Стивен Фрай

Гиппопотам

Посвящается Киму, alter ipse amicus[1]

Автор хотел бы поблагодарить Мэтью Раиса за бесценную помощь при описании охотничьих сцен. Во всех неточностях по этой части повинен исключительно он.

Толстозадому гиппопотаму

Болотисто бултыхается;

Мним: он бессмертен, а ему

На плоть и кровь икается.[2]

Т. С. Элиот. "Гиппопотам»

Предисловие

От задницы вроде меня толкового рассказа ожидать не приходится. Вот все, что мне удалось выжать из этой грязной машины. Я подсчитывал написанные слова, думаю, каждый час, и если технике можно доверять, похоже, вы получили их 94536. Желаю удачи. Сами напросились, сами мне заплатили, сидите теперь, читайте. Как сказал кто-то, я страдал ради моего искусства, сейчас ваша очередь.

Не стану уверять, будто эксперимент был абсурден от начала и до конца. Осуществление Проекта, как вы упорно его именуете, не позволяло мне закладывать за воротник во время второго завтрака, пускать слюни при виде недосягаемых для меня женщин и лаяться с живущими по соседству уродами. Следуя вашим инструкциям, я вел эти семь месяцев жизнь более-менее регулярную, и, как мне говорили, преимущества ее явственно подтверждаются цветом моего лица и белков, а также обхватом талии.

Ритуал я установил строгий, доставлявший мне извращенное удовольствие. Каждое утро я поднимался в час, который большинство приличных людей посвящают размышлениям о том, не пропустить ли им еще стаканчик перед постелью, принимал душ, легкой поступью спускался по лестнице, схрупывал тарелку мюслей и направлял мои неохочие шлепанцы к кабинету. Там я включал компьютер – процедура, которую сын мой Роман именует «вхождением в матрицу», – выпучивал полные отвращения глаза на введенный накануне вздор, прослушивал несколько дурацких записей моих разговоров с Логаном, закуривал «Ротманс» и брался, черт подери, за работу. Если день складывался удачно, я поднимался потом наверх, дабы отпраздновать это дело сеансом легкой мастурбации, – Роман несомненно назвал бы это «вхождением в матрац», – а о бутылке часов до семи вечера даже и не вспоминал. В общем и целом похвальная и чистая жизнь.

Человек, снимающий домик в деревне, сталкивается с одной серьезной проблемой: все вдруг вспоминают, что он им друг. Мне приходилось бесконечно отбрехиваться от Оливера, Патриции, Ребекки и прочих, полагающих, видимо, что запасы моего времени безграничны, а винный погреб – бездонен. Иногда Сука сплавляла мне на уик-энд сына или дочь, но они уже достаточно большие и испорченные, чтобы заботиться о себе самостоятельно и не требовать моей помощи, когда им нужно свернуть косячок или вставить спираль. Леонора на той неделе и вовсе переезжает в дом, который я ей отдал, и, стало быть, ее я сбыл с рук окончательно. Она слишком стара, чтобы цепляться за мой рукав.

Нет, в конечном итоге я бы сказал, что все сложилось более чем удовлетворительно. Как процесс то есть, как процесс. А уж присутствует ли в продукте что-либо, позволяющее предложить его вниманию публики, это, естественно, вам судить.

Я вполне сознаю, что с ним придется еще возиться и возиться. Решайте сами, стоит или не стоит вводить в него некий все объединяющий взгляд – последовательный рассказ от третьего лица, всеведущего автора, наивного наблюдателя или простодушное «я» – всю ту херотень, о которой толкуют на университетских курсах «Худ. Лит.». Поскольку половина написанного имеет форму писем, вы всегда можете подстричь что-то в одном месте, причесать что-то в другом и выдать полученное за «Роман в письмах», так?

Что до названия, мой любимый кандидат таков: «Поэзия других». Я чувствую, однако, что ваши немытые знатоки рынка сочтут его отчасти педерастичным. Мне оно представляется лучшим и единственным. И какие бы дешевые альтернативы ему вы ни измыслили, для меня эта книга навсегда останется «Поэзией других», и ничем иным. Ваше предложение – «Что дальше?» или «И что теперь?», точно не помню, – на мой вкус, чересчур отдает Джозефом Хеллером – этакий разящий апперкот с оглядкой на рынок. С другой стороны, «Кудесник» мне, скорее, нравится, на такую замену я, пожалуй, и согласился бы. Не сомневаюсь, ваши умники родят еще какую-нибудь дурацкую идею.

Приводимые ниже подробности более-менее точны. Если вас поразит приступ издательской трусливости, можете изменить имена и даты – мне плевать. Тем временем, по получении настоящего письма, вам надлежит выплатить мне вторую четверть аванса, а поскольку я вновь отправляюсь в родные туманы, дабы найти себе девку и выпивку, будьте любезны перебросить чек в «Каркун»[3], в каковом заведении вы можете также, когда разродитесь профессиональным мнением, чего бы оно ни стоило, оставить для меня сообщение.

Э. Л. У.

Глава первая

Ну, в общем, да, из газеты меня поперли. Повод – ханжеская ахинея: я, дескать, орал из партера нечто оскорбительное, да еще и на премьере.

– В основе театральной критики должны лежать взвешенные суждения, – хныкала ходячая диарея, которая числится у нас в редакторах, – его до сих пор трясло от воя и визга, все утро поступавших в газету по факсу и телефону от актеров, режиссеров, продюсеров и (вы не поверите) напыщенных, трусливых резонеров, моих собратьев-рецензентов. – Вы знаете, Тед, я всегда принимаю сторону моих сотрудников. И знаете, как я ценю вашу работу.

– Ни черта подобного я не знаю. Я знаю одно: люди поумнее вас объяснили вам, что я стану жемчужиной в вашей нечищеной короне.

Я знал также, что он состоит в сообществе слабоумных пигмеев, которых хоть пруд пруди в фойе и барах вест-эндских[4] театров, – эта публика сидит над своим джином с тоником и в один голос блеет: «Я хожу в театр, чтобы получать удовольствие». Так что я ему заодно уж и это сказал – и еще кое-что добавил, чтобы зазря не пропало.

Месячное жалованье, глубочайшие сожаления, телефонный номер какой-то вонючей клиники для алкоголиков – и перо мое стало свободным.

Если вы человек порядочный, ну хотя бы наполовину, вас, вероятно, откуда-нибудь да выгоняли… из школы, из совета директоров, из спортивной команды, из комитета по присуждению премий, из клуба, из секты сатанистов-растлителей, из политической партии… откуда угодно. Стало быть, вам знакома та буйная радость, что вскипает в человеке, когда он вылетает из кабинета директора школы, опустошает свой шкафчик в раздевалке или сметает со своего письменного стола листки промокашки. Против факта не попрешь, все мы чувствуем себя недооцененными, официальное же заявление, что мы-де никуда не годимся, лишь подтверждает наши догадки насчет того, что бесчувственный мир не способен оценить нас по достоинству. А это странным образом повышает то, что психиатры и всякая журналистская сволочь именуют самооценкой, поскольку доказывает: мы были правы с самого начала. В этом мире оказаться хоть в чем-то правым – переживание редкостное, способное творить с amourpropre[5] чудеса, даже если, не сочтите за парадокс, правы-то мы оказываемся лишь в наших подозрениях, что все и каждый считают, будто природа впустую на нас потратилась.

Погрузившись на катер, день за днем пролагающий свой идиотический курс между землей газетчиков и настоящим Лондоном, я смотрел, как из этой земли вырастает здание «Воскресного испражнения», как увеличивается расстояние между мной и унылыми доками, и ни в какую хандру не впал, обиды не ощутил, – напротив, великое облегчение нарастало во мне, этакий предканикулярный восторг.

В такую пору, но и только в такую, дочь может оказаться истинным благословением. Времени было половина первого, и, стало быть, высокие каблучки Леоноры уже процокали в сторону клуба «Каркун». Вы, вероятно, знаете, о каком клубе речь – назвать его настоящее имя я не могу, по судам затаскают, – вращающиеся двери, большой бар, комфортабельные кресла, рестораны, более-менее приемлемые картины на стенах. Днем здесь роятся продувные издатели и те, что с недавнего времени именуются «медиахедами»; ночами – находящиеся при последнем издыхании обглодки вчерашней богемы Сохо да конченые пьянчуги, вдыхающие первые пары своего завтрашнего рациона.

Леонора (идея не моя – вот имя, способное сказать вам все, что стоит знать о ее пустоголовой мамаше), которую я обнаружил в пивном баре, обняла меня, облизала и визгливо воскликнула:

– Папочка! Ты-то как здесь днем оказался?

– Если ты вынешь из моего уха твой нечистоплотный язык, я тебе, так уж и быть, расскажу.

Она, похоже, воображает, будто зрелище мало кому известной дочери и почти никому не известного отца, милующихся подобным манером, пробудит зависть и обожание в тех представителях ее скаредного на проявление чувств буржуазного поколения, которые видятся с родителями разве что за чашкой чая в каком-нибудь отеле и которым даже в голову не придет покурить, попить пивка и посквернословить с предками на публике. Типичная Леонора, черт бы ее побрал; да по всей стране стоят пивнухи, в которых люди аж трех поколений, члены самых обычных семей, каждый божий вечер клюкают, курят и костерят друг дружку, и никому из них даже в голову не приходит, до чего же им ну просто сенсационно подфартило, что вот они состоят в таких блестящих, баснословных отношениях со своими изумительными папочками.

Я уронил на стол пачку «Ротманс», зажигалку и плюхнулся на банкетку, которая едва не испустила под моей тяжестью дух, точно я – это не я, а римский император. Всегдашние дешевки отводили, пока я оглядывал зал, глаза. Двое актеров, горстка препротивных рекламодателей, та богиня, что ведет на Четвертом канале архитектурную программу, парочка истасканных старых балбесов, которых я счел рок-звездами, и четыре бабы за одним столиком, одна – издательница, а трех остальных я с удовольствием отвел бы наверх и с большей или меньшей свирепостью насадил себе на член.

Леонора, которую я ни на что насаживать желания не испытывал, за что в наше неумолимое время остается лишь благодарить богов, выглядела сегодня похудевшей, да и глаза у нее лучились пуще обычного. Не знай я, что сие нынче не в моде, решил бы, что она подсела на какой-то наркотик.

– А это зачем? – спросил я, беря лежавший перед ней на столе портативный магнитофончик.

– Готовлю биографический очерк о Майкле Лейке, – ответила она. – Для «Города и окрестностей».

– Об этом мошеннике? Из-за его жидкого испражнения в трех актах я здесь и оказался. Что это значит? Я объяснил.

– Ох, папочка, – простонала она, – ну ты просто край! Я была в понедельник на генеральной репетиции. И считаю пьесу просто блестящей.

– Еще бы ты не считала. Вот потому ты – никудышная приставка к клавиатуре компьютера, убивающая время сочинением болезнетворной белиберды на потребу снобистских глянцевых журнальчиков в надежде, что какой-нибудь богатый, полуаристократический педик провозгласит тебя племенной кобылкой, а я, при всех моих недостатках, все-таки остаюсь писателем.

– Ну теперь-то ты уже не писатель, верно?

– Орел и в путах все-таки орел, – с величавым достоинством изрек я.

– Ладно, и что ты собираешься делать? Ждать новых предложений?

– Этого я не знаю, давняя любовь моя, зато знаю вот что: мне нужно, чтобы твоя мамаша слезла с моей шеи, пока я все не утрясу. Я и так уж ей за два месяца задолжал.

Леонора пообещала сделать, что сможет, и я удрал из пивного зала – вдруг лакеистый Лейк пробудился нынче раньше обычного. Драматурги чаще, чем представители прочих профессий, опускаются до того, чтобы плескаться хорошим вином или лезть с кулаками на тех, кому случается назвать настоящим именем тухлятину, которой они облевали доверчивую публику.

Я сидел в баре, поглядывая в висевшее прямо передо мной зеркало. В нем хорошо было видно каждого, кто сюда входил.

По всему бару щебетали люди – одни поджидали тех, кто надумал их угостить, другие – своих приживалов; дневной запашок женщин и солнце, вливавшееся в окно, создавали атмосферу настолько отличную от ночной, с ее мглистым, переменчивым свечением, что могло показаться, будто мы попали совершенно в другое место, да и десятилетие тоже. В американских забегаловках, которые нередко располагаются ниже уровня улицы – вот как тот претенциозный бар из жуткого телесериала, что идет по Четвертому каналу, – все, способное напомнить о дневном свете, попросту истребляется. Полагаю, там не хотят напоминать клиенту, что снаружи кто-то занят полезным трудом, а то он, упаси боже, начнет мучиться мыслью о зря потраченном времени. Подобно чопорным европейцам, число коих все возрастает, американцы также ставят пьянку в один ряд с распутством и картежной игрой, почитая их делами, которые следует вершить в темноте. Я человек бесстыдный и не вижу нужды тайком удирать в Тоскану или на острова Карибского моря, чтобы без зазрения совести надираться при солнечном свете. И это обращает меня в монстра обеденного мира, из коего сверкание вин изгоняют посредством окропления минеральной водой, в котором блеск излишеств топят в ароматическом уксусе или укутывают, точно в одеяло, в цикорий, lollo rosso и рокет-салат. Господи, в какое безотрадное время мы живем, задницу и ту судорогой сводит.

Однажды – раз уж мы напали на тему сооружения салатов – романист Уэстон Пейн соорудил на завтраке для литературных поденщиков салат из щавеля, листьев фикуса и иной древесной листвы, нарванной им в садах обитателей Гордон-сквер. Он оросил все это уксусом и прованским маслом и, присвоив полученному названия вроде cimabue[6], putana vera и lampedusa[7], подал на стол, сорвав всеобщий аплодисмент. Один мерзопакостный зануда из «Санди таймc»[8] имел при этом наглость заявить, будто putana vera ничего не стоит купить и в его челсийском «Уэйтроузе»[9]. Бутылка лондонской водопроводной воды, охлажденной и пропущенной через сатуратор, высасывалась за этим завтраком с выставляемым напоказ наслаждением, благо на ней значилось: «Аква Краналетто». Название более чем подходящее. В конце концов, целых двадцать лет романы Уэстона подсовывались той же никчемной шелупони под видом литературы, и никто так ничего и не заметил. Мне иногда кажется, что Лондон – самый большой в мире подиум, по которому разгуливают голые короли. Возможно, так было всегда, однако в прежние дни мы не боялись крикнуть: «Ты же голый, задница ты дурная! Вон, смотри, все яйца наружу!» А ныне вам достаточно только пукнуть в присутствии брюнеточки из «Санди таймс», чей папаша либо отставной политикан, либо второстепенный поэт вроде меня, – и вас превознесут как нового Теккерея и биографические очерки о вас станут печатать в журналах.

Если вы моложе меня, а это, в статистическом смысле, неизбежно, вы и представить себе не можете, что значит принадлежать к поколению выпивох и курильщиков. Одно дело, когда, старея, вы обнаруживаете, что следующие за вами поколения никудышней, неразборчивей, необразованней и, в массе своей, куда более свински невежественны и охеренно тупы, чем ваше собственное, – это открытие совершает каждое из поколений, – но ощущать, как вас обступает ползучее пуританство, видеть носы, которые сморщиваются, когда вы ковыляете мимо, улавливать сочувственное отвращение юнцов с розовыми легкими, чистой печенью и неиспорченным зрением, испытывать навязанные вам совершенно посторонними людьми чувства человека, опоздавшего на автобус, о котором ему никто ничего не сказал и который следует в места, о коих бедняга и слыхом не слыхивал, – вот это, знаете ли, тяжеловато. И все эти паиньки, эти самодовольные Мальволио разгуливают вокруг вас с бледными, достойными распоследнего старосты старшего класса личиками, на которых написано: «Если вы не против, некоторым из нас завтра экзамен сдавать, нет, честное слово». Просто рвать тянет.

Похоже, птичка, занимавшая соседний табурет, приметила на моем лице отблески злости, которую я ощущал, поскольку смерила меня долгим косым взглядом, не сознавая, что я отлично вижу ее в зеркале. Затем сгрузила с табурета немного костлявую, но аппетитную попку и удалилась к креслу в углу, оставив меня одиноко пастись за стойкой, грызя корнишоны и подъедая кешью. Где-то я ее видел. Ставлю пять против двух, что она ведет колонку в «Стандард»[10]. Леонора могла бы сказать точно.

Великий драматург, натурально, запоздал на десять минут и проследовал в ресторан, меня не заметив. Самодовольная улыбка, игравшая на его физиономии, указывала на то, что он либо уже успел одурачить большую часть моих прежних коллег, что вовсе не сложно, либо услышал упоительную новость о моем увольнении. Скорее всего, произошло и то и другое. Он, разумеется, об этом не помнит, поскольку такие никогда ничего не помнят, но именно я первым открыл этого мелкого проходимца. Произошло это в те давние дни, когда я вечерами таскался по экспериментальным театрикам и отсиживал представления театральных артелей с названиями вроде «Начальный Задел» или «Общее Пространство»; во времена, когда один мой кивок гарантировал переход из зальца над какой-нибудь баттерсийской пивной в плюшевый драматический бордель Вест-Энда. Майкл Лейк сочинил пьесу, которую в мире получше нашего сочли бы вполне заурядной, однако в нашем она выглядела чем-то из ряда вон – по причине банальности, безграмотности и самодовольной брюзгливости практически любого нового творения, написанного в тот год и в предшествовавшие ему пять прочих. В навозной куче и пластмассовая бусина способна сверкнуть жемчужиной. То был семьдесят третий, в крайнем случае семьдесят четвертый год. Теперь-то, конечно, об этом молочном торговце и заметки нельзя написать без того, чтобы ее в богатой рамке не выставили для всеобщего обозрения и преклонения в Национальном театре… в Королевском национальном театре, раболепно прошу у него прощения и остаюсь неизменно готовым облизать его задницу. Несколько вспышек здорового гнева и достойной страстности, по временам озарявших его ранние опусы, давно уж с шипением угасли в толчке, куда их смыла невыносимо напыщенная забота о состоянии нации, полное безразличие к публике или к самому существованию театра. Разумеется, он, как человек, принадлежащий к поколению, которое презирает любую конкретику, сказал бы «полное безразличие к концепции публики и самого существования театра», как будто Публика – это не нечто бесформенное, а неживой сумбур кашляющих и шаркающих ногами людей, Театр же есть интеллектуальная сущность, целиком оторванная от актеров, декораций, софитов и дощатых полов сцены. Какое ему дело до того, что Театр выбивается из сил, стараясь превратить его унылые тексты в нечто такое, что почти удается сносить в течение целого вечера, и какое – до того, что эта самая Публика оплатила его водяную мельницу в Суффолке и кошмарную коллекцию Брэтби[11]… не могут же они ожидать, что он скажет им за это спасибо. Напротив, общая идея сводится к тому, что как раз они-то и должны его благодарить. Его, бог весть что о себе возомнившую подтирку для задницы.

– Еще того же, – сказал я бармену.

– Позвольте, я заплачу… – произнес рядом со мной голос, женский.

– Одна из прекраснейших в нашем языке фраз, – не поворачиваясь, сказал я.

В зеркале мне было видно, что голос принадлежит все той же дамочке с тощей попкой, вернувшейся на свой табурет у стойки. Абсолютно прелестная миниатюрная женщина из тех, что заставляют мой корешок значительно увеличиваться в размерах.

– И « Мейкерс Марк»[12] для меня, – прибавила она, указав на бутылку, стоявшую на полке высоко над баром.

Разбирается, одобрительно подумал я. Вашему многоопытному пьянчуге хорошо известно, что любой бармен с первого раза обязательно недослышит, какой напиток вы ему назвали, и потянется за другим. «Не „Гленливет“, а „Гленфиддиш“![13] Да нет, олух, не «мискет», а виски…» Всегда сначала отыщите бутылку глазами и, делая заказ, ткните в нее пальцем. Сэкономите кучу времени.

Пока она усаживалась, повеяло чем-то, отдающим «Флорис» или по крайности «Пенхалигоном»[14]. Недурные грудки, тонкая белая шея. В повадке ее присутствовало нечто невротическое – в женщинах, завсегдатайках бара, обычно пребывающих на грани истерики, каковая сопровождается битьем посуды и плюхами, раздаваемыми ни в чем не повинным соседям, это замечаешь почти мгновенно.

Родди налил в высокий стакан порядочную порцию виски, а она между тем бдительно следила за ним. Еще один хороший знак. Одно время я приятельствовал с Гордоном Феллом, художником, – это было еще до того, как его возвели в рыцарское достоинство и он счел себя птицей слишком высокого полета, чтобы якшаться с разной шпаной; в шестидесятые мы с ним довольно регулярно навещали разного рода низкопробные заведения. Гордон неизменно заказывал «Старого модника» – лет тридцать на него угрохал, не меньше. И никогда, ни на секунду не отрывал взгляда от рук барменов, пока те смешивали ему этот коктейль, – ни дать ни взять, игрок в очко, следящий за сдачей карт. Как-то вечером Мим Гантер, старая ведьма, ведавшая оптикой в нашем любимом писсуаре – в клубе «Доминион» на Фрит-стрит[15], – загремела в больницу, и место за стойкой бара занял ее сын, Кол. Нуте-с, Колу было всего шестнадцать, о составе «Старого модника» бедный паренек не знал ни аза, и можете меня поиметь, если и у Гордона представления о нем не были самыми туманными. Я пытался потом подсчитать, сколько часов своей жизни Гордон провел, глядя немигающими глазами, как смешивают это пойло, но у меня вышли бумажные салфетки, и вычислений я не завершил. Я знал, что в коктейль входит горькая настойка «Ангостура», однако тем мои сведения и исчерпывались. В конце концов нам пришлось позвонить в больницу и потребовать к телефону Мим, уже приодетую и подготовленную к поездке в операционную, где ей собирались вырезать из гортани раковую опухоль. Разумеется, наш SOS ее бесконечно тронул. Мы находились футах в десяти от телефона, на другом конце бара, и все равно слышали, как она хрипло поливает бесталанного Кола самой отборной матерщиной и орет докторам, чтобы те к ней не лезли, «это по делу». Два часа спустя она умерла под скальпелем, и сооруженный по доверенности «Старый модник» Гордона Фелла занял свое место в истории как последний из смешанных ею коктейлей.

Вся штука в том, что за барменом-то мы наблюдаем, но ничего толком не усваиваем. Нас отвлекают успокаивающие движения его рук, приятная адекватность запасов выпивки за его спиной, краски, шумы, богатые, о многом говорящие ароматы. Я знавал людей, не умевших водить машину и одноврменно не способных припомнить маршруты, по которым их годами ежедневно возило такси.

После того как Родди опустил бокал на бумажный кружок, придвинул к нам пепельницу и тихо удалился, мы получили возможность побеседовать.

– Ваше здоровье, мадам.

– И ваше.

– Справедливо ли мое ощущение, – поинтересовался я, – что мы с вами где-то встречались?

– Вот и я спрашивала себя о том же, пока сидела здесь. Но решила, что вы чересчур грозны, чтобы лезть к вам с вопросами, и потому удалилась в угол.

– Грозен? – Эту чушь мне уже приходилось слышать. Тут что-то связанное с моими челюстями, бровями и выпяченной, как у Бернарда Ингема[16], нижней губой. – На самом-то деле я кроткий агнец.

– А потом, уже усевшись в углу, я вдруг сообразила, что вы – Тед Уоллис.

– Он самый.

– Вы меня, возможно, не помните, но…

– О черт, мы ведь с вами ничем таким не занимались, верно?

Она улыбнулась:

– Определенно, нет. Я – Джейн Суонн. Произнесено это было таким тоном, словно само ее имя никак не позволило бы мне приударить за ней.

– Джейн Суонн. И что же, мы с вами знакомы?

– Вспомните маленькую купель в Суффолке, двадцать шесть лет назад. Младенец и многообещающий поэт. Младенец кричал во все горло, а многообещающий поэт приносил обеты отвратиться от всего суетного, плотского и греховного. Обеты, которым младенец и тот не поверил.

– Ну-у! Чтоб я переспал с лучшим моим сапогом! Джейн Баррелл!

– Вот именно. Хотя теперь я Суонн.

– Я, надо думать, задолжал тебе уйму серебряных колец для салфеток. И нравственные наставления, которых хватило бы на целую библиотеку.

Она пожала плечами, словно желая сказать, что не считает меня человеком, чей вкус по части серебряных колец или нравственных наставлений совпадает с ее. Теперь, приглядевшись к ней, я обнаружил в чертах Джейн нечто, напоминающее ее кошмарных родителей.

– Да я и не располагал особыми возможностями узнать тебя как следует. Твоя мамаша вышвырнула меня из дому меньше чем через полчаса после крещения, и с тех пор ни ее, ни Патрика я практически не видел.

– А я всегда очень гордилась вами. Издали.

– Гордилась?

– Мы проходили в школе два ваших стихотворения. И никто не верил, что вы – мой крестный отец.

– Черт подери, тебе следовало написать мне. Я бы приехал и потрепался перед шестым классом.

Истинная правда. Ничто не способно внушить мужчине такого чувства собственной желанности, как полураскрытые губы с обожанием взирающих на него старшеклассниц. Зачем же еще хоть кто-нибудь полез бы в поэты?

Джейн пожала плечами и отхлебнула бурбона. Я заметил, что она дрожит. Возможно, то была не дрожь, а трепет. Что-то в ее облике напоминало мне о былых временах. Наклоненное вперед, словно ей хотелось пописать, тело, ноги, подергивающиеся вверх-вниз на подпорке высокого табурета. Что-то такое… образы деревянных сушилок для посуды, чая «Дивиденд» и остроконечных бюстгальтеров… что-то давно забытое.

Я взглянул на нее еще раз, и едва приметные признаки сошлись воедино, и я вспомнил все. Джейн выглядела точь-в-точь как выглядели в начале шестидесятых девушки, возвращавшиеся домой после аборта. Безошибочно узнаваемое сочетание жестов и гримасок, просто я такого уже много лет ни в одной девице не видел. Эта смесь стыда и вызова, отвращения и торжества; и настоятельный призыв в глазах, требовавших, чтобы ты не то поскорбел о безысходности загубленной жизни, не то, наоборот, восславил победу жизни, обретшей величественную свободу, – в общем, взгляд опасный. Я очень и очень помню, что если ты в те дни ошибался, истолковывая настроение девушки, и поздравлял ее, когда требовались утешения, то получал фонтан слез и две недели визгливых попреков; а если разражался сочувственными утешениями, когда ей требовались овации и хвалы за гордую, независимую позицию, то тебе начищали рыло, сопровождая это занятие презрительным хохотом. Почему выражение, застывшее на лице вновь обретенной мною крестной дочери, непременно должно было погрузить мое сознание в атмосферу тех убогих и никакой тоски по себе не вызывающих времен, я и понятия не имел. Женщинам лет уж тридцать как нет нужды напускать на себя вид ранимый и виноватый – теперь это мужская прерогатива.

Я кашлянул.

– И что за стихотворения?

– М-м?

– Вы проходили в школе. Которые?

– А, дайте-ка вспомнить. «Историк» и «Строки о лице У. X. Одена».

– Ну разумеется. А как же. Только эти два в антологии и попали. Расфуфыренный хлам.

– Вы действительно так думаете?

– Нет, конечно, но ты ведь ждала, что я скажу именно это.

Джейн наградила меня печальной улыбкой.

– Еще раз того же, Родди! – Я постучал по стойке.

– Я часто читаю ваши театральные рецензии, – поспешила сказать она, видимо сообразив, что улыбка вышла чересчур сочувственная.

– Теперь уж больше не почитаешь.

И я рассказал ей об увольнении.

– О, – сказала она и повторила: – О!

– Да мне, в общем-то, наплевать, – заверил я ее тоном, не допускающим никаких соболезнований. И принялся разглагольствовать о нынешнем состоянии британского театра, хоть она меня и не слушала.

– Значит, у вас теперь много свободного времени? – спросила она, когда я иссяк.

– Ну… не уверен. Существует более-менее сохранившее силу предложение вести ресторанную колонку в «Метро»…

– Понимаете, я не писательница и недостаточно разбираюсь…

– …кроме того, всегда найдется издатель для очередной бесповоротно закрывающей тему книги о «сердитых молодых людях»[17]…

– …в конце концов, вы, по сути дела, член семьи… Я умолк. На нижних веках Джейн уже скопились слезы.

– В чем дело, дорогая моя?

– Послушайте, вы не могли бы поехать сейчас ко мне?

В машине Джейн не проронила ни слова о том, что ее терзало. Лишь набросала краткую автобиографию, достаточную, чтобы показать мне, что она совсем не такая умная, симпатичная, стильная или интересная, какой казалась в баре. Хотя, с другой стороны, то же самое можно сказать о каждом из нас, что и доказывает значение косметики и виски.

Пять лет назад, когда ей только-только исполнился двадцать один год, она вышла замуж за Суонна, торговца картинами. Детей нет. Суонн в настоящее время в Цюрихе, делит ложе с швейцаркой, достаточно опустившейся и обладающей достаточно крепким телосложением (если верить стервозным инвективам Джейн), чтобы выдержать чреватые увечьями постельные обыкновения Суонна. Отца Джейн, Патрика, шесть лет назад прибрал Господь, мать, Ребекка, все еще болтается без дела между Кенсингтон и Бромптон-роуд[18], изображая светскую изысканность. Второй ребенок Ребекки, братец Джейн, Гордон, – дерьмовый, сколько я его помню, малый – погиб в автомобильной катастрофе. Надо думать, залился до бровей. Что, вообще-то, похвально. Столкнуться с чужой машиной в трезвом виде – поступок непростительный.

Ребекка была одной из немногих когда-либо встреченных мной женщин, которые… нет, ну это же известно – женщины никакого удовольствия от секса не получают. Отрицание этого обстоятельства обратилось для них едва ли не в религию, и все-таки факт остается фактом. Женщины мирятся с сексом, как с платой, которую им приходится вносить за обладание мужчиной, за составную часть того, что они именуют «отношениями», однако преспокойно обходятся и без него. Они не испытывают голода, постоянного, пронзительного, сосущего голода, который терзает нас. Самое-то поганое состоит в том, что всякий раз, как я это говорю, меня обвиняют в женоненавистничестве. Человеку, который провел всю жизнь в помышлениях и грезах о женщинах, который гонялся за ними, совершенно как старающийся порадовать хозяина щенок, который выстроил все свое существование так, чтобы по возможности чаще встречаться с ними, который судит о собственной жизни и ценности по своей способности привлекать их внимание, – такому человеку довольно обидно слышать обвинения в том, что он-де ненавидит женский пол. Все, что я испытываю по отношению к женщинам, это величайшее преклонение, любовь плюс чувство собственной неполноценности, смешанное с изрядной долей давно вышедшего из моды отвращения к себе.

Да знаю я все ваши доводы, знаю… Господи, кто ж их не знает. Желание, говорят мне, это форма собственничества. Вожделеть женщину – значит низводить ее до уровня животного существа или охотничьей добычи. Даже преклонение перед нею, согласно рассуждениям до того уж дьявольски замысловатым, что мне ни разу не удалось проследить их от начала и до конца, надлежит истолковывать как род пренебрежения. Все это, о чем я мог бы вам и не говорить, охеренная ахинея.

Некоторые из моих лучших друзей – а чего же еще и ожидать от бывшего поэта? – предпочитают мужчин женщинам. То же относится – чего, опять-таки, следует ожидать от бывшего театрального критика – и к некоторым из моих злейших врагов. Самый чистый эксперимент, позволяющий разрешить вопрос об отношениях полов, можно поставить лишь в мире педерастии, не так ли? Гей-сексуалы, задомиты, педеристы – выбирайте название сами, – все, кто принимает проблему существования гомоненавистников, газет, вирусов, полиции и общества в первом, что называется, чтении, ведут совершенно баснословную жизнь. В сортирах, садах, на вересковых пустошах, пляжах, кладбищах, в супермаркетах, пабах, клубах и барах – повсюду звучит эта их музыка простого обмена эротической валюты. Мужчина, который с приветом, видит другого мужчину, который тоже. Их взгляды встречаются… хлоп, секс состоялся. Им не нужно знать имя партнера, не нужно разговаривать с оным, им даже не нужно, оказавшись с ним в задней комнате какого-нибудь темного ночного клуба нашей столицы, видеть его дурацкую рожу. Это мужской мир, устроенный на самых что ни на есть мужских началах, в соответствии с приемами и потребностями исключительно мужской сексуальности. По-вашему, все эти здоровенные, заросшие волосом гомосеки, что позируют для журналов – с кожаными ошейниками на елдаках и резиновыми палками в калопроходах, – почитают себя угнетенными существами? Или вы полагаете, будто геи, торгующие своим телом в ночных клубах, только и знают, что пенять на половую дискриминацию, которая вынуждает их демонстрировать свои прелести людям, осматривающим их, точно скот? Да черта лысого.

По временам мне грезится мир, в котором женщины испытывают удовольствие от секса. Мир, в парках и на променадах которого отведены особые места, где можно прогуливаться, выбирая себе мужика, мир гетеросексуальных баров с гетеросексуальными задними комнатами, гетеросексуальных кинотеатров, гетеросексуальных городских кварталов, по которым женщины бродят в надежде на случайное эротическое приключение – с непременным участием мужчины. Такие картины могут являться воображению только в спальне безудержного фантазера, да и там-то их судорожно порождают на свет лишь озлобленно сжатый кулак да несколько припадочных всхрюков. Если бы женщины нуждались в сексе так же, как нуждаются в нем мужчины, тогда – пригнись, Тед, пригнись и бегом в укрытие, – тогда вокруг не слонялось бы столько насильников.

Мир, в котором мы обитаем, таков, каков он есть, и уж конечно в нем всегда найдутся антропологи и зоологи, которые станут твердить, что такова-де биологическая необходимость: один пол должен вечно испытывать голод, а другой – главным образом скуку. В конце концов, у мужчин есть чем компенсировать свою агонию бесконечно неисполняемых желаний. Так или этак, но именно мы правим миром, руководим экономикой и нелепо бахвалимся собственной значимостью. Да я, вообще-то говоря, и не жалуюсь. Я всего лишь хочу, чтобы люди поняли и приняли простую истину: мужчинам секс нравится, женщинам нет. Сей факт надлежит признать и без страха уставиться ему в лицо.

Неизменное отрицание женщинами этой самоочевидности ничего тут не меняет. Всякий раз, как я указываю на нее моим приятельницам, они немедля принимаются ее опровергать, уверяя, что добрый анонимный перепих – это полный балдеж; что вот только два дня назад им попался на глаза мужик с задом почти как у Мела Гиббсона и, ну правда, все у них там намокло. Только два дня назад? У как насчет всего-навсего двух минут? Как насчет каждой распроклятой распрепоганой минуты каждого распрепоганого распроклятого дня? Или они не понимают, что им, женщинам, давно уж пора откупорить шампанское и отпраздновать то восхитительное обстоятельство, что они не такие слюнявые псы, как мы, мужчины, что им выпала биологическая удача, позволяющая оставаться разумными существами, способными думать о благе, которое может принести партнерство с мужчиной, способными думать о материнстве, работе, друзьях… способными просто-напросто думать, в отличие от нас, несчастных ублюдков, тратящих целые дни, кои мы могли бы посвятить труду и возвышенным помыслам, на то, чтобы пристраивать ноющий, разбухший конец под резинку трусов всякий раз, как мимо нас проследует пара титек? Конечно, и у женщин возникает время от времени этакий зудик, иначе бы мы как раса не существовали; конечно, женщины обладают половой оснасткой, достаточно чувствительной, чтобы секс, когда они до него снисходят, порождал корчи удовольствия, вскрики наслаждения и всю последующую слякоть. И все же они, везучие, везучие, везучие существа, никогда не бывают голодными, никогда – доведенными до отчаяния, никогда – изнывающими от желания упиться наслаждением. Я что хочу сказать, вот я пишу это в шестом часу вечера, а между тем я уже дважды сам себя обслужил. Первый раз под душем, а второй – после завтрака, перед тем как усесться за писанину. И любая правдивая давалка скажет вам – сочувственно, точно добрая нянюшка, – что мужчинам, бедняжкам, просто необходимо изливать куда-то их семя. А уж по какой причине женщины претендуют на паритет в делах столь великой важности, это, знаете ли, выше моего разумения.

Ремесло мое таково, что мне приходилось встречаться со множеством знаменитых людей, людей отменной репутации. И что же, все, кого я знал настолько близко, чтобы просиживать с ними за бутылкой виски до самых предрассветных часов, все без исключения признавались мне, что подлинное побудительное начало, которое толкало их к тому, чтобы стать знаменитыми артистами, политиками, писателями, да кем угодно, составляла глубоко коренившаяся в них надежда, что деньги, слава и власть позволят им валять баб с куда большей легкостью. Виски умеет пробивать наслоения, под коими кроется простая истина: честолюбивая жажда успеха, желание усовершенствовать мир, потребность в самовыражении, призвание к служению отечеству… все эти достойные и почти правдоподобные мотивы прикрывают один голозадый факт: когда вы докапываетесь до самой глуби, выясняется – все, чего вы на самом деле желаете, это засунуть какой-нибудь бабе поглубже.

Тут я в долгу перед виски. Это не тот напиток, к которому привержены многие из знакомых мне женщин, и все-таки виски меня спасло. Без него я был бы куда более запутавшимся и бестолковым старым мудаком, чем теперь. Кабы не те омытые скотчем ночи, мне так и пришлось бы тащиться по жизни в уверенности, что я – человек на редкость нечистый и на редкость опасный. Крах многообещающей карьеры, случавшиеся время от времени стычки с полицией и парочка разрушенных браков – это плата за то, что виски позволило мне понять: я не одинок. Чертовски честная сделка.

Впрочем… хватит об этом. Я что-то увлекся. Если вам нужны идущие нарасхват теории по поводу полов и прочего, зайдите в любой книжный магазин – и вы увидите целые полки, забитые книгами, только им и посвященными. «Мужчины наносят ответный удар», «Женщины наносят ответный удар мужчинам, нанесшим ответный удар» – реакции на реакции и контрреакции; совершенно как в дни холодной войны, когда анализировалась каждая публикация противной стороны, каждый напечатанный ею плакат, когда фиксировался каждый вздрог паутины и сосредоточенно изучался каждый культурный сдвиг. Видит бог, обозревателей, комментаторов по вопросам культуры и ученых недоучек, благодаря которым индустрия Войны Полов продолжает постоянно вооружаться и перевооружаться, у нас предостаточно. Да и в конце-то концов, кому, на хрен, какое дело до того, что имеет сказать по тому или иному поводу толпа малообразованных писак?

Нет, я испустил все эти нездоровые ветры не потому, что в них присутствует нечто новое или важное, не потому, что хочу затеять бесплодный спор, но лишь для того, чтобы вы поняли, каковы были мое настроение и расположение духа в день, когда Джейн отыскала меня и поволокла в Кенсингтон. Ее мамаша, Ребекка, о чем я совсем уж собрался сказать перед тем, как вскочил на любимого конька и проскакал на нем несколько абзацев, была, возможно, единственной из когда-либо встреченных мною женщин, испытывавшей и удовольствие от секса, и потребность в нем, сравнимую с потребностями мужчины. Она была также единственной из знакомых мне женщин, предпочитавшей виски всем прочим напиткам. Возможно, тут присутствует некая связь.

Дом Джейн оказался совсем неподалеку от Онслоу-Гарденз[19]. Деньжата у нее водились, в этом сомневаться не приходилось – как и в том, что благодарить за них следовало ее дядю Майкла, – и, подобно каждой богатой, невежественной девице нашего времени, она воображала себя художницей по интерьерам.

– Многие из тех, кто увидел, во что я превратила мою квартиру, – сказала она, когда такси остановилось у обычного для Южного Кенсингтона портика с белыми колоннами, – просили меня помочь им оформить их собственные.

Интерьер оправдал самые похабные мои ожидания. Нечто кошмарное, с фестонами и воланами вместо штор и шелком-сырцом вместо обоев, – всю остальную бутафорскую жуть вы, я уверен, способны представить себе самостоятельно. Варварское уродство, во весь голос орущее о попусту потраченной жизни. Какой же, на хер, бездельницей нужно быть, дивился я, до чего исчахнуть от скуки, чтобы сесть и навыдумывать все это напыщенное барахло? Джейн, чуть приподняв брови, стояла посреди гостиной и ожидала, когда я забулькаю от восторга. Я набрал побольше воздуха в грудь.

– Это одна из самых омерзительных гостиных, в какие мне доводилось попадать за всю мою жизнь. Точно такого уродства я и ожидал, она в точности так же уродлива, как десять тысяч других гостиных, до которых добьет отсюда струя мочи. Это оскорбляющий зрение упадочный коктейль из дорогих клише, за пределами Беверли-Хиллс такого почти и не сыщешь. Да я скорее собачью какашку съем, чем опущу мою задницу на эту софу с ее нелепо разномастными, кричащими подушками. Прими мои поздравления – тебе удалось образцовым способом пустить на ветер твое недешевое образование, кучу денег и всю твою горестную жизнь. Всего хорошего.

Вот что я сказал бы, будь у меня в животе на два пальца виски больше. А так удалось лишь проблеять:

– Боже мой, Джейн…

– Вам нравится?

– «Нравится» – не то слово… это, это…

– Многие говорили мне, что у меня хороший глаз, – призналась она. – На прошлой неделе здесь были фотографы из «Домов и интерьеров».

– Вот уж в чем не сомневаюсь, – сказал я.

– Видели бы вы эту квартиру, когда я в нее въехала.

– Какое чувство пространства и света, – со вздохом вымолвил я. На редкость безопасная фраза.

– Мужчины такие вещи обычно не воспринимают, – одобрительно сообщила она, подвигаясь к столику, на котором стояли бутылки.

«Отскребись от меня, сумасшедшая, жалкая сучка», – сказал я – мысленно, – между тем как мои трусливо разведенные в стороны руки говорили совсем другое: «Такое искусное, исполненное вкуса сочетание этнического и своего, родного, способно свалить с ног даже мужчину».

– Вы, я заметила, пили «Макаллан», – между тем говорила она. – У меня есть и «Лафройг»[20], если хотите.

– Н-нет, сойдет и «Макаллан».

Она принесла и то и другое и уселась, подобрав под себя ноги, на оттоманку, идиотическое покрывало которой было скопировано, полагаю, с какого-нибудь погребального покрова индейцев майя или с мистического менструального облачения аборигенов острова Бали. Величественная идея, крывшаяся за этим убогим эпизодом культурологического изнасилования, как и за прочими равно немощными, равно наглыми потугами самомнения, засорявшими эту жуткую комнату, заключалась, надо думать, в том, что Джейн станет восседать здесь в окружении друзей, разнообразие питейных привычек коих оправдает смехотворное изобилие неоткупоренных бутылок с винами, аперитивами и напитками покрепче, а между тем слова учтивых, но исполненных глубокого смысла бесед будут витать вокруг нее наподобие бадминтонных воланов. Теперь же, взамен всего этого, она, все еще трепещущая, точно юная девушка, сидела в обществе потасканного, конченого человека, когда-то знавшего ее родителей. А он, при всех окружавших его галлонах дармового виски, желал лишь одного – оказаться подальше отсюда.

Джейн покручивала свою стопочку, винтом завивая виски.

– Первое, что вам следует знать обо мне, – сказала она наконец, – это что я умираю.

О, роскошно. Идеально. Само совершенство.

– Джейн…

– Простите. – Она дрожащей рукой выдернула из пачки сигарету и закурила. – Вообще-то зря я так сразу.

Чертовски верно. Никто, похоже, не понимает, что в подобных случаях проявлять такт и сочувствие обязан как раз тот, кому вот-вот предстоит отдать концы, а не несчастный сукин сын, на которого обрушивают подобную новость. Хотя, с другой стороны, она обратилась по правильному адресу. Я видел достаточно смертей, чтобы не привередничать по поводу формы, которую они принимают.

– Ты совершенно уверена?

– Врачи единодушны. Лейкемия. Положенное число ремиссий я уже выбрала.

– Какая гадость, Джейн. Мне так жаль.

– Спасибо.

– Боишься?

– Теперь уже нет.

– Я так понимаю, сказать, когда именно упадет на тебя этот топор, довольно сложно?

– Говорят, что скоро… в ближайшие три месяца.

– Ну что же, милая. Если ты помирилась с врагами и попрощалась с друзьями, не стоит жалеть, что тебе приходится слишком рано покидать вечеринку. Это гнусный мир и гнусный век, и довольно скоро мы все присоединимся к тебе. Она слабо улыбнулась:

– Да, к этому можно относиться и так.

– Только так и можно.

Теперь, когда она все мне сказала, я, разумеется, ясно увидел все признаки страшной болезни. Блестящие глаза, натянутая и бледная кожа. Туда же можно было отнести и худобу, которую я принял за следствие псевдоанорексии богатой девицы.

Джейн откинулась на спинку оттоманки, выпустила из легких дым. А вот это она уже рисуется, подумал я. Сей демонстративный выдох должен был, по-видимому, продемонстрировать зрелость и мудрость, которыми наделил ее смертный приговор, сообщивший ей «широкий взгляд на вещи» и сделавший странно свободной.

– Я сказала, что не боюсь, – произнесла она, – и это правда. Но поначалу боялась. Просто билась в истерике. Скажите…

– Я слушаю.

– Понимаете, я не знаю, как к этому подступиться. Что вы думаете… что вы думаете о священнослужителях?

Я так и сел – внутренне. Ну вот, поехали, подумал я. Что поехали, то поехали. Если не священнослужители, так эфирные масла; не эфирные масла, так иглы; не иглы, так травы; а уж если не травы, так сквозистые камушки и астральные покровы.

– О священнослужителях… – промямлил я. – Ты имеешь в виду католических или англиканских?

– Я не знаю. Вы, наверное, атеист?

– Вообще говоря, да, хоть и мне случается оступаться. Я стараюсь не думать об этом. А что, над тобой уже кружит всякая сволочь в сутанах? Сражаясь за право пожрать твою душу?

– Нет-нет… дело не в этом. О господи…

Она встала, прошлась по комнате, – я сидел, зажав в кулаке виски, и ждал. Я размышлял о жизни ресторанного критика, гадая, уцелело ли во мне семя, из которого могут произрасти запоздалые цветы поэзии, и с нетерпимостью здорового человека думал о том, что если бы я заболел лейкемией, то долго бы с собой не церемонился. Соберись с силами и уходи, женщина, говорил я про себя. Если ты не способна наплевать на несколько белых кровяных телец, так что ты вообще собой представляешь?

Наконец Джейн, похоже решившись, повернулась ко мне.

– Дело в том, – сказала она, – что со мной произошло нечто странное. В моей семье. Я этого не понимаю, но, думаю, вас это может заинтересовать. Как писателя.

– Да-а?

Каждый раз, как кто-то произносит: «Вам, как писателю, это покажется совершенно очаровательным», я изготавливаюсь к чему-то сокрушительно скучному и ошеломительно банальному. Да и какой я, к черту, писатель? Она просто пытается подольститься ко мне, завоевать мою благосклонность.

– Я подумала, что раз вы сейчас… ну… не заняты, то могли бы помочь мне. Произвести что-то вроде расследования.

– Дорогая моя, я совершенно не понимаю, о чем ты говоришь. Я отродясь никакими журналистскими расследованиями не занимался. Да меня, собственно, и журналистом-то назвать нельзя. Не знаю, какая тебе может быть польза от несостоявшегося поэта, несостоявшегося романиста, несостоявшегося театрального критика и лишь с большими оговорками преуспевшего неудачника.

– Ну, вы хорошо знаете людей, о которых идет речь, и, понимаете…

– Пфф! – я поднял вверх руку. – Джейн. Дорогая моя. Мой ангел. Малышка. Когда-то, давным-давно, еще юными и счастливыми, мы с твоей матушкой старались это обстоятельство по возможности не афишировать. Только и всего. Я не видел ее целую вечность. Она сказала мне «прости» двадцать с чем-то лет назад, запустив в меня на прощанье крестильным тортом и осыпав бешеной бранью.

– Да я не о маме говорю. Я о ее брате.

– О Логане? Ты говоришь о Логане? Иисус изнуренный затраханный, женщина… – Я прибавил бы к этому и еще кое-что, но на меня напал Кашель, в последнее время со мной такое случается. Начинается он с легкого першения в горле, а завершается, хоть мне и не хочется хвастаться, представлением весьма впечатляющим. Чем-то средним между блюющим ослом и взрывом на горчичной фабрике. Джейн с сочувствием наблюдала, как я давлюсь и хриплю, приводя себя в относительный порядок.

– Вы его знаете, – повторила она, – знаете лучше, чем кто бы то ни было. И, не забывайте, Дэвиду вы тоже приходитесь крестным отцом.

– Ну да, – пропыхтел я, отирая слезы со щек, – я, собственно говоря, и не забыл. Вот только на прошлой неделе послал ему подарок ко дню конфирмации. И получил в ответ премеленькое спасибо.

– Премиленькое?

– Пре… ладно, проехали.

Никто больше не способен нормально говорить по-английски.

– Значит, о конфирмации Дэвида вы вспомнили, а о моей нет.

Господи, ну что за плаксивая зануда.

– Я же тебе говорю, – терпеливо принялся объяснять я, – твоя мамаша не желает иметь со мной ничего общего. Я виделся с ней в Суэффорде года три-четыре назад и сразу понял, что она меня так и не простила. Не то что твой дядя Майкл, вот он большой души человек.

– И с немалым банковским счетом.

На это не стоило и отвечать. Да, правильно, я высоко ценю дружбу Майкла, а его сестру Ребекку не ставлю ни в грош, но мне хочется верить, что дело тут не только в деньгах. Хотя с другой стороны, мне хочется верить также, что мир почитает поэтов, что в один прекрасный день все войны закончатся, а каждого, кто лезет на экран телевизора, укокошит фатальный вирус. Между тем, во что мне хочется верить, и суровой истинной правдой жизни пролегает адская бездна.

– Я не хотела бы, чтобы вы воспринимали это как заказную работу. Я не так уж и богата…

Нет, ну конечно, куда там! Ты же просадила все деньги, покупая флакончики «Лаликк»[21], перуанские родильные свивальники и намибийские лобковые украшения, корова ты бессмысленная.

– …но я могла бы предложить вам сто тысяч сейчас, а остальное… либо потом, либо по завещанию.

– Сто тысяч? – Я вдруг приметил собственное отражение в изысканно, исписканно тусклом зеркале над камином. Совершенная барабулька – пасть раззявлена, глаза выпучены, рожа багровая и очень, ну очень жадная.

– Всего четверть миллиона.

– Четверть миллиона?

– Да.

– Это не в лирах, надеюсь? Ну, то есть ты о фунтах стерлингов говоришь?

Она с серьезным видом кивнула.

– Я не… Джейн… четверть миллиона – это огромные деньги, и для меня, не стану отрицать, они выглядят чудовищно привлекательными. Но я не знаю, что во мне есть такого, чтобы я мог, говоря откровенно, сделать для кого-нибудь что-либо, стоящее хотя бы десятой части этакой суммы.

– Вам придется проделать большую работу, – сказала Джейн.

По тому, как Джейн поджимала губы, я видел – говори с ней, не говори, она не передумает. Джейн приняла решение – это было написано на ее лице.

– И проделать ее быстро. Что бы вы ни обнаружили, я должна узнать об этом еще до того, как умру. Если, конечно, это случится.

– Э-э… если случится что?

– Если я умру.

– Если ты умрешь?

– Если умру.

Теперь мы с ней разговаривали, как парочка упившихся нигерийцев.

– Но ты же сказала…

– Нет, это сказали врачи, они сказали, что мне предстоит умереть. Я им не верю. В том-то и дело.

Так, все ясно. Если она все-таки выдаст мне чек, он, скорее всего, будет подписан именем «Джессика Раббит»[22] или «Л. Рон Хаббард»[23].

– Понимаете, я верю, что была спасена.

– Ага. Правильно. Спасена. Да. Отлично.

Она поднялась и, сложив уста в улыбку неизлечимо повредившегося умом человека, направилась к лакированному бюро.

– Я знаю, что вы думаете, но это неверно. Сами увидите. – Джейн извлекла из бюро чековую книжку и начала выписывать чек. – Вот! – Она оторвала листок и помахала им в воздухе, чтобы сей стяг чистосердечных намерений подсох, овеваемый ветерком.

– Послушай… – с трудом выдавил я. – Джейн. Скажу тебе со всей честностью или хотя бы с той малостью, какая у меня от нее сохранилась, я не возьму твоих денег. Я не понимаю, чего ты от меня хочешь, я сомневаюсь, что способен это сделать, а кроме того, ты, мягко говоря, не в своем уме – и уж это точно, как в аптеке. Тебе следует повидаться… с кем-то.

Кого я имел в виду, с уверенностью сказать не могу. Наверное, врача, психиатра, священника. Пустословное ханжество со стороны человека, который не верит во все это дерьмо, но какого еще черта я мог ей сказать?

– Я хочу, чтобы вы отправились в Суэффорд. Скажете моим родственникам, что собираетесь написать биографию дяди Майкла. – Она протянула мне чек. – Вы, может быть, единственный человек на свете, которому он это позволит.

На моих коленях лежал должным образом подписанный и датированный чек на сто тысяч фунтов. У моего банка есть отделение неподалеку от станции подземки «Южный Кен». На то, чтобы добраться туда от дома Джейн и заполнить бланк депозита, уйдет не больше десяти минут.

– Существуют, – сказал я, – профессиональные писатели, которые соорудят для тебя историю семьи за малую часть этой суммы. Престижная публикация, так это у них называется.

– Вы не поняли, – сказала она. – Вам не придется писать историю семьи, вы должны будете докладывать мне о феномене.

– Феномене, – сердито буркнул я.

– Вы станете свидетелем чуда.

– Чуда. Понятно. И что это за чудо такое? Джейн помолчала.

– Я хочу, чтобы вы поехали в Суэффорд и присылали мне оттуда отчеты. Пишите каждый день. Мне нужно знать, заметите ли вы что-нибудь. Вы думаете, я сошла с ума, но я знаю, что если вы будете там и если там есть что увидеть, вы это увидите.

Я вышел из ее дома и потопал по Бромптон-роуд, размышляя так напряженно, что от головы моей валил, полагаю, пар, как от мокрого зеркала в солнечный день. Джейн спятила, это понятно, но в чеке ее никаких признаков сумасшествия не наблюдалось. Вопрос состоял теперь в том, как напроситься на приглашение в Суэффорд. А также в том, сколько придется за эти деньги поработать. И наконец, в том, что это будет за работа. Чертова дура так и не сказала, что я, собственно, должен там увидеть. Дай она мне хоть малейший намек, можно было б, по крайности, подкрепить ее иллюзии, притворившись, будто я их разделяю. Но в чем они состояли, иллюзии-то? Последнее мое посещение Суэффорда было довольно забавным, однако никаких особых чудес я там не приметил.

Глава вторая

I

Лорд Логан опустился между сыновьями на колени и указал на башню. Дэвид глянул вверх. Сквозь ночной туман проглядывал расцвеченный заново – золото на синем фоне – циферблат часов.

– Как здорово, пап, – сказал Саймон. – А золото настоящее?

Лорд Логан рассмеялся:

– Позолота.

– А в гостиной настоящее. Ты сам говорил.

– В гостиной да, настоящее.

– И в Китайской комнате, пап. И в часовне.

– Золотая фольга.

– Золотая фольга, – с удовлетворением повторил Саймон. – Декораторы показывали мне ту книжку. Каждая страница из чистого золота.

Дэвид прищурился. Электрический свет обращал туман вокруг циферблата в желтоватый шар, висевший над конным двором.

– Ну так, – сказал лорд Логан. – Который теперь час?

– Ой, – отозвался Саймон, прикрывая ладонями уши.

Дэвид еще раз взглянул на часы и увидел, что времени – примерно без полминуты десять. Он начал мысленно отсчитывать секунды.

Лорд Логан притянул к себе мальчиков и прищелкнул языком. Одна его ладонь ощущала тепло ладони Дэвида, другая – прохладу Саймоновой.

Дэвид ждал скрипучего жужжания, которым предварялся перезвон курантов. Один из гунтеров бил в своем стойле копытом, из расположенной неподалеку псарни доносился скулеж щенков бигля.

Часы молчали. Все трое стояли не прямо напротив них, и Дэвид решил, что с этого места минутная стрелка кажется ушедшей дальше, чем оно есть на самом деле. Он начал заново отсчитывать секунды – от десяти назад. Саймон как-то сказал ему, что если вставлять между каждыми двумя цифрами слово «аллигатор», отсчет получится точным.

«Десять аллигатор, девять аллигатор, восемь аллигатор, семь аллигатор, шесть аллигатор…» – произносил он про себя.

Саймон отнял ладони от ушей.

– Пап! – неодобрительно сказал он. Он перешел с «папочки» на «пап» только в эти каникулы и потому старался использовать новое слово как можно чаще.

– Видишь? – лорд Логан почти припрыгнул от удовольствия.

Теперь уж нечего было и сомневаться: под каким углом на часы ни гляди, времени – целая минута десятого.

– А мне так нравился их звон, – сказал Саймон.

– Да нет, ты не понял. Мы поставили регулятор.

Днем они бьют по-прежнему, а как только стемнеет, умолкают.

– Блеск! Просто блеск, пап!

– Что-то надо же было сделать. Они что ни час будили двойняшек.

– Да знаю, пап, – сказал Саймон. – Ты разве забыл, моя комната в том же коридоре.

– Ну да. – Лорд Логан поднялся и тыльной стороной ладони отряхнул колени. – Но это уже другая история. Давай, Дэвид, ты еще не такой большой… хоп!

Дэвид запрыгнул отцу на плечи, и все трое направились к дому.

– Раз тебе теперь тринадцать лет, Саймон, пора переселить тебя из детской в порядочную спальню, как ты считаешь?

– Вот здорово! – воскликнул Саймон.

– То есть, разумеется, если ты намереваешься участвовать в рождественской охоте.

– Папочка! – от восторга Саймон даже засучил ногами по гравию. – Здорово, здорово, здорово!

Лорд Логан слегка подбросил Дэвида, поудобнее устраивая его на плечах.

– Уф! Староват я уже для этого, Дэви.

Но Дэвид знал, что, хоть ему скоро и будет двенадцать, для своих лет он легок и малоросл и отец может преспокойно протащить его целых пять миль.

Две недели спустя Дэвид лежал в своей кровати и глядел в потолок – как и в прошлую ночь. Прошлой ночью был канун Рождества, когда никто из детей не спит, стараясь застукать родителей. Правда, Саймон сказал, что сам лорд Логан этими делами заниматься не будет.

– Попросит Подмора переодеться и разнести их по нашим комнатам.

– Нет, спорим, папа сам все сделает. Он это любит.

Впрочем, Дэвиду не удалось вчера прободрствовать так долго, чтобы установить, кто из них прав. Зато уж сегодня он точно не заснет. Это абсолютно необходимо.

На столике у кровати тикал новенький будильник, рождественский подарок тети Ребекки.

Половина второго.

Самое главное – не разбудить близнецов. Им чуть больше года, и после того, как умолкли часы над конюшнями, они, по словам нянюшки, стали спать как убитые. И все-таки никогда ведь не знаешь, чего от них ожидать. Могут и разораться. Дэвид, чтобы как следует измотать близнецов, провел этим вечером целый час у их кроваток. Он рисовал им мелками картинки, корчил рожи, пел песенки и отплясывал, дурак дураком, по их комнате, пока не пришло время нести близнецов к родителям – прощаться на ночь.

– Какие-то они горяченькие, Шейла.

– Да, леди Энн. Это их Дэвид разгулял.

– Дэви?

– Я просто читал им, мам.

– А. С чего это вдруг? Ну ладно, по крайней мере спать будут крепко. Правда, дорогие мои? Спокойной ночи, Эдвард. Спокойной ночи, Джеймс.

Без четверти два.

Дэвид встал и натянул прямо поверх пижамных штанов другие, из коричневого вельвета. Надел школьный спортивный свитер, темно-синий, с отложным воротником, добавил к нему шерстяную шапочку и черные парусиновые туфли, тоже школьные.

Взглянув на себя в зеркало, он подумал: может, вымазать лицо сапожным кремом? Нет, не стоит. Вдруг крем завтра утром не смоется и все увидят его следы на лице, это будет просто катастрофа.

Два часа.

Он выглянул в окно. Пока сухо. Ясная в общем-то ночь, почти без тумана. А это значит – крепкий морозец и никаких следов на земле. Бог на его стороне. Бог и Природа.

Дэвид вернулся к кровати, стянул с подушки наволочку, аккуратно сложил ее и сунул под свитер, старательно заправив под пижамные штаны.

После чего открыл дверь и на цыпочках двинулся по коридору.

Дверь напротив, ведущая в спальню близнецов, была приоткрыта, двадцативаттная лампочка ночника изливала в коридор желтоватый свет. Дэвид слышал, как близнецы в унисон посапывают во сне.

Дверь прежней комнаты Саймона Дэвид миновал, держась поближе к стене, чтобы не наступить на расшатавшуюся доску в середине коридора. Из взрослых поблизости спала только нянюшка, но она обладала способностью просыпаться при малейшем шуме, поэтому идти следовало с великой осторожностью.

Дэвид медленно продвигался вдоль стены к двери в главную часть дома. Днем он мог лупить мячом о стену, хлопать дверцами буфетов, орать и визжать в детском крыле, и никто бы его не услышал, однако ночью малейший звук обращается в дикий шум. Стены, ковер, потолок, отопительные трубы – все двигалось, пощелкивало и погуживало, точно части единого механизма.

Он открыл дверь. Легкий запах сигарного дыма донесся до него, слышалось важное тиканье напольных часов. Перед Дэвидом простирался северный коридор, на другом конце которого находилась лестница. Он тихонько притворил за собой дверь и начал семимильными шагами красться по коридору. Сколько гостей сейчас в доме, Дэвид точно не помнил, вроде бы человек двенадцать – и еще десять-одиннадцать приедут завтра, чтобы участвовать в охоте. Для полной уверенности в успехе продвигаться мимо спален следовало так, словно за каждой дверью чутко спит человек.

Теперь Дэвид шел по середине коридора, поскольку знал, что вдоль стен стоят горки и столики с фарфором, серебром и стеклом, – налетишь на такой, шуму не оберешься.

Он уже прошел половину коридора и начал различать впереди мраморное мерцание лестницы, когда внезапно раздавшийся звук заставил его остановиться. Желтая полоска света появилась под дверью, мимо которой он проходил, – дверью в комнату Хобхауса[24]. Замерев на одной ноге – рот открыт, кровь гудит в ушах, – Дэвид прислушался. И уловил шелковый шелест надеваемого халата.

С внезапным испугом Дэвид сообразил, что в комнате Хобхауса нет уборной. В панике он проскочил остаток коридора и, остановившись в самом конце, вжался за напольными часами в стену. Он старался дышать как можно тише, подлаживая вдохи и выдохи к размеренному уханью маятника, раскачивающегося внутри футляра.

Дверь комнаты Хобхауса отворилась, по коридору начали приближаться чьи-то шаги.

Он не мог понять, что происходит. Ему хотелось завопить: «Уборная в другой стороне!»

Шаги все приближались. Дэвид затаил дыхание и крепко зажмурился. Вибрация часов пронизывала все его тело, каждое тиканье казалось ударом электрического тока.

Шаги замерли. «На меня смотрит, – подумал Дэвид. – Я даже его дыхание слышу».

Затем раздалось негромкое постукивание ногтями по дереву. По другую сторону часов находилась дверь в спальню – в комнату Лейтона[25], где всегда останавливалась тетя Ребекка. Дэвид услышал ее шепот:

– Макс? Это ты?

Мужской голос, хриплый и раздраженный, ответил совсем близко от Дэвида:

– Впусти меня, тут дьявольски холодно. Дверь открылась и снова закрылась.

Дэвид ждал. Из комнаты Лейтона доносился смех, еще какие-то звуки. Он знал, что тетя Ребекка падка до всяких игр, и потому решил рискнуть – в надежде, что она и этот мужчина, Макс, на какое-то время останутся в комнате. Он глубоко вздохнул, вышел из-за часов и направился к лестнице.

Маршрут его был скрупулезно спланирован и довольно сложен. Сначала надо попасть в библиотеку, из нее в кухню, оттуда выбраться через судомойню на конный двор и, наконец, возвратиться назад, опять-таки через кухню и библиотеку.

На лестнице было совсем темно. Дэвид снял туфли, опасаясь, что их резиновые подошвы будут повизгивать на мраморе. Он медленно спускался, нащупывая углы рам, в которых на стене висели картины. Вот и последняя, огромный Тьеполо[26], Дэвид наизусть знал в нем каждый дюйм, – значит, осталась одна ступенька. Соступив с нее, он повернул налево и кратчайшим путем – через большой зал – направился к библиотеке.

В самой середине зала он вдруг налетел на что-то огромное, острое и щетинистое, охватившее его лапищами и ужалившее в лицо. Потрясение было так велико, ощущение, что он попал в лапы не то привидению, не до дикому зверю – потому что кто же еще это мог быть? – настолько сильно, что Дэвид невольно вскрикнул, вернее, коротко взвыл от боли и ужаса.

И, взвыв, тут же понял, что столкнулся всего-навсего с рождественской елкой. Испытывая к себе отвращение за трусость, он выплюнул набившиеся в рот иголки, шагнул назад и прислушался. Наверху все было тихо – ни криков, ни сонного ропота, ни писка близнецов. Лишь тоненькое позвякивание игрушек на приходившей в себя после столкновения елке. Похоже, панический вопль прозвучал не так уж и громко. Мысленно воспроизведя его, Дэвид понял, что всего лишь хрипло ахнул, не более.

Осторожно обогнув елку, Дэвид вошел в библиотеку.

Запах сигарного дыма, стоявший там, был так силен, что у Дэвида закололо в корнях волосков на ногах. И до чего же здесь тепло. Неяркое оранжевое свечение в камине свидетельствовало, что огонь еще не погас совсем. Дэвид закрыл за собой дверь и нащупал выключатель.

Проморгавшись от ударившего в глаза света, он огляделся. Ставни закрыты, это хорошо. Это означает, что никакие длинные полосы света не упадут на Южную лужайку, где их сможет увидеть всякий, кто глянет в окно одной из спален.

На пятой полке, прямо за огромным письменным столом лорда Логана, аккуратным рядком стояли двенадцать старинных томов, озаглавленных «Крэбшоу: история графства Норфолк». Тома были переплетены в песочного цвета кожу с золотым тиснением.

Дэвид прошелся пальцем по их корешкам – ни дать ни взять, выбирающий себе чтение завсегдатай книжного магазина, – дошел до тома VI, вытащил его и положил на стол. Затем сунул в образовавшуюся щель руку, нащупал рычажок, с силой дернул за него и перепугался, услышав резкий звон освобождающей запор пружины. Днем этот механизм, казалось, всего лишь тихонько шептал.

Целая секция книжных полок повернулась вокруг оси, и Дэвид через потайную дверь проник в следующую комнату.

Здесь отыскать выключатель ему не удалось, пришлось обходиться светом, лившимся из библиотеки. Впрочем, Дэвид видел достаточно, а ощущал и того больше: головы лисы и оленя, глядевшие на него со стен, легкий запах ружейного масла, буханье еще одних напольных часов.

Он подошел к маленькому бюро, стоявшему у стены, между двумя ружейными шкафами. На бюро лежала большая пухлая книга в кожаном переплете, купленная на Бонд-стрит у «Смитсона»[27]. «Книга охотной потехи» – так она называлась. Два года назад Саймон подарил ее папе на Рождество. Дэвид помнил, с каким волнением просил разрешения заглянуть в нее, полагая, что это некое подобие Хойла[28] – энциклопедия или словарь, посвященный карточным играм и прочим увеселениям. Его ожидало разочарование – страницы книги оказались пустыми, всего лишь разбитыми на графы с заголовками «Дата», «Порода», «Ружья», «Сколько добыто» и так далее.

Прямо за книгой помещался маленький ящик. Дэвид выдвинул его и поворошил пальцем содержимое, пока не нашел – среди круглых резинок, блесен и квадратиков корпии – ключ, вокруг которого ладонь Дэвида сомкнулась удовлетворенно и крепко. Можно отправляться на кухню.

Снова пересекая зал, он осторожно обошел елку стороной. Теперь, когда Дэвид знал, что елка здесь, он, разумеется, совершенно ясно видел ее – стоит точно в карауле перед лестницей, похожая на огромного косматого медведя.

Дэвид открыл обитую красным сукном дверь и, вздрогнув от неожиданного дуновения теплого воздуха, направил стопы к кухне.

Лунный свет проливался через высокие полукруглые окна, играл на больших, накрытых крышками плетеных корзинах, уже приготовленных для многолюдного завтрака. Обогнув центральный стол, Дэвид присел в кресло у плиты и обулся. Локоть его коснулся вощеной бумаги, которая покрывала блюдо, стоявшее на столе. Отогнув уголок, Дэвид принюхался: копченый окорок. Горло мальчика сразу же начало судорожно сжиматься. Он отвернулся, глубоко вдохнул – и все равно пришлось уткнуться лицом в сгиб локтя, чтобы заглушить звук сухой рвоты. Спустя недолгое время Дэвид выпрямился и отер с глаз слезы.

Дверь в дальнем конце кухни вела к буфетным и судомойням. Дэвид прошел туда и включил свет.

В холодильной камере что-то негромко урчало, большой черный кот, вытягивая на ходу лапы, устремился к Дэвиду из дальнего конца коридора.

– Чш! – прошептал Дэвид.

Кот потерся о его ноги и замурлыкал.

– Ну ладно, тогда пошли, – сказал Дэвид и направился к кладовке.

На второй полке размещались в строгом порядке сахар, мука, жестянки с содой, пакетики дрожжей, плиточки желатина, пряности, всякая всячина для украшения тортов, картонки с цукатами – все это в больших упаковочных коробках. Были здесь и салфетки для детских пикников, коробки с меренгами, мешочки с конфетти, сделанные из вощанки формочки для желе и жестянки с печеньем «Плэйбокс».

Дэвид вытащил из-под свитера наволочку и принялся наполнять ее. Он бросил коту кусочек засахаренной ангелики, кот понюхал его, перевернул лапой и с отвращением на мордочке удалился.

Когда все, что требовалось, оказалось в наволочке, Дэвид покинул кладовую, выключил в коридоре свет и вернулся в кухню.

Из нее он вышел через заднюю дверь, походя, с набитой наволочкой за плечом, на Деда Мороза.

Дэвид шел в ночи, облачка пара вырывались у него изо рта и ноздрей. Он чувствовал себя счастливым, полным энергии и сил.

Флигель, к которому он направлялся, был некогда частью большой прачечной и располагался между конюшнями и коттеджем егеря. Саймон называл его «Флигель 33», имея в виду загонщиков и заряжающих.

Луна высоко стояла в звездном небе, свет ее серебристо сиял на двери флигеля, на железном висячем замке. Дэвид извлек из кармана ключ и отпер замок.

Далеко, в рощах и перелесках, переступали с ноги на ногу спящие на ветках фазаны. Кролики неслись, спасаясь от тявкающих лис, совы падали на удирающих полевок, а во дворе черный кот, незаметно для Дэвида выскользнувший за ним из кухни, перебрасывал с лапы на лапу умирающую мышь.

Дэвид уселся, придавив своим весом крышку, на большой ящик с надписью «Элей»[29]. Он оттянул на себя медный рычажок и, что-то негромко напевая, нажал на педаль.

II

Саймон вместе со своей спаниелихой Содой выпрыгнул из «рендровера» и оглядел толпу загонщиков, отыскивая брата. Дэвид стоял чуть в стороне от всех, поглаживая по голове Лабрадора. Услышав свисток Генри, подручного егеря, пес повернулся и скачками понесся к уже готовой выступить группе подносчиков убитой дичи. Оставшийся в одиночестве Дэвид глянул в сторону Саймона. Саймон немедля притворился, будто озирает небо и принюхивается к ветру.

Перед ним простиралась просека – длинная аллея буков, дубов и ильмов. Саймон поднял ружье к плечу и прицелился в воздух над деревьями.

– Бах! – прошептал он. – Бах!

Огромная ладонь легла ему на плечо.

– Если хочешь ты к ловитве пристраститься с ранних лет, то запомни, как молитву, мой родительский совет: никогда не цель без дела…

Саймон подхватил стишок:

– …В человеческое тело. Если изгородь какая попадется на пути, то, ее перелезая, ты оружье разряди.

Лорд Логан кивнул.

– Прости, пап, – сказал, переламывая ружье, Саймон. – Я просто… ну, ты понимаешь.

Отец улыбнулся и пожал плечами. Затем, заговорщицки оглянувшись, вытащил из кармана куртки плоскую серебряную фляжку.

– «Чивас Ригал»[30], – сказал он. – Один глоток, не больше. И ни слова маме.

Виски обожгло Саймону горло, слезы выступили на глазах.

– Ух! Спасибо, пап.

Лорд Логан, завинчивая колпачок фляжки, опустил взгляд на собаку Саймона.

– Виски и Сода, – сказал он и подмигнул.

Саймон расхохотался. Он был сегодня единственным стрелком, при котором состояла собственная собака. Всем прочим оставалось полагаться на подносчиков. А Сода принадлежала Саймону, и приносить убитых им фазанов она будет лично ему.

– Восемь номеров, – прокричал Генри, – по двое на каждый!

Лорд Логан взглянул в сторону просеки, по которой уже растянулась цепочка охотников.

– Ты номер тянул? – спросил он. Саймон отрицательно покачал головой.

– Отлично, – сказал отец. – И правильно сделал. Пусть этим стрелки постарше занимаются, верно? А тебя мы поставим за Конрадом.

У Саймона вытянулось лицо.

– Но я хочу впереди!

– Конрад стрелок никудышный. Так что все у тебя будет отлично.

И лорд Логан, поджав губы, соорудил гримасу, которой он обычно реагировал на хныканье и нытье. Саймон покраснел:

– Спасибо, пап.

– Вот и ладно. Тогда к бою.

Саймон приотстал от отца на несколько шагов – ему хотелось посмотреть, какое впечатление тот произведет на основную группу стрелков. Мужчины и женщины расступались, освобождая отцу дорогу, искоса, украдкой поглядывая в его сторону. И все улыбались. Саймон знал, что многие из этих улыбок вызваны абсурдной чистотой и опрятностью отцовского одеяния, его сверкающими ружьями «Перде», блестящей новенькой кожей, превосходной шляпой от «Локс»[31], перчатками, патронташем, сшитой на заказ твидовой курткой и сужавшимися книзу, тесными, плотными гетрами – темными чулками, надетыми поверх молескиновых брюк. Папа тоже все это знал и не обращал внимания. Он любил все самое лучшее – сам так не раз говорил. Родственники и мамины друзья щеголяли в изодранном старом твиде и грязнющих сапогах и потому держались о себе самого высокого мнения. Пусть улыбаются, папа не против. Он не в первый раз давал повод для улыбок.

Дэвид и прочие загонщики уже сошли с просеки в лес. Стрелки и заряжающие, все сплошь мужчины, занимали позиции – два человека на каждый колышек с номером. Саймон подошел к одному из заряжающих.

– Вы мне просто дайте несколько коробок с патронами, – сказал он.

У каждого взрослого был свой заряжающий и по паре ружей, так что они могли стрелять из одного, пока заряжается другое. У Саймона имелось два собственных ружья двенадцатого калибра, однако одно было с вертикальным расположением стволов, один над другим – подарок тети Ребекки, которая, как и всякая женщина, совершенно не понимала, что такой дробовик ни на что не годен, из них и стреляют-то одни иностранцы, вооруженные грабители да ничтожества, развлекающиеся пальбой по уик-эндам. У порядочного дробовика, как известно всякому, стволы должны располагаться в ряд. Хуже того, затвор ружья был откидным, а не скользящим, что и вовсе выходило за рамки приличия. Поэтому, как ни красиво было это ружье и как ни интересно было бы поохотиться с ним в одиночку, без всяких загонщиков, Саймон оставил его дома. Он только молился, чтобы тетя Ребекка, которая переминалась с ноги на ногу где-то позади, вместе с дядей Тедом и подошедшими из деревни женщинами и зеваками, ничего не заметила. Было у Саймона и другое ружье, калибра четыре-десять, Саймон все свое детство лупил из него по воронам и кроликам, и однако же, после долгих внутренних препирательств, он решил взять на охоту лишь старый надежный дробовик двенадцатого калибра и заряжать его самостоятельно.

Он набил карманы куртки барбур[32] патронами. Сода приплясывала вокруг, открыто выражая все то возбуждение и удовольствие, которые Саймон так старался скрыть.

Он отыскал глазами своего семнадцатилетнего кузена Конрада, стоявшего на третьем номере, подошел и остановился позади него.

– А черт, – сказал Конрад. – Не стой сзади. Мне еще жить охота.

Саймон покраснел.

– Я хорошо стреляю, – пробормотал он.

– И убери свою чертову собаку, понял? Очень мне надо, чтоб она тут гавкала.

– Не станет она гавкать, – гневно ответил Саймон.

– Вот и хорошо, целее будет.

– Чш! – Пожилой лорд Дрейкотт, стоявший чуть дальше в линии стрелков, бросил на Конрада сердитый взгляд из-под широкой матерчатой кепки.

