Мишу. То есть не маленького роста. Миша успел обратить внимание на тонкие сапоги на высоком каблуке. Но молодая женщина была совсем не маленького роста. Фигура же её была по всем меркам и на всякий вкус красивая.

– Вы меня? – задал нелепый вопрос Миша. Было очевидно, что ни к кому другому она не могла обращаться.

– Да, простите! – быстро ответила молодая женщина. Голос её заметно дрожал. Она, очевидно, сильно замёрзла и была чем-то взволнована. – Вы не могли бы мне помочь?

Они стояли совсем рядом. Миша разглядел небольшой, белый косой шрам у неё на переносице, совсем небольшой, но очень заметный.

– Конечно, помогу, – быстро ответил он. – Вот только каким образом?…

Он успел подумать, что у него сейчас попросят денег. Второе моментальное предположение было то, что незнакомка попросит её куда-то отвезти.

– Можно, я быстро воспользуюсь вашим телефоном? – прервала она цепь его предположений. – Один короткий срочный звонок. Не беспокойтесь, это звонок не в Америку и не в Японию. Просто местный звонок. Это очень важно…

– Да бога ради! – сказал Миша, уже вынув телефон из кармана. – Вот, возьмите. Разберётесь сами или помочь?

– Спасибо! Разберусь. Это же телефон… – сказала она и изобразила губами что-то похожее на улыбку.

– Вы совсем замёрзли, – сказал Миша, отдавая телефон незнакомке, – может быть, лучше…

Как только она взяла телефон, она уже не смотрела Мише в глаза. Она почти схватила телефон и сразу стала набирать номер.

– Не беспокойтесь! – не глядя на Мишу, сказала она. – Я очень коротко… Подождите буквально минутку.

Говоря это, она отходила от Миши в сторону. Закончив набирать номер, она приложила телефон к уху и повернулась к Мише спиной. Он же, в свою очередь, из деликатности отошёл на пару шагов и тоже отвернулся. Миша старался не прислушиваться, но какие-то фразы долетели до него.

– Я не буду разговаривать с тобой сейчас… – долетела до Миши фраза. Незнакомка сказала это громко. Сначала она говорила тихо, и Миша ничего не слышал… – Не ори на меня! Будешь орать… – Миша оглянулся на неё и увидел, что она отчаянно жестикулирует свободной рукой. – …это совсем не шутки. Я больше не шучу! И с собой шутить не позволю… не ори на меня!…

Мише стало неудобно слушать этот разговор, он громко откашлялся, отвернулся от незнакомки совсем и, чтобы чем-то себя занять, поднял воротник куртки, а потом стал её застёгивать на все пуговицы. Он утром, зная, что вечером пойдёт как минимум ужинать со Стёпой, оделся не как обычно одевался на работу. Миша оделся утром не в костюм, а нацепил чёрные брюки, светлую рубашку и пуловер. Вместо любимого пальто Миша надел нелюбимую, но тёплую куртку. Вот он и стоял, застёгивал её, шелестел и старался не слышать того, что говорила незнакомка в его телефон.

Миша подумал, что у неё очень сильный и даже низковатый голос, не очень совпадающий с её внешностью и образом. А она сказала ещё несколько громких и резких фраз, и за спиной у Миши возникла тишина. Секунд через десять этой тишины Миша оглянулся.

Незнакомка стояла, повернувшись к нему, и производила какие-то манипуляции с его телефоном.

– Не беспокойтесь, – сказала она, коротко взглянув на Мишу. – Я стираю номер, на который звонила.

– Ну что вы, я бы не воспользовался, – вежливо улыбнулся Миша и сделал шаг к ней.

– Спасибо вам большое! Вы меня очень выручили, – голос её звучал как-то отрешённо. Слышалось, что она думает не о том, что происходит. Она протянула Мише телефон. Он его взял. Показалось Мише или нет, но у неё в глазах стояли слёзы, а в ушах её сверкнули серьги. Сверкнули дорого.

– Да не за что! Но вы совсем замёрзли…

– Спасибо, не беспокойтесь, – сказала она, глядя мимо Миши. – Всего вам доброго!…

На последних словах она махнула рукой кому-то, кто был у Миши за спиной. А за спиной у Миши была проезжая часть. Она махнула и шагнула туда, куда смотрела.

– И вам всех благ, – успел сказать Миша, но она его уже не слышала.

Она почти бросилась к дороге. Миша глянул в ту сторону, куда поспешила незнакомка. Он увидел большую, чёрную угловатую машину, которая медленно ползла по дороге, возвышаясь над рядом припаркованных автомобилей. Незнакомка спешила явно к этой машине. Миша отвернулся. Он не хотел глазеть. Он сказал себе в этот миг, что это совершенно не его дело, и нечего даже глядеть в ту сторону.

– Мишенька! Родной! – услышал Миша громкий Стёпин голос со стороны входа в ресторан. – Ну сколько можно тебя ждать?! А куда девушка от тебя побежала?…

Стёпа шёл навстречу Мише, слегка разведя руки в стороны, и радостно улыбался.

***

Вскоре они уже сидели за столиком. Стёпа сказал, что он всё закажет сам. Он внимательно читал меню и всё комментировал.

– Нет! Борща здесь или соляночки мы с тобой не найдём. Даже пытаться здесь их найти бесполезно, – ворчал Стёпа. – А тыквенный суп с лангустином и крабом под водочку не годится. Можно, конечно, но я не сторонник. Главное, обидно, Серёга настаивал именно на этом ресторане, а сам, видите ли, спорт пропустить не может. Сейчас там один за троих отрабатывает… А мы тут из-за него нормальной правильной еды найти не можем. Но ничего, Мишенька, найдём! А Серёга приедет, пусть ему будет стыдно за то, что мы нашу водочку морскими гадами закусывали…

А Миша сидел и думал о том, что же его взволновало в том совершенно незначительном событии, которое произошло возле ресторана. Что было в той молодой женщине такого, что заставляло его о ней думать? Что? Опасность? Да, Миша сразу почувствовал в ней и исходящую от неё опасность. Опасность чего? Этого Миша не понимал. Но он не мог забыть маленький, косой белый шрам у неё на переносице. Казалось, вся опасность и была сосредоточена в этом шраме.

Но незнакомка уехала, а стало быть, опасность миновала. Об этом не было смысла думать. Однако та опасность, которую Миша почувствовал, как только поймал на себе взгляд незнакомки, ушла не до конца. Он продолжал ощущать опасность, как след от несостоявшегося приключения. Приключения, которое прошло стороной.

– Мишенька! Мне кажется, я уже всё придумал, – продолжал свои изыскания Стёпа. – Я начинаю исходить слюной. У тебя есть какие-то особые пожелания?

– Мне всё, как себе, Сёпа, – решительно ответил Миша, – я полностью в твоей власти.

– Тогда ты не пожалеешь, – сказал Стёпа гордо, – даже в самом модном ресторане русский человек найдёт способ выпить и закусить, – он громко хлопнул в ладоши и аппетитно потёр руки. – Та-а-ак!… – Стёпа позвал, официанта. Тот быстро подошёл. – Дружище! Как тебя зовут? – спросил его Стёпа.

– Андрей, – быстро ответил парень и указал пальцем на медную табличку у себя на груди. На той табличке были буквы: «АНДРЕЙ».

– Андрюша, милый! – сладко начал Стёпа. – Значит, нам вот эту рыбку на двоих, в одну тарелочку. Икорки принеси, пожалуйста, маслица, хлебушка, как положено. Ну, ты понимаешь?!

– Я вас понял, – любезно ответил парень.

– Два вот этих супчика, – продолжил Стёпа.

– По целому или по половинке? – последовал вопрос.

– Андрюша! Мы с моим другом не ели со вчерашнего дня. Давай по целому. Кому нужны полумеры… И ещё нам вот этого ягнёнка с картошечкой…

– Прекрасный выбор! – сказал официант Андрей.

– Тебе понравился мой выбор?! – прищурился Стёпа.

– Да, очень! – убедительно сказал Андрей и кивнул в доказательство.

– То есть ты тоже всегда это же заказываешь? – веселился Стёпа.

– Ну-у… В общем, я здесь обычно… – замялся официант.

– Да ладно тебе! – усмехнулся Стёпа. – Интересно, что я должен заказать, чтобы кто-нибудь сказал мне, что мой выбор плохой?… Ладно… А теперь главное, Андрюша! Триста грамм водки. Это главное.

– Какую предпочитаете? – серьёзно спросил Андрей.

– Самую простую, хорошую и холодную! – быстро ответил Стёпа. – Но без закуски водку не приноси. А то принесёшь раньше, мы не удержимся да и выпьем без закуски. А это некрасиво и по сути неправильно. Это всё. Мы голодные, Андрей! Поторопись, пожалуйста. И мы очень хотим выпить!

– Вас понял! – ответил официант, церемонно поклонился и ушёл.

– Так скажи мне, Мишенька, что же это за красотка так быстро от тебя ускользнула при моём появлении? – спросил Стёпа Мишу, как только официант отошёл. – Такая барышня!

– Сёпа! Она просто попросила телефон, чтобы позвонить, – отмахнулся от него Миша.

– Нет! Так просто ничего не случается. Вот у меня никогда такие шикарные женщины ничего не просили на улице. Собачонок своих и кошек они ко мне лечить приносят. Но чтобы приставать на улице – никогда. Миша, она тебе таким образом оставила свой номер. Ты не заглядывал в телефон?

– Да брось ты, Сёпа! Не говори глупостей! – усмехнулся Миша, но подумал, что в телефон он, действительно, не заглядывал с того момента, как незнакомка его ему вернула.

Он тут же захотел достать телефон и проверить слова Стёпы, но не стал. Во-первых, он знал точно, что никакого номера ему незнакомка не оставила, а во-вторых, не хотелось показывать Стёпе, что он относится к его словам хоть сколько-нибудь серьёзно. И тут телефон в кармане зазвонил. Миша вынул его и, когда подносил аппарат к уху, отчётливо почувствовал исходящий от телефона аромат. Этот запах оставила незнакомка. А позвонил Сергей.

– Привет! – услышал Миша в трубке запыхавшегося Сергея. – Я уже скоро заканчиваю, проплыву свой километр – и к вам.

– Здорово, – ответил Миша, – ты решил нам на личном примере доказать преимущество здорового образа жизни? Серёга, это не по-товарищески. Но знай, я сегодня целый день не курю.

– Ого! Это заявка на победу! – сказал Сергей, всё так же тяжело дыша. – Я присоединяюсь. Не курим вместе. Я через часок приеду. Подождите!

– А что нам остаётся? – пожал плечами Миша. – Ждём.

***

Миша специально понюхал телефон. От него, действительно, шёл цветочный запах. Запах был не сладкий, какой-то именно цветочный, но холодноватый. Миша понажимал на кнопки. Разумеется, никакого номера от незнакомки не осталось.

– Ну конечно, Мишенька! – наклонившись к столу, сказал Стёпа. – Забудь про эту женщину. Это не твой формат. Это скорее мой случай.

– О чём ты, Сёпа! Вот ведь ты не уймёшься-то никак! Увидел девушку издалека, а уже всё понял.

– Всё, Мишенька! – решительно сказал Стёпа и даже мотнул головой. – Решительно всё! – сказав это, Стёпа поймал рукой проходящего мимо официанта. – Дорогой мой, принеси нам, пожалуйста, водички с газом, – при словах «с газом» он растопырил пальцы обеих рук и пошевелил ими. – Я сразу всё понял, Мишенька, – закончил он фразу, отпустив официанта.

– Сёпа! Я за тобой не успеваю. Что ты понял? Понял, что хочешь воды? Кстати, Сергей приедет не раньше чем через час. Он ещё не проплыл свой километр.

– Вот счастливый он человек, Серёга! – криво усмехнувшись, сказал Стёпа. – Но ничего. Это он сейчас такой. А вот стукнет ему сорок пять, влюбится он в какую-нибудь такую, как от тебя давеча убежала. Найдёт себе такую, об которую зубы сломает, вот тогда мы и посмотрим, как он будет свой режим выполнять, как будет избегать алкоголь, и послушаем, что он тогда про жизнь запоёт. Ох, запоёт!

– Все у тебя, Сёпа, после сорока запоют одну и ту же песню. И сколько же ты можешь говорить на одну и ту же тему?

– Про женщин?! – радостно поднял брови Стёпа. – Сколько угодно! И только про них. Для меня более интересной темы нет. Ты прости меня, Мишенька! Я знаю, что у тебя были непростые, трагические дни. Но мы с тобой сегодня встретились, чтобы отдохнуть. У меня на работе такой завал! Вот просто финиш! Ты представить себе не можешь, какие у меня там проблемы. И я сегодня с работы раньше сбежал. А то понял, что сил моих нет ни на кого смотреть, и как во всём клубке, который там запутался, разобраться, я не понимаю. И бог с ним со всем! И девочка моя… Ты её не знаешь, я её тебе не показывал ещё. Ну… моя девочка… с которой я сейчас… Ох, она мне вчера демарш устроила! Но про это сегодня ни слова. Выпиваем, закусываем и веселимся.

– Так, а при чём здесь та девушка на улице? – развёл руками Миша.

– О-о! – Стёпа поднял указательный палец вверх и покачал им. – Это такая была барышня, что хорошо, что она сама убежала. С первого взгляда видно, что такая может свести с ума. Рысь! Чистая рысь! Но я на таких уже не западаю. Я их боюсь. Да и они меня раскалывают моментально. Так что она для меня слишком взрослая. Для меня те, что старше двадцати трёх – двадцати четырёх, – уже взрослые. А те, кому больше двадцати шести, – это просто мои ровесницы. Я лучше со своими школьницами буду…

– Тогда зачем ты сказал, что она была скорее твоего формата? – удивился Миша.

Ему уже было хорошо. Ему хорошо было болтать со Стёпой на любую тему.

– Так я же сказал тебе, Мишенька! Она рысь. Стерва она, как пить дать! По всему стерва! Очень хороша, – Стёпины глаза заблестели, – я их на любом расстоянии вижу и узнаю. Я же на них заточен, Миша. У меня только такие в жизни и были. Нет! Не такие красавицы, а стервы. Были красивые, не очень красивые, совсем некрасивые. Но стервы были все. Все с характером. Ни одной простой истории! Поверишь, нет?! Всё время какой-то ужас. И даже вот эти мои первокурсницы… сначала вроде дети-детьми… А потом обязательно вылезает из них рысь. А я уже не удивляюсь. Мне это, наверное, и надо. Но эта барышня, что от тебя сбежала… она – это что-то!

Поверь мне. В каждом движении её видно… а лицо красивое, Мишенька?

– Очень! – улыбаясь, ответил Миша. – Настоящая красавица. И что-то, действительно, опасное в ней точно есть.

– Так я же тебе… об этом! Хищница! Рысь… – обрадовался Стёпа. – Интересно было бы даже взглянуть, кого она в своих коготках держит. И кто в ней эту хищницу разбудил. Может быть, он здесь сейчас сидит и думает: что-то долго моя милая в туалет ходит, – Стёпа хохотнул и обвёл зал ресторана взглядом, – у меня такое было. Целый час сидел ждал, а она уехала, а потом сказала, что захотела спать. Ох, Мишенька, чего только со мной они не вытворяли, – Стёпа засмеялся.

Миша сидел, слушал Стёпину болтовню, и ему было почти спокойно и почти совсем хорошо. Он не хотел говорить. Он хотел слушать.

– Нет, Миша! Эти девочки меня удивляют беспрерывно. Знакомишься с ней, она вкуснее гамбургера и похода в кино ничего не пробовала. Через пару месяцев она уже так смотрит на официантов в любом ресторане, будто герцогиня или, на худой конец, графиня. Она уже сама себе дверь в машину не открывает и в машине будет сидеть, пока дверцу ей не откроют. А в марках автомобилей они, знаешь, как быстро начинают разбираться!! Откуда, Мишенька, в них это? Талантливые, ужас!

Официант принёс бутылку воды. Он неторопливо открыл её и так же медленно стал наливать её в стакан. Стёпа с жадностью и нетерпением наблюдал за этим. Как только его стакан был налит, Стёпа схватил его и моментально с наслаждением выпил. От того, как Стёпа это сделал, Мише тоже захотелось пить.

– И с водочкой и закусочкой не тяните, пожалуйста, – сказал он вслед уходящему официанту, – если не хотите нашей смерти.

– Уже вот-вот… – последовал ответ.

– Так вот, один товарищ мой, ещё с давних времён, – продолжил Стёпа азартно, – уж как его угораздило, не знаю… Он-то парень богатый. Ну, то есть, действительно, богатый… Нашёл себе студентку. А она училась петь… Не в консерватории, а в каком-то другом месте. Где он с ней познакомился, не знаю. Ей вообще лет семнадцать было, когда он с ней познакомился. А он лысый. Я по сравнению с ним стройный юноша. Ох, она из него крови попила. Два года вертела им, как хотела. Он и её и всех её родственников в Ростове-на-Дону и чуть ли не пол-Ростова, всех содержал. И счастлив был. Похудел, похорошел, чуть из семьи не ушёл. И как-то спрашивает меня, мол, нету ли у меня знакомых где-нибудь в театре или в кино. Я его спрашиваю, зачем ему? А он говорит, что его певица петь уже не хочет. А хочет на сцену или на экран. А я ему и говорю… Не знаю, говорю, есть у неё талант к пению или к актёрству. Может быть, есть, а может быть, и нет. Но то, что такой певицы или актрисы не будет, это уже ясно. Она уже за зарплату или за те деньги, которые в театре платят, петь или танцевать не станет. Она уже рысь… Почесал мой товарищ тогда репу да ничего возразить мне не смог. Кому-то теперь эта певица уже другому кровь пьёт…

В этот момент Мишин телефон снова ожил. Кто-то ему звонил. Миша взглянул на экран телефона, но там было указано, что номер звонившего не определён. Миша приподнял бровь, изобразил сам себе удивление на лице и поднёс телефон к уху.

– Да-а-а! – сказал Миша, но не услышал никакого ответа. – Слушаю вас. Говорите, – он подождал ещё пару секунд. – Простите, вы будете говорить?… Извините, я вас не слышу, – он отключился и пожал плечами.

– Кто это? – насторожился Стёпа.

– Да непонятно, – ответил Миша. – Чего-то со связью. Надо будет, перезвонят.

Как только Миша это сказал, телефон его снова подал сигнал. Он поднёс его к уху, не сомневаясь, что перезванивает недозвонившийся человек.

– Привет, Мишенька, – услышал он женский голос и растерялся. – Тебе удобно говорить со мной? Прости, что я так тебе звоню, без предупреждения…

– Я могу говорить, – ответил Миша, не понимая, с кем говорит, – всё в порядке…

– Ты что, не узнал? Вот евин! – и Миша услышал смех.

– Соня! Прости! Но ты сама никогда не звонишь. Да тут ещё звонок был непонятный… Я подумал…

– Нет-нет! Ты не узнал! Что, много девок тебе звонит? Запутался? Надо было сказать, что это звонит Виолетта или Анжела. Интересно, что бы ты тогда сказал?…

– Сонечка! Что-то случилось? – спросил Миша, уловив в Сонином голосе необычные интонации.

– Да всё в порядке, – ответила она весело, – просто я пью сегодня с подружками. Мы сидим и пьём. Но мои подружки меня скоро бросят. Вот я и хочу узнать, кто-нибудь готов в этом городе сегодня со мной выпить? Но ты можешь не беспокоиться, я найду. Просто я начала обзвон с тебя.

– Что-то случилось? – спросил Миша быстро.

– Ты чем там слушаешь? Я же тебе всё только что сказала.

– Понял! – растерялся Миша. Он почувствовал, что с Соней что-то стряслось, и её лучше не оставлять сейчас одну. Но он так же помнил свою просьбу о том, чтобы вечер прошёл без Стёпиных и Серёгиных подруг. – Я сейчас тебе перезвоню! Минутку.

– Ой, Мишенька, не надо там из-за меня чего-то выдумывать. Сейчас позвоню кому-нибудь другому.

– Дай мне минутку, и я тебе всё скажу, – решительно сказал Миша. – Только посиди там минутку спокойно. Не отключайся. Я сейчас.

– Что стряслось? – наклонившись вперёд, спросил Стёпа. – Кто это тебе звонил?

– Одна старая знакомая, – как можно серьёзнее сказал Миша. – Именно знакомая, понимаешь? Товарищ, можно сказать. Что-то с ней не то, – Миша говорил, закрыв телефон ладонью, чтобы Соня ничего не слышала.

– Нужна помощь? – насторожился Стёпа.

– Не пойму. Она где-то сидит, по-моему, уже прилично набралась. Не хочет быть одна. В этом ничего не было бы удивительного, если бы за ней такое водилось. Но с ней такое, на моей памяти, в первый раз.

– Ну? – вытаращил глаза Стёпа.

– Что, ну? – развёл руками Миша. – Я бы человека в таком настроении в пятницу в Москве не бросил. Но я сам вас просил, чтобы сегодня компания без дам.

– Так она же не дама, а товарищ! – пожал плечами Стёпа.

– Ох, Стёпа! Она такая дама, что я постоянно переживаю из-за того, что мы товарищи. Хотя для тебя она уже взрослая.

– Да зови, Мишенька! – махнул Стёпа рукой. – Тем более ты сказал, что она там выпивает. А мы тоже решили, что сегодня выпиваем. Серёга приедет, но он в этом деле не помощник. Зови своего товарища.

– Спасибо, старина! – искренне сказал Миша и крикнул уже в трубку: – Аллё-о! Соня-а! Ну-у…

– Ну что ну? – услышал он. – Мне здесь делают уже вполне лестные предложения. Ещё минуту размышлял бы и всё.

– Сонечка, подъезжай! Обещаю общество блестящих мужиков. К тому же мы собрались с твёрдым намерением напиться.

– А ко мне кто-нибудь будет приставать? – спросила Соня весело.

– А надо?

– А как же! – удивилась она.

– Обязательно будет! – моментально ответил Миша.

– Тогда говори, куда ехать.

Он объяснил Соне, как ехать. Она находилась довольно далеко, и ей нужно было добираться минут сорок, минимум. Но Миша заверил её, что они подождут и никуда не уйдут. Да они и не собирались.

А он обрадовался, что Соня приедет. От того, что она должна была приехать, становилось не ясно, как вечер закончится. А в противном случае перспективы вечера были более-менее ясны. А Соня просто так сидеть не сможет. Это Миша знал. Он чувствовал в Соне какую-то таинственную пружину. И что-то отчаянное в ней тоже было. Просто ему не доводилось видеть её в отчаянном состоянии. А тут, судя по тому, как она говорила, и по тому, что она сама позвонила, настроение её было именно отчаянным. Или близким к такому.

И тут ещё и официант Андрей принёс закуски и водку.

– Андрюша, Андрюша! Оставляй всё, – засуетился Стёпа, – оставляй, родной, мы сами всё нальём и разложим.

– Ну, как хотите, – сказал Андрей и ушёл.

– Ох, Мишенька, как я этого ждал, – ворковал Стёпа над закусками и наливая водку. В его голосе даже что-то клокотало, напоминая звук закипающего супа. – Наливать надо по половиночке. Чтобы одним глотком. Рюмку держи в правой. Рыбки, рыбки наколи, чтобы потом не суетиться. Закусочка должна быть готова заранее. Всё, дорогой! То, ради чего мы сегодня собрались, сейчас начнётся. Давай, знаешь как, выпьем?

– Как? – спросил Миша, держа рюмку в правой, а вилку с рыбой в левой руке.

– Немедленно! – сказал Стёпа и сразу выпил свою рюмку. Миша не отстал.

Стёпа быстро говорил, создавая самый приятный для такой ситуации фон. Он раскладывал закуски, мазал хлеб маслом, кропил рыбу лимонным соком, многозначительно поднимал вверх палец, наливал водку. Они быстро выпили по три рюмки. Миша сидел молча и ждал той самой первой тёплой волны в голову и в сердце.

И вот она пришла, эта волна. Это первая волна опьянения пришла и заставила Мишу первый раз за несколько дней вздохнуть полной грудью с удовольствием. Потом волна дошла до головы и до глаз, сообщив глазам и взгляду дополнительную глубину и чуть уменьшив резкость. Миша встретил этот прилив радостно и расстегнул пуговицу рубашки навстречу ему.

Весь шум голосов, все звуки, которыми гудел ресторан, все шаги, позвякивания и музыка, висящая фоном, сразу перестали мешать и отвлекать. Миша молча улыбнулся сам себе. Он взял круглый ломтик лимона с тарелки, положил его в рот и нажал на него зубами и языком. Он почувствовал сильную кислоту, которая заставила его скривиться и передёрнуться всем телом и мышцами. И он обрадовался, что эта кислота была для него в этот момент самым сильным и ясным переживанием. И ничто его не отвлекало от этого ясного переживания.

– А теперь подождём супчик и следующую выпьем под супчик, – объявил Стёпа. – Быстро пить не будем, Мишенька. А то покосит. А это не наш метод, старик.

***

Миша прекрасно помнил, как ему когда-то давно открылась Москва, как город, который наполнен обычной жизнью, и как город, в котором можно просто жить, не ставя перед собой каких-то ежедневных, обязательных для исполнения сложных жизненных задач. Он помнил, как в Москве для него обнаружились простые жизненные объёмы, которые всегда существовали для Миши в родном Архангельске и о которых в Москве он не подозревал.

С самого приезда в Москву он всегда, каждый день, старался делать что-то, чтобы оправдать, прежде всего перед самим собой, свой приезд в столицу. Он не мог просто так прожить день жизни в Москве, как проживал множество дней там, у себя, на знакомой с рождения улице, среди родных людей и давних друзей. Он каждый день в Москве говорил себе о том, что он приехал в Москву зачем-то. А если и не говорил, то эта мысль никуда не исчезала и не отпускала.

Все дома, мимо которых он шёл или проезжал в Москве, все окна, все дворы, улицы и переулки были для Миши не жилищами, а пространствами для осуществления некого единого жизненного процесса. Это всё были части Москвы, как целого и незыблемого монолита, где всё подчинено какому-то общему, Мише до поры непонятному смыслу и замыслу. Он не мог представить тогда себе, что в Москве кто-то может просыпаться утром и просто проживать день до вечера, просто идти утром на работу, просто болеть, маяться от скуки, просто выгуливать собаку, просто идти в магазин, просто сидеть дома и не знать, куда бы пойти. За всеми фасадами, стенами и рядами бесчисленных московских окон для Миши не было известной ему жизни. Известная жизнь за стенами и окнами осталась в Архангельске. Он от неё решительно уехал. И никак не ожидал найти её в Москве. А ещё он не ожидал того, что, когда эта обычная и знакомая ему жизнь в Москве обнаружится, Миша обрадуется ей.

Когда он приехал в Москву и вступил в студенческую жизнь, он жил в общежитии. Обстановка там была особенная и новая. Он бывал в гостях у друзей, бывал и в роскошных для него московских квартирах. Он бывал и на подмосковных дачах родителей своих сокурсников, и в загородных домах. Потом он поселился в квартире на Кутузовском, где сама обстановка была скорее литературная и книжная, со всеми буфетами, картинами и старинными фотографиями на стенах. Но ничто в таком устройстве московской жизни не напоминало ему о доме и о родном городе. Может быть, только запах кошек в некоторых подъездах. Даже старушки и тётушки, сидящие возле этих подъездов, в московских дворах были совсем не такие, как в его архангельских воспоминаниях.

Только Юля в моменты усталости и одиночества примиряла его со столицей. При том что Юля была для Миши самым столичным явлением. Таких, как она, в Архангельске он не знал. Хотя он часто думал, что Юля могла бы очень подружиться с его родителями. И на ночной рыбалке на Северной Двине Миша легко мог представить Юлю, сидящую с удочкой и со своей вечной сигаретой. Но всё же Юля была для Миши очень и очень московским явлением. Но именно она открыла Мише, что в Москве есть та жизнь, которую он отлично знает, и что Москва этой жизнью, в общем-то, и живёт.

Так случилось, что Юля однажды обратилась к Мише с просьбой. Это случалось редко, если не сказать, никогда. Он тогда прожил у Юли на Кутузовском больше года, и Юля впервые обратилась к нему с просьбой. Тогда Володя устроил ей какой-то очередной братский демарш, вот она и вынуждена была обратиться к Мише.

– Выручай, – сказала она Мише утром, перед тем как оба должны были разойтись из дома, каждый к себе на работу. – Только не отнекивайся. Это просто необходимо. Сегодня вечером у Лиды, моей сокурсницы, день рождения. Это единственный день, когда мы все, кто ещё маленько дышит, собираемся у неё. В основном девчонки. Мальчишки тоже есть, но их всегда было немного. Всё там происходит прилично и весело, но мы поём. Выпиваем и поём. Раньше нам играл на гитаре Эдик. Но Эдик давно уже светило науки, и он уже пять лет как в Америке. Я с собой брала Вовку. Девки его знают с детства, нянчили его маленького когда-то. Он нам играл, мы пели. Но теперь Володя, ты знаешь, стал большим музыкантом и подыграть нам в этот раз отказался. Так что сегодня возьмёшь гитару и поедем с тобой. Девки, если я без аккомпаниатора приеду, не переживут.

– Юля, да я песен не знаю. Я на гитаре не очень, – растерялся Миша.

– Там пианино точно есть. Да и девки мои ещё те певицы. Им главное, чтобы гитара и парень. Мы напьёмся, нам будет всё равно…

– Но я правда… – взмолился Миша.

– Ой, Миша, дружочек, – Юля сделала усталое лицо, – не будь хоть ты занудой. Вечером поедем, разберёмся. Никто не будет там смотреть, как ты на гитаре играешь.

– У меня и гитары-то нет…

– А я у братца возьму ту, что похуже. Не сдохнет. Всё! Не мучай меня… Решено!

Тогда была зима. Они с Юлей вечером долго ехали на метро до станции «Кузьминки». Потом зашли возле метро в гастроном, купили водки и какого-то нарядного вина. Долго шли дворами. Миша страшно не хотел, но шёл. В итоге они пришли.

Двор и дом, куда они пришли, оказались почти точно такими же, как дом и двор его родительского дома в Архангельске. В подъезде почтовые ящики были точно такие же, как знакомые ему с детства. Они поднялись на четвёртый этаж. Всё, как у него. И даже дверь была расположена так же. И кнопка звонка такая же. И звонок блямкнул знакомым голосом. И шум за дверью напомнил ему весёлые домашние застолья, когда у родителей раньше собирались друзья с отцовской работы.

Их встретили тогда весёлые Юлины подруги и неподражаемый, знакомый с детства запах большой домашней весёлой пьянки. Запах несколько часов стоявших на столе салатов, запах пьяного дыхания и сигаретного дыма, которым тянуло с кухни. Как только Миша зашёл в прихожую, он сразу понял, что квартира совершенно такая же, как квартира его родителей в Архангельске.

– Юлька! А мы думали, что ты вообще сегодня не придёшь, – говорила раскрасневшаяся крупная дама, в платье и причёске.

– А это кто с тобой? Юноша, вы нас не бойтесь… Верхнюю одежду у них забрали и уволокли куда-то. В прихожей на полу была куча обуви.

– О! Гитара, – крикнул кто-то. – Девчонки, значит, поём сегодня.

– За стол их. За стол, – слышалось отовсюду.

Миша наклонился тогда, чтобы развязать шнурки своих ботинок. Он развязывал их и думал о том, что почти во всех фильмах, которые он видел и где события происходили в Москве, люди проходили в квартиры, не разуваясь. Он не припоминал, чтобы кто-то в кино так же, как он в тот момент, развязывал шнурки в прихожей. Ещё он не припоминал, чтобы герои фильмов ходили по квартирам в носках. И ни одна квартира, ни в одном кино, никогда даже немного не напоминала ему знакомую стандартную жилплощадь, в которой прошло так много лет его собственной жизни.

Он справился тогда со шнурками, стянул ботинки, и, когда выпрямлялся, неожиданно уставился на обои в прихожей. Коричневые обои в тонкую полоску. Обои были точно такие же, как у него дома в прихожей в Архангельске. Абсолютно и точно такие же! Он даже вспомнил, как отец и он их клеили.

Потом его кормили котлетами и салатом за заставленным грязными тарелками столом. Юля с Мишей пришли уже в разгар веселья. В узкой, длинной комнате, которую можно было назвать гостиной, было много людей. Все говорили разом. Мише наливали кто морс, кто водку. Все много смеялись. В основном это были нарядные и уже пьяненькие женщины Юлиного возраста. Были и какие-то мужики. Один Мише показался знакомым. Юля сказала, что он известный учёный, настоящий светило, и Миша мог запросто видеть его по телевизору. Ещё одна Юлина подруга оказалась известной телеведущей. Её Миша знал по телепередачам уже давно. Она вела передачу про всякие медицинские проблемы и здоровье в целом. Юля сказала про неё, что она всегда была дура-дурой, но характер у неё ого!

Миша съел несколько котлет, чего-то выпил и решил пройтись по квартире. Он заглянул на маленькую кухню. Народу там было битком. Там курили, громко спорили и пили коньяк. Окно на кухне было распахнуто. От этого там было холодно и накурено вместе.

Миша заглянул в ту комнату, которая в квартире родителей была их с братом комнатой. В той комнате работал телевизор. Там сидели две старушки и было ещё несколько детей разных возрастов. Миша заглянул туда, поздоровался и закрыл за собой дверь. Он отчётливо вспомнил, как он сам так же сидел с бабушкой и братом, когда родители и прочие взрослые веселились. К ним всегда подсаживали приведённых детей. А те дети были, обычно, капризными и маленькими. Эти приведённые дети норовили добраться и испортить Мишины любимые и заветные игрушки. А родители ничего в такие дни понимать не желали.

Все запахи, звуки, мебель, посуда, разговоры и даже сам вкус салата, морса и котлет напомнили Мише то, что он хорошо знал и знает, то, из чего состояла вся жизнь его родителей, соседей, родителей его друзей и его собственная. У него от этого открытия даже закружилась голова.

А потом все долго пели. Миша сначала очень старался правильно аккомпанировать на гитаре, боялся сбиться или играть не то. Но пели Юлины подруги и Юля громко, все разом, друг друга не особенно слушая. Так что Миша вскоре смело бил по струнам, отбивая скорее некий лихой ритм. Песни были так же знакомы ему с детства, как обои в прихожей.

Особенно громко и высоко пела одна маленькая тётка в зелёном платье. У неё был очень высокий и какой-то всепроникающий голос. В компании она явно считалась главной певицей и звездой. Её даже пришлось уговаривать, а она ломалась и говорила, что она не в голосе. Всё это очень напоминало Мише его маму, которая петь любила и всегда пела тоненьким голосом жалостливые песни. Она также любила, чтобы её поуговаривали. Когда она пела, отец смотрел на неё пьяными влюблёнными глазами, а Миша сгорал от стыда за маму и старался спрятаться куда-нибудь подальше, потому что мама любила ещё под какую-нибудь свою песню потащить отца танцевать. А в такие минуты Мише становилось стыдно за родителей до слёз.

А тут он встретил в московской квартире всё-всё-всё то, что знал. Ему всё было знакомо. Миша перебирал струны гитары. Пьяная женщина в зелёном платье пискляво выводила:

…Кружит и падает снежок

На берег Дона, на ветку клёна,

На твой заплаканный платок.

Какой-то очень выпивший краснолицый, вспотевший мужик съедал глазами исполнительницу. И было ясно, что он так смотрит на эту певицу уже лет двадцать с лишним. Юлины подруги, и сама Юля, притихли. Многие вытирали пьяные слёзы.

А потом они ехали с Юлей домой в почти пустом вагоне метро. Юля улыбалась, счастливая и пьяная.

– Какой ты молодец, – говорила она, – как всех порадовал! Я в первый раз убедилась, что ты настоящий музыкант. А то что это за музыканты?… Это я не умею, то я не могу. А ты всё, что просили, сыграл. Мои девчонки в восторге.

После того дня рождения в пятиэтажке в Кузьминках Миша уже не ощущал Москву монолитом. Он ощутил её городом. Просто городом. Огромным. Непостижимо большим, но просто городом. Он даже сначала не понимал, как ему относиться к своему новому знанию.

***

Мишин телефон снова сработал. Он спокойно потянулся к телефону. Может быть, Соня хотела что-то спросить. Но номер звонившего был опять не определён.

– Да-а, – ответил Миша, – я вас слушаю, – никто не ответил. – Я слушаю вас. Аллё-о-о…

– Ты кто такой? – услышал Миша вопрос из телефона. Вопрос прозвучал резко, грубо и отчётливым мужским голосом.

– Простите… – растерялся Миша.

– Кто ты такой? Я что, непонятно спросил? – услышал Миша тот же голос и ту же интонацию. И в голосе и в интонации явно слышалась угроза.

– Вы, видимо, ошиблись номером, – спокойно и вежливо ответил Миша.

– Это ты, видимо, чего-то не понимаешь, – услышал он ещё более резкий ответ. – Кто ты такой?

– Знаете! Сначала я сам хотел бы узнать, с кем разговариваю, – рассердился Миша. – Вы наверняка ошиблись. Прошу больше мне не звонить и в подобном тоне со мной не разговаривать, – он резко отнял телефон от уха и нажал на отбой. – Вот ведь хамло какое, – сказал он скорее сам себе.

– А в чём дело, Мишенька? – заинтересовался Стёпа.

– Да какой-то дурак и хам телефоном ошибся. Да ещё и грубит.

– Плюнь! Это бывает! Нам сегодня никто не должен помешать получить наше удовольствие, – сказал Стёпа торжественно.

– Это верно, – ответил Миша, улыбаясь, и положил телефон на угол стола.

