Лоуренс Блок

Когда закроется священный наш кабак

И вот ночи приспел конец,

Ночи стихов, когда не страшен мрак.

И каждому быть одному,

Когда закроется священный наш кабак.

Дейв Ван Ронк

Глава 1

Окна у Моррисси были закрашены черной краской. Взрыв был очень громким и прозвучал достаточно близко и изрядно всех ошеломил. Разговор смолк на полуслове, официант замер на полпути, превратившись в статую с подносом в руке и занесенной ногой. Шум в помещении моментально стих, и еще долгое время стояла тишина, словно все затаили дыхание.

Кто-то сказал: «Господи Иисусе», и все наконец смогли выдохнуть. Сидящий за нашим столиком Бобби Русландер достал сигарету и сказал:

— Похоже на взрыв бомбы.

— "Бомбы с вишнями"[1], — добавил Скип Дево.

— Всего-навсего?

— Этого вполне достаточно, — сказал Скип. — «Бомба с вишнями» — вполне серьезный боеприпас. Если тот же заряд поместить в металлическую оболочку вместо бумажной, то получится уже совсем не игрушка. Если поджигаешь эту малышку и невзначай забываешь отойти, то потом приходится учиться делать элементарные вещи левой рукой.

— Грохот был позначительней, чем от фейерверка, — продолжал настаивать Бобби. — Больше похоже на динамит или гранату. Словно третья мировая началась, вот на что это похоже.

— Вы только послушайте этого актера, — ласково сказал Скип. — Как вам нравится этот парень? Сражавшийся в окопах, штурмовавший обдуваемые ветрами высоты, месивший грязь, наш Бобби Русландер, потрепанный ветеран тысячи военных кампаний.

— Ты имеешь в виду — потрепанный выпивкой? — заметил кто-то.

— Актер хренов. — Скип взъерошил Бобби волосы. — Эй, я слышал орудийный залп. Знаешь этот анекдот?

— Это я теберасскажу анекдот.

— Эй, я слышал орудийный залп. Ты когда-нибудь выстрел-то слышал? Последний раз, когда у нас была война, — продолжал Скип, — Бобби принес справку от своего психиатра: «Дорогой Дядя Сэм, извините Бобби за его отсутствие, так как пули сводят его с ума».

— Это была идея моего старика, — сказал Бобби.

— Но ты пытался его отговорить. «Дай мне оружие, — говорил ты. — Я хочу послужить своей стране».

Бобби засмеялся. Одной рукой он обнимал свою девушку, а другой держал выпивку.

— Я только сказал, что, по-моему, это было похоже на взрыв динамита.

— Динамит по-другому взрывается. — Скип покачал головой. — У каждого взрыва свой особый звук. Взрыв динамита очень громкий, и звук более монотонный, чем у «бомбы с вишнями». Все взрывы звучат по-разному. У гранаты звук совершенно другой, похожий на музыкальный аккорд.

— Последний аккорд, — сказал кто-то, а кто-то другой добавил:

— Прислушайтесь, это похоже на стихи.

— Я хотел назвать свой кабак «Подковы и Ручные Гранаты», — сказал Скип. — Знаете, что бы стали говорить: не придавайте значения внешнему виду подков и ручных гранат.

— Хорошее название, — заметил Билли Киген.

— Мой партнер его возненавидел, — продолжал Скип. — Этот чертов Касабиан! Он сказал, что название не годится для кабака, а больше подойдет заковыристому бутику или какому-нибудь магазинчику в Сохо, торгующему игрушками для учеников начальной школы. Не знаю. Название «Подковы и Ручные Гранаты» мне по-прежнему нравится; мне нравится, как это звучит.

— "Конский Навоз и Ручная Работа", — пошутил кто-то.

— Может, Касабиан и был прав, если все в итоге так и начнут называть заведение. — Потом Скип снова обратился к Бобби: — Если уж заговорили о разных взрывах, то тебе стоило бы услышать миномет. Как-нибудь попроси Касабиана рассказать про миномет. Это замечательная история.

— Обязательно.

— "Подковы и Ручные Гранаты", — не унимался Скип, — вот как нужно было назвать кабак.