Конрад презрительно фыркнул:

– Господи боже, это ж фазаны! Они ничего толком не слышат.

– Это дикие птицы, Конрад, – прошептал ближайший к Конраду мужчина, в котором Саймон узнал друга отца, Макса Клиффорда. – Птицы, на которых охотятся. Их очень легко спугнуть. Здесь не Гэмпшир[33], они не приручены.

Макс говорил очень тихо, и все-таки в слове «Гэмпшир» прозвучало нечто до ужаса оскорбительное. Конрад побагровел и отвернулся. Саймон занял отведенное ему место. Сода уселась с ним рядом, вывалив язык и отдуваясь. Наступила тишина.

Саймон принялся шепотом повторять «Родительский совет»:

– Встал на место – стой потише. Зверь все видит, зверь все слышит. И не жадничай, мой свет, пусть стреляет и сосед.

Из леса на просеку вышел фазан и, громко клохча, прогулочным шагом направился к охотникам. Кто-то засмеялся.

Саймон нашарил в кармане два патрона, вытащил их.

– Меж соседом и тобой может зверь промчать стрелой. Затверди же назубок: никогда не целься вбок.

Фазан так и вышагивал по просеке, высокомерно покачивая взад-вперед головой.

Саймон вложил патроны в стволы, сомкнул ружье.

– Кто укрыт листвой – стрелок иль загонщики и звери? Осторожность не порок – не стреляй, не видя цели.

Самодовольная поступь фазана замедлилась. Он явно вглядывался вперед и, похоже, начинал постепенно осознавать, что перед ним – череда розовых лиц, коричневых, зеленых и красноватых твидовых курток, нацеленных на него поблескивающих ружей. Наконец он остановился и, выпучив не верящие увиденному глаза, вытянул вперед шею, – ни дать ни взять, подумал Саймон, косоглазый бармен из фильмов Лорела и Харди[34].

Саймон тяжело задышал через нос и сглотнул слюну.

– Попади или мазни, – шептал он, – но одно запомни туго: все на свете фазаны все ж не стоят смерти друга.

Фазан оглянулся на только что покинутую рощицу. Саймону показалось, что птица наконец сообразила, что к чему. Со все нарастающим обиженным криком – словно посылая оставшимся в лесу друзьям и родственникам отчаянное предупреждение, – фазан взметнулся в воздух.

В тот же миг лорд Логан поднес к губам серебряный свисток и дунул в него. В глубине леса поднялся громовый шум – это загонщики затопали и заколотили по земле палками.

Саймон облизал губы, расставил положенным образом ноги – правую немного позади левой, в четверть оборота, – взвел большим пальцем правой руки курок. Прочие ружья тоже поднялись на их подпорках. Сода выпрямилась.

Внезапно воздух наполнился целыми эскадрильями взлетающих фазанов. Отовсюду, сливаясь в подобие жестокого кашля, загрохотали выстрелы, облачка белого дыма распустились над землей.

Саймон уже столько раз прокручивал все это в уме. Птицам предстояло подняться из-под деревьев, отчего, собственно, позиции стрелков и находились там, где находились. Однако летят фазаны стремительно, а взмывает их по три-четыре сотни за раз. Ко времени, когда Саймон сумел прицелиться, они уже были над его головой. Одну из птиц он провожал стволом от самого леса и теперь, когда ружье задралось вверх почти вертикально, выстрелил. И сразу за тем уронил ствол на пятьдесят градусов вниз, поймал на прицел еще одного фазана и снова выстрелил, целя ему в клюв.

Он переломил ружье и наспех перезарядил его, когда из леса послышался крик:

– Хорош, тпру, тпру! Стой!

Последние несколько фазанов пропорхнули мимо, и Саймон услышал эхо заключительных залпов, раскатисто вернувшееся от кирпичных стен и оконных стекол дома, стоящего за спинами охотников в полумиле от них. Первая стая пронеслась секунд за сорок, а он только и успел, что пальнуть из двух стволов. Конрад расстрелял четырнадцать патронов. За деревьями поднялся визг и лай.

– Пошла, Сода! – закричал Саймон. – Пошла, девочка!

Сода рванулась вперед и понеслась к лесу: Саймону казалось, что вторым выстрелом он сумел-таки свалить птицу. Ничего, Сода разберется.

Снова поднялся крик:

– Смотрите! Смотрите!

Саймон посмотрел и, поскольку пороховой дым уже рассеялся, увидел, что воздух между охотниками и лесом наполнен чем-то схожим с осыпающимися лепестками. Собаки, поскуливая, в растерянности крутились среди завихрений разноцветной метели.

Саймон услышал голос тети Ребекки:

– Это же… Господи боже… Это же конфетти!

– Браво! Очаровательно! – воскликнул дядя Тед.

– Черт знает что! – сказал Конрад.

Сода трусцой выбежала из леса, таща в зубах фазана, которого и сложила к ногам хозяина.

Саймон с отвращением пригляделся к птице.

– Подранок, – сказал он.

Фазан был еще жив, клюв его открывался и закрывался, кривые, морщинистые лапки отчаянно дергались. Саймон поднял птицу и стал выкручивать ей шею, пока не раздался треск.

Вокруг него уже столпились другие охотники.

– Какого дьявола тут происходит?

– Вот вам и вся добыча!

Саймон недоуменно оглядел сгрудившихся вокруг людей.

– Что вы этим хотите сказать? – спросил он.

– Мы хотим сказать, – ответил Конрад, – что никто больше не подстрелил ни единой треклятой птицы. Вот что мы хотим сказать.

Саймон не понял, о чем он. Первая стая шла плотно, а это означало, что убитыми должны были оказаться никак не меньше сотни фазанов.

Лорд Логан взял фазана из рук Саймона. Генри, подручный егеря, поспешал к ним, лицо его выражало сразу и бешеный гнев, и совершенное недоумение.

Лорд Логан разглядывал фазана. В шейном оперении птицы застряли маленькие серебристые шарики.

– Серебряная дробь? – воскликнул кто-то. – Это уж слишком, Майкл, даже для вас.

Саймон заметил, как глаза отца на миг блеснули под густыми бровями.

– Это не дробь, – сказал он, перекатывая один из шариков между большим и указательным пальцами. – И не серебро.

Он вложил шарик в рот и раздавил его зубами.

– Сахар! – мрачно сообщил он. – Просто-напросто сахар.

Саймон достал из кармана неиспользованный патрон, выковырял пыж и высыпал на раскрытую ладонь отца кучку цветного сахарного горошка, серебристых сахарных шариков, риса и конфетти.

– Господи Иисусе! – сказал Конрад. – Саботаж. Это же чертов саботаж.

– Саботаж? – переспросил Саймон. – Но как же…

– Саботаж! Саботаж! Нас обвели вокруг пальца.

Поднявшийся крик быстро разросся до гневного рева, который смешался с квохтаньем возвращавшихся по своим местам фазанов и подвывающим, безудержным хохотом одного из загонщиков, отставшего от своих товарищей и лежавшего теперь на земле в глубине леса, корчась от счастья и, как того требовал род его занятий, колотя, колотя, колотя по земле маленькими кулаками.

Глава третья

I

Дорогой дядя Тед!

Пишу, чтобы поблагодарить Вас за подарок. Мне очень жаль, что Вы не смогли приехать на церемонию, но я понимаю, как ужасно Вы заняты.

Мистер Бриджес, наш преподаватель английского, говорит, что присланная Вами книга – это первое издание, чрезвычайно ценное. Я очень тронут Вашей щедростью. Я пока еще не читал «Четыре квартета», хотя мы разбирали, когда готовились к экзаменам, «Бесплодную землю»[35], и она мне очень понравилась, так что мне не терпится прочесть эти новые для меня стихи и понять их. Интересно, они как-то связаны с квартетами Бетховена?[36] Сейчас мой любимый поэт – Вордсворт[37].

Конфирмация прошла великолепно. Епископ Сент-Олбанский предварительно побеседовал со всеми нами, напомнив о важности предстоящего события. Когда ему пришло время возложить руку на мою голову, я почувствовал, что плачу. Надеюсь, Вам это не покажется странным. Думаю, меня сильнее всего растрогала мысль о передаче апостолической благодати. Христос возложил руку на голову Петра, а Петр стал епископом Римским и возлагал руку на головы тех, кто в дальнейшем сам становился епископом. И хоть мы порвали с Римом еще в шестнадцатом веке, епископы англиканской церкви по-прежнему могут проследить последовательность таких возложений, восходящую к самому Христу.

Когда я надкусил облатку, то удивился тому, какая она вкусная. Все уверяли меня, будто вкус у нее отвратительный – вроде картона. Мне она показалась похожей скорее на рисовую бумагу, которой выстилают изнутри коробки с миндальным печеньем. Вино было очень сладкое, но я как раз такое и люблю.

Вы написали о Вашей надежде на то, что конфирмация оправдает свое название и не только публично подтвердит мою веру, но и подтвердит нечто во мне самом. Что ж, по-моему, так оно и вышло. Все мы согласны в том, что мир наш с каждым годом приходит в упадок. В нем становится все больше преступлений, все больше нищеты, пороков, бедствий. Мне кажется, Благодать, о которой мы так много говорили в конфирмационных классах, – это, вероятно, единственное, что способно спасти мир. Я знаю, это очень идеалистическая мысль, но, по-моему, в ней больше логики, нежели в чем бы то ни было другом. Благодать ведь связана со способностью вникать в свой внутренний мир, а не только во внешний. Если бы каждый из нас вгляделся в свою собственную душу, или в дух, или – не знаю, какое слово кажется Вам более предпочтительным, – то все грехи мира развеялись бы как дым. Если бы мы все смогли воздеть руки и произнести: «Во всех проблемах повинен я», то никаких проблем и не осталось бы.

Саймона избрали на этот триместр председателем школьного комитета, он первый по всем предметам, и мы очень им гордимся. После школы он собирается в армию, но папа хочет, чтобы он попробовал поступить в Оксфорд. Я пока что не знаю, чем буду заниматься, однако в армию мне уж точно идти неохота. Больше всего мне хочется стать поэтом, как Вы.

В конце концов, разве есть на свете занятие более достойное?

Господень мир, его мы всюду зрим,

И смерть придет, копи или расходуй.

А в нас так мало общего с природой,

В наш подлый век мы заняты иным.[38]

С подготовкой домашних заданий я на сегодня уже покончил и вот только что нашел в «Четырех квартетах» по-настоящему чудесную строку о том, что камни дома не отражают свет, но на самом деле поглощают его[39]. Я думаю, это говорит нам нечто о любви Господней.

Надеюсь, и Вы «поглотите» мою любовь. Еще раз спасибо за чудесный подарок.

С огромной любовью и множеством поцелуев,

Дэвид.

Я напряг все силы, стараясь припомнить, был ли и я в его годы вот таким же набожным паинькой, мелким дерьмом, которому так и хочется заехать в рыло. Я вспомнил, как слушал запретный джаз и забирался по приставной лестнице, чтобы подглядывать за раздевающейся дочкой директора школы; вспомнил все потасовки, весь пердеж и всю бестолочь стандартно-трясинного британского образования; вспомнил, как выл от несправедливости, ревел от страсти и кряхтел от одиночества; вспомнил и разговоры о поэзии, а как же, и свои заверения, что поэты будущего сграбастают человечество за яйца и вывернут их с такой силой, что весь род людской завопит, моля о пощаде. Но онанировать при мысли о грехе и благодати? Пикать вордсвортовскими сонетами? «Епископ Сент-Олбанский предварительно побеседовал со всеми нами, напомнив о важности предстоящего события», это что же такое, а? Или эта фарисействующая спринцовка сочиняла не письмо к крестному отцу, а статейку для школьного журнала? «Больше всего мне хочется стать поэтом, как Вы». Означает ли это, что он хочет стать, как и я, поэтом? Или он раболепен (и слабоумен) до такой степени, что подразумевает под этим желание стать таким же поэтом, каким был я? Христос хладоносный и трудоемкая Троица, ну и анус.

Батдерс-Ярд, 4,

Сент – Джеймс,

Лондон, ЮЗ 1

Дорогой Дэвид!

Какое замечательное письмо! Я очень рад, что мой скромный подарок попал в самую точку.

Я тоже огорчен тем, что не смог присутствовать на твоей конфирмации. Свою я помню с исключительной ясностью. Чичестерский кафедральный – это не самый красивый из наших великих соборов (а если правду сказать, он приземист и уродлив, как жаба), но память о нем для меня свята. Служба происходила в один из тех дней, какие случаются только в прошлом. Солнечные лучи целовали алтарную плиту, потиры, дискосы и канделябры, митру епископа и наши головы, головы юных неофитов, окружая оные золотистым сиянием, способным заставить и самого непреклонного атеиста, какой отыскался бы среди нас, подвывать от безоговорочной веры.

* * *

Полная херня, разумеется. Единственное, что в те послеполуденные часы поблескивало на свету, так это капля, свисавшая с кончика епископского носа.

* * *

Как ни относись к этим делам, все-таки не приходится сомневаться в том, что божество, создаваемое собравшимися вместе людьми, которых объединяют общие духовные устремления, столь же осязаемо, сколь осязаем пол, на который эти люди преклоняют колени. Является ли сказанное более верным применительно к англиканскому собору, чем к буддийскому храму или гостиной, в которую сходятся на свой сеанс чокнутые спириты, об этом не мне судить. Мне приятно, однако, что тебе небезызвестен старина Том Элиот, которого я, кстати сказать, знал лично. Когда я только начинал, он издал меня в «Фэйбер энд Фэйбер»[40]. Ему случилось сказать обо мне несколько любезных слов – хотя, с другой стороны, под конец жизни он наговорил любезностей целой уйме бесталанных ничтожеств, ни об одной из которых ты не слышал и никогда не услышишь. Был, скажем, такой Боттерилл, от которого он пришел в совершенный восторг. И кто теперь читает Боттерилла? Читателей у него даже меньше, чем у меня, а это о чем-нибудь да говорит.

Впрочем, я что-то забрел совсем не туда. Я, главным образом, хотел сказать, какое сильное впечатление произвели на меня чувства, выраженные в твоем письме с такой отвагой и убежденностью. Единственный другой человек, которому я прихожусь крестным отцом, это твоя кузина Джейн, а, как тебе известно, та часть вашей семьи, к которой она принадлежит, меня не жалует, и потому я считаю, что мне повезло иметь столь интеллигентного и интересного крестного сына, с которым так приятно переписываться. Насколько я понимаю, у тебя скоро каникулы. Для меня было бы большой радостью, если бы мы смогли встретиться и посмотреть, не удастся ли нам совместно докопаться до самого дна в том, что касается искусства и жизни. Я вот думаю, нельзя ли мне где-нибудь летом приехать и немного пожить в Холле? Мы с тобой могли бы читать, размышлять, беседовать, попивать что-нибудь душеутешительное и собирать маргаритки или, как то предпочитал Берне, «сдирать траву родных полей»[41]. Родной мой сын (ты ведь помнишь Романа?) проведет большую часть каникул со своей почтенной и непочтительной матушкой, так что меня ожидают одиночество и отсутствие столь необходимых мне интеллектуальных и духовных стимулов.

* * *

Возмутительно. До чего же ты докатился, Тед, сволочь ты этакая? Напрашиваешься в приживалы в загородный дом своего крестного сына? Признайся, старый, скорбный содомит, что единственный «интеллектуальный и духовный стимул», в каком ты когда-либо нуждался, это быстрый перепих в кустах с какой-нибудь девкой из прислуги. С другой стороны, для того, чтобы отработать эти дивные, дивные денежки, мне необходимо попасть в Суэффорд. Не исключено также, что общество мечтательного романтика сумеет внушить мне такое отвращение, что я возьму да и разрожусь каким-нибудь новым трескучим стишком.

* * *

Так что, старик, может быть, ты обсудишь эту идею с родителями и посмотришь, как они к ней отнесутся? Я уж сто лет как не видел тебя, к тому же, как ни постыдно разгульна моя жизнь, обет, принесенный над твоей крестильной купелью, для меня кое-что значит. Возможно также, что твой юный энтузиазм вновь вдохновит меня на поэтическое творчество. Я обнаружил, что время и возраст подпортили мои способности по этой части и что, как отмечает твой любимый поэт, «прекрасное виденье» и впрямь «истаяло при заурядном свете дня».

Ужели сгинули провидца сны?

И скрылись проблески мечты?[42]

* * *

Вот же пакость! Мне пришлось вскочить и пробежаться по комнате, посвистывая, попевая и пиная ногами стенные панели, чтобы избыть оставленный этой гнусностью привкус.

* * *

Итак, остаюсь в ожидании полного открытий и неожиданностей лета, твой любящий крестный отец

Тед.

* * *

Ах ты безобразный старый ханжа, какая же ты скотина, жуткая, жестокая скотина. Безмерное, раболепное, нечестивое, ничтожное чудовище. Как ты вообще можешь людям в глаза смотреть? Как можешь смотреть в зеркале на свою физиономию? Как можешь спать? Кошмарный, кошмарный человек.

* * *

Дорогой дядя Тед!

Ваше письмо заставило меня пуститься в пляс. Мама или папа скоро напишут Вам. Надеюсь, Вы сможете остаться у нас хотя бы на месяц!

… ни злые языки,

Сужденья прыткие, глумленье себялюбцев,

Приветствия, в которых нет души, ни все

Безрадостные встречи нашей жизни

Нас никогда не сломят, не смутят

Веселой веры – все, что зрим вокруг, Благословенно .[43]

Считаю дни.

С любовью и поцелуями, Дэвид.

II

Суэффорд-Холл,

Суэффорд,

Норфолк

Воскресенье, 19 июля 1992

Дорогая Джейн!

Вот тебе первое из обещанных донесений, писанное в стенах Трои. Мое письмо к твоему двоюродному и крестному брату, если последние вообще существуют на свете, сработало, как заклинание. Малыш Дэви разве что собственных карманных денег мне не выслал, дабы я оплатил ими железнодорожный билет, – до того ему не терпелось меня увидеть. Если я не обгажусь здесь самым постыдным образом, то смогу остаться в Холле до тех пор, пока поведение мое не выйдет за рамки приличия.

Вокзал «Ливерпуль-стрит» – с тех пор как я в последний раз его видел, – преобразовали в пагубную, неприемлемую смесь курортной пристани эдвардианских времен с телевизионной студией под открытым небом. Совершенно омерзительное зрелище. Поскольку твой чек по какой-то непостижимой причине представляется мне требующим особых почестей, я поехал первым классом. Во всем поезде имелся, насколько я смог заметить, всего один вагон для курящих. «Британские железные дороги» в тщетных попытках собезьянничать авиалинии (затея сама по себе полоумная – все равно что явиться в парикмахерскую и попросить, чтобы тебя постригли под Линдсея Андерсона[44]) утыкала купе смехотворными глянцевыми табличками, на которых значится: «Исполнительный директор», «Важная особа» или еще какая-нибудь рвотная дребедень. Благодарение Иисусу, жить мне осталось недолго. Прости, в свете твоей болезни это замечание выглядит бесчувственным, но ты понимаешь, что я имею в виду.

Так или иначе, после полуторачасового скольжения ландшафтов за моим окном поезд с лязгом и дрязгом, от которых у меня испуганно поджались яйца, впоролся в станцию Дисс[45], разрушив при этом пирамидку из бутылочек «Джонни Уокер», которую я соорудил на столике моего купе. На платформе я увидел юношу, который подбрасывал и ловил ключи от машины – совершенно как играющий с серебряным долларом гангстер. Лоснистый черный спаниель сидел у его ног, вывесив, по обычаю своего племени, язык наружу. Мои неуклюжие попытки пропихнуть чемодан по всей его ширине в узкую дверь купе, должно быть, объяснили молодому человеку, кто я такой. Вряд ли он помнит меня с той поры, когда я – четыре года назад – в последний раз осквернил своим присутствием Суэффорд.

– Здравствуйте, сэр, – сказал он и, ухватив чемодан, сноровисто повернул его боком и вытащил наружу. – Я Саймон Логан. Добро пожаловать в Норфолк.

– Спасибо, добрый человек. Тед Уоллис.

– А это Сода. Моя спаниелиха.

– Чрезвычайно рад знакомству, Сода, – сказал я, в знак приветствия опустив к собачьей морде указательный палец.

Саймон повел меня к выходу из вокзала.

– Дэвид тоже хотел приехать, но я подумал, что поездка в двухместке доставит вам удовольствие.

На парковке стоял двухцветный – синий лед со слоновой костью – «остин-хили». Машина для образцовой старлетки, подумал я, в такой могла бы фотографироваться Диана Дорс[46] – повязанная шарфом голова откинута, зубы блестят, сверкают похожие на два крыла солнечные очки. Ты, скорее всего, слишком молода, чтобы помнить, кто такая Диана Дорс, но я решил вставить ее сюда, не потребовав с тебя дополнительной платы. Я-то, разумеется, рассчитывал увидеть Майклов «роллс-ройс» с его богатыми припасами, но мальчик так откровенно радовался своей машине, что я одобрительно пощелкал языком.

– Крышу и окна я оставил дома, чтобы освободить в багажнике место для ваших чемоданов. Дождя пока ожидать вроде бы не приходится, верно?

Я оглядел бескрайнее небо Восточной Англии, безоблачное и синее, как… нужного уподобления моему поэтическому дару подыскать не удалось. Не могу придумать, какое такое синее как. Синее как синее. Синее, как панталоны Мадонны. Какое было синее, такое и было.

Едва лишь городишко Дисс остался позади, пение мотора и лишенная указателей дорога сразу приступили к созданию приятной иллюзии тихой и пыльной Англии Дорнфорда Йейтса[47]. Я почти ожидал увидеть лошадей, в ужасе встающих на дыбы при виде автомобиля, и разинувших рты селян, которые в изумлении тычут друг друга локтем в бок. Пелена покоя лежала на всем, и мы прорывали ее, как быстрый катер прорывает поверхность озера. О Дорнфорде Йейтсе ты, надо думать, тоже слыхом не слыхивала, однако вот он, получи.

Под натиском воздуха моя челка хлопала меня по физиономии, норовя, пока я поглядывал налево-направо, попасть по глазам. Саймон – коротко, не по моде, постриженный – неотрывно глядел вперед, каждая сосредоточенная секунда за рулем поддерживала в нем состояние, близкое к оргазму. Лет ему, по моим представлениям, было семнадцать, и водительские права он получил совсем недавно. Саймон из тех юношей, что отправляются сдавать экзамен на права прямо в день своего рождения, с утра пораньше, и легко находят оправдания для того, чтобы проехать двадцать миль с единственной целью – купить коробок спичек. Счастливая Сода, затиснувшаяся за наши спины, так и держала язык высунутым, и ветер трепал его, забрасывая куда-то за уши.

Внимание мое привлек серебристый проблеск вдали, за дымкой над полями, хлеба которых только-только начали обращаться из зеленых в золотистые.

– Что это? – проревел я. Саймон поднял голову.

Я ткнул пальцем и возопил:

– Вон там! Блестит что-то, точно церковь.

– А, это. Хранилище.

– Для чего?

– Для зерна. Дешевле построить такое, чем перекрыть старую ригу. И зерно сохраняется лучше.

– Ну и уродина.

Я отметил также, что земля здесь кажется более плоской – бог с ними, с шуточками Ноэля Кауарда[48] по поводу Норфолка, – чем я ее помню. Дело, разумеется, невозможное, но она несомненно раздалась и вширь, и в глубину. Причина, конечно, в живых изгородях, вернее, в отсутствии таковых. С тех пор как их стали искоренять, прошло, должно быть, лет двадцать, но моя стариковская память все еще ожидает их. Вот точно так же, если Вестминстерский совет[49] решит вдруг пустить машины по Пикадилли в обоих направлениях, я этого, скорее всего, не замечу, поскольку всегда думаю о Пикадилли как об улице с двусторонним движением, даром что с тех пор, как эта сволота ее изгадила, миновали уже десятки лет. Ныне ландшафт королевства Восточная Англия[50] с его оголенными полями, колоссальными валиками прессованной соломы, упакованными, точно отбросы, в пластиковые мешки, и с новыми непристойными зернохранилищами из алюминия напоминает нечто прямо американское – ну, знаешь, огромные пшеничные поля Айовы, по которым грудь в грудь катят, точно бронетанковые дивизии, хлебоуборочные комбайны. Я, конечно, городской воробей, мне необходимы твердые каменные плиты под ногами и воздух, который можно отгрызать кусками, но при всем том в сердце моем есть место и для сельской Англии, и мне не нравится то, что творит с ней всякое хулиганье.

Саймон был счастлив.

– Приходится думать об урожае, – прокричал он, за чем последовал агрессивный вопль, который можно в любом уголке страны услышать от мародерствующего землевладельца: – Есть-то ведь нужно, правда?

Я обнаружил, впрочем, что вблизи Суэффорд-Холла живые изгороди все еще высаживаются, причем в изобилии. Ничто на свете не действует на нераскаянного сноба вроде меня так живительно, как зрелище, которое открывается, когда летишь в машине мимо деревьев парка, то заслоняющих, то открывающих, точно играющая с вуалью стриптизерка, дымоходы, окна и колонны огромного дома. Мы промчались по липовой аллее, дом развернулся перед нами, как сказал бы Л. П. Хартли[51], во всем своем вульгарном великолепии, и я с уколом сожаления и самобичевания увидел мальчика, сидящего в самой середке барочной лестницы, что изливается из фасадного портика, подобно плотному потоку расплавленной лавы. Мальчик встал и, ладонью прикрыв от солнца глаза, уставился на нас.

До сей поры я давил в себе всякую мысль о том, что придется как-то избавиться от этого несносного дитяти. Он свое назначение выполнил – добился того, что меня пригласили сюда, и уж меньше всего мне хотелось слоняться по дому, тратя время и силы на претенциозно интеллектуального нытика или, еще того хуже, заставляя себя самого выслушивать, как я цежу мои грошовые апофегмы. Решение могло бы, вероятно, состоять в том, чтобы придумать для него какое ни на есть занятие, поставить сатанинскую задачу, которая позволит сбыть его с рук. Я воображал, как скажу ему: «Напиши-ка мне что-нибудь пространное в terza rima[52]. Раз ты собираешься стать поэтом, нужно учиться владеть формой».

Саймон поднял целое облако песка и гравия, резко и бессмысленно крутанув перед домом уже поставленную на ручной тормоз машину. Дэвид, помаргивая от пыли, спустился по ступенькам.

– Здравствуйте, дядя Эдвард, – улыбаясь и краснея, сказал он.

Очень хорошенький мальчик, право. Сам я ничего привлекательного в представителях моего пола не нахожу, давление мое при виде отроческих прелестей подобного рода не подскакивает ни на единый бар – на самом-то деле в мужчине такое обличье кажется мне отчасти смешным, – но я могу перечислить сколько угодно знакомых мне писателей и артистов, которые, увидев этого мальчика даже мельком, впали бы в экстаз, застонали и вцепились, ища поддержки, в ближайшую стопку водки. Саймон миловиден на бесцветный манер – как старый фотопортрет. Он респектабельно перерос свои прыщи и обратился в обычного английского – применительно к нему правильнее, конечно, сказать «наполовину английского» – молодого человека. Но что касается кожи Дэвида, она прямо-таки на изумление чиста, в жизни своей не видел я кожных покровов столь безупречных. Думаю, в нем есть нечто женственное. Ты, полагаю, знаешь его лучше, чем я? Как бы то ни было, его потупленный взор и алые щечки свидетельствуют о девственной скромности, в нынешних юношах редкой. Он обещает оказаться в точности таким самодовольным хлыщом, каким грозили мне его письма.

– Дэви, юный ты негодяй, как я рад тебя видеть! – сказал я, выгружая мои останки из машины.

На пороге появилось то, что ныне почти повсеместно именуется – с усмешечкой вывернутого наизнанку снобизма – «настоящим живым дворецким».

– А, Подмор, не так ли? – Я помахал ему рукой, предварительно выдержав несколько секунд сосредоточенной нерешительности, назначение коей было – показать, что я роюсь в памяти, припоминая и отвергая имена по меньшей мере двадцати других дворецких, с которыми нахожусь на дружеской ноге. У тебя, моя дорогая, такие вещи получаются сами собой, а нам, представителям Богемы, поддельная беззаботность дается с великим трудом.

– Добрый день, мистер Уоллис. Приятно снова увидеть вас, сэр.

Смею сказать, я его и на минуту не одурачил.

Дэвид с выражением собственника на физиономии, без обиняков говорившим: во всем, что касается до меня, я его гость, вытащил из багажника «остина» мой чемодан. Саймон, не оборачиваясь, помахал нам рукой и, с хрустом разворошив задними колесами гравий, унесся по какому-то новому делу.

Так, так. Вот я и на месте. На какое время я тут останусь, зависит, полагаю, от приема, который окажет мне Майкл. Твоя идея объявить ему, что я хочу написать его биографию, разумеется, хороша, однако…

Факты таковы, Джейн, и я тебе об этом говорил: по меньшей мере двое довольно авторитетных писак уже навязывались Майклу Логану в биографы и ничего не добились. В журналистских кругах Суэффорд-Холл именуют отелем «Предписанина».

Я не хочу сказать, что ничего из этого не выйдет, в конце концов, Майкл доверяет мне – примерно так же, как доверяли Гаю Берджессу[53], то есть исходя из уверенности, что уж столь-то откровенно беспутный, ненадежный человек определенно должен быть лояльным и честным, – просто мне кажется, что может потребоваться какой-то другой подход. Nousverrons се que nous verrons[54].

Дэвид, креня под тяжестью чемодана худенькое тело, уже добрался до верхних ступеней.

– Все в порядке, мистер Подмор, – сказал он. – Я покажу дяде Эдварду его комнату.

Мистер Подмор? Омерзительная буржуазность.

– Не лучше ли мне, прежде чем мы двинемся дальше, отметиться у твоих родителей? – поинтересовался я, чувствуя, как тает, удаляясь от меня, перспектива долгого чаепития на террасе, неприметно перетекающего в распитие коктейлей на веранде, к коему душа моя и стремилась.

– Мама уехала за покупками в Норидж[55], – радостно сообщил мне мальчишка, – а папа в Лондоне. Вот сюда.

Я воздержался от вопроса о том, когда возвратится Майкл. Хороший гость – это гость, никогда не задающий вопросов, касающихся обитателя дома. Хозяева, даже лучшие из них, – существа нервные и истолковывают любознательность как свидетельство недовольства.

– Превосходно, – сказал я и повалил вверх по ступеням.

По крайней мере, Дэвид, отведший мне, ни у кого не спросясь, комнату Ландсира[56], обеспечил меня первоклассными удобствами. Ты в ней когда-нибудь останавливалась? Огромная комната с очень удобной кроватью, обильно заставленная чиппендейлами[57] и хепплуайтами[58] и с превосходным видом из окон. Особый интерес представляет для меня, ибо я люблю понежиться в ванне, смежная с ней ванная комната, с вавилонским расточительством набитая разного рода дорогими маслами и мазями, – кранами можно управлять с особого пульта, расположенного рядом с кроватью. Только чокнутый вроде Майкла Логана способен нанимать слуг, чье единственное назначение – наполнять ванны, а после еще тратиться на машинерию, которая исполняет за них эту работу. Хоть шторы тут с ручным управлением, и это великое благо, ибо мало отыщется в жизни удовольствий превыше того, что получаешь, просыпаясь под шелест, с которым горничная впускает дневной свет в спальню.

Впрочем, за все приходится платить, и в комнате Ландсира расплата принимает обличье умонелепой картины, которая висит над камином. На четверти акра постыдным образом потраченного холста изображен некий спаниель, настороженно и гордо застывший на высоком замковом бастионе, с коего открывается вид на обширную спейсайдскую[59] лощину, или теснину, или как они там, в Шотландии, именуют теперь долины. Сие произведение называется – надеюсь, тазик у тебя под рукой – «Властитель всего, что он видит». Я знаю, в доме есть и другие спальни, способные предложить живопись более приемлемую, включая вполне сносную «Кумскую Сивиллу, желающую смерти»[60] и относительно скабрезного «Зевса, насилующего Европу в окружении нимф и дриад, застывших в античных позах», однако с этой комнатой им и по стилю, и по комфорту тягаться трудно, так что я готов примириться со спаниелем ради ароматических ванн и приятного вида. Я все забываю спросить у Майкла, покупает он свои произведения искусства прямо центнерами или все же бросает на них временами предварительный взгляд. Что же, по крайней мере я избавлен от несказанного ужаса комнаты Хобхауса с ее «Ибо Агнец Заблудший сыскался», способной довести любого, не обладающего совсем уж железной волей, человека до ночных кошмаров и истерической трясучки. Ты знакома с Оливером Миллсом? Старинный приятель твоего отца, да и мой тоже. Самый вопиющий из вопиющих педерастов, изгнанный из священников кино – и телережиссер, – ты наверняка знаешь Оливера. Так вот, его однажды застали мечущимся туда-сюда по коридору у двери в комнату Хобхауса, – он был завернут в пуховое одеяло и завывал: «Отведите меня на чердак, к прислуге, в собачью конуру, в гранд-отель, куда угодно!» Естественно, отыскался дурак, который поменялся с ним комнатами.

Однако властительного спаниеля, озирающего свои владения (или лучше сказать – недвижимость?), я как-нибудь выдержу, тем более что другой властительный спаниель, Дэвид, оказался так мил, что приложил кучу стараний, дабы удовлетворить любой мой каприз.

– Ага! – сказал я, увидев уставленный бутылками стол. – Все, как ему и следует быть.

Дэвид проследил за моим взглядом, остановившимся на высоком, зеленеющем, мерцающем лесе, который рос посреди сверкающего хрустального моря.

– Вы ведь предпочитаете виски, дядя Эдвард?

– Прежде чем мы двинемся дальше, дорогуша, – сказал я, – не покончить ли нам с «дядей»? «Тед» более чем сгодится, простой заурядный «Тед».

– Ну да, – сказал Дэвид. – Тед. Как Тед Хит.

– Мальчик твоего возраста слышал о Теде Хите?[61] Дэвид недоуменно уставился на меня:

– Так он же был премьер-министром, разве нет?

– А, ты про этого Теда Хита[62]. Я-то решил, что ты имеешь в виду лидера джаз-банда.

– Какой банды?

Иисусе, до чего же я ненавижу детей. И Иисусе же, до чего я ненавижу свою слабеющую память.

– Ладно, Дэвид, – сказал я, – пожалуй, я… э… приму ванну и, понятное дело, немного сосну.

– О… ну да. – Разочарование он скрывать умеет. – Абсолютно. Вы знаете, где что?

– Более-менее.

Он отступал к двери:

– Я бы… когда вы спуститесь вниз… там Южная лужайка, которая… – Дэвид показал пальцем на стену за кроватью, – вон там. Я, скорее всего, буду болтаться где-то на ней, и если вам захочется… ну, вы знаете. Поболтать.

Я ощутил себя куском свинятины.

– Дэви, – сказал я, глядя ему прямо в глаза, – это просто чудесно – опять оказаться здесь. Мы с тобой великолепно проведем время. Спасибо, что пригласил меня.

Лицо его просветлело.

– Спасибо, что приехали. Мне так много…

Он примолк, покачал головой и вышел, прикрыв за собой дверь.

Час спустя я, раскрасневшийся от хорошего виски, с кожей, лоснящейся и помягчевшей от масла пачулей, сидел перед листком писчей бумаги Суэф-форд-Холла и смотрел пред собою – в даль, лежащую за лужайкой и парком. К нудным трудам по сочинению этого письма я мог приступить попозже, а в тот миг ничто не мешало мне потягать Музу за титьки и посмотреть, не начнет ли она выражаться. Маловероятно, что стихи смогут родиться в столь мирной обстановке, но ведь не попробуешь, так и не узнаешь. Я, по обыкновению своему, набросал список слов, внушенных мне моим настроением и окружением:

Держал

Поверхность

Умащенную

Медление

Утеха

Полный

Вес

Прекротость

Вспышка

И она

Распространяет

Сюзеренитет

Все золото мочи

Все ширится

Горячее

Примерно с четверть часа я вглядывался в этот список. Потребителей поэзии редкие слова обычно раздражают, но они же никогда не думают, никогда не дают себе труда задуматься о жизни поэта. У живописца есть масляные краски, акриловые смолы и пастели, скипидар, льняное масло, холст, соболий и свиной волос. Когда ты в последний раз привычно использовала что-либо подобное? Разве что смазывая крикетную клюшку или подкрашивая ресницы. Хотя, если подумать, навряд ли тебе доводилось хоть раз в жизни смазывать крикетную клюшку, но ты понимаешь, о чем я. Хорошо, музыканты: у музыканта имеются целые машины из дерева, меди, кишок и углеродистого волокна; в его распоряжении – увеличенные септимы, знаки альтерации, дорийские лады и двенадцатитоновые ряды. Ну-ка, когда ты в последний раз прибегала к увеличенной септиме, чтобы поквитаться с любовником, или к партии фагота – чтобы заказать пиццу? Никогда. Никогда, никогда, никогда. А теперь возьмем поэта. О да, бедного поэта: возьмем горести бедного паршивого поэта. У поэта нету запаса материалов, нет у него уникальных ладов. Нет ничего, кроме слов, того же самого инструмента, которым весь клятый мир пользуется, чтобы выяснить, как дойти до ближайшей уборной, посредством которого люди отбарабанивают извинения за топорные предательства и бестолковые увертки, коими полнятся их заурядные жизни; у поэта нет ничего, только те же, все те же самые слова, которые ежедневно, в миллионах обличий и фраз, применяют для ругани, молитв, оскорблений, лести и вранья. Бедный паршивый поэт не вправе больше сказать «смежил» вместо «закрыл» или «отрок» вместо «подросток», от него ожидается, что он соорудит нам новые стихи из пластмассового, пенопластового сора, которым усеяны лингвистические полы двадцатого века, что он создаст свеженькое искусство из вербального презерватива, уже использованного в социальных сношениях. Диво ли, что время от времени мы ищем убежища в «дородстве», в «усладе», в «лазури»? Невинные слова, девственные слова, слова незахватанные и неизнасилованные, слова, само владение коими знаменует отношения с языком, подобные тем, в каких скульптор состоит с мрамором или композитор с нотоносцами. Не в том, разумеется, дело, что на кого-то когда-то все это производит впечатление. Все только и знают, что стенать насчет «герметичности» либо гордиться своим знакомством с эллипсичностью, непрозрачностью и аллюзиями, каковые, по их убеждению, сообщают любому сочинению глубину и богатство. Сволочная профессия, уж ты мне поверь.

Ладно, ладно… извинений себе напридумывать я могу сколько угодно, но подлинная правда состоит, полагаю, в том, что энергия по капельке истекала из меня в течение десяти лет, истекала и наконец истекла. Слишком много появлений в «Позднем шоу» и у Мелвина Брагга[63], слишком много предложений простенькой работы – составить и отредактировать антологию и, если на то пошло, слишком много старой доброй бухаловки. Я перечеркнул список слов, гневными буквами написал поперек листка: «ТРЕСКОТНЯ!» – и сунул его в ящик письменного стола. Следовало бы, конечно, скомкать его и выкинуть, да только один повредившийся в уме университет из Техаса уже заплатил мне за права на все мои бумаги.

– Бумаги? – переспросил я, когда со мной связался их профессор Современной Поэзии. – Что значит «бумаги»?

– Черт, ну, знаете… записные книжки, черновики, письма… бумаги.

Интересно, каким надо быть самовлюбленным и невыносимо утонченным беллеттристским[64] сутенером, чтобы хранить свои записные книжки? – спросил я себя. Полный абсурд, однако деньги предлагались хорошие, так что я потратил целый уик-энд на подделку десятков правдоподобного обличья черновиков самых известных моих стихотворений. Отродясь так не забавлялся. Я брал листок за листком, переписывал на них стихи и нацарапывал на полях по-гречески нечто неудобочитаемое или писал поперек текста разноцветными чернилами что-нибудь вроде: «а Скелтон????»[65], или «mild und leise wie er lachlt »[66], или «см. „Экономику вкуса“ Рейтлингера, том II, с. 136», или «Нет, нет, нет, нет, нет, нет! Перекрой поле, перекрой поле!!!» На одном из листков я написал карандашом: «А потомки пусть у меня отсосут», а после стер написанное. Американской аспирантке потребовалось чуть меньше четырех лет, чтобы расшифровать эту запись и написать ко мне, спрашивая, что я имел в виду. Впоследствии она на три месяца приехала в Англию, дабы продолжить свои исследования, и выяснила все досконально.

Прости, дорогая, что перескакиваю с одного на другое, но ты и представить себе не можешь, какое облегчение доставляют мне эти чистосердечные признания. К тому же, поскольку ты не сказала мне, что я должен искать, писать пока больше не о чем.

Как бы там ни было, отчаявшись что-либо сочинить, я налил себе еще стаканчик шотландского, и тут зазвонил стоящий у кровати телефон.

– Тед, это Энн.

– Любовь моя!

– Именно. Уютно устроился?

– Уютнее, чем содомит под грудой регбистов.

– Тогда спускайся вниз, нам надо поговорить. Энн ожидала меня у окна в одной из глядящих на юг гостиных. Услышав поскрипывание половиц, она обернулась и приветливо улыбнулась мне.

– Тед, до чего же я рада снова тебя увидеть.

Я подошел к окну, расцеловал ее в щеки и отступил на шаг, вглядываясь. Она всегда была прелестным маленьким существом – светлые волосы, хорошие скулы, глаза голубые, как… et cetera[67]. He знаю, хорошо ли ты с ней знакома, она ведь стала твоей теткой, только когда вышла замуж, и потому – вот тебе кое-какие сведения.

Энн познакомилась с Логаном, когда мы с ним еще разгуливали в армейской форме. В то время он не был так уж богат, а Энн и вовсе была дочерью разорившегося, ни на что не годного графа. Наш на редкость захудалый полк участвовал в каких-то дурацких дивизионных учениях вблизи Тетфорд-Чейз[68], и командир взял нас с Майклом, единственных своих офицеров, которые не говорили «пардон» и не держали за столом ножи на манер карандашей, на обед в Суэффорд-Холл, бывший в ту пору кучей заплесневелых камней, до того уж промозглой, что у беседующих в гостиной шел изо рта пар, а соски женщин торчали, точно бакелитовые кнопки. Энн было тогда одиннадцать, она исполняла обычные детские обязанности – разносила оливки и мило улыбалась гостям перед тем, как отправиться спать. Я на нее почти и внимания-то не обратил, заметил только собачью шерсть на спине ее простенького бархатного платьица.

На обратном пути, в машине – наш командир, в пьяном отупении уткнувшись носом в плечо Майкла, что-то громко бурчал, – Майкл вдруг повернулся ко мне.

– Тедвард, – прошептал он, – когда-нибудь я женюсь на этой девочке и куплю этот дом.

– Не раньше чем меня назначат поэтом-лауреатом[69], – сказал я.

– По рукам.

Водитель оглянулся на нас и подмигнул:

– А меня – лидером Лейбористской партии.

– Заткнитесь, капрал, – хором рявкнули мы, – и следите за дорогой.

Командир пробудился и облевал парадный китель Майкла.

Что потом случилось с водителем, представления не имею. Почем знать, может, его и избрали лидером партии лейбористов. Меня эти штуки никогда особо не интересовали. С определенностью могу сказать лишь одно: поэтом-лауреатом меня не назначили, и не назначили бы, даже если 6 я остался единственным живым британским поэтом, каковым я себя, кстати сказать, и считаю. Мы с Майклом покинули армию, как только закончилась наша двухгодичная служба. Десять лет спустя он женился на леди Энн, а еще через два года в голове его благородного тестя лопнул кровеносный сосуд и Майкл выкупил Суэффорд-Холл у Алека, новоиспеченного лорда Брессингэма, угодливого молодого проказника, походившего на помесь Брайана Форбса с Лоренсом Гарли[70], – Алек был рад-радехонек набить свой ящеричьей кожи бумажник наличными и упрыгать в квартиру на Баркли-сквер[71]. Вследствие извращенного каприза судьбы, всегда состоявшей в подпевалах у путеводной звезды Логана, Алек Брессингэм провел последующие пять лет, понемногу возвращая эти деньги назад – в виде проигрышей в сети казино Мэйфера[72], которой управлял тогда Майкл. Алек даже застрелиться умудрился в отеле, принадлежавшем Логану. Энн это расстроило не так чтобы и сильно – молодой человек приходился ей кузеном настолько далеким, что дальше уж и не бывает, – к тому же она всегда подозревала его в антисемитизме, черте, которую Энн, подобно многим женщинам, вышедшим замуж за представителей еврейского племени, способна унюхать в ком угодно. Меня, впрочем, она в этом грехе никогда не обвиняла, – быть может, потому, что я имел наглость, приветствуя Майкла, неизменно называть его «старым жидом». Как правило, она была рада видеть меня – пока я прилично себя вел. Я завершил осмотр Энн.

– И я ужасно рад видеть тебя, Энни, – ответил я. – Ты помолодела. Да и жирок растрясла.

– Майкл в городе. Надеется приехать на следующей неделе. Просил пнуть тебя кулаком в пузо.

Я заметил, что она, разговаривая, посматривает в окно, и проследил направление ее взгляда. Южная лужайка, как ты, наверное, знаешь, наклонно уходит к озеру, перед которым возвышается миниатюрная копия виллы «Ротонда»[73] – своего рода летний домик. Энн, увидев, что я наблюдаю за ней, пожала плечами и улыбнулась.

– Там Дэвид, – сказала она. – Знаешь, Тед, по-моему, твой приезд – это лучшее, что могло с нами случиться.

– Ну да, – уклончиво откликнулся я.

– Я так беспокоюсь о нем. Мне нужно тебе рассказать… это немного странно…

Она умолкла. В дверях стоял Саймон.

– Мам, я хочу сгонять в Уимондэм[74], повидаться с Робби. Ничего?

– Да, дорогой.

– Я, может, останусь там на ночь.

– Хорошо-хорошо. Только скажи Подмору, что тебя не будет к обеду…

Он кивнул и удалился. Энн села.

– Армия, насколько я понял? – спросил я, присаживаясь рядом с ней на софу.

Похоже, вопрос поставил ее в тупик:

– Армия? Какая армия?

Я указал на дверь:

– Саймон.

– А. Да. Да, верно.

– С ума сойти, – забалабонил я, чтобы дать ей время собраться с мыслями и свалить с души груз, который Энн явно хотелось свалить. – Я-то пошел служить только потому, что иначе меня упекли бы в кутузку. А мысль, что кто-то и впрямь хочет поступить на военную службу, хоть это и не обязательно… призывную комиссию он уже прошел?

– Призывных комиссий больше не существует… теперь у нас «комплектующие».

– А, ну да, – учтиво пробурчал я, с великим удовольствием изображая бывалого ветерана, заслышавшего пение военной трубы. – Конечно. «Профессионалы», так они себя теперь называют. Нынче уже недостаточно умения не позволять графину с портвейном, когда тот идет по кругу, касаться стола. Нынче необходимо говорить на кантонском диалекте, уметь разобрать двигатель танка, руководить дискуссиями насчет посттравматического стресса и знать на зубок имена своих подчиненных.

– Тед, – наконец сказала она с оттенком мольбы в голосе, – ты поэт. Художник. Я знаю, тебе нравится… подшучивать над собой, но ты ведь такой и есть.

– Я такой и есть.

– Большинства твоих стихов я никогда толком не понимала, но ты же их не для того и писал, верно?

– Ну…

– Однако я сознаю, ты наверняка должен был много размышлять над… не знаю… над идеями.

– Молодой поэт однажды сказал Малларме: «Я сегодня придумал совершенно потрясающую идею стихотворения». «Да что вы, – ответил Малларме, – какая жалость». «Что вы этим хотите сказать?» – спросил уязвленный поэт. «Ну как же, – ответил Малларме, – стихи ведь делают не из идей, верно? Их делают из слов».

– Ах, Тед, поговори со мной серьезно, хотя бы разок. Прошу тебя.

Я, собственно, и полагал, что говорю серьезно, тем не менее сообщил своей физиономии уместно меланхоличное выражение и склонился к Энн.

– Нас всех тревожит, что Дэви становится каким-то странным.

– Вот как?

– Нет, ничего такого уж определенного. – Энн приложила, словно покрасневшая девица, ладони к щекам. – Он на редкость славный. Ужасно добрый, ужасно заботливый. Все находят его до крайности милым. И в школе никаких неприятностей. Просто нам кажется, что он немного… не от мира сего.

– Мечтатель.

– Да нет, не совсем так. Мне кажется, у него так мало… общего с нами. Ты меня понимаешь?

– Ты же сама знаешь, в его возрасте возможность побыть одному многое значит.

– На прошлой неделе у нас были к обеду гости, и Дэви звонким таким голосом спросил жену местного члена парламента: «Как вы думаете, у кого из животных самый длинный пенис?» Она истерически захихикала и переломила ножку своего бокала. А Дэви настаивал: «Нет, ну как по-вашему, у кого? У какого животного?» В конце концов она, просто из отчаяния, назвала синего кита. «Нет, – сказал Дэви. – У самца кроличьей блохи. Длина эрегированного пениса самца кроличьей блохи равна двум третям длины его тела. Вам это не кажется поразительным?» Тут он заметил, что все мы уставились на него, попунцовел и сказал: «Простите меня, пожалуйста. Я просто не умею поддерживать беседу». Вот так, Тед. Тебе это не кажется необычным?

– Еще бы, – ответил я. – Это я насчет бедной самки кроличьей блохи. Надеюсь, природа облагодетельствовала ее приспособлением достаточно эластичным, чтобы принять столь жуткий инструмент. Но, говоря по правде, – поспешно добавил я, увидев, что Энн ждала вовсе не такого ответа, – Дэвиду пятнадцать. Пятнадцатилетки всегда производят странноватое впечатление. Им нравится трясти прутья своей клетки, рваться с поводка, отыскивать свое… свое место, – по-моему, это так называется.

– Ты поймешь, о чем я, когда проведешь с ним какое-то время. Он так неприступен, так отчужден. Как будто он здесь в гостях.

– Собственно, в гостях-то здесь я, – сказал я, вставая, – и это замечательное ощущение. Но, разумеется, я присмотрюсь к нему, если ты хочешь именно этого. Думаю, скорее всего выяснится, что он влюблен в дочку егеря, что-нибудь в этом роде.

– Едва ли. У нее заячья губа.

– Для любви это не помеха. На Руперт-стрит была одна шлюха с заячьей губой. Так она с ее помощью такое вытворяла…

Впрочем, я решил оставить эту историю на потом, отвесил прощальный поклон и направил стопы свои к Южной лужайке.

* * *

Дэвид уже покинул «Ротонду» и теперь лежал перед ней на траве – ничком, пожевывая стебелек подорожника.

– Добрая ванна, добрый сон? – спросил он.

– С последним не получилось, – ответил я, присаживаясь на нижнюю ступеньку поднимающейся к летнему домику каменной лестницы.

Он, прищурясь, взглянул на меня.

– А это сооружение вам к лицу, – сказал он. – То же благородство пропорций.

Нахальный щенок.

– В твоих словах правды больше, чем тебе кажется, – ответил я, оглянувшись на строение за моей спиной. – Джон Бетчеман[75] дал мне прозвище «Воловья Ротонда».

Дэвид почтительно улыбнулся и вынул стебелек изо рта.

– Вы плакали? – спросил он.

– Приступ сенной лихорадки. Воздух полон пыльцы и прочих неестественных поллютантов. Видишь ли, мои мягкие ткани настроены на Лондон с его благодетельными сернистыми соединениями и оздоровляющим азотом.

Он покивал:

– Я видел вас в окне с мамой.

– О, а!

– Разговаривали обо мне?

– Помилуй, откуда такая мысль?

– Ну, – он опустил взгляд на переползающего через его пальцы паучка, – она за меня беспокоится.

– Если бы тебе пришлось давать в газету, в раздел «Требуются», объявление о найме матери, то лучшей фразы, чем «Должна быть готова к необходимости беспокоиться круглые сутки», ты бы для описания ее обязанностей придумать не смог. Таково основное занятие матерей, Дэви. И если они перестают беспокоиться хотя бы на десять минут, это наполняет их беспокойством, так что они начинают беспокоиться с удвоенной силой.

– Это я понимаю… но только обо мне она беспокоится сильнее, чем о Саймоне или близнецах. Я же вижу, как она на меня поглядывает.

– Да, но ведь у близнецов есть няня, так? А Саймон, как ни крути, он…

– Он – что?

Мне не хотелось прибегать к таким словам, как «зауряден», или «скучен», или даже «неумен», – словам, скорее всего, несправедливым.

– В Саймоне больше привычного, традиционного, ведь так? Ну, ты знаешь, староста класса, регби, армия, все такое. Он… надежен.

– А я, выходит, ненадежен?

– Чертовски надеюсь, что это так. Я бы не хотел, чтобы у меня под ногами путался крестник, о котором нельзя сказать, что он необуздан и опасен.

Дэвид улыбнулся:

– Мама, наверное, рассказала вам о том обеде?

– Ты насчет кроличьей блохи?

– Почему разговоры обо всем, что связано с сексом, так смущают людей?

– Меня не смущают.

– Нет?

– Определенно нет. – Я вытащил сигарету.

– Вы ведь отдаете сексу немалое время, верно? Все так говорят.

– Немалое время? Это как посмотреть. Я не отказываюсь ни от каких предложений по этой части, вот это верно.

– Саймон говорит, что однажды видел вас с миссис Брук-Камерон.

– Да ну? Надеюсь, его это зрелище повеселило. Дэвид встал, стряхнул со штанов травинки.

– Может быть, пройдемся?

– Давай. Ты сможешь срезать молоденький ясень и сделать из него клюку для меня, а заодно уж сообщишь мне названия полевых цветов.

Мы направились к озеру и к рощицам за ним.

– По моему мнению, – сказал Дэвид, – любви люди стесняются больше, чем секса.

– Ага. И почему ты так думаешь?

– Ну, о ней ведь никто не говорит, правда?

– А по-моему, люди главным образом о ней и говорят. Возьми любой фильм, любую популярную песню, любую телепрограмму. Любовь, любовь, любовь. Занимайтесь любовью, а не чаепитием. Все, что нам нужно, это любовь. Любовь – огромная страна. Любовь загубит мир.

– Ну, это все равно что заявить, будто они постоянно говорят о вере, потому что то и дело повторяют «Боже мой!» и «Иисусе!». Они упоминают о любви, но по-настоящему о ней не разговаривают.

– А вот интересно, – сказал я, – ты когда-нибудь был влюблен?

– Да, – ответил Дэвид. – С тех пор как себя помню.

– М-м.

Некоторое время мы продвигались в молчании, огибая озеро. Поверхность воды рябила от гребляков, стрекоз и множества скользящих по ней насекомых, опознать которых я не мог. Тяжелый, мясистый запах воды, гниения, грязи поднимался от берегов. Дэвид все время озирался на ходу, стреляя глазами туда и сюда. Не думаю, чтобы он что-то искал. Мне вдруг вспомнилась игра под названием «комната Гектора», я однажды играл в нее в Шотландии, когда гостил у Кроуфордов. Знаешь такую? Тебя на минуту заводят в комнату, ты оглядываешься, потом выкатываешься из нее и ждешь, пока прочие игроки заходят туда по одному и производят небольшие перестановки – передвигают настольную лампу, прячут мусорную корзинку, меняют местами пару картин, приносят какой-нибудь новый предмет – в этом роде. Потом ты возвращаешься и стараешься указать столько изменений, сколько сможешь. Кроуфорды поначалу играли в нее в комнате своего сына Гектора, отсюда и название, настоящее же ее назначение, как мне всегда представлялось, состояло в том, чтобы показать гостям, мужчинам и женщинам, где чья спальня находится – дабы они могли с большей легкостью предаваться ночному блуду. Мне, во всяком случае, она никакой другой пользы не принесла. Так или иначе, на лице игрока, возвращавшегося в измененную комнату, появлялось особое выражение – медленная улыбка, рыщущий, мечущийся из стороны в сторону взгляд, вспышки подозрительности и радостные, резкие повороты головы, словно он надеялся, что успеет застукать предметы обстановки в самом процессе их перемещения. Вот эти мгновения игры и напомнило мне, причем в точности, поведение Дэвида.

– Пожалуй, я скорее имел в виду следующее, – сказал я. – Пребывал ли ты когда-либо в состоянии любви? – как ни кошмарно звучит эта фраза.

Дэвид остановился, вглядываясь в древесный гриб на стволе ольхи, у самой земли.

– Конечно, – ответил он. – С тех самых пор, как себя помню.

– Гм. Тогда позволь мне, Дэви, выразиться погрубее. Ты когда-нибудь испытывал вожделение?

Он поднял на меня взгляд и медленно повторил:

– С тех самых пор, как себя помню.

– Правда? И ты что-нибудь предпринимал по этой части?

Он чуть покраснел, но ответил резко:

– Нет. Абсолютно ничего.

– А есть кто-нибудь, кто тебе особенно по душе?

– Вы помните рождественскую охоту, четыре года назад, – сказал он, – когда кто-то подменил патроны и всюду летали конфетти?

– Очень живо.

– Тогда все решили, что это дело рук тех типов из «Нового века»[76], которые жили в Восточной сторожке.

– Да, припоминаю, ходили такие разговоры.

– Ну так это не они.

– Нет?

Пока мы возвращались вокруг озера к дому, он рассказал мне, чьих это рук было дело. Он не взял с меня клятвы сохранить тайну, никаких глупостей в этом роде, но поскольку помпезный ритуал ружейной охоты никогда мне особого удовольствия не доставлял, я все равно не собираюсь открывать ее кому бы то ни было. Кроме тебя, конечно. В ближайшие дни я переделаю поведанное им в занимательный рассказик и пошлю его тебе отдельным письмом.

И только вечером, переодеваясь к обеду, я вдруг сообразил, что на последний мой вопрос Дэвид так и не ответил.

III

20 июля 1992, черт знает какая рань

Уже понедельник, дело идет к семи утра, и большую часть ночи я провел, сочиняя это послание.

После обеда настроение у меня было самое паршивое. Никто не остался, чтобы выпить со мной, никто не пожелал сыграть в карты, вообще как-то поразвлечься. Я поднялся наверх, в мою комнату, и предался хандре.

Такие приступы уныния объяснению поддаются с трудом. Хотя можно, конечно, попытаться найти для них разумное обоснование. Не исключено, что я лезу на стену всего-навсего из чувства вины, – как ни крути, а я злоупотребляю гостеприимством Логанов: ведь я, если называть вещи своими именами, твой платный шпион. Но это объяснение нынешнего моего душевного состояния кажется мне малоправдоподобным, думаю, дело тут скорее в моих мафусаиловых веках.

Вот я лежу в моей комнате под огромным балдахином и прислушиваюсь к обычному в летнюю пору ощущению – чешется там, чешется тут. Зазудело там, это породило зуд здесь, а это порождает зуд еще в одном месте, и в конце концов я обнаруживаю, что дергаюсь уже весь, как та девчонка в фильме про изгнание дьявола. Примерно то же самое происходило и в моей голове, в ней тоже словно бы лопались какие-то зудливые пузырьки. Виски я мало принял перед тем, как залечь, вот в чем вся штука.

Мне скоро стукнет шестьдесят шесть, думал я, активная физическая жизнь подходит к концу. Тело мое, когда я двигаюсь, напоминает и обличьем, и звуками, которые оно издает, наполненный йогуртом пластиковый пакет; моя способность сосредоточиться на чем бы то ни было – единственное, если не считать эгоизма, что необходимо поэту, – слабеет. Супружества мои закончились пшиком, а в смысле профессиональном никто меня всерьез не воспринимает. «Поэт правого крыла» – так они меня именуют. Типичная тупоумная херня. Только потому, что я не вторю сладкоречивым заповедям академической коза ностры, только потому, что я в гробу видал титулы и приличные манеры, только потому, что я понимаю разницу между политикой и поэтикой, только потому, что мне присуще определенное чувство национальной принадлежности, только потому, что я считаю Киплинга поэтом лучшим, чем Паунд[77] (точка зрения, кстати сказать, которую начинают в последнее время разделять даже привыкшие ходить по скользкому льду представители академических кругов), – только потому, коротко говоря, что у меня имеется собственная башка на плечах, меня принято игнорировать и принижать. Ну и пошли они в жопу. Пошли в жопу все до единого. Впрочем, в этом нет никакой необходимости: они давно уже там. И все же меня не покидает чувство – чувство, от которого я никак не могу избавиться, – чувство, что меня, вот на этом самом этапе моей жизни, турнули из газеты по причине более чем резонной – да нет, не так, резонная-то она, конечно, резонная, но я хотел сказать, что добился увольнения сам, и более чем осознанно.

Ну еще и идиотизм существования, он тоже не давал мне заснуть. Тебе, наверное, приходилось переживать мгновения, в которые жизнь кажется бесконечно абсурдной? Особенно теперь, когда над тобой висит угроза смерти. Со мной это чаще всего случается, когда я смотрю из окна движущегося автомобиля или вагона. Вдруг попадается на глаза что-то совершенно обыденное, какие-нибудь колокольчики, кивающие на насыпи, или семейство, устроившее пикник посреди придорожной автостоянки, и вдруг твой разум оказывается не способным более поддерживать представление о мире, полном жизни, материальных объектов и твоих собратий, человеческих существ. Сама идея Вселенной становится чудовищной, и ты обращаешься в чуждое этому миру существо. Что, черт подери, думает себе это дерево? Почему вон та куча гравия так терпеливо торчит на одном месте? И чем занимаюсь я сам, таращась в это окно? Почему все эти молекулы стекла слиплись воедино и повисли в воздухе, позволяя мне глядеть сквозь них? Такие мгновения проходят, естественно, и мы возвращаемся в царство сущего, к нашим унылым помыслам и еще более унылым газетам; секунда, и мы снова становимся частью мира, готовой обозлиться до апоплексического удара из-за тупости некоего министра или озаботиться участью какого-нибудь нового идиотического направления в искусстве, – мы снова обращаемся в часть огромной навозной кучи. Отсутствие наше в ней было столь мимолетным, а наша способность как-то им управлять – столь пренебрежимо малой, что никаким усилием воли повторить этот опыт нам не удается.

Питера Камбрика, которого я довольно близко знал в семидесятые годы, – боюсь, ты тогда еще под стол пешком ходила – до самой его кончины мучила история, связанная с одной, в 1964 году происходившей, охотой в Южной Африке. Он подстрелил пару слонов – одного этого по нынешним понятиям довольно, чтобы обречь его на вечное проклятие, – но ухитрился добавить к ним еще и двух бушменов, а подобные подвиги не приветствовались уже и в те времена. Сто лет назад еще можно было завершить рассказ о таком происшествии словами: «Разумеется, всю эту историю замяли». Но в 1964-м история выплыла наружу и совершенно изгадила Питеру жизнь – имя его, как имя простофили Профьюмо[78] или одного из участников уотергейтской[79] шайки, оказалось навеки связанным со скандалом. Все дело в том, что Питер был превосходным стрелком, и потому поползли слухи, будто он намеренно взял тех туземцев на мушку. Поверить в это было трудновато, поскольку Камбрик происходил из прогрессивной семьи, отстаивал в палате лордов интересы либералов и неизменно голосовал за отмену смертной казни. Объяснение случившегося свелось к тому, что он ошибочно принял пощелкивания, посредством которых общаются друг с другом обитатели пустыни Калахари, за крики страусов. Этого хватило, чтобы Питер сохранил возможность появляться в гостиных сильных мира сего, однако так и не избавило бедолагу от приставшего к нему отпечатка некоего неприличия. Так или иначе (набираю побольше воздуху в грудь), отпечаток этот был небезосновательным: как-то в середине семидесятых мы с Питером в одной машине возвращались в Лондон после розыгрыша «Челтнемского золотого кубка»[80], понемногу надираясь на заднем сиденье дармовым «Хайном» или «Мартеллем», не упомню уж, какой из коньячных домов был в те времена спонсором скачек, и Камбрик признался мне, что действительно тщательно и осознанно прицелился сначала в одного туземца, а после в другого, но сказал при этом, что у него имеется оправдание. Похоже, ему внезапно выпало одно из странных мгновений, которые я тебе описал. Вся обстановка, которая его окружала: «велд», деревья, дичь, носильщики, самое небо над головой, – все стало для него нереальным. Существование утратило какой бы то ни было смысл. Жизнь лишилась даже преходящего значения – и его, и чья-либо еще. Впрочем, выпустив вторую пулю, он опомнился и уронил ружье, шепча «боже мой, боже мой», пока до него доходила вся суть случившегося.

«То, что я испытал тогда, Тед, – сказал он мне, – было самым настоящим экстазом».

«Экстазом?».

«С того дня я прочел многое из написанного матерью Юлианией[81], проштудировал «Пелену незнания»[82]. Мистиков. «Экстаз» означает по-гречески пребывание за пределом собственной личности».

«М-м, – отозвался я. – Ну да. Но ты же понимаешь, друг мой, что суд счел бы это оправдание шатким».

«Есть высший суд», – ответил с сентиментальной сентенциозностью хорошо образованного человека Питер, на чем мы эту тему и оставили.

Так я лежал, мучимый многоразличным зудом, и проклинал склад моего ума, впадающего при всяком столкновении с безнадежной бессмысленностью существования скорее в апатию, чем в экстаз. Когда любой внешний толчок порождает внутреннее отталкивание, человеку приходится искать причины, которые позволят ему вылезать по утрам из постели, – причины, во всяком случае, более основательные, чем боязнь нажить пролежни.

Я отбросил одеяло, босиком доковылял до столика с напитками и уставился на бутылки.

«Хрен господень, – сказал я себе. – Еще и четырех утра нет. Неужели я докатился до этого?»

Так я и простоял, глазея на бутылки с виски, более часа. Серебристый свет между шторами, над высокими зелеными горлышками, сменился белизной, птичье пение наполнило воздух. А я все никак не мог унять слез. Вздорных слез, слез разочарования, сентиментальных слез, слез вины… Не знаю, что это были за слезы. Просто слезы, праздные слезы.

Погулять, подумал я, хватаясь за полную бутылку и втискивая ступни в обувь. Погулять, самое милое дело.

Решив не связываться с огромной парадной дверью – что было чревато сложностями, – я вылез через французское окно гостиной на террасу и некоторое время слонялся там, принюхиваясь к утреннему воздуху и стараясь убедить себя, что качеством он куда выше нашего лондонского тумана.

Несмотря на все окружавшие меня признаки кипучей жизни – на уже упомянутых птиц, на ростки, выбрасываемые зеленью газонов, деревьями и кустами, – я остро сознавал, что вокруг стоит мертвенный покой. А возьми тот же Лондон – в половине пятого утра он положительно бурлит. Выхлопы с громом несущихся по пустым улицам газетных фургонов, плеск извергаемой отверженными мочи, быстрое стаккато дешевых стилетов, пощелкивающих один о другой в переулках, дребезжание одинокого такси и орущие на площадях и улицах дрозды с воробьями – орущие громче, чем в какой угодно деревне, – все эти звуки оживают и обретают значение благодаря свойству, которое присуще каждому великому городу: акустичности. В городе все звенит.

Сельский мир напрочь лишен резонанса, отзвуков или эха, напрочь лишен этого благовеста цивилизации. Что и делает его очень милым для оздоровительных наездов в наугад арендованный дом или воскресных вылазок, но решительно непригодным для человеческого существования. Сельские жители, разумеется, думают иначе: дай им волю, они бы выстлали Пикадилли и Стрэнд мхом и запустили бы плющ по стенам Букингемского дворца – только для того, чтобы не дать ни единому звуку отражаться от них рикошетом. И с идеями дело обстоит в точности так же. Выкрикни поутру в столице какую-нибудь мысль, и она в тот же день появится в последнем вест-эндском выпуске «Стандард», раздел «Дневник лондонца», в тот же вечер станет предметом визгливых дебатов в клубе «Каркун», а через неделю будет осмеяна на страницах «Тайм аут»[83] как устаревшая. Бессмысленно – вне всякого сомнения; отвратительно – еще бы, но определеннейшим образом знаменует обстановку куда более живую, чем в идиллической аркадии, где продвижение всякой идеи обладает разительным сходством с прыжками проколотого теннисного мячика по торфяному болоту.

Должен, впрочем, признать, что одна штука удается сельской местности на славу, и это роса. Она-то, пока я стоял на террасе, облокотясь на балюстраду и сжимая в руке бутылку виски, из которой не отпил пока ни глотка, и приковала мой взгляд. Широкая полоса муравы, уходящая к огражденной канаве, и за канавой, там, где временами пасутся лошади, трава погрубее – все это, как и можно было ожидать и даже требовать, купалось в прелестной, притягательной росе. Однако мое внимание привлекла полоска травы потемнее, пересекавшая лужайку посередине, – явный след недавно прошедшего здесь человека. Садовник, подручный садовника, егерь или кто-нибудь из прислуги даже в наши неблаговоспитанные времена, рассудил я, наверняка держались бы дорожки, так кто же – быстрый взгляд на часы, – кто из домашних стал бы бродить здесь в три робкие минуты шестого?

И я пошел по следу, немедля промочив бывшие на мне великолепные, оленьей кожи, штиблеты. Плевать, думал я – совершенно как девица из Армии спасения, открывшая для себя фильм «Жизнь в шестидесятых», – это Приключение. Я шел по свежему следу человека, прошедшего здесь незадолго до меня, пока не добрался до угла лужайки – места, откуда она начинала круто спускаться к глубокой канаве. Земля здесь была побурее и поголее, выжженная солнцем, изморенная жаждой, роса на нее не ложилась, а если и ложилась, то мгновенно впитывалась, так что никаких следов я больше не видел.

Если только у загадочного существа, которое я преследовал, не было в каблуках пружин, достаточно мощных, чтобы позволить ему (или ей) перескочить через канаву, оно, надо полагать, поворотило направо, к темным, плотным зарослям лавров и рододендронов. Ну и я потопал туда же, уже ощущая себя изрядным ослом.

Это место, один из тех окраинных участков парка, с которыми не способен справиться никакой садовник, так густо поросло зловещего вида кустарником, что ни малейшего прохода мне отыскать не удалось. Я стоял у его кромки, помахивая, как булавой, бутылкой и вслушиваясь. Ни звука. Трава тут росла довольно пышная, но никаких следов человеческого присутствия она не являла. Я повернулся и, сильно озадаченный, пошел обратно, в конец лужайки. Против собственной воли я начал размышлять над произнесенным тобой словом «чудо». Не думай, дорогая, что я спятил, и все же скажи, может, ты видела, как кто-то… мой разум неистово противится этой мысли… как кто-то летает? Курам на смех, конечно, и все-таки… дай мне знать, отвечает ли это тому, что я должен был обнаружить.

Я понимал, что чувства мои не лишены сходства с теми, какие обуревают человека, пытающегося определить источник загадочных ночных шумов, мешающих ему заснуть. Он стоит на лестнице, сердце его колотится, рот приоткрыт. Очевидные варианты отпадают один за другим: постукивающие по оконному стеклу усики плюща; его собака, жена или ребенок, шурующие в кладовке; доски пола, потрескивающие при включении автоматического обогревателя. Все это не годится, и он начинает обдумывать причины менее вероятные: бьющуюся в смертных судорогах мышь; нетопыря, залетевшего в кухню; кошку, случайно (или намеренно) наступившую на пульт дистанционного управления и перемотавшую видеокассету, – однако и они не могут вполне объяснить звук, услышанный им, и потому… если человек этот хоть немного похож на меня, он торопливо семенит наверх, ныряет обратно в постель и накрывает ухо подушкой, притворяясь, будто ничего и не слышал.

Я дошел до края канавы и оглядел лежащую за ней часть парка. Никаких следов человеческих ног я не увидел, но, возможно, я просто смотрел не под тем углом. Чувствуя себя идиотом всех двенадцати разновидностей сразу, я соскользнул в канаву и вскарабкался на другой ее крутенький бережок, держа в руке единственное мое оружие – бутылку десятилетней выдержки виски. Снова оказавшись на уровне парка, я прошелся по густой траве, отыскивая хоть какие-нибудь признаки того, что здесь недавно побывал человек. Ничего. Ни единого следа. Я оглянулся и увидел оставленные мною четкие отметины. Нет, никто здесь пройти не мог. Еще пара шагов вперед – и тут, без всякого предупреждения, нога моя врезалась во что-то твердое, железное. Подскочив, точно шотландский танцор, я испустил сдавленный вопль. Отвратительная боль разливалась по моей озябшей, мокрой ступне, отвратительный поток непристойностей изливался из озябших, мокрых уст. То была кадка, наполовину врытая в землю, укрытая высокой травой тяжеленная кадка из оцинкованного железа.

Я попрыгал немного на месте, кривясь от боли – ноготь на большом пальце, имеющий склонность к врастанию в плоть, с силой врезался в носок штиблета. Откупорив бутылку, я поднес ее к губам. Но когда аромат виски уже ударил мне в нос, я остановился.

Во всем этом происшествии присутствовало нечто немыслимо глупое и до смешного сентиментальное – но также и тревожащее чрезвычайно. Отпечатки ног, не ведущие никуда; человек, идущий по ним с бутылкой виски в руке; преследование, завершившееся столкновением с кадкой. Я, как ты знаешь, Джейн, к фантазиям не склонен. Всякого рода ниспосылаемые провидением символы ничего для меня не значат – только символы, изобретенные человеком, – и все же я был бы совсем уж тупой, изуверски рационалистической задницей, если бы не задумался над этой точно во сне привидевшейся последовательностью.

Я выругался и, не отпив ни капли, закупорил виски, потом высоко поднял руку и отпустил бутылку, и та с лязгом и звоном рухнула в кадку. Хотя бы на миг, решил я, позволю себе чуть-чуть суеверности. Не все же мертвую пить?

Снова переправившись через канаву, я заковылял к дому, раздраженно прихлопывая себя ладонями по бедрам. И с каждым шагом, отдалявшим меня от канавы, во мне разрасталось сознание моей вины. Кем же надо быть, чтобы выбросить полную бутылку десятилетнего виски? Может, беда не в том, что я выпил слишком много, а в том, что выпил мало; о том же, что я и спал всего ничего, не приходится и говорить, но самое главное – я так и не докончил вот это, первое из писем к тебе. Дальнейшее пьянство я решил отложить до дневного времени, сон тоже мог подождать. И все-таки вот в эту минуту, к которой я рассказал тебе – до крайности бессвязно – практически все, что стоило рассказать, я ощущаю себя усталым, как беспородная собака, и рука моя больше уже не способна выводить буквы, а потому отскребись, дорогуша, и дай мне покой.

Твой преданный крестный отец

Тед.

IV

Дэвид с подобием упрека смотрел в потолок. То самое, ужасное, случилось с ним снова. Сколько ни заставлял он себя опускаться мысленно в смрадную клоаку или подниматься к ослепительным шпилям, кровь все равно приливала в ноющие волокна, а щеки все равно горели от пульсирующего жара.

– Ложись! – задыхаясь, выпалил он. – Ложись, ложись, ложись.

Он знал, что с ним происходит. Отлично знал, что мошонка его переполнена и разбухла от семени, что все эти трубки и завитки напряжены и раздуты давлением того, что стремится выплеснуться наружу. Вот уже год, как он испытывал одно слякотное поражение за другим, пробуждаясь со знанием, что ночью плотину опять прорвало. Совладать со своим телом во сне он не мог, тут ему винить себя было не в чем, но он не вправе, не должен допустить, чтобы его сознательное «я» пало жертвой этого злобного, тыкливого, напористого уродства.

Обманутые летней зарей часы над конюшнями пробили четыре.

Дэвид встал. Он содрогнулся – постыдная голова чудовища неторопливо проехалась по ткани пижамных штанов, на подрагивающую секунду узкая щелка на этой головке, слепо тычущейся в ткань, приотворилась, и тут головка отыскала ширинку и все чудище, трепеща, выставилось вверх, раздвоенное, точно дурацкий знак победы.

– Остановись, остановись! – задыхался Дэвид. – Ох, ну пожалуйста… пожалуйста…

Но ничто не способно было остановить его – ни холодная вода, ни молитва, ни угрозы, ни обещания.

Стоя у кровати, Дэвид яростно стиснул гада, словно желая его придушить.

– Я… тебе… покажу!.. – прорычал он, в гневе дергая мерзавца вверх и вниз.

Сволочь. Оно опять победило. Нити семени вырвались из его кончика и с торжествующими шлепками оросили ковер.

Дэвид бросился на кровать, уязвленный, взбешенный, отчаявшийся. Он плакал в подушку и клялся, что такого никогда больше не будет.

Спустя недолгое время он почувствовал облегчение, снова встал и начал одеваться.

Он подгадал так, чтобы последние пять слов его молитвы совпали с пятью ударами башенных часов.

– Милостивый, кроткий, истинный, сильный и ЧИСТЫЙ! – выдохнул он.

Дэвид надеялся, что слово «сильный», которое он добавил к молитве, позволит ему избежать бедствий, подобных тому, что случилось около часа назад. Чистота требует силы. Откуда эта сила возьмется, сказать он не мог. Не из чистоты же, в самом-то деле? Это уж было бы тем, что отец называет «поправкой-22». Сила исходит изнутри.

