Анастасия ДРОБИНА

КОРОЛЬ-ОДИНОЧКА

КОРОЛЬ-ОДИНОЧКА

В большой комнате горела лампа. Слабый свет не справлялся с темнотой и терялся на тяжелых портьерах и старинной бронзе светильников, стоящих по углам. На столе стояли тарелки с остатками ужина и бутылка вина, уже почти пустая. Из распахнутого в сад окна тянуло сыростью. По крыше стучал дождь. За столом сидели двое, и неторопливая беседа, лишь изредка прерываемая поднятием стакана со словами: «За твое здоровье, дорогой…» – длилась уже около часа.

Хозяин дома взглянул на окно. Вежливым и одновременно властным жестом прервал речь своего собеседника:

– Извини, Граф. Не трудно будет?..

Тот кивнул, не спеша встал, закрыл створки. Зеленая лампа осветила его грубые скулы, тяжелые веки, сросшиеся на переносице брови. Волосы черными крутыми кольцами падали на низкий лоб. Массивная нижняя челюсть придавала лицу угрожающее выражение.

– Спасибо. Садись. Валя, еще вина!

Неслышно вошла жена хозяина – пожилая, еще красивая цыганка с гладко уложенными волосами. Поставив на стол новую бутылку, начала собирать грязную посуду. Граф тронул ее полную руку, улыбнулся, блеснув зубами. Улыбка смягчила его черты. Сразу стало заметно, что ему не больше тридцати.

– Посиди с нами, тетя Валя.

– Спасибо, в другой раз, – с усмешкой отказалась женщина. – Ваши дела мужские. Пей, ешь, дорогой. Ночевать останешься?

Граф покачал головой, тяжело, обоими локтями оперся на столешницу. Когда Валя, взяв поднос, ушла из комнаты, он поднял глаза.

– Товар уже в Одессе. Мне что – прямо завтра лететь?

– Зачем тянуть? – хозяин, казалось, не заметил досады в его голосе. – Не беспокойся. На свою свадьбу успеешь.

Граф усмехнулся. Отпил из бокала.

– Слушай, Белаш… Зачем тебе этот гаджо [1]? Не боишься, что обдурит? Деньги все-таки большие.

– По-моему, это ты его ко мне привел.

– Ну, я… Так это когда было!

– Кто говорил, что он всю Одессу держит? Кто говорил, что Король в порту хозяин?

– И не отказываюсь, держит. А тебе обязательно через море получать? Мои люди давно поездами прямо из Бишкека возят – ни одна цыганка еще не попалась.

– У Короля тоже не попадаются. Сколько лет вместе работаем – все в порядке было. Вы что, с ним поссорились?

– С чего? Нам делить нечего. Только знаешь, что моя бабка говорила? Ром – мэк ромэнца, гаджо – мэк гаджэнца [2].

– Мой отец тоже так говорил. Посмотрим. А пока лети в Одессу. Получи товар – и женись спокойно. Девочку я знаю?

Граф молча кивнул. Чуть погодя встал из-за стола.

– Поеду.

– Ступай. Матери поклонись от нас. Скажи – на свадьбе увидимся.

Когда за Графом закрылась дверь, Белаш некоторое время сидел неподвижно. Его отяжелевшая, грузная фигура заполняла собой все кресло, отбрасывая на паркет бесформенную тень. Свет лампы застыл в немигающих черных глазах. Казалось, мужчина чего-то ждет.

Когда под окном мокро прошелестели шины, Белаш повернул голову. Вполголоса позвал:

– Мария…

Тяжелая портьера качнулась. Из-за нее бесшумно, словно привидение, вышла молодая цыганка в шелковом брючном костюме. Ее черные волосы, собранные в хвост, густыми прядями падали на плечи. Подойдя к столу, она вытащила сигарету из лежащей на скатерти пачки, закурила, несколько раз с силой затянулась. Тонкие, унизанные перстнями пальцы Марии дрожали.

– Значит, женится… – пробормотала тихо, без злости. – Вот дерьмо…

– Поверила теперь?

– Девочку жаль, како [3]. Будет мучить, как меня.

Белаш, не отвечая, смотрел в окно. Молчала и Мария, машинально затягиваясь и стряхивая пепел в бокал на столе. Она не была красивой: слишком крупные губы, большой нос с горбинкой, по-мужски широкие брови. Близко посаженные черные глаза, не моргая, смотрели в пол.

– И не боишься с ним дела делать?! – вдруг взорвалась она, хлопнув ладонью по столу. Белаш медленно поднял голову.

– Бояться – мне?

– Тебе! Тебе! – широкие ноздри Марии раздулись, она всем телом подалась вперед. – Думаешь, ему верить можно? Хоть на полкопейки? Ты послушай, что про него цыгане говорят! С русскими знаться – это как? По кабакам шляться?! С чужими женами спать – это как?! И с его-то рожей, дэвлалэ [4]!.. Страшнее смертного часа!

– Не кричи. Дети спят.

– Не кричу! – Мария села на подлокотник кресла, стиснула ладонями виски. Уже успокаиваясь, спросила: – А кто этот Король?

Белаш усмехнулся краем губ.

– Между прочим, твой родственник.

– Ка-а-ак?..

– Твой брат, Славка, жену взял в этом году? Девочка – из Одессы, сестра Короля.

– Король же гаджо!

– Девочка тоже… наполовину. Ты не знала?

– Да, Славка что-то говорил… – Мария умолкла на полуслове. Белаш положил ладонь на ее пальцы.

– Ты так и живешь одна? Нехорошо, ты – женщина молодая… Не хочешь к нам переехать? Валя рада будет.

– Позорить твою семью? – не поднимая глаз, усмехнулась Мария.

– О чем ты…

– А ты не знаешь, что я шлюха? – снова вспылила она. – Не знаешь? Граф тебе не говорил?

– Ты знаешь, что я в это никогда не поверю.

– Почему же Граф еще живой?

Белаш промолчал. Чуть погодя поманил Марию пальцем:

– Подойди-ка.

Женщина непонимающе взглянула на него. Медленно подошла. Белаш тяжело поднялся. Взяв Марию за плечо, развернул к свету, откинул ее густые, иссиня-черные волосы. Коснулся пальцем красного пятна у самой ключицы.

– У тебя есть мужчина?

Мария вспыхнула. Вырвалась, метнулась к стене. Белаш молча налил себе вина, отпил несколько глотков. Мария, сощурившись, следила за его неторопливыми движениями. Несколько раз она порывалась что-то сказать, но, не решаясь, закусывала губы.

– Ты останешься ночевать? – осведомился Белаш. – Валя постелит тебе с детьми. Ночью на машине, в дождь – зачем?..

– Подожди! Како! Ты же не знаешь… Это же… – Мария отвернулась к окну, обхватила плечи руками. – Это же он… Он.

Несколько секунд в комнате царило молчание.

– Граф? – тихо, не скрывая изумления, спросил Белаш. – Он бывает у тебя?

Не ответив, Мария кинулась за дверь. Быстрые шаги прошлепали под окном. Пискнула сигнализация, хлопнула дверца, взвизгнули покрышки. Тишина.

Все-таки как она похожа на Терезу!.. Белаш прикрыл глаза, вспоминая покойницу-сестру: высокую, темнолицую, никогда не улыбающуюся. От ее огромных неласковых глаз молодые цыгане теряли разум; сватов начали засылать, когда Терезе не исполнилось и четырнадцати. И не только в ее красоте было дело: любому льстило породниться с их знаменитым родом. Отец умер рано, и главой семьи стал Белаш, старший сын. Тереза не спешила замуж. Белаш не хотел принуждать сестру. Тем больнее оказался для него ее выбор. Петька Рогожин, артист. Поляко [5]. Пьяница. Что могло быть позорнее? И какое это дело для мужчины – каблуками зарабатывать гроши на подмостках? Петька и сам понимал, что ему не светит, и благоразумно не явился с официальным сватовством. Тереза решила все сама и умчалась с этим голоштанником на его разваливающихся «Жигулях».

Ни тогда, ни после Белаш не упрекал сестру: что пользы жалеть об уже сделанном? Ни слова недовольства не услышал и ее муж, хотя Белаш едва удержал младших братьев от расправы над «оборванцем». В глубине души он надеялся, что Тереза быстро одумается и вернется домой. Что Петька мог ей дать? Зарплату в шестьдесят рублей? Шефские концерты? Комнату в коммуналке и тоненькую золотую цепочку на шею? Белаш надеялся, что сестра будет гадать и хотя бы этим обеспечит свою семью, но Тереза, к изумлению всех, пошла за мужем на сцену.

Белаш знал, что такое работа в ансамбле. Вечные дороги, тряска в разбитых автобусах, деревянные подмостки сельских клубов и открытые площадки в парках, скандалы с администрацией, нищета. Пять рублей за концерт. Зависть и сплетни за спиной – не дай бог сплясать или спеть лучше кого-то. И его сестра, его Тереза пошла в эту жизнь. Но ни разу Белаш не слышал от нее жалобы. Она приезжала в гости в единственном шелковом платье, высоко держала голову, отмахивалась от охов и вздохов матери. До Белаша доходили слухи о том, что Петька погуливает, подолгу не бывает дома, спускает деньги на ипподроме. Он пробовал допытаться у сестры – правда ли это? Та пожимала плечами:

«Тебя обманули. Слава богу, хорошо живем».

Без малого десять лет он слышал от нее эту фразу.

Тереза умерла молодой, родив лишь двоих детей, не дожив и до двадцати семи. Только там, в больнице, Белаш узнал о ее болезни. У Терезы был порок сердца. Ей нельзя было переутомляться. Ей нельзя было рожать Славку. Ей ни в коем случае нельзя было танцевать. Все это рассказала Белашу пожилая суровая докторша:

«О чем вы думали? Какая сцена?! Вы в своем уме, молодые люди? С этим ей дома надо было сидеть и носки вязать!»

Он молчал. Что тут можно было ответить – что он, старший брат, даже не догадывался ни о чем?

К умирающей пустили одних мужчин – на этом настоял Белаш. Тереза всю жизнь ненавидела бабьи истерики. Петька сидел на полу у ее койки, настороженно смотрел на набившихся в палату братьев жены. Никто из них не заговорил с ним. Лицо Терезы на больничной подушке казалось высохшей маской. Воспаленные глаза остановились на старшем брате.

«Белаш…»

«Я слушаю тебя».

«Не отдавай ему детей».

Он сперва подумал – ослышался. Отстранив Петьку, встал на колени рядом с больничной койкой, наклонился к сестре:

«Что ты сказала?»

«Возьми детей. Не отдавай ему. Поклянись…»

Белаш думал лишь несколько секунд.

«Клянусь».

Она умолкла, закрыв глаза. Случайно Белаш взглянул на Петьку. Такого ужаса на человеческом лице он не видел никогда. Ужаса и облегчения – когда Петька понял, что жена больше ничего не скажет. Белаш так и не узнал, что происходило между ними в эти десять лет. Расспрашивать Петьку не хотелось: Терезу было уже не вернуть. На похоронах он сказал зятю:

«Детям у нас будет лучше. А ты уезжай».

По физиономии Петьки было видно, что он не ожидал так дешево отделаться. Больше Белаш никогда его не видел.

Марии, старшей, было тогда девять, и все говорили: вылитая мать. Ее и Славкино детство прошло за кулисами, и Белаш, еще надеявшийся выбить из их голов сцену, быстро понял: не выйдет. Девчонка уже умела плясать «венгерку», распевать «Очи черные» и делать реверансы. С ее шестилетним братом было не легче: если по дому разносился дикий рев, это означало лишь одно: у Славки отобрали гитару. Утешаться можно было лишь тем, что дети действительно были талантливы. И когда подросшая Мария объявила, что хочет работать в ансамбле, Белаш скрыл недовольство и заставил замолчать родню. Отныне он мог только помогать племянникам – и делал все, что было в его силах.

Марию тоже рано начали сватать, и Белаш, до этого успешно выдавший замуж четверых собственных дочерей, не думал, что с ней могут быть проблемы. Первая достойная, на его взгляд, партия появилась, когда Марии было пятнадцать. В их дом приехали гости – дальние родственники из Молдавии. Тогда еще называлась спекуляцией и преследовалась самая невинная перепродажа вещей и косметики, но эти молдаване были удачливы: золотые серьги у их жен свисали до плеч. Вечером собралось большое застолье. Марию, торопившуюся на концерт, удержали дома, заставили петь. Она покорилась лишь из уважения к дяде.

«Ай, да не вечерняя…» – выводила Мария, не поднимая ресниц, дрожа от ярости. У молодого парня, напротив, медленно раскрылись глаза и рот. На следующий день он прислал родителей – сватать.

Впоследствии Белаш благодарил бога за то, что не дал слова сразу, в самых изысканных выражениях попросив разрешения подумать. Вечером он пришел в спальню племянницы. Мария вертелась перед зеркалом, примеряя новый костюм – пунцовую гору оборок, блесток и шелка. Двенадцатилетний Славка сидел тут же, на диване с гитарой в обнимку. Белаш велел ему выйти, и они с Марией остались одни.

«Девочка, послушай меня…»

«Да, како, слушаю… – не глядя на него, Мария вгоняла в волосы шпильки. – Ничего, что я переодеваюсь? Знаешь, у меня сегодня сольная программа! Четыре пляски – моих, три романса! Девчонки от зависти загибаются, но мне-то наплевать! Мне дядя Коля сказал, что буду первая солистка! Только бы не опоздать… Сколько уже времени?»

«Тебя сватают. За Лаци. Пойдешь?»

Мария перестала улыбаться. Их глаза встретились в зеркале.

«Лаци? Который это? Тот, кудрявый?.. Нет, не пойду».

Белаш знал, что мог бы и не спрашивать ее. Мог сам дать согласие молдаванам, назначить день свадьбы, пригласить родню – и лишь после этого ввести Марию в курс дела. Она бы не осмелилась противиться – по крайней мере он думал так до сих пор. Но сейчас, встретившись в зеркале с недобрым взглядом племянницы, он вспомнил о Терезе. И задал лишь один вопрос:

«Почему?»

Лицо Марии стало удивленным. Она пожала плечами:

«Не хочу».

Она любила и уважала его – в этом Белаш был уверен. Такой ответ не был ни вызовом, ни наглостью. Просто Мария сказала правду, и в этот день Белаш впервые подумал, что счастливой ей не быть.

Потом были другие – поляча, кэлдэраря, ловаря, торговцы, артисты, деловые… Мария отказывала всем. Валя, жена Белаша, хваталась за голову:

«Почему ты ей разрешаешь? Не цыган, не понимаешь?! Еще год-два – и кто ее возьмет?»

Славка, всегда державший сторону сестры, хохотал:

«Тетя Валя, цыган пожалей! Кто с ней свяжется – часу не проживет!»

Сама Мария формулировала коротко:

«Лучше в девках просидеть, чем пустяком утешиться». И продолжала носиться по концертам. К тому времени они со Славкой уже жили отдельно. Мария настояла на этом, и Белаш не спорил: концерты кончались поздно, возвращаться из Москвы в Орехово-Зуево каждую ночь было лишь напрасной тратой времени. Но с Графом она все же познакомилась в доме дяди.

Графу тогда было чуть больше двадцати, но дела он проворачивал такие, что люди крестились, рассказывая о них. Он не боялся связываться с не цыганами, торговал иконами, золотом, снабжал наркотиками все Крымское побережье и примеривался к Москве. Белаш дал ему такую возможность: парень нравился ему, его деловой хватке можно было только позавидовать. На людскую зависть Белаш списывал и все сплетни цыган о Графе: шляется по девкам, не женится, опозорил чью-то дочь и, главное, вывернулся из этого живым… Уже тогда его называли лугняри [6]. Все это сразу вспомнилось, когда Граф явился свататься. Первым делом на ум пришло: судьба, что ли? Тереза выскочила за русского цыгана – и что хорошего получилось? Не хватало еще мучиться и девочке… Разумеется, Белаш не сказал этого вслух, но Граф, кажется, догадался и улыбнулся, сверкнув зубами:

«Мария согласна».

Белаш беспокоился, что Граф приведет жену жить в свою семью и заставит гадать, но, к счастью, молодые поселились отдельно. Белаш, помня жизнь сестры, уже не попадался на счастливый вид племянницы и настойчиво расспрашивал: не обижает ли ее муж? Не поднимает ли на нее руку, не ходит ли на сторону? Мария была вся в мать и только шутила:

«Я цыганка, како! Он – хозяин, ему – велеть, а мне – терпеть!»

Лишь однажды у нее с досадой вырвалось: «Хочет, чтоб я петь бросила…» Белаша это не удивило: напротив, он не мог понять, почему парень не настоял на этом сразу. В глубине души он надеялся, что Мария послушает хотя бы мужа: оставит сцену, будет сидеть дома, как нормальная цыганка, начнет рожать детей… Какое там! Она и слышать ничего не хотела. И – пропадала на концертах, ездила с братом на гастроли, пела ночами в ресторанах, словно ей не хватало денег. Граф уже начал в открытую жаловаться, что жена позорит его, и, не стесняясь, ходил к проституткам. Белаш понимал, что парень прав, попробовал поговорить с Марией – та вспылила:

«Знал, кого брал! Я его предупреждала! Недоволен – пусть к своим девкам катится!»

Впервые она вышла из себя при разговоре с дядей, и Белаш догадался, что дела плохи. А через месяц грянуло несчастье.

Он до сих пор не знал, что на самом деле стряслось в ту ночь. О случившемся он услышал от Графа. Тот явился к нему без звонка, на рассвете и, черный от ярости, объявил, что получил в жены шлюху. С ним приехали шесть человек его друзей, которые хором поклялись, что видели все своими глазами: Мария собиралась лечь в постель с каким-то гаджо.

Хуже дня у Белаша не было с похорон сестры. Сбежались все родственники, цыганки плакали, как на поминках, Валя лежала с сердечным приступом… Белаш поехал к Марии – услышать от нее, как было дело.

Она была дома одна, и Белаша передернуло, когда он увидел лицо племянницы: распухшее, сизое от синяков. Она не плакала. Коротко спросила:

«Он у тебя был?»

«Был. Это правда, что он сказал?»

Все-таки нужно было думать, о чем спрашивать. Не мешало вспомнить, чья дочь Мария. По ее изуродованному лицу пробежала судорога. Она отвернулась, отошла к окну. Глухо сказала:

«Раз ты веришь – значит, правда».

Больше Белаш не добился от нее ни слова. И по сей день жалел об этом разговоре.

Разумеется, о примирении с Графом не могло быть и речи. Белаш попытался уговорить племянницу вернуться в его дом, но Мария отказалась наотрез, и он снял для нее квартиру в Москве. Она зажила одна и, к изумлению Белаша, вскоре покинула сцену. Но теперь это не радовало его. В Марии словно сломалось что-то: приезжая в гости, она уже не рассказывала о шумных концертах, о новых песнях, не смеялась, описывая репетиции и склоки цыганок из-за сольных номеров. Ее лицо казалось постаревшим на несколько лет, в потухших глазах не было прежнего блеска, редкие слова цедились сквозь зубы, без охоты. Белаш не решался расспрашивать племянницу, чувствуя, что она так и не простила его. Даже брать у него деньги она отказывалась и в конце концов занялась гаданием, от которого открещивалась, как от чумы, еще полгода назад. В квартире на Ордынке появилось круглое зеркало, карты, свечи, стопки книг по хиромантии и магии. Несколько дней Мария высидела около Вали, наблюдая за тем, как та обрабатывает русских женщин, съездила набраться опыта к своей бабке, знаменитой на всю Тульскую область ворожее, и под конец записалась на курсы психологии. Видя такую серьезную подготовку, Белаш предложил заплатить за рекламу по телевидению. Он был уверен – откажется, но Мария, к его облегчению, согласилась. Это была единственная помощь, которую она приняла от него за все шесть лет. При этом Белаш понимал, что Мария просто не хотела оскорблять его.

За спиной Белаша послышались тихие шаги.

– Валя, ты? – не оборачиваясь, спросил он.

– Я. – Жена подошла к столу. – Уехала она?

– Да. – Белаш снова взглянул в окно. По стеклу бежали потоки дождя.

– Может, тебе с ней поговорить? Ты все-таки женщина… Хватит ей жить одной.

– Лучше не трогай ее. – Валя перестала убирать со стола, дотронулась до его руки. – Ложись спать. Утро скоро.

* * *

Над Одессой висела теплая весенняя ночь. Порт искрился цветными огнями, с набережной неслись голоса, женский смех. Со стороны бульваров тянуло ароматом отцветающих каштанов. Луна поднялась над морем, нарисовав на нем блестящую дорожку, повисла в окне ресторана «Итака». Несколько минут назад ресторан закрылся, зал был пуст, и только за столиком у стены расположились двое мужчин. Одним из них был мрачный, как туча, Граф.

– Долго еще дожидаться? – сквозь зубы спросил он у сидящего напротив. – Время – деньги, Таракан… Я до утра тут торчать не могу.

– Король сказал – значит, будет, – лениво отозвался собеседник. На его широком, грубом лице читалось полное безразличие.

К столику подошел немолодой метрдотель, наклонившись к Таракану, негромко спросил о чем-то.

– Нехай идут, – кивнул гость, и уставшие музыканты по знаку метрдотеля гуськом спустились с эстрады. – Мы ненадолго, Семеныч.

– Ай, мне-то что, хоть до завтра, – зевнул служащий ресторана. – Захочете чего – свистнешь.

Оглушительно хлопнула входная дверь. Через зал пулей промчалось взъерошенное существо в линялых джинсах и майке с изображением гологрудой красотки. Из-под бейсболки, надетой козырьком назад, топорщились рыжие волосы. Каким-то чудом мальчишка успел затормозить перед метрдотелем:

– Здрасьте, Есиф Семеныч… Таракан! Там Король! И Маргарита Спиридоновна с ним! Тока что подгребли с фасоном!

– Сядь, не верещи, – поморщился Таракан. – Могли б и пораньше.

– Король вам не пожарная машина! – бросил парень. Кинув хитрый взгляд на Графа, театрально раскланялся. – Ой, глазам не верю! То ж Графчик! То ж наше солнце ясное! Ой, гордый какой стал, знакомых с фасада уже не узнает!

Таракан отвернулся, скрывая усмешку. Граф, не меняясь в лице, смотрел в сторону.

– С ума сойти, что по Одессе делается! – не унимался мальчишка. – Таракан, сукой буду, если вру, – вчера его с Розкой Понизовской возле Оперного видал! Девочка, как положено, здоровается, улыбается, за самочувствие, туда-сюда… А это недоразумение хоть бы рожу сменило! Шнобель утюгом – и мимо, как неродной! Я что, уже не у себя дома?! Никакого… – он осекся от прикосновения сзади, оглянулся, – Король, я за базар отвечаю!

– Сходи лучше машину отгони.

Парень состроил недовольную гримасу. Засунул руки в карманы, вразвалку тронулся к выходу. Король отодвинул стул для своей дамы – молодой женщины в черном платье. Она села, поздоровалась с Тараканом, улыбнулась Графу. Неяркий свет заискрился на ее рыжих, распущенных по плечам волосах, блеснул в сонных, как у кошки, глазах. Граф мельком взглянул на нее, удивился:

– Палсо э жувлы адай? [7]

– На дар. Мангав, на ракир романэс [8].

Граф пожал плечами. Покосился на закрывшуюся дверь зала.

– Ты его совсем распустил.

– Лягушонка-то? – усмехнулся Король. – Он мне второй день покоя не дает. Чего ты с ним не поздоровался?

– А кто он такой?

– Все равно, мог бы уж. Зяму Лягушонка в Одессе уважают… Ты товар проверил?

– Обижаешь. Я тебе доверяю.

– Скажи Белашу – позвоню.

– Он сейчас не в Москве. – Граф затянулся сигаретой. Облако дыма скрыло его лицо. – Улетел в Варшаву, по делам. Только через месяц будет.

– А как же свадьба твоя?

– Да ведь уже отыграли, золотой…

– Когда это? – Король поднял голову, внимательно взглянул на Графа. – А говорил – после Пасхи…

– Так вышло. Извини, не мог тебя найти. Ты, кажется, в Бадахшане был.

Король медленно кивнул, задумался. Граф украдкой, из-под полуопущенных век следил за ним. Таракан, отодвинувшись в тень, вертел в пальцах пустой бокал, молчал. Рыжеволосая женщина в упор разглядывала Графа.

Луна переместилась в другое окно. Король кинул взгляд на часы.

– Ладно. Все равно в Москве скоро буду. Вашим всем привет.

– Передам, золотой. Будь здоров. – Граф поднялся, жестом попрощался с Тараканом, пошел к выходу. Король провожал его глазами.

– Обезьяна вшивая, – послышалось за его спиной. Зямка Лягушонок не решился сесть, но встал перед Королем в самой непринужденной позе, заложив руки за спину и отставив ногу. – Король, ну взгляни на него! Сам даже не в законе, а с наглой мордой по Одессе ходит.

– На свою морду посмотри.

– Ну, знаете! Никто еще не жаловался! Маргарита Спиридоновна, обратите внимание – я обиделся…

– Зямка, сядь, не мелькай, – женщина повернулась к Королю. – Слушай, он мне тоже не нравится.

– Потому что вокруг тебя не скакал.

– Положить мне на его скакания! – вдруг взорвалась она. – Зачем тебе эти цыгане сдались – не пойму! Других зубных болей мало? Развел родственничков – ни уму, ни сердцу…

Король усмехнулся, промолчал. Полоса света упала на его темное от загара лицо, резко обозначила скулы, тяжелую линию подбородка, две глубоких морщины над густыми бровями. Светлые серые глаза не выражали ничего. Спустя минуту он негромко позвал:

– Таракан… Ленька! Спишь, что ли?

В самом деле задремавший Таракан мотнул головой, недовольно поморщился:

– Заснешь с тобой… Ни днем, ни ночью покоя нет.

– Ты что думаешь?

– Ничего не думаю. – Таракан встал с облегченно заскрипевшего стула и постучал себя ребром ладони по шее. – Вот тут мне уже твоя родня цыганская… Поехали в порт!

* * *

Ночью зазвонил телефон. Марго проснулась первая, вскочила, босиком перебежала комнату. Не открывая глаз, Король слушал, как она яростно шепчет в трубку:

– Кали никта, кали никта! А сколько времени, ты знаешь, сукин сын?! Сплю я, сплю, и все, утром звони! Что «парагалло»?.. Да говори медленнее, не пойму я! Ладно, хорошо, завтра. Будь здоров… Холера единокровная.

Осторожно положив трубку на рычаг, она вернулась к кровати.

– Петрос прилетел? – сонно спросил Король.

– Замучил совсем! – видя, что он не спит, Марго с размаху повалилась на постель. – Володька, застрели его, а?

– Международный скандал, – предупредил Король, переворачиваясь на спину. – Совести у тебя нет. Мальчик из Афин по два раза в месяц носится…

– А тебе, сволочь, хоть бы хрен.

– Шла б ты, мать, за него. Пока берет.

– Тебя не спросилась, – отрезала она. Сердито сбросив его ладонь, села. Король вытянул руку, на ощупь нашел грудь Марго. Женщина опять недовольно отстранила его. – Опять в Москву, высунув язык, несешься? Не надоело? Привез бы их сюда – и дело с концом.

– Белка замуж вышла, не поедет.

– Девчонку свою вези.

– И куда ее девать?

– Не знаю. Только ребенок на глазах должен быть, а не в цыганской шобле. Сам говорил, что она тебя уже в упор не узнает… И потом – все равно с делами завязываешь. Зачем только тебе этот Граф напоследок понадобился – не пойму.

– Отвяжись. – Король закрыл глаза, по опыту зная – не отвяжется. Еще во времена своей дворовой юности он никакой руганью и побоями не мог отогнать от себя рыжую, голенастую, драчливую, как помойная кошка, девчонку дворничихи. Упрямства у Марго Канделаки было не занимать, она бесстрашно таскалась за Володькой повсюду, без тени смущения забирала стирать и штопать его единственную рубашку и вызывалась стоять на шухере во время его коммерческих операций на Привозе. Марго было четырнадцать, когда Король лишил ее невинности на жестком деревянном лежаке пляжа Ланжерон. Она предложила сама, и с чего ему было отказываться? Ночь была августовской, теплой, по черному морю бежала лунная дорожка, идти домой было нельзя. Мать, тогда еще красивая и не потасканная, предупредила его заранее: «Чтоб я тебя, босяк, до утра не видала».

Он не возражал: матери надо было как-то устраивать личную жизнь. У Володьки к тому времени уже были женщины, и его позабавило то, как растрепанная, заплаканная Марго имитирует неземной восторг в его объятиях. Потом они искупались, съели завалявшуюся в его кармане воблу, поболтали о жизни. Володька, как джентльмен, проводил Марго до дома и помог втащить в квартиру пьяную, храпевшую на лестничной клетке дворничиху. А через неделю его вместе с лучшим другом Ленькой Тараканом посадили за уличный разбой. Они имели глупость сопротивляться при задержании, и работа медвежьих Ленькиных кулаков лишь осложнила положение. На суде не было ни матери Володьки, ни младшей сестры. Пришла лишь Марго – осунувшаяся, зареванная пацанка в штопаном платье и старушечьем платке на рыжих вихрах. Когда их уводили, она закатила в зале суда настоящую истерику:

«Ой, Володенька-а… Ой, и единственный ты мой, голубь, рыбочка-а-а… Ой, и боже ж мо-ой… Ой, и куда ж ты от мине-е, хосподи-и-и…»

Он рыкнул на нее – по-взрослому, солидно – уже от дверей:

«Не вой, лахудра! Три года – не срок».

Писем Марго ему не писала, да он их и не ждал и мало-помалу забыл о подружке. Во взрослой колонии Володьке сказочно повезло: на него, ничем не примечательного, только что переведенного с «малолетки» пацана, обратил внимание известнейший вор в законе Монах. Под его покровительством Володька без забот домотал свой срок, научился массе полезных в зоне и на воле вещей и незаметно привязался к старому вору. Монах освободился двумя месяцами раньше Володьки и пригласил его в Москву, пообещав заняться карьерой начинающего джентльмена удачи. Отказываться было грех: после освобождения Володька взял курс на столицу. Тогда ему было двадцать лет.

В Москве работы было много. Операции с наркотиками только начинались – осторожно, с оглядкой, без лишней жадности. Володька вместе с другими подручными Монаха ездил в горный Бадахшан, месяцами мотался по одичавшим аулам, скрытым горным площадкам и плантациям с анашой, возвращался почерневший и худой, с сумками бесценного, пахнущего скошенной травой «товара». Монах усиленно развивал бизнес, прибирая к рукам весь московский рынок наркотиков. Несколько лет Володька неотлучно находился возле него. Потом ему пришло в голову, что в Одессе можно работать не хуже, и он, не слушая уговоров Монаха, отбыл на родину. Там завертелись дела с цыганами, портовая контрабанда, транзит героина через море. Делать бизнес на своей территории Володьке понравилось гораздо больше, и в Москву он не вернулся.

Однажды Король (к тому времени уже Король) зашел в публичный дом на Седецкой. Таракан затащил его туда почти насильно, заверив, что это – лучшее заведение в Одессе при вполне умеренных ценах. В тот вечер Король был не в духе и на угодливый вопрос хозяйки заведения коротко ответил:

«Любую».

Через пять минут в комнату вошла длинноногая красавица в вечернем платье с разрезом до талии, с прической из густых рыжих волос. Он повернулся к ней – и едва успел заметить, как изумленно и радостно блеснули глаза проститутки. Кинувшись Королю на шею, она по-обезьяньи обхватила его руками и ногами и пронзительно заверещала:

«Володенька-а-а!!!»

По этому воплю он ее и узнал.

Из публичного дома они уехали к ней домой. Теперь Марго жила на тихой Студенке, в маленьком доме, выходящем окнами в заросли акации и черешен. Жила одна – мужское начало в доме представлял желто-зеленый, важный попугай-ара по кличке Прокурор. При виде Короля Прокурор что-то небрежно пробормотал не по-русски и нагло повернулся задом. Король уважительно хмыкнул, Марго расхохоталась и потащила его в комнату пить мартини.

Они проговорили всю ночь, и лишь под утро Марго, спохватившись, стянула с кровати покрывало. Перед уходом Король попытался произвести расчет, но Марго не на шутку рассвирепела. С размаху залепила ему кулаком по скуле и демонстративно спустила зеленые бумажки в унитаз. Больше к вопросу об оплате Король не возвращался.

Марго не захотела оставить заведение: по ее словам, хороший заработок и квалификация на дороге не валялись. Она была права, и настаивать Король не стал. С еще большим удивлением он узнал о том, что Марго посещает собрания греческой диаспоры в Одессе. Вскоре всплыло на поверхность обширное семейство Канделаки в Афинах – дальние родственники Марго, – и она зачастила в Грецию. Эти поездки увенчались появлением на горизонте некоего Петроса Ставропуло. Король ограничился тем, что навел справки, и, убедившись в том, что у грека собственная фирма и неплохой доход от оливковых плантаций под Салониками, предпочел не вмешиваться.

– Как у тети Кати дела? – потянувшись, спросил Король. – Сто лет не был.

– Зато Зямка Лягушонок торчит с утра до ночи. – Марго села, прислонившись к стене, усмехнулась: из темноты ярко блеснули зубы. – Тетя Катя – молодцом. Никакая конкуренция ее не берет. Негритянку завела, Наной зовут. Ну, я тебе доложу, динамо-машина! Одна за весь бордель пахать может и не сильно вспотеет.

– То-то Лягушонок третий день на ходу спит.

– Еще бы… Нанка кого хочешь заездит. Знаешь, как она делает? – Марго растянулась на животе рядом с Королем, протянула руку. Он увидел совсем близко ее сощуренные, как у проказливого чертенка, глаза.

– Сперва вот так… А потом так… И вот здесь… Леж-ж-жи, тебе говорят, не двигайся!

Из сада одуряюще пахло акацией. Огромная луна стояла прямо в окне, серый свет падал на развороченную постель, на полу шевелились тени. Висящая на стене Джоконда взирала на освещенное безобразие со снисходительной улыбкой. Старинные часы с маятником тихо отсчитывали время.

– Ну, как? – довольно спросила Марго десять минут спустя, откидываясь на спину. Ее повлажневшая от пота кожа блестела в лунном свете, спутанные волосы разметались по подушке. Король небрежно погладил их:

– Ничего. Только Нана немного не так делает…

– Что?.. – поперхнулась Марго. – Ах ты, скотина!!!

В ту же секунду скрученная в валик подушка обрушилась на голову Короля. Тот, хохоча, отбивался:

– Мать! Стой! Пошутил! Не был я там! Ну, не был! Ну, хватит, пух летит!

– Ой, да мне-то что, – неожиданно успокоилась Марго. Бросила подушку, тихо рассмеялась. – Ох, сволочь… Воблы хочешь?

– Хочу.

Встав, Марго ушла в кухню. Вернулась с тарелкой семечек и большой воблой. Луна покинула окно, скрылась за Ближними Мельницами. Запах акаций чувствовался острей – близилось утро. Из темного угла доносилось сонное бормотание Прокурора: «Кар-р-рамба… Пута, пута, пута…»

– Значит, закрываешь лавочку. – Марго задумчиво щелкала семечки. – Ну, по-моему, правильно. Только кто вместо тебя Одессой займется?

– Таракан пусть занимается.

– Очень Леньке нужно. Ему еще раньше тебя это надоело. У него Лариска на седьмом месяце… Скоро вернешься?

– Как управлюсь. – Король отправил за окно рыбий хвост. – С цыганьем заранее ничего не знаешь.

– И зачем ты с ними связался? Сколько лет уже… – Марго легла рядом. Король положил голову ей на грудь, закрыл глаза. Теплая, пахнущая морской солью ладонь погладила его по волосам. – Знаешь, что я думаю? Только не злись. Ты просто Нинку ищешь.

Тишина. Прокурор в клетке умолк, потрещав напоследок жесткими, как фанера, перьями. Потянувший сквозняк шевельнул занавеску. В саду резко, тоскливо крикнула ночная птица.

– Сдурела, мать, – сказал Король. – Где ее теперь сыщешь?

– Вот и думал бы об этом почаще. Шесть лет – не шутка. У нее свой мужик давно и семеро по лавкам где-нибудь в Виннице. У цыганья это быстро, сам знаешь. А ты все как дурак…

– Ты что, помнишь ее? – попытался он перевести разговор.

– Еще бы не помню! – фыркнула Марго. – Красота несказанная! По Привозу гоняла с голым задом!

– Ну, у меня не гоняла…

– Гоняла, гоняла! И тебя не спрашивала! Вся Одесса над тобой смеялась…

– Будя врать. – Король зевнул, закрыл глаза. – Спи давай.

Марго вздохнула, повернулась спиной. Король негромко окликнул ее – она не отозвалась. Тогда он поднялся. В темноте вышел на кухню, не спеша напился теплой воды из чайника, закурил. Сна не было.

* * *

– Уходи, – приказала Мария. С той стороны двери последовал короткий смешок. Звонок снова заверещал на всю квартиру. Мария зажала уши руками, зажмурившись, закричала:

– Убирайся! Убирайся! Уйди! Я милицию вызову!

– Снесу дверь, – предупредили снаружи. – До трех считать или до одного?

– Ой, господи… – от бессилия она разревелась. Мельком увидела себя в зеркале: встрепанную, перепуганную, с распахнувшимся на груди халатом… и застонала от ненависти к этому отражению.

– Подожди. Оденусь.

– Чего я там не видал?

И правда чего, устало подумала Мария, накидывая поверх халата вязаную шаль и кое-как прихватывая шпильками волосы. Пудриться было уже некогда. Смахнув рукавом остатки слез, она открыла дверь.

Граф вошел, как к себе домой – не спеша, уверенно. Попытался обнять Марию, но она зло вырвалась:

– Совесть у тебя есть?

– Да чего ты? – удивился он, но настаивать не стал. Тяжело опустил на пол большую, туго набитую сумку.

– Это что? Жена из дома выгнала?

– Какая жена, дура? – отмахнулся он, снимая куртку. – Свадьба через месяц только.

И не врет даже… А с чего ему врать? Все цыгане уже знают… Мария несколько раз глубоко вздохнула. Как можно спокойнее, попросила:

– Ты не ходи ко мне больше. Хватит. Зачем?

Граф будто не услышал. Подойдя к столу, тронул пальцем колоду карт, стянул платок со старинного зеркала на бронзовой ножке.

– Все гадаешь? Хорошо гаджэ платят? – не дождавшись ответа, он кивнул на телевизор под кружевной салфеткой. – Не тебя вчера показывали? «Госпожа Мария, потомственная ясновидящая…» Хорошо получилось, нашим понравилось. Белаш за рекламу платил или сама? Еще бы разок надо, так вернее.

– Еще что скажешь? – сквозь зубы спросила она.

– Принеси вина.

Мария молча ушла на кухню. Вернулась с бутылкой «Хванчкары» и стаканом.

– Выпей и уходи.

Но Граф уже сидел на тахте, расставив ноги и свободно откинувшись на стену. Взглянув на остановившуюся у стола Марию, он небрежным жестом показал: налей. Женщина, едва сдерживаясь, плеснула вина в стакан. Он выпил – не спеша, с удовольствием. Поставил стакан на пол, блаженно потянулся.

– Иди ко мне.

Секунду в комнате было тихо.

– Бэнг тут тэ лел [9], дерьмо! – тяжелая бутылка полетела прямо в голову Графа. Он едва успел уклониться, бутылка разбилась о стену, брызнув осколками и «Хванчкарой». Звон стекла смешался с истошными воплями: – Сволочь! Скотина! Сколько еще издеваться будешь? Последний стыд потерял! Тряпка я тебе? Игрушка?! Мало тебе баб твоих?! Думаешь, я не знаю, думаешь, не слышала?! Даже с цыганками совести хватает спать, как тебя только не зарезали еще! Девочку берешь, малявку берешь за себя! Тоже мучить будешь? Как меня? Ноги будешь вытирать?! Сволочь, паршивец, ненавижу тебя!

Граф вскочил. Мария опрометью кинулась из комнаты. Он догнал ее уже на лестничной клетке. Как тряпичную куклу, втащил в квартиру, ударил раз, другой, третий, швырнул на пол. Поднял рывком и снова ударил.

– Взбесилась, сука? Забыла, кто твой хозяин? Напомню!

– Ты – хозяин?! Ты дерьмо! – Мария рвалась из его рук, кусалась, несколько раз плюнула в лицо, но он, конечно же, был сильнее. Вскоре она оказалась стоящей на коленях. Намотав на руку жгут ее волос, Граф пригнул Марию к своему ботинку:

– Целуй, дрянь.

– Пусть жена твоя целует… – процедила она и лишилась сознания.

Мария очнулась на кровати. Было тихо, темно. Страшно болело все тело; кистями рук, казалось, нельзя было шевельнуть. Она сделала несколько осторожных движений. Облегченно вздохнула: не связана. А мог бы – как в тот день, когда она кинулась на него с ножом. Почти достала тогда, царапина осталась до сих пор… Постанывая, она села на кровати, ощупала лицо. Зубы, кажется, целы.

В полосе света на полу появилась тень. Граф стоял на пороге.

– Ты еще здесь?

– Я не трону… – хрипло сказал он.

– Не подходи. В окно выпрыгну.

Он послушался. Сел на пол у стены. Опустил голову.

– Я не хотел. Клянусь – не хотел… Если бы ты вопить не начала… Сто раз просил – не доводи.

– Ох, молчи… – сдавленно приказала она. Очень хотелось запустить в него чем-нибудь тяжелым, но под рукой были только подушки, и Мария, представив себе эту месть, невольно усмехнулась. Тут же засаднило разбитые губы.

– Принеси воды.

Граф покорно вышел. Вернулся с полной банкой, полотенцем. Мария протянула руку, но он сам опустился на пол у ее ног, смочил в воде край полотенца. Она стиснула зубы, стараясь не стонать.

– Ну, вот. Все. Так лучше? – голос Графа звучал заискивающе. Мария молча отобрала у него полотенце, сама стерла с лица остатки запекшейся крови, морщась, промыла глаза. Негромко вздохнула:

– Когда ты меня в покое оставишь? Когда убьешь?

– Что ты… О чем ты… – Граф смотрел в стену. – Слушай… Прошу – поедем в Бухарест. У меня там родня, сестра замужняя. Будем жить, как раньше, там тебя не знает никто. Думаешь, мне эта свадьба нужна?

– А не нужна – зачем связался?

– Одно твое слово – ничего не будет. Опять возьму тебя.

– С ума сошел? – притворно испугалась она. – Что цыгане скажут? Граф свою шлюху из дому выгнал, а потом снова притащил? С тобой никто здороваться не будет!

– Ты не шлюха, – глухо сказал он.

– Богу будешь объяснять.

Граф взглянул на нее исподлобья. Промолчал. Мария наблюдала за ним с горькой усмешкой.

– Что за сумку ты приволок?

– Это?.. Да ничего. – Он явно был рад смене разговора. – Пусть побудет у тебя пару дней. Надо, чтоб не светилось.

– Травка?

– Поднимай выше. Порошок.

– Целая сумка?! – на миг Мария забыла обо всем. – Это же… Это же…

– На десять миллионов. Зелени, – протяжно сказал Граф. Мария пристально взглянула на него.

– Откуда у тебя? Ты таких денег не крутил…

Ленивым жестом Граф дал понять, что отвечать не будет.

– Давай спать, – попросил он. Мария кивнула, подняла ноги на кровать. И не отодвинулась, когда он опустился рядом, а, почувствовав его руку на своей груди, лишь тихо сказала:

– Полегче… Болит.

Ночью, когда Граф, раскинувшись на кровати, оглашал комнату раскатистым храпом, Мария выбралась из-под одеяла. Оглядываясь, прокралась в прихожую, накинула на лампу платок и при чуть заметном свете открыла сумку.

Это действительно был героин – около сотни плотных целлофановых пакетов с белым порошком. Мария вынула один, осмотрела, понюхала. С минуту размышляла, сидя на пятках. Потом положила пакет на место, подошла к вешалке и методично, один за другим обшарила карманы куртки Графа. На тумбочку легли ключи от машины, сигареты, нож с кнопкой. Пачку презервативов Мария брезгливо швырнула в угол. Последним под свет лампы явился пистолет. Сощурившись, Мария взвесила его на ладони. Вернулась в комнату.

Граф спал на спине, разметавшись по смятой постели и свесив вниз одну руку. Свет фонаря падал на его лицо, грубые черты разгладились, волосы были взлохмачены – сейчас он казался совсем молодым. Встав рядом с кроватью, Мария навела пистолет. Осторожно тронула курок. Тот не поддавался. Она судорожно сглотнула, зажмурилась и нажала со всей силы. Сухой бесполезный щелчок: пистолет не был заряжен.

Граф шевельнулся во сне. Забыв опустить руку, Мария в упор смотрела на него. Он не открыл глаз. Вздохнул, улыбнулся, пошарил рядом с собой.

– Маша… Кай сан? [10]

Оружие со стуком упало на пол. Мария ничком повалилась на кровать. Беззвучно зарыдала, закрыв голову руками. Небо за окном зеленело. С улицы донесся первый трамвайный звонок.

* * *

В Москве, несмотря на май, было холодно. По улицам гулял пронзительный северный ветер, над крышами домов собирались свинцовые тучи, платформы Киевского вокзала блестели лужами. Толпа прибывших на скором «Москва – Одесса» мощным потоком устремилась к метро, и Король едва успел выбраться из нее. Он не собирался разыскивать цыган, но мелькнувшее у сигаретного киоска знакомое лицо заставило его обернуться. Так и есть – Ганка. Откуда она взялась?

Останавливаться не следовало. В ту же минуту его ненавязчиво потрогали за рукав.

– Красавец, на минуточку. – Девчонка лет семнадцати в красном, сползшем на шею платке вкрадчиво улыбалась. – На два словечка, мой ненаглядный! Я тебе не совру, я одну правду говорить буду… Красавец, у меня ребеночек больной…

– Подай, подай, брат, не жалей! – откуда-то вывернулся чумазый подросток, нагло оскалился, показав золотой зуб. – Не видишь – мучаемся, с голоду пропадаем…

– Васька, ты, что ли?

Цыганенок изумленно заморгал. Узнав Короля, улыбнулся во весь рот:

– Ай! Дорогой мой! Вот не ждали, Ганка за тобой уже высохла вся! И Граф здесь, айда!

– Граф откуда? – удивился Король, но мальчишка уже юркнул в толпу и исчез. Пропала, как не было ее, и цыганка в красном платке. А Ганка подошла вплотную и, прислонившись плечом к киоску, уставилась на Короля. Теперь уже нельзя было уйти незамеченным.

– Как твои дела? – спросил он. Она медленно покачала головой. Широко расставленные светлые глаза смотрели равнодушно, спутанные пряди волос выбивались из-под перекрученной косынки. Из-под фартука нахально выпирал живот.

– Опять? Чья работа?

Ганка пожала плечами, неуверенно ткнула в него пальцем. Наскоро прикинув срок, Король вынужден был признать, что и это возможно.

– Ладно… Где стоите? Веди.

За вокзалом нависали друг над другом предназначенные на слом развалюхи, зияющие черными проемами выбитых окон. Сухие тополя топорщились голыми сучьями. Ганка привычно и быстро запетляла между этими уродцами, миновала развал помойки и груду разбитых фанерных ящиков, скользнула в низкую дверь. Король старался не отставать.

Он встретил Ганку три года назад, когда пришел в небольшой табор, бродивший по херсонским степям. По ряду причин Королю не хотелось тогда появляться в больших городах, и нигде нельзя было спрятаться лучше. В таборе нашлось несколько поручившихся за него знакомых, и цыгане приняли Короля без лишних разговоров. А ночью в палатку скользнула Ганка и, ничего не отвечая на его удивленные вопросы, поснимала все свои юбки и платки. Он даже немного испугался тогда. Знал, что проституток среди цыганских женщин нет, а за связь с чьей-нибудь женой или сестрой легко можно получить нож под ребро. Но Ганка вцарапалась к нему под куртку, прижалась горячей, мягкой грудью, жадно поцеловала несколько раз – все молча. Что оставалось делать? Сперва Король думал, что она просто не говорит по-русски. Все выяснилось потом: немая, полусумасшедшая… В таборе на нее не обращали внимания, никто не придал значения тому, что она начала жить с гаджо. Тогда Ганка даже нравилась ему – высокая, светлоглазая, черная от загара, носящая мужскую рубаху и рваную юбку, сквозь прорехи которой видны были колени. Из приличия он все же спросил ее десятилетнего брата:

«Не против, парень?»

Васька пожал плечами:

«Да бога ради… Дай сто – и я ослеп».

Другой родни у Ганки почему-то не было.

Больше года Король болтался с цыганами, и Ганка всегда была рядом: молчаливая, покорная и вечно беременная. Когда она умудрялась рожать и куда потом девала своих младенцев, Король так и не сумел допытаться. Потом он вернулся в Одессу. А этой зимой, приехав в Москву к сестре, снова встретил Ганку. Она обрадовалась, кинулась на шею, на ночь глядя потащила в привокзальную гостиницу. Король не отказался, но теперь уже не мог понять – что он нашел в ней тогда, в степи под Херсоном? После проведенной вместе ночи у него остались только ощущение неловкости и надежда на то, что этот раз – последний.

Лестница с выщербленными ступенями вела на второй этаж, в комнату с чудом сохранившимися на стенах обрывками обоев и потеками потолочной краски на обнаженных местах. На пестрых одеялах, подушках и просто на полу сидели человек двадцать цыган с безразличными физиономиями. Перед ними, засунув руки в карманы кожаного пальто, стоял Граф и о чем-то говорил – напористо и жестко.

– Э, морэ [11]… – вяло указали ему. Граф повернулся, увидел Короля. В его узких глазах блеснуло замешательство. На минуту в комнате воцарилась тишина.

– Будь здоров, золотой, – наконец медленно выговорил Граф. – Какими путями здесь? Не ждал увидеть.

– Случайно, – пожал плечами Король. – Васька сказал.

– Н-ну… – Граф запнулся. Поймав удивленный взгляд Короля, опустил глаза. – Отойдем.

Они вышли из комнаты, спустились по лестнице. На дворе уже темнело.

– Белаш товар получил, – сообщил Граф, вертя золотую печатку на пальце. – Спасибо тебе.

– Почему не звонил? – недовольно спросил Король. – Мне дожидаться некогда, я на днях к туркам лечу.

– Не в Москве он. Уж извини, дела. Да ты не беспокойся – все хорошо прошло.

Краем глаза Король заметил Ганку. Она спустилась следом за ними и теперь стояла у порога, зябко кутаясь в потертый мужской пиджак. Граф проследил за его взглядом, чуть заметно усмехнулся:

– Та твоя, рыжая – лучше… Как надоест – подари мне.

– Обойдешься, – нахмурился Король. – Будь здоров.

Лениво взмахнув рукой на прощанье, Граф вернулся в дом. Король двинулся к подворотне. Ганка догнала, пошла рядом. Уже у самого вокзала осторожно тронула его за рукав. Нет, с досадой подумал он, не отвязаться.

– Ну, что ты? Не будем сегодня, ты с пузом.

Пренебрежительный жест.

– В другой раз.

Кривая, недоверчивая усмешка.

– Приезжай летом в Одессу, свидимся.

Ганка покачала головой. Неожиданно заплакала. Король молчал, глядя, как вздрагивают ее худые плечи.

– Иди, – наконец сказал он. – Васька беспокоится.

Опустив голову, Ганка побрела к вокзалу. Король тронулся в другую сторону и лишь у магазина обернулся, чтобы убедиться – ушла ли она. Это его и спасло. Через секунду он уже летел на асфальт, а по двору звонко и часто разносились выстрелы. Автоматически Король насчитал их шесть, лежа за выступом магазинного крыльца и чувствуя, как на голову ему сыплется выбитая из стены кирпичная пыль. Потом наступила тишина.

Асфальт был мокрым после дождя, в бок колола щебенка, но Король лежал не двигаясь. Рядом послышались осторожные шаги. Кто-то подошел вплотную и наклонился. Одним ударом Король сбил этого «кого-то» с ног, и они, сцепившись, покатились по земле.

