Светлана Борминская

ВЫ ПРОСИЛИ НЕСКРОМНОЙ СУДЬБЫ? ИЛИ РУССКИЙ ФАТУМ

– Чаще глядите на небо.

– Куда-куда?..

– На небо!

На крыше, на старом шифере, лежали крылья... Размера 46-го – как раз для маленького человека, проще говоря, ребенка лет двенадцати... Чуть пыльные, обтрепанные и желтоватые, словно владелец облетел половину Земли на них... Да что я такое говорю?.. Разве такое возможно?..

– Разум не обменяешь, но счастье-то можно дать? – бубнил один поп, а другой внимал.

– Человеку с глупой головой? Счастье?.. – не поверил первый.

– Счастье и глупому – не помеха! – отмахнулся поп.

Из Хоромного тупика они вышли на Боярскую улицу и поднялись по двум осыпающимся ступенькам к Непорочной церкви. Ее псевдосоломенные купола и много сизарей на растрескавшемся асфальте были известны на всю округу... Батюшки осенили себя крестами и вошли в древний храм, не забыв вытереть ноги о половик у порога.

Они не заметили необычайного явления – серебристых облаков над Москвой, так были увлечены своим разговором.

УЛИЦА ЦАНДЕРА

И через неделю в храм пророка Илии на три коротких дня спецрейсом из Аделаиды привезли «Иону – Счастье Лучезарное» и пол-Москвы сбежалось просить удачи для себя и собственных детушек.

Удивительно, но к концу первого дня очередь рассосалась – полил страшный дождь, когда остался всего час, который можно было еще просить у образа Ионы чего-нибудь хорошего для себя, перед иконой стояли только две бабули в фильдеперсовых чулках... Они попросили себе всего, чего им только грезилось и мерещилось, и пошли, то есть побежали по лужам, как молодые, под одним черным зонтом с двумя поломанными спицами.

Шли и смеялись, что, мол, еще, может быть, кому надо, а не знают люди – еще пятьдесят шесть минут можно счастья просить сегодня, а нет никого...

– Давай, кого увидим, тому – скажем! – договорились они, расставаясь на перекрестке, и припустили по лужам, каждая к своей панельной пятиэтажке.

НАТАША

Наташа Тупицына шла домой, проклиная судьбу. В авоське она несла три своих первых детектива.

– Мы такого не печатаем, это ж невозможно читать, женщина! – вернули ей папки в издательстве «Павлин». – И что за названия, а?.. «Я вас прощаю», «Бухты-барахты», о боже... А вот еще «Кошачья душонка», там разве про кошек?.. Мы про кошек не печатаем, вы же в серьезное издательство пришли, а не в «Нэшнл джиографик», неужели не ясно? – Дама-редактор отмахнулась от пухлых Наташиных папок. – Кто вам посоветовал эти дурацкие названия?..

– Я сама придумала, однажды вечером на кухне. – Наташа пожала плечами и, сложив папки в сумку, спустилась по крутой лестнице на улицу.

С неба капал мелкий дождь, надо было спешить домой, а путь предстоял неблизкий – издательство «Павлин» находилось на самой окраине Москвы. Вдобавок какой-то болван на черном «Майбахе» крайне оскорбительно обрызгал ее, заехав передним колесом в лужу. Наташа кротко посмотрела вслед вспыхнувшим габаритным огонькам, опустила голову и пошла к метро.

– Май – несчастливый месяц для меня, – вслух думала она, стремительно переступая в промокших босоножках. Дождь уже лил вовсю, а Наташа, как всегда, забыла зонтик дома. – На что я еще надеюсь, сама не пойму, – продолжала рассуждать она, забежав в метро. – Хоть бы кто объяснил, как надо жить, а то ничего у самой не получается!

К своему дому на улице Цандера Наташа подошла около половины восьмого вечера, не забыв про пельмени и хлеб для семьи. Было Наташе 34 года, и она давно перестала заботиться о фигуре, не говоря уж о лице, а чтобы придерживаться своего идеального веса, каковым считала 78 кг,– так вообще не помнила, когда о такой ерунде думала. Наташин вес свободно гулял между 100 и 120 килограммами, как медведь-шатун.

– Десять туда – десять обратно, – шутил Наташин муж, с удовольствием оглядывая статную супругу.

Да и какая разница?.. Мужчины в семье и так ценили Наташину красоту, независимо от тоннажа. Ведь в придачу ко всем своим маленьким недостаткам и весомым достоинствам Наташа была замужем за местным водопроводчиком.

Их семейный союз пришелся в год, когда Наташа с пятью тройками окончила Московский пищевой институт, а возвращаться в родной Таганрог означало забросить все мечты о творчестве и трудиться пищевым технологом где-нибудь на фабрике-кухне. Эта чушь с возвратом в Таганрог – к маме, казалась Наташе до того глупой и несвоевременной, что она решительно пошла искать мужа. Да-да, вот так встала и пошла. И далеко ей идти не пришлось: на крутой лестнице общежития пищевого института, в сакральной темноте, она столкнулась с каким-то крупным существом, зацепившись за него двумя пуговицами шелковой розовой блузки, которая просто рвалась в районе Наташиной груди...

Существо с оживленным матерком вытащило Наташу на свет божий у подъезда общежития и оказалось местным водопроводчиком, которого в институт к пищевикам пригласил деканат для починки неисправного женского туалета на третьем этаже.

– Ой-ой-ой, – сказал водопроводчик, – а я после армии таких, как вы, еще ни разу не встречал!..

– И не встретите, – строго сказала Наташа, отцепляя свои пуговицы от чужого мокрого комбинезона.

– Простите-извините. – Вытерев пятерню о грудь, мужчина пригладил светлые кудри на голове. Кудрей было ровно два – справа и слева от розовой лысины по одному кудрю. – Вова! – с радостью представился мужчина и пояснил, кивнув на общежитие пищевиков: – Сантехник этой богадельни.

– Наташа, – вынуждена была представиться Наташа и уже через пару месяцев стала носить потомственную фамилию Тупицыных, которой охотно поделился муж. Девичья ее фамилия – Будкина – никак не соответствовала Наташиным любовным стихам, которые публиковались в толстых литературных журналах в те годы.

Нельзя сказать, что с мужем Наташе не повезло, – он не пил, скорее ел. А через год с небольшим у четы Тупицыных родился сын Павлик.

– У меня растет мальчик, – с достоинством сообщала Наташа, если ее спрашивали о детях.

Наташа грустно взглянула на окна своей квартиры и уже собиралась войти в подъезд, когда...

– Наташка, стой! – крикнула ей из форточки соседка бабушка Моркокина. – Твой роман-то еще не взяли?..

– Пока нет, – покачала головой Наташа. – Нету волосатой руки, вот и не берут, – подумав, добавила она.

– Тогда кидай свои сумки ко мне в окно и беги в церкву! – Бабка Моркокина смачно откусила от яблока и махнула огрызком в сторону храма.

– Чевой-то?.. – Наташа опасливо посмотрела на соседку, потом обернулась на храм, стоя по щиколотку в луже, ноги у нее предательски разъезжались.

– Счастья просить! Еще успеешь!..

– Да? – задумчиво спросила Наташа. – А стоит ли?..

– Да!.. Беги и не рассуждай смотри. Вредно это! – И бабка Моркокина возвела руки к небу. Глаза у нее подозрительно сияли – то ли от слез, то ли от недавно выпитой стопки.

МАКСИМИЛИАН

В тот же вечер.

Максимилиан Хруслов, мужчина крупного телосложения, в костюме пятьдесят второго и ботинках сорок шестого размера, вышел из дома, а вслед за ним вышла его древняя хворая бабушка.

– Вот помру, – молвила она, выглядывая из-за широкой спины внука, – как жить-то будешь, внучок?..

– А ты не помирай, бабушка Домна, – нашелся Максимка, которому исполнилось к тому вечеру тридцать девять полных лет.

– Я бы рада, внучок, – охнула бабушка и протянула ему старый зонт с деревянной лакированной ручкой, – да вот болею, не выздоравливаю.

– Ну, проживу как-нибудь, найду «дипломат» с деньгами и буду жить. – Макс вздохнул и улыбнулся своим находчивым мыслям.

– Семеновна!.. – крикнула с балкона соседка. – Домна Семеновна, слышь?

– Ну, чего орешь? – Бабушка Максимилиана с усилием подняла голову и не сразу нашла глазами лицо соседки. – Чего?

– Сходи в нашу церкву к иконе чудотворной. Попроси, чего тебе там надобно-то...

– Завтра? – переспросила Домна Семеновна.

– Завтра народ набежит, иди сейчас, осталось пятнадцать с половиной минут, – охнула соседка. – Ох!.. Рядом, чай, живем, всего дорогу перебежать.

– А зачем бежать-то? – в два голоса переспросили Домна Семеновна и внук.

– Счастья попросишь – и себе, и ему, сходите, не пожалеете!.. – Соседка вздохнула, махнула рукой и скрылась с глаз.

Бабушка и Максим переглянулись.

– Можать... работы тебе попросим, а? – подумав минуты две, спросила Домна Семеновна.

Максимка молчал, работа санитара скорой психиатрической помощи ему нравилась, особенно последние два года, а вот первые девять лет – нет. Плохая была работа, низкооплачиваемая.

– Не знаю, ба, – пожал плечами Максим. – Поди, не успеем, – покосившись на церковь на углу, осторожно добавил он.

– А ну пошли! – Бабушка Домна завязала платок потуже и рысцой побежала к церкви.

– Может, не пойдем, ба?.. – потянул старуху за кофту Максим уже на пороге церкви. – Боязно чего-то мне.

Домна Семеновна повернулась, глаза ее сияли...

– Благодать-то, чувствуешь?.. – спросила она.

Максимилиан прислушался к себе.

– Есть хочу, – определил он свое состояние и, нерешительно переступив порог, улыбнулся...

НАУМ КРАСАВИЦЫН

Наум Красавицын шел по улице Цандера и оглядывался – везде стояли милицейские патрули при автоматах и свистках, а он безуспешно искал, где бы ему справить малую человеческую нужду. И когда увидал дремучие сиреневые кусты возле чугунной ограды храма, юркнул туда, не задумываясь.

– Где-то в горах Монтаны... – напевал Наум, расстегивая «молнию» на шотландской юбке.

Открытая настежь дверь православного храма и два клюющих носом бодигарда привлекли его внимание совсем неслучайно. Тут не было ничего странного – Наумчика всегда тянуло к мужчинам в форме, и даже не лишним будет сказать – его просто тащило к ним со страшной силой.

В кустах было довольно мокро от прошедшего ливня, на небе снова что-то затевалось в смысле урагана, и Наум решил заглянуть в святилище – раз уж оно открыто...

Оправив юбку, развязным прогулочным шагом Красавицын нацелился по ступенькам наверх, но был остановлен двумя репликами.

– Вы, молодой человек, случаем не воровать пришли?

– А храм закрывается через восемь минут, так что все равно не успеете. – Бодигард, на которого положил глаз Наум еще в кустах сирени, подняв плоское лицо, обидно и пристально взглянул на него.

У Наума сразу же пропало настроение, и захотелось плакать – так всегда происходило, когда он мгновенно переставал мечтать о чем-то.

– У меня сегодня тяжелый день... противный! – не нашел ничего лучшего для ответа Красавицын и быстро ступил в пределы храма, но внезапно вернулся. – А чего храм-то открыт? – спросил он.

– Там «Иона – Счастье Лучезарное»! – ответил бодигард с прыщавым лицом, нелюбезно оттопырив губу в сторону вопрошающего.

– Да вы что!.. Да неужели? – ахнул Красавицын, хлопнув себя кулачками по накладным грудям. – Икона из Аделаиды?.. Это я, значит, счастья могу попросить или как?

Бодигарды задумчиво смотрели на разряженного под петуха рыжего коротконогого мужчину, и один из них машинально потянулся рукой к электрошокеру на бедре, пробормотав:

– Или как, петух, или как!..

ПРОСТО АНГЕЛЫ

– Какая она забавная, взгляни-ка, – глядя на Наташу Тупицыну, быстро идущую к храму из темноты, кивнул пожилой ангел с перевязанным крылом, которого все называли Старым.

– Человек привык жить в любой ситуации, – согласился ангел помоложе, внимательно разглядывая весьма полную и рассыпчатую Наташу. – Торопится, а зачем?.. Все равно ей счастья не достанется, лимит на сегодня исчерпан еще в 16 часов.

Они тревожно замолчали, глядя на летящую к земле комету.

– Я бы не согласился быть человеком, – вздохнул Старый ангел, поправляя сбившуюся повязку на крыле. Ему очень хотелось поговорить. – Не согласился бы ни за что, а вы?..

Ангелы сидели на крыше храма, свесив ноги.

– Не, не хотим! – помотали головой они. – Мы от людей вообще подальше держимся – не нравятся нам они...

– И мне. – Старый ангел с чпоканьем открыл бутылку колы и сделал пару глотков. – И вообще, с людьми надо поступать по-человечески.

– По-человечески, это как? – Молодой ангел английской булавкой вытаскивал огромную занозу из своей пятки.

– А не надо им давать много счастья, – пояснил Старый ангел, нюхая колу. – Старая какая-то.

– Почему? – Молодой ангел с интересом рассматривал занозу, которую вытащил.

– Они не привыкли. – У Старого ангела вдруг испортилось настроение.

– Так привыкнут. – Молодой ангел внезапно стал чесаться, пропитанные черной пылью и дождем крылья топорщились, и от них разило потом. Взглянув на желтый циферблат командирских часов, он мучительно зевнул, прикрыв ладошкой рот, и прошептал: – Немыслимо...

Вдруг над ними со свистом пролетел какой-то огромный снаряд. Ангелы, прикрыв головы руками, наклонились. А на крышу храма опустился звеньевой ангел Z и, отстегнув тяжелые крылья, уселся поблизости.

– Узнал расписание мужских бань, завтра пойдем, – устало прищурился он.

А к храму в это время по улице бежал похожий на горячую котлетку человек.

Три ангела проводили его бесстрастными взглядами и перекрестились.

– Только вора нам не хватало здесь и сегодня. – Ангел Z сердито прищурился. – Вот я его!.. – И похожий на котлетку человек упал навзничь на безнадежно ровном месте.

Поднявшись, он машинально глянул на крышу храма, но, кроме прожекторов, ничего не увидел, даже истоптанные сандалии на ногах ангелов были незаметны с земли.

ВОР

Тот, о ком судачили ангелы и кого без суда и следствия заклеймили «вором», уже был в храме. Хотя, нет, сперва его на пороге задержали и обыскали бодигарды, а вор что-то возбужденно сообщал им, размахивая руками, и охрана, переглянувшись, была вынуждены впустить его в придел.

В храме в те минуты у образа «Ионы – Счастья Лучезарного» собралось около семи человек... Санчес Енотов, а именно так звали вора, прошел к алтарю, упал на колени перед Ионой и стал молиться, бия челом о хладный пол. Несмотря на то что Москва после Ивана Грозного горела не единожды, храм дважды восстанавливали на том же самом месте, и плиты его были самые что ни на есть прежние, сохранившиеся с тех времен.

Коленопреклоненно застыв, Санчес представлял собой фантом грешника, каким его изображал Рафаэль Санти, в особенности его латинский с горбинкой нос, очень смуглое, цвета оливок, лицо и иссиня-черные волосы.

Час назад Санчес пережил нечто из ряда вон выходящее , и это нечто было столь ужасно, что своим потрясением данный прожженный субъект был готов поделиться лишь с «Ионой – Счастьем Лучезарным», но только не с людьми...

Больно упираясь коленями в плиты пола, он едва слышно шептал и шептал, в подробностях рассказывая святому свою страшную историю, и святой, похоже, его услышал, так как ближние свечи внезапно, все до одной, погасли, и служка стал их поспешно зажигать, оглядываясь и крестясь на него.

Сегодня Санчес влез в одну из квартир старинного особнячка в Зачатьевском переулке, где среди офисов жили особо принципиальные пожилые граждане, не желавшие переезжать из центра на окраину Москвы даже за приличные отступные. Санчес любил навещать такие жилища, в них всегда можно было поживиться чем-нибудь весьма ценным.

Сначала он прятался в одном из туалетов крошечной страховой компании на предпоследнем этаже особняка, а ближе к ночи открыл окно и по карнизу быстро перелез на балкон квартиры, в которой одиноко жила очень пожилая гражданка, той самой чрезвычайно известной фамилии дворян Мордахиных, коим и принадлежал особняк при царе Горохе.

Перед зданием в палисаднике курили и гоготали охранники, но ловкий, как макака, вор настолько быстро оказался на балконе нужной ему квартиры, что засечь его передвижения никто так и не успел.

Санчес уже с минуту сидел на балконе, на коробке из-под бананов, поджав ноги к подбородку, и чутко слушал. Но, похоже, хозяйка квартиры, шестидесятилетняя вдова ювелира – Полиандра Мордахина, как он и ожидал, была в отъезде, и он попробовал отжать балконную дверь. На тихое отжимание ушло почти десять минут, и, наконец, Санчес оказался внутри квартиры, изрядно взмокший и взволнованный. Вдохнув в легкие терпкий запах герани и спертого до вони воздуха, Санчес чихнул и вздрогнул, тут же втянув голову в плечи. Однако мертвая тишина в ответ успокоила его.

– Квартиру можно грабить, – пробормотал он, озираясь.

Привычно задернув шторы и включив свет в ванной, он огляделся. С улицы его уловка должна была остаться незамеченной, а он и не собирался оставаться здесь больше чем на полчаса.

Как он и предполагал, квартира оказалась четырехкомнатной. Санчес мельком заглянул по очереди во все попавшиеся ему двери. В одной из комнат пахло весьма и весьма нехорошо, но Санчес не стал излишне тревожиться – жилища старух редко пахнут гиацинтами, знал он по опыту.

«Может, горшок забыла вынести, старая прохиндейка? Впрочем, у каждого человека есть отклонения и грехи, так что невынос горшка – совсем не смертный грех, и, в конце концов, многие старики неряшливы», – подумал Санчес и привычно, без лишней суеты, начал открывать шкафы.

Мебель начала прошлого века, изъеденная жуком, и много пыли несколько раз доводили его до истеричного чихания. Улов пока был небольшой, даже совсем маленький был улов, через четверть часа грустно констатировал он, роясь в шкатулке со старыми билетами на трамвай.

Засохший картофельный салат на кухонном столе, недоеденный кем-то, возможно, самой мадам Мордахиной, навел Санчеса на тоскливые размышления о грядущем – собственной старости... Ловко пересыпая крупу из банок на стол и в раковину, вор долго искал и все никак не находил драгоценности и валюту. Лишь в банке с пшеном он обнаружил кой-какую добычу – крупную некрасивую черную стекляшку, похожую на необработанный полудрагоценный камень, и тут же закинул ее в карман.

Мужские запонки и печатка с большим агатом, найденные в банке с мукой, капельку успокоили его.

– Золотые, – удовлетворенно констатировал Санчес, лизнув золото. – Странно, вдова ювелира, а ни одной женской драгоценности. – Санчес зевнул от неудачи, у него даже хрустнуло что-то в челюсти. – Голубушка моя, свет моих очей, Полиандра, что же ты такая бедная?..

Уже все комнаты, за исключением старушечьей спальни, были им осмотрены. Пора было уходить от греха подальше, раз жилище оказалось, по сути, нищенским, Санчесу отчего-то вдруг стало жутко.

– А чего ты боишься в пустой квартире? – перед последней дверью спросил он себя.

Свет из ванной давал нужный обзор, и Санчес, вдохнув как можно больше воздуху, заставил себя стремительно войти в не осмотренную еще комнату.

Вонь в спаленке чувствовалась такая , словно под кроватью был не банальный горшок, а подохшая кошка. Санчес огляделся – ничего подозрительного в комнате на первый взгляд не было: кое-как прикрытая шелковым покрывалом кровать, старая тумбочка с початыми пузырьками и таблетками и закрытый платяной шкаф.

– Ничего тут нет, – как можно громче произнес Санчес. – Ничего... Зачем же проверять, если тут ничего нет?..

Правильные по сути слова не соотносились с последующими его действиями никак. Первым делом он раскрыл одежный шкаф, посветив фонариком в вещи, но, кроме платьев, панталон и пересыпанных лавандой застиранных простыней, не обнаружил там ровным счетом ничего – ни денег, ни золотых побрякушек, ни увесистой россыпи драгоценных камней.

И какой-то черт, не иначе, уже потом осознал он, заставил его с размаху сесть на кровать, чтобы было удобней рыться в прикроватной тумбочке, не нагибаясь... А надо вам сказать, что за все время нахождения в квартире вдовы Мордахиной Санчес не нашел даже гнутой копейки и не увидал ни одной даже самой мелкой ассигнации государственного банка России. И в ту самую секунду, когда он сел на кровать, – воровское счастье показало ему такую большую задницу, что Санчес около недели ничего не мог нормально есть.

Он и в страшном сне не подумал бы срывать покрывало с постели, но, вскочив со злополучной кровати, как ошпаренный, зацепился брюками за покрывало, и оно само слетело на красные растоптанные туфли старой дамы.

Ах, этот рыбий взгляд покойницы со странным именем Полиандра !..

Санчес сам не помнил, как оказался в ту ночь на улице...

... Туфель старой дамы, красный, на шпильке, почему-то запомнился ему больше всего, просто мельтешил в глазах, пока Санчес через три улицы бегом добирался до храма пророка Илии, в котором ставил свечки не первый год, отмаливая бессчетные грехи... Храм, к его удивлению, оказался открыт, и Санчес, веривший в провидение больше, чем в свое воровское счастье, чудесным образом сумел убедить охранников, чтобы они впустили его в те последние минуты перед закрытием в освященный придел...

ЛУПА

Религиовед Майкопская, уютная женщина в очках и растянутой футболке, без дела слонялась из угла в угол своей небольшой квартирки из двух комнат, когда взгляд ее задержался на куполах храма пророка Илии... Она навела лупу на луковки храма, ничего не увидев, вздохнула и пошла варить кофе, машинально сунув лупу в карман футболки. С такой нужной в хозяйстве вещью, как лупа, религиовед вообще не расставалась.

Британский вислоухий кот голубого окраса лежал на подоконнике и смотрел на спину хозяйки, без особого доверия и не мигая... Неделю назад его подвергли кастрации в частной ветеринарной поликлинике на Николиной Горе, и не подумав поинтересоваться, нужно ли это ему, голубому вислоухому британцу?..

Регина Ростиславовна тем временем, прихлебывая кофе, пеняла коту:

– Вот сегодня счастья хотела попросить у святого Ионы, а ты, мил друг, расцарапал мне запястье, – и религиовед потрясла забинтованной кистью, чуть не вылив чашку кофе на невозмутимую морду кота. Тот только отодвинулся от греха. – А могла бы завтра проснуться в объятьях молодого мужчины. Такого, например... как Ксенонов! – Регина Ростиславовна даже вскочила от возбуждения, вспомнив доцента с кафедры университета Натальи Нестеровой, где преподавала религиоведение и историю Камасутры. – Маленький такой, подончик, сзади... на гузку похож!.. Но как ловок, плюгавенький! Кот с хозяйкой глядели друг на дружку, не мигая. – А потом, как ты помнишь, мил друг, начался дождь, и из дома я больше не выходила. – Тут Регина Ростиславовна вздохнула с посвистом заклятой курильщицы и, вытащив из кармана лупу, навела ее на морду своего зевающего кота. – Ну, ничего-ничего, вот завтра, прямо с утречка, забегу и попрошу себе счастья... В смысле – доцента Ксенонова!.. – пообещала она себе и завалилась спать.

Под подушкой Регины Ростиславовны возлежала лупа.

МОЙ ТОРМОЗНОЙ ПУТЬ

Мелкий клерк Иван Шишов мечтал о жене, которая поможет ему стать большим начальником. Ивану Ильичу Шишову было двадцать девять с половиной лет, и мечта – так получилось – не получилась пока.

«Она должна быть скромной дочерью какого-нибудь большого босса... Хорошо бы, невзрачненькая , обязательно – маленькая и пухленькая и чтобы умела чит ать... журнал «Космополитен»! И хорошо бы – хроменькая!.. И ноги чтоб были покороче, и зубки покривей, чтобы поменьше на меня, красавца, скалилась!»

Когда утром следующего дня, отпросившись из офиса, где он работал заправщиком картриджей, Иван Ильич, отстояв километровую очередь к Ионе, вошел в храм, то всего этого и попросил, добавив в конце:

«И вдобавок к супруге – любовницу мне, и не простую дылду с задницей, а суперзвезду подиума – девушку экстра-класса!.. И чтоб каждый месяц новую!»

Иван и его знакомый клерк неторопливо вышли из храма... Лица молодых людей светились улыбками, словно счастье ждало, переминаясь с ноги на ногу, за ближайшим поворотом.

– Знаешь, у меня такая надежда на эту святую лабуду, – вполголоса признался Ивану знакомый.

– И у меня тоже просто гора с плеч! – кивнул Иван Ильич. – Не жизнь, а какой-то тормозной путь, я тебе скажу, последние лет десять... Пусть теперь святой о нас думает!..

Они отметили, что над Москвой уже больше недели сверкают и переливаются серебристые облака, похожие на крылья ангелов.

– Странно, к чему бы?..

– Наверное, циклон, – решили оба.

АКИМЫЧ ПО ПРОЗВИЩУ «КАТАФАЛК»

– Просто гадание Мо какое-то, а?.. – Александр Акимыч Невменько выглянул за дверь и, увидав очередь, опоясывающую храм пророка Илии плотной людской «змеей», присвистнул. – В церковь, что ль, сходить? – спросил он сам себя. – Посудачить с Богом, что ль?..

Чистопородный, маленький, с кривыми ногами, русский мужик Акимыч был директором малого предприятия «Катафалки для кошек энд собак», и в рекламе его предприятия значилось: «Ритуальные услуги для животных, а также нарядные катафалки любого размера на вкус и цвет заказчика!»

Акимыч сидел в гараже и смолил сигареты «Друг». Было еще очень рано – половина девятого утра, обычный майский день, со всеми вытекающими последствиями – вроде теплой и ясной погоды и шпарящего солнца.

Груда ржавого подкрашенного железа на четырех колесах, старая шляпа и несколько шелковых покрывал синего и зеленого цветов, а также два десятка гробиков из прессованного картона – те самые «нарядные катафалки» для кошек и собак – были аккуратно сложены в углу и занимали почти весь гараж.

– Преотличнейшая жидкость для мумификации. – Открыв бутыль с зеленым раствором, Акимыч принюхался и взглянул на подошедшего соратника Евгения Ивановича Чихмачяна.

Изнутри над их гаражной дверью была намалевана зеленой краской надпись: «Саша энд Женя – Братья. Похоронят с почестями».

Евгений Иванович Чихмачян – чистопородный, маленький, с кривыми ногами молдавский мужик, взял из рук друга бутыль с мумифицирующим раствором и, закрыв ее пробкой, поставил на полку, где она обычно и стояла.

– Пошли к подъезду, – предложил он. – Там труп собаки обещали привезти, а то нас не найдут, как в прошлый раз, и оставят на ступеньках без оплаты... Ищи их потом.

– Пошли, – кивнул Акимыч, согласившись без лишних споров со своим более расторопным по части бизнеса другом.

Они закрыли гараж и отправились к дому. Поднявшийся ветер понес им пыль прямо в лицо.

– Посидим на солнышке, погреемся, – предложил Акимыч.

– Поглядим на очередь, – вздохнул Чихмачян.

– А что, и поглядим, – кивнул Акимыч.

Они присели на поваленное дерево напротив подъезда и стали смотреть на очередь. Говорить, курить и даже пить водку не хотелось, вся их жизнь по гамбургскому счету проходила в курении, питии и говорении, а последний месяц партнеров по бизнесу совсем измучила конкуренция с муниципальным предприятием по отлову и захоронению домашних животных.

– Да, старость и смерть уже не за горами, Саша, – заметил Чихмачян. Он вытащил сигареты и закурил. – На кладбище прогулы ставят.

– А ч-человек – это такая скотина, что ко всему привыкает, – философски изрек Акимыч и вдруг радостно гоготнул, когда из подъезда вышел сосед Акимыча – банкир Павел Олегович Голда.

И Акимычу, и Голде было по пятьдесят пять лет, и в школе они в свое время учились в одном классе. Так вот, если кому любопытно, то Саша Невменько в ту пору сквозил знаниями, а вот Павел Олегович в шестом классе остался на второй год.

– Привет, – сухо поздоровался Голда, он и вообще-то был сух и неразговорчив с соседями.

– Привет, Паша, – отозвался Невменько.

Банкир Голда кивнул, сел в «Мерседес» и укатил, а Евгений Иванович Чихмачян подумал-подумал, сплюнул и лукаво спросил Акимыча:

– А что за Паша такой?..

– А ты не знаешь?

Чихмачян покачал головой:

– Я ж не местный.

– Одноклассник мой. – Акимыч поглядел по сторонам, вытащил телефон из кармана, правда, звонить почему-то не стал и убрал обратно.

Чихмачян высморкался в платок, больше похожий на капюшон, и, недолго думая, изрек:

– Я тут видел его, он с бабой из ресторации шел.

Акимыч пожал плечами.

– «Перестань строить рожи, Паша», – говорит она ему, ну, я взглянул, а он мне такую рожу скорчил, что я чуть не обиделся.

Акимыч кивнул:

– С нервами у него не в порядке, зато теперь – банкир.

– Банкир, значит. – Евгений Иванович внезапно обиделся. – Банкир? – переспросил он. – А пойдем тоже в банкиры попросимся? – кивнул он со смешком на очередь в храм Илии пророка. – А чего мелочиться?.. Если уж он банкир. – Чихмачян скорчил рожу, передразнивая Голду.

– Чего-то не едут, – поглядел по сторонам он. – Хоронить-то сегодня опять, что ль, ни одну собаку не будем?.. – У Невменько набежала на лицо тень от летящего над головой самолета. Чихмачян, проводив самолет глазами, вскочил.

– Саша, – обратился он к генеральному директору МП «Катафалки», – пойдем и мы, раз работы все равно нет, попросим себе двух ласковых девушек для совместной жизни... Тебе – брюнетку, а мне, так и быть, – блондинку какую-нибудь убогую, что ли?.. Ну, чтоб хоть день не зря прошел, а?..

Акимыч косо посмотрел на толстую щетину коллеги.

– А шпинату с лососем не хочешь? – внезапно очень зло спросил он. – Девки ему понадобились.

– И шпинату хочу, обязательно причем. – Евгений Иванович смачно сглотнул. – И картошку фри с пивком. А что?.. Много хочу?.. Так там же, – кивнул он на храм, – индивидуальный подход, могут и шпинату на подносе подать.

– Так за девками или за шпинатом? – издевательски уточнил Акимыч и тоже поднялся.

– Я бы шпинату погодил. – Чихмачян грустно улыбнулся своим мыслям.

– Почему же? – разозлился Акимыч. – Нам ведь – что девки, что шпинат.

– Мне не важно женщину, мне важно мечту, Саша, дружок, – неожиданно в тон ему ответил Чихмачян. – Люби меня – как я тебя... И все дела, – отправляя воздушный поцелуй в сторону неба, распалялся он. – И с немалой вероятностью – оно ж может сбыться!

– Дружок... так собаку зовут, ты меня больше «дружком» не называй, – предупредил Акимыч. – Пока ты тут ждешь заказ на похороны, я за счастьем схожу, а ты – потом, если собаку не привезут, лады?.. Жизнь-то одна, – пробормотал он и бодро зашагал к храму.

– Дашь потрогать? – крикнул ему вслед Чихмачян.

– Чего? – обернулся Акимыч.

– Счастье. – Чихмачян фыркнул и потер руки. – Давно я его не трогал.

– Если дадут – потрогаешь, – неопределенно пообещал Акимыч.

– Если есть ангелы, значит, у них есть голос, и ты услышишь, что они скажут в ответ на просьбу. – Чихмачян поежился. – Может, и я успею?..

– С некоторой вероятностью, – пробормотал Акимыч.

С умным видом он обошел очередь. Его физиогномия с глазами наглеца была задумчива, как никогда... За счастьем он отправлялся впервые, поскольку предпочитал до сегодняшнего дня жить и особо не париться без оного.

– Счастье-счастье – оно ж внутри нас, – шел и повторял Акимыч, пытаясь образно выразить свое желание Фортуны. – Ага. А что же я хочу?.. Ну, первое желание – это разнузданный секс с Анджелиной Джоли, пока не надоест, а второе – денег, чтоб куры не клевали! Нет, надо как-то лучше выражать, а то кинут с неба – сто мешков с копейками... А одно можно или два?.. А как бы два в одном, если можно, допустим, лишь одно?..

Оставалось миновать еще одну очередь , когда Акимыч бросил взгляд на небо и вмиг покрылся пупырышками: из серого облака на него свешивалось и смотрело лицо бывшей жены Верки-дуры.

– От тебя ж ни кожи, ни мяса Анджелинке-то Джоли, – напомнила ему с неба его дура Верка, скончавшаяся от рака три года назад. Они и не жили уже лет десять до ее светопреставления .

– Но-но-но!.. – собрался с духом и погрозил Верке пальцем Акимыч. – Но-но, Бабуля-ягуля...

– Ехидный, – сплюнула на Акимыча сверху Верка. – В аду сгоришь – за все свои дела.

– Буду гореть в аду, – откашлялся и сразу согласился Акимыч. – Рядом с тобой, Вера.

– А за что, засранец?.. – уточнила Верка.

– За то самое, – поддразнил покойницу Александр Акимыч. – Буду гореть, если счастья не получу, вот так-то! – Тут Невменько церемонно раскланялся с охраной храма и вошел в него.

Очередь словно и не заметила такой вопиющей циничности, а Акимыч, надо вам сказать, ни в каких очередях сроду не стоял, имел такой талант не стоять и проходил везде, где бы то ни было... Правда, счастья это особого ему не приносило, так ведь и горя не было никакого, если трезво глянуть на ситуацию жизни Александра Акимовича Невменько, генерального директора МП «Катафалки для кошек энд собак».

ПЕРЕСТАНЬ СТРОИТЬ РОЖИ

«Перестань строить рожи, Паша», – слышу я уже пятьдесят лет от мамы, бабушки, деда, а теперь мне это повторяет моя жена, тесть и теща.

– Перестань строить рожи, Паша!..

Павел Олегович от души состроил рожу в спину своего водителя.

«Может, счастья попросить?» – сосредоточенно глядя на очередь к храму пророка Илии, рассеянно думал Голда. Потом вспомнил, что он – банкир и в принципе как бы счастлив уже, и снова состроил печальную рожу.

Голда Павел Олегович, банкир.

Солидный, в приличных брюках. С животиком.

Ну, с ним все понятно...

«Он хорошо воспитан, обучен искусству лжи и умеет скрывать свои реальные чувства и помыслы, например такие, как желание пойти в туалет во время важных переговоров...» Эти слова были явно не про Павла Олеговича Голду, явно не про него. Павел-то Олегович ни в чем себе не отказывал. Он был на редкость эмоционален и возбудим, пожалуй, он даже был и, собственно, есть – самый эмоциональный банкир в России за всю историю банковского дела страны...

Вот так.

Выверенным движением Павел Олегович достал из «дипломата» бутылку паленки и, открыв, сделал три больших глотка.

– Счастье, – бормотал он, глядя в раскрытое окно машины. – Да вроде... оно есть!

– Не пейте, Пал Олегыч, вам же нельзя, – предупредительно обернулся и напомнил водитель.

– От литра умрешь разве. – Голда сделал еще пару глотков и убрал бутылку обратно в «дипломат». – Ну вот, выпил и перешел в другую плоскость – расширение сознания называется, – вздохнул он и улыбнулся своим печальным мыслям. А уже через минуту Павел Олегович, просунув голову в окошко, ловил лицом солнце. Внезапно он заметил странный оптический эффект в небе – серебристые облака в виде прочерченных стрел.

– Павел Олегович, поосторожнее бы, – попенял ему водитель. – Мне вас до банка довезти надо.

Голда кивнул и, выхватив глазами половинку неба на память, сунул голову обратно в машину.

«Сижу и никого не трогаю, а прошлое все лезет и лезет из всех возможных щелей, как убийца!.. Ну, почему?.. Отчего мне стало так мерзко жить?..» Павел Олегович смежил веки и некоторое время пытался не спрашивать себя ни о чем.

Его тесть Исаак Горелик был категорически против трех семей Павла Олеговича на стороне, но в этот раз скандал разразился по абсолютно другому поводу.

– Ладно, Паша, если ты такой половой гигант, ладно, – кричал на зятя Исаак Исаакович, раздувая щеки, – но дылда-любовница тринадцати лет таки не красит тебя!..

– Меня – не красит?.. – возмутился Павел Олегович, вспомнив двухметровое эфирное создание, с которым больше месяца назад познакомился в ночном клубе. – А кого красит, хотел бы я знать?..

– Тебя – не красит, – уничижительно тихо повторил тесть Исаак Исаакович. – И семью твою...

Машина встала на светофоре, и Павел Олегович, высунувшись, покосился на сбитые ботинки нищего на тротуаре и, не удержавшись, состроил ему рожу. Нищий подумал и дважды плюнул Павлу Олеговичу в лицо, а водитель, выругавшись, тронул машину.

– Как вы, Павел Олегович? – обернулся он.

– Ничего особенного! – Павел Олегович хохотнул, утираясь. Вся его жизнь была чем-то похожа на сегодняшнее происшествие, вдруг понял он.

А через час в очках от Жана Поля Готье Павел Олегович сидел и исправно давал интервью федеральному каналу.

– Оставляете ли вы чаевые дворникам? – занозливо выспрашивал его корреспондент с лицом юного лиса. – А уборщице, подмывающей ваши плевки на площадке перед дверью?..

Пал Олегович устал отвечать, поднялся и вышел.

– В магазин деликатесов, – велел он шоферу. – А лучше отвези-ка меня в храм, – внезапно махнул рукой Павел Олегович. – Давай, вези. – И Голда бросил взгляд на серое здание собственного банка.

Очень грустный взгляд, надо вам сказать...

«Проходят годы, и видишь, что выбрал и от чего отказался, прав был или не прав», – размышлял Павел Олегович, глядя в спину водителя. Шел второй день пребывания «Ионы – Счастья Лучезарного» в Москве, и завтра у иконы ожидалось столпотворение.

ТАБУ ДЛЯ ЛУЗЕРА

«Богатая женщина... Богатая – в смысле фигуры, – глядя на Наташу Тупицыну, развешивающую на своем балконе пододеяльники, думал дворник Синяков. – Тело богини и душа».

У серой стены дома, на солнечной стороне, было необычайно тихо и тепло. Дворник перестал мести, присел на корточки и закурил.

«Вот ведь дурость какая – пропаганда бессилия, не больше и не меньше, – размышлял он. – Помню, внушали в школе, мол, работай честно, Миша Синяков, и будет тебе счастье, и где оно – счастье-то?..»

Михаил Алексеевич прищурился, написав на песке несколько нецензурных слов...

Дворником он начал работать сразу после армии, таким вот без талантов родился, а чистоту очень любил – просто не мог равнодушно смотреть на мусор, хотелось чистоту наводить... Прошло двадцать лет, а счастья Михаил Алексеевич так и не увидал к своим сорока годам, хотя работал с каждым годом все прилежнее, с огоньком, даже больничных не брал.

Некрасивое лицо Синякова внезапно озарила эмоция узнавания, он увидал, как из «Мерседеса» вылез банкир Голда и, минуя очередь, вместе со своим охранником поднялся по ступенькам в набитый людьми храм пророка Илии. Дворник проводил банкира глазами и, поддев ногой легковесную пивную банку, сказал во всеуслышанье:

– Я уже устал от этой херни... Плоховато я живу, плоховато... Дворник дворником, а банкир банкиром, пора поменяться, а, Господи?..

Он закрыл подсобку с метлами, вывернул и снова надел куртку и солдатским шагом направился к храму, у которого змеей вилась очередь из страждущих до счастья людей.

В воздухе приятно пахло весной, над храмом серебрилось кружево облаков, и Михаил Алексеевич долго разыскивал хвост очереди, честно встав в самый ее конец, и даже пропустил вперед себя еще более горемычного, на его взгляд, человека, чем он сам. Так ему, по крайней мере, померещилось... Очередь подвигалась значительно быстрей, чем это можно было предположить, и через три часа Михаил Алексеевич Синяков вслед за другими страдальцами вступил в храм и оказался совсем близко от «Ионы – Счастья Лучезарного».

Михаил Алексеевич за время стояния выучил наизусть, чего он попросит, и, когда настала его минутка, не подкачал!..

ЖДУ ЗАМУЖЕСТВА

В квартире было тихо, тикали часы на стене, отстукивая шаги от юности к старости, а Кира Гореславская сидела на узком подоконнике и с интересом разглядывала куклу Варю, которую купила вчера у какой-то полоумной бабки в переходе на Старом Арбате.

Кукла была с фарфоровой головой и морщинистыми ладошками, но при полном параде, то есть – одета и обута в крайне ветхие кружева и бархат и никак не могла стоить тех жалких девятисот рублей, за которые продавалась... Никак. Старуха в спущенных чулках, коротком плаще и в шляпе с вуалеткой трясла своей фарфоровой собственностью, предлагая ее всем мимо проходящим ... И ни один человек в течение всего времени, пока Кира терпеливо стояла поодаль и наблюдала, не подошел к ней, видимо, побаивались ее горящих глаз и склеенных скотчем очков, висевших на длинной цепочке поверх плаща. А Кира все-таки решилась и подошла, она последнее время больше всего боялась одиночества и даже на работе старалась задерживаться как можно дольше, чтобы не возвращаться в пустую квартиру до полуночи. Ей вдруг стало жаль старуху, и она отдала за куклу все, что в тот момент лежало у нее в кошельке, – около двух тысяч рублей. Старуха так от души по-детски обрадовалась, что Кира даже испугалась за нее, но все обошлось.

Кира разгладила платьице на куколке и вскользь глянула на храм пророка Илии. Она была в курсе обстоятельств двухдневного столпотворения и, пожав плечами, невесело улыбнулась... До панихиды на похоронах своих родителей Кира в Бога не верила.

Мама Киры, бывшая балерина, пока была жива, грезила, что Кирочка воплотит все ее нереализованные мечты, став второй Улановой. Папа же, мастер спорта по плаванью, со своей стороны хотел, чтоб Кируля плавала...

– Все победы мы совершаем для своей страны, – вздыхал папа, возвращаясь с тренировок в бассейне и утешая маму, которую никто из театра не поздравил с юбилеем. А ведь у мамы была идеальная выворотность ноги, и она целую пятилетку солировала в роли Одетты в «Лебедином озере».

– Хорошо, что я не стала балериной, – каждый раз ворчала Кира себе под нос, вспоминая всегда подтянутых мамочку с отцом. Родители попали в аварию на Ленинградском шоссе в ноябре прошлого года. – Хоть не мучилась ни секунды у станка, как мамулечка... – Зеркало благоразумно помалкивало в ответ, отражая пухлые Кирины щеки. – А в итоге – мне тридцать лет, я старая дева и очень жду замужества. – Кира, повертев в руках купленную куклу, снова посмотрела вниз на очередь у храма.

– Не грусти, Кируля, – обычно говорил отец, пока был жив.

Кира обвела глазами большую комнату и жалобно всхлипнула, представив себя в гробу. Слезы брызнули из глаз – после смерти родителей Кира все чаще представляла себя в гробу, и если уж быть совсем точной, то в день таких представлений было не меньше десяти...

Большой удобный гроб под пышным балдахином, и Кира в нем – в свадебном платье с оборками и туфлях на высокой шпильке... И трогательные незабудки на тропе к кладбищу с надгробьями, поросшими зеленым мхом.

«Пойти, счастья попросить, что ли? – вдруг пришла мысль. – Замуж по большой любви хочу. Очень».

Кира спрыгнула с подоконника и, не выпуская из рук куклу, переобулась в уличные туфли. Быстро вышла на лестницу, закрыла на два оборота дверь и побежала вниз.

– Не бывает ничего одинакового, ничего, ничего, ничего... – шла в обнимку с куклой и повторяла Кира.

Ее косолапая, как у ребенка, походка выглядела несколько комично... У храма стояла длинная очередь, и Кира, заметив знакомую женщину, которая поманила ее пальцем, подошла к ней и благодарно вздохнула.

«Единственное счастье для меня – это свободный мужчина», – думала Кира, внимательно глядя на раскрытую дверь храма. Очередь двигалась на удивление стремительно.

«Я тихая и чрезвычайно покладистая, хлопот не доставлю, – подумала Кира. – Уже сто лет мне никто не говорил, что я кайфовая телка, а так хочется... И сто двадцать лет меня никто не целовал в метро». У Киры дрожали слезы в глазах, когда она вместе с очередью переступила порог храма.

Она не обратила внимания, как и многие в тот день, на необычайную серебристость облаков над храмом – так была занята собственными грустными мыслями.

БОЕПРИПАС

Квартира на первом этаже старого панельного дома с застекленной лоджией, давным-давно не мытые стекла и раскрытое настежь окно. Квартира Викентия Ландышева...

«Какие-то собачьи глаза всю ночь снились мне...» – Питбуль Боеприпас вздохнул и проснулся окончательно... Он обвел глазами грязный линолеум кухоньки. Из комнаты доносился храп...

Боеприпас наклонился к пустой миске и замер, потому что храп вдруг прекратился.

– Смысла жизни у меня нет, – повторял вчера вечером его хозяин и все время курил. Боеприпас уже привык к дыму и даже получал от него некий кайф, правда, голова потом кружилась.

А еще, сразу после жалоб, хозяин, как всегда, бахвалился:

– Что я могу?.. А я все могу. Могу переводить с английского на сербский, ремонтировать кастрюли и чинить унитазы и забивать на все, что мешает нам с тобой жить, Боеприпас, тоже могу... Я умею варить тройную уху и драть красивых баб... Умею, и все. Умею есть китайскими палками и стрелять от бедра, а еще я могу просыпаться без будильника в пять утра. – Хозяин задумчиво поискал глазами будильник. – Но у меня нет ног, и я солдат аритмии... Мимо счастья жизнь прошла, не женился даже, все откладывал чего-то, дурак...

«Вздор собачий», – открыв носом кран, подумал Боеприпас и начал ловить тонкую струйку воды, засасывая ее в себя с угрожающим хлюпаньем... Напившись, лапой же закрыл воду и повернулся к окну. Зорко взглянул на ослепительно черную тучу, пролетающую мимо, потом покосился на костыли храпящего хозяина... В квартире было тихо и прохладно, на столике в прихожей лежала визитка риелтора. Пес, едва взглянув на нее, угрожающе зарычал... Визиты риелотров к хозяину, в прошлом офицеру элитного подразделения спецназа, в последнее время участились и повторялись с пугающим однообразием – все, как один, приносили Викентию Романовичу водку и вели задушевные беседы о его просторной, запущенной трехкомнатной квартире на улице Цандера...

Боеприпас, не раздумывая, слизнул визитку, пожевал ее и выплюнул в унитаз, который вонял настолько страшно, что пес выскочил обратно в коридор в мгновение ока.

«Чего я хотел-то?.. – снова подумал питбуль. – Ага, есть разговор...»

И пес, подтянувшись на лапах, совершил прыжок из лоджии – вниз на землю и потрусил к церкви... И ему было совсем не до облаков, которые из-за перепада температур где-то там, в мезосфере, были необычайно серебристы. Собакам как-то не до неба...

СЧАСТЬЕ – ПРЕДСКАЗУЕМЫЙ РЕЗУЛЬТАТ?

Статный молодой батюшка Михаил и старый усталый игумен Герман стояли у окна офиса, неподалеку от храма пророка Илии. Батюшки смотрели в окно на толпу перед храмом и переговаривались, перебирая четки. Они только что отобедали и улучили пару минут, чтобы отдохнуть. Два подключенных компьютера мигали, разгоняя звезды на черных мониторах.

– Счастье дадут всем или только неимущей части социума, как считаете, отец Герман?.. – обозначил свой интерес к происходящему батюшка Михаил, наблюдая за разношерстной толпой, в которой среди обычных граждан попадались игривые белокурые дамочки в бриллиантах, мужчины с кейсовым выражением физиономий и заурядные клерки из близлежащих офисов.

– Что за люди, что за люди?.. – проворчал согбенный, по причине дряхлости и склона лет, игумен. – А скоро, Миша, в Москву прибудет особо почитаемая православная святыня – десница святого пророка Иоанна Крестителя из Цетинского монастыря в Черногории. Вот, привезут на днях! – Игумен Герман потряс в воздухе газетой «Московский вестник Патриархии». – «За ней сегодня отправилась делегация Московского патриархата и Фонда Андрея Первозванного, – процитировал он. – Перед вылетом был освящен пуленепробиваемый ковчег, в котором святыня будет доставлена в Москву. Сам ковчег изготовлен по размерам оригинала, десница будет путешествовать по городам России, а затем вернется в Черногорию...» – Игумен закашлялся.

Они недолго наблюдали за очередью, потом отец Михаил с головой погрузился в бухгалтерскую отчетность, а игумен Герман вышел из кабинета. Вскоре он вернулся с бумагами, разложил их у себя на столе по кучкам, но не выдержал и снова подошел к окну... Наблюдать за очередью, которая стояла за дефицитным счастьем, было гораздо забавнее, чем заниматься аудитом.

Компьютер отца Михаила вдруг моргнул, начав самостоятельно перезагружаться.

– Хакеры чертовы! – вырвалось у батюшки.

У отца Германа при слове «черт» вытянулось старенькое бледное лицо и затряслись губы, а отец Михаил, зардевшись, как маков цвет, осенил себя крестным знамением, потом перекрестил также рот свой и извинительно улыбнулся.

– Эти мечтатели двигают мир, – подойдя к окну, через небольшую заминку произнес он и снова улыбнулся как ни в чем не бывало.

– Что для одних морока – для других мечта, – проворчал отец Герман в ответ.

– Да, точно, – тут же согласился отец Михаил. Он обладал легким и уживчивым нравом. – А исполняются мечты-то?..

– Исполняются, – пробасил отец Герман. – Были прецеденты...

– И где? – оживился отец Михаил.

Игумен Герман вздохнул, его лицо было невесело.

– Один дурак... То есть раб божий, из Англии, заказал в прошлом году тысячу королевских лобстеров...