Ладно, пора уходить. Здесь хорошо, но нельзя же допустить, чтобы…

Внезапно он замер в тревоге. Шаги! Дэвид ясно расслышал шаги. Кто-то, шаркая, приближался к нему. Вот кашель, потом звуки рвоты. Дядя Тед! Ни малейших сомнений, это дядя Тед. Куда он собрался в такую рань? Он же из тех, кто раньше десяти, самое малое, никогда не встает. Дэвид не шевелился, он только крепко зажмурился, хотя вокруг него и стояла непроглядная тьма. Дядя Тед снова закашлялся и побрел куда-то в сторону, направляясь, решил Дэвид, к зарослям лавров.

Потом дядя Тед опять возвратился, постоял прямо над ним, сопя, чертыхаясь и притоптывая ногой, так что земля летела Дэвиду в лицо. Дэвид не осмеливался стряхивать комочки грязи. Он просто лежал на теплой земле и ждал. Он вслушивался в звуки, издаваемые карабкавшимся куда-то дядей Тедом, в какой-то глухой перестук. Уж не пытается ли дядя Тед отыскать дорогу сюда? Дэвид затаил дыхание. Звуки прекратились. Наступило безмолвие. По щеке Дэвида ползла мокрица.

Внезапно послышался громкий лязг, следом рев и проклятия. Дядя Тед в парке! Господи, что он там делает?

– Ах ты, мудацкая, адская, богомерзкая сука, педрила обосранный… – услышал Дэвид. Потом какой-то хлопок. Хлопок походил на звук, издаваемый пробкой, когда ее вытягивают из бутылки.

«Может, я с ума схожу», – подумал Дэвид. Снова какой-то лязг, и снова шум возни. Дэвид опять затаил дыхание.

В конце концов дядя Тед, пыхтя и что-то досадливо бурча, утопал в сторону дома.

Минут через десять, аккуратно опустив за собой покрытую дерном дверцу, Дэвид из канавы вглядывался в дом, отыскивая в нем признаки жизни. Затем опустил взгляд и, увидев следы на лужайке, выбранил себя.

– Ну конечно! – прошептал он. – Роса! Мне следует быть осторожнее.

Глава четвертая

I

Онслоу-Террис, 12а, ЛОНДОН, ЮЗ 7

Вторник, 21 июля 1992

Дорогой дядя Тед!

Сегодня утром пришло Ваше письмо. Я перечитала его много раз. Во-первых, потому, что почерк у Вас очень неразборчивый и некоторые двусмысленные фразы ставили меня в тупик. Во-вторых, потому, что в письме немало такого, что озадачило меня по совершенно иным причинам. Что касается почерка, я, к примеру, долгое время гадала, что Вы имеете в виду, говоря об «омулевых пропилеях» Дэвида. Я знаю, Дэвид очень любит животных, и все-таки Ваше выражение представлялось мне до крайности странным, пока я не догадалась, что речь идет об «отроческих прелестях». В другом месте Вы называете себя представителем Валенсы, что также показалось мне несколько неожиданным. Теперь я думаю, что на самом деле Вы написали «Богемы». А уж наткнувшись на фразу «ведь я, если называть вещи своими именами, твой сменный шиньон», я и вовсе решила, что виски лишило Вас последнего разумения. Однако потом, приглядевшись к написанию Вами различных букв и свыкнувшись с Вашим почерком, я поняла, что это означает «твой платный шпион».

Что и приводит меня к самому главному. Тед, мне не хочется, чтобы Вы считали себя гадюкой, которую пригрели на своей груди Логаны, или какой-то подколодной змеей Суэффорда. В самом начале письма Вы упомянули о троянском коне – это тоже плохая аналлегория. Вы старинный друг Майкла и Энн Логан, приехавший к ним в гости. Вы – крестный отец одного из их сыновей. Что же такого странного в том, что Вы поживете у них немного? Конечно, это правда, что именно я попросила Вас поехать в Холл, правда и то, что я плачу Вам за передачу мне Ваших впечатлений, но я делаю это в полной уверенности, в полной уверенности, что стоит Вам пробыть там недолгое время, как Вы обнаружите: Ваши собственные инстинкты писателя и друга Логанов внушают Вам желание остаться с ними подольше. На самом-то деле я уверена, что Вас оттуда и палкой выгнать не удастся. У Вас столько же оснований относиться к себе как к платному шпиону, сколько у серьезного фотожурналиста – считать себя пронырливой ищейкой.

Вам может казаться, что, ввязавшись в эту историю, Вы просто потакаете капризу умирающей невротички, достаточно обезумевшей, чтобы щедро платить Вам. Возможно, так оно и есть. Вот уже месяц, как я перебираю в уме случившееся, спрашивая себя, не приснилось ли мне все это. Некоторое время назад я обратилась к священнику, и он сказал мне, что «умирающим людям часто являются видения». Я повидалась и с психиатром, и он сказал то же самое, хоть и другими словами: «Травмированный разум обманывает себя реалистичными образами, которые служат посредниками между желаемым и страшной реальностью. В смысле более широком общество проделывает то же самое с помощью кино – и телеиндустрии». Что-то в этом роде. И все-таки я знаю, что знаю то, что я знаю. Мне не хочется ставить Вас в неловкое положение, говоря, что мне теперь известно: Бог существует, Он совершенен и так же реален, как ручка, которую я сейчас держу в руке. Случалось ли Вам бывать в жарких странах, в каком-нибудь испепеляюще знойном месте и вдруг попасть там в прохладу собора либо храма? Или войти с лютого, обжигающего щеки мороза в согретую живым огнем комнату? Представьте себе это ощущение долгожданного уюта и удовольствия и возведите его в десятую степень, в двадцатую, в какую хотите, и Вы все равно даже не приблизитесь к чувству, которое охватывает человека в присутствии Бога.

Я написала, что не хочу ставить Вас в неловкое положение, но, похоже, поставила. Вы, наверное, скажете, что я поставила в такое положение только себя саму, но это неверно. Пока же я лучше не стану в это углубляться.

Я так благодарна Вам за полноту Вашего первого письма. Я вовсе не нахожу его «до крайности бессвязным»: абсолютно все, о чем Вы рассказали, мне интересно. Я даже не против того, что Вы отпускаете шутки на мой счет. Думаю, Ваша грубость объясняется неприязнью ко мне, обратившей Вас, как Вы считаете, в подобие проститутки или шпиона. Я ничуть не обижена этим, мне только жаль, что Вы чувствуете себя несчастным и «лезете на стену». Какое замечательное выражение.

Ваш рассказ о Питере Камбрике показался мне очень интересным. Я только не могу поверить, что он, ощущая себя таким «целостным» и пребывая в состоянии «экстаза», смог проделать что-то, требующее ясного самосознания, например прицелиться и нажать на курок. Одна моя довольно странная врачевательница пыталась привести меня в схожее состояние, это было частью процесса, которому предстояло, предположительно, исцелить и очистить мою кровь. Ее метод был как-то связан с альфа – и тета-ритмами мозга. «Биологическая обратная связь» – так она его называла. Мы, группа ее пациентов, больных лейкемией и СПИДом, собирались все в одной комнате, ложились на кушетки и пробовали расслабиться настолько, чтобы начать генерировать, излучать или испускать – уж не знаю, что именно, – наши тета – и альфа-ритмы, а затем она пыталась заставить нас установить прямую связь с нашими телами.

«Представьте себе, что ваша кровь – это кристальной ясности поток, абсолютно чистый и абсолютно прозрачный, – говорила она. – Вообразите, как он плавно, с журчанием, течет через ваши тела. И посмотрите, глубоко под его поверхностью лежит спутанный клубок сорной травы. Вам кажется, что вы не сможете до него дотянуться, но это не так. Вы можете, можете окунуть в поток руку и достать этот клубок. Наклонитесь, опустите руку, возьмите пучок, сожмите его в кулаке. Он студенист. У него консистенция студня. Начинайте растирать его пальцами. Вы можете сжать его, размять и почувствовать, как он распадается. И пока он распадается, вы снова окунаете руку в воду, и поток уносит остатки растертой травы. Вся она распутывается, растекается, и крохотные частички ее уплывают, уносятся течением и теряются в море. Теперь река снова чиста, свободна и прозрачна».

Все это продолжалось часами и стоило, как Вы понимаете, не одну тысячу. И ведь действительно изменяло что-то в моем сознании. Но все-таки, как бы я ни расслаблялась, всякий раз, когда она говорила, чтобы я растерла пальцами студень, я опускала взгляд на свою ладонь (мысленно, конечно) и что-то в моем мозгу заставляло траву опять становиться жесткой, волокнистой, спутанной и неразрушимой. Я старалась снова обратить ее в студень, в подобие разварившегося спагетти, и растирала ее, растирала, думая, что смогу победить, но демон, засевший в моем мозгу, вновь понукал меня увидеть в самой сердцевине спагетти новый узелок грубых, черных волокон. Так оно и продолжалось – одна часть моего существа требовала, чтобы я растерла траву, другая же понуждала признать, что она злокачественна и неразрушима. Когда очередной сеанс завершался, как и все остальные, я мило улыбалась целительнице, чтобы не обидеть ее (смешно, если вспомнить о том, сколько денег мы ей перетаскали), и говорила, что ощущаю удивительный покой, сознавая при этом: узелок где был, там и есть.

Теперь из всей нашей группы только я одна и осталась в живых.

Ладно, надо спешить, а то не успею до отправки почты. Мне хочется, чтобы Вы получили это письмо еще до появления дяди Майкла.

Тед, я уверена, что, направив Вас в Суэффорд, поступила правильно. Длина Вашего письма и Ваше теперешнее настроение показывают мне, что Бог нашел, на Его удивительный манер, средство спасти нас обоих в один, так сказать, присест. Вы мой «крестный отец», отец со стороны Бога, и это отнюдь не случайно.

Возможно, Вам покажется, что все это слишком, как выражаются американцы, «шибает в нос», – простите меня, но мне уже не до стеснительных ужимок. Если бы я, когда была помоложе, прочитала это письмо, то и за миллион лет не поверила бы, что оно написано именно мной.

Напишите мне как можно скорее и как можно подробнее. Если у Вас найдется хоть какая-то возможность воспользоваться пишущей машинкой или компьютером с текстовым редактором, это избавило бы меня от перенапряжения глаз и головной боли…

С любовью и в ожидании новостей,

Джейн.

II

Суэффорд, пятница/суббота, 24/25 июля

Джейн!

Ну-с, как видишь, я без особой охоты согласился с твоим предложением и отыскал для себя машину. Машина принадлежит САЙМОНУ и выглядит так, точно никто никогда ею не пользовался, со словами она обходится точь-в-точь как компания КРАФТ[84] с сыром.

похоже, я, как человек, привыкший к механическим пишущим машинкам, чересчур сильно луплю по клавишам. К ТОМУ ЖЕ Я НЕ ПОНИмаю, как тут работает чертова клавиша «шифт». она либо обращает все буквы в прописные, либо вообще меня к ним не подпускает. ПО крайности, ты сможешь спокойно читать все это, если я уговорю саймона или дэви показать мне, как включается принтер.

в наставление тебе прилагаю к этому письму историю о вредительстве в день рождественской охоты, даже если она не отвечает твоим нуждам, думаю, ты получишь от нее удовольствие.

Твое письмо, вопреки твоим ожиданиям, ничуть не поставило меня в затруднительное положение. Не знаю уж, за кого или за что ты меня принимаешь, за какого-нибудь Генри уилкокса[85] или Ч. Обри Смита[86], которые краснеют и коченеют при любом упоминании об эмоциях или вере. Я поэт, ради всего смурного, а не чиновник казначейства. ЕДИНСТВЕННАЯ ЭМОЦИЯ, которая раздражает поэта, это эмоция дешевая, не заработанная собственным трудом, заимствованная, проистекающая из желания иметь хоть какие-нибудь эмоции, порожденная домыслами и догадками, а не собственным нутром, так, во всяком случае, написано в руководстве для начинающих поэтов.

НО – отвлекусь лишь для того, чтобы заметить, что нет такого слова, «аналлегория», хотя ему и следовало бы быть – я вовсе не собираюсь судить о твоих эмоциях, самое жуткое (и кстати, о самом жутком: ты, похоже, забыла, как пишется «поверить». В твоем письме стоит «поверять». Возможно, правильное написание тебе известно, однако твое подсознание не способно заставить себя вывести такое страшное слово, как «поверить», во всей его цельности), самое жуткое… что у нас самое жуткое? АХ ДА, САмое жуткое в этом текстовом редакторе – он не позволяет вернуться назад и вычеркнуть слово, у пишущей машинки имеется каретка, ты сдвигаешь ее и забиваешь ошибку ххх-ми. А тут это, похоже, невозможно, человек может, конечно, сам отпустить себе все грехи, но никто ведь этого не заметит. Кроме него.

Так вот, о покраснении и окоченении при определенных упоминаниях – гостей сюда в этот уик-энд съехалось куда больше, чем я ожидал. В прошлом моем письме я говорил, что почитаю за грубость расспрашивать хозяина или хозяйку дома о том, кто у них поселился, – вследствие чего я удивился, когда в пятницу вечером сюда прикатила девица, выдающая себя за твою лучшую подругу. Уверяет, что зовут ее патриция Гарди, пахнет свежим огурчиком и причиняет нижеподписавшемуся значительное покраснение и закоченение. полагаю, ты знала, что она объявится. Надеюсь, она приехала не для того, чтобы шпионить за твоим шпионом.

К ней и всем прочим я вернусь попозже. На чем я остановился в прошлый раз? На утре понедельника. Да. Я дописал письмо к тебе, устало скатился по лестнице в холл, чтобы опустить оное в висящий там ящик, и минут пять продремал, привалившись башкой к барометру на стене, а после потащился наверх, затягивая себя на каждую ступеньку с помощью лестничных перил, и в конце концов рухнул в постель. Времени было без пяти восемь.

ПРОСНУЛСЯ Я в аккурат ко второму завтраку – Энн, с которой я встретился в малой гостиной, смерила меня взглядом, в коем смешались изумление и упрек, каковой я отверг с самым наглым видом.

– Никак не мог заснуть. Постель слишком удобна, и в доме чересчур тихо, – заявил я, однако мне было ясно: она думает, будто я ночь напролет просидел у себя в комнате, надираясь до изумления. По твердому моему убеждению, мало сыщется в нашем мире вещей, превосходящих, по части откровенного отсутствия благородства, пьяницу, который напускает на себя вид радостный и бодрый, дабы продемонстрировать всем и вся, будто он о похмелье и слыхом не слыхивал, поэтому я проглотил оскорбление, читавшееся в ее взгляде, и отклонил, без дальнейших торжественных заверений в своей невинности, предложенный ею херес.

Час за часом описывать тебе каждый день я не могу: теперь уж суббота, а в понедельник и вторник произошло очень мало такого, о чем тебя стоило бы, по моему разумению, осведомлять. Саймон по-прежнему отсутствовал, а Энн старалась, чтобы я проводил в обществе Дэвида как можно больше времени.

– Все говорят, что он очень умный, – сказала она. – Боюсь, в каникулы ему здесь просто нечем заняться. Саймон гораздо старше, и у него… другие интересы. А я, как тебе известно, литературой никогда особенно не увлекалась. Майкл чудесно общается с ним, но Майкл в последнее время так занят… ты помнишь его племянницу, Джейн? Джейн Суонн?

Ха! Это был первый раз, что кто-то произнес твое имя. Ты ничего не сказала мне о том, насколько все осведомлены о твоем состоянии, ну так и я не стал упоминать о нем, желая понять, добралась ли уже эта новость до Суэффорда.

– Еще бы, – ответил я. – Она моя крестница.

– Ну да, конечно. Джейн была здесь в июне, а Саймона с Дэви как раз на несколько дней отпустили из школы – после экзаменов, – так она мгновенно нашла общий язык с Дэви. Это тем более замечательно, что на самом-то деле… – Энн смущенно умолкла.

– Что?

– Я не уверена, что ты знаешь, – сказала она, так подчеркнув на великосветский манер последнее слово, что, даже не знай я ничего, тут же бы все сразу и понял.

– Насчет лейкемии? Да, Джейн мне рассказала.

– Вот как? Не думала, что вы с ней поддерживаете отношения. Как это ужасно. Джейн напросилась к нам в гости и…

Тут она спохватилась и не стала говорить того, что собиралась сказать. Она, разумеется, знала про меня и твою матушку, и потому, вероятно, решила, что тактичнее будет не распространяться о той ветви семейства Логан, к которой ты принадлежишь.

Так ты, выходит, в июне жила в Суэффорде? Тогда-то Господь тебя и «ошарашил» – или ты приехала уже ошарашенной? Не сомневаюсь, что ты известишь меня об этом, когда сочтешь нужным.

(Удивительная штука с этой машиной. Щелкаешь по клавише кавычек, а она сама соображает, в какую сторону их следует развернуть – в правую или в левую. К примеру, нажимаешь, чтобы вставить кавычки, одну и ту же клавишу, «а получается вот что». Чертовски умно. Я начинаю понимать, почему вокруг нее поднято столько шума.)

Вследствие этого разговора Дэвид получил меня в более-менее полное свое распоряжение. Парнишка он смышленый, тут не о чем и говорить, и, по-моему, искренне интересуется поэзией, искусством, философией и бытованием сознания. Как то и подобает его возрасту, Дэвид уверен, будто единственное назначение поэзии состоит в описании природы. Китс, Клер, Вордсворт, кое-что из Браунинга и Теннисона[87] – вся эта музыка. Я постарался деликатно вправить ему мозги.

– Нет-нет-нет, садовая твоя голова. Ты, полагаю, слышал такое выражение: «сублимация эго»? Все эти ребята писали не про одуванчики и маргаритки, они писали о себе. Поэты-романтики помешаны на самих себе в куда большей степени, чем любой съехавший на психоанализе калифорниец. «Печальным реял я туманом»[88], «Я видел земли в золотом убранстве»[89], «Займется сердце, чуть замечу я радугу на небе»[90].

– Но они же любили природу, верно?

Мы шли парком, направляясь к деревне, где я намеревался запастись «Ротиками». Майкл снабжает своих гостей только сигарами. Дело было в понедельник, часа в три дня. Нас сопровождал щенок бигля, которому требовалась разминка. Функция его состояла в том, чтобы вдвое удлинить нашу прогулку, мочиться на мои оленьей кожи штиблеты и с элегантной ловкостью щелкать челюстями, уловляя порхающих бабочек.

– Послушай, дорогуша. Природа – это куча дерьма, в которой мы народились на свет. Она мила, но к искусству никакого отношения не имеет.

– «В прекрасном – правда, в правде – красота. Вот все, что нужно помнить на земле»[91].

– Да-а-а, но если ты воображаешь, будто красота существует лишь где-то там, тебе, знаешь ли, предстоит в конец изгадить свою молодую жизнь. Не думай, будто чистотел и таволга, лютик и клевер указывают единственный открытый для нас путь к правде, красоте и ведической благодати. Джон Клер мог в слабоумном ошалении бродить по лугам и лощинам, потому что существовали луга и лощины, по которым можно было бродить. А теперь у нас имеются города и застроенные здоровенными сараями пригороды. У нас есть телевидение и талассотерапия.

– И потому мы должны писать о них, так, что ли?

Заметь это «мы», Джейн. Я только в тридцать восемь лет осмелился указать в моем паспорте «поэт» и признать свою принадлежность к genus irritabile vatum[92].

– Мы вообще ни о чем писать не должны.

– Шелли сказал, что поэты – это непризнанные законодатели мира.

– Да, и выглядел бы круглым идиотом, если бы с ним кто-нибудь согласился.

– Что это значит?

– Да то, что в таком случае поэтов следовало бы счесть уже признанными законодателями мира, не так ли? Вот и пришлось бы им отрывать затянутые в бархат задницы от стульев и приниматься за дело. Шелли это вряд ли устроило бы.

– Мне это соображение не кажется таким уж полезным.

– Что ж, тогда извини.

Некоторое время мы шествовали в молчании, щенок попрыгивал, точно дельфин, в море высокой травы.

– Послушай, – сказал я, – мне нравится, что ты хочешь стать поэтом. Я этот факт обожаю. Но я не могу, по чистой совести, представить себе занятие, более… Ладно, давай заключим пари. Я ручаюсь, что ты, Дэвид Логан, – ручаюсь, что за все то время, которое я здесь пробуду, ты не сможешь назвать мне ни единого занятия, приносящего меньше пользы и радости и имеющего меньше смысла, будущего, престижа и перспектив, чем то, к которому ведет призвание Поэта.

– Ассенизатор, – тут же ответил он.

– Два сценария, – сказал я. – Сценарий А: все поэты Англии, Шотландии, Уэльса и Северной Ирландии объявляют забастовку. Результат? Пройдет четырнадцать лет, прежде чем ее заметит хоть кто-то, пребывающий вне Гордон-сквер или офисов «ТЛС»[93]. Показатель тягот, дискомфорта и неудобства? Нулевой. Последствия? Нулевые. Пригодность для освещения в печати? Нулевая. Сценарий Б: забастовку объявляют все ассенизаторы одного только Лондона. Результат? Из крана твоей кухни льется дерьмо и валятся тампоны, ты выходишь на улицу, и под ногами у тебя чавкают отбросы и жидкая грязь. Тиф, холера, жажда и катастрофа. Тяготы, дискомфорт, неудобство и пригодность для освещения в печати? Высокие.

– Ладно, хорошо, это был неудачный пример. Э-э… тогда композитор. Сочинитель классической музыки.

– Уже ближе. Аудитория современных композиторов мала, согласен. Однако большинство из них, те, кто не загребает больших денег, – а большие деньги можно делать и на том, что они предпочитают именовать «серьезной» музыкой, – коротают время и зарабатывают себе на квартирную плату, сочиняя музыку к кинофильмам или рекламные побрякушки и пуская в оборот саундтреки, дирижируя, преподавая в консерваториях гармонию и контрапункт, ну и прочее в этом роде. Они могут, наконец, если им захочется, играть на пианино в барах ночных клубов. А поэт, что он способен предложить какому-нибудь кабаре? Аудитория у него еще меньше, сочинения предназначены почти исключительно для тех, кто говорит на одном с ним языке; если же ему нужна какая-то иная работа, то единственный его выбор – это поэзия других. Он пишет рецензии. Господи боже, сколько же он их пишет. В каждой газете, в каждом журнале, еженедельнике и ежеквартальнике, какие ты только можешь вообразить, торчит поэт, зарабатывающий себе на булку, рецензируя чужую поэзию. Или же он преподает. В отличие от композитора поэт не обучает людей основам своего ремесла, не преподает просодию, метрику, форму, поэт преподает поэзию других. Если у него уже есть имя, он может редактировать то, что печатается немногими еще уцелевшими издательствами, которые публикуют стихи. Так он и будет издавать поэзию других и составлять из нее антологии. Разумеется, он может также появляться в «Позднем шоу», «Калейдоскопе» и «Форуме критиков» и рассуждать там опять-таки о чужой поэзии. Господи Иисусе, да если бы мне дали возможность снова родиться в этом столетии и позволили выбрать, кем я стану, композитором или поэтом, я выбрал бы композитора и из чистой благодарности отдавал бы половину годового дохода на благотворительность.

Дэвида моя пылкая речь, похоже, несколько озадачила. Он немного подумал, покусывая нижнюю губу, потом сказал:

– Я знаю, на самом-то деле вы так не думаете. Вы просто проверяете, насколько серьезно я отношусь к моему призванию. Я знаю, нет ничего лучшего, чем быть поэтом, и вы это тоже знаете.

К этому времени мы уже добрались до проулка, ведущего к главной улице деревни, и я вдруг сообразил, что случилось нечто удивительное и чудесное, а вернее сказать, не случилось кой-чего гнусного и отталкивающего. Я полчаса проговорил с юношей, который считает себя поэтом, а он даже не обмолвился о том, что хочет прочитать мне хотя бы одно из своих стихотворений. Возможно, Джейн, это и есть то чудо, на которое ты намекала…

Это у нас была вторая половина понедельника. Вторник выдался спокойный. Мы плавали по озеру на лодке, я пил шабли и, по просьбе Дэвида, читал ему вслух из моих «Избранных стихов». И он все еще не попытался навязать мне свои.

Он считает «Строки о лице У. X. Одена» слишком замысловатыми, я ответил на это, что с таким же успехом можно жаловаться на излишество собак в «Сто одном долматинце». Ему нравится «Марта, увиденная в свете, падающем из окна» и «Баллада бездельника», но самое его любимое, естественно, «Там, где кончается река», а мне не хватило духу сообщить ему, что стихотворение это было вдохновлено известием о том, что стихи Грегори Корсо и Лоуренса Ферлингетти[94] включены в программу школьных экзаменов. Он считает эти мои стихи экологическими и «зелеными» avant la le ttre[95] – стихами о стекающих в море нечистотах. Терпеть не могу юнцов.

Безумие, конечно, но я, точно загипнотизированный, ни с того ни с сего спросил, не почитает ли он мне свои стихи, раз уж я почитал ему мои.

Дэви покраснел, точно перезрелый персик.

– Вам же на самом деле этого не хочется, – сказал он.

– Да ладно тебе, ты помнишь что-нибудь наизусть? Я правда хочу послушать.

И заметь, это сказал Тед Уоллис, известный тем, что он при первой же угрозе декламации стихов бросается под проезжающую мимо машину.

Стихотворение было коротким, и это хорошо. Стихотворение было благозвучным, что также хорошо. В стихотворении присутствовала форма, хорошо и это. Стихотворение было плохим, что плохо. Стихотворение называлось «Зеленый человек», и это уже непростительно.

Зеленый человек

Я высосал землю досуха, до пыли –

Пудра на волосы, как у кавалеров Ватто,

Я подпрыгнул до неба, где тучи плыли,

Смахнул их – небо станет синим пальто.

Я вылизал травы до золотистого глянца,

Получилась солома для плоти – нежна.

Я стиснул листья горячими пальцами,

Излился сок – кровь должна быть свежа.

Засеял я поле собственным семенем,

Семя белеет, как облачный бриз.

Скоро родится сын нашего племени:

Плод земли, отпрыск лиственных риз.

Человек из соломы, бог из щепоти пыли

Величаво пальто свое синее распахнет,

Священная зелень – плоть его хлорофилловая –

Омоет весь мир и всех нас спасет.[96]

Я тебя предупреждал. Как будто кто-то пукает, а ты нюхаешь, верно? Смахивает на изящное описание того, как он дрочил средь древес. Возможно, тебя удивит, что я столь любовно сохранил эту муть в памяти, так позволь тебя заверить: я списал ее с кропотливо каллиграфического манускрипта, который Дэви преподнес мне в дар после того, как я осыпал его (а что мне еще оставалось?) хвалами.

И довольно о вторнике. Среда, однако ж, стала для Суэффорда днем чрезвычайно важным, ибо в этот день Майкл возвратился из города домой. Насколько мы поняли, он собирается на какое-то время остаться здесь. В его кабинете оборудовано подобие центра связи, где он может в поте лица поглощать компании, мухлевать с пенсионными фондами и приобретать – не знаю уж, что там приобретают магнаты вроде твоего дядюшки… приобретения, я полагаю.

В среду, уже после полудня, мы с Дэвидом стояли на плоской крыше портика и наблюдали за посадкой вертолета на Южную лужайку. Майкл вывалился из него, побежал, схватившись за голову (за парик, если верить хваткой молве. Не беспокойся, рано или поздно я все выясню) к дому и, выбравшись из-под рвущих воздух лопастей, сразу поднял взгляд туда, где стояли мы. Дэвид помахал ему рукой, Логан помахал в ответ. Я тоже помахал, Логан вгляделся, а затем помахал и мне и загарцевал на месте. Добро пожаловать. Большое-пребольшое добро пожаловать от большого-пребольшого человека.

Вниз по деревянным ступеням помчали мы, впереди Дэвид, я, пыхтящий, сзади; мы прогремели по коридору детской, скатились по черной лестнице и ворвались в холл, чтобы поприветствовать Майкла, – ни дать ни взять Джо и Эми Марч[97] из самого приторного, какой только можно вообразить, воскресного телесериала. Твоя тетушка Энн, выскочившая из гостиной, опередила нас на целый корпус и получила первый поцелуй. Майкл, не размыкая объятий супруги, взглянул на нас, заскользивших, тормозя каблуками, по мрамору и наконец смущенно остановившихся.

– Дэви! И Тедвард! Ха-ха!

Бог ты мой, вот человек, которому можно лишь позавидовать. Не власти его, не богатству и положению, хотя, по правде, им тоже можно, но авторитету и – ну да, власти в этом смысле – власти, которой он обладает в своей семье, власти над семьей и колоссальным радиолучам чистой воды харизматичности, которые Майкл испускает с такими расточительством и неустанностью, с какими портят воздух штангисты и литературные редактора.

Вот тебе сравнения и сопоставления.

Прошлое Рождество, Тед приглашен в дом Элен (Элен – это его вторая жена и мать Леоноры и Романа).

Тед, который машину водить не умеет, в строгом согласии с расписанием, как ему и было велено в письме и по факсу, выгрузился на станции Дидкот[98]. Кто-нибудь его встречает? Хрена лысого.

Стало быть, Тед берет такси и проезжает в нем двенадцать миль. Добравшись наконец до нужного места, он кончиком своего плампудингового носа – у него обе руки заняты подарками – нажимает на кнопку дверного звонка.

Никто не выходит, поэтому Тед пинает дверь – та, как выясняется, не заперта. Пошатываясь под грузом пакетов с подарками, он ковыляет в гостиную. Вот он стоит на пороге, щеки его красны от предвкушения праздничного веселья, глаза мерцают, точно китайские фонарики. Старина Тед, воплощающий собою самый Дух Рождественских Даров, Генрих Восьмой[99] в благодушнейшем из его настроений, брат Тук[100] и ангел Кларенс[101] в одной лучезарной упаковке. Он – сама Радость, Веселье, Отеческая Любовь и Святочные Увеселения. Он – каштаны, поджариваемые в языках пламени, он – истинное олицетворение горячего смородинового вина и лобзаний под веткой омелы. Румяное добродушие его обещает игры, забавы, поцелуи в щечку, катание детей на спине и прочие сладостные проказы.

Бывшая жена Теда, его единственный сын, его единственная дочь, ухажер его единственной дочери и единственный новый муж его бывшей жены отрываются от телевизора, в котором Силли Блэк представляет рождественский показ «Свидания вслепую», и произносят:

– Тсс!

– А, это ты.

– Ты уже принял, пап?

– Привет.

– Господи, ну и видок у тебя.

– Тсс! Домой-вернулся-моряк-домой-вернулся-он-с-моря-и-охотник-вернулся-с-холмов[102], ни хрена не подумал я про себя.

Вот такого рода хамский, непристойный и безобразный прием получают в каждый день своих жизней девяносто девять отцов из ста. Ничего нового и удивительного тут нет. Единственный отклик на такое паскудное поведение состоит, естественно, в том, чтобы надраться и показать ублюдкам, где раки зимуют, – в общем, сделать им приятное, подтвердив справедливость их ледяного приема и гарантировав себе точно такой же в следующий раз.

Ладно, поскулил, жалея себя, и будет, поехали дальше. Мы покинули твоего дядю Майкла (человека, который за всю его жизнь ни разу не входил в комнату без того, чтобы все в ней не повскакали бы на ноги, дабы сгрудиться вокруг него, словно ручные газели, или с перепугу повыпрыгивать из окон) стоящим посреди холла.

– Ну, Дэви… что слышно, что видно?

– Клубника в саду так и прет. Мы с дядей Тедом вчера под вечер ходили смотреть.

– Значит, клубника у нас для пудинга имеется. Да. Целые горы клубники. Тедвард! – Майкл по-медвежьи облапил меня, стараясь помять посильнее. – Я уже слышал! – Руки раскинуты, плечи приподняты: распятый Христос.

Вдруг понимаешь, что Христос на кресте, в сущности говоря, ничем не отличается от вечного среднеевропейского жида, пожимающего плечами: «Меня распинают, а мамочка стоит у креста и ноет, что набедренная повязка на мне нестираная. Вэй!» – в этом примерно роде. Гоям такого не осилить. Я счел, что Майкл имеет в виду мое увольнение из газетки.

– Да ладно, – сказал я (и увидел в зеркале, что, пожимая плечами, обращаюсь в довольно противного, вздорного, престарелого горбуна), – подумаешь, вшивая газетенка.

– И правильно! Всего-навсего газетенка. Я именно так и сказал, когда продавал ее в восемьдесят втором. Всего-навсего газетенка. Смотри не забудь… – Он не договорил и огляделся по сторонам. – А Саймон-то где?

Энни взяла его за руку:

– Саймон у Робби. Гонки на тракторах, ты же знаешь, я тебе факс посылала. Завтра утром вернется.

Выходит, Энни посылает Майклу факсы с рассказами о том, что поделывает его потомство, так, что ли? Должен сказать, Джейн, это здорово меня удивило – я ведь присутствовал, если ты помнишь, в гостиной в понедельник утром, когда Саймон томно объявил, что собирается остаться на ночь где-то еще, и мне показалось, что Энн его объявления почти не заметила. Говорят, единственное, что должен уметь финансовый гений, – это схватывать подробности. Возможно, то же самое справедливо и в отношении отцовства, и, если так, мне в этом плане надеяться не на что: все, что я способен запомнить, это половую принадлежность, возраст и имена двух моих отпрысков.

Наконец все мы наобнимались, наприветствовались и Майкл поспешил наверх, чтобы принять ванну и сменить деловой костюм на привычную тенниску и шорты. Осознание, что он наверху, совершенно изменило Суэффорд. Трудно даже объяснить, насколько переменилась здесь вся атмосфера. Как будто мы тут в последние дни только и делали, что дожидались его появления. Я на несколько лет старше Майкла, и тем не менее он до сих пор способен внушить мне ощущения четырехлетнего сопляка. Тем большей глупостью с моей стороны было огорошить его печальным известием, едва он вечером пустился вниз.

– Что ты хочешь сделать? – Брови Майкла сошлись, отчего лицо его приобрело выражение не то громового гнева, не то изумленного замешательства.

Я, по трусливому моему обыкновению, принял первое истолкование.

– Майкл, Майкл… это не…

– Так ты стал чем-то вроде литературного трутня? Подобием… как ее? Подобием торгующей вразнос грязным бельем Китти Келли[103]. «Частная жизнь Майкла Логана». Нет-нет, слишком пресно, что-нибудь покруче. «Частные жизни Майкла Логана». «Подлинные частные жизни Майкла Логана». Тедвард, Тедвард. Какой кошмар.

Ах, дерьмо. Дерьмовое-раздерьмовое-дерьмо-и-еще-раз-дерьмо. Я развел руки в стороны.

– Майкл, старый моржище, я знал, что случится именно это. Я все неправильно объяснил. Речь вовсе не о тебе, ты меня не интересуешь. То есть не ты per se[104]. Речь о целом… целом явлении.

– Для поэта ты на редкость неловко управляешься со словами.

Я в смятении откинулся на спинку кресла. Майкл был так рад увидеть меня, так страшно доволен. А я поспешил и все испортил. Мы сидели с ним за обеденным столом, скатерти уже сняли, Энни удалилась в гостиную, Дэви отправился спать. Животы наши были наполнены клубникой и сливками – Майкл попусту слов на ветер не бросает, – настоящей старорежимной клубникой, позднего урожая, той, из которой черешок извлекается с такой же легкостью, как молодая морковка из компоста, это тебе не современная пародия с отодранными листьями, отдающая на вкус выдохшимся сидром; доброго вина в животах у нас тоже хватало, и в воздухе висело густое облако дымка гаванской сигары Майкла и моих «Ротиков». Вот я и счел момент более чем подходящим.

– Черт возьми, Майкл, ты же меня знаешь, – с победительной улыбкой произнес я.

– Это меня и пугает, – ответил он.

– И это тебя недостойно. Мне не интересны слухи или скандалы… да я, собственно, и уверен, что таковых не существует, а если существуют, так мне наплевать. Я сказал «биография», но думал скорее об истории, о своего рода картине. Понимаешь, Майкл, – я склонился вперед, – я считаю, что две великие связующие линии истории двадцатого века – это линии англосаксов и евреев. Возможно, в следующем столетии их сменят испанцы и арабы, или чернокожие и азиаты, или венерианцы с марсианами, черт их знает, однако за последнюю сотню лет (я, разумеется, исступленно импровизировал) все устройство земного шара, интеллектуального мышления, популярной культуры, истории… ну, не знаю, судеб человечества, если угодно, так или иначе определялось англичанами и евреями. Ну так вот, евреи редко вступают в браки за пределами своей расы, и англосаксы тоже. Но вы с Энн – ты понимаешь? – вы составляете особенно интригующий, особенно живой предмет исследования, позволяющий выявить основные принципы происходящего. Ты не просто рядовой еврей, ты, возможно, самый влиятельный из евреев Европы. Энн не просто рядовая англичанка, она принадлежит к одному из древнейших родов Британии, ее предки правили, повесничали и превращали эту страну в руины в течение тысячи лет. Ее матушка состояла в родстве с Расселом – и с Бертраном[105] и с премьер-министром[106] сразу, – а тут еще примесь крови Мальборо[107] и Черчилля[108], не говоря уж о Сесилах и Паджетах[109]. Так что твоя семья представляет собой союз, переплетение двух великих линий. Возможно, традиция англосаксонского и еврейского господства над миром, идущая от Христа к Марксу, Эйнштейну, Кафке и Фрейду – попутно минуя Шекспира, Линкольна, Франклина, Джефферсона и полковника Сандерса[110], – завершается. Твои дети, твой брак, твоя семья – все это обращается едва ли не в символ, не так ли? Меня не интересует, Майкл, ни то, сохранил ли ты верность жене, ни в какие грязные делишки ты в свое время впутывался. Я, право же, считаю, что из всего этого может получиться изумительная книга.

Клянусь чьей-то-стью…

Майкл разглядывал меня этак с неделю.

– Хорошо, я подумаю об этом, Тедвард. Я улыбнулся:

– Да я ни о чем больше и не прошу.

– А пока поживи у нас подольше. Будет время все обсудить. Пойдем, составим компанию Энн.

На этом мы пока и остановились.

Ну как, Джейн, я справился? По-моему, он проглотил мои россказни, – собственно, почему бы и нет? Чертовски убедительно – не думаю, к тому же, что я в той или иной степени изгадил для себя возможность заниматься чем-то еще. Но я хотел бы, Джейн, драгоценнейшая из дражайших, самых дорогих мне существ, чтобы ты наконец толком объяснила мне – чего я тут должен искать.

Позволь же мне потянуться, плеснуть себе еще виски, а после мы с тобой займемся четвергом.

III

Четверг стал свидетелем того, что мы вправе назвать открытием летнего сезона. Когда я услышал об ожидающемся вскоре приезде прочих гостей, мне пришло в голову, что для Дэви я был чем-то вроде авангарда, а причина, по которой он так радовался, заполучив меня пораньше, состояла в том, что он мог заключить со мной предварительный союз против любых взрослых сквернавцев – союз, который не позволит им низвести беднягу до положения Надоедливого Дитяти, от которого все отмахиваются. Диагноз, как мы скоро увидим, необдуманный и поспешный.

У нас с ним состоялся разговор о людях вообще, в ходе которого выяснилось, что мы во многом схожи. Я сказал, что перспектива любого знакомства действует мне на нервы, Дэви ответил, что ему тоже. При этом он заявил, что совпадению наших мыслей удивляться не приходится, – в конце концов, пояснил он, мы с ним люди одного, по сути дела, возраста.

– Шутить изволите, молодой человек? Что это значит?

– Ну, меня отделяет от колыбели пятнадцать лет, а вас – примерно столько же от могилы.

Не совсем те слова, какие ожидаешь услышать от чистенького, лощеного юноши, но он, разумеется, прав – bis pueri series[111] и все такое.

Первой из гостей появилась твоя подружка, Патриция. Бог ты мой, Джейн, какая, с твоего разрешения, пара грудок.

Она приехала, чтобы оправиться от «опустошившего» ее романа с подчиненным Майкла, неким Мартином Рибаком. Ты с ним, вероятно, знакома. Рибак, Логанов ГИД (это означает Главный исполнительный директор, то есть, насколько я понимаю, помесь директора-распорядителя с чего-то там председателем), целый год был ее мужчиной. Шли разговоры о браке и вечной любви, но после он бессердечным образом сорвался с цепи и покрыл некую девицу-пиарщицу, и таковое горе просто-напросто раздавило Патрицию. Майкл, с присущим ему благородством, сказал своему ГИД'у, что тот мудак и скотина, и вместе с Энни официально, так сказать, принял сторону Патриции. ГИД, по выражению Саймона (Саймон этим же утром вернулся со своих тракторных бегов), все еще «сохраняет место», хоть он слегка и обиделся, получив от Логана выволочку, как от какого-нибудь старомодного босса Мафии. Проистекает ли симпатия Майкла к этой пташке из желания самому полакомиться ею, ведомо одному только Господу да (возможно) тебе. Ходят слухи, что Майкл последовательно и усердно гуляет на стороне, однако слухи ходят про всех и каждого. А то, что слухи почти всегда оказываются верными, к делу в данном случае отношения не имеет.

И все же что за лакомый кусочек! По ней никак не скажешь, будто она оплакивает утраченную любовь, напротив – оживлена, как гроздь угрей, и востра, как кнопка.

– А вас я помню, – сказала она, одарив поцелуем Подмора, ах, проклятье… Подмора… – вы Тед Уоллис! Про вас вчера в «Ивнинг стандард» статья была. Вас ведь недавно откуда-то уволили, верно? А. Н. Уилсон написал что-то в вашу защиту, а Милтон Шульман[112] заявил, что вы опозорили доброе имя критиков.

– Примерно как Мира Хиндли[113] опозорила доброе имя детоубийц.

– И вообще мы с вами уже дважды встречались, – продолжала она. – Один раз на презентации чего-то там, постойте-ка, – не в «Плюще», когда там представляли новый сборник театральных анекдотов Неда Шеррина?[114]

– Вы не поверите, – ответил я, – но я так и не побывал ни на одной презентации сборников театральных анекдотов Неда Шеррина. Это противоречит всем законам вероятности, но так оно и есть. Думаю, все дело в безжалостных тренировках и самодисциплине. Тут, понимаете, какая беда – если вы посетите хотя бы одну презентацию, то после уж не сможете остановиться и пойдете на другую, затем на следующую, ну и так далее. А там и опомниться не успеете, как начнете таскаться на них каждую неделю. Думаю, единственное из прочих возможных решений – добиться, чтобы Нед Шеррин перестал составлять свои сборники, но это было б отчасти жульничеством, вы не находите?

– Вспомнила! В Национальной портретной галерее! Какая-то благотворительная акция, связанная с детскими портретами.

– Да, у меня что-то такое забрезжило в памяти.

– Там выставили кучу портретов, – объяснила Патриция Майклу и Энн. – Знаете, принцесса Диана, Маргарет Тэтчер и так далее, все были написаны пятилетними детьми. А Тед громко объявил: «И это вы называете живописью? Да вам такое любой модернист наваляет». И после вы еще подняли шум из-за того, что там не разрешают курить.

– Да, ну что же, не опасаясь выставить себя в нелепом свете, первым готов признать…

– Однако в первый раз мы встретились в восемьдесят седьмом на одном обеде на Пембридж-сквер[115].

Она начала приобретать сходство с людьми, которые рекламируют свои услуги в правом нижнем углу первой страницы «Телеграф»[116] под заголовком «Вас не смущают провалы в памяти?».

– Пембридж-сквер? Пембридж-сквер? Не уверен, что у меня имеются знакомые среди тех, кто живет на Пембридж-сквер…

– У Госсетт-Пейнов.

– …за вычетом, разумеется, Марка и Кандиды Госсетт-Пейн. Так-так-так. Рад снова видеть вас, Патриция.

Тут я краешком глаза заметил, что ситуация начинает приобретать опасные очертания. Пока мы обменивались последними фразами, в вестибюле появился Дэви, и теперь он все пуще мрачнел и хохлился. Похоже, это одухотворенное и чарующе полногрудое создание внушило ему чувства самые неприязненные. Он, как я предположил, догадался, и догадался правильно, что гулять и кататься на лодке мне будет куда интереснее с нею, нежели с ним. На самом деле причина была не в этом.

– Э-э… вы, конечно, знакомы с Дэвидом, – сказал я, указав на него.

Теперь, задним числом, реакция ее представляется мне несколько странной. Патриция шагнула к Дэвиду и опустилась на колени… что было навряд ли необходимо, поскольку она выше его от силы дюймов на шесть, не более.

– Дэвид! – произнесла она, глядя ему в глаза. – Я Патриция. Мы знакомы, ты помнишь?..

Она снова ударилась в воспоминания, а Дэви между тем не сводил с нее влажного взгляда.

– Боже мой, – ворковала она, – вы только посмотрите, каким он стал. Дэвид… ты… ты не поцелуешь меня?

Ну и ну, я хочу сказать, господи ты мой боже… как будто он дитя малое или пускающий слюни дедуля. Впрочем, следует отдать ему должное, мальчик повел себя мужественно: кокетливый взгляд из-под ресниц и смиренно подставленная щечка. Однако набейте мне задницу фигами, если Патриция не попыталась вывернуть голову так, чтобы дотянуться до его губ…

Она твоя подруга, Джейн, и я отдал бы половину моей коллекции галстуков-бабочек за возможность воткнуть ей куда следует и все же должен сказать, я не вполне уверен, что она в своем уме.

Вся наша компания перебралась, чтобы выпить кофе, в маленькую столовую рядом с кухней, Дэви пытался справиться с расползавшейся по его физиономии самодовольной улыбкой, а мы между тем обсуждали планы на уик-энд. Притопал Саймон. Все, что он получил от Патриции, – это небрежное помахивание ладошкой. Вникнув в суть нашего разговора, Саймон вставил замечание о том, что нынче – последний день Восточно-английской выставки.

– Правда? – протянула Патриция с манерной медлительностью, выказавшей такое презрение, что Саймон покраснел. После этого она повернулась к Дэви и поинтересовалась, что он думает о Дэвиде Мамете[117].

– Восточно-английская выставка, да? – спросил я у Саймона, который стоял, начищая носок левого своего башмака об икру правой ноги. – Это что-то сельскохозяйственное?

– Ну… в общем, вроде того… конечно, людям, которые не очень интересуются такими вещами… это не очень интересно.

– Ты полагаешь?

– Хотя здесь она очень популярна. В наших местах то есть. В Норфолке и так далее.

– Угу, ага. Состязания пастушьих собак и тому подобное, верно?

– Ну-у, не совсем… это все же Восточная Англия. Овец тут не так уж и много.

– Ладно, тогда норидж-терьеров. Забеги кроумерских[118] крабов. Соревнования норфолкских индюков по раздуванию зоба.

– Там проводят демонстрации редких пород, всякие показы – конюшен, – скачки с препятствиями и… но… как я уже сказал, это, наверное, не очень интересно.

– Тебе же там нравится, Саймон, зачем ты притворяешься, – сказала ему мать. Она и Майкл о чем-то негромко совещались в углу. О распределении спален и о том, когда кормить гостей, полагаю. – Знаете, он совершенно помешан на этих выставках. Ни одного выставочного четверга не пропустил, за многие годы. Я удивлена, дорогой, что ты все еще здесь, а не там.

– Нет, ну, я подумал, что надо… знаешь, поздороваться с гостями и посмотреть, может, кому-то еще захочется… хотя, наверное, нет…

– Саймон, старина, – сказал я, – если у тебя найдется место в машине, я бы с удовольствием съездил. То есть если тебе не будет со мной скучно.

Дэвид изумленно уставился на меня. Патриция же смерила взглядом, который писатели неизменно называют «пронизывающим». Взглядом, полным… чего? Презрения? Облегчения, быть может? Бог ее знает. Энн казалась довольной, а Майкл, в это утро какой-то рассеянный, благосклонно кивнул. Саймон, не то из вежливости, не то искренне, изобразил восторг.

– Нет! Вовсе нет! Только рад буду. Мы можем поехать в «остине», если хотите. Конечно, если никто больше…

Что за дурь на меня нашла, я, по чести, сказать не могу. Сельскохозяйственная выставка… в самое июльское пекло… в Восточной Англии. Редкие породы… Скачки с препятствиями… Жирные свиньи… Еще и стрельба по тарелочкам, по всем вероятиям.

Мы сразу же и выехали – Саймон, Сода и я. Помимо ужаса, который внушала мне перспектива оказаться посреди массового скопления фермеров, я томился еще и собственной неспособностью понять, радует меня мгновенно возникшая между Патрицией и Дэви взаимная, по всей видимости, приязнь или, напротив, раздражает. Я, естественно, и раньше знавал девиц, которые привязывались к мужчинам моложе их, – в конце концов, существует же внушенное нам телевидением прилипчивое представление о юном альфонсе, – однако, по строгому спаленному счету, большинство известных мне девушек предпочитают скорее Любовь Тридцатилетних или Любовь Сорокалетних, чем Любовь Пятнадцатилеток. Мужчины, конечно, совсем другой коленкор: они начинают с Любви Всевозрастной, да так и держатся за нее, пока их не выволакивают из зала суда.

Восточно-английская выставка, как я вскоре с сокрушением узнал, имеет место быть в окрестностях Питерборо, а это два часа езды от Суэффорда. Должно быть, моя физиономия выдала дурные предчувствия, обуявшие меня при этом известии.

– Жаль, вы не в прошлом месяце приехали, – сказал Саймон. – Тогда была Королевская норфолкская выставка. Это в Костесси[119], всего полчаса езды от нас.

Название города Костесси, несмотря на его написание, произносится почему-то как «Косси»[120].

Затем Саймон принялся рассказывать историю, которая тебе, Джейн, более чем известна.

– Я возил на Королевскую норфолкскую мою кузину, Джейн, – сообщил он. – Вы знаете Джейн?

– Моя крестная дочь, – проорал я, стараясь перекричать ветер.

– А. Тогда вам, наверное, известно, что у нее нелады со здоровьем.

Я кивнул.

– Я подумал, что, может быть, день на открытом воздухе пойдет ей на пользу. К сожалению, когда начался показ прессовальных машин, она упала в обморок. Ужасно.

– Ужасно, – согласился я.

– Я думал, она уж и не выкарабкается. Никогда не видал такой бледности. Люди из «скорой помощи» хотели забрать ее в «Норфолк и Норидж». Это такая больница.

– Здравая, как мне представляется, мысль. Все лучше, чем везти ее в ресторан или, скажем, на футбол.

– Они отнесли Джейн в свою палатку, там она пришла в себя, и я повез ее назад в Суэффорд. Врача вызывать она не захотела. Просто сразу ушла в свою спальню. Пару дней там пролежала. Дэви каждый вечер читал ей что-нибудь вслух, а папа нанял профессиональную сиделку. Он ей дядей приходится.

– Сейчас она, по-моему, чувствует себя неплохо, – вставил я. – Мы виделись в Лондоне.

– Ага, вроде как выздоровела. Меня-то это не особенно удивило. Такое иногда и со свиньями бывает.

Любовь между двоюродными родичами принимает порою странные формы.

Пока мы ехали в Питерборо, я, размышляя над странным произношением Костесси, сочинил, чтобы позабавить Саймона и Соду, лимерик:

Жила-была девушка в Костесси

С лобком, совсем как парик Дюплесси.

Ляжки и зад

Утешали взгляд,

Но чернела манда, хоть святых выноси.

– Блеск! – От восторга Саймон чуть не слетел с дороги. – Полный блеск!

Когда мы добрались до выставки, он повторял и повторял этот стишок своим приятелям, коих там оказалось немало. Дух поэзии, как ты можешь видеть, способен процвести даже на самой бесплодной, малообещающей почве. Саймон, для которого поэзия – закрытая книга, лежащая в запертом шкафу, который стоит на чердаке уединенного дома в глухой деревушке далекой страны, раз за разом повторял друзьям: «Это мой дядя Тед. Знаменитый поэт. Он, пока мы сюда ехали, взял да и сочинил стихи, прямо у меня в машине!» За чем следовала декламация. То обстоятельство, что это творение «настоящего поэта», похоже, как-то преобразило лимерик, сообщив ему нечто, близкое к статусу Искусства.

Это напоминает мне один фокус, который мы, оказавшись на мели, проделывали во времена «Доминиона». «Доминион» был, да и поныне остается, питейным заведением, расположенным прямо за углом от клуба «Каркун», хотя, возможно, дорогая, для тебя это место не самое подходящее. В конце пятидесятых и начале шестидесятых я прожигал там жизнь в компании Гордона Фелла, впоследствии «сэра» Гордона, живописца и «культурного идола» (так, во всяком случае, он поименован в статье, написанной на прошлой неделе моей дочерью Леонорой). Весь фокус состоял в том, чтобы дождаться, пока Гордон зальется по самые брови своим излюбленным приторным «Старым модником», и после разговорить его. Как только он упоминал кого-нибудь, не приходившегося каждому из присутствующих закадычным другом, – пусть это будет, скажем, Тини Уинтерс, – мы спрашивали:

– Тини Уинтерс… Тини Уинтерс… Напомни мне, Горди, кто это?

Гордон заплетающимся языком кое-как описывал этого малого. Мы напускали на себя озадаченный вид и покачивали головами:

– Не-а. Никаких ассоциаций.

Гордон начинал яриться и был совершенно прав, поскольку на самом-то деле все мы отлично знали Тини Уинтерса, или как его там.

– Да знаешь ты Тини! Тини! Тини все знают! – гневно восклицал он.

Мы делали вид, что продолжаем старательно рыться в памяти.

– Да на кого хоть он похож-то? – наконец спрашивал кто-нибудь из нас.

– Ну, на кого… а, дайте мне, господа ради, листок бумаги.

Тра-ля-ля! Виктория. На свет появлялся угольный карандаш, и через пять минут мы обращались в обладателей подлинного Фелла. Даже в те дни за грубейший его набросок можно было выручить 50 фунтов. Собственно, чем грубее, тем лучше.

– Ах этот Тини! Ну еще бы! И как он, старина Тини?

Один из нас укладывал листок в карман, ловил такси, летел на Корк-стрит[121] и возвращался с нашей долей добычи, а старина Гордон ни о чем не догадывался.

Разумеется, в конце концов этому сраному хорьку, Кромптону Дею, приспичило вылезти неизвестно откуда и раскрыть Гордону глаза. И когда мы в следующий раз вознамерились обжулить его, Гордон приступил к написанию портрета с особым тщанием – кончик языка высунут, глаза словно плывут от усердия. Мы просто задыхались от радости, похоже, на сей раз нам светило самое малое семьдесят пять фунтов. Когда Гордон закончил, мы завели обычную нашу шарманку: «А-а, вот теперь я понял, о ком ты», но вынести портрет из бара нам было не суждено: Гордон, взяв набросок со стола, начал, прямо на наших исполненных ужаса глазах, методично раздирать его на узкие полосы.

– Вот вам, мои дорогие, – сказал он, протянув нам полоски. – По кусочку на каждого.

Скотина. После этого мы ни разу не смогли добиться, чтобы он нарисовал хотя бы карту, показывающую, как добраться до какого-нибудь ресторана.

Так или иначе, лимерик мой, изрядно повышенный в чине тем, как я уже объяснил, обстоятельством, что его сочинил известный поэт, распространился по всей выставке. Конечно, продать его, как набросок Фелла, никакой возможности не было. О нет, поэзия устроена совсем по-другому. Она просто-напросто мгновенно становится всеобщим достоянием. Пожалуй, не стоит мне больше седлать этого загнанного старого конька.

Вряд ли тебе будет так уж интересно узнать, «Как я провел день на Восточно-английской выставке», и потому я опускаю детали захватывающего заезда тракторов, произведенных компанией «Джон Дири»[122], избавляю тебя от полного отчета о соревновании Суффолкских Битюгов и оставляю до другого раза описание титанической борьбы Дирхамских и Местных Свекловодов с Производителями Кормовой Свеклы (в число коих входит и Ассоциация Стержневых Корневиков Северного Кембриджшира).

Саймон, если оставить в стороне вялость его воображения и некоторое скудоумие, малый, во всяком случае, воспитанный, он ни разу не поддался искушению оставить меня на растерзание многочисленным дамам в шляпках, что, подобно августовским стрекозам, плавно выскальзывали из-под одного чайного навеса, чтобы нырнуть под другой. Поскольку пребывание на сельскохозяйственной выставке – опыт для меня новый, а когда человеку за шестьдесят, он находит особое удовольствие во всяком новом опыте, каким бы нелепым тот ни казался, я не могу утверждать, что этот день был самым тоскливым в моей жизни. Саймон не мешал нам с Содой останавливаться для подзаправки в многочисленных пивных и бутербродных, он даже предложил отыскать автобус «Ротманс», который, по его словам, должен был тут где-то стоять. Я запасся дармовыми «Ротиками», заполнил вопросник и полюбовался шарфами размалеванных куколок, из которых состоял персонал автобуса – двухэтажного, весело раскрашенного в синий, белый и золотой цвета «Ротманс». Все это напомнило мне молодость, когда торгующие сигаретами девицы были таким же привычным зрелищем в театрах, ночных клубах и на кинопремьерах, каким являются ныне попрошайки от благотворительности. Штука в том, что в ту пору у тебя всегда имелась возможность всего-навсего за пятерку перепихнуться с такой сигаретницей где-нибудь в сортире, а я сильно подозреваю, что в нынешней озабоченной Британии девицы, торгующие лежалым товаром от фонда «Спасем детей» или пытающиеся вытрясти из тебя монету для «Общества кистозного фиброза», завопят, призывая полицию, и вчинят тебе иск за визуальное изнасилование, если ты хоть на миг позволишь взгляду сползти ниже их шеи. Вот уже многие годы в нашей стране отмечается неуклонное, крайне огорчительное повышение моральных норм. Меня это очень тревожит.

Мы покинули гулянку в шесть и покатили, волоча за собой по воздуху множество сверкающих надувных шариков, украшенных пленительными товарными знаками и экзотическими красками поставщиков корма для скота и производителей долгодействующих фунгицидов, – похоже, Майкл любит глотнуть после обеда гелия и немного попищать.

На обратном пути Саймон приставал ко мне с просьбами насочинять еще лимериков. «Что-нибудь про Суэффорд», – настаивал он.

Одна старушка из Суэффорда

По лохматости била рекорды.

На вопрос: «В чем тут дело?» –

Был ответ: «Надоело

Мне смотреть на обритые морды».

– Неплохо. Только он слишком приличный, верно?

– Соде понравилось, – ответил я, уязвленный.

– А теперь про меня.

– Гм…

Некий отрок по имени Саймон

Почитал всю поэзию срамом.

А все оттого,

Что имя его

Рифмовалось единственно с «Сам он».

– Тут вы абсолютно правы. «Сам он» – это моя школьная кличка. Вы знали?

– Назовем это вдохновенной догадкой, – сказал я.

– Ладно, а про вас?

Престарелый Тед-ловелас

Был в постели – ну полный атас.

Затащив в нее телку,

Тыкал в щелку без толку,

Орошая ни в чем не повинный матрас.123]

Саймона нарисованная мною картина очаровала:

– Это что, правда случается?

– Ты насчет промазать мимо щелки? Разумеется. Каждый раз.

Незнание столь элементарных вещей означает, как мне представляется, что этот юноша либо еще не расстался с невинностью, либо был совращен женщиной достаточно сведущей, чтобы помочь ему попасть куда надо почти без задержки. Повезло паршивцу.

Поездка из Питерборо домой оказалась, как это часто бывает, гораздо менее длительной, чем езда в направлении противоположном.

Дэви, воспроизводя обстановку моего воскресного появления, уныло восседал на ступенях парадной лестницы.

– Здорово, юное животное. А где же твоя подружка?

Он отвернулся в сторону, отвергая таковое обозначение.

– Мы явились с дарами, – продолжал я. – Вот этот для тебя – жирная свинка, изготовленная из редчайшей домотканой материи и набитая наитончайшей ватой.

Подарок Дэви принял.

– Забавная, – сказал он. – Спасибо.

– Женщина, которая мне ее продала, поинтересовалась, не я ли позировал создавшему этот шедевр художнику. Что было несколько смешно, потому что сама она больше всего смахивала на обыкновеннейшую обжору или баклана, барахтающегося посреди нефтяного пятна. Тем не менее ты, полагаю, согласишься с тем, что между этой великолепной свиньей и моим премудрым и порочным «я» имеется сходство далеко не случайное. Если бы ты воткнул в нее булавку, я завопил и подпрыгнул бы.

– Знаете, я жалею, что не поехал с вами.

Ха! Куда он девается, всеведущий советчик с дипломом Данстеблского[124] университета и правительственным грантом, когда мы нуждаемся в нем сильнее всего? Я подождал, пока Саймон и Сода удалятся на достаточное расстояние, утешил душу Дэви рассказом о том, как бестолково и неинтересно провел я этот день, и поволокся в дом, чтобы переодеться к обеду. Ибо сегодня вечером Логанам предстояло принимать у себя местную знать – вход только в вечерних костюмах.

Никто мне по дороге не повстречался, и потому я так и не узнал, пока все мы не сошлись на вечернюю сходку, что нам составит компанию Матушка Миллс.

Оливер Миллс. Не знаю, знакома ли ты с ним. В те дни, когда мы отбывали воинскую повинность, он был падре нашего полка. С той поры он изведал немало печалей и в итоге снял с себя сан. Во всяком случае, так он говорит; по моему же основанному на вздорных сплетнях мнению, его просто-напросто обуяла такая похоть, что ни армия, ни церковь справиться с ним уже не смогли. Влечение Оливера к мужиковатым младшим офицерам и шустреньким молодым рядовым не ведало границ. В 59-м мне рассказывали об одном эпизоде, который, возможно, и был той соломинкой, что сломала спину верблюда. Генерал, инспектировавший взвод румяных кадетов накануне их выпуска из училища, остановился перед одним особенно миловидным эфебом.

– Вы, сэр! Имя?

– Киприан Мужелюб, сэр. (Или как-то еще.)

– Надеюсь, вы джентльмен твердых моральных устоев?

Молчание.

– Так как же, сэр?

Тут горемычный юноша залился слезами и убежал с плаца. А после повесился на собственном «Сэме Брауне»[125], оставив записку, в которой просил прощения у мамы. Доказать ничего, естественно, не удалось, однако известно было, что юноша прислуживал в часовне у алтаря, и спустя недолгое время Оливеру пришлось сложить с себя епитрахиль и с головой окунуться в мирскую жизнь. Мальчик был не так чтобы очень уж во вкусе Матушки Миллс, однако в те дни содомитам особенно привередничать не приходилось.

Первое свое место Оливер получил в Би-би-си, истинном рае для заблудших и неверных, если таковые вообще существуют, – он там поставил большую часть скучнейших «кухонных драм», которые ныне все, кому не лень, кривя душой, называют золотой продукцией золотого века телевидения, хотя я, если честно, соглашусь скорее смотреть всухую выступление Джона Мейджора[126], чем еще раз пригубливать эти фарисейские опивки. Большая часть сочинивших их драматургов уже, слава богу, померла от алкогольного отравления и разочарования в социализме, а Оливер, как ты знаешь, специализируется теперь на роскошных, любовно исполненных костюмных адоптациях классики, и в гробу он видал рабочий класс, – хотя, если бы ты ему это сказала, он бы тебя не поблагодарил. Трудно сыскать человека, настолько охочего до сочинения резонерских коллективных писем в газеты: «Сэр, мы, нижеподписавшиеся, шокированы попытками правительства урезать финансирование Совета по искусствам/обложить вельветовые брюки налогом на добавленную стоимость/приватизировать Дикки Аттенборо[127]» – ты знакома со сладкоречивой слякотью, о которой я говорю. Оливер сбивает в табун всех неблагонадежных, какие подвернутся ему в клубе „Каркун“, и выжимает из них согласие поставить свои подписи рядом с его. Однажды он попытался заставить и меня приложить руку к иеремиаде по поводу „Соглашения о ценах на книжном рынке“, не знаю уж, что это за херня такая. Оливер – более чем любезный и занимательный собеседник (если тебе по сердцу остроты, похожие на банты с рюшечками), однако стоит хотя бы крошке социалистической жвачки завязнуть между его дорогими зубными коронками, как он обращается в самую безъюморную квашню, какая когда-либо участвовала в факельных бдениях у Южно-Африканского посольства или норовила втюхать ошарашенным театралам значки „Помни о СПИДе“.

– Quid pro quo[128], – сказал я ему. – Сначала ты подпишешь составленное мной письмо, в котором я призываю правительство восстановить телесные наказания для тех, кто мусорит на городских площадях и пишет всякую дурь на стенах…

Я как раз тогда держался на этот счет довольно желчного мнения, поскольку кто-то разукрасил стену против моей квартиры на Батлерс-Ярд надписью, буквы которой походили на перевернутые арабские.

Матушка Миллс, натурально, в недоумении удалился. При всем том мы с ним состоим в добрых отношениях, и потому он сердечно приветствовал меня в тот четверговый вечер в Суэффорде, когда я, свежевымытый и отдраенный, ввалился в гостиную, дабы утешиться предобеденным стаканчиком какой-нибудь мерзопакости.

– Ба, да это же Гуляка Гиппо! (Господи, до чего я не люблю это мое давнее прозвище.) Явился хлебнуть из корыта человека более кредитоспособного, нежели ты?

– Привет, Оливер, – пропыхтел я, – а тебе-то здесь что понадобилось, зачем вылез из Кенсингтона?

– То же, что и тебе, ангелочек. ОиП. В последние несколько месяцев Матушка трудилась как последняя пчелка. Вот и прилетела – поправить здоровье.

– Впрочем, водочку, как мы замечаем, она все еще употребляет.

– С тех самых пор, как Барбара Картленд назвала Ферги[129] вульгарной, ни разу не слышали мы, чтобы уродливому урыльнику достало нигилистической наглости очернить душу столь чистую.

Я оставил его выпад без внимания и нацедил себе «Макаллана» – на несколько толстых пальцев, – а Оливер между тем принялся чирикать о своей новой любви.

– Деннис. Имя столь же романтично, как жидкое средство от мух, но он до того мил, до того доверчив, и член у него такой огромный. Я, пожалуй, хлебну еще водочки, покамест ты здесь.

– А что он делает, твой Деннис?

– Все, о чем я попрошу.

– Да нет, чем он на жизнь зарабатывает?

– Работает клерком в управлении социального обеспечения, если тебе так уж необходимо знать. Я познакомился с ним на гей-параде.

Иногда человеку случается позавидовать гомикам, иногда не случается. По крайней мере, нам, простым добрым гетерикам, не приходится терпеть в доме клерков, сварщиков и продавцов. Назови меня снобом, назови злым человеком, но каким образом Оливеру удается сносить саму мысль о том, что невежественные, тупоумные олухи из Клапама и Кемберуэлла[130] будут пердеть в его постели и почесывать яйца перед его псише[131], я и вообразить не могу.

– А что же ты, Тед? Мы так понимаем, что ты теперь сопровождаешь юный сон любви[132] по лугам и лужайкам?

– Да я с ней и двумя словами не обмолвился.

– Нет-нет. Я не об этой гетере. Я о карамельно-бедром Гиласе[133] здешних топей. Руперте Грейвсе[134] из племени исени[135], и ты это прекрасно знаешь.

Знать-то я знал, но предпочел прикинуться непонимающим.

– Это ты, случаем, не о моем крестнике?

– Прошу тебя, Тед. Когда ты в себе, ты такой душка, но при такой вот занудности и сварливости с тобой никакой каши не сваришь. Подкинь Матушке хоть какие-нибудь сведения, иначе ее ожидают прежалкие времена.

Ну-с, когда тебя аттестуют подобным образом, ты, как человек милосердный, затрудняешься сохранять напускную холодность.

– Не стану отрицать, он чрезвычайно мил, сам увидишь, – опускаясь в кресло, признал я. – И очень чувствителен, имей в виду.

– А то я не знаю. Пока ты и Симпатяга Саймон веселились с неотесанной деревенщиной по пивным, Дэвид катал меня в ялике, к великой кручине Простушки Патриции, оказавшейся слишком трусливой, или слишком высоко-каблучной, или слишком тесно-чулочной, или слишком манерно-мэйферистой, чтобы погрузиться с нами на борт, но тем не менее желавшей заполучить греховного Дэви в полное свое распоряжение. И мы знаем почему, не так ли?

– Мы знаем?

– Да ну уж, разумеется знаем! – Оливер изумленно уставился на меня и, поняв, что мое неведение искренне, сам впал в недоумение. – А разве нет? Я хочу сказать, дорогуша… Я полагал, что ты здесь по той же…

В этот миг дверь отворилась и в гостиную важно вступили Макс и Мери Клиффорд.

– А, Тед… так ты уже покончил с сегодняшними приключениями. – Макс протянул мне вялую ладонь.

Родился он в Ливерпуле, но манеры его и выговор и герцогу Девонширскому придали бы сходство с Беном Элтоном[136]. Человек, создавший себя сам и преклоняющийся перед своим создателем, как кто-то сказал о ком-то еще или кто-то еще о ком-то. Жена его, Мери, дама валлийского роду-племени, из Рексема[137], если память не подкладывает мне собачью какашку, – с гласными звуками она в таком же ладу, как череда сосулек из «Лаликю».

Мери подставила мне напудренную щечку и погрозила проказливым пальчиком:

– Ну-с, Тед, надеюсь, ты нынче будешь крайне благонравен и крайне трезв. К обеду ожидается епископ с супругой и Дрейкотты тоже, так что прошу тебя – самые что ни на есть приличные манеры.

Не-гип-гип и не-ура.

– Вас это тоже касается, Оливер. Мы вас умоляем, никаких атеистических разговоров. – Сказано было так, будто это она устраивает прием в собственном доме.

– Он откуда же, с гор или из низин? – поинтересовался Оливер.

Вопрос озадачил Мери.

– Рональд из Рипона[138], Оливер. Рональд и Фабия, – по-моему, так их зовут.

– Насколько я понял, Оливер желает узнать, какой он церкви епископ – Высокой или Низкой, – пояснил я.

– Спасибо, любимый, – сказал Оливер.

– Да нет, ничего такого, – авторитетно провозгласил Макс, сноровисто ухватывая одной рукой сразу два хересных бокала. – Солидный сборник церковных гимнов для закрытой школы. Никаких глупостей.

– Смахивает на Манерную Мери, – сообщил я Оливеру.

– Угум… – Оливер с мечтательным выражением разглядывал свои ногти. – Жаль. Мне лучше всего удаются издевки над низкими помыслами. Травля епископов, – пояснил он Мери, – это одна из специальностей Матушки.

– Послушайте, Оливер, – взвизгнула Мери, – я абсолютно запрещаю…

– Что это ты тут запрещаешь? – В комнате появился Майкл: волосы гладко зачесаны назад, на манишке поблескивают сапфиры.

– Оливер грозится дразнить нынче вечером епископа.

– Правда? – Майкл взглянул на Оливера, который в знак ленивого приветствия поболтал кубики льда в своем бокале. – По-моему, это он вас дразнит, Мери.

– О.

– Впрочем, попробуй. Оливер, желаю удачи. По моим сведениям, Рональд увлекался в армии боксом. Не правда ли, Макс?

– Так мне рассказывали, Майкл. Так мне рассказывали.

Макс усвоил для обращения к Майклу особый тон. Тон этот оповещает весь божий свет об отношениях своеобразных и близких, о тайных узах, о свойственном только им двоим насмешливом отношении к миру. Как ты понимаешь, я от него просто на стену лезу. Я знал Майкла задолго до Макса и ему подобных. Тут срабатывают сразу и зависть (я сознаю, что Макс, собрат-бизнесмен, способен толково беседовать с Майклом о делах, а мне это не дано), и инстинкт самозащиты. Я чувствую себя совсем как Свинка из «Повелителя мух»[139], когда Ральф бросает его и отправляется с другими исследовать остров. «Но я же был с ним еще до всех вас! Я был с ним, когда он нашел раковину!» – хочется крикнуть мне.

В конечном счете затравить епископа не удалось. За обеденный стол нас уселось двадцать человек. Думаю, самое лучшее – это снабдить тебя списком присутствовавших, а ты в ответном письме сообщишь, нужны ли тебе дальнейшие детали.

Майкл и Энн Тед

Патриция

Макс и Мери Клиффорд

Роза (дряхлая австрийская тетушка Майкла, так и не произнесшая ни единого слова)

Оливер Саймон Дэвид

Рональд и Фабиа Норвик (епископ и епископесса)

Джон и Марго Дрейкотт

Клара (дочь Клиффордов – костлявая, с проволочной скобкой на зубах)

Том и Маргарет Пардом (местные землевладельцы)

Малькольм и Антония Уайтинг (местные интеллектуалы, это чтобы меня порадовать. Ха!)

ТВОЯ МАТЬ

Да, я решил, что ее стоит оставить напоследок. В первые минуты меня можно было свалить с ног соломинкой для коктейля. Твоя мать. Ребекка Баррелл, урожденная Логан. Собственной персоной.

За пять минут до того, как мы прошествовали в столовую – полным, как я полагал, личным составом, – раздался дребезг дверного звонка и на пороге возникла она. С багажом, с подарками для мальчиков, с полезными и продуманными дарами от «Фортнума»[140], коими горожане жалуют обездоленных деревенских кузин и кузенов – домодельными пирогами, булками из муки жернового помола, норфолкским медом, горчичным семенем и высушенной на сквознячке лавандой, – короче говоря, со всеми параферналиями, предвещающими долгое и приятное гощение.

– Бекc! – воскликнул, бросаясь ей на шею, Майкл. Затем он расплылся в предназначенной мне улыбке. – Ну-ка, поцелуй мою сестричку, Тед.

На круглом личике ее застыло выражение типа «я-знаю-что-на-тебе-грязные-трусы» – не без признаков, впрочем, припасенной на всякий случай улыбки. В последний раз мы виделись четыре года назад, на Рождество. Майкл, как я подозреваю, надеялся, что мы разыграем примирение, однако ничего из этого не вышло. Я был чрезмерно вскидчив, Ребекка – сварлива донельзя, и в итоге Гордыне Гарди, как выразился бы Оливер, слишком легко оказалось сплести ее пагубную паутину.

Итак, Джейн, ответь мне прямо: ведала ль ты, что Она из садов Филлимора[141] также прибудет сюда? Если да, то ненавижу тебя, ненавижу и еще раз ненавижу за то, что ты меня не предупредила.

За обедом мы сидели порознь – какое ни на есть, а утешение. Мне посчастливилось вести к столу Патрицию, и я уселся между нею и супругой сквайра, Маргарет. Саймон сидел на материнском конце стола, рядом с Кларой Клиффорд, и развлекал ее беседой, причем его ни разу не вырвало от вида кусочков пищи, то и дело застревавших в ее зубной скобе, – мне бы такое оказалось не по силам. Дэвид, старавшийся не прикасаться ни к чему мясному, но так, чтобы это не бросалось в глаза, сидел неподалеку от Майкла. Бедняге приходилось парировать смехотворные реплики Антонии Уайтинг, часть которых долетала и до меня.

– Мы с Малькольмом собираемся учредить Фестиваль поэзии и прозы Южного Норфолка. Надеемся, что спонсором станет «Джейз»[142] из Тетфорда. Малькольм опасается только, что его прозовут «Фестивалем прокладок». А вы об этом какого мнения?

Оливер – главным образом благодаря полученным от Мэри Клиффорд безмозглым наставлениям – повел себя хуже некуда. Разговор о фестивале напомнил ему эпизод из его жизни, и он приступил к пространному рассказу об эротических приключениях, сопровождавших его прошлогоднее пребывание на Венецианском кинофестивале.

– Вы просто не поверите, кто там прогуливается, ловя клиентов, взад-вперед по Дорсодуро, – сказал он. – Всего за неделю моя тыльная вульва стала что твой ветровой конус.

– А что такое тыльная вульва? – заинтересовался Дэви.

– Нас Венеция скорее разочаровала, правда, Том? – поспешила встрять Маргарет Пардом.

– Цены в баре «Гаррис»[143] оказались совершенно смехотворными. Просто скандал. За два «Беллини» приходилось платить…

– Был там один мальчик, – говорил Оливер, – работавший билетером в Академии. Я уломал его вернуться вместе со мной в «Гритти»[144], и что, вы думаете, от него получил? Прелестнейшее предупреждение. Видите ли, у него была такая толстенная… – Дверь отворилась, вошел, дабы убрать суповые тарелки, Подмор. Оливер оказался на высоте положения. Уж он-то не стал бы вести devant les domestiques[145] слишком вольные разговоры. Сделав кратчайшую паузу, дабы набрать воздуху в грудь, он сбоку прикрыл ладонью рот – словно желая оградить непорочность Подмора, и продолжал: – Такая толстенная Е-Л-Д-А. – Последнее слово было произнесено громким, отчаянным шепотом. Подбородок Подмора несколько дрогнул, Маргарет Пардом тихо взвизгнула, но Оливер был явно доволен своей светской находчивостью. – Это было так трогательно, – снова завелся он, едва удалился Подмор. – Джанни, ибо таково было его имя, взволнованно объяснил своим божественно хрипловатым итальянским голосом, что боится меня поранить. «Carissimo[146], – ответил я, – не сомневаюсь, что ты истинный монстр, но после того, что мне довелось изведать за эту неделю, тебе повезет, если ты хотя бы одной стенки коснешься. Это все равно что бумажный кораблик пускать по Большому каналу». Но что же я все о себе да о себе. Вы много путешествуете, епископ?

Патриция толкнула меня локтем.