Но что-то неприятное так и не ушло. Голос, звучавший в трубке, был таким уверенным и совсем недобрым. Миша бросил короткий взгляд на телефон ещё раз и поднял глаза на Стёпу. А тот сидел, улыбался и смотрел куда-то в сторону.

– Миша, скажи честно, я так же выгляжу? – спросил Стёпа и мотнул головой, указывая то направление, куда Мише нужно было посмотреть.

Миша взглянул туда. Там он увидел столик, за которым сидели две молодые девицы и взрослый мужчина. Девицы были яркие и юные. Одна весело смеялась, а другая что-то искала в своей сумочке. Мужчина был крупный, в хорошем тёмно-синем костюме. Он сидел и свободно и набычившись одновременно. Редкие, седые волосы его были хорошо уложены, сквозь них блестела смуглая кожа, обтягивающая его большую голову. Он курил сигару.

– Нет, Сёпа! Ты и близко на него не похож, – честно ответил Миша.

– Да уж, конечно, мне такой лоск и такие девки не по карману, – отмахнулся Стёпа, – я не об этом.

– Да ты симпатичнее, дружище. Этот, видишь, как подбородок поджал. И смотрит исподлобья. А ты улыбаешься всегда. Сосем не похож. Ничего общего.

– А я думаю, если седой и старый мужик сидит или ходит с молодыми девками, то он такой же, как все такие. И мы все на одно лицо, – грустно сказал Стёпа. – А ещё мне кажется, что это так бросается в глаза, и всё в этой ситуации так очевидно, что даже неудобно за мужика и девчонок. А мне всё кажется, что уж я-то не так глупо выгляжу. Что я, по крайней мере, весёлый… А-а-а, – Стёпа махнул рукой, – один чёрт.

Тот мужчина и девушки, которых они разглядывали, сидели рядом с большим аквариумом. В аквариуме ползали разнообразные ракообразные и огромные крабы. Вдруг два работника ресторана в белых коротких халатах подошли к этому аквариуму с большими щипцами на палке, схватили одного краба этими щипцами и вытащили его из воды. Краб отчаянно задрыгал всеми лапами. Одна девица радостно взвизгнула. Потом она, видимо, попросила показать ей краба поближе. Сотрудники ресторана поднесли ей несчастное существо, зажатое щипцами, к самому столику. Девицы посмеялись, мужчина выпустил облако сигарного дыма, улыбнулся, и краба унесли. Стёпа заворожённо смотрел в ту сторону.

– Я не понимаю этого, – сказал он грустно. – Этого великолепного краба унесли убивать и ломать на куски. Я помню, мальчишки во дворе синицу из рогатки подбили, так я её выхаживал, выхаживал. Она сдохла, а я чуть с ума не сошёл. А эти девочки вчера ещё в куклы играли. А теперь, видал, как веселятся. А это краб – это не кукла. Это живое существо. Они и над нами так же смеются, наверное, между собой.

– Сёпа! Что с тобой сегодня? Девки как девки. То ты говоришь, что стервы – это твоя стихия, то из-за краба сейчас заплачешь. У меня вот Аня купила карпов в магазине. А они оказались живые. Я так этих карпов хотел. Так нет же! Катька как увидела, что рыбки живые… Устроила истерику. Ну и что? Поехали с ней этих чёртовых карпов на Чистопрудном бульваре в пруд и отпустили. А мне до сих пор обидно. Так хотелось рыбы тогда…

– Вот ты правильный отец! – пафосно сказал Стёпа. – Поэтому твои дочери здесь с такими, как я, деятелями сидеть не будут.

– Да я бы ни за что этих карпов тогда бы не выпустил, – засмеялся Миша. – Я тогда чуть Катьку за её вопли не выпорол. Я хотел тем карпам тогда головы поотрубать, но Аня не дала…

– Так не поотрубал же! – ещё более серьёзно сказал Стёпа. – Вот я занимаюсь животными с той самой синицы. А не подбили бы её тогда мальчишки, глядишь, у меня была бы другая, более высокая и успешная судьба. Но я занимаюсь животными и птичками. И зарабатываю этим деньги. Но я не об этом… Я так часто видел, что люди животных любят больше, чем людей. Раньше я думал, что это хорошо. А теперь уже не знаю. Но тут у моих приятелей на днях сдох попугайчик волнистый. А их внуку три годика. Я им быстренько нашёл очень похожего. Цвет такой же. Ну, очень похожие попугаи. Сам бы спутал. А мальчик узнал и не поверил. Хороший человек, скорее всего, вырастет. А эти девицы радовались, как прекрасного краба потащили убивать… Хотя я думаю, что этот мужик с сигарой к этим девчонкам относится не лучше, чем к крабам. Сломает им жизнь и забудет. Мы такие…

– Сёпа! Дались они тебе! Мы же ещё не выпили вовсе, – улыбался Миша. – Ну что ты сегодня, ей-богу! Надо было тебе со своей подружкой прийти. Был бы ты сейчас весёлый.

– Я просто животных люблю, – насупившись, сказал Стёпа. – А жестокости и бесчувственности не люблю. И давай выпьем за тебя, – сказал Стёпа и налил две рюмки.

– За меня-то почему? – удивился Миша. – Мне эти крабы так, как тебе, не дороги. Я, если что, и сам с удовольствием их ем. И девки мне эти безразличны.

– Давай выпьем за тебя, – перебил его Стёпа, – потому что ты правильный человек. Выпьем за то, что ты хороший отец, за то, что ты хорошо воспитываешь своих дочек. За то, что у тебя прекрасная жена, и за то, что ты её любишь и её не обманываешь, а это видно! Выпьем за то, что ты хорошо делаешь свою работу, за то, что ты свою работу любишь и делаешь её так, как другие не могут. За то, что у тебя много друзей. За то, что ты всегда готов прийти на помощь. За то, что ты так правильно и хорошо живёшь. Если бы не ты, Миша, я бы думал, что уже никто нормально в этом мире не живёт. За тебя!

Стёпа выпил, не закусывая, и сморщился. Миша слушал Стёпин тост и не знал, пить ему за такие слова или не пить. Он сидел и понимал, что ничего того, что так легко перечислял Стёпа, он сам про себя сказать бы не смог. Но начинать спорить со Стёпой он не считал возможным и не хотел. А потом Миша подумал: «Но тех рыб же я, действительно, чёрт бы их побрал, через всю Москву вёз, чтобы дочь успокоить. Вёз? Вёз! Дочь была рада? Рада! Ну и ладно!»

Миша поднял рюмку, кивнул Стёпе и одним глотком выпил налитую Стёпой водку. Он чувствовал, что жизнь проще не становится, но думать о жизни становится проще.

«А сейчас ещё и эта рюмочка упадёт куда надо, и станет ещё проще, – с удовольствием подумал Миша. – Удивительны химические реакции мозга! Так тому и быть!»

Телефон на углу стола снова подал сигнал. Миша взял его. Номер снова был не определён. Миша колебался секунду, но отвечать не стал, а нажал на отбой. Ощущение тревоги и неведомой опасности на миг заставило сердце сжаться.

Потом принесли суп. Стёпа моментально наполнил рюмки, и водка в графине кончилась. Стёпа распорядился, чтобы принесли ещё столько же, и стал неистово перчить свой суп.

– Сейчас, Мишенька, под супчик выпьем, – сообщил Стёпа, – и это у нас начнётся другой этап опьянения.

– Тогда скажу тост я, – решительно заявил Миша.

– Давай!

– Выпьем, Сёпа, за тебя, дружище! – сказал Миша, улыбаясь.

– А я когда произносил предыдущий тост, именно на это и рассчитывал, – улыбаясь, сказал Стёпа.

– Хочу выпить за тебя, дорогой Сёпа, – начал Миша и наклонился над столом, держа рюмку в правой руке, – потому что ты очень лёгкий человек. Ты не врёшь, не изображаешь из себя чёрт знает что. Ты любишь тех, кто с тобой рядом. Ты любишь жизнь и умеешь ею наслаждаться. От общения с тобой появляется аппетит. Ты умеешь жить вкусно! За тебя!

Стёпа слушал, не отвлекаясь. Он улыбался, и глаза его увлажнились и заблестели.

– Спасибо, друг! – сказал он, когда Миша закончил. – Если бы я был таким, как ты сказал, то цены бы мне не было. А так цена мне невысока. Но выпью я с удовольствием.

Они выпили и принялись есть суп. Большего веселья Мише не хотелось. Ему хорошо было так сидеть со Стёпой и ничего больше не хотеть. Но тут Стёпа испортил идиллию.

– Мишенька, а сигаретки у тебя нет? – спросил Стёпа. – Сейчас бы закурить, и счастье будет полным.

– Нет. Сигаретки у меня нет. С утра не закурил, и не тянет. Вот ни капельки не хочется. Хочу этим воспользоваться. Ты, если хочешь, кури, а я не буду.

Миша говорил это, а сам думал о том, что выкурил бы сейчас сигаретку с удовольствием. Но всё же ещё потерпит. Ему хорошо было сидеть со Стёпой. И так не хотелось, чтобы приходили Сергей и Соня, потому что сразу кончится их со Стёпой бессмысленный, но такой сладкий разговор.

***

А Миша уже давно знал про себя, что веселиться и радоваться он не умеет. Точнее, ему удавалось радоваться, но это с ним случалось редко, и ему неведом был некий безотказный и верный рецепт радости.

С самой юности он пытался получить удовольствие и радость от тех мероприятий и затей, которые, собственно, и затевались для веселья. На танцах ещё школьной поры он всегда чувствовал себя напряжённо. На тех танцах нужно было выполнять рад обязательных дел. Надо было вести себя раскованно, нужно было непринуждённо знакомиться с девушками или совсем непринуждённо общаться с уже знакомыми или одноклассницами. Нужно было смело делать что-нибудь запретное, например, как минимум, выпить алкоголя. Было много других способов и правил весёлого поведения. Но у Миши с этим были всегда проблемы.

Он всегда стеснялся своей походки и сомневался, что сможет танцевать с девушкой или без неё некомично. Он опасался опозориться и говорил друзьям, что танцевать не хочет и не любит. Он стеснялся девушек и боялся показаться неумелым, а главное, совершенно неопытным в общении с ними. И ещё, он очень боялся гнева родителей, если явится домой с запахом алкоголя.

Не на танцах, а просто в компаниях он всегда старался привлечь к себе внимание. Если было фортепиано, то он садился за него и наигрывал что-нибудь в надежде, что попросят сыграть и спеть. Он с этой целью выучил много песен. Но просили нечасто, а если и просили, то долго не слушали всё равно. Миша переживал. Он выучил несколько романтических стихов, чтобы в нужный момент произвести впечатление. И из книги «В мире мудрых мыслей» у него было несколько цитат на многие случаи. Но Миша в компаниях чаще всего напряжённо ждал и искал момент, чтобы ввернуть стихотворение или высказывание. Ему было невесело в таких компаниях.

В художественном училище ребята, будущие художники и скульпторы, учились не только мастерству, но и художественному образу жизни. Учиться быть художником и не выпивать было невозможно. Первые же встречи с алкоголем убедили Мишу, что сам по себе алкоголь веселья и радости не несёт. Он знал тех ребят, которым алкоголь обязательно придавал особые силы. Он знал тех, кого алкоголь вёл по жизни самыми непредсказуемыми путями и лабиринтами. Он знал тех, кто выпивал, как будто дышал полной грудью. Но у Миши встреча с алкоголем прошла буднично и скучно. Он опьянению не радовался, а сопротивлялся ему. Пил с друзьями и старался, что называется, держаться. Опьянение не приносило ему лёгкости и блеска мыслей, высказываний и действий. А болел Миша после выпивки сильно.

Любые наркотики Мишу пугали. Он попробовал курить траву с однокурсниками, но за тем эффектом, который он от этого чувствовал, ему всегда мерещился ужас привыкания, зависимости, разложения и краха. С наркотиками у Миши не сложилось совсем никак.

В студенческие годы в Москве он не получал удовольствия ни от отчаянных пьянок и попыток испытать свободную любовь в общежитских коллективных загулах. Он видел, что кому-то это нравится, но сам он удовольствия не получал. Наоборот, ему было неприятно.

Первые праздники в трудовом коллективе вызвали недоумение. Дни рождения друзей и жён друзей, новоселья, выезды на природу большими компаниями или несколькими семейными парами, детские праздники, которые они с женой устраивали для детей, или те, на которые Миша водил свою старшую дочь, свадьбы, крестины, большие и малые корпоративные торжества, торжественные приёмы, на которые он иногда получал приглашения, «обмывания» автомобилей, дач, катеров, походы в баню, мальчишники и прочее, и прочее – всё это Мишу не радовало. Он научился изображать хорошее расположение духа на всех подобных событиях и в компаниях. Но он с недавних пор смотрел с недоверием на тех людей, которые весело танцевали, радостно пели что-нибудь пьяным хором или сольно, на тех приятелей и приятельниц, которые дружили уже много лет, но при каждом удобном случае и в любой компании продолжали и продолжали бесконечные свои разговоры. Он слушал тех, кто смеётся до слёз несвежим анекдотам или несмешным шуткам, и думал: «Неужели людям действительно весело?» – он думал так и всё больше и больше сомневался.

При этом Миша не ждал, что кто-то его будет веселить. С ним случались радостные эпизоды. Неожиданно самая обычная встреча с приятелями превращалась в радость с какими-нибудь весёлыми и дурацкими затеями. Миша запросто, при наличии заводного компаньона или компании, готов был шалить, кого-нибудь разыгрывать. Он любил азартные многочасовые споры, доходящие чуть не до драки. Миша смело шёл на пари и часто проигрывал споры. Он категорически не считал себя занудой и педантом. Вот только радовался и веселился редко. Знал это про себя и считал большим в себе недостатком. Часто думал, что что-то в нём не так, что слишком к себе прислушивается, что не умеет, не научился веселиться.

Но поговорить с кем-нибудь с глазу на глаз Миша очень любил. Он знал, что небольшая компания, а лучше, один хороший собеседник – это то, что ему нужно. А такие тёплые компании, а тем более душевные разговоры один на один, случались редко.

Разговоры с Юлей на кухне квартиры на Кутузовском были для Миши острой радостью и счастьем. Они могли выпить с ней много коньяку или водки, могли сидеть просто с чаем или кофе. Могли курить одну за одной или почти не курить. Но радость общения Миша испытывал с Юлей всегда.

Юля слушала! Она могла слушать и в одиночку выпить бутылку коньяку, пить, молчать и слушать. Как-то Миша узнал, что Юля слушала невнимательно, а то и не слушала вовсе. Но от этого Юлино общество не стало Мише менее важным и приятным.

А теперь Юли не стало навсегда. Но Миша сидел, выпивал со Стёпой, и ему было хорошо и спокойно. И он рад был тому, что ему удаётся не думать ни о чём, а просто сидеть и пить, не ковыряя себя трагическими мыслями. Миша пьянел, чувствовал к Стёпе полнейшую нежность и даже желание его обнять и расцеловать. Лишь бы продолжался разговор, который так Мишу радовал.

***

– Знаешь, – сказал Стёпа, – ты меня прости, это не по-дружески, но я закурю. Спасу нет, хочу курить. А ты, Мишенька, не кури. Так, как ты сегодня не куришь, это самый эффективный способ бросить курить. А я покурю, ладно? Уж очень хочется! Да ещё так сигарой пахнет от этого старика, – Стёпа махнул рукой в сторону двух девиц и мужика с сигарой. – Всё-таки, Миша, ты прав! Я гораздо младше и симпатичнее его. Я присмотрелся…

– А вот и я! – услышал Миша у себя за спиной женский голос, он тут же оглянулся и увидел Соню. – Вы думали, я уже не приеду, а я приехала! Заботьтесь обо мне теперь.

– Вот, Сёпа, – сказал Миша, поднимаясь со стула, – это мой товарищ, о котором я тебе говорил. Познакомься, Степан, это Соня. Соня, это Степан.

– Ничего себе, товарищ! – восхищённо сказал Стёпа. Он уже успел встать и улыбался всем своим большим и мягким лицом. – Вот какие, оказывается, бывают товарищи.

А Соня выглядела очень эффектно. Миша никогда не видел её такой нарядной. Соня была, как Соня, без излишеств.

Но её коричневое платье, хоть и было с рукавами и не демонстрировало открытого тела, но очень подчёркивало Сонину фигуру.

А Соня была раскрасневшаяся с улицы и либо взбудораженная чем-то, либо выпившая, либо и то и другое вместе. Но она была точно не такая, как обычно. И выглядела шикарно. Миша удивился.

– Ну и что вы тут пьёте? – спросила Соня, усевшись за стол.

– Водочку, – быстро ответил Стёпа. – Но у нас с Михаилом это было намечено заранее. Мы заранее решили сегодня выпить водки. Но мы закусываем и ещё как! Так что мы в форме и только начали. За нас вам стыдно не будет. В грязь лицом не ударим.

– Нет! Я водку пить не буду, – сморщилась Соня, – мы с девчонками пили коньяк. И есть я не хочу. А я вам тут не помешала? Может, у вас тут суровые мужские разговоры? Я хочу сегодня веселиться!

– Да ну что вы, Сонечка, – сказал Стёпа бархатным голосом. – Мы тоже хотим веселиться сегодня. Вот только закончим ужин и будем думать, как нам сегодня развеселиться.

– Ну и славно, – сказала Соня и мотнула головой. – Извините, Степан, я с Мишей пошепчусь, – сказала она, наклонилась к Мише и показала ему жестом, чтобы он сделал то же самое. – Миша, я вам точно не помешала? – спросила она шёпотом серьёзно, спокойно и совершенно трезво.

– Да ну что ты, Соня… – тоже громким шёпотом сказал Миша.

– Я же помню, у тебя горе, – перебила она его, – вы не по этому поводу собрались?

– Да нет же. Ну правда! Решили дружески собраться и попробовать повеселиться. Сейчас ещё один мой приятель подъедет… Это я их попросил со мной побыть. Мне как-то хреново, Сонечка. Но сегодня я намерен выпить и пошалить. Так что ты не помешаешь.

– Значит, у вас не скорбные посиделки? – совсем близко наклонившись к Мише, спросила она. Миша почувствовал в её дыхании запах алкоголя. И сильный запах.

– Точно нет! – твёрдо ответил он.

– Это хорошо! Мне сейчас чужого горя не надо. У меня сейчас и своих переживаний достаточно. Так что могу только веселиться.

– Сонечка, что-то случилось?

– И случилось, и накопилось… Всё вместе, – ответила Соня и опустила взгляд. – Короче, Миша, извини, но мне плохо, аж пиздец. Так что я сегодня с вами выпью. Потерпи.

– Ну что ты!… -сказал Миша громче. – Что-то конкретное стряслось?

– Говорю же, всё вместе. Потом скажу. Пойду руки вымою. А вы мне коньяку закажите пока, – сказала она последнюю фразу Стёпе, вставая.

– С радостью, – ответил тот, – а какого?

– Всё равно. Но такого, который вам не стыдно мне предложить. А где здесь дамская комната?

– Не знаю, – сказал Миша, – мы здесь в первый раз. Сейчас спрошу…

– Найду, сиди, – ответила она и ушла.

– А Аня с ней знакома? – сразу спросил Стёпа.

– Нет, Сёпа, не знакома. И Ане знать про Соню не надо.

– Мишенька! Ты разбиваешь мне сердце и рушишь идеалы, – сказал Стёпа и шутливо, и не очень. – А я-то думал…

– То, что ты сейчас подумал, – это полная чушь, – быстро сказал Миша громким шёпотом. – Соня – мой товарищ и всё. Я тебе говорил, что, может быть, я даже страдаю от того, что мы просто товарищи. Но это именно так. А с Аней Соню знакомить не надо. Нужно будет слишком много объяснять, а это совершенно ни к чему. Потому что объяснять нечего. Просто у Сони какие-то проблемы. Она сказала мне сейчас, что у неё что-то стряслось. Ей плохо. Так что давай не оставим хорошего человека в беде. Она отличный товарищ.

– Она шикарная баба! – сказал Стёпа. – Но сильно умная и для меня очень сложная и взрослая. Так что пусть будет товарищем. Как скажешь. Но просто в дружбу с такой я не верю и поверить…

Мишин телефон снова сработал.

– Извини, – сказал он Стёпе и взял телефон. Номер был не определён.

– Да кто тебя всё дёргает? – возмутился Стёпа. – Неприлично мешать друзьям общаться.

– Извини, я отвечу, и больше меня дёргать не будут, – сказал Миша и поднёс телефон к уху. – Да-а-а. Слушаю.

– Нехорошо обрывать разговор и не отвечать на звонки, – услышал Миша тот самый незнакомый ему грубый мужской голос.

– Это снова вы! Если вы будете говорить в том же тоне… – сказал Миша громко…

– У тебя там очень шумно, – перебил его голос в телефоне, – отойди туда, где потише, и мы быстро поговорим.

– Вы наверняка ошиблись номером, – как можно более спокойно сказал Миша. – Я не знаю, с кем…

– Ну ты же понимаешь, что я не ошибся номером, – голос звучал уверенно и жутко, – ты, главное, сам сейчас не сделай ошибку. Выйди туда, где тихо. Я жду.

– Извини, – сказал он Стёпе и вышел из-за стола, – я сейчас быстренько переговорю и вернусь.

Миша шёл к выходу из ресторана и очень быстро прокручивал все возможные варианты того, откуда мог звучать этот голос, по какой причине и какую опасность это сулит. А в том, что от голоса в телефоне исходила опасность, Миша уже не сомневался. Но ничего, кроме того, что могли звонить конкуренты или кто-то от конкурентов из Петрозаводска, он не придумал. Миша быстро успел подумать, что больше ему с угрозами звонить некому. И ещё успел подумать, кому нужно позвонить, чтобы в свою очередь припугнуть тех, кто звонил.

Миша вышел к гардеробу, где музыка и шум были почти не слышны.

– Я вас слушаю, – сказал он в телефон.

– Это я тебя слушаю, – услышал он.

– Послушайте, – стараясь говорить очень спокойно, ответил Миша, – так бесполезно со мной разговаривать. Это не разговор…

– Тебя зовут Михаил? – услышал Миша неожиданный вопрос. – Отчество – Андреевич? Так?

– Именно так. Ну и что?

– Значит, телефон, на который я звоню, зарегистрирован на твоё имя? Так? – повисла короткая пауза, Миша не стал отвечать. – И зарегистрирован по адресу… – голос спокойно и чётко назвал Мишин домашний адрес. – Так что как тебя зовут, где ты живёшь, если ты там живёшь, я уже знаю. Завтра буду знать больше. Но я тебя ещё раз спрашиваю, кто ты такой, а?

Миша почувствовал страх и оцепенение. А ещё он подумал, что совершенно не знает, что ему говорить. Ему хотелось прекратить этот жуткий разговор, но он не решился.

– Кто я такой – это очень сложный вопрос, – ответил он, стараясь говорить ровным голосом, – не думаю, что вы можете его мне задавать. К тому же я не знаю даже вашего имени, – Миша говорил и набирался смелости, голос его окреп. Он уже не сомневался, что звонят ему из Петрозаводска или по поводу Петрозаводска. – Кто я такой?!. Я думаю, что в среду я буду в Петрозаводске, и мы сможем попробовать выяснить, кто я, кто вы и что с этим делать. – Миша был доволен тем, как он смог ответить и сыграть на опережение. В телефоне зависла тишина.

– Хорошо, – услышал наконец Миша, – ты можешь изображать дурачка, можешь не отвечать на звонки, можешь думать, что сможешь отшутиться. Не советую. Тебе придётся мне ответить. А то ни в Петрозаводск, ни куда-нибудь ещё ты не поедешь. Так кто ты такой?

– Вы мне что, угрожаете? – по возможности ехидно спросил Миша. Но он уже понял, что с Петрозаводском он не угадал.

– Конечно, угрожаю! – голос в трубке зазвучал громче и совсем неспокойно. – Я тебе так угрожаю, что лучше тебе меня больше не сердить. Перестань прикидываться дурачком. Хватит…

Миша слушал, и гнев, и страх закипали в нём. Он ничего не мог понять. Он чувствовал себя сильным и взрослым, стоящим в центре Москвы в людном, красивом, современном и цивилизованном месте. Но при этом он ощущал страх, беспомощность, полное непонимание ситуации и незнание, что же ему делать. Он чувствовал себя совершенно как когда-то на крыше дома в Архангельске. Он опять хотел оттолкнуть от себя страх и унижение. Он, как тогда, беспомощно барахтался в разговоре и увязал в словах. А голос в телефоне продолжал звучать.

– Кто ты по жизни, мне неинтересно. Кто ты по жизни, если мне надо, я узнаю. Ты мне скажи. Сам скажи, кто ты ей? Понял меня?! Лучше сам скажи… Иди пока подумай. Советую тебе самому всё сказать. Давай…

Разговор прервался. Миша ничего не мог понять. Но в голосе, который с ним говорил, было столько злобы и даже с трудом сдерживаемой ненависти, что Мише стало жутко. Понятно было только то, что говоривший человек продемонстрировал Мише свои возможности, узнав, как его зовут и его адрес. Ясно было, что возможности эти демонстрировались неспроста и человек всерьёз Мише угрожает. Угрожает и гневается. Вот только из-за чего и почему? Это было совершенно непонятно. По крайней мере тема Петрозаводска Мишей была решительно отброшена. Он стоял у гардероба, пронзённый и скованный страхом и полнейшим непониманием. А ещё ему было стыдно за свой страх, за то, что беспомощно разговаривал с незнакомцем, за то, что вообще поддался, подчинился, испугался и, вопреки всякому здравому смыслу, выслушал всё, что ему хотели сказать. Он ругал себя и думал, почему он так оцепенел от страха? «От того, что он назвал мой домашний адрес. Да, от этого…» – подумал Миша.

Он размышлял так и никак не мог найти причины столь сильных и недвусмысленных угроз. Миша стоял, сунув руки в карманы брюк, сильно сжав зубы, и играл желваками. Он бросил взгляд через окно на улицу. Там, мимо ресторана, по бульвару ползли машины, горели городские огни, шли мимо окна люди. Он посмотрел на эту городскую картину и вспомнил незнакомку в сером платье. Он вспомнил беленький шрам у неё на переносице, вспомнил странное ощущение опасности, исходящее от той красивой молодой женщины, и ему сразу стала понятна причина появления страшного голоса у него в телефоне.

– Какая глупость! – сам себе тихо сказал Миша. – Вот ведь глупость-то, а! Тьфу ты…

Миша горько усмехнулся. Он практически не сомневался в том, что догадался об истинной причине пугающих его звонков. Но ощущение опасности от этого не исчезло. Стало только ещё противнее. И ещё стало ясно, что с тем опасным человеком, который ему звонил, всё равно придётся объясняться. Придётся ему всё растолковывать и, по сути, оправдываться. А хотелось просто гордо и спокойно послать его очень далеко или, ещё лучше, просто не отвечать на звонки. Но он назвал его домашний адрес. Он был опасен. И он не шутил.

– Привет! Ты чего здесь стоишь, как по голове стукнутый? – услышал Миша голос Сергея. Миша оглянулся и, действительно, увидел Сергея, свежего, бодрого, взъерошенного и румяного. Сергей отдавал одежду в гардероб. – Есть хочу, аж хохочу! А ты тут кого высматриваешь?

– Так тебя и высматриваю, – постарался весело сказать Миша. – А мы уже сытые и пьяные. Привет, Серёга!

***

Вскоре они уже сидели все вместе. Стёпа и Соня говорили как старые приятели и успели перейти на «ты». Когда принесли ягнятину с картошкой, Миша сказал, что уже не хочет, что явно погорячился с заказом. Сергей тут же Мишину тарелку забрал и принялся с жадностью есть. Соня пила коньяк, Миша и Стёпа водку, Сергей быстро выпил всю воду, которая стояла на столе, и заказал ещё. Он и еды какой-то себе заказал. Все, кроме Миши, говорили, смеялись, курили. Миша тоже машинально потянулся за сигаретой, но Стёпа буквально выдернул её у Миши изо рта. Все решили помогать ему бросить курить. За столом было весело. А Миша думал о своём. Он ощущал телефон в кармане, как тяжёлый, угловатый и неудобный предмет. Он чувствовал, что ждёт звонка, и придумывал, что и как скажет. Он пытался подавить в себе тревогу и страх, он готовил лёгкую и спокойную интонацию и волновался.

– Миша, ты с нами или нет? – вдруг спросила Соня. А он даже не сразу сообразил, что обращаются к нему. – Ты где, Миша? Возвращайся! Кто-то обещал мне, что будет ко мне приставать!

Миша вздрогнул, оторвался от своих внутренних монологов и улыбнулся.

– Сонечка! Я обещал, что будут приставать! – ответил он. – Но я не говорил, что буду приставать именно я.

– Ну и сволочь же ты, Мишенька! – своим низким, удивительным голосом медленно сказала Соня и прищурилась.

– Он романтик, он не здесь, – весело сказал Сергей, – он расставляет свои дорожные знаки силой мысли в каком-нибудь дальнем и занесённом снегом краю. Он спасает сейчас людей. Не мешайте ему.

***

Были ещё разговоры. Стёпа поднял тост: «За даму, которая украшает нашу компанию! Если бы не Сонечка, мы бы говорили о своих глупостях, сидели бы мрачные, скучные. Но благодаря вам… Точнее, благодаря тебе, Соня, мы стараемся быть остроумными и интересными…» Стёпа сказал длинный тост в таком духе. Выпили все стоя, кроме Сони. А Миша всё ждал звонка. Но телефон молчал. Он знал, что выпил такую дозу водки, которая обычно брала его в крепкие объятия. Но водка пока не брала.

«Ну вот, тоже мне, повеселился, – думал Миша. – Ничего! Он позвонит, и я, так или иначе, эту дурацкую историю закончу. Всё-таки нервы ни к чёрту… но ещё не вечер! Сегодня веселье от меня не уйдёт! Какой разговор со Стёпой испортили!…»

– Мишаня, – наклонившись и в самое ухо сказал Мише Сергей, – можно я тебя украду на пару минут? Вопрос есть, и срочно.

– Пойдём, – ответил Миша.

Сергей шутливо извинился перед Стёпой и Соней, сказал что-то весёлое про какие-то неотложные и секретные вопросы к Мише и что они отойдут на минутку. Соня сказала, что от Миши всё равно толку нет. Стёпа радостно попросил их вообще не возвращаться. Он шутил, Соня смеялась.

***

Миша и Сергей отошли к гардеробу, там Сергей взял Мишу обеими руками за плечи и заглянул ему близко прямо в глаза. Миша увидел, что Сергей улыбается и глаза его блестят. «Так, – подумал Миша, – он сейчас мне сознается, что это он меня разыгрывал по телефону. А я скажу ему, что он дурак и шутки у него дурацкие…»

– Миша! – сказал Сергей. – Скажи мне честно… Что у тебя с этой Соней?

Миша заморгал от неожиданности вопроса и от непонимания.

– В каком смысле? – спросил он.

Он настолько сразу поверил в своё предположение, что именно Сергей его разыгрывал. Он стоял, хлопал глазами и ничего не мог понять.

– Дружище, что с тобой такое? – продолжил Сергей. – Я спрашиваю, Соня тебе кто?! Какие у вас отношения?

– А ты ответь… – глядя Сергею в глаза, как можно строже сказал Миша, – ты разыгрывал меня по телефону?

– Когда?

– Перед тем, как сюда прийти.

– Нет! – удивлённо сказал Сергей. – Я тебя вообще никогда не разыгрывал, – Сергей широко улыбнулся, – тебя разыгрывать нельзя. Ты же нервный…

– Точно не разыгрывал? – на всякий случай спросил Миша, видя, что опять ошибся в своих предположениях.

– Да, точно, точно! – Сергей ответил быстро и встряхнул Мишу за плечи. – Но ты от вопроса-то не уходи. Что у тебя с Соней?

– Ты в смысле?…

– Да! Я в этом смысле!

– Мы друзья, – ответил Миша, – можно сказать, товарищи.

– Никогда ничего?! – спросил Сергей, наклонив голову, и прищурился.

– Почти… Но никогда и ничего! – ответил он коротко, улыбнулся и изобразил тяжёлый вздох.

– Вот! – сказал Сергей и отпустил Мишу. – Вот теперь вечер начинается!

Глаза его блестели, а губы он сжал в напряжённую и хитрую улыбку.

– Ты чего? – спросил его Миша.

– Всё, Мишаня! – ответил тот. – Я тебя спросил, ты мне ответил, и не говори, что этого не было. Я начинаю действовать… А что ты там спрашивал про розыгрыш?

– Да так, глупость… – махнул рукой Миша.

– Ты своё лицо видел? – вдруг совершенно серьёзно сказал Сергей. – Давай выкладывай. Только подожди секундочку, я кое-что немедленно сделаю. Я быстро, – Сергей подошёл к гардеробщику. – А где у вас тут администратор?

Миша видел, как Сергей подошёл к молодой даме-администратору и что-то ей весело сказал, показал куда-то рукой и, в итоге, достал деньги, отсчитал пару купюр и дал их администратору. Вслед за этим он вернулся, совершенно счастливый.

– Ну, выкладывай, кто тебя там разыгрывает? – с ходу спросил он.

***

Миша, как мог, коротко рассказал Сергею про незнакомку, звонки и угрозы. Про то, что звонивший как-то узнал его домашний адрес и имя.

– И ты из-за этого так переживаешь? – искренне удивился Сергей. – Плюнь, Миша! Я не понимаю, чего от тебя хотят, но это либо дешёвая разводка, либо глупая ошибка. Не думай об этом вообще. Не бери в голову. Не разговаривай с ними. Или хочешь, я с ними поговорю. Мне даже интересно.

– Нет, старик! – решительно сказал Миша. – Я как-нибудь сам…

– Не вздумай всерьёз в эти разговоры влезать. Лучше всего вообще не отвечай. Если бы я так реагировал на все наезды, которые со мной случались, – давно бы уже с ума сошёл. Как ты, такой чувствительный, вообще с людьми работаешь, я не понимаю.

– Работаю как-то, Серёга, – ответил Миша, желая закончить разговор. – Но это звонили не по работе.

– Да плюнь ты! Они больше не позвонят. Пойдём лучше вернёмся. А то неудобно. Долго мы тут уже разговариваем. Сегодня, мне кажется, очень важный вечер. Очень важный! – сказал Сергей, подмигнул и довольно сильно хлопнул Мишу по плечу.

Миша уже догадывался, куда Сергей клонит, почему спешит вернуться к столу и почему пропустил его историю практически мимо ушей. Но он почувствовал, что ему стало легче. Страх отпустил, осталось только неуютное чувство опасности да телефон в кармане лежал угловатым грузом. Но и груз стал легче, и углы перестали быть такими острыми.

– Пойдём, вернёмся, – сказал он Сергею, – но учти, Соня человек особый. Ты хвост сильно не распускай. И без глупостей. Это я тебе как её старый товарищ говорю.

– Я что, не вижу! – сверкая глазами, сказал Сергей. – Не можешь ты обойтись без советов. Товарищ она тебе, говоришь?… Пошли, давай…

***

За столом Стёпы и Сони не было. Сергей и Миша огляделись по сторонам и увидели их рядом с тем аквариумом, в котором ползали крабы и ракообразные. Соня и Стёпа что-то внимательно рассматривали в аквариуме и оживлённо обсуждали то, что видели. Сергей сразу пошёл к ним, Миша постоял пару секунд и пошёл следом.

– Что, решили выбрать жертву? – спросил, подходя, Сергей.

– Нет. Мы любуемся камчатскими крабами, – ответил Стёпа. – Это удивительные существа. Я рассказывал Соне про их миграции.

– Ага, – усмехнулся Сергей, – особенно удивительна их миграция в столичные рестораны.

Соня засмеялась. Она стояла с бокалом коньяка в руке. Она заметно опьянела, и щёки её горели.

– Да нет, – сказала она, – мне просто понравился вот этот, маленький, – она показала одного из крабов, который был меньше остальных. – Он самый неугомонный. Остальные, видите, притихли, а этот ползает и ползает. Он на стену так и лезет всё время. Просто артист. Он явно махал мне рукой. Я заметила и решила посмотреть поближе. А их здесь кормят, интересно?

– Ими кормят точно, – ответил Миша.

– Скажите, пожалуйста, – громко спросила Соня проходящего мимо официанта, – а у вас здесь этих крабов кормят?

– Не знаю, – ответил парень, – я этим не занимаюсь, но кажется, нет. Они не успевают проголодаться.

– А этот, по-моему, голодный, – указала она на того, который был меньше остальных и самый активный. – Можно его покормить? Чем их кормят?

– Это, простите, не ко мне, – осклабился официант, – это к администрации вопрос. Извините… – сказал он и ушёл.

– Сейчас мы всё узнаем, – сказал Сергей, – а если здесь их не кормят, то мы заберём его и покормим дома.

– Не-е-т, Сергей! – очень серьёзно сказал Стёпа. – Камчатского краба ты с руки не покормишь. Это тебе не белочка или собачка. Его надо держать в аквариуме с морской водой. А это сложное техническое сооружение. Это я как специалист тебе говорю. Эти морские аквариумы хлопотная штука и дорогая… Я, между прочим, могу…

– Вы не могли бы не толпиться возле нашего столика, – услышали они раздражённый и довольно высокий женский голос.

Они все стояли не только возле аквариума, но и возле стола, за которым сидели девицы и мужчина в синем костюме. То есть та компания, которую разглядывал Стёпа в начале ужина. Теперь девиц стало три. Мужчина по-прежнему насу-пленно курил сигару, очевидно, следующую, а девицы возмущённо смотрели на собравшихся возле их столика Стёпу, Сергея, Мишу и, особенно, на Соню.