Схватка была бестолковой: Король почти не отвечал на яростные отбрыкивания и лишь старался не выпустить противника. Это оказалось трудным делом: нападавший был явно моложе и вывертывался из рук, как угорь. В свете фонаря мелькнули испуганные и злые глаза, оскаленные зубы.

– Умарав, джукло [12]…

– Ром [13]?!. – от неожиданности Король ослабил хватку. Мальчишка тут же вырвался, вскочил и метнулся в темноту. За углом фыркнул двигатель, полыхнули по стене желтые всплески фар, взвизгнули шины. Все, подумал Король, садясь на асфальте. Не догнать.

Он ничего не понимал. Кто? Зачем? Что случилось? Не вставая с места, Король перебрал все возможные предположения, прикинул даже самое нелепое – у Ганки появился жених. Но почти на глазах у той же Ганки? Но через пять минут после разговора с Графом? Совершенно сбитый с толку, он поднялся, попытался отряхнуться, но пользы это принесло мало. Саднила содранная кожа на скуле, синяк под глазом стремительно разбухал. Ходить по городу в таком виде показалось Королю дурным тоном. Делать нечего – нужно было отправляться к Петро.

Ресторанчик «Подкова» в привокзальном переулке был маленьким, темноватым и запущенным. Серьезные люди развлекались здесь редко: постоянными посетителями были рыночные торговцы, вокзальная шпана и изредка – ценители цыганского пения. Прежде Король удивлялся – почему так долго не разваливается крошечный ансамбль из пяти цыган, которые почти ничего не зарабатывали своими песнями. Потом он узнал, что через этих артистов проходит активная скупка и перепродажа краденых вещей, поступающих прямо с вокзала. Все это происходило под патронатом Графа, и лучшего заработка цыгане из «Подковы» не искали.

Петро Метелина, скрипача из ресторанного ансамбля, ничем нельзя было удивить. Казалось, он вовсе не заметил ни перепачканной куртки Короля, ни его разбитого лица. Впустив нежданного гостя в артистическую, Петро закрыл дверь и небрежно привалился к ней спиной – невысокий, худощавый, с вьющимися, падающими на плечи волосами. Его взгляд остановился на стене, сбоку от Короля.

– Будь здоров, баро [14], – протяжно сказал он.

– Привет. – Король давно привык к манере цыгана не смотреть в лицо собеседника и не обижался. – Я ненадолго.

Дверь за спиной Петро задрожала: кто-то изо всех сил крутил ветхую ручку. Цыган отпрыгнул, пробурчав ругательство, и в комнату ворвалась его жена – маленькая смазливая плясунья из ансамбля.

– Ты что же запираешься, черт?!. – завопила она. Увидев Короля, всплеснула руками: – Ай, господи! Володенька! Дай поцелую, князь мой алмазный!

Король, усмехнувшись, поднялся, раскрыл объятия – и Роза, болтая ногами, повисла у него на шее.

– Красавец, хороший, брильянтовый… Не был-то как давно! Не стыдно друзей забывать? А на кого похож! На какой помойке валялся, счастье мое? И все равно лучше всех! Все равно – мэ тут камам [15]!

– И я тебя камам. Слезай, супруг обижается. – Король без особой нежности поставил ее на ноги. Роза, ничуть не обидевшись, расхохоталась, лукаво показала язык. Петро, напряженно улыбаясь, смотрел в стену, мял в пальцах сигарету. Наконец не выдержал:

– А ты ведь по делу, баро? Выйдем…

В узеньком коридоре они приткнулись у пожарного щитка, закурили. Под доносящийся из зала гомон гитар Король поведал сегодняшнюю историю, умолчав пока о том, что стрелявший в него парень оказался цыганом. Петро выслушал его серьезно и изумленно.

– Ну-у-у… Не знаю я, дорогой ты мой. Откуда мне-то знать? У тебя дела всякие – большие, маленькие… Мало ли кто обидеться мог?

– Может, ваши? – осторожно подсказал Король. Петро поперхнулся сигаретным дымом, уронил окурок. Косясь в сторону, сбивчиво, сквозь зубы забормотал:

– Н-нет… Нет, нет! Что ты! Клянусь тебе – нет! Я бы знал! Цыгане – никогда! Да бог ты мой, что они – смертники, с тобой связываться? У всех семьи, дети… Никому не надо.

– А Граф? Как думаешь?

Цыган зло выматерился, отвернулся. Долго молчал. Король наблюдал за ним с некоторым сочувствием.

Теплые отношения Графа с женой скрипача ни для кого не были секретом. Роза была влюблена в Графа, как кошка, и убегала к нему при каждом удобном случае. Репутация семьи ее не заботила. Ей ничего не стоило показаться с Графом в ресторане, где знали их обоих, в открытую приехать к нему в гостиницу или прямо с работы, в присутствии цыган, позвонить ему на сотовый. «Проститутка!» – плевались цыганки. «Молодец баба! – восхищались их мужья. – Любит, значит!» Но и тех, и других одинаково возмущало поведение Петро. Единственное, на что оказался способным обманутый муж – это поставить Розе синяк после ее месячного отсутствия. На более жесткие меры у него не хватало духу. «Как я ее убью? – виновато оправдывался он перед цыганами. – А мелюзга наша как же?» Но даже наличие детей, которых у Метелиных было четверо, не могло служить Петро оправданием в глазах родни. Приговор был презрительным и окончательным: «Тряпка половая, а не цыган».

– Не… – наконец нехотя пробурчал Петро. – Зачем Графу?.. У тебя с ним дела, с него Белаш спросит. Не цыгане это, дорогой, не мучайся. Среди своих поищи.

– Скажи-ка… – вдруг вспомнил Король. – Белаш правда из Москвы уехал или липа?

– Почему липа? – удивился Петро. – Два дня назад в Прагу улетел, племянницу замуж выдает.

– М-гм… От тебя позвонить можно?

Снова оказавшись в артистической и ловя на себе веселые взгляды Розы, Король подсел к стоявшему на столике аппарату. Он набрал номер сестры, но к телефону долго никто не подходил. Король взглянул на часы: одиннадцать.

– Да… – наконец буркнул в трубку мрачный мужской голос.

– Славка? – удивился Король. – Нажрался опять?

– Тебе что?

– Белку позови.

В ответ – молчание.

– Где Белка? – забеспокоился Король. – Отвечай, гнида!

– Не ори. Сам гнида. Она у тебя, в Спиридоньевском.

– Это почему? Ты опять что-нибудь, гад?..

– Не твое дело. Скажи ей, чтоб домой шла.

– Сам скажи. Позвони – руки не отсохнут.

– Она трубку бросает.

– Бубну бы тебе выбить!.. – лопнуло у Короля терпение. Трубка с треском упала на рычаг. Роза отложила мокрую щетку, которой пыталась оттереть куртку Короля. Сочувственно пощелкала языком:

– Ну да. Славка со своей первой женой в Сочи летал на неделю. Они, артистки эти – все проститутки, правду тебе говорю. Ну, Белка дожидаться не стала, ушла. У тебя вторую неделю живет, а Славка опять в запое. Во всем доме денег ни копейки, и с работы скоро выкинут.

– Черт знает что, – подытожил Король. Надел куртку, подозвал Петро, полез в карман за деньгами.

– Держи. Узнаешь что – сразу ко мне.

В Спиридоньевском переулке – тьма кромешная. Фонари во дворе были побиты, и только один, синий и мигающий, кое-как освещал ящики помойки. Скрипучая дверь подъезда держалась на одной петле и чуть не свалилась на Короля, когда он потянул за ручку. По лестнице пришлось подниматься на ощупь: света не было. Пахло сортиром и кошками. На площадке третьего этажа Король отыскал нужный звонок, нажал, но дверь не открывалась. Он позвонил еще. Послышался шорох.

– А ну, убирайся! – зло приказали ему. – И чтоб духу твоего, кобель, не было! К девкам своим иди, паразит!

– Белка, это я, – проворчал Володя. Дверь приоткрылась. В щель выглянул недоверчивый глаз, раздался вопль – и на шею Королю кинулась молодая цыганка.

– Дэвлалэ! Вовка, да откуда ты?! Откуда?!

Он обнял сестру, поцеловал, погладил по растрепанным волосам. И почти на руках внес в комнату, когда она вдруг по-детски горько расплакалась на его плече.

Мебели в квартире не было. У стены лежало несколько одеял и подушек без наволочек, рядом с дверью были свалены сумки и узлы. В углу висела икона с закопченным ликом. Старая лампа с абажуром из соломки стояла на полу. Возле подоконника Король увидел Маркелу. Она сидела, скрестив ноги, и кормила грудью ребенка. Взглянув на Короля, поздоровалась кивком головы, подбородком указала вбок. Там, у стены, полулежал, опершись на локоть, Антрацит. Они не виделись несколько лет, но цыган совсем не изменился: то же хмурое лицо, те же острые, настороженные глаза из-под мохнатых бровей, те же два золотых зуба, сверкнувших в ухмылке, когда Антрацит поднялся на ноги.

– Т…явес бахтало [16], парень. Надолго к нам?

– Как придется, – усмехнулся Король: Антрацит вел себя здесь как хозяин. Вернувшаяся из кухни Белка протянула отцу коробок спичек.

– Лялька спит? – спросил у нее Король.

– Спит. Разбудить?

– Не надо. – Король не сразу смог разглядеть дочь среди сопящих на большой перине детей. Лялька спала на боку, засунув палец в рот и обнимая курчавого смуглого парня лет пятнадцати. Недлинные волосенки падали ей на лицо. Мальчишка повернулся, не открывая глаз, притянул к себе Ляльку и ее соседку, совсем крошечную девчушку. Малыши, сонно бормоча, прижались к нему, как пара котят. Белка поправила им одеяло.

– Я нарочно с ними Яшку положила. Холодно, не топят. Май месяц называется!

– Так и таскаешь ее по базарам за собой? – поинтересовался Король. Белка, подбоченившись, приняла воинственную позу, и он поспешил уточнить: – Да я ничего… Только побираться ее не учи.

– Просить не грех, – отрезала Белка. – Жить как прикажешь? Их же вон – пятеро. Вот еще и Маркела со своими приехала. Я, быть может, летом с отцом в Тирасполь поеду и Ляльку заберу. Ты не думай, плохому не научу. Потом все пригодится. При такой жизни не знаешь, где завтра окажешься.

Король не нашелся, что возразить. Подойдя к батарее, ногой раскатал лежавший на полу матрас. Упал на него, закинул руки за голову, только сейчас почувствовав, как устал за сегодняшний день. Белка присела рядом. Свет лампы тронул ее худое лицо с выступающими скулами. Король улыбнулся сестре. Она высунула в ответ язык, отвернулась.

…Мать Короля страстно любила мужчин. В ее крохотной комнатке с видом на помойку коротали ночи портовые грузчики, рабочие магазина «Вино-воды», воры, спекулянты, студенты, милиционеры и даже один ветеринар. Кто из вышеперечисленного контингента являлся отцом Короля, не знала даже старожил коммуналки баба Фира – не говоря уже о самой Файке. Последняя, впрочем, настаивала на том, что Володьку сделал Сема Шойхет – вор в законе, гордость Одессы, гроза порта и роковое несчастье уголовного розыска. Володька, слыша это, не возражал: Сема Шойхет в качестве папаши, несомненно, был шикарнее, чем какой-нибудь живодер.

Свою «прощальную гастроль» Файка выдала, когда Володьке стукнуло четырнадцать. Ее последним увлечением, неожиданным даже для видавших виды соседей, оказался цыган из поселка Парубанки. Появление на коммунальной кухне корявого, сутуловатого, черного, как головешка, существа взбудоражило всю квартиру. Однако цыган вел себя на удивление прилично. Они с матерью не напивались, не дрались, не орали друг на друга. Иногда Файка по привычке принималась голосить дурниной, но цыгану стоило лишь рыкнуть на нее – и она умолкала. Видя такое, соседи успокоились, решили, что цыган – тоже человек, и новое приобретение матери осталось в квартире на Маразлиевке.

Имени цыгана никто не знал: все, включая сожительницу, называли его Антрацит. Разговаривал он мало и неохотно; выпив – не шумел, часто пропадал из дома. Между делом он умудрился сделать Файке ребенка. На родившуюся девочку мать не обращала никакого внимания, и воспитывал ее лично Володька под руководством всего женского населения коммуналки. Через месяц он уже отлично разбирался в пеленках и распашонках, доставал в порту контрабандное детское питание и усвоил, что лучше всего Белка засыпает под воровскую песню «Гоп со смыком». Вопила она по ночам так, что во всей квартире не просыпался один Антрацит. От соседей стучали в стену, Файка, матерясь, накрывала голову подушкой:

«Да чтоб ты сдохла, холера… Вовка! Вставай, засранец!»

Он поднимался, шатаясь, переходил комнату и брал Белку на руки.

«Ша, мамаша, не трендите. Щас исправим».

Из редких бесед с цыганом Володька выяснил, что в Парубанках у того имеется жена и шестеро детей. Уезжая туда, Антрацит часто прихватывал с собой подросшую Белку. Володьке это не нравилось. Иногда он расспрашивал сестренку:

«Не обижают тебя там? Отец не бьет? Тетя Хада добрая?»

Белка улыбалась щербатым ртом:

«Доблая… Холошо там!»

В конце концов Володька сдался и лишь предупредил Антрацита:

«Тронет ее там кто – убью».

Тот мрачно ворохнул глазами из-под мохнатых бровей:

«Не беспокойся».

Когда Володька схлопотал свой первый срок, сестренке было три года. Потом были Москва, Бадахшан, вторая отсидка… Он вернулся в Одессу лишь спустя восемь лет и обнаружил, что из Белки выросла настоящая цыганка. Антрацита к тому времени тоже за что-то посадили, и Белка жила с матерью. С раннего утра она, как на работу, отправлялась на Привоз с потрепанной колодой карт в руках, и несколько раз Володьке приходилось забирать ее из детприемника. Спорить с ней на этот счет было бесполезно: «Отстань, замучил! Я же не краду, только гадаю!» Король не вмешивался, но однажды ночью ему позвонили из привокзального отделения милиции:

«Слушай, Король, такое дело… Кажись, у нас тут твоя сидит».

«С картами опять шлялась?» – сонно спросил он.

«Какое там! Травка!»

Дело оказалось и впрямь нешуточное: Белка попалась на вокзале с полной авоськой анаши. Король, конечно, вытащил сестренку: помогли связи, деньги и то, что Белке еще не было четырнадцати лет. Она сама была сильно напугана и, оказавшись дома, дала Володьке «честное-благородное» слово больше никогда не связываться с «травкой». Король поинтересовался, у кого Белка брала товар. Сначала сестренка упиралась, но потом, убедившись в профессиональности его интереса, свела Короля с Графом. Начало многолетнему совместному бизнесу было положено.

В пятнадцать лет Белка, к огромному неудовольствию Короля, оказалась замужем. Освободившийся после отсидки Антрацит первым делом откопал для дочери жениха. Свадьбу сыграли в рекордные сроки, и Белка уехала жить под Тирасполь. Король навел справки: муж сестренки оказался мелким жуликом и занимался перепродажей угнанных машин. Ничего удивительного не было в том, что через полгода парня зарезали на базаре. После этого Белка примчалась в Одессу с криком и слезами, вызванными, однако, вовсе не смертью мужа.

«Они, его родня, хотят, чтобы я с ними жить осталась! Хотят, чтобы на всю жизнь! А зачем они мне нужны, боже мой? У нас же даже детей не было! Вовка, я там не остану-усь…»

«Ша. Не хочешь – не останешься».

Цыгане, впрочем, не отступились так просто. Однажды Короля разбудили гортанные крики под окнами. Белка, глянув в форточку, с писком залезла в шкаф и прикрыла за собой дверцы. Сообразив, в чем дело, Король быстро оделся и растолкал храпящего на полу Таракана.

У подъезда, азартно переругиваясь со сбежавшимися соседями, стояли человек шесть цыган. При виде Короля они притихли, а массивная фигура Таракана, на ходу натягивающего тельняшку, заставила их умолкнуть окончательно. Ленька протяжно зевнул, оглядел цыган и потопал к одноногому столику под каштанами, где вечерами собирались любители домино. Цыгане следили за ним настороженными взглядами. Ленька, как морковку, выдернул столик из земли и, держа его за ножку наперевес, вернулся к подъезду:

«Король, им чего?»

«Ромалэ, вам чего?»

Ответа почему-то не последовало. Спрашивать повторно было уже некого: цыган как ветром сдуло. Таракан пожал плечами, хозяйственно воткнул столик на место и отправился досыпать.

Все же Король решил, что сестренке будет лучше уехать из города, и на следующий же день отправил ее в Москву. Теперь к Белкиным услугам был Киевский вокзал, барахолки и обширная Комсомольская площадь. Ее бесчисленная родня съезжалась отовсюду: не было случая, чтобы Король, приехав в Спиридоньевский переулок, не застал там цыганскую ватагу. Однажды Белка смущенно представила ему худенькую большеглазую девочку:

«Это Симка, моя сестра. У нее мать посадили. Можно, поживет?»

Потом появились еще одна сестра, пара племянников. Король не возражал. Вскоре он сам привез Белке на воспитание трехмесячную дочь, совершенно не зная, что с ней делать. Она отреагировала спокойно: «Пусть будет».

К двадцати годам Белка снова собралась замуж. На взгляд ее родни, партия была блестящей: Славка Рогожин был «из артистов» и работал в дорогом московском ресторане, откуда его, впрочем, вот-вот грозились выкинуть из-за систематических пьянок. Король никак не мог понять, где сестренка умудрилась познакомиться с новым мужем: ни родственников, ни знакомых среди артистов у Белки не было. Сама она упорно отказывалась от бесед на эту тему и сказала лишь, что встретилась со Славкой в доме Розы Метелиной. Когда Король спросил об этом у Розы, та расхохоталась:

«Э, милый, у твоей сестры ума палата! Правду говорит, у нас они спихнулись. Славка в тот день пьяный был в сосиску, если бы не Белка – и домой бы не дошел, пропащая душа! Она его от нас увела, до дома дотащила и жить с ним осталась. Самое главное, когда замуж хочешь, – вовремя подсунуться! А он тоже не дурак, ему в дом хозяйку надо, жена-то еще когда сбежала…»

Королю все это не понравилось, но мешать сестре он не стал, и Белка торжественно перебралась со своими сковородками, подушками и выводком малолетних родственников к супругу.

…– Кто тебе морду побил? – потянувшись, спросила Белка.

– В поезде с полки упал, – отшутился Владимир. Белка скорчила недоверчивую гримасу, но дальше выпытывать не стала. Ходики показывали два. Дети сопели под одеялами; из угла, где спал Антрацит, доносился густой храп. Маркела дремала сидя, так и не вынув изо рта потухшую сигарету. За окном прополз последний троллейбус, пробежала по потолку голубая полоса света.

– Что у вас опять со Славкой?

– Как всегда, – не сразу отозвалась сестра. – Неделю домой не приходил, я чуть с ума не сошла. Спасибо, цыгане позвонили, все рассказали – и где, и с кем…

– Поехали в Одессу, – предложил Король.

Криво усмехнувшись, Белка кивнула на детей:

– А с ними что делать? Кто их кормить будет? Я одна, да?

– Прокормлю. Поехали?

– Ай… – отмахнулась она. Кто-то из детей захныкал во сне. Белка встала, перевернула его на другой бок, поправила одеяло. Вернулась.

– Да и не в этом даже дело, Вовка. Понимаешь… Я же знаю, к кому он ходит. Эта его первая, Рада… Она артистка в театре, Рада Черменская – слышал, может. Знаешь, какая она? Мне с ней рядом не стоять. Будь я мужиком – сама бы за ней, хвост задравши, бегала… А ты от Нинки тоже гулял?

– Ну, как… – растерялся он. – Всяко было.

– А тебе-то, паршивцу, чего не хватало? – вдруг набросилась она на него. – С нее же ико-ны можно было писать! Не то что твоя курва рыжая! Другой бы на шаг не отошел, а ты!..

– Хватит, – оборвал ее Король. – Третий час, спать давай.

Белка не стала спорить. Принесла ему подушку, взбила ее, подняв вихрь из перьев. Уселась в изголовье.

– Ты спи, а я на тебя посмотрю. Совсем редко приезжать стал. Как было хорошо, когда вместе жили… – она запустила пальцы в волосы и вполголоса запела:

– Гоп со смыком – это буду я.

Граждане, глядите на меня!

Ремеслом я выбрал кражу, из тюряги не вылажу.

Прокурор скучает без меня…

* * *

В цыганском поселке гремела свадьба. К огромному двору одна за другой подъезжали машины, слышались веселые голоса, песни. Дети стайками носились по саду, вертелись среди взрослых. Музыканты расположились на невысокой эстраде. К ним то и дело поднимался кто-то из гостей, брал в руки гитару или становился за синтезатор, чтобы песней поздравить молодых. Молодые, как обычно на цыганских свадьбах, были врозь: невеста Графа сидела в кружке подруг, что-то со смехом рассказывала им, давала трогать и рассматривать белое платье на кринолине. Сам Граф стоял рядом с мужчинами, с интересом разглядывая всходящую на эстраду молодую цыганку.

Ей было не больше двадцати пяти: стройная, высокая, в длинном вечернем платье. Распущенные волосы кольцами вились по спине. Надменное выражение бледного лица только подчеркивало его красоту. Сняв со стойки микрофон, цыганка привычно взяла дыхание и запела «Очи черные». Чистый, сильный голос разом покрыл шум во дворе: притихли даже дети. Все головы повернулись к эстраде.

– Дэвлалэ… – подивился Граф, осматривая стоящих рядом цыган. – Чья она? Почему не знаю?

– Рада, из театра, – подсказал кто-то. – Славки Рогожина жена, два года уже с ним не живет.

– Свободна, значит, – подытожил Граф. Цыгане рассмеялись.

– Мало тебе других твоих? Хоть цыганок пожалей, морэ… Тебе теперь на жену смотреть надо!

– Насмотрюсь еще, – отмахнулся он.

Рада допела песню, с улыбкой пожелала счастья молодым. На миг ее неласковые глаза остановились на лице Графа. Затем она опустила ресницы и, придерживая серебристый подол платья, чинно спустилась с эстрады.

– Видели, как посмотрела? – усмехнулся Граф. – Захочу – со мной будет.

– Ой… – недоверчиво протянул молодой парень. Граф повернулся к нему:

– На спор, морэ! Две недели сроку.

Стоявшие рядом «разбили» руки, с усмешкой пожелали удачи, усомнились – не короток ли срок, уверенно сказали, что когда-нибудь Графа зарежут за его штучки.

– Не дождетесь, – без улыбки сказал он. Оглядел стол и гостей, нашел глазами Белаша. Он стоял среди цыган, о чем-то вполголоса им рассказывал. Его слушали в почтительном молчании; молодая цыганка в расшитом бисером костюме осторожно зажимала рот попискивавшему малышу на ее руках. Белаш улыбнулся, заметив ее маневры. Цыганка угодливо поклонилась, отпустив ребенка, после чего малыш немедленно заревел во всю глотку.

Граф подошел к ним.

– Извините, ромалэ. Белаш, можно тебя на два слова?

– Конечно. – Белаш взглянул на молодую цыганку, усмехнулся. – Дана, не мешай сыну кричать: хорошо петь будет.

– Дай бог, дорогой, дай бог, спасибо… – уже в спину ему поклонилась цыганка. Стоявшие рядом мужчины проводили взглядами Белаша и Графа. Торопливо заговорили о другом.

– Так что случилось, морэ? – спросил Белаш, когда они оказались в глубине запущенного сада, под навесом яблоневых ветвей. – Ты товар в Одессе не получил?

– Даже в глаза не видал! – зло процедил Граф, пиная носком ботинка сухой комок земли. – Говорил я, что гаджо обдурит!

– Семь лет с Королем работаем. Такого еще не было.

– Так и денег таких еще не было. На десять лимонов героина! Мне он сказал, что в первый раз слышит и ничего не знает.

– Почему ты мне не позвонил?

– Звонил! Валя сказала – ты в Праге.

– Он ведь на твою свадьбу, кажется, должен был прилететь…

– Должен был! Да! И где он?!

Лицо Белаша осталось неподвижным. Остановившись у корявой яблони, он внимательно следил за тем, как рыжий муравей бежит по растрескавшемуся стволу. Граф смотрел в землю, молчал.

– Что мне было делать?! – неожиданно взорвался он. – В Одессе его не шлепнешь, он там хозяин! Пропади все пропадом, чтоб я еще хоть раз с таким связался! Извини меня, морэ, но больше – за миллион не соглашусь!

Белаш ничего не сказал. Казалось, его интересует только суета муравья. Граф напряженно смотрел на него.

– Как будем, морэ? Мне в Одессу ехать? Разбираться?

– Нет. У тебя теперь другое дело. – Белаш с усмешкой кивнул на мелькающее за деревьями белое платье невесты. – Ты не виноват, и разбираться не тебе. Забудь об этом.

Граф нахмурился. Хотел было сказать что-то еще, но по дорожке застучали, приближаясь, быстрые шажки. Девочка лет пяти в розовом кружевном платьице бежала прямо к ним.

– Папо! [17] – Э, папо!

– Что, маленькая? – улыбнулся Белаш. Наклонившись, подхватил внучку, и та, обхватив его шею руками, что-то зашептала ему на ухо.

– Да? Ну, пойдем. – Белаш опустил девочку на землю, взял ее за руку. Обернулся к Графу:

– Иди к гостям, дорогой. Я сейчас вернусь. Мы еще не пили за твое счастье.

Граф натянуто улыбнулся, кивнул. Когда Белаш с внучкой скрылись за деревьями, он достал сигарету, щелкнул зажигалкой раз, другой, но искра не высекалась. Выругавшись, Граф швырнул сигарету в траву, засунул руки в карманы и зашагал к свадебным столам.

Внучка провела Белаша через весь двор, мимо гостей, за ворота, где двумя бесконечными рядами выстроились «БМВ», «Волги» и «Мерседесы» приехавших на свадьбу. В конце аллеи стояла белая «Тойота» с тонированными стеклами. Девочка подвела Белаша к ней, подняв руку, постучала в окно:

– Эй – привела!

Стекло опустилось. Из окна появилась женская рука в кольцах, опустила на детскую ладошку гранатовый кулон на цепочке. Девочка, зажав подарок в кулаке, вприпрыжку побежала по двору. Белаш открыл дверцу, сел рядом с Марией.

– Зачем ты приехала?

– Поговорить с тобой.

– Могли бы дома поговорить.

– Я знаю, что ты завтра улетаешь. – Мария нервно затянулась длинной сигаретой, откинула за спину волосы. – Это срочно. Тебя могут обмануть.

– Не дыми в машине. – Белаш подождал, пока она выбросит сигарету и поднимет темное стекло. Мария подождала немного, но Белаш молчал, и она, волнуясь, заговорила сама:

– Помнишь, тогда у тебя дома?.. Ну, Граф и ты, а я за занавеской стояла… Ты сам мне тогда разрешил… – Мария запнулась. По дороге она раз десять повторила про себя предстоящую речь, и все слова казались ей такими убедительными – Белаш непременно должен был понять и поверить… Но вся решимость растаяла при виде неподвижного лица дяди. Он даже не смотрел на нее. Как ей сейчас нужна была привычная сигарета!..

– Граф тогда говорил, что привезет товар из Одессы. Кажется, от Короля – ну, который мой родственник. Я… я не знаю, како. – Мария шумно вздохнула, готовясь сказать главное. Белаш ждал, не поворачивая головы.

– Месяц назад Граф пришел и принес сумку. Там… героин. Я точно знаю, что героин. Очень много. Я спрашивала – откуда, он не стал говорить. Я не знаю, что думать, како. Он никогда с этим не приходил ко мне…

– Зачем ты его впустила? – наконец открыл рот Белаш.

– Он бы дверь выбил.

С минуту Белаш молчал. Затем взглянул в окно.

– Будет гроза?

– Это из-за стекла, небо чистое, – нетерпеливо сказала Мария. – Ты знаешь про эту сумку?

– Поезжай домой, девочка.

Она непонимающе взглянула на него.

– Что?..

– Поезжай. – Белаш помолчал, глядя на пустую, затягивающуюся туманом дорогу за окном. – И будет лучше, если ты все-таки с нами поживешь. Граф – цыган и мужчина, я не могу ему запретить бывать у тебя, но это ни к чему. У него теперь другая семья. Бог даст, и у тебя будет.

– Како! – Мария оскалилась от бешенства. В глазах ее вскипели слезы. – Думаешь, я вру?! Думаешь, я нарочно?!. За то, что он другую берет?! Да я… Я же его чуть не застрелила тогда! Из его же пистолета! Если бы заряжен был – сейчас бы уже сорок дней справляли! Он же врет, он врет, он всегда врет! Теперь он и тебя обдурит! Я не знаю Короля, но он не виноват! Почему ты молчишь? Хочешь, чтобы я, я сама его убила?!

Белаш наотмашь ударил ее по лицу. Мария захлебнулась на полуслове, отпрянула. Плечи ее дрогнули раз, другой. Тишина.

– Прости, девочка. – Белаш достал с заднего сиденья бутылку с минеральной водой, открыл ее. – Выпей.

Мария, не поднимая головы, отстранила его руку.

– Ты цыганка. Никогда не лезь в дела мужчин.

Белаш вышел из машины. Хлопнула дверца. Снова тишина.

Мария нащупала бутылку с водой, несколько раз глотнула, плеснула в лицо. За окном машины темнело. Из-за забора доносился гитарный звон, песня. Мария сидела с закрытыми глазами. Лицо ее казалось спокойным.

* * *

Прийти вовремя Славка не мог никогда: Мария прождала его весь вечер. Услышав звонок, она прыжком сорвалась с тахты. Прежде чем открыть, еще раз оглядела себя в зеркало: синяки были тщательно замазаны и запудрены, ссадину в углу рта кое-как скрывала помада.

– Кто там? Славка, ты? Входи.

Брат вошел боком, отворачивая лицо. Мария взяла его за ухо, повернула к зеркалу.

– Ну, взгляни на себя! Ох, и красота! Спьяну съездился?

Из зеркала смотрела мрачная небритая физиономия с ссадиной во всю скулу.

– Тебя милиция не останавливает?

– Каждый день, – хмуро отозвался он. – Думают – чеченец.

– М-да. Ну что – опять дел натворил?

Славка отмахнулся, пошел в комнату. Мария юркнула в кухню, вернулась с кастрюлей, тарелками, буханкой хлеба под мышкой. Через две минуты Славка уплетал дымящийся борщ, а Мария, забравшись с ногами в просторное кресло, задумчиво смотрела на него.

Они были вместе всегда. Сколько Мария помнила себя, цыгане называли их с братом через черточку, в одно слово – «Славка-Машка»: «Славка-Машка концерт работают в „России“, „У Славки-Машки опять гастроли“, „Славка-Машка новую песню придумали“… Дуэт брата и сестры Рогожиных знала вся Москва: грудное контральто Марии и сильный, редкой красоты Славкин тенор нельзя было спутать ни с какими другими голосами. Да и смотрелись на сцене они неплохо. Мужчины в зале шалели от темного, замкнутого лица Марии, ее тонкой, как струна, фигуры, черной гривы до колен с воткнутой в нее чайной розой. А огромные грустные очи Славки и его физиономия красивого разбойника заставляли поклонниц часами толпиться у служебного входа концертных залов. Юность прошла в выступлениях и гастролях. Белаш помогал племянникам, не жалел денег на рекламу, обещал съемки на телевидении и запись дисков – и все бы это исполнилось, конечно. Но однажды они пришли к своим друзьям в театр „Ромэн“, и Славка увидел там Раду Черменскую.

Радка была тогда совсем молода и, что скрывать, хороша. Но Мария навела справки и выяснила, что к двадцати годам эта красавица успела бросить двух мужей, разругаться с тремя ансамблями, уйти с эстрады в театр и выжить бывшую примадонну. Мария поспешила рассказать об этом брату, но Славка лишь отмахнулся:

«Бабьи сплетни. Цыганки врут, а ты повторяешь».

Мария опешила, решив, что он не понял. Терпеливо повторила все еще раз, но брат вышел из себя:

«Оставь ее в покое, говорят тебе! Мы уже решили. Она выйдет за меня».

«Ты, ты, ты… – задохнулась Мария. – С ума сошел?! Она же шваль, проститутка, пойми ты! Двоих бросила и тебя выкинет! Может, ты теперь с ней и петь будешь? И работать? И в Париж с ней полетишь, да?!»

«С Парижем все. Я остаюсь».

«Что?..»

«Остаюсь. Ухожу в „Ромэн“.

В комнате повисла тишина. Славка стоял, отвернувшись к стене. Мария, закусив губы, комкала в пальцах занавеску. Затем подошла к телефону. Набрала номер дяди, чужим голосом сообщила, что они отказываются от гастролей в Париже, выслушала все, что Белаш думает о ней, Славке и Раде, и опустила трубку на рычаг. Славка исподлобья следил за ней.

«Ромэн» так «Ромэн». – Она старалась, чтобы голос звучал спокойно. – Я с тобой».

В театре Марии не понравилось. Ей, эстрадной артистке, привыкшей проводить по два-три часа на сцене, было тяжело и скучно сидеть за кулисами, ожидая своего выхода в массовке или маленькой роли. Но ей повезло: главный режиссер обратил внимание на ее яркую, типажную внешность, и уже через полгода Марии дали сольный номер, а позже – и роль Кармен. Сначала она еще плакала по ночам, вспоминая работу на эстраде, гастроли, поездки, овации, потом – привыкла.

Хуже было то, что у Славки с Радой не ладилось. Прибегая по утрам на репетиции и видя мрачное лицо брата, Мария встревоженно допытывалась: «Что случилось?» Славка отмахивался: «Все хорошо», торопился сменить тему. Но Мария не сдавалась и прибегала к самым надежным источникам информации – молодым артисткам. От них она узнавала, что Славка с женой ссорятся, что Рада не всегда ночует дома, что ее видят в ресторанах с русскими мужчинами… Именно тогда Славка начал выпивать. Через год дошло до запоев – обычно это случалось, когда Радка пропадала из дома. Мария приезжала, била бутылки, ругалась:

«Совсем совесть потерял! Да что же это с тобой, черт бы тебя драл, а?! Все из-за этой потаскухи! Отравлю я ее, увидишь! И ни один суд не посадит»!

Славка хмуро молчал – а потом звонил ей ночами, пьяный:

«Ты правду говорила, Машка, ты правду сказала… Я не знаю, как быть…»

Мария молча глотала слезы. Что можно было сделать?

Однажды Рада исчезла на две недели. Первые дни Славка еще ждал, потом, не выдержав, начал звонить знакомым. Кто-то из цыган неохотно сказал ему, что Рада улетела в Алушту «с каким-то гаджо». Когда эта весть дошла до Марии, у Славки шел четвертый день запоя.

Мария вытащила брата за сутки – к тому времени у нее уже появился приличный опыт по этой части. Ругать не стала – жалко было. Молча, стиснув зубы, занялась уборкой, стиркой, готовкой. Славка сидел в углу, виновато посматривал на нее. Потом тихо спросил:

«Как же мне теперь?»

«Никак! – рявкнула сестра. – Одевайся, у нас спектакль вечером!»

В театр Мария вошла одна: Славка задержался на улице, у машины. Еще не зайдя в артистическую, она услышала Радкин голос – та со смехом рассказывала что-то. Мария с треском распахнула дверь:

«Явилась, дрянь?!» – и, прежде чем Радка успела опомниться, схватила ее за волосы.

Драка была короткой, но яростной: клочья Радкиных волос летали по всей гримерке, сама она пронзительно кричала, распростертая на полу, а Мария молотила ее кулаками по лицу. В коридоре уже грохотали двери, визжали цыганки, слышался рокочущий бас завтруппой. Подоспевший Славка оттащил Марию, цыгане подняли и усадили рыдающую Раду. В гримерную вошел режиссер.

«Дядя Петя, дядя Пе-е-етя… – провыла Радка. – Меня Машка убить хоте-е-ела…»

«Хотела бы – убила, – с ненавистью заверила Мария, натягивая на себя испанский костюм. – Умывайся, шваль, – третий звонок был».

Радка, конечно, не вышла в этот вечер на сцену. А на следующий день Марию вызвал директор и предложил написать заявление. Она согласилась без спора. Славка пришел к ней в тот вечер – трезвый и растерянный.

«Я тоже уйду».

«И думать забудь! – вскинулась она. – Сиди там! Стереги свою красавицу, работай! За меня не бойся – не пропаду».

Ничего не помогло – ни уход Марии из театра, ни прекращение всяких отношений с невесткой, ни молитвы и свечи в церкви: через год Радка ушла. Цыгане поговаривали, что Славка бил ее. Мария, слыша это, пожимала плечами: еще бы… Узнав об уходе Рады, она обрадовалась: хомут с плеч – и стала ждать, что брат вернется к эстрадной работе. Но толку от Славки уже не было никакого. За пьянство его выгнали из театра, о чем он, в общем-то, не жалел и тут же устроился в какой-то ресторан. Мария упрашивала его вернуться на эстраду – он равнодушно отмахивался: «Зачем мне?..» И пил, пил, пил.

Когда полгода назад Славка вдруг объявил, что снова женится, у Марии уже не было сил спорить. «Ох, да делай что хочешь… Она хоть кто»? Выслушав рассказ брата, она немного приободрилась: девочка была не из артистов, а значит – смирная. Немного насторожило количество ее малолетних родственников, но и тут у Марии нашлось оправдание: «Цыгане мы или нет? Дети – не беда. Бери ее».

… – Это правда – то, что мне рассказали? – спросила Мария, когда тарелка брата опустела.

– Про что? – неохотно спросил он.

– Про Радку. Ты опять с ней связался?

– Врут. – Славка отложил ложку, отвернулся. Мария села напротив.

– Не стыдно тебе? О жене бы подумал.

– Белка не знает.

– Да все она знает! – вспылила Мария. – Только тебе не говорит! Что толку, если совести нет? Да опомнись, – над тобой все цыгане смеются! Если всякой шалаве давать об себя ноги вытирать… Ты знаешь, что она теперь Кармен играет? Эта льдышка – Кармен! С ума сойти! И как она только эту роль себе выпросила? Небось опять как сорока-воровка: этому дала, этому дала, этому дала… Да не скаль ты зубы на меня! Все цыгане про это говорят! Думаешь, она с тобой одним?..

– Ну тебя к черту, – сказал на это Славка. Снял со стены гитару и, давая понять, что разговор окончен, тронул струны. По комнате поплыла грустная мелодия. Мария сердито посмотрела на брата, вздохнула. Машинально начала перебирать валявшиеся на столе фотографии. Вглядевшись в одну из них, удивленно вскрик-нула:

– Славка, подойди-ка!

– Чего еще? – гитарные переборы смолкли, Славка встал. – Это что такое? Белкины? Ты не вернула до сих пор?

– И не верну! – отрезала Мария. – Самой нравятся. Раз уж на свадьбе у вас не гуляла, хоть карточки погляжу иногда. Послушай, я тебя давно спросить хотела – кто это?

С фотографии глядела смеющаяся Белка в сбившемся набок платке. Ее обнимал за плечи человек в кожаной куртке. Он был выше маленькой Белки на две головы, и она казалась куклой рядом с ним. Его светлые глаза смотрели прямо в объектив, на лице не было улыбки.

– Он вроде не цыган?

– Угу, гаджо. Это Белкин братец, Король. Чор [18].

– Как ты сказал? – медленно переспросила Мария. – Король? Это – Король?

– Ты что – знаешь его? – насторожился Славка, но Мария уже взяла себя в руки и с беззаботным видом отложила фотографию.

– Нет, не знаю. Откуда? Скажи, а Белка с ним не работает?

– Еще не хватало! – испугался Славка. – Ты мне скажешь, в чем дело, или нет?

– Скажу. – Мария недобро прищурилась. – Вот ты, чаворо [19], почти месяц по бабам бегал. С каких денег Белка детей кормила? Знаешь? Спрашивал?

– Нет. – Oн смутился. – Она сейчас у себя живет. Я звонил – не хочет разговаривать… Может, ей Король что-то давал?

– А вот я слыхала, что она опять гадает. Может, и за травку взялась. Сейчас многие этим зарабатывают.

– Да брось… – неуверенно протянул Славка.

– Что «брось»? У нее мелюзги сколько? На тебя-то какая надежда… И не отворачивайся, я правду говорю! Она цыганка, на чем сможет, на том и сорвет. Может, брат ей помогает, может, Граф. Может, она у них обоих на подхвате. А ты все как у бога в бороде живешь – не знаешь ничего. Ну, скажи мне, брильянтовый, когда у тебя мозги появятся?!

Славка опустил голову. Мария загасила в пепельнице сигарету, подошла, притянула брата к себе. Он молча уткнулся в ее плечо. Мария погладила его по курчавым волосам.

– Горе мое… Драть тебя надо, да некому.

С тумбочки заверещал телефон.

– Слушаю. – Мария сняла трубку. Ее лицо стало удивленным, потом обрадованным. Энергичным жестом она велела брату придвинуться ближе.

– Да, Белочка, слушаю тебя. Как ты, девочка? Славка?.. Да, у меня… – Славка отчаянно замотал головой, и Мария на одном дыхании поправилась: – …Был только что. Да, ушел. Не знаю, куда. Ты что – плачешь?! Девочка, ну что ты… Да стоит ли он слез твоих, кобель этот, а?! Нет, знаю, что говорю! Ты его полгода знаешь, а я – скоро тридцать! И не смей защищать!.. Ну, хочешь, он приедет за тобой? Что?.. Белка, да он рад бы – только ты же не пускаешь! Конечно, он сам так сказал. Будь дома, жди – сейчас я ему на сотовый наберу… – Мария положила трубку, довольно взглянула на брата.

– Ну, слышал? Езжай к ней сейчас же!

Повеселевший Славка сорвался с места. Мария выбежала за ним в прихожую.

– Делай что хочешь, хоть на коленях стой – но чтобы завтра ко мне в гости вдвоем пришли! И с детьми! Понял?!

– Придем! – уже из-за двери пообещал Славка и запрыгал вниз по ступенькам. Улыбнувшись, Мария закрыла за ним дверь.

Вернувшись в комнату, она села в кресло, обхватила бархатную подушку,

задумалась. Кажется, Славка не догадался ни о чем. И слава богу. Вот если бы его жену порасспрашивать… Мария закрыла глаза. Она чуть не сошла с ума, когда месяц назад перебирала фотографии и наткнулась на эти светлые глаза.

Значит, вот он кто. Король. Чор. В законе. Тот самый, с которым Граф делает дела в Одессе. Тесен мир, господи… Встав, Мария подошла к столу. Взяв в руки карточку, снова всмотрелась в жесткое лицо Короля.

– Видишь – запомнила тебя, – сказала вполголоса. Холодноватые глаза гаджо смотрели с фотографии сквозь нее.

– Ты-то не помнишь, конечно. – Мария зажмурилась. Глаза вдруг стали горячими; из-под ресниц, смывая остатки грима, пробились слезы. Мария заплакала, уронив голову на стол. Сдавленно попросила, словно Король был здесь и мог слышать ее: – Помоги мне, а? Поможешь? Что тебе стоит, баро…

* * *

Марго Канделаки мерила комнату гренадерскими шагами. Ее рыжие волосы в беспорядке рассыпались по спине и плечам, полы прозрачного халатика разлетались в стороны. Всем своим видом Марго напоминала разгневанную и заспанную Немезиду. За ее перемещениями растерянно наблюдал Петрос Ставропуло – смуглый молодой человек в светлом летнем костюме. Он сидел на самом краешке кресла и, прекрасно понимая, что пришел не вовремя, не мог заставить себя уйти. Петрос был даже немного рад, что Маргарите сейчас не до него и он может без помех любоваться ее волосами, ногами, высокой крепкой грудью, так соблазнительно круглящейся под прозрачными складками. Что ее так обеспокоило, он не знал, хотя уже больше часа сидел в этом кресле и слушал, как Марго ругается с разными людьми по телефону. Но понять разговора Петрос не мог, а расспрашивать было бесполезно. В глубине души он надеялся, что проблемы эти так или иначе разрешатся и Марго согласится пойти с ним куда-нибудь. А может – еще лучше, – оставит его здесь на целую ночь. Одна такая ночь у Петроса уже была, и он не мог ее забыть.

Марго уселась в кресло и снова придвинула к себе телефон.

– Алло! Алло! – радостно закричала она после того, как в трубку буркнули что-то невразумительное. – Ленька! Ты дома? Прилетели уже?!

Недовольное рычание: Таракан давал понять, что разбудили его совершенно напрасно и что все неприятности на свете – от сумасшедших баб. Марго нетерпеливо перебила его:

– Где Король, не знаешь?

Нет, ничего он не знает и знать не хочет. Да, прилетели, вчетвером, еще утром и, между прочим, две ночи не спали. Куда Король делся? Он, Таракан, ему не нянька. Может, дела какие-нибудь.

– Он ко мне приехать обещал! – потеряла терпение Марго.

Обещал, так приедет. А если и нет – тоже нечего психовать. Если что-то серьезное – пусть Марго звонит на мобильный Лягушонку. Таракан сердито продиктовал номер сотового телефона и повесил трубку.

Марго поставила телефон на пол, едва удержавшись, чтобы не швырнуть его со всего размаху. Откинулась на спинку кресла, закрыла глаза. Устало подумала: когда все это кончится?..

Месяц назад Король со своей командой отбыл в горный Бадахшан. Перед отъездом он клятвенно обещал Марго приехать к ней сразу, как вернется. Зная день прилета, Марго ждала его с утра. Она даже совершила ради этого небольшой подвиг, отказавшись от работы с турецким бизнесменом, который, посещая Одессу, всегда пользовался ее услугами. Хозяйка заведения тетя Катя осталась крайне недовольна, но Марго было не до турка. Она навела уборку в квартире, сменила постельное белье и перемерила десяток лифчиков и трусиков. Прокурор, имевший дурную привычку разражаться трескучими монологами посреди ночи, был водворен к соседке, на плите стояла кастрюля борща, сама Марго благоухала «Шанелью» – но все оказалось напрасно. Король не появился ни вечером, ни ночью. Наутро обеспокоенная Марго позвонила в московский аэропорт Внуково и выяснила, что рейс из Бишкека прибыл вовремя. То же самое ей сказали в одесском аэропорту по поводу самолета из Москвы. Весь день Марго крепилась, не решаясь позвонить Таракану: Королю не нравилось, когда она «поднимала хипеж» без особых причин. Под вечер, измучившись ожиданием, она заснула в кресле. И вскочила, как сумасшедшая, разбуженная звонком в дверь. Увы, это оказался всего лишь Петрос с охапкой роз и виноватой улыбкой: он не успел предупредить ее о своем приезде. Скандалить с ним у Марго не было сил: она указала ему на кресло, принесла кофе, воткнула розы в трехлитровую банку и, кипя от злости, забегала по комнате. Куда, куда пропала эта сволочь?!

Телефон Лягушонка оказался включенным, но Марго пришлось выждать восемь или десять гудков, прежде чем в трубке раздалось яростное:

– Да мать твою… Чего надо?!!

– Зямка, это я, – удивленно сказала Марго. – Разбудила?

– Маргарита… фу-у… Спиридоновна?.. – Лягушонку явно с трудом далась короткая фраза. Встревоженная Марго переспросила:

– Ты что делаешь? Ты где? Разговаривать можешь?

– Уй, Маргарита Спиридоновна! Уй, ну хоть бы через полминуты! – в голосе Лягушонка звучала мировая скорбь, и Марго наконец догадалась:

– У тебя баба, что ли?

– Я у тети Кати в заведении, – уныло сообщил Лягушонок. – Другим разом отключу мобильку на фиг. У меня вот теперь Танечка обиделась… А ежели вам Короля, так его нет.

– Да нужен он мне. – У Марго неожиданно возник план. – А какая это Танька с тобой? Не Торпеда? Дай-ка ее на минуточку!

В трубке послышалась короткая возня, смех, ворчание Лягушонка. Наконец раздался голос Торпеды:

– Да, Маргоша.

– Танька, слушай меня, – быстро заговорила Марго. – Лягушонок рядом? Тогда отвечай «да» или «нет». Король у вас? Давно? С кем? С кем?!! Вот шалава черножопая!!!

Она с силой швырнула трубку на рычаг и, разом перестав сдерживаться, разревелась. В полный голос, навзрыд, как идиотка.

– Маргарита… Что случилось? – робко окликнули ее. Она, совсем забывшая, что в комнате есть еще кто-то, всхлипнула, умолкла. На нее грустно смотрели темные глаза Петроса Ставропуло.

– Ах ты, чучело… Тебя-то куда девать? – проговорила она. Что такое «чучело», Петрос не знал, хотя слышал это слово из уст Марго довольно часто. Он попытался перейти на греческий:

– У тебя несчастье? Я могу помочь?

– Вот сейчас как выйду за тебя замуж! – мстительно пообещала Марго. – И уеду к чертовой бабушке в Афины! Будет знать, как по девкам таскаться!

Петрос опять ничего не понял.

– Мне уйти? – огорченно спросил он. Марго глубоко вздохнула. Подойдя к Петросу, погладила его по плечу:

– Извини меня, ладно? Я сегодня не могу. Завтра, честно. Я тебе в гостиницу позвоню. И спасибо за розы.

– Ты сама как роза, – медленно выговорил он, поднимаясь. – Кали нихта.

Проводив Петроса, Марго накапала в высокий бокал валерьянки. Покривившись, выпила, добавила для верности мартини и, забравшись под одеяло, попыталась заснуть.

Звонок затрещал на рассвете. Не открывая глаз, Марго потянулась к телефону, сняла трубку, но звонок повторился, и она поняла – в дверь.

«Король! Ну, подожди, козья морда!» Марго вскочила с постели. Кое-как запахнулась, кинулась к двери, на ходу сжимая кулаки. Щелкнула замком. И полетела на пол от сильного удара двери.

В дом ворвались люди. Со страху Марго показалось, что их не меньше десятка, но в комнате вспыхнул свет, и она увидела четверых – невысоких, смуглых, небритых. Один из них схватил Марго за волосы:

– Где Король?

Черные, блестящие глаза оказались совсем близко. Марго зажмурилась. Умирая от ужаса, все же заставила себя мысленно досчитать до пяти, набрала в легкие побольше воздуху – и заголосила так, что цыган отшатнулся:

– С ума свинтились, суки рваные? Я откуда знаю?! Жена я ему, что ли? Докладывает он мне, что ли?! Нету его у меня, нету, и все! Уйдитя-я-я-я!!!

– Заткнись! – прошипел цыган, отшвыривая ее к стене. Она стукнулась затылком, сморщилась, затихла. Цыгане рассыпались по дому, до Марго донеслись грохот переворачиваемой мебели, треск дверей, звон стекла. «Ищите, гады, ищите…» – невольно усмехнулась она.

– Что ты улыбаешься? – сквозь зубы спросил цыган. Он сидел рядом с Марго на полу и подозрительно всматривался в ее лицо.

– Сбрендил?! – рявкнула она. – Скажи своим гаврикам, чтоб хату не громили. Я – женщина одинокая, заступиться некому…

– Скажешь, где Король – уйдем.

– Да почем я знаю? – Марго окончательно взяла себя в руки. – Он, если хочешь знать, в Бадахшане второй месяц.

– Нет его там! – вспылил цыган. – Здесь он!

– Где – здесь? – ехидно спросила Марго. – В моих лифчиках искали?

Тут же она получила пощечину, от которой опрокинулась на пол.

– Говори – где Король?!

– Да пошел ты!.. – выпалила женщина. – Не знаю! Он мне самой нужен! Ищите в городе, в порту!

Вернулись остальные, и вся четверка принялась яростно спорить. В потоке гортанной речи Марго не понимала ни слова и молилась только об одном: чтобы цыгане не остались здесь дожидаться Короля. Позвонить в бордель – не до реверансов теперь… Сказать им с Зямкой, чтоб не высовывались, там искать не будут… Господи, пронеси…

Наконец цыгане что-то решили и, продолжая сердито переговариваться, вышли в прихожую. Старший задержался. Наклонившись к Марго, сказал:

– Передай Королю – Белаш ищет его. Передай – под землей найдет. Не забудь – Белаш.

Его ровный голос неожиданно успокоил Марго. Она по-деловому кивнула:

– Не дрейфь – запомню.

– Дверь закрой за нами.