– Нашел чего заказывать, – хмыкнул отец Михаил, косясь в окно на очередь за счастьем.

– И не говори, – кивнул игумен. – Так ему с неба и упали прямо на дом три тонны лобстеров. Хорошо хоть жив остался... Правда, он их продал, не растерялся, не такой уж был дурак!

– Счастье совсем рядом в жизни нашей. Только протяни к нему руку, – пробормотал отец Михаил и повернулся к окну спиной.

– Я бы этого не сказал, – покачал головой игумен.

Наступал вечер. Серебристые облака над храмом стали ярко-насыщенными, слепили глаза. На крыше храма происходило невидимое с земли шевеление – туда прилетали усталые ангелы.

АНГЕЛЫ

Завтра чудотворный образ «Иона – Счастье Лучезарное» должны были отправить обратно спецрейсом в Аделаиду. Началась ночь, а у иконы в закрытом храме никого не было; усиленная охрана стояла на улице у запертой двери и в нескольких машинах неподалеку. Русская сторона христарадничала, когда проходили переговоры о нахождении чудотворного образа в Москве, на предмет того, чтобы и ночью храм Илии пророка и икона были открыты для посещения верующих, но американская сторона категорически отказала.

– Уложитесь в три световых дня! – был ответ.

Безусловно, в этом был свой резон. Ну, откуда, скажите, взять столько счастья, если просить о нем не только днем, а и три ночи подряд?..

– Да и потом, как ни проси, а кузнецы счастья все же мы, то есть – вы сами! – добавили американцы и продемонстрировали офигительную улыбку в тридцать с чем-то зубов – так все улыбались в Аделаиде.

Ангелы на крыше храма сидели, свесив ноги, и помалкивали...

В этот раз их было пятеро – Старый, Средний и Молодой, а так же – Забывчивый и Запальчивый архангелы, они отдыхали и, видимо, ждали кого-то.

Вдруг над ними со свистом пролетел какой-то огромный снаряд, ангелы, прикрыв головы руками, наклонились поближе к шиферу, а на крышу храма тяжело опустился ангел Z – руководитель их кустового звена. Сняв крылья, он присел рядом.

Прошло пять долгих минут.

– Так-так, сначала рассмотрим все краткие и содержательные просьбы, – загружая лэптоп, бормотал ангел Z, удобнее усаживаясь на пыльном шифере. Он был чисто выбрит и пах хорошим парфюмом.

Обычно так они поступали сразу после полуночи в первый день работы на Земле, отсылая самые легкие и незамысловатые мольбы на небо, а назавтра – уже все остальные просьбицы, сортируя их по степени сложности и исполнимости.

Ангелы переглядывались, Забывчивый и Запальчивый архангелы загрузили лэптопы и деловито сквозь очки покосились на ангела Z. Они вообще-то были близнецами, эти два архангела, и считались лучшими проводниками по части трансляций просьб на небо и доставки счастья на землю. Запальчивый был не так уж и запальчив, а Забывчивый забывал в основном пообедать и вытрясти крылья; оба были очень стары по самому большому счету и скоро должны были отправиться на покой. В Рай.

Над храмом горели звезды, тихо шла майская ночь. Где-то внизу оглушительно сигналили машины и переговаривались не заснувшие еще люди.

– Что-нибудь необычное было сегодня или не было? – Ангел Z постучал длинным ногтем по клавише Alt. – Так было?.. Ну и что вы молчите?

– Надо бы еще полчаса, чтобы разобраться во всех желаниях, – проворчал Запальчивый архангел, поправляя очки.

Еще около сорока минут ангелы и архангелы буднично составляли файловые списки страждущих, чтобы отправить их в небесную канцелярию и успеть поспать, ведь с утра они рассчитывали сходить в баню! Май выдался жарким, и пристегнутые крылья липли к телу.

Буднично прессингуя клавиши лэптопов, агнелы отправляли через всю Вселенную просьбы о счастье и изредка прислушивались к утихающим звукам с земли.

– А что за люди забежали сегодня в храм?.. – задал вопрос ангел Z.

– Не лучшие вообще-то, – в тон ему ответил Старый ангел.

– В том-то и дело. – Архангел Забывчивый снял очки и протер их рукавом пыльной рубашки. – При выдаче счастья нужны мудрость и осторожность.

– В первую очередь даем, как всегда, если были мужские слезы, – напомнил Средний ангел, который был старше молодого всего на несколько веков и выглядел, как бодрый дядька среднего роста.

– А собака тоже плакала. – Молодой ангел, быстро набирая имена и адреса, на секунду отвлекся от лэптопа. – Я сам видел!

– Какая собака? – нахмурился ангел Z.

– Собака-кобель. – Ангел кивнул на экран с фотографией плачущего перед Ионой светлого питбуля.

– Да уж. – Запальчивый архангел поморщился. – Собаке-то не место в церкви, у чудотворного образа, между прочим... Вот кошке – пожалуйста, а собаке нет, – добавил он. – Но если собака плакала...

– Значит, тоже даем, – вздохнул ангел Z.

– Я не уверен, – привстал Старый ангел, голос у него дрожал.

– Если мужские слезы – желание исполняются в первую очередь, – повторил ангел Z. – Есть сегодня?.. Кто плакал?!

– Все, – старый ангел вздохнул, – и мужчины, и женщины.

– И собака, – напомнил Молодой ангел.

Ангелы переглянулись.

– Ну, русские! Охохонюшки, – вздохнул ангел Z. – Все не как у всех...

– Только кошки у них не плачут! – изумленно подтвердил Молодой ангел.

– Хорошо, что послезавтра улетим отсюда к едрене фене, – раздавались реплики на крыше. – У многих тут не определены жизненные ценности, кризис среднего возраста и очень много дешевых амбиций!..

– А некоторые патологически настроенные люди просили по десять желаний сразу, – вдруг вспомнил Забывчивый архангел. – Как будем разбираться?.. И плакали при этом, между прочим, чрезвычайно искренне, – вздохнул он.

– Дадим только первое, что просили, – жестко нахмурился ангел Z.

– Всем? – кивнул Запальчивый архангел и тоже нахмурился.

– Нет, только тем, кто страдал перед этим, – проворчал Старый ангел. – Да шучу я, – отмахнулся он от взгляда ангела Z.

– По Правилам неба, утвержденным в 8 году от Рождества Христова, – быстро перечислял Правила дарования счастья ангел Z, – во-первых, счастье дается плачущим взрослым мужчинам, потом сразу же за ними – плачущим маленьким детям, затем – добросердечным женщинам, следом за женщинами – не злым старикам, а за стариками – говорящим животным, и потом уже – всем остальным!

Ангелы и архангелы молча внимали, они и так знали Правила дарования счастья, но всегда с удовольствием слушали их повторение. Особенно про добросердечие женщин. Оно их умиляло...

– Что все-таки вы можете сказать о людях, которые приходили в этот раз?.. – Ангел Z вновь обвел всех глазами.

– Люди боятся крайностей, – перебивая друг друга, отозвались ангелы.

– Люди обожают крайности!.. – был ответ переглядывающихся архангелов.

– Вы уверены, что хотите счастья, спрашивал бы я у каждого, ведь оно дается с условием заметить его, – сказал Забывчивый, поправив нимб у Запальчивого архангела... Тот поблагодарил кивком, и нимб снова чуть не слетел.

Опять начался уже подробный анализ дарования счастья всем пришедшим в первый день в храм пророка Илии.

– Может, ему резиновую женщину вместо мечты?.. – тихо шутили ангелы, когда сортировали мужские просьбы о счастье.

– Может быть, ей новый телевизор, а не мужика?.. – довольно зло разбирали они женские просьбы.

– Минимально счастливый желает всем счастья, и – наоборот, – вздыхал ангел Z, набирая слепым методом ангельскую кириллицу на клавиатуре лэптопа.

– Минимум счастья для людей – это поесть клубники, выспаться, заняться сексом, – зевнул Молодой ангел.

Плавная речь ангела Z внезапно прервалась:

– Что хочет это замшелый человек?.. – взглянул он в список.

– Да он не такой уж и замшелый, – тоже всмотрелся внимательнее в замшелого на мониторе лэптопа Старый ангел. – Я тыщу раз замшелей его...

– Он просил себе...

– ... жену сына! – Запальчивый архангел присвистнул.

– А сына – того самого. – И Молодой ангел провел пальцем по шее. – Это уже сверх нормы.

Ангелы и архангелы сидели и молчали.

– Зачитываю. Сегодня сверх дневной нормы надо осчастливить триста восемьдесят шесть человек, включая одну собаку. Кто – за?.. – Ангел Z одним духом зачитал вслух все имена страждущих. – Я никого не пропустил?.. – поинтересовался он и набрал номер межгалактического мобильного телефона.

– Вот, один замшелый русский попросил счастья для себя и горя для... – начал живо говорить ангел Z.

– Дайте ему!.. – был ответ, и связь внезапно прервалась.

– Что дать?.. Счастье или горе? – недоуменно посмотрел на звезды ангел Z, снова набирая трехзначный номер.

– Давай и то, и то! – после того как связь наладилась, был ответ из небесной канцелярии. – Присылайте заявку и на счастье, и на горе этому вашему замшелому!..

– Да он не наш, он – русский, – бормоча, открестился от замшелого ангел Z. – А целесообразность?..

Но связь снова исчезла, как в тартарары и... больше не налаживалась.

– Сказали прислать заявку, и мы пришлем, – истово кивнул в молчащую трубку ангел Z.

– Нельзя наступать человеку на его душу и сердце, а счастья можно давать сколько хочешь, – так, в никуда, сказал Запальчивый архангел и прикрыл рукой глаза.

– Нельзя? А почему?.. – Старый ангел потряс нимбом и снова надел его себе на голову. – Они друг другу наступают на душу и на сердце, люди эти самые...

– Нет, вот наступать нельзя! – повторил Забывчивый архангел. – Нам, в смысле, нельзя, а им можно... «Не навреди», – сказано в своде правил выдачи счастья.

– Какая-то штамповка счастья, вы не замечаете?.. – проворчал Старый ангел, выключая свой лэптоп.

– Жесткач, – сразу согласился Средний ангел.

– Пати на кровати, – вздохнул Молодой ангел, глядя с крыши на землю, где возле гостиницы на улице Цандера собирались проститутки во главе с толстой «мамочкой».

– Расколбас, – морщась на упитанную «мамочку», вздохнул Забывчивый архангел. – У нас же лимит. Пятистам просившим человекам все равно счастья никак не сможем дать.

– Терпение, – Ангел Z кивнул на юг, – всем, кто попросил в эти три дня счастья, – дадим из загашника!

– Почему? – хором удивились ангелы.

– Видели зарницы?.. – Ангел Z зорко смотрел на вспыхивающий красными всполохами юг.

– И что?.. – Молодой ангел привстал.

– Скоро аттестация, – немного не в тему подал реплику Забывчивый архангел.

– Пошлют в Конго негров счастливить?.. – поежился Старый ангел и, подтянув мозолистые ноги к груди, пригорюнился.

– А в России разве лучше? – Средний ангел прихлопнул комара.

– Загорим, станем неграми в Конго. – Старый ангел вздохнул, прикрыв рукой глаза.

– В Италию бы, – мечтательно улыбнулся Молодой ангел, – я еще ни разу в Италии не был... Ну, все на сегодня?..

– Все. – Ангел Z наклонился и обозрел все четыре подхода к храму.

– Что там? – следом наклонился Забывчивый архангел.

– Пусто, охрана в машинах спит, и дождь собирается, – ответил ангел Z, взглянув на тучу, закрывавшую звезды.

– А охрана у образа?

– Спит. Значит так, спускаемся в храм и поспим в комнате отдыха отца Серафима, – поднимая отстегнутые крылья, решительно направился к выходу с крыши ангел Z.

– А если нас увидят?.. – Старый ангел стоял с крыльями в руках и зевал.

– Притворимся пришельцами, – улыбнулся ангел Z.

– Другие цивилизации, и я – их посланец! – сдвинув брови, надулся Забывчивый архангел.

Ангелы прыснули...

В храме, на лавках, покрытых шелковыми подушками, спали ангелы, прикрывшись крыльями. Опущенные уголки губ и тихое дыхание раздавалось едва-едва. И пока спали они – в храме пахло розами...

СЕМЕЙНАЯ ДЫРА

– В моей жизни совсем мало тайн, почему-то совсем мало тайн, – охала Наташа, вставая.

Она вспомнила, как вчера промокла до нитки и в босоножках-туфлях зачем-то ходила в храм. Горло не болело, и это было удивительно.

Наташа прислушалась – в ванной громко лилась вода и кто-то с садистским восторгом сморкался!.. Накинув халат и туго перетянув его поясом, Наташа по привычке пригладила всклокоченные волосы, поплевав на них для укладки, решительно взглянула на себя в зеркало у кровати и... отвела глаза.

– Когда я утром смотрюсь в тебя, мне очень хочется тебя разбить! – пробормотала Наташа, взяла расческу и несколько раз машинально провела ею по волосам.

Ничего не изменилось за годы. Ржавые пятна в растрескавшейся желтой ванной, древняя кособокая колонка на кухне, в углу прихожей старые носки, запах из туалета... Все, как и десять лет назад.

– Голова ватная, ноги поролоновые, – бормотала Наташа, включая газ и открывая холодильник.

Достав привычный набор – вчерашнюю рисовую кашу, увесистую жопку докторской колбасы, три яйца и масло, Наташа быстро начала готовить завтрак, только руки стремительно мелькали над плитой.

– Наташа! – высунулся из ванной ее благоверный с мыльной пеной на щеках. – Ты скоро? Спишь много, Наташа...

«Мне достался битюг, что и требовалось доказать...» – мешая кашу в кастрюле, добродушно возмутилась Наташа.

Каша горела, чай кипел, Наташа задумчиво глядела на волнистого и бойкого попугайчика в клетке, и сердце ее сжималось. Нет, даже скорее ежилось.

«Я появилась на свет, видимо, от какого-то чумового сперматозоида, – глядя на спину мужа, мелькавшую в проеме дверей, думала Наташа, заваривая чай прямо в чашках. – Ну зачем я вчера просила счастья? А вдруг и правда оно свалится на мою нечесаную голову, и что я буду с ним делать, а?.. Возьмет, постучится в дверь, а я и не услышу? – Наташа взглянула на часы и аккуратно, чтобы не расплескать, поставила на стол чашки с чаем и выключила газ. – Мои невероятные мечты! – вздохнула она и, установив в центр стола кастрюльку с горячей рисовой кашей, кинула в нее остаток вологодского масла из пачки. – Вот Зальцбургский фестиваль, к примеру, или праздник хризантем в Японии... Ну неужели я никогда так и не увижу их?»

Наташа поглядела на вошедшего в кухню мужа и тяжело вздохнула. «Жвачное животное, – так обидно назвала Наташиного мужа мама в первый свой визит к дочери в Москву. – Уже два жвачных животных», – сказала она и про подросшего внука, Наташиного сына, через десять лет после его рождения.

«Это не я, это не со мной, – подумала Наташа, глядя на отвисший живот мужа и его волосатые плечи».

«Это – с тобой, это – ты, – прошептал внутренний голос. – Я не знаю, что мне делать с собой теперешней. А когда я дышу, во мне словно мурчит неродившийся котенок».

Наташа налила чай и грустно улыбнулась своим мыслям.

– А кулинария – не твой вид спорта, – вылизав дочиста кастрюлю со вчерашней кашей, подал голос муж.

Сын Павлик фыркнул, давясь бутербродом и забыв про чай.

– Пей, солнышко, – Наташа подвинула чашку.

Павлик, прихлебывая чай, листал учебник по алгебре.

«Я – и звук колокольчиков... – медленно размешивая чаинки в своей чашке, думала Наташа, пока сын собирался в школу. – Я жалею о том, чего не было... Именно так... Зато столько всего было, но почему-то думаешь о невозможной мелочи – которая не случилась... Такой звук колокольчиков, и поворот головы на этот звук...»

– Я сегодня дома, Наташ, – позавтракав, бодро сообщил благоверный. – Простыл, температура, – добавил он, кашляя.

Наташа кивнула и без лишних слов собралась варить кислые щи с копчеными ребрышками, ведь на столе всегда должен быть обед.

Сварив щи, она решила сходить в парочку издательств, однако была остановлена на пороге раздраженным кашлем...

– Ты куда, Наташ? – высунулся из спальни муж. – Я болею, а ты уходишь?..

«За двенадцать лет я так устала от тебя, Вова!» – хотелось закричать ей.

Но Наташа улыбнулась.

– Вовк, я в парочку издательств и домой, – как можно легкомысленней подмигнула Наташа, доставая из сумки помаду «мокко». – В магазин на обратном пути забегу, ладно?.. Что тебе купить?

– Пива и кальмаров.

Так, разрешение на выход из дома было получено, и Наташа, хлопнув дверью, оказалась на лестнице, где гуляли сквозняки и пахло кошками. Она сегодня нарядилась в новый шелковый костюм, который непривычно жал под мышками и стрелял электричеством.

Наташа постояла на лестничной клетке, привыкая к свободе, потом спустилась вниз и перешла улицу. Глаза все время натыкались на очередь у храма пророка Илии.

– Хорошо, что я там побывала. – Наташа благодарно взглянула на закрытую форточку бабушки Моркокиной. – Но как-то неудачно сформулировала я свои три желания, – пробормотала Наташа и свернула к метро; проходя мимо гаражей, она буквально нос к носу столкнулась с Анжеликой, своей соседкой.

На Анжелике были короткое платье-туника с широким поясом и чулки в крупную сетку.

– Привет, – искренне улыбнулась Наташа.

– Привет. Иду из бассейна, хочу тело богини к лету. – Соседка помахала пляжной сумкой.

– Ты и так богиня, – сочла нужным сказать Наташа, грустно подумав, что ей до состояния « богини » придется похудеть не меньше чем на четыре пуда.

– Все романы пишешь? – Анжелика внимательно разглядывала Наташу. – Как дела-то у тебя?..

– Потихоньку, не печатают пока, – вздохнула Наташа.

– Как ни выйду, все проливной дождь. – Анжелика поморщилась и подозрительно взглянула на Наташу. – Летим на море с нами? – вдруг предложила она.

– Ты смеешься?.. От мужа, от семьи?..

– Ну, как хочешь, а мой кобель в депрессии. – Анжелика вздохнула и быстро переступила стройными ножками. «Кобелем» она называла своего постоянного любовника – банкира Павла Олеговича Голду. – Наташка, где твоя улыбка?! – внезапно воскликнула она. – Ты что, разучилась улыбаться? Ты же другая была десять лет назад. Я помню. – Анжелика обняла ее. – Улыбайся, тебе идет!..

«Да ничего я не разучилась улыбаться...» – подумала Наташа, вежливо отстраняясь.

– Наташ, не обижайся, но ты выбрала себе не тот образ, я давно хотела тебе сказать, – потрепав ее за рукав, тихо сказала Анжелика.

– Почему? – искренне удивилась Наташа.

– Ты уникальная божья тварь, Наташ. – Анжелика вздохнула. – Ну, скажи, на каком рынке ты купила это?.. Где ты откопала вот эту юбку, у которой перед, как зад?.. Костюм клуши!.. А сиреневые кроссовки сорок второго размера?! Ты ж была красивая и рыжая, я помню...

– Я и забыла, какая я была, – вздохнула Наташа.

Мимо них, сигналя, проехала «Скорая помощь», у подъезда машину встречал белый питбуль Боеприпас.

– Тебе срочно надо худеть, Наташ, срочно! – Анжелика дважды обошла Тупицыну, с ужасом тараща глаза. – Шоколад с мятой ешь, только не больше плитки в день.

– И что? – удивилась Наташа. – Похудею?..

– Похудеешь, – соседка улыбнувшись, вздохнула. – Обязательно. На, хочешь мой фруктовый блеск для губ? – Анжелика вытащила из сумки и отдала Наташе флакончик блеска. – Мне цвет все равно не идет, пользуйся...

– Спасибо, – поблагодарила Наташа. – А я вчера счастья ходила просить, – кивнула она на храм. – Не собираешься?

– Я сейчас не в том настроении, а не помешало бы. – Анжелика отскочила на тротуар, потянув Наташу за собой. Мимо протряслась раскрашенная в ядовито-зеленый цвет колымага «Ритуальные услуги для кошек энд собак» и остановилась у закрытого крайнего гаража.

– Ну, пока, Наташка, – попрощалась Анжелика и, недолго помешкав, решительно направилась к храму.

– Пока, – посмотрела ей вслед Наташа, поворачивая к метро.

– Какая ценная баба пошла, видал, какие у нее ноги? – глядя вслед Наташе, спешащей к метро, присвистнул Александр Акимыч Невменько.

– И руки тоже, – кивнул Евгений Иванович Чихмачян. – Познакомь, а?..

Акимыч грустно глядел вслед Наташе.

– Это Наташка, с пятого этажа. Вовика жена, – констатировал он.

– А я думал, мать-героиня, – присвистнул Чихмачян. – Хорошая женщина, и с такой фигурой, что не глядя женился бы.

– Хорошая она, – согласился Акимыч и пояснил по-приятельски: – Только Вовик ее никому не отдаст!

Евгений Иванович высморкался в платок и изрек:

– А это как посмотреть...

Через час Наташа, красная, как рак, сидела перед редактором издательства «Эскимо» Жанной Аркадьевной Моренниковой. Редактор Моренникова не понаслышке была редкой язвой и работала с начинающими авторами в качестве гильотины.

– У тебя, Наташ, проблемы со стилем, читай внимательно рецензию на свой никудышный роман и следуй ей, как баркас следует ночью маяку, – на прощанье напутствовала Наташу Моренникова. – Но толку все равно не будет. Один пес, ничего у тебя не получится!..

Наташа, пятясь, вышла из «Эскимо» на улицу и вытерла слезы с толстых щек. Мимо по тротуару проходил какой-то холеный дядька при золотых часах, он прегадко посмотрел на Наташу. Та смахнула остатки слез пакетом, который несла, бросила взгляд на витрину ближайшего продуктового супермаркета, заставила себя улыбнуться, но почти сразу зажмурилась, так она была похожа на сноп свежескошенной травы в своем шелковом костюме в фиолетовую и зеленую клетку.

– Пора мне садиться на шоколадную диету, – тихо пробормотала Наташа и вошла в магазин. Купив себе пять плиток горького шоколада с мятой, она направилась к кассе. На нее насмешливо взглянула худенькая кассирша с пышной рыжей гривой и фыркнула в сторонку, но задумчивая Наташа, как и все начинающие авторы, таких мелочей просто не замечала и, оплатив покупку, вышла на улицу.

МАКСИМИЛИАН

Пока ждешь, время движется, словно черепаха...

Прошла уже неделя с того момента, как увезли чудотворный образ из храма пророка Илии, а счастья в Москве не прибавилось – отмечали некоторые журналисты, да и не журналисты тоже.

Такие вот люди – все им не так, а на подносе подай...

Максимилиан Хруслов, который жил в одном доме с Наташей Тупицыной, любил поиграть. Но не в бирюльки и даже не на нервах... Максимилиан продувал денежки в автоматах, коими утыкана вся Первопрестольная. Сколько зарабатывал санитаром в скорой психиатрической помощи, столько и продувал, надеясь на выигрыш.

Ну а то, что работал санитаром, а не медбратом или фельдшером, – Максим почти и не переживал, ну, не всем же взлетать в заоблачные выси, считал он, и бабушка Домна его всячески в этом поддерживала.

– Санитары нужны?.. Нужны. И платят неплохо – три тыщи и сто рублей месячный оклад. С голоду не подохнешь. Работа не пыльная. Загрузишь буйных полоумных в «Скорую», зафиксируешь их с помощью ремней на носилках, и все, бабуль...

– Да, – соглашалась бабушка Домна. – Ты только, Максик, фиксируй их покрепче, а то вырвутся!

– Ага... Вот недавно одного главного редактора зафиксировали некрепко, пожалели хлипкого, а он вырвался. На машину забрался и нас сверху – того... Ну, того самого, бабушка, – вздохнул Максим и содрогнулся, вспоминая вчерашний казус.

Бабушка Домна быстро перекрестилась.

– Матом обложил?.. – закусив кончик платочка, шепотом спросила она.

– Если бы, – утерся Максимилиан. – Если бы, бабушка... А чего это желание-то не исполняется?..

– Погоди, исполнится. – Бабушка Домна тяжело вздохнула и встала. – Ты спи... Спи.

Максим посмотрел на полную луну в окне, кивнул и лег спать.

– Утро вечера мудренее, – напутствовала бабушка внука на сон грядущий и, перекрестив, тихо вышла, прикрыв за собой дверь.

Максимилиан вздохнул, перевернулся на живот, полежал и, наконец, уснул на левом боку. А ведь бабушка Домна строго предупреждала, что нельзя на левом спать – сердце заспишь. И приснилось ему, что было, а именно – посещение храма в ту пятницу...

Правда, сон шел не по порядку. Снилось, что стоит он на коленях перед образом Ионы и счастья просит. Здесь же бабушка неподалеку причитает о чем-то своем, исключительно старушечьем. И вот он поворачивает голову и видит, как к Ионе приближается женщина – очень спелая женщина и красивая...

«Это моя», – подумал он во сне. А Наташа (это была Наташа) подошла к иконе и стояла возле нее целую минуту. Просила о чем-то, о чем, Максимилиан так и не услышал.

— Господи, дай мне эту женщину и денег «дипломат»! – быстро проговорил Максим. – Ну и пожить, сколько можно!.. – выпалил он и побежал к выходу, чтобы догнать Наташу. – Ой, забыл бабушке ста лет жизни попросить, а где бабушка-то?.. – Стукнув себя по лбу, Максимилиан вернулся и попытался снова войти в храм, но дверь была уже закрыта.

– Бабушка вас на улице дожидается, за воротами. Идите-идите отсюда, – выглянул на его зов седенький служка.

– Так нет же никого! – возмутился Максимилиан – Ну, дай, попрошу, впусти в храм!..

Служка качнул головой и шепотом изрек:

– Не кричите у храма... А хотите, я одно ваше старое желание поменяю на другое новое?..

– Эх ты, ну давай, вот сто лет моей бабушке, ну, какая мне жизнь без нее, поменяй там, а?.. – Выпалив, Максимилиан побежал по ступенькам вниз, но Наташи уже не было, а бабушка действительно стояла за воротами под березой и ждала его.

– Ладно, поменяю, – вслед сказал служка.

И тут Максимилиан проснулся... Возможно, ему только показалось, что рядом с его кроватью в темноте кто-то стоит. Максимилиан с минуту всматривался в темноту, потом вскочил, чтобы включить свет, и снова лег и через несколько минут, успокоенный, вновь заснул, уже без снов.

Он пока не знал, что его просьба попала на небо в числе первой сотни.

ВМЕСТЕ С АНГЕЛАМИ

А желания, надо вам сказать, уже начали исполняться, примерно по сотне в день – таков был плановый распорядок небесной канцелярии. Только не у всех, кто просил, – ведь просили разное, и порой одно желание безнадежно нивелировало другое. Один просил себе денег, а другой желал ему смерти, и в итоге получалось, что человек, просивший денег, вместо денег оставался жив, а просивший смерти – сам становился хром или слеп на один глаз, чтоб неповадно было в голове темные мысли складывать...

Пасмурная погода с бесстыжими запахами июня в воздухе.

– Собирайтесь, бани открываются в шесть!.. – разбудил ангелов и архангелов звеньевой ангел Z.

Мужские бани высшей категории и ангелы в них, приходящие на обязательную помывку с раннего утра, представляли обычное зрелище. Без крыльев ангелы походили на небольших сутулых мужчин или на детей-семиклассников со сколиозом. Сутулость была значительной, вероятно, из-за долгого ношения тяжелых ангельских крыльев.

– Мы много ходим, – распаренные ангелы сидели на лавках у педикюрщиков, и мозоли их чистых ног походили на крестьянские...

– Днем не полетаешь, – рассуждали они через час в светлом предбаннике, благоухающие свежим и даже где-то святым духом.

– Пемзы купил, – последним выйдя из педикюрни, похвалился ангел Z и, сложив кусочки пемзы в сумку, вытащил оттуда колу и пиво. – Ну, и кто что?

Ангелы пили и разговаривали. Они любили это раннее время, когда в мужских банях было не бог весть сколько людей, ведь ангелам с людьми лучше не смешиваться.

– Не совсем комфортабельно. – Старый ангел вздохнул, вытирая пот. – Жарко, вы не находите?..

– Потому что лето. – Ангел Z закашлялся, пиво попало не в то горло, и снова полез в сумку. – Тишина какая-то, не замечаете?.. – вдруг спросил он. – А вот глядите, что я сегодня получил из небесной канцелярии.

Ангелы повернулись.

– С ног сбились, а нашли три лотерейных билета, каждый на миллион. – Ангел Z показал и быстро убрал разноцветные билеты в боковой карман сумки.

– По какому курсу? – ворчливо спросил Забывчивый архангел.

– По курсу страны, в которой находимся! – еще более ворчливо ответил ангел Z. – Мы обслуживаем в той валюте, которая сейчас действует в каждой из стран, прошу не забывать...

По динамику мужских бань долго и нудно бубнил диктор, перечисляя все платные услуги от массажа до педикюра, и вдруг запела Алла Пугачева.

Бани постепенно заполнялись мужчинами всех возрастов и комплекций.

– Чудотворство , – сквозь зубы зло проговорил разоблачавшийся рядом дядька, отдаленно напоминавший черта.

Ангелы вздрогнули, а дядька направился в душевую, только волосатые ягодицы тряслись от скорости, с которой он переступал по кафельной плитке.

Ангелы переглянулись и начали потихоньку одеваться.

– Просят, а сами... – Забывчивый архангел пожевал губами и недоговорил.

– Жизнь впопад счастью, что сами же выпросили, не могут вести, – вздохнул Средний ангел и стал надевать клетчатые брюки-стрейч. – Вот и этот, допустим, который Лениным пожелал стать...

– Мужики, а хотите, расскажу по-быстрому быль про ангела, который плохо кончил?.. Мылся, женился, развелся? – спросил их вернувшийся дядька, похожий на черта. – Ну, чего надулись, мужики? – Он обвел глазами притихших ангелов и достал из пакета на полу мочалку и мыло. – Анекдоты любите?..

Архангел Забывчивый за всех ответил:

– Нет, предпочитаем фольклор.

Дядька отстал, опять убежав в парилку, но меньше чем через минуту снова появился и спросил, подмигнув:

– А что с Лениным-то?

Ангелы молчали, как партизаны, и любопытный , нахмурившись, снова слинял.

– Смерть как хочется счастья, – прошамкала рядом уборщица, сметавшая в совок бумажки.

– Нескромно, бабушка, – тихо попенял Старый ангел, поднимая ноги, чтоб той удобнее было мести. – Счастье-то внутри нас!..

– Я знаю и помню, когда внутри счастье! – Старая карга подвигала бедрами и, вздохнув, вышла из предбанника.

Ангелы переглянулись – их двухчасовой оплаченный сеанс заканчивался.

– Будьте политкорректны , – раздалось покашливанье с неба. – Дайте старухе счастья!..

Ангелы вздрогнули и, похватав сумки, выкатились из мужских бань на улицу, оставив бабкино счастье в шкафу с метлами, на полочке для чистых тряпок.

Хмурь над городом прошла, и над Москвой светило солнышко, мягкое, как попка младенца...

СЛУХИ О ВОЛШЕБСТВЕ

Еще целый месяц после отбытия в Аделаиду образа чудотворного Ионы в Москве ходили фантастические разговоры о настоящем волшебстве... Говорили, что сам Путин, приехав к храму на улице Цандера на метро, в кепке и пиджаке, как обычный русский человек, чтоб не узнали, тоже отстоял очередь и просил себе счастья... Вот оно что!

И если Наташа Тупицына уже начала есть, на всякий случай в ожидании предстоящего счастья, по плитке шоколада с мятой в день, чтоб встретить счастье худой и без целлюлита, то Максимилиан Хруслов на пару со своей бабушкой, не дождавшись за месяц никакого счастья, начали потихоньку о нем забывать.

Если бы они только знали, что творилось сейчас с людьми, счастья дождавшимися, они, возможно, перекрестились бы и попросили ничего в своих тихих, спокойных жизнях не менять. Ведь человек порой просит то, что ему совсем не нужно, а ему хочется, а оно и не нужно, если рассудить здраво на трезвую, как стеклышко, голову, а не на пьяную в какой-нибудь хлам.

Вот как, допустим, Ленин попросил, и ему досталось...

ПРО ДВОЙНИКА

В то утро в Москве пели птицы, словно и не Москва была вокруг, а Курская какая-нибудь губерния... Владимир Ильич Чугунов проснулся раненько и долго не открывал глаза, прислушиваясь к соловьиным трелям за окном своей квартирки... Он любил просыпаться пораньше и слушать, что творится за окнами.

Уже больше десяти лет Владимир Ильич трудился двойником своего тезки, фотографируясь со всеми желающими на Красной площади в ясную погоду зимой и летом. Хороший заработок... Хотя последний год приходилось все больше накладывать грим и безбожно пудрить лысину... Чугунов старел и все больше становился похож на собственного деда Григория, а не на светоча Октябрьской революции.

«Жизнь только к шестидесяти годам начала налаживаться, – размышлял Владимир Ильич, возвращаясь на гудящих ногах на пятый этаж своей древней хрущевки. – Даже секс наладился, – отмечал он, близко снюхавшись с двумя отличными девушками – фриками Надежды Бабкиной и Мерилин Монро.

Вот из-за возрастных проблем он и сходил в храм в те три дня, когда икона была в Москве, озвучив просьбу – стать настоящим Лениным , чтобы работать на Красной площади в обличье вождя мирового пролетариата и не бояться больше усыхания собственной кожи. « Ленину-то все равно, а мне – прибавка к пенсии, жизнь-то в Москве дорогонькая», озвучил он свое желание в храме и стал ждать.

Ждал-ждал, но как мазал себя гримом перед зеркалом в ванной, так и продолжал мазать целых две недели после посещения храма. Как был слегка сходен, так и остался, смирясь поневоле с текущим от майского солнца гримом и отходя за угол и подправляя его, как все время делал в жару... А в прошлую пятницу неожиданно умер! Прямо на Красной площади в конце рабочего дня.

Лежал на синей брусчатке в синем галстуке в горошек, в жилетке потертой... Брючки черные задрались, обнаружив черные хлопчатые носки, пиджак и кепка почти ленинские валялись где-то метрах в двух, словно отползли от умершего хозяина подальше, надеясь, что подберет их кто-нибудь, вполне еще живой , и поносит... И хитрое выражение на лице Чугунова, которое не стерлось вместе со смертью, зачем-то осталось...

– Кто тут фрик Ленина?.. – спросил с верхотуры роста какой-то человек хриплым голосом. – Где он лежит?.. Ага, видим... Там труповоз за ним приехал.

Толпа норовила потихоньку разбрестись, было совсем уж поздно, и к покрытому куском полиэтилена фрику подошли два санитара с носилками. Одним был тот самый Максимилиан Хруслов .

Санитары, не торопясь, загрузили мертвого старичка в машину «Скорой» и закурили... Водитель с кем-то оживленно разговаривал по рации, время терпело, и можно было перекурить...

– Ага... ага, слушаюсь, – дважды повторил водитель. – Все, поехали, сейчас сгрузим покойничка – и домой.

– В какой морг? – поинтересовался Максимилиан, зело уставший за длинную смену.

– Да не в морг, не в морг!.. – Водитель хмыкнул и вытер матерчатой кепкой вспотевший лоб.

Санитары пожали плечами и сели в кузов машины, где лежал напудренный и симпатичный покойник.

– Похож на кого-то. – Максимилиан с удивлением разглядывал новопреставленного в жилетке и с красной вялой гвоздикой в петлице.

Второй санитар на покойника не смотрел, он категорически не любил покойников и разговора с Максимилианом не поддержал.

Чугунов помнил, как внезапно умер – на том самом месте, где стоял, примерно в ста шагах от коробки Мавзолея.

...как глубокая черная бархатная дыра раскрылась над головой и засосала его в себя за пару секунд, даже не поперхнувшись маленьким мужчиной.

...потом он урывками оживал и видел, как его роняют на заплеванный каменный пол, потом снова несут и до обидного неаккуратно раздевают на каком-то металлическом столе и кладут в ванну.

Он очнулся и обвел глазами место, в котором находился, лишь не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, видел темноту и свет, а когда стал различать быстро чередующиеся лица людей, жадно глядевших на него, – внезапно понял, где он!..

«Да вы с ума посходили все?! – хотелось прокричать ему. – Я не согласен! Вы что?!»

Да, да... Он, Владимир Ильич Чугунов, урожденный курянин, лежал на месте мумии Ленина в одноименном Мавзолее на самой Красной площади в Москве.

– Смотри, а мумия-то помолодела и смотрит, – по губам считывал он реплики многих глазастых посетителей и изо всей силы подмигивал им, пытаясь открыть зашитый рот, чтобы...

Так исполнилось одно из желаний о счастье (не очень точно сформулированное).

МЕСЯЦ НА РАЗДУМЬЯ

Прошло уже больше месяца с того момента, как образ чудотворного «Ионы – Счастья Лучезарного» приехал из Аделаиды на улицу Цандера и уехал в ту же сторону, и практически все желания и мольбы о счастье начали потихоньку исполняться, или к этому все неуклонно шло.

Наташа Тупицына за месяц сидения на шоколадной диете похудела почти на пуд и стала весить завидные 90 килограммов, что, согласитесь, практически начало модельной внешности – 90—60—90. Печатать ее – не печатали, но и отказов после «Эскимо» она больше не слышала. Видимо, думали в издательствах, чесали головы... А это, согласитеь, внушало чрезвычайно большие надежды и... опасения.

Бабушка Моркокина вовсю невестилась с дедом Васей из соседнего подъезда и по ночам бегала к нему, как девочка.

– Сбылось! – просыпалась ночью бабушка в пыльной квартирке деда и слушала с замиранием богатырский храп Василия Макарыча Уркаганова сбоку от своей левой заблудившейся ноги.

«Резвая моя», – хвалил дед Вася старушку.

Бабушка Рая жмурилась и улыбалась.

– Шестьдесят – не возраст, – бормотала она, засыпая под храп деда Василия.

Наум Красавицын неожиданно для себя попал в реанимацию: его желание тоже неожиданно сбылось, и рокер Квач Духовный обратил на него свое внимание прошедшей ночью... В маленькой палате реанимации едва теплилась в аппарате искусственного дыхания жизнь Наума по возвращении из почти умерших обратно, в эту завидную реальность.

Санчес Енотов целый месяц коптил небо и не воровал, так был напуган и обескуражен той находкой на кровати, но сегодня, наконец, не выдержал и пошел на дело.

То, что он просил, – не сбылось. Но оно и не могло сбыться, вдруг понял Санчес. Ведь его желание напрямую было связано с воровством!

Особенный, с горбинкой нос, цвета оливок лицо и иссиня-черные волосы снова стали мелькать на Рождественке – там, где между офисов попадались чудные квартиры со старичками и старушками.

«В Париже ночь, в Нью-Йорке вечер...» – напевая под нос, осторожно выбирал себе добычу Енотов. И, наконец, выбрал – добыча вышла из подъезда, хромая и опираясь на палочку, и встала перед ним, благодушно улыбаясь беззубым ртом.

Религиовед Майкопская, уютная женщина в золотых очках, сходила-таки в храм и попросила себе счастья, как все нуждающиеся в нем дамы интересного возраста. Но за месяц, прошедший с того самого дня, – ничего не получила.

Она, как обыкновенно, ходила в растянутой футболке из угла в угол своей небольшой квартирки из двух комнат и рыдала белугой, когда ее взгляд задерживался на куполах храма пророка Илии...

Затем варила кофе. Британский вислоухий кот голубого окраса лежал на подоконнике и смотрел на полную спину хозяйки, без особого, впрочем, благодушия... Регина Ростиславовна, прихлебывая из фарфоровой чашки, плакалась коту:

– Ксенонов-то женится, и не на мне, хрящик свиной! – От избытка негатива Майкопская чуть не вылила на невозмутимую кошачью морду остатки кофе.

Кот только устало дрогнул и отодвинулся, но вставать не стал. Он уже примирился с тем, что стал импотентом, и от всей кошачьей души желал хозяйке того же самого, и в тройном размере. Ведь никакая еда не заменит упоительных минут любви, понимал он.

А Регина Ростиславовна, морщась, как от зубной боли, вспоминала смазливого доцента с кафедры университета Натальи Нестеровой, где преподавала религиоведение.

– Маленький такой подончик, но как же хорош, а?..

Кот и хозяйка несколько секунд рассматривали друг друга, не мигая... Наконец, Регина Ростиславовна допила кофе и вздохнула, перекрестившись.

– Ну, ничего, все как-нибудь уладится, – пообещала она себе и завалилась спать. – Не все еще потеряно, не все!..

Заправщику картриджей Ивану Ильичу Шишову наконец-то повезло, и он познакомился со скромной дочерью большого босса – невзрачненькой, маленькой и весьма пухленькой барышней по имени Наденька.

Надежда наизусть помнила содержание всех номеров журнала «Космополитен» за последние четыре года. Придраться было просто не к чему.

– Налаживается жизнь, – грезил Иван, покупая букеты и конфеты, и был абсолютно счастлив от предвкушения...

Александр Акимыч Невменько по прозвищу Катафалк и его коллега Чихмачян сидели на поваленном тополе, неподалеку от гаражей, и опустошали банки с пивом.

– Человек – это скотина, ко всему привыкает, – философски изрек Александр Акимыч.

– Чего-то опять не едут. Хоронить-то сегодня, что ль, ни одну кошку не будем? – не поддержал «философию» его приятель.

Александр Акимович Невменько грустно молчал – счастья он так и не дождался.

Павел Олегович Голда привычно строил рожи в спину своего водителя. За прошедший месяц ничего нового в его жизни не произошло.

«Может, в Аделаиду слетать и снова счастья попросить? – размышлял он. – Кстати, а о чем я просил-то?..»

Вспомнив, Павел Олегович невесело усмехнулся...

Дворник Синяков снял куртку и долго отряхивал ее. Солнце жгло, а Михаил Иванович терпеливо ждал счастья и домой не шел, его почему-то знобило. Прошел месяц, но, может, оно завтра постучится к нему?..

– Я уже устал... Плоховато я живу, плоховато... Дворник дворником, а банкир банкиром, не пора ль поменяться, Господи?.. – привычно возбудился он, обращаясь к небу.

В воздухе приятно пахло летом.

В квартире Киры Гореславской все так же тикали часы на стене, отстукивая шаги времени к старости. Самой Киры дома не было. Сегодня она пошла на свидание, как юная и неискушенная дева тридцати младых лет.

На первом этаже старого панельного дома, в квартире с застекленной лоджией, спали питбуль Боеприпас и его пьяный хозяин... Пыльные стекла и раскрытое настежь окно представляли собой обычное для их жизни состояние глубоководного одиночества. Над Москвой все так же плыли серебристые облака. Все так же плыли...

ЧАС ИКС

А на чердаке храма пророка Илии, в коробках из-под бананов, свернувшись клубочком, спали ангелы. Раздавалось обычное в таких случаях посапыванье.

Весь этот месяц они следили за соблюдением правил воплощения в жизнь счастья в Москве, лишь ночью отвлекаясь на краткий сон. Процесс получения счастья давно был поставлен на поток, как все в современном мире. Вот раньше-то, когда людей жило значительно меньше на свете, их делами занимались непосредственно святые и сам Бог. Но сейчас, как вы понимаете, это попросту невозможно. Пока до нужного страждущего дойдет его очередь, он может элементарно перестать жить, так и не дождавшись осуществления своей мечты. Именно поэтому всю землю ежедневно «обслуживают» около миллиона ангелов, и, поверьте, они все еще требуются на небесах. Только где ж их взять?.. Ангелов на порядок меньше, чем людей, – это проза жизни.

Утро наступило внезапно, подкравшись незаметно, а птицы пели так, словно и не Москва охватывала храм пророка Илии со всех сторон. Если взглянуть на улицу Цандера с высоты, то обнаружится большое скопление зеленых насаждений, что в столице, согласитесь, встречается далеко не на каждом шагу... А птицы знали, где им селиться...

После побудки ангел Z неудачно качнул головой, нимб соскользнул и упал на пол чердака. Он поднял его и надел снова, чуть выше лба.

– Час Икс уже пробил, нам надо разобраться с оставшимися и собираться в путь, – бормотал он, глядя на зевающих ангелов, которые, причмокивая, пили обжигающий чай из термосов. – Сегодня надо осчастливить сверх дневной нормы. – Ангел Z вздохнул и обвел всех глазами. – Осталось три счастья без условий и пять с условиями.

– Кто-нибудь знает, сколько мы еще будем здесь жить? – Старый ангел отмахнулся от паука, который норовил сплести паутину на его крыльях.

– Думаю, недели две, – осторожно предположил ангел Z.

– А месяц не хотите? – зевнул Молодой ангел. – Или до осени?..

– Нет, повторяю, мы даем счастье, а что с человеком будет потом – уже не наша печаль, а его, – назидательно поднял палец ангел Z. – Итак, ангелы, имеется в наличии – мужчина рыжий, одна штука, и женщина, толстая вдобавок!.. У всех, кого осчастливили, – темные окна, и они спят сном праведников. А у этих свет горит всю ночь. Не спят люди, ждут...

Ангелы внимательно слушали и кивали, перестав пить чай.

Так для санитара скорой психиатрической помощи Максима Хруслова и домохозяйки Наташи Тупицыной был определен их момент получения счастья, того самого счастья, какое они просили. Их никто не предупредил, к сожалению, как, впрочем, и всех других «бедолаг», что все, что тебе дается помимо тебя, или, если выразиться точнее, чего ты можешь добиться от жизни сам, но перекладываешь на чужие плечи, как правило, имеет очень отдаленное сходство с тем, что ты хотел, когда раскрыл рот и выпалил просьбу прямо в ухо Господу... Вот такой парадоксус.

«КРЮЧИТ»

Утром.

– Крючит меня, бабушка, – пожаловался Максимилиан, когда завтракал.

– Так отдохни. – Бабушка Домна покосилась в сторону ванной. За дверью плескалась девушка Даша, которую Максим обычно приглашал в гости после получки. – Выходной же сегодня!

– Ба, а чего-то не сбывается мечта?.. – Проводив Дашу на улицу, Максим вернулся на кухню.

– А ты чего заказал-то?.. – зевнула старушка. – Ой, нет, не говори, а то не сбудется ничего. – Бабушка, мелко перекрестив рот, снова зевнула, и они оба выглянули в окно. На остановке стояла «их» Даша и нервно курила, широко расставив ноги... – Жизнь давно перестала меня заботить, но для тебя-то мне хотелось бы счастья, и не такого, как у меня. – Бабушка вытерла сухие глаза кулачком. – Поспи, раз крючит, внучок, всю ж ночь не спали... шумели. – И Домна Семеновна перекрестилась.

Максимилиан послушно доел яичницу и снова лег на свою постель, которая разила плотью и духами... Проснулся он уже вечером, насмотревшись странных снов с продолжениями, и с чрезвычайно тяжелой головой.

Посидев с минуту, он с трудом поднялся и добрел до ванны, лег в нее и включил горячую воду. Обычно Максимилиан не запоминал своих снов, но в этот раз запомнил все, что видел, и особенно две фразы:

– Вы должны поверить в него, и оно обязательно придет, – предупредил Макса чей-то знакомый старушечий голосок. – Оно дается с единственным условием – заметить его!

– Я замечу, замечу!.. – зачастил в ответ Макс.

– Оно уже в жизни твоей, только протяни к нему руку. – Невидимая старушка из сна удовлетворенно засмеялась, и смех прокатился дробным эхом по комнатке .

– Так оно что, все время было со мной? – не поверил Максимилиан. – Нет его.

Мгновенно в поле зрения на стене появились чьи-то глаза, ласково разглядывающие Хруслова.

– Да, ты его просто игнорировал, – спокойно ответил старушечий голос и ласково добавил: – Дурачок.

– Почему? Я бы заметил его, не слепой, – выпалил Максим и вылез из ванны.

Он вытерся и зашел на кухню, где и наткнулся на жующую плюшку бабушку. На столе стояла сковорода с холодными котлетами.

– Что?.. – У Домны Семеновны глаза увеличились до каких-то одной ей мыслимых пределов.

– Ба, пойдем, мне сон приснился. – Максимилиан сел напротив и с удовольствием запихнул в рот холодную котлету и стал жевать.

– Какой сон, внучек? – Домна Семеновна, немного успокоившись, уже наливала внуку компот в литровую кружку.

– Кто-то с глазами смотрел на меня, – жуя, отозвался Максим.

– А кто – ангел или черт? – уточнила бабушка.

– Вроде черт, бабушка, – решил пошутить Максим. – Или ангел... – внезапно поправился он. – Сказал мне, мол, иди и возьми, чего просил... Не сиди, как пень.

– А куда идти? – Бабушка Домна села напротив внука на табуретку.

– В казино, баба, – простодушно улыбнулся Максим. – В него... Так и сказал.

– А может, ты один сходишь, сыночек? – раздумчиво предположила бабушка. – Я себе давно прическу не делала, и денег у нас с тобой на казино не осталось, а?.. И потом, на улице коты орут... В гости к нашим пришли коты и орут, житья от них нет! – Домна Семеновна перекрестилась и взглянула на часы – шел уже десятый час, и на улице было почти темно.

– Я один боюсь чего-то, ба, – доев все котлеты, вздохнул Максим. – А сказали сегодня идти, а то провороню я это счастье свое, ба!..

Бабушка Домна решительно встала.

– Тогда, пошли, одевайся, сынок, – тихо произнесла она и осенила себя крестом, Максим обрадованно кивнул и кинулся за брюками.

ВЫ ПРОСИЛИ НЕСКРОМНОЙ СУДЬБЫ?

То утро Наташа встретила, как всегда – недоуменно размышляя, она все еще ждала: будет или не будет то, что она попросила не вчера и не позавчера для себя... Ничего в ее жизни, как всегда, не происходило, и это было невыносимо.