– Простите, мы вам чем-то помешали? – растерянно спросил Стёпа, повернувшись и слегка наклонившись к девицам.

– Просто нечего здесь толпиться. Не в зоопарке, – очень скандальным тоном сказала самая высокая из девиц.

Мужчина с сигарой явно напрягся, но смотрел в сторону с безучастным видом.

– Извините, – снова сказал Стёпа, – мы просто подошли посмотреть крабов.

– И поэтому нужно здесь стоять у нас над душой полчаса и орать? – с явным напором, злобой и вызовом сказала девица.

Миша стоял, растерявшись. Он не знал, как реагировать. Он только успел подумать, что слишком много злости и гнева вылилось на него за вечер. Сергей тоже стоял молча.

– Боюсь, что мы не можем стоять у вас над душой, – очень любезно сказала за всех Соня, – потому что у вас вряд ли есть душа, милая барышня. Мы сейчас уйдём.

– Илья, сделай что-нибудь с этим, – сказала девица, обращаясь к мужчине с сигарой. На словах «с этим» она повела рукой в сторону Сони и остальных.

– Помолчи, дура, – спокойно сказала Соня, царственно повернулась и пошла к своему столу, – пойдёмте, ребята.

– Извините, пожалуйста, – сказал Стёпа, прижав руку к груди и слегка наклонившись в сторону девиц и безмолвного мужчины с сигарой, – у вас очаровательные дочери.

Все вернулись к столу, молча переглядываясь и сдерживая рвущийся смех. Сергей подмигнул Соне и показал ей поднятый вверх большой палец. За спиной, со стороны аквариума, Миша услышал нервно тявкающие голоса девиц и пару басовитых ответов мужчины. Стёпа, не говоря ни слова, поднял свою рюмку, которая стояла наполненная. Все разом чокнулись, в том числе и Сергей стаканом воды. Потом все так же разом выпили и рассмеялись громко. Громко так, чтобы было хорошо слышно там, за столиком у аквариума.

***

Мишин телефон сработал минут через пять после того, как они вернулись к своему столу. К этому моменту Сергей, не скрываясь, поедал глазами Соню через стол. Он даже задул свечу, которая стояла между ними посреди стола и мешала смотреть. Телефон Сергея часто звонил, но он, не глядя, сразу нажимал отбой. Стёпа что-то начал рассказывать всем сразу.

Миша ждал звонка и был к нему готов, но всё равно вздрогнул, когда телефон сработал. Он не сомневался в том, кто ему звонит. Он сразу встал, извинился и пошёл в сторону гардероба.

– Не глупи, Миша, – услышал он голос Сергея вслед.

Не оборачиваясь, Миша отмахнулся. Он быстро шёл к гардеробу и судорожно вспоминал подготовленные и продуманные слова, но не мог их вспомнить.

– Ну, говори, что надумал, – услышал Миша уже ненавистный ему голос. Он не мог по голосу определить возраст говорившего, но почему-то ощущал обладателя этого голоса как человека существенно себя старшего. Хотя голос не был определённо пожилым или каким-то взрослым. Просто в голосе чувствовалась сила и ледяная уверенность. – Я тебе дал достаточно времени.

Миша очень хотел сказать, чтобы звонивший не обращался к нему на «ты», но не решился.

– Я понял, в чём недоразумение, – ответил Миша, пытаясь говорить тоном человека, который хочет сообщить хорошую новость. Интонация получилась какая-то нарочито дружелюбная, а стало быть, трусливая. Миша понял это, но продолжил, как начал. – Дело в том, что, если я не ошибаюсь, вам звонили с моего телефона. У вас, видимо, определился мой номер. Звонила молодая женщина. Я с ней незнаком. Она просто на улице попросила меня дать ей телефон. Она сказала, что ей нужно срочно позвонить. Я дал ей телефон. Она позвонила, вернула мне телефон, и больше я её не видел. Вот и всё.

В телефоне повисла короткая тишина.

– Где она? – услышал Миша после паузы.

– Я же вам сказал, что я не знаю. Я видел её одну минуту.

– Я понял, что ты решил выкручиваться, – голос зазвучал тише и от этого страшнее, – не хочешь говорить, кто ты ей? Ладно. Это расскажешь позже. Где она?

– Я же говорю… Это какой-то нелепый разговор.

– Помолчи, – резко оборвал его голос. И снова повисла пауза. Но в том, как прозвучало это «помолчи», было больше нервов, чем обычно. Миша замолчал и ждал. – Ты хочешь мне сказать, что она на улице подошла к какому-то тебе и попросила телефон позвонить? Ты сам-то понимаешь, что ты лепечешь? Ты что, от страха ничего лучше придумать не можешь?

Голос изменился. Что-то в нём изменилось. Исчезла та самая завораживающая, ровная интонация.

– Я не лепечу. И я не понимаю, почему я должен тебя бояться. Я сказал, как было дело, – Миша заговорил быстро, зло и решительно, – и я думаю, что мы уже слишком долго разговариваем. Я не знаю, кто такая она, не знаю и не желаю знать, кто такой ты. Хватит мне звонить. Разговор окончен.

Он хотел отключиться, но не успел. Самую малость не хватило решительности.

– Ты мне зубы не показывай. Почему тебе меня надо бояться, ты сам знаешь. А рассказывать мне про случайные встречи на улице не надо. Не зли меня. Тебе не надо меня злить, – интонация стала прежней, но Миша уже не впал в оцепенение. – Кому-нибудь другому рассказывай про случайные встречи. Если я с тобой разговариваю, значит, это уже не случайность. Ты меня понимаешь? Ты же не дурак…

– Я тебя понимаю, – перебил говорящего Миша, – и не тебе передо мной изображать Господа Бога. Ты намекаешь, что ты тоже не дурак. Так и не будь дураком. Я сказал, как было. Это всё!

– Я понял, что ты меня ещё не понял, – был моментальный ответ, и Мише снова не удалось эффектно закончить разговор. – Хорошо, поговорим завтра и по-другому.

– Завтра разговора не будет…

– Ой ли?! Посмотрим…

И телефон замолчал. Последняя фраза прозвучала почти весело. Миша выругался про себя очень грязными словами. Он снова ругал себя за нерешительность и за то, что не победил в разговоре. Но при этом он твёрдо решил, что больше он говорить со страшным собеседником не будет.

***

Он мыл лицо холодной водой в туалете ресторана, потом тёр его бумажным полотенцем. И он думал о том, боялся бы он так этого голоса и всей этой нелепой ситуации, в которой, если разобраться, и бояться-то нечего, если бы давно, ещё мальчишкой, в Архангельске, он не столкнул бы с крыши человека. Если бы не жил он много лет с этой страшной тайной. Если бы не боялся он много лет обязательного наказания. Если бы не мучили его страшные воспоминания тех самых мгновений, не совесть и ужас содеянного, а именно воспоминания, сны и ожидание того, что тайное станет явным. Боялся бы он так теперь, если бы прожил всю свою жизнь без этого страха, или, наоборот, смело и спокойно отмахнулся бы от угроз.

«А вот теперь всё! – сказал Миша себе. – Стыдно, брат, так трусить! Стыдно! Где там водочка? Где там мои друзья?»

***

Когда он вернулся к столу, возле стола на подставке стояло блестящее ведро для льда. Из ведра, как застывший салют, торчал огромный букет алых роз.

– Миша, – громко приветствовала его Соня, – ко мне наконец-то начали приставать. Ты не соврал!

– Это Сергей пристаёт, – быстро сказал Стёпа.

– Я пристаю, это правда, – улыбаясь всеми зубами, подтвердил Сергей, – и я обещаю, что продолжу начатое. Скажи мне, Миша, – сказал он, обращаясь, как бы тайком, к Мише, но во всеуслышание, – а Соня всегда так пьёт?

– Не всегда, – ответил Миша, – но может. Она может! А тебе что, не нравится?

– Нравится! Мне всё очень нравится! – сказал Сергей. Мишу ещё колотило от внутренней нервной дрожи. Но он чувствовал, что эта дрожь отпускает.

– Сёпа, налей мне, пожалуйста! – сказал Миша. – Я скажу тост.

– Нет уж, сейчас я скажу тост, – заявила Соня решительно и, слегка покачнувшись, встала, – сядь, Миша. Так вот… – Она подняла свой коньяк и обвела всех взглядом. – Я не знала ещё утром, да что там, ещё пару часов назад я не знала, что буду сидеть в такой прекрасной компании, что мне будут дарить цветы и что мне будет так хорошо. Я думала, что выпью и буду плакать дома в подушку… Ой! Простите, я уже пьяная… Но я скажу. Так вот! Поздравьте меня! Я вчера вот этой рукой, – она переложила бокал с коньяком из правой руки в левую и растопырила пальцы правой руки, – дала по роже мужчине, которого три года считала мужчиной. Как бы это удивительно ни звучало, можете мне не верить, но я в первый раз в жизни дала по роже мужику…

– Это тост! – почти вскричал Сергей.

– Подожди… – отмахнулась Соня той самой рукой, которую демонстрировала. – Я три года ждала от человека… Короче, он оказался занудой, трусом и жадиной. Я дала ему по роже и всю ночь плакала. А теперь вот, – она поцеловала свою руку.

– Ну это-то точно тост? – развёл руками Сергей.

– Не спеши, Серёжа! – досадливо и растягивая слова, сказала Соня. – А сегодня я, к чертям, уволилась с работы из конторы, на которую горбатилась пять лет с самого её основания. По роже мне никого ударить там не удалось, но почти… И вот я хотела выпить с подружками и плакать… Я очень боюсь! Я ни хрена не знаю, как мне жить дальше, я не представляю себе, кем и где я буду работать завтра. Мне, ё-моё, через месяц стукнет тридцать лет, у меня дома спит сын, надеюсь, что спит, которому летом, ё-моё, стукнет восемь. Я думаю, что это полный пиздец! Но я сейчас счастлива. За вас, ребята! Плакать буду завтра.

И она залпом выпила свой коньяк. Миша почувствовал слёзы у себя в глазах и одним глотком выпил свою водку.

– Да-а! Во жизнь! – сказал Стёпа и тоже выпил. Сергей наклонился к Мише и на ухо быстро шепнул ему едва слышно: «Я влюбился».

– В первый раз я вижу, что ты не дурак, – быстро шепнул в ответ ему Миша.

Он, не глядя ни на кого, схватил лежавшую на столе пачку сигарет, вынул одну, сунул в рот, нашёл на столе зажигалку и щёлкнул ею.

Вскоре Мишу накрыло с головы до ног. Огни ресторанных светильников и свечей в ресторане приблизились и стали желтее и теплее. Мишины плечи обмякли, и он откинулся на спинку стула.

***

Они посидели тогда в ресторане ещё недолго. Ещё успели выпить. Они видели, как та высокая девица, которая помешала им рассматривать крабов в аквариуме, нервно и стремительно прошла мимо их столика и больше не вернулась. Потом, через какое-то время, мимо них прошествовал мужчина в синем костюме. Оказался он небольшого роста. Покидал он ресторан неестественно медленно и со слишком независимым видом. Две девицы, которые остались сидеть возле аквариума, как только мужчина ушёл, принялись активно звонить каждая по своему телефону.

– Да-а! Сорвался вечер у мужика, – печально сказал Стёпа, – но три девки – это перебор. Я этого не понимаю.

– А краба мы так и не покормили, – немного устало сказала Соня.

– Сейчас накормим, – весело сказал Сергей, – я сейчас. Пойду и выясню, как можно его накормить. А то нам грубо помешали это сделать!

Сергей встал и куда-то ушёл. Стёпа выглядел уже пьяненьким. А Мише стало хорошо. Хорошо, как давно не было. Его даже наполнило что-то похожее на счастье. Ему захотелось что-то немедленно сделать хорошее, кому-то позвонить и сказать приятные и нежные слова, обнять и расцеловать жену, наградить своих сотрудников или просто обрадовать совершенно незнакомого человека. Он почувствовал, что устал, конечно, но эта усталость перестала давить. Усталость стала просто усталостью и всё. Он сидел в компании друзей, которых в тот момент остро любил, он ничего уже не боялся, и ему стало хорошо. И в голове даже пролетело: «Ох, Юлечка, прости меня, но мне сейчас так хорошо! Но, я думаю, ты не против… ты точно не против. Я знаю».

Сергей вернулся с молодым мужчиной в коротком белом халате.

– Вот, – сказал Сергей, – это Станислав, он руководит здесь крабами и другими морскими чудами.

– Ой! Да мы не хотели вас беспокоить, – сказала Соня и всплеснула руками, – мне просто один крабик в аквариуме понравился.

– Мы можем для вас его приготовить, – любезно улыбаясь, сказал Станислав.

– Да Боже упаси, – растерянно и заметно хмельно возмутилась Соня. – Мы, наоборот, хотели о нём позаботиться…

– Простите? – продолжая улыбаться, выразил недоумение Станислав.

– А можно так? – вдруг весело сказал Миша. – Можно взять шефство над отдельно взятым крабом?

– Это как? – спросил Станислав.

– Очень просто, – ответил Миша. – Мы показываем вам понравившегося нам краба. Вы его помечаете. Мы берём заботу об этом бедолаге на себя. То есть вы не отдаёте его на съедение, он здесь спокойненько живёт, а мы оплачиваем его жизнь. Можно так?

– Гениально! – сказал Сергей и даже хлопнул в ладоши. – Я такого никогда не делал и о таком даже не слышал. Ну? Можем мы так сделать?

– Я не знаю… – растерянно, но продолжая улыбаться, сказал Станислав, – нужно у директора спросить.

– Ой! Спросите, пожалуйста! Это очень важно, – прижав руки к груди, сказала Соня. – Давайте спасём кого-нибудь сегодня!

– Мы обязательно кого-нибудь спасём! – сказал Сергей очень решительно. – Как мне нравится эта идея! Станислав, пойдёмте к вашему руководству, проводите меня. Вы уже поняли, что решается вопрос жизни и смерти?

Сергей приобнял Станислава за плечо, и они ушли. Миша не мог припомнить, чтобы он хоть раз видел Сергея в таком состоянии. «Может быть, действительно, влюбился, – подумал он. – Ну, дай-то бог… Посмотрим». Миша не испытывал ни ревности, ни досады. Ему было весело и очень хотелось действовать.

Сергей вернулся минут через пять. Его прямо-таки распирало от удовольствия и радости.

– Всё решено! – сказал он, подходя. – Я оплатил неделю жизни твоего протеже, Сонечка. Пойдём к аквариуму, нужно, чтобы этот Станислав пометил его. Ты помнишь своего краба в лицо?

– Он самый маленький и активный, – ответила Соня.

– Пойдём, найдём, – взяв её за руку, сказал Сергей и поднял с места.

– Серёга, – возмутился Миша, – это моя идея, и я должен участвовать финансово. Сколько ты заплатил?

– Да я уже забыл, – досадливо ответил Сергей.

– Это не разговор! – сказал Миша и покачнулся.

– Да мелочь я заплатил, – отмахнулся Сергей. – Мелочь. Им самим идея понравилась. Я там всех развеселил. У них такого случая ещё не было. Они вообще денег брать не хотели. Но я дал. Чтобы у них была ответственность. Вторую неделю можешь оплатить ты.

– Идёт! – ответил Миша и сел.

Он с удовольствием подумал, что уже пьян. И пьян именно так, как хотел.

Соня и Сергей ушли к аквариуму. Их сопровождали Станислав и ещё один парень, тоже в белом халате.

– Барские замашки, – вдруг сказал Стёпа.

– Не понял, – удивился Миша.

– Оплачивать неделю жизни краба в дорогом столичном ресторане – это барские замашки, – повторил Стёпа грустно, – ну, или буржуазные игры, если тебе так больше нравится.

– А по-моему, купить неделю жизни живому существу – это красиво, – сказал Миша, улыбаясь.

– Да фигня это, Мишенька, – махнув рукой, сказал Стёпа, – купили неделю жизни… Можете себе позволить… А через неделю ты даже не вспомнишь…

– Я не забуду, – заявил Миша совершенно серьёзно, – вот увидишь. Я через неделю приду. И пусть только попробуют не предъявить мне нашего краба. А я его запомнил. Я проверю…

Мишин телефон зазвонил. Этого Миша не ожидал. Совсем не ожидал. Он вздрогнул, посмотрел на телефон. Номер был не определён. Миша держал телефон перед собой и твёрдо решил не отвечать.

– Кто это тебе всё звонит? Девушки? – поинтересовался Стёпа.

– Мне даже жена таких вопросов не задаёт. Нет, Стёпа, не девушки. А краба я через неделю проведаю и тебе доложу. И что у тебя за перепады настроений, а? Радоваться должен. Кто из нас любитель животных?

– А я подожду и проверю… – ответил Стёпа.

Телефон перестал звонить. И Миша подумал: «Если он мне сейчас перезвонит, значит, можно его не бояться больше. Значит, я победил. Значит, просто девка мужика изводит, а он дёргается и изображает из себя чего-то. Точно Сёпа сказал про ту девку… Рысь! Она и есть Рысь!…»

Стёпа что-то говорил, но Миша не слушал. Он загадал и ждал звонка. И через пару минут телефон зазвонил вновь. Номер звонившего был не определён.

– Да выключи ты телефон! – возмутился пьяненький Стёпа. – Приличные люди в такое время не звонят.

– Не обращай внимания, дружище, – торжествуя, сказал Миша. – Давай лучше выпьем. Не знаю за что… Хотя… Давай за победу!

– За какую победу? – прищурился Стёпа.

– Просто за победу. Можно за победу добра над злом. Можно за победу нашего футбола… Можно просто за нашу победу! Сёпа, мы же победим?

– Обязательно, Мишенька! О чём разговор! За победу! Они выпили.

– Ему надели жёлтенькую резиночку на правую ножку, а на левую – зелёную, – сказала Соня, подойдя к столу. – Теперь он самый красивый! Сергей предлагает дать ему имя.

– А может быть, это она, – сказал Сергей, стоя за спиной у Сони.

– Нет. Если бы это была «она», я бы почувствовала. Это он. Но имя ему давать бессмысленно. Он его всё равно в воде не услышит. Ему всё равно, – Соня подбоченилась, – знаете, а мне здесь уже надоело. Мы тут сделали всё, что могли. Но домой я пока идти не готова. Кстати, а где мой коньяк?

***

Покидали ресторан очень весело. Сначала Сергей, Миша и Стёпа долго препирались, выдёргивая друг у друга счёт за ужин. В итоге всё равно заплатил Сергей. Он сказал, что у него детей нет и ему заботиться не о ком, поэтому платить будет он.

А, уходя из ресторана, они веселились, потому что возле гардероба увидели того мужика в синем костюме и высокую скандальную девицу. Девица стояла в шубе, а он, как был, в костюме. Они не замечали никого вокруг и, очевидно, давно ругались. Больше всех веселился, увидев эту картину, Стёпа.

– Вот, видали, братцы! Запомните, как это выглядит! – выйдя на бульвар из ресторана, смеясь, говорил Стёпа. – Стукнет вам сорок, а потом сорок пять, смотрите, вот так же не начните сигары курить. Ох, стукнет вам сорок, ох, посмотрю я на вас.

– Ага! – сказал Сергей, пытаясь безуспешно взять Соню под руку. Соня не давала ему это сделать. – Стукнет мне сорок, мы придём тебя, Сёпа, навещать в больницу, тогда на нас и посмотришь.

– Типун тебе, Серёжа, – сказал Стёпа добродушно.

– Ой, я цветы забыла, – вскрикнула Соня, – я вернусь за ними. Такие дивные розы.

– Я сбегаю, – тут же сказал Сергей и почти сорвался с места.

– Нет уж, я сама, – сказала Соня непререкаемым тоном – а то Миша уже ревнует. Миша, ты ревнуешь?

– Ужасно! – ответил Миша.

– Я быстро и сама. Я ещё руки забыла вымыть. А вы пока решите, куда мы теперь? Время ещё детское. Как вы будете меня развлекать? Пятница! Одно существо мы сегодня спасли. Представляете, сколько в Москве сейчас жаждущих спасения!

– Да уж! – сказал Сергей в первый раз за вечер совершенно серьёзно.

Соня убежала обратно. Её пальто было расстёгнуто, сумочку и платок она держала в руке.

А Мише было хорошо. И хотелось продолжать. И хотелось, чтобы радость не проходила. А трезветь не хотелось вовсе.

***

Они топтались у входа в ресторан и ждали Соню. Миша моментально продрог и застегнул куртку. Стало явно холоднее.

– Не май-месяц, – тоже застёгиваясь, сказал Стёпа.

– Да уж, сильно не погуляешь, – согласился Сергей. – А куда поедем? Как я понимаю, все хотят продолжения.

– Сейчас единственная наша дама придёт, и решим, – ответил Миша. – А тебе не всё равно? Мне лично всё равно.

Но я ещё свою программу на сегодня не выполнил. А на чём мы едем?

– Так я сегодня на коне и с водителем, – объявил Сергей, – мы все помещаемся вполне. Потом всех развезу по домам.

– А ты можешь сегодня выручить друга? – неожиданно спросил Миша.

– Это кого же? Тебя, что ли? – Сергей улыбался. Глаза его по-прежнему сверкали. – Сегодня я могу всё.

– Сергей, дружище, – взмолился Миша, – выручай! Я приехал на машине. Она там стоит, – он махнул рукой в направлении, где оставил свою машину, – и надо мной дамокловым мечом висит жуткая перспектива завтрашнего возвращения сюда за ней и поездки на ней обратно домой. Я завтра буду болеть. Буду обязательно. Потому что мы со Стёпой ещё своё сегодня не выпили. Ты единственный трезвый человек в нашей компании. Давай, дорогой, покатай нас на моей машине сегодня! А водителя отпусти… Ну пожалуйста! Ну что тебе стоит?… – Миша почти канючил. Настроение у него было отличное.

Сергей задумался. Он оглянулся на вход в ресторан. Сони пока не было.

– Миша… – скривившись, сказал он, – ты пойми меня. Я бы с радостью… Но я бы хотел Соню подвезти… Ну, ты понимаешь… Давай, я дам тебе своего водителя. Он поведёт твою машину, а я повезу Соню. Потом он же тебя домой и отвезёт.

– Ой, чего-то это как-то сложно, – сказал нахохлившийся и мёрзнущий Стёпа.

– Серёга, – засмеялся Миша, – какой же ты наивный и ещё юный человек! Как же ты плохо разбираешься в… людях. Не сядет с тобой Соня. Не поедет она с тобой. Ты что, хочешь сразу всё себе испортить? Не спеши ты так. Ты что, не видишь, какая женщина перед тобой?

– Серёжа, Миша дело говорит, – согласился Стёпа, – ты на себя сейчас посмотрел бы. С такой женщиной спешить нельзя. Даже не думай. К тому же вспомни, что она говорила про первый свой в жизни удар по роже. Там, где первый, там и второй. Не испытывай судьбу. Сегодня даже не думай…

– Да я просто отвезти её хотел домой! – возмутился Сергей. – Просто довезти… Но сам. Один… Вы за дурака совсем меня не считайте…

– Не поедет она с тобой сегодня, – улыбался Миша, даже не предлагай. Это тебе мой совет дружеский… А то она откажет… А она откажет, можешь не сомневаться. И тогда будет уже сложнее, брат. Скажи ему, Сёпа.

– Истинная правда, – убеждённо кивнул Стёпа. – Верь мне! Мне-то всё равно, на чём ехать. Я без машины…

– Ну не хочу я так, ребята… – сделал кислую физиономию Сергей.

И тут появилась Соня. Она была в застёгнутом пальто, на голове её был платок, который очень ей шёл, она держала одной рукой охапку роз, а в другой небольшую бутылку коньяка. Сумочку Соня зажала под мышкой.

– Вот, ребята, – сказала она. – Я сейчас поеду домой, – она обвела взглядом удивлённые лица, чуть дольше задержавшись на лице Сергея. – Я поняла, когда мыла руки, что сегодня лучше, чем было, не будет. Давайте только выпьем прямо на улице, как в детстве, из горла. Я вот коньячку купила. А то, чувствую, самую малость мне не хватило.

– Я в детстве такой коньяк из горлышка не пил, – сказал Стёпа. – Хорошее у тебя было детство.

– Да. Коньяк не детский, – поднеся бутылку к глазам, сказала Соня, – но вот сейчас будем его пить, и детство сразу вернётся. Когда из горла, не важно, какой коньяк.

– А я отвезу тебя домой! – радостно сказал Сергей.

– Серёжа! – удивлённо посмотрела на него Соня. – Я же сказала, что счастливая поеду домой. Я уже достаточно счастлива. Ребята, – обратилась она к Мише и Стёпе, – он трезвый, он не понимает меня.

– Сонечка, – растерялся Сергей, – мой водитель довезёт тебя. Но это как-то неожиданно. Я думал, вечер только начинается…

– А-а-а! У нас и водитель есть?! Это очень удобно! – прищурившись, сказала Соня.

Стёпа зашёл ей за спину и начал строить Сергею гримасы и крутить пальцем у виска.

– Что-то я не понимаю! В чём меня обвиняют? – развёл руками Сергей. – Я же невинно хочу…

– Соня, он хочет невинно… – весело перебил его Миша. – Давай коньяк, милая моя. Мы тут уже замёрзли. Как в детстве, говоришь?…

***

Растерянному и даже потерянному Сергею были отданы розы. Бутылка пошла по кругу. Они смеялись, прохожие и охранник, стоявший у ресторана, бросали на них удивлённые взгляды. Коньяк кончился быстро. Миша уже ни о чём не думал и ничего не хотел. Ему было по-прежнему хорошо.

Соня совсем опьянела. Сергей топтался возле неё с цветами и не знал, что делать.

– Кто-нибудь может мне поймать такси? – громко сказала Соня. – Мне срочно надо уезжать! Я уже всё! Но момент я пока чувствую!

– Сонечка! Мы сейчас тебе всё поймаем, – сказал пританцовывающий от холода Стёпа.

– Подождите здесь, ребята, – вдруг строго сказал Сергей, – пойдём, я посажу тебя в такси.

И Сергей решительно взял Соню за руку. Она поглядела на Мишу и Стёпу, сделала удивлённую физиономию, подмигнула и пожала плечами. Всё это у неё получилось очаровательно и пьяно.

– Пока, ребята, – сказала она, – пьяных детей отправляют спать.

– Подождите маленько! – сказал Сергей и повёл Соню к стоявшим чуть поодаль нескольким такси.

Одной рукой он нёс розы, другой держал Соню за руку. Он шёл прямо и решительно, она мелкими шажками почти бежала за ним.

– Бедняга, – сказал Стёпа, улыбаясь.

– Счастливец, – улыбаясь, сказал Миша.

Они видели, как Сергей довёл Соню до такси. Там он остановился и что-то стал ей говорить, держа её за руку. Соня слушала, глядя на него снизу вверх. Сергей отпустил её руку и продолжал говорить, жестикулируя. Он выдал довольно длинную тираду. Соня стояла и смотрела на него неподвижно. Он помолчал, ещё что-то сказал. Она запрокинула голову и засмеялась. Смех даже долетел до Миши и Стёпы. Потом она быстро положила Сергею руку на плечо, поднялась на цыпочки, поцеловала его в щёку, снова рассмеялась и решительно забрала у него цветы. Сергей шагнул к такси и открыл дверцу. Соня исчезла в машине. Сергей наклонился и сунул голову туда, куда села Соня, придерживая открытую дверь такси рукой. Так он стоял несколько секунд, потом выпрямился и закрыл дверцу. Пока машина сдавала назад, а потом выруливала на бульвар, он стоял неподвижно.

Когда Сергей возвращался к ожидающим его Мише и Стёпе, он успел достать сигареты и закурить. Лицо его было строго, губы побелели.

– Выпить у вас, конечно, не осталось! – сказал он, подходя.

– Не осталось, но в Москве ещё выпивку найти можно, – сказал Стёпа. – А мы тебе говорили, мы предупреждали…

– Как мне надоело быть трезвым с постоянно пьяными людьми, – нервно куря, сказал Сергей. – Что вы за люди? Нет чтобы подыграть маленько.

– Да тут заранее было всё ясно. Только я не понимаю, чего ты сердишься? У тебя же всё очень хорошо! А ты как хотел?… -веселился Миша. – Сёпа, посмотри на счастливого идиота… У тебя начинается такое приключение…

– Какое приключение?! -с размаху бросил Сергей. – Она мне даже телефон не дала. Слышал только, что она сказала таксисту ехать в Крылатское.

– Хороший район, – сказал Стёпа бодро.

– Крылатское! – сказал Миша. – Я её уже сколько знаю, а не знал, что она живёт в Крылатском. Серёга! Да у тебя всё хорошо складывается!

– Да уж! Только выпить надо. Что я, не человек, что ли?

– А кто меня и мою машину домой доставит? – прищурился Миша. – Ты обещал. К тому же всё получилось, как я сказал.

– Как мы сказали, – поддержал Стёпа.

– Да не ной ты, Миша, – досадливо сказал Сергей, глядя в сторону, – довезу я тебя. Свою здесь брошу, водитель нас довезёт. А потом машину отгонит. Ему всё равно… И мне уже тоже. Ну, куда теперь? Давайте ехать уже куда-то! Я выпью, тогда пеняйте на себя…

– Серёжа! А может, не надо! Ты и так-то пьяный ужасен, – кротко сказал Стёпа, – а сегодня можешь совсем…

– Мне всё равно. Я же потом не помню ни черта… Да не ссыте вы. Теперь моя очередь. Теперь меня жалейте. Со мной такое сейчас творится… Ну, где твоя машина?

***

А Мише очень хотелось шалить. Он видел Сергея в таком состоянии первый раз. И ему ужасно хотелось как-то его подначивать и дразнить. Миша пьянел. Усталость накатывала волнами, но настроение было прекрасное. Он даже подумал: «Это, должно быть, у меня немножко истерика». А ещё он подумал, что, если бы он знал телефон того, кто ему звонил и угрожал, то он сейчас бы сам ему позвонил и разыграл бы его.

***

Они с Юлей каждый раз, когда он жил у неё на Кутузовском, первого апреля разыгрывали кого-нибудь. Точнее, это Юля разыгрывала. Она к этому относилась серьёзно, и каждый раз готовила розыгрыши. Миша мог забыть про первое апреля, но Юля никогда. Она разрабатывала и продумывала каждый розыгрыш.

Особенно Мише запомнился один. Тогда Юля ещё дружила со своим шведским профессором. Она знала, что Эрик, так его звали, должен был быть в Москве к первому апреля. Эрик был мужик не без юмора. Симпатичный мужик. Миша его всегда звал либо «профессор», либо «мистер Содерблём». Его фамилия была Содерблём. Мише он нравился. Отношения Юли с профессором Эриком были трогательные. И он должен был прилететь в Москву накануне первого апреля. Вот Юля и придумала разыграть одного своего старинного знакомого, который когда-то у неё был преподавателем, ещё во время Юлиного студенчества. Потом он стал академиком, но Юля с ним приятельствовала и была накоротке.

И Юля придумала его разыграть. Эрик и Миша долго репетировали. В розыгрыше тогда была задействована даже Вика, будущая Володина жена. Всё было Юлей продумано досконально.

Первого апреля в одиннадцать утра они позвонили в Академию наук. А они специально остались дома, хотя был рабочий день, но Юля настояла на своём, взяла на работе отгул и остальных заставила. Юля очень волновалась, ходила, потирала руки и курила, как паровоз.

Они позвонили, Эрик говорил по-шведски, а Миша самым солидным голосом, на который только был способен, якобы переводил. В общем, они сообщили академику, что они звонят из Нобелевского комитета, потому что академику присуждена Нобелевская премия. Как академик повёлся на такую явную шутку, было непонятно, но тот сначала не знал, что сказать, спрашивал, не ошибка ли, потом суетливо и взволнованно благодарил. Через десять минут после этого звонка они снова ему позвонили, говорила с ним Вика. Представилась журналисткой, поздравила и попросила дать ей интервью. Сказала, что скоро подъедет снимать академика для выпуска новостей. А ещё через пятнадцать минут, когда академик уже пил шампанское с кем-то и получал поздравления, позвонила сама Юля. Она поздравила его с лауреатством, сказала, что уже слышала по радио о его успехе, а в конце разговора ещё поздравила счастливого академика с первым апреля. Тот потом долго с ней не разговаривал, месяца три. Но потом смог тоже посмеяться.

Юля и Мишу разыгрывала, когда он уже не жил на Кутузовском. И хоть он думал, что его разыграть невозможно и что он первого апреля готов и начеку, но всё же ей удалось пару раз здорово его разыграть. Два с половиной года назад он по Юлиной милости поехал встречаться со студентами своего родного транспортного института, которые якобы пригласили его выступить перед ними с открытой лекцией о дорожных знаках. Он приехал. Его никто не встретил, хотя ему обещали. А в то время, когда должна была начаться подготовленная Мишей лекция, позвонила ликующая Юля и поздравила его с первым апреля.

Миша обожал эти Юлины затеи и любил в них участвовать. Каждый год собирался разыграть саму Юлю, да так ничего забавного и не придумал. Или затягивал с замыслом и вспоминал про первое апреля слишком поздно, или ленился, или не хватало пороху. Юля мечтала, чтобы её кто-нибудь разыграл, но этого так и не случилось.

«Эх! Сейчас самое лучшее было бы взять коньяку, да и завалиться к Юле всей компанией, – подумалось Мише, когда шёл к машине. – Но то, что ты сотворила, – это твой самый неудачный розыгрыш, Юленька. Совсем плохой. Так людей не разыгрывают…» – проскочило в Мишином пьяном мозгу. Но он поспешил посмотреть на шагающего рядом с ним безмолвного, напряжённого, глядящего себе под ноги Сергея и улыбнулся.

***

Сергей привёл своего водителя. Его водителя Стёпа и Миша знали. Сергей его звал только по фамилии. Ему нравилось, что у его водителя фамилия Бйбик. Сергей гордился водителем с такой фамилией и при случае всегда его демонстрировал и сообщал его фамилию. Имени водителя Миша не знал. Бйбик и всё. Миша даже думал, что если бы не такая фамилия, то Сергей и водителя бы не завёл.

А мужик Бйбик был молчаливый, коренастый, совершенно лысый и бывший водитель «скорой помощи». То есть водил машину отлично, знал Москву идеально, и нервов у него, казалось, нет вовсе.

Они шли все вместе к Мишиной машине.

– Миша, дай мне Сонин телефон, – тихим голосом попросил Сергей на ходу.

– Зачем тебе? – так же тихо сказал Миша.

– Самое время позвонить ей и побеспокоиться, как она едет.

– Не могу, Серёга. Только с её разрешения.

– Ну ты чего творишь? – всерьёз возмутился Сергей. – Дай телефон.

– Не дам. Не проси. Только хуже сделаешь. Не будь дураком, не спеши.

– А чего делать-то?

– Всё придумаем, – спокойно сказал Миша. – Завтра. А ещё лучше послезавтра.

– Я не доживу, – серьёзно сказал Сергей. – Давай с твоего позвоним. А то мы так расстались, я ничего понять не могу.

– И не поймёшь! – сказал Миша, едва сдерживая радость. Его ужасно радовало и веселило то, что происходило с Сергеем у него на глазах. – А зачем звонить? Что скажем?

– Ты позвони, а я скажу.

– Ну нет. Я тебе не враг. Терпи, брат.

– Тогда просто позвони и спроси, как она едет. Мол, мы волнуемся.

– Хорошо. Но тебе телефон не дам, даже не проси. И я отойду в сторону и поговорю.

Они дошли до машины. Миша дал Бйбику ключи, тот открыл машину, сел и стал устраиваться, подгоняя под себя сидение. Стёпа сказал, что он толстый и сядет впереди. Сергей топтался рядом с Мишей.

– Ну давай, звони ей, при них не надо, – совсем как юный старшеклассник, сказал Сергей. – И скажи что-нибудь про меня. Попробуй спросить, как она…

– Успокойся, Серёжа, – покровительственно усмехнулся Миша, – я знаю, как и что говорить. Тут надо аккуратно.

Он отошёл в сторону. Сергей остался стоять. Мишина машина стояла на углу бульвара и какого-то переулка. Миша набрал Соню и в ожидании ответа сделал несколько шагов вглубь переулка. Там дальше, метрах в пятидесяти от бульвара, переулок раздваивался, и перед направлением, которое уходило правее, стоял знак «кирпич». Знак стоял, слегка наклонённый. Железная его нога была погнута. «Вот какие-то пьяные козлы погнули, всю красоту испортили. Так и будет стоять, пока не доломают», – почему-то подумал Миша. Но тут ответила Соня.

– Алле! – услышал Миша. – Что случилось, Мишенька?

– Ничего. Просто мы беспокоимся, как ты там едешь.

– Очень мило с вашей стороны. Уже подъезжаю. Всё хорошо… Это Сергей тебя попросил позвонить?

– Не скажу.

– И не говори. Только телефон ему мой не вздумай дать. Он просил меня. Я не дала. Тебя не просил?

– Не скажу ничего. Ты его не мучай, ладно? – сказал Миша, едва сдерживая смех.

– Ой! Ой! Кого я когда мучила?… Как вы все мужики боитесь помучиться. Всё, Миша. Скажи ему, что доехала я нормально. Спокойной ночи. Не переборщите сегодня… А что, он совсем не выпивает? Он не зануда?

– Не скажу… пока, радость моя! Целую.

– Ну целую… – и Соня отключилась.

Миша бросил ещё один взгляд на печально согнутый знак и пошёл обратно к машине.

– Ну? – нетерпеливо спросил Сергей.

– Она доехала нормально, – специально медленно ответил Миша, – всё очень хорошо. Говорили мы недолго, но говорили только про тебя.

– Ой, не ври, Миша. Не люблю я тебя пьяного и многозначительного. Ну правда?!