Как автомат, она вышла за цыганом в прихожую, проследила за тем, как незваные гости исчезают в предрассветной темноте, захлопнула дверь. И кинулась к телефону.

* * *

Зеленые волны тихо шипели, перекатываясь через гальку. Отползая, они оставляли на блестящем песке пучки водорослей, серую ноздреватую пену и медуз, тающих под слабыми лучами вечернего солнца. Одна из них, синяя, большая, беспомощно распласталась на гальке прямо перед лицом Короля. Он подтолкнул ее к воде, и набежавшая волна с шелестом накрыла ее. Король перевернулся на спину, закрыл глаза. Пляж был почти пуст. Раскалившийся за день воздух остывал, море успокаивалось и покрывалось розовой закатной пленкой.

В двух шагах от Короля, поджав под себя ноги, сидит Али с обычной свирепой миной на рябой физиономии. Али – человек Таракана. Ждет хозяина, который должен появиться с минуты на минуту. Рядом на песке расположились Зямка Лягушонок и его дружок Голубь, у которых идет вялая игра в покер. Голубю лет двадцать, его темные курчавые волосы еще не высохли после купания. С загорелого лица скучающе глядят в карты зеленые, наглые, как у уличной девки, глаза. Блефует Голубь художественно, вскоре выигрывает и, подтянув к себе банк, растягивается на песке. Зямка расстроенно вздыхает, вертится, безуспешно пытается привлечь к игре Али, приставать к Королю не решается и наконец не выдерживает:

– Гришка! Ну, пойдем хоть лярвочек поищем! Вон те, с дома отдыха, по-моему, сюда глядят…

– Отмерзни, – следует мрачная отповедь.

– Ну вот, здрасьте! Что с тебя еще дождешься… Лежит ведь вот такая гидра и думает за кореша всяку гадость… Ладно, как свалю с Одессы навечно – полезешь тогда на стену, да поздно будет.

– Это куда? – с надеждой осведомляется Голубь. – В Москву?

– Фуй, надо больно… Умные люди в Израиль едут, в Нью-Йорки всякие…

– Своих жидов там мало?

– А вот щас я кой-кому промеж рог закатаю! – вскидывается Зямка. – Черносотенец вонючий! Из-за таких, как ты, моя мамочка от папаши ушла! Вышла за кацапа, фамилию его мне навесила, чтоб тут полегче было – и в Хайфу! У меня уже четыре вызова от нее валяется! А я все на твою морду каждый божий день любуюсь!

– Ой, да едь ты куда хочешь… – морщится Голубь. – Одесса вздохнет спокойно. Чего дожидаешься – не пойму.

– Бабка… – вздыхает Лягушонок. – Ее с этой Маразлиевки засранной никакой погром не снимет. Родилась она здесь, видите ли. Так теперь, кровь из носу, здесь и сдохнуть нужно…

Король вполуха слушал препирательства двух дружков. Монотонное шипение волн усыпляло, он уже начал было дремать и поэтому вежливое прикосновение Зямки воспринял без восторга. Оказалось, что пришла Марго в сопровождении злого, как черт, Таракана. На ней было что-то сине-зеленое, полупрозрачное, разлетающееся от легкого ветерка, рыжие волосы подняты в высокий узел. Близлежащие особи мужского пола сразу оживились. Король был вынужден встать, отогнать распрыгавшегося вокруг Марго Лягушонка и по-семейному поцеловать чем-то рассерженную подружку. Марго резко отстранилась, стянула через голову платье и пошла к воде. Король растерянно посмотрел ей вслед.

Неподалеку Таракан тихо втолковывал что-то Али. Выслушав, тот кивнул, тяжело поднялся и потопал по песку к выходу с пляжа. Проводив его взглядом, Король задумчиво почесал синий якорь на плече.

– Зачем ты Марго сюда притащил?

– Я притащил?! – рявкнул Таракан так, что с песка испуганно сорвалась большая чайка. – Сама явилась с соплями до колен! Вопит, как гудок портовый, и тебя требует! Ты знаешь, что она все заведение у тети Кати на уши подняла? Примчалась на тачке в пять утра и: «Где Король»? Хорошо, что вы уже оттуда ноги сделали… Мало бы не показалось.

– Ладно. Не из-за нее же ты приперся. Что случилось?

Таракан вздыхает. Ерошит ладонью выгоревшие волосы.

– Белаш товара не получил, вот что. Люди из Москвы звонили. Тебя уже ищут. Курванулся наш Граф.

Король снова растягивается на гальке. Несколько минут лежит неподвижно, глядя в блекнущее небо. Затем, не отвечая на настороженный взгляд Таракана, встает и идет к волнам.

В ста метрах от берега в толще воды чернел волнорез. Марго сидела на нем, повернувшись лицом к открытому морю. Ветер ожесточенно трепал выбившиеся из узла пряди ее волос. Рассекая саженками теплую воду, Король приближался к этому рыжему костерку. Подхватившая его волна с шипением ударилась о бугристый бок волнореза. Король нащупал его осклизлый от водорослей и мелких ракушек край, подтянулся на руках и уселся рядом с Марго.

– Что за шухер без облавы?

– Где ты был? – сухо спросила она.

– В Бадахшане, – не очень уверенно сказал он. – Утром прилетели, а потом…

– Ладно, не ври. – Марго свесилась с волнореза, рассматривая что-то под водой. Затем соскользнула прямо под гребень набежавшей волны. Король видел, как она ныряет, сильными гребками толкая себя все глубже. Волосы Марго встали столбом, как куст водорослей, загорелая кожа казалась в морской воде голубоватой. Король наблюдал за ней с растущей тревогой. В тот момент, когда он уже был готов прыгнуть следом, Марго подхватила что-то со дна, вытянулась в стрелку и пробкой выскочила на поверхность. Король протянул руку, помог ей взобраться на волнорез.

– С ума сошла, мать? Тут метров восемь…

– Смотри. – Марго внимательно разглядывала круглую розовую раковину. – Здоровая. Давно таких не видела.

С минуту они оба молчали. Король следил за садящимся в море солнцем, Марго вертела в пальцах раковину.

– Откуда у тебя эта мода – по блядям шляться? Предупреждал бы хоть, ей-богу… Эта прошмандовка Нанка еще неделю назад с триппером бегала.

Король не ответил. Марго швырнула раковину в воду и перешла к главному:

– У меня цыгане были ночью. Все вверх дном перевернули. Меня чуть не задушили – где Король, где Король… Сказали, что от Белаша. Так что слава богу, что ты к тете Кате забурился. Я сразу туда позвонила, потом поехала, но вы с Зямкой смылись уже. Тетя Катя, бедная, испугалась, решила, что я тебе морду бить явилась… вот потеха! Во что ты опять со своим цыганьем влез?

Король, не отвечая, притянул Марго к себе. Запустил руку под мокрую, плотную ткань ее купальника, задумался. Марго осторожно спросила:

– Что – неприятности будут?

– Будут… Не хочешь в свои Афины слетать?

– Не хочу, – быстро сказала она.

– Полетишь. Завтра с утра Гришку пришлю, он тебя в аэропорт отвезет. Посидишь пока там.

– Но…

– Делай, как говорю.

– И зачем я с тобой связалась? – посетовала Марго, кладя голову ему на плечо. – Порядочная женщина – с таким бандитом… Лучше бы, ей-богу, за Ставропуло вышла. А что?! Жила бы сейчас как прынцесса и в «Роллс-Ройсе» по Афинам шкандыбала…

– В «Роллс-Ройсе» – это хорошо, – без улыбки сказал Король. – Может, правда, соберешься?

– Ах ты, сучье вымя… – вздохнула Марго. И замолчала надолго, обхватив руками загорелое колено и глядя на гаснущий край солнца. Вокруг постепенно темнело. Ветер донес с берега обрывки музыки, в теплом воздухе четко слышалось, как волны трутся о каменные плиты. От порта вдоль берега величественно двинулся усыпанный цветными огнями теплоход. Вечер перешел в ночь, и над морем поднялась большая красная луна.

…– Выходит, не закатись ты к фурсеткам… – хмыкнул Таракан, когда машина, увозящая Марго, скрылась в темноте. – Весело получается. Что делать будем? Вот тебе и завязали с делами… Говорил я, что Граф этот – сука.

– Ты говорил, что обезьяна. – Король отвернулся, ища в кармане сигареты. Самое смешное было в том, что он тоже не доверял Графу. Уже давно. После одного случая шесть лет назад, который Король не смог забыть.

Это случилось в Москве. Он только что остался без Нинки и не знал, куда себя девать. Помногу пил, обычно в одиночку и даже не мог припомнить, как в один из вечеров оказался в баре в компании цыган. Все были пьяны, веселы, травили анекдоты. Кто-то предложил поехать к девочкам.

«Есть одно место… – потянулся Граф, который казался самым трезвым. – Все – блондинки, русские, умереть можно! Поедешь, Король?»

«Он цыганок любит!» – хохотнул кто-то.

«Цыганки все честные…» – с трудом выговорил он, и цыгане важными кивками подтвердили это. Именно в этот момент Король поймал на себе острый, пристальный взгляд Графа. На миг удивился – чего это он уставился? – и тут же забыл о нем.

Он не помнил, как вышли из бара, как расселись по машинам. Засел в памяти только заговорщический шепот Графа на заднем сиденье «Мерседеса»: «Отвезу тебя к одной… Цыганка. Недорого берет». Если бы он не был тогда так пьян… Если бы задумался, что это – неспроста…

Король не сумел узнать места, куда они приехали – было темным-темно. Он вошел вместе с цыганами в дом, поднялся в квартиру. Им открыла молодая цыганка в наброшенном на ночную рубашку атласном халате. Королю почему-то хорошо запомнилось ее лицо – темно-смуглое, с близко посаженными, очень блестящими глазами. Она что-то недовольно спросила по-цыгански у Графа. Тот не ответил ей, и женщина, пожав плечами, ушла на кухню. Все потянулись за ней. Граф, усмехнувшись, показал Королю на дверь в комнату:

«Ступай туда. Сейчас она придет. Не пожалеешь, клянусь».

Он послушался. Прикрыв за собой дверь, сел на низкую тахту с подушками, приготовился ждать. Спустя несколько минут цыганка в самом деле вошла в комнату, держа в руках какие-то вещи. Увидев Короля, она вздрогнула, словно не ожидала увидеть его здесь. Он улыбнулся, встал. Ее лицо стало недоумевающим, потом – хмурым. Что-то процедив сквозь зубы, она отошла к шкафу и начала торопливо засовывать вещи на полку. С минуту он пытался сообразить, почему она так сердита, затем решил плюнуть и не думать. Подошел, взял ее за плечи и развернул к себе. Цыганка вскрикнула, забилась в его руках, пытаясь освободиться.

«Тише, детка», – рассмеялся Король. И прильнул губами к ее испуганно приоткрывшемуся рту.

Он очнулся от страшного крика. Все цыгане находились в комнате и орали так, что Король даже протрезвел. Растерявшись, он выпустил женщину, и она, заплакав, упала на пол. Откуда-то появился Граф с перекошенным от ярости лицом. Цыганка кинулась к нему, начала что-то умоляюще говорить, показывая на Короля, но Граф, не слушая, сгреб ее за волосы. Ударил раз, другой, швырнул на пол и снова ударил. Ее плач перешел в протяжный, хриплый вой. Она мотала головой с распустившимися волосами, пыталась заслониться от ударов, но безуспешно: на пол уже брызнула кровь. Король смотрел на нее, ничего не понимая. Никто не обращал на него внимания: все цыгане сгрудились вокруг женщины и Графа. Шум не стихал. Перед глазами Короля мелькали оскаленные зубы, сверкающие глаза, злые лица. Хмель окончательно вылетел из головы. Решив, что лучшее в такой ситуации – потихоньку смотаться, Король вышел из комнаты. Его никто не задерживал.

Спустя несколько дней он снова встретился с Графом и попытался выяснить – в чем было дело? К его удивлению, цыган ничуть не был обижен и, казалось, не придавал случившемуся никакого значения:

«Забудь, Король. Пьяные все были, дело обычное. Девочку хочешь – всегда найду, а это – пустяки».

Зная Графа, Король не стал настаивать. Очень велик был соблазн спросить у Белки – что бы все это значило с цыганской точки зрения? Но на это Король не решился, чувствуя, что сыграл в случившемся какую-то недостойную роль. Он не рассказал об этом случае никому. И никогда больше не позволил себе напиться допьяна.

…– Что будем делать? – повторил Таракан.

– Искать. – Король щелкнул зажигалкой, красный огонек осветил его хмурое лицо. – И товар, и сволочь эту.

– Вот ты его сыщешь! – в свет сигареты выдвинулся таракановский кукиш. – Не дурней тебя: небось смылся давно.

– Я завтра в Москву полечу.

– Сбрендил, дуся?! – обозлился Таракан. – За бугор ехай! В Грецию, в Турцию! Да хоть в Бадахшан обратно! В Москве они из тебя вермишель нарежут! Что ты там делать собрался?

– Разбираться. – Король затянулся в последний раз, выбросил окурок. Негромко позвал в сторону: – Зямка!

Из темноты мгновенно материализовался Лягушонок.

– Ты на тачке? Отвези меня.

– К тете Кате? – нахально осведомился тот. – Что Нана недолечилась, так это Маргарита Спиридоновна, извиняюсь, арапа правит. Я лично проверял – все в норме!

– В аэропорт отвези.

* * *

Король вылетел в Москву первым же рейсом. Заснуть в самолете он так и не сумел и, прикрыв глаза, что обычно помогало думать, начал составлять план действий.

Первой задачей было отыскать Белаша. Король понимал, что оправдаться будет трудно, но другого выхода не было. А потом, хочешь не хочешь, надо будет как-то отлавливать Графа. Много лет работая с цыганами, Король знал, что, если те захотят спрятаться – найти их не сможет ни Петровка, ни Интерпол. Нельзя же обшаривать все таборы на вокзалах и полустанках. К тому же – что он знал о Графе? Поди догадайся, куда он засунул товар на десять миллионов… В конце концов Король решил, что без ресторанного скрипача Петро Метелина не обойтись.

В Москве он зашел на платную автостоянку и взял свою машину, которую не трогал около года. «Мерседес» был в порядке, но ехать к Петро было еще рано: ресторанные цыгане обычно отсыпались после рабочей ночи до полудня. Подумав, Король решил сначала заглянуть к сестре.

Белку он увидел сразу же, как вошел в маленький дворик на Таганке. Взгромоздившись на табуретку и зажав во рту связку прищепок, она развешивала на веревке выстиранное белье. Король подошел сзади и снял ее с табуретки.

– Ой… Вовка!!! Откуда?! Ты надолго? Есть хочешь?

– Потом. – Король взглянул на площадку, где, поднимая столбы пыли, носилась Белкина детвора. Белка пришла ему на помощь:

– Э, Лялька! Яв адарик! [20]

Через минуту перед Королем стояла насупленная девчонка с грязным пальцем во рту. Красное выгоревшее платьице было тесновато Ляльке и вытерлось на локтях, ноги были в пыли по колено. В черных недлинных волосах запутался тополиный пух. Похожие на вишни глаза смотрели сердито: всем видом шестилетняя дочь давала понять, что ее напрасно оторвали от важного дела.

– Ну, что стоишь? – нахмурилась Белка. – Поздоровайся с отцом, глупая.

– Драствуй, – без особого энтузиазма буркнула Лялька. Король присел рядом с ней. Не зная, что сказать, провел пальцем по испачканной детской щеке. Лялька, не шевелясь, в упор смотрела на него.

– Что ж ты такая замурзанная? – Владимир не решился даже взять дочь на руки и, помедлив, несильно подтолкнул ее. – Ну… Беги.

Лялька обрадованно кинулась к площадке. Король проводил глазами красное платье и прыгающие черные кудряшки. Опустил голову.

– Ты с ней как чужой. – Белка не смотрела на него, расправляя белье на веревке. – Хоть бы раз привез ей что-нибудь.

– Я тебе мало денег даю? Кстати, почему на ней платье драное?

– Выпущу я ее на двор в новом, как же… Все у нее есть – и платья, и туфли, – хочешь, покажу. А ты… Мог бы и почаще приезжать!

Король не ответил. Идя за Белкой к подъезду, он думал, что, может быть, и в самом деле нужно было пристроить Ляльку получше, держать ближе к себе… Марго тоже без устали долбила ему об этом. Однако даже ей Король не решался сознаться в том, что не хочет видеть дочь. Когда Лялька впервые не узнала его в лицо, присутствующая при этом Белка испугалась до слез и весь вечер пилила Короля за редкие приезды. Сам же он, наряду с легкой досадой, почувствовал облегчение. И после этого не появлялся в Москве полтора года.

По тому, как сестренка встретила его, Король понял, что она еще ничего не знает. Он решил, что это к лучшему, и лишь поинтересовался – давно ли она видела Графа?

– А недавно, – беззаботно воскликнула Белка, двигая черпаком в кастрюле со щами. – Неделю назад его свадьбу играли. Ох, и народу было! Даже из Бухареста приезжали цыгане! Я такого стола никогда в жизни не видала, одного вина – на тыщу долларов, наверно…

– Неделю назад? – медленно переспросил Король.

– Ну да. Все удивлялись – почему тебя не было.

Час от часу не легче… Король отлично помнил, как месяц назад Граф уверял, что эту свадьбу давно отыграли. Что ж, правильно придумал, сволочь. Вышло так, что он, Король, не явился к нему на праздник потому, что прячется. Вот и доказывай Белашу теперь…

– Рогожин где? Шляется опять?

– Что ты! С того раза – ничего! – счастливо уверила Белка и закричала в сторону коридора: – Э, Славка! Вставай щи есть!

Через минуту глазам Короля явился заспанный, небритый Рогожин. Восторга по поводу визита родственника он не выразил, буркнул: «Будь здоров» и направился в ванную.

– С ночи пришел, – поспешно пояснила Белка. – Не обращай внимания, он с утра – не человек…

Король, не утерпев, заметил, что он и вечером не лучше, но Белка замахнулась черпаком, и пришлось замолчать. Пришел Славка, они сели за стол. В окно залетал тополиный пух, за стенкой слышался стрекот швейной машинки: тринадцатилетняя Симка превращала Белкино платье в юбку для себя. С улицы кто-то позвал Белку, и она, извинившись, выбежала. Когда дверь за ней закрылась, Король повернулся к Славке:

– Ты про Графа слыхал что-нибудь?

– Про какого Графа? – искренне удивился Славка. – Лугняри? Который женился недавно? Нет, а что случилось?

– Что случилось – не твое дело… – с минуту Король молчал. – Знаешь… Лучше, если Белка пока по вокзалам бегать не будет. Вообще, старайся ее не выпускать. И детей тоже.

– Будешь Белку в свои дела путать – убью.

Король с интересом посмотрел на цыгана. Не удержался:

– Из чего, валенок? Из рогатки?

Зазвенела посуда: Рогожин вскочил. Король счел за нужное тоже подняться, но в это время вбежала Белка, и они оба, как по команде, опустились на место.

– Что случилось? – удивилась она.

– Ничего, – отвернувшись от Славки, Король протянул ей тарелку. – Дай-ка еще.

Через полчаса он вышел из дома сестры. Солнце уже поднялось над крышами Таганки. Теперь можно было ехать и к Петро.

Семейство Метелиных обитало на Абельмановке, в приземистой желтой пятиэтажке, сверху донизу забитой цыганами. Двор звенел от визга лохматых мальчишек, гоняющих по асфальту консервную банку. Молодая цыганка с огромным животом, ругаясь, тащила к подъезду пьяного мужа. Четверо сидящих на тротуаре мужчин лениво помогали ей советами, передавали друг другу бутылку пива. Несколько человек сгрудилось под окнами, с любопытством слушая пронзительные вопли, доносящиеся со второго этажа. Король обратился к сморщенной бабке, сидевшей на ступеньках с сигаретой во рту:

– Бибийо [21], Петро дома?

– Не слышишь, что ли? – проворчала она. – Оба дома. Зайди.

Дверь квартиры была распахнута настежь. По лестнице навстречу Королю скатилась перепуганная стайка детей. Крики становились все отчетливее:

– Сука! Потаскуха! Про детей ты будешь думать?! Я тебя убью!

– Да ты кто такой?! Думаешь, боюсь тебя? Да плевать мне на тебя, плевать, плевать, плевать! Вонючка, порошок рвотный! Коровья жвачка! Тряпка половая, надоел, хуже чесотки!

– Ах, так?! Ну, и иди к нему! Иди, не держу! Нужна ты мне здесь!

– И пойду! На твою рожу, что ли, любоваться?! Ай! Ай! А-а-а-а!!!

Отчаянный визг, грохот, рычание – и из квартиры, прямо в объятия Короля вылетела растрепанная Роза.

– Убивают, режут, ромалэ, спасите! Ой… – она ударилась в его грудь, вскинула округлившиеся глаза. – Володенька?!. Откуда ты, ангел мой? Соскучился по нам, приехал наконец, а?

Она весело, как ни в чем не бывало, рассмеялась, тряхнула волосами, уперлась кулаками в грудь Короля. Владимир поспешил отстранить ее, потому что из-за двери появился всклокоченный и мрачный Петро. Увидев Короля, он опустил глаза. Сквозь зубы пригласил:

– Заходи.

В маленькой тесной комнате царил кавардак. По полу были разбросаны вещи, в углу лежала сорванная занавеска, валялись осколки битой посуды и длинный хлебный нож, который Петро, покраснев, поспешно задвинул ногой под кровать. Из кухни донесся звон кастрюль, беззаботное пение Розы. Прислушавшись, Петро бешеным пинком ноги захлопнул дверь.

– Шалава… Видит бог – задушу! И цыгане ничего не скажут! – он сумрачно, исподлобья взглянул на Короля. – Ты в своем уме, дорогой мой?

– А что? – прикинулся Владимир непонимающим.

– А то. Зачем было так делать, зачем? Они же теперь тебя убьют! Граф, Белаш! И правы будут!

– С чего ты взял?

Глаза Петро устремились в потолок.

– Цыгане так говорят. Что ты у Белаша товар заиграл. Все уже слышали.

– Цыгане… – Король сел напротив. – Я здесь ни при чем. Сестрой и дочерью клянусь.

Петро кинул на него быстрый, удивленный взгляд. Хотел спросить о чем-то, но не стал. С минуту они сидели молча.

– Белаш в Москве, не знаешь?

– Не знаю. Правда, не знаю. Кажется, еще из Праги не возвращался. А зачем он тебе? Он торопиться не будет, со стороны поглядит. Тебе не его, а Графа бояться нужно.

– Подожди… – растерялся Король. – Граф… Он что – здесь?! В Москве?!

– А с кем она три дня была, по-твоему? – цыган зло мотнул головой на закрытую дверь. – В шесть утра на «БМВ» ее привез, все наши из окон повывешивались! Я-то думал, он женится и от Розки отстанет, а он все равно, сволочь такая… Послушай, Король, дело говорю – уезжай. Он тебя кончит теперь.

Король хмуро смотрел в пол. Такого оборота он не ожидал.

– Ему, Графу, чего бояться? – нервно продолжал Петро. – Цыгане все равно ему поверят. Он – свой, а ты, извини, – гаджо. Белаш тебя и слушать не будет. Все знают, что Граф тебя пришьет, потому что ты чужой товар не отдал. Тогда, весной – помнишь, в тебя стреляли? Я потом узнавал – это Графа люди были. Ты ему живой не нужен, он теперь не уймется, пока тебя не схоронит. Сам видишь, он и не прячется…

– А зачем ему прятаться? – ехидно спросила вошедшая в комнату Роза. К вспухшему глазу она прижимала мороженую сосиску, что не помешало ей покоситься на мужа с невероятным презрением:

– Чего ему бояться-то? Тебя, что ли? Или кадя гаджэс? [22] Он – настоящий ром, а ты – колбаса вонючая! Микояновская, ту-у-ухлая!

– Ах, ты!.. – подлетел было к ней Петро, но Роза вспрыгнула на кровать, пнула ногой подушку, расхохоталась:

– Не боюсь! Не боюсь! Ну, ударь меня, ударь – что?! А убить сможешь? И детей потом сам кормить будешь? Дурак, дурак!

Петро дико взглянул в бледное лицо жены с набухшим синяком под глазом. Развернулся, вышел. Король, подумав, тронулся за ним.

На лестничной клетке Петро опустился на ступеньки. Руки у него дрожали, и цыган стиснул их в кулаки.

– Ну, вот… Видишь сам, баро… Что с ней, заразой, сделаешь, что?!

– Послушай… – подумав, сказал Король. – Графа я все равно шлепну. Но товар этот нужно найти. И быстрее. Мне к Белашу без него являться смысла нет. Как ты думаешь – где искать? Хазы Графа знаешь? Девки, квартиры, родня… Помоги, морэ.

Цыган вздрогнул, поднял голову. Его глаза смотрели испуганно.

– Ты что – сумасшедший? Не знаю я, дорогой мой, откуда мне знать?

– Может, подумаешь? – еще раз попытался Король, но Петро так отчаянно замотал головой, что длинные, курчавые волосы упали ему на лицо.

– Не знаю я ничего! Уходи, баро! Извини, но… уходи, пожалуйста! Прошу!

– Вшивота пузатая! – в сердцах поднялся Король. – Ты же все знаешь! Только боишься этого Графа до смерти, шестерка!

– Дети у меня! – взвился Петро. – Четверо! Меня убьют – ты, что ли, их кормить будешь?! Ваши дела – вы и грызитесь, а я…

– Правильно Розка тебя кроет, – уже с лестницы заметил Король. Сверху упало отчетливое ругательство, хлопнула дверь.

Он успел выйти из подъезда и пересечь залитый солнцем двор, когда сзади раздался крик:

– Володенька! Эй! Эй! Сто-ой!

По подворотне босиком, на ходу застегивая блузку, бежала Роза.

– Фу! Насилу догнала! Что ж ушел так быстро, брильянтовый? Не посидел, не выпил, а? Так люди не делают!

– Как тебя Петро из дома выпустил? – удивился он.

– В окно выскочила, – беспечно сказала Роза. – А что? Второй этаж всего, и клумба внизу. Дай закурить.

Король достал сигареты. Затянувшись и выпустив клуб дыма, Роза смерила его сочувственным взглядом:

– Знаешь, что скажу? Ты Графа не ищи, без толку. Он тебя убьет, правда. – Она серьезно перекрестила свою красную блузку. – Ты лучше уезжай – подальше, где не сыщут. В Америку можешь? Я потому говорю, что мне тебя жалко. Хоть гаджо, а хороший человек. – Король попытался возразить, но Роза замахала на него руками. – Молчи! Слушай! Я ведь чего выскочила-то? Одна девочка тебя ищет. Скучает очень.

– Что за девочка?

– Ганка. – Роза сузила смеющиеся глаза. – Ну да, да – в Москве они. Вчера Васька в «Подкову» забегал, спрашивал про тебя. Они тебя на старом месте ждут, до темноты, каждый день.

– Ладно, – буркнул Король (только этого ему не хватало!). – Беги домой. А то Петро еще раз съездит.

– Пугали ежа голым задом! – отмахнулась Роза. – Вот клянусь, Володенька, если б не дети – давно бы ушла. Ну, что это за мужик, скажи ты мне? Поколотить толком – и то не умеет, сопля зеленая.

Она круто развернулась на босых пятках и побежала к дому.

* * *

К развалюхе за вокзалом Король подошел спустя два часа. Все подступы к старому дому буйно заросли крапивой и лопухами – он даже не сразу смог найти дверной проем с разбитыми ступеньками. На пороге миловались две беспризорные кошки. При виде Короля они брызнули в полынные дебри. Хрустя подошвами по бутылочным осколкам, он вошел внутрь.

Ганка с братом ожидали его на втором этаже, в пустой комнате. Король вошел как раз в тот момент, когда между ними происходила отчаянная беззвучная пикировка. Они ругались на своем обычном, непонятном для чужих языке, состоящем из жестов и гримас, и лишь изредка Васька отпускал вслух забористый матерный комментарий. При виде Короля он прекратил махать руками, встал и показал в ухмылке золотой зуб:

– Сто лет жить, дорогой!

Король кивнул в ответ. Жестом попросив сигарету и получив ее, Васька задумчиво почесал голый живот под рубашкой:

– Как это ты живой еще? Граф вроде зря никогда не болтал.

– Зачем звали? – хмуро спросил Король.

Сидевшая на грязном матрасе Ганка без улыбки подняла на него глаза. На ней был тот же мешковатый пиджак с полуоторванными карманами и вылинявшая полосатая юбка. Заметно выросший живот прикрывал детский фартук в синих зайчиках. Король присел рядом с ней. Ганка тут же взяла его руку и прильнула к ней щекой. Он, чувствуя неловкость, попытался высвободиться – не вышло. Васька взглянул на сестру с нескрываемым отвращением.

– Замучила, чертова дура, совсем… – зло пробормотал он. – Тоже мне, министр на сносях… Долбит, что не ты Графа, а он тебя нагрел.

Король удивленно посмотрел на Ганку. Помедлив, подтвердил:

– Так и есть.

– А мне-то что с того? – скорчил рожу Васька. – Мне-то все едино… Твои дела. Мне с ней лишь бы с голоду не подохнуть. Тут наклюнулось дельце одно, с золотишком – так ревет, курица, не пускает. А жить чем?.. Дай двадцать!

Король нашел в кармане двадцать долларов. Небрежно спросил:

– Не знаешь, хазы в Москве у Графа есть? Бывал там?

– Шутишь?! – вытаращил глаза Васька. – И рядом не стоял! Кто он и кто мы – понимай… Вон только выдра моя… – он умолк, осуждающе посмотрев на сестру. Глядя на нее в упор, отрицательно покачал головой. На его чумазой физиономии отражалась мучительная борьба. Король наблюдал за ним с растущим недоумением, не решаясь задать вопрос. В какой-то миг ему показалось, что Васька сейчас пошлет все к черту и окончательно заткнется, но Ганка вдруг расплакалась. Васька махнул рукой и сдался:

– Она его вчера с бабой видела на улице. Говорит, что Рада Черменская.

– Кто такая? – имя показалось Королю знакомым.

– Артистка, в театре работает. Ее еще по телевизору кажут всегда, как про театр передача. Она тебе родня немного – твоей сестры мужа первая жена. Уй, хороша! – Васька по-взрослому прищелкнул языком. – С чего она с Графом спуталась – не знаю. Но говорят, что он с ней с самой своей свадьбы спит. Ей уже жена Графа обещала волосы отрезать.

– Где живет, знаешь?

– Нет! – отрезал Васька. – И знал бы – не сказал!

– Убью я тебя когда-нибудь, – разочарованно пообещал Король.

– А мне что за разница – ты или Граф? – Васька вздохнул, попросил еще одну сигарету, сунул ее за ухо. – Покойники мы с этой дурой теперь. И на черта я с вами связался? Прирежет меня Граф – хоть свечку поставь. Рублей на пятьдесят.

– Брось… – начал было Король, но Васька уныло отмахнулся, выронил сигарету и, не поднимая ее, пошел из комнаты. Король с Ганкой остались одни. Она счастливо улыбнулась, прижалась к его плечу. В ее светлых глазах запрыгали солнечные зайчики. Король не успел сказать ни слова – а ее пиджак уже полетел в сторону, за ним отправилась выгоревшая блузка, и Ганка растянулась на матрасе, закинув руки за голову.

Под вечер в комнату протянулись низкие красные лучи. Растрепавшаяся голова Ганки покоилась на плече Короля. Он лежал с закрытыми глазами и думал – что теперь с ней делать? Ну, разве до баб сейчас… Одному ему не справиться с Графом. Значит, нужно звонить в Одессу, срочно вызывать Таракана, поднимать свои московские связи, просить помощи у Монаха… А тот может и отказать, и, в общем-то, правильно сделает. Мало ему заморочек с кавказцами, от которых уже житья нету. А время не терпит, тянуть резину – себе дороже… Кинув взгляд на часы, Король присвистнул, быстро сел и начал одеваться.

Ганка не мешала ему. Она сжалась в комок на матрасе, обхватив колени руками, и немигающим взглядом следила за сборами Короля. Но когда он, перед тем как уйти, присел рядом, руки Ганки намертво сцепились на его шее.

– Детка… – вздохнул он. – Ну как ты не поймешь-то… Ну, куда мне тебя сейчас? За собой таскать? Сам не знаю, куда деваться. Ты лучше подожди. Кончится это все, тогда и поговорим. Я тебя в Одессу заберу, лады?

По впалым щекам Ганки поползли слезы. Всхлипнув, она провела ребром ладони по горлу.

– Тебя? – догадался он. – Граф?

Вялый, безнадежный кивок.

– Не должен… Ты же цыганка, не тронет. – Он не верил в то, что говорил, и чувствовал себя отвратительно. – Все будет путем. Спасибо вам. Мне пора.

Ганка уткнулась лицом в ладони. С минуту Король медлил, не в силах отвернуться от ее скорчившейся фигурки с рассыпавшимися по плечам волосами. Затем резко встал и пошел к выходу.

В дверном проеме, опершись рукой о косяк, стоял Васька. На его лице было написано все, что он думает о Короле.

– Сколько тебе дать? – глядя в сторону, спросил Владимир.

– Да пошел ты… – Васька сунул руки в карманы и, зацепив его плечом, продефилировал мимо. Король, не оборачиваясь, вышел.

Он не успел даже отойти от дома. Выстрелы раздались один за другим – два глухих хлопка. Король замер. И кинулся обратно, на ходу выдергивая из-за ремня «беретту».

Ганка лежала на матрасе с запрокинутой головой. По ее волосам скользил закатный свет, фартук в синих зайчиках съехал набок. Темная лужица крови дрожала, растекаясь по пыльному полу. Рядом вверх лицом раскинулся Васька. Между полуоткрытыми губами блестел золотой зуб, черные глаза удивленно смотрели в потолок. Король молча стоял рядом с ними.

Внезапно грохнул еще один выстрел. Он раскатился по пустому дому, как гром, пуля выбила штукатурку из стены рядом с головой Короля. Упав на пол, он кубарем откатился в угол. В дверном проеме метнулась фигура, и Король выстрелил навскидку, почти не целясь. Хриплое цыганское ругательство. Неверные шаги, тяжелый звук падения. На всякий случай Король подождал еще немного. Затем поднялся на ноги.

Мальчишка лет семнадцати сидел на полу возле мертвой Ганки. Морщась, прижимал руку к груди: по сведенным судорогой пальцам бежала кровь. Увидев Короля, он попытался отодвинуться и не смог. Из-под упавших на лоб волос блеснули узкие глаза, и Король узнал цыганенка. Этот же мальчишка пытался застрелить его на вокзале месяц назад. И… он же вместе с Графом получал многострадальный товар – в Одес-се в конце апреля. Теперь Король вспомнил точно.

– Кто послал, парень?

Молчание. Цыганенок оскалился, пересиливая боль.

– На куски разрежу, – тихо процедил сквозь зубы Король. В раскосых глазах парня мелькнул ужас.

– Не убивай, баро… Пожалуйста, не надо…

– Скажешь, кто послал – отпущу.

– Граф…

– Откуда узнали, что я здесь?

– Розка из «Подковы»… Звонила вчера… Не стреляй, баро…

Грохнул выстрел. Падая, мальчишка ткнулся головой в семимесячный живот Ганки. Король переложил «беретту» в карман. Зачем-то подошел к окну. На разбитых стеклах дробились красные лучи. Слегка парило. Собиралась гроза.

* * *

– У нас с тобой два часа, – деловито предупредила Рада, выдергивая ключ зажигания. – В одиннадцать мне уже в «Арагви» надо быть.

Славка не стал спорить. Подождал, пока Рада закроет машину, молча вошел вслед за ней в подъезд.

В небольшой квартире было душно, и Рада полезла на подоконник открывать форточку. Славка провел пальцами по полированной поверхности трюмо, убедился в многодневности пылевого слоя, поморщился:

– Ты дома совсем не бываешь.

– А зачем? – усмехнулась она. Примерилась было, чтобы спрыгнуть с подоконника на кровать, но Славка, подойдя, взял ее за талию и спустил на пол. От одного прикосновения к ее упругому, теплому телу задрожали руки.

– Подожди… Господи, да отстань! – Рада с досадой высвободилась из его рук. – Я в душ хочу.

– Давай так, – хрипло предложил он.

– Как «так», свинтус? Я весь вечер танцевала! Две минуты можешь потерпеть?!

Оттолкнув его, Рада скользнула за дверь. Вскоре из ванной донесся шум льющейся воды. Славка разочарованно вздохнул, лег на кровать и приготовился ждать.

Его внимание привлекла лежавшая в углу кипа ярко-розовой атласной материи. Он пригляделся: кажется, тот самый знаменитый костюм. Эстрадный, для танца, за пошив которого Рада заплатила десять тысяч и который боялась оставлять в гримерной театра, боясь, что цыганки из зависти изрежут или запачкают его. Слава этого костюма гремела даже за пределами театра, и Славка решил взглянуть.

Весил костюм килограммов шесть, в чем он сразу же убедился, взяв его в руки. Две тяжелые оборки, малиновая и алая, бежали по подолу юбки, атласный лиф утопал в такого же цвета кружевах, широкие рукава украшала блестящая тесьма, местами собранная в бутоны, – костюм воистину был королевским. Славка старался не думать о том, откуда у Радки деньги на такие роскошества. Теперь нужно было аккуратно положить розовое чудо на место: Рада не терпела, когда трогали ее вещи. Славка начал было осторожно пристраивать костюм обратно и только сейчас заметил, что он лежал на большой, довольно грязной и чем-то туго набитой сумке. Он удивленно осмотрел ее: Радка, с ее страстью к красивым и дорогим вещам, никак не могла приобрести такой кошмар. С минуту он колебался, осторожно поглядывая на дверь, но в ванной по-прежнему шумела вода, и он решился. Сел на пол рядом с сумкой и расстегнул «молнию».

Внутри лежали плотные пакеты с белым порошком. Славка молча, ошеломленно смотрел на них. Он не услышал, как перестала литься вода, как по полу прошлепали босые ноги, и невольно вздрогнул от возгласа:

– Ох, хорошо!

Рада, освеженная, повеселевшая, с блестящими на коже капельками невытертой воды, ворвалась в комнату.

– Может, тоже сходишь? Нюхай тут из-под тебя… Ты что делаешь?! Руками! Грязными!!! Свинья!

Вырвав из рук Славки костюм, она энергично встряхнула его, осмотрела.

– Все перемял! Кто просил хватать?

– Это что такое? – глухо спросил он. Рада через плечо мельком взглянула на сумку:

– И сюда уже влез! Каждой бочке затычка! Что за привычка – по чужим вещам лазить…

– Откуда это у тебя? – повысил он голос.

Рада повернула к нему рассерженное лицо:

– Будешь орать – вылетишь. Не шучу.

– Ты знаешь, что это? С кем ты связалась? Гаджэнца [23]?!

– С луны упал? – она натянуто рассмеялась, разглаживая костюм. – Сейчас рома этим зарабатывают.

– Ты же артистка!

– Ты что – не цыган? Одно другому не мешает.

– Кто это тебе дал?

– Да тебе-то что, боже мой?! – вышла она из себя. – Ты мне кто? Муж? Мало я от тебя терпела? Пусть теперь твоя побирушка с тобой мучается! Думаешь, она чем-то другим занимается?

– Замолчи! – взорвался он.

– Господи, да нужна она мне… – Рада встала, прошлась по комнате. – Слушай, ну зачем она тебе понадобилась? Как хочешь, до сих пор не понимаю. Полный театр девок – выбирай, сватай любую… Нет, додумался – вокзальную взял! – Рада остановилась у зеркала. Улыбнулась: – Ой, что расскажу – умрешь! Представляешь, подъезжаю на днях к Посаду, на лето себе что-нибудь посмотреть. Выхожу, вижу – Белка! Стоит с какой-то помадой, дети ее тут же. Я – к ней. Здороваюсь, как дела, спрашиваю, Славка тебя еще не замучил? А она задом ко мне повернулась и выдает: «Лучше со своим мучиться, чем чужими утешаться!» А?! Судья народный в юбке! Я чуть со смеху не умерла! Где ты ее нашел только – такую? И еще разрешаешь ей по подворотням торговать! Цыгане до сих пор успокоиться не могут. Ваш-то род известный все-таки – и кого в жены взял! Как тебе только Машка разрешила? Или ты в кои-то веки ее не послушал?

– Ты заткнешься или нет? – хрипло спросил он. Рада села рядом, прижалась к его плечу.

– Это же не я, калонько [24]… Это же наши цыгане говорят. Мне-то все равно, живи хоть с бомжой. Только руки мой перед тем, как ко мне ехать. – Она потянулась, взбила пальцами волосы. Посмотрев на Славку, снова тихо засмеялась. – А может, ты и правильно сделал. Они же, таборные, как овцы, ноги об нее вытри – стерпит. Глядишь, и уживется с тобой.

– Может быть, – не поднимая головы, сказал Славка. – Еще раз подойдешь к ней – убью.

Короткая пауза.

– Дурак, – уверенно подвела итог Рада, растягиваясь на кровати. – Ну ладно, надоело мне с тобой ругаться. Может, делом наконец займешься?

Славка поднял глаза. Рада лежала на спине, закинув руки за голову и сонно улыбаясь. В свете лампы ее кожа казалась золотистой. Полуприкрытые глаза чуть поблескивали.

– Ну, иди сюда, – голос женщины был спокойным, чуть насмешливым. – Смотри, уже меньше часа осталось. Я так опоздаю везде. Ах ты, мой калонько… Давай-давай, работай.

Ее узкая ступня легла на колено Славки, и он, не удержавшись, погладил эту длинную, худощавую, отливающую золотом ногу. Тихо рассмеявшись, Рада обеими руками потянула его к себе и напоследок успела украдкой взглянуть на свое запястье с маленькими платиновыми часиками.

Возвращались через центр, Рада пустила его за руль и промолчала всю дорогу, глядя в окно на искрящийся огнями ночной город. В переулке возле Таганки Славка остановил машину. Они вышли на улицу. Было душно. Рядом, у ресторана толпились люди, слышался нестройный разговор. Зеленоватые отблески витрины полосами ложились на тротуар. Глядя на них, Славка думал, что сказать на прощанье.

– Лучше не связывайся с этими, – снова вспомнил он о сумке. – Посадят – никто вытаскивать не будет. Не наврала, что заберут завтра?

– Много чести – врать тебе… Не бойся.

– Когда теперь снова?

– Не знаю. – Губы Рады сжимали сигарету, и она рылась в сумочке в поисках зажигалки. Славка поднес ей свою.

– Ты что – обиделась?

– На тебя-то? – усмехнулась она. Красная вспышка неровно осветила ее усталое лицо. – Что на тебя обижаться… Как был скотиной, так и остался.

Некоторое время она курила молча.

– Когда ты уймешься, Рогожин, а? Вроде два года прошло, а ты все на меня злишься. Ну, сам подумай – как с тобой жить? Бедная Белка… Доведешь ты ее до смерти. Или она от тебя все-таки сбежать догадается.

– Раз так… – натянуто усмехнулся Славка. – Что ж сама-то со мной?..

– Для здоровья. – Снова смешок, недолгое молчание. – Не бойся, калонько, не люблю я тебя. Хватит с меня этого – вот так! – она резко провела ладонью по горлу и взялась за дверцу машины. – Все, поехала. На неделе позвоню. Не запей смотри за это время.

«Жигули» тихо тронулись с места. Славка постоял еще немного, глядя, как на асфальте мигает и гаснет окурок Рады. Затем повернулся и медленно пошел вниз по переулку – домой.

* * *

Королю не хотелось «светиться» в аэропорту. Едва подъехав к автостоянке Внуково, он увидел сидевших на обочине дороги цыган. И хотя эти люли [25] явно были здесь по своим делам и даже не взглянули на него, он предпочел поднять тонированное стекло «Мерседеса». К счастью, рейс из Одессы прибыл вовремя.

Своих Король заметил сразу. Кроме возглавлявшего процессию Таракана, к «Мерседесу» шествовали заспанный Голубь и Али с огромной сумкой. Отставший Лягушонок догонял их, энергично распихивая локтями толпу. Король нажал на газ, и машина выползла на дорожку выезда.

– Ой, мама дорогая! – Зямка просунул в машину рыжую голову в бейсболке. – Здрасьте, Король, наше с хвостиком!

Не обратив на него внимания, Король открыл переднюю дверь и впустил на сиденье рядом с собой Таракана. Остальные полезли назад, и в результате шумного и бестолкового размещения пузатая сумка оказалась на животе Лягушонка.

– Куда ставишь, гад! Ему вредно! Суй в багажник! – раскричался было Зямка, но был вынужден умолкнуть под тяжелым взглядом Таракана. «Мерседес» вырулил на шоссе и понесся к Москве.

Ведя машину, Король изредка посматривал на Леньку. Тот, казалось, не замечал этого. Их вчерашняя беседа по междугородней линии была короткой, и со стороны Таракана преобладали непечатные слова. Король, впрочем, ничего другого не ждал и сейчас был готов снова выслушивать бесконечное Ленькино бурчание. Но Таракан явно не желал выяснять отношения при «чижиках». Путь до Москвы был проделан в молчании, которое лишь после въезда в город решился нарушить Лягушонок:

– Король, ну спасу уже нет! Фамильное достояние отвалится!

Сжалившись, Король притормозил. Они с Тараканом вышли первыми и молча пронаблюдали за тем, как избавленный от сумки Зямка выпадает из машины на руки Голубя:

– Хрен вы мине больше увидите, мама…

– Да сиди ты, гнида! – ругается Гришка, роняя умирающего на тротуар. – Покоя от тебя нет! Щас как вмажу!

– Зачем они тебе? – недовольно спросил Король.

– Понадобятся, – проворчал Таракан. – У Лягушонка здесь вроде люди есть. Ну, доигрался, атомщик?

Король оставил бестактный вопрос без комментариев. Кратко изложил вчерашнюю историю с Ганкой, которая не вызвала в Таракане никакого сочувствия.

– Дешево отделался. Как будем – не знаю. Еще неизвестно, что местная братва скажет. Зачем им с цыганами лишний хипеж?

– Потерпят, – хмуро отозвался Король. – Мы что, не в законе? Имеем право…

– Это в Одессе мы в законе. А здесь мы два жида в три ряда. Ты с Монахом-то поговори, пригодится. Может, поможет чем.

– Ни к чему. С цыганами я сам…

– Вижу я, как ты сам, – ехидно заметил Таракан. – Лучше думай, где эту артистку искать. Может, прямо у нее и Графа прихватим. Я бы еще Розку эту из «Подковы» прижал, но ты ж не дашь…

– Не дам, – подтвердил Король, хотя вчера, стоя над трупом Ганки и ее брата, готов был своими руками задушить эту чертову куклу Розу. Но, придя в себя, сообразил, что ссориться с Розкиным мужем сейчас не время. От кого тогда узнавать последние новости цыганского радио?

– Как там в Одессе? Как Лариска?

– Не очень. – Таракан сразу потемнел. – Все жалуется, говорит – неправильно там что-то… Говорю, ложись на сохранение – не хочет, ревет… И вообще! Оставил бы ты меня в покое, что ли! Вот тут уже цыгане твои! Только собрался на покой – получите с прибором… – сплюнув, он сердито замолчал. Молчал и Король.

– После решим, – наконец сказал он. – Лягушонок! Зямка! Отойди оттуда, кому говорят!

– Я здесь! – Зямка прекратил прохаживаться фертом мимо магазинной витрины, за которой виднелись внушительные формы кассирши, и подошел к машине. – Чего изволите?

– Дуй по своим шестеркам, найди человек пять. Могут уже сегодня понадобиться. Ночевать идите к Маме Римской, она про тебя каждый раз спрашивает. – Зямкина физиономия сделалась чрезвычайно довольной. Король усмехнулся: – Что в тебе девки находят, блоха конопатая?

– Показать? – невинно осведомился Зямка. – Уж что выросло, то выросло, грех жаловаться! Гриша, ты слыхал? Ехай по народу, и чтоб пять человек к ночи было, а я – до Мамочки…

– Не трожь Гришку. У него вид поприличнее, он в «Ромэн» поедет.

Голубь вытаращил глаза. Однако, выслушав Короля, кивнул:

– Сделаю.

– Фуй, какое свинство! – встал в позу Зямка. – Этого босяка – и в культурное место! Ты его спроси, кто «Лебединое озеро» сочинил, – скажет, что Шолом Алейхем! А я вместо него буду, как ишак, по Москве носиться? Какой с меня потом Мамке толк будет? Король, нечестно, ей-богу! От имени многострадального еврейского народа выражаю…

– Иди, – оборвал его Король. – Устал я от тебя.

Зямка оскорбленно отходит, величественным жестом подзывает к себе Голубя, и они, препираясь на ходу, устремляются к метро. На асфальте остается сидеть Али в обнимку с сумкой и с подозрительно блаженной улыбкой на рябом лице. Его мутные глаза с трудом фокусируются на Короле. Владимир вполголоса спрашивает у Таракана:

– Чего он опять накурился?

– Слежу я за ними?! – огрызается Таракан. – Поехали!

Двор в Спиридоньевском переулке, где Король не был с весны, встретил визгом носящейся ребятни, зеленой тенью тополей… и двумя «БМВ», стоявшими прямо у подъезда. Прежде чем Король сумел что-то сообразить, из них посыпались цыгане.

– Та-ак, – протянул Таракан. – Как будем?

Король не успел ответить: сзади в открытое окно медленно выдвинулся черный ствол. Король резко обернулся. Пьяные от анаши глаза Али, не мигая, смотрели на цыган. В его руках был автомат, который Король после случая с Ганкой возил под сиденьем.

– Стой!.. – рявкнул было Король, но было поздно: Али открыл огонь. Очередь взбила пыль на тротуаре, в разные стороны брызнули стекла, послышался чей-то отчаянный вопль. Немедленно раздались ответные выстрелы, лобовое стекло покрылось сетью трещин и мелких дырочек. Король услышал хриплый вскрик Али, увидел, как образовались два темных пятна на рубашке Таракана. И – резкая боль в его плече остановила руку на полпути к «беретте».

Неожиданно все смолкло. Подняв глаза, Король увидел облепивших машину цыган.

– Выходи, – спокойно сказал один из них – длинноволосый, похожий на индейца. Король послушался. Ловкие руки обшарили его с головы до ног, в кармане перестала чувствоваться тяжесть оружия. Цыгане быстро подняли и затащили своих раненых в одну из машин, которая тут же сорвалась с места. Короля толкнули ко второй. Напоследок он еще успел оглянуться на Леньку и убедиться – амба.

– Не крутись. – Его ударили в спину, и он, выругавшись от боли, полез на заднее сиденье «БМВ». Двое с автоматами сели к нему, и машина вылетела со двора.

Через четверть часа выехали на Кольцевую, и «БМВ» понеслась по почти пустому шоссе. Цыгане, не обращая внимания на Короля, негромко переговаривались на своем языке. К своему крайнему удивлению, он убедился, что почти ничего не понимает. Даже знакомые слова звучали как-то странно, необычно. И тут на ум пришел один из разговоров с сестрой – лет восемь назад, когда его дела с цыганами только начинались, Белка тогда рассказывала о каких-то знакомых и вскользь упомянула:

«Они не из наших цыган».

«Как это? – не понял он. – Вы что – другие?»

Двенадцатилетняя Белка посмотрела на него, как на кретина.

«А как же? Ты что?! Мы – русска рома, они – кэлдэраря».

«А разница? – хохотнул он. – Одинаковые как клопы…»

Белка уничтожающе взглянула на него.

«Вот ты по-цыгански понимаешь, да? Скажи, что это такое: «Думулт трайис кацэ, бре? [26]«

«На понт берешь. – Он опешил. – Это не по-цыгански».

«Романэс! [27] – восторжествовала Белка. – Только так кэлдэраря говорят, а ты их не знаешь! По-нашему это будет: «Гара дживэс адай, морэ?» То-то же!»