«Какая-то я хитрая дура получаюсь?.. – вдруг одернула она себя. – А чего мне, собственно-то, не хватает?.. Муж и сын, квартира на улице Цандера, сказки про собак вот еще пишу и детективы про кошек, и что мне еще надо?.. Ну, романов моих не печатают, да и черт с ними! Все же хорошо, чего же я еще хочу?..»

– Похудеть!.. – Наташа задумчиво глядела на три плитки шоколада, которые купила вчера неподалеку от издательства «Эскимо», и, вспомнив редакторшу Моренникову, принципиально не стала завтракать. Просто принципиально не стала ничего есть, вспомнив длинно-червяковый силуэт редакторши в трикотажном балахоне табачного цвета. – А что, если всегда вспоминать Моренникову, а? Я как ее вспоминаю, у меня сразу начисто пропадает аппетит, – подначила она себя. – Достаточно завтраков, достаточно. Буду только обедать и ужинать не позже двенадцати ночи, – повторила погромче Наташа, когда пустой живот предательски заурчал, пытаясь ее до смерти напугать. – Безумный социум какой-то, москвичи боятся всего: увольнений, болезней, взрывов, и особенно – приезжих, как это ни дико звучит... И количество фобий постоянно растет, а я хочу состояться! Да, я хочу нескромной судьбы, а что, нельзя?.. – Наташа ходила голая по квартире, пока никого не было, потихоньку наводя порядок в комнатах и время от времени с ужасом рассматривая свои пышные бока в двух больших зеркалах и трюмо. – Кикиморочка, – вздыхала она и раз в час съедала по дольке горького шоколада с мятой. – Ну, все-таки, почему никакого счастья со мной так и не произошло?.. – вслух вопрошала она. – Ведь просила чистой ерунды для себя, я же не коллекционирую счастье, как некоторые – у кого с рождения и красота, и деньги, и любовь. Любопытно все-таки: а оно еще встречается – простое нескромное счастье в виде любимой работы и заработанных денег? – Наташа вздохнула. – Или это все мое воспаленное воображение?.. Эх, зря я не попросила миллион долларов, ведь возможно, жду неизвестно чего и только время теряю, – ругала себя на чем свет стоит Наташа минуты три.

Сегодня ей, как на грех, приснился престранный сон. Дразнилка какая-то! – тотчас определила Наташа.

Приснилась огромная мерцающая обложка ее книги, которой в природе просто не было, книга называлась «Девочки никогда не сдаются!». И рядом маленький сутулый человек.

– А счастье без условий дается? – спросила у него Наташа, быстро листая свою мерцающую книгу.

– Да, – был ответ. Причем маленький сутулый человек даже рта не раскрыл. – Только будет знамение вам, – снова услышала она через несколько секунд.

– Какое такое знамение?.. – удивилась Наташа.

– О том, что вы, – человечек почесал лохматую голову и внезапно улыбнулся ей, – счастливчик!

– А что за знамение?.. – осторожно уточнила Наташа. – Намекните хотя бы, а? Что это такое, чудо или же страх господень? А то вдруг я пропущу его?

— Нет, к сожалению, не чудо и не страх, а немного ваших слез и горькая обида, вы даже не поймете сначала, что это было, но – знамение будет решающим в вашей жизни, вот увидите, Наташа... Приоритеты вашего будущего сейчас быстро меняются, но сперва вас ожидает потеря, а какая, не скажу – сами увидите... Так что будьте наготове. – Человечек утомленно зевнул и закрыл глаза, похоже, он был ужасно стар.

Наташа прислушалась к себе и вдруг поняла, что ни одного знамения она не видала ни разу. Как-то прожила свою жизнь без них. «Зато слез хватало», – вдруг констатировала она.

– Какая-то я... хитрая дура, ей-богу! – внезапно снова начала рефлексировать Наташа, сидя на табурете абсолютно голая в своей маленькой кухоньке. – Ну чего мне, собственно, не хватает? Все у меня есть для простого бабского счастья, а мне хочется стать писателем... Это ж нескромно, хотеть, чтобы выходили книжки?! Просто навязчивые мысли у меня, может, мне валерьянки попить? Нескромной судьбы хочу, хоть ты тресни!

А за окнами, вместо валерьянки, вдруг полил дождь.

– Мне в издательство надо, – вдруг вспомнила Наташа, – и хлеба купить с помидорами... – и стала собираться, потому что давно привыкла ходить по дождю, а если на улице было сухо, еще подумывала – выходить или дожидаться ливня.

У дверей подъезда она встретила соседку Анжелику, которая тоже выходила на улицу... Дождь уже перестал, и стояла обычная последождевая июньская хмурь. На простенький розовый спортивный костюмчик и огромные бриллианты в ушах Анжелики было неприятно смотреть, но только не добродушной Наташе Тупицыной. «Красиво как!» – подумала Наташа.

– Здравствуй, Наташка! – Анжелика, вздохнув, покосилась на Наташины пластмассовые бусы размером с яйца дрозда... Количество бижутерии на Наташе превосходило все мыслимые пределы раз в пять. – Собираюсь на Бали в августе, учиться серфингу. Что брать с собой, сама не знаю, так что нуждаюсь в любой информации. – Анжелика стояла, раскрыв ротик. – Ты ничего про Бали не знаешь?.. Наташа вздохнула и покачала головой. – Как лучше лететь? Где жить. В каком отеле. В общем, все. – Анжелика вдруг изменилась в лице и решительно произнесла: – Наташк, я тебе уже сколько раз говорила, что нужно кардинально изменить свой образ, вот что!.. Ну, право же, нельзя себя так запускать! – с небольшими рыданиями в голосе выдохнула она.

– Уютная домохозяйка Наташа Тупицына с мужем и сыном – вот мой образ, – грустно улыбнулась Наташа. – Я за месяц, между прочим, похудела на двадцать килограммов!

– Не заметно что-то, – и Анжелика шутливо ущипнула Наташу за мягкий бок. – Тебе срочно в группу йоги надо записаться!

– Зачем?..

– Соседка моя туда ходит. – Анжелика кивнула на балкон третьего этажа, на котором трепетали черные простыни и пара женских нескромных трусов, представляющих какие-то веревки с узлами.

– Это какая же?.. – удивилась Наташа. – Не Ася Леонидовна случайно?..

Они проболтали минут пятнадцать. Анжелика рассказала о группе женщин, которую «худил» популярный бард из соседнего дома. Бард был известным ловеласом и бабником и называл всех знакомых дам уменьшительно-ласкательными именами: «Люсечка, Машечка, Дашечка, Степанидочка...»

Этим же вечером Наташа возвращалась домой из двух издательств, где ей предложили набраться терпения и надеяться, что лучшие дни не за горами. По пути она зашла в СООБЩЕСТВО ПИСАТЕЛЕЙ ПО ПЕРУ и, выпив там пару чашек кофе, наговорилась от души с такими же, как она, авторами, которых нигде не печатали.

«Непечатные мы, как слова», – называли они себя.

Наташа и не подозревала, что час Икс уже пробил для нее и отсчет времени в сторону счастья уже тикал вовсю. Да так бойко, что секундная стрелка постоянно дрожала от возбуждения, как живая!

Итак, было начало вечера, Наташа возвращалась домой, нагруженная хлебом, помидорами и килограммом баклажанов, которые намеревалась потушить сегодня на ужин.

Сын до ночи обычно пропадал в секции филателистов в одном из подвалов, супруг работал. Наташа, тяжело топая, поднялась на свой пятый этаж и, не раздумывая, открыла ключом дверь, машинально отметив про себя, что дверь закрыта всего на один оборот, а должна бы на два...

«Наверное, Пашка раньше времени домой вернулся!» – догадалась Наташа и, поставив сумки, стала искать глазами свои тапки, которые давно пора было выкинуть на помойку, купить новые и не позориться... Черные лосины на полу и шелковое платьице, похожее на детскую майку, а также сумка от Беннетон . Ничто не всколыхнулось в Наташиной простой душе. Несмотря на свои 34 года, Наташа была наивна, как шестнадцатилетняя барышня, но то, что она увидела через пару секунд, Наташину наивность в значительной мере уничтожило.

Итак, на чисто мытом полу ее квартиры на улице Цандера, справа от трехстворчатого трюмо, любовница банкира Голды Анжелика Груздь и Наташин муж Вова отвратительно и смачно занимались сексом. Точнее – оригинальным гибридом минета и куннилингуса!

– Анжеличка, у тебя ж любовник – банкир... Прекрати сейчас же! – поперхнулась Наташа, вдохнув сильнейший запах чресел двух голых людей и тотчас же выдохнув его обратно.

На столе стояла початая бутылка малибу, который Наташа утром начисто вытерла сухой тряпкой. Наташа мгновенно отвернулась, смахнув слезы, – малибу был куплен на ее день рождения, и это ранило. «Вот если б, к примеру, они пили принесенную с собой водку, тогда ладно, пусть!..» – машинально подумала Наташа.

Любовники, пряча глаза, уже стояли, прикрыв срамные места ладошками, и глупо лыбились, как нашкодившие детсадовцы старшей ясельной группы.

– В каком бреду, Наташа, – неожиданно отчетливо вывел Наташин муж, смешно надевая трусы на свой микроскопический синенький член, – ты покупаешь в промышленных количествах шоколад и им питаешься? Пока мы с Павликом давимся щами?..

Из Наташи ручьем потекли слезы, из двух ее волооких васильковых глаз. Она инстинктивно оглянулась на сумку с баклажанами, которую принесла в надежде накормить семью и успеть посмотреть детективный сериал сразу после новостей.

– Анжеличка, ты ж на Берег Лазурный... то есть на Бали собиралась?.. Как же ты могла перепутать мою квартиру и Бали?.. – в страшном волнении попыталась выяснить очевидный туристический кретинизм своей соседки Наташа, когда поток ее слез внезапно прекратился.

– Так я поеду, Наташ. – Анжелика стояла, прикрывшись прозрачным кошельком от Беннетон. – Ты не беспокойся за меня, пожалуйста.

– С Голдой? – уточнила Наташа, чтобы не молчать.

– Да, – улыбнулась Анжелика. – А с кем же еще, Наташ, с любовником своим Голдой.

Наташа быстро взглянула на мужа. Тот закуривал как ни в чем не бывало и зло косился на нее.

– А ну вас на фиг! – выдохнула Наташа, повернулась и вышла на лестницу, потом быстро спустилась на улицу, дважды чуть не упав на ступеньках, зацепившись за них старыми тапками, в расстройстве она так и не успела переобуться.

Если бы ее муж Владимир занимался сексом с Асей Леонидовной с третьего этажа, которая спала исключительно на черных простынях и занималась йогой, чтобы растрясти весь накушанный за сорок лет жир, Наташу это почти и не обидело бы... Она бы просто подняла бы ее на смех – Асю Леонидовну, вместе с собственным мужем! Но похожая на Пэрис Хилтон любовница банкира Голды – Анжеличка... Вынести эту измену было не так-то просто . Если б она вспомнила о знамении, которое ей во сне обещал сутулый дядечка. Но Наташа с горя забыла свой вещий сон.

Внезапно Наташа обнаружила, что стоит на тротуаре где-то далеко от дома, километрах в семи, поняла она. Мимо шли женщины с бицепсами и мужчины без целлюлита, то есть все наоборот!.. Наташа втянула живот и пошла быстрей, куда глаза глядят!

– Только не домой, – сомнамбулически повторяла она.

Но к ночи вернулась на улицу Цандера, позвонив в дверь бабушки Моркокиной.

– Я у вас переночую? – без лишних экивоков спросила она.

– Оставайся, касатка, – разрешила старушка, один лишь раз взглянув на Наташу. – А давай-ка чайку попьем, и я тебе постелю... А чего это ты босиком, Наташка? – вдруг спросила она, зачем-то добавив: – Все поправимо. Дожили...

– Тапочки потеряла. – Наташа с удивлением взглянула на свои сбитые в кровь ноги. – Ой, мне нравятся эти вопросы... – внезапно проговорила она, не глядя на старушку.

«Слабость сильного человека – его семья, – думала Наташа, стоя в бабкиной ванной под холодным душем. – Всю жизнь чувствовала себя сильной, но придется, видимо, начинать жизнь с чистого листа... Эх, попросила я у Ионы нескромной судьбы, так муж сразу любовницу завел...»

– Это пастила какая-то, а не ноги. – Наташа рассматривала себя в зеркало в ванной бабушки Моркокиной. – Зефир какой-то в шоколаде, а не руки. – И Наташа с отвращением отвернулась от зеркала.

Она быстро вытерлась полотенцем и, накинув ветхий халатик, взятый у старушки, села пить горячий чай на кухне. Сбитые ноги горели.

«Обещал любить, и где эта любовь сейчас?.. – Наташа бросила затравленный взгляд в черное окно. – Надоело. Одна улица, дом, подъезд, лестница, поворот ключа, тесная прихожая, работа где-нибудь, смена работы на куда-нибудь, унылые соседи, осень – дожди, зима – грипп, холодный май, жара в июне, семейные праздники, дни рождения... И немного мужчин в жизни... А у меня так и всего один завалященький.

...

И это – моя жизнь? А вокруг – мир, моря, океаны, нагромождения дикой красоты, люди, солнце!..»

Наташа через полчаса после посиделок на кухне уснула на старых льняных простынях в маленькой комнатке, в которой, кроме дивана, в углу стоял лишь сломанный торшер с облезлым абажуром. Наташа успела его разглядеть, когда включала свет...

Она проснулась внезапно. Кто-то кашлял ей в самое ухо.

– Вы ведь просили нескромной судьбы .

Наташа очнулась и пробормотала спросонья:

– И головокружительной карьеры. Если это никому не повредит, конечно.

– Закройте глаза, – вздохнул усталый глас, кашлянув теперь уже в сторонку.

Наташа покорно закрыла оба глаза, и перед ней, за какие-то секунды, пронеслись феерические картинки, отдаленно напоминавшие японскую анимацию... Это было что-то вроде жизни русской Пэрис Хилтон, но... в Наташином исполнении. Наташа даже не успела все запомнить как следует, но то, что запомнила, – было волшебно не по-детски.

— Ну и как вам? – снова потряс ее за плечо гость. – Нарекания будут?..

— Нет, не будут, что вы! Все просто головокружительно!!! – окончательно проснулась Наташа, хотя первая мысль после увиденного была почему-то: «Нет!» – Я согласна, да, я со гласна, а вы не передумаете?!

– Тогда одевайтесь! – И гость быстро направился к двери. – Я буду ждать вас на улице, поторопитесь, пожалуйста... Времени в обрез!

На улице была глухая ночь, когда Наташа Тупицына вышла из подъезда.

Под деревом действительно стоял и нервно курил какой-то человек. Наташа взглянула почему-то на свои босые ноги и сделала два шага. Свои первые два шага к дереву... При ближайшем рассмотрении курящим оказался... ее муж Вова Тупицын. В стельку пьяный.

– О-о-о... Наташка! – Супруг отделился от дерева, за которое держался, и задумчиво прошелестел: – А я искал тебя, искал... Ты босая чего-то, а, Наташ?.. Ну, ладно, пойдем домой... Пошли. – Взяв Наташу за руку, он потянул ее к подъезду.

Наташа вздохнула и отдернула руку.

– Иди и проспись. У меня дела...

– Какие такие дела? – Благоверный покачнулся и чуть не свалился на Наташу, которая отскочила на шаг. – Пошли. Из-за такой ерунды, что, тьфу...

– Наташа. – Сзади осторожно кто-то «взял» Наташу за плечо и тряхнул. Она обернулась и зажмурилась от увиденного. «Не может быть!!!» – пронеслось в голове. – Ты куда, Наташка? Ну, хоть туфли надень, поднимись в квартиру-то?.. – со всей пьяной дури крикнул ей в спину супруг и побежал следом, но оскользнулся на ровном месте и упал. Только как-то противоестественно упал, словно кто-то его придержал за воротник, чтобы он не расшибся ненароком.

«Что я должна, что?.. Куда?.. – спросила Наташа саму себя тем временем, отказываясь верить собственным глазам...

«Иди», – велел ей внутренний голос.

«Но сейчас же ночь?!»

«Иди все равно...»

«Куда?» – изумилась Наташа.

« Вперед по аллее, ты скоро все увидишь...»

«Выходит, ошибка моей жизни, что я не хожу по ночам?» Наташа перебежала дорогу и свернула на липовую аллею.

Кто-то кашлянул сзади, Наташа вздрогнула и не стала оборачиваться.

– Ты далека от идеала, Наташа, – услышала она. Или ей показалось?..

«КРЮЧИТ-2»

Они уже второй час целеустремленно обходили все «игривые» автоматы в округе, как по привычке называл их Максимилиан. Бабушка Домна семенила рядом и зорко, как ей казалось, оглядывалась по сторонам.

– Вечер, темно, господи, – повторяла она время от времени. – Может, домой вернемся?.. – на исходе второго часа начала ныть она.

– Стопудово, бабушка Домна, – успокаивал Максимилиан семенящую за ним старушку. – Погоди, осталось всего пять «автоматов», ну и парочка казино...

– Да в казино нас опять не пустят. – Домна Семеновна оглянулась на пылающее рекламными огнями казино «Ночная радуга».

– Добрый вечер, – поздоровался Максим с господином кавказского вида, вышедшим из машины.

Домна Семеновна заприметила, как тот неприязненно взглянул на ее внука и быстро прошел к «Ночной радуге», не ответив на приветствие.

– Это мы его на скорой психиатрической недавно по городу возили, – пожал плечами Максимилиан, ничуть не обидевшись.

– Это тот, что на вас с крыши «выражался» ?.. – внезапно припомнила бабушка Домна.

– Он, – кивнул Максимилиан, внимательно глянув на уличные часы. Шел первый час ночи, становилось весьма прохладно, и поднимался ветер. – Это издатель какого-то «Павлина», бабушка. Книжки печатает хорошие.

Домна Семеновна кивнула.

– А что же он невоспитанный такой, – поднимая воротник плащика, удивилась она. – Погода-то раньше лучше была, не то что теперь... Вот там, где я родилась, было сухо, а теперь болото кругом.

Максим внимательно выслушал бабушкино ворчание, потом махнул рукой и повел ее дальше.

Они снова зашли в очередной игорный зал, и Макс осторожно оглядел его, а потом обернулся к бабушке.

– И тут нету счастья, ба, – вздохнул он. – Пошли. Я еще один знаю.

– А чего ты просил-то, внучок? – догоняя Максимилиана, тревожно спросила Домна Семеновна.

– Женщину хорошую себе просил, – вздохнул Максим. – И «дипломат» с деньгами, и чтоб ты жила до ста лет, бабушка!

– Господи, внучек, уж женщину-то мог и не просить, ведь их много. – Бабушка вздохнула и перекрестилась. Настроение у нее упало.

– Спроси у глухонемого – зачем? – улыбнулся ей в ответ Максим.

– Шутник какой, – скорбно покачала головой старушка.

– Ага, – сразу согласился внук. – Вот и казино последнее... Пошли, ба?

Они стояли перед большим зданием, похожим на шатер. «Цирковая лошадь» – сияло название на фасаде шатра.

– Чувствую, вроде буря начинается, – прислонив ладонь к глазам, оглядела серое небо над казино Домна Семеновна. – Кости ноют...

– Небо, как мамалыга, – согласился Максимилиан.

Их никто не остановил на входе, хотя старуха в сером плаще и ее внук двухметрового роста смотрелись неповторимо даже для ночной жизни Москвы.

– Мы только зайдем и посмотрим, ба... Я играну пару раз в «однорукого бандита», и пойдем домой, ладно? – Максимилиан светски кивнул двум охранникам, которые смотрели на них, как зачарованные.

– Ладно, – вздохнула Домна Семеновна. – Только больше ста рублей не трать, договорились?

Максимилиан хмыкнул и похлопал себя по карманам.

На них равнодушно глядела собака у входа в зал.

– Какие напитки предпочитаете? – спросила девушка с подносом.

Бабушка пожала плечами, а Максимилиан взял два полных стакана пепси – себе и бабушке – и с удовольствием выдул оба. Домна Семеновна только смиренно вздохнула, наблюдая за внуком. И в чем-то была права, как все простодушные и любящие своих непутных внучат бабки.

«Оболтус мечтает найти „дипломат“ с деньгами...» – думала она, с трудом переводя дыхание . Женщин и мужчин в трех смежных игральных залах хватало, а вот бесхозных «дипломатов» с деньгами нигде видно не было, грустно отметила Домна Семеновна...

– Играем, бабушка, играем, – наменяв жетонов на пятьсот рублей, монотонно бормотал Максимилиан. – Мудрость и осторожность важны в любом деле. – Руки у Максимилиана заметно тряслись.

«Вовремя уйти», – шепотом попросила Домна Семеновна Богородицу.

Ураган, случившийся в Москве в ту ночь, застал их в зале «одноруких бандитов». Максимилиан еще играл, проигрывая жетоны и с каждой минутой наливаясь обычной тоскливой злостью, как вдруг погас свет, причем сразу в трех залах, и в кромешной темноте раздался обычный в таких случаях женский визг в хоровом классическом исполнении.

– Пошли-ка, Макся, – потянула Максимилиана к выходу бабушка, но тот уперся. Толпа людей, кинувшихся к выходу, громко переговаривалась, ругалась и частила на чем свет владельцев казино.

– Для тех, кто в бронепоезде. – Рядом с ними уже стоял охранник с электрическим фонарем и улыбался без особого удовольствия, глядя на них. – Вы тоже на выход, не слышите разве, игроки?..

Макс и бабушка встали, так ничего и не выиграв. Последний жетон Максимилиан сунул в карман.

Собака у входа равнодушно зевнула им вслед, когда они вышли на волю следом за остальными игроками. На улице все еще лило, припаркованные рядом с казино машины выглядели плачевно, как побитые каменьями.

Домна Семеновна и Макс постояли под козырьком здания казино, привыкая к темноте, на улице не горел ни один фонарь, только с крыши храма пророка Илии что-то ярко высвечивало. Возможно, прожектор...

– Пошли? – спросил Максимилиан, не глядя на бабушку.

– Пошли, – согласилась бабушка, – выходит, про счастье пустой был звон-то, – раскрывая зонт, охнула она.

– Ага, – отозвался Максим, и они, аккуратно обходя лужи, повернули к своему дому. Идти им предстояло не то чтобы долго, но в кромешной темноте.

В их сторону не пошел никто, все игроки «Цирковой лошади», видимо, разъехались на автомобилях. Несмотря на ночь, еще попадались люди и машины. Первые быстро пробегали мимо, горбатые от дождя, а автомобили осторожно объезжали ветки на дороге, тревожно освещая фарами асфальт.

Почти у дома они чуть не провалились в какую-то канаву, полную обломков... Максимилиан сделал очередной шаг в полной темноте и, почувствовав под ногами пустоту, оттолкнул Домну Семеновну в сторону, а сам все-таки упал вниз, выставив вперед руки. Матерясь и охая, он догадался извлечь из кармана зажигалку... Ноги его расползались в грязи, а левой рукой он упирался во что-то металлическое и гладкое...

Домна же Семеновна, напугавшись до полусмерти, начала тем временем причитать, протягивая внуку сложенный зонт...

– Держись!.. – выкрикнула она.

– Подожди, ба!.. – отмахнулся зажигалкой Максимилиан, и старуха привычно заткнулась.

То, что она, наконец, разглядела на краю пешеходной дороги, было обычным обрушением... Упало дерево, и асфальт провалился в пустоту под ним... Дождь утих, облако сползло с луны, зажигалка горела, как маячок, и уже привыкшим к темноте глазам была видна машина – маленький темный гоночный автомобиль, воткнувшийся, как неразорвавшийся снаряд, в яму.

– Там мужик какой-то... – наклонившись, сообщил Максим и оглянулся на бабушку.

– Мертвый! – на всякий случай заголосила Домна Семеновна и неожиданно поперхнулась. – Вылазь, Максик, – громким шепотом взвизгнула она, и в горле у нее от страха что-то булькнуло даже.

А Максимилиан, с натугой раскрыв дверь авто, присвистнул:

– Сдох мужик-то, ба...

– Вылазь оттуда, кому говорят! – снова оглушительно проверещала Домна Семеновна. – Пошли, от греха, отседова...

И Максимилиан покорно вылез, потому что привык слушаться свою старенькую бабушку, но в руках у него были «дипломат» и часы покойного. У Домны Семеновны одновременно затряслись голова и руки:

– Нельзя брать, Максик... попадешь в Матросскую Тишину! – не попадая протезом на протез, твердо выговорила старуха. – Скинь-ка их обратно в ямку!.. – подвывая, громким шепотом принялась требовать Домна Семеновна. – Скинь-ка...

– Ну, что ты, ба? – Вылезший из ямы Максимилиан уже надевал позаимствованные часы покойного на руку и пытался открыть «дипломат», поставив его на коленку. – Тяжелый, зараза, ба!.. – наконец бросил все попытки Максимилиан. – Да все равно бомжи его обкрадут... А чем, скажи, я хуже бомжа? – И Максимилиан сердито кивнул на некрасиво лежащего в яме покойника. – Перемкнуло меня, бабушка, – сверив время на своих новых часах, дал исчерпывающее объяснение он своим деяниям. – Я таких хороших часиков все равно себе не купил бы... Пошли домой, нашел я свое счастье, выходит, бабушка. – И Максимилиан потянул старушку от ямы.

Домна Семеновна сделала два шага за внуком и неуверенно оглянулась.

– А может, не надо тебе этого тюремного счастья, а?.. Встретишь хорошую девушку, женишься.

– Я боюсь хороших, бабушка Домна, – вдруг тихо сказал Максимилиан, – так же боюсь, как и плохих, – чуть погодя, добавил он.

Они уже подходили к улице Цандера. Луна светила, и было видно многое, даже чьи-то глаза в темноте, которые затем оказывались мокрыми листьями лип.

– А давай вернемся?.. – вдруг охнула Домна Семеновна, схватившись за сердце под плащиком. – Ведь жили не тужили, как бы хуже не было...

– Кто-то смотрит на меня, ба, – внезапно дернулся Максимилиан и испуганно огляделся. Они уже зашли в подъезд. Домна Семеновна перекрестилась и открыла дверь квартиры.

Утром внук отдал «дипломат»Домне Семеновне.

– Хорошенько спрячь, бабушка, пока я на работе буду.

– Ладно, – кивнула старушка, забирая грязный кейс. – Я его на балкон под мешки кину, – вслух решила она. – Или под диван.

– Не зря я, бабушка, сну поверил, – повторял Максим, пока пил чай с котлетами. – Мне глаза сказали, что найду я скоро свое счастье, и я нашел...

Домна Семеновна помалкивала, не переспрашивая и слушая вполуха... Она приняла решение сходить после ухода внука на службу в церкву и посоветоваться с батюшкой на предмет воровства у покойников.

Из окна было видно, как по небу плыли облака-барашки, бабушка и Максим какое-то время душевно глядели на них...

На улице Максимилиан взглянул на небо и удивился – серебристые облака куда-то исчезли, и сверху действительно плыли одни лишь белоснежные барашки из легких облачных перьев. Вся Москва была укрыта этими барашками. Максим свернул к остановке трамвая, по дороге пробежав мимо той самой ямы, где они нашли покойника. Машины в яме уже не было, а провал был аккуратно огорожен палками с красной ветошью на них. И следов от бури на улицах было уже значительно меньше...

Максимилиан оглянулся и вытер пот со лба... Ему стало значительно легче жить, вдруг понял он.

ТРУП

« Вот счастье-то исполнится, куплю себе часы со стразами, – думала Наташа, босиком бредя по улице. – Тупая дура, тупая дура, тупая дура... Какая же я тупая дура!» – вспоминая Анжелику , как заведенная, бормотала она.

– Наташа, – вдруг тихо, но чрезвычайно отчетливо спросила она себя, – что ты делаешь ночью на улице, а?.. С тобой все в порядке?..

Она уже неопределенно долго искала на улице свое счастье, и от усталости у нее даже затекли ноги, и Наташа встала под фонарем и, наклонившись, посмотрела на них, потом огляделась, но ни голоса, ни прикосновения руки к плечу больше так и не ощутила ни разу... Присев в сквере на скамейку, неподалеку от целующейся парочки, Наташа спросила себя в который раз:

– Ты с ума сошла?.. Иди же, наконец, домой!..

Пыльный ночной город вдруг затих, как перед бурей, и буря не заставила себя долго ждать. В небе громыхнуло, и полил такой страшный дождь, что Наташа метнулась под ближайшее дерево. За какую-то минуту она промокла насквозь и догадалась перебежать из-под дерева в телефонную будку...

Буря длилась около часа, и Наташа за ее время окончательно пришла в себя. Она снова стала прежней, бодрой Наташей Тупицыной и почти забыла думать о счастье.

– Ну его подальше! – Наташа дождалась в будке совсем маленького дождика и, переступая через ветки и лужи, отправилась к себе домой.

Обходя поваленное дерево, Наташа чуть не угодила в яму, соскальзывая вниз босыми ногами... К счастью, глаза, уже привыкшие к темноте, не подвели – Наташа вдруг прислушалась к себе... У нее внезапно появилось предчувствие чуда наяву, и Наташа заглянула в яму.

В глубокой воронке, между кусками асфальта и веток, на крыше кузова автомобиля, похожего на «Майбах», лежал скомканный человечек с вывернутой шеей... мокрый и жалкий!

– Труп? – пробормотала Наташа и хлопнулась в обморок в ту же яму.

Ветки, куски дерева и лежащий рядом в мокрой одежде мужчина – вот что Наташа обнаружила рядом с собой, когда очухалась... Не раздумывая ни секунды, она осторожно потрогала мужчину за голову, затем потянула за волосы и даже потрясла – человек не сопротивлялся и, похоже, был банально мертв... И тут Наташа внезапно успокоилась и решительно надумала из ямы вылезти и идти домой. В благом порыве она уже закинула обе руки и правую ногу на край ямы, но человек застонал!

– Сууууукииии... – отчетливо протянул человек и коротко повторил: – Суки!..

Наташа от неожиданности рухнула обратно в яму, едва ли не раздавив лежащего в позе эмбриона ругательника.

– Суки... Кто здесь?.. – были следующие две фразы лежащего.

– Наташа, – представилась Наташа. – А как вас зовут, позвольте узнать?..

В темноте она видела, как его голова медленно повернулась – и на нее нацелились два невероятно злых глаза!.. И вдруг, как обухом по голове, Наташа узнала этого человека.

– Помните, лил дождь, была буря и... повалило много деревьев?.. – отдуваясь, перечисляла Наташа, подтягиваясь и вылезая из ямы.

Она посидела какое-то время на корточках, голова кружилась, потом потихоньку встала. На небе из-за облака выползла луна, и стало почти светло. Мимо изредка проезжали машины и косили фарами на босую и растрепанную Наташу, стоявшую на краю ямы.

– Там кейс должен быть, черт... С документами... – Новый знакомый Наташи, восклицая, ползал по грязной машине. Окончательно заморившись стоять на краю ямы, она, наконец, вытащила его оттуда. Это был именно он... Главный редактор популярного московского издательства «Павлин», Гиви Карлович Коркия. Придержав главного редактора, чтобы он не упал, Наташа отряхнула его, как обычно отряхивала сына, и автоматически чуть не отвесила подзатыльник за грязь на одежде, но вовремя спохватилась, когда тот угрожающе на Наташу зашипел.

Наташа пожала плечами и, сказав:

– Извините, но вы такой грязный, – попыталась вытащить за фару «Майбах», но вертлявый издатель зашипел еще громче и не разрешил.

– Нет, сейчас я вызову кран! – с акцентом настоящего кавказца прямо-таки «выплюнул» Коркия и стал буквально выворачивать карманы в поисках мобильного телефона.

– Да не надо, я быстренько, вот увидите. – И Наташа, ухватив фару покрепче, потянула «Майбах» к себе.

— Пожалуйста... Я же вас прошу... Надорветесь же, – кудахтал Коркия , но Наташа уже привычно орудовала, как магнит. – Ну, я вам помогу тогда. – И издатель, схватившись за другую фару, тоже изо всех сил начал тянуть « Майбах » к себе.

Невероятно, но факт – всего одна большая жен щина на пару с одним плюгавым мужчиной меньше чем за минуту вытащили и установили далеко не маленький автомобиль на краю вздыбленного асфальта у ямы... И победным дикарским дуэтом выкрикнули что-то нечленораздельное.

– Царапины, грязь и пара треснувших стекол – легко исправимая ерунда, не так ли?.. – Наташа первой пришла в себя. – Ну, все, приятно было познакомиться, – глянув на светлеющее небо, добавила она.

– А вы кто? – внезапно спросил Гиви Коркия, искоса оглядев Наташу. – Я вас не мог раньше видеть?..

– Я с улицы Цандера, – кокетливо улыбнулась Наташа, думая, говорить или нет, что однажды Гиви Карлович обрызгал ее грязью. – Это рядышком. А зовут меня Наташа.

– Так садитесь, я вас довезу. – Коркия кивнул на «Майбах», подтолкнув Наташу к нему.

Наташа удивилась, но спорить не стала и села на переднее сиденье, скромно сложив руки на коленях.

– Чудная ночь, не правда ли? – Коркия повернул ключ зажигания, но двигатель не завелся. Помолчав, он вдруг скороговоркой, несколько отстраненно произнес: – Спасибо, что спасли мне жизнь.

– Да что вы, – отмахнулась Наташа, – разве мне жалко?

– Скажите, дорогая Наташа, вы ведь не москвичка, я угадал? – Коркия наконец-то завел машину...

– Я из Таганрога. – Наташа вздохнула и добавила: – Там раньше были сплошные военные НИИ, а сейчас делают конфеты «Коровка» и разливают шампунь на простокваше. Очень качественный, я не пробовала, правда, но какие мои годы, успею еще.

Коркия галантно слушал.

– Как же это вы меня вытащили... вместе с машиной? – снова оглянулся он на Наташу. – Я не понял до сих пор... На свете нет человека, который стал бы меня так вытаскивать.

А надо вам сказать, силушка Наташе досталась по наследству от ее прадеда, кузнеца Ильи Христофорыча Будкина, чрезвычайно известного в начале прошлого века в Таганроге силача. Говорят, Илья Христофорович даже поднимал паровоз на три сантиметра вверх и бережно опускал обратно на рельсы.

Наташа решила о своем таланте и таланте прадеда подробно не распространяться, а то были уже кое-какие неприятные для нее прецеденты... К тому же издатель был щупл и местами плюгав, и крайне горяч при этом, что можно было понять по сияющим в темноте, как угли, глазам...

– Где же я вас видел, Наташа? – отъезжая от ямы, бормотал Гиви Карлович, внезапно чертыхнувшись: – Покрышка... Черт!

На что Наташа, улыбнувшись, невесело произнесла:

– Я приносила роман в ваше издательство, Гиви Карлович. Неудачно, правда...

– Вы-ы-ы?.. – удивился Коркия. – А зачем?

– Сама не знаю, – вздохнула Наташа. – Направо, пожалуйста.

– А что за роман? – лихо свернул на улицу Цандера издатель Коркия.

– «Мачо для бодливой козы», – скромно пояснила Наташа.

– М-мачо... для кого-кого? – покосился на очень крупную авторшу издатель.

– Для козочки, ну то есть – козы, но очень-очень бодливой, – покраснела Наташа.

– Интересно, – изрек задумчиво главный редактор. – Значит, и козам хочется мачо?

– Ну да, – внезапно рассмеявшись, кивнула Наташа. – И козам, и овцам, всем мачо подавай!

– И что с этим делать? – Гиви Карлович как-то печально вздохнул.

– Там написано, что делать. Весь роман об этом!.. Так не взяли в вашем издательстве-то.

– Кто не взял? – строго спросил издатель. – Я хочу знать сию секунду.

– Рецензент Цугундер, – вспомнила обидчика Наташа, – сказал: так не бывает, идите прочь...

– Как не бывает? – Издатель серьезно смотрел на Наташу. – Я вам верю, вас как зовут, в смысле, полностью?

– Полностью я – Наталья Андреевна Тупицына, – потупилась Наташа, пряча в складках подола огромные руки с остатками ярко-красного маникюра.

– Значит так, Наталья Островская, завтра в 13.35 приносите роман прямо мне на стол. – Гиви Коркия остановился у дома, на который показала пальцем Наташа. – Ваш? Вопросы есть?

– А где ваш стол? – открыв дверцу, рассмеялась Наташа. – Ну, чтобы мне вас сразу найти... Я ведь приду. Завтра, это в смысле – сегодня?

– На пятом этаже, – улыбнулся всеми зубами, какими был богат, издатель. – Как меня зовут, вы, надеюсь, знаете? Мы опубликуем ваш роман, даже если там всего пять предложений с закорючкой, – едва слышно вздохнул он, пока Наташа вылезала. – Это мой подарок вам... Я вас лично пропущу в литературу, придержав дверь ногой! Лично сам.

– А можно я принесу ну хотя бы одну из пяти сказок, которые написала? – выпалила Наташа, заглядывая в раскрытую дверцу автомобиля.

– А что за сказки, не про кошек ли и собак?.. – проворчал Коркия. – Нас завалили ими на двадцать лет вперед, а мы уже год не печатаем лабуды. – Издатель характерным жестом провел рукой по шее. – Перешли на серьезные дамские романы.

– А про муравьев? – упавшим голосом спросила Наташа. – Очень смешная сказочка... А про кошек у меня детективы... ну там, где собаки-грабители...

– Да? – сморщился Гиви Карлович. – Собаки-грабители?!

– Да! – серьезно парировала Наташа.

– А не писать не можете? – вдруг спросил издатель, искоса глядя на Наташу.

– Не могу, так складываются обстоятельства. – Улыбка с Наташиного лица соскользнула куда-то вниз.

– А почему, объясните? – удивился Коркия. – Вот я могу и не писать, и не читать годами!..

– Писателями рождаются, иногда после долгой жизни, – не раздумывая, выдохнула Наташа.

– А сколько у вас, – пожевав губами, спросил Коркия, – законченных вещей?..

– Десять, – безмятежно ответила Наташа.

– А сколько не взяли?..

– Десять, – объяснила Наташа.

– Десять и десять?.. Двадцать! – внезапно довольно потер руки издатель. – Несите все, Наташа...

– Нет-нет, всего десять, Гиви Карлович, – уточнила Наташа. – Пять романов и пять сказок.

– Жаль. – Коркия растерянно вздохнул.

– Кого?..

– Что – не двадцать. – Коркия поморщился. – Наибольших успехов мы достигаем именно в рискованных предприятиях... Давайте, я вас провожу, Наташа. – Гиви Карлович внезапно вылез из машины и, прихрамывая, повел Наташу к подъезду...

Коркия едва доставал ей до сережки с бриллиантиком.

– Итак, завтра жду вас, и мы даже заплатим вам гонорар, Наташа, – сказал Гиви Карлович, открывая дверь подъезда перед ней. – Деньги небольшие, но вам пригодятся.

Гиви Коркия уехал. У дома на улице Цандера, кроме двух растрепанных ворон, пьющих чай из лужи, никого не было видно.

Наташа неторопливо поднялась на свой пятый этаж, думая про обещанные ей «небольшие деньги», и позвонила. Через пару минут на лестничную площадку выглянул заспанный Наташин супруг в семейных стрингах и ее халате с оборванными пуговицами.

– Наташа! – обрадовался он. – Ты жива? Я рад, что ты вернулась.

– Жива, – входя в прихожую, согласилась Наташа. – Мне нужно помыться.

– Помоешься потом, готовь завтрак, – по-отечески распорядился супруг. – Ты не похожа на себя, Наташа, – вдруг отметил он.

Наташа подошла к зеркалу. Из зеркала на нее смотрели два огромных сияющих глаза на чумазом румяном лице... Одежда на ней висела яркими лохмотьями!

– Незнакомка, – определила странную женщину в зеркале Наташа.

– Точно! – хмыкнул супруг. – Смотри, яичницу не пережарь, незнакомка!.. Вот моя мама, в отличие от тебя, тазами на стол накрывала, – привередливо добавил он.

НОЧНАЯ РАДУГА

Ангелы сидели на крыше храма и смотрели на ночную радугу над Москвой-рекой, по которой мирно плыли белоснежные пароходики, так им казалось. На самом-то деле – это были миражи...

– Верить в невозможное – удел людей, хотя, вы заметили, здесь никто не захотел стать президентом или царем, не то что в Мексике, – опершись спиной о кирпич печной трубы, меланхолично изрек Старый ангел.

– А исполнять невозможное – наш удел, – вздохнул ангел Z. – Мексика – это вам не Россия... Русские странные, вон даже банкир захотел стать клоуном.

– Все счастье роздали, пора и честь знать!.. – Ангелы, не сговариваясь, чихнули.

А над Москвой летели враждебные северные облака, похожие на клубы печали, и собирался дождь... Ангелы ежились, как продрогшие птички, прижимая крылья к телу.

– В Бразилии сейчас потеплей будет, да и мощи святого Пантелеймона некому туда сопровождать, слыхали?.. А может, мы туда прямо утром рванем? – вразнобой гудели они.

– Рано в Бразилию, – включив лэптоп, отозвался звеньевой. – Осталось еще четыре файла здесь, в Москве, да и, кроме того, – ангел Z глянул вниз на темные дома и вздохнул, – не все справляются со счастьем, которое получили, еще на недельку придется остаться здесь... Указание сверху! – И он посмотрел на небо.

– Надо помочь им справиться со счастьем... Да? – Старый ангел встал и осторожно помахал крыльями, разминаясь. – А мне вчера один добрый человек пообещал крылья оторвать!

Ангелы кивнули и добавили, что им тоже обещали, и не только крылья.

Внезапно ангелы замолчали.

– Я просто удивляюсь, ну как можно выжить здесь и, главное, зачем?.. Если планетам миллионы лет, а людям – жалкие 40—50—60... А еще всякие Гитлеры... Ленины и Сталины, ничего не понимаю, особенно зачем люди истребляют себе подобных каждый божий день?.. – Старый ангел задумчиво ковырял шифер тупым мыском сандалия.

– Будьте участливы, ангелы, – интеллигентно улыбнулся ангел Z, как всегда в таких случаях переводя разговор на работу. – Помните, имеется в наличии мужчина рыжий, одна штука, и без ног, а также его пес.

– Ой, чуть не опоздали к нему, – присвистнул Молодой ангел, заглядывая в лэптоп. – Завтра в его квартиру будет противозаконное вторжение и по судьбе он должен погибнуть!..

– Но за него просил пес! – напомнил звеньевой.

На мониторе была видна квартира мужчины рыжего, без ног, и его пса.

– Хаос, один хаос. – Старый ангел отошел к краю крыши и посмотрел вниз.

– Где же?.. – Ангел Z вздохнул. – Вроде все ясно.

– В душе у него – он стольких убил. – Старый ангел смотрел вниз на деревья.

– Кто убил? – пристальней вгляделся в монитор ангел Z. – Этот инвалид? Так он был военным, а военным можно убивать.

– Напомните, что просил для него пес? – Молодой ангел разглядывал в углу монитора невеселого пса, который лежал и думал о чем-то, положив на белые лапы морду.

– Дословно он просил: «Чтоб жестокая и агрессивная бабища попала в капкан!» – быстро прочел нужную информацию ангел Z и хмыкнул: – Откуда, интересно, пес знает такие слова? «Бабища-а-а...»

– Я слышал, что женщины – самые жестокие существа на земле, – подал голос с края крыши Средний ангел.

– Откуда?

– Слышал, и все, – лаконично ответил Средний ангел и отвернулся.

– Риелтор Грацевич Анна, именно она, – кивнул на монитор ангел Z. – Та самая бабища... Отложим на завтра? – предложил он.

– Я вижу цель и не вижу препятствий. – Молодой ангел поднялся. – Так что могу заняться инвалидом хоть сейчас!

– Никакого зла не хватает, – вздохнул Средний ангел, косясь на монитор. – Доводят себя до скотского состояния, а нам помогай...

– Мы, ангелы, – бесстрастны, – тихо напомнил ангел Z.

– Все равно не хватает, – пробормотал Средний ангел.

– Викентий Ландышев, инвалид, – прочел ангел Z данные файла. – Это точно он, без всякого сомнения.

– А что это за нервозная шатенка крутится рядом с ним?

– Риелтор.

– Та самая Грацевич Анна?

– Та самая!

– Ушла, оставив на холодильнике водку!

– Слава богу. – Ангелы переглянулись.

– Какой неинтересный человек, – глядя на инвалида Викентия Ландышева, поморщился Старый ангел. – Лежит на полу... Смотрите, снова пьет! Как ему помочь?.. Около этого человека пусто, совсем пусто, – вздохнул Старый ангел.

– Да, – согласился ангел Z, снимая очки со сломанной дужкой.

– Насколько? – уточнил Молодой.

– Выжженная земля, ни одного друга, и ни одного, кто бы помнил о нем и желал добра!

– Только пес его любит!

– Ладно, завтра к нему, – вынес решение ангел Z. – А сейчас спускаемся в храм, возможна комфортная ночевка на лавках до самого утра.

– В баню утром пойдем или на озеро мыться? – сложив крылья под мышку, поинтересовался Старый ангел.

– На озеро не успеем. – Ангел Z вздохнул. – В баню с утра.

– Полетим?.. – зевнул Молодой.

– Ой, мне нравятся эти вопросы, – поддразнил его Старый ангел. – Нет, пешком!..

Они спустились по пожарной лестнице вниз и уже через четверть часа спали. В храме было тихо. Запах роз почти не ощущался.

САМОЗАБВЕННАЯ ДУРА

Утренний толчок... Кто нас будит, вы не знаете случайно?..

Ну, когда просыпаешься рано утром сам. Дел полно, но дома так холодно, то и дело оглядываешься на подушку в цветах и белое одеяло...

– Я по-прежнему самая некрасивая девчонка на улице Цандера. – Проснувшись на заре, Кира долго глядела на себя в зеркало. – Какая же я самозабвенная дура, а? Просто дура – вне конкуренции! – с чувством добавила она, надела халат и, громко шлепая тапочками, пошла умываться.

Вчера в «Ванили» произошло одно из самых ярких свиданий в ее жизни.

Кира любила ходить в это кафе с коллегами по работе, и именно в «Ванили» она решила встретиться с ним.

Мягкие диваны, пледы, удобное расположение и очень хороший сервис... Обычная переписка на сайте знакомств не обещала ничего сверхъестественного, ну, кроме скромной надежды на счастье, но реальность превзошла все ее ожидания – Михаил оказался молод, высок, с открытой белозубой улыбкой и плечами футболиста. Вдобавок у него был задумчивый и хриплый баритон...

Сначала они заказали салат из тигровых креветок, потом им принесли мясо акулы с рисовыми шариками и порцию протертых осьминогов.

– Вы замужем, Кира? – спросил Михаил, не прекращая жевать.

– Нет, я одна, – грустно рассмеялась Кира, глядя в бокал с кьянти.

– Значит, вы девушка молодая и неопытная? – Белые зубы Михаила сверкнули так, что у Киры зарябило в глазах.

Она охотно улыбалась в ответ, внезапно осознав, что давно вот так, с удовольствием, никто на нее не глядел, и она тоже ни на кого лет сто так не глядела...

«Вообще-то я девушка далеко не молодая и со складками на теле!..» – подумала она про себя и вздохнула, внимательно рассматривая претендента на свое сердце. Так же внимательно сегодня утром после душа она разглядывала себя в зеркале.

«Только не грусти, Кирочка, мужчины очень любят пухленьких и грудастых», – говорил ей покойный папочка, когда Кира пару раз поднимала вопрос, как бы ей похудеть, не отказываясь от любимых плюшек к чаю.

Кира обвела глазами свою кухню в цветочках, сполоснула чашку и жалобно всхлипнула.

«Жизнь обделила меня любовью», – подумала она.

Через полчаса Кира вышла на улицу и медленно пошла к офису, у нее еще оставалось в запасе минут десять. Сзади нее хлопнула дверь, и из подъезда вышла соседка Наташа с большой пустой хозяйственной сумкой, которая криво свисала у нее с плеча.

– Привет, Наташ... а ты похудела, – удивилась Кира.

– Да... если это можно так назвать. – Наташа помахала ей сумкой. – Нам по пути? Ну, как ты?

– На личном фронте без перемен. – Кира привычно вздохнула.

Перебежав дорогу, они медленно пошли мимо храма вверх по улице. Их со свистом обогнали два хиппи на велосипедах.

– Эй, телки! – начал первый.

– Эй, телки... – помог товарищу второй и налетел на велосипед первого.

Наташа и Кира с оглушительным визгом отскочили, а оба хиппи, врезавшись, упали в канаву, где цвела осока и квакали по вечерам лягушки.

Наташа и Кира смеялись, помогая велосипедистам подняться. Те, весело бранясь, сели на велосипеды и уехали.

– Если честно, Наташ, то никакой удачи у меня нет, все трахом идет, как всегда! – наигранно весело сказала Кира.

Наташа внимательно взглянула на свою незамужнюю соседку. Кира Гореславская была симпатичной перезревшей девушкой, одетой в летний костюмчик из льна, который топорщился на груди, и золотые босоножки на платформе.

– Ты не богатая на советы, а?.. – внезапно спросила Кира. – Не хочу на работе ни у кого спрашивать.

– Пойдем на лавочку, если у тебя время есть, – предложила Наташа, кивнув на длинную скамью под деревьями храма, обычно с утра занятую нищими, но в это утро на ней прыгал один лишь серый воробей.

Через несколько минут уже обе смеялись.

– Оказался осеменитель – из-под Тулы, представляешь?! Дурдом! – сквозь смех повторила Кира.

– Да ты что? – Наташа сняла с плеча сумку и положила ее рядом.

Кира кивнула.

– Я, конечно, хочу замуж и мечтаю родить ребенка, но не настолько. Представь, что в голове у мужика, который десять лет работал осеменителем! Представила? – Тут Кира закашлялась. – Наташ, я хочу, чтобы сердечко улетало от любви, а не слушать изо дня в день, как он осеменяет коров!

– Он же тебя в Тулу приглашал с мамой знакомиться? Может, не все так печально, Кир? – Наташа посмотрела на окна своей квартиры, на балконе стоял ее муж в семейных трусах до колен и зевал.

Кира покачала головой.

– Он хочет жить в Москве и работать тоже здесь хочет устроиться, – пожала плечами она.

– Кем? Осеменителем? – пробормотала Наташа.

– Забыла спросить кем, вот его фото, зовут Михаил. – И Кира вытащила из сумки глянцевый снимок. – Как он тебе? Только честно, Наташ?