– Ведь Оливер все это выдумал, правда? – прошептала она.

– Натурально, – ответил я. – Никто больше не занимается сексом, ни естественным, ни извращенным.

– Что вы такое говорите?

– Это великий парадокс нашего века. До наступления эры вседозволенности все и вся проказничали, как похотливые козлы. Но едва молодежь настояла на том, чтобы только о нем и разговаривать, выяснилось, что, будь ты хоть столиком в «Савойе»[147], ни одна давалка в твою сторону даже не взглянет. Как только что-то становится Правильным, никто им ни черта заниматься не хочет. Стесняются, понимаешь.

– В моем третьем романе «Две недели Джеральда»… – задудел Малькольм Уайтинг.

– Я просто считаю все это ненужным, – сообщила справа от меня мадам Пардом.

– Ненужным? – навострил на другом конце стола уши Оливер.

– Слушайте, слушайте, – сказал Макс.

– Главный герой «Двух недель Джеральда»…

– День, когда секс станет ненужным, – сказал Майкл, – будет днем поистине черным.

То, что Майкл решил присоединиться к нам, меня порадовало. Ничего нет хуже еврея, который просто сидит и слушает разговор. Сидит и кивает, с поддельным выражением вековой мудрости на образине, – а тебя так и подмывает отдубасить его крепкой палкой.

– Вы хотите сказать, что секс больше не нужен, потому что существует искусственное осеменение? – спросил Саймон в трогательных потугах произвести впечатление человека искушенного.

– Я же не говорю, что кекс не нужен сам по себе… – Маргарет Пардом принадлежит к когорте тех кошмарных дам вышесреднего класса, которые решительно не способны принудить себя произнести первое «с» в слове «секс». – Я просто имела в виду бесконечные разговоры о нем, показ соответствующих сцен по телевидению, вообще то, что нам все время тычут его в нос.

– Вас это шокирует, миссис Пардом? – спросил Оливер.

– Конечно, нет… просто все это выглядит как-то навязчиво. Вот и вчера показывали…

– А как насчет чаепития?

– Прошу прощения?

– Чаепития. Против его показа по телевидению вы не возражаете?

– Ну разумеется. Нет. Я не понимаю…

– Никто же ведь не требует, чтобы ему показывали чаепитие, верно? Я к тому, что телекамера вполне могла бы продемонстрировать нам кастрюлечку, закипающую на полке в камине, а затем благовоспитанно удалиться. Так нет же, нам тычут в нос все, от начала и до конца. Как подогревают заварочный чайник, как разливают чай, как в него кидают кусочек сахара и как потом медленно прихлебывают из чашки. Разве это кому-нибудь «нужно»? Разве не навязчиво?

– Это все-таки не одно и то же, Оливер, – сказал Макс.

– Нет, разумеется, нет! Потому что чаепитие никого не шокирует, не так ли? Секс, вот он шокирует, да только никто не осмеливается в этом признаться. Я мог бы с уважением относиться к Мери Уайтхауз [148] и нравственному меньшинству, которое она представляет, если бы все Майки Мошонки признали, что вид голой парочки, совокупляющейся на общедоступном экране, просто-напросто шокирует их до глубины души. До самых фланелетовых яичек. Но нет, они считают, что произведут большее впечатление, соорудив физиономию усталого космополита. «Я не шокирован, – говорят они, – благой Боже, конечно, нет. Я просто нахожу все это довольно скучным». Как будто Сесилия Скука – самая что ни на есть Памела Преступница.

Пока Ма Пардом пыталась найтись с ответом (на доводы, которые Оливер, подозреваю, уже излагал множество раз… возможно, в одном из тех шоу «Народ пытает продюсеров», которые Би-би-си ныне бесконечно навязывает нам в пустой надежде, что люди начнут наконец сползаться к телеэкранам), отважный супруг Том встал на ее защиту.

– Все это, конечно, умно-умно, – объявил он, – но вы же не станете отрицать, что мир в нравственном отношении нездоров.

– А не надо об этом думать, дорогуша. Люди лгут, жульничают, насилуют, обманывают, убивают, калечат, пытают и разрушают. Это нехорошо. Люди также прыгают вдвоем в постель, и им там уютно. И это хорошо. Если мы усматриваем в простом перепихе свидетельство упадка нравственности, то мы, наверное, немножко глупы-глупы, не так ли?

– Я все же не понимаю, почему мы должны постоянно говорить об этом, – сказала Маргарет.

– Критики обвиняли «Две недели Джеральда» в…

– Если вы и в самом деле хотите покончить с промискуитетом в молодежной среде, – сказал епископ, – то вам определенно следует бороться за то, чтобы сексуальные сцены, которые нам демонстрируют по телевизору, были более реалистичными. Покажите мне все до конца – и с актерами, которые похожи на реальных людей, а не на фотомодели. Если дети узнают, сколько во всем этом чавканья, смрада и слякотной грязи, они, может быть, перестанут спешить попробовать это и подождут, пока уж и впрямь не придется.

Боюсь, не вполне учтиво по отношению к леди епископессе, но изложено дельно. Патриция, распаленная столь пикантным разговором, начала, сознательно или бессознательно, тереться своей ногой о мою. Приятно, когда к твоему бедру прижимается женское, и я, жертва исконного проклятия, павшего на мужчину и заставляющего его выпендриваться перед женщинами, влез в разговор, принудив всю компанию какое-то время зачарованно слушать, как я излагаю мои блестящие теории относительно искусства и жизни.

Оливер, сука такая, то и дело пытался подкопаться под меня, вставляя злобные замечания. Я своих позиций, разумеется, не сдал, но и не позволил беседе выродиться, опустившись до уровня бессмысленных клевет.

– Возвращаясь к теме секса, – сказал Майкл, воспользовавшись паузой, повисшей после того, как Саймон встрял с соображением, банальным более обыкновенного. – Когда я купил «Ньюслайн пэйпер Лтд.», то собрал совещание всех заинтересованных сторон, чтобы поговорить о том, не можем ли мы перестать печатать фотографии голых женщин на страницах наших таблоидов.

– Заинтересованными сторонами были, несомненно, бульдозеристы и прыщавые юнцы? – осведомился Оливер.

– Ими были психологи, социологи, феминисты, моралисты и представители различных религий, – ответил Майкл. – С рабочими и подростками я бы как-нибудь поладил. Я сказал этим экспертам: «Представьте, что это ваша газета. Если вы не сможете за полгода добиться, чтобы она приносила прибыль, то окажетесь на улице. Что вы станете делать?» Так вот, большей чуши никто из вас в жизни своей не слышал. «Давайте почаще печатать хорошие новости». «Сделайте ее семейной газетой». «Показываете женщин в положительном свете», «подтверждение», «семейные ценности»… Я хлопнул об стол, за которым все мы сидели, номером конкурирующей с нами газеты. «Вот конкурент, – сказал я. – Он продает миллион экземпляров в день. Из того, о чем вы говорили, в этой газете нет ничего, но она продается. Почему? Пожалуйста, объясните мне – почему? Потому что люди глупы? Потому что они невежественны? Почему?» И мне ответили: «Да просто потому, что она существует. Продается, потому что существует». «И „Индепендент“[149] тоже существует, – сказал я, – и «Кристиан сайнс монитор»[150], и «Спэйр риб»[151], и «Морнинг стар»[152]. Все они существуют, однако не продаются. Мне нужен ответ получше». Но я его так и не получил.

– Разумеется, не получил, – вставил Макс. – Потому как они только одно и имели в виду: газеты должны находиться под их контролем. Они разбираются во всем лучше нас.

– Ну а кто говорит, Макс, что они не разбираются лучше нас, – сказал Майкл. – Наверное, и лучше, причем во множестве вещей. Вот в торговле газетами они не разбираются, это я могу сказать точно. Я попытался несколько дней обходиться без голых женщин, тираж пошел вниз. Тогда мы вернули голых женщин обратно, и тираж пошел вверх. Что мне еще оставалось делать?

– Ты мог заняться каким-то другим долбаным бизнесом! – внезапно выпалил с несвойственным ему неистовством Дэвид.

Все замерли в ошарашенном, мертвом молчании. Было что-то пугающее в том, что подобная ярость выплеснулась из источника настолько невинного. Мало что на свете способно заставить наши сфинктеры поджиматься с таким испугом, как семейная ссора, да еще и разразившаяся в столь приятное время. Патриция затаила дыхание.

– Что ж, Дэви, – сказал Майкл. – Если помнишь, я и занялся совсем другим бизнесом. Газеты я продал.

– А кто-то другой купил их и по сей день с немалой выгодой для себя печатает голых женщин, – сказал Макс.

– Ну и слава богу, что это не мой отец! – Дэвид дрожал от собственной смелости, но в общем и целом держался непоколебимо.

– Дэви очень волнует чистота моей души, – сокрушенно сообщил Майкл – примерно таким же тоном, каким муж подшучивает над женой, озабоченной его животиком.

После этого общий разговор распался на несколько частных, и до самого конца обеда ни одна тема уже не овладевала всеми умами сразу.

Дэви покинул стол с дамами, а Саймон остался – потягивал вместе с нами портвейн, с трогательной безуспешностью пытаясь состроить физиономию, которая выражала бы одновременно взрослость, почтительность, пресыщенность, благородство и бесстрастие.

Макс, перебравшись на мой конец стола, приобнял меня за плечи.

– Дурацкая сцена, по-моему, ты не находишь? – негромко сказал он. – Хотя, разумеется, малыш Дэви неизменно прав, не так ли? Даже его задница сияет, как солнце, верно? Если бы Саймон сказал что-нибудь столь же елейное и наглое, на что он, разумеется, не способен, ему пришлось бы чертовски дорого заплатить за это.

Я вдруг вспомнил, что Макс – крестный отец Саймона, и такая его лояльность изрядно меня позабавила. Но я счел своим долгом ответить любезностью на любезность, так что вскоре мы с ним уже походили на двух старых генералов, переигрывающих битву при Ватерлоо.

– Ладно, может, он и был отчасти елеен, но храбрости, пыла и подлинного чувства у него не отнимешь.

– Он просто дерзкий щенок, и тебе это известно, Тед.

– По-твоему, лучше лишиться воображения и идеалов при самом рождении, чтобы не рисковать потерять их потом, так, что ли?

– Саймон вовсе не лишен воображения или идеалов. Просто он достаточно воспитан и порядочен, чтобы уважать других.

– Это та самая воспитанность и порядочность, которая ничто не подвергает сомнению, ничему не бросает вызов и ничего в итоге не добивается.

– Да иди ты, Тед. Как будто ты веришь хоть одному своему слову. Ты самый циничный человек в Британии и сам это прекрасно знаешь.

– Никогда, Макс, – сказал я, – никогда не говори человеку, что он циник. Циниками мы называем тех, от кого боимся услышать насмешку над собой.

– Только не потчуй меня афоризмами, старый мошенник.

Каким бы отталкивающим человеком Макс ни был, горе в том, что он далеко не такой дурак, как хотелось бы. Ум его блестящим не назовешь, и все-таки он вечно оказывается немного умнее, чем хотелось бы его собеседнику.

– Дурацкий получается разговор, Макс.

– Тоже верно. По правде сказать, я и подошел-то к тебе только затем, чтобы стрельнуть сигаретку. Никак не научусь справляться с огромными сигарами Майкла.

Я дал ему сигарету, и он присосался к ней совсем как школьник.

– Слышал о твоем постыдном изгнании из газетенки. Соболезную. Насчет Лейка я с тобой совершенно согласен. Пьесы его становятся все хуже и хуже. Ты как, доволен, что появилась Ребекка? Ты с ней… вроде бы… ну, давным-давно?

– Полагаю, не я один, – сказал я и тут же об этом пожалел.

Макс мазнул по мне взглядом и уставился на ножку своего бокала.

– Так, так. Хотелось бы знать, кто тебя об этом осведомил?

– Все рано или поздно выходит наружу.

– Да нет, не все. Далеко не все. Оно и случилось-то всего один раз. На Рождество, несколько лет назад. В этом самом доме. А я-то полагал, что мы были более чем осмотрительны. Вот уж загадка так загадка. Тут, случаем, никакая дамочка не замешана? Мне просто интересно.

Пришлось некоторое время покорячиться у него на крючке. Дэвида мне окунать в дерьмо никак уж не хотелось: пересказывая историю Великого Вредительства (ты ее вот-вот прочитаешь, Джейн), он лишь мимоходом упомянул о ночных забавах Макса и Ребекки. В то время он даже и не понял ничего.

Прикидывая, как бы половчей сменить тему разговора, я вспомнил один давний рассказ Дональда Палсайфера, фотографа, снимающего диких зверей. Единственный способ озадачить и утихомирить обозленную гориллу, говорил он, состоит в том, чтобы начать мордовать себя самого. Если ты накидываешься на себя, лупишь себя по щекам, бьешь кулаком в живот, дергаешь за волосы и расцарапываешь лицо, зверюга, которая на тебя поперла, останавливается, склоняет голову набок – впрочем, не всегда, – а потом подходит к тебе, прижимает к груди, сочувственно гладит по головке, зализывает твои раны и, взяв на ручки, укачивает, точно младенца.

– Не стану отрицать, увидев сегодня в дверях Ребекку, я испытал потрясение, – сказал я, решив проверить теорию Палсайфера. – Мы с ней дико поссорились на крестинах Джейн. Так я, во всяком случае, всем говорил. Правда же состоит в том, что я был пьян и паскуден. Понимаешь, за пару лет до того Ребекка питала ко мне подобие tendre[153]. Я был для нее чем-то большим, нежели постельный партнер. Первая моя жена, Фи, сбежала с американским поэтом, я запил, вообще пустился во все тяжкие. А тут как раз Патрик начал описывать вокруг Ребекки круги, принюхиваясь к ее филейным частям, ну она и предъявила мне ультиматум. Если ты на мне не женишься, говорит, я выйду за Патрика. «Да хоть за дерьмо собачье, – ответил я. – Мне-то какая, на хер, разница?» Свинство, вообще говоря. И еще какое. Она свое слово сдержала, вышла за эту льстивую крысу, а там, хлоп, появилась на свет Джейн, и меня избрали в крестные отцы – думаю, столько же из желания доказать мне, что она «Счастлива! Ха-ха! Безумно, безумно счастлива!», сколько и по другим каким-то причинам, – и я согласился, дабы со своей стороны показать, что не держу на нее зла. А после, во время… как это называется, поминки, что ли? Нет, для крестин не подходит… должно быть какое-то другое слово… в общем, я сделал несусветную глупость.

– Да? – Рассказ уже увлек Макса настолько, что он утратил интерес к источнику моих знаний о его маленькой тайне.

– Я отыскал Ребекку в зимнем саду, одну. Сказал, что скучаю по ней. Что, по-моему, лучше бы ей было за Патрика не выходить.

– Ну ты и идиот.

– Я говорил правду. Черт, чистую правду.

– Да ей-то что с того?

– Ну, теперь-то я это понял. А тогда на меня помутнение нашло, от шампанского. Я думал, она будет тронута. Ребекка же вышибла от ярости пятнадцать стекол в окнах и крыше зимнего сада. Пришлось мне распустить слух, будто она таким способом выказала отвращение к моим непрошеным приставаниям.

– Да, это определенно многое объясняет, – сказал Макс. – Знаешь, меня всегда удивляло, что Ребекка коченеет при одном упоминании о тебе.

– Ну вот, теперь ты в курсе.

– Господи, Тед, я думал, ты разбираешься в женщинах достаточно, чтобы не совершать таких промахов.

Подобную вопиющую покровительственность умудренного жизнью человека вряд ли можно счесть зализыванием ран и поглаживанием по головке, но она все же лучше, чем ледяной взгляд, каким Макс мерил меня минуту назад.

– Эй, вы, двое, хватит болтать, – окликнул нас Майкл. – Пошли позабавим дам шариками.

Мы наполнили легкие гелием, прокрались в гостиную и напугали дам до поросячьего визга.

Затем последовали салонные игры, подробности коих тебе вряд ли любопытны. Мне удалось блеснуть в шарадах, одурачив всех блестящим изображением армии кроликов в пору перемирия.

– Это наверняка «Уотершип Даун»![154] – в один голос воскликнули все.

– Ха-ха! Это из «Войны и мира». «Вой на эмира», поняли!

Саймон сел в лужу, играя в слова, – выяснилось, что ему неведомо слово «лукавство». Боюсь, он все же осел, этот юноша.

Я несколько раз пробовал перемолвиться с Оливером наедине, порасспросить по поводу нашего с ним прерванного разговора, помнишь его?

– Патриция… желала заполучить греховного Дэви в полное свое распоряжение. И мы знаем почему, не так ли?

– Мы знаем?

– Да ну, разумеется знаем!.. А разве нет? Я хочу сказать, дорогуша… Я полагал, что ты здесь по той же…

Но Оливер меня избегал, и, пожелав спокойной ночи тем из гостей, кто не оставался на ночь в доме, мы разбрелись по постелям.

Теперь уже субботнее утро, по парку трусят и галопируют любители верховой езды, шея у меня затекла, Подмор пообещал мне поздний завтрак – конец письму.

Твой навек. Тед.

Глава пятая

I

Онслоу-Teppuc, 12а, ЛОЦЦОН, ЮЗ 7

27 июля 1992

Дорогой Тед!

Какое длинное письмо. Как красиво отпечатано. Какое увлекательное. Какое волнующее. Отвечаю на Ваши многочисленные вопросы по порядку.

Патриция. Да, я знала, что она в уик-энд собирается присоединиться к вам. Просто у меня не было специфической причины сообщать Вам об этом. Она вовсе не шпионит за шпионом, если Вас беспокоит именно это. Ей просто захотелось приехать. Как Вы уже обнаружили, она приходит в себя после несчастной любви. Однако все связанное с нею мне очень интересно, прошу Вас, будьте к ней повнимательнее. Патриция очень ранима, и я не хочу, чтобы она попала в беду.

Мама. Про ее приезд я ничего не знала, хотя и не удивилась, узнав о нем. Я очень благодарна Вам за «эллиптичность» (надеюсь, это верное слово), с которой Вы осведомили меня о Ваших с ней отношениях. Она часто переезжает с места на место, не ставя меня в известность, так что ничего необычного тут нет. Причина Вашего приезда ей не известна (как и Патриции), хотя обе, подобно Логанам, знают о моей лейкемии.

Майкл. Я уверена, он согласится на Ваше предложение. А если и не согласится, неважно, вы просто будете не официальным биографом, а неофициально любознательным гостем.

Теперь о некоторых конкретных вещах, которые Вы можете для меня сделать.

Во-первых: Перестаньте, пожалуйста, использовать в Ваших письмах избитые латинские фразы. Демонстрировать мне свое превосходство Вам уже нет никакой нужды. То же относится и к указаниям на мои грамматические и орфографические ошибки.

Во-вторых: Что с близнецами, Эдвардом и Джеймсом? Вы о них почти не упомянули. Написали только, что они сейчас «в другой семье». В какой? Где? Почему? Когда вернутся домой? Это может быть важным.

В-третьих: Выясните как Оливер и что привело его сюда.

В-четвертых: Мне нужны более подробные сведения о тете Энн. Вы, например, ничего не написали о том, как она реагировала на связанную с газетами Майкла вспышку Дэвида – в четверг, во время обеда.

В-пятых: Ни в коем случае не увивайтесь вокруг Патриции. Она человек очень специфический, не стоит ее обижать.

В-шестых: Вы рассказали только о гостях. Но ведь в доме множество других людей. Домашняя прислуга, садовники, конюхи и так далее, тот же Подмор. А о них у Вас ни слова.

В-седьмых: Постоянная бдительность; постоянная осведомленность; постоянное внимание; постоянная непредубежденность.

Больше писать не буду, потому что хочу, чтобы Вы получили мое письмо как можно скорее.

С любовью, Джейн.

II

Суэффорд-Халл,

Суэффорд,

ДИСС,

Норфолк

25 июля 1992

Джейн…

Как видишь, я в Суэффорде! Ты никогда даже не догадаешься, кого я тут встретила! Во-первых, твою маму, выглядит она фантастически элегантно, и… теперь держись… Теда Уоллиса, твоего давно утраченного крестного отца. Как бы мне хотелось, чтобы и ты была здесь. Ты ведь всегда говорила, что хочешь познакомиться с ним. Насколько я могу судить, он пробудет здесь прямо-таки вечность, так почему бы не приехать и тебе? Он с твоей мамой, похоже, в довольно приличных отношениях, это немного странно – Дэвид говорит, что они скорее ненавидели друг друга.

Да, а Дэвид-то?! Все, что ты мне рассказала, похоже, чистая правда, хотя тут настоящая очередь из желающих добиться его внимания. Мне пришлось просто сражаться с этим жутким Оливером Миллсом, равно как и с Тедом и даже, мне кажется, с твоей мамой, ради того, чтобы побыть с ним наедине пять минут.

Кто еще? Ну, Макс и Мери Клиффорд, естественно, и их дочь, Клара, немного косенькая, странноватая и несчастная. Майкл какой-то притихший, зато в четверг тут был полный всяких происшествий обед, присутствовали сливки местного общества, включая Рональда Леггатта, епископа Нориджского, и его жирную женушку Фабию. Разумеется, были и Дрейкотты, и эти кошмарные супруги-литераторы Уайтинги, и еще какая-то пара, я так и не поняла, кто они.

Стоило нам усесться за стол, как Оливер начал вытворять невесть что, рассказывая всякие ужас до чего неуместные истории и громко рассуждая о сексе, так что я быстренько подпихнула в бок сидевшего рядом со мной Теда, чтобы он попытался сменить тему. Большая ошибка! Я думаю, тебе скорее повезло, что ты не знакома с этим типом. В любой тюрьме найдутся футбольные хулиганы, имеющее полное право утверждать, что они – люди куда более чуткие и куда меньшие свиньи.

– По-моему, в этой кошмарной одержимости повинна психотерапия, – сказал он по поводу всеобщей одержимости сексом. – Недаром же в нашем языке «психиатра» отделяет от «сексуального насильника» столь малое расстояние[155].

– А что такого дурного в психиатрии, Тед? – спросила я – надеюсь, не слишком резко. Не хочется, чтобы все догадались, что я и сама недавно посещала психиатра.

– Ну, вся она сводится к тому, какой чертов язык вы избираете, не так ли? – ответил он нелепо терпеливым – как будто мне всего-навсего два годика – тоном. По-моему, он из тех мужчин, которые и с Марией Кюри разговаривали бы так, словно она неграмотная бестолочь.

– Вы говорите о сексуальном дискурсе? – спросил Малькольм Уайтинг.

– Нет, он дискурсирует о сексуальном говорении, – сказал Оливер.

– Я написал книгу под названием «Древо любви», которую вы, возможно… – начал идиот Уайтинг.

– Я говорю следующее, – перебил его дядя Т. – В прежние дни, когда мы полагали, что на кону стоят наши души, вся власть принадлежала латыни и излечением нашим ведал пастор или кюре. Ныне, в век техники, мы именуем душу «психеей», а пастора «психиатром» – языком науки стал греческий. А поскольку нас теперь окружает столько дрочил из «Нового века», мы обратили взоры свои к англосаксам, и мир принялся талдычить о «целительстве». Тот же самый процесс – святость, здравие умственное или здравие телесное: пасторское попечение, психиатрия или целительство.

– Вы действительно не усматриваете разницы, мистер Уоллис? – спросил епископ. – Не разделяете разные виды немочей?

– Вы хотите сказать, разные виды «греховности»? Ну что же. Если я ломаю ногу, я обращаюсь к моему старому другу доктору Познеру. Если у меня разбивается сердце, я обращаюсь к моему старому другу доктору Макаллану.

– Доктору Макаллану?

– Он имеет в виду виски, – пояснила твоя мама, смерив Теда кислым взглядом, в котором так и читалось: «А не заткнуться ли тебе и не оставить нас всех в покое?»

– Ага, – сказал епископ, – но допустим, так или иначе занеможет кто-то из ваших детей?

– Это рехнется, что ли?

– Если угодно. Полагаю, вы не станете их накачивать виски?

– Меня всегда поражало одно, – сказал Макс. – Если кто-то начинает воображать себя Наполеоном, я отсылаю его к тому, кто считает себя герцогом Веллингтоном. И все остаются довольными.

– Да, но людей, чье духовное нездоровье очерчено столь ясно, не так уж и много.

– А, ну вот видите, теперь вы говорите «духовное». «Духовное нездоровье» одного человека – это «заниженная самооценка» другого, а та – «переизбыток сахара в крови» третьего, он же «холистический дисбаланс» четвертого. Вы платите непомерные деньги и совершаете ваш ничего не стоящий выбор. Факт же состоит в том, что ничто и никогда невозможно по-настоящему вылечить, или исцелить, или починить.

– О чем это ты? – спросил Майкл. Разговор принимал опасное направление.

– Все подвержено гниению. И, рискуя показаться предвзятым, все-таки скажу – остановить этот процесс способно только искусство.

– Что за куча напыщенной херни, дорогой, – сказал Оливер. – Времена, когда искусство даровало бессмертие, давно миновали. «Пока дышать и видеть нам дано, живет мой стих – и ты с ним заодно»[156] и прочий хлам в этом роде. Вечную жизнь дало нам всем изобретение фотокамеры. И «Темная леди», и «Золотой мальчик» сонетов теперь не более бессмертны, чем Опра Уинфри[157] или игроки «Колеса Фортуны»[158].

Но Теда так просто было не сбить.

– Ты и сам в это не веришь, а кроме того, я говорил совсем о другом. Да и не станешь же ты отрицать, что художники – уж мертвые-то наверняка – более интеллигентны, чутки и интуитивны, чем любой психиатр со степенью по психо-трепотне, полученной в Кильском университете, или провинциальный перхотный пастор с дипломом Кингза[159], или, если на то пошло, полоумный друид, канализирующий энергию при помощи горячих рук и куска аметиста.

– Но, сладенький мой, все мы знаем, что как раз искусство и сводит людей с ума.

– О, художники безумны, Оливер, тут я с тобой согласен. Каждый Джек и каждая Джилл из них. Все, кто имеет дело с душой человека, безумны. Покажи мне умственно здорового психиатра, и я покажу тебе шарлатана, покажи мне непорочного священника, его преподобие епископ не в счет, и я покажу тебе вероотступника, покажи мне здорового целителя из «Нового века», и я покажу тебе надувалу. Но кто станет спорить с тем, что, отправляя пациентов в оперу или в картинную галерею, мы даем их израненным душам бальзам, лучший того, который они вкушают, когда мы заставляем их рассказывать о своих отношениях с мамочкой или набиваем им рты просфорами?

– Но ты, надеюсь, видишь разницу между душой и телом? – спросила Ребекка. – Не станешь же ты посылать в картинную галерею человека с физическим заболеванием?

– Еще как станет. Вот почему в Тейт[160] уже прохода нет от прокаженных, – сказал Макс, получив в награду довольно дешевые, по-моему, банальные смешки.

– Антигерой «Древа любви» терпит крах вследствие…

– Нет-нет, – продолжал окончательно распоясавшийся Тед. – Механический изъян можно исправить, и медицина отлично с этим справляется. Но это не исцеление, это починка.

– А исцеление способно дать только искусство? Я чувствовала, что мы погрязаем именно в том разговоре, которого совсем не следовало заводить, но, честно, не видела никакого выхода. Все Логаны – Дэвид, Саймон, Майкл и Энн – смотрели на Теда, едва ли не разинув рты.

– Я бы сформулировал этот так, – ответил Тед, – мы все взрослые люди. И даже те из нас, кто верует в Бога, давно покончили с суевериями. Ни один счастливый, уверенный в себе человек не верит ни в духов, ни в телепатию, ни в чудеса. Между тем искусство по-прежнему живо. И это единственное, чего нельзя опровергнуть, напротив, это можно доказать, реально и неоспоримо.

Он огляделся по сторонам с неприлично самодовольным выражением, словно бросая вызов несогласным. Мы же, по большей части, смущенно уставились в тарелки. Мы бы не чувствовали себя так ужасно, даже если бы он вытащил свою махалку и засунул ее леди Дрейкотт в ухо. Дэвид в оцепенении смотрел на меня. Ребекка печально покачивала головой. Наконец рот раскрыл деревенский дурачок Саймон, у которого все подспудные токи разговора протекли выше ушей (если такое бывает):

– Ну, я думаю, что существуют некоторые вещи, объяснить которые невозможно…

К счастью, на выручку нам ринулся Майкл, заговоривший о своих газетах. И что ты думаешь, даже эта тема оказалась небезопасной. Она спровоцировала очень странную сцену – Дэвид вдруг выпалил что-то о том, до чего ему ненавистны таблоиды Майкла. Согласись, люди бывают в юности такими пуританами. Я в этом возрасте, помнится, тоже походила на него, но, правда, была далеко не такой душкой. Майкл принял его слова со смирением, однако, так или иначе, обед получился какой-то странный.

Но чего же добивается Тед? Я хочу сказать, он ведь, наверное, знает? Может, мне стоило отвести его в сторонку и попросить не вмешиваться? Судя по его слюнявым улыбочкам, он изнывает от желания переспать со мной, так что я смогла бы заставить его вести себя по-человечески. Весь вчерашний день он просидел, запершись, в своей комнате – «писал», то есть, скорее всего, надирался самым постыдным образом.

Какая жалость, Джейн, что тебя здесь нет. Надеюсь, твои врачи наконец закончили обследования? Не знаю, как тебе удается держаться от всего этого в стороне. С неохотой признаю, что Оливера следует поставить первым в очереди, его положение намного хуже моего, но боже ты мой, до чего же мне не терпится…

Со всей любовью, Пат.

P.S. Вот дьявол, опоздала к субботней почте, так что ты прочтешь это не раньше вторника.

III

Суэффорд, 28.VII.92

Джейн!

Катастрофа. Полная дребаная катастрофа. Не знаю, как это случилось, и не знаю, как тебе об этом сказать. Меня так и подмывает удрать из Суэффорда с воплями: «Бегите, бегите! Все кончено!» Хотя не исключено, что сбежать я не успею, меня просто-напросто выставят, быстро и безжалостно. Угроза этого висит надо мной как дамоклов меч. Дамокл, кстати сказать, был греком, так что ладно, ничего… но, черт подери, как ты посмела потребовать, чтобы я избегал избитых латинских фраз?

Во все убывающее число привилегий старости входят следующие:

а) буквальная и метафорическая дальнозоркость, позволяющая все яснее различать давнюю школьную латынь;

б) презрение к производимому тобой впечатлению и мнениям других людей о тебе;

в) уважение и почтительность со стороны юности (или – если и это слово отдает, на твой вкус, латынью – «высокая оценка и лояльность тех, кто моложе тебя»).

Во всяком случае, таковы были мои пустые упования.

Давай договоримся: я оставлю латынь в покое, если ты пообещаешь мне НИКОГДА БОЛЬШЕ не прибегать к словам вроде «специфическая». Спасибо.

Ну вот, а теперь о катастрофе.

Хорошо ли ты разбираешься в компьютерах? Полагаю, намного лучше меня. Тот, которым я в эту минуту пользуюсь, – первый, к какому я когда-либо притрагивался. Думаю, дело тут всего-навсего в социальных амбициях закоренелого собственника пишущей машинки. Принадлежит эта штуковина Саймону, в мою комнату ее перетащили вместе с принтером и этакими барочными переплетениями кабелей. Она проживает на письменном столе и сварливо урчит, точно машинный отсек подводной лодки. Если ею некоторое время не пользоваться, с монитором приключается обморок и по экрану начинают плавать туда-сюда безвкусной расцветки рыбки – эксцентрическая манерность, которую я нахожу странно привлекательной. К компьютеру приделано устройство по прозванию МЫШЬ, имя объясняется тем, что, если его схватить и повозюкать по твердой поверхности, устройство попискивает.

О том, как пользоваться этой штукой, я знаю только одно: необходимо все время СОХРАНЯТЬ. Сие сотериальное (это от греческого «спасение») требование не имеет евангельских оснований, мне было сказано, что оно спасет меня от случайного стирания того, что я печатаю. Сохраняемому надлежит присваивать ИМЯ ФАЙЛА. Мои письма к тебе компьютер хранит в маленьком изображенном на экране конвертике. Конверт называется ПАПКА ТЕДА, а письма – ДЖЕЙН. 1 и ДЖЕЙН.2. Я-то могу именовать их письмами, но компьютер именует ФАЙЛАМИ. Термин не совсем верный, поскольку ни на какие файлы или папки они не похожи, но это к делу не относится. Терпение. Мы уже подбираемся к сути.

Когда я нынче утром уселся за компьютер, чтобы написать тебе это письмо, то решил первым делом перечитать последнее – напомнить себе, о чем там шла речь. Соответствующая процедура относительно проста. Я указываю мышью ФАЙЛ, который хочу просмотреть, дважды, в быстрой последовательности, щелкаю кнопкой, расположенной на голове мыши, и на экране, точно по волшебству техники, появляется содержимое письма.

Еще готовясь совершить эту операцию, я впервые заметил, что если залезть внутрь ПАПКИ ТЕДА, то рядом с ИМЕНЕМ ФАЙЛА появляется куча несущественной информации утомительно технического свойства: РАЗМЕР, ТИП, МЕТКА, этого рода вещи, за коими следуют цифры и темные для понимания акронимы. Имеются и еще две колонки, озаглавленные «СОЗДАНО» и «ПОСЛЕДНЕЕ ИЗМЕНЕНИЕ». Я сообразил, что эти слова относятся к ДАТАМ. Иначе говоря, всего только взглянув на файл, ты можешь узнать, когда он был впервые записан и когда ты в последний раз вносил в него изменения.

Ну-с, разрази меня гром, если я не обнаружил, что ДЖЕЙН.2, последнее мое письмо к тебе, уверяет, будто оно было «Изменено 27/07/92 в 20.04» – то есть вчера вечером, в пять минут девятого. Так вот, я точно знаю, что вчера вечером, в пять минут девятого, я находился вместе с Ребеккой, Оливером и Максом в библиотеке – всасывал предобеденные коктейли. И еще я точно знаю, что после марафона, учиненного мной в пятницу и субботу, 24-го и 25-го, я на компьютер ни разу и не взглянул.

Я просмотрел текст, чтобы выяснить, был ли он «изменен». Никаких перемен я в нем не усмотрел, но, с другой стороны, всякий может, читая письмо, случайно нажать на клавишу пробела, а это считается модификацией, достаточной для изменения атрибуции, указанной под заголовком ИМЯ ФАЙЛА.

Первым делом я подумал, что впадаю в нелепую паранойю. Как я могу быть уверенным, что компьютер вообще распознает даты? Кто его знает, может, он думает, что сейчас стоит холодная декабрьская ночь в Гейдельберге, в пору самого расцвета Священной Римской империи? Дабы проверить это (другого способа добиться от компьютера, чтобы он поделился со мной своими представлениями о дне недели, мне найти не удалось), я набросал новехонькое письмецо, а потом посмотрел, какой датой оно помечено. Сомнений нет, компьютер точен до минуты.

А это может означать лишь одно: КТО-ТО прочитал мое последнее письмо к тебе. Чего никогда не случилось бы, позволь ты мне поддерживать с тобой связь посредством МАНУСКРИПТОВ (это такое английское слово, обозначающее все, что написано от руки).

Кто мог совершить подобное преступление, я не ведаю. Машина принадлежит Саймону, он определенно умеет работать с ней… хранит тут какие-то дурацкие программы, которые составляют списки пернатой дичи поместья Суэффорд и регистрируют события каждого охотничьего сезона. Правда, мы можем счесть, что знакомство с компьютерами говорит в его пользу, поскольку он вряд ли настолько туп, чтобы внести изменения в текст моего письма, а потом сохранить его так, что даже я, совершенный профан, смогу сказать, что его кто-то переиначил. С другой же стороны, нам известно, что Саймон – не самое умное из творений природы.

Быть может, Дэвид? Более чем возможно, да только он – мальчик до того уж маниакально честный, «хороший» и строгий в вопросах морали, что, по-моему, скорее вырвет себе глаза, чем станет читать чужие письма. Но вот какая жуткая мысль продирает меня до самой задницы: если это все-таки Дэвид, то он, стало быть, прочитал и мои далеко не лестные замечания по поводу его долбаных стихов. Ой-ёй.

С определенностью можно сказать, что Оливер, Макс или Ребекка сделать этого не могли. Они находились рядом со мной с семи пятидесяти пяти и до конца обеда. Остальные обитатели дома – Саймон, Дэвид, Клара, Майкл, Энн, Мери и Патриция – спустились вниз, сколько я помню, после двадцати минут десятого, а стало быть, если мне не удастся доказать, что Все Это Сделал Дворецкий, придется послать за Пуаро.

Но ведь дело-то, собственно, не в этом, правда? Больше всего меня волнует не кто, а что будет дальше? Письмо получилось дьявольски длинное, и помимо того, что оно набито самыми опрометчивыми россказнями, любой поймет из него, что ты заплатила мне, дабы я все тут вынюхал, – отсюда и мой страх, что мне того и гляди укажут на дверь. Пока же остается лишь делать вид, будто ничего не случилось. Будь проклята техника. Будь проклята ты. Будь проклят я и будь проклят любой, кто это проделал.

Обратимся теперь к Семи Декларациям Онслоу-Террис, провозглашенным в твоем последнем послании.

1. Перестать пользоваться латынью. С этим мы уже разобрались.

2. Разузнать насчет близнецов.

Хм. В ответ на твой запрос сообщаю, что близнецы находятся у сестры Энн, Дианы, проживающей, как ты наверняка помнишь, невдалеке от Инвернесса. У Эдварда астма, а в это время года воздух Шотландии, по распространенному мнению, не так опасен, как воздух Норфолка. В разлуке Джеймс и Эдвард впадают в безутешное горе, поэтому их отправили туда обоих. Впрочем, эта тема еще будет подробно освещена в разделе, посвященном Четвертой Декларации.

3. Выяснить как Оливер и что привело его сюда.

Честно говоря, я поначалу не понял, что означает твое «выяснить как» он. Он… он как Оливер, я полагаю. Относительно же того, что привело его сюда: он сам дал в прошлую субботу точное объяснение, которого ты, возможно, не поняла, – ОиП. На языке восьмидесятых это означает «отдых и покой» или, быть может, «отдых и поправка» с примесью «оттянуться и передохнуть». Не «откровение и просветление», не «оппортунизм и постмодернизм», не «оправдание и преступление», не «отупение и пьянство» – ничего из этого и ни какие-либо другие дурацкие штуки, всего-навсего простенькие «отдых и покой».

Есть такая симпатичная американская поговорка: «Если оно похоже на утку и ходит, как утка, значит, наверное, утка и есть». Оливер выглядит, как человек, нуждающийся в ОиП, и ходит, как человек, нуждающийся в ОиП, сказал я себе. Значит, наверное, он в ОиП и нуждается. Не понимаю, зачем тебе требуется, чтобы я выяснил что-то еще в добавление к этому.

Однако, будучи всегда вашим покорным слугой, я вчера утром, после завтрака, попробовал ухватить Оливера за бороду. Он сидел в библиотеке, пропитывая падающий сверху свет табачным дымом и вычитывая сплетни из газет.

– С добрым утром, сердце мое. Догадайся-ка, на какую пьеску билеты в Нате проданы до конца сезона?

Оливер, разумеется, говорил о «Полупарадизе» Майкла Лейка, причине моего краха, пользующейся ныне шумным успехом в постановке Национального театра.

– Вряд ли я стал бы устраивать весь этот тарарам, – сказал я, воздвигаясь на защиту своих нападок на данное произведение искусства, – если бы думал, что пьеса продержится на сцене от силы пару недель. Причина состояла в том, что я знал, абсолютно точно знал: публика ее проглотит. В том-то вся и беда.

– Если и существует нечто, чего Тедди не способен переварить, так это преуспевающий левый, так и оставшийся левым. Всякий раз, как ты вспоминаешь о Майкле Лейке и подобных ему, Винни Виновность выскакивает неизвестно откуда и врезает тебе своей сумочкой прямо под дых, ведь так?

– Ох, Оливер, только не заводи этот разговор. – Я опустился в кресло напротив него, косые лучи солнца легли между нами.

Когда-то мы с Оливером вместе участвовали в Олдермастонском походе[161], вступили в один и тот же лейбористский клуб («Уэст-Челси», естественно… чтобы никаких татуированных волосатиков) и писали для одних и тех же периодических изданий, которые в ту пору до того клонились влево, что без поддержки Москвы просто попадали бы. Я с великим облегчением ухватился за Пражскую весну 1967-го как за повод выйти, во всех смыслах этого слова, из партии. Оливер неизменно делает вид, будто я предал его, предал мои принципы и предал никогда не существовавшее скопище невежества и предрассудков, именуемое «народом». Все мы, разумеется, знаем, что подлинным предателем, столь необходимым Оливеру Иудой, была не кто иная, как его возлюбленная История. Теперь он уже в том возрасте, когда ему кажется стоящим делом навязывать миру свои прискорбно уклончивые и основательно проредактированные дневники – «Дневники Душечки», как он именует их в частных беседах. Как раз недавно вышли из печати годы с 1955-го по 1970-й, там он вываливает на мою голову кучу ханжеского дерьма, но, естественно, почти ничего не сообщает о собственных мерзопакостных похождениях в подвальных ночных клубах. Несколько околичностей насчет «пробуждения гомосексуальной самобытности» и прочие смывки с его задницы – вот и все. По большей части «Душечка» состоит из журналистских сплетен и обычных для Оливера монокулярных истолкований политических событий. «Они» – беспомощны и бессердечны, «мы» – народные герои.

– Этот разговор? – произнес он. – А о чем бы ты предпочел поговорить? О зловонности трудящихся и неблагодарности, с коей они отказываются слушать тебя?

– Я только что начал переваривать завтрак, – сказал я, – и не желаю, чтобы меня вырвало из-за лекции о политической нравственности, которую читает мне человек, с удобством расположившийся на дорогой коже кресла, стоящего в библиотеке сельского дома миллионера.

– Политическая истина остается политической истиной, дражайший, независимо от того, высказывают ли ее в рабочей пивнушке или в джентльменском клубе, и тебе это прекрасно известно. Однако, – ласково добавил он, почувствовав, что у меня найдется ответ, способный привести его в замешательство, – ты прав. Давай поговорим о капусте, не о королях. Саймон уверяет, что, если не будет дождя, озимый ячмень приобретет вскоре вид замечательно глупый. Более того, вскорости сюда пожалует Ширли Шланг-для-полива, если, конечно, нам не удастся довести до слез Клару Капливую.

– Кстати, о Кларе, – сказал я, гадая, нет ли какого малосущественного значения в том, что Оливер использовал именно это имя. – Что происходит с этой продукцией Клиффорда? Она что… я хочу…

– Если ты хочешь знать, не стоят ли между нею и corps de ballet[162] всего-навсего два худощавых педераста, то таки нет, дорогой. Ей четырнадцать, она немного косит, зубки торчат, у нее нет друзей, нет бюста – ничего, что могло бы сделать ее счастливой. Ты ведь навряд ли ожидаешь, что она станет душой нашего общества, верно?

– А как насчет тебя? Тут есть что вынюхивать?

– О боже, чует наше сердце, сейчас нас начнут выспрашивать о нашем благополучии. Матушка очень благополучна, спасибо, беби, и очень крепка. Социализм все еще остается единственным ее достойным упоминания заболеванием.

– Вообще-то ты немного сбавил в весе.

– В дни, когда я произрастал, когда Фицровия[163] была еще сердцем цивилизованного мира, а Квентин Крисп[164] еще поскрипывал, утрата веса считалась скорее желательной. Ныне она выглядит флагом позора. Мы можем относиться к худобе как к Трущобному Тедди, но это все же не значит, дорогуша, что нам надлежит заплывать жирком единственно ради того, чтобы умерить страхи наших друзей.

– Ой, ради бога, ты только не ожидай, что я буду при каждом моем шаге привставать на цыпочки политической корректности.

– Дорогой мой, подлинная политическая корректность состоит в этой стране, как тебе прекрасно известно, в том, чтобы заживо жрать меньшинства и вопить «Лицемерие, лицемерие» в адрес любого, кто осмеливается предложить что-либо иное.

Тут уж просто-напросто ничего не поделаешь – это я про себя и Оливера. Мы не смогли бы обсудить без перебранки даже перспективы датской футбольной лиги.

– Ладно, – я решил пойти на мировую, – будем считать, что я до смерти рад видеть тебя таким бодрым.

– Ха, ладно, тут-то ты и промахнулся, Толстый Тед. На самом деле я теряю вес потому, что мой Деннис не позволяет мне есть ничего, достойного поедания. Фигурка у меня, возможно, и милая, но к ней еще прилагается острая стенокардия.

– О господи, Оливер, извини меня.

– Это всего лишь боли в груди, ничего страшного. Однако мой сладкий Деннис предпочитает истолковывать их как Предвестие.

– Так ты прикатил сюда, чтобы вдали от его орлиных очей набивать пузо доброй едой?

– Да, Тед, что-то в этом роде.

Вот так. Теперь ты все знаешь, Джейн. Надеюсь, это полностью отвечает на твою Третью Декларацию.

4. Более подробные сведения о тете Энн.

Тем же утром, несколько позже, Дэви потащил меня к конюшням – поздороваться с лошадьми и собаками. Энни как раз с цоканьем въезжала во двор после утренней галопировки.

– Первый раз в этом году, – сказала она, спешиваясь. – А тебя, Тед, мы верхом не увидим?

– При нашем весовом соотношении, – ответил я, – будет, возможно, честнее позволить лошади взгромоздиться мне на спину и прокатиться немного.

Подошел, чтобы перенять кобылку Энни, конюх.

– Можно вас на несколько слов, леди Энн? – спросил он.

– Да, мистер Табби?

– Что-то неладно с Сиренью. Саймон думает, она заболела.

Мы столпились у двери, ведущей в стойло упомянутой лошади. Сирень – это принадлежащая Майклу крупная гнедая кобыла. Она стояла под углом к боковой стене, приткнувшись к ней мордой, – в несчастной позе, которая могла знаменовать или не знаменовать болезнь, но определенно свидетельствовала о довольно мрачном восприятии действительности. Лошади всегда поражали меня тем, что их подслеповатость и общая тупость нипочем не позволяют точно определить – то ли дело собаки! – как у них обстоят дела со здоровьем.

– Саймон зашел сюда перед утренней прогулкой и заметил, что она корма не берет, по стойлу кружит и в слюне у нее кровь.

– Но ведь вчера с ней все было в порядке, правильно?

– Вчерась, леди Энн, с ней все было путем. (Джейн, дорогая, прости мне эти попытки передать диалог. Проба сил.) С выгона она такая задорная воротилася.

– О господи, как по-вашему, что это может быть?

– Саймон не уверен, но токо он побаивается, может, она крестовником потравилась или у ей сенная лихорадка.

– О господи, надеюсь, он ошибается. Если бы причина была в крестовнике, мы бы, наверное, заметили раньше. Отравление же проявляется постепенно, так?

– Саймон говорит, леди Энн, что может оно и сразу.

Интересно, кто у них тут главный спец, подивился я, Саймон или этот профессионал на жалованье? Это он, наверное, пытается ответственность с себя свалить. Если бы лошадь вдруг взбесилась и всех перекусала, виноватым оказался бы мастер Саймон, а не конюх.

Дэви погладил лошадь по морде и нежно подул ей в нос.

– Интересно, – сказал он, открывая дверь стойла, – а если…

– НЕТ, Дэви! Нет! – завопила Энни. – Уходи оттуда, немедленно!

Дэвид вылетел из двери точно током ударенный. Табби благоразумно смотрел в сторону, я же счел дозволительным вытаращить глаза.

– Прости, дорогой, я не хотела кричать на тебя. – Энн, оправлявшаяся от своей странной вспышки, отрывисто дышала через ноздри, совсем как ее кобылица. – Больные лошади бывают очень опасными. Очень неуравновешенными.

Дэвид был багров от разочарования – или смущения, или страха, или гнева, или еще чего.

– Сирень знает меня не хуже прочих… – выдавил он.

Энни уже полностью овладела собой, теперь ей важно было показать мне и Табби, что все замечательно.

– Я знаю, дорогой, знаю. Но пока нам не известно, что с ней такое, а значит, существует опасность заражения. Понимаешь, есть много болезней, которые человек может подхватить от лошади.

– Да когда я в последний раз хоть что-то подхватывал? – спросил Дэвид.

Энни живо обернулась ко мне:

– Я через полчаса еду в Норидж, повидаться с дантистом. – Может, поедете со мной, оба? Дэвид показал бы тебе достопримечательности.

Я уселся рядом с Энн на переднее сиденье «рендровера»; притихший – если не надувшийся – Дэвид расположился сзади.

– Завтра возвращаются близнецы, – сказала Энн. – Агнус с Дианой уезжают в отпуск.

– А как же Эдвард?

– Он всю зиму и весну проходил новый курс лечения астмы. До сих пор никаких причин для тревоги у нас не было, вот мы и решили рискнуть и забрать его домой. Если все начнется заново, придется что-то придумывать. Марго говорила мне об одном месте в Швейцарии. Я страшно по ним соскучилась.

Она удивила весь белый свет и себя, когда в сорок восемь лет забеременела близнецами. Мне они запомнились восемнадцатимесячными шариками – с Рождества 88-го, в которое я последний раз приезжал в Суэффорд.

– Им уже около пяти, по-моему?

– Еще одна причина, чтобы вернуть их домой. До дня рождения осталось всего две недели.

Когда Энн высадила нас неподалеку от центра города и укатила к дантисту, Дэвид воспрянул духом.

– Знаете, чем интересен Норидж? – спросил он, едва мы ступили на тротуар.

Собственно говоря, я сомневался, что в этом городе вообще есть что-либо интересное, – если не считать расстояния, отделяющего его от Лондона, – однако продемонстрировал ожидаемое неведение.

– В Норидже ровно пятьдесят две церкви и триста шестьдесят пять пабов.

– Да что ты?

– Так говорят. Это означает, что человек может в течение года каждый вечер напиваться в новом баре, а каждую неделю раскаиваться в этом у нового алтаря.

Стало быть, шансы у нас были довольно приятные – шесть к одному, – шансы на то, что паб подвернется раньше, чем церковь. Но вероятность, похоже, взяла в этот день отгул, поскольку Дэви привел меня прямиком на соборную площадь, дабы я полюбовался арочными контрфорсами и исключительными пропорциями восточной апсиды огромного собора. Арочные контрфорсы и апсида какой-нибудь огромной барменши обладали для меня притягательностью бесконечно большей, однако я не стал противиться Дэви. Я пробормотал, что, по всей вероятности, лет уж двадцать как не бывал в кафедральном соборе. Запах камня, странное совершенство атмосферы и температуры – ни холодной, ни теплой, ни сухой, ни влажной – вот общая особенность всех норманнских и готических церковных интерьеров, много способствующая ощущению таинственности и величия, которое пробуждают эти сооружения. То есть это он так говорит.

Дэвид отвел меня на галерею, показать геральдические фигуры рода, к которому принадлежит его мать.

– А как по-твоему, где могут быть записаны предки твоего отца? – спросил я.

– В Библии, наверное.

– Тебе приятно, что ты принадлежишь к семени Авраамову?

– Вы же знаете, по одному только отцу человек евреем не считается.

– Да вроде бы так.

– Беда евреев в том, – сказал Дэвид, устраиваясь на маленьком выступе арочного окна, глядевшего на центральную лужайку храмового дворика, – что они лишены чувства природы. Все только города и дела.

– Это ты о евреях вообще или об одном еврее в частности?

– Ну, по-моему, папе сельская жизнь нравится сильнее, чем большинству из них, а вы как думаете?

Я думал, что он может себе это позволить. Истолковав мое молчание в сторону несогласия, Дэвид скрестил на груди руки и ненадолго задумался.

– Вы не хотите присесть? – спросил он наконец.

– Тебе действительно хочется это знать?

– Да, – удивленно ответил он.

– Причина, по которой я стою, – сообщил я, – в том, что я в последнее время вырастил пышный и сочный урожай почечуя.

– Почечуя?

– Ты, надо полагать, слыхал о геморроидальных шишках?

– А, о геморрое. Да. Папу он тоже донимает. Папа обзавелся мазью и такой лопаточкой для нее. Я их видел в шкафчике в ванной. Он говорит, что рано или поздно и меня ожидает то же самое, потому что геморрой – это вечное проклятие евреев. Геморрой да еще матери. А от чего он бывает?

– Он бывает от возраста и от сидячего образа жизни. Единственное, что способно его излечить, это ланцет хирурга. Но такое лечение будет похуже самой болезни.

– По-моему, в четверг вечером вы говорили, что излечить вообще ничего нельзя.

– Touche[165], юный прохвост.

– Вы-то не еврей, так? – после паузы спросил Дэвид.

– К сожалению, нет. Если не считать геморроя.

– И при этом совсем городской человек, правильно ведь?

– Только в норд-норд-ист, – сказал я. – Вообще же я отличу фокса от факса.

– Саймон считает меня самым городским человеком в семье, потому что я не одобряю убийство зверей. Говорит, что горожане утратили всякое представление о важности жизни и потому сосредоточились на важности смерти.

– На мой взгляд, замечание для Саймона слишком тонкое.

Дэвид рассмеялся.

– Ну, может, он его в охотничьем разделе «Тайме» вычитал.

Я вытащил из кармана «Ротики». Дэвид выпучил глаза.

– Что такое? – спросил я. – А ведомо ли тебе, что викторианцы вделывали пепельницы в спинки церковных скамей? И оценивали проповеди по длине сигар. Четырехдюймовая проповедь, пятидюймовая проповедь, полная «Корона» и так далее.

– Не может быть!

– Господом богом клянусь.

– Вы это здешнему смотрителю попробуйте втолковать.

Тут я с ним согласился; пришлось обойтись без курения.

Дэвид поднял на меня взгляд:

– Вы знаете, почему мама не дала мне войти утром в стойло и заняться Сиренью?

Я покачал головой.

Дэвид, вздохнув, прикусил нижнюю губу.

– Маме не нравится, когда я пользуюсь… она боится, понимаете?

– Боится?

– Мне иногда… удается… почти… Я знаю, вы будете смеяться…

– Не буду. Во всяком случае, не вслух.

– Мне иногда удается разговаривать с животными.

Ну да, подумал я, а я иногда разговариваю со стеной. Впрочем, я понимал, что он имеет в виду. Он, разумеется, имеет в виду, что животные ему отвечают.

Мой сын, Роман, ему примерно столько же лет, сколько Дэви, заявил как-то, что понимает речь мышонка, которого он держал в клетке у себя в спальне.

– И что он говорит? – спросил я тогда.

– Говорит, что очень хотел бы иметь друга. Довольно прозрачная просьба обзавестись еще одним мышонком, подумал я, и послушно поплелся в «Хорридз», где мне, по крайности, с гарантией продали бы самца. До меня только позже дошло, что просьба-то на самом деле исходила от Романа. Во время школьных каникул мать Романа иногда присылала его пожить со мной, и после того, как спадало начальное, вызванное Лондоном, возбуждение, на него нередко накатывало ощущение одиночества: для своей сестры Леоноры он был слишком юн – зачатие Романа было, строго говоря, последней отчаянной попыткой создать нечто, способное удержать меня и Элен рядом друг с другом, – для того, чтобы таскаться со мной по театрам, – тоже, а для развлечений, которыми могла бы снабдить его няня, – слишком взросл.

Мне вдруг стукнуло в голову, что у Дэви, при всей внешней идилличности его детства, тоже имеются причины чувствовать себя одиноким. Сельскохозяйственных и охотничьих интересов брата он не разделяет, да и с местными друзьями-однолетками Саймона у него (предположительно) общего мало; повадка Дэвида, хоть ее и нельзя назвать неприветливой, создает ощущение отстраненности, отдельности от стада, разобщенности с ним – если вспомнить слово, к которому прибегла Энни. Для чувствительного, умного ребенка держаться особняком – вещь естественная. Лучше щеголять независимостью, чем рисковать, что тебя оттолкнут. И тут животные становятся желанными друзьями, потому что они никогда не лезут к тебе с оценками. Девочки-подростки, как то хорошо известно, порой до того влюбляются в своих пони, что, бывает, затискивают между их срамными губами куски утреннего сахара, а после ложатся под лошадок, чтобы полакомиться сиропчиком, капающим из их влагалищ. Безоговорочная любовь, которую дают нам животные, любовь без ощущения вины, без отказов, принуждений или требовательности, весьма и весьма привлекательна для юных существ. Разумеется, они при этом еще и слишком глупы, чтобы понять: поведение даже самых умных животных определяется только одним – кормежкой. Для них начало и конец всякой любви – это «динь-динь, кушать подано».

– Разговариваешь, значит? – переспросил я.

– Они мне доверяют. Знают, что мне не нужны яйца, которые они несут, их молоко, шкуры, сила или мясо, их подчинение.

– С другой стороны, многие из них очень неравнодушны к мясу друг друга, не так ли? Или ты разговариваешь только с вегетарианцами?

Я тут же понял, насколько саркастичным мог показаться Дэвиду этот вопрос, и ощутил желание дать самому себе в морду. Даром что задал-то я его совершенно серьезно.

Дэвид встал.

– Нам надо встретиться с мамой в Доме приемов, – сказал он. – Это не близко. Пора идти.

* * *

Мы с Энн сидели, жуя горячие блинчики с сиропом, в кафе Дома приемов. Дэвид отпросился в городскую библиотеку, находившуюся через улицу от нас.

– Вот уж не надеялась, что мне это удастся, – сказала Энн.

– Что именно?

– Блинчиками полакомиться. Совершенно была уверена, что меня ожидают всякого рода жуткие уколы и пломбы.

– А получила чистое карантинное свидетельство, так?

– «Если бы у меня в вашем возрасте были такие зубы, леди Энн, я считал бы себя счастливчиком».

– Комплимент о двух концах.

– В нашем возрасте любой хорош, ты не находишь?

– Я не получал ни одного уже столько времени, – сказал я, – что затрудняюсь ответить на твой вопрос.

– О, бедный малыш Тед. Ну тогда получи один. Ты всего лишь неделя как в Норфолке, а уже выглядишь в тысячу раз лучше, чем в день твоего приезда.

– Это комплимент тебе и твоему гостеприимству, любовь моя, а вовсе не мне.

– Вот пропасть, а ведь ты совершенно прав. Ладно, тогда я скажу тебе, как это чудесно, что ты с нами.

– Ангел.

– Нет, правда, Тед. Так и есть. Надеюсь, тебе тоже у нас нравится. Если тебе что-то понадобится, скажи обязательно.

Я развел руки в стороны, показывая, что ни принцы, ни папы[166] большего дать мне не могут.

– А как ты? – спросил я. – Счастлива?

– Блаженствую.

– И никаких туч на горизонте?

– Почему ты об этом спрашиваешь? – Она немного нахмурилась и занялась заварочным чайником.

– Да так, безо всякой причины. Просто думаю иногда, что эта жизнь может казаться тебе странноватой. Ты живешь в доме, в котором выросла, но…

– Но с мужем из совершенно другого мира? Ох, Тед, ну что ты, в самом деле! Я встречаюсь с самыми удивительными людьми. С людьми моего круга и со всеми этими финансистами, политиками, художниками, писателями и чудаками, которых так тянет к Майклу.

– Вот список, от которого многих стошнило бы.

– Ну, в моем описании он, может, и выглядит жутковато, но, правда же, мне так повезло. Если честно, особым умом я не блещу, а Майкл такой замечательный муж. Я к тому, что жаловаться в моем положении непристойно. Попросту непристойно.

Я позволил ей налить мне еще чашку чая.

– Я же не говорю, – продолжала она, – что не расстраиваюсь, когда газеты пишут о нем ужасные вещи. Сравнивают его, к примеру, с этим кошмарным Бобом Максвеллом[167]. Называют корпоративным налетчиком, финансовым пиратом и пожирателем компаний. Если бы они знали, Тед! Они ведь не видели его слез, когда ему приходилось увольнять людей.

Хейг[168] тоже орошал слезами списки потерь, подумал я. Что никогда не мешало ему бросать людей в атаку, верно?

– Он заботлив, Тед. Он порядочен. Я так горжусь им. И мальчики им гордятся.

– Ну это-то понятно. Я и сам им горжусь, уж если на то пошло.

– Я хочу сказать, Тед, разве это так мало – быть просто матерью и женой? Если под конец жизни ты можешь сказать, что главным твоим достижением была семья, это же не значит, что ты потерпела неудачу. Не каждому дано быть творцом вроде тебя и Майкла.

Ага, подумал я, стало быть, Энн уж добралась до этой стадии.

– Я, может быть, и не сочинила «Кольца Нибелунга»[169], не основала «ИХТ»[170], но я вырастила четырех детей.

Вырастила – с помощью целой орды горничных, мамок, нянек и прочей наемной рабочей силы, которой хватило бы на школу-интернат средних размеров.

– Моя бесценнейшая из бесценных старинных подруг, – начал я и, возможно, даже погладил ее по ладони. – Прежде всего, признай, что на самом-то деле ты и помимо этого делаешь многое. Не думаю, что существует комитет, фонд или благотворительное общество, в котором ты не состоишь членом правления. Люди могут посмеиваться над «леди Щедростью», но то, что ты делаешь, делать необходимо – и делается, и не могло бы делаться без тебя.

– Спасибо тебе за эти слова, Тед. Знаешь, должна признаться, иногда начинает казаться, что тебя недооценивают. В последние годы в благотворительных и школьных комитетах появились такие ужасные типы. Злобные, капризные, глумливые. Они думают, что мне только и следует улыбаться да кивать, как королеве. А стоит мне что-нибудь предложить, они меня высмеивают, как будто все, что от меня требуется, – это позволить ставить мое имя в начале письма и носить большую шляпу.

Я слишком хорошо представлял себе эти сборища. Ничтожества в рыжих веснушках, дымчатых очках, дешевых костюмах, кольцах с печатками и кожаных мокасинах, измученные бритвенными порезами и синдромом кишечной колики, импортеры корейских стригущих машинок и управляющие тренировочными площадками для гольфа, заполонившие ныне все правления, комитеты и магистратуры страны, – что способны они увидеть в этой леди Понсонби-Смити-Твистлетон-Тра-ля-ля?[171] Консерваторы, либералы или лейбористы, все они считают ее никчемным посмешищем.

Представляю себе, как Энни радостно предлагает:

– Разве не интересно было бы попросить герцогиню Кентскую открыть в колонии для малолетних новый туалетный комплекс?

Обмен насмешливыми взглядами, головы неверяще покачиваются, осыпая перхотью листки с повесткой дня.

– При всем уважении к леди председательнице, это было бы в высшей степени неуместно, – произносит некий подрядчик административного строительства, подразумевая, собственно: «Ладно, пташка, мы подумаем, спасибо. Ты просто закрой свой классный ротик и подпиши гребаный чек».

Бедняжка, все ее преступление в том, что она старается быть любезной.

– То, что ты делаешь, – сказал я, – невозможно не оценить. Господи боже, да взять хоть твою семью! Я предпочел бы иметь четверку замечательных, готовых принести пользу человечеству сыновей, чем четверку слабеньких стихотворений, покрывающихся плесенью в «Оксфордской антологии современной поэзии».

– Но у тебя ведь тоже есть дети.

– Это у Элен они есть. Я – олицетворение Дурного Влияния. Мне кажется, своих крестных детей я знаю лучше, чем Романа и Леонору.

– Тед, разве можно так говорить. Я уверена, ты чудесный отец, достаточно посмотреть, как ты ведешь себя с Дэви. Ты обращаешься с ним как с равным.

– Это я из тщеславия. Мне следовало бы обращаться с ним как со старшим.

– Ах, милый, я понимаю, о чем ты. Он тебя не очень донимает?

– Господь всемогущий, что ты! Сколько я представляю, школьные характеристики у этого мальчика будут почище, чем у святой Агнессы[172].

– Теперь ты понимаешь, почему я сказала тебе, что тревожусь за него? Понимаешь, что это вовсе не истерика? Ему приходится очень трудно. Вырасти словно бы в тени такого мальчика, как Саймон. Я временами… а, вот и он!

Показался Дэвид, помахивающий набитой книгами сумкой.

– О чем это вы тут беседуете?

– О характерных отличиях десятилетнего «Макаллана» от восемнадцатилетнего. Я объяснил твоей маме, что десятилетний хоть и дешевле, да лучше.

– Совершенно с вами согласен, – сказал Дэвид. Нахаленок.

По пути к парковке я спросил у него, что он взял в библиотеке.

– Да так, книги.

Мне, впрочем, удалось, когда он забрасывал сумку на заднее сиденье «рендровера», углядеть одно из названий.

Название было такое: «Стаунтон. Анатомия лошадей». Оп-ля.

На этом мой доклад касательно леди Энн временно завершается, хоть я был бы не прочь порасспросить ее о том, что означают слова «в тени такого мальчика, как Саймон».

5. Ни в коем случае не увивайтесь вокруг Патриции. Она человек очень специфический, не стоит ее обижать.

Эта фраза недостойна тебя в каждой ее частности. Полагаю, я должен почувствовать себя польщенным картиной, которую рисует твое воображение: Патриция, позволяющая мне «увиваться вокруг» нее. Или тебе представляется, что я способен пасть на нее этаким орлом и изнасиловать? Хотя в ее случае правильнее сказать – встать на цыпочки и изнасиловать.

В том, что она «специфична», я нисколько не сомневаюсь. А о ком, черт подери, нельзя сказать того же самого? От использования слова «специфичный» всего один шажок до завершения телефонного разговора фразой «люблю тебя» вместо более привычных и желательных «пока» или «ну и иди в жопу».

Как бы то ни было, твои предостережения излишни, поскольку это она увивается вокруг меня.

После второго завтрака она отыскала меня в гамаке – я отдыхал в нем с «Телеграф» и стаканчиком обычного.

– Сыграем в крокет, Тед?

– Ну, – откладывая газету, ответил я, – воротца я вижу ясно, но где же шары и молотки? Или мы будем использовать ежей и фламинго?

– Все вон в той хижине, – сказала она, указывая на симулякрум виллы «Ротонда». Хижина, это ж надо.

В крокет я играю довольно прилично. Не знаю уж почему, в любой другой игре я не более чем обуза. Вчера вот играл с Саймоном в теннис: от мальчишки только и требовалось, что важно стоять в середине корта и мягко перебрасывать мяч через сетку, а я колбасил по другую ее сторону, хлеща ракеткой по воздуху, мотаясь из стороны в сторону и пыхтя, что твой «Ньюкомен»[173]. Оливер, наблюдавший за игрой, сказал, что это зрелище привело ему на ум ветряную мельницу, наскакивающую на Дон Кихота.

А вот кроткое и злорадное искусство крокета в большей мере отвечает моему низко лежащему центру тяжести и высокоразвитой злобности. Играли мы в наилучшую его разновидность – двумя шарами, – я своими фашистскими фаворитами, красным и черным, Патриция же выбрала желтый и синий. Сдается, мое мастерство взяло ее врасплох, хоть она и сама играет изрядно, так что первый обход лужайки совершился в сосредоточенном молчании, нарушаемом лишь плюханьем и шелестом шаров, вылетающих за границу лужайки.

Впрочем, когда мы приблизились к последним воротцам, Патриция махнула рукой на попытки выиграть у меня и выказала склонность поболтать. Похоже, у нее имелось подобие продуманной повестки дня.

– Тед, почему вы так вели себя в четверг вечером?

– Вел себя как?

– Вы прекрасно знаете.

В четверг у нас был парадный обед. Как ты можешь видеть из составленной мною хроники событий, я вел себя самым что ни на есть образцовым образом. Насколько я в состоянии судить, в салат тогда нагадил не я, а Оливер и, до определенной степени, Дэви. Примерно это я и сказал Патриции.

– Что бы здесь ни происходило, – ответила она, – вы можете только погубить все вашим скепсисом и презрительностью. Вам это, может, и представляется очень забавным, но я считаю, что вы могли бы проявлять к своим крестникам немного больше уважения.

Это к кому же, Джейн, к тебе или к Дэви? Теперь я и вправду запутался окончательно.

– Мысли, Патриция, – сказал я, – как вы легко можете себе представить, уже начинают выпускать бутоны и булькать в первичном бульоне моего разума, неразвитые и перемешанные, как протозойные формы жизни. Некоторые из хоть на что-то похожих образчиков их могут когда-нибудь эволюционировать в подобия разумных существ, пока же в этом забеге цивилизаций моя планета, похоже, отстает от всех прочих на миллиарды лет. Когда вы говорите «что бы здесь ни происходило», что вы, собственно, имеете в виду?..

– Если вам угодно сидеть в зрительном зале и отпускать язвительные замечания, дело ваше, Тед. Но предупреждаю, попробуйте нам все испортить, и я… я убью вас.

– Да что испортить-то?

– О господи боже… – Патриция отшвырнула молоток и прожгла меня яростным взглядом. – Вы просто какой-то кабан африканский, вот вы кто. Огромный, жирный и злобный бородавочник.

Она вертанулась кругом и потопала в дом, что-то бормоча, давясь разбушевавшимися чувствами. Глядя ей вслед, я вдруг заметил, что кто-то приближается ко мне от угла лужайки. То была улыбавшаяся во весь рот Ребекка с наполненной клубникой плетеной корзинкой в руках.

– Все та же волшебная способность ладить с женщинами, Тед?

– Есть люди, – ответил я, нагибаясь, чтобы подобрать шары, – которые терпеть не могут проигрывать.

– Да брось, Тед, дело же не только в этом, а? Пытался пощупать ее, когда она нагнулась, чтобы ударить по шару?

– Никак нет, – ответил я. – И в мыслях не имел.

– Тогда ты не Тед Уоллис, а самозванец, и мне следует пойти позвонить в полицию.

– Нет, говоря вообще, в летний день любая нагнувшаяся женщина в короткой юбочке приводит в действие определенный рефлекс, однако могу тебя заверить, что рефлекс этот погребен под годами разочарований и находится полностью под моим контролем.

– Так в чем тогда дело? Пойдем посидим на ступеньках, и ты мне все расскажешь.

Мы уселись, спинами к летнему домику.

– Что здесь происходит, Ребекка? Просто скажи мне, какого дьявола здесь происходит?

– Дорогой, ты же здесь дольше моего. Вот ты мне и скажи.

Боюсь, Джейн, что в этот миг я наполовину выдал тайну нашего маленького заговора.

– Ну, для меня все началось так, – сказал я. – Пару недель назад я столкнулся с Джейн. Она меня узнала, я ее нет, отчего и почувствовал себя полнейшим дураком.

– Я думаю, нам обоим известно, кто в этом повинен, дорогой.

– Да, хорошо, кто угодно. Мы отправились к ней домой, она рассказала мне о лейкемии и так далее.

– И наговорила кучу всякого насчет Бога?

– О чудесах сказано было, это точно. О чем-то, исходящем отсюда, из Суэффорда. Она уверяла, что была… ну… исцелена.

– Мне ли не знать! В Филлимор-Гарденз посыпались экстатические письма с восхвалениями Господа и многих чудес Его.

– Ты ей веришь?

– Как и ты, дорогой, потому я и здесь. Чтобы все выяснить. Видишь ли, у нас, у меня и Джейн, один и тот же врач.

– И что он говорит?

– Ты же знаешь врачей. Ремиссия его удивила, однако он в высшей степени осторожен.

– Значит, ремиссия была точно?

– Никаких сомнений.

– Хм. – Некоторое время я просидел, размышляя.

Ребекка разглядывала клубнику.

– Но какое отношение имеет все это, – наконец спросила она, – к данному Патрицией превосходному описанию твоей персоны как бородавочника – огромного, жирного и злобного бородавочника?

– Ей известно о чудотворном выздоровлении Джейн?

– Наверняка. Лучшие подруги.

– Кто еще знает?

– Понятия не имею, дорогой. Как я понимаю, все случилось в конце июня. Саймон привез Джейн с Норфолкской выставки совершенно обессиленной, белые кровяные тельца чуть ли не сочились из ее пор. Майкл и Энн были, разумеется, здесь, поскольку Саймона с Дэви отпустили из школы домой – отпраздновать окончание экзаменов; может, был и еще кто-то кто, не знаю. Ах да, Макс и Мери, они в это время жили в доме, я почти уверена.

– Стало быть, каждый из них уверовал в это чудо?

– Меня не спрашивай.

Я набрал пригоршню клубники и еще немного поразмышлял.

– Ладно, думаю, Саймон не уверовал. Он мне позавчера рассказывал про обморок Джейн. Сравнил ее поправку с выздоровлением знакомых ему свиней.

– Романтичный шельмец, – заметила Ребекка.

– С другой стороны, Оливер… Вот он, похоже, что-то проведал. Тут я почти не сомневаюсь.

– Если где-то подрос трюфель, Оливер его унюхает, будь спокоен.

– Да и Патриция явно считает, что мне все известно, но только я скептически посмеиваюсь в рукав.

– Ну, именно такое впечатление ты и произвел позавчера во время обеда, не так ли?

Ребекка ссылалась на беседу по поводу «целительства» и «психиатрии», которая состоялась у меня с епископом и прочими.

– Ты же понимаешь, милая, не правда ли, что весь этот разговор о чудесах попросту нелеп?

– Я знаю только одно, дорогой. Джейн должна была умереть в конце июня.

– Почему ты не дала мне знать? Почему я только благодаря случайности узнал, что моя единственная крестная дочь больна лейкемией?

– А то тебе было до этого дело. Чтобы заставить тебя оторвать твои красные зенки от стакана с виски, одной лишь умирающей крестницы не хватило бы. Я знаю, что ты собой представляешь. Оливер рассказывает мне про все твои художества. Да ему и рассказывать не нужно – я газеты читаю. Элитарный пропойца, буйствующий в Сохо и Вест-Энде, оскорбляя каждого встречного и просиживая жирную задницу в барах вместе с такими же кончеными дружками, блюющий желчью на всякого, кому меньше пятидесяти, и отгрызающий целые куски от рук, которые осмеливаются его покормить.

– Ребекка…

– Но теперь-то тебя уволили, верно? И тут вдруг понадобились богатые, влиятельные друзья, которые помогут тебе выбраться из пруда прогорклой мочи, в котором ты барахтался последние двадцать лет. Теперь ты будешь пускать слюни, изображая кроткое сочувствие, теперь тебя распирает отеческая заботливость. Да что там, дорогой, ты даже пить стал меньше и катаешься в лодочке с крестником, точно старый беловласый святой, – лишь бы тебе позволили остаться внутренне все тем же циничным, злобным, старым дерьмом, которое так хорошо знает и любит весь божий свет.

Вот тебе, Джейн, и вся твоя мать, в кратком изложении. Подозреваю, что я единственный в мире человек, который осмелился отвергнуть ее. Пусть это случилось два десятилетия назад – для умов, подобных ее, времени не существует. Месть для Ребекки – это блюдо, которое надлежит сервировать холодным, купающимся в coulis[174] из ядовитых сарказмов, обложенным побегами белладонны и со всей силы швыряемым в рожу несчастного ублюдка, которого она наметила в жертвы.

Я встал, стряхнул со штанов черенки клубники и, не сказав ни слова, ушел.

По пути к дому я столкнулся с Кларой Косоглазой.

– Добрый день, мистер Уоллис, – сказала она. – А я как раз за вами.

Во всяком случае, я полагаю, что сказала она именно это. Я бы не стал и пытаться сымитировать шепелявые речи бедняжки.

– Вот как? А зачем?

Она смотрела мне прямо в лицо (и еще на какой-то неопознанный объект, расположенный в ста двадцати градусах к западу).

– Дядя Майкл хочет видеть вас в своем кабинете.

* * *

Человеку, попадающему в кабинет лорда Логана, первым делом приходит на память штаб-квартира Эрнста Ставро Болфельда[175] . Какие-то пульты управления, шторы с электрическим приводом, проекционные экраны, средства связи, глобусы, внутри которых обретаются графинчики с виски, и большие экраны видеофонов – это всего лишь видимые и кое-как опознаваемые элементы технического оснащения.

– Выбираете город для уничтожения, мистер Бонд? Ну-с, и который же? Нью-Йорк? Ленинград? Париж? Нет, погодите, Лондон! Конечно! Гудбай Пиккадилли, прощай Лестер-сквер[176] , как любите повторять вы, англичане.

– Тед! – Майкл с сигарой в зубах полупривстал из кресла. – Прости, что вытребовал тебя, точно проштрафившегося капрала. Я жду звонка из Южной Африки.

– Бизнес или политика?

Майкл широко известен обыкновением запускать лапы в дела государств-наций. По стенам кабинета развешены фотографии, на которых он ослепительно улыбается в камеры, приняв самые разные позы, свидетельствующие о близких отношениях с мировыми лидерами: на одной его рука обнимает за талию Валенсу, на другой он застыл бок о бок с Манделой, на третьей чокается стопочкой водки с Ельциным, на четвертой восседает с Арафатом на нелепо вызолоченной софе а-ля Людовик XVI, на пятой играет в гольф с Джеймсом Бейкером[177] и Джорджем Бушем.

– Какая разница? В Йоханнесбурге есть табачная компания, к которой я присматриваюсь. Сам знаешь, Южная Африка – развивающаяся страна.

– Обожаю твой оптимизм.

Майкл отмахнулся рукой от кольца сигарного дыма, а заодно и от неуверенности всякого, кто ограничен настолько, чтобы сомневаться в нем.