Король впоследствии понял, как важно для цыган это разделение «по нациям». Его до сих пор смешила та непоколебимая уверенность, с которой любой цыган заявлял, что именно русска рома (кэлдэраря, ловаря, сэрвы, синти, люли – в зависимости от принадлежности говорящего) и есть настоящие цыгане, а все остальные – так, между прочим… Король знал, что Граф, как и сестренка с мужем, – русский цыган. Мозг заработал лихорадочно. Выходит, эти ребята – не люди Графа, а значит… Значит, наконец-то решил вмешаться Белаш. Слава богу, пробудилась принцесса спящая… Видно же было, что цыгане не хотели никого убивать. Они вообще не собирались стрелять, и если бы чертов урюк не открыл пальбу, ничего бы не случилось… На миг Король почувствовал неимоверное облегчение, но тупые толчки в простреленном плече тут же напомнили ему: из огня да в полымя. Рукав уже был мокрый от крови.

– Платок дайте, – потребовал он. Цыгане посмотрели недовольно, но смятый, сомнительной чистоты платок все же был найден, и Король, морщась, прижал его к ране.

Через несколько минут длинноволосый цыган извлек из кармана тряпку.

– Дай глаза завяжу.

– Будя дурью мучиться, – неохотно повернулся Король. – В Орехово-Зуево небось едем?

Ответа не последовало. Вскоре машина остановилась.

– Вылезай.

Короткое путешествие вверх по лестнице, а затем – в гудящем лифте убедило Короля в том, что он находится где-то в городе, а не в личном имении Белаша в Орехово-Зуеве. Лифт открылся, и он вновь почувствовал толчок. Еще одна дверь – толчок. Порог – и опять толчок в спину.

– Убью гадов! – не выдержав, взорвался он… и повязку сняли с глаз.

В большой комнате с высоким потолком было темновато: горел лишь массивный бронзовый светильник в углу. Сквозь плотные шторы не пробивался ни один солнечный луч. Король осторожно огляделся. Сперва ему показалось, что в комнате никого нет, но одна из штор вдруг шевельнулась, и Король увидел стоявшего у окна Белаша. Цыган не обратил на вновь прибывшего никакого внимания. Опустившись в обширное кресло, он начал выслушивать длинноволосого парня. Разобрать слова было невозможно,

и Король, прислонившись к стене (голова уже кружилась), приготовился ждать. Чуть погодя длинноволосый отошел в сторону и замер у высокой, от пола до потолка двери. Только тогда Белаш взглянул на Короля.

– Будь здоров, – в его низком голосе слышался едва заметный акцент. – Давно не видались.

– Здравствуй, – вежливо ответил Король. – Чем обязан?

– Садись.

Король облегченно опустился в одно из кресел. Отнял от раны уже никуда не годный платок, положил его на паркет. Заговорил не спеша, стараясь не повышать голоса:

– В чем дело, Белаш? Я второй день в Москве, прилетел к тебе. Ищу – мне говорят, ты в Праге. Если бы ты позвал, я бы сам приехал. Для чего все это? Твои люди мне кореша застрелили!

– Тебя тоже зацепили? – Белаш словно только что заметил темную от крови тельняшку Короля и вполголоса велел цыгану у двери: – Акхар Рупиш [28].

Цыган исчез. Вскоре в комнату проскользнула молодая цыганка. В ее руках был таз с водой, вата, кусок бинта. Склонившись к Королю, она безмолвно помогла ему освободиться от тельняшки. Зная, что заговаривать с ней нельзя, он молча позволил перевязать себя. Девчонка сделала это на удивление ловко, не поднимая глаз и то и дело отбрасывая за спину длинные пряди черных волос. Закончив, она подхватила таз с остатками бинта и вышла. Несколько минут Король сидел с закрытыми глазами, ожидая облегчения, но боль не проходила.

– Король… – негромкий голос Белаша заставил его поднять веки. – Мы не первый день знакомы. Ты знаешь – тебя отсюда никто не выпустит. Скажи, где товар, – и легко умрешь, сразу. Слово даю.

В общем-то, Владимир этого и ожидал. И все же по спине побежала противная дрожь. Король незаметно перевел дыхание.

– Я тоже слово давал, – сквозь зубы процедил он. – И семь лет его держал. Я – вор в законе, мое слово – валюта. Почему я это объяснять должен? Товара у меня с весны нет.

– А где он?

– У Графа спроси.

– Ты понимаешь, что говоришь? – не поднимая глаз, спросил Белаш. – Чему я должен верить? Что Граф, цыган, обманул меня? Что ты, гаджо, чистый? Ты умный человек, Король…

Король молчал. Голова кружилась, и собраться с мыслями удалось не сразу.

– Мой человек в Одессе видел, как передавали товар.

Белаш усмехнулся, и Король поспешил добавить:

– Цыган, который получал, тоже…

– Ты его убил. Вчера, возле вокзала. В старом доме. Этот мальчик получал у тебя товар – если не забыл.

– Я не забыл, что этот мальчик Ганку кончил! – пренебрегая приличиями, взвился Король. – Ганку, из самарских, и брата ее – не слышал про таких? А она моего ребенка седьмой месяц таскала! Это тебе Граф не рассказал?!

Белаш ничего не ответил. Спохватившись и взяв себя в руки, Король уставился в пол. Снова стало жарко, подступила тошнота, усилилась головная боль.

– Белаш, мне надоело, – устало сказал он. – Хочешь кончить меня – кончай, чего зря базарить? Только пусть сперва все цыгане из Одессы уедут. Сам знаешь, что начнется: таборами вырезать будут. А насчет товара – Графа тряси. Не знаю, чего он тебе напел, но туфта это.

– Доказать сможешь?

Короля словно подбросило в кресле. Ага!

– Смогу, – уверенно заявил он. – Не уеду, пока товар не найду. И Графа. Клянусь, он мне сам все покажет.

– Если ты начнешь войну, я не удержу цыган, – спокойно сказал Белаш. – Они будут мстить. Ты дня не проживешь.

Король кивнул в знак того, что понимает.

– Войны не будет. Цыган я не трону.

– Твое слово?

– Да.

Белаш снова задумался. Король напряженно ждал ответа.

– Шандор!

От двери отделился длинноволосый цыган, о присутствии которого Король совсем забыл.

– Пошли, – коротко бросила он. Поднимаясь, Король еще раз взглянул на Белаша. Хозяин квартиры сидел с закрытыми глазами и не подавал признаков жизни. Но уверенность, крошечная, но твердая, уже появилась у Короля: в том, что Белаш тоже не верит Графу. Но почему? Почему?

За дверью ему снова надели повязку. В этом не было необходимости: в глазах было темно, и плыли зеленые круги. Снова лифт, лестница. В лицо пахнул вечерний воздух.

– Залезай.

Кожаное пружинистое сиденье. Едва машина снялась с места, Король впал в забытье, из-за которого не помнил дороги. Он очнулся, когда с глаз сдернули повязку.

– Выходи.

Владимир, шатаясь, выбрался из машины, сел на еще теплый после дневной жары тротуар. Дверца захлопнулась, и «БМВ» уползла в темноту. С трудом подняв голову, Король убедился: Спиридоньевский. Его двор.

Правой руки от плеча до кисти Король не чувствовал. Подняться удалось не сразу, и проходившая по тротуару женщина шарахнулась в сторону, приняв его за пьяного. Он сам не знал, как добрался до дома, поднялся по лестнице, открыл дверь. К счастью, квартира была пуста. Король прошел в темную комнату, раскатал ногой матрас, упал на него и – провалился.

Это был не сон – какая-то тяжкая, неспокойная дрема. Темнота, зеленые круги. Море и слепящее солнце. Смеющееся, коричневое лицо Нинки. Ее белые, как сахар, зубы. Желтый, съехавший на затылок платок.

Годы спустя он так и не мог вспомнить, зачем его понесло в тот день на Привоз. Наверное, как обычно, искал Белку. Стоял раскаленный июльский полдень. Торговки под навесами изнемогали от жары, асфальт дымился, тоненькая струйка, льющаяся из колонки, испарялась на глазах, бродячие псы лежали как мертвые в белой пыли. Страшно хотелось пить. Король подошел к колонке, тронул было горячий рычаг, но внимание его вдруг привлек какой-то шум. Он доносился из дальних рядов, быстро нарастал, переходя в громкий рокот и отдельные взвизги: «Держите! Держите заразу!» Торговки оживились и, как одна, перевалились грудями через прилавки. Король предусмотрительно отошел подальше, к облупленной стене магазина «Хозтовары», встал в тень и приготовился наблюдать. Через секунду на площадь перед рядами вылетела цыганка, и пыль взметнулась облаком под ее босыми ногами. Остановившись, женщина оглянулась назад, кинула быстрый взгляд по сторонам. Король увидел чумазое лицо, черные, блестящие, совсем не испуганные глаза, сбитый на затылок желтый платок. Ей было не больше двадцати. Она посмотрела на него в упор, затем вдруг рассмеялась:

«Подержи!» – и в лицо Короля полетело что-то небольшое, темное. Он едва успел поймать это и быстро сунуть в карман. А цыганка опрометью кинулась прочь, и вовремя, потому что на площадь уже вылетала орущая, потная толпа. Желтый платок упал с ее головы почти под ноги Королю. Цыганка метнулась за угол, перед Королем мелькнули две черных полураспущенных косы, подол цветастой юбки и вихрь пыли. «Не догонят», – с облегчением подумал он, наклоняясь за желтым лоскутом.

Бумажник, который «скинула» ему цыганка, Король выбросил, а деньги из него вместе с платком так и остались лежать в его кармане. Он совсем забыл и о них, и об их хозяйке, и не вспомнил бы, если бы вскоре не пропала Белка.

Сначала он не беспокоился – такое случалось и раньше. Но прошла неделя, другая, а сестренки все не было, и Король снова отправился на Привоз. Первые же встретившиеся цыгане рассказали ему, что Белку видели в поселке Парубанки: «На чьи-то крестины осталась». Он решил забрать сестру.

Цыганка встретилась ему на подъезде к Парубанкам. Она стояла по щиколотки в глинистой луже посреди дороги и шарила в ней рукой. Ее подол был задран выше колен, растрепавшиеся волосы падали на глаза, и цыганка сердито отбрасывала их рукой.

«Помочь?» – спросил Король, выходя из машины. Она резко выпрямилась, дернула юбку вниз – и из подола посыпались в лужу красные яблоки. Два черных глаза сердито уставились на Короля. Он сразу узнал ее, но не подал виду. Подошел к луже:

«Сейчас соберем».

Еще некоторое время они вдвоем копались в липкой грязи – Король бога благодарил, что его никто не видит. Цыганка, немного смягчившись, объяснила:

«Тут совхозная машина прошла. Тряхнуло на повороте, и посыпались… На, попробуй». – Она выловила из лужи очередное яблоко, потерла его о фартук, дала Королю. Он, поколебавшись, взял, откусил. Цыганка тут же протянула руку:

«Дай обратно!» – и съела яблоко мгновенно, откусывая кусок за куском крупными белыми зубами. Король невольно улыбнулся. Она тоже фыркнула, уронила огрызок. К ее полным губам пристало семечко. Король потянулся снять – она оттолкнула руку.

Яблок набралось много, полный фартук. Цыганка ловко подвязала его, стянув концы за спиной, вылезла из лужи. Ноги ее казались обутыми в рыжие сапоги. Она небрежно потерла их одну о другую:

«Спасибо. Будь здоров». – Не оглядываясь, она зашагала по дороге. Король ошеломленно проводил девушку глазами. Спохватившись, окликнул:

«Эй!»

Цыганка круто повернулась. Садившееся солнце било ей в глаза. Она была похожа на красивую индианку: овальное строгое лицо, длинные брови вразлет, тонкий нос с горбинкой, черные гладкие волосы.

«Тебе чего?»

Король полез в карман:

«Твой?»

Она подошла, удивленно взяла желтый смятый лоскут. Не сводя глаз с Короля, повязала им голову:

«Это ты Белкин брат?»

«Я. Помнишь, на Привозе?..»

«Да… – Она казалась озадаченной. – Ну, ладно».

«Подвезти тебя?»

«Кобыла подвезет!» – и ушла.

«Поселок» было слишком громким названием для двух десятков покосившихся цыганских хаток. Заборов не было; вместо дороги тянулись две колеи, залитые желтой водой, в которой копошились собаки, воробьи и грязные дети. На веревках, натянутых между домиками, полоскались пестрые тряпки, прямо на земле валялись тазы и кастрюли. В этот день здесь в самом деле праздновались крестины. Король с трудом разглядел Белку в толпе цыган, самозабвенно отплясывавших посреди улицы под сиплый аккордеон. Нового гостя заметили, и музыка смолкла. В Короля уткнулись настороженные взгляды.

«Это мой брат! – Белка подбежала к нему. Не поздоровавшись, требовательно спросила: Привез что-нибудь?»

К тому времени он уже знал, что к цыганам пустыми не ездят. В багажнике машины было вино, сало, копченая колбаса, для матери ребенка нашлась золотая цепочка, и цыгане подобрели. Один из них, лет сорока, высокий и хмурый, широким жестом пригласил Короля к столу:

«Рады тебе, дорогой. Садись».

Он сел. Ему наливали – пил, не пьянел, смотрел на смуглые улыбающиеся физиономии. Когда стемнело, перед домом зажегся единственный на весь поселок фонарь. Цыганки сбились в кучу под кругом света, аккордеон заиграл – и Король снова увидел ее. Небрежно придерживая на голове платок, девушка плясала под фонарем, и грязь веером летела из-под ее босых ног.

Возвращались домой глубокой ночью. Белка дремала на заднем сиденье, сонно ворча: зачем приехал, зачем не предупредил, зачем так быстро уезжают… Он почти не слушал. Уже при въезде в Одессу решился спросить:

«А кто ее муж?»

«Че-ей? – зевнула Белка. – Нинки? Она без мужа».

«Почему?» – он знал, что спрашивал. К двадцати годам уважающая себя цыганка должна была иметь как минимум троих детей.

«Ну, он был, только ушел. Она же пустая, рожать не может. Тебе зачем?»

«Кто ее отец?»

Белку словно подбросило на сиденье. Она с силой дернула Короля за плечо (он чудом успел притормозить), развернула к себе:

«Ты что? Ты что?! С ума сошел?»

«А что?» – он, отвернувшись, смотрел в темноту.

«Она же пус-та-я! – Белка воздела руки, поражаясь его тупости. – Не может – никого – родить – совсем! Думаешь, почему ее цыгане не берут? Тот ром с ней два года прожил, потом видит – ничего не получается, – и взял другую».

«Из этого же поселка?» – зачем-то поинтересовался Король.

«Ну да. Сейчас у него двое уже. Так что и не думай ее брать. Зачем?»

«Кто ее отец?» – снова спросил брат. Белка испуганно смотрела на него.

Отцом Нинки оказался тот самый сумрачный цыган, который пригласил Короля к столу. Он был ошарашен его просьбой не меньше Белки, но быстро пришел в себя и начал торговаться. Сошлись на пяти тысячах. Белка, узнав об этом, чуть не лишилась чувств и, щедро пользуясь нецензурными словами, объяснила ему, что Нинка таких денег не стоит:

«Она же не девочка! Не чистая! Старая! И пустая еще! За такое – еще и деньги давать?! Завтра обратно заберу! Они, они тебе должны заплатить, чтоб ты ее взял!»

Король с трудом убедил сестренку не вмешиваться. Полдела было сделано: оставалось переговорить с невестой.

Нинку он нашел на Привозе. Она сидела на разбитых ступеньках магазина, языком перекатывала во рту жвачку. Он сел рядом. Нинка равнодушно покосилась на него.

«Свадьбу будешь делать или так?» – спросила, словно они были знакомы сто лет.

«Как ты скажешь».

«Я? Мне она не нужна. – Женщина помолчала, нахмурилась. – Тебе сказали, какая я, знаешь?»

В голосе Нинки прозвучал вызов. Король смотрел в ее темное лицо с чуть раскосыми блестящими глазами и думал, что цыгане, наверное, все-таки ненормальные. Только из-за того, что не может родить…

«А кто я, тебе сказали?» – в тон спросил он.

«Ты – большой человек. Чор баро [29]«. – В ее голосе сквозило уважение, и Король немного успокоился. Если бы она еще улыбнулась… Как тогда, в раскаленный полдень, швырнув ему в лицо чужой бумажник: „Подержи!“ Но Нинка продолжала жевать, глядя в сторону. Ее влажное от пота лицо было неподвижным. Грязные пальцы бездумно перебирали красные бусинки на шее.

* * *

В открытое окно светило солнце. В углу под потолком попалась в паутину муха и сердито зудела, силясь освободиться. Лежа на спине, Король машинально вслушивался в это зуденье и пытался сообразить, где находится. Оглядев комнату со сваленными в углу подушками и старой лампой на подоконнике, он с облегчением узнал свою квартиру в Спиридоньевском. С кухни слышались шум воды и грохот сковородок. Приподнявшись на локте, Король позвал:

– Белка!

В комнату вошла сестра. С одного взгляда на нее Король понял: знает. Он попытался пошевелить правой рукой, и она тут же заныла. Повязка была покрыта твердой коркой засохшей крови. Сколько дней прошло – два, три?

– Сейчас сменю, – глухо проговорила Белка и вышла. Вернувшись с кастрюлей воды, села на матрас рядом с братом, начала отмачивать присохший бинт. Король заскрипел зубами, она сухо велела терпеть.

Чтобы не встречаться с ней глазами, Король отвернулся к окну… и увидел на подоконнике свою «беретту».

Белка перехватила его взгляд:

– Вчера приходили цыгане, кэлдэраря. Сказали, что это твое.

Король усмехнулся, вспомнив о Белаше: возместил, обезьяна старая, ущерб… При мысли о Таракане остро засосало под сердцем. Отгулял Ленчик… Ни за что пропал, по-дурацки. Не надо было его и ввязывать в это. Решили, два идиота, подзаработать напоследок… Вот и объясняй теперь Лариске, которая уже на последнем месяце, как все получилось. И как теперь он сам будет без Леньки? Двадцать пять лет вместе – не шутка. И из-за какого-то цыганья… Пропади они все пропадом.

– Не дергайся. – Белка зубами стянула на его плече концы бинта. Король покосился на нее. Взгляд у сестры был чужой.

– Зачем ты это сделал?

– Я?.. – от Белки он этого никак не ждал. – Что?

– Не понимаешь?! – взорвалась она. – Граф по всей Москве кричит, что ты его подставил! Что я теперь делать должна, скажи, что?!

Король сердито отвернулся к окну. Ему уже изрядно надоело оправдываться.

– Я ни при чем.

– Врешь!

– Нет.

– Что «нет», что «нет»? – завопила Белка. – Ну, забожись! Подойди к иконе, забожись!

Король пожал плечами, встал, пошел к закопченной Богородице в углу. Белка, закусив губу, напряженно проследила за ним, всплеснула руками и расплакалась:

– Все равно не верю, да черт с тобой! У меня вчера Граф был! Сказал – убьет тебя! Дал телефон, сказал, чтоб позвонила, как тебя найду…

– Ты уже звонила?

– Что?.. – Белка сразу перестала всхлипывать. Ненавидяще взглянула на него, встала и, молча, прямая, как столбик, вышла.

– Белка, стой! Послушай…

Ответом был яростный хлопок кухонной двери. От досады Король выматерился. Пришлось двигаться на кухню, успокаивать, уговаривать, вытирать Белкин хлюпающий нос и думать, как держать ее подальше от этого дела.

– Лучше уезжай к отцу.

– А дети? А Славка? Куда я его дену? – ревела Белка. – Его одного оставить – сопьется! И на Радку опять полезет – не знаю я, что ли? Да что же я делать буду, господи ты бож… – рев вдруг прекратился, как отрезанный ножом. Круглыми от ужаса глазами Белка уставилась в окно.

– Приехали…

Король взглянул через ее плечо. На улице, у края тротуара парковались два серых «Мерседеса». Из них полезли цыгане, и Король увидел Графа.Тот смотрел прямо на их окна.

Белка отпихнула Короля от окна с такой силой, что он чуть не упал. Схватила за руку, увлекла в коридор, дернула ручку двери – и выпустила ее:

– Не успеем…

– Иди одна.

– Нет! Нет! Нет! – заголосив, Белка вцепилась в него. – Я не пойду! Я тебя тут не брошу!

– Постой… Послушай… – он с трудом отодрал от тельняшки ее пальцы. Заговорил, стараясь казаться спокойным. – Прошу, иди одна. Скажешь, что приходила за вещами, что меня тут нет…

– Не поверят!

– Знаю. Задержи их хоть на минуту. Иди. Делай, как говорю.

– А если… – пискнула она.

– Ничего не бойся. Захотят войти – пусть заходят. Я знаю, что делаю.

Белка кинулась в комнату. Заметалась по квартире с обрывками окровавленных бинтов, не зная, куда их спрятать, в конце концов сунула за икону. Король ждал у двери, держа палец на курке «беретты».

– Быстрей!

– Все! – Белка стояла перед ним – бледная, криво повязанная платком, с раздутым узлом в руках. От слез на щеках остались две влажные полоски. Король торопливо вытер их, поправил сестренке платок.

– Иди. Через минуту можешь их впускать.

– С богом… – на миг Белка прижалась к нему, быстро отстранилась и выскочила за дверь.

Король метнулся в комнату. Здесь окно выходило не на улицу, а во двор, и, к счастью, Граф об этом забыл. В полуметре от окна к стене крепилась старая пожарная лестница. В свое время, когда они с Белкой выбирали квартиру в Москве, именно это ржавое удобство за окном оказалось решающим. Однажды Король зашел к сестре без предварительного звонка и минут пять стоял перед запертой дверью, с недоумением прислушиваясь к грохоту и приглушенной брани в квартире. Когда наконец дверь открылась, Король нашел внутри только перепуганную Белку и нескольких женщин с детьми. Цыгане смылись оперативно, и Король, отсмеявшись, полез за ними на крышу. Они лежали там в ряд, пряча под животами пакеты с анашой. Потом было много взаимных упреков и хохота, но сошлись все в одном: лестница – просто клад.

Встав на подоконник, Король убедился, что дотягивается до металлических ступенек. Думать о боли в раненом плече было уже некогда. Он вздохнул поглубже и шагнул из окна.

Наверху было пусто, лишь с карниза сорвались, недовольно каркая, две вороны. Король перебрался через скат, утвердился за антенной и взглянул вниз.

Белка играла виртуозно: злилась, размахивала руками, крутила пальцем у виска и даже пыталась наскакивать на Графа. Пристрелить цыгана с крыши было бы одним удовольствием, но Король понимал: Белку тогда просто разорвут. Окружившие ее и Графа цыгане недоверчиво переговаривались, что-то советовали обоим. Наконец Граф властно протянул руку. Белка фыркнула, плюнула и швырнула ему на ладонь ключ от квартиры. Цыгане бросились в дом. Оставшись одна, Белка как подкошенная опустилась на свой узел и закрыла лицо руками. Слишком велик был соблазн высунуться и показаться сестренке, но Король благоразумно решил подождать.

Вскоре цыгане вернулись. Белка встретила Графа негодующим воплем на весь двор:

– Что я говорила?! Эх ты – ром еще!

Тот мрачно огрызнулся, полез в машину. Белка, закинув узел за спину, деловой походкой двинулась к метро. Вскоре «Мерседесы» тоже снялись с места. Король на всякий случай подождал еще минут десять. Затем осторожно спустился по лестнице на землю. С лавочки под тополями за ним с изумлением наблюдали две старушки. Король поспешно шагнул в подворотню. До Солонцовского переулка можно было дойти пешком. Что за два дня мог успеть Лягушонок?

* * *

– Король, мамочка моя! Живой, чтоб ты сдох! Где загорали две сутки?! Я всю Москву зашухерил, шестерня по городу колбасой носилась! С Одессы звонят, интересуются! Монах с валокордина не слезает, нервничает! Ментовка – и та вся в расстройстве, как же – Короля без ихнего разрешения шлепнули и не доложились! Живо-ой! Ура-а-а!

Эту бурную встречу устроил Лягушонок Королю после того, как с него безжалостно было сдернуто старое одеяло. Из коридора тоненько хихикнула Мама Римская – крашеная блондинка в коротенькой ночной рубашке.

– Штаны надень, – прервал Король поток радостных Зямкиных извержений. – Рассказывай, чем пахнет.

– Хорошим дерьмом, – сознался Лягушонок, вытаскивая из-под кровати скомканные джинсы. – И не пахнет, а прямо-таки разит со свистом! Братва же думала, что тебя тоже в расход пустили, а с каких убеждений им с цыганами цапаться? Тут у меня такой хипеж стоял!

– Воры в курсе?

– В курсе и в целом сочувствуют. Только это ж наша проблема, не ихняя… Но теперь же другое дело! Ты же оживел – значит, дело на мази. Для тебя Монах все что хочешь сделает, а братве с ним ссориться – себе дороже. Сейчас я свой народ собирать начну.

– Откуда у тебя здесь люди? – Король давно собирался спросить об этом.

– Здрасьте, я ваша тетя! – оскорбился Зямка. – Ты же меня сам год назад Монаху одалживал. Ну, я времени и не терял… вставай, глиста геморройная!

На соседнем диване что-то завозилось, задвигалось, чихнуло. Из-под одеяла выползла лохматая Гришкина голова.

– Что орешь, падла? Редьку откручу! – заблажил было Голубь, но в это время увидел Короля. – Ой… Откуда?!

– С того света, – проинформировал Зямка. – Специально, чтоб тебе повестку доставить: ждут тебя там, рыбочка моя, с распростертыми объятьями! Ах, и когда же это Голубь на земле вонять перестанет и честным ворам с бодунища кровь портить? И дождемся ли мы такого светлого дня?

– Глохни, жидовская морда, – беззлобно буркнул Гришка, выуживая из-под подушки один за другим три разных носка и с удивлением разглядывая их. – Что-то вроде вчера другие были…

– Гитлер сраный! Отдай носок, руки твои загребущие! А второй где? Был вчера, такой желтый… Куда-куда мне идти?!. Мама! Король! Господи!!! Эта сучья рожа, жлоб привозный заиграл носок – и я же жид после этого! Все, Король, я хочу на пенсию!

Несмотря на словесные пикировки, «чижики» быстро привели себя в порядок. Едва успевшую умыться и одеться Маму Римскую Лягушонок немедленно отправил трудиться на пользу общества:

– Цыпка, марш на кухню, гоноши шамать. Там пузырь в валенке – тащи похмелиться, пока Гришка не нашел. Потом сгоняй на Переяславку за Гвоздем: я до него, босяка, второй день дозвониться не могу.

– Его в Лужниках видели. – Блондинка недовольно направилась к двери. – Гуляет.

– Чихать мне на его гуляния. – Сидя на полу, Зямка энергично наматывал на кулак уползающий под кровать черный провод. На другом его конце оказался телефон, и треснувший диск немедленно пришел в движение.

– Чипа, ты? И как я должен понимать? То есть как это «на хрен»? А работать кто будет? Ах, Пушкин! Ах, Александр Сергеевич! А ты в курсе, что Король прибыл и Монах про то знает? Ну, и не базарь тогда. Конечно, нужен. И не завтра, а сегодня и сейчас!

Доброе утро, Танечка! Что значит «ночь скоро»? Это кому как… Да в любое же время, зайка, хоть сегодня! Я вру? Да я у Мамы Римской уже сто лет не был! А кто там у тебя храпит, как полковая лошадь? Не Чайник? Буди давай… Леха! Какого черта, я спрашиваю, опять моя баба под тобой? На месяц отъехать нельзя! Чтоб был мне сейчас же в Солонцовском! Не твое дело, сам сволочь! Тоже мне, прервали брачную песню…

Вахтанг-джан? Мое почтение, Лягушонок беспокоит. Нет, Одесса пока стоит – я по делу. Уважаемая Русудан здорова? А дети? Сам знаю, дорогой, дико извиняюсь, но Король же приехал… Нет, вроде бы живой. Монах уже говорил… Да, сейчас. Жду.

Галина Петровна, целую ручки. Мне Сережу позовите. Да дома он, дома, вы посмотрите получше… Пузырь! Что ж ты, жаба, мне арапа заправлял?! «В Балашихе, в Балашихе»! Нет тебя там и не было! Работать не хочешь – скажи, сразу застрелю! Чтоб сейчас же в Солонцовском был!

Люсик? Целую в розовый пупочек. Я, я, кому еще… Сегодня? Нет, сегодня ну никак. Да при чем тут Танька – дела у меня… Скажи, а у тебя Гвоздь давно не появлялся? Лапочка, найди мне его до ночи. Никаких, скажи – Лягушонок зовет. Обязательно. Всенепременно. Люблю, конечно, век свободы не дождаться. И не кобель, не кобель! А ценитель прекрасного!

Тем временем Король подозвал Голубя:

– В «Ромэне» был? Рассказывай.

* * *

Из дверей театра «Ромэн» выплескивался поток зрителей – спектакль закончился несколько минут назад. Шел десятый час, но пока еще было по-летнему светло. Король, сидя на переднем сиденье Зямкиной «девятки», высматривал в толпе цыган. Их было много – красивых, шумных, громко смеющихся. Иногда попадались знакомые лица, но занятые в спектакле артисты еще не выходили.

– Сегодня сезон закрывают, – докладывал сзади Голубь. – Я, как узнал, сразу понял, что поскорей надо. Ищи потом эту красавицу с фонарями… До самого ее дома за ней шел.

– Как спектакль-то? Смотрел? – сдерживал усмешку Король.

– Хреновина какая-то, – поморщился Гришка. – Второе действие на улице в тачке просидел. Розка из «Подковы», между прочим, лучше танцует. Мы когда к ней пойдем?

– Только тебя им не хватало… Смотри лучше.

Через полчаса из-за двери служебного входа начали появляться артисты. Голубь старательно всматривался в их усталые лица. Наконец сказал:

– Вот она.

Рада Черменская вышла из театра вслед за стайкой молодых девушек, кинувшихся к тротуару ловить машину. Взглянув на нее, Король убедился: действительно красивая. Ее бледное, чуть надменное лицо с высокими скулами не портил даже налет усталости. Черные густые волосы свободно рассыпались по плечам, бежевое платье облегало стройную фигуру. В руках Рады была крохотная сумочка и огромная охапка красных роз. Мельком оглянувшись по сторонам, она направилась к стоявшим у края тротуара белым «Жигулям».

– Давай за ней, – велел Король сидевшему за рулем Лягушонку.

Рада не сразу поехала домой. Первую остановку она сделала на Тверской, у магазина, откуда вышла с двумя большими пакетами. Вторую – в Ямском переулке у ресторана «Жар-птица». Там она опустила окно, закурила и, судя по всему, приготовилась ждать. Ждать пришлось недолго – вскоре дверь ресторана открылась, и к «Жигулям» с зачехленной гитарой в руках спустился Славка Рогожин собственной персоной.

– Ах ты, сволочь… – пробормотал Король. Лягушонок и Голубь изумленно уставились на него.

– Это кто, Король?

Он не ответил, прикидывая – что же теперь делать. Было очевидно, что к Графу Рада сегодня не поедет. На этот случай у Короля был предусмотрен еще один вариант, но Славка не вписывался в него никак. Подумав, Владимир все же решил действовать по намеченному плану.

Больше «Жигули» нигде не останавливались. На заполненном машинами Садовом кольце Рада свернула в боковую улочку, въехала во двор и остановилась перед подъездом старого дома. Зямка предусмотрительно затормозил в подворотне. Двадцать минут спустя Король сказал:

– Пошли.

– И это им дверь! – шепотом возмутился Зямка на площадке третьего этажа. – Соплей вышибить! О чем народ думает, не пойму: кругом ворье такое… Ломать будем?

Поднимать шум Королю не хотелось. Подумав, он нажал кнопку звонка. За дверью долго царило безмолвие. Затем послышались тихие препирательства: «Не открывай…», «С ума сошел, а вдруг по делу?», «Ну и что?»

– Кто там? – наконец спросил недовольный голос Рады.

– Отпхан, ромны, – ответил Король. – Мандэ дуй лава [30].

Дверь приоткрылась. Вклинившись плечом в щель, Король сгреб в охапку слабо вскрикнувшую женщину. К счастью, он не забыл прихватить нож и рассчитал правильно: щелчок выскочившего лезвия напугал Раду гораздо больше, чем пистолет в руках Голубя.

– Вы кто? Боже мой!.. – женщина рванулась было, но Король поднес к ее лицу лезвие:

– Тихо. И ты не дергайся! – последнее адресовалось Рогожину. Славка, однако, не внял, и через секунду Король пожалел о том, что не взял с собой побольше людей. Подступивший было к Славке, Голубь кубарем отлетел в угол, загремела упавшая этажерка с посудой, брызнули осколки. Рогожин схватил со стола бутылку вина, вполне профессионально грохнул ее об угол и замахал получившейся «розочкой». На миг растерялся даже Лягушонок.

– Король, чего он… Кто его трогал-то?

Король не мог прийти на помощь, опасаясь выпустить Раду. К тому же совсем некстати засаднило раненое плечо. Положение становилось критическим; неизвестно, чем бы все закончилось, если бы пришедший в себя Зямка не швырнул в лицо цыгана свою куртку. На миг Славка потерял ориентировку, и этого оказалось достаточно: сзади в него бульдогом вцепился Гришка, и вдвоем с Лягушонком они сбили цыгана на пол.

– Да я тебя щас!.. Чурка сраная!

– Не бить, – велел Король. – Заберите его отсюда. Славка, без фокусов!

– Король! Сволочь, гад, убью!!! Пусти ее! Пусти! Зарежу!

После недолгой борьбы бешено вырывающегося Славку все же затолкали в кухню, и Король остался наедине с Радой. Единственным неперевернутым предметом в комнате осталась кровать. Король швырнул на нее цыганку:

– Теперь с тобой разберемся.

Рада рыдала, забившись в угол кровати. Ее волосы прилипли к мокрому лицу, шелковый халатик разошелся на груди, но она, не замечая этого, умоляюще сложила руки:

– Король, я… Я не хотела! Я не знала! Я клянусь, я не хотела… Это он все… Это Рогожин… Говорил, что Белка не знает… Говорит, что никто не знает… Клянусь, я не хотела-а-а…

Король молчал, стараясь скрыть озадаченность. Потом вдруг догадался. Рада не знала, почему они приехали, и решила, что Белка нажаловалась брату-бандиту на любовницу мужа. Что ж… Может, и вправду давно пора было это сделать. Сев рядом, он за волосы притянул Раду к себе. Спокойно сказал:

– Сейчас мордочку тебе распишу. В мелкую клетку. Чтоб в чужие дела не лезла.

– Коро-о-о-оль!!! – завопила она, тщетно силясь отвернуться от ножа. – Не надо! Подожди! Я… Ну, постой… Ну, посмотри…

Неловким, судорожным движением она раздвинула полы халатика. Вымученно улыбнулась:

– Нравлюсь? Я никому не скажу…

– Запахнись, сука, – мрачно бросил Король. – Получше видал. Говори – когда Граф последний раз был?

Рада растерянно захлопала ресницами.

– Граф?.. Не знаю такого. Кто он?

Король пожал плечами. Чуть касаясь, провел ножом по ее щеке. Показалась кровь. Царапина была небольшой, но Рада заверещала так, что зазвенели подвески на люстре:

– Не надо! Пожалуйста! Не надо!

Король был вынужден сменить руку: плечо болело все сильней, он чувствовал, что рана открылась. Стиснув зубы, он встряхнул цыганку за волосы:

– Говори!

– Но я же не знаю ничего! – заголосила Рада. – Он был неделю назад! Приносил сумку, с героином! Два дня она у меня стояла, потом забрал! Ну, что тебе еще?!

– Куда он ее унес?

– Не знаю! Он не говорит! Что я, спрашивать буду?! Он за это убить может!

– Не ори. – Король выпустил ее, и Рада снова скорчилась в углу кровати, зажав лицо руками. – Сколько ты уже с ним?

– Две недели…

– Где он обычно бывает? Куда тебя водил? Кто из цыган с ним дела имеет? Вспоминай!

Всхлипывая и дрожа, Рада начала перечислять. Король и сам не ожидал, что она так легко сдаст своего дружка. Ресторан «Прага»… Нет, там были только раз, там дорого. Больше не звал… Дискотеки «Коррида», «Золотой Пегас» – там все цыгане бывают, племянницы Графа работают в ансамбле, ничего не умеют, дурочки… ох, извини. Кафе «Латинос», там они с цыганами встречаются по делам. Да, брал ее с собой, но слушать разговор не разрешал… Роза Метелина спала с ним раньше, может, и сейчас спит, потаскушка дешевая, – ах, ты слышал… Больше ничего не знаю, – пожалуйста, не трогай лицо, я же артистка…

Ее жалобное икание наконец надоело Королю. Он убрал нож. Рада плакала навзрыд, уткнувшись лицом в колени:

– Он теперь зарежет меня… Ой, мама, мамочка – он же меня убьет…

– Трепаться не будешь – не тронет. – Король встал. Из рукава куртки капнула кровь, и он поспешно наступил на расплывшуюся по паркету красную кляксу.

– Славку мы заберем. А будешь к нему липнуть – кишки выпущу.

Беззвучно вскрикнув, Рада прижалась к стене. Король быстро вышел из комнаты.

Оказавшись на лестничной клетке, он зажал ладонью рукав кожанки, тяжело привалился к стене. Напротив стоял Рогожин, угрожающей позе которого не мешали даже висевшие на нем «чижики». Черные глаза сверлили Короля яростным взглядом.

– Спусти пар, – буркнул Король. – Цела твоя прошмандовка. Зямка, пусти его.

Лягушонок отошел. Голубя Славка оттолкнул сам и петухом подступил к Королю:

– Чего тебе надо? Чего лезешь?! Я твоих сук не считаю!

– Еще чего… Ты знаешь, что она с Графом Лугняри спит? Если ему про тебя капнут – туши свет…

– Врешь! – вскинулся Славка. Король пожал плечами. С минуту Рогожин смотрел в пол, затем шагнул к двери квартиры.

– Не лезь туда, – приказал Король.

– Тебе что?

– Не лезь туда!

– Тебе что?!

– Бубну выбью, фраер!

– Попробуй! – с готовностью развернулся Славка. Король смерил взглядом его взъерошенную фигуру. Вспомнив о болевшем плече, решил не связываться.

– В другой раз. Вали.

Рогожин, не поднимая глаз, прошел мимо.

– Здоровый, гад, – уважительно сказал вслед ему Голубь. – Думал, не удержим. Что с рукой?

Король стянул куртку, осмотрел тяжелый от крови рукав тельняшки.

– В больничку надо! – испуганно предложил Лягушонок.

– С огнестрелкой? – насмешливо переспросил Король. – Вези к Маме, пусть замотает чем-нибудь. Вечером – к Монаху.

* * *

Монах всегда считал, что московский воздух вреден для здоровья. В связи с этим трехэтажный кирпичный особняк, напоминающий замок Дракулы, был отгрохан в двадцати километрах от МКАД. Король остановил машину перед огромными раздвижными воротами, помахал знакомому охраннику:

– Колян, отпирай.

На крыльце стояла хрупкая женщина с усталым лицом. При виде Короля она всплеснула руками:

– Володенька, мальчик! Где ты был, Семен уже с ума сходит. Какие розы! Гусаришь, милый… По Москве невесть что про тебя говорят.

– Все врут, Анна Павловна, – браво заверил Король, вручая ей охапку коралловых роз. – Только прибыл в столицу – и сразу к вам…

– Да? А что с плечом? – Анна Павловна расстегнула его куртку, озабоченно дотронулась до грязноватого бинта. Король состроил кислую гримасу: стоит ли о таких пустяках…

– Все дыры собой затыкаешь. Разве можно так? Успокоиться пора бы… Тридцать пять – не восемнадцать. – Свободной от роз рукой Анна Павловна притянула Короля к себе. Сухие губы женщины запечатлели на его лбу материнский поцелуй.

– Павловна, оставь пацана в покое, – Монах стоял в дверях и широко улыбался. Желтые, косо разрезанные глаза смотрели на Короля с одобрением. Кровь Монаха была наполовину кавказской. С возрастом это проявилось со всей силой в медном цвете и ястребиных чертах лица, восточной горбинке хрящеватого носа, иссиня-черных неседеющих волосах. К своим шестидесяти годам он не вышел из формы и сухой поджарой фигурой напоминал пожилого спортсмена. Подойдя, он осторожно, чтобы не потревожить плеча, обнял Короля:

– Совсем старика забыл. Совести у вас не стало, только, когда нужно чего, являетесь. Ну, пойдем побазарим. Аня, его кормить надо!

– Вот еще… – запротестовал было Король, но Анна Павловна, с улыбкой кивнув, удалилась на кухню. Монах пропустил Короля в комнату, вошел следом, прикрыл за собой дверь.

– Ты ей про Леньку пока не рассказывай – расстроится. Потом я сам как-нибудь… Давай помянем, что ли.

На полированном столике черного дерева появилась бутылка марочного коньяка, старинные серебряные чарочки. Выпили молча. В узкое окно особняка смотрела луна, от ворот доносились сонные голоса охранников. Глядя себе под ноги, Король рассказал, как застрелили Таракана.

– Хорошим вором был… Жаль. – Монах сгорбился на низкой тахте и, казалось, даже постарел. – Супруге помочь надо будет. Ну, что я тебя учу – знаешь… Ты сам-то не женился еще?

– Упаси бог, – без улыбки сказал Король.

– Во-от! – поднял палец Монах. – А тогда меня не слушал. Цыганка твоя так и не нашлась?

– Я и не искал.

– Но хоть бы дочь пристроил! Ей небось в школу скоро, а она по вокзалам бегает. О чем думаешь, папаша? Сам, как репа на помойке, вырос, и дитё туда же?.. Вырастет – тебе спасибо не скажет. В сотый раз прошу – перебирайся в Москву. В дело возьму, долю дам хорошую – и дочка под боком будет. Ну, чего морду воротишь? Чем тебе столица не нравится? Городок вроде прибыльный…

– Вонючая твоя Москва, – отрезал Король. – В Одессе я хозяин, а здесь мы… два жида в три ряда.

Он поздно вспомнил, что фраза принадлежала Таракану, с досадой замолчал. Но Монах не заметил его замешательства:

– «Два жида» – это с тем твоим шкетом? Слушай, отдай мне его, а?

– Кого? Лягушонка? – удивился Король. – Зачем он тебе? Я сам от его трепа рехнусь скоро.

– Треп не грех. В прошлом году он у меня тут с азерами работал – мне понравилось. А что он за два дня устроил, пока тебя не было? Вся Москва ходуном ходила, никому покоя не было! Далеко твой Лягушонок ускачет… если люди добрые не пристрелят. Отпусти его ко мне.

– А ты его спроси – пойдет он? – через силу усмехнулся Король. У него снова разболелось плечо, которое с душой, но неумело перебинтовала Мама Римская. Монах, видимо, заметил это и умолк. Отодвинувшись в тень, резко спросил:

– Что у тебя с цыганами?

Король облегченно вздохнул. Как можно короче, изложил всю историю с самого начала. Монах слушал не перебивая, хмурился, вертел в пальцах серебряную рюмку.

– Понимаешь, они друг дружку не продают. Ни за какие деньги. Граф на этом и играет, ему все верят. Белка – и та…

– Однако смыться тебе дала, – напомнил Монах. – Молодец девчонка, всем бы таких сестер. Да-а… Ну, и что ты от меня хочешь? По таборам ихним шмоном пройти? Так какая польза…

– Шмона не надо. Я знаю места, где он бывает. Поговори с ворами, с деловыми, – кто-то ведь эти места держит. Пусть дадут знать, если Граф там объявится.

– И все?

– Нет. Он может попробовать товар за границу сбыть. У тебя же люди на таможне. Прошу – не выпускай пока цыган.

– Не выпустишь их, как же… Ладно. Что еще?

– Шалав надо предупредить. Он с ними любит…

– Каких? Центровых, вокзальных?

– Всех.

– О господи… Инфаркта ты моего хочешь?

– Не хочу. И еще…

– Взвода вертолетного, извини, до завтра не достану.

– Обойдусь. «Быков» надо человек двадцать. Я вот что думаю…

Через полчаса Король закончил излагать свой план. Луна ушла, и лицо старого вора скрылось в темноте. Он молчал. Король терпеливо ждал.

– Напрасно, парень, – наконец серьезно сказал Монах. – Людей я тебе дам, что базарить… Но мой тебе совет – не надо. Он после такого во все тяжкие пойдет.

– Крови не будет. Я Белашу обещал. Найди мне таких мальчиков, чтобы голову имели. Ни один «ствол» там выстрелить не должен.

– Ну, так тебя пришьют.

– Это вряд ли.

– Как знаешь, – сдался Монах. Качнулся вперед, и в пятне света появился его жесткий ястребиный профиль. Опершись локтями о стол, он несколько минут сосредоточенно раздумывал.

– Ладно. Присылай завтра к вечерку своего шкета.

Король кивнул. Благодарить не стал, поднялся.

– Куда?! – всполошился Монах. – Здесь останешься!

– Мона-ах… Мне ехать надо.

– Никуда тебе не надо, – решил вор. – Если дома они тебя достали, то здесь – не рискнут. Побудешь тут пока, не чужие небось.

– Анна Павловна рассердится…

– Рассердится, – подтвердил Монах. – Если уйдешь. Слышишь, как сковородками громыхает? И плечо твое посмотрит заодно. – Монах, кряхтя, поднялся, пошел к двери. – Подожди минут десять.

Дверь закрылась, и Король остался один. Он пересел из-за стола на тахту, привалился к стене, закрыл глаза. И заснул в ту же минуту – как провалился. Сквозь сон чувствовал осторожные прикосновения Анны Павловны, холодные ватные тампоны, шероховатость бинта, теплую ладонь на своем лбу. Чувствовал – и не мог открыть глаз.

* * *

– И ты его больше не видала? – узкие глаза Графа смотрели в упор, и Белка почувствовала себя неуютно. Призвав на помощь остатки мужества, она перекрестилась на недалекую церквушку:

– Чтоб мне до смерти золота не увидеть! С самой весны не встречались!

Они стояли на углу Ордынки. Неподалеку, возле серого «Мерседеса» ожидали цыгане. На ступеньках магазина в двух шагах, обхватив руками маленьких, сидела Симка; рядом, засунув руки в карманы, стоял пятнадцатилетний Яшка.

Идя на встречу с Графом, Белка не собиралась брать с собой детей. Они увязались сами, и, поразмыслив, она решила, что это к лучшему: может, постесняется грозить при детях. Графу, однако, было на них плевать.

– Узнаю, что наврала – убью. Поняла, ромны?

– Поняла, Графо. Не бойся. – По спине побежали мурашки. Убьет, конечно… как Ганку. Все уже про это знают. Она невольно оглянулась на детей, нашла глазами красное платьице Ляльки. Совсем она на своего отца не похожа: цыганская девчонка, черная, как вороненок. Никто не знает, что это дочь Короля, и слава богу.

– Телефон не потеряла? Как увидишь его – звони. Поняла? – Граф приподнял за подбородок ее голову. У Белки хватило смелости оттолкнуть его руку:

– Что хватаешься?

– Ты цыганка, помнишь? А он… Держись своих. – Граф тяжело посмотрел на нее, повернулся, пошел к машине. Белка, закрыв глаза, прислонилась к стене магазина. Внезапно до нее донесся крик:

– Белка… девочка!

По тротуару к ней бежала Мария, сестра Славки. На ней были домашние шлепанцы, разлетающийся атласный халат и тюрбан из полотенца на мокрых волосах. Подбежав, она схватила Белку за плечи:

– Что он тебе говорил? Что ему нужно?

Белка не ответила. Мария наконец заметила ее недоумевающий взгляд, с досадой взмахнула рукой:

– Я же живу здесь, девочка – забыла? Вон мои окна, я вас в форточку увидела. Испугалась, сразу выбежала. Зачем ты ему?

Благоразумие удержало Белку от честного ответа.

– У нас с ним дела.

– Травка? – в упор спросила Мария. – Славка знает?

– А зачем ему знать? – враждебно спросила Белка. Она только сейчас сообразила, что стоит перед сестрой мужа в вылинявшей цветастой юбке, старой кофте с закатанными рукавами и растоптанных тапочках. Обычный наряд для гадания на улицах, в чем было еще идти? И пусть эти артистки смеются сколько хотят – она настоящая цыганка, и ей надо кормить детей. И мужа, которого, между прочим, вторые сутки нет дома.

Видимо, все это было написано на лице Белки, потому что Мария не стала больше обсуждать опасную тему. Дружелюбно улыбнулась, спросила:

– Зайдешь в гости?

Мария жила на первом этаже старинного розового особняка за церковкой. На высоком потолке прихожей еще сохранились лепные украшения. Задрав голову, Белка зачарованно рассматривала их.

– Ноги вытирайте! – зашипела она на детей. – Яшка, сморкаться не вздумай! У кого гребенка есть?

– Отстань от них! – крикнула из кухни Мария. – Все равно завтра убираться буду! Чаворалэ, руки мойте, идите сюда! Кто готовить умеет?

– Я умею, – отозвалась Симка. Мария показала ей на холодильник:

– Что найдешь – все ваше. Белка, проходи.

Половину комнаты Марии занимал рояль. Белка робко подошла к нему, провела пальцем по блестящим клавишам. На полированной крышке были навалены ноты, книги, лежала маленькая семиструнная гитара.

– Это Славкина, старая, – сказала Мария. – Новая у него еще цела? Я все дрожу – напьется как-нибудь да грохнет ее.

– Я за шкаф ее прячу, – успокоила Белка. Внимание ее привлек разбухший альбом с обтянутой бархатом обложкой. Она осторожно открыла его. Программки, старые афиши, фотографии. «Дуэт „Степное счастье“… „Брат и сестра Рогожины“… „Программа «Розы на снегу“«… Стена над роялем тоже была завешана фотографиями. Некоторые из них были вставлены в рамки, некоторые – пришпилены просто так, на гвоздях и булавках.

– Это все мы со Славкой. – Мария стояла за спиной Белки, и голос ее звучал глухо. – Ездили, выступали… Вся Россия знала!

– А сейчас что же? – робко спросила Белка.

– Ай… – отмахнулась она. – Сейчас, видишь вот – гадаю. «Госпожа Мария…» Гаджэ приходят, в руки смотрят, платят хорошо… Осточертело уже.

– Но ведь большие же ловэ! – удивилась Белка. Мария взглянула на нее со странной усмешкой.

– А ты настоящая цыганка, девочка. За деньги все сделаешь, да?

– Да! – с вызовом подтвердила она. – Все! Дети, пятеро! И Славка! Вот где он сейчас – ты знаешь? Думаешь, у него хоть копейка будет, когда вернется? А ведь с порога жрать запросит!

– Он всегда такой был, – подтвердила Мария. – Ни о ком, кроме себя, не думал. Зачем ты с ним живешь?

Белка настороженно посмотрела на нее. Насупилась.

– Не знаю, как у вас… А у нас, если вышла замуж – живи.

– Ой-й… – поморщилась Мария. Встала, подошла к роялю. – Ты петь умеешь? Романс какой-нибудь знаешь?

Переход был настолько резким, что Белка растерялась окончательно.

– Нет… Да… Только те, которые Славка поет…

– Славкины? – Мария взглянула с интересом. – «Снова слышу» знаешь? Ну-ка, пой!

После двух минут отказов и гримас Белка запела. Мария негромко аккомпанировала, чуть касаясь клавиш; на середине куплета вполголоса подвторила. После последнего аккорда удовлетворенно сказала:

– Что ж… Неплохо на первый раз. Ты знаешь, что у тебя контральто, как у меня? Тебе не Славкину партию надо петь, а вторую.

– Подожди, постой, зачем?

– Затем, – жестко сказала Мария. – Я хочу, чтобы ты пела с ним. Как я раньше. Голос подходящий, только ты пользоваться им не умеешь. Я тебя научу, будешь лучше меня петь.

– Но я же не артистка…

– Будешь артистка. Или хочешь, чтоб он дальше по бабам бегал? – Мария потянула ее за руку, заставила сесть рядом, посмотрела в глаза. – Ты будешь с ним работать, поняла? Не по вокзалам бегать, а ра-бо-тать! Я с тобой месяц прозанимаюсь – сможешь в ресторане петь. Два месяца – на сцену выйдешь. Не смей отмахиваться! – она вскочила, подтащила упиравшуюся Белку к зеркалу. – Взгляни на себя! Ты же красивая! Платок – к черту, волосы – распустить! Костюм – синий… нет, лучше красный, с черной сборкой! Маленькая – плевать, на каблуки поставим! Да он забудет, кто такая, эта Рада!