– Похож на альфонса... из Тулы, – честно сказала Наташа. – На первый взгляд. А вообще-то я его не видела, Кир. Хотя, ты права, осеменитель – это слишком уж все-таки. Пошли?

– Пошли, Наташка. – Кира поднялась и одернула юбку. – Знаешь, я уже устала ходить в клуб «Флиртаника». За весь вечер, порой, ни один мужчина не подойдет ближе чем на пять шагов. – Кира улыбнулась. – Так, в результате, почти всегда ухожу одна.

– Чтобы сердечко улетало, такого разве встретишь в клубе? – кивнула Наташа. – Неизвестно ведь, что за человек, пока не познакомишься с ним поближе.

– А может быть, зря я не хочу больше встречаться с этим осеменителем, как ты думаешь? – Кира стояла, опустив плечи. – Далась мне его работа? – Знаешь, Наташка, есть люди, в которых влюбляешься сразу, на них просто останавливаются глаза, и Миша – из таких. Если бы я так часто не вляпывалась в альфонсов, то поверила бы ему. – Кира тяжело вздохнула. – Но, чувствую, говорит вроде бы правильно, но наигранно, как с дурочкой... Нет, больше никаких встреч с ним. Знаешь, я тут услышала по телевизору, что только на серьезных экономических форумах можно познакомиться с настоящим мужиком, вот! Как бы туда попасть, а?

Тут Наташу разобрал смех.

– Кира, где ты, а где экономические форумы? – немного резко спросила она, мгновенно вернув Киру на грешную землю.

– И не говори. Ладно, побежала я, опаздываю. – И Кира свернула в сторону конторы, в которой работала. – Удачи тебе, Наташка, – обернулась она.

– Спасибо, – серьезно кивнула Наташа. – Мне терять все равно нечего, Кир.

– И мне тоже, – не оглядываясь, пробормотала Кира, поднимаясь по ступенькам в офис.

Неудача с осеменителем не прошла для Киры бесследно, она споткнулась на последней ступеньке и расшибла коленку.

БОЛЕЕТ ПАРУС ОДИНОКИЙ

С лоджии первого этажа на людей, копошащихся на улице, внимательно смотрел пес, одним ухом слушая ворчание собственного хозяина.

– Болеет парус одинокий, Боеприпас, – с утра повторял хозяин, зная, что питбуль его слушает.

Глубоководное одиночество их жизни продолжалось, они никак не всплывали...

Вторым поднятым ухом Боеприпас слушал шум улицы, а потом, подтянувшись на лапах, совершил прыжок и исчез в кустах у дома.

Побегав по улице, он увидал соседку Наташу с пятого этажа, сидящую на скамейке с другой жительницей дома Кирой. Две полные девушки, как называл их про себя пес, о чем-то увлеченно трещали... Пес подбежал и послушал анекдот: Деревенская изба, молодая женщина в полном соку, кровь с молоком, хлопочет по хозяйству: моет, стирает, месит тесто, печет пирожки... А в углу, на лавке спит тщедушный мужичонка и постоянно нервно во сне вздрагивает. Женщина трясет его за плечо, он испуганно просыпается:

– Что?! Опять трахацца ?!

Женщина, с улыбкой:

– Пирожка поешь, ебака грозный!..

Пес ухмыльнулся и потрусил дальше.

Домой Боеприпас вернулся вечером, когда его вдруг начало мучить предчувствие, что его хозяину туго... Хотя Викентию Романовичу Ландышеву каждый день было туго.

Боеприпас как раз с аппетитом ужинал в эти минуты на задворках шашлычной. Но мысли... И с костью в зубах он потрусил домой.

У подъезда стояло желтенькое такси. Питбуль поднял у колеса ногу, постоял немного и через распахнутую дверь лоджии запрыгнул со второй попытки обратно в свою квартиру.

В большой комнате дым стоял коромыслом, телевизор орал и скрипела прожженная еще в прошлом месяце новая софа... Кроме хозяина, на софе наблюдалась незнакомая псу пьяная дама.

– Я вру, а мне никто не верит, песик! – крикнула она, не сбавляя темпа наездницы на сильно хмельном скакуне. – Я вру, а мне хоть бы одна собака поверила! – взвизгнула она манифест собственного существования.

Минут через двадцать скрип стал утихать и умаявшиеся любовники отсоединились друг от друга...

Пес взглянул на хозяина.

– Утром пришла, принесла пиццу. – Хозяин, скосив глаза на пса, зевнул. – Пусть переночует барышня? Она прекрасная, сам посмотри...

Боеприпас вздохнул, припоминая всех прекрасных барышень хозяина.

«Ты уверен, Викентий?» – спросил пес хозяина телепатическим манером, но тот уже открывал пиво и глядел в телевизор.

– Ел чего-нибудь, бродяга?.. – вспомнил хозяин, когда вернувшаяся из ванной гостья ушла курить на лоджию. – Там пицца на кухне, иди, доешь.

Задумчивые глаза пса и хозяина встретились...

Боеприпас устремился в кухню, действительно обнаружил на столе остатки пиццы в порванной коробке и тотчас их, без лишних колебаний, доел. Потом он зубами открыл кран и, как всегда, напился чуть тепловатой хлорной воды.

В ведре для мусора чем-то отвратительно пахло, пес понюхал и, присев рядом, задумался... У него вдруг заболела голова, и он сам не понял, как заснул... Сам не понял как!

«Дом – это остров покоя», – думал питбуль. Глаза его были прикрыты, он наблюдал, как гостья кокетливо обнимает хозяина и как потом незаметно сплюнула в сторонку. Пес снова заснул, а когда пришел в себя, за окном была самая натуральная ночь и в форточку приятно дуло.

В темноте едва горел красный ночник, и кто-то громко сопел...

Боеприпас, вскочив, разглядел, что сопели хозяин и гостья, но сопели не слипшись, а как-то странно, на его собачий питбульский взгляд... Хозяин лежал внизу и дрыгал обрубками ног, а гостья, накрыв голову Викентия Романовича подушкой, прилежно душила его, другой рукой безуспешно стараясь отбить руки Викентия Романовича.

Боеприпас зарычал и... цапнул зубами за правую ягодицу гостьи!.. Та мгновенно бросила подушку и завопила. Хозяин задышал, закашлял, молотя руками по софе, и, наконец, крикнул:

– Фу!.. Проводи даму... до дверей, Боеприпас... Она, по-моему, перебрала!..

Но гостья, держась руками за зад и всхлипывая, уже выкатилась из помещения и стенала на лестничной площадке.

– Отомщу! – напоследок пообещала она.

Викентий Романович на костылях поскакал закрывать дверь, но не успел... Их глубоководное одиночество этой ночью дало сбой, потому что на пороге стоял и курил неизвестный, отдаленно похожий на «симбиоз» бандита и китайца... Викентий Романович и Боеприпас изумленно смотрели на гостя и молчали. Дальнейшие события показали, что они выбрали ошибочную линию поведения.

– Приветик, ну, ты надумал чего, а, Викентий? – зашел и спросил «симбиоз».

Пес и хозяин переглянулись.

– Тебе ж предлагали продать квартиру за очень неплохие бабки, а ты чего?.. – «Симбиоз» хмуро развел руками и, сняв часы, положил их в карман.

– А где же я жить буду?.. – успел возразить хозяин, получив под дых ужасно быстро, причем досталось не только хозяину, но и псу. «Симбиоз» с тихим и ласковым «Йа-а-аау!..» излупил за какие-то минуты до полусмерти обоих.

Боеприпас не сразу потерял сознание, успев увидать, как хозяину к сердцу поднесли какую-то небольшую штуковину, от которой Викентий Романович дернулся и затих, пустив под себя лужу мочи... Питбуль Боеприпас не знал про «электрошок» и нашел в себе силы прыгнуть на врага, получив зарядом прямо в лоб. И оказался в тот же миг в коридоре, заполненном собаками всех земных пород, о каковых даже не знал, будучи сам собакой. Особенно его поразила пара розовых шавок с бантами на хвостах и в бриллиантовых браслетах на каждой из лап, включая задние.

Удивительно, но громкий скрип давно не смазанной двери вернул Боеприпаса из тоннеля собак, которые дожидались очереди в рай, в настоящую жизнь, и он увидал, как его хозяина выносят из квартиры. Пес, пошатываясь, встал, но не мог ни лаять, ни ступать... Он так и стоял, шатаясь на четырех слабых лапах, и тихо подвывал – на эту жизнь и этих людей.

– Чуть не опоздали... Тишина какая-то, не замечаете?.. – внезапно услышал Боеприпас и увидел, как из воздуха в комнате материализовались два небольших создания с крыльями, одетые в ночные рубашки, так показалось питбулю.

...

– Смотри, собака спит стоя, – взглянули они на трясущегося обессиленного Боеприпаса.

– Нет, она мертва, – возразил один из них. – Это лишь оболочка пса.

– Верни его, – похожий на мальчика попросил старого. – А я уберу тушку, – кивнул он на «симбиоз» китайца и бандита на полу.

Викентий Ландышев вдруг всхрапнул и перевернулся на бок. Он крепко спал, так крепко, словно и не был избит до полусмерти.

– Помогли, а дальше-то что с ними делать? – Сутулые маленькие люди с крыльями, переминаясь, смотрели на храпящего безногого инвалида и его пса. – Других риелторов нанесет на их голову...

«Понимающие, добрые», – проснувшийся Боеприпас с огромным усилием поднял голову, подумал и снова провалился в сон.

Сутулые люди, похожие на детей со сколиозом, еще какое-то время находились в квартире инвалида и о чем-то рассуждали и даже ругались минуту-две-три... Потом из окна они смотрели на небо. Еле различимые серебристые облака все еще плыли над Москвой даже ночью.

Ангелы крепко взялись за руки и шагнули в облака...

За окном светало.

ПОКЕР-ШМОКЕР

Воскресенье банкира Голды проходило, как всегда, без излишней суеты. Утром – семья и горячий завтрак на веранде их дачи на южном склоне Николиной Горы. Днем – две любовницы, живущие в пределах Большого Садового кольца, и звонок от третьей в Химках, с которой он разговаривал, пока рука не замаялась держать трубку. Вечером – три часа игры с тестем в покер, и ночью – его новая страсть. Модель Даша Жолудь.

Хорошо отреставрированная жена на выходные осталась на даче с внуками, на прощанье чмокнув банкира Голду в колючую щеку. Три обветшавшие содержанки с прижитыми от Павла Олеговича детьми уже не требовали любви, скорее намекали на денежные вливания и жаловались на пошатнувшееся здоровье... Ну, какое здоровье у женщин?.. Голда не скупился в пределах разумного и мечтал о Даше Жолудь, изумляясь про себя – до чего же стремительно ветшают женщины, которых приходится содержать!

Что же с ними происходит такое от праздной, заметьте, жизни? Отчего за пять-шесть лет они вянут и превращаются в бесцветных, невеселых старух, несмотря на новенькие тряпки от Prado, спа-салоны, фитнесы и вертикально-горизонтальные солярии. От этого разве не сохраняется молодость, нет?

Зато его новая пассия вселяла в Павла Олеговича уверенность, что он еще совсем-совсем не стар, совсем-совсем-совсем, и еще вполне допустим для счастья, которого в пятьдесят с лишним лет банкир Голда так и не получил в удовлетворительном объеме. Счастья ведь не бывает много.

Блочный дом на улице Цандера, в котором проживал его весьма состоятельный тесть Исаак Исаакович Горелик.

Павел Олегович, поднявшись по лестнице, позвонил в типовую дверь на четвертом этаже, надавив большим пальцем на знакомый с детства, облупившийся звонок. Игра в покер зятя с тестем являлась семейным ритуалом конца недели, и пропустить ее было равносильно разжиганию вражды в секторе Газа. Ну, если сравнить семейную жизнь и политическую...

Родная теща обрадовалась, увидев зятя, и тесть тоже изобразил внезапную радость и даже потер веснушчатые руки в предвкушении игры... Они сразу перешли в кабинет, тесть открыл мартини, и вечер начался.

– Ну, что, – кивнул на колоду карт тесть, – «Плевок в океан» или «Цинциннати»?

– «Плевок в океан», – выбрал из двух предложенных вариантов игры Голда и, взяв колоду, начал сдавать по одной.

Затем Павел Олегович кинул оставшуюся колоду карт на стол, смежил веки и минуты две тщился ни о чем не думать и не спрашивать себя ни о чем. Он просто играл в покер, отрешившись от земной суеты.

... Они играли уже второй час. Тесть выигрывал... Ему непозволительно и мелочно везло, считал Павел Олегович.

Изредка они обменивались репликами, ставя на кон по сто-двести рублей каждый.

– Мои мечты, – забирая карту для прикупа, бормотал Голда. – То, о чем я просил...

Тесть с достоинством ждал.

– Э-э-э... вот сходил к Ионе и попросил, – снова в никуда сказал Павел Олегович, но так и не закончил мысль.

– Волшебно, – перебил его тесть, делая ставку.

– Что волшебно? – переспросил Голда, сбросив все карты и прикупив новых.

– Волшебно, – повторил тесть и причмокнул. – Плевать! – И снова забрал кон.

– Я все равно ни о чем не жалею, но... – Голда нахмурился, потом добавил: – Мне кажется, нам нужно пожить отдельно, вот как!

– А сколько раз ты, дорогой зять Паша, с моей дочерью жил отдельно? – поинтересовался Исаак Исаакович. – А-а-а?.. Напомни-ка...

Павел Олегович не счел нужным отвечать и тем более оправдываться.

Они просто обменивались репликами между игрой, абсолютно индифферентными рыбьими звуками, в которых смысла было не больше, чем в фоновых голосах ковбоев из вестерна, который смотрела в это время в соседней комнате теща Марья Тимофеевна.

Теща, старуха с длинными волосами, заколотыми в халу, приготовила им зеленый чай и рысью вернулась к телевизору в соседней комнате. По квартире волнами шла оглушительная голливудская музыка...

– Маша! – трижды крикнул тесть, и глуховатая теща, ворча, все-таки убрала звук. Приглушенный, он звучал, как ни странно, еще оживленнее!

Павел Олегович глянул на часы – было уже начало одиннадцатого ночи, и тесть, перехватив его взгляд, желчно поинтересовался:

– К жене торопишься, на Николину Гору, да?

Павел Олегович кивнул, не желая вдаваться в подробности, куда именно он торопится.

Тесть смерил Голду взглядом, и тут Павел Олегович не выдержал и состроил рожу в своем репертуаре. Тесть хмыкнул...

– Женский возраст озвучивать не принято, – вдруг проговорил Исаак Исаакович. – Фридке ведь уже шестьдесят?.. – спросил он зачем-то, словно забыл лета своей младшей дочери.

Павел Олегович демонстративно пропустил реплику тестя мимо ушей, но все-таки, где-то минут через пять, счел нужным поправить:

– С чего вы взяли, Исаак Исаакович? – аккуратно поинтересовался он

– А сколько ей? – индифферентно пожевал губами тесть.

– Пятьдесят восемь, – вздохнул Голда.

Оптимальная комбинация карт снова была в руках тестя, и он в который раз забрал кон и довольно заурчал, а Голда вздохнул про себя: «Прохвост старый!..»

Мартини с вишневым соком на подносе почти не убывал, так как оба были невеликими любителями пропустить. Тесть прихлебывал зеленый чай с рахат-лукумом, а Голда облизывался и мечтал поскорее улизнуть из гостеприимного дома.

«Я становлюсь злее и злее, – внезапно подумал Павел Олегович. — Что это я?.. А?.. У меня все есть – даже то, что мне не нужно! Отчего же я становлюсь все злее и злее?»

– Паша, если бы ты не строил рожи и не имел столько любовниц, ты б повесился! – поставил на прошлой неделе диагноз банкиру Голде его знакомый психиатр, практически близкий друг. – У тебя эмоционально-ситуативный вакуум в душе, на данный исторический момент, – добавил он и предложил полечиться гипнозом.

Игра в покер продолжалась. Невозмутимый, как тунисский верблюд, тесть выигрывал раз за разом, ставя на кон уже по 500 рублей. Около двенадцати ночи Павел Олегович с улыбкой поднялся. Он устал, но выходной день получился на редкость плодотворным, как и вся его жизнь, полная труда и фарисейства.

– Ну, что – спокойной ночи, малыши? – миролюбиво предложил он Исааку Исааковичу. Дражайшая теща Марья Тимофеевна уже спала в кресле, неподалеку от работающего телевизора, и похрапывала.

Лицо тестя из благодушного внезапно превратилось в злое.

– Когда ты, Паша, был ассистентом аудитора, то я, глядя на твои гримасы, не мог даже подумать, что в тебе дрыхнет такой половой гигант... Как мужчина, я могу тебя понять... Но, как отец Фридки, уволь... Паша, уволь. – Тесть, прихрамывая, шел за ним, чтобы закрыть дверь. – Знаешь, Паша, а после того, как я перестал вожделеть женщин, жизнь стала намного спокойнее, – задумчиво глядя на «молнию» брюк Павла Олеговича, вздохнул Исаак Исаакович. – Страдания дешевые и даже дорогие, любезный зятек, не должны задевать твою семью, ведь мужчина женатый – полностью принадлежит детям и жене. – Исаак Исаакович привычно, по-верблюжьи, пожевал губами. – А если тебя привлекут за совращение этой двухметровой тринадцатилетней лошади? Хотя я слышал, сейчас уже в четырнадцать лет им дают паспорт, но пойми... – Исаак Исаакович стоял на лестничной площадке рядом с зятем и крепко держал того за рукав. – Карьера банкира делается по-разному, и за тебя ее сделал я, ты не забыл, дорогой зятек, надеюсь? – внезапно спросил Исаак Исаакович.

И это было «последней каплей» в их прощальном разговоре.

– А не поехали бы вы в Аликанте, Исаак Исаакович? – тихо и свирепо сказал Голда и стал спускаться по лестнице вниз. – Ведь все может быть без злого умысла, как вы не понимаете? – подняв голову, выговорил он тестю, сердито глядевшему на него сквозь очки.

– Бесконечный самообман счастья, – проворчал ему вслед тесть, и Павел Олегович вдруг разозлился еще больше, у него даже был порыв вернуться и набить престарелому тестю морду, но он продолжил спускаться вниз, дергая щекой и строя по привычке рожи. Стремительно выбежав из подъезда, Голда поискал глазами машину.

– В «Алые паруса», – кивнул он водителю.

И спустя какие-то минуты «Мерседес» уже сворачивал к жилому комплексу «Алые паруса», где Голда снял апартаменты, намереваясь в дальнейшем купить их для Дашеньки. Вот только та получит паспорт.

«Мерседес» на минутку притормозил у ларька, и водитель по просьбе Голды сбегал к нему за бутылкой шампанского и французским клубничным мороженым.

«Я ведь просил счастья месяц назад... И где же оно?.. – снова вспомнил Павел Олегович. – У меня сплошные проблемы, а ведь в детстве я мечтал поступить в цирковое училище!.. Мне пятьдесят пять, я банкир, у меня дети и маленькие внуки, новая любовь, а моя старая мечта никуда не делась, я по-прежнему хочу быть всемирно известным клоуном, как Чарли».

ТО-СЕ

«В Париже ночь, в Нью-Йорке вечер...» – напевая под нос, выбирал себе добычу Енотов и, наконец, выбрал – добыча сама вышла из подъезда, хромая и опираясь на палочку, и встала перед ним, благодушно улыбаясь беззубым ртом.

– Шопена слушала и забыла хлеба купить, то, се... – подняла на него небесные глаза старушка. – А меня Изабелла Ильинична зовут, обращайтесь, если что!..

«Лет сто... пять!» – безошибочно определил возраст старой перечницы Енотов.

«Вылитый мой внучатый племянник, – изумилась Изабелла Ильинична, протирая глаза кулачком. – Вернулся, значит... А я уж забывать его стала».

– Шмулик, а что ты такой понурый, а?.. – на всякий случай спросила Изабелла Ильинична. – И не при галстуке, Шмулик, как так?..

Санчес Енотов, стараясь не вздрагивать, преданно смотрел в подслеповатые старушечьи глаза.

– Я в булочную сейчас сбегаю, тетя Изабелла. – Санчес огляделся, с ужасом обнаруживая, что никаких булочных на улице среди вечерней жаркой хмари, машин и офисов не видно. – Вам булок или калачей, тетя?

– И булок, и калачей, и пять кулебяк с капустой. – Изабелла Ильинична кивнула куда-то на угол соседнего дома. – Там!.. – И, повернувшись, похромала обратно в дом. – Не задерживайся, Шмуль, – обернулась она, одарив Санчеса такой добродушной родственной улыбкой, что он чуть не поперхнулся.

– Черт знает что. – Санчес завернул за дом, но никакой булочной и там не обнаружил. – Ну, где же тут кулебяки продаются? – обратился он к первому попавшемуся прохожему с кошкой на поводке. Тот оживился и кивнул на дверь без вывески в полуподвальном помещении.

– Там частная булочная, – объяснил прохожий. – Вы спуститесь вниз, спуститесь... Очень большой выбор калачей с маком!.. Сплошной мак, я бы так сказал.

Когда через пятнадцать минут нагруженный калачами Санчес вернулся на место своего нового знакомства, то обнаружил закрытой ту дверь, из которой вышла старуха, и ни звонка, ни домофона на двери не было.

– Дьявол, – разразился ругательствами Санчес. Он поставил пакет с булками на асфальт и вытер пот со лба. Был знойный московский вечер, и окрест пахло бензиновыми духами.

Санчес сердито пнул ногой дом-старичок, у дверей которого стоял, поискал на фасаде окно с занавесками и улыбающуюся старуху в нем. Но везде белели сплошные жалюзи, что подтверждало наличие офиса или конторы за стеклами.

Когда-то это был доходный дом... Сказать что он был красив, – значит, не сказать ничего. Он был уродливо красив своей замшелостью... Два подъезда с одной стороны, арка и еще один подъезд с другой стороны, раздраженно отметил Санчес и плюнул под ноги, собираясь уже уходить несолоно похлебав...

– Голубушка моя, свет моих очей, Шмулик , мы тут!.. Заходи! – С балкона третьего этажа на самом углу дома стояла та самая старушка, и у Санчеса сразу отлегло от сердца.

– Как именно?.. – схватив пакеты, приосанился он.

– А дверь-то потяни на себя, я ее не закрыла, – махнула рукой старуха, – а потом прихлопни, там замочек-собачка, племяш!

Так Санчес очутился в подъезде бывшего доходного дома.

Темный и узкий, похожий на декорацию из фильмов ужасов, с винтовой лестницей, вздыбленной высоко вверх... В углу, припорошенные цементной пылью, в виде пирамиды покоились два цинковых корыта, велосипед и санки.

Третий этаж. «Здесь живет госпожа И. И. Мордахина...» – голубым мелом было аккуратно начеркано на пыльной оранжевой двери. Санчес постоял, размышляя про совпадения иных фамилий, и без стука вошел.

Вязкий воздух квартиры, в котором удушающе пахло старым человеком, заглотил Санчеса в течение секунды. Из зеркала, висевшего на стене, на него смотрел прежний Санчес Енотов, небольшой вертлявый мужчина со смуглой кожей и блестящими глазами.

Пыльные люстры покачивались и звенели, фамильярно цепляя за шевелюру, пока Санчес искал старуху, и лишь когда он засунул голову в третью дверь, то обнаружил ее. Изабелла Ильинична расчесывала волосы деревянным гребнем посреди большой комнаты и что-то напевала себе под нос.

– Принес, – оглянулась она. – Хорошо, Шмулик, что ты вернулся! – Старуха улыбнулась и, пошарив сзади рукой, осторожно опустилась в кресло.

Санчесу показалось, три тучки пыли взмыли вверх, и он удивленно сморгнул... Просто вся мебель в комнате так или иначе казалась присыпанной пылью...

– Спасибо за кулебяки, Шмулик, – заглянув в раскрытый пакет, плотоядно проворковала старуха и, отломив кусочек, положила в рот. – Садись, найди себе местечко, – чавкнула она.

– Пацан сказал, пацан сделал, – Санчес усмехнулся, – а где дядя, тетя Изабелла? – на всякий случай спросил он.

– Супруг говорил мне, что будущее никогда не наступит, мы просто состаримся и умрем. – Старуха быстро взглянула на Санчеса. – Так вот, оказался прав.

Санчес как-то судорожно кивнул, он не любил разговоры о смерти.

– Как там? – роясь в пакете, пересчитывала кулебяки старуха.

– Где? – эхом отозвался Санчес.

– В тюрьме, где же еще, – кашлянула Изабелла Ильинична.

Санчес вздрогнул. «Откуда она знает?» – промелькнула мысль.

– Нормально, тетя Изабелла, в тюрьме вполне нормально, – как можно бодрее произнес он.

– Можно, значит, жить? – пробормотала старуха. – Я так и знала! Жаль, не довелось посидеть.

– Не жалейте, тетушка, – как можно индифферентнее кивнул Санчес, он был само воплощение хорошо закамуфлированной опасности.

Громоздкая мебель заполняла все углы и нависала отовсюду. «А тут есть чем поживиться», – пришла Санчесу в голову заурядная мысль. Но вдруг он ощутил, что там – ничего нет. «Что-то мне говорит, там – пусто, – сориентировался он за какую-то пару минут. – Максимум – старушечья пенсия. Ну что за бабульки последние годы пошли нищие».

Старуха молчала. Санчес рефлекторно зевал, к тому же его начал бить озноб.

– А что мы сидим, я чайник вроде ставила? – внезапно очнулась старуха.

Санчес с готовностью встал.

Аккуратная клеенка на кухонном столе, чашки из китайского сервиза, начатая коробка зефира и три вафельки с джемом... Санчес отхлебнул чай из блюдца и осторожно кашлянул, в горло отчего-то не лезли ни калач, ни вафли.

– Я расчувствовалась, когда увидела тебя. – У старухи Мордахиной некрасиво двигались губы, пока она пила чай.

Санчесу от ее немудреных слов стало не по себе.

– А давайте я вам буду плюшки приносить, Изабелла Ильинична? – допив чай, предложил он. – Город наводнили гангстеры, они не грабят, тетя Изабелла, они ждут, когда вы сами отдадите им деньги, – глубокомысленно закончил он .

– Да, – кивнула старуха. – У меня абсолютно непримиримые разногласия с гангстерами... Дочка Серафима, вот как уехала в Америку, и не звонит почти что совсем. – Изабелла Ильинична вдруг сгорбилась. – Ты вот, долго не приходил...

– Раз вы одна, – Санчес развел руками, – я помогу...

– Как одна?.. – громко удивилась старуха. – Внучка заходит, глянь-ка, какая цаца выросла. – Она ткнула пальцем в снимок, где средь двух унылых старух сидела цветущая девушка с ясными глазами.

У Санчеса вдруг зашевелились бакенбарды, он узнал ее мгновенно, ту самую вдову ювелира из особняка, где совершил последнюю свою кражу, обворовав покойницу, которую обнаружил в спальне под шелковым покрывалом больше месяца назад...

«Полиандра, Дуня и Изабелла» – прочел он с замирающим сердцем.

«Выходит, они родственники? – изумился вор. – Не хило...»

– А знаешь, племяш, что случилось с тетушкой Полиандрой? – Старуха сидела пригорюнившись.

– Нет, не знаю, – помотал головой Санчес.

– Убили, ритуальный разрез горла. Говорят, сатанисты пили кровь. – Изабелла Ильинична произнесла это свистящим шепотом, вытирая слезы.

– Да вы что? – поперхнулся Санчес. – А когда?

– Вот, похоронила две недели назад. – И Изабелла Мордахина вздохнула.

– Надеюсь, не в Москве? – тихо спросил вор.

– А где же еще? – И тут Изабелла Ильинична с точностью до цифр назвала адрес сестры – Зачатьевский переулок, дом 11.

А Санчес, надо вам сказать, как потомок итальянцев, был весьма суеверен. Рыбий взгляд покойницы и большого размера туфель старой дамы отпечатались у него в мозгу.

Он перевел дыхание и встал, стараясь ничем не выдать своего ужаса, он даже улыбнулся старухе.

– А тут все по-прежнему? – спросил он на всякий случай.

Изабелла Мордахина кивнула.

– А как же! Квартира моя, никому не удалось ее отобрать. Ни одному гангстеру! Из жильцов я одна осталась в доме – кругом конторы, а в торце дома – банк... Сестру вот зарезали, жаль. В милиции сказали, что вор залез через балкон, но чего-то испугался и убежал. – Изабелла Мордахина вдруг засмеялась, а у Санчеса кольнуло в сердце. – Там ведь под кроватью деньги бы-ы... ы-ыли... и-и-и-и-и!..

– Деньги? И много? – хмыкнул Санчес. – А откуда они узнали, что вор там был?

– Так он крупу рассыпал, дурашка. – Изабелла Ильинична едва не выронила пустую чашку. – А в крупе Полиандра никогда ничего ценного не хранила, мне ль не знать? Вот, кто убил, тот и утащил все самое ценное. – Сказав это, Изабелла Ильинична потянулась за палкой, чтобы встать. – Хотя денег-то под кроватью и убийца тоже не нашел, – с тихой гордостью заключила она.

– А что ж там, кроме денег, было еще, а? Насколько я помню тетку Полиандру – она после смерти мужа не шиковала, – осторожно поинтересовался Санчес, вспомнив три свои скромные находки, и не прогадал.

– Ты прав, – вздохнула старуха и вдруг заботливо спросила: – А ты где остановился-то, Шмуль?

– Я в Москве живу, – улыбнулся вор, – и работаю. Все хорошо, тетя Изабелла.

– Правда? – расплылась в улыбке старушка. – Молодец, в нашу породу пошел, хоть и частично еврей... А вот зря ты ювелиром не стал, Шмуля, зря. Ты все еще в газеты пишешь? Журналистом?

– Я собираю материал в пиар-агентстве, тетя. – Санчес озабоченно взглянул на пыльную газету под кухонным столом.

– Да, кто убил Полиандру-то, тот и стащил самое ценное!.. – внезапно повторила старуха.

– А что же там было ценного, тетя Изабелла? – болезненно зевнул Санчес, пораженный новостью про деньги под кроватью, которые не нашел.

– Так ведь черный бриллиант из кольца императрицы Елизаветы. Полиандра не сознавалась, но я-то знаю, он у нее был. – Старуха вдруг покачнулась – видимо, у нее закружилась голова – и снова села. – А ты знал про бриллиант? – покосилась она на Санчеса.

Тот задумчиво рассматривал свои ногти.

– Тетю Полиандру жаль, на могилку схожу завтра, – вздохнул Санчес, мгновенно преображаясь.

– Вместе сходим, – проворчала старуха. – Сорок дней сестре скоро... Вот только не знаю я, когда эти сороковины, ведь не определили дату ее смерти-то, – всхлипнула она внезапно.

– А что же за черный бриллиант, если не секрет?

– Ну, как же. Тот, кто подержит его в руках, всенепременно станет счастливым, – внезапно улыбнулась старуха. – Его Анастас, муж Полиандры, во время войны на мешок картошки выменял... Что же ты молчишь, молчать вредно! Ты женатый хоть?

Санчес закинул ногу на ногу и сказал:

– Личной жизни нету!

– А ты все такой же. – Изабелла Ильинична поискала глазами палку.

– Да, тетя, – не стал отпираться Санчес, хмурясь и улыбаясь одновременно, ему вдруг стало как-то необычайно легко, словно это вреднющая старушенция и впрямь была его родной теткой.

– Мужичонка озорной! – хмыкнула старуха. – Вон глаза-то как сверкают!

– Почему же? – Озадаченный Санчес подал старухе палку, та встала, но, не ступив ни шагу, снова села, словно ноги ее не держали.

– Я в туалет, тетя Изабелла, – извинился Санчес. – Можно?

Старуха кивнула.

– Иди, там бачок не работает, – предупредила она.

И Санчес, закрывшись, сел на унитаз и задумался, вспоминая, как в банке с пшеном обнаружил довольно странный улов – крупную черную стекляшку, похожую на необработанный минерал.

– Неужели это счастье, которого я просил?.. – Включив воду на полную мощь, он умылся и сразу почувствовал облегчение. – Кому же продать бриллиант, если он подлинный?! – Глубокая морщина прорезала переносицу вора, да так и осталась на ней до конца жизни...

Когда он вернулся в комнату, на столе стояла китайская водка со змеей и женьшенем «Ханжа».

– Давай помянем тетю Полиандру, Шмуль, – тихо предложила старуха Мордахина. – Садись-ка и закуси по русскому обычаю!

На столе лежала все та же кулебяка, и Санчесу, которому кусок не лез в горло, стало не по себе... «Ханжа» обожгла горло, как всякая водка, и внезапное предвкушение счастья пробило его до костей. Санчес даже закашлялся, горько рассмеявшись при этом. Старуха тоже выпила стопку и теперь кивала и плакала, глядя на племянника. Они отвели душу, Санчес попрощался, клятвенно обещая заходить в гости и даже привести свою девушку, когда она у него появится.

– Женись, котлет домашних поешь, – проворчала Изабелла Ильинична ему вслед. – Изгулялся, поди!..

На улице была ночь, звенели цикады из чахлой травы под липой у дома, время летело кубарем, как пьяный человек с горы...

– Черная стекляшка, черная стекляшка, черная стекляшка... – повторял Санчес. – Нет, хорошо, что не выбросил, а было желание, – внезапно вспомнил он, садясь в оставленные в ближнем переулке «Жигули».

«Я хочу своровать один раз, но чтоб хватило на всю жизнь и как отрезало! А то порой у меня деньги есть, а мне все равно воровать охота, словно черт меня ногой в зад толкает!» – со смехом вспомнил он свою просьбу о счастье и завел машину.

Вместе с «Жигулями» отъехали его латинский с горбинкой нос и цвета оливок лицо, очень смуглое по сравнению со среднерусским.

НЕ СУЙ СВОЙ НОС!

Поздно ночью Изабеллу Ильиничну разбудил скрежет ключа, но ее это нисколько не напугало – именно в такое вот неурочное время к ней забегала внучка Дуня, которой порой требовалось переночевать после работы.

Изабелла Ильинична поднялась потихоньку, накинула халат на теплую пижаму и вышла на кухню, опираясь на палку и беззастенчиво стуча ею по дощатому полу. Внизу давно никто не жил, хотя днем там работала межгалактическая контора по трасту.

Дуня Мордахина сидела на кухне в кресле и зевала, глядя на закипающий чайник несколько осоловелым взором.

– Привет, ба, – улыбнулась она Изабелле Ильиничне, еще раз зевнув. Дуня мало походила на свою фотографию на столешнице.

Днем Дунечка работала в театре, играя зайчих и красных девиц в сказках, а вечером пела в ресторане «Русская Классика», где наряду с грибной похлебкой «подавались» оперные арии и русский народный свист, который в ресторане именовали «художественным».

Изабелла Ильинична с наслаждением смотрела на смуглую, в мелких коричневых родинках шею Дуни, она ей напомнила ее собственную шею в молодости. Пушок на Дуниных ушах и блестящие длинные локоны в семье Мордахиных передаются по наследству, с удовольствием подметила она.

– Ну, и как там?.. – Кивнув на закипающий чайник, Изабелла Ильинична осторожно опустилась на стул.

– Я беру только высокие ноты, ба. – Дуня снова зевнула и выключила плиту. – Ты ж меня знаешь...

– И правильно, Дунечка, бери только самые высокие нотки, как все Мордахины, а мне вот Полиандра только что приснилась, – вдруг вспомнила Изабелла Ильинична. – До чего ж она страшучая в гробу...

– Тетя Полиандра? – уточнила Дуня и добавила: – Да-а-а, таких, как она, больше нет. Тетка Полиандра неповторима!

– О чем говорить, когда нечего говорить? – проворчала старуха Мордахина. – Если бы не бриллиант...

– Ба, а ведь нашли его, – заваривая в чашке пакетик с чаем, обернулась Дуня.

– Кого? Бриллиант? – подскочила Изабелла Ильинична.

– Убийцу-маньяка из Капотни. Мне сегодня Виталий Андреевич звонил из прокуратуры. – Дуня зевнула.

– Что за Виталий Андреевич? – недовольно протянула Изабелла Ильинична.

– Знакомый. Он входит в число тех, кто имеет доступ к делу, – наливая чай в блюдце, объяснила Дуня.

– К делу об убийстве Полиандры, ты хочешь сказать?

– Ну что ты, ба, к делу о маньяке из Капотни! – Дуня рассмеялась.

– А бриллиант при нем был? – Мордахина с надеждой смотрела на внучку.

– Ни про какой бриллиант они не говорили, ведь в Кисельном переулке была задушена некая гражданка Агафонова, а маньяк был пойман на ее трупе по горячим следам, ну и сознался еще в тринадцати убийствах, когда его прижали, в том числе и в убийстве тетки Полиандры. – Дуня с наслаждением начала пить чай.

– А что хоть за гражданка Агафонова, а? – помолчав, спросила Изабелла Ильинична. – Хорошая хоть гражданка?

Дуня пожала плечами и хмыкнула:

– Виталий Андреевич сказал, что морально неустойчивая гражданка и ее задушил любовник, вот так-то, бабуля дорогая.

– Этот самый маньяк?.. – уточнила старуха Мордахина. – Которого поймали?

– Он самый, – кивнула Дуня, – по фамилии Кочетков. По их данным, у Агафоновой было три любовника, все из агентства «Элитные мальчики для богатых бабушек», но никто из них не убивал своих клиентов, кроме этого Кочеткова.

– Элитный мальчик Кочетков?

Изабелла Ильинична задумалась, а Дуня тем временем допивала чай.

В кухне отчетливо тикали часы, а за окном шумно начинался дождь. Мордахина чихнула и мелко перекрестилась.

– Многие старики перед смертью говорят о конце света. – Изабелла Ильинична снова перекрестилась. – И у каждого человека есть отклонения, грехи и прочие слабые стороны характера.

– Да, бабуля, – согласилась Дуня, – стареть надо с достоинством, но, как видишь, не у всех это получается. – Дуня поставила пустую чашку и стала вылезать из-за стола. – В душ и спать, ба, ноги отваливаются, – пожаловалась она.

– Забыла совсем, сегодня же Шмуль приходил, – в приоткрытую дверь ванной сказала Изабелла Ильинична. – Вернулся Шмулик-то, Дунь, слышишь?

– Так он умер, ба, – донеслось сквозь шум воды из ванной. – Ты что такое сказала сейчас?

– Как умер? – возмутилась старуха. – Мой племянник, журналист Шмуль Блошанский, погоди-погоди... А кто же, а кулебяки как же?.. Ну надо же!

– Он умер, ба, вспомни, – высунулась из ванны Дуня. – Может быть, тебе приснилось? В тюрьме умер, полтора года назад... И журналистом уже давно не был, ты что? Он последние годы был совсем даже не журналистом! – Дуня вышла из ванной, завернутая в пушистый банный халат, и грустно взглянула на бабку.

На кухне, за столом, сидела Изабелла Ильинична с косичкой на макушке и странно смотрела на две кулебяки на краю стола, потом перевела взгляд на внучку и печально улыбнулась.

– Кто же сунул свой нос ко мне, а, Дуня?.. – дребезжащим голосом произнесла она.

– Не знаю, ба, а ну-ка, рассказывай, давай, – потребовала Дуня, усаживаясь напротив.

Где-то в углу, за плитой, громко застрекотал сверчок... Обе вздрогнули и прислушались.

– Может, в кладовке? – с надеждой спросила Изабелла Ильинична.

– За плитой, – отмахнулась Дуня. – Ба, так что сегодня с тобой произошло?

Изабелла Ильинична вздохнула и, пожимая плечами, начала рассказывать.

ЖИЗНЬ, ЗЛОСТЬ И ИГРА

«Жизнь... злость и игра», – как заведенный, повторял Санчес, пока ехал домой. «Жизнь... злость и игра», – твердил он, лихорадочно разыскивая «стекляшку» у себя дома, пока, наконец, ненароком не вспомнил, в каком именно пиджаке выходил в ту ночь из дома. Выудив из потайнного кармашка черный бриллиант, он лег и долго рассматривал его.

Поразило, как и в прошлый раз, что бриллиант был не ахти каким, и, подойдя к окну, Санчес провел одной из острых граней по стеклу, легко провел и остался доволен заметным следом.

– Все-таки алмаз, а ведь хотел в ломбард сдать, – удовлетворился увиденным он и, спрятав цацку под подушку, уснул.

Санчес уже неделю обитал в новой съемной квартире... Душераздирающая картинка смерти вдовы ювелира, которую он узрел в Зачатьевском переулке, согнала его с насиженного места...

Среди ночи он проснулся от кошмара и стал бегать по комнате, размахивая руками, как безумный, громко подвывая, после этого кинулся на кухню и, выудив из морозилки бутылку «Столичной», сделал несколько глотков... Отпустило почти сразу, и Санчес вспомнил, что когда просил счастья – в храме вдруг запахло розами... Он вытер лицо майкой и больно ткнулся в оконное стекло – там, на улице, уже светало, и из открытой форточки несло характерным чадом. Его новое жилище находилось в Капотне.

«Тот, кто подержит в руках алмаз, – станет счастливым!» – повторил про себя слова старухи Мордахиной Санчес. Он нехотя вернулся на кожаный диван и через минуту захрапел, перестав воспринимать эту жизнь.

МОН АМИ БОГ

Жаркая июньская ночь...

Три ангела и их звеньевой смотрели на звезды и молчали. Говорить отчего-то было лениво.

– Жарко, как в аду, – пробормотал Средний ангел и через голову снял с себя длинную мятую рубашку. – Ну, и что дальше?.. Выполнение пожеланий продолжается?

Ответом ему было дружное тихое чавканье – ангелы сидели, свесив ноги с крыши, и методично ели абрикосы из большого блюда. Легкий ветерок трепал их крылья.

Сочные оранжевые абрикосы быстро исчезали в маленьких ртах...

Последняя косточка упала на землю вниз, ангелы проводили ее глазами и по очереди зевнули.

– У него аристократическое лицо, – мельком взглянув на монитор, пробормотал Старый ангел.

– Он – вор с тремя классами образования, – счел нужным сказать звеньевой.

– С двумя, – вздохнул Средний ангел.

– А может, и с одним, – глядя в монитор лэптопа, хмыкнул Молодой ангел.

– Но он ворует не ради выпивки и хорошей закуски. У него настоящая страсть к воровству, а это сродни игромании, и он слезно просил избавить его от этой пагубной страсти. – Старый ангел прилег и посмотрел на звезды, сияющие на небеси.

– Это врожденное, – поправил его ангел Z. – И избавление приходит вместе с уходом из жизни.

– Расслабься, это можно убрать бесследно, несмотря на врожденность, и свести на нет. – Старый ангел перевернулся на живот и сладко зевнул, показав частокол белых зубов. – Ему станет фартить, и он превратится в обычного человека, а еще встретит хорошую женщину и станет заботливым папашей!

– Ему уже повезло с бриллиантом, – проворчал звеньевой. – Не верится мне что-то в его перерождение...

– Кстати, – Старый ангел привстал, – бриллиант попал к нему в руки еще до обращения к Ионе.

– Да?

– Да!!!

– А что это значит?.. Не проделки ли лукавого?

Ангелы потрясенно молчали... Говорить о лукавом после поедания абрикосов на крыше, где ветерок трепал их крылья, не хотелось!..

– Это он обнаружил дряхлую мертвую герлз ювелира, – вздохнул Старый ангел.

– А дряхлую герлз убил элитный мальчик по вызову, между прочим, – привстал Молодой ангел.

– Зажигают бабы, – уважительно пробормотал Средний ангел.

– Только душат их систематически, – поморщился Старый ангел. – А Голда у кого в файле?

– Вот он, – кивнул Молодой ангел на монитор, – мечтает быть клоуном.

– Надоело банк возглавлять? – вздохнул Старый ангел.

– Зато дворник Синяков оставил заявку стать банкиром... Может, прямо сейчас их и поменяем?.. Файл на файл, судьбу на судьбу? Голда пусть с метлой бегает, а Синяков банковскими деньгами распоряжается.

– Нет, а дальше-то что?.. Есть понятие – не из этой сферы и иная реальность... Голда ведь метлы не просил. – Ангел Z, не отрываясь, глядел в монитор.

Сбоку возникла какая-то синяя вспышка, и ангелы какое-то время наблюдали за ней.

– Риск не оправдан, – торопливо произнес Средний ангел. – Стать клоуном мирового масштаба даже банкиру почти невозможно... Клоуны – штучный товар, то есть люди... Вот дворником значительно свободнее стать, а результат для судьбы почти одинаков!

– Силы такого масштаба применять нельзя, есть же ангельский критерий – не навреди никому.

– Если человек своим желанием вредит себе сам, то мы ему не няньки, но вот другим вредить – ни в коем случае, – напомнил триста седьмое ангельское правило звеньевой. – Это я на всякий случай повторяю, может, кто забыл?..

– То есть как? – разбуженным ульем загудели ангелы.

– В банке «Санта-Глория» лежат деньги ста тысяч вкладчиков, и уход Голды с поста председателя и назначение на его место дворника Синякова произведут неслыханный в одной лишь Москве кавардак, не говоря уж о других городах, неужели не ясно? – Звеньевой ангел вытер пот со лба. – Давайте-ка еще подумаем над этим и не будем пороть горячку!

Через минуту светлые лбы ангелов разгладились, плечи распрямились, а экраны двух лэптопов продолжали гореть в темноте, как всегда по вечерам. Старый и Средний ангелы искали на сайте «Мон ами Бог» свой рейтинг.

– Где мы?.. – торопил Старый Молодого.

– Золотая середина – и не впереди, и не в капуте, – удовлетворенно выпалил Молодой, кликнув две соседние строчки в списке.

Раздался стук, и ангелы переглянулись.

– Кто еще в аське?.. – пробормотал звеньевой.

– Человек какой-то, вопрос задает, – читал данные с тучащегося Средний ангел. – Я отвечу? – обернулся он.

Ангелы кивнули.

«Нет, на массовое уничтожение соседей мы заказов не берем и вам не советуем! Удачки...» – быстро набил на клавиатуре двумя пальцами Средний ангел.

«А вы точно ангелы???» – появился вопрос.

Старый ангел качнул головой так резко, что нимб соскользнул и упал под ноги. Ангел поднял его, надел обратно, чуть повыше лба.

– Не отвечай, – разозлился Молодой.

Но Старый ангел ответил.

«Точно».

«А вы линяете???» – появился вопрос.

Ангельское терпение у ангелов, наконец, закончилось, и популярное слово на три буквы полетело со скоростью солнечного света в нужном направлении.

ОЧИСТИ СПИСОК НЕДАВНИХ СТРАНИЦ

Днем Наташа попала под ливень. «Что-то последнее время я стабильно попадаю под ливень и ночами не сплю», – улыбнулась она, вспомнив, как шла совершенно мокрая и счастливая под струями дождя и такие же люди – мокрые и ошалевшие, наталкивались на нее и извинялись... А ей ни на секунду не хотелось укрыться – ни под козырьком ближайшего подъезда, ни в метро вместе с толпой. Наоборот, сняв кроссовки, она прошлепала целый километр по лужам, меряя их и напевая, как в детстве.

«Неужели мое желание начинает исполняться?» – чутко прислушалась она к себе.

За окном была ночь, сын тихо спал на кушетке у себя в комнате, а муж Наташи храпел, как крестьянин после сенокоса... Наташа даже прибавила звук у телевизора, чтобы послушать ночные новости.

– Наконец-то расшифрована загадочная улыбка Джоконды, или Моны Лизы, – покашливая, сообщил седой трогательный диктор. – Мона Лиза на картине Леонардо была на 83% счастливой, на 9% – испытывающей чувство отвращения, на 6% – полной страха и на 2% – злой». – Диктор комично чихнул, а на Наташу напал приступ смеха. Она ногой ткнула кухонную дверь, и та медленно закрылась. Будить домашних в Наташины планы не входило.

Она снова и снова переживала все перипетии сегодняшнего дня...

Расставшись с Кирой, Наташа по дороге купила слоеную булочку и ела ее почти до самого издательства, отламывая по маленькому кусочку и отправляя в рот. Когда Наташа жевала, она успокаивалась, как все некурящие барышни. В редакции издательства «Павлин» сидели те же мужчины, что и раньше, с длинными волосами, свирепыми лицами и какими-то чрезмерно вытянутыми на вид бледными пальцами, скрюченно ударяющими по клавиатурам компьютеров... За столами высиживали время редакторши в линялых офисных костюмчиках и с помадой в цвет туфель: красная – розовые, золотая – оранжевые, голубая – зеленые с аквамариновыми вставками, с невольным уважением отметила Наташа и незаметно покосилась на свои сиреневые кроссовки на липучках.

– А на каком из Канарских островов в июле и августе не очень жарко? Боюсь на пекло нарваться.

– ... такая писательница – просто ах!

– В смысле – хорошая?

– В смысле – ужасная...

– Позвоните на следующей неделе нашему юристу!

– Да?

– Лучше – после двух.

– Всего самого доброго!

– Хоть бы больше не звонил.

Гул голосов, тихий и настойчивый, остался за спиной, когда Наташа остановилась у обшарпанной двери с прибитой табличкой: «Цугундер, гл. рецензент издательства „Павлин“.

Наташа постучалась и стала ждать, не решаясь войти.

– Ну, кто там еще скребется, как мышь?.. – услышала она через минуту и вошла.

За столом сидел ангельского вида старичок и с понимающей улыбкой смотрел на Наташу.

– Это вы приносили кошмарный опус «Мачо для бодливой козы»? – сердечно поинтересовался он, не сводя с Наташи ясных глаз.

– Да, – согласилась Наташа. – Я вот...

– Не морочьте мне голову... Тупицына, я не ошибся?

Наташа кивнула.

– У меня очень много работы, всего вам доброго! – Цугундер помахал рукой в сторону двери, продолжая улыбаться так же добросердечно. – Научитесь прежде формулировать мысли, во-первых...

Наташа попятилась и аккуратно закрыла дверь, на ее часах было 13.35 – время, которое ей назначил издатель.

– А вы не Тупицына Наталья Андреевна? – Мимо на длинных ногах шло небесное создание, похожее на секретаршу из рекламного ролика.

Сердце у Наташи екнуло, и она кивнула.