– Итак, Тедвард. Что ты желал бы узнать?

Я поначалу не понял, о чем он? Потом до меня дошло, и по лицу моему расплылась широченная улыбка:

– Так ты надумал? Поможешь мне?

– Я и мои адвокаты получаем абсолютное право вето?

Я с силой закивал:

– Определенно. – Как будто до этого когда-нибудь дойдет.

Майкл немедля толкнул через стол стопку страниц – отпечатанных через один интервал, с узкими полями, сшитых зеленой нитью.

– Прочти и подпиши, – сказал он. – Поставь инициалы там, где я их поставил, и полную подпись там, где расписался я.

О пути сильных мира сего.

– Мне обязательно это читать? – спросил я.

– Тедвард, какой жалобный тон, совсем как у ребенка, которому слишком много задали на дом. Твоя «Баллада бездельника», должно быть, вылилась прямо из сердца. Да я прочитываю документы, которые объемистей этого в двадцать раз, сидя на толчке перед завтраком.

– Чего ж тогда удивляться, что у тебя геморрой, – сказал я.

– Ты знаешь о геморрое? – нахмурился Майкл.

– Мы сострадальцы, – торопливо сказал я. – Я понял все по тому, как ты усаживаешься.

– Ну писатели! Не такие уж вы и бездельники. Только все ваше дело – приглядываться к людям.

Как мило, что он в это верит.

– Так скажи мне, – произнес я, передразнивая одну из его излюбленных вводных фраз, – что в этих бумагах?

– Стандартный контракт на авторизованную биографию. Право на судебный запрет. Не волнуйся, там нет ничего, что помешает тебе получить полный авторский гонорар. Кстати, о гонорарах. Ты должен мне один пенни.

Он протянул через стол раскрытую ладонь.

– Как это? – Я удивленно уставился на него.

– Согласно закону, – сказал Майкл, – контракт не вступает в силу без выплаты вознаграждения. Кто-то кому-то, а заплатить должен. В документе, который ты вот-вот подпишешь, сказано, что за вознаграждение в сумме одного пенни я соглашаюсь сотрудничать с тобой при написании биографии, именуемой в дальнейшем «Материалом». Вот так. Один пенни, прошу.

Озадаченный этим сочетанием юридической зауми с неподдельной серьезностью, я порылся в кармане брюк и достал монету.

– Сдача с пяти пенсов у тебя найдется?

– Определенно. – Майкл поймал брошенную мной монету, выдвинул ящик стола, достал металлическую коробочку, покопался в ней и извлек два двух-пенсовика. – Четыре, пять, – сказал он. – Обменяемся рукопожатием, деловой партнер. Мы заключили сделку.

Я встал, чтобы пожать ему руку, но тут он расхохотался, повергнув меня в окончательное смущение.

– Тедвард! Улыбнись! Любая сделка требует, чтобы ее отметили.

– Извини, – сказал я. – Твоя серьезность внушила мне благоговейный страх.

– Вот тебе первый урок того, как мы работаем. Мрачная решительность до самого момента подписания и обмена рукопожатием. А после того как подписи поставлены и одна рука пожала другую, нас обуревает экстаз, который никакой любви и не снился.

Майкл поставил на стол два магнитофончика и нажал на обоих кнопки записи.

– По одному на каждого, – сказал он. – Просто чтобы мы с тобой знали, до чего уже добрались.

Так мы с ним и сидели, пока Майкл пересказывал историю своей жизни, прерываясь лишь для того, чтобы ответить на два звонка из Йоханнесбурга и на один зов к чаю да принять оттуда-отсюда четырнадцать факсов. Подробности нашего разговора, Джейн, я оставлю до уик-энда. Пока скажу лишь, что многое прояснилось.

Нынче утром, однако ж, случилось нечто довольно странное.

Я сполз сверху к завтраку, надеясь перехватить бекон, пока тот не обратился в подошву, и, как обычно, сидел один, с «Телеграф», у торца обеденного стола.

Вошла Патриция, раскрасневшаяся и взволнованная.

– Тед! – воскликнула она. – Как хорошо, что я вас застала.

– Выпейте кофе, – ответил я с некоторой холодностью. Я нахожу затруднительным изображать сердечность, общаясь с девицей, совсем недавно обозвавшей меня бородавочником, – как бы сильно не хотелось мне вбить мой кляп в ее дудку.

Кофе, однако, ее не интересовал. Что-то другое было у нее на уме. Причем далеко не дурное.

– Тед, простите мне все, что я наговорила вчера.

– О.

– Я так жалею об этом. Не знаю, что на меня нашло. Я нагрубила вам совершенно безобразным образом.

– Нисколько, нисколько.

– И вообще несла какую-то чушь.

В этот миг появился разыскивающий Логана Саймон – на обычно пустом лице его читалась тревога.

– По-моему, он работает в кабинете, – сказала Патриция. – Что-нибудь случилось?

– Да, в общем, нет. Я, собственно, насчет Сирени. Это папина кобыла. Похоже, ей лучше. Просто хотел сообщить ему, вот и все.

И он отвалил, оставив нас с Патрицией наедине. Она продолжила свои несколько натужные извинения:

– Понять не могу, почему я была так груба с вами. Последнее время мне приходилось несладко. Наверное, в этом все и дело. Вы, может быть, слышали, что мой… что Мартин, мужчина, с которым я жила, бросил меня. Я очень…

– Старушка, милая, – сказал я. – Прошу вас. Забудьте об этом.

– Просто мне показалось, что за обедом вы намекали на меня. Когда говорили о психиатрах. Понимаете, я тоже ходила к одному, вот и решила, что вам об этом известно и вы надо мной смеетесь.

– Патриция, да я бы и на миг…

– Нет, теперь-то я это поняла. Пролежала всю ночь без сна, думая, какая я скотина. Вы же просто так говорили, вообще. Да и откуда вам было знать?

– Я сам виноват, что разболтался, не подумав. Это мне следовало бы извиниться перед вами.

Она улыбнулась. Я улыбнулся в ответ. Где-то в самой глуби штанов заброшенный старый червяк дрогнул и пошевелился во сне.

Она поцеловала меня в щеку:

– Никаких обид, никакой натянутости между нами?

– Разумеется, нет, дорогая, – соврал я.

Я смотрел на ее великолепно устроенный зад, который, покачиваясь, выплывал из комнаты, и чувствовал, как эта самая натянутость сникает у меня в паху. Высокий зад, подобие полочки, идущей прямо от копчика, – на такой заварочный чайник можно ставить.

И все же, Джейн, о чем она, черт ее возьми, толковала? Она не одурачила меня и на секунду. Улыбка ее была слишком бодрой, поцелуй в щечку слишком театральным. Уж ущемленную-то гордость я как-нибудь различить способен. Она извинилась передо мной, потому что ей так велели. Хм. Мысли, мысли.

Вернемся, однако ж, к заданной мне программе и обратимся к Шестой Декларации:

Вы рассказали только о гостях. Но ведь в доме множество других людей. Домашняя прислуга, садовники, конюхи и так далее, тот же Подмор. А о них у Вас ни слова.

Что тебе требуется, кровиночка моя? Я не из тех непринужденно аристократичных типов, что способны прогуливаться с королями, не утрачивая умения общаться с людьми из любых слоев общества. Я – убогий буржуа, изображающий declasse[178]. Дай мне хоть дух перевести, куколка.

О слугах, известных мне по именам, могу рассказать следующее. Существует Подмор, зовут Диком, ведет себя скорее как изгнанный из профсоюза и подрабатывающий чем придется коммивояжер, чем как дворецкий, – с другой стороны, такими давно уже стали все на свете дворецкие, даже те, что подвизаются в герцогских домах (как будто я хоть в одном бывал). Старшие слуги лишились способности притворяться людьми, не имеющими ни корней, ни личной жизни, ни сексуальности. Достаточно раз взглянуть на Подмора – и мгновенно, увы, понимаешь, что родился он в Каршалтон-Бичиз[179] , что в пятидесятые годы водился со стилягами, которых тогда называли «Тедди-бой»[180] , а после перебрался вместе с женой, Джулией, в Норфолк (подальше от гула машин и того, что в ту пору именовалось «крысиными бегами»…), что он успел присмотреть во Флориде площадку для гольфа, в которой купит пай, уйдя в скором уже времени на покой, и что он не понимает, почему Логан не заменил французские окна главной гостиной стеклянными раздвижными дверями.

В сущности, больше мне о нем сообщить нечего, кроме подозрений, что он – несмотря на наличие миссис Подмор – тайный педераст. В том, как он поглядывает на Дэви, присутствует нечто гомосексуальное.

Джули Подмор исполняет роль домоправительницы, обязанности ее сводятся в основном к тому, чтобы сварливо командовать горничными и потуплять взоры, минуя кого-нибудь из гостей. Ей за пятьдесят, рост, вес и постелепригодность средние; красит волосы. Больше ничего ни в похвалу ей, ни в поношение сказать не могу.

Единственная горничная, чье имя мне удалось запомнить, зовется Джоанн. Запомнил же я его, потому что бедрам ее присуще сочетание пышности с шумливостью. В результате подъем по лестнице или ходьба по коридору сопровождается у Джоанн скрипучими звуками. Под стать бедрам и бюст, этакое подобие кронштейна: по-моему, ей приходится все время отклоняться назад, чтобы не клюнуть носом в пол. Другая известная мне горничная до обидного невзрачна – и ей не удастся возвыситься в своей профессии, пока она не усвоит, что гостям вряд ли интересны подвиги ее братца на гоночном треке.

Существует также кухонный штат, в его гнездилище я ни разу не заглядывал, но могу сказать, что повариху зовут Черил и что заварной крем она готовит из рук вон плохо. Причина, сколько я понимаю, – чересчур вольное обращение с мускатным орехом.

Решившись высунуть нос из дома, мы тут же столкнемся с Алеком Табби, главным конюхом. Это решительно норфолкский тип, отличительных характеристик не имеющий. Его сын, Кении, помогает ему разгребать навоз и чистить лошадей, к чему, собственно, и сводится конюшенная жизнь. Нынче он немного подавлен, поскольку приезжавший после полудня коновал обнародовал мрачные прогнозы касательно оправки Сирени от болезни.

Пышная особа по имени Кэт надзирает за псарней и – для такого занятия это традиция – являет миру симпатичную бороду и усы. Чтобы упрятать в штаны один лишь зад ее, потребуется не меньше квадратного ярда прочного синего вельвета. Вообще-то она довольно занятная и разговаривать с ней – сплошное удовольствие. Она уговорила меня выводить на прогулку щенков – дело в это время года необходимое и доставляющее мне массу развлечений. Есть нечто неизменно забавное в том, как щенки переваливаются с ноги на ногу.

Еще удалившись от дома, мы повстречаемся с Томом Джарролдом, егерем. Он с агрессивным рвением оберегает своих петушков, курочек и птенчиков, а никчемного горожанина вроде меня способен засечь за милю. Сказать друг другу нам практически нечего. Упования Генри, его подручного, сводятся к тому, чтобы стать выполненной под копирку копией Тома. Представляется, что Саймон – это единственный живой человек, способный общаться с каждым из них. У Джарролда имеется дочь с заячьей губой, Катрина. На самом деле губа у нее не просто заячья, но еще и заросшая густым волосом. Природа бывает порою непомерно жестокой.

Единственная из прочих услужающих, кто также заслуживает упоминания, это Валери – секретарша, или личная помощница Майкла. Она держится особняком и появляется в доме лишь в определенные дни. Я покамест не понял, присутствует ли в ее приездах какая ни на есть регулярность. Когда она здесь, то обедает в одиночку, в кабинете Майкла, сторожа его телефоны. По-видимому, это ее собственный выбор, поскольку место за столом, среди особ высокопоставленных и воспитанных, ей предложено было.

Увы, мой ангел, больше мне сказать нечего. Однако, как того требует твое последнее предписание, сиречь Седьмая Декларация, Четыре Константы вовек пребудут моей путеводной звездой.

Постоянная бдительность; постоянная осведомленность; постоянное внимание; постоянная непредубежденность.

Так что будь покойна: дух мой будет дерзать, неодолим, и компьютер Саймона не уснет в моих руках, доколе я – вернее, мы – не возведем Иерусалим в зеленых Норфолка полях[181] .

Примите, мадам, заверения относительно честности моих намерений по части этого и всех иных дел.

Ваш (что касается «Логан – Уоллис Биограф ОООО[182] «)

Тед Уоллис (ГИД).

28-июль-1992 08:23 От: «Интерьеры Онслоу Лтд» Для. тел. 0653378552 С: 01 из 01

Интерьеры Онслоу

Онслоу-Террис 12а • Южный Кенсингтон • ЛОНДОН ЮЗ 7

СРОЧНАЯ ФАКСИМИЛЬНАЯ ПЕРЕДАЧА

Для: Патриция Гарди, через Логан, Суэффорд-Холл, Норфолк

От: «Интерьеры Онслоу Лтд.»

Мой факс: 071-555 4929 Ваш факс: 0653-378552

Предназначается исключительно и лично для мисс Гарди

Дорогая мисс Гарди!

В Вашем письме сообщается, что Вы могли бы рассмотреть возможность обращения к Т. Л. У. с тем, чтобы поднять вопрос относительно его недавних замечаний по поводу предмета, который мы с Вами обсуждали.

Мы с чрезвычайной настойчивостью рекомендовали бы Вам воздержаться от подобного шага. Т. не является экспертом в данной области и не осведомлен ни о каких деталях.

Надеюсь, это предупреждение поступит к Вам вовремя и сможет удержать Вас от совершения прискорбной ошибки.

В настоящий момент я лишена возможности участвовать в предложенном Вами совещании.

Письмо поступит к Вам в ближайшее время.

Ваша

Дж. С.

28-09-1992 09.57 «Логангрупп ОКОО» К: тел. 0715554929 С: 00 1

ЛОГАНГРУПП ОКОО

Для…………………….Джейн Суонн

Компания……………..Интерьеры Онслоу

№ факса………………..071 555 4929

От………………………..Патриция

№ факса…………………0653 378552

Страница……………………..1 из 1

Джейн!

Тьфу ты! Если твой факс означает то, что я думаю, я вляпалась. Вчера устроила Теду разнос. Обозвала его грязным, уродливым старым бородавочником. Трудно взять такие слова назад, тем не менее я только что поговорила с ним в утренней столовой.

Я сказала ему, что вела себя так абсурдно из-за того, что меня оставил Мартин, а на него набросилась, думая, будто он нападает на меня. Похоже, он это проглотил. Ощерился улыбкой, которую он считает галантной, и заляпал себе рубашку яичным желтком, – думаю, это знак прощения.

Тебе действительно следовало предупредить меня заранее. Так он действительно не знает, что происходит? И вообще, какое тебе дело до того, что он думает или во что верит? Надеюсь, он здесь не по заданию какой-нибудь газеты ? Голова кругом идет. Хотя, если поразмыслить, Майкл объявил вчера вечером, что Тед пишет его биографию. Они часами совещаются о чем-то наедине. Что все это значит?

Самые бурные извинения, приезжай как можно скорее,

Пат.

Если Вы столкнулись с какими-либо трудностями при передаче,

позвоните, пожалуйста, Валери Майерс, телефон 0653 378551.

IV

Дэвид закрыл книгу и уставился на потолочную розетку. К одиннадцати стемнело достаточно, чтобы принудить куранты над конюшнями замолчать. С тех пор прошло два часа. Еще час, и можно будет идти. Пока же самое безопасное – при его-то взволнованности – дать телу расслабиться и постараться ни о чем не думать.

Он представил себе круг, внутри этого круга другой, а внутри другого еще один, и еще, и еще, и отправил внутреннее зрение стремительно пронизывать бесконечное кольцо колец, отыскивая в центре каждого светящуюся точку, которая в свой черед обращалась в новый кружок, содержавший все больше и больше кружков. Это походило на нырок в самую глубь вещей и отвлекало сознание от любых низменных, суетных мыслей. Дэвид позаимствовал эту технику из купленной во время прошлых каникул книги по йогической медитации, работала она превосходно, надо было только добиться крайней сосредоточенности, оставаясь в то же время полностью расслабленным.

В таком состоянии время летело удивительно быстро, и когда завершился второй час ночи, Дэвид понял это, даже не взглянув на часы у кровати.

Голый, он постоял, глубоко дыша, перед зеркалом. Ночь теплая, но чем-то прикрыть себя все же надо. Он выбрал футболку, просторные штаны от тренировочного костюма и пару кроссовок. Ни носков, ни трусов. Взяв с прикроватного столика фонарь, яблоко и завернутую в листок «Клинекса» баночку, Дэвид вышел из комнаты.

Горбатая луна – так ее вроде бы называют. Половинчатая. Достаточно светло, чтобы все видеть, достаточно темно, чтобы остаться незамеченным. В сущности, свет ему и не нужен. Сегодня, чувствовал Дэвид, он способен выполнить свою миссию и с завязанными глазами.

Кроссовки белели в темноте; в тени от дома, на скользкой черной траве – светлые пятна, раскачивающиеся вперед-назад. Взглянув в небо, он увидел пояс, мерцающий на талии Ориона, и Сириус, который катил, синея, к востоку. Шелест кроссовок по траве замирал в бархатистых глубинах ночи.

– Повсюду тишина, – шептал он себе, подлаживаясь под ритм бега и дыхания, – повсюду мертвый сон. Повсюду тишина… повсюду… мертвый… сон. Повсюду тишина… повсюду… мертвый… сон[183] .

Ну вот он и на месте. Длинная тень часовой башни падала на конюшенный двор, теплый душок лошадиных грив овевал Дэвида.

Тихо, точно ночница, он подпорхнул к двери углового хранилища упряжи. Внутри его ожидал другой запах – аромат седельного мыла и жира для кожи, такой густой, что Дэвид закашлялся. Задержав дыхание, он нащупал деревянный табурет, просунул пальцы в дырку, прорезанную в центре сиденья. Когда он поднял табурет, что-то – сбруя, уздечка или мартингал, – тонко звякнув, упало на пол; впрочем, Дэвид понимал, что звук этот не достигнет ничьих ушей, кроме его да лошадиных, а лошади знали, что он собирается сделать, и одобряли это.

Он подошел к стойлу Сирени, сдвинул засов верхней половины двери. Сирень, будто ожидала его, прянула головой вперед, здороваясь.

«Привет, – сказал Дэвид – мысленно, не шевеля губами и не напрягая голосовых связок. – Я тебе яблоко принес».

Сирень приняла подарок, как лишившийся аппетита больной, который знает, что есть надо для поддержания сил. Пока она медленно жевала яблоко, перекатывая его от щеки к щеке, Дэвид стянул футболку и выскользнул из тренировочных штанов. А поскольку он показался себе смешным – голый, но в кроссовках, – то заодно сбросил и их и теперь стоял голышом в свете луны.

Он легонько подрагивал, ощущая, как ноги покрываются гусиной кожей.

«Ты готова, старушка? – спросил он, опять-таки беззвучно. – Я готов».

Он нагнулся, чтобы достать из кармана штанов обернутую в бумагу баночку. Обойдется и без фонаря.

Открыв нижнюю половину двери и войдя с табуретом в руке в стойло, он мягко подтолкнул Сирень назад, но та и не сделала ни одного движения в сторону двора. Дэвид неторопливо закрыл обе половинки двери, теперь они с Сиренью находились в полной темноте.

Сирень стояла очень спокойно, только легкая испарина и выдавала ее страшную болезнь. Она стояла молча, время от времени ударяя в каменный пол задним копытом. Дэвид вплотную приблизился к ней, тела их соприкоснулись, и он на ощупь двинулся к дальнему концу стойла. Жар, исходящий от крупа лошади, пробуждал в мальчике жар еще пущий, и когда он забрался на табурет, то почувствовал, как головка пениса проталкивается сквозь крайнюю плоть, как весь пенис поднимается, становясь прямее и тверже, чем когда-либо прежде. Дэвид выпрямился, оперся рукой о круп Сирени и задышал размереннее, прилаживаясь к ритму ее дыхания. У Сирени как раз была течка, значит, она не станет лягаться, как могла бы в другое время. Да она и так бы не стала – Дэвид знал, что Сирень с радостью примет его.

Когда он был совсем готов, когда осознал, что стал как бы единым целым с лошадью, Дэвид сунул два пальца в баночку и подцепил шматок вазелина. Другой рукой он отвел в сторону хвост Сирени. Та послушно подернулась и подняла хвост повыше, чтобы позволить Дэвиду работать обеими руками. Найти под репицей и анусом внешние губы труда не составило, проникнув в них, он нащупал головку клитора, а чуть ниже мягкую ткань внутренних срамных губ. Осторожно просунув внутрь палец, Дэвид отыскал то, что должно было, подумал он, представлять собою уретру, и ласково повел пальцем вниз, к нежным тканям под нею. Словно подтверждая его открытие, Сирень тихо выдохнула сквозь нос и пристукнула копытом.

Дэвид ввел шарик вазелина в вагинальный проход, теперь его пальцы легко скользили, входя и выходя. Оставшимся вазелином он смазал пенис, хоть тот уже и был увлажнен тонкой струйкой собственной секреции.

Пенис – прямой, скользкий, твердый – вошел с поразительной легкостью, быстрая судорога Сирени словно сама втянула его. Стенки влагалища сомкнулись, засасывая пенис все глубже, и Дэвид задохнулся от наполнившей его слепящей радости. Положив руки по сторонам от основания хвоста, он, в виде опыта, вытянул себя почти целиком наружу и затем протолкнул почти целиком внутрь. От полученного ощущения в голове его вспыхнули звезды. Миллиметр туда, миллиметр сюда – копыта гремели в мозгу Дэвида, жаркие кристаллы рассыпались в животе на миллиарды обжигающих зернышек. Чувство абсолютной правильности, святости, совершенства и красоты жизни пронзило его. Он мог бы остаться здесь навсегда, он и все царство жизни – животной, растительной, человеческой, захваченной смерчем любви. В прошлый раз все произошло слишком быстро, чтобы он успел испытать этот безумный восторг: тогда он был с женщиной и ощущал неловкость, необходимость что-то говорить, произносить слова.

«Ты здорова, Сирень, – произнес, обращаясь к лошади, голос внутри Дэвида. – Именем этого дара чистого духа я объявляю тебя здоровой и исцеленной».

Огни в его голове взвивались, опадали и кружили в безумной агонии, а он все нажимал, нажимал, точно не мог поверить в непревзойденную глубину и силу ошеломившего его наслаждения, и вот сплошной белый свет наполнил голову Дэвида, и мальчик почувствовал, как высокая волна духа, владевшего им, накатывает, и накатывает, и накатывает, и накатывает, и накатывает, точно неспособная остановиться.

Когда все кончилось, когда он выдавил последнюю каплю, баночка из-под вазелина с лязгом свалилась на пол, и Сирень тихо заржала в тревоге и сомкнула широкое кольцо своих мышц, больно защемив Дэвида.

Он вздрогнул, но остался неподвижным, зная, что если он будет спокоен, то Сирень успокоится тоже. Понемногу напряжение отпустило ее, и она расслабила мышцы, позволив Дэвиду выпростаться наружу.

С мгновение он простоял, держа лошадь горячими ладонями за бока, ликующий и истомленный. Потом спустился на пол, подобрал бумагу, которой была обернута баночка, и принялся старательно, тщательно вытирать Сирень, разговаривая с нею.

Выйдя на конюшенный двор, Дэвид содрогнулся всем телом, натянул футболку и опустил взгляд на свой обмякший, обвисший пенис.

«Ты должен беречь свой великий дар, – сказал он себе, – очень и очень беречь».

Глава шестая

I

Альберт и Михаэль Бененстоки выращивали сахарную свеклу в той части Венгрии, которую в 1919 году переименовали в Чехословакию. Этот акт картографической тирании за одну ночь превратил Михаэля в сиониста, и он, вдохновляемый любовью к приключениям и зажигательными писаниями Хаима Герцога[184] , в 1923 году отплыл в Хайфу, приняв гордое новое имя Амоса Голана. Голан, как сам Михаэль с удовлетворением объяснял по завершении долгого и, на взгляд Альберта, совершенно бессмысленного исследования семейной истории, – это подлинное родовое имя израильтян Бененстоков. К тому же оно более чем к лицу человеку, который отправляется в путь, чтобы заявить права на землю своего народа.

– Отправляется навстречу неприятностям, – сказал Альберт. То были слова, которые он впоследствии не раз с усмешкой произносил на собственный счет.

Единственного своего сына Альберт назвал Михаэлем как раз в честь его взбалмошного дяди – к вящему ужасу венской родни, устроившей ему по этому поводу не один скандал. Согласно традиции, давать одно и то же имя нескольким членам семьи – дурная примета. Однако Альберт не был традиционалистом. Он не был человеком религиозным, не обладал подлинным чувством собственного еврейства. Он был фермером и наездником, близким скорее к мадьярским антисемитам, чем к городским и местечковым многоумным мужам из отряда габардиновых жесткокрылых, с опущенными головами сновавшим по улицам и при встрече с гоями малодушно вжимавшимся в стену, словно боясь подцепить, а быть может, и передать некую ужасную болезнь.

В 1914 году, молодым еще человеком, Альберт сражался за своего императора. Получивший, подобно другим ополченцам, сверкающую кирасу с кивающим плюмажем, синий гусар Альберт был одним из тех, кто первым ходил в атаки на сербские пушки в те начальные недели Первой мировой, когда она оставалась еще мелким балканским конфликтом, не имевшим, по общему мнению, никакого значения. В дальнейшем гордым кавалерийским коням пришлось стушеваться перед титанической артиллерией двадцатого века, и Альберт с разочарованием наблюдал, как их низводят до роли тягловых и курьерских лошадок, волокущих, понурив головы, телеги и санитарные повозки за студеной линией Карпатских гор или доставляющих бессмысленные донесения с передовой в штабы и обратно. С ироническим смирением он твердил себе, что преданность пышным венским усам не глупее преданности пышной иерусалимской бороде. В конце концов Альберт решил, что видел уже слишком много белых червей, заползавших в пустые глазницы слишком многих его мертвых товарищей, – как и слишком много живых товарищей, поджаривавших на кострах печень и легкие слишком многих зарубленных, по-детски круглолицых казаков. Он преувеличил симптомы легкой контузии, полученной им при артиллерийском обстреле, и с радостью перевелся в удаленную дивизию, расквартированную в той части Румынии, что известна под именем Трансильвании, там он и просидел до конца домалывавшей остатки кавалерии войны.

Что касается лошадей, тут Альберт владел каким-то особым даром. Он понимал их гораздо лучше, чем служившие в императорской армии инструкторы верховой езды и хирурги-ветеринары, – обстоятельство, порождавшее недобрые чувства у некоторых из его собратьев-офицеров. Другие же собратья предпочитали трубить повсюду о присущем Альберту искусстве целителя, рассказывая удивительные истории, которые Альберт неизменно опровергал.

– В том, что я делаю, нет ничего загадочного, – говорил он. – Я просто терпелив с животными. Я показываю им, что их любят. Стараюсь успокоить. Остальное – дело природы.

Однако говорить все это было – что плевать против ветра. Слава Альберта разрасталась, и наконец, после глупой истории с его денщиком Бенко, начали поговаривать, будто он способен исцелять и людей. Как-то под вечер дурачок Бенко позволил испугавшемуся жеребцу отдавить ему ногу. Вместо того чтобы тут же доложить о полученном увечье по команде, Бенко смолчал, и за ночь рана загноилась. Наутро, когда он приковылял с кофе к Альберту, тот спросил:

– Бенко, ты почему так хромаешь? Бенко залился слезами.

– Ах, господин! – воскликнул он. – Может, вы взглянете на мою ногу? Я боюсь обращаться к хирургу, он ее ампутирует. Он никогда ничего другого не делает.

И то сказать, солдаты, имевшие глупость обращаться к полковым костоправам, были вечным объектом шуток. Ходил рассказ об одном рядовом, потерявшем голову настолько, что сунулся к докторам с обычной мигренью – и потерял голову окончательно. По-румынски эта шутка звучит лучше, чем по-венгерски. Другая история касалась Яны, местной проститутки. Как-то раз у солдата по имени Янош вырос на члене прыщ, ну он и поперся к врачу. С того дня никто его больше не видел, зато всего неделю спустя в этих краях разбила палатку Яна.

Хорошо понимая нежелание Бенко действовать по официальным каналам, Альберт согласился осмотреть его ногу и невольно содрогнулся от отвращения, когда тот осторожно стянул сапог и обмотки. Бенко был не из чистоплотных солдат, очень походило на то, что сапог этот уже много недель как не расставался с ногой. Бенко заметил реакцию Альберта и испуганно залепетал:

– Это гангрена, ведь так, господин? Это гангрена, не видать мне ноги! Я знаю, я знаю.

– Тише, дурень, тише. Дай посмотреть толком.

– Нет, нет! Мне конец, мне конец!

Альберт взял его за плечи и заговорил прямо в ухо:

– Слушай внимательно. Ты должен успокоиться. Должен дышать глубоко и медленно. Очень медленно и очень глубоко. Ну-ка, постарайся.

Бенко, весь дрожа, попытался исполнить этот приказ. Альберт продолжал говорить, твердо, но ласково, пока не увидел, что истерика юноши прекратилась. С лошадьми было проще, они ощущали его уверенность без слов.

– Ну вот, теперь я осмотрю ногу. Думай все время о том, что ничего с ней страшного не случилось. Она нарывает, тебе очень больно, но это еще не конец света.

Когда Альберт, набрав побольше воздуха в грудь, присел и нажал ладонью на раздувшуюся, полиловевшую ступню, Бенко, взвизгнув от страха, отвернулся. Из самой середки раны выскочила небольшая заноза, следом ударила струйка гноя.

– Ладно, – сказал Альберт, – так-то оно лучше. Бенко, вернув голову на место, уставился на него:

– Лучше?

– Да, я уверен, скоро твоя ступня заживет.

– Вы положили руку мне на ногу – и говорите, что она заживет?

– Нет-нет, я просто…

Но было уже поздно. По казармам поползли слухи.

– Нога у Бенко аж почернела вся от гангрены…

– Бененсток сам от вони чуть в обморок не грохнулся…

– Просто прикладывает руку…

– А рука, Бенко говорит, прямо жжется…

– А то бы отхватили по самое колено…

– И посмотрите теперь на этого мальчишку…

– Прыгает, что твой терьер…

– Бененсток мужик со странностями, я это всегда говорил…

– Не из христиан, сам понимаешь…

– Да и еврей-то не настоящий…

– Капрал Хайлбронн говорит, никто его в синагоге ни разу не видел…

Спустя какое-то время даже сам Альберт начал гадать, что он, собственно, сделал. Он-то был уверен, что видел занозу, что отшатнуться от раны его заставил всего-навсего сырный запах грязных обмоток, что все его «искусство» сводится к умению успокоить, в подлинном смысле этого слова – внушить уверенность, укрепить. Но сделанного не воротишь, и с того дня Альберт уже не знал среди своих однополчан ни минуты покоя. Лошадь, которую он «чудотворно» вылечил, вскоре взбесилась и сбросила рекрута, так что тот сломал позвоночник и навсегда утратил способность ходить. Куда бы Альберт ни повернулся, он всюду видел крестное знамение или талисман от дурного глаза. А тут еще Бенко, глупенький суеверный Бенко, обратился к начальству с просьбой перевести его на другую работу. Не может он прислуживать капитану Бененстоку у него от этого нервы сдают. Неделю спустя Бенко погиб, наступив на мину.

«Той самой ногой наступил, – говорили солдаты, – проклятие Бененстока».

Больше Альберт никогда и никому присягать на верность не будет – такую клятву он дал, вернувшись в 1919 году на свои запущенные венгерские поля, коим предстояло в скором времени стать запущенными чехословацкими. Брат Михаэль, оставшийся с благословения императора дома, чтобы заботиться о них – надо же было хоть чем-то подсластить войну народу империи, – оказался фермером не из лучших. Клоп сионизма уязвил его еще в начале Гойской Свары, как именовал он войну, и помыслы Михаэля были устремлены к предметам более возвышенным, нежели возделывание чужих, собственно говоря, полей.

После отъезда Михаэля Альберт провел десять лет в трудах, обративших его в крупнейшего свекловода Чехословакии. В 1929-м он увенчал свои триумфальные достижения, построив на собственной земле небольшой сахарный завод и женившись на дочери заводского мастера, маленькой девушке с карими глазами и роскошными волосами. Через год она принесла ему сына, Михаэля, а весной 1932-го скончалась, рожая Ревекку. Альберт пытался спасти жену, но не смог. Как он ни горевал, а все же думал, что, быть может, в неудаче, которой закончились его попытки выходить жену, единогласно объявленную докторами практически мертвой, есть и хорошая сторона. Репутация безбожного колдуна последовала за ним и домой, так что Альберта сторонились даже раввины, которым полагалось бы стоять выше легковерного стада.

Да Альберт и не нуждался ни в ком. Он доказал свою силу. Он – замечательный земледелец. Теперь, когда он остался один с двумя маленькими детьми, своими обширными полями и сахарным заводом, его обуяло желание покинуть страну, которая его страной больше уже не была. Кроме двух языков своей матери, идиша и венгерского, Альберту пришлось освоить – ради службы в гусарах – немецкий и румынский, а позже и языки его нового правительства, чешский и словацкий.

– Я хочу уехать до того, как французы возьмут Прагу, – говорил он своему слуге Томашу. Всю жизнь Альберт испытывал странный ужас перед французским, непостижимым образом веруя, что освоить его труднее, чем любой другой язык Европы.

Но как уехать? Кто купит свекольные поля? Кто даст хорошую цену за завод? И куда он поедет? В его деревне ходило много толков насчет Америки, однако Америка – это Нью-Йорк, и только; в фермерских местах евреев там не жаловали. Брат Альберта, Михаэль, вернее, Амос настойчиво звал его в письмах к себе в Палестину, где он со своей женой Норой уже произвел на свет двух новехоньких детей, Арона и Эфраима, то были настоящие сабры, из которых со временем вырастут новые евреи нового Иерусалима.

«В конце концов, ты, Альберт, и сам что-то вроде сабра», – писал Амос.

Альберта это замечание озадачило. Насколько он понимал, еврей вправе называть себя сабром, только если он родился на земле израильской. Образованный друг растолковал ему смысл Амосовых слов.

– Это дружеская шутка, Альберт. «Сабром» называют еще определенный плод[185] . Что-то вроде шипастой груши, колючей снаружи, но мягкой и сладкой внутри. Лучшее описание Альберта, какое только можно было придумать. Ему приходилось быть колючим – владения его велики, управление ими требует массы труда и энергии, рынками сбыта правят люди, продажные до мозга костей, инфляция безумно высока, а народ живет в жесточайшей нужде. Приходилось быть колючим и потому, что самого Альберта, спокойного и рассудительного, принимали за черного душой гипнотического колдуна.

Через неделю после того, как пришло письмо от Амоса, народ Германии избрал Адольфа Гитлера своим новым канцлером. Альберт был разочарован. Гитлер не казался ему сколько-нибудь подходящим для немцев вождем: антисемитизм, считал Альберт, любой антисемитизм – это всего лишь малоприятные разглагольствования, ничего практически не значащие. Альберт от антисемитизма почти не страдал. Он, бывало, и сам ощущал некоторую склонность к нему – когда слушал, к примеру, разглагольствования хасидов о законе или Амоса с его друзьями, талдычащих о Сионе. Не то чтобы Альберт стыдился своей национальности, он просто не имел ни малейшего желания поднимать вокруг нее шум. Он был отцом и фермером, вот и все.

Еще через неделю случилось нечто поразительное. Альберта посетил английский джентльмен, которого сопровождал переводчик из Праги. То, что он принимает в стенах своего дома самого настоящего англичанина, взволновало Альберта до крайности. Из всех народов мира англичан он любил больше всего. Он с радостью думал о том, что во время войны ему не пришлось встретиться с ними как с врагами, – Альберт был уверен, что непременно поддался бы соблазну перейти линию фронта и присоединиться к ним. Ему нравился педантизм англичан, их твидовые костюмы, их уважение к искусству наездника, иронический юмор и отсутствие склонности к внешним эффектам.

Альберт провел англичанина с переводчиком в кабинет, усадил в кожаные кресла и звонком вызвал слугу.

– Джентльмен выпьет чаю? – спросил он у переводчика. Альберт надеялся, что англичанин не сочтет звонок слуге показухой. Дня Альберта чаепитие именно в этот час было делом совершенно обычным, как и для Томаша – звонок и просьба заварить чайку.

– Это было бы замечательно, мой дорогой сэр, – на превосходном венгерском ответил переводчик. Он, как показалось Альберту, норовил своей довоенной напыщенностью и довоенными бакенбардами переангличанить самого англичанина.

После того как чай был разлит по чашкам, Альберт вежливо выпрямился в кресле, ожидая, что ему объяснят цель визита. Английский джентльмен, отхлебнув из чашки с таким видом, точно пребывал в гостях у неких приятнейших друзей и вообще сидел в эту минуту на ровнейшей из лужаек Беркшира, произнес короткую фразу и добродушно склонил голову в сторону переводчика. Говор у англичанина был легкий, приятный, с мягкими «р» и нежными модуляциями. Переводчик широко улыбнулся и провозгласил:

– Мистер Бененсток, я представляю правительство Его Величества в Лондоне.

Что за прекрасные слова! У Альберта слегка закружилась голова – и на протяжении следующего часа, пока англичанин излагал свое дело, голова продолжала кружиться все сильнее.

Британская империя – еще одна прекрасная фраза! – глубоко озабочена, сказал англичанин, своей полной зависимостью от тростникового сахара, поступающего из ее далеких доминионов в Австралии и Вест-Индиях. Если в Европе разразится новая война – а англичанин считает себя обязанным подчеркнуть, что таковое развитие событий почитается теми, кого он представляет, настолько маловероятным, что его вообще вряд ли стоит принимать во внимание, – то, как единогласно уверяют знатоки морской тактики, Британия, со всех сторон окруженная морем, может оказаться практически отрезанной от жизненно необходимых ей поставок производимых в жарком климате продуктов, из коих важнейшим является сахар… ну, быть может, после чая. Британцы за всю свою долгую историю – и это оплошность, по правде сказать, решительно непростительная – никогда не выращивали у себя дома сахарную свеклу. По этой части у них нет никакого, просто-напросто никакого опыта. То, что выращивать ее там можно, не вызывает ни малейших сомнений. Собственное производство тростникового сахара, это англичане прекрасно понимают, представляется несколько нереалистичным – по причине погоды, которая, как мистеру Бененстоку, несомненно, известно, капризна до столь излюбленного британцами абсурда. Сахарная же свекла, главный продукт родных и плодородных полей мистера Бененстока, выглядит в совершенстве подходящей для британского климата. В конце концов, не является ли она ближайшей, не так ли, родственницей моркови, репы и – как можно предположить – свеклы обыкновенной? Британский фермер славится превосходным качеством своей моркови, репы и свеклы, и уж наверное выращивание их близких кузенов Beta Rapa и Beta Vulgaris не лежит за пределами его возможностей. Кабинет министров считает, однако, что фермеру необходим некто, способный руководить им, человек, хорошо знакомый со всеми особенностями пути, если можно так выразиться, свеклы – от поля до сахарницы. Мистер Бененсток был назван представителю Кабинета в Праге как один из наиболее авторитетных в сфере сахарного производства людей. Так вот, не согласится ли мистер Бененсток обдумать возможность года через два отправиться в Англию, дабы консультировать и обучать там несведущих фермеров, руководить проверкой пригодности полей, управлять строительством сахарных заводов и попытками взрастить первые скромные британские урожаи? Если прибегнуть к метеорологической метафоре, Британские острова поразила засуха, и им необходим человек, подобный мистеру Бененстоку, дабы оросить их своими знаниями и опытом. Правительство Его Величества готово щедро оплатить его труды, оно с удовольствием приняло бы на себя любые расходы, какие только могут возникнуть в связи с переездом мистера Бененстока и его обустройством в новой стране. Сам английский джентльмен нимало не сомневается в том, что, буде у мистера Бененстока возникнет такое желание, он сможет заблаговременно подать прошение о принятии полного подданства короля Георга, питая при этом совершенную уверенность в том, что ответ на таковое прошение будет, разумеется, положительным.

Правительство все того же Величества было бы также радо приобрести в последующие два года – по твердой рыночной цене и с согласия мистера Бененстока – все его поля и сахарный завод в Чехословакии, а также прислать сюда некоторое число агрономов, каковые прошли бы вместе с ним два полных цикла производства сахара – от выращивания свеклы до сбора урожая и рафинирования конечного продукта. Правительство Чехословакии преисполнено желания оказать всемерную помощь в этом деле, дружба вашего молодого демократического государства с Британией есть незыблемый факт нашего переменчивого мира, это отношения, на которые всегда можно положиться в нынешние трудные для Европы времена.

Теперь же англичанин и его чешский переводчик покинут мистера Бененстока, дабы тот основательно обдумал сделанное ему предложение. Свое решение он может сообщить в течение следующих двух недель. Нет, право, чай просто великолепен. Лучший, какой англичанину довелось попробовать на континенте. Всего вам доброго, мистер Бененсток. Какие очаровательные дети.

Если бы Альберт еще до этого визита опустился на колени и покрыл голову, чтобы умолить Бога дать ему все, чего он желает, то вряд ли сумел бы составить мольбу, настолько точно отвечающую его нуждам. Альберту удалось не утратить достоинства и не дать ответ немедля – лишь через три дня он сообщил в Прагу, что готов присоединиться к плану английского джентльмена и с нетерпением ожидает возможности радушно принять у себя тех сельскохозяйственных экспертов, которых Лондон отберет для сотрудничества с ним.

В тот же год к нему приехали английские фермеры мистер Нортвуд, мистер Эйвз и мистер Уильямс. Альберту они понравились как люди и умные, и почтительные, и внимательные, и на редкость понятливые ученики во всем, что касалось производства сахара. Гарри, Пол и Вик – они настояли на том, чтобы Альберт называл их именно так, – были добры к Михаэлю и Ревекке, которые в ответ овладели английским с такой быстротой, точно он был посеян в них еще при рождении и ждал лишь этой возможности, чтобы расцвести. Альберт тоже довольно скоро ухватил дух и саму сущность английского, однако Михаэль, который никак не мог понять, почему отцу не удается полностью усвоить склад этого языка, то и дело поддразнивал его.

– Нет, отец. Не «Уик Вильямc» и не «вандерфул уиллидж», а «Вик Уильямc» и «уандерфул виллидж»[186] .

– Я не способен выговорить эти буквы.

– С ума можно сойти! – вскрикивал разгневанный подобной нелепицей Михаэль. – Если ты можешь выговорить «Вильямc» и «уиллидж», то уж конечно и «Уильямc» с «виллидж» тебе тоже по плечу.

– Старые ветераны – люди привычки, – с нарочитой неуступчивостью отвечал Альберт.

В те два удивительных года все разговоры в доме Бененстоков велись по-английски и об Англии. Гости рассказывали о пабах и клубах, о крикете и футболе, об Оксфорде и Кембридже, о Лесли Хауарде[187] и Ноэле Кауарде[188] , о кроссвордах и лисьей охоте, о печеньях «Хант-ли-Палмер» и чае «Мазаватти», о Би-би-си и Лондонском центральном почтамте, о Ночи Гая Фокса[189] и Дне дерби[190] , о «Премьер-министре увеселений»[191] и принце Уэльском[192] . Альберт откопал в книжной лавке экземпляр «Der Forsyte Saga von John Galsworthy»[193] и, прочитав эту книгу, исполнился еще более нетерпеливого желания влиться в добрый, упорядоченный мир городских площадей и приморских отелей, уютных туманов и дребезжащих такси, политиков в цилиндрах и герцогинь в белых перчатках.

На борту отплывавшего из Бремерхафена судна (последний взгляд на несчастную Германию и несчастную, несчастную Европу), пока обвисшую на поручнях Ревекку рвало, Михаэль заговорил с отцом об их именах.

– Гарри говорит… – в последние два года этими словами начиналось каждое высказывание Михаэля, – Гарри говорит, что англичанам фамилия Бененсток может показаться смешной. Гарри говорит, что она звучит как название какого-то бобового супа.

– О боже, – сказал Альберт. – Нам ни к чему, чтобы над нашими именами смеялись. Надо придумать какие-то другие.

Но только год спустя, когда они уже обосновались в пригороде Хантингдона, опять-таки Михаэлю и пришла в голову блестящая мысль. Лучшего его друга по детскому саду звали Томми Логан, и Михаэль, множество раз выводивший имя Томми в своей тетрадке, как то принято между лучшими друзьями, вдруг заметил, что «Логан» – это, собственно, «Голан», в котором буквы поменялись местами.

Альберт пришел в восторг. «Логан, – то и дело повторял он про себя, – Логан… Логан… Логан».

– Вот видишь, отец, – сказал Михаэль, – мы сделали англо –вариант Голана!

Полгода спустя двое детей возвращались с отцом из расположенного на Трафальгар-сквер Департамента натурализации Министерства внутренних дел.

– Дядя Амос будет такой довольный, – повторял Альберт Логан, подданный Его Величества короля.

Однако в реакции Томми Логана, там, в детском саду Хантингдона, решительно никакого довольства не усматривалось.

– Ты же мою фамилию украл! – завывал он. – Гнусный жид, ты украл мою фамилию. Да как ты смел! Я с тобой больше не разговариваю, жид вонючий!

– Но как они узнали, что ты еврейский? – удивился Альберт, когда Майкл рассказал ему о разрыве с другом.

– А им мисс Хартли сказала, в первый же день, – ответил Майкл. – Сказала, что все должны относиться ко мне с тактом, потому что порядочные люди давно уже простили нам убийство Христа.

– Вот как? – произнес Альберт, и на лбу его обозначилась маленькая бороздка.

Впрочем, главное значение имела не она, а борозды на полях. Испытательные участки в Хантингдоншире стали сенсацией дня и – на недолгое время – главной темой разговоров в Англии.

«БРИТАНИЯ ЗАСТАВИТ МИР ПОКРАСНЕТЬ, ТОЧНО СВЕКЛА!» – гласил аршинный заголовок «Дейли экспресс»[194] . Помещенная под ним фотография изображала Альберта и государственного агронома, гордо стоящих перед своими «экспериментальными» акрами.

«Это невзрачное растение, являющееся, в сущности, не чем иным, как репой-сластеной, может стать ключом к будущему процветанию Британии», – утверждал автор передовицы.

Впрочем, британская публика такой уверенности не питала.

– А сахар из свеклы не будет красным?

– Удастся ли превратить его в обычные английские кубики?

– От него, наверное, толстеют быстрее?

– А землей он на вкус отдавать не будет?

– Можно ли добавлять его в торты?

– Смогу я выращивать ее в саду и делать сахар самостоятельно?

– Да, но честно ли это по отношению к колониям?

– Вот увидите, скоро его начнут подавать в чайных гостиных галереи Тейт.

Следующие четыре-пять лет улыбчивый венгр в твидовых брюках-гольф объезжал в зеленом, как падуб, «остине» Южное побережье и Восточную Англию, делясь правительственными субсидиями и сельскохозяйственными советами с озадаченными, но благосклонными фермерами. Майкл с Ребеккой продолжали учиться в детском саду мисс Хартли, что в Хантингдоне, – городе, к которому Альберт уже привязался, несмотря на первоначальное недоверие.

– Оливер Кромвель? – воскликнул он, впервые услышав об этом. – Отсюда родом Оливер Кромвель? Убийца короля?

Альберт просто не мог поверить, что хантингдонские горожане, такие лояльные и респектабельные люди, искренне гордятся своим нечестивым сыном, этим позором английской истории, британским Лениным. Однако со временем он научился прощать лорда-протектора, бывшего, в конце концов, таким же джентльменом-фермером, как сам Альберт, человеком, которого одни лишь несчастные обстоятельства – а не большевизм или кровожадность – вовлекли в события, приведшие к той ужасной январской ночи в Уайтхолле. В свой черед, и жители Хантингдона научились любить странного чехословака с обаятельными манерами, совершенно английскими детьми и необъяснимо шотландской фамилией. Вот сахарный завод, строительством которого он руководил и которым теперь управлял, вызывал у них чувства менее теплые. От завода исходил запах подгоревшей ореховой пасты, в котором по безветренным дням купался весь город. Зато строительство второго сахарного завода, в Бари-Сент-Эдмундс, стало – и за то нам следует быть ему благодарным – для маленького Майкла первым уроком по части управления.

В один дождливый вечер, когда Майкл с Ребеккой играли на полу отцовского кабинета, Альберта посетил инженер. Он принес на утверждение мистера Логана 600-страничный отчет, полный чертежей и технических данных.

Майкл некоторое время наблюдал за отцом, который просматривал лежавшие у него на коленях бумаги.

– И ты должен все это прочесть?

– Прочесть? Что я понимаю в манометрах и усилителях? Я делаю вот что.

Проведя большим пальцем по обрезам страниц, Альберт наугад открыл отчет. Затем подчеркнул красной ручкой три-четыре слова, перелистнул несколько страниц, обвел кружком какие-то цифры и поставил на полях большой знак вопроса. Эту операцию он повторил четыре или пять раз, а под конец нацарапал внизу последней страницы: «Сможет ли подстанция выдержать дополнительную нагрузку?»

Неделю спустя, когда инженер пришел снова, Майкл случайно оказался вблизи кабинета.

– Я проверил, перепроверил и еще раз перепроверил цифры, которые вызвали у вас сомнение, мистер Логан, то же проделали мои коллеги, и провались все мы на месте, если нам удалось найти хоть одну ошибку.

– А. Мне так жаль, мой дорогой друг. Должно быть, это я ошибся. Мне не следовало усомниться в вас.

– Ну что вы, сэр, дотошность нам только по душе. Мы и насчет подстанции были совершенно уверены. И вдруг, вы нипочем не догадаетесь, вдруг звонят подрядчики и говорят, что они напутали в расчетах допусков. Допуски должны быть на десять процентов выше.

Проводив благодарного, восхищенного инженера до дверей, Альберт обратился к Майклу, который маячил в коридоре:

– Видел? После такого контроля все наверняка будет хорошо.

– А подстанция? Откуда ты знал?

– Иногда случаются счастливые догадки. Поверь мне на слово – ты всегда можешь положиться на то, что подстанция нагрузки не выдержит, – как и на то, что гордость другого человека выполнит за тебя большую часть твоей работы.

II

В один из летних дней – ровно за неделю до того, как Майклу предстояло начать свой первый учебный год в школе-интернате в Сассексе, – Альберт вызвал детей к себе в кабинет. Вид у него был очень серьезный, да и говорил он по-венгерски, что было верным признаком какой-то беды.

– Я только что получил письмо от вашего дяди Амоса, – сказал он. – Из него следует, что мне придется ненадолго уехать. Да и пора бы уже отдохнуть. Ты, Майкл, отправишься в новую школу пораньше. Я позвонил директору, он будет рад позаботиться о тебе. А ты, Ребекка, останешься дома, за тобой присмотрит миссис Прайс.

– Но в чем дело, отец? – спросил Майкл. – Что-нибудь случилось?

– Наши венские родственники, ваш дядя Руди, дядя Луис, ваши тетушки Ханна и Розель и все их дети, они хотят покинуть Австрию и переехать в Англию. Я могу им помочь, потому что у меня британский паспорт. Однако для этого надо туда съездить. Необходимость неприятная, но тем не менее необходимость.

На следующий день Альберт отправился в Лондон, чтобы переговорить со старым другом из Министерства иностранных дел, тем самым английским джентльменом, что посетил его в 1933-м. Альберт воздержался от упоминаний о «дружбе молодого демократического государства с Британией», каковая дружба «есть незыблемый факт нашего переменчивого мира», о чем джентльмен говорил тем вечером в Чехословакии. Альберт не считал себя вправе лезть к нему с вопросами по поводу чаепития Чемберлена с Гитлером.

Джентльмен из министерства, выслушав рассказ Альберта, сказал, что дело это не совсем по его части. Он порекомендовал обратиться к своему знакомому, работавшему в другом отделе, и даже снабдил Альберта рекомендательным письмом.

Человеку из другого отдела – потому, быть может, что он носил фамилию Марри[195] , – этот Логан с его среднеевропейским надгортанником не понравился.

– По правде сказать, сэр, я не вполне понимаю, что вы подразумеваете, когда говорите «занять позицию». К нам каждую неделю обращается немалое число таких же британских евреев, как вы, и все заявляют аналогичного толка протесты. Я говорю всем им то же, что собираюсь сказать вам. Существует сложная взаимосвязь влияний и интересов. Вы должны понять, в каком трудном положении находится ныне дипломатия европейского континента. После недавнего успеха в Мюнхене, достигнутого с такими усилиями, позиция, усвоенная правительством Его Величества, вряд ли позволяет предъявлять какие-либо требования Германии, поскольку эта многострадальная страна напрягает все силы в стремлении найти последовательное выражение своей национальной самобытности и получить должное место в мировой табели о рангах. И как раз истерические сплетни, к которым прислушиваетесь вы и ваш собрат… вы и ваши собратья, как раз они и способны нарушить достигнутое посредством переговоров деликатное равновесие и поставить под угрозу мирные и близкие отношения.

– Но мои мирные близкие уже стоят под угрозой, – сказал Альберт, незаметно для себя скаламбурив так, как способен скаламбурить лишь человек, изъясняющийся на не родном ему языке.

– Ну, право же! Если вы упорствуете в том, чтобы основывать свое суждение о державе, подобной новой Германии, на слухах, которые сообщил вам проживающий в Иерусалиме брат…

Альберт знал достаточно, чтобы не распускать язык в присутствии торжествующего мюнхенианца.

– Вы, разумеется, вольны отправиться в любую поездку, но должен вас предупредить: если вы в чем-то преступите закон Германского рейха, то не сможете ожидать от нас защиты либо иммунитета. Я бы порекомендовал вам немного подождать. Если ваши родные искренни в их желании перебраться в Англию, им следует первым делом выполнить эмиграционные требования, установленные их собственным правительством.

– Да нет у них собственного правительства, сэр! – воскликнул Альберт, с сокрушением отметив, что голос его прозвучал точь-в-точь как голос одного из тех еврейских нытиков, которых и сам он, и большая часть мира не ставят ни во что.

Альберт никогда не рассказывал Майклу и Ребекке о том, насколько основательно подорвали его веру в Британию безразличие и неприязнь, проявленные правительством Его Величества и в тот день, и в четыре следующих, которые он провел в креслах приемных Уайтхолла, ожидая встреч с теми немногими терпеливыми чиновниками, что соблаговолили согласиться на беседу. Доживи отец до битвы за Британию и блицкрига, старался уверить себя Майкл, эта вера, быть может, и возродилась бы, хоть в самой малой ее части. Майклу предстояло лишь много позже узнать от дяди Луиса, в сколь полной мере отец лишился за ту мучительную неделю своих иллюзий, как и о подробностях того, что за этой неделей последовало.

Приехав в Вену, мистер Альберт Логан, знаменитый свекловод и сахарозаводчик, через посыльного вызвал родственников в отель, который почтил своим присутствием. Тут-то его и поджидало первое осознание наступивших перемен, тут-то острое жало Истины впервые и проникло сквозь его заново наращенную английскую кожу.

Посыльный вернулся через полчаса – с письмом. Альберт достал из кармана несколько бумажек, чтобы заплатить юноше, и изумился, когда тот грубо вырвал деньги из его руки и не произнес ни слова благодарности.

– Полегче, молодой человек, – сказал Альберт на своем, более чем патрицианском, диалекте венского офицера.

Посыльный плюнул на ковер, пятнышко желтоватой слюны плюхнулось на сияющий носок коричневого башмака Альберта.

– Жидолюб, – презрительно произнес посыльный и покинул номер.

Альберт неверяще покачал головой и вскрыл письмо. Жало Истины, пронзив кожу, двинулось дальше. Рассыпаясь в извинениях, родственники сообщали, что никак не могут присутствовать на назначенной им встрече. Согласно новым законам претерпевшей аншлюс Австрии, они обязаны носить на одежде желтые звезды. А людей с желтыми звездами в места, подобные отелю «Франц-Иосиф», не пускают.

Магомет взял такси и поехал к горе. Кузены Луис и Руди со всей их родней жили в комнатушке, расположенной в такой части Вены, куда Альберту, хорошо знавшему этот город по гусарским своим временам, никогда и в голову не пришло бы соваться. Увидев их, он испытал потрясение невыносимое, большее, чем когда-либо прежде. Даже белые черви в глазницах товарищей и поджаривание печени молодых казаков не потрясли его сильнее: в этой жалкой комнатенке острое жало Истины наконец проникло в Альберта на всю длину, прорвав стенки его сердца. Альберт оперся на свой зонт от «Суэйна, Эйдни и Бригга» и целых четверть часа проплакал, точно дитя, окруженный испуганной родней.

Альберт ведал, и затем отрекся от нее, верность императору Францу-Иосифу, чью кавалерию он так любил; он ведал, а теперь отрекся и от нее, верность двум королям – Георгу и Эдуарду, страну, народ и историю которых он так уважал. В этой страшной клетушке с неопределимо омерзительным запахом, лишавшим его родных всякого достоинства, силы и красок, отнимавшим все достоинство, силу и краски и у него самого, у его твида, дорогих чемоданов и маленького синего паспорта, в этой отвратительно смрадной клетушке Альберт принес клятву новой верности – верности своему народу, глупому, стенающему, беспомощному, комически действующему людям на нервы народу, религию которого он презирал, культуру не ставил ни в грош, а ужимки и предрассудки ненавидел.

С помощью лжи, хитрости, старых армейских связей и, прежде всего, денег Альберт раздобыл документы, позволявшие его родственникам покинуть Вену. Помимо Луиса, Руди, Ханны и Розель имелось еще четверо детей – Дании, Руфь, Дита и Мириам. Он поехал с ними поездом в Голландию, а оттуда судном в Англию, в Харидж. Пробыв в Хантингдоне столько времени, сколько потребовалось, чтобы познакомить родных с Ребеккой и ее няней миссис Прайс, Альберт отправился в Сассекс, повидаться с доктором Валентайном – директором школы, в которой учился Майкл.

– Здесь деньги, достаточные, чтобы отплатить его учебу до конца, – сказал он. – Вы позаботьтесь о том, пожалуйста, чтобы он получил прекрасную стипендию для частной школы.

– Ну, я полагаю, мистер Логан, что это зависит скорее от того, насколько мальчик умен и с каким прилежанием относится он к учебе. Стипендия – это навряд ли такая вещь, которую можно…

– Майкл самый умный и самый прилежный. А сейчас, пожалуйста, я повидаюсь с ним.

За юным Логаном послали мальчика. Пока они его поджидали, Альберт снова обратился к директору:

– Я хочу сказать еще, доктор Уолентайн. Возможно, что вы считаете моего сына и меня еврейскими людьми.

– Помилуйте, мистер Логан, я не привержен…

– Надо понимать, что мы не еврейские люди. Майкл не еврейский мальчик. Он мальчик Англиканской церкви. Я сейчас собираюсь в Европу, но у меня остаются здесь, в Англии, друзья. Если в мои уши попадет, что хотя бы один-единственный человек предполагает или делает утверждение, что Майкл еврейский мальчик, я, возможно, вернусь назад, чтобы забрать его и чтобы ударить вас моими кулаками, доктор Уолентайн, с силой, достаточной, чтобы вы умерли.

– Мистер Логан!

– Вот он сейчас идет. Мы пойдем погулять, он и я… он с нами.

Пока ошеломленный доктор Валентайн размышлял над этими пугающими угрозами, Майкл показывал отцу озеро, выпас для пони, крикетное поле и рощу, в которой он с друзьями играл в индейцев и ковбоев.

Альберт говорил на смеси идиш с венгерским. Майкл отвечал по-английски.

– Тебе уже семь лет, Майкл. Ты достаточно взрослый, чтобы разбираться в фактах жизни.

– Да все в порядке, отец. Я все уже знаю.

– Знаешь?

– Мужчина писает внутрь женщины, и у нее рождается ребенок. Мне Уоллис сказал. Староста нашей спальни.

– Что за младенец. Я не об этом говорю; кстати, передай своему другу Воллису, что с мочеиспусканием оно ничего общего не имеет. Я говорю о настоящих фактах.

– Настоящих фактах?

– Скажи мне, Майкл Логан, в какой стране ты родился?

– В Венгрии, – ответил Майкл и выпятил грудь.

– НЕТ! – Альберт с силой встряхнул сына. – Неправильно. Скажи еще раз. В какой стране ты родился?

Майкл изумленно уставился на отца.

– В Чехословакии? – неуверенно и испуганно произнес он.

– НЕТ!

– Нет?

– Нет! Ты родом из Англии. Ты англичанин.

– Да, конечно, но родился-то я…

– Ты родился в Хантингдоне. И вырос в Хантингдоне. Твоя религия?

Таким Майкл отца ни разу еще не видел. Таким сильным и таким сердитым.

– Англиканская?

– ДА! – Альберт поцеловал сына. – Умница. Ты меня понял. Если не хочешь лишиться жизни и заслужить мое вечное проклятие, никогда, никогда, ни единой живой душе не говори, что ты еврей. Ты понял?

– Но почему же?

– Почему? Потому что немцы идут, вот почему. Они говорят, что это не так, но, поверь мне, это так. Когда придут нацисты, они заберут всех евреев. Так что и ты не еврей, и твоя сестра не еврейка. Ты не знаком с евреями, не встречаешься с евреями и никогда с евреями не разговаривал. Ты – Майкл Логан из Уитон-Чейз, Хантингдон. Вместе с тобой живут твои дядья и тетки, приехавшие из-за границы. Они лютеране.

– Ну и конечно, со мной живешь ты.

– Конечно, – сказал Альберт. – Я тоже живу с тобой. Конечно.

Через полгода Майкл получил письмо с экзотическим штемпелем на конверте.

– Иерусалим! – воскликнул один из его друзей. – Логан получил письмо из Жидо-салима!

– Мой дядя служит в армии в Палестине, – небрежным тоном сообщил Майкл. – Мандат, так это называется.

– А Логан-то жид!

– Ни фига я не жид!

– Жалкий жидовский жиденок!

– Что у вас тут такое?

Майкл испуганно обернулся – это Эдвард Уоллис протиснулся плечом вперед сквозь небольшую толпу обступивших Майкла мальчишек. Уоллис был старше Майкла и славился умением безжалостно уничтожать людей одними только словами.

– Логанштейн получил письмо из еврейской земли.

– Он жид. Сразу видно. Глянь на его нос.

– Круглоголовый, точно. «Круглоголовыми» именовались на школьном жаргоне те, кто был обрезан, – в отличие от необрезанных «кавалеров»[196] .

Уоллис сверху вниз глянул на Майкла, потом, словно приняв решение, пробежался глазами по лицам мальчиков. Майкл внутренне подобрался. Во рту у него пересохло, ему казалось, что он вот-вот грохнется в обморок от страха.

Наконец Уоллис заговорил.

– Хватит чушь-то пороть, – сказал он. – Никакой Логан не жалкий жид, он жалкий шотландец вроде меня. И кстати, мне известно, Хатчинсон, что это ты у нас круглоголовый, не говоря уж о том, что нос у тебя – самый большой в цивилизованном мире. Он такой большой, что газеты поговаривают о планах эвакуации детей Ист-Энда в твою левую ноздрю, чтобы они посидели в ней до конца войны.

Волна издевательского хохота накрыла Хатчинсона с головой, а Майклу пришлось судорожно поджать паховые мышцы, чтобы не описаться от облегчения. Уоллис с лукавой улыбкой повернулся к нему:

– Чур, марки мои, Мак-Логи, я их собираю.

Майкл, благодарно улыбаясь, оторвал уголок конверта и вручил его Уоллису. Уоллис же легонько двинул Майкла по затылку и сказал, что если тот будет и дальше щериться, точно макака, так он ему ребра пересчитает.

– Извини, Уоллис.

После этого Майкл побежал в школьный сортир, чтобы в одиночестве прочитать письмо. Письмо было от дяди Амоса. И по сей день Майкл жалеет, что не прочел его более внимательно. Все, что он себе позволил, это быстро пробежаться глазами по строкам, перед тем как разодрать письмо в клочья и спустить в унитаз.

Теперь он способен припомнить лишь несколько фраз. Дядя Амос писал, что через два дня после того, как Чемберлен объявил войну Германии, отца Майкла расстреляли нацисты. И еще что-то о Берлине, о жизни в гетто, о согревавшей других душевной теплоте. Альберт Голан был героем еврейского народа, великим человеком. Сыну его, Мойше Голану, следует гордиться отцом и вечно его помнить.

На следующий день дяди Майкла – Ричард и Герберт, как теперь именовались Луис и Руди – приехали, чтобы забрать Майкла из школы.

III

Деньги, разумеется, кончились. Все – вырученные от продажи фермы в Чехословакии, полученные как за последние несколько лет работы на министерство, так и за долю Альберта в двух сахарных заводах. Следующие три года, которые Майклу предстояло провести в подготовительной школе доктора Валентайна, были оплачены. А потом…

– Я наверняка получу школьную стипендию, – сказал Майкл. – А в каникулы буду работать, чтобы оплатить учебу Ребекки.

– Тебе еще нет и десяти, Майкл, – сказала тетя Розель, ныне тетя Роза. – Мы оплатим твою школу. Мы все станем работать, заботиться о вас обоих. Мы будем гордиться такими сыном и дочерью.

Тем не менее работу Майкл нашел. Каждый день школьных каникул он отдавал заработку. Сначала он работал разносчиком заказов в хантингдонской пекарне, потом, получив стипендию, которая позволяла учиться в частной школе, собрал всех родственников и сделал им предложение.

– Миссис Андерсон уже в преклонных летах, – сказал он. – Она собирается продать свой магазинчик. Почему бы нам его не купить?

– Разве мы можем себе это позволить?

– Мы можем продать наш дом и жить над магазином. Я навел справки. Места там для нас хватит. Будет тесновато – Ребекке, Руфи, Дите и Мириам придется жить в одной комнате, нам с Данни спать за прилавком, но как-нибудь разместимся.

«Сладости и табак Логанов» называют в семье «магазином Майкла». Майкл, обладавший самыми большими в семье способностями к математике, вел приходно-расходные книги. Он хорошо разбирался в системе купонов и рационирования, понимал, что такое бартер, и знал, как привлечь покупателей.

Как-то вечером в дверь его комнаты постучалась тетя Роза:

– Майкл, по радио «Хэппидром» передают. Чем ты тут занят? Спускайся вниз.

Она открыла дверь и увидела в руках Майкла большую книгу.

– Это моя книга клиентов, – пояснил он. – Каждый раз, как в магазин заходит покупатель, я разговариваю с ним, выясняю, что ему нравится, а после записываю сюда марку его любимого табака или сигарет, сорта сладостей и вечером заучиваю все наизусть. Возьми книгу. Проверь меня.

Озадаченная Роза открыла книгу и прочла: «Мистер Г. Блейк».

– Годфри Блейк, – сказал Майкл, – проживает на Годманчестер-роуд, выкуривает в день сорок «Плеер Вейт». Раз в неделю покупает пачку «Крейвен Эй» для жены, которая курит только по уик-эндам. У него есть сын, служит в Северной Африке, дочь – в Женской вспомогательной службе ВВС. Сам он – помощник уполномоченного по гражданской обороне, был ранен в бедро под Ипром, тайно влюблен в Дженет Гейнор. Питает слабость к мятным леденцам, я всегда даю ему один-два, если у него выходят купоны. Он платит мне полкроны за то, что я мою его машину по воскресеньям.

– Ну и ну! – сказал тетя Роза. – Мистер Тони Адамс?

– Подполковник авиации Энтони Адамс, – сказал Майкл, – штаб ВВС в Уитоне. Его возлюбленная, Венди, работает под Уисбичем, в подразделении «Земледельческой армии»[197] , два раза в неделю он ездит туда на мотоцикле, чтобы увидеться с ней. Курит табак «Парсонс Плеже», уже растертый, в офицерской кантине его не продают, любит анисовое драже, а для Венди покупает шоколад «Фрайс Файв Бойс».

– Майкл. Зачем ты все это заучиваешь?

– Да затем, что эти люди курят и покупают сладости. В первый раз мистер Блейк заглянул в магазин просто потому, что шел мимо. Теперь он, чтобы попасть сюда, дважды в неделю проходит лишние полмили. Когда после войны дело начнет расширяться, привязанность клиентов станет для нас очень важной.

– Когда дело?.. Нет, вы его только послушайте. Майкл, это же всего-навсего лавочка.

– Это зерно, тетя Роза. Так вот, через неделю я возвращаюсь в школу. В будние дни хозяйничать тут будете вы с тетей Ханной. Я оставлю вам эту книгу. Постарайтесь тоже выучить ее наизусть. Всем следует знать ее назубок – Данни, Дите, Мириам – всем, – чтобы они могли, когда помогают вам по выходным и после школы, внушать покупателям ощущение их значимости.

По мнению семьи, судьба Майкла была предрешена – как если бы он родился принцем Уэльским. В Майкле была сила – только и всего.

В следующие школьные каникулы, по мере того как близилась к концу война, дело и впрямь начало расширяться – то самое зерно проросло и дало побеги. Добавилась разноска газет – утренняя работа для Данни, его сестры и кузин; на полках маленького торгового зальчика стало тесновато от хлеба, картошки, цветов и все более разнообразных консервных банок, и в конце концов Майкл с Ричардом решили, что имеет смысл купить соседний дом, пробить в смежных стенах дверь и создать тем самым уменьшенную копию магазина «Отечественные и колониальные товары».

В 1947-м Майкл получил стипендию, позволявшую ему поступить в Кембридж, и отклонил таковую.

– Теперь можно по-настоящему заняться делами, – сказал он.

Однако отклонить пришедшую на следующий год повестку о призыве на военную службу было не так легко. Давний защитник Майкла по подготовительной школе, Эдвард Уоллис, получивший отсрочку для учебы в Оксфорде, который он как раз в то время заканчивал, уговорил Майкла подать вместе с ним прошение о зачислении в Королевский норфолкский полк.

– Не бог весть что, и отлично, будем с тобой петухами в курятнике. Получим кучу времени для скачек и женщин.

Как-то раз, еще обучаясь в Уилтшире на офицера, Майкл прочитал рассказ Соммерсета Моэма и почерпнул из него идею, которую давно искал. Речь в рассказе шла о жившем в городе одного из центральных графств молодом человеке, которому однажды под вечер понадобилась пачка сигарет. Он пошел по улицам, отыскивая табачную лавку, и протопал добрую милю, прежде чем нашел ее. Вместо того чтобы забыть об этом и идти себе дальше, молодой человек вернулся туда, где его посетила мысль о сигаретах. «Открою-ка я здесь табачную лавочку, – сказал он себе, – ее здесь явно не хватает». Предприятие ожидал громовый успех. «До чего же все просто», – подумал молодой человек. Последующие двадцать лет он разъезжал по городам Британии и бродил по их улицам, ища сигареты. Всякий раз, обнаружив место, с которого за сигаретами приходилось ходить далеко, он открывал очередной магазин. К тридцати пяти годам молодой человек стал миллионером.

– Ну, Тедвард, – сказал Майкл своему другу Уоллису, – Бог да благословит мистера Моэма.

– А ты не думаешь, – спросил Уоллис, – что кто-то другой уже мог попробовать проделать этот фокус?

– Тебе следует понять, Тедвард, что «другие» никогда ничего не «пробуют». Они оставляют это занятие людям вроде нас с тобой.

– Меня, дорогуша, можешь со счетов сбросить, – ответил Уоллис. – Тут попахивает работой.

Полтора года спустя Майкл познакомился с леди Энн Брессингэм, и это знакомство дало ему цель, для достижения которой стоило потрудиться. В ту пору ей было одиннадцать, а Майклу еще не исполнилось двадцати, и все же он с самой полной, какая только бывает, уверенностью осознал, что из девочки вырастет именно та женщина, какая ему нужна. Уоллис обозвал его извращенцем.

– Нет, Тедвард, нет, ты не понял. Тут все дело в улыбке. У нее правильная улыбка. Сейчас она просто костлявая девочка, но я знаю, кем она станет. Важны не глаза, не красота, не фигура – только улыбка. Когда она улыбнулась, я сразу все понял. Это же так просто.

К 1955-му Уоллис имел случай заметить однажды, что газетно-табачные магазинчики Логана стали на главных улицах английских городов таким же привычным зрелищем, как собачий помет и светофоры.

– Рационирование одежды скоро отменят, – сказал Майкл. – Людам понадобится хорошая, умело пошитая одежда, яркая и дешевая. Подросткам потребуются американские джинсы. Пора заняться всем этим.

В 1959-м, на вечеринке по случаю выхода в свет «Од гнева» Эдварда Леннокса Уоллиса, Логан отвел подающего надежды поэта в сторонку.

– Я собираюсь заняться издательским делом, Тедвард. Мы купили «Эй-пи-си Мэгэзинс Лтд.». Что ты об этом думаешь?

– Женские журнальчики и детские комиксы.

– Да, главным образом. Но у нас есть и другие издания. «Новое видение», например.

– «Новое видение» старо, как Бог, и так же мертво.

– Вот и скажи мне, кого следует нанять, чтобы выходить этот журнал и вернуть его к жизни? Мне говорили, что Марк Аниэнс – растущий талант.

– Даже Стенли Мэттьюс понимает в поэзии и литературе больше, чем Марк Аниэнс. Марк Аниэнс и хворую полевку выходить не способен.

– Может, мне шафера моего пригласить?

– Твоего кого?

– Мы с Энн собираемся пожениться. Я надеялся, что доставать обручальные кольца из жилетного кармана будешь ты.

В следующие шестнадцать лет принадлежащие Логану разношерстные компании преобразовались в подобие королевства, а там и в то, для чего обычно находится только одно название – империя. Гений, с чем соглашаются все, – это гибкость стратегии, способность ухватывать детали и беспощадное умение собирать исчерпывающие, утомительно технические разведданные. В середине пятидесятых Майкл, едва услышав от американского друга о том, что в лабораториях ученых создано нечто, именуемое транзистором, поднял телефонную трубку и приказал продать приносившую ему высокие прибыли фабрику, которая производила электронные лампы.

– Ты только имей в виду, – предупредил его друг, – на рынок они выйдут очень не скоро. У ламп еще есть в запасе годы и годы.

– Это означает, что сейчас я получу за фабрику хорошую цену. Думаешь, кто-нибудь предложит такую же через год, когда все уже будут знать об этих ваших транзисторах?

В самом начале шестидесятых Логан купил производство винила и искусственного волокна, а пять лет спустя продал его, в аккурат перед тем, как хлопок, шерсть и кожа вновь триумфально вошли в моду.

Просто-напросто юная дочь одного из администраторов Майкла сказала ему, что нейлону скоро капут, потому как он устарел да и вообще липа.

Магазинчики на главных улицах были ценой больших затрат перестроены, теперь в них появились проходы и тележки для покупателей, которые могли сами выбирать товары и оплачивать их в кассах. Затея оказалась хлопотной, однако Логан был убежден, что это необходимый шаг вперед. Новые супермаркеты уже не носили его имени, теперь это были «Магазины Ломарк». Собственно, все компании, которые приобретал Майкл, либо сохраняли свои прежние названия, либо получали новые, никак с их владельцем не связанные. Фамилия Логан использовалась только в ценных бумагах головной корпорации. «Всезнаек никто не любит, – говаривал Майкл. – Если мои потребители поймут, что человек, продающий им сладости, еще и печатает их журналы и производит для них телевизоры, они попросту разбегутся. В конце концов, у них тоже есть гордость».

Финансовый мир, естественно, знал, что к чему, и с улыбкой взирал на то, что выглядело в ту пору рыночным раритетом, – на самые разношерстные деловые группы, контролируемые одной холдинговой компанией, которая не боялась брать займы и расширяться, изымать средства из одной сферы и тут же вкладывать их в другую. Всякий раз, сбрасывая очередную кожу, Логан оставлял на полах фондовой биржи поживу для рыбешек помельче, тем не менее все его корпоративные браки и изнасилования приносили прибыль.

Впрочем, отношения с троюродной и четвероюродной родней стали для Майкла тяжким испытанием. Только стареющий Ричард и проявлял склонность к бизнесу; он скончался в 19б2-м, а вскоре за ним последовал и его брат Герберт. Их детей империя Майкла не интересовала. Майклу очень хотелось помочь им, как помог его отец, однако они предпочитали помогать себе сами, перебираясь в Лондон, вступая в браки с отпрысками почтенных еврейских семейств и избирая в жизни дороги поспокойнее Майкловой.

– Ты не отец нам, – сказал Данни, отказываясь от предложенных Майклом денег. – Побуждения у тебя хорошие, но ты же все равно будешь стараться проглотить все и вся.

Майкла это обидело. Ему достался великий дар – способность давать работу тысячам людей, делать для них деньги. А значит, долг его состоял в том, чтобы использовать этот дар. Использовать, разумеется, обдуманно и с добротой. Ни один магнат, сравнимый с ним по могуществу и положению, не мог бы похвастаться тем, что знает имена и истории семей стольких своих подчиненных. Ни один сравнимый с ним по могуществу магнат не приветствовал с таким энтузиазмом приход к власти лейбористов. Майкл платил налоги на сверхприбыль, как подобает мужчине, и никогда публично на них не жаловался, как бы они его ни коробили. Пережив кошмар девальвации и инфляцию 70-х годов, он утратил и уважение к партийным политиканам, и интерес к их кратковременным сварам. Присущую ему политическую энергию он сохранял для дел глобальных, предпочитая скудоумным муниципальным советникам Вестминстера государственных деятелей третьего мира, с их джеллабами и собранными в хвостики волосами. Отечественные политические партии относились к практикуемому им благодетельному патернализму с презрением, но деньги, которые он раздавал всем им поровну, тем не менее брали.