– Д-думаешь?.. – внезапно севшим голосом спросила Белка.

– Я своего брата знаю! – остывая, заверила Мария. – Ему дело нужно, настоящее, как раньше. Тогда не до девок и не до пьянок будет. Работать он умеет, только его подгонять надо. И тебе пора про вокзалы забывать. Травка – это все-таки не с картами ходить, плохо кончиться может.

– Да я этого не делаю, – фыркнула Белка. – Клянусь – сама не продаю.

– А что же Графу от тебя нужно? – сощурилась Мария. – Да ладно, не сочиняй ничего. Знаю. Так и не нашел он Короля?

У Белки пропал дар речи. Она смотрела на Марию широко открытыми глазами. Медленно, сдерживая гнев, спросила:

– Ты за этим меня позвала?

– Девочка, что ты…

– Тебя Граф так научил? Думаешь, я совсем дура? Думаешь, скажу тебе? И знала бы – не сказала! – Белка сама не заметила, как сорвалась на крик. – Он мой брат! И черта с два Граф его достанет! Все, будь здорова! – она рванулась к выходу. Мария едва успела поймать ее за руку, насильно усадила рядом с собой.

– Фу-у, глупая… Успокойся.

Белка сгорбилась, закрыла лицо руками. За стеной слышались голоса детей, звон посуды. Быстрый топот босых ножек по коридору – в комнату опрометью вбежала Лялька:

– Белка, чего она дерется!

– Поди сюда, чайори [31], – вдруг сказала Мария. Лялька подошла. Мария потрепала ее мелкие черные кудряшки, обернулась к Белке:

– Это ведь его дочь, да?

Секунду Белка потрясенно молчала. А затем кинулась на пол, к ногам Марии. Та вскочила было, но крепкие смуглые руки обхватили ее колени.

– Молчи! Умоляю – молчи! Христом-богом прошу – молчи! – заливаясь слезами, твердила Белка. – Я уеду завтра, я увезу детей… Не говори Графу, прошу тебя, он же убьет ее! Убьет! Она – девочка, не виновата… Прошу тебя, молчи-и-и…

– Свихнулась?! – загремела Мария, с размаху отвешивая ей пощечину. Захлебнувшись слезами, Белка смолкла, скорчилась на полу. Мария рывком подняла ее.

– Ребенка напугала до смерти! Ступай, ступай, маленькая – все в порядке…

Лялька убежала. Мария прошлась по комнате – от стены к стене. Для чего-то задернула тяжелую портьеру, нервно зашарила руками по столу в поисках сигарет. Белка сунула ей свою пачку. Мария с силой затянулась дешевой «Примой», пробормотала:

– Вот гадость… Не кури это больше. Сядь. Послушай меня.

…За окном бывшего купеческого особняка стемнело. Свет низкой лампы играл на раме старинного зеркала, отражался в бокалах с вином. Дети заснули на тахте. Сидя за столом, Белка слушала Марию. Та заканчивала свой рассказ:

– …а все цыгане думали, что я проститутка. Я про это никому не говорила – зачем? Кто бы мне поверил? Я бы и тебе в жизни не сказала… Да смотри, не вздумай Славке сболтнуть! Без глаз оставлю!

– Не скажу, – осипшим голосом пообещала Белка. – А сейчас как же?

– Вот так. Все равно ходит ко мне. Я его даже выгнать не могу, сил не хватает. Если увидишь своего брата – скажи, я с ним поговорить хочу. Очень хочу. Я могу ему помочь.

– Он не поверит, – пожала плечами Белка. – Все-таки ты цыганка… Жена Графа…

– Жена у него теперь другая. А не поверит – пусть сам место назначает, я приду. Куда он скажет, приду, мне бояться нечего. И запомни – без меня он Графа не возьмет. Так и передай.

– Если увижу – передам, – пробормотала Белка. – Я же не знаю, где он. Правда.

Мария усмехнулась, промолчала. Потянувшись, обвела глазами комнату, спящих детей.

– Оставайся-ка у меня ночевать.

– Нет, я пойду, – заторопилась Белка. – Мне домой надо, вдруг Славка пришел? Эй, Яшка, Симка! Лялька! Вставайте, черти!

Мария спустилась с ней на улицу, не обращая внимания на протесты, остановила такси, заспорила с водителем:

– Что значит – шестерых не повезешь? Дети – не видишь?! Не ломайся, я деньги плачу! Девочка, приходи завтра, слышишь? Обязательно приходи. Петь будем.

Такси, мигая красными огоньками, вырулило на Ордынку. Мария задумчиво провожала его глазами. Золотая девочка, дурак Славка… Вот только как бы объяснить ей потактичнее, что блестящую кофту в бусинках не надевают с зеленой цветастой юбкой?

* * *

В пятом часу утра на дорогу, ведущую в подмосковный цыганский поселок, вползла цепочка машин. Еще не светало, над полем висел туман, темное небо только-только начинало сереть на востоке. Поселок спал. Машины проехали по пустынной улице и остановились у большого кирпичного дома в два этажа. Король вышел первым, за ним – Голубь с автоматом в руках. Из машин бесшумно повылезали «быки» – двадцать человек дал Монах, с десяток привел Лягушонок. Вскоре появился сам Зямка.

– Можно начинать? – деловито спросил он.

– Ты им все объяснил? – в который раз спросил Король. – Если хоть кто-нибудь пальнет…

– Не пальцем деланные, понимают.

– Ну, давай.

Зямка метнулся к машинам. До Короля донесся его приглушенный голос:

– В тачках – по одному… Пятеро – на зады, пятеро – здесь! К дому не подпускать никого! Не палить! Золото в карманы не совать, цыганок не лапать, обращаться нежно – всех касается!

Король первый подошел к белеющей в темноте калитке. На ощупь отомкнул мокрую от росы щеколду, пересек двор. За его спиной тяжело пыхтели трое.

Дверь дома оказалась незапертой. Они вошли на огромную застекленную веранду. Кто-то нашел выключатель, вспыхнул свет, и первое, что увидел Король, была спящая на раскладушке молодая цыганка. Она подняла голову, щурясь, взглянула в лицо Короля. Ахнула и завопила:

– Ромалэ! Ромалэ! Ромалэ-э-э!

За стеной завозились, зашуршали, послышались встревоженные голоса. Голубь отчаянно взглянул на Короля, толкнул дверь и исчез в темной комнате. На веранду выбежали несколько цыганок – заспанных, растрепанных, в длинных ночных рубашках и кое-как наброшенных платках. При виде мужчин с автоматами они подняли такой крик, что в оконных рамах зазвенели стекла. Наверху уже хлопали двери, слышалась сонная мужская брань. Счет пошел на секунды, и Король почувствовал сильное облегчение, когда на веранду наконец-то вылетел взъерошенный Гришка. Он тащил за собой двух девчушек лет по двенадцать. Те пищали, молотили его кулаками. Цыганки кинулись было к ним, но подоспевший Лягушонок отшвырнул их стволом автомата:

– Не рыпаться, шалавы!

– Полегче, – бросил Король. По лестницам уже грохотали торопливые шаги. Полуодетые цыгане врывались на веранду и застывали в дверях, видя в руках Голубя плачущих девочек. Некоторые из них успели прихватить оружие. Король показал стволом «беретты» себе под ноги:

– Пушки – сюда.

– Да пошел ты!.. – выпалил лохматый парень в незастегнутых джинсах и с тяжелым золотым крестом на груди. Король опустил оружие и выстрелил. Пуля ушла в пол, в сантиметре от колена одной из девочек, прошив кружевной подол ее рубашки. В комнате поднялся истошный визг женщин.

– Чаво, отдэ лэнгэ! Отдэ! [32] – толстая цыганка повалилась на колени перед побелевшим парнем, вцепилась в ствол его «узи». Тот выпустил его из рук, и цыганка вместе с автоматом тяжело поползла к ногам Короля. Он поднял женщину, «узи» передал Лягушонку. Через минуту на полу оказалось еще два автомата, пистолеты, граната и даже несколько ножей. Толстая цыганка голосила в углу, вцепившись обеими руками в волосы:

– Деточки мои, деточки…

– Кон баро дро кхэр? [33] – осведомился Король.

С минуту в комнате царила ошеломленная тишина.

– Ту сан ром?! [34] – хором спросили несколько голосов. Он промолчал. Цыгане тихо и взволнованно посовещались между собой; две женщины юркнули в дом и тут же вернулись. Следом за ними на веранду вошла старая цыганка. Мужчины расступились, пропуская ее. В отличие от других, она была полностью одета, и даже шелковый платок со спускающимися на грудь концами был повязан туго и аккуратно. Морщинистое коричневое лицо не выражало ни страха, ни гнева.

– Дана, переячь [35], – коротко велела она, и цыганка в углу сразу умолкла. На Короля в упор взглянули блестящие глаза.

– Пусть накажет бог твою мать и твой род! – проскрипела бабка, как заклинание, и Король почувствовал себя неловко под холодным, немигающим взглядом.

– Я не цыган, пхури [36]. Мне нужен твой сын.

– Вот мои сыновья.

– Где Граф?

– Его здесь нет. Давно. Я клянусь. – Сморщенное лицо старухи оставалось бесстрастным, как у идола.

– Послушай, мать… и вы все. – Владимир окинул взглядом цыган. – Я – Король. Я не хотел этого, но Граф мне задолжал. Мы сейчас осмотрим дом, если найдем свое – уедем. Золото ваше не тронут, женщин – тоже. Я даю слово.

– Ищите, – после недолгой тишины разрешила старуха. Вытащила из кармана фартука пачку «Беломора», сунула в рот папиросу и села на табуретку у стены. – Михай, Ваня… Покажите им все.

На обыск ушло больше двух часов. Цыгане не пытались помешать: молча, с бледными от бешенства лицами открывали двери в комнаты, кладовые, подвалы. «Быки» так же молча громили мебель, рылись в вещах, резали подушки. Вскоре весь дом был усеян клочьями пуха. Изредка какая-нибудь из женщин не выдерживала и разражалась рыданиями или визгливыми проклятиями, но ее быстро успокаивали. Мать Графа по-прежнему сидела у стены, неспешно курила папиросу за папиросой, обменивалась с цыганами короткими фразами. Она не изменилась в лице даже тогда, когда Лягушонок за обе руки выволок на веранду отчаянно сопротивлявшуюся молодую цыганку.

– Король, эта кричит, что она Графа жена!

Король с сомнением взглянул в хорошенькое, круглое, еще детское личико. Супруге Графа было не больше пятнадцати.

– Скажи, чтоб пустил меня! – потребовала девушка, едва оказавшись перед Королем. Усмехнувшись, он знаком велел Зямке отойти. Освободившись, девчонка с отвращением передернула плечами, вытерла кулаком нос и, задрав остренький подбородок, пожелала:

– Чтоб тебе своих детей схоронить, гаджо проклятый!

Король взял ее за плечо:

– Где твой муж, красавица?

В лицо ему тут же полетел плевок.

– Вот тебе мой муж! Мало – попроси, добавлю! – она оскалилась от ярости. По лицам цыган скользнули хмурые улыбки.

– Пусти ее, – посоветовала мать Графа. – Резать будешь – не скажет.

Король мрачно вытер лицо рукавом, выпустил девчонку. Та с шипением отскочила к стене. Подняла с пола платок, повязала голову и, победно поглядывая по сторонам, уселась у ног старухи.

– Король, мы можем ее взять, – тихо предложил Лягушонок. – Граф через час сам на цирлах прибежит.

– Нет. – Король помнил слово, данное Белашу. – Ну, что? Есть что-нибудь?

Без всякого энтузиазма Зямка кивнул на сваленные посреди веранды пакеты и сумки. Они были забиты коноплей и маковой соломкой – тем обычным малокачественным товаром, которым цыганки из-под полы торгуют на вокзалах и в переходах. Чистого героина не было. Что и следовало ожидать.

– Собирай народ. Все.

Пожав плечами, Зямка отошел. Через несколько минут все «быки» столпились у выхода с веранды. Ощетинившиеся цыгане сбились в кучу у другой двери.

– Мать, мы уходим. Передай Графу, что он покойник.

– Отпусти девочек, – спокойно сказала она.

– На дороге отпущу. – Королю не хотелось получить выстрел в спину.

Когда машины вырулили с поселковой дороги на асфальтовое шоссе, небо уже посветлело, из-за леса показался край солнца. Голубь открыл заднюю дверцу, и цыганские девчонки вылетели на обочину. Одна из них сразу припустилась бегом по полю к поселку, и вскоре виден был только беленький лоскут рубашки. Вторая, постарше и почернее, гортанно выкрикнула что-то, схватила с обочины ком глины и швырнула в машину.

– Эй, догоню! – гаркнул с переднего сиденья Зямка. Девчонка плюнула и кинулась бежать. Зямка открыл было дверцу, но, поймав взгляд Короля, опустился на место. Недовольно пробурчал:

– Ну, и какого, спрашивается, хрена? Только нервы испортили…

Король не ответил. Он уже думал о другом.

В «Подкову» заехали под вечер. Там было неожиданно много народа, и цыганский ансамбль на эстраде старался вовсю. Король нашел глазами Петро – тот стоял за спиной певицы, выводя на скрипке рыдающие пассажи. Увидев Короля, он довел мелодию до конца, отступил за спины цыган и юркнул в дверь служебного входа.

После их последнего разговора Король не особенно рассчитывал на помощь Петро. Но скрипач, казалось, был рад его появлению, завертелся вокруг, блестя глазами, заискивающе улыбаясь и всеми силами давая понять, что вспоминать недавнюю ссору не намерен. Услышав вопрос Короля, он сел на пол и захлопал ресницами:

– Бела-аш Графу не верит?! Ну уж… Ерунда какая… А… кто тебе сказал?

– Сам догадался. Что – верно?

– А ну тебя, мой золотой… – насупился Петро. – Вляпаюсь я с тобой обязательно. Ну, раз уж знаешь… то да, верно. Белаш его, кажется, не того… Не очень…

– Почему?

– Да вот понимаешь ли ты, братец мой… – Петро мучительно задумался, запустив обе руки в волосы. Неожиданно выпалил: – Потому что сволочь твой Граф! Его и другие цыгане удавить готовы, только боятся! Он же никого не уважает! А Белаш – из-за Марии…

– Кто она? – насторожился Король, но глаза Петро скользнули в сторону, и он понял, что цыган больше ничего не скажет.

– Не знаю я, баро, не знаю ничего… Что ты все ко мне привязываешься? Про Графа вон лучше у Розки спрашивай.

– Опять, что ли? – посочувствовал Король.

– «Опя-ять»… Ну, что я с ней поделаю? Все кулаки об нее отобьешь, а толку нет! Цыгане смеются… Жалеют даже, чтоб они сдохли. А она домой вовсе ходить перестала, только на работу прибегает. Сука… Дети ревут, а ей хоть бы что!

Словно в подтверждение этих слов, из угла надсадно заплакал ребенок. Петро вскочил, зашарил по карманам. Выудив розовую соску, потер ее о штаны, сунул в середину пищащего кулька и, взяв его на руки, заходил по комнате:

– Ай-я-яй, ай-я-яй… Пропади ты пропадом, выбрал время… Ну, вот взгляни на эту рожу! Ведь не мой же, не мой! Душу положу, что пригуляла!

Король собрался было возразить в том духе, что все младенцы на одно лицо и на людей не похожи вообще, но в артистическую влетела Роза.

– Здравствуй, князь мой алмазный… Петька! Ну, что такое? Работать надо, а он здесь сидит!

– Ты за детьми будешь смотреть или нет?! – заорал Петро. – Смотри, он мокрый, кажется!

– Пока ты не схватил – сухой был! – Роза выдернула из рук мужа ребенка, и тот мгновенно затих. – Что за человек – на минуту ему дите оставить нельзя! Мой маленький, мой красавец, спи, спи… Ты работать будешь сегодня, захребетник?!

– Иду, – резко сказал цыган, вставая. Король вышел вслед за ним. Но, подумав об одной вещи, вернулся с полдороги.

Подозрения Короля подтвердились. Роза стояла на коленях на продавленной тахте и что-то торопливо говорила в трубку телефона. Подойдя сзади, Король опустил ладонь на рычаг. Вздрогнув, Роза обернулась. Ее губы испуганно приоткрылись, затем неуверенно раздвинулись в улыбке:

– Ошалел, брильянтовый?

– Куда звонила? – Король поздно сообразил, что умнее было бы подслушать разговор и лишь потом вмешиваться. А сейчас момент уже был упущен: Роза моментально взяла себя в руки и расхохоталась:

– Матери, просила курицу из морозилки достать! Не веришь – звони, проверяй! У, глупый какой!

Король снял ладонь с телефона. Помолчав, спросил:

– Совсем ничего не боишься, детка? У тебя дети вроде…

– Спасибо, напомнил, – фыркнула Роза. И серьезно сказала: – Нет, дорогой, не боюсь. Никого не боюсь. Графчика только – его одного.

– Я тебя тоже пришить могу.

– Мог бы – пришил бы, – ухмыльнулась женщина. Король вспомнил обещание, данное Белашу – не трогать цыган, – и понял, что чертовка права.

– Смотри у меня, – на всякий случай предупредил он, выходя из комнатки. В спину ему понесся Розин смех.

В дальнем углу ресторана, за столиком под развесистой, пыльной пальмой устроились за бутылкой коньяка Лягушонок и Голубь. Увидев цыганку, Гришка встал из-за столика, широко улыбнулся:

– Мама дорогая – Розочка!

– Ай-я-яй… – пропела она. – Мальчик мой хороший опять пришел? Давно что-то не был, ангел мой серебряный, а? Забыл меня, несчастную, совсем? Я сохну, мучаюсь, а он?.. Бессо-овестный… Неужели в Одессе цыганки лучше? Так ты скажи, алмазный мой, скажи – я поеду и все волосы им повыдираю!

Глядя на довольную физиономию Гришки, Король едва удерживался от смеха. Он знал, что Голубю давно нравится Роза и что она, пользуясь этим, при каждой встрече вытягивает из парня все до копейки. До постели, однако, дело еще не дошло, и Король дал Петро клятвенное обещание, что этого не будет. Но с каждым приездом в Москву сдерживать Гришку становилось все трудней.

Сердитый Петро молча взял аккорд на гитаре. Роза щелкнула пальцами и, блестя зубами, запела «Бирюзовые колечки». Когда она закончила, за столиками зааплодировали. Быстро поклонившись гостям ресторана, Роза с хохотом кинулась на шею Голубя:

– Понравилось? Понравилось? А что подаришь девочке?

Гришка притянул цыганку к себе на колени. Вложил ей за лиф свернутые бумажки, попытался было задержаться там, но Роза, смеясь, оттолкнула его руку:

– О-о, нет, миленький! Туда только цыгану можно! И то не всякому!

– Роза! – потерял терпение Петро.

– Переячь, мэ ловэ кэрава! [37] – огрызнулась она. Гришка поцеловал ее обнаженное плечо. Что-то тихо, весело спросил. Роза, болтая ногами, закатилась смехом на весь ресторан:

– А детей я куда дену? Тоже к тебе?! А мужа? А у меня еще дедушка есть!

Взглянув на лицо Петро, Король понял, что пора вмешаться. Он было уж нагнулся через стол к Гришке, когда вдруг резко хлопнула входная дверь. Роза стремительно обернулась.

– Мама… – вырвалось у нее. Она спрыгнула с колен Голубя, метнулась в сторону, увлекая за собой мужа, и Король понял: явились те, кому Роза звонила из гримерки.

– Ромалэ! – рявкнули от двери. – Пал пхаля! [38]

Цыгане на эстраде попадали дружно, как солдаты. По ресторану застрекотали очереди. Король сразу же оказался под столом; прямо на него, шепотом матерясь, свалился Лягушонок. Быстро перекатившись на бок, Зямка приладил на перекладину стула «макаров» и открыл ответный огонь. Ресторан взрывался выстрелами. Мельком Король подумал, что цыгане сыграли глупо: куда проще было бы дождаться на улице. Графа среди стрелявших он не увидел. Через минуту очереди смолкли. Цыгане исчезли мгновенно, как привидения. Взвизгнули тормоза на улице. Тишина. Чей-то отчаянный вопль:

– Помогите-е!

Король вскочил на ноги. На полу, у ножки стола он увидел бледное лицо Голубя с открытыми глазами. Отгулял мальчик…

– Зямка, ты где? Живой?

– Каж-жется… – придушенный голос из-под стола. Зямка быстро выбрался оттуда на четвереньках. И замер.

– Гришка?.. П-падлы…

Король насильно поставил Зямку на ноги, увлек за собой. На улице толкнул его в машину, сам сел за руль. Времени размышлять об оперативности цыган и собственном идиотизме (матери она звонила, курицу достать, как же!..) не было: из соседнего переулка уже неслись звуки сирены.

Около получаса «девятка» плутала по переулкам. Когда впереди замаячили цветные огни Тверской, Король притормозил у знакомого, прячущегося в подвале бара. С беспокойством покосился на молчавшего все это время Зямку. Парень, не моргая, смотрел в сторону. Губы его чуть заметно шевелились.

– Чего ты, чижик? Ну… жизнь у нас такая. Что поделать?

– На зоне… – голос Лягушонка был тихим, незнакомым. – На зоне, когда вместе сидели… Его опетушить хотели, он же лицом был, как девка. Только с малолетки перевели, зеленый совсем… Я тогда Шамилю нос откусил. Десять суток в ШИЗО без жратвы сидел. Меня потом оттуда волоком вытаскивали. Зато Гришку не трогал больше никто. Боялись. Гады, глистогоны, суки бацильные, гниды, свол…

– Ладно… Пойдем помянем.

В глубине бара беззвучно голубел экран маленького телевизора, перед которым дремал охранник. С улицы доносился приглушенный шум машин. Король, придерживая плечом трубку и хмурясь, слушал, что думает по поводу случившегося Монах. Лягушонок, не закусывая, пил водку, что-то говорил – на одном дыхании, без интонаций, глядя в стену. Положив трубку и прислушавшись, Король различил изощреннейшую матерную ругань в адрес всех цыган на свете.

Глубокой ночью он привез бесчувственного Лягушонка в Солонцовский переулок, сдал его с рук на руки зевающей Маме Римской и уехал к Монаху.

* * *

К двум часам на пляже Глифады становилось нестерпимо жарко. Солнце палило нещадно, белый песок стал раскаленным, море пронзительно синело сквозь дрожащее марево. Марго лежала на гальке у самой воды. Она не боялась сгореть: даже под отвесными лучами ее кожа лишь больше смуглела и золотилась, становясь похожей на оливку. Сквозь заросли низких кипарисов ей был виден белый «Пежо» Петроса. Он ждал ее на шоссе. Марго вздохнула. Представила, каково сейчас сидеть в душном салоне под полуденным солнцем, и начала одеваться.

Петрос ждал уже около получаса, но не высказал ни нетерпения, ни раздражения. Выйдя из машины навстречу Марго, он улыбнулся, бережно поцеловал ее коричневое от загара запястье:

– Ты – королева. Все мужчины на тебя смотрят.

– Плевать, – лениво ответила она по-русски. Петрос понял, рассмеялся. В черных узких очках, смуглый, белозубый, он был похож на киношного мафиози.

– Куда тебя отвезти?

– В город.

Вскоре «Пежо» летел по пустынному шоссе в Афины. Петрос болтал без перерыва, пользуясь тем, что Марго вполне сносно понимала по-гречески. Какие у его королевы планы на вечер? В городе открылось новое кабаре, по слухам – что-то сногсшибательное, можно поехать посмотреть. Еще их ждут в казино, хозяин – его друг, давно просит познакомить с будущей женой. Если Марго устала от рулетки и хочет просто отдохнуть – можно посидеть в ресторане на побережье, он знает чудное место с видом на ночное море. А может, она все-таки захочет познакомиться с его семьей? Он столько рассказывал им о своей белой розе, о своей красавице… Братья с ума сходят от нетерпения, мать напоминает каждое утро – привези Маргариту. Но если она считает, что еще рано – что ж… Он не будет спешить. Он очень любит ее.

Все это Марго уже слышала сто раз и сейчас даже не старалась казаться вежливой. Отвернувшись, она смотрела в окно, на пролетающие мимо кипарисы и пальмы. Белый шар солнца продирался сквозь их ветви, словно догоняя машину. Марго глядела на него до тех пор, пока у нее не заслезились глаза.

Из Москвы больше месяца не было никаких известий. Так бывало часто, и вначале она не беспокоилась. К тому же Володьке всегда не нравилось, когда она пыталась разыскивать его. Она понимала: разве до нее ему сейчас? Дела, цыгане… Ему и в голову не придет позвонить и сообщить, что пока еще жив. Сделает дела – объявится. Уговаривая себя таким образом, Марго развлекалась как могла – ездила с Петросом по афинским кабаре и ресторанам, играла в рулетку, танцевала на дискотеках, валялась на пляже… А вчера вечером вдруг не выдержала и позвонила на мобильный Лягушонку.

Лучше было бы не звонить. Голос Зямки звучал устало, он, казалось, даже забыл о своем обычном ерничании: «Ну, что вы пылите, Маргарита Спиридоновна? Все в порядке. Мы работаем. Король живой, здоровый, просит кланяться». В последнем Марго сильно сомневалась, но виду не показала: поблагодарила и отключилась. И до утра просидела на кровати в гостиничном номере, обхватив руками колени. Не было ни сна, ни слез.

Петрос остановил машину у отеля на шумной центральной улице. Вышел, открыл дверцу для Марго:

– Я провожу тебя?

– Нет. – При мысли о том, что Петрос поднимется с ней в номер, Марго стало тошно. Стараясь скрыть резкие ноты в голосе, она пояснила: – Хочу пройтись.

– Я с тобой? – попросил он.

– Нет! – отрезала Марго.

– Жаль. – Петрос не стал настаивать, видя, что она вот-вот выйдет из себя. – До вечера? Я приеду за тобой?

– Заметано.

Петрос улыбнулся. Не сводя глаз с Марго, сел в машину и дал газ.

Марго медленно шла по тротуару, поглядывая на стеклянные витрины магазинов. Рядом бесконечным потоком ползли машины. Она не заметила, как от этого потока отделилась серая «БМВ» и остановилась за ее спиной. Не заметила, как двое мужчин выскочили на тротуар и двинулись к ней, раздвигая плечами толпу. Она очнулась лишь тогда, когда ее обхватили за талию:

– Деметра! Кали мера, ципанос!

– Сдурел? Какая я тебе Деметра? – миролюбиво выругалась Марго, уже привыкнув к решительным способам афинских аборигенов приставать на улицах. Она попыталась сбросить обнявшую ее руку, но, к ее удивлению, ничего не выходило.

– Да вольтанулся ты, что ли? Брысь! – женщина рванулась, но безуспешно. Смуглый, небритый грек улыбался и тянул ее в машину. Испуганная Марго приготовилась заголосить, но широкая ладонь моментально зажала ей рот. Перед глазами блеснул край витрины, белый диск солнца – и Марго оказалась в полутьме «БМВ», которая тут же рванула с места.

– Нэ со, на гэя? [39]

– А ту со камьян? Ну, дыкхэс – бэшел [40]… Да не дергайся, сука, – зарежу!

Еще до этих слов Марго поняла – не греки. Но отбиваться в самом деле было опасно: в бок упиралось лезвие. Онемев от ужаса, она вжалась в кожаное сиденье.

Машина остановилась полчаса спустя на одной из окраин: Марго не могла определить, где именно. Ее вывели в тесный двор перед двухэтажным домиком, стены которого почти целиком скрывал разросшийся виноград.

– Вы кто? Чего надо? Зачем? – спрашивала она цыган. Их глаз не было видно за темными очками, усмешки были неприятными.

– Иди, иди.

Вырываться было бесполезно. Ее провели в дом, заставили подняться на верхний этаж. Оказавшись в маленькой комнате, темной из-за закрытых ставней, Марго успела увидеть лишь белую пластиковую табуретку, грязные стены в потеках – и сильная пощечина сбила ее с ног.

Еще удар, еще, еще… Марго не могла даже подняться с пола. Перед глазами повисла красная пелена, во рту было горько от крови. Ее били как мужчину, с силой, не жалея ни груди, ни живота, не давая даже заслониться. Сквозь шум в ушах она слышала смех, непонятные гортанные слова, собственный крик. Потом вдруг все прекратилось. Боясь шевельнуться, она сглотнула кровь, медленно приоткрыла набухшие веки. Сквозь багровый туман увидела того цыгана, который держал ее в машине. Он улыбался и расстегивал штаны.

* * *

– Замуж отдам! Женю к чертовой матери! В Парубанки отправлю! Всю душу вы мне вымотали! Дэвла, за что такое наказание! – Белка ожесточенно шлепала по лужам, таща за собой хнычущих двойняшек. Сзади на безопасном расстоянии следовали Симка с Яшкой, а в самом конце процессии шествовала Лялька.

– Сто раз говорила – старье к тете Маше не надевать! Ты во что вырядилась, невеста без места? Есть же платье зеленое с рукавами! Юбку бархатную бы надела, все равно без пользы висит! На кого ты похожа, страшилище вокзальное?

Симка, к которой относилась эта педагогическая тирада, независимо фыркнула и украдкой вытерла нос рукавом потертой кофты. Яшка сочувственно протянул ей сигарету. Симка прикурила, выпустила в сторону клуб дыма.

– Белка, курить хочешь?

– Давай, – буркнула женщина. Ворчала она больше для порядка: настроение было прекрасным.

Вчера она первый раз выступила со Славкой в ресторане. Этому событию предшествовали долгие и упорные бои на семейном фронте. Рогожин уже знал, что жена учится петь, но считал это забавой и принимать ее всерьез отказывался напрочь. Потребовалось вмешательство тяжелой артиллерии в лице Марии, чтобы он, стиснув зубы, согласился на Белкин «выход». Вырвав у брата согласие, Мария развила бурную деятельность. В считаные дни был распорот, урезан и перешит эстрадный костюм самой Марии. Белка, затянутая в ярко-алый шелк, с блестящими монистами на шее и в маленьких черных туфельках на ногах оказалась такой хорошенькой, что даже Славка, увидев ее, растерянно пробормотал:

«Ну, знаете, девки… Ее там украдут еще!»

«О, это пока цветочки, радость моя! – заверила Мария, распуская смущенной Белке косы и вкалывая в них атласную розу. – Помяни мое слово, из-за нее гаджэ ресторан приступом брать будут!»

Сама Белка ужасно трусила. Ее беспокоило не столько то, как она споет, сколько реакция «ресторанных» цыган на ее появление. Когда она, намытая до блеска, с костюмом под мышкой, вошла с мужем в артистическую ресторана, десять пар глаз уставились на нее. Стоя под этим обстрелом, Белка мучительно желала стать маленькой-маленькой, как букашка, и забиться в щель. Но Славка вытащил ее из-за своей спины и подтолкнул к «главному»:

«Дядя Коля, это моя жена. Будет петь со мной».

«Да на здоровье».

В ту же минуту у Белки отлегло. Выпустив руку мужа, она решительно направилась к группке молодых цыганок:

«Добрый вечер, чаялэ. Я – Белка. Где здесь переодеться можно?»

То ли «ресторанные» растерялись от нахальства «вокзальной» девчонки, то ли еще не решили, как вести себя с ней, но никаких гадостей в этот вечер Белка не получила. Ей довольно дружелюбно показали артистическую, одолжили лак для волос, посоветовали не пить воды перед выходом в зал («А то, знаешь, ка-а-ак приспичит посреди пляски!..») и даже угостили чашкой кофе. Белка, до этого никогда не пробовавшая кофе, нашла его жуткой мерзостью, но вежливо заглотала все до конца.

Цыганское шоу начиналось в десять часов. Переодетая, в новом костюме и с распущенными по плечам волосами, Белка вышла вместе со всеми на эстраду. Зал был полон: вечерние туалеты женщин, строгие костюмы мужчин, гладкие прически, золото часов и бриллиантовый блеск. Белка вспыхнула от радости, увидев Марию, сидевшую в черном платье за столиком у стены. Цыгане ансамбля тоже заметили ее, весело замахали. Мария подняла в ответ бокал с вином, улыбнулась. Незаметно показала Белке большой палец.

И все-таки сердце Белки ушло в пятки, когда Рогожин тронул гитарные струны и чуть заметным жестом велел ей подойти к микрофону. Все цыгане смотрели на нее. Аккорд, перебор, последний взгляд друг на друга – и…

«Довели они меня, твои черные глаза…»

Когда песня кончилась, Белка была ни жива ни мертва. Даже аплодисменты, раздавшиеся из-за столиков, не заставили ее улыбнуться. Славке пришлось ткнуть ее в бок, чтобы заставить поклониться. А в следующую минуту цыгане хватили веселую «Бричку», и на эстраду, придерживая шлейф платья, поднялась Мария.

«Девочка! Умница! – она обняла Белку. Прошептала на ухо: – Лучше всех, правда… А теперь иди пляши. И пусть эти все наших знают!»

Вечер прошел как в чаду. Уже глубокой ночью, в машине, по дороге домой Белка робко спросила у мужа:

«Славка, ну как?»

«Ничего», – буркнул Рогожин, глядя на дорогу.

«Совсем плохо, да? – упавшим голосом протянула она. – Не возьмешь больше?»

Рогожин молчал. Белка больше не решалась задавать вопросы и, закусив губу, изо всех сил старалась не расплакаться. Когда машина остановилась у подъезда, она выскользнула было наружу, но рука мужа удержала ее.

«Послушай-ка…»

«Что? – уже немного испуганно спросила она. – Что ты, Славка?»

Разбойничьи глаза Рогожина смотрели нехорошо.

«На тебя там, между прочим, мужики глядели».

«М-м-мужики?.. – пискнула Белка. Помедлив, принужденно улыбнулась. – Так ведь, морэ… На то и ресторан. Они затем и пришли, и деньги заплатили, чтобы…»

«Чихать я хотел, зачем они пришли. – Славка был мрачнее тучи. – Сразу тебе говорю: взглянешь хоть на одного там – убью. Не шучу».

«Дэвлалэ, Сла-а-авка…» – простонала Белка, откидываясь на спинку сиденья. Не сдержавшись, прыснула.

«Чего ты ржешь?!» – взорвался Славка. Но Белка уже не могла остановиться и хохотала в голос, вытирая слезы, отфыркиваясь и отмахиваясь:

«Ох, умру… Ой, не могу… Заревновал, смотрите вы… Да не бойся, морэ, не буду… Ни на кого не взгляну… Жить-то еще хочется… Детей пятеро… Меня убьешь, тебя посадят, а передачи-то… передачи-то тебе кто носить будет, а? Симка, что ли? Нет, Машка!»

«Дура. – Славка смутился. Протянул руку. – Иди ко мне сюда».

Вцарапавшись к мужу под мышку, Белка закрыла глаза. Чуть слышно заплакала, только сейчас почувствовав, как устала и напсиховалась за этот вечер. Славка если и заметил, то не подал виду. Только осторожно погладил жену по развившимся волосам и вполголоса сказал:

«Пошли спать, девочка. Четвертый час».

…Но зато какое счастье было выбраться спозаранку из-под руки храпящего мужа, одеться в старую цветастую юбку и выцветшую кофту, сунуть ноги в разбитые тапочки, разбудить детей и вместе с ними тронуться на промысел!.. Конечно, Мария права и нужно находиться побольше рядом с мужем, а то ведь там, в ресторане, не только мужики, но и бабы имеются… Но забывать кровный цыганский заработок тоже ни к чему. Правильно говорит отец: «Никогда не знаешь, с чем останешься». А так случись хоть Славкин запой, хоть гражданская война, хоть конец света – она, Белка, со своими картами все равно накормит семью. И если Славка с Машкой еще немного цыгане – они должны понять.

На углу Ордынки и Казачьего переулка стояли два знакомых серых «Мерседеса». Белка замедлила шаг, кисло поморщилась: начинается…

– Т…явэс бахтало, Графо. Счастья тебе и твоим делам.

– Здравствуй, – процедил Граф, выбираясь из машины. Едва посмотрев на него, Белка поняла: случилось что-то из ряда вон.

– Давай в машину. Поедешь с нами.

– С ума сошел, куда?! – завопила Белка, но ее без всякого почтения схватили за руки и кульком запихнули в душное, прокуренное нутро «Мерседеса».

– Граф! Графо! Что ты делаешь, дорогой, рехнулся совсем?! Я с детьми, черт сумасшедший!

– Забирай своих щенков. – На сиденье рядом с Белкой с ревом шлепнулись двойняшки. Снаружи донеслась бешеная ругань одного из цыган:

– Да черт! Сука! Граф, она кусается!

Высунувшись в окно, Белка увидела растрепанную, оскалившуюся по-собачьи Симку. Рядом с ней весь подобрался Яшка. Но цыган вместе с Графом было пятеро, и через минуту яростной борьбы, визга и брани Яшка с Симкой были уже на заднем сиденье «Мерседеса». Машины рванули с места и понеслись за город.

Белка, одной рукой прижимая к себе двойняшек, другой изо всех сил треснула по шее водителя:

– Совсем совесть потеряли, сволочи? С детьми деретесь? Какие вы цыгане? Тьфу, выродки!

С переднего сиденья повернулась сумрачная физиономия Графа. Прямо в лицо Белке ткнулся ствол пистолета:

– Видала? Молчи.

Белка умолкла. Машинально, по головам пересчитала детей… и вдруг задохнулась от ужаса:

– Симка… Дэвла… Симочка, где Лялька? Они что… – она боялась выговорить то, что внезапно пришло в голову. – Они что… ее…

– Тихо… – одними губами прошептала Симка. – Я ее за мусорку толкнула. Не заметили… Посидит, дорогу вспомнит и домой пойдет.

– Господи… – пробормотала Белка. От облегчения из глаз брызнули слезы. Самое главное, что Ляльку не поймали, слава богу… Она уже догадалась, что случившееся как-то связано с Королем. Но не убьет же их Граф… Цыган же все-таки… Но тут вспомнилась Ганка и ее брат! Ну что же делать теперь?

…Лялька выбралась из-за ящиков помойки, когда серые машины скрылись за углом. Первым ее желанием было сесть на асфальт, громко зареветь и сдаться в милицию. Но в свои шесть лет Лялька уже дважды успела побывать в детприемнике, и воспоминания об этом месте у нее остались отвратительные. К тому же Славка всегда ругается с Белкой, когда приходится вытаскивать их оттуда. Нет… в милицию она не хочет, а хочет домой. Но дороги обратно Лялька, как ни старалась, вспомнить не могла.

Где-то здесь живет тетя Маша. Может, хоть она поможет? Если бы только дом вспомнить… Как же они ходили с Белкой? Из метро, мимо булочной с красной в золоте шоколадкой в витрине, потом столб, потом – проволока, там – кусты и под ними – большая лужа, в которую так здорово забираться обеими ногами. Лялька посмотрела вниз и увидела, что стоит как раз посередине той самой лужи. Сандалии тут же протекли, теплая вода захлюпала между пальцами. Лялька не смогла отказать себе в удовольствии основательно попрыгать в луже, крича «ура» и поднимая фонтаны грязных брызг. Затем вытерла ноги одну о другую и через арку вошла в зеленый двор.

Все окна были одинаковыми. Все подъезды – тоже. Лялька кружила по двору, время от времени поглядывая вверх и надеясь, что тетя Маша увидит ее. Но время шло, а ее никто не окликал. Все сильней хотелось зареветь. Тяжело вздохнув, Лялька села на землю. Водя пальцем по пыли, запела Белкин романс:

– А-а-аднаво лишь тебя я люби-и-ила…

Вокруг постепенно начали собираться люди: дворник, тетки с колясками, мелюзга из песочницы. Глупые вопросы посыпались со всех сторон:

– Деточка, ты потерялась? Где ты живешь? Как маму зовут? Почему ты не отвечаешь?

– Отвалите, пожалуйста, – оборвав пение, вежливо попросила Лялька и на всякий случай сложила руки на груди. – Отстаньте, а, люди добрые?

– Да это же цыганочка, – рассмеялся кто-то.

– Что-то много их тут болтается последнее время, – поджала губы старушка. – Надо Машку-артистку позвать из четвертой, может, она знает.

– Да, да, позовите тетю Машу! – обрадовалась Лялька. – Она мне…

Договорить она не успела.

– Чайори!!!

Из подъезда вылетела Мария. Она промчалась через двор, растолкала людей, села на асфальт и прижала к себе Ляльку:

– Девочка! Лялечка! Со кэрэса адай? Палсо екджины сан? Кай э Белка? [41]

Лялька облегченно вздохнула. Обняла Марию за шею, выпятила нижнюю губу, заревела и рассказала все.

Через полчаса белая «Тойота» летела по Окружной. Мария гнала, не глядя на спидометр, нервно закусив губы. Рядом с ней на переднем сиденье сидела Лялька. Впереди уже были видны крыши цыганского поселка.

Дом семьи Графа был самым большим в поселке – двухэтажное здание утопало в кустах сирени. Запарковавшись у забора, Мария несколько раз нажала на клаксон. Нестерпимо хотелось сжать ладонями ноющие виски, уронить голову на руль. Если бы только не Лялька рядом…

Наконец калитка отворилась, и выглянуло смуглое личико молодой цыганки.

– Т…явэс бахталы, милая, – удивленно сказала она, оглядывая машину Марии. – Проходи в дом. Чья ты?

– Я – Мария, племянница Белаша. А ты?

Девчонка слегка побледнела.

– А я – Ружа. Жена Графа…

С минуту обе молчали. Ружа была совсем растеряна и, исподлобья глядя на Марию, ожесточенно теребила пестрый пояс фартука. А у Марии встал комок в горле. Господи… дите дитем. И пятнадцати, кажется, нету. Худая, маленькая… В дочери ему годится. Что он только может делать с ней?

– Ты… зачем приехала? – наконец шепотом спросила Ружа. – Совсем… совсем стыда нет, да? Бегаешь за ним? Ты, ты, ты… потаскуха несчастная!

– Мне твой муж не нужен, – устало сказала Мария. – Позови свекровь. Дома Стеха?

Ружа, не ответив, юркнула в калитку. Прошла минута, другая, третья. Наконец Мария вышла из машины, с силой хлопнула дверцей и крепко взяла за руку выпрыгнувшую вслед за ней Ляльку.

В большой нижней комнате ее встретила толпа цыган. Всех их Мария хорошо знала, каждого могла назвать по имени, но на нее смотрели настороженные, недобрые физиономии. Никто не поздоровался с Марией. Впереди всех стоял Бочо, младший брат Графа. Мария помнила его тринадцатилетним мальчишкой.

– Где Стеха, Бочо?

Тот нехорошо усмехнулся. Растягивая слова, спросил:

– Давно ли мать должна ко всяким шлюхам рысью бежать?

Мария вспыхнула, но сдержалась. Терпеливо повторила:

– Позови Стеху. Это важно.

– Подожди, – после недолгого молчания сказал парень. Шепнув что-то стоящим рядом, ушел в глубь дома. В комнате вновь воцарилась тишина. Марии не предложили сесть, и она продолжала стоять у порога, держа за руку прижавшуюся к ней Ляльку. Полсотни глаз разглядывали ее, а она, чувствуя, как горит лицо, не могла даже отвернуться. Даже закурить. Стоять у дверей как памятник было невыносимо, и Мария медленно прошлась вдоль стены. Цыгане, не шевелясь, следили за ней глазами.

Мать Графа вышла через десять минут в сопровождении Бочо. За пять лет Стеха совсем не изменилась. С темного морщинистого лица на Марию пристально взглянули острые глаза.

– Ты? Здесь? Последнюю совесть потеряла?

– Стеха, прошу тебя, – хрипло выговорила Мария. – Всего пять минут. Два слова только. Пожалуйста. Ты же знаешь, я бы просто так не приехала. Люди… цыгане могут умереть.

С минуту старуха думала. Бледная Мария, прижимая к своему бедру Ляльку, умоляюще смотрела на нее. Где-то в глубине дома тикали часы. В висках у Марии тоже стучало. Мельком она подумала: только бы не зареветь при всех…

– Говори, – сказала Стеха.

…Белка смотрела в окно. Квартира, куда их привезли, была на двенадцатом этаже московской новостройки на окраине города. Вдали синел лес, ближе простирались рыжие изломы глиняного карьера и торчали строительные краны. Асфальтовая детская площадка внизу казалась расстеленным носовым платком. Они сидели здесь уже несколько часов. День клонился к вечеру, и на стены панельных домов легли красные отблески солнца.

– Белка, что делать будем? – хрипло спросил Яшка.

– Молчать и не отсвечивать! – огрызнулась она, молясь только об одном: чтобы дети не заметили, как она напугана. – Нужны мы им больно! Подержат да выкинут.

На разбитой Яшкиной физиономии отразилась высшая степень недоверия, но он промолчал. Симка сидела у стены, прижимая к себе младших, безостановочно курила, что-то озабоченно высчитывала на пальцах.

– Что ты считаешь? – спросила Белка.

– Да так… Славка нас только к ночи хватится. Пойдет к тете Маше, а она ничего не знает. Короля фиг найдешь теперь, тоже не поможет. Антрацит в Кишиневе, когда еще в Москву приедет… Совсем плохи дела.

– Ох, молчи… – сдавленно приказала Белка. И всем телом повернулась на скрип открывшейся двери.

В комнату вошел молодой цыган – тот, что сидел за рулем «Мерседеса». Белка знала его: это был Илья из Усада, последний раз они виделись на свадьбе Графа. Войдя, он протянул Белке пластиковую бутылку. Не поднимая глаз, буркнул:

– Вот, если пить захотите.

– Илья, дорогой… – Белка торопливо подошла, взяла парня за руку. – Что вы делаете? Чего Граф от нас хочет?

– Отстань, ромны. – Илья попытался освободить руку. – Ничего не бойся, Граф вас не тронет.

– Не бойся?! – завопила Белка, швыряя бутылку об пол. Брызги залили стену, ручейками побежали по полу.

– Да где твоя совесть, морэ? Ты забыл, что мой дядька твою сестру за себя взял в том году? Забыл, что мы родственники? Цыган ты или гаджо распоследний?!

– Пошла прочь! – Илье наконец удалось высвободиться. С силой оттолкнув Белку, он вылетел за порог. Хлопнула дверь. Через минуту из соседней комнаты послышались крики:

– Граф! Граф! Граф, черт тебя возьми!

– Здесь я. Чего орешь?

– Знаешь что – ну тебя к лешему! Я не могу так! Они мне родня, брат Антрацита на нашей Лизке женился, уже ребенок есть! И вообще – так не делается! Она же, дура, все равно ничего не знает, Король ей не докладывается! Хочешь, чтобы мужики из ее рода нас всех перерезали к чертям? Я с цыганами воевать не хочу, мне это ни к чему! Меня застрелят – кто семью прокормит?

– Ну и вали отсюда.

– Ну и пойду! Будь ты поумней – тоже бы ушел.

Снова яростный хлопок двери, тишина. Подойдя через несколько минут к окну, Белка увидела, как внизу крохотная фигурка Ильи пересекает квадратик двора и садится в «Мерседес». Белка быстро произвела в уме пересчет и с унынием убедилась, что в квартире осталось еще трое цыган. Справиться с ними и сбежать не удастся. Может быть, Граф одумается и согласится отпустить хотя бы детей?

– Надо плакать, чаворалэ, – прошептала она детям.

– Не буду, – зло сказал Яшка, отвернувшись к стене. Белка подумала, что парня лучше сейчас не трогать. Вздохнула и запищала тоненько, жалобно, как свисток у чайника:

– Ой, боже, боже, боже… ой, что же делается, чавалэ… ой, все цыгане с ума посходили, Граф, как тебе не стыдно только, что ты делаешь, морэ, что ты делаешь? Ой, бог тебя накажет, счастья не даст, детей не даст, мать похоронишь, жена с другим уйдет… Ой, беда, беда, горе, несчастье на наши головы…

– Замолчи! – рявкнул из-за стены голос Графа, но тут вступил мощнейший бас – Симка:

– Ой, горе, пропали наши головы!!! – взревела она так, что Яшка рядом вздрогнул и сердито почесал в ухе. – Ой, проклятье на душу, ой, помереть легче! Ой, Граф, сукин сын, я тебе все равно оторву…

Посередине обстоятельного перечисления всего того, что Симка намеревалась оторвать у Графа, дружно завыли близняшки. Четырехголосый хор заливался на всю квартиру. За дверью загрохотали шаги, в комнату, чуть не сорвав с петель дверь, влетел Граф. Лицо у него было такое, что Белка с визгом загородила собой детей… но в это время в квартиру позвонили.

Граф замер как вкопанный. Белка, едва сдерживая крик, с испугом смотрела на него. В дверном проеме появились фигуры других цыган. Как-то разом стало тихо, и Белка поняла, что этого звонка никто не ждал.

– Кто это, чавалэ? – хрипло спросил Граф.

– Не знаю… – буркнул один из цыган. – Может, Илья вернулся?

– Поди открой.

– Почему я? – цыган опустил глаза. Граф хмуро усмехнулся:

– Телята… Ладно, я сам.

Он быстро пошел к двери. Цыгане, переглянувшись, тронулись за ним. Послышались тихие голоса. Белка, которой не было видно то, что происходило в коридоре, изо всех сил тянула шею, но так и не смогла ничего разглядеть. Не вытерпев, она встала, на цыпочках подкралась к порогу… и шлепнулась на пол, сбитая с ног ворвавшимися в комнату цыганами. Они вбежали скопом, все вчетвером, и на их лицах было такое смятение, что Белка сразу же решила: «Король!»

– Вовка, мы здесь! – завопила она. Но вместо Короля в комнату вошла старуха-цыганка в длинной зеленой кофте и плотно повязанном, несмотря на жару, бахромчатом платке. Черные, с проседью косы спускались на грудь, путаясь со связкой золотых цепочек. Вжавшись в угол, Белка смотрела на нее во все глаза. Это была мать Графа, старая Стеха.

– Т…явэс бахталы, бибийо… – прошептала она. Стеха пристально посмотрела на нее. Подошла ближе. – Это ты – сестра Короля? Ты цыганка?

– Аи… Аи… Мэ – романы чай [42]. Я Славки Рогожина жена, это – мои дети… – Белка взяла морщинистую, коричневую руку Стехи с огромным золотым перстнем, прижала ее к губам. За ней подошли Симка и Яшка. Старуха спокойно позволила им поцеловать свою руку.

– Почему вы здесь?

– Твой сын привез нас сюда, – пробормотала Белка. Закрыла лицо ладонями, тихо заплакала. Стеха подошла к Графу. Тот смотрел в пол. Цыгане, как статуи, замерли у дверей.

– Да что мне было делать?! – вдруг взорвался Граф. – Что было делать, скажи?! Король, этот гаджо, в нашем доме был! Что они там сделали, ты сама видела!

– Да, я видела, – подтвердила старуха. – А ты – нет. Где ты был, когда гаджэ пришли в твой дом? Чем ты занимался?

– Делами! – заорал Граф, стукнув кулаком по стене так, что посыпалась штукатурка. – Делами я занимался! И сейчас, что могу, делаю!

Старуха молчала.

– Я Короля из-под земли достану, вытащу, собственные кишки жрать заставлю, клянусь! Вот этих бы я не тронул! Но Король бы пришел за сестрой, он уже завтра здесь был бы! А может, и сегодня! И зачем ты в дела мужчин лезешь? Я знаю, что я делаю, я хозяин в семье! Зачем ты здесь, кто тебя звал?!

Короткий звонкий удар. Белка испуганно открыла глаза. Стеха вытирала ладонь о кофту, ее лицо оставалось бесстрастным. Граф стоял со стиснутыми кулаками, зажмурив глаза. Губы его дрожали. Белка поспешно отвернулась. И вздрогнула, когда старая Стеха легонько толкнула ее в плечо:

– Ступайте.

Выскочив из подъезда, Белка помчалась по тротуару. Сзади раздался пронзительный автомобильный гудок, и она, перепугавшись, припустила сильней. Бежать с детьми было тяжело, близняшки уже ревмя ревели, а отставшая Симка что-то кричала во все горло. На бегу Белка прислушалась:

– Белка! Эй, Белка! Стой!

Она замедлила шаг. Тут же у края тротуара остановилась белая «Тойота». Из нее выскочила Лялька:

– Бе-е-елка!