– Она самая, Тупицына, – уныло вздохнула Наташа.

– Пойдемте к вашему редактору. Гиви Карлович только что позвонил и распорядился вас найти.

– А его не...

– Не будет около месяца, – подтвердила секретарша. – Но вы оставьте ваши тексты, а завтра мы подготовим договор.

– Скажите, а меня точно будут издавать?.. – недоверчиво поинтересовалась Наташа.

– Точней не бывает, Наталья Андреевна! – смерила ее глазами секретарша. – Хотя – у Гиви Карловича семь пятниц на неделе, но раз он сказал... Вы ведь не москвичка? – внезапно улыбнулась она, останавливаясь у дверей редакции.

– Семь – это лучше, чем восемь. Я из Таганрога. – Наташа вздохнула.

– Вот ваш редактор, – секретарша кивнула на самого бледного и всклокоченного, – Борис Николаевич...

– Нужели Ельцин? – нервно пошутила Наташа.

– Хе-хе... – «Ельцин» строго смотрел на Наташу. – Всего лишь Коземаслов, а вы, как я понимаю, Островская?..

– Почти, – кивнула Наташа. – Скоро буду...

Через час она покинула издательство... Рядом, через дорогу, шла большая железнодорожная ветка, Наташа проводила глазами синий поезд дальнего следования и направилась домой – как раз начинался мелкий дождь. На душе было легко, и, когда с неба хлынуло, Наташа разулась, и если бы в эти минуты у нее выросли крылья – полетела бы.

– Наташка, опять без зонта?.. – Из окна первого этажа высунулась бабушка Моркокина. – Хочешь, подарю тебе?

– На Новый год, – согласилась Наташа. – Пока не надо.

– У тебя все в порядке? – Бабка Рая вздохнула. – Сияешь чего?

– У меня все в порядке, – кивнула Наташа и помахала кроссовками. – Ой, забыла молока купить. – Наташа повернулась и уже было пошла к раскрытой двери магазина на углу.

– А ну-ка, зайди ко мне, – строго велела ей бабка Рая из форточки. – В порядке, говоришь, а ну, зайди-зайди...

Наташа поморщилась, идти к бабке не хотелось. «Будет учить», – догадалась Наташа и не ошиблась.

Две женщины, старая и молодая, стояли на пороге. Наташа про себя от души чертыхалась.

– Наташка, ну какой же у тебя порядок, а? – Бабка Моркокина подвела Наташу к большому зеркалу в кучерявой рамке. – Смотри сама – в стоптанных кроссовках, мятой юбке... Молодая, а одеваешься хуже меня прямо!.. Ну, шо за нафиг?

Наташа пораженно рассматривала себя – дома, в своем трюмо, в темноте, она выглядела не в пример лучше.

– Я просто попала под дождь. – Наташа решительно отошла от бабкиного зеркала и нервно пригладила растрепавшуюся гриву руками.

– Ты, Наташ, даже когда под дождь не попадаешь, выглядишь не лучше, мне ли не знать! – замахала руками бабка Рая, которая в цветастом кримпленовом платье выглядела, как клумба с анютиными глазками. – Ты где была? В редакции, говоришь? В редакцию заявляться надо знаешь как?.. – Бабка смешно подбоченилась и прошлась туда-сюда, виляя тощим задом.

– Прямо так? – поинтересовалась Наташа.

– Когда выглядишь хорошо, ну вот так, как я, например! А хочешь, Наташка, я тебе платье какое свое подарю? – внезапно предложила бабка. – У меня их сто штук!

Наташа медленно повернулась к зеркалу и снова взглянула на себя. Выглядела она, как девушка с веслом или метательница дисков, в лучшем случае, – какой-то безликий спортивный стиль, и сверху вдобавок... пластмассовые бусы. И тут Наташа начала смеяться:

– Боже мой!..

– Ну, вот. – Бабка Рая одобрительно вздохнула. – Поняла, наконец?.. Ты похожа на многодетную мать без мужа, Наташка... На такую буренку.

Наташа кивнула.

– Хорошо, баба Рая, я пойду, – направилась она к двери.

Но бабка Раиса разошлась не на шутку.

– Наташа, если не хочешь пропустить свой счастливый шанс, ты должна превратиться в козу! – забежав вперед и подбоченившись, выпалила она.

– Зачем? – вздохнула Наташа, слегка пугаясь бабкиной настырности.

– Ну, ты похожа на корову, – поглядела на нее снизу вверх бабка.

– Зачем? – снова повторила Наташа, тяжело вздохнув. – Что коза, что корова, тетя Рая...

– Коза симпатичнее коровы, это во-первых!.. – убежденно выпалила старуха.

И Наташа была вынуждена согласиться.

«Я же собиралась подстричься. – Наташа осторожно взглянула на себя в зеркало в темной прихожей и обнаружила в нем сияющее лицо и веселые глаза. – Ужасно хочется жить, неужели жизнь началась?..»

СЕТЬ ПЛАТНЫХ ТУАЛЕТОВ

За окном вздыхал и разгонялся шумный город, а в квартире Хрусловых было тихо и прохладно... Прошла уже неделя после той бурной ночи, когда Домна Семеновна с внуком «нашли» кейс. К сожалению, в нем не оказалось денег, он был набит битком какими-то бумагами с печатями, и не совсем было ясно, что в них написано.

На подоконнике, в открытой хлебнице, сушились остатки вчерашнего хлеба, над плитой гнездились крупы – пшенная, ячневая и гречневая. А маленький диванчик с валиками был с утра оккупирован Домной Семеновной, ей нездоровилось... В руках у похрапывающей старушки был зажат 56-й томик Ленина, она его читала порой. Некоторые слова были знакомы и даже вызывали улыбку. Особенно ее веселило почему-то слово экспроприация .

Допотопный приемник на стене тихо бубнил о новостях, пока Домна Семеновна крепко спала, накрывшись плюшевым покрывалом с оленями. Бабушке Домне все это время снился сон: какая-то осклизлая яма с остатками старого кладбища и чей-то улыбающийся скелет в черном фраке. Это был набор ее печальных мыслей, определила суть увиденного кошмара старушка, когда проснулась и села на диване.

– Чего-то мы вроде зря?.. – бормотала она, совсем пробудившись и вставая.

Слегка покачиваясь, она нацепила очки на красных веревочках и огляделась – кухня куда-то «плыла», и бабушка Домна снова присела, придерживаясь рукой. Ее нездоровье продолжалось, уяснила она и «через не могу» заставила себя поесть каши и попить чаю.

После чаю бабушка Домна повеселела. По крайней мере, уже «не летали чайники по кухне», с удовольствием отметила она и даже начала не спеша мыть посуду.

«Годы чувствуются, – размышляла она, пока терла сковородку. – Каждый прожитый годок... Живешь и жуешь камни... Каждый знает, для чего он живет... Чем больше прожил, тем больше накопилось боли и опыта. Опыт – это камень, который разжевал».

Вот такие мысли временами посещали старуху Хруслову, пока она складывала чистую посуду в шкафчик.

Чеканка с джигитом на стене напомнила Домне Семеновне о зяте-ногайце и дочке, которых не было на этом свете... Ушли друг за дружкой, оставив на нее внука Максимилиана. Мальчик, как ни пытался, так и не смог закончить школу. Но, по правде сказать, здоровый идиотизм внука бабушку Домну никогда не пугал.

– Он добрый паренек, – точно знала Домна Семеновна и говорила об этом всем неплохим людям.

Тревожная симфоническая музыка по радио навевала печаль, и Домна Семеновна, сунув в карман халата плеер Максимилиана, стала слушать «Раммштайн» через наушники. Через пару минут она уже бодро вышагивала по кухне и даже, схватив мусорное ведро, решительно понеслась с ним к двери. Если бы она только знала, что в подъезде курит соседушка, дед Поламарь в дымчатых очках...

Бабушка Домна тотчас пожалела, что вышла, но отступать было не в ее характере, и, поздоровавшись, она прошла мимо, а когда возвращалась с пустым ведром, дед ее дожидался на том же месте и улыбался. «Соседушка-шкурка» называли его все в подъезде, и было за что.

– Максимка-то, Домк, все такой же, ударенный бревном? – деловито спросил дед, едва Домна Семеновна вошла в подъезд. – Не женится, наверное, никогда? Да и кто ж за такого пойдет? Где такую дуру взять? – Вопросы сыпались из деда, как горох из дырявого мешка.

– Сам ты ударенный, а вот и женится, тебя не спросит! – в сердцах ответила бабушка Хруслова, глядя на высокого тощего деда, который многозначительно косился на нее сквозь дымчатые очки.

– Какая жаль, – не дрогнул дед Поламарь. – Жаль какая... Где вы ночь-то всю ходили, в ту бурю-то? Я видел, как вы домой брели утречком. – Дед хмыкнул, а Домна Семеновна от неожиданности вздрогнула. Она смолчала и пошла посмотреть, не положил ли кто в их почтовый ящик письмо. Но ящик, как всегда, оказался пуст. – Кажется, он наркоман... только, тсс-сс-с... – Дед мигнул и добавил: – А ведь у него претензия на шизофрению, Домка!

У Домны Семеновны закружилась голова.

– Что ты несешь, убогий дед. Максимка в автоматы поиграть любит, а не наркоман, тьфу. – Домна Семеновна в сердцах даже плюнула в сторонку и чуть не попала в соседа, который стоял совсем близко к ней.

– А ведь могла б свое счастье устроить, – вкрадчиво выговорил напоследок дед Поломарь, облизнувшись на старушку, и направился к лестнице.

– Счастье? – недоверчиво пробормотала бабушка Домна. – А разве есть оно, счастье-то? С тобой, что ли? – И, закрыв почтовый ящик, она ушла к себе, топая изо всей силы тапочками. – Подгадил настроение, – садясь на диван, проворчала Домна Семеновна. Она открыла томик Ленина и углубилась в чтение.

– Опять болеешь? – вернувшись вечером с работы, потряс ее за плечо Максимилиан. Домна Семеновна снова сладко спала на диване в кухне. – Я не один, ба...

– А с кем? – мгновенно всполошилась Домна Семеновна, заглядывая за спину внука.

На пороге кухни стоял хрупкий прыщавый малый и настороженно разглядывал бабку сквозь квадратные очки.

– Это Петр, на юриста учится, – деловито пояснил Максимилиан. —Мы его дядю часто в дурдом забираем, познакомься, ба...

– Петя, – неожиданным в таком хрупком существе басом представился тот. – Студент юрфака.

– Домна, – улыбнулась бабушка. – Надо же, студент!

– Заходи, не бойся. – Максимилиан вздохнул. – Ба, а чемоданчик-то...

– Сейчас. – И Домна Семеновна, встав на четвереньки, вытащила из-под дивана «тот самый» кейс.

– Работал, ба, целый день – есть хочу, – кивнул на пустую плиту Максимилиан. – Документы какие-то, смотри, – открыв кейс, пожаловался он Петру. – Не петрим мы, что за бумаги, Петь.

– Давай, – деловито кивнул студент.

Домна Семеновна шустро жарила яйца, пока внук и гость вдвоем рассматривали бумаги с печатями. Неожиданно гость рассмеялся и что-то сказал Максимилиану. Тот недоверчиво переспросил:

– Точно?

– Ага! – кивнул Петр.

В кухне стало тихо, только весело шкворчали на сковородке яйца с кружками краковской колбасы.

– Там документы на сеть платных туалетов «Орхидея», только учредителя вписать осталось, – дважды повторил Петр, разглядывая опрятную нищету кухни Хрусловых. – Между прочим, туалеты сети «Орхидея» очень прибыльные предприятия, оснащены самым лучшим оборудованием, – отправляя в рот кружок горячей краковской, хмыкнул Петр через минуту. – Ленина читаете? – выразил неподдельное удивление он, наткнувшись глазами на пятьдесят шестой томик в темной фирменной обложке.

Бабка и внук ошеломленно молчали.

– Читаем... Ленина, – наконец выговорила Домна Семеновна.

– И что теперь? – Максимилиан покусал зубами вилку. – Толк от них есть хоть какой, а? – покосился он на раскрытый кейс с кипой документов.

Петр загадочно молчал, косясь в сковородку с остатками яичницы, взгляд его был похож на взгляд рыбы, решающей, заняться ли ей каннибализмом или покушать водорослей, как всегда...

– Я бы сказал, э-э-эээ...

Максимилиан и Домна Семеновна переглянулись, а Петр внезапно широко улыбнулся – он принял решение.

– Если я впишу в документы твою фамилию, Макс, – вздохнув, твердо произнес Петр, – ты становишься владельцем ста восьми платных туалетов в Москве, и твоя доля прибыли будет 58% от общей суммы прибыли, как у главного инвестора. Это очень большие деньги, но я бы хотел знать, как к тебе попали эти документы, Макс.

Макс и Домна Семеновна молчали.

– Я могу сопровождать тебя в офис «Орхидеи» и представлять твои интересы, но... – тут Петр снова посмотрел в сковородку, – но мне хотелось бы знать, каким образом ты стал владельцем этого сокровища, чтобы не попасть впросак, понимаешь, Макс? Я думаю, что нас там совсем не ждут, – подвел черту он.

– А это не обман, что ты сейчас сказал, студент? – подумав, спросила бабушка Домна. – Если это вправду, то впиши его прямо сейчас, – скомандовала она. – Тогда я буду спокойна за тебя... Слышишь? – обернулась она к внуку.

– Покури и успокойся, ба, – заулыбался Максимилиан. – Ну, чего ты, ба?

– Нет, пиши сейчас! – Бабка Домна вскочила. – Пиши, – протянула она рублевую шариковую ручку Петру.

Тот, отложив вилку, вздохнул и осторожно взял верхний документ.

– Паспорт принесите, – вздохнул Петр. – Спешить как раз ни к чему, пишу-то я быстро, только имейте в виду, если Макс придет в «Орхидею» в таком вот виде, – и Петр покосился на растянутую футболку Максимилиана и спортивные штаны, – я ни за что отвечать не берусь!

Максимилиан с бабушкой сидели на кухне и перебирали документы со своей родовой фамилией Хрусловы.

– Фир... ма... уч... ре... ди... тель... ор... хи... дея... – по слогам читал Максимилиан. – Неужели, ба, кто-то отдал дело тому хлыщу, который в яме лежал? – Макс кашлянул. – Эх, ба, ну что ты молчишь?

Домна Семеновна, нацепив очки на нос, пробовала читать бумаги, но буквы и цифры расплывались, едва только она «схватывала» глазами какую-нибудь знакомую буковку.

– Сеть платных туалетов, – шептала под нос Домна Семеновна, задумчиво крестясь. – А может, в карты их кто проиграл?

– Так меня там и ждали! – Максимилиан хмыкнул, закуривая.

Бабушка Домна сняла очки и, положив их в старенький очечник, убрала в карман.

– Не ждут, говоришь? – переспросила она и начала мыть сковороду после яичницы. – А это мы посмотрим, внучок, погоди ж, – фыркнула она, наливая на мочалку жидкой «Золушки».

– Это точно, ба, – убежденно пробурчал Максим. – Мы ж Хрусловы.

По полу, оглядываясь на них, бежал большой рыжеголовый таракан. Максимилиан поднял ногу, но не опустил ее, таракан остался жить и вальяжно забежал под холодильник, рассказав о великодушных хозяевах при первой же встрече у мусоропровода, где все тараканы забивали стрелку.

ДОРОГАЯ ЛИПУЧКИНА

Иван Ильич Шишов с приятелем вышли из пирожковой. Время ланча почти закончилось. На улице стояла невыносимая жара, пахло бензином, и хотелось поговорить.

– Голубчик, Ваня, как у тебя дела? – осторожно спросил приятель.

– Сегодня вечером свидание. – Иван Ильич хвастливо улыбнулся. – Видимся каждый день с Наденькой.

– Рад за тебя, а мое желание не сбылось. – Приятель перевел дыхание.

– А счастье, как пел Окуджава, – живет неподалеку. – Иван Ильич изо всей силы хлопнул приятеля по плечу: – Осмотрись, ты же шустрый мальчик! Что, солнышко? – ответил он на телефонный звонок.

Приятель хмуро отвернулся.

– Хорошо, Наденька, – закончил разговор Шишов и бросил взгляд на часы. До конца перерыва на ланч оставалось около пяти минут, и они присели на ближнюю скамейку.

– Это она звонила? – осведомился приятель. – Министерская дочка?

– Да, Наденька, дочь министра московского правительства Липучкина, – кивнул Шишов и удовлетворенно хмыкнул: – Мило щебечет, умеет, одним словом, щебетать.

Приятель мрачно вздохнул и отвел глаза, а Шишова словно прорвало.

– Последние недели тут фигачу, – убежденно выдохнул он. – Женюсь и на следующий же день уволюсь, ни на минуту не останусь в нашей шараге.

– Будущий тесть уже что-нибудь обещал?.. – покосился на Шишова приятель. – К себе возьмет?

Шишов кивнул.

– Надеюсь. Хочу быть, наконец, человеком, у которого все есть или будет в самое ближайшее время.

– Ну, и как он выглядит? – Приятель вытащил пачку с одной сигаретой и с кислой миной посмотрел на нее.

– Кто?

– Министр Липучкин твой, – приятель поморщился. – «Мерседес» или «бэха»?..

– Миллионер в дешевых вещах, – хмыкнул Иван Ильич. – Костюм от «Большевички», ботинки от «Скорохода», представь? Только рыжего портфеля не хватает!

– Типа Корейки? – Приятель от смеха завалился на скамейку.

– Ага!

Они рассмеялись, проводив глазами стайку операционисток из сбербанка на той стороне улицы.

– А как ты с ней познакомился? – осторожно спросил приятель. – Если не секрет, конечно, Вань?

Шишов быстро и оценивающе оглядел приятеля, словно решая, говорить ему или нет.

– Ну, ладно... Я читал газету, и случайно попалось объявление на вызов антиквара для оценки гарнитура...

– Бриллиантового гарнитура? – понимающе вздохнул приятель. Желваки ходили у него ходуном.

– Если бы... Мебельного! Ну, я позвонил по указанному номеру и договорился о встрече.

– То есть ты даже не знал, что разговариваешь с дочерью московского министра? – хлопнул себя по ляжкам приятель.

Возвращавшаяся с обеда секретарша выразительно покрутила пальцем у виска и прибавила шаг, не глядя на них.

– А если б там оказалась какая-нибудь дряхлая мегера с тремя подбородками?.. – Приятель поежился и замычал, передразнивая немощь.

– Плевать, тоже хорошее знакомство. А что? – Шишов встал.

– Погоди, а дальше-то? Еще минута есть.

– Я был у нее. – Шишов пожал плечами, похоже, рассказывать подробности знакомства с Наденькой ему совсем не хотелось.

– Ты? – не отставал приятель. – И как все произошло?

– Поехал к ней в Дурасовский переулок. Позвонил в домофон, зашел в подъезд... Дом новый, банки с красками почти у каждой двери, остатки обоев, а у ее двери ванна стоит с какой-то ветошью.

Приятель жадно слушал.

– Я подумал и поджег эту ветошь и еще раздул как следует. – Шишов вздохнул, вспоминая. – Как дым пошел, я позвонил и спас ее из горящего дома.

– А дом сгорел? – выдохнул приятель.

Шишов хохотнул.

– Ветошь в ванной сгорела вся... Так и познакомились. А Наденька меня как своего спасителя семье представила. – Шишов замолчал. – Пошли, уже второй час.

– А гарнитур как же? Ты хоть видел его?

– Посоветовал не продавать. – Шишов свернул к каморке в конце коридора, где заправлял картриджи и чинил разнообразную канцелярскую мелочь.

– А она?..

– Согласилась. – Иван Ильич вздохнул и поморщился. – Наденька вообще со всем соглашается, ее так папа приучил.

– А какая она? – У приятеля желваки продолжали свою автономную жизнь.

– Обыкновенная дочь, вся в прыщиках, дура дурой, все папе рассказывает, – вздохнул Шишов, садясь за свой стол, на котором в кучу были свалены картриджи. – Ну почему такие дуры рождаются именно у отцов-начальников? – надевая перчатку на правую руку, простонал он.

– А сколько ей? – Приятель оглянулся.

– Двадцать девять, как и мне...

– Засиделась женщина, – мечтательно пробормотал приятель.

– Да, – кивнул Шишов. – Пятьдесят шестой размер.

– Тетка в возрасте. – Приятель что-то подсчитывал на пальцах. – И что, она вправду крокодил?.. А подруги у нее случайно нет такой же?

Шишов пропустил вопрос мимо ушей.

– Так ты ей не сказал, кем работаешь на самом деле? Ну, что заправщиком картриджей, типа офисный планктон? – уточнил приятель.

– Я оценщик антикварной мебели. – Шишов подмигнул.

– Да, ты не похож на дурака, – согласился приятель. – Кем же мне представляться, если тоже найду себе «липучкину»?..

– Телохранителем попробуй. – Шишов хмыкнул, взглянув на худосочного коллегу.

– Скажи, а ты сможешь с «крокодилом» жизнь прожить, детей завести? – задумчиво протянул приятель.

– А я не привередливый. Я теперь раб Наденьки, – отмахнулся Шишов. – Сегодня из салона красоты ее забираю, она там чистку лица делает.

Приятели гоготнули...

«ГДЕ-ТО В ГОРАХ МОНТАНЫ...»

Наум вышел из двери приемного покоя, сделал пару шагов и прислонился к дереву в больничном скверике. На истоптанной лужайке валялись окурки, пустые пивные банки и всякая шелуха, а неподалеку бродили ходячие больные, постреливая сигареты у посетителей и медперсонала.

– И зачем я просил этого счастья на свою голову? – Наум с усилием поднял перевязанную голову и поискал глазами солнце.

Его выписали только что, подправив здоровье, после того инцидента с рокером Духовным. У ног Наума стоял пакет с вещами, а одет он был в ту же самую одежду, в которой его привезли в больницу, – шотландский килт и шелковую курточку на «молнии», любезно почищенные сестрой-хозяйкой.

– Что за игра в жизнь, Наум, а если следующий гомофоб убьет тебя? – напоследок задал ему вопрос хирург Александр Лукич Мясников. – Тебя спас внезапный приступ панического страха, ты из последних сил сумел убежать от этого рокера, как его там?..

– Квач Духовный, – с отвращением вспомнил имя мотоциклиста и врага своего Наум.

«Что он имел в виду, когда говорил, что убьет? – стоя под деревом, пытался разобраться Наум, не соглашаясь с прямой постановкой вопроса Мясникова. – Меня, что ли, убьет? Я измучился, я ночами не сплю! За что меня убивать?»

– Где-то в горах Монтаны... – Наум огляделся и, расстегивая «молнию» на шотландской юбке, ненадолго отошел к забору.

Оправив юбку, он вернулся обратно под дерево, голова все кружилась, и следовало постоять еще немного, прежде чем отправиться домой... После стычки с рокером Наум чувствовал себя полной развалиной. Мимо, от ворот к приемному покою, шагали посетители, проехала одна санитарная машина, вторая, а Наум все стоял. На ближнюю скамью сел юноша в строгом костюме офисного труженика и, вытащив телефон, стал кому-то звонить. Безошибочно почувствовав поживу, к нему подбежала задрипанная больничная кошка, похожая на вокзальную цыганку, и, ткнув носом в стоявший на земле кейс, мяукнула, видимо, унюхав колбасу.

Наум завистливо сглотнул, видя, как кошку гладят и начинают кормить сарделькой... Его впервые не возбудил вид мужчины, задумчиво определил свое состояние он. Впервые за многие годы...

«Что со мной?» – спросил Наум и, закрыв глаза, спиной ощутил твердый ствол дерева.

Кто-то тронул его за плечо, и Наум очнулся. Рядом стоял юноша, а противнейшая из всех кошек, доев выцыганенную сардельку, смотрела на них взглядом свекрови.

– Килт. – Юноша восхищенно цокнул языком. – Простите, а у вас там правда ничего нет?.. – кивнул он на застегнутую «молнию» килта.

– Что значит «ничего»? – обиделся Наум. – Я вообще-то спешу. – Взяв пакет с вещами, он отделился от дерева и пошел в сторону раскрытых больничных ворот.

«Капелька удачи мне не повредит», – думал он, прибавляя шагу.

КОМПАНЬОНЫ

Обложной дождь на целый день повис над улицей... Саша Невменько энд Женя Чихмачян сидели в гараже и пили.

– Нам до счастья, как до Китая раком. – Александр Акимыч Невменько взял огурчик из банки и с хрустом заглотил его.

Чистопородный русский мужик Акимыч и молдавский мужик Евгений Иванович Чихмачян квасили с утра. ООО «Катафалки для кошек энд собак» категорически не приносило прибыли с даты его основания, и компаньоны всю последнюю неделю решали, не лучше ли будет закрыть нефартовое предприятие, пока расходы окончательно не превысили доходы.

Они пили и переругивались, правда, без зла.

– На сегодня литра хватит, главное, после ноль пяти сознание не потерять и допить остальное...

– Не пей, Акимыч, – вздохнул Евгений Иванович, глядя на болезненно-синее лицо компаньона.

– Че это?! – удивился тот.

– Сердце посадишь, – икнул Чихмачян.

– А зуботычину?..

Чихмачян закашлялся от смеха.

– Не трясись, как Альцгеймер, – покосился Акимыч. – Чего-то полоса у нас какая-то черная-пречерная... Каждый вечер засыпаю и жду, может, сегодня какое знамение увижу, а утром просыпаюсь всего лишь в похмелье!..

– Хочешь, чтоб ангелы во сне предупредили? – кивнул Чихмачян. – Все еще счастья ждешь? Я уж и думать забыл.

– Нам до счастья, как до Китая раком! – зло повторил Акимыч.

– А че ты попросил-то? – по-простецки стал выспрашивать Чихмачян. – Скрываешь от друга?

Акимыч косо взглянул на компаньона.

«Друг, – про себя выругался он. – Так я тебе и сказал про разнузданный секс с Анджелиной Джоли!»

– «Спелая, она такая спелая...» – напел он и внезапно вспомнил: – Вчера звонил бывший друг, тренер женской сборной по синхронному плаванью. – Акимыч наклонился и чуть не упал. – Гад, зазнался, вспомнил Акимыча, как собака подохла!

– Это у которого мы чау-чау хоронили? – кивнул Чихмачян.

– Ну, Закондырин его фамилия... Так знаешь, что он мне предложил? – Акимыч медленно собрал пальцы в дулю. – Не знаешь?..

Чихмачян покачал головой.

– Массажистом в сборную к себе! – И Акимыч помахал дулей в воздухе. – Я ж раньше массажом промышлял.

– Акимыч, а ты не хочешь? – трезвым голосом переспросил Чихмачян. – А порекомендуй меня, а?

Акимыч пьяно кивнул.

– Порррр... экомэн... дую!.. – пообещал он.

Над Москвой моросило совсем не по-летнему...

МАЙКОПСКАЯ

Неделю назад религиовед Майкопская уволилась. Видеть счастье доцента Ксенонова Регина Ростиславовна больше не могла – хоть ее прибейте на этом самом месте. И всю неделю уютная женщина в очках и растянутой футболке пила виски «Белая лошадь» и слонялась из угла в угол своей квартирки.

Изредка она брала лупу и глядела на луковку собора пророка Илии. Все как всегда. Все как всегда... Положив лупу на место, Регина Ростиславовна поворачивалась к книжному шкафу, где ее взгляд мистическим образом останавливался на « Полном собрании сочинений Стендаля».

– И буду смотреть на него, пока не умру... – много раз обещала профилю Стендаля Майкопская и грозила ему же пальцем.

Кусочки теста, оставшиеся на тарелке после варки пельменей, потихоньку засыхали. Две горы посуды, скопившейся в раковине, наводили на мысли о самоубийстве.

– И ничего я не пьяная, – говорила коту только что проснувшаяся религиовед и добавляла лекторским тоном: – Субъективность видения мира, на взгляд атеиста и верующего, настолько антагонистична, ну как, к примеру, – твой взгляд на закуску мышами и – мой!..

Британский вислоухий кот лежал на подоконнике и смотрел на внушительную спину хозяйки без особого доверия... После кастрации котофей стал есть в два раза больше. Утолив свой самый невыносимый голод двумя мисками вискаса, он ложился на подоконнике и ни в какие разговоры категорически не вступал.

– В шесть утра на улице орали пьяные хулиганы, ты помнишь? И в семь орали тоже, – напомнила Регина Ростиславовна коту. – Замурчательно, да? Но, похоже, ты спал. А я даже рада за Ксенонова, – лицемерно добавила она чуть погодя. – Его молодуха-то уже беременна, хотя я тоже вполне еще могу. Да... – намекнула она, едва не пролив на невозмутимую кошачью морду недопитый кофе.

Кот устало отодвинулся, а Регина Ростиславовна, морщась, снова и снова вспоминала смазливого доцента:

– Маленький такой, подончик, – бормотала она, хватаясь попеременно за голову, сердце и очки. – Я больше не могу жить одна, не могу, не могу! – сквозь зубы шептала и шептала Регина Ростиславовна и, похоже, говорила чистую правду.

Она покурила и начала укладываться спать, решив сначала проветрить комнату. Внизу, на улице, у фонарного столба, стоял какой-то абсолютно пьяный человек и качался. Майкопская с изумлением узнала инвалида с первого этажа.

– Алконавт Ландышев, – поморщилась она. – Наверное, на протезах стоит... А где же его пес?

Регина Ростиславовна не могла припомнить, чтобы они с Ландышевым хоть раз перекинулись парочкой-другой слов, но тем не менее – она бы его ни с кем не спутала.

Проветрив спальню и закрыв окно, Майкопская улеглась. Дома было тихо и страшно. «Это от тоски, – вдруг поняла Регина Ростиславовна, сворачиваясь клубочком на твердой, как земля, кровати. – От нее, проклятой... Мужчинков бы... больших и страшных!» – грезила Регина Ростиславовна, пока не заснула.

И во сне клятвенно пообещала завтра же вымыть всю посуду и съездить на недельку в Тунис, а уж потом, ближе к сентябрю, приступить к поиску новой перспективной работы. И – никаких больше доцентов, никаких!..

ДВОРНИК СИНЯКОВ, МИХАИЛ АЛЕКСЕЕВИЧ

Мысли о зря прожитой жизни не оставляли Михаила Алексеевича Синякова после посещения храма пророка Илии ни на минуту. Его просьба о счастье, которую он открыл святому Ионе во всех подробностях, была равноценна последней соломинке для него – он хотел стать банкиром, и все тут! И эта мысль так захватила его, что работать дворником уже не представлялось никакой возможности. Михаил Алексеевич разлюбил чистоту и мел не так, как раньше, а вовсе без души.

– Хотите стать дворником будущего? – спросили его сегодня во сне два вкрадчивых голоса. – И грамоту вам вручат красивую в рамке.

– Нет, – отшатнулся Синяков. Он был тертым калачом, уже как следует натертым жизнью. – Метлу с дистанционным управлением я не желаю! Подавитесь вы ею.

– Тогда готовьтесь к худшему, Михаил Алексеевич... – пробубнили те же вкрадчивые голоса.

Синяков извертелся во сне, а когда проснулся, на окне, со стороны улицы, сидела незнакомая дымчатая кошка и с видом монстра доедала пойманную птичку.

– Кыш отсюда! – разозлился Михаил Алексеевич, и черная бестия, подпрыгнув, исчезла вместе с недоеденной птичкой в пасти.

Ясность сменилась дождем, когда Синяков вышел на улицу... Выудив из подсобки метлу и пару совков на длинной ручке, Михаил Алексеевич с тоской посмотрел в небо и стал кое-как подметать свой участок.

Мимо промчался к своей машине банкир Голда, состроив рожу Синякову, как делал почти каждый день последние годы, и дворник чуть было не запустил ему в спину метлой. Особенно вывел из себя Михаила Алексеевича приличный костюм Павла Олеговича, удивительно стройнивший сутулую фигуру банкира.

На стоянке, у соседнего дома, Голду ждала иномарка с тоненькой длинноволосой блондинкой за рулем. Банкир нырнул в авто и чмокнул барышню в тонированную розовую щечку. Серебристый автомобиль медленно проехал мимо обескураженного дворника.

– Ну, что я говорил? – уязвлено простонал Синяков. – Ну и чем, скажите, он лучше меня?

– А кто он-то? – Приблудный философ с помойки по кличке Архимед оторвался от созерцания пейзажа у мусорных бачков.

– Банкир! – зло выплюнул Синяков. – С кривой рожей.

– Ничем не лучше, Миша, – сквозь прорехи в зубном хозяйстве пробормотал философ. – А знаешь, Мишутка, неподалеку, в соседнем районе, таким же дворником, как ты, найдена расчлененка в мусорном контейнере – образцы тканей инопланетян...

– Да ты что, а где? – искренне удивился Михаил Алексеевич и, отбросив метлу, подошел ближе к Архимеду. – Расскажи.

Они поговорили про инопланетян, и, по совету философа Архимеда, Михаил Алексеевич записался на прием к психотерапевту, открывшему кабинет в торце пятиэтажки.

Дождавшись времени приема, Синяков постучался в кабинет с латунной табличкой «Психоаналитик Курица». Он ожидал увидеть милую сердобольную блондинку с материнской улыбкой и был неприятно поражен встречей с долговязым прохиндеем в васильковом костюме. Особенно Синякову не понравился лисий взгляд и трубный глас «душевного» доктора!

– А почему вы пришли ко мне?.. – совершенно не душевно спросил Михаила Алексеевича психоаналитик, заполняя карточку абсолютно неразборчивыми письменами.

– Вы вроде самый лучший доктор, – задумчиво пробормотал Синяков первое, что пришло на ум. – Я лишь хотел спросить...

– Ррразве... а откуда вы знаете? – не унялся Курица. – Кто вам сказал эту чушь?

Синяков вдруг заметил, что руки психотерапевта зримо вибрируют, а чернильная ручка, которой он заполняет карточку, примечательно барабанит по бумаге...

«Ого, – подумалось Михаилу Алексеевичу, – и у кого из нас проблемы?» Он хотел даже встать и уйти, но остался, бережно поведав о своей мечте и бесплодных ожиданиях.

Психотерапевт заметно приободрился.

– А с любовью у вас как?.. – Курица внимательно разглядывал Михаила Алексеевича. – На женщин вскакиваете?..

– А при чем тут любовь? – разозлился Михаил Алексеевич. – Никак у меня с любовью, – вынужден был сознаться он, поскрежетав зубами. – Я же не банкир...

– В этом – все, – уверенно кивнул Курица, и кожа на его скулах натянулась. – Вы – интроверт и можете найти любовь прямо в своем дворе, а банкиров единицы, плюньте на них с колокольни... Весьма странно...

– Что?..

– Что вы не нашли ее до сих пор, – пожал плечами Курица. – Вы же очень вдумчивый. Я не раз видел, с каким усердием вы мели улицу Цандера большой березовой метлой.

Михаил Алексеевич потрясенно кивнул. Он мало представлял, как выглядит со стороны, будучи дворником, и его сердце внезапно преисполнилось благодарности.

– Что значит... интроверт? – уточнил он.

– Ну, экстраверт не увидит любовь на своей лестничной площадке – у него ж из ушей антенны. Случайный взгляд ему подавай, город или даже страну. А интроверт, выбивая коврик у подъезда, вполне может влюбиться в соседку, которой очень нравится сам, – улыбнулся психотерапевт.

Михаил Алексеевич озадаченно глядел в пол – за сорок прожитых лет он ни разу не думал о жизни в подобном ракурсе.

– И что же мне делать? – поморгал он.

– Работай честно и женись, наконец, на красивой женщине. А о глупой мечте забудь! – Психотерапевт поиграл желваками и фыркнул в сторонку.

– То есть... Я так никогда и не стану банкиром? – упавшим голосом пробормотал Синяков, не желая расставаться с мечтой.

– Понимаете, Михаил Алексеевич, чтобы стать банкиром, вы должны, э-э-э... – Психотерапевт обвел глазами кабинет.

– Что я должен? – привстал дворник.

– Полюбить банкиров всей душой, – развел длинными руками психотерапевт. – Сможете?

– Это зачем?.. – возмутился Михаил Алексеевич. – Я не смогу.

– А если не можете, как же вы станете им? – Психотерапевт строго прищурился.

– Ну...

– Как можно стать тем, кого ненавидишь? – жестко повторил Курица.

– Ага. – Михаил Алексеевич встал. – Я, кажется, понял...

Впервые за месяц пасмурная погода на улице показалась ему вполне летней. Михаил Алексеевич зорко огляделся в поисках красивых девушек. Глупая мечта вылетела из головы вовремя...

Ангелы на крыше храма пророка Илии громко аплодировали, но дворник Синяков не слышал, узрев перед собой вполне симпатичную даму в положении.

– Вы замужем?.. – с веселой надеждой спросил он.

– Не помню. – Дама осторожно взглянула на него, и через пять минут разговора они уже вместе шли куда-то, оживленно беседуя.

Михаил Алексеевич уже нес тяжелую сумку дамы.

– Молодец, Архимед! – Ангелы посмотрели на сидевшего рядом философа.

– А то, – вздохнул Архангел Запальчивый. В костюме бродяги он исходил пол-Москвы. – Учитесь, пока жив...

НОСКИ ЛЮБИМОГО НЕ ПАХНУТ

Павел Олегович стремительно накручивал спирали по своему кабинету, вибрируя от ярости... Его душил гнев, когда он вспоминал настырно-склеротичный взгляд своего тестя и присыпанную пылью лет тещу Марью Тимофеевну.

– Упорные сквалыги! – выкрикнул он. – Когда ж вас моль съест, а?..

Набегавшись, Голда снял очки и с ненавистью обозрел телефоны на рабочем столе. Был вечер, и, к счастью, работа позволяла немного отвлечься.

Только что звонил тесть и предупредил, что приложит все влияние московской еврейской общины, но не позволит купить в «Алых парусах» апартаменты его очередной любовнице. А через пару минут, как будто сговорившись с тестем, дважды позвонил родитель Даши, некто Владлен Жолудь , и принялся шантажировать Голду, небрежно напомнив про тринадцать лет и восемь месяцев вполне половозрелой на вид двухметровой модели Дарьи. Голос отца Даши Жолудь при этом звучал вполне по-сутенерски.

Но вывел Павла Олеговича из состояния тихой иронии именно последний, четвертый звонок – от старшего сына. Олег Павлович Голда позвонил отцу из Оксфорда, где сдавал экзамены на степень магистра международного права.

– Пап, ты согласишься без проволочек передать дела на совете директоров мне? – обходительно поинтересовался он.

– Сын мой, – опешил Голда, – ты сошел с ума?

– А ты? – спросил сын. – Твои новые публичные выкрутасы с тринадцатилетней любовницей ставят финансовую империю Голда на грань краха. Закон на стороне сильного, пап, а слабый уходит – это часть профессии. – Сын замолчал...

– Ты даже не банкир, ну куда, скажи, ты лезешь с кувшинным рылом в калашный ряд?! – вскричал Павел Олегович.

– А что, нельзя? – Старший сын нервно засмеялся. – Зато я верный муж и отец и без одной минуты магистр международного права.

Голда плюнул и прекратил разговор...

– Старый болван Исаак Исаакович взбаламутил всех! А из еврейской общины так и не позвонили насчет моей тринадцатилетней любовницы!.. – ворчал Голда, открывая дверь кабинета и выглядывая в приемную.

В приемной сидела секретарша Наринэ и тупо смотрела в монитор.

– Павел Олегович? – вскинула она брови. – Чаю?

Обычно в конце дня Голда пил чай. А сегодня даже полежал на диване в комнате отдыха.

«Смоки» и Крис Норманн в Кремле с 1 по 4 июля» – висела растяжка напротив его кабинета в Мышкином подворье.

– Вкус к жизни и взаимопонимание, где они, скажите мне, пожалуйста? – пробормотал Павел Олегович, внезапно разглядев на полу под ногами свои очки. – Когда я их успел разбить, совершенно не помню, – изумился он и, подобрав, выкинул без особого сожаления.

Помолчал, иронично взглянул на себя со стороны и набрал номер Даши.

– Але, ку-ку, Дашка, это я... Да-а-а, я приеду, – проворковал он и положил трубку.

На лбу банкира Павла Олеговича Голды сразу разгладились сто тридцать три морщины, которые он собирал всю жизнь.

– Милая девочка, я тебя люблю, – тихо и отчетливо сказал он.

«Действуй», – пронеслось в голове.

– Я ушел, Наринэ, – кивнул секретарше Голда. – В «Алые паруса», – садясь в машину, пробормотал Павел Олегович.

Водитель кивнул.

– А ты мишку плюшевого разве не купил? – оглядел салон Голда.

– Вот он. – Водитель подал игрушку с переднего сиденья.

– Да, – рассеянно кивнул Голда, – вот этот? Хороший, ага...

На заднем сиденье рядом с банкиром всю дорогу ехал стандартный плюшевый Тедди с глазами-пуговицами и неповторимой улыбкой натурального добряка. «Все под контролем, Паша. А тестю я заткну рот чем-нибудь... » – принял решение банкир Голда и стал перебирать в уме все способы, как это лучше сделать.

Свет фонарей не погасил даже начавшийся крупный дождь. У «Алых парусов» было привычно тихо, сверкала яркая иллюминация. «Какое же это великое счастье – жить», – поднимаясь на лифте на тринадцатый этаж, думал Голда, держа в руках медведя.

Просыпался он всегда так, словно кто-то подбрасывал его с кровати... Голда вскинулся, как ванька-встанька, и открыл глаза. На скомканных шелковых простынях, кроме самого Павла Олеговича, никого не было. Смысл его жизни – двухметровое эфемерное создание —сидело у окна и смотрело на дождь.

– Дашка, – позвал он...

Девушка улыбнулась, не поворачиваясь, лишь дрогнула щека с локоном.

– Что, Паша? – спросила она.

«Невозможно... невозможно оторваться от ее лица – оно кажется невероятно добрым... У меня так было раз десять за жизнь. Смотришь-смотришь, а потом понимаешь, что видишь только ты один – такого восторга ни у кого и в помине нет!» – думал банкир, разглядывая Дашино лицо.

– Что, Паша? – снова повторила девушка, она уже сидела рядом, поджав загорелые, цвета какао со сливками, длинные ноги. – Ты меня звал?

«Смотришь на меня и думаешь, что я скучный мужчина и старый богатый болван?.. Разве нет?» Голда поднялся и стремительно направился в туалет.

Эффектная внешность Даши вдруг начала его раздражать.

– Свари-ка мне кофе, – обернулся Павел Олегович, стараясь не дергать лицом. – И где мои носки?

– Они так пахли, я их выкинула, – улыбнулась Даша. – Ты не сердишься, Паша?

Голда кивнул, задумчиво разглядывая свои босые ноги с характерными шишками больших пальцев. Шишка на правой ноге, не так давно заметил он, даже чем-то превосходила шишку на левой, что было маленьким поводом для гордости.

Даша вдруг тихо рассмеялась и потрепала его по щеке.

– Шутка, я постирала их, Паш... Они на балконе, но не высохли, наверное.

И своей обычной королевской походкой модели прошла на балкон и принесла оттуда два его носка.

– Носки любимого не пахнут, – чмокнула она Павла Олеговича в лохматую макушку и закружила на месте, вручив в руки по носку.

У Голды совершенно непроизвольно дернулась щека.

– Ты маленькое беззащитное существо, Дашка! – буркнул он.

– Не совсем, – хмыкнула Даша. – Я ж выше тебя...

«Моя двухметровая девочка, мне с ней так хорошо, – спускаясь с тринадцатого этажа, бормотал через час Голда. – Первый раз услыхал такую сентенцию, что „носки любимого не пахнут“... Волшебные слова... Какие же волшебные слова говорят иногда эти женщины».

На улице лил дождь. Прижимая голову к плечам и радостно ежась, Голда, лавируя между луж, пошел к машине. Водитель стоял у открытой дверцы и мок.

– Лужи, Пал Олегович, не удалось подъехать ближе, – извинился он.

– На Мышкино подворье, – велел Голда, как обычно, садясь на заднее сиденье.

Водитель кивнул.

– Усталый раб божий я, – тихо бормотал Павел Олегович, закрыв глаза. Он снова вспомнил Дашу.

«Я так люблю ее», – вдруг подумал он, глядя на неподвижную спину водителя.

– Мышкино подворье, – кашлянул тот через десять минут. – Приехали, Павел Олегович.

Ливень в Москве не унимался. Теплый летний ливень. Голда раскрыл протянутый водителем зонт и быстро зашагал к дверям банка. Он улыбался во весь рот и не подозревал об этом.

ОПАСНОСТЬ НИКУДА НЕ УШЛА

Пес смотрел из лоджии в темноту, по морде текли слезы... Боеприпас болел уже неделю и гулял у дома лишь по большой собачьей необходимости. Пять лет жизни с инвалидом Ландышевым изгрызли все его собачьи силы...

Пес помнил, как его купили куцехвостым щенком за две бутылки «Гжелки» и принесли в квартиру Викентия Романовича Ландышева.

– Живи, – разрешил хозяин, вытаскивая щенка из-за пазухи и опуская на пол. Он шутливо подтолкнул его под хвост. Малолетний собак ткнулся носом в линолеум и завизжал. У хозяина тогда еще были обе ноги, хотя с палкой он ходил уже тогда... Это потом, через две зимы, он их отморозит и их ампутируют много выше голеней.

Последние два года прошли особенно тягостно, большая квартира инвалида притягивала, как магнит, охочий до чужих квадратных метров сброд. И у Боеприпаса почти не осталось иллюзий, что хозяина оставят в живых... Он с трудом сдерживался от лая, когда несколько раз на дню приходилось терпеть незваных гостей, которые заходили в квартиру, как к себе домой, и пили вместе с Ландышевым.

Сегодня, когда Викентий Романович с утра надел протезы и ушел, пес ждал его до самой поздней ночи.

Боеприпас попил воды из-под крана, закрыл его носом и снова вернулся на свой стационарный пост в лоджию. Встав на задние лапы, он высунул морду на волю и стал дышать, глядя в темноту. Наконец, он дождался...

«Хозяин вернулся!» – с чувством гордости взвизгнул питбуль, увидев Ландышева в начале улицы... Хозяин шел и что-то напевал! Боеприпас навострил оба уха: нет, все-таки Викентий Романович кого-то прескверно материл, услыхал он и опустил уши.

На асфальте валялась газета, Ландышев наклонился и стоял некоторое время, читая под фонарем. Пес даже закрыл глаза, устав ждать... Неожиданно громко заскрежетал ключ в замке, и питбуль, очухавшись, побежал встречать хозяина.

– Песя мой, песя, – вздохнул неестественно трезвый в половине второго часа ночи Ландышев. – Баба мне нужна хорошая, баба... заметь, не мужик! – пока не уснул, бормотал Викентий Романович, бывший спецназовец, орденоносец и пьяница.

Утром повеселевший пес проснулся, выбежал на лоджию и огляделся в поисках хороших баб... Он смотрел на улицу больше часа, но все бабы шли либо с мужьями, либо с детьми, и ни у одной на груди не висело плаката: «Ищу для создания крепкой семьи бывшего спецназовца и пропойцу, например, такого, как Викентий Романович Ландышев. Предпочтительно без ног».

Пес вздохнул, пожевал губами муху, которою поймал только что. Выплюнул ее и поглядел на храм пророка Илии.

Просто поглядел.

МОСКОВСКИЕ ГОРЕМЫКИ

– Люди – это воспоминания, добрые, ужасные, стыдные и счастливые. Люди – это большие ходячие мемуары и несколько секунд настоящего. Прошлое для них материально. Оно дает силы жить и исправить все, что было неправильного раньше, – бубнил себе под нос звеньевой ангел Z все утро, пока ангелы мылись в бане.

У нескольких московских горемык, просивших счастья, оно не складывалось никак, а просто рассыпалось на глазах, едва начав строиться. И так – раз за разом, без конца...

– Может быть, оставим их без счастья? – осторожно предложил Старый ангел. – Жили они без него и еще проживут!

Ангелы уже снова сидели на крыше храма, обжитой ими за май и июнь, и загружали лэптопы.

Если бы только религиовед Регина Ростиславовна Майкопская, все еще бредившая доцентом Ксеноновым, в этот тишайший утренний час не спала бы похмельным сном, а смотрела в лупу на луковки собора пророка Илии, то, возможно, она заметила бы там ангелов, которые решали, откуда и как достать ей счастье, чтобы милая интеллигентная женщина с котом получила, наконец, свою порцию, а не пила виски «Белая лошадь», заламывая руки и беззвучно крича.

– Я думаю, есть смысл поискать среди ее соседей, – хмурясь, бормотал ангел Z.

Ангелы печально посмотрели на него.

– А что, если?.. – продолжил ангел Z.

– Нет, она кошмарная, – покачал головой Молодой ангел.

– Ну не настолько, – вздохнул Средний ангел.

– Тетка неплохая, – кивнул Старый ангел. – Вполне веселая... Просто грустно ей сейчас. С котом живет!

– А кот кастрированный, – подлил масла в огонь Молодой ангел.

– А Викентий с собакой, в смысле, с псом делит свои дни! – внезапно хлопнул себя по нимбу ангел Z.

Ангелы, не сговариваясь, посмотрели вниз на третий подъезд блочного дома на улице Цандера. Снизу на них смотрел участковый милиционер Балаков, но ангелы его не видели. Участковый смотрел из-под липы в большой армейский бинокль, и когда опустил его – глаза его едва не выходили из орбит.

Постояв так около получаса, участковый хлопнул себя по лбу, абсолютно тем же жестом, что и ангел Z, и направился к торцу пятиэтажки – в частный кабинет психотерапевта Курицы.

– С чего ты взял, что ему это нужно? – продолжили разговор ангелы на крыше.

– Характер этого пса позволяет судить о том, что он знает многое о хозяине и желает ему добра, – вздохнул ангел Z. – Надо все-таки попробовать им помочь.

– Да, он – боец и добрый друг, – буркнул Старый ангел. – Это очень типично для собак.

Ангелы замолчали. Их крылья были аккуратно сложены в кучку у трубы, и их слегка трепало ветром.

НОКТЮРН С ДОЖДЕМ И ХУЛИГАНОМ

– Мужчинков бы, – вздыхала, просыпаясь, Регина Ростиславовна, – и съездить б на недельку в Тунис, в город Сусс.