От сестры своей, Ребекки, Майкл и не ожидал, что она когда-либо примет участие в бизнесе. Он очень надеялся, что Ребекка сможет стать прекрасной второй женой его другу Уоллису, – понять его стихов или тем более насладиться ими Майкл так и не смог, но успех возглавляемого Тедом «Нового видения» доставлял ему подлинное удовольствие. Однако Ребекка вышла за человека по имени Патрик Баррелл, совершенно жуткого, по мнению Майкла, малого, который непрестанно и непристойно приставал к нему, клянча денег, но хотя бы управился породить на свет ближайшее, какое когда-либо выпадало Майклу на долю, подобие дочери – племянницу Джейн.

– Поскольку вы постоянно твердите, что деньги вам нужны для нее, – в конце концов сказал он Барреллу – я обеспечу ее средствами, раз и навсегда. Миллион фунтов – для нее и только для нее. Счет открою завтра. Когда Джейн исполнится двадцать один год, она сможет получить чековую книжку. До того времени, если потребуется оплатить ее учебу или купить ей одежду, вы дадите мне знать, ладно, Патрик?

Баррелл обиделся, а несколько лет спустя телеграфом известил из Нью-Йорка Ребекку, что нашел себе другую женщину. Майкл очень сочувствовал сестре, однако разрыв отношений с этим родственником воспринял с облегчением.

Еще один, на этот раз сильно огорчивший его разрыв, произошел через год с небольшим после свадьбы Ребекки. Майкла поставили в известность, что Эдвард Уоллис поворовывает принадлежащие журналу деньги, – не так чтобы помногу, но Майклу был важен отнюдь не размер растраты. Ему потребовалось немалое время, чтобы простить старого друга. Майкл страдал, наблюдая за тем, как творческие силы и обаяние поэта приходят в упадок, сменяясь тучностью и пьяной мизантропией.

В 1966 году Майкл опустился на колени перед королевой и поднялся с них уже рыцарем. В 1975-м он, барон Логан из Суэффорда, встал, чтобы произнести свою первую речь в палате лордов. Год спустя, в возрасте сорока шести лет, он решил, что заработал право направить часть своих властных способностей на то, чтобы обзавестись настоящей семьей. Он начал с сына, Саймона. Двумя годами позже Энн одарила его вторым мальчиком, Дэвидом. Именно после этого она и уговорила Майкла простить Уоллиса и забыть о его казнокрадстве.

– Я же вижу, милый, как ты по нему томишься. Давай попросим его стать крестным отцом Дэвида.

Через девять лет после этого, в том возрасте, в котором женщина обретает все основания простить и даже возблагодарить свое чрево за полную неработоспособность, Энн обнаружила, что снова беременна, – на сей раз двумя сыновьями сразу.

IV

В 1991 году, когда близнецам почти уж исполнилось пять лет, у Эдварда, младшего из них (на пятнадцать минут), проявились признаки астмы. Это заставило леди Энн учредить регулярный ночной дозор, коему надлежало следить за дыханием Эдварда.

В одну из ночей, воздух которой был густ от пыльцы и спор, раздался вопль ужаса – вопила няня близнецов, Шейла. Няня бежала по коридору детской половины, с подвыванием призывая леди Энн.

Эдвард – причитая, сообщила няня – лежит в кроватке весь синий и бездыханный. Мертвый, нисколько не дышит. Совсем мертвый. Ужасно, ужасно мертвый. Энн с Майклом понеслись по лестнице наверх, сердца их прыгали в груди от ужаса.

Крики и столпотворение разбудили двух старших мальчиков. В не меньшей тревоге они прибежали в спальню близнецов. Саймон, бросив один лишь взгляд на неподвижное маленькое тело, принялся разводить в стороны и снова сводить руки и ноги безжизненного Эдварда – не то смутно припомнив и пытаясь воспроизвести виденное на уроках по оказанию первой помощи, не то подражая ветеринарам, выхаживающим задыхающихся поросят.

– Нет! – крикнул Дэвид. – Дай мне!

Он оттолкнул старшего брата, уже начавшего с силой утрамбовывать ребра Эдварда. Энн с Майклом появились как раз вовремя, чтобы увидеть, как Саймона грубо отпихивают локтем.

Следом они увидели, увидели все, Дэвида, опустившегося у кроватки на колени и ласково положившего ладонь на грудь малыша. И сразу же, попросту в тот же миг, это они твердят в один голос, ребенок дернулся, начал давиться воздухом и вопить. Поначалу Майкл и Энн были слишком взволнованы, слишком заняты вызовом врача и отправкой Эдварда в больницу, чтобы задуматься над тем, чему они стали свидетелями. Майкл запомнил, однако, что, когда он взял старших сыновей за руку и велел им идти спать, ладонь Дэвида была обжигающе горячей, а Саймона – холодной.

Несколько недель спустя Майкл отвел в сторонку уже одного только Дэвида.

– Дэви, нам надо поговорить о твоем таланте.

– Каком таланте, папа?

– Ты знаешь, о чем я. О целительстве. Наверное, я должен был рассказать тебе все это раньше.

И Майкл поведал Дэвиду о тех эпизодах из жизни Альберта Бененстока, которые прежде утаивал от него: об исцелении и смерти Бенко, о последовавших за ними гонениях, о подозрениях и остракизме со стороны односельчан и раввинов.

– Понимаешь, твой дар – это не то, что будут радостно приветствовать люди.

– Но почему мама иногда смотрит на меня так, будто я болен или сделал что-то дурное?

– Она напугана, Дэви. Постарайся ее понять. Дэвид кивнул. Потом Майкл поговорил с женой.

– Скажи мне честно, как ты относишься к дару Дэви? – спросил он.

– К дару? – удивилась Энн.

– К дару, с помощью которого он возвратил Эдварда к жизни.

Энн отвернулась, однако Майкл взял ее за плечи и развернул лицом к себе.

– Ты же знаешь, что мы с тобой видели, Энн.

– Я знаю… – сказала она.

– И это смущает и беспокоит тебя. Энн кивнула.

– Мы должны постараться, – сказал Майкл, – чтобы жизнь Дэви не пошла прахом. Нельзя допустить, чтобы об этом стало известно.

Энн молча поразмыслила над словами мужа.

– Ты ведь думаешь о своем отце, верно? – спросила она.

– Я думаю о Дэви. Только о Дэви. Нельзя, чтобы к нему относились как к какому-то уродцу.

– Но, милый, не можешь же ты…

– И больше мы говорить об этом не будем.

– Хорошо, – сказала Энн. – Больше говорить об этом не будем.

Однако поговорить пришлось – на следующий год. Летом 1991 года племянница Майкла, Джейн, приехала в Суэффорд, чтобы провести там свои последние дни. Она уже многие месяцы сражалась с изнурительной жестокой болезнью и знала, что жить ей осталось лишь несколько недель. Все, чего ей теперь хочется, сказала она, это сельского покоя и любви дяди и двоюродных братьев; воспоминания о них скрасят ее последние, пустые часы в больнице.

Обморок, случившийся с Джейн на Королевской норфолкской выставке, все восприняли как начало необратимого упадка сил. Саймону пришлось самому везти ее назад в Суэффорд, хотя водительских прав у него по молодости лет еще не было и за рулем трактора он чувствовал себя намного увереннее, чем за рулем принадлежащего Джейн «БМВ». Саймон без труда отнес ее, бледную и слабую, – «легкую, как ощипанная куропатка, правда», – наверх и уложил в постель, стоявшую в комнате Ландсира. В комнате, где ей, по общему мнению врачей, предстояло в скором времени умереть.

В первую неделю вынужденного заточения Джейн постоянно навещали Дэвид и Саймон. Саймон каждое утро заглядывал к ней с цветами, фруктами и рассказами о жизни поместья, а после полудня приходил с книгой Дэвид и просиживал у кровати, читая или болтая, до самого обеда, стараясь не обращать внимания на то, что, пока он говорил, Джейн то впадала в забытье, то вновь приходила в себя.

В последнее свое суэффордское утро мальчики, торжественные и элегантные в школьной форме, пришли попрощаться с больной.

– Вид у вас, точно у гробовщиков, – сказала она. – И напрасно. Мне нынче намного лучше.

Мальчики уехали, полные воскресшей надежды. Через неделю Джейн встала с постели, во всеуслышание объявив, что ей не просто лучше, что она выздоровела. И не только телесно. Теперь она чувствовала себя даже лучше, чем до начала лейкемии. Джейн твердила, что прежняя ее жизнь была жизнью гусеницы, а ныне она возродилась, обратившись в свободную и совершенную бабочку.

Энн очень серьезно спросила у Джейн наедине, считает ли та, что у ее излечения есть какая-то осязаемая причина. Джейн уклонилась от прямого ответа, углубившись в пространные и путаные словесные дебри. Она твердила об ангелах, благодати, чистоте и возрождении. Энн ушла от нее озадаченной и встревоженной.

Майкл говорил с большей прямотой:

– Любовь моя, мы так счастливы. Так счастливы, что тебе стало лучше. Какая бы тут ни была причина, самое правильное, полагаю, и ты тоже так думаешь, мирно радоваться этому как чему-то чудесному, случившемуся с тобой в тишине и покое дома, который ты, надеюсь, всегда считала родным.

– Как скажете, дядя Майкл.

В это время у Логана гостил его друг Макс Клиффорд – Майкл решил обсудить случившееся и с ним.

– Вот такие дела, Макс. А на что способны журналисты, черт бы их побрал, ты и сам знаешь.

– Мы их в свое время немало поувольняли, верно?

– Джейн собирается в Лондон, на обследование. Возможно, она права и ей действительно удалось победить болезнь, с лейкемией такое случается. Нам ни к чему, абсолютно ни к чему, чтобы случившееся стало достоянием публики. Газеты впадают в истерику по поводу всего, что связано с раком, к тому же всегда найдутся религиозные или мистически настроенные уроды, которые попытаются нагреть на этом руки. Джейн и сама пребывает из-за этого не в самом здравом уме…

– Разговоры уже пошли, Майкл. Мери сказала мне, что слышала вчера, как Джейн молилась в лесу.

– Вот это я и имею в виду, Макс. Пока она так взбудоражена, самое правильное – помалкивать обо всем.

– М-м, – отозвался Макс. – Она стояла на земле на коленях. Лепетала какую-то друидскую дребедень, то и дело приплетая к ней Дэвида.

– Если ты мне друг, Макс, – теперь уже резко сказал Майкл, – ты больше не скажешь об этом ни слова. Ни мне, ни кому-либо еще.

Однако в течение следующего года стало ясно, что, несмотря на запреты Логана, какие-то слова сказаны были. Сначала объявился Тед Уоллис с нелепыми уверениями, что он-де собирается написать официальную биографию Майкла, – претензия, которую Майкл открыто назвал дурацкой: типичным образчиком тедвардианского, шитого белыми нитками вранья. Энн вбила себе в голову, что Тед сможет оказать на Дэвида «отрезвляющее влияние», но Майклу было ясно, что старый друг явился к нему, чтобы, по своему обыкновению, опрокидывать тележки с яблоками и запускать лис в курятники. Логанам трудно стало разговаривать между собой о Дэвиде. Майкл гадал, не завидует ли жена, каким-то невнятным образом, генам, которые Дэвид унаследовал от Альберта Бененстока. Возможно, приземленный цинизм Теда приносит ей желанное облегчение. Возможно, она даже тешится мыслью, что Тед развратит Дэвида, познакомив его со спиртным и несколькими убогими остатками нориджского мира проституции, – с чем угодно, лишь бы нарушить хрупкое равновесие присущих ее сыну качеств, которые внушали Энн такую тревогу. Майкл тщательно обдумал все эти возможности. Чтобы успокоить жену, а также и потому, что лучше, когда такой человек, как Тед, торчит в твоей палатке и мочится наружу, чем когда он торчит снаружи и мочится внутрь, Майкл утаил свои опасения и притворился, будто он страшно рад принять старого забулдыгу в Суэффорде. О том, чтобы довериться ему, не могло и речи идти, это было бы безумием. Наоборот, Майкл велел Подмору тайком присматривать за Тедом и благодаря этому вскоре выяснил, что Тед, судя по всему, поддерживает с Джейн постоянную почтовую связь. Подмор с удовольствием взялся вытирать пыль с компьютера, на время переехавшего в комнату Ландсира, и его ревностные труды принесли плоды: Майкл с удивлением обнаружил, что содержимое писем Теда свидетельствует о явном его неведении относительно всего, что до сей поры происходило вокруг Дэви.

Тем временем в дом явился, чтобы пожить в нем несколько недель, никем не званый Оливер Миллс, а следом Макс и Мери Клиффорд поинтересовались, нельзя ли им приехать вместе с их дочерью Кларой – девочкой, которую они никуда, если имели такую возможность, с собой не брали, поскольку стеснялись ее несчастной внешности. Потом прикатила ближайшая подруга Джейн, Патриция Гарди. Когда же и Ребекка позвонила брату и спросила, как он смотрит, если она «завалится на недельку-другую», Майкл встревожился по-настоящему. События развивались слишком быстро. Как бизнесмен, он знал, насколько трудно сохранить что бы то ни было в тайне. Вулкан не накроешь крышкой. Конечно, те, кто съехался ныне в Суэффорд, были близкими, если не доверенными, друзьями, но надолго ли такое положение дел?

Ободренный неведением, а стало быть, и невиновностью Теда и с новой остротой осознав, что лучший друг – это лучший друг, сколько бы лет он тебе ни врал и тебя ни обворовывал, Майкл решил снизойти к его изначальной просьбе и рассказать старому прохвосту Эдварду Ленноксу Уоллису историю своей жизни. То был, возможно, наилучший и наипростейший способ и растормошить Теда, и превратить его в своего сообщника.

На второй день их бесед, доставлявших Майклу редкостное наслаждение – слушателем Тед оказался на удивление восприимчивым, – грянула новость насчет Сирени, и Майкл окончательно убедился в том, что помощь друга может оказаться для него очень важной. Конечно, прямых доказательств того, что за выздоровлением Сирени, заставившим ветеринара изумленно чесать затылок, стоит Дэвид, не было, и все же у Майкла не осталось решительно никаких сомнений в том, что для всех домочадцев чудо это ни малейшей загадки не составляет. История с Сиренью, да еще и случившаяся в такое время, уничтожила последние иллюзии Майкла насчет его способности контролировать ситуацию. Он махнул рукой на сдержанность и рассказал Теду все, не оставив в стороне даже своей размолвки с леди Энн, касавшейся и сути, и подробностей его отвратительной причастности к чтению писем Теда к Джейн. С того самого дня, когда Майкл прочитал пришедшее из Иерусалима письмо дяди Амоса с известием о смерти отца, он ни разу не отдавался на чью бы то ни было милость. Теперь он это сделал.

– Вот ты все и узнал, Тедвард. Всю неприукрашенную правду. Что прикажешь делать? Может быть, дар Дэви необходим людям? И мне следует кричать о нем во все горло? Или это проклятие, которое нужно стыдливо скрывать? Может, нам вызвать священника? Врача? Психиатра? Ты крестный отец мальчика. Посоветуй мне что-нибудь.

– Гм, – произнес Уоллис. – Ха. – Ну?

– Мне понадобится какое-то время. Есть у меня пара мыслей. Пока же советую сидеть тихо и ничего не предпринимать.

– Ничего не предпринимать.

– Зачастую это самое мудрое. Что до меня, я должен подумать.

– Подумать? Подумать. О чем подумать?

– Ну, если честно, Майкл, никому не понравится взять да и узнать, в шестьдесят-то шесть лет, что все, во что он когда-либо верил, не имеет смысла.

– А ты когда-нибудь во что-нибудь верил, Эдвард Уоллис?

– Да знаешь, кое в какую ерунду верил. В полную – вроде того, например, что стихи писать очень трудно.

Глава седьмая

I

Онслоу-Терр., 12а 28 июля 1992

Дорогой Тед!

Полагаю, Вы еще здесь. Патриция сообщила, что Вы с дядей Майклом уже какое-то время «совещаетесь наедине».

Пора приехать и мне. Когда я появлюсь завтра, после того как пройду последнее обследование, Вы сможете рассказать мне о Ваших разговорах с дядей Майклом. Теперь Вы понимаете, что меня так взволновало? Я очень рада, что Вы участвуете во всем этом вместе со мной.

Теперь Вы можете поговорить с Патрицией и мамой, объяснить им, зачем Вы здесь. Но конечно, ни единого слова никому за пределами Суэффорда.

И присматривайте за Дэви. Постарайтесь, чтобы он сохранил свою силу, чтобы не думал, будто он совсем один или что его просто используют.

Когда Дэви впервые рассказал мне, как излечил Эдварда, я поняла, что означало мое решение приехать в Суэффорд. Неужели «чудо» – слишком сильное слово? Не думаю. Да и Вы теперь, наверное, тоже. Скажите мне, что все это не способно изменить Вашу жизнь, и я назову Вас лжецом.

С огромной, огромной любовью,

Джейн.

P.S. Самая настоятельная моя и последняя «декларация», как Вы их называете: улыбайтесь! Мы любимы. Мы любимы. Все будет замечательно. Все сияет. Все именно так, как только может и должно быть.

II

Из дневника Оливера Миллса. 29 июля 1992, Суэффорд-Холл

Наступил решающий миг, дорогой мой Дневник Душечки. Пишу это, а в голове у меня совершенный сумбур. Сейчас одиннадцать часов ночи, через три часа я буду… Ну, не знаю, что я там буду, но предстоящее мне есть ужас земной, это факт.

Я упоминал вчера о том, что все Герты Гетерики пребывают в подавленном настроении из-за некоей лошади, гунтера, коего владельцем и наездником, как пишут в беговых афишках, является сам Майкл. Имя животного, Сирень, помимо того, что оно даже банальнее, чем гулянка датских скаутов в шортах из спандекса, указывает нам на Полли Пол. Сирень – это крупная каурая кобыла, зеница Майклова ока. Вчера, о чем я уже сообщал с соответственной скрупулезностью, она стала выказывать симптомы чего-то безумно дурного. Конни Коновал объявил их пробирным клеймом Отравления Крестовником. Крестовник обыкновенный, жуткая штука, содержит некий разрушающий печень алкалоид; противоядие человеку неведомо. Как правило, лошади Керти Крестовника не едят, поскольку он горек, точно забытый поэт, однако Сирень последнюю неделю паслась в парке перед домом – могла слопать и не заметить. Вчера у нее шла, как у Шопена, кровь изо рта, она кружила на месте и с горестным видом припадала головою к стене, а это свидетельство Дисфункции Печени – столь же несомненное, как яйцевидность яйца. Конец. Неизлечима. Зачем лошадям печень, я и представить себе не могу. Ни разу не видел, чтобы хоть одна из них утешалась водочкой с тоником. Впрочем, не стоит забалтываться, мне еще много чего предстоит написать и наделать перед кроваткой. (Вот тебе на, да разве такого много бывает?) Согласно Конни Коновалу – настоящее имя Найджел Огден; довольно редкое, между прочим, сочетание желтого вельвета в обтяжечку и второй по аппетитности попки в Норфолке, – дисфункция печени есть гарантированный билет в одну сторону: в Лошадиный Элизиум. Найджи оставил Саймону с Майклом день на обдумывание того, что они станут делать с Сиренью, а завтра (т. е. уже сегодня) он вернется в компании гуманного душегуба: на случай, ежели усыпление бедняжки – каковое Конни Коновал откровенно рекомендует (о, как возбуждающе суровы, как исступленно жестоки, как волнующе бесчувственны эти сельские жители) – окажется предпочтительной Опцией Офры.

Вследствие этого, Душечка, вчерашний обед был исполнен уныния. Саймон, естественно, стоит за то, чтобы размозжить горемыке голову и поскорее сбыть ее какому-нибудь производителю клея. Купит небось баночку преображенной Сирени, чтобы подклеивать ею резиновые сапоги, скотина бездушная.

Я думал: «Ну же, Дэви, мой мальчик! Возложи свои руки. Что ж ты сидишь…» – и то же, готов поспорить, думали Ребекка с Патрицией. Но Энни смотрела на нас и в особенности на Дэви волчицей, и тот не стронулся с места. Если телепатия существует, мои визгливые мольбы должны были громом отдаваться в его миловидном маленьком внутреннем ухе. Впрочем, мерцание сих бархатистых очей и румянец нектариновых щечек что-то да предвещали, тут я был уверен. Даже и придумать нельзя более явственной, посланной небесами и благоухающей ангелами возможности испытать его силы, чем Битва за Печень Сирени, и Дэви, несомненно, это понимает. Майкл был очень тих, как и большую часть этой недели. Выглядит он, бедный олух, усталым. После полудня он до самого вечера запирается с Тедом Уоллисом, который, если правду сказать, измотал бы и самого Джека Расселла[198] . Тед безнадежен. Когда я вспоминаю славного поросенка, коего знал в шестидесятые и в начале семидесятых, а после взглядываю на покрытую коркой грязи чушку, в которую он теперь обратился, мне хочется плакать. Он никого не пускает в свой внутренний мир. Дешевая поза сварливого старого грифона достаточно плохо смотрится и у бездарных журналистов или тех бездельников, с которыми он теперь якшается, но когда ее принимает Тед, коему в давние дни досталась приличная порция того, что именуют талантом, зрелище получается душераздирающее. А попробуй поговорить с ним, попробуй взять да и вытащить беднягу из его персонального ада, и он этого не перенесет: как будто проявление искренних чувств есть бестактный, с точки зрения общества, промах, сравнимый с использованием слова «пардон» или манерой накрывать очко сортира вышитой салфеткой. Я хочу лишь одного – увидеть его в слезах. Упс, какие жестокие слова! Я имел в виду, что мне просто-напросто хочется услышать, хотя бы однажды, как он скажет: «Я знаю, Оливер. Все ужасно. Я лишился этого и страдаю, прости, что я стал таким желчным и злым. Внутренне я все тот же добродушный Гуляка Гиппо. Помоги мне». Неужели я жду слишком многого? Это преобразило бы его, я уверен. Но вход в душу Теда закрыт. Засовы задвинуты.

Помимо всего прочего, Тед и к Дэви относится далеко не приязненно. Не понимаю, почему Энни позволяет ему увиваться вокруг мальчика. Если что и способно разрушить чары, так это похмельный скептицизм Теда, его «меня-на-это-не-купишь».

Так или иначе, Тед сидел с худшим из его выражений – «какие вы скучные, детки» – на физиономии, Майкл сердито взирал с одного конца стола, Энни дергалась, как нервный кузнечик, на другом, а мы, все остальные, восседали меж ними в разнообразных состояниях наэлектризованной напряженности, – в итоге обедик получился мрачноватый. Я пораньше убрался в постель. Гретти Грудь отбивала свою безобразную барабанную дробь, я нуждался в таблетках и в сладостных сетях Санни Сна.

Пробуждение меня ожидало странное. Я решил поначалу, что Закария Зрение морочит меня. «Ну вот, – мысленно простонал я. – Сейчас начнется зуд в руках, потом сдавит горло, а там и здоровенный сердечный секач сокрушит меня раз и навсегда».

Я беспомощно взирал на видение. То было дьявольское дитя, вернее, двое дьявольских детей, ибо оно раздвоилось, образовав двойное изображение вроде тех, что использовались в фиглярских комедиях Тони Рандалла[199] для передачи состояния опьянения. В соответствии с той традицией вам полагается в этих случаях либо хвататься за голову и стенать: «Ой-ой-ой, слишком много мартини», либо булькать, икать и просить у бармена еще и еще, и все потому, что Дорис Дей[200] ни в какую вас не понимает.

Я-то, однако, пьян не был и пребывал, опять-таки, в уверенности – как, впрочем, и всегда, – что меня-то Дорис Дей понимает более чем. Никаких симптомов коронарных неприятностей, просто-напросто демоны-двойники.

Я покрепче зажмурился, потом снова открыл глаза. Все те же идентичные детки, чтоб их. Тот, что слева, отверз уста:

– Он проснулся.

Уподобище справа хихикнуло, и я понял, что Матушка повела себя как истеричная старая дура. Все объяснялось очень просто.

– Вы близнецы, – ухитрился прокаркать я.

– Это точно, – сказал левый.

– Кто из вас кто?

– Он Эдвард, а он Джеймс, – одновременно прочирикали оба, что, естественно, ничего не объяснило.

– Может, вам стоит какие-нибудь бляхи носить, что ли, – с буквами, которые позволят вас различать, – предложил я.

– Ха-ха! Мы любим, когда нас путают.

Я некоторое время приглядывался к ним.

– Ты Джеймс, – постановил я, указав пальцем на левого.

– Откуда вы знаете? – разочарованно спросили они.

– Ха-ха! Знаю, и все.

– Нет, правда, скажите.

– Ладно, – ответил я, – Ты дышишь не так театрально, как Эдвард, а между тем мне известно, что у Эдварда астма.

Они обменялись полными упрека взглядами. Джеймс попытался подделаться под отрывистое дыхание Эдварда. Но я знаю, что смогу теперь отличить одного от другого, поскольку, приглядевшись как следует, заметил, что грудь у Эдварда пошире, чем у Джеймса, а плечи попрямее.

– Тебе ведь в прошлом году туго пришлось, а? – спросил я.

Эдвард с великой гордостью ответил:

– Саймон думал, что мне конец. Говорит, выглядел я совсем плохо. Синий был, как новорожденный поросенок.

– Но все же как-то выкрутился? Эдвард и Джеймс переглянулись.

– Мама говорит, мы не должны об этом рассказывать.

– Ну и ладно, – сказал я. – Кстати, меня зовут Оливером.

– Это мы знаем. Здравствуйте.

– Здравствуйте, – столь же церемонно ответил я.

– Хотите услышать хорошую шутку? – спросил Джеймс.

– Всегда готов услышать хорошую шутку.

Он величаво откашлялся, словно собираясь прочесть наизусть «Балладу о Востоке и Западе»[201] .

– Дзынь-дзынь.

– Слушаю.

– Позовите к телефону вашего босса.

Я возносил безмолвные мольбы, чтобы это не оказалось одной из тех утомительных не-шуток, с которыми дети, сами их толком не понимая, лезут к взрослым.

– Босс ушел по цехам.

– Тьфу! – восторженно взвизгнули оба. – Сам ты поц и хам!

Как приятно встретить наконец в Суэффорде людей, стоящих на одном с тобой уровне развития.

– Ну ладно, а теперь топайте, мне надо одеться. Который час, не знаете, случаем?

– Двадцать пять десятого, – хором ответили они.

– Кто-нибудь еще завтракает?

– Все ушли на конюшню. А нас не взяли, у Эдварда от лошадей из носу течет.

– На конюшню?

– Приходил мистер Табби, сказал, что Сирени намного лучше.

Оп-она! Я накинул одежды и поскакал к конюшням. Конни Коновал усаживался в свою «вольво». На сей раз вельветовые штаны его были тускло-зелеными, – по-моему, этот цвет ему не идет. Саймон, Дэви, Майкл, Энн, Патриция, Ребекка, Тед и Клиффорды – здесь были все.

– Если что-то изменится, дайте мне знать. По правде сказать, это самое… – он тряхнул каштановыми локонами, – выздоровления я видел и прежде, но такого быстрого – никогда.

Мы смотрели, как удаляется его машина. Наконец Майкл повернулся к конуре – или как она называется – Сирени, где стоял, поглаживая кобылу, Саймон. На мой невежественный взгляд, глаза у нее были такие ясные, а шкура такая лоснистая, что лучшего и желать не приходится. Дэвид скромно переминался на заднем плане, чертил что-то в пыли носком башмака. Клиффорды, Ребекка и Патриция не сводили с него глаз.

– Нуте-с, и что все мы тут делаем? – поинтересовался Майкл. Он хлопнул в ладоши. – Это кобыла, а не Мона, черт ее подери, Лиза. Пошли в дом. Может, продолжим, Тед, а?

Майкл с Тедом удалились. Саймон похлопал Сирень по спине и отправился беседовать с конюхом Табби. Я, собравшись с духом, перехватил Дэвида – к вящему гневу всех прочих.

– Ладно, – весело сказал я, – Бог милостив. Я не привез с собой ничего черного. Если бы дело дошло до похорон, вид у меня был бы до ужаса праздничный.

К нам подвалила Энни:

– Есть на сегодня какие-нибудь планы, Оливер?

– Ну-у… – протянул я.

– Хотите, еще раз покатаемся по озеру? – предложил, округлив прелестные глазки, Дэви.

Энни его предложение не понравилось.

– Похоже, дождь собирается, – сказала она, озирая безоблачные небеса. – Во всяком случае, так говорят. Сегодня-завтра. Может, съездите в город? Кино посмотрите или еще что-нибудь?

Намек понял. Энни хотела, чтобы дитя ее находилось в безопасной городской обстановке, а не торчало здесь на лужайке, возлагая на гостей руки, точно Бернадетта[202] на празднике.

– Недурственная мысль, – сказал я.

Так или иначе, я все равно собирался порасспросить Дэви о лошади. Что он сделал – стиснул руками ее бока, сунул в ухо хрустальный шар… что?

– Ну ладно. – Особого энтузиазма Дэви не проявил, но готовность выказал. Выходит, теперь мой черед. С Ребеккой, насколько я знаю, и так все в порядке, Патриция пребывает в раздерганном состоянии потому, что ей изменил этот ее Рибак, а Кларе просто-напросто нужно выправить косоглазие да зубы сдвинуть назад. С такой-то ерундой я и сам бы управился. Никаких сомнений ни у меня, ни, надеюсь, у Дэви не осталось: первым делом Матушкина грудная жаба.

А, черт… вся водочка вышла. Придется прокрасться вниз за бутылкой…

…Так-то оно лучше. Гораздо лучше. Никто меня не увидел, полная фляжка «Столичной» – вот она, теперь можно и сосредоточиться. На чем я остановился? Матушка с Дэви получили увольнительную? Есть о чем рассказать.

Мы завернули за угол, туда, где стоял мой «сааб».

– Что у них там идет?

– Идет?

– В кино, пустая твоя голова.

– А… – он пнул ногой камень, – какая разница? Вопросы я начал задавать, как только машина съехала с подъездной дорожки.

– Итак, Дэви. Дорогой ты мой. Я должен знать все. Он с улыбкой взглянул на меня. Ошеломительное желание обвести языком эти губы, раздвинуть их, проникнуть внутрь грозило лишить меня всякого разумения. Ужасно. Просто ужасно. Я в последние дни напоминаю сам себе Исава женского пола. Дай мне человека косматого, а не гладкого[203] , таков мой восторженный вопль. Дэви несомненно владеет силой – а, трусишка ты этакий? – но владеет там или не владеет, Матушка понимает, что ей следует быть очень, очень осторожной.

– Послушай, – сказал я. – Настало время Присциллы Правды и возглавляющих команду ее болельщиков, неразлучных подружек Исидоры Искренности и Октавии Откровенности. Я знаю о Джейн, и ты о ней знаешь. Я знаю об Эдварде с его астмой, и ты тоже. Теперь же у нас имеется еще и Сирень с ее магической печенью.

Дэви глубоко вздохнул и забарабанил пятками по полу.

– Мне необходимо понять, Дэви. Как ты знаешь, я и сам болен. Мне необходимо понять, что происходит.

Наступило молчание – Дэви боролся со своей… не знаю, с совестью, полагаю, или с гордостью.

– У меня очень горячие руки, – сказал он наконец. – Потрогайте.

И он протянул мне ладонь. День стоял теплый, я и не ожидал, что ладонь Дэви окажется холодной, как рыба, однако она… честное скаутское, Душечка… она обжигала. То был не влажный жар, никакого пота, но, господи, куда горячее, чем 36, 6 °С, поклясться готов.

– Черт знает что, дорогой! Это, это…

– Понимаете, у меня всегда были очень горячие руки. А увидев Эдварда, я понял, что, если положить ладонь ему на грудь, это поможет.

– И все? Больше тебе ничего делать не приходится? Дэви покачал головой:

– Да нет. Понимаете, я попробовал то же самое с Джейн, когда она была здесь в прошлом месяце, и ничего не произошло.

– Ничего?

– Совершенно. Понимаете, лейкемия сидела у нее в самых костях, ведь кровяные тельца порождаются костным мозгом. И я понял, что должен… должен проникнуть в нее.

Боже мой, подумала Матушка, он поимел ее кулаком. Этот милый малыш поимел ее кулаком.

– Когда ты говоришь… «проникнуть в нее»?..

Дэви заколебался. Он никому об этом не рассказывал, понял я. И сейчас стоит на грани того, чтобы открыть все. Все тайны своего колдовства.

– Понимаете… существует… Он смолк.

Я своротил с шоссе и по узкой дороге заехал в лес. Ну его на хрен, это кино. Выясним, какой фильм они там показывают, и притворимся, будто посмотрели его.

Скрип тормозов вырвал Дэви из транса.

– Где мы? – прошептал он.

– Давай прогуляемся, и ты все мне расскажешь. На окружавшей лес изгороди значилось: «Частная собственность», но я надеялся, что мы никого не встретим. Дэвид перескочил через проволоку, как антилопа, я неловко перешагнул через нее, разодрав прекрасные брюки от Ральфа Лорена.

Лесок занимал не больше трех-четырех акров. Бук, осина, дуб и прочая сволочь в том же роде. Очень тихо, все звуки приглушены, как это обычно в лесу и бывает.

– Так ты говорил, Дэви, – сказал я, когда мы углубились в лесной сумрак, – что одному только прикосновению лейкемия Джейн не поддалась.

– Понимаете, я всегда знал… но вы клянетесь, что никому не расскажете?

– Клянусь, клянусь и еще два раза клянусь. Вот те крест, и чтоб я оплешивел.

– Я всегда знал, – продолжал он, – что дар – я называю его даром, а не моим даром, – всегда знал, что дар исходит отсюда.

Он остановился, опустился на колени и приложил ладонь к земле.

Я кивнул. Дэвид, похоже, решил с земли не вставать, пришлось и мне присесть рядом с ним.

– Это сила Всего Сущего. И она, как это называют, «канализируется». Сила Всего Сущего канализируется через меня. Но я должен быть сильным, понимаете. Я должен быть… чистым.

«Понимаете» обратилось у него в подобие фирменного знака. Он хочет, чтобы я понял. Отчаянно хочет.

– Чистым, Дэви? Что значит «чистым»?

– Понимаете, я очень здоровый. Никогда не болею, прыщей у меня не бывает, я даже не заражаюсь ничем. Это все потому, что я употребляю только чистую пищу. Не ем ни мяса животных, ни искусственно выращенных плодов. Когда я был помоложе, в семье думали, будто это такая причуда. Почти все дети проходят через фазу вегетарианства, но они не держатся за эту идею так, как я. Теперь, по-моему, в семье все уже поняли. Хотя никто об этом не говорит.

– То есть ты веришь, что подобная диета делает твое тело более чистым и облегчает канализацию энергии?

– Это только часть процесса. Понимаете, существуют разные виды чистоты. Мой дух должен быть чистым. Нельзя допустить, чтобы нечто нечистое загрязнило его.

– А ты считаешь, что существуют духовные эквиваленты мяса и ненатуральных овощей?

– Пожалуй, можно сказать и так.

Дэви лег на спину и уставился в листву над нами.

– Стало быть, чистый дух в чистом теле?

– Да. Но, понимаете, я же человек, правильно? Ну, то есть, человеческое существо.

Хорошо, что он в этом уверен. Что бы я делал, объяви он себя ангелом?

– И как человеческое существо, – продолжал Дэви, – я ощущаю голод, холод и боль, подобно всем остальным. Все разновидности голода.

Ага. Что-то такое забрезжило у меня в голове. Придется ему подсобить, почувствовал я. И Матушка с изысканной легкостью пришла малышу на помощь.

– Ты хочешь сказать, что тебя донимают эти, другие, разновидности голода? Плотские разновидности, можем мы так их назвать?

– М-м, угу, – он кивнул. – Когда у меня в первый раз случилась поллюция… всего год назад – поздно, ну да и что с того?

Об этом смутительном факте он объявил не без вызова, – похоже, в школе его дразнили за задержку в развитии.

– Действительно, ну и что? Я в этом смысле созрел только к шестнадцати, – соврал я, чтобы помочь ему.

Впрочем, половое развитие Матушки не пробудило в Дэвиде никакого интереса.

– В любом случае, я свое наверстал, – пробормотал он. Матушка в этом и не сомневалась. У Матушки глаз наметанный, ни одно вздутие на штанах от нее не ускользнет, очень на то надеюсь. – Так или иначе, – продолжал Дэви, – мне приснился сон. И когда я проснулся, то не знал, что делать. Я же понимал, что не могу допускать такого ужасного расточительства.

– Э-э…

– Понимаете, дело не только в руках. Я сознавал, что исцелять способна любая часть моего тела. Кровь и мое… мое… – Он примолк, затрудняясь подобрать слово.

– Семя? – предложил я.

– Угу. Семя. Поэтому мне нельзя тратить его на дешевые… ну, вы понимаете.

Ну и ну!

– Итак, Дэви, похоже, мы с тобой говорим о том, – произнес я с осторожностью Сократа, исследующего вместе с Алкивиадом некую посылку, – что упомянутое тобой ранее «проникновение» может, фактически, осуществляться с помощью семени?

– Конечно, – сказал Дэвид. – Но только до тех пор, пока сам я чист и исцеляю посредством содержащейся в нем благодати. Мне ни в коем случае нельзя пользоваться им, чтобы доставлять удовольствие себе самому.

– То есть… – здесь снова требовалась предельная деликатность, – то есть в случае с Джейн единственный способ помочь ей состоял в том…

Дэвид сел и взглянул мне прямо в глаза. Гипнотический маленький прохиндей.

– Мы с ней все обсудили, очень подробно, – сказал он. – Джейн поняла, что я ей предлагаю. Она даже решила, что если мой дар не сработает, то это будет, по крайней мере…

– По крайней мере, это будет опытом, полным доброты и сочувствия для тебя – и утешения и удовольствия для нее?

– Точно! – Дэви улыбнулся. – Я оказался не очень… ну да дело не в этом, главное было исцелить Джейн, а не «заниматься любовью» в обычном смысле.

– И таким образом твое семя проникло в ее тело.

– Это произошло в мою последнюю ночь здесь, наутро я уезжал в школу. Мы договорились, что я загляну к ней в спальню попозже.

Я до того увлекся, Душечка, воображая кузена с кузиной, воровато предающихся этому занятию в тихие ночные часы, что другая, очевидная мысль не сразу пришла мне в голову.

Сирень…

Вот где следовало быть осторожным до крайности.

– Всем нам известно, – сказал я, – какое чудо совершило это особое… э-э, лечение… в случае Джейн. А потому, когда возникла необходимость помочь Сирени, ты, несомненно?..

– То же самое, конечно.

Все запреты пали. Сказано это было так просто, что дальше уж и некуда. В ответ на услышанное я немедля отказал Изольде Изумлению и Орвилу Отвращению в каком бы то ни было доступе к моей физиономии. Реагировать следовало так, точно Дэви рассказал мне всего-навсего об увлекательной поездке к морю.

– Так вот что произошло этой ночью, – сказал я.

– Да. Этой ночью.

Теперь на лице Дэви появилась задумчивая улыбка – воспоминание об истинной любви.

– Я понимаю, некоторые могут счесть это отвратительным, – продолжал Дэви. – Я хочу сказать – человек и лошадь. Но они не видят связи между жизнью, природой и благодатью. В сущности, то была самая естественная вещь в мире.

Я поспешил согласиться с ним, и Дэви снова откинулся на спину, довольный тем, что нашел с кем поделиться своей тайной.

Как все это подействовало на Матушку, гадаешь ты, моя Душечка? Что ж, Матушка распалилась что твой горшок с молоком, поставленный в печь для обжига. Если сей пятнадцатилетний фавн с изогнутыми ресницами и губами, словно говорящими «возьми меня сейчас», есть будущее британской медицины и если хотя бы слово об этом выйдет наружу – куча народу выстроится к нему в очередь на исцеление.

– А Майкл с Энн. Твои родители. Они не знают об этой… – я поискал выражение понейтральнее, – об этой стороне твоего целительства?

Дэви покачал головой:

– Это их встревожило бы. Папа, мне кажется, просто гордится мной. Он ценит мой дар. А мама напугана, я вижу.

Знай она правду, подумал я, так напугалась бы куда сильнее.

Вот он лежит, и вот сижу я. Вся эта сила, переливающаяся через край его ворсистой мошонки, – и все отложения жира, подстилающие мою аорту и ждущие, когда их вычистят.

Дорогая Душечка, я всегда старался быть с тобой честным. Я рассказал тебе о том эпизоде в ночном клубе Финсбери-парк, когда у меня с зада слизывали сперму. Я мужественно и прямо поведал о педерасте, связавшем меня по рукам и ногам в своей квартире на Гайд-парк-Гейт[204] и норовившем пооткусывать мне соски. Я откровенно признался, что позволил горилле-полицейскому из Нью-Йорка хлестать меня по ногам полотенцем, называя своей свиньей и рабыней. Буду честным и ныне – сознаюсь, что даже если бы врачи не диагностировали у меня самую настоящую грудную жабу, я все равно без малейших колебаний притворился бы, что болен ею.

Бог, приходится согласиться, способен проявлять удивительную доброту. Когда я был священником, – а я готов первым признать, что к церкви меня влекли лишь колокола и запахи, потиры, кадила и пение антифонов, – то считал Бога капризным резонером. Вот он я, ревностный и жаждущий служения, и вот эта противная, противная Библия – книга, которую я никогда высоко не ставил, твердящая о том, насколько я проклят и пакостен. Так что я был рад-радешенек подать в отставку и рвануть прочь от алтаря, чтобы никогда к нему не возвращаться.

Но – и тебе, Душечка, заглядывавшей в самые потаенные уголки моей души, это известно лучше, чем кому бы то ни было, – в жизни Матушки существовало и то, что мы можем назвать лишь Пустотой. Я выбивался из сил, я сражался моими кулачонками за униженных и оскорбленных нашего мира, я поставил мой талант на службу вещам безмерно важным, я прилагал – в отличие от Уоллиса – усилия к тому, чтобы вести достойную жизнь. Знаю, найдется множество недоброжелателей, считающих, что если тебя поливают мочой в Нью-Йорке или вылизывают твой анус в кустах Хемпстед-Хит[205] , так это отнюдь не свидетельствует о том, что ты ведешь достойную жизнь, но мы-то с тобой, Душечка, знаем, в чем состоит достоинство человека.

И вот теперь Гленда Господь дает мне шанс на физическое выздоровление, в точности отвечающий той самой страсти, о нечистоте которой вечно твердила мне Большая Бренда Библия. Бог, отдадим Ему должное, способен соделать подобающим все.

Я сказал Дэвиду:

– Я нездоров. Как ты думаешь… как ты думаешь, мог бы ты помочь мне?

И я произнес про себя кратенькую молитву, чтобы грудная жаба не оказалась недугом, который излечивается простым наложением рук.

Дэви улыбнулся:

– Конечно, мог бы, Оливер. Затем я и здесь. Огромная, жгучая волна крови всплеснулась во мне, поднявшись до самого затылка. Когда я заговорил, голос мой был хрипл:

– Здесь? Сейчас? Дэвид покачал головой:

– Нет, не думаю. Я приду к вам ночью. Так будет лучше.

– Я в комнате Фюзели[206] , там рукой подать до Теда Уоллиса. Я слышу его храп настолько ясно, что…

– Ладно, тогда вы приходите ко мне. Знаете, где это?

Я кивнул, мне было неприятно, что все эти практические материи сообщают нашему свиданию обличье отчасти убогое.

Мы вернулись в машину, выпили чаю в «Скоул-Инн» и возвратились в Суэффорд, где на все лады расхвалили «Непрощенного», – я этот фильм уже видел, и мне не составило труда быстренько посвятить Дэвида во все его подробности.

Ну вот, Душечка. Такие дела. Слава богу, я никогда не трогаюсь в путь без баллончика отдушки для дыхания и тюбика «Мужской смазки». Отправляюсь в Дом Дэви. Пожелай мне удачи, дорогая.

III

Удивительное дело, но Матушка Миллс спустился в четверг утром к завтраку позже меня. Мне, человеку, гордящемуся тем, что я всегда и всюду оказываюсь последним, такого рода поражения никакого удовольствия не доставляют.

– С добрым утром, Тед, – пропел, входя в столовую, Оливер.

– Ты отталкивающе весел, – сообщил я, прислоняя «Телеграф» к чаше с джемом.

– Я-то? Я? Да, пожалуй, – ответил он и, захихикав, чуть ли не прыжками подлетел к буфету. – Лошадь готов съесть. Что всем нам, если взглянуть правде в лицо, возможно, и пришлось бы проделать, когда бы малютка Сирень не выздоровела вчера столь изуми-ительным образом.

Ад и все его экскременты, подумал я. Вот, значит, как.

– При всем моем к тебе уважении, Оливер, – скрипучим голосом произнес я, – не могли бы мы, пожалуйста, отыскать нынче утром тему разговора, не связанную с чудесами, черт бы их все побрал?

– Никак не можешь смириться с этим, верно, малыш? С доказательством того, что и в небе и в земле сокрыто больше, чем снится вашей хилой, затхлой, узколобой мудрости.

– Не уверен, что в твоем состоянии стоит набивать себе пузо таким количеством жареного, – сказал я, с отвращением оглядывая гору сосисок и почек на тарелке, которую он плюхнул на стол рядом со мной.

– Хо-хо! – воскликнул, возвращаясь к буфету, Оливер. – В моем состоянии?

И он принялся, размахивая ложкой, словно какой-нибудь составитель коктейлей, наполнять вторую тарелку.

– Совершенно не понимаю, что ты подразумеваешь под «моим состоянием». Какое такое состояние?

Я уставился на него, даже не пытаясь скрыть испуг.

– О нет…

Оливер озарился тем, что он, несомненно, считал внутренним светом, а я – гнусной ухмылкой.

– О да. О да-ди-да-ди-да!

– Уж не хочешь ли ты сказать, что и тебя тоже излечили дурацким наложением рук?

– Я здоров, Тед. Здоров, как вот этот бекон, только вдвое против него свежее и горячее.

– Ну да, – я кисло наблюдал, как Оливер, морщась, усаживается, – впрочем, маленький Чудотворец, похоже, не был так добр, чтобы избавить тебя от всех твоих немочей, верно?

– То есть?

– Я замечаю, что геморрой, который нас всех донимает, ты сохранил.

– А, это, – улыбнувшись, ответил он. – Со временем пройдет и геморрой, нисколько не сомневаюсь.

– Хм. Лично я предпочитаю полагаться на добрую старую гепариновую мазь.

Оливер накинулся на свой гаргантюанский завтрак. При всем моем раздражении, уверенность, с которой он себя вел, и несомненно подлинный блеск его глаз произвели на меня сильное впечатление.

– Давай серьезно, Оливер, – сказал я. – Ты действительно веришь, что вылечился? Полностью вылечился?

– Я выбросил все таблетки, Тед. Я чувствую… нет, словами то, как я себя чувствую, передать невозможно. У Дэви дар от Господа. Дар от самой Гленды.

– А его прикосновения… ты ощутил тепло, о котором все только и твердят?

– Дорогуша, – сказал Оливер, задержав вилку с почкой у рта, – ничего горячее я в жизни моей не ощущал. Он горяч, как раскаленный металл. Честное слово. Прожигает прямо до самых наиглубочайших глубин.

И мне стало ясно: придется заняться тем, что я ненавижу пуще всего на свете. Придется думать. Сесть, закрыть глаза, зажать ладонями уши и проанализировать все, что мне известно, – подобно шахматисту или дешифровальщику. Самое кошмарное занятие, какое только может подыскать для себя человек. Я не предавался ему с тех пор, как в последний раз написал порядочное стихотворение.

Я решил, что идеальным местом для размышлений может оказаться вилла «Ротонда»; было бы, однако, безумием тащиться в нее, не подкрепившись. И, оставив Оливера купаться в распутной сальности его завтрака и самодовольстве, я направился к библиотеке.

Утреннее винопийство порождает немало споров. По мере того как выпивка входит у человека в привычку, критический порог его неотвратимо сдвигается. Помню времена, когда возможность глотнуть еще до двенадцати дня что-нибудь покрепче томатного сока представлялась мне попросту немыслимой. Двенадцать обратились в половину двенадцатого, потом в одиннадцать, потом в половину одиннадцатого, потом в десять и так далее. Все это было, конечно, еще до того, как на нас обрушился здоровенный бумеранг пуританства, обративший пристрастие к выпивке в тайный грешок, каковой надлежит утаивать до второго завтрака. Спиртное есть великая тайна нашего времени. Если бы люди знали, если бы они имели хотя бы отдаленное представление о том, сколько всего выдувают наши политики и лидеры, они бы повыскакивали от ужаса из трусов. К счастью, журналисты, точно такие же, но более в этом смысле известные пьянчуги, стараются – блюдя собственные интересы – держать все в тайне. Число членов парламента, не принадлежащих к когорте тех, кого врачи называют функциональными алкоголиками, на изумление мало. Алан Бейт[207] вроде бы не пьет ни капли, да еще Тони Бенн[208] держится на одном только чае и трубочном табаке – вот и все трезвенники-парламентарии, каких я в состоянии припомнить. Если и существуют другие, так это, вне всяких сомнений, те, кого врачи уверили, что стоит им еще раз нюхнуть бренди, и они сыграют в ящик. Мне приходилось видеть упившихся в соплю канцлеров и премьер-министров, судей, телевизионных дикторов и председателей правлений транснациональных гигантов. Широко известный политический телекомментатор рассказывал мне в «Каркуне», что война в Боснии, с которой он тогда только-только вернулся, держалась исключительно на спиртном. Столкновения и стратегии целиком и полностью определялись запасами сливовицы и водки.

Спиртное есть первичный определяющий фактор истории человечества: смещение премьер-министров Британии, борьба за гражданские свободы в России и крушение целых финансовых структур – если проследить все это вспять, до самых истоков, непременно уткнешься в бутылку. Нам внушили, будто противостоять спиртному не способны одни лишь футбольные хулиганы, подлинный же факт состоит в том, что это слишком большая проблема, чтобы можно было даже надеяться ее разрешить. И слава богу. Ибо, поняв это, мы можем пить с куда большей легкостью, чем прежде. Из полных трезвенников получаются паршивые лидеры, никуда не годные мужья, любовники и отцы. Пьяницы икают, рыгают, пукают, блюют и мочатся себе на штаны. Пуритане отродясь ни в чем подобном замечены не были, а ведь от того, чтобы не подпускать людей и близко к основным своим телесным отправлениям, всего один короткий шажок до того, чтобы лишить тех же людей прав на какие бы то ни было телесные отправления вообще.

Разумеется, я человек предвзятый. Возможно, мы снова слышим здесь легкую поступь Пудории[209] , богини вины. Думаю, однако ж, причина в ином: я злюсь на себя за то, что, приехав в Суэффорд, здорово сократился по части выпивки. Да и не столько на себя, сколько на благодушное одобрение окружающих.

– Тед, как хорошо ты выглядишь!

– Похоже, лечение покоем идет тебе на пользу, Тед.

– Дорогой, Венди Виски может обидеться на твое пренебрежение.

И прочая чушь в том же роде. Приходится делать над собой значительные усилия, дабы не забывать время от времени клюкать им всем напоказ, – просто чтобы они перестали усыпать мой путь лепестками роз или не вздумали приписать Дэви еще одно исцеление.

Ну-с, вот я и устремился в библиотеку, посмотреть, не удастся ли мне, прежде чем погружусь в размышления, промочить парой стаканчиков горло.

Я был уверен, что там никого нет, однако всхлипы, донесшиеся из стоявшего в углу библиотеки кресла, уведомили меня, что я нахожусь в обществе женщины.

– Как вы, Патриция? – спросил я, подходя к ней сзади. Надо, наверное, было сначала покашлять, потому что она дернулась с перепугу всем телом.

– Господи, Тед! Нельзя же вот так подкрадываться. Она плакала, и уже довольно давно.

– Простите, пожалуйста, – сказал я. – Все в порядке?

– А что, разве похоже на то, жирный вы идиот?

– Вопреки распространенным воззрениям, – ответил я, – когда срываешь на ком-то злость, тебе становится только хуже. Не думаю, что вам сильно полегчает, если вы будете осыпать меня оскорблениями.

– Это что, попытка проявить сочувствие?

– Это практичность, а в ней доброты больше, чем в сочувствии.

Патриция вытерла нос.

– Ну так знайте, что помесь Г. К. Честертона с дерьмовыми девизами из отрывного календаря мне сейчас совсем ни к чему.

– Никак не можете забыть Мартина Рибака? (Это тот подчиненный Майкла, который бросил Патрицию.)

Она кивнула.

– Утром получила от него письмо. Думала, может, он устал от своей новой пассии. А он на ней женился.

– Ну, значит, он от нее точно устал, – сказал я.

– Ох, Тед, идите вы знаете куда?

– А что бы вы от меня хотели услышать? Что он не стоит ваших слез? Что вы с этим справитесь? Что перед зарей неизменно темнеет, а время лечит любые раны?

– Мне нужен Дэвид, вот в чем все дело.

– И что, по-вашему, он сможет вам дать?

– Надежду, – сказала она. – Чувство собственного достоинства.

Вот вам современный британец. У меня просто пена изо рта начинает идти от бешенства, когда политики, возвращаясь из своих избирательных округов, объявляют: «Люди моего города нуждаются только в одном – в Надежде», как будто все мы можем, радостно воскликнув: «Сказано – сделано, старичок», тут же повытаскивать из шкафов охапки надежды, распихать их по упаковочным пакетам и срочной почтой отправить по адресу «Ливерпуль-8»[210] . Собственно говоря, эти преисполненные сострадания болваны имеют в виду не «Надежду», а «Деньги», да только жадность не позволяет им этого сказать. Оно конечно, Бог надеждой нас, может, и благословил[211] , да только из чужой титьки ее не высосешь, процесс лактации должен протекать в вашей собственной. А вот что касается чувства собственного достоинства…

– Самый лучший способ залатать дыру в своей душе, – сказал я, – состоит в том, чтобы сделать что-то для кого-то другого.

– То есть?

– Другими словами, почему бы вам не оказать мне услугу?

– Например?

– Например, когда эти странные маленькие вакации завершатся и мы возвратимся в Лондон, почему бы не сделать мне одолжение, позволив пригласить вас на обед? От «Ле Каприс» до моей квартиры можно добросить оливковую косточку. Мы могли бы вкусно поесть, а потом вы могли бы позволить мне уложить вас в постель и облизать сверху донизу, как леденец.

Она во все глаза уставилась на меня:

– Да я же вам в дочери гожусь.

– Я не разборчив.

– Значит, так, по-вашему, следует излечивать человека от его горестей, Тед? Наскакивая на него, будто похотливый козел?

– Я вас сейчас покину, чтобы вы могли основательно все обдумать. Только имейте в виду, вечера у меня все расписаны, так что решать вам придется быстро.

– Так вы это серьезно? – спросила она, удержав меня рукой, которую я тут же взял в свою.

– Я жирный старик, Патриция. Подыскать себе женщину моего возраста – проститутки не в счет, – и то задача не самая легкая, а уж молоденькая, вроде вас… это и вовсе наслаждение редкостное. Может быть, последнее в моей жизни. Бедра, не изрытые целлюлитом, груди, которые стоят, как выпрашивающие подачку собаки. Как часто, по-вашему, мне теперь выпадает такое удовольствие?

– Но что заставляет вас думать, будто я позволю вам себя обслюнявить? – отнимая руку, спросила она.

– Ваша врожденная доброта, – ответил я, отходя, чтобы налить себе большой стакан хереса. – Радость, которая обуяет вас при мысли о том, что вы сделали меня идиотически счастливым.

– Вы просите черт знает о чем.

– Ха-ха! – торжествующе откликнулся я. – Это почему же я прошу черт знает о чем?

– Не понимаю.

– Вы сказали, что я прошу вас черт знает о чем. Почему вы так думаете?

– Потому что я, к вашему сведению, не имею привычки предлагать свое тело направо-налево, будто поднос с пирожками.

– А это почему?

– Почему? Почему? Потому что я, видите ли, отношусь к нему с некоторым уважением.

– В таком случае, – радостно затрубил я, – зачем вам нужно, чтобы Дэви внушил вам чувство собственного достоинства, – ведь оно у вас уже имеется?

– Ой, ради всего святого. Из всех дешевых…

– Вы с совершенной ясностью дали понять, что мое предложение любви и дружбы есть нечто гораздо меньшее того, на что вы праве рассчитывать. Вы ставите свое тело и свои услуги намного выше моих.

– Ценить свое тело и ценить себя – это далеко не одно и то же. Да никакой любви и дружбы вы мне и не предлагали, вы попросили, чтобы я легла и позволила себя облизать.

– Что и представляет собой, как вам наверняка известно, нескладную просьбу мужчины о любви. Если бы я сказал, что вы самая прекрасная из женщин, какие попадались мне на глаза за многие годы, что я страстно хочу, чтобы вы были рядом со мной, вы решили бы, будто я вас просто жалею. Да, так вот, четверг меня вполне бы устроил. – И я отвалил, оставив ее дозревать до нужной кондиции.

С карандашом и блокнотом в одной руке и стаканом хереса в другой я направился к вилле «Ротонда». По краям небес собирались тучи, – похоже, к нам наконец подступала долгожданная плохая погода. Тучи клубились и во мне, гром перекатывался в моей голове.

В летнем домике было темно и прохладно. Я присел на деревянный ящик с крокетными клюшками, закурил. Что скрывать, последние два дня повергли меня в недоумение, в чувство оторванности от всех остальных людей. Я начал набрасывать на первой странице блокнота перечень не вяжущихся один с другим фактов, засевших в моем мозгу, точно гвозди.

Говорят, составление списков – это анальное качество, свидетельство «остаточной анальной сексуальности». Я почти уверен – ни единый из тех, кто использует это идиотское словосочетание, не имеет о его значении ни малейшего представления. Критик Эдвард Уилсон однажды охарактеризовал Диккенса как «анального денди». Не думаю, что и он понимал, о чем, на хрен, толкует. Составление списков – а я, например, собираясь написать стихотворение, набрасываю для себя список слов – представляется мне весьма и весьма далеким от потребности запихивать разные разности себе в задницу. Не далее как позавчера мы с Оливером любовались новой писчей бумагой Суэффорд-Холла, которую Майкл заказал у «Смитсона» на Бонд-стрит, а Подмор разложил по столам и конторкам спален, гостиных и библиотеки.

– О-о, на мой взгляд, эта почтовая бумага упоительно анальна! – проскрипел он.

Оливер то есть, не Подмор.

– Почему анальна? – запальчиво поинтересовался я. – Почему не диафрагмальна, не краниальна, не пульмонарна, насальна или тестикулярна? Какое, черт возьми, отношение имеет она к жопе? Бессмыслица.

– Ой, ну не приставай ко мне, дорогой. Всем же известно – почтовая бумага анальна. Установленный факт.

Нас уверяют, будто в младенчестве мы проходим разные фазы, связанные с потребностью засовывать то да се либо в рот, либо в зад. А вырастая, распределяемся по типам остаточной сексуальности – оральной или анальной. Меня – курильщика, выпивоху и обжору, привычно покусывающего кончик ручки, – можно считать типом оральным. Это я еще способен понять: для всего перечисленного нужен рот. Однако, как составитель списков и ценитель хорошей бумаги, я, по-видимому, еще и анален. Есть в этом какой-нибудь смысл? Никакого. Какая вообще польза от такой классификации, не считая, конечно, того, что она позволяет людям вроде Оливера отпускать за обеденным столом развязные замечания.

Анальное качество, чтоб мне задницу оторвало. Мне мои списки нравятся. А этот так и вовсе был очень важен. Для меня составление списков – то же, что разбивка регулярного парка посреди замусоренного бурелома моего рассудка. Анальное. Тьфу!

Я пожевал кончик карандаша, приобретя орально пару кедровых щепочек, и начал писать:

1. Эдвард, Джейн, Сирень, а теперь, возможно, и Оливер были, по всей видимости, исцелены Дэвидом посредством наложения рук.

2. Горячая рука, возлагаемая на человеческое тело, ничем, разумеется, не отличается от горячего компресса, нагретой фланели или, коли на то пошло, от горячей булки с маслом, возлагаемых на то же самое тело. Если одного лишь тепла довольно, чтобы излечивать рак, астму и сердечные расстройства, медикам следовало бы давно оповестить нас об этом.

3. Стало быть, руки Дэвида передают некую энергию, отличную от тепловой.

4. По моим понятиям, электричество, магнетизм и гравитация суть единственные существующие во вселенной физические поля. Молекулу, атом, или как их там называют, никакой другой силой сдвинуть с места невозможно. Нет, существует, конечно, и пара других сил, однако лишь на бумаге.

5. Единственная достойная рассмотрения сила, как я всегда считал, – это творческая сила человека, – скажем, способность написать стихотворение или восстановить справедливость.

6. Существует, однако, и такая вещь, как сила внушения. Один человек может загипнотизировать или в чем-то убедить другого. У нас имеется вера, имеется Гитлер, имеется реклама. Но вера исцеляющая! Ой, бросьте. Боль может быть иллюзией разума, но опухоли и закупоренные артерии – никак нет. А кроме того, есть же еще коновал и, судя по всему, врачи Джейн.

7. Если все это правда, если Дэвид способен изменять молекулярную структуру, – а именно это мы и обсуждаем, – тогда мир должен узнать о его способностях.

8. Я крестный отец Дэвида. Как я отношусь к нравственной стороне того, что (а) ему станут перемывать кости во всех газетах, (б) его будут рвать на куски ученые и фанатики, норовящие либо доказать, что он мошенник, либо раздуть его дар до небес?

9. Что значит «дар»? Дар – это такая вещь, которая подразумевает наличие дарителя. Почему Бог должен тратить время на то, чтобы наделять кого-то силой целителя? И как тогда быть со свободой воли и обязанностью человека управляться со своей жизнью без неуместного вмешательства со стороны Творца? А как насчет миллионов людей, которые умирают ежегодно, не получая шанса быть исцеленными Дэвидом? Насчет истощенных африканских детей? Паралитиков в Перу? Прокаженных в Пакистане? Слепых в Словакии и глухих в Голландии? Бессмысленно, бессмысленно и абсолютно бессмысленно. Даже наш неумелый и недоброжелательный Бог не может быть настолько жестоким, чтобы дать детям своим всего лишь горстку целителей на четыре миллиарда человек.

10. И если Бог дал нам целителя, он уж наверное позаботился бы, чтобы избранник его не просто исцелял людей. Нам проповедуют, что рука об руку с подобным даром идут аскетичность, спасение души, адское пламя или еще какая дерьмо-вая труха. Между тем Дэвид только и умеет, что произносить придурковатые тирады, полные заимствованной у «зеленых» сентиментальной херни, да нести бессвязную пантеистическую чушь насчет Природы и Чистоты.

11. С другой стороны. Музыкальность – это дар. Умение писать картины – дар. Даже способность сочинять стихи, и она тоже дар. Существует достаточно более чем осязаемых талантов и харизм, улучшающих участь человеческую на земле, – так почему бы не добавить к ним и талант целительства? Вполне может быть, что податель его – это не Бог, а генетика и эволюция. В конце концов, существуют же доказательства того, что способности у Дэвида врожденные и даже наследственные – совсем как одаренность многих музыкантов.

12. Но. Но, но, но. Чтобы стать великим музыкантом, одного дара мало. Ты еще должен жить средь людей, страдать и понимать их. И прежде всего, ты должен ТРУДИТЬСЯ. Ни одно из когда-либо виденных мной и обладающих хоть какой-то ценностью человеческих достижений не далось без труда.

13. Да? А почему ты, Тед, так противишься всему этому? В чем твоя-то проблема? У тебя же перед глазами очевидные свидетельства, признай.

14. Свидетельства, да еще и перед глазами? А что я, собственно говоря, видел?

15. Да ну, брось. Ладно, не видел, так слышал.

16. Ага, слухи.

17. Для тебя и существование Мексики тоже «слухи». Ты и вправду сомневаешься в нем?

18. Хорошо. Хорошо. Тем не менее остается еще проблема Дэвида. Я принес клятву над его крестильной купелью. Его отец, мой друг, просит, чтобы я наставил его. Впервые в жизни он не знает, что ему делать. А я могу помочь.

19. Это верно, помочь ты можешь. Ты можешь…

Пришлось прерваться. Ко мне приближались чьи-то голоса. Двое, с головой ушедшие в разговор. Они остановились под открытым окном виллы, дальним, выходящим на озеро.

– Вот, по-моему, достаточно тихое место. – Голос Макса Клиффорда.

– Очень тихое. – Голос Дэвида.

Я застыл, разинув рот, как ребенок, услышавший команду «замри». Оттуда, где я сидел, до них было всего несколько ярдов, и малейший шорох внутри летнего домика они различили бы с такой же ясностью, с какой я различал их разговор.

– Ну так вот. Перейду прямо к делу, Дэвид. Я сегодня утром видел Оливера.

Молчание.

– Он не сказал, что произошло, но что-то произошло, это ясно. Что-то, схожее с удивительным выздоровлением твоей кузины Джейн, свидетелями которого мы с Мери были около года назад.

– Это верно. У Оливера теперь здоровое сердце. Клиффорд восхищенно хохотнул.

– Поразительно. Совершенно поразительно.

– Нет, вы знаете, ничего поразительного тут нет. Во всяком случае, для меня.

– Я так полагаю, эти твои действия что-то у тебя отнимают.

– Да. Если честно, кое-что они у меня отнимают.

– Я просто… Знаешь, я как-то нелепо себя чувствую, обращаясь к тебе с подобной просьбой. Я же понимаю, это не то что одолжить книгу или попросить кого-то посидеть вечерок с ребенком.

– Вы можете просить меня о чем угодно, Макс.

– Моя дочь, Клара, она… с ней не все ладно.

– Я уверен, что смогу помочь ей, Макс.

– Она не то чтобы больна, она, как бы это сказать, со странностями. Такая нескладная, неуклюжая и…

– И несчастная.

– С ней бывает очень трудно на людях. Все смотрят на нее, понимаешь? Косоглазие, торчащие зубы и сами-то по себе достаточно плохи. Но она не прилагает совершенно никаких усилий к тому, чтобы выглядеть грациозной или…

– Да, я понимаю. Я буду очень рад увидеться с ней и сделать что смогу.

– Я не знаю точно, в чем состоит твой метод. Может быть, мы с Мери в состоянии чем-то тебе помочь?

– Ну, тут дело вот в чем, Макс. Вы должны доверять мне, понимаете? Я предпочел бы, чтобы вы при нашей с ней встрече не присутствовали.

– Конечно, конечно. Как скажешь. Но тебе хватит сил? Я к тому, что с виду ты мальчик не очень крепкий. Мы не хотим, чтобы ты переутомился.

– На самом-то деле я довольно сильный. Мой дух восстанавливается очень быстро. Если я его не расходую.

– Превосходно.

Они замолчали. Я, насколько мог бесшумно, вытянул затекшую ногу. Может, уже ушли? Я поразмыслил, не встать ли мне, не подойти ли к окну, не выглянуть ли из него. Но тут послышался плеск брошенного в озеро камушка, и я решил, что они все еще здесь. Новая пара камушков, потом заговорил Дэвид:

– Что вы сказали обо мне Кларе?

– Ну, мы намекнули, что, возможно, ты захочешь ей помочь.

– И как она к этому отнеслась?

– Кларе четырнадцать лет, она делает то, что ей говорят, – резко ответил Макс. И, видимо поняв, как грубо это прозвучало, поспешил добавить: – Должен сказать, ей и говорить-то особенно не приходится. Нет, она очень чуткая. Ее косина, зубы, чертовы глаза, которые глупо таращатся в разные стороны. Она из-за них очень переживает. Да и все мы.

– Где она сейчас?

– По словам ее матери, где-то с Саймоном. Разгребают навоз в конюшне. Или выгребают, что более вероятно. Хочешь, чтобы я прислал ее к тебе?

– Ближе к вечеру, если вы не против. После второго завтрака.

– Да. Да, понимаю, тебе надо сначала поесть. Э-э… где ты этим будешь заниматься?

– Пока не знаю, Макс. Возможно, мы с ней погуляем. Но нам действительно никто не должен мешать. Мы должны быть совсем одни.

– Как скажешь, как скажешь… Я тебе очень благодарен. Мери и я, мы оба очень…

Голос Макса стих, я снова остался один. Я вернулся к блокноту и завершил – пока что – мой список.

20. Возможно, скоро у меня появится и свидетельство для глаз. Думаю, лучше будет с выводами подождать до той поры.

Перед вторым завтраком я заглянул к Майклу. Он диктовал письмо. Выглядел он спокойнее и увереннее в себе, чем при последнем нашем свидании. Таково, надо полагать, его деловое лицо. Майкл вроде бы обрадовался, увидев меня. С другой стороны, он вроде бы обрадовался, увидев меня и неделей раньше, а я теперь знал, что на самом деле присутствие мое чрезвычайно ему досаждало. Насколько я могу судить, не народился еще на свет человек, который радовался бы, увидев меня, просто одним людям удается скрывать это лучше, чем другим.

– Ага, Тедвард! Как провел утро?

– Я хотел сказать тебе пару слов, Майкл.

– Спасибо, Валери. Теперь я поговорю с мистером Уоллисом.

– Да, лорд Логан.

Валери выскользнула из кабинета, прикрыв за собой дверь.

– Итак, что ты выяснил и что скажешь?

Я уселся в кресло по другую сторону письменного стола.

– Ты слышал об Оливере?

Майкл вздохнул и забарабанил пальцами по виску.

– Энни заходила ко мне. Она очень расстроена. По ее словам, она вчера велела Дэви ни с кем не встречаться, не поставив предварительно ее в известность. Он не послушался, и это страшно ее рассердило. «Конечно, не послушался! – ответил я ей. – Если бы мои дядья сказали мне, когда я был в его возрасте: „Хватит тебе работать в магазине, Майкл. Посиди, послушай радио, книжку почитай, довольно думать о бизнесе, покупателях и деньгах“, неужели я бы их послушался? Да ни за что». Но Энни это не успокоило. – Майкл снова вздохнул и развернул новую сигару. – Так скажи мне, Тедвард, что ты теперь думаешь?

– Что я думаю? Не знаю. Однако… – я заговорщицки улыбнулся, – возможно, узнаю сегодня к вечеру.

Майкл нахмурился:

– Сегодня к вечеру? А что случится сегодня к вечеру?

– Майкл, можно я не буду тебе рассказывать? Я не позволю случиться ничему такому, чему случаться не следует, даю слово.

– А дашь ты мне слово, что твое слово чего-нибудь стоит?

– Мне нравится думать, что оно стоит по меньшей мере воздуха, потраченного на его произнесение.

Логан хмыкнул, выражая согласие.

– Значит, ты собираешься поговорить с Дэви? – спросил он.

– Возможно, – ответил я. – Вечером все расскажу.

– К этому времени тут уже будет Джейн. Приедет после полудня.

– Да, знаю, – отозвался я. – «Полный дом», как в покере: дамы и валеты.

Логан встал, мы прошли в библиотеку – тяпнуть чего-нибудь перед ланчем, – однако оказавшийся там Оливер так резвился, так выхвалялся своим добрым здравием, что даже стакан хереса и тот вылетел у меня из головы.

IV

Дневной прием пищи в Суэффорде отличается определенной чинностью. В домах королевства, что побогаче, это дело обычное. Полагаю, Леви-Строс[212] или Маргарет Мид[213], будь они живы, смогли бы объяснить нам этот феномен, отскоблив с изысканного сельского поместья его поверхностный глянец и показав скрытую под ним твердую, как тик, основу племенных табу, – при нынешнем же положении дел нам приходится обращаться за разъяснениями к умникам, пишущим о светской жизни в воскресных газетах. Завтрак, к великой радости моего традиционалистского «я», обходится более-менее без слуг – на резкий призыв колокольчика является со свежим кофе и тостами один только Подмор. На буфете рядами поблескивают супницы, содержащие, в добавление к естественным образом ожидаемым бекону, яйцам, сосискам, грибам и цельным, до морщинистости подсушенным помидорам, три великих столпа традиционного английского завтрака – кеджери, копченую рыбу и почки (слегка приправленные пряностями); по всей длине обеденного стола пунктирной линией тянутся тарелки с джемом, чайники и кофейники, серебряные подставки для гренков и графины, налитые до хрустальных краев апельсиновым, томатным и грейпфрутовым соком. На приставном атласного дерева хепплуайтовском столике Подмор веером раскладывает поутру общенациональные и местные газеты. К ним добавляются и журналы: «Спектейтор», «Прайвит аи», «Олди», «Кантри лайф», «Филд», «Норфолк фэйэр», «Иллюстрейтед Лондон ньюс», «Экономист», «Инвесторе кроникл» и – для близнецов – «Бино». Мое обыкновение, о коем я уже упоминал, состоит в том, чтобы исхитриться сойти к завтраку последним и получить всю столовую в собственное пользование. Я просиживаю в ней час с небольшим, пока первые позывы утреннего метеоризма не увлекают меня в уборную. Если бы святой Петр спросил меня, в каком времени и месте я предпочел бы проторчать всю мою нескончаемую небесную жизнь, я, безусловно, выбрал бы половину одиннадцатого утра (летнего) в столовой Суэффорд-Холла.

Обеды, на которые приглашаются гости из внешнего мира, отзываются официальным банкетом, являться на который следует при полном параде. Дамы облачаются в открытые платья, слуги разыгрывают пародию на благотворительную столовку – белые перчатки, почтительная раздача ложек-вилок, ослепительные, облекающие горла бутылок салфетки. Вино и разговоры текут рекой, пылают щеки и свечи. Относительная элегантность протокола выдерживается даже во время обедов, на которых присутствуют только обитатели дома. В восемь вечера мужчины вводят в столовую опирающихся на их руки женщин, а около одиннадцати дам en masse[214] прогоняют пить кофе в гостиную, оставляя  густошерстных представителей рода человеческого за портвейном – щелкать орехи и травить анекдоты. Этот многохулимый обычай, как объяснил мне позавчера Саймон, восходит еще к викторианской поре, когда женщины выбивались из сил в стараниях утаить от своих мужей, любовников и братьев то пугающее обстоятельство, что и у них тоже имеются мочевые пузыри и соответствующие протоки. Что бы ни лежало в основе этого обычая, я нахожу его весьма удовлетворительным. Энни присуще прелестное обыкновение – когда ей начинает казаться, что процесс сегрегации полов несколько подзатянулся, она призывает нас в гостиную, разыгрывая на фортепианах нежные шумановские сонаты. Изображать цивилизованного человека любо всякому, однако демонстрация соответственных качеств обходится все дороже и потому требует наличия богатых друзей. В конце концов, цивилизованность есть атрибут не ума, но достатка. Обеды в Суэффорде, на мой вкус, почти так же хороши, как и завтраки.

Вторые завтраки по церемонности, как и по хронологии, располагаются где-то между этими двумя полюсами. Местом общего сбора и предобеденного захмеления служит библиотека; отсюда мы по сигналу гонга перетекаем в столовую – закусывать. Подмор приносит тарелки и составляет их на занимаемом Энн конце стола, а уж та отправляет их дальше по столу. Времени второй завтрак отнимает совсем немного, пудинги сплошь и рядом остаются нетронутыми, поглощение чего-либо превосходящего крепостью воду со льдом редко, а разговоры обнаруживают тенденцию к чопорности. Британец, если ему приходится в будний день усаживаться за ланч на дому, ощущает неловкость; трудовая этика въелась в нас до того глубоко, что даже представители неработающих классов норовят вести себя так, будто полдневный прием пищи – это досадная перебивка в исполненной трудов и честного рвения жизни.

В этот день я, приближаясь к столовой, чувствовал, что оскорбительно хорошее самочувствие Оливера и смятенность, которая ощущалась в поведении Энн, уже стоили мне аппетита, да и все в доме словно потрескивало от атмосферного электричества – точно так же, как за его стенами. Я не раз замечал, что Бог, проявляя пристрастие к дешевым литературным штампам, нередко насылает на нас погоду, отражающую наше внутреннее состояние. День крещения Джейн, например, который я для себя называю Днем Проклятия Ребекки, был парным и влажным, что вполне отвечало подмочившим его пьяным слезам. Сцена ухода из моего дома и жизни Элен – вкупе с визжащим Романом и холодно шмыгающей носом Леонорой – сопровождалась пробирающим до костей морозом, который погрузил меня в ледяное онемение, в точности отвечавшее моему настроению. День же – если мы мысленно отлистаем назад столько-то и столько-то страниц, – в который меня выставили из «Санди шите», был ясен, ярок, тепл и приволен. Сегодняшний же как будто покалывал нас всех электричеством – с угрозой почти утрированной, как и любые создаваемые Богом эффекты, но и нельзя сказать, что неуместной. Майкл был молчалив, Энн – нервически болтлива. Я поглядывал на Клару, которая в свой черед украдкой бросала быстрые взгляды на разрумянившегося, полного предвкушений Дэвида. Саймон пребывал в редком для него настроении – угрюмом и необщительном. Макс довольствовался учтивыми откликами на щебетание Энн. Патриция, Ребекка и Оливер болтали на лондонские темы. Близнецы, которые могли бы как-то оживить обстановку, кормились у себя в детской. Мери Клиффорд помалкивала до самого конца обеда – пока не предприняла попытку навязать сопротивляющейся Кларе пудинг.