– Девочка! Девочка моя… – Белка упала на колени, крепко обхватила Ляльку, погладила жесткие, спутанные кудряшки. – Откуда ты, господи? Живая… Слава богу – живая…

– А что ей сделается? – из «Тойоты» вышла Мария. – Вы-то как? Все целы?

– Маша! – Белка кинулась ей на шею. Мария обняла ее. По ее лицу пробежала легкая судорога.

– Ничего, девочка, ничего. Теперь все. Давай-ка отвезу я вас. Смотри – темнеет, Славка беспокоиться будет. Не забыла, что вам еще в ресторан идти?

Машина летела по темнеющему городу. Мимо проносились фонари, яркие огни реклам. Воздух густел, обещая очередную грозу. Лялька заснула в углу сиденья. Белка, Симка, Яшка, близнецы тараторили хором, взахлеб рассказывая Марии о произошедшем.

– …и ка-а-ак даст Графу по морде! – восхищенно закончила Белка. – Прямо звон пошел, а он даже слова не сказал! Вот молодец Стеха! Муж помер, так она всю семью в узде держит!

– Да, она всегда такая была, – подтвердила Мария. – Мне она больше их всех нравилась.

– Как же ты туда поехала? – помолчав, тихо спросила Белка.

– Так и поехала, – не отводя взгляда от дороги, пожала плечами Мария. – И хватит об этом. Обошлось – и слава богу. Уж вас-то он точно не тронет больше.

– А тебя? Не боишься?

Мария не ответила. Белка осторожно предложила:

– Давай расскажем Славке? Ты же ему сестра, поживешь пока с нами, а там…

– Задушу, если скажешь ему.

«Тойота» остановилась на Таганке. Мария вышла первая, закурила. Следом, путаясь в юбке, выбралась Белка, высыпались дети. Со стороны Новоспасского монастыря доносился слабый колокольный звон.

– Пожалуйста, пойдем к нам, – еще раз рискнула предложить Белка. – Граф же теперь убьет тебя.

– Ай… – Мария затянулась, облако дыма заслонило ее лицо. – Раз до сих пор не убил, то и теперь не будет. Избить может, а убить – никогда.

– Любит тебя, что ли, да? – драматическим шепотом спросила Белка.

– Да пошел он… «Любит»… – Мария выбросила сигарету, мрачно посмотрела на Белку. – Представляешь, чего теперь он натворить может? Понимаешь, что Короля найти нужно?!

– Но где же я его найду, дэвлалэ?.. – простонала, хватаясь за голову, Белка. Мария молчала. Ее пальцы машинально выбивали чечеточный ритм на крыле «Тойоты».

* * *

Москву заливало дождем. После недавней жары резко наступило похолодание, в макушках деревьев заметался пронизывающий северный ветер, по небу побежали облака. К вечеру они сгустились, превратились в тяжелые тучи, и на город хлынул ливень.

По стеклу «девятки» бежала вода. Король следил за извилистыми путями капель. Дождь мягко постукивал по крыше машины, и от этих монотонных звуков ему хотелось спать. Вместо этого, однако, приходилось выслушивать малоободряющий доклад Лягушонка:

– Ну, значит, были мы вчера у его бабы. Не знает она ни хрена. Ревет, все с себя сымает, вопит, чтоб не палили, а остальное – ради бога, только не все сразу… и все. Конечно, что он – всякой курве докладаться будет? Он им даже не говорит, когда снова придет. Что теперь делать – ума не приложу.

Король молчал, хотя имел все основания, чтобы повторить за Зямкой последнюю фразу. Говорить не хотелось. С самого утра болела голова. Вдобавок раззуделось под курткой уже начавшее подживать плечо – все шло кое-как в этот серый день.

С ночи, когда застрелили Голубя, прошло уже две недели. Лягушонок не терял времени даром: Король и сам не ожидал от «конопатой блохи» такой прыти. Зямкины люди шерстили вокзалы, крутились в ресторанах, проводили целые ночи на дискотеках «Коррида» и «Латинос», вели переговоры с проститутками и их сутенерами, распугали всех цыган на барахолках и рынках – бесполезно. Все твердили одно: Граф или вовсе не появлялся, или заходил неделю-две назад. Товар тоже словно провалился сквозь землю, хотя за две недели за границу не выпустили ни одной цыганки. Король понимал, что последний путь крайне ненадежен: мало ли способов перебраться через кордон, минуя все заставы и таможни – сам занимался этим в свое время… Может статься, что ни Графа, ни товара давно уже нет в Москве. Лягушонок явно подумывал о том же, потому что азарт его понемногу угасал:

«По сухому пузу мыло возим… Время когти рвать, Король».

Дождь прекратился. Король придавил в пепельнице недокуренную сигарету, вышел из машины на мокрый тротуар. Лягушонок высунулся в окно.

– Тебе пару ребят не дать в охрану? – озабоченно предложил он. – Ходишь по Москве как прынц датский, а кругом бандиты.

– Обойдусь. Едь лучше… – Король не договорил: со стороны Тверской донеслись отчаянные гудки и визг тормозов. Он обернулся. Через улицу, размахивая зонтиком, бесстрашно мчалась на красный свет Роза Метелина.

– Коро-оль! Эй! Князь мой алмазный!

– Ты что здесь делаешь? – удивился он. Розы он не видел со дня перестрелки: она не появлялась в ресторане. Король заезжал на Абельмановку, но там оказался только Петро, позабывший все слова, кроме матерных, и было очевидно, что он действительно ничего не знает.

– Что-то тебя на работе не видно. Забросила пляски?

– Иду себе по делам, вдруг вижу – ты! – вскочив на тротуар, радостно оповестила Роза. – Какие пляски, миленький? Разве должна такая красавица работать? Ну, слава богу, что искать тебя не придется! У меня ведь к тебе дело, знаешь какое?

– Граф послал? – уточнил Король, и со скуластого лица Розы пропала улыбка. Потупившись, она затеребила в пальцах белый полиэтиленовый пакет. Глядя на нее, Король чувствовал, что закипает. Взять бы эту профурсетку сейчас, отвезти в тот старый дом, где убили Ганку, и пустить под всю Зямкину кодлу… Сдала бы своего Графа через два часа со всеми потрохами. Если бы не Белаш!..

– Вот. Просили передать, как тебя увижу.

– Что это?

– Не бойся, не бомба. – Роза сунула Королю пакет. Искоса взглянула на него. – Слушай, брильянтовый, зачем ты все это делаешь? Думаешь, получится что-нибудь? Смерти своей ищешь, да? Уезжай лучше. Я правду говорю, Граф не хочет убивать, он хочет, чтоб ты уехал – и все…

– Дура. – Король незаметно взвесил в руке пакет. Бомбы там в самом деле быть не могло: он был легким, почти невесомым. – Уеду, когда Графа твоего шлепну.

– Дай бог нашему теляти волка поймати! – на всю улицу расхохоталась Роза и, повернувшись на каблуках, побежала к метро. Стоя у машины, Король провожал глазами ее зеленый с красными цветами зонтик. Рядом неслышно возник Лягушонок.

– Чего ты встал, как поц? – плечо неожиданно стрельнуло, и Король не сдержал раздражения в голосе: – Давай за ней. Она на Графа выведет.

– Или нет! – обиделся Зямка. – Мои уже у ней на хвосте.

– И ты езжай. – Король чувствовал, что не стоит открывать «подарок» Розы при Лягушонке. – Выйдете на Графа – дуй за мной. И смотри – он живой нужен. Розку не трогать, цыган, если будут – тоже. Не забудь.

– Не впервой под венец, – проворчал Зямка, залезая в «девятку». Оставшись один, Король перешел на безлюдный, покрытый лужами Тверской бульвар и там, присев на одну из скамеек, открыл сумку.

Он ждал чего угодно – но не этого. Дрогнули руки, пакет выскользнул из разжавшихся пальцев, накренился под порывом ветра. На темный от дождя асфальт вывалился жгут рыжих волос, слипшихся от засохшей крови. Не сводя с них глаз, Король ощупал пакет. Из него выпал маленький квадратик – фотография, сделанная на «Полароиде». Бледное лицо Марго с закрытыми глазами и струйкой крови в углу рта. Под фотографией чернела подпись. Король не сразу смог ее прочесть: неграмотные каракули плясали перед глазами. «Ни забуть, пазави на паминки. Граф».

Король не знал, сколько времени, сгорбившись и закрыв глаза, просидел на мокрой скамейке. То и дело он пытался закурить, но пальцы дрожали, сигареты ломались и гасли, крошка табака, осыпаясь на тротуар, кружилась в черной воде. Небо над городом потемнело, на Тверской зажглись голубые фонари. Дождь то стихал, то начинался снова, и Король машинально вытирал с лица холодные капли. Когда раскрошилась в труху последняя сигарета, он уронил на асфальт пустую пачку, поднялся и пошел прочь.

Выйдя на Тверскую, он взмахнул рукой. Первая же машина замедлила ход. Подойдя, Король открыл дверцу и только сейчас вспомнил, что не знает, куда ему ехать.

– Куда везти, уважаемый? – протяжно зевнуло сидевшее за рулем лицо кавказской национальности. – Долго не думай, дождь идет…

Король медлил лишь несколько секунд.

– Отвези в Спиридоньевский.

Ехали молча. Кавказец перестал зевать, изредка удивленно поглядывал на своего пассажира в зеркало, не пытался заговорить, а под конец даже прикрутил головку весело чирикавшего радио. На углу Спиридоньевского Король выбрался из машины и уже свернул во двор, когда вспомнил, что забыл заплатить. Он тут же вернулся, но машины у края тротуара уже не было. На всякий случай Король огляделся. Ночной Спиридоньевский был безлюден. В конце переулка мигало несколько фонарей. Шумел дождь.

Уже на лестнице ему пришло в голову, что в квартире могут быть Белкины родственники. Король решил, что вышвырнет всех к чертовой матери, но темные комнаты были пусты. Он пинком раскатал матрас у батареи и лег навзничь, уткнувшись лицом в пропахшую чужим потом подушку. Вскоре боль в плече унялась и напоминала о себе лишь мягкими толчками, но сон не приходил. Король не думал сейчас о Марго, Графе, о делах. Вспоминал о другом.

…Забрав Нинку из поселка, он не повел ее в коммуналку. В наследство от умершей бабки ему остался маленький дом на Седецкой, который, кажется, понравился Нинке. Она ходила по нему в длинной юбке и темно-вишневой блузке, оттенявшей ее смуглое лицо индийской принцессы. Король уговорил Нинку не носить дома платка, и она укладывала иссиня-черные, блестящие волосы в низкий узел. Длинная шея, прямая спина, замкнутые, строгие черты… От этого набора шалел даже Таракан – что, впрочем, не мешало ему относиться к Нинке с подозрением: «Не нашей породы. Все равно сбежит». Король отмахивался – с чего ей было бежать?

В глубине души он, конечно, побаивался, полагая, что с женой у него будут те же проблемы, что и с Белкой. Но Нинка больше не ходила ни на привокзальную площадь, ни на Привоз, напрочь, казалось, забыв о своей опасной работе. Он вздохнул с облегчением: вытаскивать из милиции профессиональную карманную воровку было бы, пожалуй, труднее, чем сестренку с ее картами и помадой. Родственники Нинки тоже не появлялись в доме, и Король был уверен, что она, выйдя за него замуж, разругалась со всеми.

Ни с одной женщиной он не мучился так в постели. В их первую ночь Нинка ждала его, сжавшись в комок на кровати – настороженная, с опущенными глазами. Он сел рядом, погасил свет, наугад прикоснулся к ее груди. Она не отстранилась – лишь чуть заметно вздрогнула, и в голову Королю ударил запах полыни, идущий от ее волос. С ним за две секунды произошло то, что в терминологии Зямки Лягушонка обозначалось «с полшестого на двенадцать». Он пришел в себя лишь тогда, когда услышал жалобный писк: «Господи, да долго еще?..» Это было словно ушат холодной воды. Поднявшись, он увидел запрокинутое, искаженное болью лицо Нинки. И слезы в углах зажмуренных глаз.

Она не почувствовала ничего, кроме боли. Более того – была уверена, что он, пытаясь доставить ей удовольствие, попросту издевается. Когда Король, растерянный и изрядно смущенный, попытался объясниться, она взорвалась: «Что ты врешь! Это быстро бывает! Больше минуты не терпишь!» – и разрыдалась в голос, уронив растрепанную голову на колени. Он молчал. В голове был полный винегрет.

После недели бесславных боев в супружеской постели Король наконец начал догадываться. Нинке и в голову не приходило, что ей тоже может быть хорошо. Она была приучена не отказывать мужчине, покорно выполняла все, о чем он просил ее, но Король видел, каких мучений ей это стоит. Единственное, что могло доставить ей радость – быстрота процесса. Ему трудно было сдержать свое недовольство; Нинка, замечая это, поражалась: «Тебе мало?!» Он пробовал объяснить, что дело совсем не в этом, – она сердилась, недоумевала: «Тебе плохо было? Нет? Ну, и не морочь мне голову! Еще хочешь – так и скажи!» Ну, как было с ней разговаривать?

В конце концов он не выдержал и пошел к Марго. Впору было умереть от стыда, но с кем еще он мог обсудить подобные вещи? К счастью, старая подруга проявила понимание и сочувствие.

«То есть совсем как бревно? А как ты делал? Что значит, „как мне“?! Она рядом со мной – треска мороженая! И, между прочим, не ты мне, а я тебе все время делала! Ну, вот что – давай учиться».

Последовала ночь ликбеза, плавно перешедшая в день, и несколько раз Король ловил себя на грешной мысли: стоит ли искать от добра добра?.. Марго, видимо, догадалась об этих умозаключениях, потому что к вечеру все же выставила его:

«Все, дальше сам. Ученого учить – только портить. Не забудь, самое главное – медленно и по чуть-чуть».

Эти «медленно и по чуть-чуть» были для него сущим наказанием. Какое, к черту, могло быть «по чуть-чуть», когда от волос Нинки пахло полынью, смуглая грудь с твердыми сосками наполняла его ладони, а от ее запрокинутого подбородка и колотящейся на шее жилки просто темнело в глазах? Но он старался как мог, бережно приучал ее к самым простым ласкам, не спешил, пытался даже показать, как надо правильно целоваться… Ничего не помогало. Нинка возмущалась до слез: «Ты смеешься?! Сколько можно? Я спать хочу!» Он терпел это все лишь потому, что видел: она не притворяется. И готов был убить ее первого мужа и всех цыган вместе с ним – ведь это они так воспитали ее.

Нинка никогда не разговаривала с ним. Могла безмолвствовать неделями: молча подавала на стол, молча убирала в доме, молча ложилась с ним в постель и бесшумно, как зверек, засыпала после. Король пробовал расспрашивать ее сам, но Нинку это повергало в глубокую озадаченность:

«Что делала? На Привозе была, стирала… Щи вот сварила. Кого видела? Да никого… Что купила? Тебе надо – сколько денег потратила, что ли?»

Это было то же самое, что и в постели: Нинка искренне не понимала, чего он от нее хочет. На ее взгляд, беседовать им было не о чем. В конце концов Королю это надоело, и он снова оказался у Марго. «Черт знает что». Прокомментировав таким образом ситуацию, Марго оставила его на всю ночь.

Домой Король пришел утром. Голова еще кружилась, никаких объяснений заготовлено не было, и в глубине души он надеялся – хоть теперь-то раскричится, заплачет, навешает по морде… Ничего подобного. Нинка спала как сурок. Король разделся. Сел рядом. Она шевельнулась, не открывая глаз, пробормотала:

«Есть хочешь?»

«Хочу».

«Щи в холодильнике… Сейчас встану». – Пробормотав эти слова, Нинка снова заснула.

В Парубанках, у своих, она все же бывала. Всегда случались какие-то свадьбы, смотрины, крестины, не явиться на которые было бы кровным оскорблением для родни. В такие дни Нинка была злее черта. С утра молча готовила на кухне еду на три-четыре дня, достирывала, доглаживала, терла тряпкой полы. Потом выбиралось лучшее платье: что-нибудь длинное, с глухим воротом, расшитое бисером или блестками. На голову вязался платок, а в заключение туалета Нинка надевала все золото, которое Король дарил ей – в шесть рядов. На взгляд Короля, это было просто кошмаром, но от комментариев он воздерживался.

Позже Белка объяснила ему – со всей жестокостью тринадцатилетнего существа:

«Над ней же смеются все. И сестры, и тетки… Муж ее бросил, а ты подобрал. Она бы за тебя ни за что не пошла, если б цыган нашелся».

Однажды сестренка показала ему на Привозе первого Нинкиного мужа: маленький юркий парень вертелся в торговых рядах. Увидев Короля, он мгновенно скрылся в толпе: перед Володькой мелькнула лишь настороженная мордочка с бусинками глаз. Понять, в чем этот моллюск оказался лучше его, Король так и не смог.

Нинка возвращалась онемевшая, с черным лицом. Скрывалась на кухне, плакала там, заглушала всхлипывания грохотом посуды. Король не лез к ней, зная – без толку.

Кого-нибудь другого, может, и устраивало бы все это. Тот же Таракан искренне недоумевал:

«Да чего ты – с жиру бесишься? Молчит – и слава богу! Меня вон Лариска вчера чайником треснула железным – гляди, какой рог вырос! Обещал, видите ли, в десять, пришел в полчетвертого… Крик подняла – весь квартал проснулся. С утра к матери уехала. Ну, чего хорошего? А я, между прочим, дела делал!»

«Это у тети Кати-то?..»

«У тети Кати – это потом! На пять минут всего заскочил! Да Лариска не знает… Хм-м… Голову бы сняла!»

Король молчал. Сам он в последнее время вообще не старался спрятать концы в воду, но даже его перепачканные губной помадой трусы не производили на Нинку никакого впечатления. Иногда, вваливаясь в дом на рассвете, пьяный, воняющий духами всех девочек из заведения тети Кати, он успевал увидеть на лице жены гримасу отвращения. Но через полсекунды ее уже не было, и следовал сакраментальный вопрос: «Есть хочешь?» Если он был не очень пьян, то сдерживался: буркал «хочу» и шел на кухню.

Но несколько раз он все же срывался. Ногой распахивал дверь, подтаскивал к ней упиравшуюся Нинку:

«Убирайся к чертовой матери! Вали в свой табор вонючий! Там тебе лучше – вот и катись! Ищи себе черножопого!»

«Сволочь! – она вырывалась, забивалась в угол, сверкала оттуда злющими, полными слез глазами. – Куда я пойду? Кому я там нужна? А? А?!»

Наутро все было тихо. Ему, уже пришедшему в себя, стыдно было взглянуть на Нинку, но она снова была такой, как всегда. И извиняться за что-то не имело смысла. Только сейчас он понял – по-другому и быть не могло.

…Пронзительный дверной звонок разрезал тишину квартиры. Полудрема слетела – как не было. Одним прыжком Король сорвался с матраса. В плечо снова ударила боль, «беретта» плотно легла в напрягшуюся ладонь. В окно? На крышу, как в тот раз? Успеет ли? Король шагнул к подоконнику… но звонок вдруг повторился. И не просто повторился, а выдал лихую серию звуков: «Спар-так чем-пи-он…» Король облегченно вздохнул, опустил оружие. Зямка, сукин сын.

За дверью действительно оказался взъерошенный и пыхтевший Лягушонок.

– Гнал, как «МИГ-шестнадцать»! – объявил он. – Поехали!

– Позвонить не мог?

– Уй, из головы вон… Перенервничал! Счас мы нашему Графчику такой боже мой сделаем!..

Внизу дожидались две машины и четверо затянутых в кожаные куртки парней. Взглянув на них, Король вдруг вспомнил, что не говорил Зямке о том, где собирается ночевать.

– Ты откуда здесь взялся?

– Фирма веников не вяжет! – прыгая в машину, ухмыльнулся тот. – Два моих у тебя таки на хвосте зависли.

– Сказано же было…

– Ой, прямо вот я услыхаю, ляжу и умру! А что с меня Одесса сделает, если тебя тут шлепнут? А Монах? А Маргарита Спиридоновна? Поехали уже, Король, время идет…

«Девятка» мчалась по пустым улицам. Зямка игнорировал светофоры, лихо срезал углы на поворотах и докладывал обстановку:

– Розка с Тверской аж в Орехово потащилась. Сошла с метро, словила тачку и – на Запрудную. Выбралась около дома, поднялась в квартиру. К ночи туда целое шобло явилось с Графом вместе. Мы трогать не стали, живьем бы не взяли все равно. Потом цыганье свалило, а он остался с цыпочкой мурзиться. Как будем?

– Пусть товар вернет. Потом делай с ним что хочешь.

– Сделаю, – сквозь зубы пообещал Лягушонок. – Частик в томате… А что Розка тебе утром дала?

Король рассказал, и Зямка замолчал до самой Запрудной. Въехав на улицу, он заложил крутой вираж, сворачивая в подворотню, и резко затормозил. Машину тут же обступили тени, блеснула кожа курток, змеи «молний». С Королем поздоровались тихо, уважительно.

– Надо бы до утра подождать, – предложил Зямка. – Мои дверь пасут, возьмем в подъезде тепленьким.

Это было бы разумнее всего. Но перед глазами еще стояли рыжие кудри Марго и фотография мертвого лица.

– Он может сначала Розку на разведку послать. Пошли.

Дверь квартиры на третьем этаже оказалась обыкновенной, без укреплений и даже без обивки. Взяв у одного из «быков» автомат, Король нажал на кнопку звонка. И держал ее до тех пор, пока сонный голос Графа не спросил из-за двери:

– Какого черта? Кто?

Король сдернул автомат с предохранителя. И пустил очередь по низу двери: по ногам.

– Давайте!

Через четыре секунды дверь полетела с петель, а на пятой темную комнату наполнили пронзительные крики. Кто-то нашел выключатель, вспыхнул свет, и Король увидел Розу. Она стояла на коленях посреди развороченной кровати и вопила:

– Сволочь, гад, гаджо проклятый, со кэрэса? [43] Чтоб тебя менты пристрелили, как собаку бешеную! Чтоб твои дети передохли! Чтоб твою мать чума взяла! Чтоб тебе твоя девка с крокодилом изменила, чтоб твой… почернел и отвалился!!!

Графа в комнате не было. Черным квадратом зияло распахнутое окно. На подоконник вскочил Зямка.

– Ни-и хрена себе, – воскликнул он, взглянув вниз. И, прежде чем Король успел его удержать, прыгнул. «Быки», не теряя времени, громили квартиру: с минуты на минуту соседи могли вызвать милицию. Трещал паркет, переворачивалась мебель, летели перья из подушек. Король стоял у стены, прикрыв глаза и жалея, что не взял с собой сигареты. Он уже понимал, что товара здесь нет. А Роза голосила без умолку, лишь изредка набирая воздуха для новой порции проклятий.

– В окно выброшу, – задумчиво пообещал ей Король.

– Паразит! Дерьмо собачье! – мотая растрепанной головой, она замолотила кулаками по постели. – Все равно его не достанешь! Сдохнешь, кровью умоешься, а не достанешь! Подошвы его вы все не стоите! – в лицо Короля полетела единственная уцелевшая подушка. Он поймал ее, положил на подоконник и бросил Розе ее одежду.

– Брысь отсюда. Сейчас менты приедут. Еще раз увижу – пришью.

Разгромленную квартиру покинули молча, быстро. Расселись по машинам. Из подворотни появился сердитый Лягушонок с расцарапанным лицом.

– Слинял, холера. У него тут, в проулке, тачка стояла, успел. Только зря из-за него в колючки с третьего этажа навернулся. Эх, знать бы, что он в окно сиганет… Целая рота бы ловила!

– Ладно, что уж… Поехали.

Над городом начинало светать. Блеклые лучи полосами легли на асфальт, обозначив на стеклах «девятки» высохшие дождевые разводы. Королю хотелось спать. Он уже начал подремывать, когда вдруг услышал, как в кармане куртки запищал сотовый телефон. С минуту Король ждал, надеясь, что аппарат заткнется сам, но назойливое пищание не смолкало. Шевелиться было лень.

– Чижик… Достань, поговори.

– Щас. – Зямка неловко полез свободной от руля рукой в его карман. – Да где ж он там, зараза… Слушаю.

И тут машину тряхнуло, занесло и выбросило на встречную полосу. Король, чуть не выбивший головой лобовое стекло, едва успел перехватить брошенный Зямкой руль и достать до педали. Пронзительно завизжали тормоза, загудели машины вокруг, проезжавший рядом «Москвич» чудом не врезался в дорожный столб, и шоссе огласилось яростным матом водителя. Король наконец остановил «девятку» и дико уставился на Зямку. А тот сжимал обеими руками телефон и орал во всю мочь:

– Да, слушаю! Да, я! Маргарита Спиридоновна!!! Вы где?!!

* * *

Марго очнулась от бьющих в лицо солнечных лучей. Некоторое время лежала не двигаясь, мучительно соображая: жива или нет? Затем попробовала пошевелиться. Боль пронзила низ живота, и хриплый стон вырвался сам собой. Поднять взбухшие веки удалось не сразу.

Грязные стены комнаты дрожали и расплывались перед глазами. Занавесок не было, яркий свет нестерпимо резал глаза, но, лишь приложив достаточно усилий, Марго удалось отвернуться от него. Произведя в уме несложный подсчет, она убедилась: сегодня третий день, как она здесь.

Цыган было четверо. Они насиловали ее по очереди, залезали каждый день, как кобели на шавку – спокойно, со скукой, лениво переругиваясь. Сначала она пыталась вырываться, кричала, дралась. Потом поняла – бесполезно, только получишь лишний удар в лицо или грудь. Кажется, на ней не осталось ни одного живого места. Морщась, Марго ощупала лицо, провела языком по зубам и с изумлением убедилась, что все они целы. Еще она помнила, что ей отрезали волосы. Потом зачем-то сфотографировали. А может, это был просто солнечный блик на стекле – теперь уже не вспомнить… Но цыгане не убили ее – и Марго понимала, что это связано с Королем. Может быть, ее хотят использовать как приманку? Может, уже сейчас, в эту минуту они что-то требуют от Володьки в обмен на ее жизнь? Может, он уже успел согласиться? А может, его… Марго вздрогнула. С усилием подняла голову, прислушалась.

Цыгане были в сборе: за стеной слышался звон стаканов, смех, голоса. Говорили по-цыгански, и лишь изредка в непонятной для Марго речи проскальзывали русские слова. Внезапно произнесенное «Король» снова бросило ее в дрожь. С трудом усевшись, Марго попыталась собраться с мыслями. Надо было срочно что-то придумывать. Еще день-два такого курорта – и она попросту отдаст концы. Но что делать? Что?

Можно взять табуретку, пристроиться за дверью и первого же, кто войдет, по рогам. А потом прыгнуть в окно, плевать, что второй этаж, – и бежать во все ноги. До шоссе совсем близко – пока хватятся, пока кинутся догонять… План показался удачным, и Марго, держась за стену, бодро начала подниматься на ноги. Живот тут же скрутило болью, шепотом матерясь, Марго ухватилась за подоконник.

Дряхлые деревянные створки окна едва держались; Марго без усилия распахнула их. Внизу, у ограды, стояла серая «БМВ», на которой ее привезли сюда. Вдали сквозь заросли олив просвечивала серая полоса шоссе. Рядом с окном по растрескавшейся стене вился дикий виноград. Высунувшись как можно дальше, Марго подергала его. Кажется, крепко…

За стеной затрещал телефонный звонок, и Марго, испугавшись, отскочила от окна. Кто-то из цыган, прикрикнув на остальных, снял трубку. Через минуту разговор, состоящий всего из нескольких отрывистых фраз, был закончен. За дверью послышались приближающиеся шаги. Не раздумывая, Марго упала на пол и постаралась принять ту же позу, в которой очнулась. Скрипнула дверь. Кто-то вошел и остановился рядом с ней.

– Здравствуй, красавица. Хочешь меня?

Только бы не шевельнуться, не вздохнуть… Притвориться, что так и не пришла в себя – может, хоть еще на час оставят в покое… Марго задержала дыхание. Цыган, помедлив, снова окликнул ее. Не дождавшись ответа, поддел Марго ботинком под бок, перевернул. От боли она вздрогнула, и на спине выступил холодный пот: заметил?.. К счастью, на лицо упала уцелевшая прядь волос.

– Э, ты что? Умерла, что ли?

Стало темно: цыган наклонился. Зажмурившись, Марго отчаянно молилась: «Господи, пронеси… Помоги, господи, миленький, хоть раз в жизни, чтоб ты сдох, помоги… Господи, завяжу с блядством, ни одного клиента больше, брошу бардак, в монашки уйду – помоги…»

Господи купился и помог. По векам снова ударил белый свет, хлопнула дверь: цыган вышел из комнаты. За стеной послышались встревоженные голоса. Цыгане явно решали, как быть. Сейчас войдут все вместе, начнут трясти, увидят, что она жива… Марго колотило, как в лихорадке, пот градом бежал по спине. В двери со скрежетом повернулся замок, и она, сдавленно вскрикнув, уткнулась лицом в доски пола. Но никто не вошел, и через минуту Марго поняла: ее просто заперли. По лестнице простучали торопливые шаги. Под окном заворчал двигатель. И – тишина.

Забыв о боли, Марго вскочила на ноги, кинулась к двери, задергала ручку. Но замок был отличным, и вскоре Марго убедилась, что борьба с ним бессмысленна. Тогда она бросилась к подоконнику. Серой «БМВ» внизу уже не было. Цыгане сбежали, заперев ее в пустом доме. Что ж… Свернуть шею, падая со второго этажа, все-таки лучше, чем умереть от голода. Марго села на подоконник, перебросила через него одну ногу, другую. Ухватилась за упругую, толстую, как веревка, плеть винограда и, закрыв глаза, скользнула вниз.

От нестерпимой боли прервалось дыхание. В какой-то момент Марго чуть было не разжала рук – будь что будет, сил нет терпеть такое… Но в ту минуту, когда она уже была готова упасть, ноги коснулись сухой, теплой земли. Спустилась! Откуда только взялись силы? Не взглянув наверх, Марго помчалась к дороге. Вскоре она стояла босиком на раскаленном от жары шоссе.

Вдали показалась машина. Махать руками было больно, и Марго, недолго думая, выбежала прямо под колеса. Раздался визг тормозов, водитель, ругаясь, выскочил на дорогу, но, увидев Марго, испуганно осекся. Она мельком успела подумать: хорошо, что здесь Греция, а не Россия. Там хоть полдня голосуй в таком виде – никто не тормознет…

– Пожалуйста, быстрее! В город! – хрипло попросила она по-гречески, чувствуя, что сознание снова уходит. Темноглазый парень едва успел подхватить ее.

Марго пришла в себя от подсунутого под нос нашатыря. Краем глаза увидела свое лицо в боковом зеркале. Боже праведный… Синяки, сплошные синяки и ссадины, и кровь в углах рта… А грудь? А живот? Сообразив, что рядом с ней мужчина, Марго попыталась кое-как запахнуться остатками юбки. Но движения причиняли боль, и в конце концов она со стоном откинулась на спинку сиденья. Черноглазый парень смотрел на нее с ужасом.

– В полицию? – только и спросил он.

– В отель «Афродита». Там деньги, я заплачу…

– Вам лучше не разговаривать.

Он был прав. Закрыв глаза, Марго попыталась расслабиться. Этого делать не стоило: парень тут же начал действовать по своему усмотрению. Едва въехав в Афины, он свернул с главной улицы в какой-то переулок.

– «Афродита» дальше! – всполошилась Марго.

– Я знаю. Здесь больница.

Несколько минут Марго слезно молила его не валять дурака и поскорее отвезти ее в отель. Но водитель лишь вертел курчавой головой и хмурился: «Я знаю, что делаю». Эта фраза неожиданно напомнила ей Короля. Марго ударила кулаком в лобовое стекло и завопила в голос:

– У меня самолет! Я в Москву улетаю! Вези, сволочь, в отель! – она осеклась, сообразив, что кричит по-русски. Прежде чем она сумела найти подходящий оборот на греческом, парень замедлил ход у белого здания больницы.

Как только машина остановилась, Марго выскочила на улицу. Бросилась было бежать, но водитель тут же догнал ее, схватил за плечи и повернул к себе:

– Послушайте… Послушайте, можно договориться… – Он смотрел в упор блестящими, как маслины, глазами. – Вам срочно надо лететь? Вас ждут? Вы впутались в плохую историю?

– Да-а-а!!! – заорала Марго так, что из соседней машины выглянула испуганная медсестра. – Срочно! Пустишь ты меня, босяк, или нет?!

– Послушайте, сделаем так… – на секунду парень задумался. – Так… Вы сейчас идете в больницу, а я звоню в аэропорт и заказываю вам билет в Москву. Потом мы едем в ваш отель, если хотите. Я отвезу вас на самолет. Меня зовут Никос Аргириди. Пожалуйста! Вам нельзя сейчас быть одной! Я прошу вас! Пожалуйста!

Он еще просил!.. Марго устало прислонилась к дверце машины. Даже спорить с этим идиотом ей было трудно: последние силы оставили ее. Никос догадался об этом и подхватил женщину на руки. Марго оставалось лишь положить голову ему на плечо и отключиться.

В больнице вокруг нее засуетились люди. Марго бога благодарила за то, что в свое время не поленилась выучить греческий и поэтому сейчас вполне связно смогла объяснить столпившимся вокруг нее, что, если они вызовут полицию, она тут же выбросится в окно и убежит. Ее успокоили: «Как будет угодно». Откудо-то сразу появились бинты, пластырь, обезболивающее. Увидев шприц, Марго снова заволновалась:

«Только чтобы не заснуть! У меня самолет…»

«Это новокаин, не беспокойтесь».

Никос в самом деле управился очень быстро и ждал ее в холле больницы. После всех процедур Марго чувствовала себя вполне прилично. Поэтому сумела спуститься в машину без его помощи, хотя парень и твердил, что его это ничуть не затруднит. Через десять минут они были в отеле «Афродита», где Марго наспех переоделась и покидала в сумку самое необходимое, а через час уже вбегали в здание аэропорта.

Никос проводил Марго до самой будки таможни. Марго попыталась сунуть ему сотню долларов, но он торжественным жестом отверг бумажку:

– Не стоит. Лучше берегите себя.

– На фиг теперь… – с горечью спросила Марго по-русски. Но Никос понял и ободряюще махнул рукой.

– Вы такая красавица! Это, – он побоялся дотронуться до ее лица и просто поднес к нему руку, – скоро пройдет, в больнице мне так сказали… Просто будьте осторожнее. В Москве у вас друг?

Она машинально кивнула. Никос усмехнулся – с неожиданным презрением.

– Передайте ему от меня, что он – дерьмо. Отпускать вас одну…

– Передам. – Марго трудно было поцеловать его разбитыми губами, но она все же сделала это. И, не оглядываясь, пошла к паспортному контролю. Еще предстояло убедить пограничников, что она и красотка на фотографии паспорта – одно и то же лицо.

* * *

– Так что дерьмо ты, душа моя, – закончила Марго. Крыть было нечем, и Король молчал. Они сидели в полупустом ресторане аэропорта Внуково, куда Зямка понесся, как истребитель, сразу же после телефонного звонка. Марго ждала их в темном углу, сидя за столиком и отгородившись газетой. Король был готов к самому худшему – и все же не сразу узнал свою женщину в странном существе, нацепившем на себя солнечные очки в пол-лица, огромный китайский платок и пляжную, украшенную незабудками шляпу, из-под которой беспорядочно выбивались рыжие вихры. В первые секунды Владимир даже не знал, что сказать, и стоял дурак дураком, глядя в ее темные очки, за которыми не было видно глаз. Спас Лягушонок: мальчишка подпрыгнул на месте, грянул на весь ресторан «ура» и полез к Марго целоваться. Сейчас Зямка сидел поодаль, тянул из банки пиво и с отсутствующим видом изучал зад толстой негритянки, выбирающей сигареты у киоска. Можно было подумать, что он ничего не слышит и не видит.

– Обчекрыжили, как овцу, – хрипло сообщила Марго, стягивая странное сооружение с головы. – На Олега Попова стала похожа. Ну и ладно… все равно бы сама ни в жисть не подстриглась. Как думаешь, мне модельная укладка пойдет?

Король смотрел на подружку и не мог понять: как она еще умудряется шутить? Вся в бинтах и пластыре, морщится от каждого слова, на разбитых губах запеклась кровь. Бедняжка уже два раза роняла сигарету – а туда же… Чувство неловкости не пропадало. Да, слава богу, что жива. Да, правильно сделала, что прилетела… но куда прикажете ее теперь девать? В Спиридоньевский, где матрасы с подушками валяются на полу? К Монаху? Или к Белке, на пол в ванной?

Марго, казалось, угадала его мысли. Надела шляпу и указала незажженной сигаретой на черное табло расписания.

– Через два часа самолет в Одессу, – сказала будничным тоном. – Полечу-ка я отсюда.

– Не налеталась? – с нарочитым равнодушием спросил Король.

– А что мне здесь делать? – поинтересовалась она. – У тебя дела… не до меня сейчас. Я просто узнать хотела – живой ты или нет. Больше ничего.

– Позвонить могла бы, если так, – пожал он плечами.

– Я и позвонила – забыл? – усмехнулась Марго. – Вас сюда никто не звал, между прочим. Чего примчались-то?

– Это Зямка. Он меня в последнее время не спрашивает. – Король отчетливо понимал, что отпускать ее в Одессу нельзя. Но этот обмен колкостями, который был сейчас совершенно не к месту, начал его раздражать. Разве мало ему того, что делается? Мало Ганки, Таракана, Гришки Голубя? Болит плечо, хочется спать, что делать – неизвестно… Изволь еще возиться с бабой!

– Ладно, лети. Будешь на месте – звони.

– На самолет хотя бы посадишь?

– Посажу, – глядя в сторону, пообещал Король. Но неожиданно взвился Зямка, про которого он совсем забыл.

– А вот хрена лысого! Король! Я, конечно, извиняюсь! – малый воинственным жестом сдвинул бейсболку на затылок. – Только никто в Одессу не полетит! Маргарита Спиридоновна, я вас умоляю! У меня четыре хаты есть, выбирайте. Девок вышвырну, охрану дам! Король, ее же там возьмут сразу! Так дела не делают!

– Ты меня еще поучи, – холодно процедил Владимир, и Зямка, спохватившись, умолк. На них уже оборачивались от стойки бара. Нужно было что-то решать.

– Ладно. Правда, мать, лучше тебе остаться. Мало ли что…

– Ну, как знаешь, – без особого восторга согласилась Марго.

Зямка продолжал нахально действовать по собственному плану и, никого не спрашивая, погнал «девятку» на Новослободскую, в частную больницу, где работала его очередная подружка. По мнению Марго, это было совершенно излишним после осмотра в афинской клинике. Но Лягушонок патриотически заявил: «Что греку нормально, то русскому – смерть» и потребовал полного медицинского обследования. На Короля он при этом старался не смотреть.

В Спиридоньевский приехали уже под вечер, когда весь дом был залит рыжим закатным светом. Возле подъезда было тихо, посторонних машин не наблюдалось. Однако для порядка Зямка все же запустил внутрь своих «мальчиков». Когда они вернулись, важно кивнул:

– Можно заносить.

«Заносить» себя Марго не дала и отважно поднялась на третий этаж сама, не пожелав даже опереться на руку Короля. Владимир намеревался еще сказать пару слов Лягушонку – с глазу на глаз, но Зямка смылся, не дожидаясь неприятностей: только бейсболка метнулась вниз по лестнице. У подъезда остались бдить четверо «быков».

Стоя посреди комнаты, Марго изучала обстановку. Король следил за ней от дверей, одновременно пытаясь вспомнить – не слишком ли загажено все на кухне и в ванной. Вчера он даже не потрудился заглянуть туда. В комнате тоже было не лучше – валики свернутых тюфяков у стены, веревка, протянутая к батарее, болтающиеся на ней пестрые тряпки. У окна – раскатанный матрас и смятая подушка, с которых он сорвался среди ночи.

– Даже кровати нет? – недоумевающе осмотрелась Марго. Подошла к иконам в углу, заглянула за них и вытащила из-за Богородицы сверток твердых, потемневших бинтов.

– Это что такое?

– Цыгане… – начал было он и умолк. Марго подошла к Владимиру с бинтами в руках:

– Тебя что – подбили?

– Есть малость.

– Не покажешь?

Король замотал головой.

Разговор был нелепым, как у глухонемых. Присев на матрас у стены, Король следил за тем, как Марго исследует холодильник («Частик»… «Сайра»… «Сгущенка»… Этим ты здесь харчился?!»), как заходит в ванную и тут же вылетает оттуда («Не тараканы, а лошади! Хоть бы дуста налил!»), как роется в шкафу («Хоть что-нибудь чистое есть?»). К изумлению Короля, на Белкиных полках обнаружились какие-то простыни и наволочки, и Марго занялась сменой белья.

Потом она ушла в прихожую – звонить Петросу в Афины. Она говорила долго, но Король не мог ничего понять: беседа шла по-гречески. Судя по интонации, Марго оправдывалась. Почему-то именно это было особенно неприятно Королю.

– Что ты ему говорила? – небрежно поинтересовался он, когда Марго вернулась.

– Как положено – дела, работа, срочно вызвали… Врала, как кобыла сивая. – Вздохнув, Марго попыталась сесть рядом с ним. Получилось неловко, она охнула от боли. Король встал, положил ей за спину подушку, еще одну подсунул под руку.

– Знаешь что… – Марго закрыла глаза. – Наверно, я все-таки к нему поеду. Что скажешь?

Он, в общем-то, ждал этого. И все же не сразу нашелся что ответить.

– С чего бы это… вдруг?

– Вдруг? Два года уже… – Обхватив руками колени, Марго смотрела в окно. Король разглядывал трещину на обоях, молчал. За окном снова начался дождь, глухо забарабанил по листьям тополей.

– Ты, конечно, извини, что я к тебе принеслась. В голову ударило – решила, что тебя… Ты ведь мне не звонил? – она спросила полуутвердительно, и Короля задела эта уверенность. Тем более что она была права.

– Звонил в отель один раз. Тебя не было.

– Ладно арапа править… Зямка звонил два раза – это было. Ты на него не рычи завтра. – Марго вдруг хмыкнула. – Если б не мальчик – сейчас бы в Одессу-маму финдибобером летела… Ну, кто ты после этого?

– Лезет не в свои дела… – пробурчал Король. – По-моему, он на тебя запал.

– Свихнулся? Я ему в бабушки гожусь. Ты хоть помнишь, сколько мне лет?

– Н-ну… Тридцать есть?

– Если бы… – вздохнула Марго. – Тридцать два. Я тебя на три года моложе – забыл?

Король не ответил. В комнате стало совсем темно. Вставать и зажигать лампу не хотелось.

– Если разрешишь – я здесь еще побуду. Пока эта каша с цыганами не кончится. Когда буду знать, что с тобой все в порядке, – тогда полечу. Идет?

– Замуж выйдешь за него? – зачем-то уточнил Король.

– Он по-другому не хочет. – Марго на минуту задумалась. Фыркнула. – Маргарита Ставропуло – кошмар… Канделаки все-таки лучше было.

– Ничего, тоже прилично. – Король старался, чтобы голос звучал ровно. – Зря только тянула столько времени.

– Да, – хрипло cогласилась она. – Ну – договорились, значит.

– Договорились. – Владимир встал и пошел на кухню.

Там тоже было темно. Король сел на подоконник, прислонился лбом к холодному стеклу. Из открытой форточки тянуло сквозняком, клочья отставших обоев мерно шевелились под его порывами. На плите стояла сковородка. Сам не зная зачем, Король снял крышку, уставился на белые кругляшки картошки. Откуда она здесь взялась? За батарею была заткнута пачка сигарет «Прима» – он такие никогда не курил. Кто-то был, может быть, Белка… Чужой дом, чужая квартира. Тараканы в ванной, подушки на полу. Марго в соседней комнате. В этих черных очках, которые она так и не дала снять. Что же эти сволочи сделали с ее лицом? Она даже не плачет. Никогда не плакала. Если, конечно, не считать того раза… Король закрыл глаза, вспоминая зал суда, зареванную рыжую девчонку в старушечьем платке: «Володька, Володенька… Да куда же ж ты от мине-е-е…» Он неловко закрыл сковородку и вышел из кухни.

Марго сидела в той же позе, в какой Король оставил ее. Обхватив колени руками, глядела в окно. Он сел рядом на матрас – она не повернула головы.

– Мать, прости меня.

– Ты слова такие знаешь? – помолчав, удивилась она. – Да черт с тобой. Знала, с кем связалась.

– Никуда не поедешь. Ни в какие Афины. – С минуту он следил за тем, как по стеклу бегут капли дождя. – Кстати… Знаешь, что я тогда у тети Кати делал? Ну, когда из Бадахшана прилетели?

– Нет, не знаю! – вспылила Марго. – Родилась вчера! По морде захотел – щас выпишу!

– Дрых.

– Да иди ты! – Марго даже повернулась. – Что – без понта?..

– Две ночи перед этим не спали. Вырубился как мертвый.

– Ко мне не мог приехать?! И спать до посинения?!!

– Ну… Думал – обидишься.

Тишина. Затем – протяжный вздох:

– Си-и-илы небесные… Видала идиотов, но таких!.. Помоги мне раздеться. Да хоть свет зажги!

Король не послушался. В темноте, наугад расстегнул платье Марго, нащупал крючки лифчика. Не нужно было никакого света – он мог бы с закрытыми глазами проделать все это. Осторожно, стараясь не задеть бинты, Король коснулся губами теплого плеча Марго.

– Отлезь. – Марго отстранила его. – Пока к гинекологу не схожу – даже думать не моги. Неизвестно еще, чем эти гады переболели. – Она повернулась лицом к стене. – Спи давай.

* * *

Король проснулся к концу следующего дня. На стене отпечатались красные солнечные полосы. Из-за стены доносились отчаянные вопли Марго:

– Отойди от двери, блоха конопатая! Дай ему хоть день от тебя отдохнуть! Спит человек – какого хрена тебе надо? Не пущу!!!

Король поспешил одеться и выйти на кухню.

– Чего орешь, мать?

Марго повернулась к нему, не меняя воинственной позы: руки в боки, ноздри раздуты, рыжие вихры дыбом, как у ведьмы, – точь-в– точь торговка с Пересыпи.

– Распустил ты его вконец!

За ее спиной возмущенно подскакивал Зямка:

– Король, ну что такое? Час уже не могу на прием пробиться! Мы работаем или кота за одно место тянем?

– Работаем, – успокоил пацана Король. – Что там у тебя?

– Две цыганки, – исчерпывающе объяснил Зямка. – Внизу в машине сидят. Говорят, что у них базар до тебя. Привести?

– Ну, веди.

Зямка вылетел. Марго, скрестив руки на груди, смерила Короля сердитым взглядом:

– Ты хоть выспался? – угрожающе спросила она. Услышав утвердительное мычание, немного смягчилась:

– Хоть умойся. На гопника похож.

Последовать совету Король не успел. Дверь приоткрылась, и в квартиру скользнуло юное создание в длинной цветастой юбке, широкой кофте с адмиральскими пуговицами и разбитых тапочках, из которых выглядывали грязные пальцы. Живые черные глаза уперлись в Короля.

– Это ты Белкин брат? Будь здоров сто лет!

Он не успел ответить: дверь снова открылась, и в прихожую вплыла старуха необъятных размеров. О том, что за ее спиной находится Лягушонок, Король догадался только по видневшемуся козырьку бейсболки. Двумя энергичными жестами Зямка выразил свой восторг по поводу габаритов тетки, выбрался из-за ее спины и с невинным видом подсел к Марго. Король поздоровался. Бабка ответила царственным кивком, села на хлипкую табуретку у стены и сложила руки на животе. По ее платку, закрученному у висков двумя тугими жгутами, Король догадался, что цыганки – кэлдэрарки.

– Мои ребята их на вокзале нашли, – объяснил Лягушонок. – Говорят, что их Белка послала, а…

– И ничего не послала, никто нас никуда не посылал! – вдруг встряла девчонка. Платка на ней не было, и две короткие косички торчали, как у Пэппи Длинныйчулок. Черноглазую мордашку изрядно портил огромный вороний нос. Такое же украшение наблюдалось на лице старухи: цыганки явно были родственницами.

– Как тебя зовут? – спросил Король девчонку. Ответ превзошел все ожидания:

– Эсмеральда.

Марго, не сдержавшись, прыснула. Девчонка убила ее взглядом и, развернувшись к Королю, взяла дыхание:

– Мы – малоярославецкие, бакрещи [44], на Киевском вокзале гадаем. Может, знаешь, там наших много, всегда там гадали и милиции платим, нас никто не гоняет. Если облава – всегда заранее знаем… Вот, а сегодня приезжают твои люди, и начинают про Графа спрашивать, а мы откуда же знаем, если он – поляко [45]? Мы с ними дел не делаем, у них – свое, у нас – свое, а Граф – это вообще черт… А еще неделю назад ко мне твоя сестра подходит и говорит: «Эсмеральдочка, попросить хочу», а мне что, мне же не жалко, я всегда помогу, мы же цыгане, и мало ли что мне от нее потом надо будет…

Девчонка тараторила вдохновенно. Королю не удавалось вставить в словесную очередь ни слова, и через несколько минут он перестал пытаться. Марго тихо смеялась, стоя у окна; веснушчатая физиономия Лягушонка выражала полную покорность судьбе.

Внезапно до сих пор молчавшая старуха извлекла из складок фартука ярко-красный носовой платок и оглушительно высморкалась. Этот трубный звук произвел неожиданный эффект: девчонка умолкла на полуслове. Бабка строго посмотрела на нее, тщательно сложила платок и продолжила:

– Твоя сестра. Неделю назад. К нам пришла. Она тебя найти не может. Она нам сказала…

– …что ты Графа ищешь и что это он виноват, а не ты, а нам откуда знать, что на самом деле, а? – вновь вступил пулемет. – Мы ей сказали, что если есть что передать, то мы поможем, но только если спрашивать будут, а так – нам неприятности ни к чему, своих хватает…

– Твой человек. Спросил, что знаем. Мы сказали…

– …что все знаем, но только Королю скажем, потому что тебя все цыгане знают, тебя уважают, с тобой Белаш дела делает, а этого рыжего мы в первый раз видим… Он говорит мне: поехали, а я говорю – у нас так не положено, мне этой осенью замуж выходить, мало ли что люди подумать могут, мучайся потом всю жизнь, надо обязательно родственницу с собой брать… Он говорит – хоть весь табор бери, а я говорю – бабушку возьму, а он говорит – нужно тогда трактор вызывать или буксир, а мамми [46] говорит – без буксира доедет, не велика барониха, и поехали мы…

Голова у Короля уже шла кругом. Зямка из-за стола слал ему сочувственные взгляды, но в глазах его скакали чертики. У отвернувшейся к окну Марго дрожали плечи. Король умоляюще посмотрел на старуху. Та поняла, внушительно крякнула, и Эсмеральда тут же умолкла. Бабка снова величественно полезла в складки фартука. Король мельком подумал: неужели опять будет сморкаться? Но вместо красного платка на свет появился сложенный вчетверо и изрядно потрепанный газетный лист.

– Что это? – Король с недоумением повертел его в руках. Эсмеральда, подскочив к нему, с негодованием развернула газету и ткнула пальцем в жирно обведенные губной помадой строчки:

– Читать умеешь?!

Помада была Белкина: Король сразу узнал этот ядовито-малиновый, кричащий цвет. С растущим недоумением он пробежал глазами обведенное рекламное объявление: «Госпожа Мария, потомственная ясновидящая, решит Ваши проблемы. Доверьте Вашу судьбу рукам профессионала». Внизу, как положено, – телефон и адрес. Только этого ему не хватало! Свихнулась Белка, что ли?

– И что мне с этим делать?

Эсмеральда посмотрела на него с сожалением. На этот раз даже она не нашла слов и обернулась на бабушку, ища поддержки. Cтаруха, кряхтя, встала.

– Эта ромни. – Коричневый морщинистый палец с кривым ногтем чуть не проткнул газету. – Все знает. Все, что тебе нужно. Про Графа. Про твои с ним дела. Она ищет тебя. Так сказала Белка. Больше ничего не говорила.