Ближе к вечеру религиовед Майкопская, уютная женщина в очках, желтых бриджах и лиловом кружевном бюстье, без дела слонялась из угла в угол, когда ее взгляд неожиданно задержался на куполах храма.

– Акрополь был когда-то ультрамодным зданием, – проворчала она, щуря миндалевидные глаза под очками, – и если по-другому взглянуть на время и эту церкву перед домом... Внезапно Регина замолчала. Она увидела, что на пологой крыше храма сидит какой-то... – Мужик с крыльями! – воскликнула Регина Ростиславовна, всплеснув руками и призывая в свидетели кота.

Кот посмотрел и отвернулся. Дети в пижамах, как у привидений, предположил он, мяукнув.

– Этого не может быть! – выдохнула Майкопская. – Хотя, тут бабушка надвое сказала...

Она снова посмотрела на крышу. Но никого не увидела.

«На крыше пусто, как и в хлебнице у меня», – вздохнула Регина Ростиславовна, намерившаяся открыть банку шпротов и съесть бутерброд-другой с чаем.

– Еще успею в магазин, – глянула на часы Майкопская и прислушалась – где-то громыхал хеви-метал, а из окна пахло дождем. – Пожалуй, успею, – неуверенно повторила она и взглянула на кота.

Обычно, если затевался сильный ливень, кот чувствовал его приближение заранее и начинал искать в квартире убежище. В этот раз вислоухий спокойно лежал на подоконнике, и ветерок трепал его шерстку.

Регина Ростиславовна накинула плащ, нанизала на пальцы все восемнадцать своих перстней, метнула кошелек в сумку и помчалась вниз по лестнице, забыв захлопнуть дверь.

– Успею в магазин, что же, до утра голодать?

С ворчанием пробежав темный подъездный холл, Майкопская выскочила на улицу. Со стороны, несмотря на ужасную спешку, она смахивала, ни много ни мало, на законную супругу Жириновского , то есть выглядела для своих лет великолепно. Навстречу ей из магазина шагал пятидесятилетний сосед-изобретатель с четвертого этажа – розовощеко-пухлый здоровяк с голубыми глазами. Про таких обычно судачат, мол, «вечный ребеночек» . У Регины Ростиславовны с соседом был вялотекущий роман (около десяти лет).

– Рег-гиночка, – поймал руками Майкопскую сосед. – Вот, з-завела к-котика и п-перестала м-м-меня л-л-любить! – и закружил Регину Ростиславовну на месте. – А у т-тебя в-в-вишневая п-п-помада?..

Майкопская вспомнила про мимолетную страсть, случившуюся у них около двух раз, и передернулась, впрочем, никак этого не обнаружив. Напротив, улыбнулась.

Аккуратно высвободившись, она вздохнула как можно приветливее и спросила, кивнув в сторону магазина:

– Хлеб остался?

– В-в-видел, б-б-был, – ответил сосед. – С-с-сегодня утром под окном у м-м-меня кто-то орал. И никак не хотел уходить, Рег-гиночка! – пожаловался он. – Не в-в-выспался...

– И у меня, – улыбнулась Майкопская и помахала рукой. – Хлеба куплю, пока магазин не закрылся.

– Я т-т-тебя п-п-подожду, – пообещал сосед-изобретатель, мимолетно взглянув на небо. – В п-п-подъезде...

Регина Ростиславовна чертыхнулась.

– А я разборчивая невеста? – изумленно одернула она себя, набирая полную корзинку булок «люкс», халвы и орешков. – Ну уж нет, только не со мной! – фыркнула Майкопская, вспомнив детали прошлогодней мимолетной страсти с соседом-изобретателем. – Он явно не в моем вкусе... З-з-заикается в самый интересный момент, тьфу!

Когда Майкопская вышла из магазина, дождь уже лил, да такой, что лужи пузырились, как будто их грели, и Регина Ростиславовна припустила со всех ног к своему подъезду.

– Не успела посуху-то. – Регина Ростиславовна внезапно увидела перед собой грязные стекла и открытую лоджию квартиры на первом этаже, там жил невразумительный человек, с течением времени превратившийся в алкоголика. – А ведь у него когда-то был хороший разворот плеч! – вздохнула Майкопская и даже споткнулась.

Соседа-изобретателя внизу в холле не было, горела лишь тусклая лампочка сбоку от почтовых ящиков, туда-то и направилась Регина Ростиславовна, проверить наличие квитанций из ЖЭКа в своем почтовом ящике, который не закрывался уже несколько лет.

– Ох! Ох... – простонало подъездное эхо, и Майкопская от неожиданности подпрыгнула на месте.

Она не видела абсолютно никого, кто мог бы издавать эти жалобные звуки в подъезде.

Регина Ростиславовна за какой-то миг выгребла из своего ящика все до одной бумаженции и отпрыгнула к лестнице, чтоб домчаться на свой пятый этаж, не вникая во все подробности ночной подъездной жизни. Тем временем стоны прекратились, и у батареи парового отопления послышался чахлый кашель.

– Кто здесь? – шепотом спросила Майкопская и, повторив громче: – Кто здесь? – осторожно заглянула за угол.

У батареи сидел и жалобно стонал какой-то человек. Вдобавок он плакал, всхлипывая, как ребенок. У Майкопской сразу опустились руки, она присмотрелась.

– Вас не ограбили?.. – на всякий случай сострадательно поинтересовалась она.

– Я... сам упал, – не стал отпираться человек. – Щас до квартиры буду доползать. – И, подтянувшись на руках, и вправду пополз, продолжая на ходу всхлипывать.

На том месте, с которого он сполз, осталась характерная лужа с нехорошим амбре.

– До какой квартиры? – пробормотала Майкопская, спотыкаясь за ним с двумя сумками.

– До своей, – вздохнул человек, жалобно глянув на нее с полу. – Я в тринадцатой живу.

И тут Майкопская присмотрелась. Она наконец-то его узнала: это был тот самый инвалид, с когда-то завидным разворотом плеч, по фамилии Ландышев.

– Мое тело иногда не подчиняется мне, а у вас? – продолжая перемещаться преимущественно на руках, снова поднял голову и посмотрел на Майкопскую снизу инвалид.

– Мое пока подчиняется, – вздохнула Регина Ростиславовна и, кинув сумки в угол, внезапно подхватила Ландышева под мышки и потащила того в квартиру.

– Щекотно, я сам, – отказался было Ландышев.

– Рада за вас! – не выпустила его из рук Майкопская.

Светская беседа не задалась, с Региной Ростиславовной, как абсолютно точно знал ее кот, спорить было бесполезно, и уже через пару минут калека был водружен ею в середину большущего дивана в центре захламленной квартиры. И только тут Майкопская, каждый день принимающая ванну с французской шоколадной пенкой, заметила все запустение квартиры, в которой оказалась, и рефлекторно, не сходя с места, по-собачьи отряхнулась. Откуда-то сбоку к ней подошел светлый пес со слезящимися глазами и изумленно обнюхал одну из ее ног... Майкопская с испугом перевела дыхание, глядя на необычайно тихого питбуля , а хозяин всего этого запустения уже лежал на диване и, как ни в чем не бывало, глядел веселыми глазами в потолок, словно никакой Регины Ростиславовны в его квартире и в помине не было и вовсе не его только что дотащила на себе эта красивая, по большому счету, женщина. Пес вдруг смутился. Дважды глянув под юбку неожиданной гостьи, он обнаружил желтые бриджи... Наблюдая за многими гостьями, посещавшими его хозяина, Боеприпас точно знал, что надевать под юбку бриджи — полный и очевидный дамский моветон.

«Даже спасибо не сказал, алкашня. – Майкопская в досаде стала подниматься по лестнице, забрав пакеты с едой там, где их только что оставила. – А могла бы сейчас спать в объятьях молодого мужчины, ну вот... как Ксенонов! А вместо этого, как дура, подбираю и несу на себе пьяного инвалида!» Регина Ростиславовна от досады даже ногу себе отдавила другой ногой.

И все-таки она чувствовала удовлетворение, как человек, сделавший добро своему ближнему. Чувствовала что-то такое...

«Хотя какой он мне, собственно, ближний?» – грустно спросила она себя и вдруг вспомнила, как инвалид фыркал от щекотки у нее в руках. Внезапно она почувствовала нежность к зависимому от нее живому человеку. Нежность, да. Просто удивительную нежность, какую не чувствовала давно ни к кому...

Регина Ростиславовна удивленно постояла перед своей открытой дверью, которую сама же и забыла запереть, и, пожав плечами, вошла. Взглянув на себя в зеркало в прихожей, она с удовлетворением отметила, что неплохо выглядит – щеки горят, вишневая помада на губах сияет, а тяжелые сумки приятно оттягивают руки.

– Мне надо остыть. – Регина Ростиславовна задумчиво разулась и босиком пошла в ванную. Вымыв руки, она поставила на газ турку. Кот изумленно щурился на хозяйку, не слезая с подоконника, но спрашивать ничего не спешил.

В это время в квартире Викентия Ландышева шел чрезвычайно оживленный обмен мнениями, ведь назвать разговором монолог человека с псом все-таки довольно нескромно.

– Это что за тетка ко мне привязалась, а? – спросил хозяин у пса. – Ты ее раньше видел? Лежал, как всегда, у батареи, а она давай меня в квартиру волочить... В тимуровцев, что ли, в свое время не наигралась?

А надо вам сказать, что пришедшая незваная помощница не очень понравилась псу – от ее кожаных туфель пахло вислоухим британцем, самым никчемным видом котов, сразу же определил питбуль. И потом, эти желтые бриджи под юбкой...

– Не пускай ее больше, – велел псу Викентий.

На что пес глубокомысленно промолчал и отвернулся.

– Даже не думай! – прикрикнул на пса Викентий. – А ну, поверни мордуленцию?

Что он имел в виду?..

«ТИК-ТАК ХОДИКИ, ПРОЛЕТАЮТ ГОДИКИ...»

Кира Гореславская ехала из Химок от подруги и с увлечением читала газету «Жизнь». Объявления интим-услуг внезапно вызвали у Киры приступ очень тихого истерического смеха.

«ДОСУГ. ЛЕДИ 18—65 лет...»

– А недавно были до 55 лет... Нет, все-таки жизнь проста, как кусок хлеба. А вот мой способ жить доставляет мне массу неудобств. Ну, как же все просто у других-то женщин, господи прости! – отсмеявшись, пробормотала Кира, когда в полупустой вагон вошла колоритная бабка в турецком сарафане с рынка и с балалайкой.

– Ща спою, – голосом волка пообещала бабка и, потренькав с минуту, выдала:

– Тик-так ходики,

пролетают годики!

Жизнь не сахар и не мед!

Никто замуж не берет!

Кира, не раздумывая, метнула бабке в пакет десятку.

– Жениха тебе хорошего, – подмигнула ей бабуся, убирая десятку в карман.

– Спасибо, – отмахнулась Кира.

Оставалось ехать совсем недолго, и Кира, сложив газету, отвернулась к окну. Накануне позвонили Юльки Зорины. Две тезки и однофамилицы из ее класса, с которыми Кира не теряла связи после школы.

От блондинки Юльки Кира ехала сейчас, только что побывав у нее в гостях, а о брюнетке помнила всегда. Брюнетка в настоящее время жила в Филадельфии, и Кира дважды летала к ней гости. У Юльки-Джулии была, пожалуй, самая удивительная судьба из всех ее одноклассниц. Сначала она работала секретарем у профессора из Швеции, лауреата Нобелевской премии, а через пару лет он женился на Джулии, дождавшись, когда его престарелая супруга отдаст концы.

Очаровательный домик на ста двадцати акрах плодородной земли, греческие скульптуры у бассейна и японский фонтан в виде пениса. «Такого фонтана больше нигде нет!» – божилась Джулия. «Возможно», – соглашалась Кира.

Кира припомнила хмурого профессора с морщинистым лицом и его шестерых взрослых детей. Подозрительно молчаливых, на ее взгляд.

– Знаешь, а ушлость Юльки не знает границ... еще с третьего класса, Кир! – с плохо скрываемым раздражением отозвалась сегодня «красавица из Химок» о «страшилке из Филадельфии». Сама она жила в коттедже, который был ничуть не хуже, и состояла в браке с высокопоставленным сотрудником МВД. – Ничего, и у тебя все еще будет, Кир! – с фальшивой искренностью посулила она. – Ты же у нас неземная-уникальная! Тебе у нее хоть понравилось, в Филадельфии этой?..

– Я так редко куда-нибудь выбираюсь, – честно глядя в ревнивые глаза подруги, вздохнула Кира. – У тебя лучше, Юль, – на всякий случай сказала она, но, похоже, зря старалась. Подруга кивнула и обиженно насупилась в ответ.

Кира все равно их очень любила, своих удачливых замужних подруг, и их подросших детей, которым была крестной. Даже мужья подруг Кире были чем-то симпатичны.

Поезд стоял где-то на переезде, похоже, ожидая встречный, а Кира вспоминала... Большинство одноклассниц обзавелись мужьями сразу после школы и института, и наблюдалось одно очень странное несоответствие – чем «страшней» были одноклассницы, тем раньше у них появлялись мужья.

– Удивительно, – вздыхала Кира, глядя в окно.

Муж Юльки из Химок был невероятно толст. Кира с трудом могла понять подругу, ну как можно выйти за такого Борова?! Впрочем, Боров был очень обаятелен и говорлив, а две дочки Юльки, несмотря на малолетство, уже вовсю играли на гитаре и пели романсы «с придыханием».

Кира, хмыкая, вспоминала, как Боров весело танцевал на своей свадьбе и как любит Юльку до сих пор, но... Кира неожиданно поняла, что ей почему-то не хочется быть на месте ни одной из своих подруг. Нет, она очень хорошо относилась к обеим Юлькам... «Но, видимо, с возрастом я потихоньку превращаюсь в ворчливую тетушку, и,когда мне рассказывают анекдоты, я начинаю хныкать... Вот дела!»

Кира вдруг заметила, что на нее смотрят.

«Симпатичный, – машинально отметила Кира. – А может?.. – Она стала рыться в сумке в поисках зеркальца, моментально забыв о мужчине. – Вечный вопрос, вдруг не нравлюсь, вдруг – совсем наоборот?..» Мужчина все это время улыбался, глядя на ее манипуляции. Кира, поймав его улыбку, смутилась и снова машинально нащупала пальцами зеркало.

«Что ему надо? – думала она. – Небось ищет дурочку на разовый перепих!» Настроение вмиг испортилось, потому что Кира вспомнила – о прекрасном « перепихе », который случился у нее полгода назад в Филадельфии. Джулия постаралась и специально пригласила неженатого племянника своего профессора. Племянник был настолько хорош, что хотелось тут же его при всех и расцеловать, – высокий, спортивный и вдобавок похож на Микки Рурка ... в профиль. Ничего необычного, по большому счету, но Шон так уморительно заикался по-английски, что, согласитесь, выглядит куда симпатичнее, чем русский заика. <W0>

Они дважды сходили в итальянский ресторанчик неподалеку, и секс случился как-то сам собой, после второго ужина, когда они пошли гулять.

...

И тут Кира вспомнила, что молодой человек внезапно уехал после их недельной очень близкой дружбы, которую она впопыхах уже начинала принимать за любовь. Почему так произошло?..

Кира не хотела даже думать об этом.

Электричка доехала до конечной остановки, и пассажиры дружно ринулись к выходу. Мужчина из середины вагона прошел мимо, вслед за всеми, не останавливаясь, и Кира обиженно посмотрела вслед его продолговатой спине. На платформе, куда она вышла, ее никто не ждал. «Как всегда», – вздохнула Кира и, помахивая сумочкой, пошла к метро. Прибавив шаг, она взглянула на себя в витрину киоска и осталась довольна. Платье красиво топорщилось на всех Кириных выпуклых штучках. «Я такая милая... такая милая, такая милая... – шла по пустому эскалатору вниз и напевала очень тихо Кира Гореславская. – Мне скоро тридцать один, и мужчины еще смотрят на меня... Все еще смотрят на меня, но мне на них смотреть уже больше не хочется почему-то...»

На «Белорусской» в вагон вошел длинный подросток в мини и макияже... Он сел рядом и показал Кире язык, и у Киры случился минутный приступ смеха, так что вышла на своей станции она в отличном настроении...

– Жду замужества, но, видимо, так и не дождусь, – ворчала Кира, подходя к своему дому.

Белая марлечка на ее форточке трепетала, как всегда.

– Жду чудесную встречу, – заходя в пахнущий жареной картошкой с луком подъезд, продолжала ворчать Кира. – Где же мое спасение, а?.. – Кира мимолетно глянула на храм и добавила: – От одиночества.

«Не грусти, Кирочка...» – обычно говорил отец, пока был жив.

СЧАСТЬЕ ДЛЯ...

Ночь. Луна-парк в центре Москвы. Аттракционы не работали уже более двух часов, и ангелы, как камешки, упали с неба на карусельных лошадок в яблоках. Они всегда радовались, как дети, когда находили карусели.

– Тишина какая-то, не замечаете?.. – удивился Старый ангел, оглядываясь по сторонам.

– Никакого секрета нет, мы ангелы, и нас сопровождает тишина. – Ангел Z, наконец, нашел и включил рычаг карусели, и она со скрипом поехала, набирая обороты, – лошади медленно кружились, ангелы ехали по кругу, и ветерок трепал их серенькие крылья.

Карусель остановилась моментально , и ангелы улетели, покатавшись всего лишь пару минут, и на крыше храма половину ночи они снова тщились, как раздать побыстрей всем не розданное еще счастье...

Глянув на светящийся циферблат своих часов, звеньевой ангел зевнул, прикрыв ладошкой рот.

– Слыхали, обкуренный ангел у вора нашел виагру?.. – безмятежно спросил Молодой ангел у Старого. Тот мирно дремал, прикрыв глаза крылом.

Старый ангел кивнул.

– Взрослая ведь, а ветер в голове! – с раздражением отозвался о Кире Гореславской звеньевой ангел. – Все помнят, чего именно она просила?

– А то, – отозвался, метая молнии глазами, Средний ангел.

– Так дадим ей, – открыл глаза ангел-старик и почесал пятку. – Все-таки женщина.

– Мы можем дать ей лишь реальное счастье. А что она просит?.. – покачал головой звеньевой ангел, раздражаясь. – Ей уже давали столько раз, куда она смотрела в те разы?.. Мы ведь каждый день находим ей подходящих мужчин, с кем она могла бы прожить жизнь в любви и согласии, а она только нос воротит... И в поезде сегодня тот разведенный мужчина не стал с ней даже разговаривать, когда она вытащила это свое нелепое зеркало!

– На работе она нравится как минимум двоим... Так она с ними даже не здоровается, – кивнул сквозь дрему Старый ангел. – Я наблюдал пару раз.

– Мы ей во сне советовали: «Говори загадками, гляди загадочно!» – добавил, улыбаясь, Молодой ангел. – Она все-таки странная, не находите?..

– Странная, да. Ни разу не хотела напиться и потерять лица, и секс у нее был полгода назад. – Звеньевой ангел вздохнул.

– И что? – прекратил дремать и возмутился Старый ангел. – Вон, религиовед Майкопская последнюю неделю пьет виски и постоянно теряет лицо... А счастья и у нее все нет!

– Скоро найдет, – вздохнул звеньевой ангел.

– Ты уверен?

– Да, оно ведь дается с условием заметить его, – отмахнулся ангел Z.

– Она заметит, заметит. – Старый ангел задумчиво глядел на светлые окна Киры Гореславской. – Уверяю вас, она заметит его, сразу, как только увидит!

– Да она просто игнорирует все мыслимое счастье, что мы ей предлагаем, – вздохнул ангел Z. – Мне кажется, она из всех – самая безнадежная... Как можно не заметить такого количества счастья, то есть мужчин, которые хотят с ней познакомиться?..

– Счастье – это скорее миг и воспоминания. – Старый ангел пожал плечами и вытер нос полой хитона.

– А не исполнение желаний, ты хочешь сказать? – возмутился Молодой ангел. – Я не согласен!

– И исполнение тоже, но Кире попадались не те мужчины... Они скучны, предсказуемы. Они ходят в грязных носках и чавкают, когда жрут свое ежедневное пойло. А Кира не помышляет о банальном замужестве – ей нужна история потрясающей любви, она ведь и просила об этом, – напомнил Старый ангел. – Вы что, забыли?

– Ты хочешь сказать, ей попадаются одни неотесанные олухи и обормоты? Я правильно понял? – Ангел Z внезапно успокоился, он смотрел с крыши на землю и что-то взвешивал, морща лоб.

– Нет, просто Кира все никак не поверит в себя. И потом, ей просто не везет. А унылые, тоскливые и невеселые мужчины – ей просто ни к чему. Как-то так!..

И ангелы еще с час сидели и вычисляли на пальцах, что значит – скучные мужчины и что значит – веселые, и в чем их отличие от прочих неплохих мужчин – о плохих тут речь вообще не велась...

ВЕЧЕР ВЫХОДНОГО ДНЯ

На Болотной набережной, в ресторане «На дебаркадере», сидели два батюшки – Михаил и Герман, все те же два святых отца от аудита. Ветерок играл подолами их ряс и шевелил шнурками черных начищенных ботинок «Дизель». Батюшки ели крабовый салат «Поцелуй моря» и ждали горячего...

– Ангельское терпение надо иметь, чтоб возить образ Ионы по свету и исполнять затем счастье всех, кто его попросил, – интеллигентно улыбнулся статный молодой батюшка Михаил своему пожилому начальнику.

У отца Германа от этих слов вытянулось старенькое бледное лицо и затряслись губы...

– Что за люди, что за люди, – ворчал согбенный, по причине дряхлости и склона лет, игумен, усердно поедая крабовый салат. – Икона из Святой земли для судьбы всего человечества вряд ли что-то значит, – доев «Поцелуй моря», вытер губы льняной салфеткой он.

– Зла не хватает, – кротко улыбнулся игумену отец Михаил. – Не тайный ли христианский орден возит эту икону по миру, а, отец Герман?

Батюшкам принесли одно карпаччо орегано на двоих и по порции жареных рыжиков, и ужин продолжился... Ресторан «На дебаркадере» славился своим шеф-поваром с Сицилии, который исправно пек пирожки с форелью для каморры до своего приезда на Болотную набережную...

– Вы уверены, что хотите счастья, спрашивал бы я у каждого, – расправляясь с рыжиками, ворчал игумен Герман. – Вы уверены или нет, молодые люди?

– Скажите, отец Герман, а разве не все в жизни табуировано? – проглотив последний рыжик, нахмурился отец Михаил. – Разве не все?

– Далеко не все табуировано, – в некотором удивлении произнес игумен и тяжело вздохнул. – Как ни странно, это зависит лишь от личности просящего, а также от того, какую жизнь он ведет в данный момент своего существования.

– Праведную, хотите сказать? – понимающе кивнул отец Михаил.

– Вовсе нет. – Игумен грустно обвел взглядом уютный зальчик, в котором аппетитно пахло жареными морскими гадами и граппой. – Это зависит, батюшка, совсем от другого... Счастье и праведность находятся друг от друга на расстоянии далеких звезд, – внезапно хитро улыбнулся он.

– А от чего ж тогда зависит дарование счастья, если не от праведности? – воскликнул отец Михаил. – Я очень хочу понять!

Игумен укоризненно зашипел, оглянувшись:

– Тш-ш-шш... отец Михаил... Счастье зависит всего лишь от энергичности просящего. И от его бойкости.

– Так просто? – Отец Михаил вытер испарину со лба, что-то нечленораздельно бормоча.

– Десерт будем заказывать? – поиграв с зубочисткой, вздохнул игумен. – Или ограничимся кофе и сигарами? Отец Михаил? Ну, не принимайте так близко к сердцу эту локальную раздачу счастья... Или вы сокрушаетесь, что также не попросили себе чего-нибудь?.. Да полно вам, отец Михаил, полно!.. Вы – счастливчик, разве нет?

– Хорошо. Тогда закажем дыню, – благоразумно предложил несколько утихший отец Михаил. – Я решил не брать сигар сегодня, матушке не нравится запах.

Игумен Герман понимающе улыбнулся, и батюшки покосились по сторонам в поисках официанта.

В поданном меню, кроме страницы десертов, значилось:

«Сауна, бассейн, бильярд, караоке и многое другое для Вас».

Батюшки заговорщически переглянулись и заказали по два ломтя тунисской медовой дыни... В ресторанчике уже практически не оставалось свободных мест, и два духовных отца, в ожидании десерта, зевая, оглядывались по сторонам.

Игумен Герман наморщил лоб, его лик был невесел. Несмотря на отменный аппетит, он чувствовал себя неважно. «Сох изнутри», как определял свое состояние он сам. Внимание отца Германа неожиданно привлекли каблуки высокой дамы, которую провел к соседнему столику небольшой франтоватый кавказец с желтым обручальным кольцом на безымянном пальце. По всему было видно, что симпатичная дама вовсе не его супруга.

– Сквернейшая тут погода. – Кавказец был явно в ударе и высказывался достаточно громко, чтоб можно было услышать. – Оказывается, здесь можно очень вкусно закусить. Вот увидите, мы с вами вернемся сюда еще не раз, Наташа!

Батюшки ели дыню и с интересом вслушивались в фоновый гул. Ресторанные разговоры порой сродни хорошему документальному кино, считали оба.

– Наташа, чем же он тебя взял? – ревниво спросил у своей спутницы кавказец.

Батюшки понимающе переглянулись и навострили уши.

– Кто? – улыбнулась Наташа. – Муж?. Да ничего особенного, мы как-то шли с ним по городу, а вокруг – палатки, музыка, народ, весело...

– Ну и что?..

– «Может быть, квасу?» – спросил он меня, и мне стало очень смешно, – пожала плечами Наташа. – А как вы познакомились со своей женой?..

Батюшки, перестав жевать, разочарованно вздохнули, они сообразили, что парочка по соседству с ними – не любовники... Их связывало нечто другое, и им стало неинтересно.

Владелец крупного московского издательства и его топовый автор рассуждали уже о предстоящей рекламной кампании. Это была вторая их встреча, ничего личного она не предполагала.

Батюшки тем временем доели дыню и поглядывали уже на другую колоритную парочку по соседству. За столиком в углу сидели совсем уж старая бабуся и полный сил мужчина, с тем жизнерадостным блеском глаз, который очень часто говорит о легкой степени идиотии. Батюшки переглянулись, эти двое вызывали нешуточный диссонанс со всеми другими ресторанными сидельцами.

– Похоже, ждут кого-то, – предположил отец Михаил. Игумен Герман утомленно кивнул.

И правда, к старухе и ее спутнику через пару минут присоединился худощавый парень в деловом костюме и квадратных очках, похожий на адвоката из голливудского боевика. Троица, заказавшая жареные рыжики с квасом, безмятежно разговаривала о сети платных туалетов. У церковных отцов сразу пропал интерес и к этому разговору. Они расплатились, оставили чаевые, встали и ушли.

Над Болотной набережной дул теплый ветерок и сиял месяц, когда батюшки неторопливо шагали в сторону проспекта. Их сутаны развевались, хлопая шерстяными подолами.

– У меня вот знакомую женщину убили, я был ее духовником, – внезапно вырвалось у отца Михаила. – В своей квартире ночью... Имя у нее еще редкое...

– Какое имя?

– Полиандра.

– Убили ее? – переспросил игумен. – Это плохо... А долго вы были ее духовником?

– Около двух лет, – кратко сказал отец Михаил.

Батюшки недолго постояли у светофора, дождались, пока поток машин остановится, а затем свернули к метро.

Батюшкам было грустно...

КОВАРНАЯ МАЛОЛЕТКА

Павел Олегович трижды страстно влюблялся и терял голову и, чтобы не разрушать первую семью, интуитивно пускался во все тяжкие, пытаясь перебить любовь... Но с Дашкой ему этого не хотелось. И это пугало его.

«Паша, а может быть, пускаться во все тяжкие тебе не позволяет почтенный возраст? – спрашивал он себя. – Что за чушь! Я под каблуком у тринадцатилетней девчонки, и что я там просил в храме? Чего я хочу? Быть клоуном? Чтобы что?.. Неймется мне, эх, чепуха!»

– Как мед, приятно, когда ты приезжаешь, Паша. А без тебя какие-то сплошные кусочки льда, – позвонила она ночью...

«Откуда тринадцатилетняя девчонка знает такие слова?» – спросил он себя и никуда не поехал.

– Дышу через раз, мне холодно без тебя, Паша, – снова, около двух часов ночи, позвонила Даша.

«Хитрая девчонка!» – хмыкнул он, но все-таки собрался. Ополоснулся в душе и нечаянно заснул, а проснувшись около девяти утра, оделся, быстро спустился вниз, сел в автомобиль и поехал на заправку... Пока стоял в небольшой очереди, исчертыхался весь.

Мимо проехала любовница-2005 на машине-самке «Тойоте». Павел Олегович даже не повернул головы, хотя всего годом раньше души в ней не чаял. Вся мировая гармония и счастье теперь были соединены для него в начинающей модели Даше Жолудь.

– Или гормоны? – насмешливо одернул он себя. – Но мне с ней хорошо. С Дашкой у меня весеннее настроение, – вынужден был признаться он, резко остановившись перед светофором.

Подъехав к «Алым парусам», он посмотрел на Дашкины окна. Жалюзи в кухне порваны, показалось ему. Он сидел и ждал, глядя на руль, потом покосился на себя в зеркало... Сам с собой Павел Олегович почти не гримасничал.

– Пора, – пробормотал он и вышел из машины.

– Вчера вечером приходил какой-то старый еврей, – заступила ему дорогу консьержка. – Погодите... А вы не зна...

«Что она городит?» – Голда осторожно обошел консьержку и, не дослушав, свернул к лифту.

«Что за старый еврей?.. Я ведь тоже старый еврей. – Внезапно Павел Олегович вспомнил склеротический взгляд своего тестя и его фразу про „коварную малолетку“. – Неужели он приходил сюда?.. – поежился Голда и вошел в лифт. – Олух царя небесного...»

Лифт мягко щелкнул и открылся, на пороге Дашкиной квартиры стояли... два милиционера в форменных рубашках и курили. Они одновременно взглянули на него. Тут Павлу Олеговичу внезапно стало скверно, и он присел, потому что не мог дышать. Воздух превратился в прозрачный камнепад. Он падал куда-то мимо рта, за воротник и надувался там .

– Вы кто? Что с вами? – бросились к нему курильщики. – Вызывай «Скорую»...

Тут Павел Олегович отключился... Он удивительно живо провалился в темноту, словно так было и нужно и для него всегда была открыта специальная дверца – туда...

Он пришел в себя где-то через пять-шесть минут. Милиционеры привели его в большую комнату и опустили на диван. Хруст разбитой люстры и Дашкин шелковый «леопардовый» халат, запутавшийся в ногах...

– К ней кто-то приходил, ее скинули с четырнадцатого этажа. Или она прыгнула сама, это тоже не исключается... Даша Жолудь, тринадцати лет, скончалась на месте, – услышал Павел Олегович сквозь шум крови, циркулирующей в голове. – Не из квартиры, с пролета лестницы, этажом выше... Четырнадцатый технический, да... Не знаю зачем... Отбой, пока все...

– Где она, где... – спросил он, садясь и отпутывая от ботинка прицепившийся к нему намертво Дашкин халат.

– Труп увезли. Кто вы ей? – спрашивали его милиционеры.

– Продюсер, – сказал Голда первое, что пришло на ум . – Я продюсер Жолудь.

– У моделей тоже есть продюсеры? – переглянулись милиционеры. – Или она пела?..

– И пела тоже, – не раздумывая, ответил Голда. – Родители Даши знают? Вы из милиции?..

Ближний к нему милиционер кивнул.

Голде вдруг попались на глаза большие солнцезащитные очки от Гуччи, которые Дашка любила надевать даже дома. Они были раздавлены. Он сразу же перевел взгляд на щелкающие жалюзи... и еще он подумал: «Ведьмы!» – про жену и любовниц, почему-то именно вот так и подумал: «Ведьмы, вы желали ей смерти!»

Когда он спустился вниз, в помойке напротив рылся интеллигентный бомж в похожих очках. Дверца машины была распахнута, а панель с приемником оказалась вырвана с «мясом».

«Я становлюсь злее и злее с каждым часом. А завтра, что будет со мной завтра?» – с отчаянием подумал он, вспомнив склеротичный взгляд своего тестя и его посулы.

– Гадство, – тихо сказал Голда, заводя машину. – Гадство... гадство... Суки! – И чудом не въехал под притормозивший на повороте «КамАЗ».

«Интересно, а консьержка рассказала милиции про старого еврея ?

Он далеко не болван, мой старик-тесть... Нет, это не Даша. Не моя Дашка! Не может быть она...» – бормотал он, сворачивая к моргу больницы.

Он хотел увидеть ее.

Это была она. Его Дашка. Никакой ошибки, к сожалению. На каталке, в мешке для покойников, лежала похожая на студень его девочка. Еще вчера живая и беззаботная... В себя Голда пришел лишь ночью. Пришел и пожалел, что сделал это, что пришел в себя...

«Личная жизнь не складывается и, видимо, уже не сложится...» Павел Олегович шел куда-то по встречной полосе и корчил машинам рожи... Автомобили объезжали Голду, мигая фарами, а старые московские дома, мимо которых он брел, были похожи на темные складские помещения, в которых хранятся люди... И тут Пал Олегович надрывно заорал:

– Я родился, мне повезло! Я же мог не родиться! А я пью много водки!.. Пью и буду много пить!.. И где мое теплое одеяло, хотел бы я зна-а-а...

Это была какая-то фантастическая улица, внезапно понял он, глядя на закрытые черные окна... Никто не высунулся полуголый из форточки и не послал его. Ни один из живущих не крикнул ему с бешенством разбуженного монстра:

– Пошел нах !..

– Пошел нах !!!

– Пошел нах!!!

НУ РАЗВЕ ОН ПОХОЖ НА ПРИЛИЧНОГО МУЖЧИНУ?

В Мавзолее лежал Ленин. И думал, и знал, что он не Ленин ... а все на него смотрят и думают, что он – Ленин, а он ведь – не Ленин... Он – двойник Ленина, к тому же загримированный и предварительно вымоченный в специальной глицериновой ванне.

И хотя он был мертв – тело его чесалось... Тело, которое было забальзамировано на скорую руку, чесалось (!), но почесать Ленин себя не мог – ведь он был мертв...

И его посещали мысли... Разные мысли: «Люди в течение жизни меняются очень... Умный молчит с каждым прожитым годом все больше... Простой становится сложнее, как два или три простых... Не очень добрый становится терпимее и добрее... И только злой становится, как зыбучий песок – идешь, разглядываешь солнце и небо, и вдруг твердь внезапно проваливается — как злой человек...»

«Мы с тобой парни одного времени», – отпускал то и дело сомнительный комплимент поддельному Ленину его костюм, сшитый в ведомственном ателье и стилизованный под двадцатые годы предыдущего столетья.

«Будет чем скрасить ночь», – ворчала петлица, сжимая свежую утреннюю гвоздику суконной губой.

«Я очень одинокий одуванчик», – безмятежно добавлял шелковый галстук...

Два ангела проведали «Ленина» в начале июля, и Чугунов «описался» сквозь костюм – сказалось нервное возбуждение после долгого ожидания.

– Подождите, я же просил – в живого Ленина! – мысленно крикнул двойник.

– Сие невозможно, – ответили ангелы.

– Как? А что же вы не предупредили?.. – возмутился Владимир Ильич.

– А ты не спрашивал, – парировали ангелы. – Ты захотел стать Лениным, а он к тому времени был уже восемьдесят лет мертвым, разве не так?..

– И сколько я тут буду лежать? – теряя остатки надежды, прокричал что есть силы он.

– Пока еще кто-нибудь не захочет стать Лениным. Жди, это возможно.

– А меня тогда куда?

– А куда ты хочешь, Владимир Ильич? – добродушно переглянулись ангелы.

– Пожить бы. – Владимир Ильич Чугунов вдруг задышал, несмотря на свое плачевное состояние.

– Ну, посмотрим, посмотрим... – Ангелы почему-то оглядели его ноги в маленьких черных ботинках.

– Мило, – разозлился он. – Что это значит – посмотрим?!

– Возможно, мы выполним твою просьбу, – кивнул ближний ангел и добавил: – Ты лишь сформулируй поточней, а не как в прошлый раз.

– И долго мне здесь еще лежать? – устало приподнялся Чугунов. – Что значит – возможно, выполните, я бы хотел знать?..

– Если Ленина решат хоронить, пока ты тут лежишь, сам пойми, что придется закопать именно тебя. – Ангелы вздохнули.

Они всегда говорили только правду всем желающим их выслушать.

– Меня?!

Ангелы задумчиво кивнули и улетели.

В Мавзолее стало тихо, лишь по полу бегали большие черные тараканы с микрофонами. Секретные сотрудники спецслужб.

ВРЕМЯ ДЕБИЛОИДОВ

Был вечер.

Пес Кустик обнюхал траву на дорожке и потрусил к своему дому, а его хозяин дед Поламарь, ворча, уселся под вяз у дома, в котором жил, и закурил.

– Свинохвостый макак, – пробормотал дед, глядя на выходящего из соседнего подъезда знакомого. Тот выплыл на прогулку с псом, которого называл не иначе как Большой Королевский Пудель , и, заметив деда, поздоровался с ним издали.

Дед Поламарь сложил ручки на животе и кивнул в ответ. Кустик с королевским с достоинством понюхали друг у друга под хвостами и побежали за вороной, гавкая на птичку. А дед и знакомец курили, жмурились и молчали.

– Кхе-кхе... – Сосед кивнул на прыжки «большого королевского» и сообщил: – Безукоризненная родословная этой собаки не вызывает никаких сомнений!

Дед Поламарь крякнул – за вороной вместе с Кустиком бегал обычный большой неухоженный пес бурой дворовый масти.

– И это пудель? – спросил дед. – Это ж Барбос.

– Я сейчас его паспорт с антресолей вытащу, – взвился сосед, – собачий синий паспорт!

– Ну, если они обозвали его пуделем... нам без разницы, – примирительно сказал дед. – Я все равно без очков не вижу ничего почти, – соврал он. – Ты сядь...

Шел обычный августовский вечер, и тут к подъезду завернул лимузин представительского класса. Похожих лимузинов у дома стояло около пяти, и появление шестого, в общем, никак не диссонировало – в доме хватало богатых и знаменитых. Но из лимузина вылез собственной персоной Максимилиан Хруслов, а вслед за ним выкатилась его бабушка в платочке, завязанном под подбородком...

– Дебилоид! – свистящим шепотом констатировал дед Поламарь, глядя на внука Домны Семеновны.

– Где? Кто? – сонно спросил его сосед. – А-а-ах, этот!.. А он дебильный?..

У деда Поламаря глаза вернулись в орбиты, а оба пса уже метили заднее левое колесо лимузина.

– Добрый вечер, Домна Семеновна, – поздоровался дед Поламарь.

– Добрый вечер, соседи, – приветливо кивнула старушка и просеменила за внуком в подъезд.

Лимузин уехал.

– Она всю жизнь уборщицей по случаю работала, – ударил себя по лбу владелец «большого королевского». – Какой бизнес у них, не знаешь?

– Не знаю, – протянул дед Поламарь. – Может, наследство получили из Шотландии?

– Наследство? Откуда?.. Из Шотландии?.. Пойду жене расскажу, – засмеялся сосед и, позвав бурого Арто, скрылся с ним в подъезде.

– Жалкие мошенники. – Дед тоже поднялся. – Кустик!.. Куст! – позвал он, внезапно разозлившись и закипая, как самовар. – Темная ситуация... Молодой нахал уже ездит на лимузине, хотя не закончил и семи классов, – приговаривал Поламарь, стремительно забегая следом за Кустиком в квартиру. – Время дебилоидов... И этот дурак тоже вышел в люди! Что ж это творится-то, а?..

«ОРХИДЕЯ»

Чеканка с джигитом на стене снова напомнила бабушке Домне о зяте и дочке, которых не было на свете уже больше двадцати пяти лет... «Живые мы, живые», – вздохнула бабка Домна, словно передавая дочке привет на тот свет. Изменений за месяц произошло так много, что даже и не верилось в них порой, и не ожидались они Домной Семеновной.

Максимилиан сидел за столом и, зевая во весь рот, перебирал документы со своей новой работы.

«Он добрый паренек, а идиотов в России хватает», – подумала бабушка Домна, сняла очки и положила их в старенький очечник.

– Ну что? – спросила она. – Понятно тебе что-нибудь там?

Максимилиан помотал головой и вздохнул, отодвигая от себя бумаги на край стола.

– А это мы посмотрим, внучок, давай-ка их сюды! – Домна Семеновна, снова нацепив на нос очки, начала рассматривать документы, но через несколько минут бросила это неблагодарное дело.

– Пусть Петька разбирается, – решительно сказала она.

– Точно, ба, – убежденно пробурчал Максим. – Мы ему зарплату положили, почти как у меня.

По полу ходили два больших рыжеголовых таракана. Подбежав к холодильнику, они, не сговариваясь, оглянулись на бабушку и внука. Максимилиан топнул на них, и тараканы, не раздумывая, спрятались.

А дела шли...

Максимилиан в костюме от Диора выглядел импозантно... Лимузин Хрусловы нанимали пару раз в неделю, чтоб приезжать в «Орхидею» с помпой... Петр, юрист, сказал, что это необходимо. А они не стали спорить. Максимилиан из санитаров уволился еще месяц назад.

– Так вот просто увольняешься? Зря, – сказал ему напоследок главный фельдшер скорой психиатрической помощи Бредун.

– Может быть, еще вернусь, – не стал ссориться с бывшим коллегой Максимилиан. – Мало ли жизнь как повернется!

Ровно неделю назад, по совету Петра, Максимилиан уволил из «Орхидеи» всех сотрудников – за дискредитацию. А вскоре через кадровое агентство набрал новый персонал. Сеть платных туалетов «Орхидея» лихорадило всю неделю – убытки перекрыли прибыль почти на 30%, но за последнюю пару дней прибыль снова стала преобладать, набирая утерянные проценты с каждым следующим днем.

– Если не будешь щелкать клювом, через пару лет станешь долларовым миллионером, Максимилиан, – пообещал Петр.

У Максимилиана не было причин не верить Петру.

Офис на 24-м этаже Центра инновации с видом на Белый дом, сауна с бассейном, бильярд и бар с караоке – рядом со станцией метро «Марксистская», в приложение к тридцати двум туалетам, оборудованным по самому последнему слову мировой сантехмоды, – э та жизнь начинала нравиться и Максимилиану, и его бабушке.

СЛАДКИЙ СОН И СУРОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ

Конец лета. Август.

«День, ночь и утро, просыпаешься, а ощущения счастья нет, – вздыхала Наташа Тупицына, правя роман. – Просто нет ощущенья счастья. Сладкий сон и суровая реальность так далеки друг от друга! – отвечала она себе, прислушиваясь к крепкому храпу супруга из приоткрытой спальни. – Пожалуй, радует лишь забавное каре с косичкой, которое изобрел для меня стилист Тодчук».

Рекламная кампания «Наташа Островская» набирала обороты, вышли две ее первые книжки с золотыми обложками в черных кляксах. Наташа мелькала на бесконечных презентациях в клубах и книжных магазинах, на радио «Максимум» еженедельно разыгрывались лотереи с вручением ее книг. За три месяца шоколадной диеты Наташа похудела почти на два пуда и стала весить завидные 79 килограмм, что, согласитесь, после 116 – «практически начало модельной внешности».

– Вчера чуть не утонула в бассейне. – Наташа зевнула и поморщилась, закончив правку. – Добрый час плавала на спине и похудела на полтора килограмма, правда, за сегодняшнюю ночь снова набрала килограмм. – Она грустно покосилась на пакет из-под пряников.

Супруг продолжал молодецки храпеть, а Наташа некоторое время глядела вниз, на темные деревья за окном. Через несколько минут она тоже начала укладываться на кушетке в кухне.

«В моей жизни, как и раньше, нет тайн», – подумала Наташа, проснувшись с больной головой.

Нужно было готовить завтрак. Она прислушалась к домашней тишине и смачно зевнула, отлепившись, наконец, от холодильника... Мимо, из комнаты в туалет, пробежал с зажмуренными глазами супруг в семейных трусах и по привычке зашипел на Наташу... Наташа по привычке отскочила.

Вымыв плиту, Наташа поставила на огонь сковороду, кинула туда огромный кусок масла и стала доставать яйца. Заметив в углу старые носки, не раздумывая, вышвырнула их в мусорное ведро.

– Мам, реклама по ТВ, смотри... Мам, это твоя книжка? – высунулся из комнаты сын. – А почему...

– Не мамкай. – Наташа поставила на стол тарелку с омлетом. – Завтракай.

– А почему... ты ж Тупицына! – Сын недовольно ковырялся вилкой в тарелке. – Я не хочу омлет, а можно, я папину яичницу съем?..

– Ешь, пока папа не видит, – разрешила Наташа. – Была Тупицына, а стала Островская, – пожала плечами она. – Называется псевдоним.

– А можно мы тоже Островскими станем, а, мам? – подумав, осведомился сын.

– Пока нет, Пашк. – Наташа улыбнулась и добавила: – Потом, может, и можно будет... Ну, что? – Она взглянула на выбритого и надушенного супруга.

– Нет, скажи, я лузер?.. Скажи, я лузер, да? – нечленораздельно по причине набитого рта осведомился супруг, нервно ерзая на стуле. – И почему это мои парадные носки в мусорном ведре? Стирать мы уже разучились, раз заделались писателями?

– Лузерица я, а носки просто рваные, – вздохнула Наташа. – Ну, хочешь, я их из мусорки вытащу и постираю? – дипломатически предложила она.

– Я что, двинутый, рваные носки надевать? – возмутился супруг. – Дожился... И почему мы спим отдельно, в конце концов? Я проснулся, а ты на кухне лежишь!

Наташа вздохнула, глядя на сына.

– А ты не помнишь? – осторожно спросила она.

– У меня, между прочим, сердце внутри, – внезапно всхлипнул супруг, аккуратно вытирая кусочком хлеба пустую тарелку. – Куда ты уходишь?

Наташа обернулась:

– На фитнес, а потом в издательство.

– Из-за какой-то ерунды ты не простишь меня? – Супруг встал и попытался обнять Наташу.

– Прощу, но только чуть позже, – подумав, ответила Наташа.

– Если не простишь, пойду на Крымский мост, – пообещал супруг.

Наташа кивнула:

– Сходи обязательно.

Павлик задумчиво смотрел телевизор, краем уха слушая разговор родителей. Когда «шнурки» закончили перепалку, он вздохнул и потянулся так, что косточки хрустнули.

Наташа внезапно почувствовала, что у нее закололо в сердце.

«Почему? – спросила она себя. – Мои мечты вроде бы исполняются – солидный контракт в кармане, массивная рекламная кампания... Вот только, может, я просила не того? В чем же секрет настоящего счастья?.. Выходит, оно не в исполнении мечты? А в чем же тогда, если бы знать!»

Пасмурная погода порадовала отсутствием дождя, и через полчаса Наташа уже скакала в фитнес-клубе под музыку. Пот с нее лился градом, как в финской сауне, хотя в зале было прохладно. Еще через полчаса Наташе делали массаж. Затем она не спеша приняла душ, надела чулки, трусики, натянула через голову платье и вдруг поймала себя на мысли, что раньше никогда не носила чулок, предпочитая дешевые колготки.

Еще через час она вышла из салона Ив Роша и поехала в издательство. У крыльца «Павлина» стояла «Тойота» супруги издателя. Правый руль, открытый люк и малахитовые «глаза» огромных стрекозьих фар крупной машины. Краем глаза Наташа заметила спущенное заднее колесо и неожиданно улыбнулась просто так.

Беззаботной походкой, как у Софи Марсо, она прошла по коридору и поднялась на второй этаж. Оставив на столе редактора правленый роман, она поехала в «Хлопок».

Съела вкусный салат, покурила кальян и выпила парочку коктейлей. Послушала музыку, поехала домой, думая, что пора получить права. На выходе из метро увидела соседку Машу в белых шортах и коротеньком черном топике. Маша была пожизненной соперницей другой соседки – Анжелики.

– Большинство граждан на улицах ощущают себя потенциальными жертвами, Маш, – словами из своего романа обратилась к соседке Наташа. – А ты не боишься в шортах темным вечером одна домой возвращаться?..

Маша повернулась, и глаза у нее по-кошачьи сверкнули в темноте.

– Привет!.. Не узнала, богатой будешь, Наташка! – Маша с облегчением рассмеялась. – Да ты что, не боюсь я ничего, конечно... В Москве же, не в ауле живем, – хмыкнула она. – А ты похудела, Наташ, голодаешь, да?

Наташа кивнула.

– Вот у тебя муж, Наташ, ну он совсем не пара тебе, – глядя на Наташу, внезапно сказала Маша. – Некрасивый он какой-то, извини...

Тишина, которая повисла на пару секунд, была прервана покашливанием прохожего.

– Есть такие красивые, от красоты которых меня и затошнить может, – вздохнула Наташа, – вот как-то так...

– Да? – удивилась Маша. – Я об этом как-то и не подумала... А слышала, Анжеличка разбилась, в Склифосовского лежит?

– Нет. – У Наташи внезапно пропал голос.

– А Голда ее еще до этого бросил и сам куда-то делся, не видно его уже пару месяцев, – перевела разговор Маша и торжествующе добавила: – Как веревочке ни виться!

«Разбилась...» – думала Наташа, поднимаясь по лестнице. Ей отчего-то стало легче. И немного стыдно. Совсем чуть-чуть, от этого « легче».

Про себя она называла Анжелику – «ведьма распутная», хотя та на «ведьму» не тянула, по большому-то счету.

А Я ЗОЛУШЕК ЛЮБИЛ

Август уже размахивал своим пожелтевшим фартуком уличного торговца арбузами, а у Александра Акимыча Невменько никакого счастья и в помине не наблюдалось. Про себя он посчитал, что ангелы несерьезно отнеслись к его просьбе о разнузданном сексе с Анджелиной Джоли !

– Да и откуда в Москве взять Анджелину Джоли?.. Анджелинка-то Джоли на дороге не валяется, поди? – ворчал Акимыч, поглядывая на храм пророка Илии. – «А я золушек любил...» – с утра напевал он.

Прицепился мотивчик.