– Правда! Только про тебя. Она сразу поняла, чья идея ей позвонить. Спросила, не зануда ли ты?

– А ты?

– Я сказал, что веселее тебя я никого не встречал.

– А телефон?

– Про это речи не было. Не спеши. Поверь мне. Ты в полном порядке…

Видно было, что Сергей счастлив совершенно.

– Ну, куда мы теперь? – спросил он нетерпеливо.

– Сейчас сядем, поедем и обсудим, – сказал Миша совершенно покровительственно.

Они подошли к машине. Миша стал обходить её сзади, и, проходя мимо багажника, он вспомнил, как положил туда знак «Бесконечность», аккуратно упакованный Валентиной. Миша вспомнил это и остановился.

– Идея! – сказал он вслух, прежде всего самому себе.

***

Он некоторое время объяснял суть того, что придумал, Стёпе и Сергею. Он знал, что в багажнике давно лежит целый моток прозрачной клейкой ленты – скотча. Если бы не было этого мотка, то и замысел его ничего не стоил бы. Стёпе сразу понравилась Мишина идея, Сергей отнёсся к ней с холодком, но поддержал. Водителя Бйбика никто не спрашивал.

Самое трудное было тащить из ближайшего двора мусорный контейнер. Они подтащили его вчетвером к тому самому чуть погнутому знаку, который бросился Мише в глаза. Потом Стёпу послали на угол бульвара и переулка посмотреть за тем, что происходит, и в случае появления милиции сигнализировать. На прохожих они внимания не обращали. Но и прохожих было мало.

Миша зубами рвал ту упаковку, которую так аккуратно и тщательно сделала Валентина. Наконец он освободил от этой упаковки знак «Бесконечность», отдал его Сергею как самому трезвому и высокому. Тот быстро забрался на мусорный контейнер и примотал скотчем поверх знака «кирпич» Мишино произведение. Получилось очень хорошо. Только при ближайшем рассмотрении можно было увидеть две полоски скотча, крест-накрест. Потом оттащили контейнер на место и уселись в машине смотреть и ждать, как отреагируют люди на то, что они сделали.

Но переулок оказался чертовски тихим. На бульваре движение было оживлённым, почти как днём. Начало ночи с пятницы на субботу. Москва даже не собиралась засыпать. Но переулок был совсем тихим и тёмным. Машины в него не сворачивали.

– Да сюда никто не ездит, похоже, – нетерпеливо сказал Сергей. – А если и заезжает сюда кто-то, то тот, кто где-то тут живёт. Такие люди здесь всё знают. Они даже не будут на знаки смотреть. Я вообще на них не смотрю. Чего мы ждём?

– Не спеши, Серёга! – попросил Миша. – Я бы лично обалдел, увидев такой знак.

– Действительно, поехали отсюда, – предательски сказал Стёпа, – ещё немного – и я усну. Я хочу ещё выпить и ещё надеюсь найти свою мечту. Знак отличный, идея сюда его приделать гениальная. Но давай, Миша, просто будем где-нибудь веселиться и думать, как люди здесь удивляются увиденному и не знают, как это понять.

– Ну что вы такие скучные, – тоскливо сказал Миша, – я увидеть это хочу. Послушайте, Бйбик, как вам моя идея?

– Я бы, честно, очень удивился, – подумав, сказал водитель Сергея. – Но юмора я не понимаю. А в чём смысл?…

– Вот! – сказал Стёпа. – Так тебе с твоим высоколобым юмором. Поехали отсюда! Поехали… Поехали туда, где танцуют стриптиз… Я даже знаю куда…

В этот момент в переулок свернули одна за другой две машины. Они медленно проехали мимо знака «Бесконечность» и исчезли. Миша был разочарован. Следом повернула и проехала мимо ещё одна.

– Ну вот, – сказал Сергей, – поехали. Но мне интересно, сколько он здесь провисит? Я думаю, он может так висеть здесь до лета. Всё равно никто не смотрит.

– Поедемте, ребята, – взмолился Стёпа, – я трезвею и засыпаю. Я уже перестаю чего-то хотеть. Тут недалеко танцуют стриптиз. Выпьем маленько, посмотрим на фей и спать.

– Ну хоть идею вы оценили? – уныло спросил Миша, чувствуя, что терпение у всех иссякло.

– А кто с тобой этот мусорный бак таскал? – проворчал Сергей. – Причём трезвый таскал.

– Ну поехали тогда, – тяжело вздохнув, сказал Миша. – Так погибают лучшие начинания. Я подчиняюсь большинству. Поехали, выпьем и, действительно, спать.

Бйбик завёл машину. Сергей и Миша сидели на заднем сидении. Сергей наклонился к Мишиному уху.

– Я завтра тебе напомню, – прошептал он.

– О чём? – спросил Миша так же шёпотом.

– Ты обещал что-то придумать. Телефон же её ты мне не дал…

– А-а! – протянул Миша. – Звони завтра, подумаем. Они тронулись с места, водитель стал разворачивать машину. В это время в переулок свернул большой чёрный автомобиль. Этот автомобиль ехал медленно. Миша проводил его взглядом. И вдруг, не доехав немного до знака «Бесконечность», автомобиль остановился. Миша увидел, что у него красные дипломатические номера.

– Погоди, постой, – громким шёпотом сказал водителю Миша.

Водитель Бйбик затормозил и погасил фары. Все притихли и смотрели. А из машины с дипломатическими номерами вышел высокий мужчина в длинном пальто. Он вышел и встал неподвижно, разглядывая знак. Постояв, он подошёл к знаку ближе. Из машины вышел ещё один мужчина в коротком сером пальто и чёрной шляпе. Оба смотрели на знак некоторое время, потом обменялись несколькими фразами и рассмеялись. Смеялись они долго. Потом тот, что был в длинном пальто, вернулся к машине, что-то поискал в салоне и, очевидно, нашёл. Он смеялся, разводил руками, что-то говорил тому, что был в шляпе, а потом несколько раз сфотографировал Мишино произведение. Вдоволь насмотревшись, оба мужчины сели в свою чёрную машину и уехали. Миша молча ликовал. На этом радость и веселье для него тогда закончились.

***

Стёпа уговорил всех поехать в стриптиз-клуб. Мише было всё равно. Он не понимал в стриптизе ничего, и сам стриптиз, как явление, ему тоже был непонятен. Он бывал несколько раз в заведениях этого толка и большой радости не испытал. Но выпить можно было и там. Сергею было совсем всё равно. Он нервничал и был рассеян. А Стёпа рвался именно туда.

– Нет, ребята, – говорил он. – Я без фанатизма! Но сугубо мужские компании я долго переносить не могу. Я лучше спать пойду, чем с одними мужиками сидеть. Мне нужен объект желания. Мне необходимо перед кем-нибудь распустить хвост, быть во всей красе. А перед вами мне стараться нечего. Чего мне перед вами стараться?

– Там, куда мы едем, тебе стараться не придётся, – невесело сказал Сергей, – там будут стараться перед тобой. Не люблю я это…

– Когда рядом женщина, надо стараться всегда! – торжественно сказал Стёпа. – Я просто без них не могу.

– Ага, – глядя в окно, сказал Сергей, – вот стукнет нам сорок, тогда мы тебя поймём.

– Именно, Серёжа! – радостно сказал Стёпа. – Но тебе сегодня уже стараться, кроме как перед нами, не перед кем.

– Михаил, – неожиданно своим глуховатым голосом сказал Бйбик, – руль вправо тянет. Не сильно, но заметно. Лучше проверьте…

– Да? Это я на днях задумался и на бордюр резко наехал, – сказал Миша. – Видимо, из-за этого. Спасибо. Я как-то не замечал. Задёргался в последние дни…

– Лучше проверить, – сказал Бйбик.

***

Возле стрип-клуба стояло несколько разнокалиберных дорогих машин. Над входом в клуб горели синие огни. «Зачем я здесь?» – подумал Миша.

Они зашли за тёмные зеркальные двери, и им по ушам ударила громкая музыка, и сухой, тёплый воздух ворвался в дыхание. В этом воздухе явно различался сладковатый запах.

– Вход у нас платный, господа, – любезно сказал встретивший их нелюбезный парень.

Стёпа там был как рыба в воде. Было видно, что он далеко не в первый раз посещает это заведение.

– Ну что, ребята, – обратился он к двум охранникам с незапоминающимися лицами, – нас здесь ждут?

Ответа не последовало, но Стёпа и не ждал ответа.

– Знаешь, Миша, – сказал Сергей, – не пойду я сюда. Поеду я домой. Чего-то не хочу я пить. Вернусь к своей машине на такси и поеду. А Бибику скажу, чтобы вас ждал. Не волнуйся. До дома он тебя доставит.

– Серёга! – решительно сказал Миша. – Да я тоже в этот эдем не рвусь. Поедем куда-нибудь в другое место. Пусть Стёпа здесь резвится… Куда ты хочешь?

– Да мне лучше побыть одному, – ответил Сергей устало. – Миша, я понял, что лучше я вас покину. Не надо мне выпивать. Это лишнее. На самом деле я устал. Поеду-ка домой. Но завтра… Точнее, уже сегодня я тебя побеспокою…

А теперь надо поспать, если, конечно, усну… А правда, она обо мне спрашивала?

– Какой смысл мне тебе врать? – самым убедительным голосом сказал Миша. – И должен тебе сказать, что Соня просто так спрашивать не станет, насколько я понимаю что-нибудь в этой жизни. Пойдём выпьем, дружище! Немного выпьем – и по домам.

– Нет. Поеду домой, – уверенно сказал Сергей. – Хочу домой. Хватит переживаний на сегодня. Маленько выпивать нет смысла, и я маленько не умею. Но утро вечера мудренее, говорят. Поеду я…

– Надеюсь, что утро не мудренее, – ответил Миша. – Буду ждать завтра твоего звонка. И, поверь, тебе повезло!

– Ох, не знаю, Миша, – вздохнул Сергей. – Ох, не уверен…

– Пошли, братцы, – сказал Стёпа, неожиданно ворвавшись в разговор, – я вход оплатил. Местные Шахерезады уже нас ждут.

– Сергей нас покидает, Сёпа, – сказал Миша, обняв Стёпу за плечо. – Сегодня ему больше никто не нужен. Его мысли в Крылатском, если я что-нибудь понимаю про эту жизнь.

– Ребята, вам денег оставить? – спросил Сергей. – Только не стесняйтесь. Потом отдадите, если что…

***

А потом были красные диваны, очень громкая музыка. Миша оглядывался по сторонам, Стёпа что-то говорил официантке в очень короткой юбке. На маленькой круглой сцене в середине зала вяло, но технично танцевала, глядя в пол, блондинка в белом платье. Пока Миша оглядывался по сторонам, она успела платье снять и остаться в эффектном белье и чулках. За столиками в тёмном зале, тускло освещенном синими огнями, сидели мужики, по два или по три человека. Рядом с ними сидели или прохаживались между столиками и диванами девушки, на которых было очень мало одежды.

Вскоре им принесли что-то в стаканах. Жидкость была тёмная, и в ней плавали большие куски льда.

– Что ты заказал? – разглядывая свой стакан и перекрикивая музыку, спросил Стёпу Миша.

– Я заказал ром. Будем пить, как пираты, – так же громко ответил Стёпа. – А что, есть возражения?

– Нет. Ром так ром! – проорал Миша. – Но только бери всё в свои руки. Ты здесь хорошо ориентируешься. Подсказывай, что нужно делать?

– Пей, Миша, и ни о чём не беспокойся. Ничего особенного делать не надо. Тут ничего особенного и не сделаешь. Давай выпьем, а дальше будет видно… Хотя и так всё здесь ясно…

***

Они пили ром. Пили быстрее, чем лёд успевал растаять в стаканах. Мише этот ром показался сладковатым, но ему было без разницы, что пить. Ему вдруг стало устало и почти скучно. Он стремительно пьянел.

А к Стёпе подсаживались узнавшие его стриптизёрши. Они были Стёпе рады. Он был рад им. Какая-то девушка подсела к Мише и стала гладить его по ноге. Она сказала своё имя, но Миша то ли его не расслышал, то ли тут же забыл.

На той девушке почти не было одежды. И девушка, если разобраться, была красивая, но две порции рома вдруг сделали своё дело. Всё выпитое за вечер и копившееся в Мишином организме слилось с этими двумя порциями рома. Музыка вдруг перестала оглушать и зазвучала, как через вату в ушах. А когда Миша решил откинуться на спинку дивана, он почувствовал, что его тело слишком долго падает назад и слишком медленно. А когда его спина всё же достигла спинки дивана, голова почему-то запрокинулась, глаза увидели тёмный потолок, а синие огни совершили быстрый полуоборот. И завершили бы оборот полностью, но Миша успел закрыть глаза. Ему пришлось их немедленно открыть, потому что весь миропорядок продолжил вращение в Мишиной голове за закрытыми глазами. А это было хуже, чем наблюдать вращение реальных синих огней.

***

Мише только однажды было весело и интересно в стриптиз-клубе. И то не по причине стриптиза, а из-за того, что он был там с женой. Он был там тогда не только вдвоём с Аней, а с целой компанией, но именно присутствие Ани его развеселило и тронуло.

Так получилось, что в Москву приехали Мишины партнёры с Урала. Партнёры были давние и почти друзья. Пару дней они совещались, говорили, работали. А в последний вечер перед отъездом эти партнёры предложили поужинать вместе. Мужики с Урала все были Миши старше, всё старались делать основательно и любили продемонстрировать свою широту и лихость. Когда Миша прилетал к ним по делам, он вкусил их гостеприимства в полной мере и с трудом мог вспомнить, как улетал обратно в Москву. Когда же эти его партнёры, а их было трое, прилетали в Москву, они старались и поработать, но и получить от столицы максимум возможных удовольствий. Миша даже боялся их визитов в Москву. Ему было трудно соответствовать их аппетитам, но и бросить их он не мог – партнёры же.

Но в тот раз они не могли себя вести так разухабисто, как привыкли, потому что с ними была дама-чиновник. От этой дамы зависели какие-то их собственные дела. Мужики вели себя с ней очень предупредительно, почтительно и всячески пытались порадовать.

По причине присутствия той дамы партнёры с Урала вынуждены были ограничиться просто ужином и попросили Мишу прийти на ужин с женой, для пущей солидности, благопристойности и чтобы уважить свою чиновницу. Миша сам выбрал ресторан, заказал столик и пришёл с Аней.

Поужинали тогда, как надо. Аня сразу с той дамой поладила, они зацепились друг за друга, разговорились. Тосты – «за дам», «за присутствующих дам», «за тех женщин, без которых мы не можем прожить и дня», «за ту женщину, которая в своих маленьких руках держит такое хозяйство, руководит мужчинами и при этом остаётся красавицей» и просто «за любовь» – провозглашались один за другим. Все, кто приехал с Урала, в том числе и та дама, «в чьих маленьких руках…», пили водку. Миша с Аней как-то обходились вином, чем вызвали высказывания типа: «Ну конечно! С москвичами и выпить нормально нельзя…» – и что-то в том же духе.

В конце концов приезжая дама доказала, что она не зря является крупным и влиятельным чиновником. Она выпила изрядно, но по ней этого сказать было невозможно. Разве что раскраснелась и стала громче говорить. Но в один момент она посмотрела на часы и решительно встала из-за стола.

– Так! – объявила она. – Мне хватит! Вам, Миша и Анечка, спасибо за ужин, было всё очень вкусно. Я поеду спать. Разница во времени. Да и устаю я от Москвы. Завтра рано вставать. Присмотрите за этими бездельниками, – сказала она и посмотрела на своих земляков строго, но так, что те разулыбались. – А вы, бродяги, всё равно будете хулиганить сегодня, я знаю. Хулиганьте, только город не опозорьте…

Мужики очень просили её остаться, но при этом быстренько подали ей шубу, все втроём бросились её провожать, норовили поцеловать руку и поцеловали. Как только она уехала, они выдохнули, расстегнули пиджаки и ослабили галстуки.

Ани они не стеснялись, только старались не материться при ней, но иногда проскакивало.

Они тогда при Ане стали совещаться, куда бы пойти после ужина. Вариантов было несколько, но один порочнее другого. И всё же решили пойти в стрип-клуб, который один из них очень хвалил. Мишу с Аней с собой не звали.

– А я тоже хочу пойти, – прошептала на ухо Мише Аня.

– Куда? – спросил Миша.

– Туда… в стриптиз, – сказала она, улыбаясь, – мне интересно. Возьми меня, если можно.

– Да там нет ничего интересного. Я не хочу туда идти, – сказал Миша честно. – Делать там нечего…

– А ты мне не говорил, что бывал в таких заведениях, – перебила его Аня.

Тогда поехали в стрип-клуб все вместе. Мужики сначала засомневались, покривили тайком Мише недовольные рожи, но потом ещё выпили, закусили и даже одобрили Анину идею. А ещё потом сказали, что «Анька молодец!».

А Аня была очень взволнованна. Она спрашивала Мишу по дороге о том, пускают ли вообще женщин туда, куда они едут, а прилично ли это, а совсем ли голыми там танцуют и как часто Миша ходит в подобные места в Москве и в других городах во время своих поездок.

– А ещё я видела в кино, что девушкам в бельё засовывают деньги, – с совершенно детскими и горящими глазами спрашивала Аня. – А мне можно будет так сделать?

– Ты этого хочешь? – радуясь её азарту, спросил Миша.

– Не знаю. Просто в кино видела.

Ей было очень интересно, она не скрывала своей радости и волнения. Пробыли Миша с Аней в том клубе чуть больше часа и поехали домой. Мужики остались. Они разошлись не на шутку, и было видно, что им казалось, что они своим лихим поведением, смехом и громкими выкриками радуют всех, кто их видит и слышит, то есть радуют столицу. Вместе с ними уже трудно было находиться в одной компании. Вот Аня с Мишей и уехали. Но Аня успела засунуть деньги одной девушке под резинку чулка, а другой в бюстгальтер.

Аня ехала домой и улыбалась. Она молчала, о чём-то думала и улыбалась. Дома они пили чай перед тем, как лечь спать.

– Как странно… – сказала Аня задумчиво. – Мне там сначала совсем не понравилось. Я сначала так была разочарована. Я себе всё не так представляла. Точнее, и так, и не так… Мне совсем это закрытое мужское пространство непонятно. Я видела стриптиз в кино… но в кино стриптиз где-то в Америке. Там какие-то ковбои с пивом… Журналы мужские везде продаются, но я как-то их не смотрела. Но во всём этом с детства было что-то таинственное, страшноватое, такое любопытное… Я даже думала, а смогла бы я так тоже раздеться перед мужчинами. Мне даже такое снилось… И уже здесь, в Москве, сколько раз я проезжала мимо этих неоновых огней. «Мужской клуб», «Джентльмен клуб» и «тому подобное клуб». А мне всегда было любопытно.

ну что же там за этими непрозрачными дверями? Почему туда мужчины идут и идут? Что там такого сладкого, порочного и особенного, чего нет в обычной жизни, нет дома, нет у меня? – Она склонила голову к левому плечу, посмотрела на Мишу. Он запомнил этот взгляд навсегда. – Я не думала об этом, но фантазировала почему-то, что там, в этом мире, всё должно быть приторно-красиво и притягательно. И что девушки там дивные, порочные и какие-то особенно смелые, что ли, откровенные. Но обязательно красивые, вульгарные, но дивные. Как на открытках, которые нравятся солдатам и морякам… Хотя я это тоже в кино видела, что солдатам такие открытки нравятся… Наивно я думала? Да?… – Аня прекрасно и печально улыбнулась. – Просто мне немножко грустно. Такой миф исчез! Такая тайна улетучилась. Но потом мне там стало забавно и даже интересно. Во-первых, на мужиков смотреть смешно. Всё-таки, какие же вы смешные! Как там серьёзно мужики смотрят! Как вы там себя любите! Как все делают независимый вид, мол, мы все тут так, зашли на минуточку, выпить и повеселиться, а с женщинами у нас нет никаких проблем… Это так смешно! Какие вы всё-таки все предсказуемые.

– Откуда у тебя так много сведений о мужчинах? – спросил шутливо-строгим тоном Миша.

– Ой-ой! Задал остроумный вопрос! – усмехнулась Аня. – Ты и в этом предсказуем… В общем, на мужиков там посмотреть весело. И девчонки некоторые танцуют здорово. Были даже совсем некрасивые, но танцуют здорово. Я ещё подумала, а смогла бы я так на шесте крутиться, если потренироваться? А ещё я заметила, что у девчонок там между собой, в основном, хорошие отношения. Нормальные, рабочие отношения. Кстати, ты не обратил внимания, что от них как-то особенным образом пахнет? Какой-то сладковатый запах. Не заметил? – на этот вопрос Миша не ответил, а только пожал плечами. – Странно, мне показалось, что это какой-то специальный запах, для вас… А скажи… Там девушек покупают?

– Что ты имеешь в виду? – спросил Миша, с нежностью глядя на Аню.

– То имею в виду! То самое.

– Это же не бордель, Анечка.

– А мне показалось, что твои ребята пытались договориться с девушками.

– Ну, попробовать договориться можно с кем угодно и где угодно, – сказал и подмигнул Ане Миша.

– Я спрашиваю… За деньги договориться? Хотя можешь не говорить. Думаю, да… – сказала она и задумалась. – Интересно было. Я рада, что там побывала…

***

Миша не заметил как, но заговорил с той девушкой, что гладила его по ноге. Он даже приобнял её, заказал ей какой-то коктейль со сложным названием, который она попросила. Он поинтересовался, откуда она приехала в Москву, где учится, нравится ли ей её работа в таком заведении. Она отвечала, перекрикивая музыку, прямо ему в ухо. Говорила, что приехала с Юга, учится на дизайнера, танцевать ей нравится, но скоро она уже с этим заканчивает. Было ясно по её ответам, что если не все, то очень многие её об этом спрашивают. Потом она сказала, что ей надо идти на сцену, но она непременно вернётся допить коктейль.

Стёпа был окружён тремя девушками. Он их веселил, они смеялись. А Миша потерял счёт выпитому. Ему стало скучно и безразлично. «Зачем я здесь? Не хотел же сюда ехать, – ворочалось в медленно думающей голове. – А с другой стороны, куда я хотел? Домой? Да, надо ехать домой! Но тогда я не хотел домой. Хорошо Серёге, ему сейчас понятно, чего он хочет…» Миша скривил улыбку. Он улыбнулся своим мыслям.

– Сёпа, давай ещё выпьем и по домам, – наклонившись к Стёпе, крикнул Миша.

– Он что, хочет тебя у нас забрать? – прокричала, наклонившись к Стёпе с другой стороны, яркая, смуглая девица. – Стёпа, не бросай нас. Твой друг грустит. Мы его сейчас щекотать будем.

– Мой друг щекотки не боится, – ответил Стёпа, – он вообще ничего не боится. Сейчас, Мишенька, выпьем.

– Пусть тогда он едет домой, – сказала Стёпе другая, надув губы. – Не крадите его у нас, – это она сказала уже Мише.

– Твоему другу уже хватит, – сказала громко девушка, которая сидела у Стёпы на коленях и гладила его по голове, – пускай едет, куда хочет. А тебя я не отпускаю.

– Послушай, дитя моё, – резко сказал Миша, – не лезь куда не надо! Хватит мне или не хватит, это не твоего ума…

Случилась короткая перепалка. Миша неожиданно вышел из себя, да и барышни тут же умело показали зубки. Через несколько минут Стёпа сидел, приобняв поникшего Мишу за плечо.

– Мишенька, дорогой мой, – говорил Стёпа ласково, – не сердись, родной. Я уже тоже готовый. Но, видишь, какое дело… – он сунул Мише в руку стакан, в котором брякнули друг об друга куски льда, и сам взял свой, – искусство вовремя остановиться мною не освоено. Как вовремя остановиться?! Я не умею. А на девочек не обижайся. Они работают. Я их уважаю. Я люблю тех, кто трудится. Мне они приятнее, чем все эти холёные, скучные бездельницы и дорогие суки. Миша, я же тебя люблю. Прости меня, что я тебя сюда затащил. Но я такой. Я без этого не могу. Можно я девчонок обратно позову? И давай выпьем!

Они выпили. Миша немного облился выпивкой, губы уже слушались с трудом.

– Зови, Сёпа, кого хочешь, – с трудом фокусируя взгляд на Стёпином лице, сказал Миша. – Я тебя тоже люблю. Пусть тебе будет хорошо! Прости меня. Я уже в говно пьяный. Я поеду.

– Мишенька, ты думаешь, я лучше? – уперевшись Мише в лоб своим вспотевшим лбом, сказал Стёпа. – Погоди маленько, сейчас вместе поедем. Я просто уже завёлся и один отсюда не уйду. Да! Вот такая я скотина. Дай мне минут пять, я определюсь.

– Сёпа! Ну ты гигант! – усмехнулся, как мог, Миша. – А смысл?

– Смысла нет никакого, просто не хочу быть один. И говорю же тебе, я скотина, – сказал Стёпа и повернулся к отсевшим в сторонку девушкам. – Хорошие мои, ну возвращайтесь же! Я соскучился! Я же в вас всех влюбился. Мой друг не сердится. Это я во всём виноват. Потому что влюбился в вас, а мой друг за меня беспокоился…

Миша не помнил, как они расплачивались. Он смутно мог вспомнить, как стоял одетый в куртку у гардероба и ждал Стёпу. Он шарил по карманам, проверяя, где у него перчатки, телефон, бумажник. Ключи от машины Миша не нашёл, забеспокоился, стал обшаривать карманы во второй раз, но вспомнил, что отдал их водителю с удивительной фамилией. Он сразу успокоился.

Если бы он видел себя в тот момент, то увидел бы сильно пьяного человека, который стоял, слегка покачиваясь, и глядел себе под ноги. Нижняя губа этого человека сильно отвисла, а руки были засунуты глубоко в карманы брюк.

Но Миша смотрел на свою обувь и себя не видел. И мысли ещё медленно, но членораздельно проползали в сознании короткими фразами: «Ох, и худо же мне будет… Зато проблема, как прожить субботу, решена уже в пятницу… Надо бы запомнить эту мысль… А вот ты, Юля… На кой тебе нужна была эта Италия?… Намекнула бы… Трудно было тебе мне позвонить?… Да мы бы с тобой в Москве всё бы нашли… Я бы от тебя не отошёл бы… Ох, и худо мне будет утром! Мама-дорогая… Но у меня утро будет, а у тебя… Ладно, Юлечка… Хотя какое, к чёрту, ладно… Ничего не ладно…»

– Мишенька, я люблю эту прекрасную женщину, – услышал Миша, оглянулся на голос, чуть не потерял равновесие и переступил ногами, равновесие восстанавливая. Стёпа спускался по лестнице к гардеробу с той самой девицей, что сидела у него на коленях. – О-о-о! Мишенька, а ты, действительно, хорош…

***

Миша не помнил, как он добрался домой. Он помнил, что сел в машину рядом с водителем, потому что Стёпа сел со своей избранницей сзади. Миша помнил, что сначала решили отвезти их, а потом уже его доставить домой. Они ехали. Он помнил, что ехали. Но в какой момент сознание погасло и он пропал из этого мира, Миша не помнил. Сознание просто сделало паузу.

Миша не то чтобы не помнил, он под пыткой не смог бы сказать, как он смог объяснить водителю, куда его нужно довезти, как он смог забрать ключи от машины и портфель из багажника, как он пытался дать денег человеку с фамилией Бйбик, а потом обнял его, когда тот наотрез отказался деньги взять. Как он зашёл домой и даже что-то говорил заспанной Ане… Но Миша всё это сделал, притом совершенно отсутствуя в этом мире.

***

Миша редко, очень редко напивался до беспамятства. Почти никогда. На самом деле это случалось с ним всего несколько раз, и то в тот короткий отрезок его жизни, когда он корчился от тоски, метался по огромной столице, из которой уехала его любимая женщина. Миша тогда сразу, с первого раза, понял, что ему не помогает этот проверенный, простой и понятный способ. Он тогда просто сильно устал от постоянных терзаний и отчаянья. К тому же Мишу в то время дома никто не ждал. Тогда Аня с Катей были далеко. Возвращаться в пустую квартиру ему было труднее всего. Он не хотел находиться там, где он лгал самому близкому и самому доверяющему ему человеку, быть там, где он, как ему казалось тогда, всё разрушил и сломал себе и своей жене жизнь, лезть на стены от полного непонимания, что делать со всем тем, что он натворил, что делать с тем, что он чувствует, и с тем, что как-то надо жить дальше. Ехать совсем пьяным к Юле Миша не решался. Но несколько раз ему удавалось найти кого-то, кто мог его выслушать, вытерпеть его разговоры, а главное, пить с ним. Тогда Миша и напивался до бесчувствия. Тогда ему было безразлично, где и как он будет спать, лишь бы не дома.

Он напивался тогда не для короткого веселья, даже не для отдыха, он напивался, чтобы отсутствовать, чтобы не быть.

Но в этот раз всё было по-другому. Его не мучила совесть, он давно уже не лгал, и дома всё было хорошо, а главное, налажено и спокойно. Миша пил в этот раз, и ему было радостно. Ему почти совсем удалось отогнать все сомнения, тревогу, горе и непонимание последних дней. Ему легко и решительно удалось отмахнуться от холодного и неожиданного страха, случайно свалившегося на него в виде голоса неизвестного ему человека, и угрозы, от этого голоса исходящей. Путаница мыслей, воспоминаний и горьких открытий вдруг распуталась, и стало хорошо. А потом сознание погасло. Погасло не сразу и не легко. Но оно погасло.

***

И Миша спал в своей постели, раздевшийся с Аниной помощью. Спал, шумно дыша пересохшим ртом. Но спал на подушке, укрытый одеялом. Спал у себя дома, где в соседней комнате тихо спали его дочери. За окнами и за двором, куда выходили окна, вдалеке непрерывно гудел проспект, по которому и ночью неслись и неслись машины. Миша спал в своей постели, раскинув руки, наполняя пьяным своим дыханием воздух спальни. Аня лежала на самом краю кровати, грустно думая о чём-то, и, привыкнув к темноте, смотрела в потолок. А Миша спал. Он спал в огромном городе и даже не знал, что спит. В его голове была тьма. Тьма полного отсутствия. Там не было снов, мыслей, желаний, воспоминаний – ничего. Там не было даже самого Миши. Он отсутствовал. Совсем.

***

Утра субботы для Миши не случилось. Он отсутствовал в субботу утром. Его возвращение в себя, а потом в этот мир было мучительным.

Он проснулся в полной тишине. Описывать спектр и гамму его физических ощущений было бы утомительно и многословно. Тот, кто знает, тот знает, кто не знает – не поймёт.

В этом Мишином возвращении в этот мир ничего нового для мира не было. Мир давно привык к этим возвращениям. И возвращающихся в этот мир уже давно ждут здесь разные шипучие, растворимые в воде таблетки, препараты и другие верные средства. Кому что помогает возвращаться в этот мир оттуда, где был Миша. Кому одно, кому другое, а кому всё вместе. Правда, нет в этом мире радикального и совершенного средства для полного и безболезненного возвращения. Но такова плата за отсутствие.

Мишино возвращение требовало серьёзной расплаты. Проще говоря, ему было очень плохо.

***

Когда он проснулся, дома не было никого, и было тихо. Миша не помнил, как он попал домой, но то, что он дома, он понял сразу. То, что никого, кроме него, дома нет, он выяснил чуть позже и встревожился бы, но было много других мучительных ощущений.

Потом он нашёл заботливо оставленные Аней возле кровати на тумбочке специальные, уже проверенные на практике таблетки и стакан воды. Там же лежала записка, заботливо написанная большими буквами и поэтому короткая: «Мы уехали в кино. По пустякам не звони».

Миша смог приступить к первым восстановительным процедурам далеко не сразу. Потом приступил и проделал некоторые прежде, чем смог взглянуть на часы. Было около двух часов дня.

Когда Миша принимал прохладный, почти холодный, душ, он стоять не смог, он присел на корточки, а потом совсем сел на дно ванны, да так и сидел долго, дрожа и постанывая. Он слышал, что за дверью ванной надрывается домашний телефон. Этот телефон звонил редко. Миша не нашёл в себе сил выползать из-под душа и мокрым идти к телефону. Телефон трезвонил долго. Но по этому телефону Мише практически никто и никогда не звонил. По нему могли позвонить только Ане. Миша остался сидеть под душем и дрожать. А телефон затих.

Аня с девочками вернулась в три. К тому моменту Миша в халате только-только, собравшись в комок, смог найти более-менее удобную и спасительную позу на диване, закрыть глаза и замереть в тишине. Телефоны молчали, в комнате было ни светло, ни темно, Миша тихо, редко дышал, и тут вернулись Аня и дети. Шум их возвращения и громкие голоса дочерей пронзили Мише мозг, но он обрадовался. Он смог обрадоваться, хотя встать и пойти их встретить в прихожей не смог.

***

Вернувшаяся домой Аня была спокойна, строга и даже холодна. Она отправила дочерей в свою комнату, наказала Кате заниматься Соней и чтобы их некоторое время было не слышно. С Мишей Аня обмолвилась буквально несколькими словами и ушла на кухню чем-то заниматься.

А Мише помимо того, что было очень плохо, ему было ещё и очень стыдно. Он не помнил своего возвращения домой. И хоть он сомневался, что мог вести себя по возвращении как-то грубо и плохо, но мало ли что могло случиться. И даже если не случилось ничего, то всё равно было ясно, что явился он домой ночью в непотребном виде.

Аня что-то делала на кухне. Миша посидел на диване, не выдержал игнорирования его присутствия, со стоном встал и, ссутулившись, потащился к жене на кухню. Миша доплёлся до кухни и встал у двери. Аня громко резала ножом капусту.

– Я твою машину брала, – не оглядываясь, сказала она.

– А с твоей что? – хрипло спросил Миша. – Была необходимость?

– Мою заперли. Кто-то так свою поставил, что никак невозможно было выехать, – Аня говорила ровным, холодным голосом. – А твоя стояла хорошо, но далеко.

– Я не сам её парковал.

– Надеюсь, что не сам, – усмехнулась Аня, продолжая хрустеть капустой.

– Водитель Сергея меня довёз. Кстати, у него удивительная фамилия…

– Бйбик? – перебила его Аня. – Действительно удивительная.

– А откуда ты знаешь?

– Ты мне рассказал вчера. Пока я тебя раздевала и успокаивала, ты мне много чего промямлил.

– Да? А я не помню.

– А вот это как раз неудивительно.

– Анечка, мне очень плохо. Прости меня и не сердись…

– То, что тебе плохо, – это тоже неудивительно. А за что тебя прощать? – сказала Аня, продолжая работать ножом.

Миша задумался на несколько секунд над её вопросом.

– Ну… Мне стыдно, Анечка.

– Да-а-а! Я тебя таким пьяным, пожалуй, и не видела, – сказала она и оглянулась. – У тебя и сейчас видок что надо. По какому поводу можно так расслабиться?

– Мне плохо, милая, – совсем слабым голосом сказал Миша, – не добивай меня.

– У меня к тебе есть вопросы, – тем же холодным тоном сказала Аня. – Но сейчас я их задавать не буду.

– Почему же? Задавай, – насторожился Миша.

– Нет уж, потом, – глядя на Мишу, сказала Аня. – Твой телефон названивал утром. Я его отключила. Раздражал.

– Спасибо, – держась за дверной косяк рукой, сказал Миша, – правильно сделала.

– И ещё кто-то звонил на домашний номер. Несколько раз звонили. Я трубку брала, но никто не отвечал. Звонили четыре раза, один раз я не успела подойти, и ответила Катя. Всё время молчали. Мне это не понравилось. Если снова будут звонить, бери трубку ты. Меня эти звонки обеспокоили.

– И без тебя тоже был звонок, но я не успел подойти, – сказал Миша, не в силах думать об этом, как о проблеме. Его мучили другие, совсем простые и совершенно физические ощущения. – Но ты не беспокойся. Ерунда какая-нибудь. Ещё какие-то вопросы?

– Пока нет. Потом. Тебе же сейчас нехорошо, – сказала Аня и повернулась к капусте.

У Миши проскользнуло воспоминание о дурацком приключении и разговорах по телефону накануне, но холодный Анин голос и какие-то вопросы, которые у неё к нему были, встревожили его куда сильнее. Он засомневался, неужели он ночью вытворил или наговорил чего-то лишнего. Миша не помнил ничего.

Он почувствовал, что уже не может стоять в дверях кухни и что разговор с Аней не складывается. Миша прошёл на кухню, шаркая тапочками по полу, набрал и выпил стакан воды, неизвестно который по счёту после пробуждения. Затем он вернулся на диван, поискал прежнюю позу и, найдя её, замер. «Надо бы позвонить Сёпе и узнать, не позволил ли я себе ночью лишнего», – подумал Миша.

Девочки чем-то занимались в своей комнате. Оттуда иногда доносились звуки детского игрушечного металлофона. Соня, видимо, лупила по этому инструменту. «Кто же детям эту дрянь подарил? – думал Миша. – Не сами же мы купили. Это бесчеловечно, делать такие подарки чужим детям». С кухни потянуло запахом готовящейся еды. Звуки и запах ухудшили Мише жизнь.

И тут зазвонил домашний телефон. Миша слегка вздрогнул от неожиданности, но к телефону не пошёл. Жаль было потерять столь непросто найденную позу.

– Возьми трубку, – появившись из кухни, сказала Аня, – это наверняка те, кто со мной не захотел разговаривать. Может быть, тебе ответят.

Миша, кряхтя, встал с дивана и поплёлся к телефону. Аня стояла, ждала и смотрела на него. Миша взял трубку.