– Спасибо вам, – машинально поблагодарил Король. Он все еще ничего не понимал. Порывшись в карманах, извлек смятые доллары. – Держи.

Деньги исчезли мгновенно – как не было их. Эсмеральда поклонилась Королю, помахала рукой Зямке и бережно повела бабушку к дверям:

– Э, а обратно нас отвезут? Мамми в метро нельзя, у ней давление!

– Отвезут. Послушай… – неожиданно вспомнил Король. – А ты не боишься? Вдруг до Графа как-нибудь дойдет?

– Чхать мне на вашего Графа, – с достоинством объявила девчонка. – Я Белашу двоюродная племянница, наш род все цыгане знают, будь здоров.

Как только за цыганками закрылась дверь, Марго расхохоталась:

– Комедия, граждане, кино бесплатное! Вовка, ну где ты такое находишь?

Король, не отвечая, недоверчиво читал объявление. Какая-то госпожа Мария… Что это вдруг взбрело Белке в голову? Кстати, надо бы позвонить ей, сто лет не видались…

– Зямка, надо ехать.

– Лучше я один сперва, – поразмыслив, сказал Лягушонок. – Не верю я этим кукушкам. Вдруг явимся – и сразу табор с пулеметом налетит. И кто она, эта Мария? Ты ее знаешь? Нет? Я поеду, взгляну. Если все чисто – ты пойдешь базарить.

Король кивнул, подумав про себя, что Монах был не дурак, когда пытался одолжить у него Лягушонка. Из шкета определенно будет толк.

– Только смотри – без фокусов.

– Не первый год замужем! Действуем нежно и по инструкции! Адье.

Лягушонок исчез. За окном темнело. Небо еще было блекло-голубым, но над крышами уже проявилось бледное пятно луны. Король прикрыл окно, недовольно взглянул на Марго:

– Чего не разбудила? Весь день проспал…

– Сопел больно хорошо, – съязвила она. – Как херувимчик. Я, между прочим, у врача была. Не нашли ничего, можешь снова пользоваться.

Только сейчас Король заметил, что Марго уже без очков. Он подошел ближе. Да-а…

– Чего уставился? Битой бабьей морды не видел? Скажи спасибо, что зубы целы! – Марго схватила косметичку и яростно принялась замазывать синяки. – А не нравится – не ешь, не сильно разнервничаюсь!

Последний выпад неожиданно направил мысли Короля в другую сторону:

– Слушай, я жрать хочу. Пошли в кабак?

– Иди один. Куда я в таком виде?

– Там темно, – успокоил Король. – Собирайся.

…В «Подкове» – полутьма, зеленые светильники, тихий шелест шагов, цыганская скрипка. Ресторан был почти пуст. Король не был здесь с того дня, как застрелили Гришку Голубя. Он посадил Марго за столик у стены – где потемнее. Сделав заказ, направился к розоватому пятачку эстрады. Цыгане узнали его, те, кто не пел, вполголоса поздоровались. Среди них не было ни Розы, ни Петра. Вместо последнего на скрипке наигрывал низенький и лохматый, похожий на домового дядя Миша.

– Дядя Миш, Петро где?

В ответ цыган лишь сердито отмахнулся: занят, мол, не мешай. Немного обеспокоенный, Король вернулся на место.

– Они что – правда все тебя знают? – спросила Марго, прихлебывая из бокала.

– Не все. Жуй давай. – Королю не хотелось надолго задерживаться здесь. Подняв глаза, он увидел, что к их столику направляется цыганка с гитарой в руке. Она была совсем молода, в фиолетовом с блестками платье, длинные волосы были переброшены на грудь. Подойдя, девушка с интересом покосилась на Марго и поздоровалась:

– Т'явэс бахтало, Король.

– Будь здорова, – этой девочки он еще здесь не видел. – Ты чья?

– Михайоски чай [47]. Меня Злата зовут, я только второй день тут. – Цыганка чинно поклонилась. – Что вам спеть? Я все песни знаю!

– Что сама хочешь.

Скуластое лицо Златы стало серьезным. Она присела на свободный стул, положила на колено гитару. Король заметил, что цыгане с эстрады озабоченно следят за ней: девчонка явно была совсем неопытной. Зеленый свет заиграл на покачивающемся полумесяце ее серьги. Мягким движением Злата отвела волосы назад, тронула струны, запела «Дорогой дальнею». Король знал этот романс и почти не слушал. Смотрел через плечо цыганки в темную щель между гардинами, курил. Думал о своем…

…Дождь в тот день собирался с самого утра. Король вернулся в город после месячного отсутствия и еще на вокзале заметил ползущие с моря сизые тучи. Нинки дома не оказалось. Он покрутился по пустым комнатам, нашел на плите кастрюлю с борщом. Она была еще теплой – значит, жена не уехала в Парубанки. Соседка-армянка поведала через забор, что Нинка отправилась на Привоз.

Когда Король выскочил из трамвая за полквартала до Привоза, с моря потянул сильный ветер. Он погнал по улицам мусор и сухие листья, сорвал с какого-то балкона полотенце, столбом поднял на перекрестке сухую пыль. Блеснула молния, грохнуло над Пересыпью, над Фонтаном, над Мельницами – и хлынул ливень. Между рядами каштанов, растущими вдоль улицы, встала мутная стена дождя, по тротуарам побежали потоки. Редкие прохожие прыгали в подъезды и под козырьки крыш. Королю тоже пришлось спрятаться в подворотню старого дома. А через минуту он увидел Нинку.

Она шла медленно, словно не замечая дождя. Красная ситцевая блузка облепила грудь, длинную юбку Нинка подняла выше колен, придерживая на бедрах. Под мышкой она зажимала тапочки. Снова загремел яростный раскат, и Нинка, выронив тапочки прямо в лужу под ногами, запрокинула голову. Король вдруг увидел, что она улыбается.

«Нинка! – он прыгнул из подворотни прямо под дождь. – Что ты?»

«Король?» – она совсем не удивилась, увидев его. Быстро подбежала, подскочила на месте – брызги столбом – и – небывалое! – повисла у него на шее.

«Девочка, что случилось?» – по-настоящему испугался он. Нинка прижималась к нему всем телом, сквозь мокрую ткань блузки он чувствовал, какая она горячая. Ее платок сполз с головы и упал на землю, мутный поток тут же унес его. Черные пряди волос прилипли к сияющему лицу Нинки:

«Джинэс, со? Джинэс, со?! – от волнения она перешла на цыганский, которого он тогда почти не понимал. – Мандэ явэла… Джинэс – мандэ явэла! [48]«

«Да что явэла-то?» – вскипел Король. Нинка расхохоталась, снова закинув голову, – и он вдруг понял. И схватил ее на руки.

«Это как же… Ты же… У тебя… Девочка, это точно?!»

«Второй месяц! Второй месяц! – кричала она, раскинув руки, словно хотела улететь. – Да поставь меня, дурак, – меня нельзя кружи-и-ить! Не кружат беременных, слышишь – не кружат!»

Беременность проходила нормально, Нинка носила ребенка легко, и даже токсикоз не причинял ей особых страданий. Казалось, она сама не до конца верила в случившееся: Король не раз заставал ее стоящей посреди комнаты с остановившимся взглядом и руками, рассеянно поглаживающими бугорок живота. Потом ее губы медленно раздвигались в улыбке, а в глазах появлялись слезы. Сложив руки на животе, она чуть слышно шептала: «Чайори… Мири чайори [49]…» – уже тогда зная, что это будет девочка. На мужа теперь обращалось еще меньше внимания, чем прежде, несмотря на то что Король даже перестал бывать у Марго. Но Нинка вряд ли заметила это: теперь она пропадала в Парубанках.

Король никак не мог понять, почему жена, так яростно проклинавшая всю свою родню, теперь мчится к ней каждую неделю, трясясь по ухабам в душном автобусе. Ее ненависть не была притворством – Король был уверен в этом, – но почему же она так легко простила им все насмешки, все издевательства, которые терпела столько лет? Неужели достаточно было забеременеть, чтобы все забыть? Теперь Нинка словно брала реванш за все эти годы. Король не раз видел ее на Привозе, болтающую с цыганками и гордо выпячивающую перед ними выросший живот. Ему было противно все это, он пытался спорить с женой – и получал шквал проклятий, на которые еще год назад она бы не осмелилась: «Да что ты знаешь! Что ты понимаешь! Не лезь не в свое дело, гаджо!» Никогда раньше она не называла его так. И уже в те дни можно было понять, чем все закончится.

…Злата допела романс. Опустив гитару, выжидающе посмотрела на Короля. Очнувшись от своих мыслей, он кивнул ей:

– Спасибо.

Девушка без улыбки поклонилась, взяв протянутую бумажку, опустила ее в низкий вырез платья. На секунду нагнулась к Королю:

– Заджа пэтайся кэ Петро, дриван трэби [50]. – И, прежде чем он успел переспросить, пошла к эстраде. Король, нахмурившись, проводил ее глазами. Вспомнив, что он не один, обернулся. Марго смотрела на него в упор.

– Чего ты? – тщательно гася в пепельнице окурок, спросил он. – Ну… посидим еще или пойдем?

Марго молчала, не отводя глаз. Казалось, она хотела спросить о чем-то, но в следующую секунду передумала. Поднялась, поправила волосы.

– Пойдем, – голос ее прозвучал глухо. – Я спать хочу.

* * *

Звонок в дверь прозвучал во втором часу ночи. Мария еще не ложилась: сидела на тахте, уютно завернувшись в плед, и штудировала увесистое пособие по психологии. Она сразу догадалась, кто это. Медленно встав, пошла к двери. Перед тем как открыть, перекрестилась.

Она не видела Графа с того дня, когда старая Стеха освободила Белку и детей. Граф не мог не узнать, кто рассказал его матери о похищении Белки, и каждую ночь Мария, содрогаясь от страха, прислушивалась к шагам на лестнице. Но прошла неделя, другая, а он не приходил. Постепенно успокоившись, Мария решила, что и этим обязана Стехе. И вот… явился.

С первого взгляда она поняла, что Граф сильно пьян. Он посмотрел на нее исподлобья, шагнул в прихожую, оставив дверь открытой. Мария заперла ее и прислонилась к стене. Сердце бухало так, что хотелось прижать его ладонью. Зачем он приехал? Может, узнал, что она ищет Короля? Кто сказал ему – Белка?.. Он мог снова напугать ее, пригрозить, что сделает что-нибудь с детьми, Лялькой… То-то девочка не приходит уже неделю. Невольно Мария оглянулась на телефон. Но Граф притянул ее к себе, неловко ткнулся лицом в рассыпавшиеся волосы, и Мария поняла, что он ничего не знает.

– Зачем пришел? – резко спросила она. – Я сплю.

Граф молчал, продолжая сжимать ее плечи. От него пахло вином, и Мария, поморщившись, отстранилась.

– Да отцепись ты!.. Пьяный черт! В чем дело?

– Останусь у тебя, – хрипло заявил он. – Не бойся – только сегодня.

Спорить было бесполезно. Мария с силой высвободилась и ушла из прихожей. Граф тронулся за ней.

В комнате он тяжело опустился на тахту – Мария едва успела выхватить из-под него книгу. Швырнув «Психологию» на стол, она села на пол и схватилась за голову:

– Слушай, когда я от тебя избавлюсь? Сто раз просила – не приходи сюда! У тебя же других баб целая куча! Жена! Хочешь, чтобы она мне волосы отрезала? Когда это кончится, боже мой, когда?!.

Граф не отвечал. Мария умолкла. Отбросив с лица волосы, в упор поглядела на него:

– Ну что – доигрался?

– Откуда ты знаешь? – не поднимая глаз, спросил он.

– Все знают, – холодно сказала она. – Король тебя по городу, как цыпленка, гоняет. Это правда, что он тебя чуть на Розке Метелиной не пристрелил?

– Бабы… – он выругался. – Все вы одинаковые. Это все Радка из театра… Проститутка, заложила меня…

– А что она знала? – небрежно спросила Мария.

– Да ничего! Что она могла знать! Пару раз всего перепихнулись… Только теперь куда ни плюнь – всюду эти… В «Корриде»! В «Пегасе» крутятся! На днях к «Праге» подъехал – и там стоят!

– А зачем ты по городу вертишься? Сидел бы дома…

– Дома? – оскалился он. – Слушать, как мать зудит? С утра до ночи скрипит, что из-за меня их дом опозорили, а я – всему роду проклятье! С Розкой Метелиной неделю был – и та, сука, продала! Розка – тоже дрянь, она…

– Замолчи! – не стерпев, взорвалась Мария. – Я еще должна про твоих баб слушать?! Совсем совести не осталось!

Он умолк. Мария, встав с пола, села на тахту, за спиной Графа.

– Зачем тебе вообще это понадобилось? – спросила почти ласково. – Я слышала, этот Король – не мальчик. Думаешь, справишься с ним?

– Не я, так Белаш, – хмуро отозвался Граф. – Не пойму, чего он дожидается. Не хочет связываться, старый черт, со стороны глядит… Думает, я без него не сумею! А Король… Да доберусь я до него, достану, не беспокойся! Что он – бессмертный? Еще день-другой – и все…

– А ты боишься, морэ, – вдруг сказала Мария. Граф искоса, ненавидяще взглянул на нее.

– Чего бояться?

– Сам знаешь чего.

Молчание. Граф опустил голову. Мария следила за ним, зажимая ладонью колотящееся сердце.

– Спой что-нибудь, – внезапно попросил он. По его тону Мария поняла: возражать опасно. Подошла было к роялю, но Граф властно кивнул на гитару, висевшую на стене. Сняв ее, Мария села на пол – подальше от Графа, – пробежалась пальцами по ладам, проверяя настройку, взяла аккорд. Вполголоса запела «Невечернюю». Когда-то на концертах они со Славкой пели эту песню вдвоем, и по онемевшему залу плыл запах сырой полыни и ветра, слышался дальний перестук копыт и скрип колес. Казалось, еще немного – и можно будет увидеть поднимающуюся из степного тумана луну. Кто еще смог бы спеть так?..

– Ай, да не вечерняя,

Не вечерняя ли да заря…

Зорька ведь как спотухала…

Резкий скрип пружин – Граф вскочил. Перед Марией мелькнуло его искаженное лицо. Вырвав из ее рук гитару, он швырнул ее об пол. Раздался треск, визг порванных струн. Следующий удар получила Мария. Каким-то чудом она успела закрыть лицо, и Граф ударил ее в грудь, отбросил в угол. Упав, Мария скорчилась на полу. Сдавленно прошептала:

– Ты… ты же сам велел петь…

Граф стоял у стены. Молчал. В наступившей тишине отчетливо слышалось его тяжелое дыхание. Мария подползла к гитаре, прижала к груди сломанный гриф, разрыдалась:

– Это же матери гитара… краснощековская… Ей сто лет было… Да что с тобой творится?! От страха бесишься? Чтоб тебя поскорей на тот свет отправили!

– А ты обрадуешься? – не оборачиваясь, спросил он. Мария замерла. Пальцы, сжимающие гитарный гриф, похолодели. Но Граф, не взглянув на нее, тихо, неприятно рассмеялся.

– Нет… Никогда не найдут. Король – сумасшедший… Неужели он думал, я это в своем доме буду держать? Или у вас, потаскух? Гаджо бишэрэскиро [51]…

Мария выпустила гриф из рук. Медленно, превозмогая боль, поднялась. Граф по-прежнему стоял лицом к стене, не видя ее, и вздрогнул, когда Мария, подойдя сзади, обняла его за плечи.

– Ты… что? – хрипло спросил он.

– Поди сюда. – Мария взяла его за руку, заставила сесть на тахту, сама взобралась туда же. Отчаянно, выдавая ее, дрожали пальцы, и Мария зажала их между коленями. Когда дрожь немного успокоилась, она вытянула руку, погладила взлохмаченную голову Графа. Он что-то проворчал сквозь зубы, попытался отстраниться.

– Что, морэ, – плохи дела? – тихо спросила она. – Ну, иди ко мне.

Секунду он еще медлил. А затем судорожно уткнулся в грудь Марии.

– Ма-ашка… Прошу, ну, прошу тебя – поехали отсюда! Ты одна, замуж все равно никто не берет… С эстрады ушла, из театра выгнали… Мангав [52], мангав – поехали! Теперь богатые будем, вся в золото у меня оденешься! Ну что же ты, сука, ломаешься, что ж ты… Кому ты еще нужна? Ты же меня любишь! Ну, скажи, что нет! Скажи! Любишь же!

Мария, молча, отворачивалась от поцелуев Графа. Наконец, не сдержавшись, с силой оттолкнула его:

– Ты с ума сошел! Что мне – жить надоело?! Кто тебе даст героин за границу вывезти? Чтоб я еще из-за тебя в тюрьму села – не дождешься!

– Дура… Через два дня он в Румынии будет, а там…

– Ка-ак?.. – ахнула она, забыв об осторожности. Граф, подняв голову, взглянул на нее в упор. Марии вдруг показалось, что он совсем не пьян. Узкие глаза блестели холодно, мрачно.

– Поедешь со мной, если скажу? Клянешься?

– Клянусь! – выпалила Мария. Не сводя с нее глаз, Граф кивнул на икону:

– Забожись.

Встав, Мария сняла со стены Троицу в золотом окладе. Икона оказалась неожиданно тяжелой: она чуть не выпустила ее из рук. Закрыв глаза, коснулась губами пыльного дерева:

– Клянусь, что с тобой буду. Всегда.

Граф взял у нее из рук икону, осторожно повесил на место. Вернулся на тахту и повалился рядом с Марией.

– Ну, говори. – Она смотрела в темную стену. – Обещал.

Через полчаса Граф храпел, лежа на тахте вниз лицом. Мария сидела рядом. Глаза ее были сухими, губы что-то беззвучно шептали. На полу в свете уличного фонаря тускло блестели обломки гитары.

* * *

Утром под окном раздался резкий автомобильный гудок. Король проснулся первым, вскочил на подоконник и показал стоявшему внизу Лягушонку кулак. Тот в ответ постучал пальцем по запястью и скрестил руки на груди, приняв позу оскорбленного Наполеона. Король кинул взгляд на часы, охнул и начал одеваться.

Под одеялом сонно пошевелилась Марго.

– Куда, господи… Неймется?

– Дела, – натягивая тельняшку, Король вспомнил вчерашний вечер. Темный зал ресторана, девчонка с гитарой, тихий голос: «Зайди завтра к Петро…» Что могло у него случиться?

Когда Король спустился вниз, Лягушонок уже сидел в «девятке», деловито отдавая сгрудившимся «быкам» какие-то распоряжения. Увидев Короля, те отошли. Он сел рядом:

– Поехали на Абельмановку.

С Зямкой в это утро творилось что-то неладное. Он не задал Королю ни одного вопроса, вел машину молча, что само по себе было исключительным случаем, и его загорелая курносая физиономия выражала глубочайшую задумчивость. Король, однако, не придал этому значения, озабоченно прикидывая – что стряслось у семейства Метелиных.

Его тревога резко возросла, когда машина въехала в знакомую арку на Абельмановке. Цыганский двор гудел, как улей. Цыгане кружками стояли на тротуарах, размахивали руками, взволнованно что-то обсуждали. Женщины перебегали от одной кучки к другой, воздух звенел от их пронзительных голосов. Короля встретили настороженными взглядами: сразу несколько человек умолкли на полуслове. Он постарался не обращать на это внимания. Заметив на табуретке у подъезда бабку в красном платке, подошел к ней:

– Тетка, Петро дома?

– Сдохнуть тебе! – с сердцем пожелала она. – Дома! Заходи, раз явился…

Дверь в квартиру на втором этаже была распахнута настежь. На лестничной клетке тоже стояли цыганки, увидев Короля, они молча метнулись вниз по лестнице. Он вошел. На полу темной прихожей сидели дети. Худенькая девочка в застиранном голубом платье держала на руках грудничка. Она тяжело, не по-детски взглянула на Короля из-под падающих на глаза волос. Позвала:

– Дадо [53]!

Из комнаты показался Петро – взлохмаченный, небритый. Мутные глаза с набрякшими веками взглянули на Короля, не узнавая. В первую минуту Король решил, что цыган пьян, но знакомого запаха не почувствовал.

– Морэ, что с тобой? Это я.

– Вижу, – хрипло сказал Петро. – Что – полюбоваться пришел? Ну, пойдем.

В маленькой комнате было наглухо закрыто окно. На полу лежали скомканные вещи, табуретку венчал алюминиевый таз, в котором мокли тряпки. Было очень душно, пахло чем-то горьким. На разобранной кровати кто-то лежал, отвернувшись к стене и с головой накрывшись ватным одеялом. Король покосился на Петро, но цыган стоял у двери, прижавшись лбом к косяку, и не обернулся даже на оклик. Помедлив, Король подошел к кровати, осторожно откинул одеяло.

Розу можно было узнать лишь по курчавым волосам, прядями выбивавшимся из-под марлевой повязки. Лицо ее почти все закрывали полосы темных от крови бинтов. Вокруг плотно зажмуренных глаз легли сизые круги. Король негромко позвал ее по имени. Чуть заметно дрогнули ресницы, шевельнулись пересохшие губы:

– Петь-ка…

– Розочка! – хозяин метнулся к кровати. – Что ты? Я тут! Тебе нужно что-то? Бабку Любу, может, позвать?

– Твоя работа? – повернулся к нему Король.

– Очумел?! – обозленно бросил Петро. – Это он!

– Граф?!

– А ты не знал, скажешь?! – Петро сел на пол у кровати, стиснул голову руками. – Позавчера же ночью твои люди к ним налетели! Ты же сам с ними был – скажешь, нет?! Он подумал, что Роза их привела…

Король попытался было возразить, но Петро, не слушая его, ожесточенно продолжал:

– Избил ее до полусмерти, привез сюда и посреди двора выкинул! Как собаку! Как тряпку! Она даже кричать не могла, бог ты мой… Уже утром наши проснулись, увидели, бабы набежали… Если бы ты лицо ее видел! Это же насовсем, навсегда, понимаешь? Как ей теперь петь, плясать? Все… Все… Все, дэвлалэ, все…

Из горла Петро вырвался низкий гортанный звук. Он уткнулся головой в колени, умолк. Девочка в голубом платье подошла к нему, осторожно тронула за плечо. Петька вдруг отшвырнул ее – так яростно, что девчушка не удержалась на ногах и шлепнулась на пол. Тут же из кухни выскочила молодая цыганка, схватила девочку на руки и потащила прочь, не обращая внимания на отчаянный рев. Чуть погодя в комнату вошла сморщенная старуха с висящими из-под платка седыми космами. Не взглянув на мужчин, она прошаркала к кровати и гнусаво забормотала какую-то молитву.

Король нерешительно оглянулся на дверь. Самое время было потихоньку уйти, но Петро вдруг поднял голову:

– Ты что пришел? Из-за Белки?

– Нет, – удивился Владимир. – А что случилось?

– Не слыхал? – поморщившись, Петро потер кулаком глаза. – Уехала она.

– Белка?! Куда? Зачем?

– Не знаю зачем. Цыганские дела, наверно, торговать подались. Уже неделю как. С отцом и Маркелой. А ты правда ничего не знаешь?

Король нахмурился. Отошел от двери и решительно уселся на пол перед цыганом.

– Давай по порядку.

Через несколько минут Король вышел из квартиры. Петро провожал его.

– Ты, баро, не беспокойся зря. Уехала – и слава богу, может, там Граф не найдет. Ты знаешь, что он ей весь месяц покоя не давал?

Король догадывался об этом. Но что он мог сделать?

– Денег дать тебе? – он безуспешно попытался заглянуть в глаза цыгана. – Свози ее в институт красоты – может, поправят.

– Не надо. – Петро опустил голову, и грязные пряди волос упали ему на лицо. – Так она… хоть дома будет сидеть.

Король не нашелся что возразить.

– И… знаешь что, баро? Не приезжай ко мне больше. Хорошо?

– Как знаешь. – Король ожидал этого. – Если что – сам найдешь.

Зямка ждал в машине, азартно препираясь через окно с двумя предлагавшими свои услуги гадалками. При появлении Короля цыганки исчезли, а сам он, сев в машину, вдруг вспомнил:

– Да, ты у этой госпожи Марии был? Что там?

Лягушонок, казалось, не услышал вопроса. С предельно озабоченным видом он выискивал в кармане зажигалку. Наконец нашел, вытащил – и вслед за ней из кармана Зямки выпали два золотых кольца: с изумрудом и с тремя крупными гранатами. Неловко поднимая их, Зямка покраснел, и Король отметил сей небывалый факт с огромным удивлением.

– Та-ак… Ну – колись.

– Чего колоться тут еще… – пробурчал Лягушонок. Выбросил в окно так и не зажженную сигарету, подбросил на ладони кольца и начал рассказывать.

* * *

Небольшой отряд под командованием Лягушонка прибыл на Ордынку в десять часов вечера. Госпожа Мария обитала в одном из бывших купеческих особняков: розовом, облупленном и, по беглой прикидке Зямки, с удобствами во дворе. Дверь открылась после первого же вежливого звонка.

На пороге стояла цыганка в вишневом атласном халате. Халат этот был запахнут кое-как, небрежно сколотые волосы иссиня-черными прядями падали на плечи. При этом длинные тонкие пальцы хозяйки были унизаны кольцами, и крупные камни бросали на темную кожу цыганки россыпи искр. На ее лице не было косметики, и Зямка заметил: госпожа Мария, кажется, заплакана. Близко посаженные, черные глаза сильно блестели, ресницы слиплись от слез.

– Ну? – голос ее был грудным, низким. – Ты кто?

– Мадам, целую руку, – растерялся Зямка. – У меня до вас дело на пару минут. Я – от Короля.

– От Короля? – без удивления переспросила женщина. Помолчала – и вдруг взорвалась: – Проснулись! Опомнились! Где вас черти до сих пор носили?! Ну, ладно. Пришел, так входи.

Зямка недоверчиво усмехнулся. Мария посмотрела на него с легким презрением:

– Боишься? Я одна. Пусти своих людей посмотреть.

Пускать в квартиру «быков» Зямка не стал. Жестом приказал им дожидаться снаружи и, лихорадочно прикидывая, что все это может значить, шагнул внутрь.

Жизнь Зямки Лягушонка до сих пор складывалась так, что обращаться к ясновидящим ему не было нужды. Представление об этих личностях он имел смутное и ожидал увидеть в квартире госпожи Марии ярусы свечей, ведьмачий треножник с котлом, карты и прозрачный шар на подставке – иначе как прикажете пускать людям пыль в глаза? Но ничего этого не было. О профессии Марии говорило только старинное круглое зеркало на столе. И, судя по раскрытой косметичке рядом с ним, зеркало использовалось для обычных бабьих целей. Мария схватила косметичку и исчезла за другой дверью.

– Посиди, я сейчас! – крикнула она оттуда, словно они были сто лет знакомы. Зямка пожал плечами и начал осматриваться.

Ну, какая она гадалка, господи? Рояль – в полкомнаты, гитара на стене, повсюду – ноты… Стена над роялем была увешана фотографиями в рамках. Почти на всех карточках была Мария – молодая, смеющаяся, в цыганских костюмах. Зямка остановился перед одной из них – увеличенной, цветной. Мария сидела на полу, раскинув по нему широкую красную юбку, подбоченившись и склонив голову к плечу. Лукавая улыбка и распущенные по плечам волосы делали ее похожей на девочку. За спиной у нее стоял цыган с гитарой в руках, и Зямка мог бы поклясться, что эту бандитскую рожу он уже где-то видел. Но где – не мог вспомнить, как ни пытался. Раздосадованный, он отошел к другим фотографиям. Мария – с микрофоном в руках, голова запрокинута, тонкая рука поднята вверх… Мария – в пляске, вихрь юбок, озорная улыбка… Мария в костюме Кармен: надменная поза, черный веер, сигарета на отлете. Мария в свадебном платье. Фата – водопадом, в руках розы, а рядом… рядом, похоже, наше солнце Граф. Точно – он. Это что же получается?

Сзади послышался легкий шорох. Обернувшись, Зямка увидел, что Мария вернулась и сидит на низкой тахте, прикуривая сигарету. Она не сменила халата, лишь запахнула его аккуратнее и туго перетянула в поясе. Мельком Лягушонок отметил, что талия у нее – двумя пальцами обхватить можно. Волосы Мария распустила, и они, как на фотографии, волнами сбегали по плечам и спине. Кажется, она даже успела слегка подмазаться. Черные блестящие глаза по-прежнему смотрели без испуга, без удивления.

– О чем ваш Король думает? – сердито спросила она. – Зачем у Графа в доме погром сделали? Почему ко мне сразу не пришли?

– Ты – его жена? – уточнил Зямка.

– Первая. – Мария кинула быстрый взгляд на фотографию. – Я вашего Короля уже месяц ищу. Почему он сам не здесь? С тобой я разговаривать не буду.

– Слушай, цыпа! – Зямка встал. – Прикинь получше. Нас, если посчитала, пятеро. Если думаешь, что меня послали канкан перед тобой делать, – так ничего подобного. Возьмем, свяжем, как сосиску, – и…

Мария медленно поднялась.

– Шаг сделаешь – так садану, что детей точно не будет. Смотри – молодой еще…

В ее спокойном голосе не было даже угрозы, но Зямка счел за нужное вернуться на место. Ну ее к чертям… сумасшедшая.

Мария опустилась на тахту, нервно затянулась сигаретой. Долго молчала, разглаживая ладонью фиолетовый бархат подушки. Зямка ждал, одновременно прикидывая, есть ли у нее что-нибудь под этим халатиком или нет. Похоже, что нету…

– Мне Король нужен – понимаешь? – наконец резко сказала она. – Побыстрее! Я все знаю – и где товар ваш, и как его можно взять. Времени у вас – два дня. Тебе я ни слова не скажу. Думай, как будешь.

– Мадам, не лепите… – кисло поморщился Зямка. – Не пройдет такая клюква. Король – сюда, а Граф – следом? И с ним еще дивизия? Нам оно надо?

– Какая дивизия, боже мой? – устало возразила Мария. – Назначайте место сами, если так боитесь. Я одна приду.

Между полами халата мелькнула смуглая длинная нога. Зямка тщетно пытался отвести от нее взгляд. Хороша бабец… и врет художественно.

– Тебя Граф научил так говорить?

– Что?.. – она сказала это очень тихо, но к Зямке повернулось такое бешеное лицо, что он снова испугался за свое потомство.

– Граф? Меня?! Да если б он знал!.. Вы, дураки, где его искали? У Радки? У Розы этой, потаскухи?! Да вам ко мне, ко мне идти надо было! Он же бывает здесь все время! И вчера был! Где вас носило, отец небесный, где?!

– Он бывает у тебя?

– Да чаще, чем дома! – Мария отвернулась. Зямка не сводил глаз с качающегося в вырезе халата золотого паука.

– Чем докажешь?

– Гаджо! – оскалилась она. – Еще доказывать тебе! Поди сюда!

Зямка подумал, что не расслышал, и не тронулся с места. Мария, вскочив, рявкнула в голос:

– Поди сюда, говорю! И свет зажги!

Лягушонок встал, дернул выключатель. Бледно-розовый свет упал на Марию. В упор глядя на Зямку, она потянула пояс халата. Атласные полы разошлись, и Лягушонок увидел рассеченную до крови кожу на ребрах, длинный синяк в низу живота, сизые пятна на груди. Он невольно охнул.

– Ты что, мальчик? Испугался? – Мария поспешно запахнулась, повернулась спиной. – Это – Граф…

– Он что – псих? – хрипло осведомился Зямка. – Почему?..

– Потому что я ему жить спокойно не даю. Понимаешь, гаджо? Ничего ты не понимаешь… Ладно. Все, иди. Пусть Король приезжает.

Вместо этого Зямка подошел вплотную. Мария не поворачивалась к нему. Глядя на распущенную копну ее волос, Лягушонок подумал, что сейчас набросится на нее без всякого политеса и будет прав.

– А сегодня… может твой Граф прийти?

– Он, когда хочет, приходит.

– Я останусь тогда… Хорошо?

Тишина. Зямка ждал ответа, но Мария молчала, отвернувшись к окну. А потом она всхлипнула, и он обнял ее тонкую, как у девочки, талию, и потянул Марию на себя.

– Тебе нельзя одной… Я из твоего Графа винегрет сделаю. М-м… мелкий…

– Ну, с ума сошел… – отмахнулась Мария. Расценив это как сомнение, Зямка важно вытащил из-за пояса «макаров» и положил его на стол рядом с зеркалом.

– Спешите видеть…

Она наконец повернулась. Зямка увидел темное, худое, мокрое от слез лицо, лихорадочно блестевшие глаза. С минуту она смотрела на него, потом слабо улыбнулась:

– Дэвлалэ, ты же маленький…

Крайне возмутившийся, Зямка уже хотел было сказать, что маленький, да удаленький и, слава богу, никто еще не жаловался… но речь не пошла. В черных глазах женщины отражался розовый огонек торшера. Она смотрела куда-то через его плечо, плакала, не вытирая слез, и, казалось, даже не замечала, что он обнимает ее. Мысли поскакали в разные стороны. С такими дамами Зямка еще не имел дела, а следовательно, необходим был высший пилотаж. Хорошо бы вспомнить стих… Пушкина какого-нибудь… Но в голове, как назло, вертелась одна похабщина, и Лягушонок не стал рисковать. Без лишних слов встал на колени и взял в ладони влажные от слез пальцы Марии. Старый, испытанный поколениями прием сработал: цыганка не вырвала рук.

…Под утро свет пробился между тяжелыми гардинами и разбудил Зямку. Открыв глаза, он увидел, что Мария сидит за столом – в том же вишневом халате, с той же сигаретой. Зямка пошевелился, она оглянулась:

– Проснулся?

Лягушонок кивнул, торопливо вспоминая, чья это комната и что он здесь делает. Самочувствие было – словно после глобальной пьянки. Он украдкой поискал глазами штаны. Их нигде не было видно, зато на столе вызывающе поблескивал «макаров». Мария продолжала смотреть на него, сигаретный дым скрывал ее лицо.

– Иди ко мне, – предложил Зямка, откинув одеяло и с хрустом потягиваясь. Мария не тронулась с места. Через минуту молчания он забеспокоился:

– Что-то не так было?

– Что?.. Нет, все хорошо. Ты – молодец.

«Молодец»… Это он и так знал. Зямка сердито вылез из постели, нашел штаны, начал одеваться. Мария раздвинула гардины, и в окно полился пасмурный день.

– Уже поздно. Тебе пора. Пусть Король придет сегодня.

– Ладно. – Зямка подошел к ней, коснулся губами шеи. Мария с заметной досадой отстранила его.

– Ступай, гаджо… Время – деньги.

Она даже не пыталась притвориться. Вконец обидевшись, Зямка сунул за пояс «макаров», натянул бейсболку козырьком назад и пошел к двери. Мария вышла за ним в прихожую.

– Не забыл, что Королю сказать? Два дня времени! Пусть придет, я весь день сегодня его жду. Хорошо? Хорошо? – не дожидаясь ответа, она стянула кольца с левой руки, протянула Зямке:

– Возьми. Все настоящие!

– Сбрендила?! – возмутился он, но Мария ловко всыпала кольца в его карман:

– Делай, как я сказала! Ну, иди… Иди.

– Слушай… – Зямка медлил. – Я вечером приду?

– И думать забудь, – отрезала женщина. Распахнула дверь. – Ступай.

* * *

…– Вот такие помидоры, – вздохнул Лягушонок. – Король, она все говорила: «Гаджо, гаджо»… Что это, а? Гадость какая-нибудь?

– Нет, – без улыбки ответил он. – Они всех русских так зовут.

– Черт знает что. – Зямка, насупившись, смотрел в окно. – Не пойму я, что ей не так было. Раз шесть за ночь вопила у меня как сумасшедшая, – зуб даю! А утром – чуть не коленкой под зад… И еще колечки эти! За кого она меня сдержала? За «кота», что ли?!

– А зачем взял?

– Не знаю… – Лягушонок смущенно почесал в затылке. – Слушай, отдай ей, а?

– Сам отдашь… при случае. А вообще лучше не связывайся. С цыганками – пустое дело.

Зямка искоса взглянул на него, промолчал. Через минуту спросил:

– Вы с ней встретитесь где-то или сам к ней поедешь?

– Сам.

– По-моему, зря. Я ей не верю.

– Ничего. – Король постарался сдержать усмешку. – Вези на Ордынку.

Мария встретила Короля в брючном костюме черного шелка, который делал ее еще выше и стройнее. Волосы ее были тщательно уложены в валик, в котором поблескивал гребень, смуглое лицо чуть подкрашено. С первого же взгляда в полутемной прихожей Король узнал эти грубоватые черты и близко посаженные глаза. Это была та цыганка, которую он целовал, пьяный, в квартире Графа шесть лет назад, – ошибиться Король не мог. Вот почему она так настаивала, чтобы приехал именно он.

– Садись. Выпьешь? – на столе рядом с зеркалом стояла бутылка вина, два стакана. Королю не хотелось пить, и Мария, заметив его колебание, усмехнулась. – За встречу. Все-таки шесть лет не видались.

Значит, она тоже его узнала. Король опустил глаза.

– Зачем звала?

– Твой парень тебе не сказал? – она села напротив, побарабанила пальцами по скатерти. – Я с ним не стала говорить, потому что он гаджо…

– Я тоже.

– Ты знаешь цыган, ты поймешь. – Помолчав, она заговорила быстро, сквозь зубы. – Граф мне рассказал, пьяный был… Товар ваш – у его сестры Ганги, в Воробьях. Воробьи знаешь, по Киевской дороге, где русска рома живут?

Король кивнул. Мария придвинула к себе лист бумаги, взяла карандаш.

– Смотри. Вот здесь дорога, здесь проселок, здесь поворот. Третий дом по улице, самый большой. За домом – гаражи, Граф там всегда одну свою машину держит на всякий случай. Сейчас там «Форд Флорида», белый. Ваш товар – в багажнике. Завтра Ганга дочь замуж выдает, за одного кэлдэрара, цыган будет – прорва. Граф дарит свой «Форд» молодым. Жених девочки у него в доле, на другой же день машина в Румынию пойдет. Сам знаешь, какая там граница – слонов стадо провести можно, никто не заметит.

– Не дурак твой Граф… – пробормотал Король. – Ну, а я что тебе сделаю? Говоришь, свадьба там? Так сколько же мне народа с собой надо?

– Какой народ, с ума сошел? – перепугалась она. – Вас приметят сразу! Человека три хватит. Гаражи рядом с забором, ваш – средний. Если по задней улице проедете, вот здесь, – карандаш опять забегал по бумаге, – то можете через забор. Все будут на свадьбе, вас никто не увидит. Возьмете что надо и уедете. Только ты все равно покойник.

Эта искренность Королю не понравилась.

– С чего ты взяла?

– Я Графа знаю, – пожала плечами Мария. – Про то, что вы в его доме сделали, все цыгане слышали. Такое не прощают. Ни к чему это было. Тебе бы сразу ко мне прийти…

– А как ты на меня вышла? – неожиданно вспомнил он. Мария усмехнулась:

– Родственники все-таки.

– ???

– Белка тебе не говорила? Я – Славкина старшая сестра.

Вот в чем дело… С минуту Король изумленно рассматривал ее. Затем спросил:

– Славка знает?

– Нет… зачем? Своих проблем ему мало? Он ведь, как все, думает… что Граф меня бросил, потому что – проститутка…

Король отвернулся к окну.

– Понимаешь… Я ведь тогда ничего не знал. Пьяный был… если помнишь. Граф не сказал, что ты его жена. Наоборот, говорил, что ты… ну, что, в общем, деньги берешь…

Мария жестом остановила его.

– Выбрось из головы. Ты не виноват. С тобой бы не вышло – он бы другое что-нибудь придумал. – Она встала, прошлась по комнате. Король настороженно следил за ней. Лицо Марии было спокойным. Казалось, она разговаривает сама с собой.

– Я ведь ему быстро надоела. Он по бабам шлялся, как кобель последний… а я, как другие цыганки, не могла никак. Ну, знаешь сам, какие наши бабы, – пусть гуляет, лишь бы не бросал, под носом у себя ничего видеть не хотят. А я кричала, скандалила… Какой цыган это выдержит? И дома я сидеть не хотела, как другие. Я же артисткой была. Все время – концерты какие-то, встречи, в ресторанах подрабатывать пробовала. Он бил меня сначала… но я-то не терпела! Тоже его колотила, и как еще! Просто так он меня бросить не мог, я все-таки Белаша племянница. Вот и придумал… сам знаешь что. Так что не мучайся, не из-за тебя это.

Короля слегка позабавила такая забота о его совести, но он промолчал. Молчала и Мария.

– Почему Белаш тебе не помогает?

– Не знаю. – Женщина снова села за стол. – Наверно, не верит… как все. Вспомни, сколько цыган тогда видели, как ты меня лапал! Все до одного икону поцелуют, что я Графу в его же доме рога наставляла! Он это хорошо придумал… Только все равно потом ко мне вернулся. Чуть не каждую неделю ездил, я ничего поделать не могла. Синяки не сходили.

– А это зачем? – Король вспомнил, как кипятился Зямка, рассказывая ему о ссадинах Марии. – Ты его доводила, что ли?

– Какое… – слабо отмахнулась она. – Я его боялась страшно. Просто он по-другому не может, не любит. Ты посмотри, он всех своих баб бьет. Жену разве что не трогает, потому что матери боится. Ну, жена – не баба, с ней только детей делать… Ты его убьешь?

Король пожал плечами: что за вопрос…

– Смотри… Он – хуже собаки. Все равно тебя на тот свет отправит, если вперед не успеешь. Я тебе всю правду сказала… можно теперь попросить? Когда увидишь его… Скажи, что это я тебе помогала. Так и скажи – Мария… если успеешь. И еще скажи, что я с твоим парнем спала. Сделаешь? Сделаешь?!

– Не беспокойся.

Она опустила голову на руки. Гребень выскользнул из прически, черные вьющиеся волосы упали на плечи Марии. Глядя на свисающие до пола пряди, Король подумал: нужно отговаривать Лягушонка от этой бабы.

– Прости… Извини. – Мария наконец взяла себя в руки, отвела волосы с лица, нашла на столе пудреницу. Король подал ей упавший гребень, Мария поблагодарила коротким кивком, но восстанавливать прическу не стала. Перебросив спутанные волосы на одно плечо, она устало посмотрела на Короля:

– Ну… все, что ли? Не забудь – завтра последний день. И еще попрошу тебя, можно? Загляни к Белке. У нее уже неделю телефон молчит.

– Она уехала.

– Куда?! – всплеснула руками Мария. Король увидел, что она страшно испугалась. – Отец небесный! Король! Господи! Ты знал?! Это из-за Славки, да? Боже мой… Довел все-таки, паршивец, девочку… Убью, как увижу, убью! А ты о чем думал, когда сестру за него отдавал? А?! Тоже, выбрал жениха!

– Да понимаешь… – на миг Король растерялся от ее яростного напора. – Она меня как бы не спрашивала…

– Не спрашивала?! А какой ты брат тогда? – накинулась Мария на него. – Копейка тебе цена! Она знаешь как за тебя дрожала? Знаешь, как Граф ее изводил, как она за детей боялась? У нее же дочь твоя! Тебе и на это наплевать тоже? У-у, гаджо чертов, о чем вы все только думаете! Никакой совести нет! Все, иди отсюда!

Король не возражал. Мария вышла за ним в прихожую, застыла в дверях – тонкая, стройная. Ох, нет, не пускать к ней Лягушонка, насильно держать… Пропадет пацан ни за грош.

– Не обижайся. – Женщина тронула его за плечо. – Ты понимать должен. Съезди к Славке, обязательно. Только про меня ему не смей рассказывать. И… не забудь, о чем просила.

– Не забуду. – Секунду Владимир смотрел в блестящие от слез глаза Марии, затем молча повернулся и вышел.

…– Ну что?! – вцепился в Короля Зямка, едва тот сел в машину. Закурив и несколько раз затянувшись, Король пересказал ему деловую часть разговора.

– Что думаешь, чижик?

С минуту Зямка честно размышлял. Затем скроил унылую гримасу и издал губами непристойный звук.

– Ничего не думаю. Полная жопа.

Король был целиком согласен с этим. На всякий случай все же спросил:

– Почему?

– Уй, ежу понятно… Полный двор цыганья – и мы с тобой на заборе! Картина Рэпина – «Не ждали»! Пришьют не глядя. И потом, она правильно сказала, «быков» туда не пошлешь. Значит, самим придется. А нас вроде как двое всего…

– Управимся.

– Каким раком? – поморщился Зямка. – Один работает гараж, один на шухере, а в тачке кто останется? И засветимся мы в этих Воробьях сразу же. Там же одни цыгане живут – значит, тебя все знают. Вот если б нам цыгана в долю надыбать… Этот твой, из «Подковы» не согласится? У него вроде с Графом контры…

Решительным жестом Король отверг это предложение. Помолчав, поинтересовался:

– Ты-то зачем в это полезешь? Дела мои, ты на них не подписывался. Я сейчас без понта говорю: хочешь – уходи. Не держу. Желудь в печенку – не сахар…

Зямкина физиономия стала серьезной.

– Желудь – это как подфартит, Король. Все равно когда-нибудь схвачу, дело такое… Только, если мы из этого клозета выберемся, я буду в воры креститься. Дашь тогда за меня слово? Братве в Одессе?

– Если доживу – дам, – усмехнулся Король. – А здесь не хочешь остаться? У меня Монах тебя просит.

– Если на время – то сделаю одолжение, – важно сказал Лягушонок. – А вообще меня и дома неплохо кормят. Бабка ни за что в Москву к кацапам не поедет… Ну, куда теперь двигаем?

– На Таганку. И – свободен до завтра.

Дверь квартиры не открывалась долго, и Король уже было решил, что дома никого нет. Наконец замок щелкнул. На пороге стоял Славка, от которого густо ударило перегаром. Поморщившись, Король отодвинул его с дороги, вошел, огляделся. Убедившись, что квартира пуста, тяжело взглянул на Рогожина:

– Ну?

Славка молчал. Его разбойничьи глаза, не встречаясь со взглядом Короля, искали что-то на грязном, затоптанном полу.

* * *

Пять дней назад над Москвой стояла жара. Асфальт возле станции метро «Таганская», покрытый мусором, плевками, окурками, истыканный сотнями каблуков, казалось, вот-вот задымится. Возле небольшой церковки в строительных лесах выстроились торговые ряды. У дверей метро раскинулся пестрый книжный развал. Чуть поодаль, за бастионами из ящиков с виноградом расположилась орава кавказцев, блестевшая на солнце голыми смуглыми спинами. Две тетки бойко торговали поникшими розами, рядом кричал в рупор парень в панамке, продающий лотерейные билеты, тут же суетились нищие. Шума было предостаточно, и поэтому крик, поднятый двумя цыганками у киоска «Пиво», почти не привлекал внимания. Цыганки, впрочем, не ссорились – просто одна из них, Маркела, как могла, уговаривала другую – Белку – ехать на Украину.

– Клянусь тебе, живая кофа [54]! – крестилась Маркела, свободной рукой едва удерживая у груди ребенка. Ее глаза жадно блестели. – За неделю можно миллионщицей стать и мужика своего царем сделать! Здесь ты все равно ни одной тряпки не продашь, по полдня с ними в переходе стой – никто не подойдет, а там? Ракля [55] сами за тобой по степи бегать будут – продай! Цену в три раза задрать – и то с руками оторвут!

– Кто из наших едет? – завистливо спросила Белка. Маркела, наморщив коричневый лоб, принялась перечислять:

– Риста, Чалора, Танка, Ляля с мужем, Михай со второй женой, Дана с Васькой собираются, отец тоже… Все едут! Что ты боишься, случись чего – отец тебя у черта из зада вытащит, не то что из милиции! Едем, дело говорю!

– Не могу, – с досадой созналась Белка. – Я же теперь в ресторане со Славкой пою. Между прочим, тоже деньги. И сегодня вот под утро пришли. Славка дома до сих пор дрыхнет… Знаешь, он же меня все равно с вами не пустит. Сто раз уже просила, даже слушать не хочет. Дома, говорит, сиди!

– Черт знает что… – пробурчала Маркела, поудобнее перехватывая ребенка. Неожиданно на ее обветренном лице отразилось крайнее недоумение, через секунду сменившееся яростным воплем:

– Смотри, смотри, что он делает! Ах ты, нечистая сила, навязался про мою голову, как я только родила такое! Да чтоб ты вместе с твоим отцом провалился, что ты творишь?!

По красному одеялу расплывалось темное пятно.

– Ой, ну что же я делать-то буду, а? Что делать? – причитала Маркела в такт нарастающему реву. – Что ж мне теперь – на вокзал возвращаться из-за него? Потерпеть не мог, сатана!

«Сатана» ревел благим матом. Белка затеребила сестру за рукав:

– Эй, хватит вопить! Пойдем ко мне, тут рядом. Перепеленаем как-нибудь.

Дом Белки был в двух шагах – через четверть часа обе цыганки вошли во двор. Маркела плюхнулась на лавочку у подъезда, вытерла потное лицо, деловито спросила:

– Лифт везет?

– Какое там…

– Тогда я тут останусь. – Маркела значительно выпятила восьмимесячный живот. – Мне с ним по лестницам лазить – наказание, в метро уже замучилась.

– Ладно, жди. Я мигом. – Белка нырнула в подъезд. Впоследствии, вспоминая об этом, она благодарила бога за то, что сестра не поднялась в квартиру вместе с ней.

Славка открыл глаза лишь к семи вечера. Они с Белкой вернулись домой на рассвете: пьяная компания в ресторане не желала отпускать цыган до утра. Белка, казалось, совсем не устала: бросила пакет с костюмом в угол и бодро двинулась на кухню. У Славки же хватило сил только на то, чтобы стянуть через голову майку и прямо в джинсах повалиться на постель. Последнее, что он услышал сквозь сон, был голос жены: «Эй, ты есть хочешь?» Ответить Славка уже не сумел.

Сейчас Белки рядом не было, а по непривычной тишине в квартире Славка заключил, что детей нет тоже. Значит, опять двинулись на свой заработок… Последнее время ему уже надоело ругаться из-за этого с женой. Да и Мария запретила трогать Белку, уверяя, что через месяц-другой ее походы с картами сами собой сойдут на нет. Славка привык слушаться сестру и только просил жену не связываться с милицией.

В прихожей требовательно заверещал звонок. Наверняка Белка опять потеряла ключи. Ругаясь, Славка встал и пошел открывать.

Вот уж кого он не ждал!.. На пороге, спокойно, по-семейному улыбаясь, стояла его первая жена Рада. Она была в своем белом сарафане, царапина на щеке превратилась в чуть заметную полоску, подведенные глаза смотрели весело.

– Один? – спросила она, проходя в комнату. – Вижу, что один. Как живешь, калонько? Забыл меня, бедную, совсем?

– Кто тебя звал? – ошеломленно спросил Славка. Они не виделись с того дня, как Белкин братец застал их вдвоем в квартире на Садовой. Рада не звонила, а Славка и не пытался разыскивать ее. Осторожно порасспрашивав цыган, он убедился: все, что Король сказал о Раде и Графе Лугняри, – правда.

Обернувшись, Рада окинула его изумленным взглядом. Улыбнулась.

– А зачем меня звать? Когда заранее ждешь – скучно… Уж лучше вот так, без уговора. Я здесь у тебя сто лет не была. – Она села на кровать, расправила сбитую в ком подушку. – Что это у тебя вся постель кувырком?

– Уходи, – велел он.

– Да что с тобой, не пойму? – Рада пристально вгляделась в Славкино лицо и вдруг фыркнула. – Ой! Ну, конечно! Я же тебя, мой калонько, разбуди-ила! Поспать не дала, маленькому! Ну, что – богатая ночь была? Кто гулял – начальство или бандиты? Слушай, это правда, что Белка с тобой выступает? Мария совсем с ума сошла, если такое выдумала! Я, конечно, ничего не скажу, Белка – девочка хорошая, но куда же ей на сцену, боже мой? Она ведь от горшка два вершка и ничего не умеет. Неужели ты с ней и «Довели они меня» поешь?

– Уходи, – перебил ее хмурый Славка. – Или выброшу. Скоро Белка придет.

Рада недоуменно подняла брови. Встала. Вплотную подошла к нему, словно случайно задев горячей, твердой грудью.