Он понаблюдал, как взвешивают арбузы на улице, и, встав в очередь, купил большую полосатую ягоду. А потом подумал и купил еще одну.

Неправильное лицо бывшей жены Верки-дуры свесилось с неба и по привычке смотрело на него.

– Арбуз тащишь? – осведомилось привидение, ехидно улыбаясь.

– Сгинь, – отмахнулся, как от надоедливой мухи, Акимыч и завернул к гаражам, где наблюдалось столпотворение и милиционеры.

Так ничего и не узнав, Невменько прошел мимо. А в гараже разрезал первый арбуз и начал есть, до прихода компаньона Чихмачяна он съел больше половины.

По работе никто не звонил, хотя Акимыч гипнотизировал телефон взглядами, вздыхал и надеялся... «Катафалки для кошек энд собак» решительно не приносили прибыли с даты их основания, и компаньоны всю последнюю неделю решали, не лучше ли будет закрыть убыточное предприятие, пока расходы окончательно не превысили доходы.

Через неделю было абсолютно то же самое, если не считать, что наступило бабье лето... Компаньоны, наконец, собрались с духом и объявили себя банкротами. Акимыч впервые за пару лет почувствовал некую легкость бытия и даже запил на радостях.

Они с Чихмачяном сидели, как обычно, в гараже и переругивались, правда, без особого зла.

– Человек такая скотина, что ко всему привыкает, – произнес Акимыч свою коронную фразу. В его кармане запел «интернационалом» телефон.

– Ну, и кто это звонил? – спросил Чихмачян, дождавшись завершения разговора.

– Закондырин предлагал снова в массажисты податься в сборную по синхронному плаванью. Не хватает у него одного кадра, а незнакомых брать категорически не хочет.

– Так иди, – поперхнулся Чихмачян. – Все равно без работы сидим!

– Вот если бы массажистом в клуб «Реал Мадрид», – задумчиво вздохнул Акимыч и огляделся. – Мне б его проблемы, блин, закондыринские, – бормотал он, морщась.

В гараже было пусто, взгляд цепляли лишь маленькие собачьи гробы в углу. А вчера Акимыч снова заходил в церкву напротив и поставил толстую, в руку, свечу за 50 рублей к иконе Спасителя. Ночью ему приснилось целых три сна.

В первом сне кто-то сказал на ухо:

– Исполнится твое счастье, Акимыч , но будет...

– Что? – не вытерпел он. – Не томи...

– Ты его вначале можешь и за горе принять, – голос покашлял откуда-то издалека.

– Это как? – возмутился Александр Акимыч . – Счастье свое, что ли, не узнаю?

– Что-то вроде того, – ехидно ответил голос, и Акимыч проснулся.

Тикали ходики над кроватью, и горько причитала какая-то обиженная баба за тонкой стеной у соседей. Акимыч, ругаючись, перевернулся с живота на спину и снова впал в сон, как в сладкое безумие, потому что открыл глаза уже там и увидел ангела... Ангел был похож на старого мальчика, крылья его шевелились, цепляя пол и создавая ощущение ветра.

– Счастье дается с условием – заметить его. – Ангел вздохнул. – Очки есть?

– Я замечу, замечу... Есть, есть, всегда при себе! – Акимыч потянулся рукой к тумбочке и стал шарить по ней, ища очки.

– Очки – для меня. Я вижу плохо. – Ангел протянул руку, взял найденные очки и, надев их, посидел, оглядывая темные углы спальни. – Не видно ни зги! – разочарованно вздохнул ангел и вернул очки Акимычу .

– А может, свет включить? – потянулся к ночнику Акимыч . – Я тоже в темноте в очках ни черта не вижу...

– Не надо, – был ответ. – Счастье, Саня, скоро будет, только протяни к нему руку.

– Скоро? – изумился Акимыч , оглядываясь. – А когда?

– На днях практически...

Ангел качнул головой так стремительно, что нимб соскользнул и упал на пол. Акимыч поднял теплый золотой нимб, подкатившийся к ногам, и подал его ангелу.

...тут, надо вам сказать, Акимыч проснулся, но после перекура и принятия на грудь стопарика померанцевой снова уснул, точней, забылся тяжелым сном, и его стали душить, прижав ему шею вонючим и острым копытом.

– Вот мы не можем вам отказать, но – прежде исправьте свой грех, милейший, – вкрадчиво объяснял душение кто-то, пока Акимыч сипел и пытался поймать ртом воздух, размахивая руками и ногами, как едва родившийся младенец.

– Какой такой грех, а?.. – сипя, крикнул Невменько , сбросив, наконец, острое копыто с собственной шеи.

– Вы убили и закопали тещу в 1989 году... на помойке, – дыхнул на него из темноты какой-то потешный мультипликационный дракон.

Акимычу стало жарко и страшно до дурноты.

– Ой, а я совсем забыл. Просто из памяти вылетело куда-то, – на всякий случай засмущался Акимыч , хотя никакую тещу не закапывал ни на какой помойке никогда. – И что мне теперь делать?.. – голосом тихого сумасшедшего поинтересовался он.

– Надо будет выкопать тещу, мил друг. Во что бы то ни стало! – снова прикопытил шею Акимыча неведомый смрадный собеседник.

–  А-а-а-аааа , не души только!.. – попросил Акимыч и больно ударился об пол, высунув язык.

Неожиданно он проснулся и тут же вспомнил, что тещи своей не убивал, хотя частенько приходили такие мысли.

– Не убивал я чертову бабку! На кой она мне? – возмутился Акимыч и побежал в кухню ставить чайник.

На полу его комнаты были видны отпечатки чьих-то копыт – в третьем сне с Акимычем беседовал, похоже, совсем не ангел.

ТОТ, КТО ПОДЕРЖИТ ЕГО, СТАНЕТ СЧАСТЛИВЫМ

Санчес проснулся и обвел глазами теплое пространство вокруг себя – он уже обжился в этой квартире и четвертый месяц не воровал. Все сбылось – воровать ему не хотелось... Он ждал. Его латинский нос повис, а лицо цвета оливок разгладилось, и Санчес стал похож на обычного семейного мужика, живущего на зарплату. Он утих, угомонился, успокоился, но счастья все не было.

– Неужели – это и есть счастье, которое я просил? – думал он, разглядывая свой опухший и раздобревший фейс. – Кому ж продать бриллиант, если он и в самом деле подлинный? Вот морока. – Глубокая морщина на лбу так и не разгладилась за эти четыре месяца. – Хватит спать! – внезапно одернул он себя, оглядывая неприбранное жилище.

Покой и тишина вдруг стали ненавистны. И, как назло, закончились деньги. Сегодня он впервые проснулся с таким дурацким настроением и вдруг стал догадываться, что, похоже, мир и спокойствие последних недель – всего лишь результат его собственного самовнушения.

Вытащив из кармана алмаз, Санчес привычно взглянул на него.

– Черная стекляшка. Хорошо, что не выбросил, а ведь было желание, – ворчал он. – До него вдруг дошло, что смысл его жизни «потерялся». Раньше он был вором и каждый день взбирался на свой Эверест, а теперь стал лишь хранителем «стекляшки».

– Значит, тот, кто подержит его, – станет счастливым? – вздохнул Санчес, снова пряча бриллиант в карман пиджака. – А что же я не стал тогда, а превратился в завхоза?

На окне сидела муха и смотрела на улицу. Санчес, не раздумывая, прихлопнул муху газетой.

ЗВЕЗДЫ ИСЧЕЗАЮТ, КОГДА ПОЯВЛЯЮТСЯ ПРОЖЕКТОРА

Кире Гореславской не спалось – вот и все, что она может сказать об этой ночи перед встречей счастья, если так можно выразиться, конечно... Ведь счастье – состояние души, и встретить его нельзя, а можно лишь почувствовать, и в течение жизни вы будете ждать разного счастья и испытывать его от того порой, от чего плакали в прошлом году на Рождество.

Вдобавок, полночи у Киры горели уши. Она их даже помыла холодной водой и некоторое время сушила на балконе. Ведь всем известно, если уши предательски горят, значит, кто-то тебя ругает. Причем костерит и утюжит почем зря.

– Кто это меня ругает-то? – гадала Кира, пока под утро не заснула с высушенными ушами.

Так что на работу в филиал поехала Кира невыспавшаяся и с больной головой... Стояла, переминаясь, на остановке, а нужный автобус все не шел. Тогда Кира решила ехать с пересадкой: сперва на метро, а потом на троллейбусе.

– Цирковая лошадка бежит по кругу, – бормотала она, сходя на Кожуховской и поднимаясь наверх.

На удивление быстро Кира села в тот самый троллейбус №78, который останавливался как раз напротив филиала их проектной конторы, и, пробив купленный билет, протиснулась к окну.

«Всегда полно народу, хотя, по большому счету, все равно я одна», – соскакивая с чьей-то ноги, старалась удержать равновесие Кира.

Троллейбус долго стоял на светофоре, и через два сиденья заплакал ребенок в конверте на руках у женщины средних лет.

– Бабуля, – посоветовали ей, – смени подгузник мальцу.

– Мамуля я, – резко поправила доброхотов женщина и переложила орущего ребенка личиком к окошку.

А через две остановки прямо перед Кирой освободилось одиночное место, и, удостоверившись, что никто на него не претендует, Кира села. Платье в морских гребешках задралось на коленках, Кира поправила его и огляделась.

Остановка за остановкой, троллейбус быстро подъезжал к нужной улице, когда Киру больно оцарапала за плечо чья-то сумка.

– Ой, – поморщилась Кира. – Осторожнее...

На Киру внимательно глядели два голубых глаза поверх сумки.

– Извините, пожалуйста, – крякнул благообразный дедок и, быстро стащив с плеча тяжелую кладь, потащил ее низом...

Кира встала – на следующей остановке ей надо было выходить. Маленький худощавый дед с сумкой в ногах стоял и загораживал проход у ближней двери...

– А улица Кошкина, кхе... Улицу Кошкина я не проехал? – пробормотал он, заглядывая в окошко через чье-то плечо. – К-хе... К-хе-е-е...

– Следующая. – Кира сдержанно улыбнулась. – Я как раз на Кошкина выхожу.

– На улице генерала Кошкина? – Дед осекся, взглянув на нее. – Ой!

Кира кивнула и встала рядом. Только сейчас она заметила, что из правого рукава деда торчат стальные крючки вместо рук...

На остановке дед выскочил. Кира спрыгнула следом, изумляясь, как бойко тот схватил сумку крючком правой руки.

– А вам куда? – Кира почему-то не могла сделать ни шагу, хотя уже опаздывала.

– Мне нужен шестой подъезд, квартира сто восьмая. – Дед вытер рукавом лоб и беспомощно огляделся по сторонам. Он явно приехал откуда-то из деревни, был маленький и тощий, в выгоревшем сером костюмчике, надетом на свитер.

– А дом какой?.. – улыбнулась Кира.

– Не помню, – просто и доходчиво ответил дед. – Меня внучок обещал встретить. – Он, щурясь, осторожно взглянул на Киру.

На остановке было пусто.

– Может, вам помочь? В какую хоть сторону идти, помните? – Кира наклонилась и, подхватив сумку, тут же уронила ее. В сумке что-то булькнуло.

– Тяжелая? – улыбнулся дед, показывая три обломанных зуба. – Там самогон, милая. – Дед стоял, опустив плечи, и озирался, растерянно улыбаясь при этом.

К остановке подходили люди...

– Пойду тогда. – Кира пожала плечами. – Надеюсь, ваш внук скоро появится.

– Авось, – кивнул дед на сумку. – На свадьбу ему нагнал – полмешка сахару не пожалел!

Кира улыбнулась и побежала к зданию филиала.

В половине первого дня, когда она вышла перекусить в ближайшую блинную, Кира снова наткнулась взглядом на сидевшего в стороне от своей сумки, все на той же остановке, деда. Мимо шли два милиционера, и дед, похоже, опасаясь за свой контрабандный товар, пересел подальше.

– Все сидите? – подошла к нему Кира.

– Сижу, – кивнул дед и привстал.

– Так и не пришел ваш внук? – Кира понимающе улыбнулась.

– Не пришел, – кивнул дед и, достав крючком из кармана фляжку, быстро отвинтил крышку и отпил из нее, даже не поморщившись. Тут Кира заметила, что дедушка изрядно уже набрался и на ногах стоял только чудом...

– А вы точно не знаете, куда идти? – Кира оглядела нависающие над дорогой серые многоэтажные дома. – В какую сторону хотя бы, может, помните?

– Нет. – Дед улыбнулся ей совсем по-детски и вздохнул от внимания, у Киры даже сердце екнуло: «Почему у меня нет такого родного деда?» – внезапно подумала она.

– Я тут уже лет десять не был... Димка, внук, сам ко мне все приезжал... Жениться собрался, я и нагнал самогону из табуретки. – Дед неожиданно притопнул и тоненько вывел: – Фу-ты, ну-ты!..

– А давайте-ка, я по справочной узнаю номер его дома, – сказала Кира и решительно вытащила ручку. – Диктуйте его имя и фамилию, и вашу тоже, до кучи.

Дед вздохнул и выдал всю информацию.

Так Кира, минуя блинную, вернулась обратно в контору и стала названивать в центральную справочную, выясняя, в каком доме живет Дмитрий Серафимович Чумов, двадцати пяти лет от роду, снимающий квартиру на улице генерала Кошкина.

– Зачем я это делаю?.. – вдруг спросила она себя и позвонила в местный ОВД с просьбой сообщить Дмитрию Серафимовичу Чумову, что на остановке 78-го троллейбуса «Улица генерала Кошкина» его ожидает приехавший из села Приволжского дед Сафрон Ильич Чумов, инвалид войны.

– Ладно, найдем внука инвалида, – пообещал дежурный, внимательно выслушав Кирин рассказ, что тоже было удивительно.

Вечером, когда Кира, закончив работу, вышла на улицу, чтобы ехать домой, Сафрон Ильич сладко спал на остановке, заняв одну из двух невысоких скамеек. Сумка стояла внизу, в ногах, раскрытая, но целая. И Кира не села в подъехавший троллейбус, вырвав из своей записной книжки лист, она написала на нем несколько фраз. Потом, прикрепив к чужому объявлению свою записку, минут пять ловила частника:

– На улицу Цандера, пожалуйста, и помогите дедушку загрузить за отдельную плату... Загулял старичок, – попросила она, смутив лысоватого таксиста.

Таксист кивнул и, кряхтя, вылез из машины.

– Извините, что вмешиваюсь, – уложив деда на заднее сиденье, сказал он, – но вы уверены, что ваш дедушка не помер?..

Кира вздрогнула и прислушалась. Дед вроде бы не дышал, но в салоне «Жигулей» от перегара скоро стало совсем невозможно дышать.

Таким макаром Кира зачем-то привезла Сафрона Ильича Чумова к своему дому на улице Цандера, и там таксист, не мудрствуя лукаво, выгреб похрапывающего деда за брюки и пиджак и усадил на скамейку. А получив причитающиеся деньги, сел в машину и уехал, даже не оглянувшись.

Кира же, впав в легкий ступор, задумчиво глядела на свои окна.

– Зачем я его привезла?.. – спросила она шепотом и повторила уже громче, оглядываясь на храм: – Господи, ну зачем?

– Дочка, а сумка-то моя где?.. – бряцая по сиденью скамьи стальными крючками, внезапно проснулся дед и требовательно взглянул на нее.

«А сумка уехала в багажнике!» – вдруг поняла Кира, а над улицей Цандера неожиданно громыхнуло, и разверзлись хляби небесные.

Ангелы сидели на крыше храма и безмолвно наблюдали за происходящим.

– Вроде все по плану пока, – наконец произнес Старый ангел, наблюдая, как Кира открывает дверь своего подъезда и впускает семенящего старика.

– Нужно дождаться ночи, – хмыкнул Молодой ангел, подняв крыло вместо зонта над головой. – Нет, лучше утра!.. – задумчиво добавил он через пару минут.

Ангелы рассмеялись и со скорбными минами перекрестили рты.

Всю ночь Кира спала без задних ног, несмотря на храп, доносившийся из спальни родителей... На их супружеской кровати, лежа поперек нее, спал едва знакомый ей пьяный дедушка из поселка с Волги, никак не смиряющийся с пропажей сумки, в которой привез прошлым утром в Москву самогон. Дед трижды за ночь вставал и отправлялся на поиски сумки, стуча крючками по всей квартире и грозясь ранним утром отправиться в угрозыск с заявлением.

– За похищение горюче-смазочных материалов, – пока не заснул, бормотал дед. – Конфискация...

Кира во сне тревожно улыбалась...

– Дочка, просыпайся, звонят нам! – кто-то царапал и царапал ее плечо.

– Что?.. Где? – Кира проснулась, едва увидев всклокоченного старика в подштанниках и накинутом пиджаке возле своей кровати. – А-а-а!..

В дверь уже настойчиво стучали, и, накинув халат, она выскочила в коридор. Дверь заметно тряслась, и Кира осторожно посмотрела в «глазок».

– Кто там?.. – громко спросила она.

– Я за дедом своим! – сразу же был получен ответ.

– Внук, – умиленно узнал голос дед. – Димка! – обрадовался он и, потеснив Киру, кинулся к двери, стуча крючками по двум замкам.

На пороге показался такой же малорослый, как и дед, младой субъект с синяками под каждым глазом.

«Какой страшненький... а еще женится!» – промелькнула у Киры мысль.

– Пошли, дед, – мельком покосился на нее дедов внук. – Спасибо, что приютили, а больше я вам ничем помочь не могу, – пряча лицо, добавил он и вздохнул.

Кира и глазом не успела моргнуть, как два Чумова покинули ее квартиру и она осталась одна. И тут Кира заплакала...

– Дураки какие, – вздыхала Кира. – Дураки позорные... Ничем он мне помочь не может, – передразнила она. – Дурак!..

Была суббота. Кира, наконец, закрыла дверь и пошла спать. В ее жизни так ничего и не изменилось.

СЧАСТЬЕ – ПРЕДСКАЗУЕМЫЙ РЕЗУЛЬТАТ

В Москве пели птицы, словно и не Москва это была вовсе, а самый натуральный лес... Ангелы слушали их, проснувшись, сами будучи наполовину птицами... Заблудшая душа легкой тенью пролетела мимо них, делая в воздухе немыслимые пируэты, ангелы проводили ее глазами... Старый, Средний и Молодой ангелы тихо встали и, умывшись, взлетели на крышу храма, где разочарованно понаблюдали за спящей Кирой.

– Подождите, – вытянул шею Старый ангел, – и это все?.. Эта самозабвенная дура снова осталась одна?!

Звеньевой ангел задумчиво кивнул... Им было видно, как проснувшаяся Кира плачет.

– Так, значит, сегодня мы закончим с Шишовым. Просто сущий ад создают себе некоторые люди! И на какое счастье они рассчитывают? А потом снова займемся этой дамой, – закончил он сердито. – Изящно решим ее маленькие проблемы.

– Какая-то штамповка счастья, – проворчал Старый ангел.

– Жесткач, – согласился звеньевой. – Но Шишов – потаскун, и та девочка не виновата, поэтому мы не можем не вмешаться. Риск оправдан...

– Тоже мне девочка, – вздохнул Средний ангел. – Зла не хватает, глаза у девочки есть?..

– Мы, ангелы, бесстрастны, – примирительно напомнил звеньевой. – А человек, не умеющий ценить счастье, не может его получить – пункт третий небесного закона о счастье.

С крестов сыпалось сусальное золото, и весь шифер на крыше был чуть-чуть золотым. Ангелы сидели и зевали, они не выспались в эту дождливую ночь и еще минут пять продолжили спорить об очередности пока не выданного людям счастья...

СВЕДУ С УМА ПРАКТИЧЕСКИ ЛЮБУЮ!

Был вечер, они сидели, у ног вихрился сквозняк. Вывеска «Саша энд Женя» валялась у порога, означая бесславное закрытие их частной конторы.

– Куда последние гробы денем, а?.. – в который раз пытал Акимыча соратник Чихмачян. Оба были абсолютно трезвы.

– Продадим, – пожал плечами Акимыч. – Объявления на столбах повесим и продадим.

– Да, – зевнул Чихмачян, – эту мысль с объявлениями ты неплохо придумал, варит котелок-то!

Александр Акимыч Невменько, чистопородный маленький русский мужик, плоть от плоти земли Русской, достал из брюк карманный справочник массажиста и углубился в чтение, но читал не больше пяти минут. Устал с непривычки.

– Решил все-таки? – кивнул на справочник Чихмачян.

– Ну не то чтобы, – неопределенно вздохнул Акимыч, потирая жилистую шею и вспоминая острое копыто ночного гостя. – Я же раньше массажем промышлял, ну, пока мне руки и ноги не переломали в драке, а потом семь лет пил. А сейчас вроде и руки срослись, и пить бросил.

– Ты? – удивился Чихмачян.

– Я, – кивнул Акимыч.

– А где Голда, кстати? – Чихмачян закурил, ревниво прищурился и выглянул из гаража. – Давно не видел чего-то...

– Мертвенький или – живой?.. – уточнил Акимыч. – Слыхал, у соседки Наташки книжку напечатали, муж хвалился. А Голда пропал, говорят, да... И Анжелику похоронили, светлая ей память... А тренер женской сборной по синхронному плаванью Закондырин гад вообще-то, – внезапно вспомнил Акимыч.

На Москву опустилась ночь. И бывшие компаньоны включили лампу в гараже, курили и размышляли: что им делать дальше?..

Акимыч еще не знал, что совсем скоро, когда он станет массажистом в сборной по синхронному плаванью, на чемпионате мира в Лондоне, в отеле «Мейбурн», он войдет в лифт и столкнется нос к носу с веселой и вусмерть пьяной Анджелиной Джоли.

– У вас есть 14 шиллингов?.. – машинально спросит Акимыч звезду мирового кино, и Анджелина Джоли повернется, чтобы должным образом ответить наглецу... Но когда увидит чистопородного, с кривыми ногами русского мужика, плоть от плоти земли русской...

В общем, у них случится полчаса такого потрясающего секса, что даже пол в лифте прогнется наподобие индейского каноэ.

Что касается денег, которых просил Акимыч, то с этим будет посложнее, ведь все деньги на Земле уже отданы кому-то в надежные руки, но ангелы и тут извернутся и найдут лазейку. Однажды, в Лас-Вегасе, Акимыч поставит на рулетку всю свою зарплату, и за какую-то минуту он получит стократный ее размер. Правда, это будет всего лишь раз, но Акимычу хватит.

– Сведу с ума практически любую, – будет подмигивать еще лет тридцать окрестным герлз Александр Акимыч Невменько, проживая остаток жизни в пригороде Флориды в доме с пластиковыми ультрамариновыми ставнями. А пока он лежал на замусоренном бычками пыльном диване в гараже и курил. И в клубах дыма ему чудилась Анджелина Джоли с усиками над пухлой верхней губой...

ГОЛ В СВОИ ВОРОТА

Если бы заправщик картриджей Иван Ильич Шишов знал, что все его слова, поступки, а также мысли, которые он имеет насчет своей невесты Нади, считываются в лэптопе Молодого ангела, то, пожалуй, подумал бы десять раз о том, что в этой жизни нам ничего не дается просто так и задарма.

Наденька, дочь министра московского правительства Липучкина, влюбленная в Ивана Ильича без памяти, была уверена в его искренней любви к себе и мило щебетала в трубку, уже час рассказывая Ивану Ильичу о выкрутасах своей морской свинки по имени Шуберт.

– Ванечка, – поинтересовалась она, – я тебе не надоела?..

– Черт, конечно, да, – вырвалось у Шишова. – То есть – нет! Надюша, любимая, я готов тебя слушать и слушать. Так что там с этим... боровом?

– С Шубертом? – вздохнула Надежда.

Так Шишов за вечер выслушал еще более двадцати минут пустой болтовни невесты и с облегчением отключил телефон, когда разговор закончился.

– Ненавижу, – перекосился он.

– А у меня личной жизни нет, – пожаловался приятель, слушавший «Иванушек», пока Иван Ильич слушал Наденьку.

Они сидели в шашлычной на углу Сиреневого бульвара.

– Жирная дура, – беззлобно выдохнул Иван Ильич. – Через неделю женюсь и заткну ей рот!

– Ты отличный парень. Высокомерный. Тебе нужно жениться, – согласился приятель.

– Мужская настойчивость – и все дела, – решительно вздохнул Иван Ильич.

–  Хочу такую же, – задумчиво поделился приятель. – А сестры у Наденьки нет?

– Если б самому не была нужна, тебе бы отдал, – пожал плечами Шишов. – Сестры нет, она и без сестры выделывает, будь здоров!

– Что именно?.. – хмыкнул приятель.

– Вчера опять в зад машины въехала... У нее, по-моему, кистевой синдром, как вцепится в руль, так и едет. – Иван Ильич поморщился.

– А на чем она ездит?

– Серебристый «Сеат Толедо» с подвеской. – Иван Ильич мрачно смотрел на поток машин у светофора. – «Мой серебристый мачо!» – передразнил он Наденьку. – Дубина стоеросовая!

– Ататат, – согласился приятель. – А папа?

– Такой же... Неделю назад летал на горнолыжный курорт, сломал ногу и в загс, наверное, на костылях придет. – Шишов улыбнулся и потер руки, доставая телефон. – Зато платиновая мама у моей невесты ничего себе – блондинка будь здоров... Все, прощай, свобода, через неделю.

– Ну, куда пойдем? – огляделся приятель. – Или не пойдем?..

– Сейчас, позвоню. – Иван Ильич набрал номер. – Ненавижу Надькиного папашу!

– Почему? – Приятель придирчиво разглядывал длинные загорелые ноги официанток.

– Он недавно сказал, – Шишов сморщился и ворчливо повторил: – «Цветущий кактус пахнет тухлым мясом».

– Что он имел в виду? – подвигал носом приятель.

– На его взгляд, я слишком молодо выгляжу. – Иван Ильич наморщил лоб. – Занято что-то...

– Мне тоже скоро тридцать, но всегда на несколько лет меньше дают. – Приятель достал женское зеркальце. – Юзаю гель для век от La Roche-Posay, а вот жидкость для снятия макияжа у них как-то жестковата для меня.

Шишов утвердительно кивнул, вспоминая, как отстоял километровую очередь к «Ионе – Счастью Лучезарному».

– Жидкость у них – дерьмо! – согласился он.

«А в нагрузку к супруге – любовницу мне, и не простую дылду с задницей, а суперзвезду подиума – девушку экстра-класса! И чтоб каждый месяц новую!» – вспомнил он свою вторую мечту и огляделся. В шашлычной было накурено, а единственная приличная официантка кокетничала с кавказцами за столиком в углу.

Иван Ильич вздохнул тяжело и повернулся к приятелю, кивая на телефон.

– Если бы я не сваливал от нее хоть раз в неделю к какой-нибудь нормальной девке с буферами, то свихнулся бы от этих ее дебильных рассказов про хомяков... Да. Ну, да-да-да! – наконец дозвонился он. – Ну, что?.. И где?.. И куда?.. Ага... В Химки поедешь? – Иван Ильич показал большой палец. – Пять отличных баб на четверых?..

Приятель кивнул.

– Едем. – Иван Ильич с удовольствием оглядел сизый зал шашлычной. – Тогда я сейчас отправлю эсэмэску Владу, чтобы присоединялся, и Надьке надо послать, что сегодня к ней не приеду, – хмыкнул он и быстро набрал указательным пальцем тексты новых сообщений.

«Вадь, мы тут клевых телок подсняли!!! Едем к ним в Химки, ты с нами?.. Шишов».

– И этой дуре, – высунув язык, стал набирать он второе сообщение.

«Зайка, сегодня не смогу прийти, живот болит. Целую».

– Все, поехали в Химки, – поднялся он и поманил пальцем официантку.

Они уже вышли из шашлычной и ловили такси, когда Шишов получил ответное сообщение.

«Ты что, Ваня??? Какой я тебе зайчик, на хрен? Какой еще живот, шутник!!! Охренел, да??? Влад».

– Эстрадно-танцевальное ревю закончилось. – Старый ангел глядел с крыши соседнего храма на крутящегося юлой у шашлычной Ивана Ильича Шишова.

В отдалении от него стоял его приятель с вытянутой физиономией.

– А давай я скажу, что это я случайно послал ей это сообщение про клевых телок, Вань? – повторял приятель. – Ну, Вань, да не одна эта Надька в Москве, поехали в Химки... Плюнь, Вань!

ГЕЙ-БАР «МАРУСЯ»

Гей-бар «Маруся» в двух шагах от Большого театра... На улице у бара розовые и голубые «Пежо», затесавшиеся среди трехтонных джипов. На одном из мини-каров на лобовом стекле фиолетовым маркером написано:

«Срочно куплю очередь на „Тойоту-Камри!!!“

– Это не со мной, это не я. – У стойки бара на высоком стуле сидел мужчина и разглядывал на просвет коктейль, в котором лед и мята были перемешаны в равных пропорциях. – Это с тобой, это ты, – вздохнул Наум. Расплатившись, он соскочил со стула и пошел к выходу.

На улице кружились кленовые листья, а Наум был не в обычном килте и розовой курточке, а в костюме, шляпе и с портфелем и походил не на столичного гея, а на сельского командировочного, приехавшего в Минсельхоз за коленвалами для веялок.

В дверях Наум неожиданно столкнулся с Романом, своим бывшим бой-френдом. Высокий здоровяк Роман Пугливый подъехал к «Марусе» на «Хаммере» в красный горох.

– Наумчик, ты? – манерно поинтересовался он. – Мне уже говорили, но изумил... изумил... – Прижав к груди кулак, он скорбно произнес: – Шляпка у тебя прикольненькая... Не желаешь сексом заняться? Ты, я и Гудвин.

Наум вытащил из ушей наушники DVD-плеера, открыл рот, но так ничего и не сказал – Марк Алмонд и его небезызвестный «Миндаль» попискивали из плеера...

Мимо в бар прошли два негра с мопсом на поводке.

– Стал ухаживать за девушками, старик. – Наум безразлично мазнул взглядом по джинсам мопса. – Полюбил девушек, вечер, скамейки в парковой зоне, полюбил и счастлив... А точней, попал на неприятности и полюбил! – вздохнул Наум и, махнув портфелем, направился в другую сторону от Большого театра.

– Девушкам поцелуй от меня передавай... Естество, как жевательная резинка, – пожал плечами Пугливый и зашел в «Марусю», – все выдержит, – доставая зажим для денег, бормотал он. – Где тут мой красивый бармен?..

В баре уже было не протолкнуться, и подъезжали все новые машины...

Пугливый зашел в туалет, посидел там, подкрасил губы, когда в соседней кабинке началась тихая возня, вышел через бар на улицу. Он решил зайти к своей знакомой девушке. Пока просто так.

«Дурной пример заразителен», – нажимая на кнопку звонка, думал он.

ВОЛШЕБНЫЙ КЛОУН ПАГО

«Не давай возможности никому и ничему принимать решения за тебя».

Карлос Кастанеда

«Рено», серо-зеленый кузнечик, вынырнул из тоннеля и помчался мимо Булонского леса в пригород. Волшебный клоун Паго сидел за рулем в любимых фиолетовых трусах, белом шарфе и шмыгал носом – у него снова был аллергический насморк на грим. Салат из тунца в контейнере и безалкогольное пиво подпрыгивали на соседнем сиденье.

Внезапно Паго почувствовал, как автомобиль повело куда-то влево, и через несколько секунд раздался оглушительный хлопок. Клоун остановил машину и трусливо вылез из нее.

– Теория и практика – две параллельные прямые, – бормотал он, меняя колесо.

Ему сигналили – фиолетовые шелковые трусы клоуна на дороге неподалеку от Булонского леса в Рождество смотрелись незаурядно и служили отличной мишенью для шуточек проезжающих.

Катарсис, случившийся с ним позапрошлым летом, а также тяжелая депрессия на грани нервного срыва осенью привели Павла Голду во Францию... Как в тумане пронеслось все, что с ним было. Кабинет банкира и переизбрание его на совете директоров.

– Я ничего не понимаю, – успел сказать он, как был уже в отставке. Впрочем, ему предложили весьма почетное место без права решающего голоса и назначили приличное пожизненное содержание. Банк «Санта-Глория» возглавил его старший сын, так что преемственность была соблюдена.

– Черт, я же просил другой судьбы, неужели эта фигня начала сбываться? – иногда в утреннем похмелье спрашивал он себя, испытав острое разочарование от происходящего с ним.

Личный психотерапевт Голды, славная грудастая тетка, влюбленная в него уже около десяти лет, пунктуально выспрашивала Павла Олеговича на сеансах терапии:

– А вы не валяете ваньку? Вы, со своим комплексом победителя, хотите быть коверным?

– Коверным? – дергая лицом, переспрашивал он. – А кто его знает, вроде бы хотел...

«А что я на самом деле хочу от жизни? – спрашивал он себя, оставаясь один на один с собой, депрессия в эти минуты сидела на нем, как сумоист на ночном горшке. – Мне не жаль того, кому не жаль меня... Не жаль себя, выходит?»

– Ну, что же, я послала ваше резюме и фотографии в несколько варьете, – однажды сказала влюбленная в него психиатр. – Вы же носитель двух языков – английского и французского, Павел Олегович, так?

Голда молчал .

– Итак, выбирайте: быть клоуном в Лас-Вегасе или клоуном в варьете в Риге! – Психотерапевт зажмурилась. – И только для вас – Голливуд, хотите? Будете сниматься в роли русского клоуна, правда... придется заплатить триста тысяч условных единиц за участие в ситкоме, но зато это очень большой шанс!

– Шанс за триста тысяч долларов? – ехидно переспросил Голда. – В чем же он состоит?..

– Вас могут заметить в Голливуде и начнут приглашать сначала в малобюджетные фильмы, а потом... Как знать, как знать...

– Я выбираю Голливуд, – мрачно согласился Голда. – А Франции или Парижа у вас нет? У меня такое характерное лицо, – подошел он к зеркалу и состроил рожу.

– В Париже нет, но можно попробовать. – Психотерапевт радостно замахала руками. – У меня есть план, купите нам билеты, и на месте я вам найду то, что вы так хотите, Павел Олегович!

– Где? – Голда недоверчиво покосился на своего душевного лекаря.

– В квартале Марэ, – улыбнулось влюбленное в него создание пятидесяти пяти лет от роду.

– Ну, давайте тогда, – согласился Голда. – Давайте... Билеты я куплю, вам в два, а себе – в один конец.

Павлу Олеговичу, надо вам сказать, очень редко снились сны в ту осень. Он чуть не проснулся, когда ему приснилась Даша...

С мокрыми локонами, напевая, она кружилась на месте и посылала ему воздушные поцелуи. У них что-то не получалось, и он что-то просил...

– Потрогай его, не бойся...

– Конечно, я уже делала это тысячу раз, Паша...

– Просто сегодня я переволновался!

Они вышли на балкон, ловя губами водяную пыль, дождь не прекращался ни на минуту... Усталая юная женщина с глазами ребенка снова была рядом, и он заплакал во сне навзрыд.

– Я хочу снова дарить нежность! – в голос зарыдал он. – Зачем ты ушла?.. Даша, Даша, ты сама упала из окна или... тебя выбросил мой тесть?.. Он тебя выбросил?.. Я хочу это знать.

Голда проснулся и, лихорадочно озираясь, сел на кровати. Покосившись на спящую жену, он накинул халат и вышел из дома. Над деревьями в саду висели звезды, проткнутые насквозь ветками.

–  А если бы я не попросил тогда в храме счастья, Дашка осталась бы жива? – Павел Олегович, беззвучно шевеля губами, пытался открыть дверь в гараж, напрочь забыв, что закрыл его изнутри.

– А на этот вопрос мы вам не ответим, уважаемый, – сказал кто-то за его спиной.

Голда вздрогнул, но не повернулся, его уже замучили голоса.

– А если я больше не хочу быть клоуном? – тихо спросил он. – Расхотел...

– Поздно, Пал Олегович, поздно. Ты попросил, и вон как все пошло, – выпалил голос прямо ему в ухо.

Голда, почувствовав чье-то дыхание, отшатнулся

– Но мое истинное предназначение – в чем оно? – оглянулся он. – Я так и не понял...

Павел Олегович тотчас увидел его, перед ним переминался с ноги на ногу какой-то ребенок в пижаме с крыльями.

– Мир твой, если ты любишь его, Павел Олегович, – сказал ему ребенок и улыбнулся щербатым ртом.

– Мой? – сжимая до оцепенения кулаки, уточнил Голда. – Я в отставке, моя женщина выбросилась из окна, и этот чертов мир – мой?.. Мой?.. Этот клоунский чертов мир мой! – вдруг закричал он. – Да в гробу я его видел!!!

Париж, квартал Марэ и его самое колдовское место – площадь Рынка Святой Екатерины, затерявшаяся в теплых зигзагах времени. Эта площадь до того стара, что пахнет ладаном... По ней ходили короли, мушкетеры, монахи и тамплиеры, и раньше тут было полно монастырских садов за каменными заборами, а сейчас – уймище белоголовых стариков, пьющих кофе с клюквенными пирожными в уличных кафе... Старичье, разбавленное молодежью, сидит повсюду на плетеных ивовых стульчиках и осторожно дышит, чтоб случайно не провалиться обратно – в свой шестнадцатый век, который, кажется, и не уходил с площади никуда.

Если от метро пройти по улице Вольных горожан, а потом по переулку Карла Великого, улицам Короля Сицилии и Белых плащей, то на площади Рынка Святой Екатерины в ресторанчике «Le Double Fond» поздним вечером после выступления местных фокусников вы увидите фееричное представление волшебного клоуна Паго. Паго разыграет для вас веселый спектакль о магическом рождении человека из рыбки и так далее, вплоть до Христа... Там же вы отведаете домашнего мороженого, шоколадных профитролей, а если в животе останется место, то попробуете «плавучие острова» в душистом апельсиновом соусе... Вот так.

Волшебный клоун Паго, в недавнем прошлом банкир Голда , живет на левом берегу Сены и работает вечерами в популярном ресторанчике всего-то с одним выходным в неделю. Недавно он женился и перед работой обязательно гуляет, и не один, а со своим малышом... Седой папочка с коляской медленно прохаживается у дома, артистично меняя памперсы и агукая.

– Он открыл всем свое лицо, и оно больше не дергается!.. – пролетая как-то мимо Булонского леса, узнал в безмятежном французе бывшего банкира Молодой ангел.

– Никак это он? – Старый ангел чуть не врезался в высокое дерево. – Павел Олегович – собственной персоной...

– Жаль, что ему недолго осталось, – пробормотал Молодой ангел, – а светлый стал человек-то!

– Все дело в правильном выборе своего счастья, – поставил точку в разговоре Старый ангел и сделал «мертвую петлю» над бывшим банкиром, осеняя того крестом.

ПРОСЬБА ОТ СОБАКИ

– Какая такая еще просьба от собаки? Белиберда, ну какое еще может быть спасение от одиночества для старого алкоголика, а? – В сотовом межгалактическом телефоне трещало, и сердитые вопросы небесного дежурного едва были слышны на крыше храма, где сидели ангелы в своей «штаб-квартире». – Закругляйтесь!

– По Правилам неба, утвержденным в 8 году от Рождества Христова, – быстро перечислял Правила дарования счастья ангел Z, тараторя в трубку, как заправская телефонистка: – Во-первых, счастье дается плачущим взрослым мужчинам, потом сразу же за ними – плачущим маленьким детям, затем – добросердечным женщинам, следом за женщинами – незлым старикам, а за стариками – говорящим животным, и потом уже – всем остальным, уф!..

Ангелы молча внимали, они и так наизусть знали Правила дарования счастья, но всегда с удовольствием слушали их римейк. Особенно про добросердечие женщин (оно их умиляло)... По крыше храма прыгали воробьи и прогуливались голуби, не обращая на ангелов никакого внимания.

В то утро пес глянул на храм пророка Илии, и ему захотелось повыть – счастье настырно обходило их дом стороной. Продолжало-продолжало...

– Гав-гав, – тихо бормотал Боеприпас. – Гав-гав-гав...

На чердаке храма пророка Илии клубочком спали ангелы, прикрывшись крыльями. Тихое дыхание раздавалось в храме еще около получаса... Просьба от собаки, живущей на улице Цандера, оставленная в мае, сегодня должна была сбыться, три ангела еще вчера обо всем договорились с небесной канцелярией.

В то утро Регина Ростиславовна Майкопская, уютная женщина в очках и растянутой футболке, как всегда, без дела слонялась из угла в угол своей квартирки. Взяв лупу и прищурясь, она поглядела на шиферную крышу трапезной храма пророка Илии.

– Самолет упал, говорите? – передразнила Регина Ростиславовна диктора, зачитывающего сводку новостей в телевизоре. – И все спаслись, да? Ну-ну... Я давно предлагала всем иметь личные парашюты и летать только с ними и никак иначе!

Регина Ростиславовна села пить чай и продолжила ворчать, просто никак не могла остановиться, и все тут.

В два часа ночи у нее под окном снова орали пьяные хулиганы... Вылив на хулиганящих граждан ведро воды с хлором, Регина Ростиславовна все-таки уснула под утро.

– Дожить до старости и страх старости – вот о чем мечтают и чего боятся большинство граждан после пятидесяти, – продолжила ворчать Регина Ростиславовна, пудря лицо и шею розовым пуфом, похожим на валик для побелки. – Спрятаться под кроватью и не думать, не думать. Зачем вообще думать?.. – бормотала она, подзывая кота к миске с едой, чтобы дать ему подробную инструкцию на весь день.

Британский вислоухий голубого окраса кот без энтузиазма вылез из-под кровати, где спал, и навострил уши. Его хвост тихонько шевелился...

– Хорошо, хорошо... а вот это на фиг! На фиг, я сказал! – кивал кот, слушая Майкопскую.

– Надоело мне одиночество, надоело!.. Ох, долюшка моя, доля незавидная!.. – подвыла перед выходом из дома Регина Ростиславовна, вспоминая сегодняшний беспокойный сон и изрядно напугав кота.

– Вот вы жалуетесь на одиночество, а согласны выйти замуж за первого встречного, кто вам предложит свое сердце и жилплощадь, в которой надо мести пол?.. – спросили Майкопскую во сне какие-то два субъекта маленького роста.

– Да мне никто не предлагает, – отмахнулась Майкопская , – уже лет пять никто! Где? Кто?.. Давайте!!!

– Так согласны, значит?..

– Ну, допустим... Мне же все равно никто не осмелится предложить! – засмеялась Майкопская . – Хотела бы я посмотреть на этого лыцаря без страха и упрека.

Ангел назидательно поднял палец.

– Посмотрите и очень скоро увидите своего лыцаря !..

«Я женщина добрая, уютная, но не умею прощать дураков – вот в чем мой изюм, – вспоминая всех своих мужчин, думала Майкопская, тяжело спускаясь по лестнице, задрав нос кверху, как всегда... Она была расстроена и поэтому споткнулась, наступив на подол юбки. Кубарем скатившись по восьми ступенькам, Регина Ростиславовна едва не переломала ноги. Она еще не догадывалась, что на сегодняшний день ангелами запланировано „Получение счастья Майкопской (в виде мужа)“.

Встав кое-как с липкого подъездного пола, Регина Ростиславовна отряхнулась и пошла на собеседование, на которое была приглашена в качестве претендента на место преподавателя одной из кафедр.

– Что же мне так не везет-то? – шла и рассуждала всю дорогу она и по дороге зашла в храм помолиться. Зашла и вышла, поставив с десяток свечей всем святым, которых знала по именам.

В тот же вечер, когда Майкопская возвращалась обратно, нагруженная сумками и нехорошим настроением, она никак не ожидала, что день все еще богат и изобилен испытаниями для нее, да такими, что утреннее падение и неудачное собеседование покажутся ей сущей чепухой.

Итак, было уже около десяти вечера, накрапывал мелкий противный дождь, и было безлюдно, куда ни посмотри, так как по СТС шла сто восьмая серия «Отчаянных домохозяек». И когда к Регине Ростиславовне сзади, отделившись от дерева, подступили двое и, не сговариваясь, стукнули Майкопскую по голове с двух сторон, то она, падая вперед, даже не увидела понимания в глазах мимо идущих прохожих. Все прохожие смотрели сериал и из своих квартир носа не казали!..

Каким-то чудом Регина Ростиславовна удержалась на ногах и, отмахнувшись тяжелыми сумками от тех, двоих, побежала. До подъезда ей оставалось примерно около двадцати шагов. И вдруг Регина Ростиславовна увидела костыль, который, крутясь со страшной силой, летел ей прямо в голову...

– Ай! – крикнула Майкопская. – Караул! – и упала, а костыль настиг ее обидчиков, бегущих сзади.

– Вы живы? – Из лоджии, неподалеку от двери подъезда, высовывалась чья-то физиономия. Регина Ростиславовна напрочь выпустила из памяти, что там живет безногий инвалид Викентий Романович Ландышев, бывший спецназовец и алкоголик. – Не ушиблись, Регинушка?

– Жива-то жива, только яйца перебила, все тридцать шесть штук! – раздраженно откликнулась Майкопская, которая за один этот день падала уже трижды.

Поставив сумки на ступеньки, Регина Ростиславовна оглянулась и удовлетворенно хмыкнула, видя, как ее обидчики, ругаясь на чем свет стоит, отползали, причем сломав повергший их костыль на две части.

– Как же я без костыля-то, сволочи какие! – тихо заметил тем временем человек из лоджии. – А вы всегда по тридцать шесть яиц покупаете?..

– Это вы, что ли, Викентий Романович? – наконец-то узнала инвалида Майкопская. – Вот звери, и костыль ваш не пожалели... Да пошутила я, всего-то десять яиц, да и их жалко. Я же безработная! – в сердцах плюнула Регина Ростиславовна на асфальт.

– И я безработный, – вздохнул из лоджии Викентий Романович. – Безработный пенсионер, – уточнил он и, подумав, добавил: – Без ног.

– Напали... сзади причем. – Регина Ростиславовна вытащила из сумки пакет с разбитыми яйцами и закинула их в кусты. – Телефон вырвали, сволочи. Он старенький был, но звонить-то можно, – отряхнулась Майкопская. – Ну, все, спасибо вам, Викентий Романович, что спасли мою жизнь, а костыль я вам завтра куплю, вы какой размер носите?

– Да что костыль?.. – Из лоджии раздался кашель. – Что костыль... Я голодный с утра.

Уже открывавшая дверь подъезда Майкопская вдруг встала как вкопанная.

– Что? – тихо переспросила она.

– Голодный я, – отозвался из глубины своей темной лоджии инвалид. – И Боеприпас ничего не ел, болеем мы с ним, плохие совсем...

Ангелы на крыше храма сидели, свесив ноги. Они видели и слышали все из того, что приключилось на улице Цандера.

– В России женщины участливы и привыкли брать в свои руки и не такие тяжелые ноши, как этот самый Викентий Романович. – Звеньевой ангел закрыл лэптоп и нахохлился. – Не то что француженки... Она ведь шла сегодня с собеседования, где ее высмеяли и указали на дверь, вдобавок была избита и ограблена всего лишь четверть часа назад, а сейчас она кормит инвалида и его старого пса содержимым своей сумки! Они скоро поженятся, вот увидите, я только что пробежал ее судьбу по программе «Русский фатум». Им уже комфортно вместе – причем в самом широком смысле.

– А он перестанет пить? – осторожно спросил Молодой ангел. – И потом, у него ж в квартире настоящий свинарник, ну, вы помните?..

– Да грязновато, а пить перестанет, – Старый ангел вдруг улыбнулся, – но он очень сексуален, когда выпьет, и Регина не будет возражать иногда. Главное, у них теперь есть о чем вспомнить, а ведь они едва-едва знакомы. В общем и в целом, они будут жить!

На этом любовную историю Ландышев аnd Майкопская можно было заканчивать. Так банально, просто банальней некуда, Регина Ростиславовна нашла свое заблудившееся счастье , в своем же подъезде – на первом этаже. А временно утративший человеческий облик Ландышев мужественно спас его своим костылем, когда на их счастье покусились!

НЕ КИПЕШУЙТЕ ТОЛЬКО!

Утро, пасмурная погода, запах морозца в воздухе. Из-за угла вышел черт в костюме бизнесмена средней руки и саркастически взглянул, как, тихо чавкая, ангелы пьют кофе, наливая его из облупившегося китайского термоса с золотыми драконами.

– А он курит трубку, – для затравки сказал черт.

Ангелы вздрогнули.

– Кто? – Звеньевой ангел в мгновенье ока смял бумажный стаканчик.

– Бог, – ехидно ответил черт.

– Ты уверен? – кинул в черта смятым бумажным стаканчиком звеньевой ангел.

– Как в теще. – Черт сделал шаг в сторону.

– В чьей?

– В своей. В твоей, что ли?.. – фыркнул черт. – Такими вещами не шутят.

Ангелы переглянулись.

– А вы бога-то видели? – Черт достал из-за спины спортивную сумку с логотипом футбольного клуба «Зенит» и стал рыться в ней.

Ангелы промолчали, переглядываясь.

– Мы давно на небе не были, – зло прошипел звеньевой. – А чего это ты на контакт идешь? В глаз давно не получал, да?..

– Крылья с тефлоновым покрытием надобны?.. – Черт вытащил из сумки пару легких, стального цвета крыльев.

– Ч-черт! – переглянулись ангелы. – Почем?.. Дай-ка посмотреть, – стали окружать они черта.

– Ша, – сделал три шага к черту звеньевой ангел. – Я сказал – ша!.. – И обернулся к ангелам. – Насколько велика целесообразность смены старых, проверенных крыльев?..

Ангелы отвели глаза, а черт, нацепив поверх костюма легчайший тефлон, стал расхаживать по крыше. Он даже сделал попытку взлететь, но споткнулся о ржавый шиферный гвоздь и упал на хвост.

– Не бояться делать ничего и всегда ловить за хвост дьявола, вот так!.. – вздохнул и вытащил карающий жезл ангел Z и пригвоздил им черта.

– Не кипешуйте! – замахал мохнатыми руками черт. – Ушел еще час назад. Совсем неинтересно с вами, совсем-совсем... Дураки...

И пропал вместе со спортивной сумкой, только и осталось от него, что отпечатки двух черных копыт на шифере.

Ангелы молчали. На крыше храма гудел шквалистый ветер.