– Да-а-а, – как обычно, сказал он, но только хрипло. В телефонной трубке звучало лёгкое шипение и всё. – Говорите, я вас слушаю, – Миша взглянул на Аню и пожал плечами. – Говорите!

– Да это ты мне скажи, почему отключил телефон? Решил отмолчаться? – услышал Миша тот самый голос. – Это же смешно. Ты же не дурак…

– Здравствуйте, – перебил говорящего Миша. – Мне сейчас неудобно говорить, – он говорил как можно спокойнее, отведя глаза от Ани, – вы не могли бы перезвонить в понедельник? И не звоните, пожалуйста, на домашний номер.

Миша услышал смех.

– Что, жена рядом? – услышал Миша после смеха. – Понимаю. Но ждать до понедельника не могу. Невтерпёж мне. Понял? А почему при жене со мной говорить не хочешь? А? То-то же…

– Хорошо, – ответил Миша тем же спокойным голосом, которым говорил до того, – перезвоните мне вечером.

– Нет уж, дорогой. Я позвоню через десять минут. Это всё, что я могу для тебя сделать. Если не хочешь, чтобы я звонил на этот номер, включай свой телефон. Или ты хочешь, чтобы тебе в дверь позвонили?

– Понял вас, перезвоните, как вам удобно, – сказал Миша и положил трубку.

Он не мог продолжать этот разговор под пристальным Аниным взглядом.

– Кто это звонил? – спросила Аня.

– Так, ерунда, – ответил Миша, изображая безразличие, – это по работе.

– Ерунда? А почему ты так побледнел? Был зелёный и вдруг побледнел. И почему звонили домой и не стали разговаривать со мной? Не темни, Миша. А то у меня к тебе только копятся вопросы.

– Анечка, это звонили из Петрозаводска, – не в силах придумать больным мозгом другую ложь, сказал Миша. – Там у нас серьёзные неприятности. Это звонили люди, которые, мягко говоря, нам не друзья. Дикие люди. Не знаю, почему они звонили домой и в субботу. Это я сейчас выясню. Они будут перезванивать. Где мой телефон?

– Надеюсь, это не опасные неприятности, – недоверчиво наклонив голову вперед и глядя исподлобья, спросила Аня.

– Это просто неприятно, – ответил Миша. – Ох, и худо мне, милая. Где мой телефон?

– В прихожей на полке, – был холодный ответ.

Миша потащился за телефоном. Он в самом начале разговора на кухне ещё подумал, не рассказать ли Ане всю эту нелепую историю с девушкой на бульваре и глупыми угрозами. Но это было так трудно в его состоянии. Непонятно было даже с чего начинать. А звонок на домашний телефон был слишком неожиданным. Вот Миша и соврал. А теперь было уже поздно говорить правду. Слишком поздно.

– Я поговорю в спальне, – взяв телефон и проходя мимо Ани сказал Миша.

Она не сказала ничего, а только проводила его взглядом.

Миша затворил за собой дверь, сел на кровать и включил телефон. Он уже просто ненавидел того человека, чьего звонка ему приходилось ждать. И себя он ненавидел за всю эту ситуацию. Он хотел обрушить свой гнев на своего мучителя, как только тот позвонит. Но громко говорить было нельзя. И отмолчаться было уже нельзя. Миша чувствовал, что увяз в этой истории и всё делает неправильно. Но страха не было. Он не боялся голоса в телефоне. Гораздо страшнее ему был недоверчивый и внимательный взгляд Ани и его собственная ложь.

Миша сидел и ждал звонка. И вот телефон сработал. Миша, не глядя, поднёс телефон к уху.

– Ну наконец-то, – услышал он весёлый голос Сергея, – звоню тебе уже три часа. Что, очнулся?

– Серёга, извини, – переведя дыхание и сообразив, кто ему звонит, сказал Миша. – Я был в ауте. Всё-таки сильно перебрал. Точнее, перебрал – не то слово. Но сейчас я говорить не могу. Мне должны позвонить. Я сам тебе перезвоню, если можно?…

– Э-э, дружище, – голос Сергея перестал быть весёлым, – я долго ждать не в силах! Давай перезванивай. Ты помнишь вообще, о чём мы с тобой договаривались?…

– Помню. Но не очень! – быстро ответил Миша. – Прости, точно не могу сейчас говорить. Перезвоню, – и, не дождавшись ответа, он отключился.

Миша был зол уже не на шутку, ожидая звонка. К моменту, когда незнакомец наконец позвонил, он успел устать от ожидания.

– Ну что, соскучился? – услышал он. – А я про тебя уже много знаю. Голос у твоей жены приятный. Мне только непонятно, откуда ты такой взялся?

– Перестань паясничать! – хрипло, грозно, но, стараясь не громко, сказал Миша. – Я про тебя ничего не знаю и знать не хочу. Не смей мне звонить домой и пугать мою семью.

– Не знаешь про меня? Ну?! Не может быть! – голос звучал почти игриво. – А она что, тебе ничего про меня не говорила? Да быть такого не может! Не предупредила? Хотя она такая. Ну и где она?

– Я разговариваю с тобой только потому, что ты пугаешь своими звонками мою семью. Я вчера всё объяснил, и мне добавить нечего. Я не намерен больше ничего объяснять…

– Придётся! – резко прозвучало в телефоне. – Чего же ты при жене не стал разговаривать? – Миша услышал смех. – Нет уж, объяснять тебе придётся…

– Кто бы ты ни был, – стараясь не перейти на крик, прохрипел Миша, – я на таком языке говорить с тобой не буду. Я не мальчишка тебе. Если не можешь говорить нормально и серьёзно, то мы дальше говорить не сможем. Ты разве не понял, что я тебя не боюсь.

– Если говоришь со мной, значит, боишься, – голос совершенно изменился. Он стал спокойным и строгим. – Хочешь нормально и серьёзно? Давай! Но это очень серьёзно, даже не сомневайся.

Говоривший сделал короткую паузу. Миша слушал, сидя на кровати и до боли прижав телефон к уху, будто боясь, что голос незнакомца сможет услышать Аня.

– Так вот, теперь серьёзно, – продолжил голос. – Я думаю, что ты знаешь, где она. И я думаю, что ты скажешь мне это. Если ты мне не скажешь и хочешь, чтобы она осталась с тобой, то тебе придётся сделать так, чтобы я не чувствовал себя оставленным в дураках. А значит, если ты мне не говоришь, где она, то нам нужно многое обсудить. И обсудить всё – это в твоих же интересах. Потому что, если ты будешь мне врать и выкручиваться, то тебе, действительно, надо меня бояться. Но даже если ты мне скажешь, где она, нам всё равно надо многое обсудить. Так что нам нужно встретиться и поговорить. Я нормально и достаточно понятно сказал?

– Это бессмысленный и беспредметный разговор. Встречаться с тобой я не буду. Ты объяснил всё понятно. Но я могу повторить только то, что уже сказал. Давай не будем продолжать этот глупый разговор, который не делает чести ни тебе, ни мне. Я повторю только одно: я тебя совершенно не боюсь.

Снова повисла пауза. Миша услышал, что человек там, неизвестно где, закурил, затянулся и выдохнул дым. А Мише стало тошно при одной мысли о сигарете. Тошнота прошла волной по всем его чувствам, но голова от злости работала уже ясно и чётко. Бот только голос предательски хрипел.

– Может быть, ты говоришь правду, – наконец услышал Миша. – Может быть. Но только я тебе не верю. А если я тебе не верю, то я для тебя опасен. Я вообще опасен. Ты слышишь меня?

– Да.

– Я не верю тебе. Я говорю тебе это серьёзно и спокойно. А ты слушай. Так или иначе, но ты оказался у меня на пути. Тебе не повезло. Слушаешь? Вникаешь? – Миша промолчал. – И тебе придётся со мной встретиться. Придётся! Я устал, и я очень недоволен тем, что происходит. И поэтому я очень опасен. Тебе надо бояться. Я достаточно литературно излагаю мысль? Тебе самому должно хотеться со мной встретиться и покончить с этим. А иначе, даже если ты говоришь правду, тебе придётся бояться.

– Никаких если! – голос Мишин сорвался, и он почти прошипел свои слова. – Я не собираюсь встречаться.

– В восемь вечера, сегодня, – явно пропустив Мишины слова мимо ушей, сказал незнакомец, – ты подъедешь на своей машине, а я знаю твою машину, на угол Садового и Спиридоновки. Повернёшь на Спиридоновку, остановишься и выйдешь из машины. Там мы встретимся. Встретимся на улице. Не бойся, тебя никто хватать и сажать в другую машину не будет. Место там и оживлённое и тихое. Запомнил?

– Я не приеду, – медленно сказал Миша.

– Ты всё запомнил? В восемь, угол Садового и…

– Я не приеду.

– А я очень устал. И я там буду. И как же я тебе советую быть пунктуальным. Не испытывай судьбу. Не надо. Устал я. Но, видишь, я всё же постарался говорить, как ты любишь. Со мной вообще можно поговорить. Тебе понравится, – на этом незнакомец закончил разговор.

От последних слов, а главное, от той интонации, с которой они были выговорены, у Миши по шее прошёлся холодок и заструился по спине. В этой интонации был космос неведомых Мише и пугающих его воображение отношений между людьми. Людьми, которые живут по совершенно другим правилам и кодексам. В той интонации был космический холод.

Миша сидел неподвижно. Он одновременно и говорил сам себе, что не поедет никуда, и пытался вспомнить, где же находится улица Спиридоновка.

А когда он вышел из спальни и взгляд его упал на часы, которые показывали без двадцати пять, он подумал: «Так! Ещё три с лишним часа…»

***

Миша долго брился в ванной комнате. Он любил бриться, ему нравилась эта утренняя, неспешная и очень освежающая процедура. Во время бритья мысли часто блуждали в далёких и приятных дебрях. Миша, бывало, мычал себе под нос какую-нибудь песенку и брился.

Но в этот раз бритьё давалось мучительно. Ему приходилось смотреть на своё отражение, а видеть его Миша не хотел. Да и обдумывал он совсем неприятные вещи. Он понимал, что надо было вести разговор по телефону совершенно не так, что он всё сделал неправильно, что он попал в нелепую и глупую историю и сам ведёт себя нелепо и глупо. Но Миша не понимал, что в этой ситуации можно было сделать иначе, как можно было её изначально избежать и что теперь делать. А ещё он почувствовал опасность. Не страх, а именно опасность и реальность этой опасности. «За что? Почему? Почему именно с ним такое приключилось?» – эти вопросы были уже неуместны.

«Да ещё и Ане соврал. Зачем, зачем?! А теперь уже надо продолжать. Как глупо всё!» – думал Миша. Его очень беспокоил Анин холодный тон. Этот тон был таким неспроста. Миша надеялся, однако, что Аня обиделась просто на то, что он напился, и всё.

Когда Миша вытирал лицо полотенцем, он уже придумывал, что скажет Ане по поводу того, что ему нужно будет поехать к восьми часам на встречу. Он толком ничего не успел придумать, но время у него ещё было.

Выходя из ванной, он услышал сигнал своего телефона. Сигнал доносился из спальни. Миша постоял, прислушался к тому, какие звуки долетали из кухни. Аня там чем-то позвякивала, ходила. Он услышал это и поспешил к своему телефону.

– Я не дождался, когда ты мне перезвонишь, – сразу заговорил Сергей, взволнованно и недовольно. – Это на тебя не похоже, Миша! Сколько можно ждать? Сказал, что перезвонишь, а сам?

– Прости, дружище, – ответил Миша, – я тебе уже собирался звонить. Не сердись, мне и без того плохо.

– Хорошо, что я с вами не пошёл. Или зря, что я с вами не пошёл. Сейчас бы отмокал в ванне и все дела. Ох, Миша, выручай! Со мной такого ещё не было. Ты не поверишь, но я минуты считал, ждал, когда тебе утром можно будет позвонить. Сам-то я поспал чуть-чуть. Глаза продрал в семь. Ждал, ждал, позвонил, а у тебя телефон выключен. Я тебе раз сто звонил. Так что, давай, выручай! Ох, и влюбился я!… Ужас!

– Значит, и тебя угораздило? – ответил Миша. – А хотя пора уже. Чем я-то могу тебя выручить? Ты придумал уже?

– Миша! Ты меня удивляешь! Ты же сам вчера говорил, что сегодня всё придумаешь.

– Я помню. Только я сказал не «придумаю», а «придумаем».

То, что вчера Мишу радовало, теперь тяготило. Накануне ему давало ощущение счастья и радости то, что он видел, как у него на глазах возникла и разгорелась влюблённость, теперь же всё это требовало продолжения и участия. И теперь Миша не мог найти в себе сил радоваться. На продолжение, а тем более участие, у него не было сил.

– Хорошо, давай придумаем! – с готовностью отозвался Сергей. – Но давай придумывать сразу. Сейчас! А то эта неизвестность меня убивает.

– Серёга! Неизвестности будет ещё много.

– Миша, родной! Пожалуйста, перестань со мной говорить, как учитель с учеником. Ты знаешь больше, я знаю меньше. Ну и что? Лучше подскажи и помоги. Придумывать, так придумывать.

– А чего тут придумывать? Мне, дружище, сейчас не до придумок. Давай, я дам тебе Сонин телефон, как ты и хотел. Звони, говори, придумывай.

Сергей ответил не сразу.

– Да уже нет, Миша. Так, наверное, не надо. Она же мне телефон не дала. Это я вчера рвался в бой. А сейчас я уже не знаю. Я боюсь сделать что-нибудь не так… А ты почему такой? Ты почему сердишься? Я не понимаю.

Миша подумал пару секунд, мысленно плюнул, понял, что ему трудно и невыносимо одному барахтаться в этой своей нелепой и страшной ситуации. Он подумал да и рассказал о том, что с ним произошло и происходит. Он понял, что ему нужна помощь, а Сергей мог помочь или хотя бы подсказать, как себя вести и что делать.

Сергей слушал внимательно. Он сразу вспомнил то, что говорил ему Миша ещё накануне. Он выслушал всё, иногда вставляя: «Ну ты дурак!» или «А вот это ты зря!» или «Зачем? Это же глупо!»

– А если я тебе скажу, что ехать никуда не надо, то ты меня всё равно не послушаешь? – спросил Сергей, когда Миша закончил.

– Я не знаю. Я ни в чём не уверен, Серёга. Но просто так сидеть и вздрагивать от каждого звонка я не могу. Я хочу, чтобы это закончилось.

– Ты понимаешь, Миша, что всё это ерунда? Ничего он тебе не сделает.

– Нет, не понимаю. Я не знаю, кто это, но он не шутит. Я не знаю, что он может сделать, но он знает, что делает. Я боюсь, дружище. Если бы ты слышал, как он говорит! Какой у него голос!

– Я много с кем говорил. И было время, мне самому приходилось говорить людям то, от чего им становилось страшно. И страшные вещи мне тоже приходилось делать, – сказал Сергей. – Ох, я бы с твоим этим поговорил бы. Так, значит, ты поедешь?

– Не знаю. Не решил ещё…

– Короче, поедем вместе. Понял?

– Он сказал приехать на моей машине… – плохо скрывая облегчение и радость, сказал Миша.

– Подъеду к тебе в семь и всё решим, не ссы! – бодро перебил его Сергей. – Но и ты тоже подумай, как обещал. Помоги мне, Миша! Я делать ничего не могу. Ещё немного, и я готов был в Крылатское ехать, просто, чтобы что-то делать. Во как меня накрыло! А ты говоришь: голос, голос. То, что с тобой случилось, – это ерунда.

Они договорились, что Сергей подъедет к семи, позвонит и Миша выйдет.

– А пока поеду в бассейн поплаваю. А что ещё делать? – сказал в конце разговора Сергей.

Мише сразу стало легче, спокойнее и даже физически лучше.

***

Из детской комнаты доносилась музыка и разные другие звуки. Девочки смотрели мультфильмы. Аня так и продолжала что-то делать на кухне. Миша немного помаялся и пошёл в Ане. Он на расстоянии чувствовал то напряжение, которое исходило от неё. Он чувствовал, что та холодность, немногословие и пристальный взгляд чем-то вызваны. Он чувствовал свою жену и не мог переносить этого напряжения.

– Анечка, а когда ты сегодня ездила на моей машине, – зайдя на кухню, самым непринуждённым тоном сказал Миша, – ты не почувствовала, что руль тянет вправо?

– Не почувствовала, – холодно сказала Аня.

Миша сделал вид, что не заметил этой холодности, но он убедился, что Анино настроение не изменилось.

– Просто, водитель Сергея сказал, что руль уводит вправо и надо проверить, – как ни в чём не бывало сказал Миша.

– Надо – проверь, – безучастно сказала Аня. – А что там твои неприятные люди из… Забыла, где у тебя опять неприятности?

– В Петрозаводске? Я с ними уже поговорил. Они больше нам домой звонить не будут. Но мне придётся туда слетать на пару дней. Полечу в среду.

– Неужели, чтобы объяснить людям, чтобы они больше не звонили, нужно лететь? – Аня очень недоверчиво посмотрела на Мишу.

– Нет. Для этого лететь не надо. Это я и так объяснил, по телефону. Но там у меня, действительно, неприятности. И мне придётся, действительно, полететь в Петрозаводск. А почему ты со мной так разговариваешь, я не понимаю?

– Надо лететь, значит, надо, – ответила Аня спокойно. – В среду, значит, в среду. А сегодня я договорилась с Викой. Они с Володей вечером будут на квартире у Юли. Если помнишь, я хотела взять у неё цветы? Вика сказала, что можно сегодня вечером подъехать и выбрать какие угодно. Ты мне поможешь?

– Во сколько, Анечка?

– Соню уложу пораньше, и можно съездить. Они там собирались быть допоздна. Суббота, машин мало, можно съездить быстро.

– Ко мне Сергей подъедет в семь. У него какие-то проблемы. Он попросил помочь. Я пообещал. Мне нужно будет отъехать. Но я постараюсь быстро. А в другой раз цветы забрать нельзя?

– Я уже договорилась. Неудобно. И цветы нужно поливать, они ждать не могут. Хорошо, я сама справлюсь.

– Только, Анечка, прости, милая, – с трудом удерживая спокойную интонацию, сказал Миша, – я должен буду взять свою машину. Видишь, я же не знал, что ты договорилась.

– А я рассчитывала на неё, – не скрывая удивления и досады, сказала Аня, – моя, может быть, до сих пор запертая стоит. Суббота же. И багажник у твоей удобнее. Сергей что, будет без машины?

– Он попросил, чтобы мы поехали на моей. У него что-то стряслось. Он попросил об этом, – изображая досаду, врал Миша.

– И у него неприятности? – иронично сказала Аня. – Ну надо же! Ему что, нужна конспиративная машина? Шпионские страсти какие-то.

– Я не спросил его, – чувствуя всю неправдоподобность своих объяснений и к тому же зная, что все они лживы, развёл руками Миша. – Ему надо, он попросил помочь, а я согласился. Прости, милая! А может быть, завтра съездим?

– Я уже договорилась. Они там будут сегодня и будут меня ждать. Я справлюсь.

– Я постараюсь быстро. Ты во сколько будешь Соню укладывать?

– Не думай об этом. Я справлюсь. Есть будешь?

Мише категорически не нравился этот разговор. Он чувствовал себя кругом виноватым и кругом запутавшимся. И путаница становилась всё сложнее.

– Я бы супчика поел. Мне до сих пор очень худо, – сказал он жалостливо, – суп сейчас бы мне помог.

– Садись, – сказала Аня, отвернувшись, – я сварила. Буду сейчас кормить девочек. С ними поешь?

– Конечно, – почему нет?

– Ну, мало ли…

***

Оставалось около часа до того, как должен был приехать Сергей. Миша поразмышлял о том, во что ему следует одеться для предстоящего разговора. Он хотел выглядеть строго, спокойно, но при этом не хотел, чтобы по его одежде было понятно, что он как-то специально подбирал её для встречи. Он хотел выглядеть независимо, но солидно. Он решил, что ботинки, джинсы, свитер с горлом, а сверху серое, короткое, уже не новое, но хорошее пальто будут в самый раз. «В целом получится небрежно, но цивилизованно», – подумал он.

Аня по-прежнему практически не разговаривала с ним. На вопросы отвечала коротко и односложно. Миша в халате сидел на диване и маялся. Время тянулось очень медленно.

– Папа, подстрогай мне карандаш, незаметно подойдя к Мише, сказала Катя.

– А точилки у тебя нет, что ли? – спросил Миша.

– Соня куда-то засунула, наверное, – со вздохом ответила Катя, – найти не могу.

– Не сваливай всё на сестру. Давай свой карандаш.

Катя сразу убежала в детскую. А Миша подумал и не вспомнил, чтобы дочь когда-нибудь просила его точить ей карандаши. Он не знал, как она это делает. И ещё он не смог вспомнить, когда он вообще в последний раз подтачивал карандаш.

На кухне он не сразу нашёл подходящий нож. Ножей, на удивление, в ящике было много разных. «И ножи, кстати, тоже давно не точил», – подумал Миша.

Катя принесла штук пять карандашей. Они были либо обломаны, либо стёрты до дерева. Обычные цветные карандаши. Видно было, что Катя ими активно пользуется. Концы у нескольких были погрызены, особенно у простого карандаша.

Миша подтачивал первый карандаш острым, тонким ножом, а Катя наблюдала. Уж что-что, а делать это Миша умел, и это было приятно. Сколько он переточил карандашей за время учёбы в художественном училище. Сколько он их истёр от длинного и нового до короткого огрызка. Миша аккуратно, тонко и профессионально заточил все карандаши, что принесла Катя.

– Папа, а нарисуй мне лошадь, – попросила она.

– Зачем тебе? Задание дали? – спросил он.

– Нет. Просто…

– Ну давай, тащи бумагу.

Потом он сидел за кухонным столом и рисовал в Катином альбоме лошадь. Рисовал простым карандашом. Он нередко рисовал что-нибудь по её просьбе. Но это были всё простые вещи или какие-нибудь животные, иногда люди. Обычно Катя давала ему для рисования фломастер. Миша быстро, одним уверенным, непрерывным движением выводил дом, дерево или кошку. Катя с восторгом забирала рисунок и убегала. Она знала, что папа хорошо рисует.

Но в этот раз у Миши в руке оказался простой карандаш, правильно и остро заточенный. Он поводил им над листом толстой, приятной бумаги, но листа не касался. Поводил, примеряясь, как когда-то давно, и стал рисовать лошадь. Катя забралась на соседний стул, встала на нём на колени, упёрлась локтями в стол и подперла руками голову. Она заворожённо смотрела то на появляющуюся на бумаге лошадь, то на Мишу. А он рисовал, как не рисовал уже много лет. Он увлёкся, набросал скачущую лошадь с развевающейся гривой и хвостом. Набросал и стал прорисовывать голову.

– Пап, как красиво! – услышал он голос дочери. – У нас учительница так не умеет.

Миша посмотрел на дочь, оторвавшись от рисунка. Посмотрел мельком, бросил быстрый взгляд. Он увидел совершенно восхищенные, блестящие и радостные глаза. Его сердце сжалось от сильнейшей нежности и острой тревоги вместе. Он моментально вспомнил, как сам смотрел, гордился и восхищался, когда его отец делал ему лук и стрелы из ивовых веток, как любовался тем, как папа из консервной банки смастерил флюгер в виде самолётика с пропеллером.

Миша почувствовал нестерпимое желание не допустить ничего плохого, жестокого и грубого до своих дочерей, жены и всего того пространства с дверью и окнами, в котором его дети и жена должны были чувствовать себя в безопасности, окружённые огромным городом и таким ускользающим от понимания миром. Он остро захотел не допустить до всего этого и до своих самых любимых и близких детей и жены ничего опасного, чем мог грозить им этот город и этот мир. Но ещё больше он ощутил необходимость защищать их от того, что ужасного есть в нём самом. От своих слабостей, порочных желаний, эгоизма, да и просто от сомнений, тревог и страхов, а главное, от того, что он плохого про этот город, мир, жизнь и людей знал.

Он со всей ясностью почувствовал, как сильно и всецело жизнь маленькой девочки с блестящими от радости глазами зависит от него, от Миши, то есть от человека, которому она говорит «папа». Как всё в этом пространстве, которое его дочери, его жена и он сам называют «домом», зависит от него. От его действий, поступков и даже настроений. Мишу пронзило понимание этого, но карандаш продолжал делать лёгкие, но чёткие штрихи на бумаге. У лошади появился глаз.

– Ну, пока хватит, – сказал Миша, – завтра дорисую. Забери листок и карандаш.

– А точно дорисуем? – недоверчиво спросила Катя.

– Обязательно, только напомни мне. Сегодня дорисовал бы, но должен съездить по делам.

– Понятно, – безропотно сказала Катя, забрала карандаши, бережно взяла листок с незаконченной лошадью и пошла к себе, держа его двумя руками, рассматривая рисунок на ходу.

Миша посмотрел ей вслед. «Поеду и покончу с этой историей раз и навсегда, – подумал он, – раз и навсегда!»

Он сунул руку в карман халата, достал телефон и решительно набрал Соню.

– Сонечка, привет, – сказал Миша бодро, когда она ответила, – как ты? Как самочувствие?

– Так… – ответила Соня спокойно. – непонятно, какое самочувствие. И настроение такое же.

– А я только-только ожил, – сказал Миша, как можно веселее. – Ох, я и дал вчера. В смысле, напился так, что себя потерял. Не помню, как домой попал.

– Когда же ты так успел? – спросила она. – Я уезжала, ты был ещё вполне.

– Быстро успел. Дурное дело – не хитрое. Но я вот что хотел тебе сказать… Дам я твой телефон Сергею, а? Нет, не подумай, он меня об этом не просил. Просто, я думаю, так будет лучше и проще.

– А я сегодня проснулась, взяла сына и поехала к маме, – будто не услышав вопроса, сказала Соня. – Вот сижу у мамы, ем. Уже второй раз подряд ем. Просто остановиться не могу.

– Здорово! – не зная, как ещё прокомментировать её слова, сказал Миша.

– Мама-то в Зеленограде у меня живёт. Думаю, останусь здесь ночевать. Так мне тут спокойно стало, Миша. Так душевно. Я решила пару дней отдохнуть, а в понедельник подумаю, отдыхать ещё или начать искать работу.

– А у тебя, что ли, совсем никаких идей на этот счёт? – спросил он. – Даже-даже никаких вариантов?

– Ну, кое-что есть. Но так. То, чего я хочу, мне, боюсь, не светит. А там, где меня возьмут с руками и с ногами, туда я не хочу. Ладно, буду думать об этом в понедельник.

– Так я Сергею телефон твой дам?

– Ну, конечно, – тем же спокойным голосом сказала она, – только не сегодня. Завтра вечером дай, не раньше. А то он начнёт звонить сразу, а я тут у мамы. Завтра вечером. А тут в Зеленограде даже воздух другой совсем. И мама такие голубцы сделала…

***

Сергей позвонил и сказал, что подъехал, практически ровно в семь. Миша был уже одет и ждал. Нужно было только обуться и надеть пальто.

Он прислушался к звукам, которые царили дома. Он услышал голоса Ани и девочек из детской комнаты. Миша шагнул в прихожую и обулся. Он обулся специально, чтобы не заглядывать в детскую.

– Анечка, – крикнул он из прихожей, – выгляни, пожалуйста, – я уже обулся и выхожу.

Аня не ответила, но через несколько секунд вышла.

– Сергей уже приехал, я пошёл, – сказал он. – Как только освобожусь, сразу позвоню. Думаю, что успею помочь с цветами. Сейчас гляну во дворе, освободили твою машину или нет. Если не освободили, то мы машину этих хамов перетащим вручную, – Миша улыбнулся, но Анино лицо осталось непроницаемым, – и колёса им проколем.

– Я справлюсь. Я же сказала, – с тем же холодным выражением лица ответила Аня.

– Ты во сколько Соню будешь укладывать?

– Миша, езжай уже. Зачем тебе это? Не люблю, когда ты такой многословный.

– Я просто делаю вид, то не замечаю того, как ты себя со мной ведёшь. Так во сколько?

– Она не спала днём, начну укладывать в восемь.

– А потом поедешь?

– Потом поеду.

– А Соню можно на Катю оставить?

– Ох, Миша, уже давно можно. Ненадолго можно. Хорошо же ты знаешь, как мы тут живём.

– Я постараюсь успеть помочь тебе с цветами. Я пошёл.

– Иди, – сказала Аня, слегка пожав плечами.

***

Сергей ждал его во дворе рядом со своей большой и чёрной машиной. Вид у него был весьма решительный. Он и сам был похож на свою машину, одетый в чёрную кожаную куртку и вообще во всё чёрное. Прежде чем подойти к нему, Миша огляделся, увидел Анину машину на том месте, где она её обычно оставляла. Блокирующего автомобиля не было. «Ну, хоть это хорошо», – сказал себе Миша и пошёл к Сергею.

За рулём машины Сергея сидел какой-то мужчина, Миша не мог его хорошо разглядеть, но понял, что это не Бйбик.

– Здорово! – серьёзно сказал Сергей. – Ну что, поедем разбираться. Ох, давно я не ездил с кем-нибудь разбираться.

– Привет, Серёга, пожимая протянутую ему навстречу руку, сказал Миша. А это кто у тебя за рулём? Здоровый мужик.

– Это начальник службы безопасности всей моей фирмы. Хороший парень. Специалист.

– Зачем, Серёга? – удивился Миша.

– Пусть будет, – ответил он небрежно, – посидит за рулём. Мы же на твоей поедем. А он поедет следом. Не нужен будет – хорошо. А так пусть сидит. Лишним не будет. Так спокойнее.

– Ты думаешь? Ну ладно, поехали, – сказал Миша, ища глазами свою машину.

***

Они ехали не торопясь. Миша сначала хотел посмотреть по карте, но Сергей знал, куда надо ехать. Чёрная машина Сергея возвышалась сзади и держалась, не отрываясь, как хвост. Человек за рулём знал своё дело. Ехали некоторое время молча.

– А я с Соней говорил всего каких-то полчаса назад, – нарушил тишину Миша, – если тебе, конечно, это интересно.

Сергей сидел рядом с ним и смотрел прямо перед собой. Он коротко посмотрел на Мишу и снова уставился вперёд, не сказав ни слова.

– А твой Бйбик прав, – продолжал Миша, не дождавшись ответа, – машину, действительно, тянет вправо. Надо будет на сервис загнать. Да и в целом, диагностику можно сделать. Так день за днём, а смотришь, ещё десять тысяч наездил. И когда успел?…

– Ты издеваешься? – перебил его Сергей.

– А что такое? – спросил Миша, изображая удивление. – Правда, не заметил, как накатал десять тысяч километров. Казалось бы, вот недавно было двадцать пять, а теперь уже тридцать пять тысяч. В Москве этого просто не замечаешь…

– Ты точно издеваешься! – снова оборвал его Сергей. – Я тут с ума схожу, а ты мне про свою железяку!

– Не ругай мою машину. На какую заработал, на такой…

– Да хватит тебе. Отличная у тебя машина. Ты про Соню мне скажи. Хватит шутить. Я со вчерашнего дня шутки плохо понимаю.

– А-а! Вот ты о чём! – заулыбался Миша. – С этим всё хорошо. Я с ней разговаривал, она с сыном уехала сегодня утром к своей маме в Зеленоград. Чувствует себя она хорошо. Говорит, воздух там совсем не такой, как в Москве.

– Это всё? – сурово спросил Сергей.

– Всё! – изображая удивление, сказал Миша. – А что ещё ты хотел услышать? Ах, да! Чуть не забыл. Она просила, чтобы ты позвонил ей завтра вечером. Она как раз завтра вечером вернётся от мамы и будет ждать твоего звонка. Телефон свой она мне велела тебе сообщить.

Сергей сидел неподвижно.

– Ну и сука ты, Мишаня! – совершенно другим голосом сказал он. – Значит, попросила позвонить завтра вечером? Сама попросила?… Понятно!… Значит так, мы сейчас доедем, и я того, кто тебя обижает, порву пополам…

Сергей изменился целиком и полностью. Он включил радио, нашёл какую-то известную песню и стал хлопать себя по ногам ладонями в такт музыке. Он несколько раз расспросил Мишу о его разговоре с Соней. Мише снова стало радостно за ним наблюдать и находиться рядом с влюблённым человеком. От этого практически забылась причина, по которой они ехали вместе. Почти забылись тревога, связанная с этой причиной, и ощущение неизвестной опасности.

Они остановились недалеко от поворота на Спиридоновку на Садовом кольце за пятнадцать минут до назначенного времени. Машина Сергея встала за ними. Сергей ещё немного весело поговорил, а потом вдруг выключил радио и заговорил серьёзным тоном.

– Ты выйдешь из машины и подождёшь, пока к тебе подойдут. Вы же так договорились? Как только к тебе подойдут, я к тебе присоединюсь. Надо быстро понять, что это за персонаж тебе звонит, и я поговорю с ним на понятном ему языке. Тебе говорить ничего не надо. Извини меня за вопрос, но мне нужно быть уверенным на тысячу процентов. Ты ту девку, которой давал свой телефон… короче, ты ей точно только телефон давал? У тебя с ней точно никогда ничего?

– Сергей! Ну хоть ты перестань! – возмутился Миша. – Это просто… как ты можешь сомневаться! Я не знаю, как ты…

– Понял, прости! – перебил его Сергей. – Ситуация глупейшая. А чем она глупее, тем она сложнее. Мне нужно быть уверенным, чтобы правильно вести разговор. Я же не знаю, с кем придётся говорить. Может, нас ждёт какой-то клоун и мелкий жулик, а может, это и серьёзный пассажир. Ничего не понятно. Но не беда. Разберёмся. Точнее, я разберусь.

– А может, я сам сначала поговорю? – неуверенно сказал Миша. – Не хочется мне показывать ему, что я его боюсь, и поэтому приехал не один.

– Друг мой! – категорически сказал Сергей. – Ты хочешь показать неизвестно кому, что ты герой, или ты хочешь, чтобы вся эта дурацкая ситуация закончилась? А?!

– Хочу, чтобы закончилась, – ответил Миша искренне, – хочу, чтобы раз и навсегда.

– Тогда делай, как я тебе говорю. Иначе зачем ты меня звал и зачем я здесь? – очень уверенно и спокойно сказал Сергей.

Ровно в двадцать ноль-ноль они повернули на Спиридоновку, проехали немного и остановились. Машина Сергея снова встала сзади метрах в трёх. Миша глубоко вздохнул и вышел из машины.

Он огляделся по сторонам, но никого, кто бы его ждал, не увидел. Впереди по улице стояло много припаркованных автомобилей возле ресторана. Какие-то машины стояли слева. По тротуару шли несколько пешеходов. Миша повертел головой и решил просто стоять и ждать. То, что его просили сделать, он сделал.

Дул сильный и очень холодный ветер. Миша поднял воротник пальто. Сердце его начало колотиться от волнения. Он даже захотел попросить у Сергея сигарету, чтобы покурить и чтобы чем-то себя занять. Он только подумал об этом, но сделать не успел. Его телефон подал сигнал из кармана. Миша выхватил его, номер был не определён.

– Ты почему приехал не один? – услышал Миша знакомый голос.

Миша оглянулся по сторонам, но ничего нового не увидел.

– Ну что крутишься? Чего ты дёргаешься? – голос звучал раздражённо и гневно. – Кто это с тобой?

– Это просто мой друг, – ответил Миша.

– А в другой машине кто? Ещё одни друг? Или там у тебя много друзей?

В этот момент Сергей открыл дверь машины и выглянул из неё.

– Миша, это он тебе звонит? – крикнул Сергей.

– Теперь ты не будешь мне врать, как последняя блядь, что ты не знаешь, где она?! – слышал Миша в своём телефоне.

А Сергей выскочил из машины.

– Дай мне телефон, – крикнул он. Миша растерянно стоял на месте и молчал.

– Говори, где она! А с тобой я потом буду разбираться, – звучало в телефоне.

– Я говорю, дай мне телефон! Ты что оглох, Миша?! – громко говорил Мише прямо в лицо Сергей.

– Ну что ты молчишь? Страшно? – продолжал говорить голос. – А как ты хотел? Смотри-ка, какой у тебя друг резкий! Скажи ему, чтобы он заткнулся.

– Сергей, погоди! – продолжая, оцепенев, стоять с телефоном у уха, сказал Миша.

– Дай мне телефон, говорю, – чуть тише сказал Сергей.

– Я понял, с тобой говорить бесполезно, – прозвучало в телефоне мертвенно спокойно, – суши брюки. Разговор с тобой окончен. Берегись.

Незнакомец, где бы он ни был, отключился.

***

Миша и Сергей некоторое время препирались сидя в машине. Потом они отъехали немного, остановились и снова стали препираться. Миша говорил, что если бы не Сергей, то всё было бы по-другому. Сергей говорил, что Миша вёл себя, как тряпка, и что он сам всё бы решил, если бы ему дали поговорить хотя бы минуту.

Вдруг Миша посмотрел на автомобильные часы. Часы показывали 20:23. Он вздрогнул, спохватился, схватил телефон и судорожно набрал Анин номер. Аня ответила не сразу.

– Анечка, милая, – взволнованно и торопливо заговорил Миша, – ты ещё дома?

– Ещё дома. Но уже одеваюсь, – несколько удивлённо спросила Аня. – Что-то случилось?

– Милая, оставайся дома, никуда не езди.

– Что случилось?

– Это сейчас не важно! Просто говорю тебе, не езди никуда. Я скоро буду.

– Меня ждут. Я договорилась, – твёрдо сказала Аня.

– Я сам позвоню Вике, Володе, да хоть кому, и извинюсь. Оставайся дома! – Миша почти кричал.

– Я ничего не понимаю, что за тон? Что стряслось?