– Обязательно надо поесть, дорогая.

– Я не голодна, мама.

– Конечно, но, по-моему, кусочек сладкого пирога тебе не повредит. Ведь правда же, Дэви?

Этот мегалитический по глупости вопрос заставил Макса прикусить нижнюю губу, а Оливера – приподнять брови. Дэви уже было ответил, но тут встрял Саймон:

– Очень вкусный пирог, правда, Клара. Не волнуйся, если ты с ним не справишься, я его прикончу.

– Саймон у нас из тех, кто способен объедаться, точно свинья, не прибавляя ни унции, – сказала Энн, отрезая для Клары кусок пирога. – Три ломтя уже проглотил.

– Всего-навсего два, мам, – ответил Саймон, протягивая тарелку за третьим. – Мне надо набраться сил, мы этим вечером перевозим свиней на поля, попастись. Хочешь с нами, Клара?

Клара беспомощно уставилась на Саймона, глаза ее казались за толстыми стеклами очков большими и влажными.

– Мы с Кларой решили прогуляться сегодня, Саймон, – пришел ей на вырочку Макс. – Вот ты сказал «попастись», – плавно сменил он тему, – они что же, сами себе будут пищу искать или вы их чем-то подкармливаете? Мне всегда хотелось узнать.

Пока Саймон давал объяснения, я смотрел на Клару, уткнувшуюся носом в тарелку и с несчастным видом ковырявшую пирог. Мне казалось – если оставить в стороне эту жалостную минуту, – что вообще-то она выглядит немного лучше, чем неделю назад, когда только-только приехала в Суэффорд. Природа, сдается мне, наверняка со временем выправит все дефекты Клары и без мистического вмешательства Дэвида. Вы посмотрите на американских девчонок. В четырнадцать лет они напоминают жертв, оправляющихся после автомобильной аварии: зубы стянуты проволокой, на ногах и спинах корректирующие чулки и шины, кожа вся в буграх от прыщей, верхние губы покрыты пушком, жалкие, меленькие лифчики набиты «Клинексом», глаза смотрят куда угодно, только не вперед. И при всем при том к восемнадцати они обращаются в красавиц, на которых почти больно смотреть, – зубы белы, как таблетки от несварения, в глазах можно утонуть, кожу так и хочется облизать до последнего дюйма, буфера свеженькие, да и осанка совсем другая. Правда, волос под мышками нет, а это, по-моему, пагубная ошибка. Вы когда-нибудь пробовали выяснить, почему медонос называется медоносом? Пробовали высосать его мед? Когда берешь цветок и обнажаешь его тычинку, на головке ее появляется нежная, блестящая капелька нектара. Столь же прекрасны и бусинки пота, собирающиеся на волосках женских подмышек. Преданного вам ценителя слабого пола неумолимо влечет к себе резкий мясистый дух женской эссенции, – не стерильно-лимонные верхние ноты дезодорантов и кремов. Французы понимают это – почти единственное, что они понимают, не считая французского, разумеется. Вспомните дерзких бодлеровских amants[215], зарывающихся с головой в пропитанные потом подмышки комедийных «да-как-вы-смеете». Ааах…

Прощу прощения. Возвращаемся в столовую.

Майкл встал.

– Извините, что покидаю вас, – сказал он, – у меня есть на сегодня работа. Но, надеюсь, мы все соберемся здесь, чтобы поздороваться с Джейн, когда она приедет.

Все покивали.

Я удалился при первой же возможности, дабы тайком занять наблюдательный пост. Добраться до виллы «Ротонда» так, чтобы тебя не увидели из дома, предприятие трудоемкое. Я знал, что какое-то число гостей перейдет в гостиную, глядящую на Южную лужайку, на дальнем краю которой возвышается «Ротонда». Поэтому мне пришлось обогнуть лужайку по большой дуге и подобраться к летнему домику сзади. А это подразумевало борьбу с густой растительностью. Кусты и заросли, как я вскоре заметил, задались в этот день счастливой задачей выбить из моих рук – посредством коварно задранных кверху корней и торчащих во все стороны сучьев – чашку кофе, которую я сдуру потащил с собой. Ко времени, когда я с кряхтеньем перевалился в виллу сквозь заднее окно, кофе в чашке осталось от силы на дюйм, да и то было обильно сдобрено садовым сором. Дюйм кофе после завтрака, решил я, это все-таки лучше, чем сантиметр, – и благодарно проглотил его вместе с обрывками листьев, пузыреногими, корой и прочим. Однако то, что я пролил так много кофе, грозило, как мне вскоре предстояло узнать, мгновением паники.

Уютно устроившись все на том же крокетном ящике, я следил за паучком, который спустился с потолка и покачивался передо мной, и размышлял, подобно опередившему меня в этом занятии Роберту Брюсу[216], над проблемой усилий. Чтобы стоять, необходимы усилия, чтобы ходить – тоже; просто сидеть спокойно и терпеливо, даже это требует усилий. Усилия отнимают силы. Силы дает нам еда. Мы продолжаем жить, потому что едим. А творческие усилия? Как восполняются связанные с ними издержки? Откуда поступает творческая энергия? Тоже из еды? Но чем тогда объяснить, что вот поэт пишет-пишет, а после – раз, и ничего написать не может? Не тем же, что он перестал кушать шпинат? Дэвид полагает, что творческая энергия поступает от… бог его знает откуда. От природы, от некой замысловатой соединительной ткани, содержащей силовое поле вроде того, о котором все время толкуют в том нелепом фантастическом фильме с Алеком Гиннессом[217], который Роман, изумив меня, назвал «старым»… да пребудет сила с тобою… если уж он для Романа старый – «Звездный путь», так он, что ли, зовется? что-то в этом роде, – то как же тогда обозвать «Утиный суп»?[218]

– Горит! Горит!

Взволнованный голос за окном. Я вскочил на ноги. Кофейная чашка скатилась на пол и разбилась вдребезги.

Это не голос Дэвида. И не Клары.

Я подошел к окну, выглянул наружу.

Прямо подо мной, на тропе, идущей, огибая озеро, за виллой «Ротонда», сидели на корточках близнецы. Один держал в руке лупу, другой – улитку. Над дыркой в улиточьей раковине с шипением поднимался парок.

– Эй! – крикнул я.

Близнецы обернулись, испуганно и виновато, но, увидев, кто их окликнул, разулыбались.

– Здравствуйте, дядя Тед.

– Мы опыт ставим.

– Ну, вы бы лучше здесь его не ставили, – сказал я. Тот из двойняшек, что держал увеличительное стекло, нахмурился.

– Почему?

– А потому что… – Сразу отыскать благовидную причину мне не удалось. – Вдруг ваш брат Дэвид придет. Сами знаете, что он думает о тех, кто жесток с животными.

– Это ничего.

– Дэви где-то в лесу.

– Ушел с Кларой.

– Сто лет назад.

Сто лет назад? Сто? Я взглянул на часы. Десять минут четвертого.

Чтоб ты пропал, Тед, жирный буйвол. Чтоб ты пропал, тетеря сонная. Продрых целых сорок минут. Хотя, будь у тебя полная чашка крепкого кофе…

Я скатился по парадным ступенькам и, обогнув виллу, подошел к близнецам.

– Где!

– Что – где?

– Дэви и Клара. Куда они направились?

Оба пожали плечами:

– Мы не знаем.

И они указали за озеро:

– Туда куда-то. Может, нам пойти отыскать их следы, как вы думаете?

– Нет-нет. Оставайтесь здесь. Я просто хочу… догнать их. Нам надо поговорить.

– Ладно.

– Мы здесь останемся.

– Точно. Будем здесь.

– Вот прямо тут.

– На этом самом месте.

Я потопал вокруг озера, кляня по дороге свое старое ленивое тело. Вот об этом я и говорил. Энергия. Усилия. Куда все девается?

Я влачился по влажной, вонючей тине, заплетаясь ногами в стеблях солероса, клюквы, просвирника и калужницы. Впереди маячила рощица, по которой мы с Дэви гуляли в первый наш день. Воздух стал еще более влажным, парным, и тучи над головой сгустились, приобретя оттенок чернил, какими окружает себя перепуганная каракатица.

Войдя под деревья, я остановился, прислушиваясь. Жаворонки, зяблики, дрозды и мухи пищали, щебетали, пели и жужжали. Стайки комаров-дергунцов вились и попрыгивали в сумрачных зарослях. Я направился к самой темной и плотной части рощицы, стараясь передвигаться со всей бесшумностью, на какую способен грузный человек, идущий по усыпанной сухими сучьями и трескучей корой земле.

Где-то впереди послышался голос Дэвида, приглушенный, хрипловатый. Согнувшись в две погибели, я направился на него, высоко поднимая ноги и опуская их так мягко, как только мог. Потребные для этого усилия заставляли меня пыхтеть и отдуваться на манер парового катка. В бровях скапливался пот.

– Так что, понимаешь, дух должен отыскать путь вовнутрь, – услышал я объяснения Дэвида.

– Примерно так, как воздух? – спросила Клара.

Я остановился за кустом шиповника, вгляделся сквозь ветви. В середине тянувшейся от моего укрытия маленькой полянки, не превосходящей длиною долгой стойки коктейль-бара, прямо на земле сидели Дэвид и Клара. Клара располагалась ко мне боком, но лицо Дэвида я видел ясно. На Дэвиде были черные джинсы и белая футболка. Колени немного подтянуты вверх, ладонь лежит на плече Клары. Я старался дышать по возможности тише.

– Нет, не совсем как воздух. Ты ведь знаешь, наверное, о духе мужчины. Духе, который создает жизнь.

Клара хихикнула:

– Это ты про что… про сперму!

Капелька пота, скатившись, начала выедать мне глаз. Свет меркнул, воздух напитался электричеством до того, что покалывало кожу.

– Это не шутка, Клара. Если этот дух очень чист и свят, он способен сделать чистым и святым и человека, который его принимает.

Клара уставилась на него:

– Но ты же не собираешься…

Я сглотнул. Это было не то, чего я ожидал. Совсем не то.

– Я все обдумал. Понимаешь, твои проблемы, те, с которыми я собираюсь помочь тебе справиться, они все вот здесь. – Дэвид пробежался пальцами по ее лицу. – Понимаешь, в обычном случае я просто ввел бы дух поглубже в тебя…

Я вдруг вспомнил разговор с Оливером за завтраком – насчет геморроя, – и у меня перехватило дыхание. Большая теплая капля плюхнулась мне на башку. Дьявол, подумал я. Какой-нибудь долбаный дикий голубь. Другая капля ударила по руке. Дождь.

– Но я понял, для тебя лучше всего, – продолжал Дэвид, – будет ввести дух сюда. – И он провел пальцем по губам Клары.

– Ты хочешь сказать, я должна это выпить! Дэвид вздохнул. Видно было, что наивность Клары ему никакого удовольствия не доставляет.

– Твой отец ведь все объяснил тебе, правда? Сказал, что я обладаю силой, которая исцеляет людей. Попросил довериться мне и сделать то, что я скажу, так?

Клара кивнула. Вид у нее был далеко не радостный.

– Чтобы ты восприняла этот дух, я должен дать тебе пососать меня, как любящая мать дает пососать грудь своему младенцу.

Клара не ответила.

– Думай о том, как чист дух жизни, который войдет в тебя и все поправит. Он исцелит твои глаза, твои зубы. Наполнит тебя силой и красотой.

– А какой он на вкус?

Замечательный ребенок. Я вдруг поймал себя на том, что она нравится мне все больше. Поэзия кроется в практических деталях.

– Такой, как все, что ты любишь. Как мед, как теплое сладкое молоко.

– Как анисовое семя?

– Если ты любишь анисовое семя, он будет на вкус, как анисовое семя.

– Ненавижу анисовое семя.

– Ну тогда вкус будет другим. Что тебе нравится больше всего?

– Вустерский соус[219].

– М-м… – Дэвид помолчал. Гадал, наверное, насколько убедительно прозвучит заявление, будто поток его святого и чистого духа будет отдавать на вкус вустерским соусом. – Твой разум сам создаст любой нужный ему вкус, – вот все, что ему удалось придумать.

– Так он и выглядеть будет, как вустерский соус?

– Какая разница, как он будет выглядеть! – Дэвид начинал выходить из себя.

– Смотри, дождь начинается.

– Дождь – это хорошо. Он чистый, невинный и очень теплый.

Я немного протиснулся вперед, чтобы укрыться под кустом; плети ежевики злобно вцепились мне в волосы.

Дэвид справился с раздражением и заговорил спокойным, гипнотически воркующим тоном:

– Клара. Тебе велели верить мне, и ты мне веришь. Тебе сказали, что я помогу, и я помогу тебе. Я сейчас лягу – вот так, хорошо? Теперь я возьму твою руку и положу ее сюда, на мои джинсы, вот так.

– Что это?

– Ты знаешь, что это. Уж это-то ты должна знать? Просто подержи его, проникнись его теплом, твердостью. Отсюда и исходит дух. Да, так, правильно.

Тело Клары загораживало от меня подробности этой лесной сцены. Я видел лицо Дэвида, глядевшего на верхушки деревьев, видел, как внутри кроссовок поджимаются пальцы его ног. Видел плечи Клары и тыльные стороны ее рук. Где-то вдали раскатился гром, дождь ударил по листьям.

– Теперь, – сказал Дэвид, – просто расстегни там и… хорошо. Только помягче.

– Они что, все так выглядят?

– Ты уже видела раньше хотя бы один?

– Одна девочка в школе показала мне в журнале. Только на том не было этой свободной кожицы.

– ОЙ! ОСТОРОЖНЕЙ!

– Что я сделала? Что я сделала?

– Нет-нет. Все в порядке. Просто не будь такой резкой. Он страшно чувствительный, понимаешь. Да, так, легко и ласково.

– Какой он горячий.

– Верно. Так и есть. Очень горячий. Тепло исходит от духа, который принесет тебе благо и все поправит. Хорошо, теперь опусти голову.

– Мне не хочется…

– Клара… это же так просто…

– Да, но ты же им… – Что?

– Ты же им писаешь.

– Клара, пожалуйста! Он совершенно чист. Так чист, что способен очистить все твое тело. Ты должна доверять мне. Что скажет твой отец, услышав, что ты не смогла мне поверить?

– Ну тогда ладно…

Сквозь переплетение ветвей я увидел, как голова Клары пошла вниз, как Дэвид положил ей на затылок ладонь.

– Полегче, – сказал Дэвид. Полагаю, он с благодарностью думал о том, что зубы у девочки торчат наружу, а не вовнутрь.

– Уимблдон, – ответила она – так я, во всяком случае, услышал. Вполне может быть, что сказала она что-то другое. Я решил, что любое слово, произнесенное в подобных обстоятельствах, прозвучит как Уимблдон.

– Бирмингем! – произнесла она, доказав, что я ошибся.

– Впивай дух, – сказал Дэвид; лежавшая на земле ладонь его стискивала и отпускала какой-то лесной мусор. – Да. Не останавливайся. Продолжай. Да. В любое мгновение… в любое мгновение ты ощутишь дух.

В любое мгновение! Господи, все-таки молодость – удивительная штука. Мне пришлось бы проваляться так полчаса, чтобы хоть малость раскочегариться.

– Да… да… да… да! – голос Дэвида обретал певучесть. Но внезапно из мглы за ними грянул другой голос, глубокий и более неистовый, чем гром, перекатывающийся вдали:

– НЕТ! НЕТ!!! ОТПУСТИ ЕЕ!!!

И тогда произошло сразу четыре события.

Тед Уоллис от удивления плюхнулся в заросли ежевики и ободрал запястье.

Дэвид взвыл от боли.

Клара оторвала лицо от паха Дэвида, во рту у нее пузырилось нечто и алое, и белое сразу.

Саймон проломился сквозь заросли и выскочил на поляну, лицо его было белым от гнева.

Я выпутался из колючек и смотрел теперь, как Клара, пошатываясь, давясь и рыдая, бросается в объятия Саймона. Дэвид сел и уставился на то разодранное, кровоточащее, что торчало в его паху. Похоже, волшебный долбила Дэвида сохранил, слава богу, былую целокупность, однако нижние зубы Клары продрали на его исподе глубокую борозду, отлущив приличный клок плоти.

Саймон, одной рукой прижимая к плечу голову Клары, смотрел на брата. Плечи Саймона дергались, язык облизывал губы – он пытался найти слова. Дождь хлыстал между братьями, девственный, электрический запах свежеомытого леса вставал над землей.

Наконец Саймон нашел что сказать.

– Доктор… – выкрикнул он, – сам себя исцели![220] Бедный старина Саймон, безграмотный, как и всегда.

Он повернулся и сказал в ухо Клары, пока близкий гром сотрясал рощицу:

– Домой в таком виде возвращаться нельзя. Пойдем, я отведу тебя в коттедж Джарролда. Там ты сможешь помыться.

Клара, цепляясь за Саймона, покинула вместе с ним полянку. Перед ее платья покрывали мокрые пятна дождя, крови, спермы и куски сладкого пирога – ее таки вырвало.

– Не оставляйте меня здесь! – закричал им вслед Дэвид. – Саймон! Вернись!

Но они скрылись в лесу. Дэвид перекатывался со спины на живот и обратно, вымоченные дождем волосы его липли к голове.

Вот перед тобою ребенок, подумал я, которому и вправду позарез нужен крестный отец. Вздохнув, я вытащил из кармана носовой платок и поднялся на ноги. Дэвид молча следил, дрожа, точно кролик в западне, за моим приближением. Он глотал воздух, дыша так, что голосовые связки его тонко попискивали.

– Вы видели? – наконец ухитрился выдавить он.

– Не говори ничего, – ответил я. – Ни единого клятого слова. Встать сумеешь?

Дэвид вцепился в мою руку и кое-как поднялся, корча рожи, точно самый настоящий бесенок. Несчастный дурачок.

Глава восьмая

Когда в 1987 году Гордона Фелла возвели в рыцарское достоинство, он устроил по этому случаю гулянку в «Савойе». Разумеется, не в клубе «Доминион», как оно следовало, а в «Савойе». Ладно, не суть важно. На вечеринке он рассказал нам о церемонии, состоявшейся в Букингемском дворце. Горди, естественно, не был в то утро единственным произведенным в рыцари человеком. Королева ухитряется обрабатывать по дюжине кандидатов за раз. Они восседают, точно на лекции, в креслах, выстроенных рядами, а в глубине зала оркестр гвардейцев наяривает остолбененно неуместные мотивчики вроде «Ложки сахара»[221] и «Крошка, крошка, бах, бах»[222]. Гордону предстояло опуститься на колени и получить титул после исполненного чувства собственной важности дурака, который сидел с ним рядом. Это напыщенное маленькое ничтожество пролезло в председатели некоего крупного благотворительного общества или еще чего и теперь явилось за тем, что почитало заслуженной наградой.

Упомянутая персона спесиво представилась Гордону, а когда тот назвал себя, шепотом осведомилась:

– И чем же вы занимаетесь? Служите по дипломатической части, я полагаю?

– Я художник, – ответил Горди.

– Правда? – сказала персона. – Надеюсь, вы не из этих ужасных современных мазил?

– Что вы, что вы, – ответил Гордон. – Разумеется, нет. Я и родился-то в шестнадцатом, в лоб его мать, столетии, неужто не видно?

Слог, возможно, для Бак-Хауса и не вполне подходящий, но в подобных обстоятельствах оправданный. Малый отвернулся от Горди, удрученный тем, что ему приходится разделять почести с подобным скотом. Гордон демонстративно поскреб яйца и зевнул.

Как бы там ни было, а пришел черед и благотворительному пролазе преклонить колени и получить причитающееся. Случилось так, что его возведение в кавалеры ордена «Ползучих Жаб» II степени, или на что он там был кандидатом, музыкой не сопровождалось – оркестранты заменяли на пюпитрах ноты песенки «Считай себя»[223] на ноты «Рожденная свободной»[224]. Шпага Ее Величества похлопала пролазу по плечам, и тот с подобающим достоинством встал на ноги и дернул головой в резком поклоне, который посрамил бы и королевского конюшего. Пока он проделывал этот номер, его нервный, возбудимый, разволновавшийся организм разрешился на редкость продолжительным и на изумление громким пуком. Монаршья особа отступила на шаг, что было, собственно говоря, частью протокола, но присутствующим показалось непроизвольной реакцией на устроенную беднягой канонаду. Физиономия его, когда он волокся к своему месту, выражала глубочайшую скорбь. Каждый в зале глазел на него, а некоторые, еще того хуже, дождавшись, пока он поравняется с ними, отводили глаза в сторону. Гордон, в свой черед направлявшийся к ступенькам трона, пророкотал, минуя несчастного, да так, что услышал весь зал: «Не огорчайтесь, старина. Она к такому привыкла. Сами знаете, какая у нее куча лошадей и собак».

Губы королевы изогнулись, если верить Гордону, в улыбке, и она задержала его для разговора дольше всех прочих. Вернувшись на свое место рядом со все еще багровым пердуном, сэр Гордон немузыкально пропел под звуки вновь заигравшего оркестра: «Рожде-енная свободной, свободной, как ВЕЮТ ВЕТРА».

Будучи злопамятным сукиным сыном, Горди на этом не угомонился. Кто-то из журналистов, собравшихся около дворца и в особенности вокруг Гордона, спросил у него, как прошла церемония.

– Вон тот мужик, – сказал Гордон, ткнув пальцем в бедолагу, переминавшегося в обществе жены и единственного фотографа из родной гемпширской газеты, коими ему приходилось довольствоваться для подкрепления пошатнувшегося самомнения, – со страшной силой пернул буквально в лицо Ее Beличеству. Поразительно. Анархист какой-нибудь, не иначе.

Вся команда тут же слетелась к горемыке, как мухи слетаются на коровью лепешку; в последний раз его видели удирающим по Мэлл[225], и шелковый цилиндр скакал за ним по пятам. Одним мастерским ударом Гордон Фелл лишил его шляпы, репутации и, по всем вероятиям, жены. Никогда не обижайте художников. Себе дороже выйдет.

Я всегда полагал, что испытания, выпавшие на долю этого деятеля, суть самое унизительное, что может случиться с человеческим существом. Но не знал я, какой сюрпризик припас для меня Господь в тот грозовой норфолкский день.

Поливаемые дождем, мы с кривившимся от боли Дэвидом доплелись до западной подъездной дорожки. Продвигались мы медленно: Дэвид едва тащился, согбенный, прижимающий к паху носовой платок, по-старчески шаркающий ногами. Но в конце концов доползли, и я велел ему подождать под деревом, пока я не вернусь. Первой, с кем я столкнулся в доме, оказалась Ребекка.

– Тед, господи боже! – загудела она. – У тебя такой вид, точно ты из болота вылез.

– Нет времени на разговоры, Ребекка, – сказал я. – Можешь ты спасти человеку жизнь, одолжив мне машину?

– А в чем дело?

– Потом объясню. Время не терпит. Прошу тебя. Ребекка пожала плечами:

– Конечно, бери, дорогой. Она за домом.

– Благослови тебя Бог. И еще одна просьба. В ближайшие полчаса или около того сюда должен возвратиться Саймон. Ты не могла бы передать ему записку?

Я сцапал листок писчей бумаги, быстро набросал послание к Саймону, сунул листок в конверт и заклеил его.

– Мрачные, мрачные тайны, – сказала Ребекка.

– Чертовски важно, старая морковка. Не забудешь? Обещаешь?

Она пообещала.

– А ключи от машины?

– Под защитным козырьком.

За рулем я не сиживал с армейских времен, да и тогда-то от случая к случаю. В те дни вы получали права, просто-напросто обратившись к начальнику личного состава и подписав клочок бумаги, после чего могли водить все что угодно – от мотоцикла до трехтонного грузовика. Впрочем, я не сомневался, что как-нибудь да справлюсь. Когда я вспоминаю, какое количество недоумков отличнейшим образом водят автомобили – взять хоть того же Саймона, – то не могу поверить, будто это искусство мне не по плечу.

«Мерседес» Ребекки стоял в гараже за конюшенным двором, откидная крыша его была поднята. Крыша, между прочим, с электрическим приводом. Провозившись пять минут с ключом зажигания и ничего не добившись – эта гнида даже поворачиваться не желала, – я поскакал на поиски Табби. Он завел машину и опустил крышу с такой быстротой, с какой не всякая свинья успевает прогадиться.

Я с великим неудобством затиснул свое брюхо за руль – только для того, чтобы столкнуться с новым затруднением.

– У этой хреновины всего две педали! – возопил я.

– Все остальное на автоматике, – ответил Табби.

Он потратил десять бесценных минут на кропотливые объяснения того, как тут что работает, и я, выбравшись из гаража, покатил со всей, на какую был способен, быстротой к западной подъездной дорожке. Доехал я до нее, ни во что не врезавшись, хоть и был к этому близок – края парка буквально утыканы вазами из портлендского камня и громадными деревянными скамьями. Я почти ничего не видел: дождь все еще лил, а куда запрятан выключатель дворников, я и вообразить-то не мог.

В конце дорожки я развернулся – машина, взбивая грязь, вылетела на траву парка.

Дэвид лежал под кедром, неподвижный.

Мать твою, подумал я. Молнией убило. Нашел где оставить мальчишку, под деревом.

На самом деле все было не так плохо. Дэвид лишился чувств, однако, решил я, не от потери крови. Носовой платок был покрыт пятнами, но отнюдь не пропитан кровью. Я наклонился и попробовал поднять Дэвида. Мальчик он не так чтобы тяжелый, и все же для меня его вес оказался великоват. Если я потяну спину или вывихну себе какой-нибудь сустав, никому от этого лучше не станет.

– Дэви! – крикнул я ему в ухо. – Очнись. Очнись, Дэви, очнись.

Он приоткрыл глаза и уставился на меня.

– Давай, мальчик Попробуй встать. Я раздобыл машину, поедем в больницу. Там тебя залатают.

Подняться он попытался с излишней торопливостью, так, словно все у него было в порядке. И, взвизгнув от резкой боли, привалился ко мне. Впрочем, теперь я смог доволочь его, полустоячего, до машины, перевалить на пассажирское сиденье и кое-как усадить.

– Ох, дядя Тед, – все повторял он. – Дядя Тед, дядя Тед.

– Чш! Я должен сосредоточиться на долбаной машине.

– На ролевой болонке, – заплетающимся, как у пьяного, языком сообщил он.

– Что?

– На… рулевой… колонке. Дворники. Там. Польза от дворников была, однако поездка все равно обернулась ночным кошмаром. Дорога парила самым жутким образом, что-то глубоко засевшее в памяти раз за разом заставляло меня, когда я хотел сбавить ход, жать на сцепление, но единственная педаль, какая подворачивалась мне под ногу, управляла тормозами, и я вбивал ее в пол, отчего «мерседес», к воющему ужасу всех прочих машин, начинал катить, поднимая брызги, точно на водных лыжах.

Мое кряхтенье и ругань, похоже, развлекли Дэвида, сохранившего способность соображать достаточную, чтобы указывать мне дорогу к больнице «Норфолк и Норидж».

Только когда мы уже подкатили к дверям отделения травматологии, до меня дошло, чем чревато для нас посещение больницы. Майкл вправе был ожидать, что я постараюсь выпутаться из этой истории так, чтобы ни его имя, ни имена кого-либо из членов его семьи не попали в газеты. Я повернулся к Дэвиду:

– Какие бы объяснения я ни давал, Дэви, ты должен запомнить их и повторить. Понял?

Он взглянул на меня:

– Что?

– Я объясню, кто ты и что с тобой произошло. Не уклоняйся от моих объяснений ни на единый слог. Понимаешь? Мы же не собираемся впутывать в эту историю Клару? Да и твоих родителей, если получится.

– А что вы собираетесь сказать?

– Откуда мне, на хрен, знать, голубчик? Это еще кто?

Мужчина в ярко-желтом пластиковом жилете стукнул костяшками пальцев в окно с моей стороны. Не ведая, как опустить стекло, я распахнул дверцу, и та с такой силой толкнула беднягу, что он повалился в лужу. Я вылез из машины и бросился ему на помощь.

– Простите… простите, ради бога. О господи, о боже. Вы весь мокрый.

– Здесь машины ставить не положено, – сказал он, игнорируя это пустяковое происшествие. – Только «скорую помощь».

– Так нам и нужна неотложная помощь, – сказал я. – Кроме того, я не умею парковаться. Я оставлю машину здесь, а вы приткните ее куда-нибудь, ладно?

– Чего-чего?

Я обошел вокруг капота и помог Дэви выбраться из машины.

– Эй! – крикнул мужчина. – Я не собираюсь…

Тут он увидел алый носовой платок, зажатой между ног Дэви, и слова упрека замерли на его устах.

– Вам лучше поторопиться, – сказал он. – Я отгоню машину за здание. Ключи получите у меня в будке.

Как много нам приходится слышать либерального вздора об ужасающем состоянии государственной службы здравоохранения. Очереди, нехватка лекарств, низкий уровень морали – мы поневоле впитываем идиотическую трепотню, которой нас каждодневно потчуют профессионально разочарованные, лишенные чувства юмора, самодовольные дрочилы левых убеждений. Даже скептический старый реакционер вроде меня волей-неволей подпадает под влияние таких разговоров и начинает воображать, будто все учреждения ГСЗ забиты безнадежными больными, которые валяются по коридорам на соломенных тюфяках, дожидаясь, когда измотанный, сто лет не бывший в отпуске доктор отроческих лет придет и скажет им: крепитесь.

Ничего подобного. Ну то есть ни хрена подобного. Возможно, конечно, что больница «Норфолк и Норидж» представляет собой исключение – Восточную Англию, это следует признать, нельзя сравнить с перенаселенным городским кварталом; можно предположить, что за неотложной помощью здесь обращаются в основном покусанные бобрами селяне да туристы, перебравшие по части овсяных лепешек и древних соборов. Я тем не менее ожидал, что столкнусь, по крайней мере, с убожеством и порожденными переутомлением истериками. Однако, когда мы с Дэви прошли сквозь разъехавшиеся перед нами двери, я почувствовал себя не столько милым воображению левых солдатом, волокущим раненого товарища в грязный полевой госпиталь времен Крымской войны, сколько Ричардом Бартоном, вступающим под ручку с пьяненькой Элизабет Тейлор в пятизвездный отель.

– Ой-ой-ой, – закудахтала сидящая за столиком крохотная бабулька. – Это вы с какого же фронта прибыли?

– С молодым человеком приключился конфуз, – дружески подмигнув ей, сообщил я. – Обычная история, знаете ли. Защемил своего дружка молнией, бедняга.

– Ух ты! – сказала она. – Тогда надо ваши имена записать.

– Э-э, Эдвард Леннокс. Брови Дэви поползли вверх.

– А сыночка вашего имя?

– Дэвид, – ответил я. – Его зовут Дэвидом.

– У тебя, Дэвид, карточки государственного страхования случайно с собой нет?

– О господи, боюсь, мы так к вам спешили, что и не вспомнили о ней.

– Ну ничего, дорогой. Бланк можно и после заполнить. Присядьте пока, если вы не против, доктор сию минуту придет и вас осмотрит.

– Ты понял? – прошипел я Дэвиду, пока мы садились. – Дэвид Леннокс. Несчастный случай в уборной.

Дэвид кивнул. Он был очень бледен, волосы все еще мокрые, из прокушенной от боли нижней губы сочилась кровь.

Он сидел молча, уставившись на стенные часы.

– Все будет хорошо, – сказал я, истолковав его молчание как страх. – Они свое дело знают. Не исключено, что такие штуки случаются каждый день.

– Дело в том… – сказал Дэвид. – Да?

– Эти джинсы. Они пятьсот первые.

– Пятьсот первые? Не понимаю.

К нам уже приближалась, дыша гостеприимством, уверенностью и дезинфицирующими средствами, медицинская сестра.

– Дело в том, что у пятьсот первых, – прошептал мне на ухо Дэвид, вставая, – ширинка на пуговицах, а не на молнии.

Его увели, а я остался сидеть, бия себя по бедру разгневанным кулаком.

Чертова американская мода. Чтоб они сдохли. Чтобы все они сдохли. «Ширинка на пуговицах»? Слыханное ли дело? Да такие ширинки только и бывают, что у штанов, в которых тебя отпускают из армии, и у старых свадебных брюк. «На пуговицах»! Ах, мать-размать-перемать, это ж прелесть что такое! На пуговицах. Абсурд.

Двадцать минут я ярился в одиночестве, потом увидел, что ко мне направляется высокая женщина в белом халате, – отливающие сталью седые волосы ее были собраны в зловещего вида пучок, в холодных голубых глазах мерцал опасный свет.

– Мистер Леннокс?

– Он самый.

– Доктор Фразер. Не могли бы мы с вами поговорить?

– Да-да. Разумеется. Разумеется. Как Дэви?

– Сюда, пожалуйста. В мой кабинет.

Доктор Фразер – Маргарет Фразер, если верить приколотой к ее халату карточке, – закрыла за собой дверь кабинета и указала мне на стул.

– Мистер Леннокс, – сказала она, когда я уселся, – могу я попросить вас описать ваши отношения с Дэвидом?

– Ну, – тоном светской беседы ответил я, – день на день не приходится, когда получше, когда похуже. Вы же знаете, каковы подростки.

– Я не совсем это имела в виду, мистер Леннокс. – Она обошла письменный стол и села. – Вы приходитесь мальчику отцом, так?

– За грехи мои.

– В таком случае вы, вероятно, сможете объяснить, – она достала из нагрудного кармана шариковую ручку, – почему Дэвид сказал мне: «В машине было больнее, еще и потому, что дядя Тед ужасный водитель». Таковы были его слова, мистер Леннокс. «Дядя Тед».

– Правда?

– Правда. Так вот, я хотела бы знать, почему сын называет отца «дядей».

– Ну, я сказал «отец», а имел в виду, очевидно, «крестный отец».

– Крестный отец?

– Крестный отец. – Голос мой звучал сухо и как-то не в меру пронзительно. – Вы же понимаете, это все равно что отец, ведь так?

– И Дэвиду вы не родня.

– В общем, нет.

– В общем, нет. Понятно.

Она, словно вознамерясь выписать рецепт, извлекла из ящика стола блокнотик и начала в нем что-то строчить.

– А почему «очевидно»? – спросила она, не переставая писать.

– Простите?

– Вы только что сказали, что, говоря «отец», подразумевали – «очевидно» – крестного отца. Почему «очевидно»?

– Ну… – Меня уже томила потребность закурить. – Наверное, это не очевидно, раз вы спрашиваете. Когда не принадлежишь к семье, ничто не кажется очевидным, верно? Я хочу сказать, чужие жизни… загадка. Полная загадка. Вы не находите?

– Но ведь и вы к семье вроде бы не принадлежите?

– А-а, ну… да. В этом смысле. Хм.

– Согласно бумаге, полученной мной из регистратуры, рана Дэвида возникла, когда он защемил пенис молнией.

Пенис, что за противное слово. Такому не место в устах высокой женщины с холодными голубыми глазами и твердыми грудками.

– Да, молнией, правильно.

– Между тем джинсы, в которые он одет…

– На пуговицах. Да, ну, очевидно, он переоделся.

– Опять очевидно?

– Ну, знаете, он, это… Пошел пописать, защемил конец. Я просто не знал, что делать. Ну и сбегал, принес ему другие штаны, и он…

– Вы были рядом с ним, когда он мочился?

– Нет, ну, оче… естественно, он закричал, как же иначе? Я побежал наверх…

– Наверх?

– В уборную…

– Это случилось в уборной?

– Да! В уборной. А вы думали где, в булочной? В парикмахерской?

Она начертала несколько слов. Ее молчание и терпеливость раздражали меня до крайности. Я полез в карман куртки.

– Надеюсь, вы не собираетесь закурить, мистер Леннокс? – не поднимая глаз, поинтересовалась она. – У нас тут больница.

Я вздохнул. Она заговорила опять, все еще продолжая писать:

– А почему одежда Дэвида так промокла?

– Дождик шел, доктор Фразер. Почти с самого полудня все время шел дождь. Вы не заметили?

– Заметила, мистер Леннокс. Заметила. В такую погоду мы часто имеем дело с очень серьезными несчастными случаями, мистер Леннокс. – Мне что-то разонравилось, как она то и дело повторяет это имя. – Но вернемся к вашему рассказу. Насколько я вас поняла, несчастье произошло с Дэвидом в ванной комнате? Мне совсем несложно понять его желание переодеться после случившегося, но вот почему он переодевался под дождем…

– Я же должен был вывести машину, так? Слушайте, а к чему все эти вопросы? Такого рода вещи наверняка случаются довольно часто…

– Рада возможности сообщить вам, мистер Леннокс, что на самом деле, и это очень приятно, к нам в больницу очень редко попадают дети со следами зубов на пенисе.

– О.

– Да. И еще реже хирургу-травматологу, человеку очень занятому, приходится выслушивать россказни об уборных, мочеиспускании, молниях и переодевании, когда и дурачку понятно, что заляпанные грязью, спермой и кровью джинсы плюс истерическое состояние мальчика свидетельствуют совсем об ином.

– А, – произнес я, – ну…

– И уж совсем редким делает данный случай то обстоятельство, что ребенка привез к нам человек, в котором я мгновенно признала поэта Э. Л. Уоллиса, но который назвался просто Эдвардом Ленноксом.

– Да господи ты боже мой, если вы с самого начала знали, кто я…

– Этот самый Э. Л. Уоллис, – продолжала она, – объявляет себя отцом мальчика, а когда выясняется, что это полная ложь, просит меня поверить, что он, «очевидно», подразумевал отца крестного.

– Каковым и являюсь.

– Я думаю, мистер Уоллис, – сказала она, укладывая подбородок на сложенные ладони, – что вам следует немедленно назвать мне имена настоящих родителей мальчика, вам так не кажется?

Я оставил ее вопрос без ответа:

– Я хотел бы поговорить с Дэви.

– Если я позволю вам это, полицейские, когда я им позвоню, будут мной недовольны, я совершенно уверена.

– Полицейские? Вы что, с ума спятили? Какое, черт дери, отношение имеют ко всему этому полицейские?

– Пожалуйста, мистер Уоллис, не кричите.

– Простите, но, послушайте… – Я наклонился вперед и понизил голос: – Хорошо. Давайте говорить как взрослые, зрелые, повидавшие виды люди, идет? Признаю, история с молнией – чистой воды вранье. Но нельзя же, лишь потому, что с двумя влюбленными случилось такое несчастное проис…

– Дэвиду пятнадцать лет, мистер Уоллис. Я не сомневаюсь, что в мире богемы, в котором вы обретаетесь…

– Да-да-да. Ваши протухшие, полученные из третьих рук представления о богеме мне нисколько не интересны. Молодежь должна иметь право на эксперименты, так? Я хочу…

– У меня у самой сын одних с Дэвидом лет, мистер Уоллис!

– Ну, если на то пошло, у меня тоже, доктор Фразер. Она с ужасом уставилась на меня:

– У вас?

– Можете мне поверить. И если бы такое случилось с ним, думаете, я стал бы устраивать скандал? Разумеется, нет. Довольно поднять шум вокруг чего бы то ни было, и оно разбухнет, утратив свои истинные пропорции. Вы знаете, что такое юность. Чувство вины, обиды, гнев, агрессивность. Нет-нет. Раздувать из всего этого историю не следует ни в коем случае. Это не богемные идеи, а простой здравый смысл. Я абсолютно запрещаю вам обращаться в полицию. Да и родителям лучше ничего об этом не говорить, таков мой совет. А теперь, если позволите, я хотел бы увидеться с мальчиком.

Доктор Фразер, позабыв о блокноте, глядела на меня круглыми глазами.

– Ну и ну! – наконец произнесла она. – Должна сказать, мистер Уоллис, вы могли бы получить первый приз за одно только дьявольское самообладание. Так это и именуется «поэтической вольностью», да?

– Слушайте, идите вы к черту! – Я был уже сыт этой тугогрудой ханжой по горло. – Вы врач, а не дурацкий социальный служащий. Разве вы не приносили клятву, запрещающую распускать сплетни о личной жизни ваших пациентов? Иисусе Христе, женщина, что творится с этой страной? Почему таким, как вы, людям с командирскими замашками непременно нужно совать носы в чужую жизнь? Заштопайте мальчишке конец, дайте ему какие-нибудь таблетки и отправьте восвояси. Какое вам, к дьяволу, дело, как он получил это увечье и от кого? Просто-напросто оставьте нас в покое, ладно?

– Вам, возможно, интересно будет узнать, мистер Уоллис, что я член муниципального совета. Мировой судья.

– И член обществ «Кальвинисты против членососания» и «Домашние хозяйки против феллацио», нисколько не сомневаюсь. Мне решительно безразлично, на что вы тратите вашу личную жизнь. А вам должно быть столь же безразлично, чем занимается этот мальчик в своей. Вы врач, ваше дело лечить, а не проповеди читать.

Она смерила меня еще одним враждебным взглядом и протянула руку к телефону:

– Если я сию же минуту не получу имена и адрес родителей Дэвида, мистер Уоллис, то позвоню в полицию.

Я вздохнул:

– Что же, очень хорошо. Отлично. И полагаю, имена родителей девочки вам тоже понадобятся, чтобы вы могли вставить двум семьям сразу, так?

– Девочки? Какой девочки? – Она изумленно уставилась на меня.

– «Какой девочки, какой девочки»! Что значит «какой девочки»? Господи боже, кто же ему отсосал, по-вашему, жираф?

– Нет, мистер Уоллис. Я полагала, что вторым участником происшествия были вы.

Настал мой черед изумленно выпучить глаза:

– ЧТО? Что вы полагали?

– Прошу вас, мистер Уоллис, потише.

– Вы решили, что это я…

Всю мою жизнь люди, подобные доктору Фразер, бросаются по моему адресу словами вроде «богема», а я искренне верю, что если и обладаю хоть одним недостатком, так состоит он в том, что у меня не такой извращенный ум, как у прочих. Меня именуют также циником и скептиком, но это потому, что я называю вещи своими именами, а не теми, кои мне хотелось бы, чтобы они носили. Если вы проводите жизнь, сидя на вершине нравственного холма, то ничего, кроме грязи внизу, не видите. А если, подобно мне, живете в самой грязи, то перед вами открывается обалденно хороший вид на чистое синее небо и чистые зеленые холмы вокруг. Не существует людей более злобных, чем носители нравственной миссии, как и не существует людей более чистых душой, чем те, кто погряз в пороке. И все-таки глупо, наверное, что я не сразу понял, куда она клонит.

– Если я ошиблась, мистер Уоллис, – тем временем говорила она, – уверяю вас, мне очень жаль, но поймите и вы: в случаях, подобных этому, я просто обязана выяснять все факты. Итак, родители?..

– Когда я вам их назову, – сказал я, – вы поймете, почему меня так встревожило и ваше желание обратиться в полицию, и шум в прессе, который из этого проистечет. Родители мальчика… – я выдержал театральную паузу, – это Майкл и Энн Логан.

Она разинула рот. Я серьезно покивал:

– Вот именно.

– Знаете, мистер Уоллис, – сказала она, – а ведь лицо Дэвида с самого начала показалось мне знакомым. Я с ним встречалась. Мы с леди Энн делим в суде одно и то же место.

– Да ну?

Вот так сюрприз. Представляю, с каким упоением она выносит смертные приговоры браконьерам и эксгибиционистам.

– Ну вот, так случилось, что в Суэффорде живет сейчас девочка, Клара Клиффорд. Дочь Макса Клиффорда, возможно, вы и его знаете?

– О нем я, разумеется, знаю… я только не знала, что у него есть дочь.

– Ей четырнадцать. В общем, чтобы долго не рассусоливать: я сегодня после полудня прогуливался по суэффордскому лесу и услышал крик, а добравшись до места, обнаружил, что юный пыл и неопытность повергли Дэви в состояние, которое вы уже видели. Случай несчастливый, неприятный, но едва ли требующий вмешательства полиции.

Доктор Фразер смерила меня еще одним долгим взглядом:

– И вы действительно крестный отец Дэвида? Я поднял вверх правую ладонь:

– Клянусь честью поэта.

Она улыбнулась, и я в первый раз заметил призрак чего-то привлекательного и даже эротичного, затаившийся в ее пронзительных голубых глазах.

– Если хотите, – предложил я, – можете снять отпечатки моих зубов. Такова ведь обычная в судебной практике процедура?

– Думаю, я поступлю иначе, – сказала она, вставая. – Пойду и еще раз переговорю с Дэвидом. Вы не будете против, если я оставлю вас здесь ненадолго?

– Нет-нет. Почитаю пока ваши письма.

– Ничего интересного вы в них не найдете, – рассмеялась она. – Зато в среднем ящике стола обнаружите пепельницу.

Я сочинил для нее небольшой подарок и записал его в блокнот:

Милая докторша по имени Фразер

Глаз имела, что твой хирургический лазер:

Если ты обормот,

Взгляд как в морду упрет –

Сэкономишь на бритве на разовой.

Ниже я приписал: «Лимерики – это лучшее, на что я ныне способен. Жаль только, не существует хорошей рифмы для „Маргарет“… С любовью, Тед Уоллис».

Под этой толстой коркой льда, думал я, кроется отлично сохранившееся страстное сердце. Я был уверен, что знаю, какие звуки она издает в миг оргазма. Что-то среднее между скрипом ржавой калитки и рыком атакующего ягуара. Э-хе-хе. Доказать себе правильность этой догадки мне все равно никогда не удастся.

Пока она заполняла бумаги, Дэви робко переминался у стола приемной. Участливая сестра, а возможно, и сама доктор Маргарет выдала ему несколько глянцевых журналов, чтобы было чем прикрыть пах. За журналами бугрилась плотная белая повязка.

– Я использовала кетгут, – сказала она мне. – Через пару дней он рассосется.

– Никаких долговременных повреждений?

– Какое-то время ему будет больно мочиться и еще больнее…

– Понятно.

– В остальном все нормально. Он сам себе будет хорошим целителем, не сомневаюсь.

– Вы даже не знаете, сколько правды в ваших словах, – согласился я, и Дэвид наградил меня грозным взглядом.

– Кроме того, я вколола ему сыворотку от столбняка и кое-какие антибиотики.

– А сможет он, сходив по-маленькому, сам заменять повязку?

– О, тут никаких сложностей не предвидится, верно, Дэви? – сказала она, кладя ладонь на плечо мальчика.

– Все будет в порядке, – ответил Дэви, извиваясь, будто червяк в банке удильщика, от смущения, вызванного тем, что о нем говорят поверх его головы, точно он пятилетний ребенок.

Из Нориджа мы выезжали в молчании. Я был слишком занят стараниями уворачиваться от грузовиков и столбов, да и у Дэвида имелось о чем подумать. Однако, выбравшись за пределы города и пристроясь в хвост приятно неторопливому автофургону, я почувствовал себя достаточно уверенно – теперь можно было и поговорить.

– Нам повезло, – сказал я, – что эта врачиха – подруга твоей матери.

– Да, она говорила. Она все расскажет маме?

– Нет, – ответил я, – не думаю.

– Может, я сам расскажу, – сказал, к немалому моему удивлению, Дэви.

– Ну, если это кажется тебе хорошей идеей… Он неуютно поерзал на сиденье:

– Она должна узнать о поступке Саймона. О его дурном, злом поступке.

– Погоди-ка… – Я на секунду оторвал глаза от дороги, чтобы взглянуть на него. – А чего ты, собственно, ждал от Саймона? Знаешь, наткнуться на такую сцену…

– Он знал. Он прекрасно знал, что происходит. Знал и завидовал. Он хотел унизить меня, все испортить. Понимаете, он всегда завидовал мне. Он вроде того брата в притче о блудном сыне. Не может снести своей заурядности, того, что мама с папой считают меня не похожим на всех, специфическим.

– А ты, значит, такой и есть? Не похожий на всех и специфический? – До чего же мне надоело это жуткое слово.

– Вы же знаете, Тед, что это так.

– Рискуя показаться тривиальным, все-таки спрошу: разве того же нельзя сказать о любом другом человеке?

– Ну, это тоже верно. Я, в общем-то, и не считаю, что делаю что-то необычайное. Я думаю, каждый может обрести такую же силу, как у меня, если очень захочет.

– Даже я?

– Особенно вы! Вы уже обладали ею, когда были поэтом. Написали же вы «Там, где кончается река», ведь так?

– Я всегда считал, что сила моя, как поэта, есть результат изучения формы и размеров, ну и, конечно, поэзии других людей, но уж никак не подключки к некоему мистическому источнику. И, – я решил, что пора прямо сказать ему об этом, – неприятно тебя разочаровывать, но стихотворение «Там, где кончается река» отнюдь не о чистоте природы и не о том, как пагубно воздействует на нее человек.

– Именно об этом. О загрязнении.

– Оно о том, что стихи Лоуренса Ферлингетти и Грегори Корсо включили в школьную программу.

– Как это? – Он вытаращился на меня, точно на сумасшедшего.

– Стихи вдохновляются реальными вещами, реальными, дерьмовыми, конкретными вещами. Это стихотворение было просто-напросто горькой шуткой насчет того, как чистый источник поэзии мутится людьми, которых я считал никчемными, бесталантными ничтожествами. Я намеренно воспользовался усталой старой метафорой текущей к морю реки, чтобы утолить потребность сравнить этих бедных, безвредных американских поэтов с плавающим поверху дерьмом.

– Пусть так, – снова поерзав, сказал Дэви, – и все-таки я не вижу, какая тут разница. То значение, о котором я говорил, все равно присутствует в вашем стихотворении, верно? В истоке своем река чиста, а потом, на пути к морю, она с каждым городом и селением, через которые протекает, становится все более мутной и грязной, все более отвратительной. Ваше стихотворение об этом и говорит. Не думаю, что кто-нибудь из читавших его знает о тех поэтах. Само-то оно о чистоте.

– Да, но суть дела в том, что сочинение стихов начинается не с желания высказать некую мысль о Чистоте, или Любви, или Красоте – каждое слово непременно с заглавной буквы. Стихи делаются из реальных слов и реальных вещей. Ты отталкиваешься от низменного физического мира и от твоего собственного низменного физического «я». Если попутно возникает нечто значительное или прекрасное, так в этом, я полагаю, и состоит чудо и утешение, которые дарует нам искусство. Хочешь золота – изволь спуститься в шахту и выковырять его из земли, изволь пропотеть до печенок в грязной кузне, выплавляя его, – само оно сверкающими листами с неба не посыплется[226]. Хочешь поэзии – изволь вываляться в человеческой грязи, изволь неделю за неделей, пока у тебя кровь носом не пойдет, сражаться с карандашом и бумагой: стихи не вливаются тебе в голову ангелами, музами или природными духами. Нет, Дэви, не вижу, что общего имеет мой «дар», каким бы он ни был, с твоим.

Некоторое время Дэвид переваривал сказанное.

– А что, если быть точным, вы можете сказать о моем?

– Не знаю, дорогой мой. Вот в чем самая-то херня. Я не знаю.

Идущая за нами машина гуднула, и я обнаружил, что еду со скоростью меньше тридцати миль в час. Мне вдруг пришло в голову, что при наличии некоего умного устройства можно было бы с легкостью определять эмоциональное состояние водителя по тому, как он меняет скорость и насколько агрессивно орудует рулем. Я начал обдумывать идею чувствительных датчиков, которые отзывались бы на рассогласованность в действиях водителя и определяли ее причину по некой электронной таблице, составленной толковым психологом. А затем данные, взятые из этой таблицы, можно было бы выводить на установленное на крыше автомобиля табло. «Внимание! Водитель этой машины только что вдрызг разругался с женой». «Этот водитель только и думает, что о своей новой любовнице». «Этот водитель вне себя от ярости, поскольку не смог нынче утром найти свои очки». «У этого водителя ровное, спокойное настроение». Я убежден, что это внесло бы значительный, как любят выражаться отставные комиссары полиции, вклад в укрепление дорожной безопасности. Единственный, наверное, недостаток моей идеи состоит в том, что опытные водители, в каком бы настроении ни пребывали, все равно управляются с машиной лучше меня.

Мы нагнали фургон, и я потряс головой, отгоняя эти бессмысленные мечтания. Вот что в вождении хуже всего: мысли твои засасывает в подобие длинных туннелей, и ты словно погружаешься в спячку. Тебе не удается прорезать, если можно так выразиться, грудью прибой мыслей, он уносит тебя, и в конце концов ты отдаешься ему на милость.

Я искоса глянул на Дэви. Мальчик сидел, обмякнув, – рот приоткрыт, глаза стеклянные – в ступоре, который так хорошо удается подросткам.

– Возможно, мне помогло бы, – сказал я, – если бы ты побольше рассказал мне о самой природе твоих способностей. По-моему, у меня есть одна недурная идея, но ты смог бы заполнить кое-какие пробелы.

– Ладно.

Ко времени, когда вдоль дороги потянулись живые изгороди и за деревьями замелькали шпили Холла, я, по моим понятиям, был уже более-менее «на уровне», как выражается Макс Клиффорд. Я узнал и о Сирени, и обо всем прочем.

Прежде чем вернуть машину в гараж, я высадил Дэви на задах дома. Ему надлежало проскользнуть наверх – незамеченным, если удастся, – а я тем временем объясню домашним, что бедный ангелочек вконец вымотан после тяжелого дня, в течение которого он приделывал пчелкам оторванные крылышки, исцелял помятые лютики, лучезарно улыбался каплям дождя, – ну, в общем, вел себя, как и подобает Дэвиду. Саймон ждал меня у гаража. Я остановил машину и выбрался из нее, не выключив двигатель.

– Уже почти семь, – заметил он с намеком на жалобу в голосе. В записке я попросил его явиться сюда, на рандеву со мной, к половине шестого.

– Не суть важно, – сказал я. – Загони это ублюдочное сооружение в гараж. Для меня дни вождения миновали.

Любовь Саймона к автомобилям взяла верх над раздражением. Он уселся в «мерседес», въехал в гараж и выключил двигатель. Я стоял на дворе, поджидая его. Дождь прекратился, все вокруг сияло, роняя капли, свежее, как отмытые листья салата.

Саймон проторчал в сумраке гаража непозволительно долгое время.

– Что ты там делаешь? – крикнул я в темноту. – Колыбельную машине поешь?

Через две-три минуты он вылез из автомобиля, обошел вокруг него и закрыл двери гаража.

– Там на переднем сиденье кровь была, – сказал он. – Я ее вытер.

– А. Молодец. Ну-с, если уже семь, мне лучше пойти в мою комнату и переодеться.

Мы пошли к дому.

– Я получил вашу записку, дядя Тед. И никому ничего говорить не стал. Да я и так бы не говорил.

– Не сказал, – пробормотал я.

– О, извините. Вечно путаюсь.

– Господи, нашел за что извиняться.

Некоторые качества Саймона, похоже, пробуждали во мне интеллектуального погромщика. Любого громилу в той или иной степени распаляет бессловесное смирение его жертв, отчего он только сильнее ярится.

– Вы на меня сердитесь? – спросил Саймон.

– Нет, я безмерно зол на себя, – ответил я. – Зол на себя за то, что веду себя с тобой раздраженно, зол на тебя за то, что ты позволяешь мне вести себя с тобой раздраженно, зол на себя за то, что позволяю себе злиться, и пуще всего за то, что я тупица.

Фраза эта содержала слишком много «зол» и «раздраженно», чтобы Саймону удалось проникнуть в ее смысл, и потому он сменил тему:

– Как Дэви?

– Жить будет. Я велел ему сидеть в спальне. А что Клара?

– Все будет хорошо. Ее я тоже отправил в постель. – Он наклонился, чтобы вырвать травинку, вылезшую под растущим вдоль боковой стены дома кизильником. – Дэви, наверное, злится на меня?

– Он считает, что ты завидуешь его способностям. Думает, будто ты нарочно выбрал момент, чтобы выскочить из кустов и унизить его. Что ты злой.

Саймон изумленно вытаращился на меня:

– Бедняга.

– Ну, в общем, возможно, и так. А каковы твои воззрения? Что ты думаешь о Дэви?

Саймон некоторое время размышлял над этим вопросом.

– Он мой брат.

– Да-да. Но что ты о нем думаешь. Каково это, иметь такого брата?

– Да я, собственно, и не помню времени, когда его не было. Дэви бывает иногда сущим наказанием. Ну то есть, если говорить прямо, он немного чудной. И просто изводит меня дурацкими выпадами против охоты. Я хочу сказать, он разглагольствует насчет своей любви к природе, но ведь не может же он не понимать, что если бы не фазаны, то никаких рощ и лесов тут и не было бы. А были бы, на тысячи квадратных миль вокруг, ровные поля. Понимаете, в лесу же не только охотничья дичь обитает. Все эти дикие цветы, зверьки, насекомые – все зависят от охоты.

– Конечно, конечно, конечно… – Я был не в том настроении, чтобы выслушивать лекции о благодетельности охоты. – Но я тебя спрашивал о другой стороне Дэви.

– Смотрите, вон Макс, – сказал Саймон, оставив меня при впечатлении, что он с облегчением ухватился за возможность не отвечать на мои вопросы.

Макс, облаченный в темный костюм, стоял у дверей и с великодушным одобрением взирал на небо – как если б оно было младшим администратором, исхитрившимся провести сокращение штатов, не спровоцировав забастовку.

– Тед. Саймон. Отлично, – произнес он, когда мы приблизились. – Дождь перестал. Восхитительный вечер.

– Кажется, скоро опять пойдет, – сказал Саймон.

– Ты вроде бы очень чем-то доволен, Макс, – заметил я.

– А ты, старина, выглядишь хреново.

Так оно, полагаю, и было. Кожу мою и скальп исцарапала ежевика, дождь, пот и грязь оставили от одежды рожки да ножки.

– Ну, я пойду, – сказал Саймон. – Увидимся за обедом.

Макс взял меня под руку и повел в сторону лужайки.

– Если честно, Тедвард, у меня действительно превосходное настроение.

– Вот как? – неприветливо откликнулся я. Терпеть не могу, когда Макс называет меня именем, придуманным Майклом.

– И еще могу сообщить тебе, если ты и сам уже не догадался, что я попросил Дэви посмотреть, не сможет ли он помочь Кларе.

– А она болела?

– Ой, ну брось, Тедвард, ты прекрасно знаешь, о чем я. Так или иначе, Дэвид с ней повидался. Если хочешь знать, я всегда считал мальчишку нетерпимым маленьким мерзавцем. Очень неприятно было просить его об услуге. Он такой святоша. Нет в мире людей несноснее настроенных против бизнеса снобов. Придет время, и он, будь спокоен, примется отличнейшим образом тратить папины грязные деньги. Да что ж теперь… способностей его я отрицать не могу. Не знаю, что он сделал, но средство оказалось сильнодействующим. Клара вернулась совсем обессиленной.

– И как, помогло? – Я глядел на него во все глаза. Мне даже в голову ни разу не пришло, что лечение Дэвида, после того, как вмешался Саймон, могло оказаться эффективным. Помимо всего прочего, Клара, если я верно все разглядел, не столько проглотила снадобье, сколько, говоря языком грубо телесным, заблевала им свое платье.

– Я только что провел полчаса в ее комнате.

– Ты хочешь сказать, что у нее теперь и зубы выровнялись, и глаза смотрят в одну сторону?

– Да нет. Ясно же, что Дэви не может так просто взять и изменить ее внешность. Но внутренне, Тедвард! Я никогда не видел ее такой радостной, такой… уверенной в себе. Это абсолютное чудо. А мы-то посылали девочку к психиатрам, к монахиням, в летние лагеря, бог знает куда еще. Невероятно.

Пока он выпаливал все это, я соглашался и кивал, изображая энтузиазм.

– Она не сказала мне, как он это сделал, но даже если он скормил ей глаз тритона и ухо летучей мыши, мне все равно. По-видимому, и косоглазие скоро выправится, и зубы тоже. Она теперь так сильно… А, ладно, сам увидишь. Увидишь сам.

– Потрясающе, – сказал я. – Диво дивное, да и только. Но, послушай, мне пора принять ванну и переодеться, не то я опоздаю к обеду. Увидимся за рюмочкой.

В холле я обнаружил всползавшего по лестнице Оливера.

– Ну-ну! – сказал он, повернувшись на звук открываемой двери. – Еще одна радостная встреча ветеранов битвы на Сомме – и с разыгрыванием боевых эпизодов, сколько я замечаю.

– Да, повеселились от души. Я попал под грозу, если тебе это интересно.

– По-моему, это она в тебя попала, дорогой. Я начал подниматься по лестнице.

– Кстати, Джейн обо мне не спрашивала?

– Нет, сердце мое. Она сообщила, что до завтра приехать не сможет.

– Почему?

– Какое-то новое обследование. Дорис Доктор попросту не может поверить своим глазам. Наверное, хочет выставить ее напоказ в Королевском хирургическом обществе. Давай-ка поспешим. Не стоит опаздывать к обеду.

Я сидел в ванне, глядя на небо и тучи, которыми был расписан потолок, и сжимая в кулаке стопочку десятилетнего. Мне хотелось смыть с себя все случившееся. Хотелось, чтобы здесь была Джейн. Хотелось вернуться в Лондон. Хотелось не быть таким старым, запутавшимся и обозленным. Ладно, по крайности, виски у меня имелось. Бутылка – вот все, о чем я прошу, полная бутылка…

Пока я сквозь пар вглядывался в ангелочков, взиравших на меня со своих поддельных небес, некоторая мыслишка поднялась, будто пузырек болотного газа, из глубин моего разума. Я даже виски от удивления выронил. Следом на поверхность стали выскакивать и другие мысли, и каждая, точно блуждающий огонек, подсвечивала другую, сливаясь в извилистый прочерк молнии. Возможно ли? – дивился я. Что, если эти зигзаги света ведут в никуда, а уподобление ignis fatuus[227] более чем уместно, и все внезапно явившиеся мне мысли суть не что иное, как ложный след, заводящий в трясину? Хм…

И я потянулся к телефону, с такой предусмотрительностью установленному в нише над ванной.

Глава девятая

I

Подмор, ударив в гонг войлочным молотком, положил конец разговору. Я вернул телефонную трубку на аппарат и вылез из ванны. Много лет назад я совершил открытие, которое, возможно, пригодится и вам, – придумал фокус, позволяющий быстро одеться после ванны. Напяливать одежду человеку, не вполне просохшему, трудно прежде всего потому, что рубашки и в особенности носки липнут к коже и трутся о нее, вызывая раздражение. Не желают они на тебя наскальзывать, и все тут. Борясь с одеждой во влажном посткупальном состоянии, можно даже плечо потянуть или вывихнуть шею. Так вот, открытие мое сводится к тому, что проблему эту разрешает доброе старомодное масло для ванн. Оно делает кожу ровной и гладкой, как у тюленя, отчего всякого рода мужские штаны-носки-рубашки чуть ли не сами подскакивают с пола и со счастливой поспешностью облекают тебя.

Так что я смог тихо-мирно облачиться в белье и постоять перед зеркалом, похлопывая себя по округлому брюшку и обдумывая кое-какие делишки, с коими мне надлежало покончить еще до обеда. Заглянув всего-то в два места, я смог бы…

От размышлений меня отвлекли стенания и вздохи в смежной с моею комнате Фюзели, где обосновался Оливер. Одевшись окончательно, я причесался и вышел в коридор. Одновременно со мной туда же вышел Оливер. Он виновато оглянулся на свою дверь:

– Тед, скотина ты двукратная. Небось все слышал?

– Слышал? Что именно?

– Боюсь, Матушка обслужила сама себя на скорую руку. А наедине с собой я любовник шумный.

– Дорогой старина Оливер, – сказал я. – Когда жизнь моя оскудеет настолько, что мне не удастся приискать для себя занятия лучшего, чем подслушивание дрочливых старичков, я пущу себе пулю в лоб.

Хотя я, конечно же, слышал. А он пытается меня облапошить. Дойдя до лестницы, я расстался с Оливером.

– Мне нужно на минутку вернуться, проверить кое-что, – сказал я. – Похоже, забыл в комнате сигареты.

И я поспешил коридором туда, где спали дети. Засвидетельствовав мое почтение Кларе – разговор у нас получился весьма поучительный, – я скатился по лестнице и выскочил из парадных дверей дома. А от них пронесся, пыхтя, как пес на солнцепеке, по подъездной дорожке, перерезал лужайку, обогнул западную подъездную и сбоку проник в парк – мне вовсе не улыбалось снова перелезать чертову канаву. Небо приобрело угольный какой-то оттенок, собиралась новая гроза, но света, хоть и грязноватого для июльского вечера, вполне хватало, чтобы ясно видеть все вокруг. Я осторожно обходил разбросанные там и сям конские кренделя, уверенный, что Табби в такую погоду не выпустит лошадей из конюшни и, стало быть, можно не опасаться, что какой-нибудь сорвавшийся с цепи жеребец растопчет меня, а то и изнасилует. Я нашел, что искал, нагнулся, чтобы разглядеть все получше. Затем, удовлетворенный увиденным, с кряхтением выпрямился и возвратился в дом.

В маленькой гостиной находились только Макс, Мери, Майкл и Оливер. Майкл с Мери сидели в углу на софе, о чем-то негромко беседуя, Оливер воспарял над подносом с напитками.

Макс смотрел в окно. Из окна открывался вид на «Ротонду» и озеро за нею, значит, увидеть меня на лужайке он не мог.

– Саймон был прав, – на всю гостиную объявил Макс. – Приближается новая гроза.

– Ну ить селяне, они завсегда с понятием, – прокаркал Оливер.

– Вот худший норфолкский выговор, какой я когда-либо слышал, – сказал я.

– Тогда не слышал ты настоящих норфолкцев, дорогой. Уверяю тебя, их выговор куда менее убедителен, чем мой. Налить тебе виски?

– И чем больше, тем лучше, – ответил я.

Я подошел к софе, на которой сидели Майкл с Мери.

– Мери, поверь мне, я очень рад. Очень. И давай на этом остановимся.

– Но, Майкл, как ты не понимаешь, это же твой долг? Такой замечательный дар, его нужно использовать.

Я, не желая их прерывать, притормозил за софой.

– Не знаю, Мери. Просто не знаю. Видишь ли, Энн не нравится…

– И что же не нравится Энн? – спросил от двери женский голос. Ну и слух у нее, нарочно не придумаешь.

Краткая пауза – слишком краткая, чтобы суд счел ее обличительной, но достаточно долгая, чтобы смутить Майкла. Впрочем, на помощь ему пришел Оливер:

– Водочка, дорогая, вот что тебе не нравится. Ты ведь у нас все больше по джину. Водочка делает тебя сварливой. Так что давай я налью тебе Стенли Стаканчик Джонни Джина.

– Спасибо, Оливер.

Я поймал взгляд Энн, полный мольбы, истолковать которую мне оказалось не по силам. Она повела рукой в дальний угол комнаты – подальше от всех. Я присоединился к ней там, и мы притворились, будто разглядываем портрет семейства Логан, написанный Оукшеттом[228] акриловыми красками.

– Я только что видела Дэви, – негромко сказала она. – Что с ним?

– А, – ответил я. – Устал немного, только и всего. Ты, наверное, знаешь также, что он… что у него было сегодня свидание с Кларой.

– О нет…

– Они попали под дождь. Ничего страшного. Просто слегка вымотался. Кстати, Макс уверен, что Клара чудесным образом пошла на поправку.

– Да? – Энн горестно покачала головой. – Дэви упомянул о ссоре с Саймоном, но больше ничего не сказал. Что случилось?

– Ты могла бы принять это, Энн, подобно всем прочим. Сопротивление бессмысленно. Этот мальчик – чудотворец. И сомнений быть не может. Ты не согласна?

Она попыталась что-то сказать.

– Ты с этим не согласна? – медленно повторил я. Энн заглянула мне в лицо, и у нее перехватило дыхание.

– Ох, Тед! – прошептала она. – Ох, Тед, какое же ты чудо!

И она, точно ребенок, подергала меня за рукав.

– Я знала, что могу положиться на тебя. Знала!

– Положиться на Теда? – послышался голос Оливера. – Вот уж во что затрудняюсь поверить. – И он протянул Энн стаканчик с джином.

– Тед такой ангел, он пообещал свозить завтра близнецов в Брокдиш[229], чтобы они посмотрели полеты воздушных шаров, – весело сообщила Энни. – Так мило с его стороны.

– Воздушные шары в Брокдише? А ты не боишься, что они зашьют подштанники Теда и напустят в них горячего воздуха?

– Нет, Оливер, – ответил я. – Они привезут оттуда нейлоновую, выполненную в полный рост копию твоего «эго» и попросят тебя побеседовать с ней на произвольную тему, вот что они сделают.

– Остроумные реплики тебе не очень даются, любовь моя, – сказал Оливер. – Какие-то громоздкие они у тебя получаются.

Наконец появились Ребекка, Патриция и Саймон. Патриция, входя, послала мне, тайком от всех, улыбку. Она размышляет над моим предложением, подумал я. Прелесть какая.

II

– Сегодня за стол должны были усесться двенадцать человек, – объявила Энни, пока мы перетекали в столовую. – Но Джейн так и не приехала, а Дэвид и Клара решили лечь пораньше. Так что Макс, Оливер, Мери и Саймон садятся по эту сторону стола, а Ребекка, Тед и Патриция – по ту.

– Темно, как зимой, – заметил, задергивая шторы, Майкл.

– Уютно, – отозвался Оливер.

– Мрачновато, – сказал я.

Первым блюдом оказалась копченая гусиная грудка, и разговор тек ни шатко ни валко, пока Патриция не спросила, по-прежнему ли здорова Сирень.

– С ней все хорошо, – ответил Саймон. – Абсолютно все.

– Поразительно, – сказала Патриция. – И ведь ветеринар был так уверен, правда? Отравление крестовником. Я посмотрела в библиотеке. Хроническое состояние, вызывающее необратимое повреждение печени. Как же Сирень смогла поправиться?

Саймон промямлил нечто о том, что и ветеринары иногда ошибаются.

– Мы должны взглянуть фактам в лицо, Энн, – сказала Мери. – Я знаю, ты не любишь об этом говорить, но что-то сказать надо же, верно? Помимо всего прочего, мы с Максом так благодарны Дэви.

Нож Саймона, разрезавший гусиную грудку, с визгом проехался по тарелке.

– Я очень рада, что вы счастливы, – ответила Энн. – И рада, что счастлива Клара.

– И Оливер, – вставил Макс. – Оливер тоже счастлив.

– О да, – подтвердил Оливер. – Счастлив. Я снова способен лопать любую дрянь и без опасений глушить водочку.

– И я счастлива, – сказала Ребекка. – Счастлива за дочь.

– Да и вы тоже должны быть счастливы, Энн, Майкл? Счастливы за Эдварда. – Это уже Патриция.

– А Саймон – за Сирень, – напомнила Мери. Саймон неловко покивал.

– И как глупо ничего об этом не говорить! – продолжала Мери, глаза у нее сияли. – Как будто тут какая-то преступная тайна, а не удивительное, удивительное чудо, которое сделало всех счастливыми!

Я с лязгом опустил вилку и нож на тарелку. Сейчас. Самое подходящее время.

– Не хочется мне справлять нужду прямо на вашем параде, – сказал я, – но я ни хрена не счастлив. Ну просто ни хрена. На самом деле я несчастен, как проклятый грешник.

– Конечно, ты несчастен, старый говнюк, – грянул Оливер. – И поделом тебе. Христос всемогущий, ну что ты за человек!

– Тише, тише! – Майкл ударил ладонью о стол. – Что происходит? Мы все-таки за обеденным столом. Прошу вас!

– Прости, Майкл. Ты здесь хозяин, каждое твое слово закон, и все же я думаю, что Эдвард Засранец Уоллис получил то, что ему причитается.

– Слушайте, слушайте, – раздался слева от меня голос Ребекки.

Оливер ткнул в меня ложкой:

– Ты же все еще не веришь в способности Дэви, так, Тед?

Я глянул через стол на Энн и пожал плечами:

– Если тебе это интересно, скажу. Нет, я не верю в чудесные способности Дэви.

– Видите! Он просто не может с ними смириться. – Голос Оливера звучал уже почти на октаву выше. – Ему, как и всем нам, предоставлен единственный шанс, шанс, который большинству людей не выпадает и за тысячу жизней, он получил единственный шанс одним махом вытянуть себя из болота, в котором он вязнет все эти годы, единственный шанс поднять глаза и увидеть красоту всего сущего, и какова же его реакция? «Я ни хрена не счастлив. Я несчастен, как проклятый грешник». Конечно, он не счастлив. Пережитое нами за эту неделю есть ни больше ни меньше как божественное откровение. Божественное, мать его, откровение, и всем нам по силам постичь его, постичь и восславить. В нас всех присутствует хотя бы малая частица смирения, позволяющая нам кричать и плакать от незаслуженной радости. Во всех, кроме озлобленного, упрямого, слепого как крот и глухого как пень Теда Неверующего.

Слезы стояли в его глазах. Я смущенно глядел в тарелку.

– Прости, – сказал Оливер. – Прости, Тед. Факт остается фактом – я люблю тебя, глупое ты дерьмо.

Ты мой друг, и я люблю тебя. Мы все тебя любим. Но ты такой… такой…

– Да все в порядке, Оливер, – сказала Ребекка, – какой он, мы все прекрасно знаем. Речь о другом, дорогой, – продолжала она, повернувшись ко мне, – почему ты не хочешь принять то, что видишь? Почему тебе так трудно взглянуть правде в лицо?

– Какой правде? – спросил я.

– Правде о том, – сказал Оливер, – что существует такая вещь, как Благодать.

– Правде о том, – подхватила Ребекка, – что там, вне нас, действительно есть нечто.

– Меня не интересует, что есть там. Мне интересно, что есть тут. – И я пристукнул себя по груди.

– Господи! – Оливер бросил вилку. – Ну почему тебе непременно нужно говорить подобные вещи? Почему? Мы же не на долбаных дебатах учеников шестого класса находимся. Никто тут тебе награды за роскошные реплики не присудит.

– Должен сказать, – произнес Макс, – немного странно, что именно на поэта, не на кого-нибудь другого, все происшедшее никакого впечатления не произвело. Что случилось с твоим чувством таинственного, с воображением?

– О нет, – ответил я, – решительно ничего странного тут нет. Если бы меня интересовали тайны и воображение, я подался бы в физики. Я стал поэтом как раз потому, что человек я очень земной. Я хорошо управляюсь лишь с тем, что могу попробовать на вкус, увидеть, услышать, унюхать и ощупать.

– Ну вот, мать его, он опять за свое, опять Памела Дребаный Парадокс…

– Это вовсе не парадокс, Оливер.

– Так чего ты, в таком случае, приперся сюда? Просто чтобы поливать всех нас холодной водой? Если ты не способен относиться к этому серьезно, зачем пытаться порушить наше счастье?

– Разумеется, я отношусь к этому серьезно. Более чем, уверяю тебя. Джейн – моя крестная дочь, Дэви – крестный сын. Хочешь, верь, хочешь, не верь, но для меня это очень серьезно. Очень и очень.

– Но тогда почему же… – начала Ребекка, однако ее перебила Энн.

– Я позвонила Подмору, – сказала она. – И предпочла бы, чтобы в его присутствии мы ничего больше не говорили.

Пока Подмор собирал тарелки и обносил нас главным блюдом, все мы сидели, храня натужное молчание. Я осушил два больших бокала вина. Мне было жарко, неуютно. Сидевший напротив Оливер то бросал на меня гневные взгляды, то сочувственно покачивал головой. Я почувствовал себя тронутым, когда он сказал, что любит меня.

Майкл хмурился, покручивая в пальцах винный бокал. Время от времени он удивленно поглядывал на меня. Саймон был багров, он явно чувствовал себя не в своей тарелке. Объединенные общими узами Макс, Мери, Ребекка и Патриция громко чирикали о погоде и политике. Каждое их дурацкое замечание, похоже, целило в меня, словно вызывая на битву с их единым фронтом. Все это сильно смахивало на школьный бойкот.

Наконец Подмор удалился.

– Время пошло, – объявил Оливер. – Второй раунд.

– Тедвард, – начал, разрезая жареную картофелину, Майкл. – Я не понимаю. Ты действительно отвергаешь все? Все, что я тебе рассказал?

– Речь не об этом, Майкл. Я не отвергаю ничего из сказанного тобой об отце, ничего, что ты…

– Оу, оу! – вмешался Оливер. – Молли Минуточку. О Майкловом отце?

Я глянул на Майкла, тот пожал плечами и кивнул, соглашаясь. И я рассказал об Альберте Бененстоке, о его лошадях и о денщике Бенко. Для Энн или Ребекки все это новостью, очевидно, не было, но прочих, даже Саймона, мой рассказ поразил.

– Ну вот видите! – сказала, пихнув меня локтем, Патриция. – Это наследственное. Передается через поколение. Это все наследственное.

– О, в этом я не сомневаюсь, – ответил я. – Больше того, даже уверен.