– Очеловечивание с каждым столетием службы, – констатировал ангел Z. – Нам до архангелов еще, и еще, и еще...

– Нет, нельзя панибратствовать с чертом, – согласился Старый ангел. – И приручаться, трепаться, и заниматься сексом с людьми нежелательно. – Он покосился на Молодого ангела, который вернулся под утро с помятым хаером и блуждающей улыбкой.

– Только баня, чай, кола и... сандалии еще покупаем! – Ангел Z убрал карающий жезл.

– Мерзнем, – поежился Средний ангел, оглядывая пасмурное небо. – Организм зимой выпить хочет, вот как здесь, в России...

– У нас осталось всего четыре человека – Максим, Наташа, Кира и Санчес, – перечислил по памяти ангел Z.

Ангелы посидели на крыше еще с четверть часа и улетели... Старый ангел взлетал последним, он выглядел усталым.

ИЗВИНИТЕ, Я СПЕШУ

Утра были солнечны, вечера сумрачны, а ночи дождливы... Прошла целая неделя, и когда в пятницу вечером Кира возвращалась после работы, аккуратно обходя лужу за лужей, то размышляла почему-то не о себе, а о гламурной женской дружбе, которая в их проектном бюро зацепила двух женщин. С мужьями они развелись и живут теперь вместе, обе блондинки, редкие красавицы, пухленькая Катя и изящная Дашка...

– «Желтые ботинки на блондинке острый вызывают интерес...» – едва слышно, под нос, напевала Кира, сворачивая к своему подъезду и пропуская согнутую бабульку, которая шла, опираясь сразу на две клюки, и успела пристально и недобро взглянуть на Киру.

«Я скоро буду такая же, а замуж так и не выйду?» – вдруг подумала Кира и в темноте зачерпнула туфлей воды из лужи.

– Ой, а я вас жду! – обрадованно сказал Кире кто-то.

– Неужели?.. – кивнула Кира и пошла себе дальше, прибавив шагу. Уличные знакомства в темноте не вызывали у нее никакого энтузиазма.

«Вечером уже третий хочет познакомиться, а днем – что-то никто», – как очень одинокий человек, подумала Кира, стараясь держаться подальше от темных кустов.

– А вам мой дедушка привет передавал, когда уезжал, а вы меня не помните разве? – Сбоку в темноте за Кирой продолжал идти прямо по лужам какой-то человек и с шумным посвистом дышать в ее сторону свежей мятной жвачкой.

– А какое это имеет значение?.. – Тут Кира решила, наконец, взглянуть на собеседника.

– А таксиста мы так и не нашли, ворюга... Это вам, Кирочка, цветы от нас с дедом!

Кира отшатнулась... В темноте букет был скорее похож на куст, а рядом с ней стоял тот самый дедов внук Дима, который неделю назад приехал рано утром и забрал Сафрона Ильича Чумова, «посветив» на Киру двумя фингалами подбитых глаз.

– Ничего, что подсолнухи? – запинаясь, пробормотал Дима. – Это я с дачного участка привез.

– Красивые. И как же ваша свадьба без самогонки прошла, Дима? – с долей вежливой кокетливости спросила Кира, осторожно нюхая самый большой подсолнух.

– А никак. – Внук тяжело вздохнул и придвинулся поближе. – Я к вам уже третий день хожу, только подступиться все боюсь, а сегодня думаю... Эх, была не была!

Киру неожиданно разобрал смех.

– Боитесь... Я такая страшная? Спасибо вам за букет, но я очень спешу, извините, – внезапно смутилась она, вспомнив, что не посмотрелась в зеркало, когда уходила с работы.

– Хорошо, – согласился Дима, разглядывая ее. – А можно, я завтра приду?..

– Спасибо, конечно, но это лишнее! – выпалила Кира, вдруг напрочь забыв, что такое кокетство.

Дима крутанулся на месте...

– Значит, до завтра? – как ни в чем не бывало улыбнулся он. – Не желаете прокатиться?..

Кира взглянула туда, куда смотрел он. Около детской площадки стояла оранжево-желтая «Ока» с ярким логотипом «Пиццы-Хат».

– Нет, – рассмеялась Кира. – Не желаю сегодня почему-то...

В три ночи, и в половине четвертого, и в пять утра Кира все еще не спала.

В тонком стакане осталось еще немного красного вина, а в трехлитровой банке на полу стояли семь дареных подсолнухов.

Когда Кира проснулась и включила ноутбук, проверяя первым делом электронную почту, компьютер отчитался: «Гореславская, писем нет!»

– Самозабвенная дура. Ну, кто тебе напишет? – Кира встала из-за стола и кругами пошла в ванную. Еще один мучительный день начался.

Через полчаса, закутанная в полотенце, она пила кофе и поглядывала на подсолнухи. Потом подошла к окну... Внизу в разные стороны бежали люди под зонтами и медленно разворачивались машины на перекрестке.

«А вдруг он больше не придет?» – спросила она себя.

Через полчаса Кира увидала желтую «Оку», которую невозможно было спутать ни с какой другой машиной, ну, пожалуй, если только с двадцатью другими такими же автомобильчиками «Пиццы-Хат». Так вот, «Ока», лихо свернув к ее подъезду, остановилась, и из нее вылез серьезный пузатый дядька с коробками пицц. Сверившись с какой-то бумажкой, он быстро пошагал к соседнему подъезду.

– Ну и пусть не он. – Кира отвернулась от окна и включила телевизор. На экране Надежда Бабкина целовалась со своим молодым жеребцом.

– Нет... Вы слышали, а? – Ангел Z разглядывал Киру с крыши храма из-под большого желтого зонта. – «Извините, спешу... Ну, и пусть не он!» – передразнил ангел. – Да она просто игнорирует все мыслимое, что мы ей предлагаем, но ничего... Ей не удастся от него отделаться, он приедет сегодня же и останется у нее на ночь. – Ангел Z выудил карающий жезл и прищурился.

– А разница в возрасте? – отодвинулся в сторонку Старый ангел. – Все-таки почти десять лет, и по земным меркам...

– Не помеха, она ему родит тройню через год. – Разгоняя с неба тучи карающим жезлом, ангел Z чуть не сжег стаю ворон. – Она же просила себе небанальную историю любви!

– А я что говорил? – вздохнул Старый ангел. – Дед старый маразматик, самогонка, подсолнухи – история любви.

Вот так Кира Гореславская получила все, что хотела, – удивительную историю любви, не похожую абсолютно ни на какую другую. Иногда она будет спрашивать себя, пеленая троих орущих младенцев:

– А это ли мне было надо, Господи?

А потом и спрашивать перестанет – хлопот будет полон рот до старости, ведь только чужие дети растут быстро, как грибы! Своих выращивать надо.

ОХ, ЧЕРТ!

Картинка смерти вдовы ювелира, которую он тогда узрел в Зачатьевском переулке, продолжала сниться Санчесу из ночи в ночь. «Как же ты надоела мне, чертова кукла!» – клял на чем свет стоит покойницу Санчес, перед тем как заснуть.

– А все потому, что на халяву уксус сладкий, – проснувшись через полчаса в холодном поту, ворчал Санчес, переворачиваясь на живот.

Ночью он несколько раз вскакивал и перепрятывал алмаз – ему снилось, что камень украли. В конце концов Санчес положил алмаз в карман брюк, висевших на стуле, и заснул уже без снов до самого утра.

Утро началось нескладно...

Нет, началось-то оно очень даже хорошо – с крепкого кофе, а вот продолжилось из рук вон плохо.

Санчес смотрел телевизор и пек гречневые оладьи, когда в дверь позвонили. Гостей он не ждал и открывать не спешил, наливая на сковороду очередную порцию жидкого теста и злорадно представляя, как на загнутом половике с той стороны двери кто-то сердито переминается...

Но звонки не прекратились, трель уже поселилась в голове, и Санчес решил посмотреть, кто к нему заявился в гости.

– Кто там? – старческим голосом прошамкал он. – Щас Бобика встретить пошлю!

– Я ваш участковый, – сказали из-за двери. – Откройте, пожалуйста!

– Ой, черт, – перекрестился Санчес и осторожно выглянул в «глазок».

Из «глазка» на него смотрела какая-то щекастая карлица в синем милицейском прикиде.

– Гипофизарный нанизм – недостаток гормонов роста! Ой, не повезло женщине, – вспомнил суть нанизма Санчес и открыл дверь, изумившись не на шутку – перед ним стояла самая что ни есть красавица и зло глядела на него молодыми зелеными глазами.

– Чего надо? – склочно и весело улыбнулся Санчес, предвосхищая вопрос.

– Во-первых, здрасьте и не делайте резких движений, а во-вторых, вы Санчес Енотов? – требовательно спросила красавица, придерживая дверь ногой, обутой в изящную лодочку.

Санчес сделал шаг назад и пригласительно оскалился.

– Заходите, будьте как дома, – бормотал он, кивая назад. – Документы будете проверять?..

– Буду. – Участковая аккуратно прикрыла дверь. – Я не представилась, Дрозд Травиата Борисовна.

– Очень приятно. – Санчес протянул ей паспорт и военный билет. – Чем обязан, хотел бы я знать, Травиата Борисовна?..

Он вдруг ощутил, что вместе с дамой в его прихожую ворвался аромат знаменитого парфюма. Так вот, если закрыть глаза и представить, кому он мог принадлежать, то выходило, что участковому инспектору Дрозд такой запах принадлежать никак не мог – ни по цене, ни по статусу. И Санчес чутко оглядел стоявшую в прихожей даму при исполнении, которая внимательно читала данные его паспорта...

«Красивая, молодая, но не бог весть что!» – совсем чуть-чуть покривил душой Санчес и взглянул на инспектора своим самым внушающим доверие взглядом: «Держите меня семеро!»

– Хорошо устроились, Санчес. – Участковая инспектор стремительно обошла всю квартиру, Санчес ошеломленно семенил следом, удивляясь ее широким мужским шагам. – Документы в порядке, забирайте, – протянула она паспорт. – Итак, трижды судимый Енотов, покажите свое хозяйство, я жду! – внезапно сказала она.

– В смысле? – попятился Санчес. – Что вы имеете в виду?

– Ну, вы держите каких-то животных? Вот, соседи на вас заявляли, что у вас по ночам кто-то лает. – Участковая вздохнула. – Пока не вижу что-то вашего Бобика... Прячете? А причину можно узнать?

– А, да, – Санчес покраснел, – был щенок.

– И где же он? – заглянула в ванную участковая. – Пусто.

– Подох, бедолага, похоронил вчера. – Санчес вдруг улыбнулся. – И из-за такой ерунды вы пришли к трижды судимому рецидивисту? Как говаривал Константин Сергеевич Станиславский – не верю.

– И правильно. – Травиата Борисовна опустилась на стул. – И вы садитесь тоже.

Санчес подумал и улыбнулся ей как только мог искренне.

– Вы подозреваете меня? – наконец спросил он. – В чем, хотел бы я знать?

– У вас богатая криминальная биография, так? – утвердительно изрекла инспектор.

– Допустим, – пробормотал Санчес. – В России каждый автоматически становится преступником по факту рождения.

– В смысле?!

– У каждого человека есть грехи. Их, до полного излечения, врачуют трудом и молитвами, вот как я сейчас. – Санчес обернулся на бумажные иконки в углу и осенил себя крестом. – Хожу в церкву, замаливаю грехи, живу тихо, ни в чем не нуждаюсь, потому что хочу мало. В смысле – не виноват!

– Хорошо, – улыбнулась Травиата Борисовна, – но в нашем районе за последний месяц были ограблены, во-первых, интим-магазин, а во-вторых, двести шуб недавно украли у предпринимателя... Из гаража, между прочим.

– Бред какой. – Санчес вдруг обиделся. – Издеваетесь?.. Я же домушник.

– Домушник, значит? – Тут участковая плотоядно улыбнулась, на глазах превратившись из красавицы в мегеру. – Вы вспомните все-таки, где вы были в ночь с 28 на 29 августа, а также под утро – 12 сентября? Не помните?.. А хотите календарик? – предложила она и потянулась к портфелю, с которым пришла.

Санчес кивнул:

– Давайте... Дома, и снова дома, – наконец улыбнулся он, возвращая карманный календарь.

– Ну, допустим, – кивнула инспектор. – А вот вчера ночью где вы были?

– Я по ночам сплю, – терпеливо ответил Санчес. – А что было вчера, если не секрет, Травиата Борисовна? Кажется, есть такой спектакль «Травиата»?

– Опера есть, – сверкнув золотой фиксой, согласилась Дрозд. – А вы внимательный. Но, понимаете ли, Санчес, вчера ночью напротив вашего дома была ограблена пятая жена Кончаловского.

– Да вы что! Как забавно! – Санчес улыбнулся, прикрыв рот рукой. – Неужели пятая? И думают на меня, как всегда? Обидно. – Санчес перекрестился. – А я-то думал, у Кончаловского всего-то одна старуха-жена семидесяти юных лет, а у него их пять?

– Не ерничайте, – вспыхнула участковая. – Итак, где вы были прошлой ночью? Расскажите поминутно.

– А не скажете ли вы, что делала уважаемая мной пятая супруга Кончаловского в Капотне около моей трущобы?.. Кстати, могу угостить вас оладьями, хотите?

– Давайте, – неожиданно согласилась инспектор. – Я не против.

– Мигом. – Санчес вскочил и юркнул на кухню, а участковая проворно обыскала пиджак и брюки хозяина, висевшие на стуле. – Ого, – хладнокровно произнесла она, когда в комнату вернулся хозяин квартиры с тарелкой оладий. – Вкусные, умеете... Да вы повар!..

Латинский нос Санчеса засиял в ответ.

– Спасибо, – улыбнулся он. – Я рад, что вам понравилось. А вы мне кого-то напоминаете, я вас раньше мог видеть?..

– Да, конечно, могли. – Травиата Борисовна кивнула. – Вы мне тоже напоминаете одного шаромыжника.

Санчес перестал улыбаться.

– А что все-таки украли у пятой жены Кончаловского? – печально спросил он. – Просто интересно... как бывшему рецидивисту.

– Выдавили ветровое стекло у джипа и вырвали с мясом магнитолу. Всего лишь. А вы что подумали? – уминая оладьи, улыбнулась инспектор.

– Ну, подвески, кулоны там, перстни бриллиантовые. – Санчес показал зубы в неискренней улыбке. – Всего лишь магнитолу... Жидко!

Участковая инспектор молча жевала, глядя на две глубокие складки у рта вора Санчеса.

– Так вы ничего не хотите мне сказать? – вставая, спросила она. – Мне пора.

– Нет, – покачал головой Санчес. – А вы уже уходите, хотя... Можно вас спросить?

– Что именно? – с порога обернулась инспектор.

– Вы читали Лафонтена? – Санчес вздохнул и серьезно повторил: – Читали или нет, Травиата Борисовна?

– Что-что-что?.. – переспросила участковый инспектор Дрозд.

Внушающий доверие взгляд Санчеса никакого доверия ей отчего-то не внушал.

– У Лафонтена очень хорошо сказано про женские груди, – едва слышно выговорил Санчес и подмигнул.

– Неужели? – вспыхнула инспектор. – А не про мужские разве?..

– Про такие, как у вас. – Енотов с наигранным усилием отвел глаза от бюста Травиаты Борисовны.

Дрозд зарумянилась и споткнулась, выходя.

– Как я ее... – бормотал Санчес, закрывая дверь. – Будет обходить квартирку стороной!

Через полчаса Санчес спускался по лестнице вниз, он спешил.

– Не хлопочи лицом. Все будет, подожди только, – шепотом уговаривал он себя.

Санчес кивнул поднимающемуся по ступенькам мальчишке-соседу и фыркнул, проходя мимо квартиры №12, в которой жила симпатичная дама, которая так ни разу с ним и не поздоровалась.

Он вышел из подъезда, огляделся, поддел ногой чей-то окурок и по привычке засунул руку в карман, нащупывая алмаз... И внезапно остановился, словно налетел лбом на каменную стену! Черного бриллианта в кармане брюк не было. Не было...

– Ох, черт! – засунув руку в карман брюк глубже, он перестал дышать. В кармане вроде бы была дырочка, или он только что сам, пальцем проделал ее.

– Подожди-подожди, ведь ночью я сам клал его сюда, куда же он делся?..

– Санчес птицей взлетел на свой этаж и трясущимися руками стал открывать замок.

Хлопнув дверью, он приступил к поискам, рухнув на колени у стула, на котором несколько минут назад висели его брюки.

ДВЕ ПРОДУВНЫЕ БЕСТИИ

Ночью Изабеллу Ильиничну Мордахину, как всегда, разбудил скрежет ключа. С утра у нее болело сердце, и она легла пораньше. Днем сердце также болело, и перед тем, как лечь, она помолилась и попросила Бога отпустить ей грехи. И даже в полдень собралась умирать, то есть смирилась с неизбежным и неотвратимым, очень уж ей было плохо.

– Дунька, это ты?.. – крикнула Изабелла Ильинична, высвободив ухо, и, не дождавшись ответа, начала вставать потихоньку.

Внучка Дуня сидела на кухне в кресле и, ожидая закипания чайника, зевала во весь молодой накрашенный рот. На ней был костюм милиционерши из сериала «Дружок», в котором она снималась полгода назад.

– Привет, ба. – Внучка, зевнув, улыбнулась Изабелле Ильиничне и потрепала ее по руке. – Не соврали твои карты, нашелся бриллиант.

Изабелла Ильинична, держась за сердце, слушала...

– Правда, всю месячную зарплату на детектива угрохала, чтобы он этого жулика нашел, а бриллиант он в брюках прятал, представь? На стуле брюки висели, только он вышел, я их обыскала, как чувствовала, что он там! – Дуня разжала ладонь и показала черный, похожий на прозрачный уголек бриллиант.

– Дунечка, – прошелестела Изабелла Ильинична, роняя палку. – Ну-ка, дай-ка, я взгляну... Да, не Шмуль это был, раз про Полиандру выспрашивал... Не он ли Полиандру убил?

– Нет, бабуль, тетку Полиандру прикончил какой-то молодой хлыщ. Поймали его уже. А этот обычный вор-рецидивист! – Внучка обняла Изабеллу Ильиничну. – Две продувные бестии мы с тобой, скажи? Ты – нагадала, а я исполнила!

Тут бабка с внучкой посмеялись...

Изабелла Ильинична с наслаждением смотрела на смуглую, в мелких коричневых родинках шейку Дуни, она напоминала ей ее собственную шею в молодости. «Блестящие длинные локоны у нас передаются по наследству!» – с удовольствием отметила она.

Дуня поставила пустую чашку и, охнув, встала.

– В душ и спать, ба, ноги отваливаются! – пожаловалась она.

В кухне медленно тикали часы, а за окном шумел дождь. Старуха Мордахина смотрела на зонтик Дуни в углу и чихала раз за разом. На краешке стола, в фарфоровом блюдечке с коричневыми цаплями, лежала их фамильная драгоценность – черный бриллиант из кольца императрицы Елизаветы.

Женщины в роду Мордахиных, надо вам сказать, неизменно славились своей отчаянной смелостью.

ОТПУСТИЛО

Всю ночь Санчес обыскивал квартиру и подметал полы. В кармане брюк действительно обнаружилась прореха. Санчес зашил ее, но смириться с потерей бриллианта так и не смог.

Эта ночь, как она прошла? А как всякая ночь после потери...

– Я хочу своровать один раз и на всю жизнь – чтоб хватило и как отрезало! А то порой у меня деньги есть, а мне все равно воровать охота, словно меня черт ногой в спину толкает! – дословно вспомнил свою мольбу вор-рецидивист.

А утром... Он увидел в зеркале собственную круглую и заспанную рожу, когда брился. Стопроцентно счастливая физиономия смотрела на него из зеркала и саркастически ухмылялась.

– Отпустило, – вздохнул Санчес с великим облегчением и почувствовал, что правда – его отпустило...

На улице звенел трамвай, как металлическая городская цикада, а время летело кубарем... Он потерял бриллиант – и у него снова появился вкус к жизни, ведь для вора счастье – воровать! Его душа в конце концов оригинально выздоровела, и он снова стал похож на горячую вкусную котлетку, какую раздатчица аккуратно положила сверху макарон и подвинула в вашу сторону. Небольшой брюнет с ежиком подстриженных волос в стильной кепке и черных брюках. Он никогда не садился в метро, даже при наличии свободных мест, – ему всегда хотелось контролировать все. А сидя это сделать невозможно!..

Выйдя из подземки в центре города, Санчес закурил. Он долго глядел на старинные особнячки, в которых жили всякие старые перечницы и перцы, и предвкушал.

«Где он, мой бриллиант?.. Чью теперь согревает душу?»

ВЛАДЕЛЕЦ СЕТИ ПЛАТНЫХ ТУАЛЕТОВ

Шумный город шумел, а внутреннее спокойствие бабушки Домны передавалось ее внуку через взгляд. Максимилиан сегодня открывал два новых туалета в Центральном административном округе. Из обычных запущенных подвалов, выкупленных его фирмой, получились два уютных фирменных туалета с логотипом «Орхидеи» – розовым цветком над унитазом.

Бабушка Домна веселела на глазах, особенно когда Макс, интеллигентно улыбаясь, проговорил зажигательный минутный спич и на пару с мэром разрезал красную ленточку, которая загораживала проход в царство унитазов.

– Обустраивается Москва, обустраивается. Приобщаете народ к туалетной культуре. Хорошо задумано, вы – настоящий профессионал туалетного дела, Максимилиан Крымгиреевич, – пожал Максимилиану руку мэр. Затем опробовал белоснежный писсуар и был таков.

Новая кадровая политика «Орхидеи», наконец, дала свои плоды – прибыль по сравнению с прошлогодней увеличилась на 15%.

– Если не будешь щелкать клювом, уже через год станешь долларовым миллионером, Максимилиан, – рассуждал юрист Петр, когда они возвращались в офис в Центре инновации.

Бабушка Домна в это время вернулась домой – она неважно себя чувствовала. Был очень холодный октябрь.

– Сеть платных туалетов, – шептала под нос старушка, задумчиво глядя на растянутую майку Максимилиана и его безразмерные спортивные шаровары, лежащие на полу. – Надо же... Женился бы теперь на хорошей девушке. – Бабушка Домна поморщилась. – Внук ее вместе с юристом Петром вечерами пропадал в сауне с бассейном и караоке. – Хотя пусть погуляет, а то попадется какая-нибудь, а какая-нибудь нам, Хрусловым, не нужна! – вздохнула она и напялила на нос очки с красными веревочками.

Вот такая «философия» посещала временами старушку, пока она разглядывала свои руки, косясь одним глазом на икону.

ВСЕМ СТОЯТЬ НА МЕСТЕ!

– По земле гуляют человечки, а на небе сидят ангелы и боженька, – вздохнул Старый ангел, кутаясь в теплый плед и разглядывая Москву сверху. – Скоро улетаем.

В России шел октябрь. Ангелы расправляли крылья и ворчали:

– Не скоро еще, хотя все вроде уже сделали...

– Интересно, а что вы тут сидите?.. – послышался раздраженный голос сзади. Ангелы обернулись. Из люка храмовой крыши на них смотрела голова в милицейской фуражке. Забывчивый и Запальчивый архангелы испуганно сделали по шагу от люка, они находились к нему ближе остальных...

– Всем стоять на месте! – приказал милиционер и вылез на крышу. Из люка показалась еще одна голова в фуражке.

– Вы, кстати, кто?! – милиционеры стали спиной друг к другу. – Не двигаться, стрелять будем! Ничего себе, целых шесть человек... Ряженые, что ли? И почему на крыше лежат чьи-то крылья? Так, предъявите документы.

– А мы ангелы, – подслеповато щурясь, кашлянул в сторонку ангел Z. – Документы наши в космосе.

– Да, да, да... – подтвердили архангелы. – Они – ангелы, а мы – архангелы!

Милиционеры переглянулись.

– Ангелы и архангелы, а документы у них – где ?..

– В гостинице «Космос», говорят... А регистрация? – не растерялся третий милиционер очень незначительного роста. Он проклюнулся на крыше последним.

– Так, крылья забираем с собой и сами спускаемся вниз! – распорядился первый милиционер. – Поедем в гостиницу за вашими документами.

Ангелы, даже не подумав спорить, нахлобучили крылья и стали спускаться по винтовой лестнице через храмовый чердак вниз на улицу.

– Дай-ка я их сфотографирую, – проворчал второй милиционер, доставая телефон. – Ангелы, ну и клички... Черт, телефон сел, – присвистнул он, тщетно нажимая на кнопки. – Всю ночь заряжал, между прочим... Дела!

Чьи-то два серых крыла сиротливо лежали на краю крыши и были похожи на запасные, так как все ангелы и архангелы были уже в пристегнутых крыльях.

– Не толпитесь, – командовали милиционеры, загружая ангелов в оперативную зарешеченную машину. – И не наступайте друг другу на пятки! Ангелы и архангелы, – снисходительно посмеивались они.

У второго милиционера, когда он спустился, в руках были те самые запасные крылья, и он втиснулся с ними в кабину, едва поместившись. Крылья были пыльными и резко пахли потом и... почему-то розами.

– Все, поехали. К отделению вези, – велел водителю старший милиционер.

– Не в гостиницу? – удивился водитель.

– Нет.

Сзади, в зарешеченной части оперативной машины, сидели маленькие сутулые люди в пижамах. Они походили на детей со сколиозом и с крыльями за спиной. Их куда-то везли, был вечер, холодно. В Москве дуло...

У каждого ангела с собой был небольшой шерстяной плед для тепла, а на ногах одинаковые ботинки «Dr. Martens».

Сигаретный дым курящих оперативников быстро заполнял «Газель», и Старый ангел, у которого была астма, начал задыхаться. Ангел Z, взглянув на желтый циферблат командирских часов, мучительно зевал и достал карающий жезл...

Когда меньше чем через пять минут оперативная «Газель» завернула к РОВД и остановилась у служебного входа, милиционеры, оглянувшись, с изумлением обнаружили, что в машине... пусто.

– Мы никого не сажали в машину, ясно? – осмотревшись по сторонам, жестко сказал старший из них. – Нам предложат пройти психологическое освидетельствование, если мы вдруг расскажем об ангелах, – вздохнул он, закуривая.

– Почему это? – удивился водитель. – Я сам видел всех шестерых... Как же им удалось смыться, может, на светофоре, а? – Забравшись в зарешеченное отделение, водитель простукал полы и стены, а потом постучал кулаком по потолку. – Чудеса какие-то.

– Значит, никому ни слова!

– Может, снова поедем туда... На крышу храма? – предложил водитель.

Милиционеры переглянулись...

ИЗУМЛЕНИЕ НАЯВУ

Морозный и ясный день. Декабрь...

Наташа Тупицына стояла посреди Мадрида на Пласа-Майор и, задрав голову, с восторгом разглядывала балконы домов – все четыреста семьдесят семь непохожих друг на дружку рукотворных чуда.

– Балконы дома, у которого мы с вами стоим, в праздничные дни считались весьма престижными ложами, – скороговоркой частил пожилой испанский гид. – Впрочем, абсолютно все балконы, выходящие на площадь, загодя распределялись в зависимости от положения и финансовых возможностей зрителей! Пласа-Майор была самой первой площадью в Мадриде, где были оборудованы постоянные места для корриды, а до этого бои с быками проходили где придется...

Наташа, послушав еще недолго, отошла и присела на корточки, разглядывая и трогая рукой в перчатке промерзшую землю, по которой когда-то ходили испанцы, жившие четыреста лет назад... По Пласа-Майор летал декабрьский, пробирающий сквозняк, и замерзшая Наташа, отстав от группы, зашла погреться в ближайшее бистро.

Простые столы темного дерева с длинными скамьями под ними, такая же стойка и даже старый усатый бармен выглядели как артефакты из времен Сервантеса, ни больше и ни меньше... Наташа, не читая меню, заказала тортилью, бутерброд с горячей жареной колбасой и большую чашку кофе. К ней быстро подсел колоритный местный алкоголик, и они оживленно поболтали на смеси тарабарского, при этом отлично поняв друг друга.

Громкая гитарная музыка сменилась затишьем, а мужские голоса в облаках сигаретного дыма звучали почти так же органично, как шум в русской пивной где-нибудь на краю Моршанска...

Наташа сидела бы в бистро еще час, если б не зазвонил телефон... Она долго искала его на дне сумочки, выйдя в туалет – иначе не услышала бы ничего... И все-таки не стала отвечать, потому что номер не определялся, и вернулась за свой столик. Она порой уставала отвечать на звонки.

«Что бы ни случилось, я пишу роман за романом или повесть за повестью. Что бы ни случилось! Хотя я и знаю, что 1 000 001 писатель на земле, и не факт, что меня напечатают, и не факт, что заплатят, и не факт – много чего еще... Почему люди придумывают нечто большее, чем стеклянная реальность? Почему я из этих странных, придумывающих другую жизнь людей?.. Ведь был же какой-то миг на Земле одних лишь документальных сказаний и наскальных рисунков?.. Да, был, но не больше секунды, хотя документальное отражение событий ничуть не хуже выдумки. Неужели люди изначально мечтатели и вруны?.. Я не верю в обезьянье царство, все было совсем не так. Однажды в галактике Ста собак, на планете Трех Серых Кошек, произошел переворот, и всех „врунов-мечтателей“ отловили мышеловками и посадили в тридцать три межгалактических примуса. И до Земли через сто собачьих лет долетел лишь один примус с одичавшими и обросшими „врунами“, так все и началось...» Наташа допила кофе и огляделась.

Неподалеку кружилась пожилая пара – он и она в светлых костюмах. По виду, немецкие туристы. «Быстро все проходит, и ты уже находишься в будущем, и уже нельзя обратиться к тем, с кем говорил в прошлом. Все слова остались там. Быстро все проходит... Все в прошлом. А будущее сейчас – это вершина горы перед тобой. А ты висишь и цепляешься за склон, помогая себе руками и ногами... Хотя в стороне рядом – фуникулер, а с другого горба горы – ступеньки в камне, по которым можно легко подняться, время от времени отдыхая... А ты все висишь».

Наташа не выпустила из памяти, как упала перед иконой на колени и попросила себе – нескромной судьбы. Просьба так и звучала: « Я прошу себе нескромной судьбы, если можно, Господи... И чтобы меня любили чуть-чуть больше, чем сейчас...»

– А навсегда – это лишь тридцать-сорок лет... Ну, или пятьдесят-шестьдесят, максимум, – проворчала Наташа, снова очутившись на продуваемой ледяным ветром площади. И вспомнила вдруг, как во время той бури вытащила главного редактора издательства «Павлин» из ямы, в которую провалился его автомобиль.

Снова замерцал телефон сквозь пластиковый карман сумки. В этот раз звонил Коркия.

– Наташа, ну как отдых?.. Могу тебя порадовать – твоя «Кошачья душонка» признана критиками самой глупой и бездарной книгой на выставке интеллектуальной литературы в ЦДХ!

У Наташи екнуло сердце.

– Моя – самая глупая? – переспросила она. – А почему? Что они говорят про «Кошачью душонку»?!

– Много чего говорят, Наташа. Я не стал запоминать. – Коркия помолчал. – Я вот тут хотел спросить...

– Да, – упавшим голосом сказала Наташа.

– А не можешь ли ты писать еще глупей, Наташа. Тогда успех будет феноменальным, – тихо спросил издатель. – Наташа, ну что ты молчишь, не молчи, я начинаю беспокоиться!

– Могу, могу. Глупей могу, – машинально ответила Наташа, – а зачем?

– Твои первые пять книг расхватывают, как горячие пирожки, а с остальными пятью, которые мы уже отредактировали, снова работают редакторы, возвращая обратно твою природную глупость, которая, как ни странно... поразительно мудра! Ты, надеюсь, не будешь возражать? – Коркия вздохнул. – Я бы согласился на твоем месте!

– А это очень нужно? – Наташа, открыв первую попавшуюся дверь, вошла в подъезд незнакомого дома, чтобы спрятаться от ветра. – Ну, возвращать мою глупость обязательно?

– «Нужно» – совсем не то слово, Наташа. Глупость, к твоему сведению, продается миллионными тиражами, – задумчиво и едва слышно бормотал издатель. – Слышишь?.. И я еще раз хочу поздравить тебя. Это добрый знак, поверь, быть самой глупой писательницей России. Почти то же самое, что быть Джорджем Бушем на другой стороне Земли. Отдыхай как следует и принимайся за свой одиннадцатый, самый глупый, надеюсь, и самый бессмысленный роман... Договорились?

– Договорились. – Наташа разглядывала морщинистую, темную стену подъезда, в котором спряталась. – У меня в голове как раз необычайно пусто, Гиви Карлович... И мне очень нравится Мадрид! – призналась она.

– Мадрид – мой самый любимый город... Пристрастие кутаться в меха не появилось еще, Наташа? – напоследок осторожно осведомился издатель.

В это время с улицы в подъезд втиснулся пожилой испанец с пакетами из супермаркета и подозрительно уставился на Наташу.

– Еще нет, хожу в своем пуховике. – Наташа сделала попытку рассмеяться и вышла на улицу. – Я еще немножко погощу в Мадриде, Гиви Карлович, – простилась она. – Спасибо вам за звонок!

– Не грусти. Надеюсь, я тебя обрадовал, – попрощался с ней издатель.

На площади уже горела яркая вечерняя иллюминация, и Наташа снова стремительно прошла ее насквозь, выхватывая глазами литые балконные кружева – идти в отель ей расхотелось совершенно.

Мимо, выстукивая палками, шли твердолобые на вид испанские старики, гуляли женщины в черном и бегали звонкие дети в разноцветных шарфах... Наташа втянула живот и пошла быстрей по улице, ведущей в сторону вокзала Чамартин, она уже очень устала, но внезапно ей захотелось продлить очарование этого дня, который скоро закончится. По пути ей попался ресторанчик, похожий на кубышку денег, и она не стала долго уговаривать себя, а зашла и просидела в нем до самой ночи, заказав рыбное ассорти с белым вином.

– А скажите мне, дорогой Фернандо, – спрашивала Наташа весь вечер у официанта. – Правда ли, что испанцы самые любвеобильные жеребцы?..

– Правда, Наташа, но вам больше не следует пить вина, – улыбаясь, говорил Фернандо, очень старый русскоговорящий официант с молодыми глазами испанского коня.

Музыкальный автомат в углу будет исполнять все танго, какие только есть на свете, и почему-то болела голова, то ли от сангрии, то ли от кофе, то ли от взглядов. А скорей всего от шуршащего танго из поскрипывающего музыкального автомата.

«Как же грустно поют старые мужчины, особенно когда солирует немолодой певец, и ему порой не хватает голоса, и он начинает говорить, а не петь... Брутальный негромкий мужской тембр идет откуда-то из живота. Певец не спеша рассказывает о море, переплетениях рук, ночных потасовках и грубой одежде. Об осени в душе и любви... И всегда обрывает песню на очень высокой ноте...»

Наташа почти бежала к отелю по пустынной замерзшей улице. За ней давно кто-то шел и уже почти догонял ее.

«А жизнь-то абсурднее любого романа, – думала Наташа, еще прибавляя шаг, человек за ее спиной внушал ей страх. – Ведь то, что случается с нами каждый божий день, невозможно придумать самому изощренному фантасту; и если в романе тебе хоть что-то объяснят в конце, в жизни часто ответы мы придумываем сами!»

Наташа уже бежала по замерзшей брусчатке и слышала тяжелое дыхание и лающий мужской кашель за своей спиной... Человек ее настигал.

– Ты – черная кошка в темной комнате, Наташа, – сказал ей на прощание муж, когда Наташа собралась на неделю в Мадрид.

«Что хочет этот замшелый человек от меня?..» – подумала Наташа про мужа, впрочем, добродушно.

– Я вернусь через неделю, – пожала плечами она. – Я устала от этой хрущобы.

– Не жалуйся потом! – Супруг отвернулся.

В доме было чисто и уютно.

«Я уже привыкла, что пишу книжки, вот разбуди меня в шесть утра, дай по голове веником и спроси вкрадчиво: „Ты кто ваще, а? Чего тут лежишь?“ И я, как третьеклассница, отчеканю: „Я пишу романы, отстаньте, дайте поспать!“ А сегодня ночью мне приснилось, что я сделала несколько сильных последних выдохов и жизнь покинула меня вместе с дыханием и вышла из моего тела. Я опустилась грудью на какие-то носилки и легла на них. И я видела свое тело на этих носилках – оно было обычное, даже приятное на вид, но безжизненное. Такая розовая женская тушка – с попой, грудью, белыми ляжками и запрокинутым лицом. Я видела, потому что последний выдох вышел из меня и оказался – в другой мне, стоящей неподалеку. Я снова жила, жизнь не прерывалась ни на миг, и я была человеком, и мне было интересно смотреть на себя прежнюю, я просто не могла отвести какое-то время глаз от себя, той. Я с ней прощалась с чувством облегчения – душевного и телесного. Как-то все хорошо и спокойно было, хотя в это трудно поверить, если вы не испытали этого перехода из себя прежней – в себя теперешнюю...»

Человек догнал ее и грубо развернул к себе. Наташа, едва удержавшись на ногах, громко выкрикнула по-русски:

– Вы кто?.. Полиция!!!

Март. Халкидики. Греция.

Низкий дом с оранжевой кровлей. Наташа посмотрела на себя в зеркало и не узнала. Она сидела в низком кресле на веранде и смотрела, как мимо, отражаясь в воде маленького бассейна, бегут облака.

«Сегодня было так тихо в саду, словно мир вокруг – одна большая теплая комната, небо было низкое, без ветерка... Я помню отчетливо, когда случилось счастье... Оно догнало меня, кашляющее и сердитое, в самом темном переулке Мадрида, вблизи от вокзала Чамартин.

А больше я вам ничего не скажу».

НА ТОЙ ЖЕ КРЫШЕ

Ангелы обыденно перемещались во времени по нескольку раз в день. Этого от них требовала раздача счастья...

Была ночь, а ангелы уже больше часа травили анекдоты на тему рая и ада.

– «А вы, кстати, кто?» – передразнил милиционера ангел Z. – О титуле земного ангела этот страж порядка, похоже, и не слыхивал!

– Откуда? – обронил Молодой ангел. – Помыться бы.

– Помыться не мешает, – начал вытрясать крылья Старый ангел. – Даже если у нас космическая красота, все равно помыться не мешает! Ну, хоть кто-нибудь из них выглядит счастливым, а? – оглянулся он на ангела Z. – Погляди там.

Звеньевой ангел кивнул, включая лэптоп.

– Пес Боеприпас умер еще вчера и был весьма счастлив, что хозяин женился, – поморщился он, погасив первое электронное письмо.

– Умер? – обернулись ангелы. – Этот невероятный пес умер? Да ты что?..

– Машина сбила, моментально попал в собачий рай. – Ангел Z пожал крыльями и напомнил: – Мы, ангелы, бесстрастны. Забыли, что ли?

Ангелы притихли и не смотрели друг на друга какое-то время.

– Он ничего не почувствовал, кроме мгновенной боли и полета. Ну не хмурьтесь, – вздохнул ангел Z.

– А вор... все ворует? – через минуту поинтересовался Молодой ангел.

– Вор все ворует, – согласился, не глядя в лэптоп, ангел Z. – Да.

– Дело техники...

– А Наташа Тупицына?

– Пишет и любит.

– А Кира?..

– Беременна.

– Тройней?..

– Вроде бы тройней. – Ангел Z попытался открыть файл «Гореславская». – Не открывается, а если вот так, – закусил губу он.

А на небе между святыми шел разговор.

– Вот, ты, Иона, сколько счастья раздал, а разве счастливы люди? – ехидно осведомился седенький Николай-угодник у толстощекого Ионы – Счастья Лучезарного.

Святой Петр ревностно слушал перебранку и постукивал посохом по мягкому облаку, на котором сидел.

– Прекращайте делать зло, прекращайте!.. Оно вернется к вам обратно в десятикратном размере, – наклонившись поближе к земле, скороговоркой выпалил он и перекрестил всех людей, кто был внизу под облаком.

– А с чего ты взял, что вернется?.. – донесся с земли удивленный ехидный голос. – Пугаете все, дедушки?..

– На вас уже страшно смотреть! – выпалил Петр. – Страшно...

– Чего это страшно, чего это страшно-то? – проворчал из ада черт, высунувшись по пояс. – И ни разу не страшно!

– Страшно, страшно. – Петр вскочил, размахивая посохом, и снова сел.

– Прикиньте, ведь счастье по-любому раздавать нельзя, – разозлился черт. – Вносите дезориентацию в необразованные человеческие массы своими наркотическими впрыскиваниями!

– Можно, можно!.. – синхронно не согласилась с чертом тройка святых – Иона, Петр и Николай.

– Да, кстати, взгляните, это не к вам ли гость?.. – хмыкнул черт. – Не все удостоверены, я его к вам послал!

Святые огляделись – на облаке рядом с ними сидел какой-то закопченный огарок, и по лицу его медленно текли кусочки слез.

– А кто это?.. – пробормотал святой Петр, вглядываясь.

– Заблудшая душа, не успели ей счастья дать, – пригляделся святой Иона.

– А должны были? – хлопнул по ляжкам азартный святой Николай.

– Обещались. А может?.. – Иона приподнялся, а заблудшая душа заплакала еще пуще. – Нет, лучше не надо, – насквозь видя заблудшую душу, вдруг сказал Иона. – Пусть лучше Петр возьмет ее сразу в рай.

– Вот так всегда, – поставил точку в их разговоре черт. – Знал бы, не посылал. Мне растопки не хватает! – внезапно вспомнил он.

А на крыше храма было уже пусто, лишь на краю лежали забытые два комплекта поношенных крыльев, хоть надевай и лети!

БАТЮШКИ

Статный батюшка Михаил и утомленный игумен Герман вышли из офиса, рабочий день закончился, и они решали, где им отдохнуть... Батюшки повздыхали и пошли пешком, не торопясь, хотя было довольно поздно и промозгло. Оживленно болтая, они спустились в метро и вышли на нужной станции. Мимо прошла рота новобранцев, и батюшки осенили их крестами.

– Станем мы стариками, смешными, седыми, тощими, и будет нас качать от ветра, и нацепим мы очки на веревочках, чтоб не слетали с ушей... Будем пить чаек вприкуску с кашкой, Миша.. С родными или одни в квартирах с пыльными стеклами. До стекол ли?.. Засыпая, будем перелистывать дни жизни с горькими обидами. И что было обидно вчера, покажется счастьем лет через ... дцать, – бормотал себе под нос старенький игумен, выходя из метро. – Не знаешь, Миша, отчего я старости не чую? А ведь стар я, куда уж старей?

– Не знаю, батюшка Герман, – отозвался тот, и они свернули к ресторану.

– Икона из святого места «Счастье Лучезарное», помнишь ли? – отдавая в гардероб пальто, вздыхал игумен. – Как со счастьем-то, получили его, кто просил?

– Получили вроде. – Батюшки причесались у большого зеркала и прошли в уютный зал ресторанчика «Обломов».

Оба заказали морские гребешки в сладком соусе и оладьи из кабачков.

– А скоро, Миша, будет у нас с тобой что-то получше, чем аудит, – обрадовал отца Михаила игумен. – Переводят нас с тобой в Черногорию, в храм, ближе к весне. – У отца Германа при слове «храм» расплылось в улыбке старенькое хитрое лицо, а отец Михаил, зардевшись, осенил себя крестом.

– Хорошо-то как, а то засиделся я в Москве, – обрадовался он.

– Что для одних морока – для других мечта, – проворчал отец Герман, вздыхая. – Я ведь тоже к Ионе счастья ходил-просил...

– Да и я, – кивнул отец Михаил. – Исполняются мечты-то.

ПОЧАЩЕ СМОТРИТЕ НА НЕБО

Никто не предполагал, что в ту ночь в Москве пойдет дождь, а он взял и пошел, и, хотя был самый настоящий декабрь, дождь был теплым и летним, как губы жеребенка. И на улице все было мокрым, все-все – ветер, дыхание, люди и дома... И к тому же из Москвы в ту ночь улетали ангелы.

– Почему такое странное исполнение желаний? Объясните! Жду.

Проверяющий с неба состроил хмурую мину с экрана лэптопа.

– Из того, что есть и было, возможно сделать лишь реальное счастье, – ответил Молодой ангел, наморщив лоб.

Ангелы сидели на крыше храма, свесив длинные крылья. Они зевали и готовились к долговременному перелету. Завтрашняя метеосводка могла задержать их еще на пару дней.

– Всем досталось его счастье?.. – бормотал ангел Z, гася файл за файлом в своем лэптопе. – Ну что?.. Что?..

Ангелы подозрительно долго молчали.

– Чужое счастье, как чужие ботинки – бесполезная и глупая вещь. – Ангел Z снял золотой нимб и задумчиво поглядел на него. – Так всем или не всем?

– Иногда чужое – лучше, чем свое! – одним духом сказал кто-то из ангелов.

– Не знаю таких примеров, – строго парировал ангел Z, узнав голос Молодого ангела.

Свинцовое небо прояснилось. Ангелы взлетели и через несколько секунд стали похожими на птиц.

– Счастье мимо... Не все смогли удержать свое счастье, – улетая из России, приговаривали ангелы...

Улетали, раздав всем счастье, и до следующего раза, о котором пока не было и речи. Каждый, кому оно досталось, сидел со своим счастьем и разглядывал его и так и этак, вертел, прикладывал к себе, как отрез золотой парчи, пробовал на зуб, лизал, прижимал к сердцу, хохотал и хмурился. Ведь мечта и реальность оказываются всегда чуть-чуть иными, но это ничего... ничего... ничего!

А ангелы, покидая Россию, выхватывали глазами и запоминали все, что им в последние секунды попадалось на глаза... Последним было чье-то окно на чердаке и человек в нем, смотревший на звезды.

– Почаще глядите на небо.

– Куда?

– На небо, – обернулся человек.

– Куда-куда?

– На небо! На небо! На небо!

Content

Светлана Борминская
ВЫ ПРОСИЛИ НЕСКРОМНОЙ СУДЬБЫ? ИЛИ РУССКИЙ ФАТУМ

УЛИЦА ЦАНДЕРА

НАТАША

МАКСИМИЛИАН

НАУМ КРАСАВИЦЫН

ПРОСТО АНГЕЛЫ

ВОР

ЛУПА

МОЙ ТОРМОЗНОЙ ПУТЬ

АКИМЫЧ ПО ПРОЗВИЩУ «КАТАФАЛК»

ПЕРЕСТАНЬ СТРОИТЬ РОЖИ

ТАБУ ДЛЯ ЛУЗЕРА

ЖДУ ЗАМУЖЕСТВА

БОЕПРИПАС

СЧАСТЬЕ – ПРЕДСКАЗУЕМЫЙ РЕЗУЛЬТАТ?

АНГЕЛЫ

СЕМЕЙНАЯ ДЫРА

МАКСИМИЛИАН

ВМЕСТЕ С АНГЕЛАМИ

СЛУХИ О ВОЛШЕБСТВЕ

ПРО ДВОЙНИКА

МЕСЯЦ НА РАЗДУМЬЯ

ЧАС ИКС

«КРЮЧИТ»

ВЫ ПРОСИЛИ НЕСКРОМНОЙ СУДЬБЫ?

«КРЮЧИТ-2»

ТРУП

НОЧНАЯ РАДУГА

САМОЗАБВЕННАЯ ДУРА

БОЛЕЕТ ПАРУС ОДИНОКИЙ

ПОКЕР-ШМОКЕР

ТО-СЕ

НЕ СУЙ СВОЙ НОС!

ЖИЗНЬ, ЗЛОСТЬ И ИГРА

МОН АМИ БОГ

ОЧИСТИ СПИСОК НЕДАВНИХ СТРАНИЦ

СЕТЬ ПЛАТНЫХ ТУАЛЕТОВ

ДОРОГАЯ ЛИПУЧКИНА

«ГДЕ-ТО В ГОРАХ МОНТАНЫ...»

КОМПАНЬОНЫ

МАЙКОПСКАЯ

ДВОРНИК СИНЯКОВ, МИХАИЛ АЛЕКСЕЕВИЧ

НОСКИ ЛЮБИМОГО НЕ ПАХНУТ

ОПАСНОСТЬ НИКУДА НЕ УШЛА

МОСКОВСКИЕ ГОРЕМЫКИ

НОКТЮРН С ДОЖДЕМ И ХУЛИГАНОМ

«ТИК-ТАК ХОДИКИ, ПРОЛЕТАЮТ ГОДИКИ...»

СЧАСТЬЕ ДЛЯ...

ВЕЧЕР ВЫХОДНОГО ДНЯ

КОВАРНАЯ МАЛОЛЕТКА

НУ РАЗВЕ ОН ПОХОЖ НА ПРИЛИЧНОГО МУЖЧИНУ?

ВРЕМЯ ДЕБИЛОИДОВ

«ОРХИДЕЯ»

СЛАДКИЙ СОН И СУРОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ

А Я ЗОЛУШЕК ЛЮБИЛ

ТОТ, КТО ПОДЕРЖИТ ЕГО, СТАНЕТ СЧАСТЛИВЫМ

ЗВЕЗДЫ ИСЧЕЗАЮТ, КОГДА ПОЯВЛЯЮТСЯ ПРОЖЕКТОРА

СЧАСТЬЕ – ПРЕДСКАЗУЕМЫЙ РЕЗУЛЬТАТ

СВЕДУ С УМА ПРАКТИЧЕСКИ ЛЮБУЮ!

ГОЛ В СВОИ ВОРОТА

ГЕЙ-БАР «МАРУСЯ»

ВОЛШЕБНЫЙ КЛОУН ПАГО

ПРОСЬБА ОТ СОБАКИ

НЕ КИПЕШУЙТЕ ТОЛЬКО!

ИЗВИНИТЕ, Я СПЕШУ

ОХ, ЧЕРТ!

ДВЕ ПРОДУВНЫЕ БЕСТИИ

ОТПУСТИЛО

ВЛАДЕЛЕЦ СЕТИ ПЛАТНЫХ ТУАЛЕТОВ

ВСЕМ СТОЯТЬ НА МЕСТЕ!

ИЗУМЛЕНИЕ НАЯВУ

НА ТОЙ ЖЕ КРЫШЕ

БАТЮШКИ

ПОЧАЩЕ СМОТРИТЕ НА НЕБО