– Будь дома, я приеду и всё объясню, – теряя выдержку, говорил Миша.

– Может, мне сразу чемоданы начать паковать? Опять в Саратов? А что, я давно там не была… – Аня резко повысила голос.

– Прекрати, милая! – громко сказал Миша. – Будь дома. Я запрещаю тебе из дома выходить до моего приезда!

Аня молчала.

– Пожалуйста, Анечка! Так надо! Я буду очень скоро, – стараясь говорить чётко, произнёс Миша, – ты подождёшь? Пообещай!

– Подожду, – со слезами в голосе сказала Аня. – Вике я сама позвоню.

Миша с облегчением сунул телефон в карман.

– Ну зачем ты ещё и жену напугал? – сказал Сергей тихо. – Не надо так дёргаться. Ох и нескучно же тебе живётся, дружище!

– Что же теперь делать? – прежде всего самому себе сказал Миша.

***

Сергей предлагал Мише проводить его до дома и, если он захочет, оставить своего начальника охраны подежурить во дворе.

– Что ты глупости говоришь, – досадливо сморщившись, сказал Миша, – ну что они ломиться ко мне домой будут? Штурмом квартиру станут брать?

– Это я так… Чтобы тебе спокойнее было, – грустно ответил Сергей.

– Хорошо, что завтра воскресенье. А в понедельник что делать? Ане на работу, Кате в школу, Соне гулять, я с ума сойду. Надо завтра с этим всем закончить как-то. Вот только как?

– Не сгущай краски. Завтра что-нибудь придумаем.

Сергей всё же доехал с Мишей до дома. Ехали всю дорогу практически молча. Когда доехали, Сергей настоял на том, что проводит Мишу до двери его квартиры. Миша не сильно этому сопротивлялся. Начальник охраны вышел из машины, подошёл к ним. Он тоже решил идти в подъезд, но Сергей сказал ему ждать внизу.

Они поднялись на лифте к Мише на этаж, вышли из лифта, дождались, пока двери закроются, и прислушались. Всё было тихо.

– Как дети малые, – сказал Сергей. – А этот деятель сейчас сидит где-то и посмеивается.

– Кто его знает, что он делает. Спасибо, что проводил.

– Ты только поспи сегодня спокойно. А то вид у тебя усталый. Завтра разберёмся. Я тебе позвоню после полудня. Но сам, если что, звони мне немедленно в любое время. Я чего-то как-то и сам заволновался. Ты извини меня. У меня какое-то гадкое чувство.

– Бог с тобой, Серёга! Наоборот, ты мне помог.

– Да уж, помог… Ну, пойду я. Давай!

Они пожали друг другу руки, Сергей нажал кнопку лифта, который оставался на месте. Двери тут же открылись.

– Погоди! – вдруг сказал Сергей. – А телефон Сони? Я же его ещё не записал. Ну-ка говори.

– Она сказала, чтобы ты звонил завтра вечером. Вот завтра и скажу.

Дверь лифта снова закрылась.

– Ну, нет, друг мой, – сказал Сергей и улыбнулся, – говори сейчас. А то тебя ещё ночью убьют, и что мне тогда делать?

– Дурак ты! – сказал и улыбнулся Миша.

***

Он постоял у двери своей квартиры, пока Сергей спускался. Миша слышал, как лифт дошёл до низа, как открылся, как хлопнула дверь подъезда, как закрылся лифт. Только тогда он позвонил. Аня открыла ему быстро.

– Ну, что ты трезвонишь? – раздражённо сказала она. – Соня же спит. Забыл?

– Прости, не подумал. Я машинально.

– Конечно, не подумал, – скала она, пропуская его домой.

– Ну, не ворчи, пожалуйста, Анечка.

Он медленно разувался, медленно снимал пальто. Аня не уходила из прихожей. Она смотрела, как он всё это делает, и явно ждала объяснений. А Миша, понимая, чего она ждёт, усиленно думал, с чего начать и как начать. Он думал и молчал. Эта тишина была ему тягостна.

Когда он медленно вешал пальто на вешалку, в кармане пальто зазвучал телефон. Миша внутренне содрогнулся, но вида не подал. Он, не торопясь, достал телефон, поглядел на него, скрывая волнение. Звонил Стёпа. Миша, наверное, расцеловал бы его в этот момент.

– Это Стёпа звонит, – сказал он Ане, – я отвечу. Она молча развернулась и пошла на кухню.

– Сёпа, привет! – сказал Миша радостно и громко, чтобы Аня не могла не услышать.

– Здравствуй, дорогой, – ответил Стёпа, – извини, что поздно звоню. Ты можешь говорить? Я не помешал?

– Нет, нет, говори.

– Ой, Миша, что-то мы вчера переборщили. Точнее, я переборщил. Я тебе не звонил, боялся, а вдруг ты на меня обиделся.

– Да за что же? Что ты выдумываешь? – говорил Миша, продолжая стоять в прихожей.

– А я думаю, подожду. Может, Миша сам позвонит, скажет, как себя чувствует. А ты не звонишь. Ох, Мишенька, я всегда, когда сильно напиваюсь, с утра чувствую себя очень виноватым. Всегда вспоминаю, как себя вёл пьяный, и мне ужасно стыдно. У всех хочу прощения попросить, но боюсь звонить и встречаться. Стыдно очень! А я, к тому же, всегда всё помню. Какой бы пьяный ни был, всё равно всё помню. Прости меня. Лучше бы не помнить.

– Я точно так же. Тоже утром стыдно. Но я не всегда всё помню. От этого ещё хуже. Боюсь, что отчебучил чего-нибудь и не помню. Хотел тебе днём звонить и выяснять, не позволил ли я себе чего-нибудь лишнего, потому что не помню, как попал домой. Если что-то было, прости.

– Ты, Миша, вёл себя безупречно и ответственно. Это я дал слабины. Зачем-то барышню к себе повёз. Не удержался. Стыдно мне, прости меня. Неудобно мне перед тобой.

– Да брось ты. Всё нормально. Не за что извиняться. Ты извини, но я всё-таки не могу долго разговаривать. Не волнуйся. Я тебе очень благодарен, что ты составил мне вчера компанию. Мне это было нужно.

– Спасибо, Мишенька, успокоил, – радостно и быстро заговорил Стёпа, – всё-всё, больше не задерживаю. Созвонимся. Пока, дорогой.

– Да созвона. Пока.

Закончив говорить со Стёпой, Миша постоял несколько секунд в прихожей, раздумывая, пойти ему к дивану, или в спальню, или посмотреть, что делает Катя, если ещё не спит. Но надо было идти на кухню к Ане. Этого Миша делать не хотел. Но разговор был неизбежен, и он пошёл на кухню, не зная, как этот разговор начать.

***

На кухне Аня стояла, глядя в тёмное окно, и пила чай. Горела только лампа, стоящая на подоконнике, Анина любимая лампа. Миша молча подошёл к чайнику, потрогал его и отдёрнул руку. Чайник был горячий. Он, не торопясь, сделал себе чаю. Аня, не оглядываясь, вдруг заговорила. Миша несказанно обрадовался тому, что молчание было нарушено, и не ему пришлось это сделать.

– Я позвонила Вике, – голос её звучал очень спокойно, – они с Володей всё равно должны были там быть у Юли. Разбирают какие-то её вещи. Я извинилась. Договорились, что, когда они снова туда поедут, заранее предупредят. Завтра у Володи в студии вечером собираются все ваши ребята, хотят поиграть, вспомнить Юлю, нас завтра ждут. Вика сказала, что тебе об этом говорили.

– Да, говорили. Я забыл сказать. Ты хотела бы пойти? – тихо и медленно сказал Миша.

– Я не знаю, – сказала Аня и замолчала ненадолго, – Вика сказала, что к ним заходила Юлина соседка сверху. Пожилая женщина, пенсионерка. Она рассказала, что Юля, оказывается, за два дня до смерти отдала ей свой маленький телевизор. Соседка сказала, что как-то встретила Юлю и пожаловалась ей, что её старенький телевизор совсем плохо стал работать. А за два дня до смерти Юля к ней пришла и принесла свой. Соседка сказала, что отказывалась, но Юля настояла. Объяснила, что купила себе большой. Говорила, что Юля была весёлая. Вика сказала, что соседка хотела вернуть телевизор, но они с Володей не взяли. А у Юли никакого телевизора дома нет. Ни нового, ни старого. Тебе это неинтересно?

– Да, у Юли был только маленький, – сказал Миша.

– Тебе это неинтересно? – снова повторила вопрос Аня.

Миша отпил немного чаю и обжёгся. Он не знал, что сказать. Ещё накануне утром или днём он ухватился бы за эту информацию, но в тот момент он не смог изобразить ни волнения, ни удивления, ни заинтересованности. Его слишком волновало и утомило другое. Жизнь успела подкинуть ему совершенно других переживаний.

– Ты будешь что-нибудь есть? – не дождавшись ответа, спросила Аня.

– Нет. Я не голоден, – ответил он.

И снова повисло молчание. Миша не выдержал.

– Прости меня, я тебя, наверное, напугал, – начал он. – Ты ждёшь от меня объяснений… Я чувствую, что ждёшь. Но я пока не знаю, как тебе объяснить, что происходит. Понимаешь, у меня возникли неприятности. Эти неприятности могут быть серьёзными, а могут разрешиться уже завтра…

– Ох, Миша, – обернувшись, сказала Аня, – тебе не кажется, что всё это ты мне уже говорил? Сколько прошло лет? Ты что, не помнишь? Говорил этими же самыми словами…

– Аня. Со мной произошла нелепейшая история. Может быть, я напрасно волнуюсь, но это, возможно, небезопасно. Я всё тебе объясню, но в двух словах не получится…

– А при чём здесь Сергей? – неожиданно спросила Аня.

– Сергей? – растерялся Миша.

– Как я поняла, что-то случилось у Сергея. Ты же с ним ездил куда-то на своей машине.

– Нет, Сергей здесь совершенно ни при чём. Это совершенно другая история. Я ему просто помог…

Аня неожиданно вышла из кухни очень быстро. Миша растерялся и остался стоять. Он понимал, что начал путаться. Ложь наползала на ложь. От понимания того, что он ни в чём перед Аней не виноват, кроме лжи, легче не становилось. Надо было успокоиться и всё объяснить. Это Мише было ясно.

Она вернулась так же быстро, как ушла, остановилась, не подходя к нему близко и что-то пряча за спиной в правой руке.

– Миша! То, что я тебя сейчас спрошу, – это страшно и дико унизительно. Ты подталкиваешь меня к этому унижению, – она говорила быстро, губы её дрожали, глаза заблестели слезами, но говорила она чётко и внятно. – Подталкиваешь своей ложью. Боже, что мне сейчас придётся сделать! – на этих словах она зажмурила глаза, и две слезы скатились по её лицу. – Не думала, что мне когда-нибудь придётся дойти и дожить до такого унижения. Что это, Миша?

Аня вытянула вперёд руку, которую держала за спиной. В этой руке она сжимала светло-коричневую, кожаную, длинную женскую перчатку. Перчатка была нарядная, с какими-то вышивками. Миша смотрел на эту перчатку и ничего не мог понять.

– Это перчатка, – смог наконец сказать он, – но я ничего не понимаю.

– А что я должна была понять, когда нашла её на заднем сидении твоей машины? – Анин голос был таким, каким Миша его никогда не слышал.

– Анечка! Так всё это из-за этой перчатки?! – он изобразил на лице удивлённую улыбку облегчения. – Ой! Ты меня напугала. Что же ты надумала-то себе, милая! Боже мой, какая чушь! – Миша поставил чашку на стол и шагнул к Ане. Аня отступила и опустила руку с перчаткой. – Это же вчера, прежде чем отвезти меня, сначала завезли Стёпу домой. Он был с девушкой. Это она, конечно, оставила. А ты уже успела надумать…

– Прекрати… – почти беззвучно прокричала Аня. – Перестань! Сергей, Стёпа… Сколько можно?! Не ври, Миша! Умоляю тебя!… Ох, как стыдно! Как стыдно, – слёзы текли по её лицу. – Я только не пойму, когда ты начал мне врать. Я видела, что ты горюешь по Юле или это тоже была ложь?

– Что ты такое говоришь?! – попытался повысить голос Миша.

– Не перебивай меня! Не перебивай!… – Она поднесла к лицу руку, чтобы стереть слёзы, но увидела перчатку и резко, нервно и с отвращением отбросила её. Перчатка угодила Мише в грудь и упала на пол. – Ты изображаешь поиски истины, ходишь с трагическим лицом. А только что я тебе рассказала про Юлю такое!… Но ты даже не потрудился изобразить интерес. Ты врёшь и врёшь. Ты запугиваешь меня. Ты выдумываешь какие-то Петрозаводски. Ты приплетаешь к своему вранью всех своих друзей. Ты городишь и городишь ложь. А всё, оказывается, просто. Всё очень просто и омерзительно. Просто забытая перчатка. Как пошло и унизительно!

– Что ты такое говоришь? – повторил Миша, не веря тому, что слышит. Он чувствовал, что его голова разрывается. Голова не вмещала того, что он слышал.

– Помолчи… – Анин голос сорвался почти на тихий отчаянный визг. – Помолчи! Я сегодня весь день находилась в таком аду!… Я больше не могу! И я задам тебе один вопрос, Миша? И будь со мной честен. Больше лжи я не выдержу, – она на несколько секунд повернула голову в сторону окна, а потом снова посмотрела ему в глаза. – У тебя другая женщина?

У Миши закружилась голова. Он уже ожидал этого вопроса, но вопрос прозвучал сокрушительно. И Анин голос был при этом абсолютно, космически несчастным и беззащитным.

С ужасающей скоростью к Мише пришло понимание того, что он не знает, какими словами сказать своей жене правду. Пришло понимание того, что он не чувствует своего голоса, чтобы найти нужную интонацию, что он не знает, как надо ответить. Пришло и понимание того, что он не знает даже, какое у него должно быть при этом лицо. Мысли и слова неслись в неуловимом порядке. Он стоял, не моргая. Но наконец глаза не выдержали и моргнули раз и другой.

– У меня никого, кроме тебя, нет.

Анино лицо исказилось мукой. Она повернулась и выбежала из кухни. Миша услышал её сдавленное, вырвавшееся рыдание. Он сам схватился за лицо руками и, не сходя с места, согнулся в беззвучном стоне. Он не мог вздохнуть. Он только долго выдыхал из себя стон.

Он минуту стоял так, не разгибаясь. Дыхание вернулось. Миша прошевеливал губами страшные, грязные и совершенно бессвязные ругательства. Обрушивал их просто так. Он не ругал себя, он не ругал происходящее, он просто страдал.

А потом он иссяк, выпрямился, оторвал руки от лица, сделал шаг к ближайшему стулу и сел на него. Он сел, упёршись локтями в колени и опустив голову.

«Вот, Юлечка, полюбуйся, что ты наделала. Ты же понимаешь, ты же умная баба, что всё это из-за тебя, – думал Миша. – Отчего ты сбежала? Что тебя такое допекло? Зачем в петлю-то? Что? Мол, танцуйте без меня? Ты это хотела сказать? Ну вот! Видишь, как танцуем?! Ты зачем телевизор отдала? Чтобы добрым словом помянули? А разве тебе было не всё равно? Должно было быть всё равно! Мол, делайте, что хотите, а я пошла! А тут, видишь, что творится? Думаешь, ты ни при чём? Ошибаешься!»

– Ой, куда это меня понесло? – очень тихо сам себе сказал Миша. – Как там Серёга сказал? Да уж! Живётся мне не скучно.

Миша посмотрел на перчатку, валяющуюся на полу, горько усмехнулся и подумал: «Оказывается, ты, Сёпа, не зря извинялся. Не можешь без девок? А я-то здесь при чём?» Миша встал и со всей силы и злости запнул перчатку под холодильник.

«Вот и скажите мне все после этого, как нужно говорить правду?! – подумал Миша, стоя посреди кухни. – Одной суке дал телефон. Помог? Помог! Друга подвёз? Подвёз!… Всем помог…»

– Бедная моя Анечка, – сказал Миша вслух, едва слышно.

***

Он довольно долго сидел на кухне. Допил чай. К нему зашла взволнованная Катя, одетая в пижаму. Она спросила: «А почему мама плачет?» Он что-то ей ответил, что у мамы плохое настроение. Катю этот ответ не удовлетворил, но она ушла. Он ещё посидел в тишине и пошёл посмотреть, что происходит дома.

Дверь в детскую была закрыта, в гостиной горел свет. В щели под дверью детской комнаты было темно. Миша заглянул в спальню. Ани там не было. Он вернулся в гостиную, включил торшер и выключил верхний свет, постоял, сел на диван. Он понял, что ни переживать, ни думать он больше не в состоянии совсем. Перспектива ещё одной бессонной ночи пугала. Ему стало жарко и неудобно в свитере, и он его снял, оставшись в майке.

Он включил телевизор и сделал звук совсем тихим. Шёл какой-то фильм, который он уже видел, но названия не помнил. Актёры тоже были знакомые. Он переключил телевизор на другой канал, ещё, ещё. Наткнулся на новости. Шёл репортаж о создании какого-то нового самолёта. Он посмотрел этот репортаж. Потом был спорт и прогноз погоды. На большую территорию страны уже пришли холода, а в Норильск настоящие морозы. Где-то было почти совсем тепло. Там, где на карте находился Петрозаводск, было всё окрашено синим, и от этой синевы вправо, то есть на восток, были направлены синие, жирные стрелки, как будто оттуда наступали враги. Но это был какой-то циклон. Красивая, элегантная диктор сказала, что там идут и продолжатся дожди и возможен снег с дождём. Москву ожидало понижение температуры, но без осадков.

Никаких эмоций эта информация у Миши не вызвала. Он ещё попереключал каналы и вернулся к тому фильму, название которого не помнил. Он посмотрел его немного и почувствовал, что всё же съел бы чего-то. В холодильнике Миша отыскал среди банок, кастрюлек и пакетов с молочными продуктами небольшой кусок варёной курицы. Ногу и ещё немного. Он положил это на тарелку, унёс на диван, съел всё, тщательно и чисто обглодал косточки, а некоторые разгрыз. Кино тоже никаких эмоций и интереса не вызвало, но удавалось совсем не думать.

Темнота и тишина за дверью детской беспокоили и тревожили сильнее, чем неизвестная опасность и телефонные угрозы. Миша сходил на кухню, поставил тарелку с тем, что осталось от куска курицы, на стол, попил тёплой, кипячёной воды. Потом в ванной умылся, почистил зубы и вернулся к телевизору. Кино ещё не закончилось. Он продолжил смотреть. Очень не хотелось идти одному в спальню и ложиться одному в постель.

Он представлял себе спящую в детской Аню. Она часто, укладывая Соню, сама засыпала вместе с ней в Сониной кровати. Аня не могла вытянуться в полный рост в детской кровати, но она всегда очень уютно там умещалась, прижавшись спиной к стене и свернувшись калачиком. Спала она обычно с Соней недолго, вскоре просыпалась и выходила из детской, щурясь на свет и потягиваясь. Она всегда упрекала Мишу за то, что он её не разбудил, что забыл про неё, а она ещё хотела попить чаю, почитать или посмотреть телевизор, но проспала. А в этот раз Миша не ждал, что Аня выйдет. Он очень хотел пойти, позвать её, всё объяснить, найти слова, прогнать висящее в воздухе во всех комнатах и помещениях их квартиры трагическое напряжение и ощущение несчастья. Но Миша понимал, что сейчас дверь в детскую закрыта для него и от него, что он её открыть не может. Он не может туда войти, потому что у него нет слов для Ани. Он знал, что и о чём он хочет и должен сказать, но слов у него не было. Особенно тех слов, с которых можно начать.

Когда кино закончилось, Миша приказал себе выключить телевизор. Курить хотелось очень сильно, но сигарет у него не было. Он вспомнил о своём решении бросить курить и начать заниматься английским языком. Он горько усмехнулся. Если бы сигареты у него были, он закурил бы, не задумываясь, но их не было. «Ну вот и одно достижение, – подумал он, – целый день не курил».

Надо было ложиться спать, но он оттягивал этот момент. В спальне без Ани было совсем тоскливо и неправильно. Миша снова зачем-то поплёлся на кухню. Там по-прежнему горела только любимая Анина лампа на подоконнике. На столе стояла тарелка с куриными косточками. Ещё там стояла оставленная Аней чашка с недопитым чаем и его пустая чайная чашка. Он медленно поставил их в раковину, взял тарелку, открыл дверцу шкафа, где находилась мусорница, и хотел выбросить кости.

Мусора было много, до края. Сверху в мусорнице он увидел порванный пополам лист бумаги из Катиного альбома. На нём был какой-то рисунок. Миша отставил тарелку, наклонился, взял обе части этого листа и соединил их. Он увидел рисунок лошади. Лошадь была нарисована коричневым карандашом, которым явно сильно давили по бумаге. Катя определённо пыталась срисовать лошадь с Мишиного наброска. У неё получилось, как получилось. Но она, очевидно, старалась. Лошадь у неё вышла слишком длинная и толстая, но хвост и грива развевались. Катина лошадь скакала по зелёной траве, которая была решительно и жирно изображена в виде зелёной полосы вдоль всего нижнего края листа. У скачущей по этой траве лошади был большой, похожий на человеческий, голубой глаз.

Миша улыбнулся этой лошади, подумал, что для девяти лет Катя могла бы рисовать и получше. Он медленно, аккуратно и нехотя положил разорванный листок обратно в мусор. «Что же, самокритично, – подумал он. – Сама нарисовала, сама и выбросила. Это поступок. Хорошо».

Уходя с кухни, он потянулся к лампе, чтобы выключить её, но не выключил. Он оставил её гореть.

В гостиной Миша торшер погасил, но прежде взял свой свитер, брошенный на диване, чтобы положить его в шкаф, откуда взял. Обычно он оставлял вещи где бросал, а брал их потом на месте, в шкафу. Но в этот раз он не смог оставить брошенный свитер. Не потому, что он как-то хотел тем самым сделать что-то приятное Ане. Просто не смог и всё.

***

Он положил свой телефон рядом с кроватью, погасил свет и лёг. Лёг и довольно быстро уснул. Но спал неспокойно и неглубоко.

Миша проснулся в темноте и ночью, не понимая, сколько проспал. Его разбудил негромкий звук совсем рядом. Он открыл глаза и приподнял голову от подушки. В спальне было темно, но не кромешно. Он увидел Анин силуэт. Она стояла со своей стороны кровати. Миша увидел, как она наклонилась, приподняла край одеяла и стала тихо ложиться. Миша ощутил облегчение и радость. Она легла совсем на краешек и была, казалось, очень далеко. Он сильно захотел протянуть руку и коснуться её, но не решился. Вместо этого он пошевелился и тихонько кашлянул. Аня лежала неподвижно. Он приподнялся на локоть.

– Анечка… – тихо-тихо сказал он, – пожалуйста не думай сейчас плохо. Не думай плохо обо мне. То, что ты подумала, тебя мучает. А всё не так, как ты подумала. Всё объяснится, и ты поймёшь, какая произошла нелепейшая глупость, – Миша помолчал, но Аня лежала не шелохнувшись. – Мне могут с утра звонить… Или не с утра. В общем, могут звонить, и мне придётся, возможно, вести неприятные разговоры. Ты сейчас не поймёшь. Но я постараюсь со всеми этими проблемами покончить и разобраться очень быстро. А потом ты должна дать мне возможность всё тебе рассказать… Об одном тебя сейчас прошу, не думай плохо и не мучайся. Просто сейчас поверь мне… Всё совсем не так, как ты подумала… Совершенно не так, – он снова помолчал, Аня не ответила. – Ладно… Я всё понимаю. Не буду говорить больше сейчас… Я люблю тебя. Очень…

Она лежала так, будто её не было. Даже её дыхания Миша не слышал. Но ему стало спокойно. Хорошо и спокойно. Он положил голову на подушку и тоже постарался дышать совершенно неслышно. Но вскоре задышал громко, как дышит крепко и безмятежно спящий в удобной позе человек.

***

Утро воскресенья наступило для Миши рано. Он проснулся от того, что дверь в спальню распахнулась от громкого толчка. Это Соня толкнула её что есть силы, хлопнув по ней ладошкой. Дверь ночью не закрывалась, чтобы было слышно, что делается в детской. Дверь всегда была приоткрыта, но Соня обычно хлопала по ней.

– Мама… – хрипловато и сонно сказала она.

Соня, ещё неокончательно проснувшись, прошла к Ане, волоча за ухо большого мягкого игрушечного зайца, с которым спала последние полгода, которого кормила невидимой едой и с которым почти не расставалась. Она забралась к Ане под одеяло и затихла. Это был утренний ритуал выходного дня. На часы можно было не смотреть, было семь или около того.

Миша не подал вида, что проснулся. Он знал, что Соня так может пролежать полчаса или больше, а потом потянет Аню что-нибудь делать. Он полежал, полежал и снова уснул. Он не слышал, как вскоре Соня и Аня встали и ушли из спальни, затворили дверь и оставили его досыпать в тишине. Он проснулся, когда за окном было светло, точнее, пасмурно-светло. Шторы не были задёрнуты. Аня всегда вечером задёргивала шторы, но не в этот раз.

Миша проснулся, понял, что отлично выспался, потянулся и решительно встал с сильной потребностью действовать. Он сразу накинул халат.

Телефон лежал там, где он его оставил.

– Ну что? Молчишь? – спросил он свой телефон. – То-то же!

Миша ещё раз потянулся, уже стоя. Потянулся сильно, с кряхтением и похрустыванием. Потом он подошёл к окну. За окном шёл мелкий дождь, среди капель которого летели и маленькие снежинки.

– Без осадков? – сказал он, вспомнив прогноз на воскресенье. «Не угадали вы с прогнозом, – подумал он, и ему даже от этой мысли стало веселее. – Дождик со снегом. Это нам подарок из Петрозаводска. Спасибо!… А между прочим, это всё! Кончилась хорошая осень».

Он снова бросил взгляд на телефон, который лежал себе на тумбочке у кровати. Он так на него посмотрел, что, казалось, мог сдвинуть взглядом с места. Но телефон лежал и молчал. Миша понял, что ждёт звонка от своего мучителя. Очень хотелось действовать, но как действовать? Он был лишён всякой возможной инициативы. Но что-то делать ему было необходимо. Он взял телефон с тумбочки и сунул его в карман халата.

На часах было без четверти десять, когда он пошёл умываться. С кухни доносились весёлые голоса, смех девочек и Ани. Прежде чем зайти в ванную, он заглянул к ним.

– Папа, – радостно сказала Катя, – доброе утро! А мы будем печь пирог с яблоками и корицей.

– Доброе утро! Это замечательно! – улыбаясь, сказал Миша. – А Соня помогает?

– Помогаю! – громко крикнула Соня, катая из теста маленький шарик. Она была вся в муке.

Аня ничего не сказала. Она тонко нарезала ножом яблоко.

– А я чем-то могу помочь? – спросил Миша.

– Не-е-ет! – так же громко ответила Соня.

– Папа, а мы лошадку дорисуем? – сделав умоляющие глаза, спросила Катя.

– Обязательно, я же обещал. Но только не прямо сейчас.

– Ты завтракать будешь? – неожиданно спросила его Аня. Миша вопроса не ожидал, пожал плечами и задумался.

– Буду, пожалуй, – неуверенно сказал он, – а в честь чего пирог, Анечка?

– Настроение такое, – был спокойный ответ. – Тебе глазунью сделать или яйца сварить? На завтрак только яйца.

– А кофе, а хлеб, а сыр? – удивлённо развёл руками Миша.

– Это есть.

– Ну вот и прекрасно. Сейчас я побреюсь, умоюсь… Анечка, а откуда у нас яблоки? Вчера вечером не было. Во всяком случае, я не нашёл.

– Я сбегала в магазин. Ничего удивительного. Никакого волшебства.

– Папа! Не мешай! Иди, папа, – заявила Соня, которой надоело слушать разговоры.

– Анечка, – очень серьёзно сказал Миша, – я прошу и настаиваю: сегодня без моего разрешения никуда из дома не выходи. Я тоже никуда не пойду. Все объяснения потом.

– Ну папа-а! – более настойчиво сказала Соня.

– А ты лошадь можешь красками нарисовать? – спросила Катя.

– Хоть чем могу, – ответил он Кате. – Анечка, не обижайся. Я жду звонка, и мы все пока сидим дома и никуда не выходим.

Аня не ответила.

Он чистил зубы, мылся, брился и чувствовал, что всё сильнее и сильнее сердится на молчащий телефон. Ему не терпелось сделать хоть что-нибудь. Закончив умывание, он вышел из ванной и решительно пошёл к балкону. Дождь со снегом усилились. На балконе стояла вода, но Миша не пошёл за обувью. Он наступил в эту воду одной ногой, промочил тапок и, упершись руками в мокрые, холодные перила, выглянул во двор.

Во дворе людей не было. Потом из соседнего подъезда вышла женщина, раскрыла тёмно-зелёный зонт и ушла за угол. Миша смотрел: машины, деревья, мусорные контейнеры, дождь, снег. «А что я хотел увидеть-то? – сам себя спросил Миша. – Подозрительную машину или подозрительных людей? Чёрт бы побрал этого придурка. Чего он молчит? Вот уж не думал, что буду так ждать звонка неизвестно от кого».

Он вернулся с балкона, снял мокрый тапок и задумался, куда бы его деть.

– Завтрак готов, – услышал он с кухни Анин голос.

– А ты могла бы принести мне завтрак сюда? Пожалуйста! «Сюда» – это означало на маленький столик у дивана.

Миша очень любил завтракать в выходные дни за этим столиком и смотреть какую-нибудь передачу про животных или про путешествия.

Он отнёс мокрый тапок в прихожую и оставил его там вместе с сухим. В другой раз он бы спросил Аню, куда его поставить сушить, но в этот раз он не спросил.

Телефон молчал. Миша не включил телевизор. Он, не чувствуя вкуса, быстро съел глазунью, взял кусок сыра и съел его просто так, запил всё это кофе, который у Ани получился жидковат. Он съел всё и выпил кофе так быстро, будто куда-то спешил. А спешить было решительно некуда. Телефон молчал. И тогда Миша не выдержал, достал его из кармана и решил позвонить кому-нибудь, чтобы что-то делать. Он подумал с минуту, пошёл в спальню, закрылся там и набрал номер своего брата Димы. Дима ответил моментально, но заспанным голосом.

– Не разбудил? – спросил Миша.

– Кто это?

– Это твой родной и, заметь, старший брат.

– Миша! Вот это да! А я тебе сегодня собирался позвонить. Представляешь?! Удивительно!

– А что такое? Зачем?

– Да просто через две недели полечу в Москву дней на пять. Хотел узнать, в Москве ли ты в эти дни или нет.

– Должен быть в Москве. Буду, если ты прилетаешь. По делам, по службе?

– А как ещё? Я в Москву только по делам! Просто так в Москву?… Я же не сумасшедший. Я бы ни за что, если бы не служба.

– Я тебя встречу, и ты живёшь у меня.

– Нет, брат. Нас летит несколько человек. Нас встретят. И в гостинице нашего ведомства мне будет удобнее. У меня от носков воняет. Зачем я тебе? Но племянниц увидеть хочу. И родители дали задание сфотографировать Соньку. Соньку обязательно! Так что на один вечерок надо сговориться, и я заеду к тебе. А ты чего позвонил-то?

– Да есть к тебе один вопрос. Нужна консультация по твоей части.

– По какой такой части, Миша? По части прокуратуры? Ты что, куда-то вляпался или чего-то натворил?

– Нет, нет, брат! Не то. У меня чисто теоретический вопрос. Хотя, можно сказать, что я именно вляпался.

– Ну, давай, рассказывай, брат.

– А ты не занят?

– Воскресенье, Миша!…

И Миша, как мог коротко, последовательно и точно рассказал брату историю с девушкой на бульваре и с телефонными звонками. На удивление, Дима слушал внимательно и серьёзно, задал несколько вопросов и слушал. А Миша рассказывал и понимал, что впервые обращается к брату за помощью, что-то ему объясняет, отвечает на его вопросы. Он впервые не чувствовал своего брата младшим. Он хотел Диминого совета. Такого с ним раньше никогда не было. У Миши даже мелькнула не мысль, а скорее желание как-нибудь рассказать Диме ту историю про крышу и упавшего Котю, узнать, что у них в прокуратуре в архиве есть про этот случай. А может быть, ничего про это нет и не было? Тогда он зря боялся столько лет. Мише подумалось, что если он это узнает, то Котя как-то исчезнет из его снов и страхов. Да и самих страхов, может быть, станет меньше. И реагировать, может быть, он станет иначе, спокойнее, даже на такие нелепые случайности, как эта история с телефоном.

Миша рассказывал Диме о своём приключении и ощущал брата даже старше себя. У Димы, конечно, не было жены и детей, но зато он служил в таком государственном органе, в его руках были такие возможности, власть и сила, в его голове были такие знания законов, знания устройства этих законов и практика их применения, что Миша даже разволновался, объясняя брату то, что с ним стряслось.

Дима выслушал всё внимательно.

– Да, такое только с тобой могло произойти, Миша.

– Почему?

– Ты же у нас впечатлительный, чувствительный. Я бы вообще не стал бы разговаривать с незнакомым человеком. А если бы мне ещё попробовали угрожать… Хотя, начнём с того, что я вряд ли дал бы свой телефон кому-то на улице в Москве. Это же Москва, брат! Ты забыл?… Но ко мне с такой просьбой никто бы не обратился. Ко мне не решилась бы подойти даже такая сучка, как твоя эта. А по тебе же сразу видно, что ты романтик, художник…

– Это ты моим подчинённым расскажи, которые меня боятся…

– Знаешь, Миша, это они тебе льстят, изображают. Успокойся. Так что ты хотел спросить?

– Дима, что мне делать теперь? Я боюсь за своих, опасаюсь за себя. Что можно сделать?

– Ой, брат, ума не приложу. Я бы сильно не боялся, но согласен, неприятная история. Только тебя слушать невозможно. Может, всё не так страшно? И голос по телефону, может быть, совсем даже не такой жуткий, как ты мне тут описываешь.

– А как-то можно узнать, кто он такой?

– Номер не определяется, но узнать наверняка можно. Я просто технической стороны дела не знаю, но выяснить всё равно могу. У меня есть ребята в Москве в нашем ведомстве, и в Генеральной прокуратуре, и в других органах. Я спрошу, если надо, как можно выяснить номер того, кто тебе звонит. Но только не сегодня, брат. Воскресенье! Меня же пошлют куда подальше, если буду сейчас приставать к ним с твоей ерундой.

– А это возможно, Дима?

– Всё возможно, брат!

– А как этот человек смог за каких-то полтора часа, вечером, узнать по моему номеру телефона, где я живу, номер моей машины и прочее? Я не понимаю.

– Ну это-то, Миша, делать нечего. Ты законопослушный гражданин. У тебя всё оформлено по правилам давно… А узнать, на кого зарегистрирован телефонный номер, – это несложно. Я это могу сделать у нас здесь легко. Так что твой этот мужик имеет кого-то в структуре или сам из бывших наших, или до сих пор… У него есть доступ к информации и всё. Но у нас тут таких историй, как с тобой приключилась, не бывает. Это только с тобой, и только в Москве могло произойти. Это же анекдот. Но ничего, если хочешь, я завтра ребятам позвоню в Москву, спрошу, послушаю, что они скажут. Всё равно сильно не волнуйся, но и бдительности не теряй. Потому что кто его знает, твоего этого… У человека истерика. Как он себя может повести? Кто он такой? Что он вообще может? Это же непонятно из того, что ты мне рассказал. Я бы на его месте тебе бы тоже не поверил. Я как рассуждаю: со мной такого не случалось, значит, такого не бывает. Но пусть он будет на своём месте. Я бы так никакой девке не позволил над собой издеваться, как она над ним…

– Ой, не говори, чего пока не знаешь, – в первый раз за весь разговор сказал Миша Диме, как старший брат. – Я думаю, что мне ещё доведётся посмотреть, как грозный прокурор покорно позволит из себя вить верёвки. Ох, влюбишься, брат, посмотришь тогда!

– Не дождутся! – сказал Дима.

И Миша удовлетворённо почувствовал в своём брате совсем ещё неопытного и, в сущности, юного человека. Они ещё поболтали, договорились о созвоне.

– Ну, давай, Дима, буду ждать звонка. Если не дождусь, сам буду звонить. Спасибо, брат.

– Да не за что пока. Не забудь, через две недели я прилечу в Москву. Выбери денёк, точнее, вечерок.

***

Аня и дочери пекли пирог. С кухни доносились их голоса и смех девочек, оттуда летел по всей квартире и запах, чудный запах готовящегося яблочного пирога. Но Миша своего любимого пирога не хотел.

Он сердито и отрешённо сидел на диване и не мог справиться с ожиданием телефонного звонка. Миша с раздражением вспомнил, что дал обещание Володе прийти к нему в студию в воскресенье вечером. Он решил не ходить к нему. Он не хотел оставлять девочек одних. Но, с другой стороны, он понимал, что хорошо было бы сходить с Аней куда-нибудь для примирения, даже к Володе в студию. Но если идти с Аней, то как оставить дочек?

Миша понимал, что надо бы позвонить Володе и предупредить, что он прийти не сможет. Однако он не хотел звонить Володе заранее. Он знал, что тот будет уговаривать, канючить, мол, как же можно без Миши, как обойтись без его партий на клавишах? «Володя умеет канючить, – подумал он. – Попозже позвоню и совру что-нибудь значительное. Не пойду туда. Там будет много фальши по отношению к Юле».