– Выгоняешь? Меня – гонишь? Это за что же?

– Не знаешь?! – вспылил он. – К Графу своему беги! Все, иди отсюда – хватит!

– Ах, во-он что… – Рада тихо рассмеялась, опустив ресницы. – Хватит ему, смотрите… Тебе хватит, а мне, может быть, и нет. И что тебе до Графа? У меня уже давно с ним все кончилось. Не веришь – у цыган спроси… А что это у тебя в доме духота такая? Дышать нечем, хоть бы окно открыл! – она решительно стянула через голову сарафан и бросила его на спинку стула. Белья под сарафаном не было.

– Ну, что ты так глядишь? Ну, соскучилась, соскучилась я! Ты же, мерзавец, месяц не появлялся! Хоть бы позвонил, что живой-здоровый…

– Перестань, – поморщился он.

– Это ты перестань! – внезапно разозлилась Рада. – Что ты, как не знаю кто, Рогожин? Не придет твоя Белка, не дрожи! Видела я ее только что – у метро с какой-то цыганкой ругается. Артистка хренова… Иди ко мне.

– Рада! – Славка ничего не мог понять. Никогда еще он не видел ее такой.

– Ну, что, что, что?! – она вдруг обхватила его шею руками, прижалась всем телом, и по спине у него побежал мороз. Он через силу попытался отстраниться – не вышло.

– Дурак несчастный, ну, что ты – не понимаешь ничего? Сил моих больше нет… Думаешь, я, кроме тебя, кого-нибудь любила? Думаешь, мне нужен кто-то? Да я как представлю тебя с этой побирушкой – в глазах темно! Ну, хочешь – опять выйду за тебя? Хочешь?! – Рада вскинула полные слез глаза, и Славка едва удержался от того, чтобы не сказать: да, хочет, хотел всегда, хотел с тех пор, как она ушла… Рада потянула его за собой, в смятую постель со сползшей на пол простыней. Еще не успев лечь, он начал жадно целовать ее запрокинутое лицо, ресницы, глаза, розовые ненакрашенные губы. Замирало дыхание, дрожали, как у пацана, руки. Волосы Рады рассыпались по подушке, и Славка уронил в них голову.

Через несколько минут все кончилось. Рада с обессиленным вздохом разметалась по постели. Славка, опустошенный, лежал рядом, чувствовал, как пальцы Рады небрежно перебирают его волосы, и не мог открыть глаз. Его заставил сделать это звук поворачивающегося в замке ключа.

Рада вскочила, не дав ему опомниться. Блеснула торжествующей улыбкой, подхватила с пола простыню и, прижав ее к груди, кинулась в прихожую.

…Белка добрых пять минут искала ключ по всем карманам и складкам. Потерялся, что ли, проклятый? Нашел время: ее же Маркела ждет! Наконец ключ прощупался в кармашке фартука, под деньгами, картами и шелухой от семечек. Белка торопливо вставила его в замок, повернула, толкнула дверь… и, качнувшись, едва удержалась за косяк. Перед ней стояла бывшая жена Славки.

– Ты?.. – одними губами спросила Белка. Пол стремительно уходил из-под ног.

– Я, – подтвердила Рада, поудобнее заворачиваясь в простыню. – Конечно, я, девочка. Кому еще?

К горлу подступила тошнота. Едва подавив ее, Белка прошла в комнату. Сразу же увидела Славку и, зажмурившись, привалилась к стене.

– Ой… господи…

– Белка… – чужой, хриплый голос. – Постой… Прошу, постой… Послушай меня…

– Молчи, – не открывая глаз, прошептала она. – Молчи. Не позорься. Что ты скажешь? Хоть бы штаны надел…

Держась за стену, она пошла к двери. Вспомнив о чем-то, вернулась, открыла шкаф, достала какие-то тряпки. Славка попытался еще раз:

– Девочка…

Белка резко повернулась. Детская пеленка, выпав из ее рук, упала на пол. Славка увидел белое лицо жены, сухие глаза, закушенные губы. Она быстро подошла. Наклонилась – лицом к лицу.

– Помирать будешь, паршивец, сдыхать – никогда не прощу! Никогда!

Он молчал. От удара двери закачались занавески на окне, шурша, прополз по полу газетный лист. Все.

…– Да-а… Вот, ей-богу, не ждала! Молодец Белка!

От спокойного голоса Рады Славка вздрогнул. Не поднимая глаз, приказал:

– Убирайся.

– Уже ухожу, не бойся. Не оставаться же здесь с тобой. – Рада, неизвестно когда успевшая одеться, пудрила у зеркала нос. Закончив, она небрежно взбила пальцами волосы и взяла с подоконника сумочку.

– Ну, калонько мой… Не знаю, чего тебе теперь и пожелать. Счастья, наверное, не стоит?

– Ты ведь этого хотела? – хрипло спросил он. – Нарочно так устроила? Да?

– Угадал, – короткий, жесткий смешок. – Меня теперь эта побирушка долго не забудет. А ты… Говорила я, что ты мне за все заплатишь? Я сначала смерти твоей хотела. Но ты и так подохнешь скоро. Сопьешься к чертям и подохнешь. И Машка не вытащит. Я, калонько, этого дня два года ждала.

Снова хлопнула дверь. Славка, не моргая, смотрел в стену, на которой гас закатный свет. От наступившей тишины звенело в ушах.

* * *

…– Доигрался, значит, – подытожил Король, закончив вытряхивать из Славки подробности. – Предупреждали ведь тебя, гад…

– Заткнись.

Препираться с родственником, несмотря на его хамское поведение, Королю не хотелось. По маленькой кухне, где они сидели уже полчаса, пластами плавал сигаретный дым. В раковине покрывалась плесенью недельная гора посуды, остановившиеся ходики уныло топорщились стрелками. Славка, не вставая, толкнул створку окна, дотянулся до бутылки:

– Будешь? Вон, селедка есть…

– А она у тебя… не того? – Король подозрительно понюхал ржавый рыбий хвост.

– Не знаю, – равнодушно отозвался Славка, разливая водку по стаканам. – Ну, давай, будь здоров.

– Угу… – Король вытянул водку, отставил стакан. – Ты что, так и гудел всю неделю? Белку не искал?

– А где я ее найду?! Как сгинула! Никто ничего не знает! Может, ты слыхал чего?

– И знал бы – не сказал, – заверил Король, игнорируя ненавидящий рогожинский взгляд. Сам он, услышав о причине Белкиного исчезновения, немного успокоился. Стало быть, сестренка снова ударилась в кочевье, и Графу она теперь ни к чему. Искать ее, конечно, все равно придется. Надо все-таки знать, где находится собственный ребенок. И лучше всего забрать их всех в Одессу. С этим обормотом у Белки, похоже, в самом деле все. Король с отвращением посмотрел на Славку, в одиночестве приканчивавшего бутылку. Сумрачная небритая физиономия цыгана напомнила ему бадахшанских моджахедов – только «калашникова» не хватает.

Внезапно в голову Королю пришла совершенно дикая мысль. С минуту он усиленно шевелил мозгами, а когда мысль перестала казаться дикой, решительно отобрал у Славки стакан:

– Хватит с тебя.

– Это почему? – удивился хозян квартиры, настойчиво стараясь вернуть стакан в исходное положение. Но Король удерживал его.

– Я по делу пришел.

– По делу ко мне?! – от удивления Славка выпустил стакан. – С ума сошел? Какое еще дело?

– Да ничего особенного. Хочешь на свадьбу поехать?

Рогожин воззрился на него. Затем обиженно заявил:

– Слушай, сейчас в морду дам. Говори – чего надо?

…Когда Король закончил вводить родственника в курс событий, бутылка опустела, за окном стемнело, а на кухне поднялся страшный шум.

– Ты Кощей Бессмертный, что ли? – орал Славка, колотя кулаком по столу. Стаканы подпрыгивали и жалобно звенели. – Или заговоренный? К кому ты в дом залезть решил? Тебя там прямо на заборе пристрелят! Скажи еще спасибо, если сразу насмерть! Цыган не знаешь?! Графа не знаешь?! Кто тебя после такого живым оставит?

– Сам ты Кощей! – орал в ответ Король. – Тебя спросить забыл! По-другому нельзя, понимаешь? Если Белашу товар не верну – он меня пришьет и прав будет за свои бабки. Если сяду и ждать буду – Граф прихлопнет. Терять, видишь, нечего. Почему не попробовать напоследок?

– Да бога ради… Только без меня. Знаешь, что из меня цыгане сделают, если я с тобой пойду? Мне-то с Графом делить нечего.

– Точно? – подцепил его Король. – А Радка?

Славка потемнел:

– Я из-за всяких шлюх людей не режу.

Еще с минуту Король колебался. Затем нехотя сказал:

– Я был у твоей сестры. Знаешь, что она мне рассказала?

Рогожин в упор взглянул на него. Медленно опустился на место. Слово в слово Король пересказал сегодняшний разговор с Марией.

Последние слова Славка выслушал, уставившись в пол. На его скулах ходили желваки, пальцы судорожно, добела стиснулись в кулаки.

– Она тебе… это рассказала? – Король кивнул, и Славка взорвался. – Ты врешь! Она не могла такое сказать! Тебе – не могла! С ума она, что ли, сошла?!

Король пожал плечами.

– Не знаю… Синяков, по-твоему, она сама себе наставила?

– Она что, и это тебе показала? – ощетинился Славка. Король не ответил. Славка вскочил, сделал несколько шагов по кухне, вернулся на место. – Врешь ты все… Она мне ничего не говорила! Шесть лет! Ни слова!

– А что толку тебе говорить? – сквозь зубы процедил Король, вставая. Ему уже надоел этот спектакль. – Фраер жеваный… Что ты можешь-то? Тебе сказали, что сестра курва, ты и купился. Да за такой базар резать надо с полуслова, а ты… В общем, все. Сиди, ханкой насасывайся. Радку трахай – с Графом в очередь. Через неделю я Белку с детьми в Одессу привезу – чтоб духу твоего возле них не было. Кишки выпущу.

Славка сорвался с места – и Король каким-то чудом увернулся от его кулака. Над ухом свистнула бутылка, со звоном разбилась о стену: осколок чиркнул Короля по скуле. От мощного удара в челюсть он уже не успел уклониться. В руках у Славки мелькнул огромный столовый нож. Вскакивая и перехватывая его руку, Король подумал о том, что не успел бы этого сделать, будь Рогожин потрезвей.

– Остынь, – он бросил цыгана на пол, не спеша направился к двери. Задержался у зеркала в прихожей, чтобы убедиться: фонарь к вечеру будет – будь здоров. И не особенно удивился, когда за его спиной хрипло прозвучало:

– Подожди ты, сволочь… Я – ладно… согласен.

Король вернулся. Славка сидел на полу, морщась, растирал плечо. Поймав взгляд Короля, отвел глаза:

– Ну, зачем я тебе? Я… все равно стрелять не умею.

– Может, обойдется, – успокоил его Владимир. – В Воробьях одни цыгане живут, ты у меня вместо прикрытия будешь.

– И скажешь потом, где Белка, – угрюмо заявил Рогожин. – Она мне жена, ты тут не хо-зяин.

– Ладно, скажу, – нагло соврал Король. Ему самому еще предстояло выяснить это. – Приходи завтра в десять на Тверскую, к «Арагви». Трезвым. Ждать не буду.

– А сейчас мне что делать? – Славка поднялся с пола. Обернувшись с порога, Король смерил его серыми холодными глазами:

– Завещание пиши, валенок.

* * *

– Я уж думала, не придешь, – сказала Марго, открывая дверь.

Не ответив ей (он и сам так думал), Король сбросил куртку, прошел в темную квартиру.

– Опять свет отключили?

– С пяти часов! Я еще, как назло, в душе была. Часто здесь так?

– Часто.

На полу темной комнаты лежал свет фонаря. Марго села на матрас у стены. Король, подойдя, лег рядом, положил голову ей на колени. Через минуту молчания Марго спросила:

– Случилось что-нибудь?

– Ничего, – он натурально зевнул. – Спать хочу.

Марго погладила его по волосам. Колени у нее были теплые, и Король, как мог, попытался задремать. Но сон не шел.

– Мать… Ты, если что… в Одессу не возвращайся. Едь к своему греку. Хоть жить будешь по-человечески.

– Что значит, «если что»? – ее ладонь дрогнула и замерла. – В чем дело?

– Ни в чем. На всякий случай говорю.

Она не ответила. Вскоре до Короля донесся ее тихий смех. Недоумевая, он приподнялся на локте.

– Мать…

– Ну, что?! – взорвалась она. На его лицо упала теплая капля, и Король рывком сел на матрасе.

– Ты… ревешь, что ли?! Мать, ну… ну… ну, ты что, ей-богу?

– Ничего! Отвяжись! Холера! Всё твои цыгане! Какого черта с ними связался, а? Всю Одессу держал, порт, рынки – мало тебе?! Ведь завязывать собирался, я уж не знала, какому богу молиться, и вот вам! Получите сдачи! – Марго разрыдалась в голос, уткнувшись лицом в колени. Король сидел рядом и не знал, что сказать. Такой он ее еще не видел. – Не слушаешь! Никого не слушаешь! Таракан тебе все время говорил! И Монах! И я! Допрыгался теперь, зараза? Да сто раз уже можно было ее найти!

– Я не искал… – устало возразил он.

– Ой, конечно! Первый день я тебя знаю! – всхлипнув, Марго затихла. Король осторожно тронул ее за плечо – она сбросила его руку. С минуту сидела молча, с закрытыми глазами. – Я в твои дела лезть не собираюсь. Но скажи – за шесть лет успокоиться можно было? Ты же знаешь, где она. Не отворачивайся, знаешь. В жисть не поверю, что не искал. Ну и что? Муж у нее? Дети? Про тебя думать забыла?

– Нет.

– Нет?

– Нет. – Собственный голос показался ему чужим. По спине скользнула теплая струйка пота. – Ее, Нинки… нет.

– Что? – Марго резко повернулась к нему. – Как это?

– Правда, – отвернувшись, он смотрел в стену. В висках глухо стучала кровь. И уже нельзя было отказаться от этих слов. – Послушай меня.

…Нинка родила осенью, на две недели раньше рассчитанного срока. Короля в это время не было в городе. Вернувшись, он был изрядно удивлен тем, что по дому крутится целая куча молодых и старых цыганок: Нинка никогда не приглашала родственников к себе. Его встретили радостными воплями, поведали о событии, потащили показывать сморщенное, орущее, коричневое существо. Сама Нинка уже была на ногах и крутилась на кухне. Король удостоился короткого взгляда и беглой улыбки:

«Ну – видел уже? Красавица, верно? Есть хочешь?»

«Хочу», – привычно ответил он. Если бы можно было выставить за дверь всю цыганскую ораву и остаться с Нинкой вдвоем… Но об этом и думать было нельзя.

На другой день цыганки уехали в Парубанки. С ними собралась и Нинка: показывать дочку отцу и братьям. Король не возражал: бесполезно было. У него самого была куча дел в порту. Потом он уехал в Бадахшан – дела не ждали. А вернувшись, снова застал дома цыган. Следующие три месяца они постоянно крутились по дому, гортанно переговаривались, что-то советовали Нинке, она слушала, кивая и озабоченно морщась.

«Что им от тебя надо?»

«Ничего. Отстань».

Он не настаивал – тоже по привычке. Ему и в голову не приходило, что она собирается выкинуть.

Сейчас, шесть лет спустя, Король точно мог сказать: не явись он в ту ночь домой – ничего бы не было. Нинка пропадала в Парубанках – значит, ему совершенно спокойно можно было оставаться у Марго. Но и Марго, как назло, два дня назад улетела в Грецию, и идти было некуда. По случаю такого одиночества Король был немного пьян. Подойдя к дому, он увидел горящие окна. Взглянул на часы – и прыгнул сразу через три ступеньки крыльца.

Во всех комнатах были распахнуты шкафы. На полу спальни распялилась черным зевом огромная сумка «мечта оккупанта», в которой Белка когда-то возила на продажу китайские тряпки. Нинка, наклонившись, рылась в выдвинутых ящиках.

«Что за погром?» – стоя в дверях, спросил он. Жена резко обернулась. Король заметил, что она испугана.

«Ты?.. Ты чего пришел?»

Король подошел к ней. Нинка выпрямилась. Он до сих пор помнил враждебный взгляд ее черных, чуть раскосых глаз. Она посмотрела сквозь него.

«Я уйти хочу».

Сказала – и снова склонилась над ящиком. Ему сперва показалось – ослышался.

«Что ты сказала?»

«Сказала – ухожу. Совсем».

Король вдруг догадался: она специально приехала ночью, когда он ее не ждал. Она знала, что он не приходит ночевать. Она хотела просто исчезнуть. Скорее всего и в Парубанки она бы не вернулась, зная, что он приедет туда за ней. Просто подошла бы на вокзале к первым встречным цыганам и села бы с ними в поезд. Ей больше незачем было оставаться здесь. Ведь теперь она была такой же, как все цыганки.

«Ах ты, сука!» – едва смог выговорить он.

«Дурак», – спокойно сказала она, выходя из комнаты.

Хмель давно вылетел из головы. И все же он выдернул из кармана нож-выкидушку с круглой кнопкой. И очнулся, лишь увидев у своих ног бледное лицо Нинки. Она даже не успела ничего понять.

До рассвета Король просидел на полу рядом с ней. Голова Нинки была запрокинута, губы – плотно сомкнуты. Несколько раз Король ловил себя на том, что хочет протянуть руку и разбудить ее. Вытащить нож он так и не смог. А под утро вздрогнул от жалобного писка за стеной. На спине выступил холодный пот: Король не сразу сообразил, что это плачет ребенок. Шатаясь, он поднялся, сделал несколько шагов. Маленькая Лялька лежала в кухне на столе: он даже не знал, что она здесь. Руки дрожали: взять девчонку было невозможно. А она пищала все сильней и требовательней, разевая крохотный рот. Король взял с плиты чайник, отпил из носика и полез на полку искать молоко. Все это было ему не впервой: давно ли так же вопила по ночам Белка… Вскоре и руки перестали дрожать, и он уже спокойно смог взять ребенка. Девчонка зачмокала, ища грудь. Король подсунул ей бутылочку.

«Ешь что дают… Гоп со смыком – это буду я. Граждане, глядите на меня. Ремеслом я выбрал кражу, из тюряги не вылажу…»

Чмоканье сменилось ровным сопением. Король стоял, прислонившись к стене, прижимал к себе ребенка. Не мигая, смотрел на запрокинутое лицо Нинки на полу.

Через несколько минут он спустился во двор с женой на руках. Стоял серый предрассветный час, на улице не было ни души. Король осторожно положил Нинку на заднее сиденье машины, прикрыл старым одеялом и сел за руль. Он знал, как нужно делать такие вещи. Ее не на-шли.

Он все-таки сумел съездить в Москву и сдать ребенка Белке. И в тот же день улетел в Бадахшан. Когда спустя месяц вернулся в Одессу, по городу уже вовсю ходили слухи о том, что от Короля сбежала-таки его черноокая цыганка. Он не стал опровергать этого. Жизнь пошла дальше.

…Король умолк, и в темной комнате наступила тишина. На полу, в пятне света замерли две тени. Не глядя на Марго, он протянул руку, нащупал ее холодные пальцы. Она отпрянула со сдавленным вскриком. Король резко поднялся и вышел из комнаты.

Во дворе было темно – глаз выколи. Ветер свистел в ящиках помойки и хлопал скрипучей дверью подъезда. Выходя, Король машинально прикрыл ее покрепче. У подъезда крутились Зямкины «быки». Двое из них нерешительно тронулись было за Королем, но он жестом приказал им оставаться на месте. Шагнул в подворотню и пошел прочь.

* * *

На родственника Король особенно не рассчитывал, но Рогожин, к его удивлению, явился в одиннадцатом часу. Он был трезвый, злой, на короткое приветствие Короля не ответил, а Лягушонка не удостоил даже взглядом, чего тот, разумеется, не стерпел:

– Где-то я этот рубероид уже наблюдал… Король, мы что, заложника взяли?

– Ты третьим цыгана просил? Получай. И лезь назад, я поведу.

Свет от витрины упал на лицо Короля с темными кругами у глаз, и Лягушонок не решился спорить. Через минуту «девятка» вырулила из Столешникова переулка и через центр понеслась к Окружной.

Король сел за руль лишь для того, чтобы не заснуть. Прошлую ночь он проходил по Москве, не видя, не различая улиц, и сам не понял, как в конце концов оказался на набережной. Рассвет выпал из низких туч как раз в тот момент, когда у Владимира кончились сигареты. Пустая пачка отправилась в маслянистую от бензина воду реки. Нужно было все-таки подумать о делах. В течение дня Король успел сделать несколько звонков, зайти в банк, съездить к Монаху и выяснить в справочной аэропорта, когда отправляется ближайший рейс в Одессу. К вечеру он отправился на Киевский вокзал, оттуда – на Комсомольскую площадь, где имел несколько разговоров с цыганами. Сотовый телефон то и дело пищал в кармане куртки, но Король не включал его.

К Воробьям подъехали уже глубокой ночью. Свернув на проселочную дорогу, Король погасил фары. «Девятка», прошелестев несколько метров по черному асфальту, остановилась. Сидевший рядом Рогожин, который не пошевелился и не открыл рта за все четыре часа пути, упорно смотрел прямо перед собой.

С заднего сиденья раздался затяжной зевок:

– Что, приехали уже? Ик!..

Король недоверчиво обернулся. Взъерошенный Лягушонок тер кулаком глаза и имел крайне недовольный вид.

– Приехали. Чем ты ночью занимался?

– Благородной мужской ф-фы-ы… функцией, – потянулся Зямка. – Продолжением своего рода, между прочим. Имею я право потомство оставить, имею или нет?!

– От твоего потомства в Одессе тесно, – буркнул Король. – Каждый второй по Маразлиевке…

– А чем Москва хуже? Мне для столицы фамильной гениальности не жалко – пусть кацапы пользуются…

– Замолчи, – велел Король. И повернулся к Рогожину. – Лезь за руль. Я скажу, как ехать. Если остановят – объяснишь, что едем на свадьбу.

– Цыгане не поверят.

– Объяснишь так, чтобы поверили, – холодно сказал Король. – Я тебя не за твои очи черные взял с собой. А ты, когда на место подъедем, в тачке останешься.

Зямка, к которому относилась последняя фраза, секунду ошарашенно молчал. Затем взвился:

– Король!!! За кого держишь?! Сявка я – на стреме висеть?! Да сукой буду…

– Глохни. Ты мне нужен живой. Если меня шлепнут – поедешь к Марго. Растолкуешь ей как-нибудь… это все. Когда отойдет немного – сгоняешь с ней к Монаху. У него завещание и все остальное, ей только расписаться надо будет. В Одессе в банке получит. Потом пусть едет куда хочет. Понял?

– Не пальцем деланый, – серьезно сказал Лягушонок. – Король, если вдруг наоборот получится… Мало ли что… Так у меня на Маразлиевке бабка, Софья Ароновна, знаешь ее. Чтоб ей престарелый дом не светил.

– Ладно. Меняемся. Славка – за руль.

Через минуту Рогожин без единого слова тронул «девятку» с места.

Их остановили сразу же у въезда в поселок: на обочине дороги стояли четверо цыган. Король знал, что так будет, и все же почувствовал холод на спине, услышав негромкое:

– Лачо бэлвель, чавалэ. Конэскэ сан? [56]

В тот же миг с заднего сиденья послышался чудовищный, хриплый, с нетрезвым бульканьем храп. Король даже испугался: не переиграет ли шкет? – и сам едва успел принять пьяную позу. Рогожин выскочил из машины, с обочины понеслась цыганская речь. Славка объяснял: они – родственники жениха, торопятся на свадьбу, но вот эти два засранца, черта им в печенку, надрались еще по дороге, и что ему теперь с ними делать – непонятно. Цыгане покивали, посочувствовали, показали удобный путь к дому и отошли. Славка вернулся за руль, но вскоре снова нажал на тормоз: с обочины качнулись новые тени.

– Э, Славка?! – раздался восторженный возглас. – Катыр ту? Со кэрэса адай? [57]

– Со кэрав?.. – Король услышал, как дрогнул Славкин голос. Неужели лопухнется?.. – Традав андо бьяв. Гара гулинэна? [58]

– Гара-а… А кон туса? [59]

– Рома… Матэ. На джином, со тэ кэрав лэнца [60].

На этот раз цыгане заглянули в машину. Король замер. Спина под тельняшкой была мокрой от пота. Но Лягушонок, войдя в роль, внезапно издал такой звук, что цыгане отшатнулись.

– Да-а, не повезло тебе, морэ. Ну, куда им на свадьбу? Перед людьми позориться?

– Оставлю в машине, пусть отсыпаются. – Славка залез в «девятку». До Короля донеслось его хриплое дыхание. Руки цыгана, лежащие на баранке, дрожали.

– Поезжай, – чуть слышно приказал Король. Вздрогнув, Славка нажал на газ. К счастью, их больше не останавливали. Машина поплутала по темным улицам, свернула на зады. Уже были слышны крики, шум, гитарная музыка. Свет фар косо проехался по высокому забору и замер. Рогожин выключил двигатель. Светящиеся стрелки часов Короля показывали два. Три пары глаз встретились в зеркале над лобовым стеклом.

– Зямка, дай ему ствол.

– Держи, мора. – Передавая Рогожину автомат, Зямка все-таки не удержался: – Вот с этого конца, чтоб ты знал, стреляет.

Голоса и музыка теперь слышались отчетливо. В сыром воздухе одуряюще пахло цветами. Король примерился взглядом к двухметровому забору. Ухватившись за его ребристый край, подтянулся, охнул от боли в незажившем плече и спрыгнул вниз по другую сторону. Упавший с плеча автомат ударился о землю. Рядом кулем плюхнулся Рогожин – из темноты сверкнули белки глаз. Беспорядочный гам со стороны дома вдруг смолк. Они одновременно отпрянули к забору, застыли. Минуту спустя в наступившей тишине запела женщина.

– Хорошо поет девочка! – шепотом восхитился Славка.

– Вот и будешь слушать. – Король подтолкнул его к призаборным кустам. – Сиди здесь на шухере. Я пошел.

– Ка-ак?..

– Так. Белку ищи под Тирасполем, поселок Вортошаны, там кэлдэраря живут… Ну, что ты уставился? Что я ее – без мужа оставлю? Сиди и не высовывайся. Не будет меня через полчаса – рви когти. Если что, девчонку мою не бросайте. – Король отстранил цыгана и шагнул в темноту.

Гаражи не пришлось долго искать: они стояли вдоль забора и были залиты фонарным светом, пробивавшимся с улицы сквозь ветви деревьев. Пока что все шло так, как говорила Мария. Король осмотрел замок. Он был обычным, навесным: Король сбил его стволом автомата. Прежде чем войти, подождал немного: возню с замком могли услышать. Но вокруг не было ни души, со стороны дома по-прежнему звучала песня. Створки дверей открылись без скрипа. Король скользнул внутрь, на ходу включая фонарик. Узкий луч уткнулся в матовое крыло «Форда Флорида». Король осмотрел багажник, положил автомат на землю, достал нож. Что ж… придется тряхнуть стариной. Когда-то они с Тараканом потрошили такие тачки возле гостиницы «Черное море» без шума и пыли. После нескольких несложных операций замок щелкнул, и щель багажника стала на два миллиметра шире. Король сунул нож в карман, взялся обеими руками за крышку… и гараж внезапно залило ярким светом.

– Не рыпайся, брат, – нежно посоветовал гортанный голос. – Подними руки. Поворачивайся по-хорошему.

Обернувшись, Король понял, что пропал. Перед ним стояли трое цыган. Четвертый, забросив за спину автомат, быстро обыскал Короля и, швырнув в сторону «беретту» и нож, белозубо ухмыльнулся:

– Что же это ты, брат? У людей свадьба, а ты…

От страшного удара в низ живота потемнело в глазах. Отлетев к стене, Король чудом удержался на ногах, стиснул зубы, принял цыгана «на одессу» – головой в челюсть, – и тот грохнулся в угол. Но остальные сориентировались моментально. Падая на пол, Король успел только подумать, что цыгане не узнали его, приняв за обыкновенного взломщика.

Посыпались удары. Королю пока помогало лишь то, что цыгане, сбившись в кучу, мешали друг другу, но все же их было четверо. Правая рука Короля еще плохо действовала, а после удара в раненое плечо и вовсе отказала. Ему уже не давали подняться с пола. Ледяной цемент обжигал спину сквозь тельняшку, удары под ребра и в живот лишали дыхания. Кровь залила глаза, рот; Король едва успевал сглатывать ее. Сквозь красную пелену он увидел поднимающуюся над ним руку с кастетом и понял, что до сих пор цыгане только развлекались. Это был конец, но умирать не хотелось. Собрав все силы, уже чувствуя – бесполезно, он рванулся из державших его рук. От боли разламывалась голова. И вдруг…

– Эй, к стене! Брось кастет! Стрелять буду! – и короткий стрекот очереди.

Все, едет крыша, спокойно подумал Король. Но руки, державшие его, вдруг разжались. Ударов больше не было. Он через силу поднял голову. Встал на колени, затем, держась за стену, – на ноги. Болело все. Голова, казалось, лопнет от малейшего движения. Рукавом Король кое-как стер кровь с лица, открыл глаза. Четверо цыган стояли спиной к нему у стены, а на пороге этаким Шварценеггером возвышался Славка Рогожин с автоматом наперевес.

– Твою мать, – хрипло проговорил Король. – А врал, что стрелять не умеешь.

Рогожин исподлобья взглянул на него, отодвинулся в тень.

– Думал – помочь надо. Долго еще?

Ему явно не хотелось, чтобы цыгане узнали его. Король подошел к Славке, забрал автомат:

– Иди отсюда. Я дальше сам.

– Не пойду, – глухо запротестовал Славка, притягивая автомат к себе. – Там…

Он не договорил. Снаружи послышались шаги. Король отшатнулся к стене, увлекая за собой Славку. В двух шагах на полу поблескивала «беретта». Король поднял ее.

С улицы послышался знакомый ленивый голос:

– Чавалэ! Кай тумэ? [61]

– Графо!.. – вдруг отчаянно выкрикнул один из цыган. Король ударил его по голове рукояткой «беретты», и парень, сдавленно всхлипнув, повалился на пол. От боли, пронзившей плечо, Король чуть не упал рядом с ним. Схватившись за стену, быстро взглянул на Рогожина. Тот понял. И колебался всего секунду.

– Э, Графо! Яв адарик! [62]

В дверном проеме появился Граф. Он изумленно покосился на стоящих к нему спиной дружков, встретился глазами с шагнувшим из темноты Рогожиным. Удивился:

– Ты зачем здесь?

– Надо, – коротко ответил Рогожин, поднимая автомат. Но «беретта» выстрелила первой. Граф упал на землю одновременно с выскользнувшим из рук Короля пистолетом.

– Ну, привет, – без злости сказал Король, опускаясь на колени. Граф был еще жив, прерывисто дышал. Глаза его холодно блестели. Темная кровь пузырилась, стекая по белой шелковой рубашке.

– Ладно. Царство небесное. – Король наклонился к нему. Тихо, чтобы не слышали цыгане, сказал: – Марию благодари. Она тебя с потрохами сдала. Мне лично.

Он еще хотел сказать, как обещал, что Мария спала с Лягушонком, но по лицу Графа уже пробежала судорога.

– Джуклы! – он резко, из последних сил приподнялся. Глаза его остановились. Падая, Граф выдохнул еще раз, удивленно и зло. – Джуклы…

Снаружи уже слышались шаги, тревожные голоса. Король встал на ноги. И встретился взглядом с Белашом, за спиной которого столпились человек десять.

– Будь здоров, Король, – спокойно сказал Белаш.

– Здравствуй. – Король повернулся к стоявшим у стены цыганам. – Опустите руки, чавалэ. В другой раз смотрите, кого метелите.

Цыгане нерешительно отошли от стены. Король подошел к «Форду», взялся за взломанную крышку багажника и рванул ее вверх. Внутри, прикрытые пестрой тряпкой, лежали плотные целлофановые упаковки. Король закрыл глаза, не стыдясь слабости, сел на пол, прислонился к стене. До последней минуты он боялся, что товара здесь не окажется.

– Получай. Завтра бы уже в Румынии был.

Белаш молчал. Набившиеся в гараж цыгане растерянно смотрели на взломанный «Форд», усталое, перепачканное кровью лицо Короля, хмурую физиономию Рогожина, стоявшего рядом с ним. Сквозь толпу пробилась худая, черная, поразительно похожая на Графа цыганка. Увидев неподвижное тело на полу, она схватилась за голову. От ее пронзительного вопля Король вздрогнул и открыл глаза.

– Хассиям! Рома-а-алэ, хассия-а-а-ам! Дэвлалэ… Мэрав мэ, хассия-а-ам!!!

– Ганга… – вполголоса попросил Белаш, но женщина, не слушая, мешком свалилась на пол и забилась в корчах. Цыгане сгрудились вокруг, зашумели, кто-то вылетел из гаража и понесся к дому.

– Прошу тебя, Король – уходи, – тяжело бросил Белаш. – Ты – честный вор, я тебя понимаю… Но у нас все-таки свадьба была. Иди. Шандор проводит.

Король шагнул к выходу. По пути тронул за плечо Славку, но у дверей их нагнал короткий оклик:

– Яв адарик.

Рогожин изменился в лице. Король, помедлив, поднял с пола автомат.

– Белаш, я без него не уйду.

Ни Белаш, ни Славка не обернулись на его голос. Цыгане у дверей словно окаменели. Король поудобнее перехватил автомат, но ничего не произошло. Белаш и Славка лишь обменялись несколькими тихими фразами на непонятном для него кэлдэрарском языке. А затем сестра Графа вдруг с безумным воплем кинулась к Славке, ее едва успел схватить за локти кто-то из цыган. Теперь уже орали все – и так, что дрожали стены. Белаш, к которому мало-помалу обратились все взгляды, что-то говорил – негромко, спокойно, не обращая внимания на оглушительные крики. Незаметно он вытолкнул из круга цыган Славку. Король поспешил подойти.

– Пойдем. Хватит с нас.

У дверей гаража стоял знакомый Королю длинноволосый парень. Увидев их, он сквозь зубы процедил:

– Пошли.

Близился рассвет, и небо, проглядывавшее между ветвями деревьев, начинало сереть. Шандор проводил их по едва заметной тропинке к калитке в заборе, пинком ноги открыл ее и, круто развернувшись, зашагал обратно. Они вышли на пустую, еще темную улицу.

– Что ты ему сказал? – спросил Король. – Я по-кэлдэрарски не знаю.

– Сказал, что за сестру…

– Ну и лапоть. А если бы я тебе вчера липу стравил? Ты ей хоть позвонить догадался?

– Нет, – буркнул Славка. – Она бы меня с тобой не пустила. А тебе теперь уехать лучше. Братья Графа тебе припомнят.

Король усмехнулся разбитыми губами. Отойдя к кустам сирени, протер лицо мокрыми от росы листьями. За забором дома смолкла музыка, и уже несколько женских голосов надрывно вопили на весь поселок.

– Надо ехать, – мрачно заключил Рогожин. – Сейчас та-акое начнется…

У перекрестка, спрятавшись под нависшими над дорогой ветвями лип, стояла Зямкина «девятка». Они подошли совсем не с той стороны, откуда Лягушонок мог их ждать, но, когда Славка взялся за ручку двери, из окна немедленно высунулся «макаров»:

– Стоять, гад!

– Не узнал? – Славка отодвинул пистолет.

– Все вы на одну морду. Ну, что там? Где величество? – Зямка проворно выскочил из машины – и отпрянул, увидев лицо Короля:

– Ой, мама родная… Ну… как дело-то?

– Все путем, поехали. – Королю не хотелось ничего объяснять.

В машине он минут пять сидел неподвижно, стараясь утихомирить пульсирующую под ребрами боль. Это не помогало. Синяки на лице нахально продолжали разбухать с каждой минутой.

– Чижик, у тебя вроде водка была.

– У меня и вобла есть, ежели желаете, – проворчал Лягушонок, обиженный тем, что его не посвящают в подробности операции. – Под сиденьем, рядом с домкратом посмотри. Мора, тебе говорю.

Славка презрительно фыркнул, но все же запустил руку под сиденье. Вскоре на свет был извлечен грязный сверток, в котором мирно соседствовали полбутылки водки, окаменевшая вобла, тряпка, трехгранный напильник и резиновая прокладка. Прокладку Зямка забрал («Неделю уже шукаю!»), в воблу впился зубами Рогожин, а Король, плеснув из бутылки на тряпку, начал стирать с лица уже подсохшую кровь. Славка, оставив в покое рыбу, несколько минут наблюдал за ним.

– Размазываешь только… Дай. – Он отобрал тряпку и, прежде чем Король успел возразить, принялся за дело. Король тихо матерился от боли, терпел.

Через четыре часа из Внукова вылетает самолет. Постращать соседей по креслам своей битой мордой, отдохнуть, поспать наконец – и выйти на залитые солнцем улицы Одессы. Сразу же, ни с кем не встретившись, не заходя домой, податься на Ланжерон и плюхнуться в теплое море – старый способ лечения всех боевых ран. До вечера проваляться на горячей, выглаженной волнами гальке, глядя, как постепенно гаснет горизонт и успокаиваются белые барашки. Ничего не стоит и заночевать прямо там, на Ланжероне – как двадцать лет назад, когда не хотелось идти домой и они с Марго в обнимку спали на жестком пляжном лежаке. Марго… О ней лучше не думать. Лучше податься прямо с моря к тете Кате и попросить для себя ту негритяночку, у которой он так невоспитанно заснул в прошлый раз. А дальше видно будет.

Над мелькавшими вдоль обочины верхушками елок поднималось солнце. Первые лучи уже легли на шоссе. Дорога была пустой, и зевающий Лягушонок заметил летящую навстречу белую «Тойоту» в последний момент. «Тойота» круто развернулась поперек дороги прямо перед бампером «девятки», тормоза завизжали на всю окрестность. Лягушонок едва успел свернуть на обочину.

– Какого хрена, чайник сраный?! – заорал он, высунувшись в окно. Дверца «Тойоты» распахнулась, и из нее выскочила женщина в кожаной куртке. Черные вьющиеся волосы были переброшены на одно плечо.

– Мария… – ахнул Зямка. Но цыганка, не взглянув на него, требовательно дернула за ручку задней дверцы, и Королю пришлось ее открыть. Она сразу же увидела Славку.

– Ты? Ты зачем здесь? – и, повернувшись к Королю, яростно: – Сволочь!!!

– Извини. Один бы я не справился.

Мария и Славка молча разглядывали друг друга. Только сейчас Король заметил, как они похожи: темные сумрачные лица, блестящие глаза, тяжелые взгляды. Казалось, между братом и сестрой вот-вот проскочит электрический разряд.

– Умер он? – наконец глухо спросила Мария.

– Да.

– Ты?..

– Он. – Славка кивнул на Короля, и Мария сдавленно вздохнула, опустив ресницы. Вздох был похож на облегчение.

– Что он сказал? – теперь она смотрела на Короля. – Ты говорил, как я просила? Да? Что он сказал?

Король медлил. Повторять последних слов Графа не хотелось. Славкина рука предупреждающе сжала его плечо. Но Мария не отводила взгляда.

– Он сказал «джуклы». Прости.

Отпрянув, Мария закрыла лицо руками. С минуту стояла неподвижно, опустив голову. Затем повернулась и медленно, шатаясь, как пьяная, пошла к своей машине. Вылетевший из-за поворота «Москвич» чуть не сбил ее, заверещал гудок, выругался водитель, но Мария не подняла головы. Не дойдя до «Тойоты», она рухнула на колени. Ее волосы упали в придорожную пыль. Мария вцепилась в них обеими руками, качнулась назад, снова ничком упала на дорогу и замерла. Лягушонок рванулся было из машины, но Король сзади придержал его.

– Что ж ты, гад… – он вздрогнул от тихого голоса Славки. – Что ж ты за…

Не договорив, Рогожин вылетел из машины. Король с Зямкой молча проследили за тем, как он садится на землю перед сестрой, касается ее засыпанных пылью волос, что-то торопливо говорит. Мария не шевелилась. Чуть погодя Славка встал, насильно заставил подняться и ее, повел к машине. Не поворачиваясь, махнул рукой в сторону «девятки» – мол, поезжайте. Вскоре белая «Тойота» развернулась и понеслась к Москве.

Лягушонок вздохнул.

– Слышь, Король… Чего это он развонялся? Она же сама хотела…

– Не знаю я, чего она хотела, – с сердцем сказал Король. Помолчал. – «Джуклы» по-ихнему – сука.

До Москвы ехали молча. На Кольцевой Король велел: «В аэропорт». Зямка скорчил рожу, но послушался. Через полчаса они въехали на автостоянку Внукова. Лягушонок запарковался, выключил двигатель и, обернувшись с переднего сиденья, с интересом уставился на лицо Короля.

– Король, я, конечно, извиняюсь, но куда с такой мордой? Тебя в самолет не пустят.

– Пустят, куда денутся.

– Может, завтра? Подожди хоть, пока фонари не сойдут.

– Некогда. И попрошу тебя… К Марго – только через два дня. А потом возвращайся в Одессу. С братвой за тебя побазарю.

– Исполним, – солидно заверил Зямка. Король вышел из машины и медленно пошел к зданию аэропорта.

Самолет «Москва – Одесса» вылетал в девять, нужно было ждать больше часа. Король выбрал место потемнее, сел, стараясь не делать лишних движений. Ребра саднили все сильней, уже трудно было не обращать на них внимания. Страшно хотелось спать, но боль мешала даже задремать.

До регистрации оставались считанные минуты, когда в кармане вдруг запищал сотовый. Трубку брать не хотелось, но телефон заливался все настойчивее, и Король вытащил его с твердым намерением отключить.

– Вовка-а-а!!!

Дикий вопль раздался от дверей, и от неожиданности Король выронил телефон. Растрепанная, зареванная Марго мчалась к нему через зал, прижимая к уху трубку своего мобильника. Опустив глаза, Король смотрел на телефон, истошно пищащий на полу у его ног.

– Мать, отключись, – сказал он, когда Марго оказалась рядом. Качнувшись, женщина застыла, тоже уставилась на телефон. Нажала кнопку на своем, и трезвон смолк. Теперь отчетливо слышалось прерывистое дыхание Марго.

– Скотина, – хрипло сообщила она.

– Почему босиком? – не поднимая головы, он смотрел на ее голые, покрытые пылью ноги. Возле большого пальца красовалась свежая ссадина.

– Забыла туфли… Мне… Зямка… Я из дома… В чем была… Такси… Сажать еще не хотел, гад… Совесть у тебя есть?!!

Король молчал. От рези под ребрами темнело в глазах, больно было шевелиться. После бега грудь Марго ходила ходуном: Король почувствовал это, когда уткнулся в нее лицом. Обняв его, Марго взвыла в голос:

– Паразит, сучье вымя, морду набью! Всю жизнь мне за тобой бегать, сволочь?! Девчонка я тебе? Лошадь я тебе?! И на кого ты похож? Кто тебе вывеску раскрасил? Мало еще, засранец! Щас добавлю!

Он не отвечал, по опыту зная – лучше переждать. Через несколько минут Марго выдохлась и затихла. Протяжно всхлипнув, села рядом с Королем, обеими руками вцепилась в растрепанные волосы. Он молчал, не поднимая глаз. Спешащие на самолет люди с удивлением косились на них.

Снова заверещал сотовый Марго. Она схватила трубку.

– Зямочка?.. Спасибо, зайчик. – Она посмотрела на Короля. – Нет, никто никуда не летит. Убьет? Может. Ты сегодня лучше не суйся. – Она выключила телефон, встала и тронула Короля за плечо. – Поехали-ка домой.

* * *

Аэропорт Шереметьево-2, на взгляд Короля, мало чем отличался от Киевского вокзала: та же сутолока, бастионы из чемоданов, пестрые людские реки и безумные глаза опаздывающих на рейс. Утиными стайками сновали маленькие вьетнамцы, волокли огромные клетчатые сумки индийские девчонки, равнодушно курила, рассевшись на фанерных ящиках, компания кавказцев, оглушительно чирикала группка итальянских туристов. Толпа соотечественников осаждала стойку регистрации. Вот-вот должны были объявить посадку на рейс «Москва – Хайфа».

– Ну, объясни ты мне в конце концов! – вопила Марго, размахивая билетом. – Почему в Хайфу? Мне в Одессу надо! И вообще – хочу остаться! Какого черта, чем ты тут заниматься собираешься? Опять с цыганами друг в друга палить? Без меня?!

– Мне только тебя не хватало, – в сотый раз вежливо объяснял Король. – Будешь со мной по таборам таскаться? Вот Белку с мужиком найду – и сразу приеду.

– Ну, и ищи себе на здоровье! А я тут останусь! Хорошо, а, Володенька?

– Нет.

– Да чтоб ты сдох, холера ослиная! – Марго не смущало даже присутствие Лягушонка, весьма натурально, впрочем, делавшего вид, что его тут нет совсем. – Белку искать он поедет, как же! Меня – к жидам, а сам – по бабам! Вот только явись с трипаком – оторву к чертовой матери все на свете! Сколько я терпеть должна?!

Вокруг уже собирались зрители. Деликатно державший дистанцию Лягушонок послал Королю сочувствующий взгляд. Достав огромный платок, Марго угрожающе высморкалась, затем начала тереть глаза, имитируя истерику. Король терпеливо ждал.

Он не сказал Марго о том, что проблемы только начинаются. Упоминание Славки о братьях Графа не было пустым звуком, цыгане в самом деле могли выйти на тропу войны. Король был уверен: Белаш не ввяжется, но несколько дней назад тот позвонил ему сам и предложил обеспечить безопасность Белки и детей. Подумав, Король решил, что это будет лучше всего. Оставалось только найти сестренку. Что по этому поводу думал Рогожин, он не смог узнать: Славка пропал из города и скорее всего тоже отправился на поиски. Король рассчитывал застать их обоих в поселке под Тирасполем, куда, по слухам, двинулось семейство Антрацита, и уже там, на месте оценить обстановку.

Труднее всего было с Марго. Оставлять ее в Москве Король все-таки боялся, но в Одессе вряд ли было надежнее, а про Афины он и слышать не хотел. К тому же Марго взбунтовалась и заявила, что избавиться от нее некоторым кобелирующим личностям не удастся ни под каким видом. Три дня уговоров ничего не дали. Выручил Лягушонок.

Двое суток после событий в Воробьях Зямка благоразумно отсиживался у Мамы Римской, а на третий день явился в квартиру в Спиридоньевском с довольной физиономией и невинным вопросом о здоровье «величества». Королю, уже отозлившемуся, оставалось лишь махнуть на него рукой. Именно Зямка подал идею об отправке Марго в Израиль, где у него обитала и активно размножалась масса родственников. Король к тому времени вовсе не рассчитывал на успех:

«Убалтывай ее сам. У меня уже крышу сносит».

Лягушонок взялся за дело, как всегда, ответственно. Ни вопли, ни слезы Марго на него не действовали. Король сам был свидетелем следующего блистательного монолога:

«…Уй-й, Маргарита Спиридоновна, только слезу не жмите! Полетите себе тихо до моей мамаши, она только рада будет. Заодно поглядите, что у нее там за фраер новый завелся, потом мне позвоните, настучите… и нечего пузыри пускать! Там – это вам не здесь, на полу на коврике спать не будете! Может, кому-то и наплевать, а я без валидола на вас смотреть не могу. А там еще мо-о-оре, Маргарита Спиридоновна, Мертвое… Ляжете – и не тонете, как это самое… Между прочим, народ симпатичный, половина – наших бывших, остальное – сплошные арабы. Может, поприличнее себе кого найдете, чем… Ну вот, сразу „в репу“! Король, я беру расчет! Я на мокрой тряпкой по морде не подписывался!»

Бои продолжались с переменным успехом четыре дня. На пятый Марго капитулировала. Король принял предложение Лягушонка с тем условием, что Марго полетит в сопровождении последнего. Теперь уже завопил Зямка, которому по какой-то причине необходимо было остаться в Москве, но с ним Король справился не в пример быстрее.

…«Внимание! Объявляется посадка на рейс „Москва – Хайфа“ 1044. Пассажиров просим подойти…»

– Вам пора.

Марго кивнула. С сердцем скомкала платок.

– Оставайся. Хрен с тобой. Делай что хочешь. – Сухие губы коснулись его щеки. – Позвонить хотя бы не забудешь?

– Нет.

– Дождешься от тебя, как же… Сама поз-воню.

Лягушонка Король отозвал в сторону.

– Чтоб глаз с нее не спускал! Потом успеешь пол-Израиля перетрахать. Кстати – у Марии был?

– Был… – по Зямкиному лицу было видно, что успеха этот визит не имел. Крякнув, он поднял увесистую сумку Марго.

– Ну, что – пошлепали, мадам? Вон народ уже на таможню ломанул.

Марго пристально, без улыбки посмотрела на Короля. Собралась сказать что-то еще, но, внезапно передумав, махнула рукой и, не оглядываясь, пошла вслед за Зямкой. Король провожал глазами ее белый костюм до тех пор, пока он не слился с разноцветной толпой евреев, крикливо отбывающих на ПМЖ. Затем повернулся и пошел к выходу.

Он не врал Марго и в самом деле собирался ехать в Тирасполь. Но поезд был только завтра, а сегодня оставался свободный вечер. Возвращаться в пустую квартиру не хотелось. Над городом уже спускались сумерки, из полосы облаков за аэропортом выглянула луна. Раздумывая о том, куда бы податься, Король сел за руль «Мерседеса», выехал со стоянки на шоссе. За ним пристроилась черная «БМВ» с тонированными стеклами. Сперва Король не обращал на нее внимания, но через пару километров убедился, что «БМВ» не отстает. Король вздохнул. Пошарив рукой под сиденьем, нашел «беретту», положил ее рядом с собой и усмехнулся: потрудимся.

Примечания

1

Не цыган.

2

Цыган – пусть с цыганами, русский – пусть с русскими.

3

Дядя.

4

Боже мой.

5

Русский цыган (название применяется цыганами группы кэлдэраря).

6

Лугняри – бабник, потаскун.

7

Зачем здесь женщина?

8

Не бойся. Прошу, не говори по-цыгански.

9

Черт тебя возьми.

10

Где ты?

11

Обращение к мужчине.

12

Убью, собака…

13

Цыган?!

14

Уважаемый.

15

Я тебя люблю!

16

Букв. – будь счастлив. Приветствие.

17

Дедушка!

18

Вор.

19

Мальчик.

20

Иди сюда!

21

Тетка.

22

Этого не цыгана.

23

С русскими?

24

Черненький.

25

Этнографическая группа среднеазиатских цыган.

26

Давно живешь здесь, друг?

27

По-цыгански!

28

Позови Рупиш.

29

Уважаемый вор.

30

Открой, женщина. У меня два слова.

31

Девочка.

32

Парень, отдай им! Отдай!

33

Кто старший в доме?

34

Ты цыган?

35

Перестань.

36

Старая.

37

Отстань, я деньги делаю!

38

На пол!

39

Ну, что – не шла?

40

А ты чего хотел? Ну, видишь – сидит…

41

Что ты здесь делаешь? Почему ты одна? Где Белка?

42

Да, да, я цыганка.

43

Что ты делаешь?

44

Букв. – «дети Бакро». Название цыганского рода.

45

Русский цыган (употребляется группой кэлдэраря).

46

Бабушка.

47

Дочь Михая.

48

Знаешь что? У меня будет…

49

Девочка… Моя девочка…

50

Зайди завтра к Петро, очень нужно.

51

Безголовый.

52

Прошу.

53

Отец!

54

Навар.

55

Русские девушки.

56

Добрый вечер, ребята. Чьи вы?

57

Откуда ты? Что ты здесь делаешь?

58

Что делаю?.. На свадьбу еду. Давно гуляют?

59

Давно… А кто с тобой?

60

Цыгане… Пьяные. Не знаю, что с ними делать.

61

Ребята! Где вы?

62

Иди сюда.

Content

Анастасия ДРОБИНА
КОРОЛЬ-ОДИНОЧКА

КОРОЛЬ-ОДИНОЧКА

Примечания