– Так в чем же ты сомневаешься-то, господи прости? – спросил в совершенном отчаянии Оливер.

– Знаете, давайте я заодно уж объясню и причину, по которой здесь оказался. Меня попросили об этом.

– Попросили?

– Джейн. Пару недель назад я столкнулся с ней в Лондоне. И она рассказала мне… ну, не так уж и много она рассказала. Сказала, что ее лейкемия прошла, что, когда она месяц назад была в Суэффорде, здесь случилось нечто вроде чуда. Вот и все. Она хотела, чтобы остальное я выяснил сам.

– Что ты и сделал.

– Что я и сделал.

– Так в чем же проблема? – спросил Майкл.

– Да ни в чем. Никакой проблемы тут нет.

– А Дэви? – поинтересовался Оливер. – Что ты думаешь о Дэви?

– Тебе действительно хочется это узнать?

– Да! – взвизгнул Оливер.

– Спокойнее, Оливер, – сказал Майкл.

Нотку истерии в голосе Оливера я различил хорошо. И потому старался говорить по возможности ровно и бесстрастно. Я и вправду не представлял, как они отреагируют на то, что я собирался сказать.

– Я думаю, что Дэви… Дверь отворилась.

– Что такое, Подмор? – спросила Энни тоном недвусмысленно резким – для нее, разумеется.

– Прошу прощения, леди Энн. Лорда Логана просят подойти к телефону в его кабинете.

Досада, овладевшая всеми, кто сидел за столом, была безмерной. А я почувствовал облегчение. Эта помеха давала мне несколько минут, чтобы собраться с мыслями и хоть как-то упорядочить то, что я намеревался сказать. Будь у меня листок бумаги и карандаш, я бы, наверное, набросал подобие тезисов. Старый анальный Тед.

Майкл встал.

– Проклятье, – сказал он. – Простите. Если звонят в кабинет, значит, скорее всего, из Америки и по срочному делу. Постараюсь управиться побыстрее. Пожалуйста, дождись меня, Тед. Я хочу услышать все, что ты имеешь сказать.

Мы провели в молчании три удрученные минуты. Я проглотил еще бокал вина – под всеобщими неодобрительными взглядами.

Майкл вернулся, закрыл за собой дверь.

– Прошу меня простить, – произнес он, усаживаясь. – Пожалуйста, Тед, продолжай.

– О чем я говорил?

– Господи помилуй, уже надрался, – сказал Оливер. – Ты собирался, Тедди, облагодетельствовать нас твоим экспертным заключением касательно Дэви.

– Да, правильно. Ну-с, я думаю, главная суть дела такова: Дэвид – мальчик ранимый и гордый.

Макс расхохотался, прочие тоже. Оливер презрительно фыркнул:

– И все, что ли? «Дэвид – мальчик ранимый и гордый». Конец анализа. По-моему, ты сказал достаточно, дорогой. Если и есть тут кто-нибудь ранимый и гордый, так это Тед Уоллис. Слишком ранимый и гордый, чтобы поверить во что-либо, противоречащее его дурацкой теории, или признать свою неправоту, даже когда он сам ее видит.

– Довольно, Оливер! – с такой яростью, что все подскочили на стульях, произнес Майкл. – Я хочу услышать, что скажет Тед. Теперь хочу сильнее, чем когда-либо. Почему – ты скоро узнаешь. А пока сиди тихо.

Я озадаченно взглянул на него. Он ответил мне взглядом, полным огромной силы и – по-моему, я уже тогда это сообразил – страха. Теперь-то, задним числом, я понимаю, что это определенно был страх. В то время я его взгляда не понял.

– Ну хорошо, – медленно начал я, – как я уже сказал, Дэвид горд и раним. Он любит поэзию, любит то, что считает Природой – с прописной «П». Он не настолько умен, как ему хотелось бы, но, с другой стороны, кто же из нас не таков? Не глуп, понимаете, достаточно умен, чтобы различать ценные и серьезные идеи и сходить с ума от того, что они ему не по зубам. Поскольку столь многое из ценимого им ему объять умом не удается, он воображает, будто способен ухватывать суть вещей посредством интуиции или с помощью некоего фундаментального посредника, чего-то вроде природного духа. Он не может поверить, что Бог, наделив его чувствительностью, позволяющей откликаться на идеи и красоту, не даровал при этом ни умственной оснастки, ни артистического таланта, которые позволяют вести в этой сфере деятельную жизнь. Думаю, все мы знакомы с пятнадцатилетними мальчиками. Было бы странно и даже страшно, если бы Дэвид оказался таким умным и не по летам зрелым, каким ему хочется быть. Ум развивается, как и любая другая часть души или тела. Дэви, однако ж, отличается от большинства детей чрезмерной ранимостью. Некоторые ранимые дети страдают в молчании. Но Дэви еще и чрезмерно горд. И то, что он не способен удовлетворить собственным требованиям, ему ненавистно. Он не может это снести. Что и довело его до прискорбной и опасной истерии. Кое-кто из ранимых и гордых детей, попав в подобное положение, выдумывает себе родителей-миллионеров. Однако отец Дэви и так уже миллионер, стало быть, для него это не выход. Другие тешатся фантазиями о том, что они на самом деле подкидыши, или пришельцы, или специальные агенты, или обладают способностью летать, или становиться невидимыми, или просто какими-то сверхъестественными способностями. Последнее Дэвид и выбрал. Сверхъестественные способности. Как правило, это не страшно, поскольку при нормальных обстоятельствах все, кто окружает такого ребенка, начинают его поддразнивать или прямо объясняют ему, что он заблуждается. Вы же все подыгрываете ему, что и нелепо, и безответственно, и, по-моему, крайне опасно. Истерия Дэви разрасталась и разрасталась, в результате охватив весь дом.

Я вдосталь отхлебнул из бокала с кларетом.

Первым молчание нарушил, разумеется, Оливер. Он смотрел на меня неверящим взглядом.

– Как ты можешь сидеть здесь и говорить такое? Мы же все знаем, что мы видели.

– Нет, не знаете, – сказал я. – Вы и отдаленнейшего представления не имеете о том, что видели. Уж поверьте мне. Никакими необычайными способностями Дэвид не обладает. И никакого чуда в том, что он сделал или может сделать, нет. Он очень, очень, очень заурядный ребенок с далеко не заурядными, как я уже сказал, гордостью и ранимостью…

За дверью послышался какой-то шум, и все мы опять настороженно умолкли. Дверь не шевельнулась.

– Войдите! – крикнул Майкл.

Никакого ответа. Сердито прищелкнув языком, Майкл подошел к двери и распахнул ее. Коридор был пуст. Майкл глянул направо-налево.

– Ох, милый, – сказала Энн, – ты думаешь, это Подмор подслушивал?

– Скорее всего, просто ветер, – ответил Майкл, закрыв дверь и вернувшись к столу. – Опять гроза приближается.

И верно, за окнами и в дымоходах уже начал завывать ветер.

– Продолжай, Тед, – взбешенно рыкнул Оливер. – По-моему, ты объяснял нам, какие мы все безответственные и нелепые и какой очень, очень, очень заурядный ребенок Дэви.

– Очень заурядный ребенок, относиться к которому следует с великой добротой и пониманием, потому что иначе его ожидает истерический хаос.

– Но ты же сам себе противоречишь, – вступил Макс. – Ты только что признал, что способности, которыми обладал отец Майкла, могли передаться по наследству, а теперь говоришь, что никаких таких способностей и не существует.

– Ничего подобного я не говорил.

– Он пьян, – сказала Ребекка. – Если кто и нуждается в доброте и понимании, так это ты, Тед.

– Я от своей доли не отказываюсь, это верно, – ответил я.

– Все мы умеем изображать, сидя в гостиной, психологов, ведь так, Тед? – продолжала Ребекка. – Мы бы могли, например, попробовать разобраться в душе стареющего поэта.

– Вот именно, – подхватил Оливер, – человека, уверенного, что духовность находится в его и только в его компетенции. Человека, который думает, будто об искусстве и бесконечности имеют представление одни только брюзги с волосатыми задницами, хлещущие крепкие напитки и разбирающиеся в Эзре Паунде. Человека, столько корячившегося над своими стихами, что даже разработал теорию, которая отрицает саму возможность вдохновения в других. «Если мне пришлось барахтаться в грязи, потея и тужась, значит, должны и все прочие». Ведь такова твоя великая «философия», верно? А при виде невинного ребенка, несущего людям благодать, как свободный божественный дар, тебя просто удушье начинает давить, так?

– Ты можешь считать меня лишенным какой бы то ни было благодати, – сказал я, – но ты должен…

– Благодати, дорогуша? Да почему мы вообще должны вспоминать о ней, когда глядим на тебя? Собственное твое вдохновение иссякло многие годы назад, с тех пор ты просто живешь за его счет. И поскольку ты сам – старый уродливый мошенник, все, в чем присутствует хоть какая-то красота и подлинность, непременно должно осмеиваться и отвергаться. Благодать? Боже милостивый, нет.

– Давайте на время оставим его характер в покое, – произнес Макс с такой решительностью, точно он ставил на место совет своих директоров, – и сосредоточимся на фактах. Ты же не отрицаешь, Тед, что жизнь Эдварда была спасена?

– Нет, – ответил я. – Должен признать, что этого я отрицать не могу.

– А Сирень? – сказал Оливер. – А Джейн? А я? А Клара? Нас ты отрицаешь? Да взгляни же ты на то, что находится прямо под твоим толстым носом, голубчик!

– Хорошо, Оливер, успокойся, – сказал Майкл. – Давай напрямик, Тед. Ты говоришь, что никакими способностями мой сын не обладает?

– Нет! – воскликнул я. – Нет, этого я не говорю! Я считаю его замечательным, чудесным мальчиком. Думаю, что он сам по себе чудо. Не волшебник, но человек достаточно незаурядный, чтобы выглядеть чудом в этом мире. Думаю, ему присущи способности столь же редкостные, сколь и прекрасные.

– Я сейчас с ума сойду! – произнесла, вцепляясь себе в волосы, Патриция. – Минуту назад вы сказали: «Никакими необычайными способностями Дэвид не обладает. Он очень, очень, очень заурядный ребенок». Точные ваши слова. А полминуты спустя…

– Я не отказываюсь ни от одного из сказанных мной слов, – объявил я.

Ответом на подобную увертливость был всеобщий вопль гнева, сменившийся потрясенным молчанием, когда за дело взялась Энн.

– Да замолчите вы все! – крикнула она. – Вы же попросту ничего не поняли! Ничего! Твердите, будто Тед не способен увидеть истину у себя под носом, но это не Тед таков, а вы, вы сами. Каждый из вас. Тед совершенно прав. Все, что он сказал, абсолютно верно и последовательно, а вы просто его не слышите.

– Энни! Любовь моя, я не понимаю! – Майкл ошарашенно уставился через стол на жену.

– Прости, Майкл, – сказал я. – Я вас слегка разыграл.

– Разыграл? Ты нас разыграл?

– Ну, не то чтобы разыграл. Скорее поддался соблазну поквитаться за полученные от вас оскорбления. Позволив вам не понять, о чем я говорю. Ты спросил, обладает ли твой сын какими-либо способностями, и я ответил, что обладает. Ты просто не понял, только Энни и поняла, что я говорил не о Дэви.

Но до него все равно не дошло. И ни до кого другого.

– Не о Дэви?

– Нет, – сказал я. – Я говорил о Саймоне.

– Что? – Оливер резко развернулся к Саймону, замершему в тревоге и ошеломлении, не донеся вилку до открытого рта.

– Ой, послушайте… – сказал он. – Не надо, дядя Тед… я хочу сказать…

– Прости, Саймон, – ответил я, – но провозгласить истину необходимо.

Энн, наклонясь, положила ладонь на руку Саймона.

– Тед! Энни! Объясните… пожалуйста, растолкуйте мне, что происходит, – взмолился Майкл.

– Ты сам видел, Майкл, как все началось два года назад, – сказал я. – Будем пока называть это первым чудом. Ты вошел в комнату, в которой лежал, задыхаясь, почти лишившись от астмы чувств, Эдвард. Саймон делал то, что сделал бы на его месте любой нормальный человек. Он делал Эдварду искусственное дыхание. Массировал его ребра. Через несколько секунд сентиментальный, истеричный Дэвид, напуганный совершаемым братом насилием и абсолютно не понимающий, для чего оно нужно, оттолкнул его. Он положил ладонь на грудь Эдварда, как раз когда вошли вы с Энн, и в этот же миг принесла плоды оказанная Саймоном и достойная всяческого одобрения первая помощь – Эдвард закашлялся и залепетал. Ты видишь положенную на грудь ладонь и тут же вспоминаешь отца, который, несмотря на его очевидный здравый смысл, едва не одурачил сам себя, почти уверовав, что сотворил нечто необычайное с больной ногой своего денщика. Через некоторое время ты рассказываешь эту историю Дэви, и глупый мальчишка, который и руку-то на грудь брата положил, скорее всего, только затем, чтобы проверить, бьется ли у того сердце, или еще ради чего-то столь же бесполезного, проникается верой в то, что он унаследовал мистические способности своего деда.

– Но… но таким образом можно объяснить все что угодно, – сказала Патриция. Впрочем, в голосе ее обозначилась некоторая неуверенность.

– Объяснение заката не лишает его красоты, – сказал я. – Да оно не для того и дается. Саймон заботлив, практичен, несентиментален и добр. И к тому же напрочь лишен эгоизма. Ему и в голову не пришло ставить сделанное себе в заслугу или требовать благодарности. С другой стороны, Дэви… ну, подумайте сами. Просто вспомните последовательность событий. Майкл и Энни решили, что чудотворное исцеление Эдварда следует сохранить в тайне. Майкл – потому что не хотел, чтобы сына травили или боялись, как это было с Альбертом; Энни – понимая, что Майкл поверил в чудо и эта вера ублажает его чувство семейной гордости. К тому же Энни боялась, что Майкл может подумать, будто она в каком-то смысле завидует несомненному дару Дэви. Что, разумеется, он и подумал. Верно, Майкл?

Майкл кивнул.

– А получилось следующее. Несмотря на договор о секретности и молчании, сведения о способностях Дэви просочились наружу. Как? Это я вам скажу. Дэви сам позаботился, чтобы они просочились, вот как. Я недавно получил письмо от Джейн. «Когда Дэви впервые рассказал мне, как излечил Эдварда…» – написала она. Дэви ничуть не хотелось, чтобы его волшебные дарования остались непризнанными. Джейн рассказала о них Патриции и Ребекке, те – Максу, Мери и Оливеру. Так Дэви уведомил о своем статусе целителя и чудотворца весь клятый мир.

– Если можно, я, пожалуй, пойду, хорошо? – привставая из-за стола, произнес Саймон. Пока я говорил, он впадал во все большее смятение и беспокойство.

– Нет, Саймон… прошу тебя, – сказал Майкл. – Я тебя прошу, останься.

Саймон неохотно плюхнулся обратно на стул. Все смотрели на него, а он этого на дух не переносил.

– Так вы утверждаете, что на самом деле все эти исцеления дело рук Саймона? – спросила Патриция. – Что это он унаследовал дар деда?

– Саймон определенно унаследовал способности Альберта Бененстока, – ответил я.

– Саймон. Целитель… – Майкл покачал головой.

Саймон, бедняга, просто корчился от смущения.

– Майкл, ты что, не в состоянии понять, о чем я тебе толкую? – спросил я. – Дед Саймона не был целителем. Его способности сводились к спокойной доброте, дружелюбию, достоинству, самоотверженности, отваге, честности и здравому смыслу. Ты можешь считать все это скучной прозой, но что такое поэзия, как не концентрированная проза? Качества, которыми обладал Альберт Бененсток, могут казаться скучными, как кусок угля, но, собираясь все вместе, концентрируясь в одном человеке, они облагораживают друг друга и обращаются в алмаз. Вот их и унаследовал Саймон. Тебе что, мало?

Им этого было мало.

– Простите, что я все об одном и том же, – сказала Патриция, – но, Тед, вы обходите стороной один очевидный момент. А как же Джейн, Сирень, Оливер, Клара?

– Точно, – сказал Оливер. – Если честность и спокойная доброта способны излечивать лейкемию и разрушенную печень, тогда, полагаю, следует оповестить об этом весь божий свет, не так ли?

Я налил себе еще один бокал вина. Уже целый галлон его плескался у меня в желудке. Вино вместе с необъяснимой нервозностью и накачиваемым в кровь адреналином привели к тому, что в кишках у меня запузырились и захлюпали газы.

– Дэви действительно верил, что способен исцелять болезни, – сказал я, подавляя желание пукнуть. – Думаю, в этом мы можем не сомневаться. Он состряпал некую фантастическую нелепицу насчет того, что должен быть чистым, дабы канализировать свою мистическую энергию.

– Чистым? – переспросил Майкл.

Вот теперь мне придется по-настоящему туго.

– Подозреваю, он каким-то образом обнаружил – возможно, выхаживая пострадавших животных, – что одним только наложением рук добиться излечения удается далеко не всегда. И тогда он разработал причудливую теорию. Ключевые слова такие: чистота и естественность. Бог весть, что он под ними подразумевал. Думаю, ничего более последовательного и убедительного, чем то, что подразумевает под ними любой сочинитель рекламных текстов. Дэви решил, что должен быть чист и естественен, как животное. Чист и естественен – как божья коровка, разумеется, не как ее двоюродный братец, навозный жук. Чист и естественен, как газель, а не как гиена, которая выгрызает газели глаза и лакомится ее кишками. Его представления о чистоте и естественности, похоже, имели больше общего с викторианским сборником детских церковных гимнов, чем с реальным пониманием физического мира. Все полнится красой и светом, а ничего темного и грязного попросту не существует. Но, не забудьте, как раз в то время Дэви переживал половое созревание, а про это явление, темнее и грязнее коего не придумаешь, в викторианских гимнах ничего не сказано. К тому же Дэви оказался мальчиком ненасытимо чувственным. Те из сидящих здесь, кто принадлежит к мужскому полу, помнят, наверное, что творили с нами в пятнадцать лет наши гонады и гаметы. Что до меня, они не угомонились и по сей день, разве что подрастеряли былую способность впадать в неистовство по любому поводу. Дэви, обнаружив однажды утром, что не устоял перед эротическим сном, почувствовал себя униженным. Он столкнулся с проблемой. Почему Бог и Природа наполнили его тело жидкостью столь гадкой? Как может он оставаться чистым, этаким хорошеньким лютиком, когда внутри у него поселился бьющий струей кошмар? Он рассудил так. Семя есть животворящий дух. Если он станет избегать похотливых извержений этого духа, тот сохранит чистоту, более того, обратится в самую чистую, самую сильнодействующую субстанцию, какую только можно вообразить. И Дэви решил, что его семя… надеюсь, ты готова к этому, Энни… есть совершенное средство целительства. Когда в Суэффорде появилась его кузина Джейн, Дэви представился идеальный случай проверить справедливость своих верований лабораторным путем. Он убедил Джейн в том, что одного наложения рук недостаточно, что он должен напитать ее своим духом. Метод, который находили бесценным многие основатели религиозных культов. В случае Дэви желанию и страстям отводилось место второстепенное, я совершенно искренне верю, что он руководствовался одним лишь стремлением исцелить и помочь.

– Ох, Дэви… – прошептала Энни. Об этой особенности сыновней миссии она ничего не знала, и я, прилюдно открывая ей глаза, чувствовал себя свиньей.

– Прости, но должен сказать, что, скорее всего, он проделал тот же трюк и с Сиренью, – добавил я.

Нижние челюсти всех и каждого попадали в тарелки, а Оливер начал метать в меня мысленные кинжалы.

– И только Оливер может поведать вам, – сказал я, считая, что он это заслужил, – какая метода использовалась в его случае.

Все лица обратились к нему. Бедный Оливер, притворщиком он всегда был никудышным.

– Послушайте, – облизав губы, произнес он. – Ведь мы же все верили, так? Некоторые из нас верят и сейчас. Все сказанное Тедом основано на нетерпимости и побочных обстоятельствах. Он так ничего и не доказал.

– Ты совратил моего сына? – осведомился Майкл.

– Нет, чтоб я сдох, это он меня совратил! Он сказал мне… Иисусе, когда вот так это излагаешь, получается полный абсурд… Ладно, если ты хочешь, чтобы я описал происшедшее на языке, понятном Уоллису, то да, Дэви поимел меня в зад. И мне стало лучше, разве не так? И опять-таки, это был Дэви. Саймон ко мне даже близко не подходил. Я с этим охламоном за всю неделю и двумя словами не перемолвился. Все Дэви! Конечно, Дэви. Какого дьявола вы слушаете этого толстого проходимца? И как насчет Джейн и Сирени?

Мери и Макс обменялись полными ужаса взглядами. Это они о Кларе вспомнили, бедняжки.

– Насчет Сирени могу объяснить, – сказал я. – Боюсь, во всей этой истории повинен исключительно я.

– Ты? – Майкл нахмурился.

– Да, преглупейшая вышла штука. Я нынче вечером позвонил коновалу, Найджелу Огдену. Попросил его подтвердить, что Сирень действительно страдала от отравления крестовником. Он сказал, что ее подавленность, кровотечение изо рта, бесцельное кружение на месте, потребность то и дело прислоняться к стене, боли в животе, утрату аппетита, понос, жуткую жажду – в общем, все – ничем другим объяснить невозможно. Но меня, видите ли, когда я принимал нынче вечером ванну, посетило вдохновение. Как Архимеда. Я, может, и не ветеринар, но в том, что я пьяница, мне никто не откажет. А что, если, спросил я у него, что, если Сирень напилась? Нарезалась самым настоящим образом? Ударилась во все тяжкие и налилась по самую гриву? Он подумал-подумал и сказал, что пьяной лошади до сей поры не встречал, однако симптомы опьянения вполне могут быть схожими с теми, какие он наблюдал у Сирени. Выпивка, по его представлениям, плохо действует на лошадей еще и потому, что им очень трудно блевать. Правда, это не объясняет кровотечения изо рта. Однако у меня имелся ответ и на это. Не буду рассказывать вам о причинах, но рано утром, на второй день моего пребывания здесь, я выбросил в кадку в западном парке – там, где после того паслись Сирень и ее четвероногие друзья, – полную бутылку солодового виски десятилетней выдержки.

– Что вы сделали? – ахнула Патриция.

– Да, я понимаю, смахивает на бред сумасшедшего, однако в ту минуту этот поступок представлялся мне правильным. Мы можем обсудить его позже. Суть в том, что, принимая ванну, я вдруг вспомнил то утро, и все встало по местам. Перед обедом я тайком сбегал туда и заглянул в кадку. Бутылка разбилась, виски вытекло. На осколках еще сохранились следы крови. Сирень, с ее безупречным вкусом, должно быть, обнаружила позавчера неожиданное сокровище и всю вторую половину дня выхлебывала, высасывала и вылизывала его. Ей никогда еще не случалось полакомиться ячменем, принявшим обличье столь приятное. Думаю, и вам приятно будет услышать, что употребила она не всю бутылку, однако выпила достаточно, чтобы от души повеселиться и познакомиться с настоящим жестоким похмельем. Все проще простого.

Некоторое время все молча взирали на меня. Потом Саймона одолел смех.

– Напилась! – прыснул он. – Значит, Сирень напилась. А знаете, я ведь и думал, что крестовник тут ни при чем. Мы с Алеком целый день обшаривали поле, потому что там он и растет. Надо же было проверить. Гербицид использовать без толку, потому что от него, как ни странно, это растение лишь начинает казаться лошадям еще более вкусным. Напилась!

Оливер ударил кулаком по столу.

– Ладно! – рявкнул он, лицо его было белым от гнева. – Может, и так. Может быть. Но…

– Клара, – трагическим тоном перебил его Макс. – Как насчет Клары? Ты хочешь сказать, что мальчишка посмел…

Тут следовало быть осторожным.

– Рад сообщить тебе, что Дэви не пытался проделать с Кларой то, что проделал с Джейн, Оливером и Сиренью. Он попробовал скормить ей некое снадобье, имеющее отношение к его духу… – Я решил, что это достаточно близко к истине, чтобы оказаться приемлемым, а уж как они поймут сказанное – буквально или метафорически, – это их забота. – Однако ему помешал Саймон. Что вы себе думали, посылая бедную девочку к Дэви, я и вообразить не могу.

– Мы хотели как лучше, – беспомощно пролепетала Мери. – Это казалось таким правильным.

– Послушайте, я не собираюсь читать вам нотации, – сказал я, – но более затурканного существа, чем Клара, я в жизни своей не встречал. Вы с исчерпывающей ясностью даете всем понять, что стыдитесь ее, вы на людях корите ее за неуклюжесть, отчего таковая, естественным образом, возрастает десятикратно, и, на мой взгляд, вы совершенно ничем не показываете ей, что любите ее или получаете удовольствие от ее общества.

– Да как ты смеешь? – взвился Макс. – Как ты смеешь, черт подери?

– Ой, Макс, угомонись, он прав, и ты это знаешь, – сказала Мери. – Конечно, прав. Клара не отвечает твоим представлениям об идеальной наследнице, и тебя это бесит.

Макс хотел было парировать, но публичная свара с женой явно не отвечала его представлениям о себе, и потому он только пожал плечами и вновь погрузился в молчание.

– За последнюю неделю Саймон сотворил с Кларой чудо, – продолжал я. – Он подрядил ее помогать в конюшне, кормить цыплят, выгуливать щенков, он купался с ней в озере. Он внушил девочке веру в себя и показал, что любит ее без всяких оговорок.

– Нет, ну правда, я же ничего… – забормотал Саймон.

– Сегодняшний случай с Дэви сильно ее потряс, – продолжал я. – Она сказала мне об этом, когда я перед самым обедом заглянул в ее комнату.

– Надо же, какой нам выпал хлопотный вечерок, а? – произнес Оливер. – Совершенный…

– Как, собственно, выглядел этот «случай»? – перебила его Мери.

– Ну, как я уже говорил, Дэви бывает очень настойчивым. Это ее испугало. Да еще и унизило, сколько я понимаю. Вы посылали Клару к врачам, к психиатрам, в особые летние лагеря и религиозные приюты, словно она больна и безумна почище взбесившейся собаки. А теперь еще и велели отправиться с Дэви в лес, чтобы он там лечил ее, точно прокаженную. Саймон случайно наткнулся на них и увел Клару. Он сказал девочке, что в ней абсолютно ничего неправильного нет. Что обожает ее именно такой, какая она есть, и что если она посмеет хоть что-то в себе изменить, он ее никогда не простит. Конечно, она преклоняется перед Саймоном, она впервые в жизни почувствовала себя любимой, просто, по-человечески любимой. И думаю, это действительно чудо.

Мери смотрела на Саймона.

– Послушайте… – сказал он. По лицу его текли крупные слезы. – Вы не… не сердитесь на Дэви. Он же ничего плохого не думал. Просто старался помочь. Он не испорченный или еще что. Просто запутался, вот и все.

Энн погладила его по руке. Теперь Оливера просто трясло.

– Да что с вами со всеми такое? – вскричал он. – Самое-то важное ты все равно не объяснил. Джейн. Да и не можешь объяснить, ведь не можешь?

Я примирительно пожал плечами:

– Бывают же и ремиссии, Оливер.

– Ремиссии бывают! Бывает, и хлеба обращаются в рыб. Бывает, покойники ходят. Бывает, что свинья летает. Херня это твое «бывают ремиссии»!

– О Джейн могу сказать я, – произнес Майкл голосом столь тяжким, что все лица повернулись к нему. – Мне очень жаль, Бекс. Тот телефонный звонок. Джейн умерла. В больнице. Не просыпаясь. Я должен был подождать, пока не услышу, что скажет Тед.

Я уставился в винный стакан. Наверное, где-то в глубине моего сознания шевелилась догадка о чем-то дурном. Особенно когда я думал о чрезмерно радостных словах, которыми заканчивалось ее последнее письмо. «Улыбайтесь! Мы любимы. Мы любимы. Все будет замечательно. Все сияет. Все именно так, как только может и должно быть». Глупенькая девочка.

– Давайте уйдем отсюда, – сказала Энн. – Не думаю, что нам захочется съесть еще что-нибудь.

Молча поднялись мы из-за стола и перешли в гостиную. Майкл утешал плачущую у него на плече Ребекку, я обнимал за плечи Патрицию.

Я чувствовал себя странно виноватым, как будто именно то, что я разрушил чары Дэви, вызвало смерть Джейн и внезапно погрузило весь дом в горе. Мы расселись по софам, стоящим вокруг большой центральной оттоманки, на которую все печально уставились, чтобы не встречаться друг с другом глазами. Дождь, хлеставший за стенами дома, и ветер, бивший в окна, придавали нашей нахохленной компании сходство с группкой глядящих в огонь пещерных людей.

– Сегодня утром у нее был рецидив, – сказал наконец Майкл. – Она думала, что это какая-то ошибка. И все твердила врачам, что чувствует себя хорошо, что ей нужно в Норфолк. А вечером умерла, в десять минут восьмого.

Десять восьмого. Именно в этот миг у меня в голове мелькнуло воспоминание о брошенной в кадку бутылке виски. Ой, сократись, Тед, сказал я себе. Держи себя в руках, старина.

– И ведь все это время, – говорил Майкл, – все это время она считала себя здоровой. Так и не попрощалась ни с кем, потому что думала, будто исцелена.

– А я! – воскликнул неспособный больше сдерживаться Оливер. – Как же я? Я же вылечился, разве не так?

– Ах, Оливер, – ответил я. – Ты и в самом деле выбросил таблетки?

– Я в них не нуждаюсь. Не нужны мне никакие долбаные таблетки. Это ты можешь понять?

– Чего ж ты тогда сегодня вечером кричал у себя в спальне от боли?

– Я не кричал от боли, я… Бедный старый прохвост.

– Я стонал от боли, – выдавил он наконец, пытаясь сохранить остатки достоинства. – Тут есть разница.

– Я пошлю кого-нибудь в Норидж за таблетками, – сказал Майкл.

– Это всего лишь стенокардия, – отозвался Оливер. – Если я волью в себя достаточно водки, чтобы заглушить боль, таблетки подождут до утра.

Энни выскользнула из гостиной, а Оливер поднял на меня покрасневшие глаза.

– Ну зачем, Тед? Зачем тебе нужно было все нам испортить? Ведь это могло быть правдой. Почему ты не позволил этому быть правдой?

– Ах, Оливер, не знаю. Ты же у нас священник, не я. Может, это как-то связано с предоставленной человеку возможностью самому управляться со своими делами?

– А какая прекрасная была мысль. Она нам надежду давала.

– Ты только не воображай, – сказал я, – что невозможность вылечить тебя наложением рук или вспрыскиванием святого семени делает жизнь и мир безнадежными. Если тебе хочется поболтать о воздействии Благодати, давай займемся Саймоном.

– Ой, ну пожалуйста… – Саймон встал. – Дядя Тед, не надо больше так обо мне говорить. Пожалуйста.

Я помахал ему:

– Прости, старина. Для тебя это было испытанием. Но ты еще увидишь – чем старее становишься, тем меньше начинаешь бояться сентиментальных речей. Я не хотел тебя смутить.

– Я пойду прогуляю Соду, – сказал он, пятясь к выходу.

– Хорошая мысль. Саймон остановился в дверях:

– Э-э, тетя Ребекка. Я очень сожалею о Джейн. Примите мои… ну, вы понимаете. Глубочайшие…

Он повернулся, однако путь ему преградила Энни.

– Саймон! – испуганно сказала она. – Дэви нет в его комнате.

III

Первая мысль Мери Клиффорд была о дочери.

– А Клара? – возопила она. Бессмысленная баба. Как будто Дэви мог похитить ее или ускакать с беспомощной девицей, привязанной лассо к седлу и бьющейся в попытках освободиться, в Гретна-Грин[230]. Сильно сомневаюсь, что ему захочется еще хоть раз в жизни увидеть Клару и ее торчащие зубы.

– Клара в постели, крепко спит, – ответила Энни.

– Тедвард, – сказал Майкл. – Тот шум за дверью столовой…

Та же непрошеная мысль явилась и мне. Если Дэвид подслушал, как я напыщенно и безжалостно анализирую его расстроенную психику, тогда Господу одному ведомо, какой могла быть его реакция. Какая же я все-таки бестактная задница, какая безнадежно бестактная задница.

– О дьявол, – сказал я. – Далеко уйти в такую ночь он не мог. Просто не справился бы. В его-то состоянии.

– Состоянии? – Энни вцепилась мне в руку. – Что значит «состоянии»?

– Нет времени объяснять, – ответил я. – Дэви сегодня поранился. Ничего страшного, но ему лучше лежать в постели.

– Пап, – сказал Саймон, – давайте вы с мамой, Мери, Ребеккой и Патрицией обыщете дом. А я возьму Соду, и мы пошарим вокруг.

Саймон отвел меня с Максом в охотничью гардеробную, где все мы облачились в резиновые сапоги и непромокаемые куртки, а также взяли по фонарю.

Оснастившись подобным образом, мы прошествовали через кухню к задней двери, изумив своим видом кухонную обслугу. Поскольку замыкающим был я, именно меня, из всех членов команды, и остановил Подмор.

– Что-нибудь случилось, мистер Уоллис?

– Все хорошо, старина. Решили поискать закопанное сокровище. Развлечение у нас такое.

На кухонном дворе Саймон крикнул нам, перекрывая рев ветра и шипение дождя:

– Сначала на псарню. Возьмем Соду.

Мы с Максом согласно кивнули и потопали за ним на зады дома. Дождевая вода уже струями текла у меня по загривку.

– Ты действительно думаешь, что он мог убежать? – спросил меня Макс.

– Понятия не имею, – ответил я. – Господи, надеюсь, что нет. Но если он подслушивал под дверью, когда я говорил о нем, то мог почувствовать, что не в силах смотреть всем нам в глаза.

– Так что у него за рана такая?

– Ну, – сказал я, – твоя дочь его укусила. Макс кивнул:

– Понятно. Да, все понятно. И ведь самое глупое, никогда я это маленькое дерьмо не любил. Всегда с облегчением думал о том, что мой крестный сын не он, а Саймон. Надо было слушаться инстинкта.

– Никакое он не дерьмо, – ответил я, нащупывая капюшон куртки. – Разве его вина, что каждый внушал ему, будто он Иисус Христос?

Добрались до псарни. Соду держали отдельно от биглей, лаявших и скуливших, сбившись в крытой части строения. Мы с Максом поговорили с ними, объяснили, что гроза штука безвредная, даже веселая, Саймон тем временем вывел Соду и пристегнул к ее ошейнику длинный поводок.

– У нее превосходный нюх, – сказал он. – Мы с Дэви с ней даже в прятки играли. В поиски беглого каторжника и прочее. Ну, вы понимаете.

Он наклонился к Соде и заговорил с ней в негромких, взволнованных тонах, какие человек приберегает для общения с собаками:

– Ищи Дэви, Сода! Давай, девочка, ищи Дэви! Ищи Дэви! Куда он пошел, Сода? Куда пошел?

Сода подпрыгивала и гавкала от восторга. Ей и в голову не приходило задуматься, какого хрена мы решили играть в подобные игры поздно ночью, да еще и в разгар грозы. Полагаю, если ты собака и привыкла видеть людей, со страшной скоростью пролетающих мимо в металлических ящиках, разглядывающих за завтраком большие листы бумаги и дышащих дымом через маленькие белые трубочки, представители этой породы животных ничем уже тебя удивить не могут.

Следом за Содой и Саймоном мы вышли на двор псарни и обогнули дом. Сода, пыхтя и всхрапывая, тыкалась носом в землю. Время от времени она описывала, следуя за ложным запахом, широкую дугу и опять возвращалась к нам.

– Пока ничего, – сказал Саймон.

Я глянул на окна дома и увидел, что в каждой комнате каждого этажа горит свет. Похоже, внутреннему поисковому отряду удача тоже пока не улыбнулась. Интересно, наберутся ли они смелости попросить помощи у слуг.

Как только мы приблизились к парадным дверям, Сода принялась обнюхивать ступеньки, взволнованно лаять и лихорадочно бегать по кругу.

– Похоже, что-то нашла, – сказал Саймон. – Давай, девочка! Найди Дэви! Найди Дэви!

Сода дважды тявкнула и так рванула к передней лужайке, что Саймон с трудом удержал поводок. Макс по-спринтерски понесся за ними, желая показать, что еще способен держаться вровень со спаниелем и семнадцатилетним мальчишкой. Я повалил следом, трусцой более ленивой, и догнал всю троицу в конце лужайки. Фонари Макса и Саймона рыскали туда-сюда, однако света, чтобы увидеть, что никаких признаков Дэвида здесь нет, хватало и так. Возможно, он перебрался через канаву и ушел в парк. Я побывал там в начале вечера, разглядывал кадку с виски. Эта ассоциация натолкнула меня на мысль.

– Ложная тревога, – сказал Саймон. Сода гавкала и яростно кружила в канаве.

– Подожди-ка, – сказал я. – Я уже был здесь на прошлой неделе, утром.

– И что? – спросил Макс.

– Понимаете, я шел через лужайку по отпечаткам ног в росе, и именно здесь они исчезли. Я никак не мог понять, в чем дело. Это как раз в то утро, когда я забрался в парк и выбросил бутылку виски. Думаю, я немного помешался тогда. Следы добрались досюда и вдруг пропали.

Саймон окинул взглядом лужайку, потом уставился в канаву, по которой все еще отчаянно металась Сода, гавкая точно припадочная. Он соскользнул вниз и крикнул Соде:

– Ищи Дэви! Давай, девочка! Найди его, найди Дэви!

Сода зашлась в возбужденном лае и заскребла лапами берег. Мгновение Саймон смотрел на нее, потом, ухватив за ошейник, оттянул Соду назад.

– Смотрите! – крикнул он, указывая пальцем. – Вот здесь!

Мы все еще оставались на лужайке, поэтому Макс лег на живот, заглянул вниз и повел лучом фонаря по черте в дерне, на которую указывал Саймон, по ломаной линии, образующей три стороны большого квадрата.

Саймон вцепился в траву, потянул. Тяжелый прямоугольник дерна, примерно три на три фута, начал отделяться от берега. Верхняя его сторона осталась не прорезанной, образуя подобие дверных петель, но Саймон тянул и тянул, пока не отодрал весь прямоугольник от земли. Мы с Максом, согнувшись, помогли поднять его и сбросить в канаву, к ногам Саймона.

Едва открылся вход в тайник, Сода попыталась запрыгнуть в него, но Саймон ее удержал:

– Нельзя, Сода. Нельзя. Умница, девочка, хорошая девочка. Оставайся здесь.

Он направил в яму луч фонаря.

Мы с Максом, лежа на траве, заглянули в туннель, прорезанный в береге прямо под нами, и увидели две босые, перепачканные в грязи ступни, которые высветил фонарь Саймона.

– Как он там? – крикнул я вниз. – Как он? Саймон ухватился за лодыжки, потянул.

– Не знаю, – ответил он. – Мне одному не справиться.

Мы соскочили в канаву. Макс светил нам фонарем, а мы с Саймоном потихоньку тащили Дэви наружу. Совершенно голый, он лежал в тесноватом для него туннеле, вытянувшись во всю его длину. Отдушины, если бы Дэви позаботился их соорудить, все равно залило бы дождем и забило землей. Больше часа, подумал я, он здесь пролежать не смог бы. Из туннеля несло пугающим смрадом, земля в нем раскисла, обратившись в грязь.

Со стороны дома донеслись топот и крики. Майкл с Энн бежали через лужайку, за ними, чуть приотстав, – Ребекка, Патриция и Мери.

– Вы нашли его? – крикнула Энн. – Где он?

Они заглянули в канаву, на дно которой мы с Саймоном уже уложили тело Дэвида. Сода слизывала грязь с его рук и постанывала, как ржавая калитка.

– Откуда эта повязка? – спросил Майкл. – На ней кровь! Господи, что он пытался с собой сделать?

– На сей счет не волнуйся, – сказал я.

– Он же не дышит, – взвыла Энни. – Майкл, у него глаза закрыты, он не дышит.

Саймон взял Дэвида за одну лежавшую вдоль тела руку, я ухватился за другую. Мы подняли их, закинули за голову Дэви. Мы проделали это несколько раз, поначалу медленно, потом все быстрей и быстрей. Затем Саймон положил обе ладони на грудь Дэвида и стал раз за разом нажимать на нее всем своим весом. Энни заплакала.

В конце концов Саймон, покачав головой, защемил одной рукой нос Дэвида, а другой открыл ему рот. Он наклонился и с силой вдул воздух в легкие брата.

IV

– Послушайте, ну какого же хрена, вы что, быстрее идти не можете? – прорычал я. – Я и так уж опоздал на десять минут.

– Тогда мы бегом, – ответил Роман. – Да, сэр, помчимся как оглашенные.

Они проскочили мимо меня, пронеслись по тротуару, свернули налево и скрылись из виду на Грейт-Мальборо-стрит.

Когда тремя минутами позже я нагнал их, они бегали вокруг фонарного столба на задах «Маркс энд Спенсер», а при моем приближении уставились себе на запястья, на воображаемые часы.

– Я буду вон там, – сказал я. – В том доме. Это займет не больше получаса.

– Тут на Оксфорд-стрит есть один «Макдоналдс», – сказал Дэви.

– Ага. Можно мы пойдем туда и съедим по «биг-маку»?

– А по десяти не хочешь?

– Да ну, пап! До школы всего неделя осталась.

– Ладно-ладно. Расклянчился. Вот… – я протянул каждому по пятерке. – И не блюйте на улице.

– Давай там и встретимся. Это прямо на Оксфорд-стрит.

– Пока…

Я перешел через улицу, нажал на кнопку звонка.

– Тед Уоллис к Лайонелу Грину.

– Третий этаж.

Грин ничего особенно нового сказать мне не мог – сверх того, что уже рассказал Майкл, душеприказчик.

– В общем и целом собственность состоит из дома в Южном Кенсингтоне, четырехсот тысяч фунтов в ценных бумагах и ста тридцати тысяч на счету в Челсийском отделении банка «Куттс».

– Немало.

– Ценные бумаги вы предпочли бы продать?

– Не уверен.

Если я пожертвую все это какому-нибудь обществу по борьбе с лейкемией, то рано или поздно пожалею об этом. Жесты штука хорошая, но в животе от них полнее не становится. К тому же такой поступок выглядел бы самодовольным и слащавым.

– Поскольку вы – единственный наследник, решать вам.

– Да. Это я понимаю.

– А дом, мистер Уоллис? Его продавать будете?

– Жить в нем я определенно не собираюсь, – ответил я. – Видели бы вы, какие там обои.

– Я получил также распоряжение вручить вам это письмо, – добавил Грин, протягивая мне конверт. Почерк меня перепугал, прошло какое-то время, прежде чем я смог разобрать хоть слово. Грин тактично отвернулся, чтобы я не читал письмо у него на глазах.

Дорогой Тед!

Мне так жаль. Не могу понять, что происходит. Мне нужно, чтобы Вы прислали ко мне в больницу Дэви. Я вдруг совсем ослабела. Это лишено смысла. Лишено какого бы то ни было смысла.

Врачи твердят, что это лейкемия, но мы же знаем, это не так, верно? Знаем, что они наверняка заблуждаются.

Спасибо Вам за все Ваши письма, за то, что Вы вкладываете в эту работу всю душу. Я не ошиблась, послав Вас, и не забыла о нашей договоренности. Я составила новое завещание, которое засвидетельствовали медицинские сестры. Потратьте эти деньги на то, чтобы дар Дэви стал известным всему миру.

Как только получите это письмо, приезжайте с Дэви. Он снова все поправит.

С любовью, Джейн.

– Насколько я знаю, – сказал Грин, – она скончалась не более чем через полчаса после того, как написала его. Так грустно. У меня брат умер от лейкемии. Ужасная болезнь.

– Ужасная, – сказал я, вставая.

– Еще два небольших дела перед тем, как вы уйдете, мистер Уоллис. У меня здесь ключи от Онслоу-Террис. Возьмете?

– Думаю, да. Там есть кой-какие бумаги, которые я должен просмотреть.

И я задумался над странным обычаем, согласно которому письма, счета, весь бесполезный бумажный сор, оставшийся от человека, вдруг облагораживается, обретая в самое мгновение его смерти титул «Бумаги». А всякое барахло, вроде ключей от дома, становится, натурально, «Имуществом».

Грин, церемонно склонив голову, протянул мне ключи.

– А второе? – спросил я.

– Второе дело вот в чем, – ответил он и, робко улыбнувшись, взял со стола книгу. – Не могли бы вы оказать мне неоценимую услугу, подписав мой экземпляр ваших «Избранных сочинений»?

Мальчики сидели на втором этаже «ресторана», как ему угодно себя называть.

– Все путем, пап?

– Да, спасибо, – сказал я. – Господи, неужели вам и вправду это нравится?

– Нет, пап, – ответил Роман, – мы поедаем их потому, что они нам ненавистны. Черт, конечно, нравится. Возьми себе тоже.

– Нет, я, пожалуй, не стану.

– Давайте, Тед, – подстрекательским тоном произнес Дэви. – Надо же хотя бы попробовать. Иначе у вас не будет права их критиковать.

– Ой, да иди ты…

– Я сбегаю вниз, куплю вам один, – сказал он.

– А почему он официантку не позвал? – спросил я, глядя, как Дэвид скатывается по лестнице.

– Да ладно тебе, пап, – сказал Роман. – Не притворяйся более невежественным, чем ты есть.

– Хм.

– Знаешь, Дэви ни разу в жизни не пробовал «биг-мака», не считая последних двух недель.

– Да, знаю, – ответил я.

– А теперь его за уши не оттянешь.

– Роман, – сказал я.

– А?

– Я знаю, у нас с тобой не было особых возможностей как следует поговорить о чем-либо, но я просто хочу сказать…

– Что? – Он рыгнул.

– Ну, просто хочу сказать, как чертовски здорово, что ты рядом. Я и не понимал, какой… какой ты отличный малый.

Он улыбнулся.

– Пап, ты смотришь слишком много дурацких американских телефильмов.

– Я видел столько же американских телефильмов, сколько съел больших «маков», – отозвался я. – По крайности, дай мне попробовать быть отцом, как бы плохо у меня это ни получалось. В общем-то, дело вот в чем. Я знаю, Элен сплавляет тебя в Лондон, только когда они с Брайаном отправляются в августовский отпуск, но если тебе вдруг захочется пожить у меня в какое-то другое время, то…

– Да, я бы не против, – сказал он.

– Умница.

– Так какие у нас планы на остаток дня?

– Ну, у меня, видишь ли, день расписан довольно плотно. Через полчаса я должен появиться в клубе «Каркун». Меня хочет видеть твоя сестра Леонора. Похоже, ее ухажер выставил бедняжку.

– Опять?

– Опять. И теперь ей негде жить. Я, вероятно, смогу подыскать для нее дом. После этого у меня свидание с издателем.

– Ты снова пишешь стихи?

– На сей раз роман, основанный на… на одной мысли, которая посетила меня месяц назад, когда я гостил в Суэффорде.

– И сколько времени это займет?

– Понятия не имею. Никогда не писал романов.

– Нет, свидание. С человеком из издательства. Сколько времени оно займет?

– О, полагаю, не более получаса. Зато потом я просто обязан смотаться в больницу, к Оливеру.

– Ничего себе, а мы-то что будем делать все это время?

– Ну да. Я к этому и подбираюсь. Так, погоди-ка… протяни руку. – Я вытащил бумажник. – Думаю, тридцати фунтов на брата для этого хватит.

– Да уж будь уверен! – сказал Роман. – А для чего – для этого?

– Задание на сегодня, – сказал я, отсчитывая в его ладонь шесть десятифунтовых бумажек. – Вы оба отправляетесь на Бруэр-стрит и пытаетесь протыриться на какой-нибудь фильм погрязнее или на постельное шоу. В виде доказательства принесете мне корешки билетов.

– А какая награда ожидает нас, если мы преуспеем?

– Наградой, Роман, неблагодарный ты ублюдок, будет наслаждение, которое вы получите от грязного фильма или постельного шоу. Мало тебе?

– Ладно. Твоя взяла.

– Отлично.

– Хотя, не понимаю, в чем смысл-то? – спросил, засовывая деньги в карман, Роман. – Просто позлить маму? Так она вряд ли об этом когда узнает.

– К твоей матери это решительно никакого отношения не имеет. Если тебе так хочется знать, это делается для блага ваших бессмертных душ.

– Хорошо. Я просто спросил.

– А кроме того, вашей парочке придется подыскать себе занятие и на вечер. Мы с Патрицией обедаем в «Ле Каприс»; возможно, потом она захочет заглянуть ко мне.

– Тогда нам понадобится больше тридцати фунтов.

– Ты – один из тех редких людей, – сказал я, вручая ему еще четыре десятки, – которых можно, не рискуя ошибиться, называть «сукиными детьми».

– Ваш «биг-мак», сэр, – произнес Дэви, ставя передо мной на стол пластмассовый поднос. – С «обычной картошкой» и «диет-колой».

– А вилка где? – возмутился я.

– Пальцы – вот естественная вилка, – ответил он и улыбнулся, смутившись.

Вскрыв полистероловую коробочку, я мрачно уставился на ее содержимое.

– Я что, и вправду должен это есть?

– Да, сэр, обязаны! – отозвались они.

– Неплохой трюк, – посоветовал Дэви, – состоит в том, чтобы высыпать картошку на откинутую крышку коробки. Вот так. Здорово, верно?

Я поднес булочку к носу, принюхался:

– Что это за розовый соус?

– О, этого никто не знает. Наиболее строго охраняемый секрет во всем мире.

Я впился зубами в теплую, вязкую мешанину. Мальчики с тревогой наблюдали за мной – точно лаборанты, следящие за морской свинкой.

– Ну как, пап? Что скажешь?

– Абсолютно омерзительно.

– Так, может, еще один? – предложил Дэви.

– А то! – отозвался я.

Об авторе

В британском справочнике «Кто есть Кто» Стивен Фрай охарактеризован так: писатель, актер и комедиант. Все так и есть, но только писательство для Фрая – отнюдь не побочное занятие, как для многих звезд кино и сцены. Стивен Фрай – писатель из настоящих. Хотя в общественном восприятии он, конечно же, прежде всего – актер первой величины (достаточно вспомнить его Дживза из телефильма «Дживз и Вустер»). Фрай – желанный гость на телевидении, для которого его комический дар что манна небесная, и один из самых востребованных британских киноактеров (его Оскар Уайльд признан лучшим за всю историю кинематографа).

Стивен Фрай – и сам в какой-то степени Оскар Уайльд от индустрии развлечений. В начале 80-х, еще учась в Кембридже, он подвизался в комической труппе «Рампа» и в ее составе поработал актером и сценаристом. В 1984 году он адаптировал для сцены мюзикл Ноэля Гея «Я и моя девушка», собравший огромную кассу. И 27-летний Фрай проснулся знаменитым.

С тех пор Фрай успел засветиться во всех жанрах британского массмедиа: он написал четыре романа-бестселлера, ведет колонку в «Дейли телеграф», пишет в журналы, выступает на радио, постоянно снимается на ТВ, а также является ректором Университета Данди, фанатом-«шерлокианцем» и энтузиастом Интернета (его страница одна из самых элегантных в сети). На телевидении звездной ролью Фрая стал Дживз в известном и у нас телесериале «Дживз и Вустер» по рассказам П. Г. Вудхауза, а из кинематографических появлений можно упомянуть «Рыбку по имени Ванда», «IQ», «Друзей Питера», «Госфорд-парк». И все же самой звездной ролью Фрая остается Оскар Уайльд в фильме «Уайльд».

Но истинный Стивен Фрай – это не только блестящие киноработы, но и четыре превосходных романа, написанных за десять лет и все как один получивших признание как у публики, так и у высоколобой лондонской критики. Совсем неплохо для комедианта, пусть даже и сверхудачливого.

Фрай мелькает на телеэкране, в фильмах и всевозможных светских вечеринках, но при этом остается одним из самых загадочных людей нынешней Англии. Как человек умный и тонкий, он прекрасно научился использовать светский лоск для маскировки своей внутренней жизни. Внешняя жизнь Фрая – беспрерывный водоворот, он не расстается с ноутбуком (новый сценарий), его мобильник беспрерывно звонит («Полетом валькирий» Вагнера), его дни расписаны по минутам (запись на Би-би-си, колонка в «Дейли телеграф», съемки в последнем фильме Олт-мена «Госфорд-парк»), он читает аудиоверсию «Гарри Поттера» (фанаты последнего обмирают от восторга и обожествляют Фрая), его наперебой заманивают к себе английские аристократы и арабские шейхи, а все папарацци Британии мечтают хоть что-то разнюхать о его личной жизни (в которой Фрай – крайне неортодоксальная личность, в 80-х он наложил на себя путы добровольного «целибата», сосредоточившись на писательстве и лицедействе).

И при таком расписании Фрай умудряется выкроить неделю-другую, чтобы отправиться в Перу – посмотреть на южноамериканских медведей (только что Фрай выпустил книгу о медведях, где превосходные снимки подкрепляются глубоким знанием предмета).

Стивен Фрай – человек-загадка и человек-оркестр. Никто не знает, что скрывается за маской удачливого актера и светского любимца, и никто не слышал от него ни единой фальшивой ноты. За его блестящей карьерой кроется сложная и не самая банальная судьба. Трудно поверить, глядя на нынешнего гедониста Фрая, что когда-то он был беден и мошенничал с кредитками, пытался покончить с собой и лечился в психиатрической клинике, бежал в Нью-Йорк из любимого Лондона.

Время от времени Фрай исчезает, затворяется в своем загородном доме, куда вхожи только близкие друзья. Актер и шоумен уступают место вдумчивому и серьезному писателю. Сам Фрай признается, что никогда не вынес бы светской круговерти, если бы не мог периодически уединяться, – точно так же, как не смог бы писать, если бы не заряжался брызгами своего актерства.

Примечания

1

Друг – это второе «я» (лат.).

2

Перевод В. Топорова.

3

Подразумевается, вероятно, консервативный клуб «Карлтон». • Здесь и далее примеч. перев.

4

Вест-Энд – фешенебельный район на западе Лондона.

5

Самолюбие; гордость; чувство собственного достоинства.

6

Джованни Чимабуэ (ок. 1240 – ок. 1302) – итальянский художник эпохи Проторенессанса.

7

Томази ди Лампедуза (1896-1957) – итальянский писатель, автор знаменитого романа «Леопард».

8

Лондонская воскресная газета консервативного направления.

9

Сеть супермаркетов.

10

«Ивнинг стандард» – ежедневная лондонская вечерняя газета консервативного направления.

11

Джон Рэндалл Брэтби (1928-1992) – английский художник.

12

Марка бурбона, производимого в штате Кентукки, США.

13

Марки шотландского виски.

14

Дорогие лондонские парфюмерные магазины.

15

Улица в Сохо.

16

Бессменный пресс-секретарь Маргарет Тэтчер во все 11 лет ее пребывания па посту премьер-министра Великобритании.

17

Литературное течение пятидесятых годов.

18

На улицах Кенсингтон-Хай-стрит и Бромптон-роуд расположены самые фешенебельные магазины Лондона.

19

Парк в Южном Кенсингтоне.

20

«Макаллан» и «Лафройг» – дорогие сорта шотландского солодового виски.

21

Дорогие французские духи.

22

Персонаж фильма «Кто подставил Кролика Роджера», женщина-вамп.

23

Рон Хаббард (1911 – 1986) – американский философ и писатель, создатель «дианетики» и «сайентологии».

24

Барон лорд Джон Кэм Хобхаус (1786-1869) – английский литератор и политический деятель, близкий друг Байрона.

25

Барон лорд Фредерик Лейтон (1830-1896) – исторический живописец, пользовавшийся в Викторианскую эпоху большой популярностью.

26

Джованни Баггиста Тьеполо (1696-1770) – итальянский живописец венецианской школы.

27

Компания, производящая дорогие канцелярские принадлежности. Ее магазин па Бонд-стрит, одной из главных торговых улиц Лондона, был открыт еще в 1887 г.

28

Эдмонд Хойл (1671 – 1769) – первый английский автор, описавший правила карточных игр. Фраза «согласно Хойлу» давно уже означает полное соответствие принятым правилам.

29

Английская компания, производящая охотничье и спортивное оружие.

30

Сорт дорогого шотландского виски 12-летней выдержки.

31

"Перде" - торговая марка стрелкового оружия, которое производится фирмой, основанной в середине XIX в. Томасом Перде. "Локс" - существующая с XIX в. шляпная фирма, основатели которой, Джеймс и Джордж Лок, сконструировали в 1850 г. первый «котелок».

32

Названная так по имени фирмы-производителя зеленая всепогодная куртка из вощеной ткани. Излюбленная одежда членов королевской семьи.

33

Расположенный в графстве Гэмпшир Нью-Форест (букв. «новый лес») был некогда традиционным местом королевской охоты.

34

Стен Лорел (1890-1965) и Оливер Харди (1890-1965) – голливудские комики 20-30-х годов.

35

Названия двух поэм Томаса Стерна Элиота (1888-1965).

36

«Четыре квартета» Элиота действительно навеяны последними квартетами Бетховена.

37

Уильям Вордсворт (1770-1850) – английский поэт-романтик.

38

Из сонета Уильяма Вордсворта (перевод В. Левика).

39

«Раскаленный свет в душной дымке / Не отражают, но поглощают серые камни». Т. С. Элиот. «Четыре квартета. Ист-Коукер» (перевод А. Сергеева).

40

Лондонское издательство.

41

Цитируется «Застольная песнь» Роберта Бернса «Забыть ли старую любовь» (перевод С. Маршака). Только у Бернса «топтать», а не «сдирать».

42

Цитируется ода Вордсворта «Видение бессмертия».

43

У. Вордсворт «Аббатство Тинтерн».

44

Линдсей Гордон Андерсон (1923-1994) – театральный и кинорежиссер.

45

Старинный городок в Южном Норфолке.

46

Диана Дорс (1931-1984) – английская кинозвезда 60-70-х годов.

47

Псевдоним английского писателя Сесила Уильямса Мерсера (1885-1960).

48

Сэр Ноэль Кауард (1899-1973) – английский драматург, режиссер, актер и композитор, автор популярных музыкальных комедий.

49

Совет Большого Лондона, лондонский муниципалитет, до 1997 г. находившийся в здании, соединяемом со зданием Парламента Вестминстерским мостом.

50

Существовало в VI-VIII вв на месте нынешних графств Норфолк и Суффолк.

51

Лесли Поулс Хартли (1885-1972) – английский писатель и критик.

52

В терцинах (итал.)

53

Гай Берджесс (1913-1983) – британский дипломат, завербованный советской разведкой еще в начале 30-х годов. Работал в британской разведке, затем в Министерстве иностранных дел. В 1951 г., опасаясь разоблачения, бежал из Англии. Скончался в Москве.

54

Поживем – увидим (фр.).

55

Главный город графства Норфолк.

56

Эту фамилию носили в XVIII – XIX вв. четыре английских художника – отец Джон Ландсир (1769-1852) и трое его сыновей, из которых последний, сэр Эдвин (1802-1873), был особенно популярен благодаря мастерским изображениям животных.

57

Стиль мебели XVIII в. – рококо с обилием тонкой резьбы. Назван по имени краснодеревщика Томаса Чиппендейла.

58

Стиль мебели, преимущественно красного дерева, XVIII в. Назван по имени краснодеревщика Джорджа Хепплуайта.

59

Имеется в виду шотландская провинция Спейсайд, в которой, кстати, и производится виски «Гленливет».

60

Сюжет взят из «Энеиды» Вергилия.

61

Эдвард («Тед») Хит (1902-1969) – руководитель знаменитого в 40-50-е годы английского джаз-оркестра.

62

Эдвард Хит (р. 1916) – премьер-министр Великобритании с 1970 по 1974 г.

63

Английский тележурналист и интервьюер.

64

Подразумевается «леттризм» – основанное в 1946 г. в Париже эстетическое течение, которое в любом искусстве ставит во главу угла букву (lettre).

65

Джон Скелтон (1460-1529) – английский поэт и ученый, известный своими сатирами.

66

Он улыбается слабо и кротко (нем.).

67

И так далее (лат.).

68

Лес в окрестностях городка Тетфорд в графстве Норфолк.

69

Почетное пожизненное звание, присваиваемое (вместе с ежегодным денежным вознаграждением) королевским двором видным поэтам.

70

Брайан Форбс (р. 1926) – английский кинорежиссер, сценарист и актер. Лоренс Гарли (1928-1973) – английский актер.

71

Аристократический район в центре Лондона.

72

Мэйфер – фешенебельный район лондонского Вест-Энда.

73

Купальное здание в древнеримском стиле, построенное знаменитым итальянским архитектором эпохи Возрождения Андреа Палладио (1508-1580) вблизи его родного города Виченца.

74

Старинный городок в Южном Норфолке.

75

Сэр Джон Бетчеман (1906-1984) – английский поэт, ставший в 1972 г. поэтом-лауреатом.

76

Религиозное течение «Нью-эйдж. Возникло, в частности, из теософии Блаватской и агни-йоги Рерихов и соединило в себе оккультизм, индуизм, гуруизм, буддизм Широкую популярность это учение приобрело в 70-х годах XX в..

77

Джозеф Редьярд Киплинг (1865-1936) – английский поэт и писатель, лауреат Нобелевской премии. Эзра Лумис Паунд (1885-1936) – американский поэт-модернист.

78

Джон Деннис Профьюмо, занимавший с 1960 по 1963 г. пост министра обороны Великобритании, оказался замешанным в громком скандале, связанном с его любовницей, моделью Кристиан Келли, подозревавшейся в шпионаже в пользу СССР.

79

Подразумевается «уотергейтское дело» – политический скандал, вызванный проникновением во время президентской кампании 1972 г. пяти взломщиков в помещение Национального комитета Демократической партии, находившееся в вашингтонском отеле «Уотергейт», и их арестом на месте преступления. Как выяснилось в дальнейшем, взломщики были связаны с комитетом за переизбрание на второй срок президента-республиканца Р. Никсона. Никсона переизбрали, однако в 1974 г. ему пришлось подать из-за этой истории в отставку.

80

Ежегодные скачки на ипподроме в г. Челтнеме, графство Глостершир.

81

Святая мать Юлиания из Нориджа (1342-1416) – мистически настроенная монахиня, написавшая книгу «Откровения Божественной любви».

82

Анонимное мистическое сочинение XIV в..

83

Выходящий раз в две недели информационный журнал прогрессивного толка, печатающий по преимуществу разнообразные рецензии и временами политические статьи.

84

Компания «Крафт» производит разного рода гастрономические продукты, преимущественно молочные и мясные.

85

Герой романа «Говардс-Энд» английского писателя Эдуарда Моргана Форстера (1879 – 1970).

86

Чарльз Обри Смит (1863-1948) – английский киноактер, приобретший особую популярность в 30-40-х годах.

87

Джон Китс (1795-1821) – английский поэт. Джон Клер (1793-1864) – английский поэт. Роберт Браунинг (1812-1889) – английский поэт. Альфред Теннисон (1809-1892) – английский поэт.

88

Начало стихотворения У. Вордсворта «Желтые нарциссы» (перевод И. Лихачева).

89

Дж. Китс, начало сонета «Впервые прочитав Гомера в переводе Чапмена» (перевод А. Ларина).

90

Начало стихотворения У. Вордсворта «Займется сердце…» (перевод А. Парина).

91

Заключительные строки «Оды греческой вазе» Дж. Китса (перевод. Г. Кружкова).

92

Раздражительному роду поэтов (лат.) – цитируется второе «Послание» Горация.

93

«Таймс литерари сапплемент», еженедельное литературное приложение к газете «Таймс», печатающее обзоры и рецензии.

94

Грегори Корсо (р. 1930) и Лоуренс Ферлингетти (р. 1919) – американские поэты-битники.

95

В буквальном смысле (фр.).

96

Перевод Е. Полецкой.

97

Персонажи книги Луизы Олкотт – и снятого по ней телесериала – «Маленькие женщины».

98

Город в графстве Оксфордшир.

99

Английский король (1491 – 1547), при котором Англия порвала с Римом, поскольку Папа не пожелал утвердить развод Генриха с первой его женой. Всего он был женат шесть раз, причем две его жены кончили свои дни на эшафоте по обвинению в неверности. Царствование этого короля вообще отмечено обилием казней.

100

Духовник Робина Гуда.

101

Персонаж фильма американского режиссера Френка Капра «Чудесная жизнь» – ангел, посланный под Рождество на Землю, чтобы предотвратить самоубийство неудачника, без которого мир серьезнейшим образом изменится к худшему.

102

Заключительные строки предсмертного стихотворения Р. Л. Стивенсона «Реквием».

103

Американская журналистка, автор скандальных биографий Жаклин Кеннеди, Нэнси Рейган и членов королевской семьи Великобритании.

104

Сам по себе (лат.).

105

Бертран Рассел (1872-1970) – английский философ, логик, математик и общественный деятель, один из основоположников позитивизма, лауреат Нобелевской премии по литературе (1950).

106

Джон Рассел (1792-1878) – премьер-министр Великобритании (1846-1852 и 1865-1866) – лидер Либеральной партии вигов.

107

Джон Черчилл Мальборо (1650-1722) – английский полководец и государственный деятель, ставший в 1702 г. герцогом.

108

Сэр Уинстон Леонард Спенсер Черчилль (1874-1965) – происходящий из герцогов Мальборо прославленный политический деятель, дважды занимавший пост премьер-министра Великобритании.

109

Два английских дворянских рода, давших немалое число государственных деятелей и ученых.

110

Харлан Сандерс (1890-1980) – основатель общенациональной сети кафе "Кентуккийские жареные цыплята», получивший от штата Кентукки почетный титул полковника, присваиваемый за особые заслуги.

111

Старый что двое малых (лат.).

112

Имена двух реально существующих английских критиков – литературного и театрального.

113

Серийная убийца, которая в 60-х годах вместе со своим любовником Яном Брэди замучила и зверски убила пятерых детей. Скончалась в тюрьме в ноябре 2002 г..

114

Английский писатель, режиссер и продюсер, составитель множества антологий, в том числе и антологии «Театральные анекдоты».

115

Площадь в Кенсингтоне.

116

Правоконсервативная газета «Дейли телеграф энд Морнинг пост».

117

Дэвид Мамет (р. 1947) – американский драматург и киносценарист.

118

Кроумер – приморский город в Норфолке.

119

Старинный городок в Норфолке.

120

В 1990 г. состоялся громкий процесс Косси против Соединенного Королевства. Транссексуал Косси требовал, чтобы его, уже сменившего пол, признали полноправной женщиной.

121

Улица в лондонском районе Мэйфер, на которой расположено множество картинных галерей.

122

Английская компания, производящая сельскохозяйственную технику.

123

Перевод Е. Полецкой.

124

Данстебл – старинный городок в графстве Бедфордшир.

125

Офицерский поясной ремень с портупеей, названный так по имени генерала Сэмюэля Брауна (1824-1901).

126

Джон Мейджор (р. 1943) – премьер-министр Великобритании с 1990 по 1997 г..

127

Сэр Дэвид (Фредерик) Аттенборо (р. 1926) – одно время руководивший на Би-би-си образовательными программами.

128

Услуга за услугу (лат.).

129

Прозвище Сары Фергюсон, герцогини Йоркской.

130

Небогатые районы в Южном Лондоне.

131

Высокое зеркало на шарнирах.

132

Строка из носящего то же название стихотворения английского поэта Томаса Мура (1779-1852).

133

В греческой мифологии – красивый мальчик, сын царя Теодама и нимфы Менодики. После того как Теодам был убит Гераклом, Гилас стал его возлюбленным и оруженосцем. Во время похода аргонавтов сошел на берег, чтобы зачерпнуть воды из источника, и наяды увлекли его в пучину.

134

Руперт Грейвс (р. 1963) – английский актер .

135

Обитавшее на территории нынешних Норфолка и Суффолка древнее кельтское племя, которое около 60 г. н э. безуспешно боролось с римлянами.

136

Бен Элтон (р. 1959) – английский актер, комедиограф и писатель.

137

Город в Уэльсе.

138

Рипон-Холл – духовная академия в Оксфорде, готовящая англиканских священников.

139

Роман английского писателя Уильяма Голдинга (1911-1993) – лауреата Нобелевской премии (1983).

140

«Фортнум энд Мейсон» – основанный в 1707 г. универсальный магазин на улице Пикадилли в Лондоне, торгующий экзотическими продовольственными товарами.

141

Филлимор-Гарденз – улица в Кенсингтоне.

142

Компания, производящая дезинфицирующие и моющие средства, а также предметы личной гигиены.

143

Сеть баров в крупнейших отелях мира.

144

Отель в Венеции, находящийся в дворце XVI в., принадлежавшем некогда дожу Андреа Гритти.

145

При слугах (фр.).

146

Дорогой (итал.).

147

Одна из самых дорогих гостиниц Лондона и, соответственно, ресторан.

148

Героиня комедийного радио-, а затем и телесериала «Испытания Мери Уайтхауз».

149

Букв. «Независимая» – лондонская газета.

150

Газета приверженцев «Христианской науки».

151

Букв. «Запасное ребро» – женский журнал.

152

Газета английских коммунистов.

153

Нежные чувства (фр.).

154

Роман английского писателя Ричарда Адамса (р. 1920), героями которого являются кролики.

155

Здесь каламбур: «therapist» (психиатр) и «the rapist» (насильник).

156

У. Шекспир. «Сонеты. XVIII» (перевод С. Степанова).

157

Опра Уинфри (р. 1954) – ведущая популярного американского телевизионного ток-шоу.

158

Созданная в 1983 г. американская телевикторина, самая популярная в истории телевидения, – прототип нашего «Поля чудес».

159

Кингз-колледж – это название носят несколько английских колледжей.

160

Галерея Тейт в Лондоне, собрание картин и скульптур художников XVI – XX вв..

161

Поход сторонников мира и ядерного разоружения, который проводится весной по маршруту Олдермастон (в этом местечке графства Беркшир находится Научно-исследовательский центр атомного оружия) – Лондон. Впервые состоялся в апреле 1958 г..

162

Кордебалет (фр.).

163

Окрестности площади Фицрой-сквер в Лондоне. Здесь жили такие знаменитости, как Джон Констебль, Карл Маркс, Бернард Шоу.

164

Квентин Крисп (1908-1999) – английский писатель и актер, один из первых гомосексуалистов, появившихся на английском телеэкране.

165

Укол при фехтовании.

166

Цитируется Леонардо да Винчи: «Ни принцы, ни папы не заставят Леонардо делать то, что находит он скучным или недостаточно прекрасным».

167

Ян Роберт Максвелл, настоящее имя Ян Людвик Хох (1923-1991) – британский медиамагнат, создавший международную империю средств массовой информации, развалившуюся после его загадочной смерти.

168

Граф Дуглас Хейг (1861-1928) – английский фельдмаршал. В Первую мировую войну командовал экспедиционными войсками во Франции.

169

Цикл из четырех опер Рихарда Вагнера (1813-1883).

170

Основанный в 1926 г. «Имперский химический трест», крупнейший в Великобритании и Западной Европе.

171

Первые из двух этих аристократических фамилий принадлежали людям, так или иначе связанным с Диз Бенджамином Дизраэли, графом Биконсфилд (1804-1881), евреем по происхождению, видным политиком и премьер-министром Англии в эпоху королевы Виктории. Все трое присутствуют в сборнике рассказов «Сказки Св. Остина» английского писателя П. Г. Вудхауза (1881-1975).

172

Христианка 12-13 лет, в I веке от Р. X. выданная римским властям отвергнутым ею ухажером и замученная, поскольку предпочла смерть отказу от веры или невинности.

173

Первая паровая машина (насос), созданная в 1712 г. английским кузнецом Томасом Ньюкоменом.

174

Подливка (фр.).

175

Главный злодей в «бондовском» фильме «Бриллианты навсегда».

176

Цитируется строка из написанной в 1912 г. маршевой песни «Долог путь до Типперери».

177

Джеймс Эддисон Бейкер (р. 1930) – государственный деятель США, возглавлял предвыборную президентскую кампанию Джорджа Буша-старшего.

178

Деклассированный, морально опустившийся человек (фр.).

179

Пригород Лондона.

180

Так называли молодых людей 50-х годов, которые подражали моде эпохи короля Эдуарда VII, правившего с 1901 по 1910г.

181

Парафраз заключительных строк «Предисловия» к поэме «Мильтон» английского поэта Уильяма Блейка (1757-1827).

182

Открытое общество с ограниченной ответственностью.

183

Строки из «Элегии, написанной на сельском кладбище» английского поэта Томаса Грея (1716-1771) (перевод В. Жуковского).

184

Шестой президент Израиля Хаим Герцог (1918-1997) никак не мог быть в 1923 г. автором зажигательных писаний. Скорее всего, здесь под этим именем объединены два человека – Теодор Герцль (1860-1904) – основатель политического сионизма, автор идеи переселения евреев в Израиль с целью создания собственного государства, и его соратник по сионистскому движению Хаим Вейцман (1874-1952), ставший впоследствии первым президентом Израиля.

185

Само слово «сабра» означает на иврите «кактус». В Израиле растет кактус «сабра», мякоть которого съедобна.

186

Прекрасная деревня (англ.).

187

Лесли Хауард (1893-1943) – английский актер и кинорежиссер.

188

Ноэль Пирс Кауард (1899-1973) – английский драматург.

189

Вечер 5 ноября, когда в Лондоне сожжением пугала и фейерверком отмечают раскрытие организованного Гаем Фоксом «Порохового заговора» (1605), цель которого состояла в том, чтобы взорвать с помощью пороха здание Парламента вместе с прибывшим в него королем Яковом I.

190

День скачек «дерби» на ипподроме «Эпсом-Дайне», названных по имени впервые устроившего их в 1780 г. графа Дерби.

191

Прозвище, данное английскому комическому актеру Джорджу Роуби (1869-1954).

192

Титул наследника британской короны.

193

«Сага о Форсайтах» Джона Голсуорси (нем.).

194

Ежедневная газета правоконсервативного направления.

195

Фамилия происходит от названия графства Мари в Шотландии.

196

В пору Английской буржуазной революции (XVII в.) «круглоголовыми» называли сторонников Кромвеля, а «кавалерами» – сторонников короля Карла I.

197

Женская организация, члены которой во время Второй мировой войны работали на фермах.

198

Подразумевается порода славящихся своей неутомимостью охотничьих собак – «терьеров Джека Расселла», названных так по имени человека, который вывел их еще в XIX в..

199

Американский актер-комик (р. 1920).

200

Американская певица и киноактриса (р. 1924).

201

Стихотворение Редьярда Киплинга.

202

Святая Бернадетта (1844-1879) – Мари Бернар из Лурда, которой в возрасте 14 лет несколько раз являлась Божья Матерь, указавшая ей целительный источник, ставший впоследствии местом паломничества.

203

«Иаков сказал Ревекке, матери своей: Исав, брат мой, человек косматый, а я человек гладкий» (Бытие, 27:11).

204

Улица на юго-западе Лондона, здесь расположены многие посольства.

205

Лесопарк на севере Лондона.

206

Генри Фюзели (1741-1825) – английский живописец швейцарского происхождения, создатель фантастических, мрачных полотен, повлиявших на сюрреалистов 1920-1930-х годов.

207

Член парламента от Либеральной партии.

208

Член парламента от партии лейбористов.

209

От лат. pudor – стыд, скромность.

210

Трущобный район Ливерпуля.

211

Искаженная цитата из Первой эпистолы «Опыта о человеке» английского поэта Александра Попа (1688-1744).

212

Клод Леви-Строс (р. 1908-1990) – французский антрополог и культуролог.

213

Маргарет Мид (1901-1978) – американский антрополог и этнолог, занимавшаяся, в частности, исследованиями взаимосвязей культуры общества и поведения личности.

214

Всем скопом (фр.).

215

Любовников (фр.).

216

Роберт Брюс (1247-1329) – шотландский король, боровшийся с владычеством англичан.

217

Сэр Алек Гиннесс (1914-2000) – выдающийся английский актер. Снимался не в «Звездном пути», а в «Звездных войнах».

218

Американская комедия с участием братьев Маркс (1933).

219

Пикантный соевый соус.

220

«Он сказал им: конечно, вы скажете Мне присловие: врач! исцели Самого Себя…» (Евангелие от Луки, 4:23)

221

Песня из мюзикла «Мери Поппиyc".

222

Песня из одноименного детского мюзикла.

223

Песня из мюзикла «Оливер».

224

Песня из одноименного фильма.

225

Улица, ведущая от Трафальгарской площади к Букингемскому дворцу.

226

Скрытая цитата из стихотворения Габриэля Россетти.

227

Блуждающий огонек (лат.).

228

Энтони Оукшетт – популярный английский портретист.

229

Старинный городок в Норфолке.

230

Пограничная шотландская деревня, куда традиционно приезжали из Англии влюбленные пары, чтобы быстро обвенчаться без установленных английским законом формальностей.

Content

Стивен Фрай
Гиппопотам

Предисловие

Глава первая

Глава вторая

I

II

Глава третья

I

II

III

IV

Глава четвертая

I

II

Зеленый человек

III

Глава пятая

I

II

III

IV

Глава шестая

I

II

III

IV

Глава седьмая

I

II

III

IV

Глава восьмая

Глава девятая

I

II

III

IV

Об авторе

Примечания