Тут он вспомнил то, что ему рассказала Аня про Юдину соседку и телевизор. Он почувствовал, что это воспоминание вызвало в нём раздражение и нежелание об этом думать. Ему показалось, что все его поиски причины Юлиной смерти были давно и были глупостью. Он понял, что не хочет узнать то, что Юля за два дня до своего последнего поступка отдавала телевизор соседке и уже была готова, уже приняла своё страшное решение. Он не хотел быть уверенным в том что она заранее подготовилась и жила со своим решением, пусть даже последние два дня. Ему неприятно было бы убедиться в том, что Юля всё продумала, но не оставила никому никакого письма или хотя бы записки. Никому из своих самых близких людей. А может быть, она не считала никого близкими в последние дни? Это было обидно и горько. Так что, рассказ про телевизор сердил Мишу. Он чувствовал, что начал на Юлю сердиться. А ему не хотелось на неё сердиться. И знать уже тоже ничего, кроме того, что уже знал, не хотелось. Ему хотелось как можно скорее разделаться со свежей и реальной проблемой, которая его пугала и беспокоила. Ему хотелось успокоиться, объясниться с женой, перевести дух и всё. Проблемы в Петрозаводске и любые производственные дела казались такой ерундой и мелочью по сравнению с напряжением, которое царило дома. И причины Юлиной смерти быстро сползали для Миши туда же, в мелочи и ерунду. А он не хотел так думать о Юле.

Он твёрдо решил позвонить Валентине и попросить её не обращаться ни в какую туристическую фирму ни с какими вопросами и вообще ничего больше про Юлю не выяснять. Он решил ей позвонить немедленно и не ждать понедельника, опасаясь, что забудет, а Валентина не забывала ничего.

Но не успел Миша совершить задуманный звонок, как его телефон наконец-то издал сигнал. Этот сигнал прозвучал так громко, что Миша сразу подумал: «Закончится эта канитель, заменю сигнал на какой-нибудь другой. Ненавижу теперь этот сигнал!»

Номер был не определён. Миша напрягся, сжал губы и пошёл в спальню. Он готовился ругаться и давать серьёзный отпор. Аня и дочки не должны были слышать на кухне тех слов, которые он хотел сказать. Телефон в руке надрывался.

За дверью в спальне он встал, откашлялся и поднёс телефон к уху.

– Слушаю, – сказал он металлическим голосом. Ответа не последовало. Он стоял и ждал секунд пять.

– Я слушаю, – повторил Миша, – будешь говорить? Никто ему не ответил.

– Ну что это за детские выходки? – постарался как можно брезгливее сказать Миша. – Что теперь так будешь пытаться меня запугивать? Ну?! Говорить-то будем…

Тут Миша понял, что его никто не слушает, что он говорит в пустоту. Он взглянул на телефон и увидел, что звонивший, видимо, вообще ничего не слышал, а отключился сразу, возможно, даже не дождавшись Мишиного ответа.

– Чччёрт! Чёрт, чёрт, падла!… – сквозь сжатые зубы выругался Миша.

«Не хватало ещё звонков и молчания, – подумал он. – Это уже совсем ни на что не похоже! Издёргался я совсем».

Он чувствовал, что гнев душит его, что ещё немного – и он сорвётся на кого-нибудь или на что-нибудь. Телефон сработал снова. «Ну? Что теперь будешь делать? Будешь молчать или скажешь что-нибудь?» – чуть ли не скрипя зубами подумал Миша.

Но звонил Сергей. Его номер определился.

– Тьфу ты!… -вырвалось у Миши, и он поднёс телефон к уху. – Привет, – сказал он.

– Здорово, Миша! – услышал Миша серьёзный голос Сергея. – Ну что, звонили тебе ещё? Есть какие-то новости?

– Да вот только что был звонок с неопределённым номером. Позвонили, но ничего не сказали. Может быть, связь оборвалась, а может, новая тактика. Я не понял. А так всё по-прежнему.

– Ну это что-то как-то несолидно. Звонить и молчать… Как-то не по-взрослому.

– Вот и я о том же. Но от этого легче не становится. Нервы на пределе уже. Да и жене надо что-то объяснять. Я ей сказал, что сегодня мы на домашнем аресте. Такие дела. А ты как?

– А я-то что? Я в порядке. Сегодня с утра хотел на мотоцикле покататься. Время тянется так, что не знаю, куда себя девать. А тут погодка, видишь, какая. Всё. В этом году уже не покатаешься. А так хотелось. Воскресенье, утро, машин мало, можно было дать гари. Но увы.

– Да. Погодка не очень. Но на эту осень жаловаться грех. Побаловала нас осень в этом году. Видимо, хватит.

– Миша, я тебе не про погоду хотел сказать. Я вот что подумал… Что-то всё равно чувствую себя перед тобой виноватым и хочу хоть как-то помочь. Давай я посажу в какую-нибудь скромную машинку своего начальника охраны с каким-нибудь его пареньком, и пусть они у твоего дома подежурят. Пусть посмотрят, принюхаются. Ясно будет хотя бы, караулят тебя или нет. Да и так присмотрят. Спокойнее будет и тебе, и мне.

– Сергей! Дорогой! Ну зачем это всё? Не надо устраивать целый детектив из этого. Брось ты.

– Ну надо же что-то делать. Я уже в эту историю твою влез. Дай мне хоть как-то действовать. К тому же я всё равно их уже к тебе послал. Если увидишь старенькую белую машину у себя во дворе и в ней двух парней, не волнуйся – это мои.

– Сергей! Я серьёзно тебе говорю! Не надо из этой и без того идиотской истории делать плохую комедию. Отмени всё.

– Не отменю. Дай ребятам в серьёзное задание поиграть. Мой начальник охраны знаешь как обрадовался! Им же в кайф, ты пойми. Они же профессионалы, им работать хочется. Не лишай людей радости. Что тебе, жалко, что ли? Пусть посидят у тебя возле дома. Не надо было мне тебе говорить об этом. Сказал только, чтобы ты их самих не испугался.

– Ну, Серёга, ты неугомонный, – сказал Миша сердито, скрывая то, что ему на самом деле приятна забота. – Скажи, а если я выйду и скажу, чтобы они уезжали, они послушаются?

– Конечно нет! Кто ты им такой? Задание получено от меня, а я его не отменю. Успокойся и не думай о них. А вдруг они чего-нибудь высмотрят? А если не высмотрят и этот телефонный террор продолжится, то завтра будем подключать другие силы и средства. Всё, Миша! Я завёлся. И, кстати, что я хотел тебя спросить… Ты сказал, что Соня просила позвонить ей вечером. А это во сколько? Что значит для неё вечер?

– Так вот зачем ты звонил! – усмехнулся Миша. – А как издалека заходил! Теперь мне всё понятно.

– Тебе ни черта не понятно. Не обижай меня. Тебе не понятно, что со мной делается уже третий день. Я бы твоего этого любителя телефонных разговоров смог бы просто руками голыми задушить сейчас. Мне что угодно теперь, лишь бы делать. Силушку девать некуда. Распирает меня. Как-то надо до вечера дожить. Вот на мотоцикле хотел, но погода…

– А ты в бассейн пойди, охладись и поплавай.

– Да я-то пойду. Уже собрался, поплаваю. Но всё-таки, во сколько мне звонить ей? Во сколько у неё вечер?

– Дружище! Я не эксперт по Соне, – сказал Миша почти весело.

– Не умничай, Миша! Прошу тебя! Если позвоню в девять, это нормально?

– Думаю, нормально. Девять – это точно вечер.

– А если в восемь?

– Отстань, Серёга!

– Хорошо, позвоню в полдевятого. А потом можно тебе позвонить?

– Зачем?

– Ну… Рассказать, как мы поговорили. Я думал, тебе интересно. Я чувствую, что мне нужно будет с тобой поделиться. Знаешь, я совсем ничего не пойму. Так меня накрыло.

– Ну тогда звони. Только не очень поздно.

– А я тебе ещё до этого позвоню. Скажу, что там мои агенты нанюхали. Ага?

– Хорошо. Делай, как знаешь.

– А в понедельник, то есть завтра, давай-ка в спортзал. А то вы с Сёпой расслабились. Надо традиции поддерживать.

– Посмотрим. Давай, пока.

– Не прощаюсь. Позвоню.

Закончив говорить, Миша стоял и сам себе спокойно улыбался кривой, задумчивой улыбкой. Этот разговор и повеселил его, и успокоил немного, и ещё дал понять то, что он сам уже успел привыкнуть к этой ситуации. Он удивился тому, как быстро получается привыкать ко всему, даже к жизни в состоянии тревоги, страха и неизвестности.

«Ну и неделька выдалась, – подумал он. – Этих приключений, а главное, переживаний с лихвой хватило бы растянуть на один нормальный средний год. И то год можно было бы назвать нелёгким». Он тяжело вздохнул.

Дверь в спальню, где он стоял, приоткрылась.

– Папа, – сказала Катя, заглянув в дверь, – мама зовёт пробовать пирог. Он такой красивый у нас получился.

***

На кухне пахло праздником. На столе лежало полотенце, а на полотенце на чёрном противне плоский, румяный, красивый пирог.

– Яблоки не совсем те, что надо. Надо было на рынок за яблоками съездить, – сказала Аня, когда Миша зашёл на кухню, сказала, на него не глядя. – Но получилось нарядно.

– Анечка, девочки, очень красиво получилось, – сказал Миша, – я чуть попозже его попробую. Я не люблю сильно горячий. Пусть маленько остынет. Ладно?

– Папа, он горячий вкуснее, – азартно сказала Катя, – мы старались.

– Мы старались, – стоя на стуле, громко сказала Соня. Чай был уже готов. Соня только два раза куснула свой кусок пирога, сказала, что очень вкусно, и убежала с кухни. Вскоре из детской донеслись звуки мультфильмов. Пили чай и ели пирог почти молча. Пирог удался не очень. Обычно он у Ани получался нежнее и как-то сочнее. Миша быстро доел свой кусок. Поблагодарил и раздумывал, чем себя занять. Он вспомнил, что собирался позвонить Валентине. Тогда он встал из-за стола.

– Не очень удачно получился, – печально сказала Аня, – тесто не то, да и яблоки тоже. Но ничего. Что не доедим, завтра возьму на работу. Там уйдёт.

– А по-моему, отлично получился, – сказал Миша и пожал плечами, – правда, Катюша?

– Правда, папа, – ответила Катя, явно скучая над своим куском.

– Не умеете вы обманывать, – ответила Аня, – выматывайтесь с кухни.

Слово «выматывайтесь» согрело Мише сердце.

– Папа, пойдём лошадь нашу рисовать! – радостно отодвинув свою тарелку, почти прокричала Катя.

– Пошли. Неси карандаши и альбом на стол к дивану, – сказал Миша, глядя на Аню. – Спасибо, милая. Пирог и правда не совсем удался, но запах!… И девчонки были счастливы.

Аня ничего не ответила, доедая свой кусочек пирога и гладя прямо перед собой.

***

Катя удобно устроилась рядом с Мишей на диване и внимательно смотрела за тем, как он рисует. А он совсем не хотел рисовать. Но делать было нечего. Он решил быстренько закончить рисунок и поэтому работал карандашом уверенно и чётко, без проработки мелких деталей и теней. Но Кате всё равно нравилось.

– А крылья можно нашей лошади нарисовать? – спросила она.

– Тогда это будет уже не лошадь, – ответил Миша, продолжая работать.

– А кто?

– Пегас. Так называется конь с крыльями. И таких в жизни не бывает. А у нас с тобой настоящая лошадь.

– А я видела на картинке, что бывает, – сказала Катя твёрдо и серьёзно.

– На картинке бывает. Но у нас с тобой лошадь бежит, а не летит.

– А может быть, она разбегается, чтобы полететь…

В этот момент телефон подал ненавистный Мише сигнал.

– Катюша, пойди к себе в комнату, мне кто-то звонит. Я поговорю, и продолжим.

Катя со вздохом пошла в детскую, а Миша достал телефон и взглянул на него. Номер определился, но это был незнакомый набор цифр. Миша ответил.

– Да-а, – как обычно, слегка растягивая звук, сказал он.

– Алё, – услышал он мужской голос.

– Я вас слушаю, – сказал Миша.

– Алё, это Михаил? – голос был молодой и грубоватый.

– Кто это, простите?

– Это Михаил? – упрямо повторил голос.

– Да, это Михаил. А с кем я разговариваю? – спросил Миша строго.

– Мне сказали сказать… – говорящий запнулся. – В общем, были проблемы. А теперь претензий нет…

– С кем я говорю? – почти закричал Миша.

Говоривший откашлялся. По тому, как он говорил, было ясно, что разговор не является его любимым делом.

– Мне сказали передать, – ответил молодой, грубый голос, – что была ошибка… Короче, больше претензий нету. И звонить больше никто не будет…

Миша вскочил с дивана. Он всё понял. Сильнейшее возмущение и гнев просто подкинули его с места.

– А извиниться, попросить прощения вас не попросили? Вам не кажется, что в таких случаях надо как мини…

Он, забыв обо всём, прокричал последние слова во весь голос, но остановился на полуслове, услышав, что звонивший отключился. Миша, плохо соображая, что делает, быстро вызвал тот номер, с которого ему только что звонили. Ждать ответа пришлось несколько секунд.

– Алё, – услышал он тот же молодой голос.

– Не смейте прерывать разговор, – начал Миша самым решительным и ледяным голосом, на какой только был способен, – вы только что мне звонили и грубо недослушали меня. Я хотел бы вам сказать, чтобы вы передали тому, кто вам поручил мне позвонить… Что в таких случаях принято извиняться, и делать это лучше лично, а не давать поручения. Передайте вашему…

Он понял, что его уже не слушают, что разговор снова прерван. Он стоял с телефоном в руке оглушенный, оскорблённый и беспомощный, как обрызганный грязью быстро проехавшей мимо и умчавшейся машиной.

– Папа! Ну давай дальше рисовать! – услышал он Катин голос. – Ты же уже поговорил по телефону.

– Катюша, милая! – ответил он рассеянно. – Давай чуть позже. Дорисуем мы твою лошадь. Обязательно.

– Что-то стряслось? – появилась из кухни Аня. – Ты кричал.

– Нет, Анечка. Как раз таки всё утряслось. Теперь всё хорошо. Я просто тут понервничал, не сдержался. Извини. Но теперь всё хорошо. Ты не помнишь, во сколько Володя назначил встречу в студии? Давай сходим, Анечка! Давай пойдём вместе.

– Вика говорила, что собираются все к семи.

***

Он сидел в гостиной один на диване и смотрел на незаконченный рисунок. Аня и девочки что-то делали в детской. Миша взял карандаш и закончил лошадь быстро и чётко.

– Ну вот и всё, – пробормотал он совсем тихо, – вот и закончилось приключение. Ты хотел спокойствия? Пожалуйста… получи спокойствие.

Он не мог прийти в себя. Тишина навалилась на него, и он не знал, что с ней делать. Всё то, что мешало жить, пугало, тревожило, требовало объяснения и разгадки, закончилось. Закончилось в один миг и без его участия. Сжатая в нём до предела пружина требовала разжатия и выплеска, а делать было нечего, искать нечего, бороться не с кем. И даже лошадь лежала перед ним на столе дорисованная.

– Ну ничего, завтра на работу, как на праздник, – сам себе сказал он слова, которые его совсем не утешили.

Со всей ясностью представилась Мише дорога на работу, понедельник, забитые машинами столичные магистрали, лестница на этаж, где в его офисе, в его кабинете, на его столе горит утром настольная лампа, а в ящике стола лежит книга писателя Фицджеральда. А потом зазвонят телефоны, Валентина сварит кофе, разговоры, бумажки, люди. Отчётливо представился Мише Леонид с кислой физиономией, что-то толкующий о Петрозаводске.

– Петрозаводск!… – вдруг сказал Миша почти в полный голос. – Петрозаводск… А это мысль! Сейчас попробуем…

Он с таким оцепенением и ужасом рассматривал в своём воображении картинку понедельника, что выбившее его из этого оцепенения слово «Петрозаводск» прозвучало для него в первый раз благозвучно. Миша взял телефон.

– Валентина! Прости, что беспокою в воскресенье, но есть срочный вопрос.

– Слушаю, шеф, – услышал он весёлый голос Валентины, – что-то случилось?

Было слышно, что она говорит, находясь в компании. Звучали голоса, смех, детские возгласы.

– Валя, я тебя не отвлекаю?

– Ну так, немножко, – ответила она весело. – Я тут на дне рождения моего крестника. Сейчас отойду от стола, подождите, – шум застолья сначала усилился, а потом затих. – Всё. Я вас слушаю.

– Валя, тут такое дело. Я просил тебя переделать билет в Петрозаводск с понедельника на среду. Так вот, Валечка, это очень и очень важно, поэтому я и беспокою тебя сейчас. Можно всё поменять обратно? Мне необходимо лететь завтра. Подчёркиваю, это очень важно! Как думаешь, сейчас возможно что-то сделать?

Валентина помолчала несколько секунд, потом усмехнулась.

– Шеф, дорогой! – сказала она веселее прежнего. – Я немножко уже выпила, извините. Скажите, после того, что я вам сейчас скажу, вы меня не уволите?

– Валентина! – стараясь не нервничать, сказал Миша. – Я себя раньше уволю, чем тебя.

– Мне страшно вам признаться, – она почти смеялась, – и рухнуть в ваших глазах с пьедестала работника, который ничего не забывает, но я забыла поменять ваш билет. У вас по-прежнему есть бронь на понедельник. А теперь казните меня. В первый раз такое. Закрутилась, что ли? Или старею наконец-то.

– Я всегда тобой гордился, Валентина, – сказал он облегчённо, – во сколько вылет и как взять билет?

– Вылет в десять пятнадцать, это я помню точно, а вот какая авиакомпания, не помню. Билет возьмёте в аэропорту Шереметьево прямо в кассе авиакомпании. За полтора часа до вылета спокойно возьмёте по паспорту. Да что я вам объясняю. Утром я позвоню вам и скажу, в кассу какой компании подойти.

– Гениально! – уже и сам весело сказал Миша. – Вернусь в среду. Всем нужно будет сообщить, всё перенести или отменить. Особо прошу предупредить преподавателя английского.

– Всё сделаю, не впервой. Но как же я могла забыть-то, а? Я в шоке, Михаил Андреевич.

– Вот, Валя, ты даже забываешь гениально! Ну что? Всё. Договорились. Возвращайся к столу. А то там без тебя, как и во всех делах, никакого веселья, наверное. В восемь тридцать утра жду твоего звонка. Буду уже в аэропорту.

– Спасибо, шеф! До утра.

***

Потом он позвонил Лёне, тот сразу разволновался из-за неожиданности воскресного звонка. Миша сказал ему, что полетит в Петрозаводск, как тот и хотел, уже утром. Лёня очень обрадовался и засуетился. Миша распорядился, чтобы Лёня приехал за ним в семь тридцать утра, привёз ему документы и все материалы по Петрозаводску и отвёз его в аэропорт. По дороге нужно было всё обсудить и подготовиться. Ещё он дал указание, чтобы Лёня немедленно звонил в Петрозаводск всем тем, с кем вёл переговоры, и чтобы в понедельник там были готовы к тому, что Миша прилетит, чтобы его встретили и назначили встречи и время. Лёня стал суетливо задавать какие-то вопросы, но Миша оборвал его и сказал, что они утром всё обсудят, но Лёня должен выполнить все поручения, доложить обо всём утром, а ещё он не должен опоздать и приехать в семь тридцать утра. Об этом просить Лёню было излишне, он не опаздывал никогда, но Миша попросил.

От воодушевления и азарта Миша заходил по комнате. Нужно было сделать ещё несколько звонков. Он вспомнил про парней, которых Сергей послал дежурить к нему во двор. Он хотел выглянуть и посмотреть, где стоит белая машина, но за окном дождь со снегом превратились в сплошной мокрый снег. Миша не пошёл на балкон. Он просто позвонил Сергею. Сергей ответил не сразу. А когда ответил, говорил запыхавшись.

– Миша, что-то случилось?

– Ты чего так дышишь? Убегал от кого-то? – в прекрасном расположении духа спросил Миша.

– Скорее, уплывал. Но от того, что со мной происходит, не уплывёшь и не убежишь. Чего позвонил?

– Да, Серёга! Понимаю тебя! Понимаю и завидую. Ты даже не понимаешь, как тебе повезло.

– Ты чего такой весёлый? Выпил с горя или от страха с ума сошёл?

– Не пил ещё. Вот что, дружище, снимай свой пост у меня во дворе. История закончилась.

– Как закончилась? – изумился Сергей.

– А вот как. Позвонили, извинились и сказали, что ошибочка вышла. Тема закрыта.

– Вот так да! Позвонили и извинились? Жаль! А я тут уже такие планы наметил. Разработал целую операцию. Жаль, жаль! Чем заняться-то теперь? А ты отомстить за обиду не хочешь?

– Да нет, всё. Тема закрыта. Забудь. Всё хорошо. Завтра, кстати, я в спортзал не смогу. Утром улечу до среды по делам.

– Жаль, Миша, жаль. Зря ты так. Ну ладно, снимаю пост. А если я всё-таки Соне в восемь позвоню, это будет не рано?

– Да звони, когда хочешь! – сказал Миша, усмехнувшись.

– Боюсь, Миша. Ох, боюсь! Но я ей позвоню, а потом тебе, ладно?

– Звони, старик. Если невмоготу, звони.

***

Миша взбудораженно ходил по комнате от дивана к балконной двери. Он не мог найти себе места. На часах было всего три часа дня. Он решил пойти к Володе в студию, пойти ненадолго. Зайти, отметиться и уйти. Главное, с Аней. И тогда всё наладится окончательно. Но до того, как надо было выйти из дома, оставалось ещё много времени. Миша держал свой телефон в руке и думал, кому бы позвонить. «Позвоню-ка я Соне, – придумал он. – Позвоню ей. Мне она не сказала, когда звонить, значит, могу сейчас. А позвоню-то я ей в последний раз! Всё. Наша лирическая история с ней закончилась», – подумал он без сожаления, но и не без трепета.

– Соня, привет! – сказал он, стоя с телефоном у балконной двери и глядя на ненастье за стеклом.

– Здравствуй, Миша, – был спокойный ответ.

– Вот, звоню предупредить. Телефон твой я Сергею дал. Он тебе будет звонить вечером, как ты и сказала. Ох, Соня, что ты делаешь с мужиками!

– Мишенька, я не очень могу говорить. Я за рулём, еду домой от мамы.

– Да я, собственно, всё сказал, что хотел. Он будет тебе звонить.

– Очень хорошо, пусть звонит, – всё так же спокойно ответила она.

– Вот и закончилась наша странная, непроговорённая история. И можно сказать, что мы прошли по грани, – сказал Миша, оглядываясь, нет ли рядом Ани.

– Миша! Я за рулём, погода ужасная, видимости никакой, снег лепит в стекло. Давай потом поговорим.

– Давай. Извини! Только «потом» не будет. Но это не беда. Пока. Ты чудесная!

– Пока, Миша.

Этот разговор Мишу вывел из состояния возбуждённой радости и энергичного подъёма сил. Его задело. Он подумал, подумал и не признался себе, что это ревность его огорчила. Он подумал ещё и решил, что это точно не ревность.

– Чёртово самолюбие! – сказал он себе тихо. – Хотя какая разница? Ревность, самолюбие: не один ли чёрт? Эх, Соня, Соня.

Он постоял ещё немного, глядя в окно. Дальних домов и кусочка проспекта видно не было. И шума, долетавшего всегда с проспекта, тоже не было слышно. Снег мокрый и неуютный тяжко опускался на столицу, обрезая обзор и обрубая все звуки своей пеленой и шелестом.

Потом он позвал Аню из детской на кухню. Они сели за стол.

– Ничего не подумай лишнего, – сказал ей Миша, глядя на свои руки, лежащие на столе, – но я завтра утром полечу в Петрозаводск. Планировал полететь в среду, но понял, что тянуть не стоит, и полечу завтра. А в среду уже вернусь. Не волнуйся, там ничего страшного и опасного. Там исключительно производственные проблемы. А та история, которая меня напугала и из-за которой я предпринял меры безопасности… – Миша горько усмехнулся, – эта история закончилась, как и началась, неожиданно. Просто, Анечка, нарвался я случайно на дурацкое приключение. Потом расскажу, вместе посмеёмся. Вот что я хотел тебе сказать.

– Понятно, – ответила Аня очень спокойно, глядя на него, – во сколько летишь?

– В семь тридцать утра за мной заедет Лёня и отвезёт в аэропорт. Во сколько в среду вернусь, ещё не знаю. Расписание не посмотрел.

– Я тебе не сказала, я же машину свою стукнула.

– Когда?

– В пятницу. С работы ехала и стукнула. Но не сильно, издалека даже не видно. Но я расстроилась.

– Ты поэтому мою брала?

– Миша! Ну это свинство! Я же тебе говорила, мою заблокировал какой-то…

– Извини, милая! Извини.

– Обидно, что сама же виновата. И ситуация была неприятная. Я испугалась. Автобус впереди так резко…

Мишин телефон издал опостылевший звук. Миша скривился. Звонил Стёпа.

– Это Стёпа звонит. Извини, Анечка!

– Он что, всегда будет звонить, когда нам надо поговорить? – сказала она. Но сказала не сердито.

Миша ответил на звонок.

– Миша, Миша, привет! – быстро заговорил Стёпа.

– Здравствуй, Сёпа! Чем обязан?

– Прости, что беспокою! У меня один короткий вопрос. Мне тут позвонила Жанна…

– Кто?

– Ах да!… Ты же не знаешь, как её зовут. Жанна – это та барышня, которая меня очаровала в клубе, а потом разочаровала дома. Но это не важно. Я ей по неосторожности и широте души оставил свой номер. Она звонила… Ой, что это я так подробно-то?! Прости, Миша! Она гдето потеряла свою перчатку. Говорит, дорогая перчатка. Я у себя дома всё перерыл – нету. Может, у тебя в машине осталась?

– Перчатка? – переспросил Миша, глядя Ане в глаза. Он снова готов был расцеловать Стёпу. – Коричневая? Расшитая такая?

– Наверное. Я не присматривался. Так находил?

– Нашёл, Сёпа, нашёл! – сказал он и подмигнул Ане.

– Ага. Значит, она у тебя, – грустно сказал Стёпа. – Я-то надеялся, что она её где-нибудь в другом месте потеряла. Придётся мне с ней встречаться. Да и у тебя перчатку надо забрать.

– Да уж, Сёпа, дорогой, забери эту дрянь из моего дома, пожалуйста, – Миша улыбался, говоря по телефону и неотрывно глядел на Аню.

– А когда забрать-то? – спросил Стёпа.

– Немедленно, друг мой! Я эту вещь у себя дома держать не намерен. Я её выброшу, учти! Мне эта твоя перчатка дорого стоила.

– Понял. Сейчас заеду, – Стёпа тяжело вздохнул. – Другой бы сказал ей, что нет такой перчатки нигде. А я соврать не могу. Подъеду через часок. Делать мне нечего…

– Да забери её! А тут Аня такой пирог с яблоками испекла, обалдеешь!

– Куда мне пирог? Мне в спортзал надо, а про еду необходимо забыть. Но если Анечка испекла…

Закончив разговор Миша смеялся в голос. Аня не удержалась и улыбнулась. Потом они долго и трудно доставали перчатку из-под холодильника. Миша её здорово запнул, глубоко. Пришлось даже воспользоваться линейкой, которую взяли у Кати. Катя была в восторге от того, как родители ползали с её линейкой возле холодильника, смеялись и выковыривали что-то из узкой щели между холодильником и полом.

***

Стёпа приехал через час после того, как позвонил. Приехал с цветами. Он преподнёс их Ане. Пять хороших белых роз. Она была тронута и обрадована, тут же поставила их в вазу. Потом пили чай на кухне. Стёпа с удовольствием ел пирог и хвалил его очень искренне. Съел два куска. Девочки были рады Стёпе, липли к нему. Потом Аня увела их, и Миша со Стёпой посидели вдвоём и поболтали.

– Как же у тебя хорошо, – сказал немного вспотевший от чая и еды Стёпа. – У тебя дома так хорошо, как у меня дома никогда не было. Удивляюсь я тебе. Не завидую, а удивляюсь. Как ты смог так правильно, именно правильно, устроить свою жизнь в Москве? Анечка у тебя, конечно, чудо! Но всё же прежде всего ты молодец!

– Сёпа, ты меня уже утомил своими этими похвалами. Ничего особенного я не сделал. Обычная квартира. И ремонт пора делать. Но пока Соня такая маленькая, делать не будем. Пару лет ещё терпит. Мне уже многое не нравится. Мебель бы какую-то заменил. Да и саму квартиру хотелось бы побольше.

– Да я не об этом. Я всё удивляюсь тебе и другим приезжим. Для меня то, что ты сделал, – это целое дело, это подвиг. Я не представляю себе, как можно вот так приехать в Москву и так правильно здесь жить. Я даже не имею в виду, что ты здесь сделал своё дело, заработал и купил квартиру. Нет. Ты смог здесь так обжиться и жить так правильно, как многим москвичам не снилось. Ты не возражай, ты дослушай! Вот я родился в Москве, в центре. Мне очень рано досталась квартира моей бабушки, тоже в центре. А теперь что? Снимаю квартиру маленькую черт-те где. Хотя и это не важно. У меня никогда не было того, что есть у тебя здесь. Не было уюта, спокойствия…

– Спокойствия?… – повторил за ним Миша и усмехнулся.

– Да, спокойствия! – горячо подтвердил Стёпа. – Я у тебя здесь сижу, ем пирог – и как не в Москве. Ты как будто не в Москве живёшь, Миша. Ты правильно как-то смог устроить жизнь. А я живу в Москве. И чем дальше, тем всё сильнее чувствую, что живу именно в Москве. Суечусь, дёргаюсь, стараюсь чего-то интересного не пропустить, ведусь на все соблазны. А здесь, ты знаешь, соблазнов много. Вот посмотри: ты, Серёга и я. Мы с Серёгой москвичи. Он ещё не женат, я уже не женат. А ты, Миша? Ты так женат! У тебя такие девочки!

– Сёпа, ты что, выпил, что ли? Что это тебя на такие комплименты потянуло? – попробовал пошутить Миша.

– Нет! Удивляюсь я вам, приезжим. Тебе удивляюсь. Можете вы как-то. Молодец ты! А я, если бы не моя работа, то и не нужен был бы никому…

– Вот! Вот, Сёпа! – перебил его Миша решительно. – Ты сказал самое главное! Скажи мне, я тебя об этом никогда не спрашивал, ты на кого учился? Какое у тебя образование?

– Я, Мишенька, закончил университет, биологический факультет. Если более подробно, то я изучал грызунов. А ещё конкретнее тебе будет неинтересно. Чуть не ушёл в науку…

– Это я и хотел услышать от тебя, – азартно сказал Миша, – небось, был у тебя в детстве хомячок, которого ты любил, и пошёл ты изучать этих хомячков.

– Морская свинка была, – вставил Стёпа.

– И всю жизнь ты так или иначе с животными связан. Ты профессионал и цельный человек для меня. Ты спокойно, без суеты, ковыряешься, копаешь, трудишься в одном направлении. И я знаю, что ты это любишь. И всегда любил.

– Ох, как неспокойно, Миша! Ох, как много суеты в моём деле! И, будем говорить честно, это не такое уж бескорыстное дело, продавать корм для животных, самих этих животных продавать и лечить их тоже выгодно. Особенно в Москве. Но животных я правда люблю. И я им нужен, это так. Но я не ангел, не доктор Айболит. Мы тут скоро с моим коллегой ещё один зоомагазин открываем. Большой магазин будет. Выгодное дело… А я был уверен, что ты свою работу любишь.

У тебя же удивительная работа, Миша! И, я считаю, очень благородная.

– Люблю, люблю, Сёпа! – сказал и махнул рукой Миша. – Очень люблю! Но вот ты живёшь и работаешь в Москве и лечишь животных, которым нужна твоя помощь здесь. А я завтра полечу черт-те куда, чтобы добиться того, чтобы именно я ставил знаки и делал дорожную разметку там. А ты думаешь, местные не могут этого сделать или сделают хуже? Да сделают не хуже… Ну, может быть, я сделаю быстрее, может быть, чуть качественнее, ну и что? Я полечу завтра вырывать свой кусок. И я его вырву! А зачем я здесь? Зачем я здесь живу? Зачем живу в Москве, и, как ты говоришь, живу не по-московски? Зачем этой самой Москве сопротивляюсь? Мне непонятно! Так что не говори, что я правильный и у меня всё правильно. Мне тоже казалось, что всё правильно…

– А теперь не кажется? – тихо спросил Стёпа.

– Теперь не очень.

Они помолчали немного.

– Но работу я свою люблю, Сёпа! – нарушил молчание Миша. – Люблю и стараюсь ей гордиться. И только работа даёт мне возможность никому не завидовать и хотя бы иногда чувствовать себя счастливым. Моя работа! Не профессия! Профессии, дружище, у меня нету. Какая у меня, к чёрту, профессия? Немножко рисовал, немножко музицировал, немножко инженерствовал. Нет! У меня именно работа, а не профессия! И она для меня – самое главное!

– Я тоже раньше так думал про работу, – печально сказал Стёпа. – Тоже думал, что это главное.

– А сейчас?

– А сейчас я уже знаю, что это… – и Стёпа обвёл рукой пространство кухни, – куда главнее. Только у меня этого не будет никогда. Я уже знаю. И я этого даже уже не хочу. Знаю, что такого дома мне не видать. И притом знаю, что это самое главное. У тебя я здесь чувствую такое спокойствие! Но ты этого пока не поймёшь. У тебя оно есть, поэтому и не поймёшь. А после сорока так хочет спокойствия…

– Опять ты про спокойствие! – перебил его Миша. – Ты бы вчера посмотрел, какое здесь было спокойствие. Вот что, Сёпа! Я про это спокойствие знаю больше твоего. Я последние дни только и делал, что восстанавливал своё спокойствие. Я прям-таки бился за него. И вот оно восстановлено! И что? Чего в нём хорошего? Что с ним делать? Я серьёзно говорю! Это не поэзия какая-нибудь…

– Ты, Мишенька, наверное, не спокойствие восстанавливал, а порядок, – сказал Стёпа мягко-мягко.

– Нет, Сёпа, именно спокойствие. Я понимаю разницу, – категорическим тоном ответил Миша.

– А чего же ты такой неспокойный? – улыбнулся Стёпа. – Нет! Порядок восстановить легче. А вот в спокойствии есть мудрость. Где-то когда-то я это прочёл.

– И что? После сорока я это пойму?

– Ну нет, брат! – Стёпа рассмеялся. – Этого я как раз тебе не обещаю! Какая там мудрость после сорока? Самая дурь! Но вот настоящего спокойствия захотеться может. Но у меня, как видишь, и с порядком проблемы…

– А вот Серёге сейчас не до этих вопросов, – с улыбкой грустно сказал Миша.

***

Когда Стёпа одетый и обутый стоял в прихожей, собираясь уходить, Аня вышла его проводить.

– Стёпа, приходи к нам, когда вздумается! – сказала она, – Мне цветы даришь только ты. И девочки тебе рады. Если скажешь заранее, что хочешь поесть, я всегда приготовлю.

– Ох, Анечка, – сделал жалостное лицо Стёпа, – я же не должен есть совсем. А ты так дивно готовишь, что погубишь меня. Я же погибну от переедания. Мне худеть надо!

– Тогда скажешь, чтобы я ничего не готовила. Будем пить чай. Только приходи.

– Непременно, – сказал Стёпа и, как сумел, поклонился.

– Сёпа, а ты ничего не забыл? – спросил Миша, когда Стёпа уже стоял в дверях.

– А что? – удивился тот.

– Скажи мне, а зачем ты сюда заезжал?

– Перчатка! – сказал и хлопнул себя по лбу Стёпа. – Ну конечно, перчатка! А я забыл. Вот как действуют, Анечка, твои пироги.

Миша ушёл из прихожей и тут же вернулся, неся перчатку в вытянутой руке, держа её брезгливо двумя пальцами.

– Забирай, – сказал он.

– Ну зачем же так брезгливо, дружище? – спросил Стёпа.

– Да уж есть причины! – ответил Миша.

Стёпа ещё раз попрощался с Аней и, уходя за дверь, поманил Мишу за собой. Миша вышел к нему.

– Я только сейчас подумал… – шёпотом спросил Стёпа, когда Миша прикрыл дверь. – Что, Аня эту перчатку нашла?

Миша кивнул, изобразив трагическое лицо. Стёпа взялся рукой за голову.

– Вот ужас-то! – сказал он. – Кошмар! Представляю! Прости меня, Мишенька! Ради бога, прости!

– Да всё уже утряслось!

– Ох-ох-ох! Я виноват! Ну, недоглядел, прости меня!

– Говорю же, всё уже хорошо! Забудь! Было, конечно… Но теперь всё хорошо. Давай, Сёпа! На неделе идём в спортзал. Вот вернусь и пойдём.

– Прости меня! Какой я всё-таки ужасный!… -сказал Стёпа грустно и пошёл к лифту.

– Сёпа, дружище! Не переживай! Я вернусь и позвоню. Всё в порядке. Пока!

– До свидания, Мишенька! Поеду к себе себя казнить. И Стёпа шагнул в лифт.

***

Через некоторое время после ухода Стёпы Миша и Аня сидели на кухне. Аня помыла посуду, убрала всё со стола, взяла какой-то журнал и читала. Миша сидел молча, ни о чём не думал и ничего не говорил. Из детской доносились какие-то звуки, но там всё шло своим чередом. Потом к ним пришла задумчивая Катя.

– Папа, а ты почему лошадь дорисовал без меня? – спросила она.

– Как-то так дорисовал. Ты была занята, вот я сам и дорисовал.

– А какого она у нас цвета? – задала она неожиданный вопрос.

– А вот об этом я не подумал, – сказал Миша. – Но знаешь, когда рисунок выполнен простым, то есть серым, карандашом, тогда все цвета надо себе просто представить, понимаешь? Ты можешь думать, что лошадь белая, а я могу думать, что она коричневая. Вот, какая хочешь, такая она будет. Нужно только представить.

Катя выслушала его с озадаченным видом и ушла. Непонятно было, поняла она то, что ей было сказано, или нет.

– Надо бы собираться к Володе, Анечка, – сказал Миша жене. – На какой машине поедем? Мне там точно придётся маленько выпить. Туда за рулём могу поехать я, а обратно – ты. Мы чисто символически заедем и вернёмся. Как думаешь, девочки подождут? У нас всё займёт максимум два часа.

– Я не поеду, Миша, – отложив журнал, сказал Аня.

– Как же так? А я думал… ты же, по-моему…

– Миша, я не поеду. Ты не думай, я не дуюсь. Я просто устала и чувствую, что плохо выгляжу.

– Ты хорошо выглядишь, не выдумывай. Мы же быстренько.

– Мне виднее, как я выгляжу. У меня внутреннее ощущение такое. Не хочу на люди, когда я так плохо выгляжу. Я совсем мало спала последние двое суток и много плакала. Мне кажется, что до сих пор глаза заплаканные. Я лучше лягу сегодня пораньше. Хочу хорошенько выспаться. Соню уложу и сама сразу пойду спать. А ты поезжай. Не беспокойся. Я не обижаюсь. А тебе надо съездить.

– Я без тебя не хочу.

– Миша, не уговаривай. Я всё равно не поеду. А тебе надо. Только, пожалуйста, не пей сегодня. Мне сегодня будет это неприятно.

– Что ты! Мне завтра нужно проснуться ни свет ни заря. Даже не думай. Но пару рюмок придётся. Юлю будем поминать. Тут уж не смогу не пригубить. Ничего страшного, возьму такси.

– Тебе лучше собраться в дорогу с вечера. А то ты утром сам ничего не найдёшь, будешь меня дёргать и девочек раньше времени разбудишь.

– Правильно. Соберусь сейчас. Прямо сейчас.

– А ты не опоздаешь?

– Я даже хочу опоздать. Приеду попозже, когда все уже соберутся, уже пройдут все эти первые вопросы про как дела и про как дети. Подъеду, когда все уже будут в градусе.

– Просто ты не любишь опаздывать, – сказала Аня задумчиво, – вот я и спросила.

***

Миша собрал вещи быстро, Аня помогла. Какое-то время, как всегда, ушло на поиск паспорта. В итоге он был найден в кармане плаща, в котором Миша ездил в свою предыдущую деловую поездку. Когда он раздумывал над тем, какой взять галстук, на глаза попался неновый, но так называемый «удачный». Он взял его. Это был галстук, который Миша надевал, когда шёл на ответственные, трудные и требующие везения встречи или переговоры. Он также называл этот галстук «боевым». Ещё Миша захватил галстук просто модный, новый и купленный совсем недавно.

Ему очень не хотелось ехать к Володе. По всем ощущениям день уже для Миши закончился. Боевой дух остыл, и хотелось просто и тупо посмотреть телевизор, лечь спать и уснуть без сновидений.

Снег с дождём за окнами прекратился. Миша собрался выходить из дома без четверти семь. Аня проводила его до двери. Она пришла в прихожую с пакетом в руке.

– Вот, возьми, а то с пустыми руками приходить неудобно, – сказала она, протягивая ему пакет.

– А что здесь? – спросил он.

– Водка какая-то.

Он заглянул в пакет, увидел бутылку и достал её. Он держал в руке ту самую бутылку, которую когда-то привёз из Норильска специально для Юли.

– Вот это да! – изумился он – А где ты её взяла?

– А там, где она всё время стояла. На кухне в буфете. А что, поставить на место? Она не годится или ты её берёг для особого случая?

– Да нет. Сейчас как раз тот самый случай. Я просто про неё забыл. Как же я её в буфете-то не замечал столько времени?

– По-моему, это неудивительно, – сказала она и улыбнулась. – Много ты дома замечаешь?

– Спасибо, Анечка, – сказал он и шагнул к двери с пакетом в руке.

– Когда вернёшься, если буду спать, не буди меня, – сказала она. – Ты ключи взял?

Он остановился и обернулся.

– Взял, – сказал он, беря ключи с полки. – Не волнуйся, я не поздно. Не хочу никуда ехать. Лучше бы этот вечер посидел дома.

– Остался бы дома, сидел бы и изнывал. Что я, не знаю.

что ли.

– Ну почему? Посидели бы, поговорили.

– Когда мы с тобой в последний раз сидели и разговаривали? Поезжай, Миша. Там тебя ждут.

– А ты что, не ждёшь меня? – спросил он, стоя у самой двери.

– Не цепляйся к словам, Миша! Не мучай меня такими вопросами! Я не знаю, как тебе ответить. Какой-то спектакль получается, в самом деле. Я вчера мучалась… Сегодня мучаюсь из-за того, что вчера надумала и сказала. Не спрашивай меня. Иди.

Миша быстро шагнул к ней и обнял. Пакет неприятно зашелестел, но не помешал. Он крепко прижал её к себе, поцеловал в щёку, а потом отыскал губы и поцеловал в губы сильно, но коротко. Она обняла его. Так они стояли, обнявшись.

– Прости меня, милая! – сказал он тихо.

– Как редко ты меня целуешь, обнимаешь и даже просто трогаешь. А я всегда жду, – сказала она тихо-тихо. – Я тебя всегда жду и всегда волнуюсь.

– Я скоро. Я недолго. А из Петрозаводска приеду, сядем и придумаем, куда съездим все вместе. Когда у Кати ближайшие каникулы?

– Ну нет, – прошептала она, прижавшись к нему, – надо куда-нибудь когда-нибудь съездить только вдвоём. А то я с девчонками намаюсь, как всегда. Это для меня не отдых. Хочу вдвоём. Только вдвоём. Мама моя пусть приедет и с ними тут сидит. А я хочу путешествия вдвоём. Ты понял?

– Я понял, милая, – прошептал он, поцеловал её волосы и разжал объятия.

Она опустила руки, глаза её блестели и ресницы намокли. Но слёзы не скатились по лицу. Аня едва заметно улыбалась.

– Кстати, пока не забыл, – сказал он в полный голос, – если будешь брать мою машину, обрати внимание, руль ведёт вправо. Надо обе машины ремонтировать. Надо будет найти время. Как же надоели все эти досадные мелочи.

– Что ты знаешь про досадные мелочи, Миша? У тебя большие дела! Досадные мелочи – это моя стихия. Иди.

– Ты что меня гонишь? – улыбаясь, сказал он.

– А сколько можно в прихожей торчать?

***

На улице было неприятно. Воздух пропитался влагой и совсем остыл. Дыхание превращалось в пар. Но не в такой пар, как зимой, не в белый и весёлый, а в пар, похожий на жидкий туман. На асфальте лежали тонкие тёмные лужи.

Миша прошёл двором, обогнул соседний дом, вышел на улицу и быстро поймал такси. В тот самый момент, когда он говорил водителю, куда надо ехать, позвонил Володя. Его дар звонить не вовремя работал безотказно. Володя спросил, приедет ли Миша, сказал, что уже семь часов, почти все в сборе, все волнуются. Миша сказал, что он немного опаздывает, но будет скоро. И ещё он намекнул, что если бы Володя не звонил, то он приехал бы скорее.

Миша сидел на заднем сидении такси. В машине было душновато, и чувствовалось, что таксист сильно курит. Машина и водитель были старенькие.

Миша попросил выключить радио, потому что таксист слушал песню про чью-то тюремную юность. Мелодия этой песни напоминала все мелодии подобных песен, и Миша не мог её в тот момент слышать. Таксист выполнил просьбу, но явно был уязвлён в лучших чувствах. А когда Миша попросил его не курить, тот совсем насупился и излучал обиду. Ехали они медленно. Из-под колёс других машин летели на стёкла такси мутные брызги. От всего этого московские огни горели как-то неубедительно и нечестно.

Миша подумал про Сергея и сам себе усмехнулся. Ему было интересно, дотянет Сергей до девяти или хотя бы до восьми вечера или позвонит Соне раньше. Он представил, как Сергей посматривает на часы и волнуется.

Миша ехал и улыбался. Разговор с Аней в прихожей оставил в нём странное, тонкое чувство вины и что-то светлое, хорошее, очень важное, но непроговариваемое. Ехать предстояло ещё немало. К тому же таксист явно пытался выразить своё неудовольствие пассажиром и не торопился. Неожиданно Миша вспомнил свой разговор с братом и свою к нему просьбу. Он сразу достал телефон и позвонил Диме.

– Дима, это Миша, привет!

– Здравствуй ещё раз за сегодня, – ответил Дима лениво. Миша услышал в телефоне помимо голоса брата какие-то громкие голоса, звуки, похожие на визг тормозов и выстрелы.

– Что там у тебя происходит? Что за шум? – громко спросил он брата.

– Кино смотрю. Погоди, сейчас сделаю телевизор тише, – сказал Дима, и через пару секунд лишние звуки затихли, – смотрю какую-то дрянь. Вот так весело проходят выходные борцов с беззаконием. А ты как?

– Я хорошо, брат. Знаешь, моя история, про которую я тебе утром говорил, закончилась. Не надо ничего узнавать. Мне позвонили, извинились и сказали, что ошиблись.

– Не надо, так не надо. Тем лучше, – почти сонно сказал Дима. – Хорошо, что так. А то я представить себе не мог, как я буду твою эту комедию ребятам рассказывать и просить помочь. Ну что ещё у тебя хорошего?

– Да всё в порядке. Завтра полечу утром в Петрозаводск. Буду пару дней ближе к Северу. А как в родных краях погода? Какая в этом году осень?

– Погода, брат, с сентября такая, что легче застрелиться. Скорее бы уже нормальная зима.

– И что, кто-то застрелился? – спросил Миша неожиданно для самого себя.

– Благо у населения огнестрельного оружия мало, – ответил Дима и усмехнулся.

– А скажи, брат, а много у нас в родном городе народу накладывает на себя руки?

– Самоубийства, что ли?

– Ну да.

– Не больше, чем в целом по стране. Уж точно не больше, чем у тебя в Москве-столице. А что?

Миша не сразу ответил. Он не знал, что ответить, но зачем-то продолжил.

– Да так, интересно. К слову пришлось. Ты же сам сказал про застрелиться.

– Не дождутся! – строго сказал Дима. – Интересно, говоришь? А мне вот неинтересно. Мне противно. Знаешь, сколько я на них насмотрелся?! Особенно поначалу. Сейчас-то я уже на суициды не выезжаю. Противно мне. А раньше меня всё время посылали. Теперь я посылаю. Сам не езжу. Ни-ни.

– Ладно, ладно! Это я так спросил, не подумал.

– Поаккуратнее с такими темами, Миша! Тебя-то это никак не касается. А я-то их, синих, опухших, по неделям в квартирах лежащих, в ваннах плавающих, висящих, газом травленных, ох, нагляделся и нанюхался. Терпеть не могу! Для меня они худшие преступники. Не по христианским законам, а по нашим реальным законам. Они убийство совершают, а наказать некого. Малолеток ещё мне жалко. Их друзья-подруги затравят, или отчим какой-нибудь педрило допечёт, они раз – и в окно. Но когда взрослые люди туда же… Знаешь, мне не важно, тонкая у них душевная организация или они с перепою. Для меня всё едино. Мне на их мотивы насрать! Потому что им вообще на всё, и на меня в том числе, насрать. Им насрать, а мне с ними возиться?…

– Дима, братец! Не горячись, – сказал Миша, пронзённый его словами и гневом, в этих словах прозвучавшим, – извини, что задал тебе этот вопрос. Видишь, до чего доводят разговоры о погоде? Это я пошутил, – попробовал пошутить он.

– Про нашу погоду тебе шутить уже не позволено. Ты про свою московскую шути, – пробурчал Дима. – Но смотри, чтобы к моему приезду погоду подготовил хорошую.

– Постараюсь. Есть у меня пара верных телефонов. Я позвоню насчёт погоды. Напомни, когда ты точно приезжаешь?

В это время Мишино такси обгоняла, мигая огнями и завывая сиреной, пожарная машина, следом за ней другая такая же. Несколько секунд из-за воя сирен Диминого голоса не было слышно.

– Это что там такое у тебя происходит? – спросил Дима, когда стало тише.

– Да ничего, – ответил Миша рассеянно. – Это я тут в такси еду по твоей любимой Москве. Где-то что-то, видимо, горит. Пожарные проехали.

– Катаешься?

– Еду к приятелю.

– Да-а-а, красиво жить не запретишь! Выпивать небось будете? Взял такси, чтобы выпить? Правильно! Пьяный за рулём – преступник! Это я тебе как прокурор заявляю.

– Всё верно, брат. От прокуратуры ничего не утаить. Выпить придётся. Ты давай, приезжай скорее!

– Приеду, приеду. Готовься, – сказал Дима снова лениво. – А я как услышал там у тебя сирены, подумал: что это там у тебя? Тоже, что ли, кино с погонями или настоящая погоня? Во, думаю, брат Миша там даёт!

– Эх, брат! Если бы! – ответил Миша с горькой ухмылкой.

***

Когда он наконец расплатился с таксистом, который всё же довёз его куда было нужно, тот, не дождавшись, пока Миша выйдет из машины, резко и громко включил музыку и поспешил закурить. Звучавшая песня была практически такая же, как та, что Миша попросил выключить, только более жалостливая. Покидая такси, он успел услышать про то, как птицы летели над тюрьмой.

***

Миша опоздал почти на час. Володина студия находилась в полуподвале какого-то административного здания. Там к Мишиному приходу было уже или ещё скучно. Собрались ребята Володиного с Мишей возраста, в основном бывшие однокашники и просто те, кто когда-то играл музыку под Володиным началом в гараже возле дома на Кутузовском. Пришло человек пятнадцать бывших юных музыкантов, некоторые с жёнами. Все знали и помнили Юлю, да и не могли не помнить. Все побывали у неё на кухне, все хоть немного но попили сваренного ею кофе, все с ней хоть раз поговорили. Многим она помогала впоследствии, когда уже те не репетировали с Володей в гараже, да и вообще, забыли про музыку. К ней обращались бывшие гаражные музыканты со своими семейными медицинскими проблемами. Короче, все, кто собрался в студии, Юлю хорошо знали.

Когда Миша спустился и вошёл, в студии громко звучала музыка. Все собравшиеся сидели вдоль стен кто на чём. Свет горел приглушённо, в разных местах были расставлены зажжённые свечи. В центре большого квадратного помещения стоял стол, на котором было много разных бутылок, пластмассовых тарелок с закуской и одноразовых стаканов. У дальней от входа стены были установлены барабаны, аппаратура и другие инструменты. Но это было помещение не самой студии. Это было что-то вроде фойе. Двери в студийные пространства, где стояла всякая дорогая и высокопрофессиональная музыкальная техника, были закрыты. Володя никогда не пустил бы туда так много народа сразу.

Володя играл на гитаре, а на других инструментах те ребята, которые многие годы, хотя бы изредка, заходили к нему поиграть по старой памяти. Миша тоже, бывало, принимал участие, но давно уже не захаживал туда, чтобы помузицировать.

Звучал какой-то очень сложный и бесконечный блюз Володиного сочинения. Все, кто не играл, сидели и слушали с грустными, а кое-кто и со скорбными лицами. Горели свечи. Мише всё это не понравилось.

Он и в свечах, и в лицах, и в блюзе, но главным образом в свечах, увидел неправду и фальшь. Ему не захотелось в этом участвовать. Слова брата Димы из их последнего разговора вошли в сознание, как гвоздь. Миша устал за последние шесть дней от присутствия Юли в его жизни. Так много и активно она при жизни в его жизни не присутствовала. Он просто от неё устал. И его сильно напугало то, что Димины страшные и жёсткие слова ему показались справедливыми по отношению к Юле. А он не хотел так думать. Он Юлю любил и, как ему казалось до утра вторника, знал её и понимал.

Миша услышал блюз, увидел лица, свечи и сразу подумал, что Юле всё это тоже не понравилось бы. Она обязательно как-нибудь остро пошутила бы по поводу кислых лиц и тягостной атмосферы. Она не потерпела бы фальши. И блюз этот тоже не стала бы слушать. Пошла бы курить или начала бы громко зевать.

Миша вошёл, блюз оборвался.

– Ну вот и долгожданный Миша, – сказал Володя громко. – Клавиши тебя ждут.

– И мы тоже заждались, – сказала Вика из дальнего угла. Миша некоторое время со всеми здоровался. Кого-то из ребят он не видел лет десять. Все сильно изменились. Пара человек до сих пор носила длинные волосы, не такие длинные, как у Володи, конечно, но всё равно длинные. А кто-то, наоборот, был в костюме, при галстуке и аккуратно стрижен. Пришедшие жёны были разных возрастов, но кого-то Миша помнил ещё студентками. Миша здоровался с ними, обменивался короткими вопросами, ответами и думал: «Хорошо, что я ни разу не ездил в свою школу на встречу выпускников. И не поеду. А я думал, что надо съездить. Теперь точно не поеду».

Но кому-то Миша был рад. С несколькими парнями он когда-то сильно дружил. Миша поставил принесённую бутылку на общий стол.

Потом некогда очень худой и очень кудрявый юноша, а теперь не очень, но всё же худой и совершенно лысый мужчина, в прошлом Мишин близкий друг и бас-гитарист, сказал длинный, но хороший тост или скорее речь о Юле. Он сказал, что она помогала всем, всегда и чем могла, что она удивительно умела помогать. И что невозможно поверить, что Юли больше нет. Он сказал, все выпили.

После этого Володя, как и много лет назад, распорядился, кто какой инструмент возьмёт и какую песню надо исполнить. Миша встал за клавиши. Свою партию он знал и помнил. Некоторое время пошумели, понастраивали инструменты и звук, а потом сыграли свою самую старую песню, одну из первых Володиного сочинения. Миша играл и даже покачивался в такт. Играть ему нравилось. Да и песня была хоть и наивная по всем статьям, зато своя и старая.

Ребята за инструментами менялись, только Володя не уступал никому гитару, да Мишу никто не мог заменить за клавишами.

Сыграли и спели штук пять песен из времён самых первых гаражных репетиций. Все песни были на английском языке. Володя был всегда уверен, что по-русски петь невозможно. Он сам знал английский плохо и часто просил Юлю ему помочь, подсказать какое-нибудь слово или проверить уже написанное. Юля подшучивала над Володей или смеялась, читая то, что он ей подсовывал. Она как-то даже сказала брату, прочитав очередное его стихотворение: «Володя, скоро у нас английский будет знать большинство населения, тогда тебе придётся сочинять на каком-то другом языке. Но о том, чтобы сочинять на русском языке, ты даже не думай!»

Выпили ещё. Многие стали говорить и вспоминать какие-то эпизоды и истории, связанные с Юлей. Вика принесла целую кучу фотографий разных лет. Их с восторгом и смехом рассматривали. На некоторых встречалась Юля. Многие фотографии Миша видел впервые. На одной были только Юля и он. На ней они стояли во дворе дома на Кутузовском у входа в подъезд. Фотография была смешная, летняя. Юля на ней сфотографировалась без очков, и взгляд её от этого получился необычно строгим и при этом каким-то незрячим. А Миша сфотографировался с усами. Усы были очень смешные. Он уже и забыл, что вообще когда-нибудь носил усы.

Фотографии было много лет, но Миша её никогда не видел и не мог вспомнить, как она была сделана.

– Володя, – сказал он, – слушай! Какая фотография смешная. У меня такой нет. Ты смотри, я с усами.

Володя взял фотографию.

– Не помню её. Смешная! – сказал он. – Снимал вроде я, но когда, не помню. Ох и усы у тебя! Жуть!

– А можно я её возьму?

– Давай я тебе копию сделаю, – слегка замявшись, сказал Володя.

– Я подумал, что тебе она не нужна. Здесь Юля, да я и всё. Зачем тебе?

– Юлечка здесь… – неуверенно сказал Володя. – Давай не сейчас. Мы всё разберём, разложим, тогда и возьмёшь или копию сделаем. В вещах и в бумагах такой беспорядок…

– Ладно, – сказал Миша, – как скажешь.

– Миша, дорогой, – сказала Вика очень серьёзным тоном, – не забывай: Юля, всё-таки, Володина сестра. Надо сохранить все её фотографии в семейном архиве.

– Ребята! Забудьте! Сделаем копию, – изо всех сил скрывая раздражение и гнев, сказал Миша.

***

Потом Володя произносил речь о своей старшей сестре. В какие-то моменты ему трудно было говорить, его душили слёзы. Миша слушал и старался поверить в искренность этих слёз. Володя сказал в своей речи, что Юля была очень музыкальный человек, что без её поддержки он никогда не сделал бы студию сначала в гараже, а потом там, где она теперь. Он сказал, что она всегда очень интересовалась их репетициями и ждала новых песен. По окончании речи он утёр слёзы, взял гитару и объявил, что исполнит любимую Юдину песню «Yesterday» «Битлз».

Он запел эту великую песню, а Миша напрягся и не смог вспомнить, чтобы Юля хоть раз слушала её или хотя бы говорила, что слушала и любила. Также он не смог вспомнить, чтобы Юля проявляла хоть какой-то интерес к их музыкальному творчеству.

Но пел Володя красиво и очень похоже на оригинал. Во время песни к Мише подошёл тот самый лысый и худой бывший его друг.

– Сегодня из Самары прилетел специально, – сказал он шёпотом. – Беда какая! Я поверить не мог, когда Вовка мне позвонил. Я из всех хотел увидеть только тебя.

– А чего ты в Самаре-то делал? – спросил так же шёпотом Миша.

– Как чего? Я там живу. Вот уже скоро восемь лет как там.

– Да ты что?! А я и не знал. Восемь лет! А чем там занимаешься?

– Всё тем же, Миша. Инженерствую. Хотя сейчас, скорее, руковожу. Нормально всё.

– Ну надо же! В Самаре!

Они коротко обменялись своей жизненной информацией. Володя закончил песню. Быстро наполнили стаканы и выпили. Миша себе и своему собеседнику налил той самой водки, которую принёс. Налил совсем понемногу.

– Вот, привёз когда-то с Севера, чтобы с Юлей выпить, но видишь, как пьём, – сказал Миша тихонечко.

– Что же это такое? Как же так неожиданно, Миша? Я последних года три, когда бывал в Москве, каждый раз собирался к ней зайти. Вика сказала, что сердце. Сколько ей было?

– Сорок девять. Я уже даже подумывал, что ей дарить на юбилей.

– Кошмар! А ты знаешь, я бы без Юли тогда на кафедре не смог бы остаться. Я этого тогда так хотел. А она как-то договорилась. Не понимаю как. По-моему, она вообще всех на свете знала.

– Это точно, – кивнул головой Миша. Они выпили. Оба сильно сморщились.

– Ох и гадость! – сказал Миша.

– Да! Сильный вкус, – был ответ.

– Но с Юлей в компании, особенно тесным кругом, можно было выпить и не такую дрянь. И всё было за счастье. Такой она была человек! Скажи! – сказал и посмотрел собеседнику в глаза Миша.

– Верно! Но я помню, она любила коньяк. Не дорогой, а простенький какой-нибудь. Называла его всегда «коньячок». По-другому не говорила.

– Правильно ты запомнил, – сказал Миша и задумался. – А вот нашу музыку она ни хрена не любила.

– Точно. Ей было всё равно. Удивительная она была баба!

– Это ты мне рассказываешь?!

– Ей наша музыка была совершенно по барабану, а она всегда помогала. Удивительно! Я такого не встречал в жизни почти никогда. Знаешь, так рад тебя видеть! Но всё-таки зря я, что ли, летел? Хочу хоть одну нашу песню да сыграть. Не поверишь, все партии до сих пор помню. Иногда даже снится, как играю. Пойду я, Миша, Вовку попрошу дать мне поиграть маленько.

– Давай, конечно! – ответил Миша и сам пошёл к инструменту.

Они играли одну из любимых Мишиных песен. Эту песню, точнее, мелодию когда-то сочинил сам Миша. Но потом Володя её аранжировал, написал слова, и авторство переползло к нему. Но Миша по этому поводу никогда не переживал. Он играл свою партию, Володя пел, песня звучала.

А Миша вспомнил таксиста, который его вёз, и подумал: «Зря я мужика расстроил. Ну, любит он свою эту музыку. Но он же её любит… Можно было потерпеть. Обидно людям, когда вот так, как я…»

Они доиграли песню, и Миша решительно подошёл к столу, взял бутылку водки и стал быстро разливать её по стаканам, но по чуть-чуть.

– Ребята! – сказал он громко. – Я возьму слово с вашего позволения. Мне рано утром нужно будет ехать в аэропорт и вообще завтра понедельник, а он, как известно, день тяжёлый. Я должен буду вот-вот вас покинуть, но перед этим хочу сказать, – он оглядел всех, многие брали свои стаканы. – Ребята! Здесь собрались те, кто знал Юлю, для кого она, когда мы были юными, была важным и нужным старшим товарищем. Многим она помогала в жизни и помогла! Я тут налил всем водки. Давайте выпьем, кто не за рулём, именно водки. Юля не любила вино, коктейли и прочие слабые напитки. Она была человек сильный и старалась поступать просто. Поэтому, если поминать Юлю и думать о том, чтобы ей было приятно, если бы она нас видела и слышала… Короче, надо выпить водки.

Все, кто взял стаканы, выпили молча. Кто-то покивал головой в знак согласия и одобрения.

– И ещё минутку! – сказал Миша, севшим от выпитой водки голосом. Ему пришлось откашляться. – Если мы собрались здесь, чтобы отдать должное нашей Юле, то обязан сказать… За что мы так все её любили, когда были юными? За то, что она к нам всегда относилась серьёзно, не как к детям! И всегда честно! И давайте признаем честно… Не любила Юля всю эту нашу музыку. Ей она была безразлична. Она вообще музыку не очень любила. Не музыкальный была она человек. Нас она любила, а музыку эту нашу – нет, – Миша обвёл всех собравшихся взглядом. Все слушали внимательно. – А нравилось Юле выпить со своими подружками ещё студенческой поры и попеть такие песни.

которые мы не то что не любим, но и нос воротим от таких. Нравился ей тот самый пресловутый наш чёртов шансон. Я видел и слышал, как она со своими подружками эти песни пела и была счастлива. Я этих её вкусов не понимал и не понимаю. Но если мы здесь собрались для Юли, то… Володя, дай гитару… Дай, не бойся, не сломаю… Сейчас я спою, как умею и как могу, песню, которую Юля точно любила. Ребята, я не все слова помню, кто знает, подпевайте… Помогите! Ну, гитару-то дай!

– Сейчас, Миша! На этой просто только я играю, – сказал Володя несколько суетливо, – сейчас принесу другую.

Он сбегал куда-то в недра студии и вернулся со старенькой акустической гитарой, повидавшей виды.

– Во! Правильный инструмент, Володя! – сказал Миша, не скрывая иронии. – Для той песни, которую я буду сейчас исполнять, – это самое то! Да и Юле бы именно такая гитара понравилась. Ей же было всё равно, ты знаешь. А теперь тем более. Давай… – Он взял в руки гитару, провёл пальцами по струнам и стал её подстраивать. – Да-а-а! Давно я не брал в руки… Ну, ребята, подхватывайте…

Миша играл на не очень хорошо настроенной гитаре, фальшивил, но не поправлялся и не запинался, играл уверенно. Он играл и пел ту самую песню, которую когда-то играл для Юлиных подруг и друзей на чьём-то дне рождения, давно. Он вспоминал счастливую и пьяную Юлю. Несколько раз кто-то подсказал слова. На втором куплете песню подхватила-таки чья-то жена, неюная, коротко стриженная полная блондинка. Она пела чистенько, но тихо и вытирая слёзы. А Мишин голос окреп, и он пел всё громче:

…кружит и падает снежок

на берег Дона, на ветку клёна,

на твой заплаканный платок…

Ребята, налейте кто-нибудь! – сказал Миша и сильно ударил по струнам.

Последний аккорд прозвучал среди полного молчания.

***

Он довольно долго шёл по тихой и совершенно безлюдной улице. Шёл быстро и не глядя под ноги, часто наступая в лужи. Он не замечал холодного мокрого воздуха и дышал им нервно и глубоко. Впереди шумел проспект Мира. Он шёл туда, чтобы поймать такси.

Миша шёл и всё прокручивал в памяти повисшую паузу и недоуменные лица, которые смотрели на него, когда он допел песню. Он вспоминал, как Володя, не зная, как себя вести, забрал у него гитару и понёс её куда-то, видимо, туда, где взял. Коротко стриженная блондинка, не понимая затянувшейся паузы и тишины, вдруг сказала искренне: «А что, хорошая песня!»

Миша, не глядя никому в глаза, плеснул себе водки, молча выпил, сказал: «Ну что же, ребята! Я пошёл. Надеюсь, встретимся в следующий раз по счастливому поводу. Пока!» Потом он быстро взял свою куртку, быстро вышел на улицу и надел куртку уже на ходу.

***

Он приближался к проспекту. Что-то ворочалось внутри, мышцы напрягались, и нервы заставляли шагать широко. Он чувствовал себя выдернутым из горячего спора, в котором победить не удалось. Миша шёл злой и непонятый.

Ему ужасно захотелось чего-то хорошего и совсем не того, что было там, в этом полуподвале Володиной студии. Он остановился, не дойдя до шумящего быстро проезжающими автомобилями проспекта, достал телефон и позвонил Сергею. Сергей ответил почти сразу.

– Привет, – сказал Сергей непривычно тихо.

– Привет, – сказал Миша, – ты не мог бы говорить чуть громче. Я тебе с улицы звоню. Ну как ты? Почему не звонишь? Сам-то Соне звонил?

– Звонил.

– Вот, сижу и думаю уже целый час.

– Ну говори, говори! – сказал Миша нарочито бодро. – Я же за вас волнуюсь.

– А чего говорить? – ответил Сергей задумчиво и устало. – Я весь день ждал, когда можно будет ей позвонить. Весь извёлся, позвонил, теперь сижу и думаю. А сил никаких нет.

– Что? Плохо поговорили?

– Почему? Прекрасно поговорили. Минут двадцать точно разговаривали. Я бы с ней всю жизнь так говорил. А теперь вот сижу.

– Нет, если не хочешь, не говори… Но мне интересно, дружище! О чём договорились?

– Да ни о чём. Я предложил ей встретиться завтра, она сказала, что не может. Послезавтра тоже не может. Договорились созвониться. Когда созвониться, я не понял, волновался сильно. Сижу, хочу ей перезвонить, но не знаю, что сказать. А так-то поговорили хорошо, она смеялась, кажется, была рада. Не знаю я, что делать, когда звонить, о чём говорить. Но если до завтра ещё потерплю, то до послезавтра уже нет.

– А хочешь, я тебе подскажу, как можно её пригласить на встречу и она должна будет согласиться? – спросил Миша хитро.

– Как! – сказал Сергей, будто проснувшись.

– А ты позови её проведать вашего протеже.

– Кого это?

– А ты подумай!

– Я, Миша, уже не могу думать. Говори! Я не понимаю.

– Предложи ей встретиться и навестить спасённого вами краба. Она должна согласиться. Я думаю, должна.

– Гениально! Прямо сейчас позвоню. Ещё не поздно. Спасибо! Всё-таки ты очень умный человек, – голос Сергея почти звенел.

– Эй, Серёга! Не торопись!…

– Всё, Миша, буду ей звонить, пока не поздно. Давай, пока… Перезвоню.

После этого разговора Миша шёл и тихонько посмеивался. Он дошёл до проспекта и поднял руку, чтобы поймать такси.

***

Таксист, парень лет тридцати или около того, вёл машину резво, сам же сидел за рулём спокойно и молчаливо. На Садовом кольце их небезопасно обошёл красный спортивный автомобиль. Этот автомобиль двигался с большой скоростью и рыскал из одной полосы движения в другую.

– Во даёт! – сказал Миша. – Что творит! Он так доездится.

– А может быть, он везучий? – спокойно сказал таксист.

– Везение лучше проверять не на дороге, – ворчливо прокомментировал Миша, – ты смотри, как он едет! И куда он так может мчаться?

– Да он, наверное, и сам не знает куда. Здесь таких много. Я уже тут ничему не удивляюсь.

Он говорил с явным южным акцентом. Мише всегда нравился этот выговор.

– А вы откуда-то с Юга? По тому, как вы говорите, слышно, что не москвич.

– Да, с Юга. С Кубани. Знаете такой благодатный край?

– Бывал. Хорошо там.

– Ага. Там хорошо, – сказал парень вяло.

– А что, не очень?

– Особенно зимой и без денег.

– А в Москве зимой лучше? – спросил Миша, усмехнувшись.

– Вы москвич? – вопросом ответил тот. Миша думал не более двух секунд.

– Да, москвич, – сказал он спокойно.

– И мне Москва тоже нравится.

***

Миша попросил не подъезжать прямо к дому. Он вышел из такси на улице, прошёл между домами и шагнул в свой двор. Он сразу нашёл окна своей квартиры и свой балкон. На кухне горела Анина любимая лампа на подоконнике, в гостиной тоже был тусклый свет. «Торшер, наверное, Анечка оставила гореть, чтобы я в потёмках не шастал», – подумал он.

Над домом низкое московское небо, подсвеченное бесчисленными городскими огнями, было коричневым. Небо, казалось, слегка шевелилось.

Когда Миша уже подходил к подъезду, позвонил Сергей.

– Миша, друг мой, – услышал он счастливый голос Сергея, – спасибо тебе за совет. Она тоже про этого краба, дай и ему и тебе бог здоровья, не сразу вспомнила. Мы очень смеялись. Она сама сказала, что его жизнь в наших руках, и согласилась послезавтра со мной ужинать там. Хотя про ужин мы не говорили. Договорились нагрянуть вечером с проверкой. Ох, не дай бог им нашего краба продать! В общем, спасибо, Миша.

Голос Сергея звучал очень бодро и взбудораженно.

– Вот! А что я говорил! Очень рад, – сказал Миша искренне. – Только я тебя в связи с этим попрошу. Можно?

– Что угодно!

– Будешь там, в ресторане, после ужина, если не трудно, глянь на мой знак. Интересно, висит он ещё или нет. Я бы сам посмотрел, но до среды улечу. Переулок помнишь?

– Помню. Посмотрю. Надеюсь, мы с ней вместе посмотрим.

– Ну, пока тогда. Прилечу – позвоню. Удачи тебе, дружище!

***

Дома было тепло, тихо и пахло его домом. Миша отчётливо различил этот запах. Он тихо разулся и снял куртку. Та водка, выпитая совсем недавно там, в студии, не оставила и следа опьянения. Миша зашёл на кухню, налил себе стакан воды из чайника. Он любил вкус кипячёной воды из чайника. Для него это был очень домашний вкус. Уходя из кухни, он лампу погасил. Миша почувствовал, что хочет спать, не сильно, но отчётливо хочет.

В гостиной горел торшер. Часы показывали без двух минут одиннадцать. Миша пошёл выключить свет. На столике возле дивана лежал альбом и были разбросаны карандаши. Альбом был открыт на странице с рисунком. Миша присмотрелся, а потом нагнулся и взял альбом в руки.

Он увидел ту лошадь, которую рисовал. Только теперь она была раскрашена коричневым карандашом. Ещё на лошади появилось несколько чёрных пятен. Раскрашена она была аккуратно, но некоторые коричневые линии выбивались за контуры самой лошади. Но главное, лошади были пририсованы крылья. Маленькие по сравнению с самой лошадью, и торчали они у неё откуда-то из шеи. Нарисованы крылья были синим карандашом. Профессионально выполненный карандашный рисунок был совершенно испорчен.

Ещё вокруг лошади с крылышками были нарисованы несколько голубеньких облаков. Сверху листа Миша прочёл надпись: «ПИГАС Катя 9 лет» Видно было, что Катя очень старалась и давила на карандаши, когда раскрашивала, рисовала и писала. Миша положил альбом на стол.

«Ну вот, теперь я знаю, что повесить в кабинете вместо знака и фотографий. Очень символичный и жизненный ответ знаку „Бесконечность“. Да и просто красиво. Попрошу Валентину, чтобы рамку купила. Правда, если Катя разрешит. Но я уговорю», – подумал Миша.

Дверь в детскую была приоткрыта. Он тихонечко зашёл туда. Комната совсем тускло освещалась маленьким ночником в виде улыбающегося полумесяца. Там пахло чуть слаще, чем в гостиной, и было теплее.

Соня лежала поперёк кровати, раскинув руки. Одеяло её сползло на пол, а Сонин заяц лежал головой на подушке вместо своей хозяйки. Катя спала, укрытая одеялом, и было видно, что она там уютно собралась в комок и занимает очень мало места.

– Мальчику часто снился один и тот же сон, – почти совершенно беззвучно сказал Миша, глядя на спящих дочерей.

Он на расстоянии и через стену почувствовал спокойный сон своей жены. В голове его протекали, а в груди теснились никогда не сказанные, ненаписанные и недодуманные слова, ненарисованные картины и несочинённые мелодии. Сердце не билось, оно сжималось. В тусклом голубом свете глаза почти не моргали. Глаза стали влажными.

– Ничего, ничего, – сказал Миша шёпотом. – Завтра папа полетит, всех там победит… Ничего! Мы ещё нарисуем наши полоски на асфальте.

Content

Евгений Гришковец
Асфальт