Вместо этого они с партнером назвали свое местечко «Мисс Китти». Большинство посетителей считали, что это название навеяно телесериалом «Пороховой дым»[2], но на самом деле так именовался один бордель в Сайгоне. Я чаще захаживал в заведение «У Джимми Армстронга», на 9-й авеню, между 57-й и 58-й улицами. «Мисс Китти» тоже стоял на 9-й авеню, но ниже 56-й улицы, этот кабак был слишком большим и шумным для меня. В выходные дни я в него не заходил, но будними вечерами, когда народу становилось меньше и шум стихал, это местечко казалось вполне приличным.

Этой ночью мы там уже побывали. Сначала мы зашли к «Армстронгу», и около половины третьего ночи нас там осталось только четверо: Билли Киген за барной стойкой, я да еще пара пташек, уже изрядно накачавшихся «Блэк Рашн»[3]. Билли закрылся, девчонки, пошатываясь, растворились в ночи, и мы вдвоем пошли к «Мисс Китти». А где-то в районе четырех закрылся Скип, и мы все пошли к Моррисси.

Моррисси не закрывались часов до девяти-десяти утра. Легально бары в Нью-Йорке могли работать до четырех утра, а по субботам закрывались на час раньше. Но у Моррисси заведение было нелегальным и поэтому свободным от всяких ограничений. Оно находилось на втором этаже четырехэтажного кирпичного здания, стоящего среди таких же строений на 51-йулице, между 11-й и 12-й авеню. Около трети домов этого квартала пустовали, их окна были заколочены досками или разбиты, а некоторые подъезды были завалены бетонными блоками.

То здание полностью принадлежало Моррисси. Думаю, обошлось оно им не дорого. Они жили в двух верхних этажах, первый этаж сдавали любительскому ирландскому театру, а на втором этаже продавали пиво и виски в запрещенное для всех баров время. Этот этаж представлял собой огромное открытое помещение, в котором были сломаны все внутренние перегородки. С одной из стен они полностью удалили слой штукатурки, обнажив кирпичную кладку, остальные стены, со встроенными светильниками, украшали вставленные в рамочки плакаты «Аэро Лингус»[4] и копия декларации Ирландской Республики Пирса от 1916 года («Ирландские мужчины и женщины, именем Господним и ушедшими поколениями...»), пол был сколочен из широких сосновых досок, тщательно отполированных и покрытых лаком. Вдоль одной из стен тянулась небольшая барная стойка, а оставшееся пространство занимали двадцать — тридцать квадратных столов с грубой деревянной поверхностью.

Мы сидели за двумя сдвинутыми вместе столами. Мы — это Скип Дево, Билли Киген — бармен из «Армстронга», Бобби Русландер и его девушка на этот вечер, рыжеволосая Хелен с сонными глазами. Здесь же были Эдди Грильо, что работал в баре одного итальянского ресторанчика на Западной 40-й улице, да еще один парень по имени Винс, звукооператор с канала Си-би-эс.

Я пил бурбон, это был либо «Джек Дэниелс», либо «Эрли Таймс», другого Моррисси не продавали. У них всегда имелось в наличии три или четыре вида скотча, «Кэнэдиан Клаб»[5] и по одному виду джина и водки, два вида пива: «Бад» и «Хайнекен», коньяк и парочка разных ликеров. Кажется, был «Калуа»[6], потому что в этом году больше всего пили «Блэк Рашн». Еще можно было найти три вида ирландского виски: «Бушмиллс», «Джеймисон» и «Пауэрс», которое никто не заказывал, но очень любили братья Моррисси. Можно было предположить, что у них найдется ирландское пиво, хотя бы «Гиннесс», но Тим Пэт Моррисси однажды сказал мне, что ему не нравится «Гиннесс» в бутылках — оно ужасное — и что он любит только крепкий портер и только тот, что производится по другую сторону Атлантики.

Они были крупными ребятами, эти Моррисси, с высокими широкими лбами и густыми бородами цвета ржавчины. Одевались они всегда в черные брюки, черные блестящие грубые башмаки, белые рубашки с закатанными до локтей рукавами и белые фартуки до колен, каку мясников. Их официант, стройный, гладко-выбритый парень, носил такую же одежду, но на нем она смотрелась как униформа. Думаю, он приходился Моррисси кузеном. Чтобы здесь работать, ему обязательно надо было быть кровным родственником владельцев.

Они были открыты семь дней в неделю с двух ночи до десяти утра. Выпивка у них стоила по три доллара, дороже, чем в большинстве баров, но вполне в пределах разумного для заведения, работающего в запрещенные часы. К тому же выпивка у них была хорошая. Пиво продавалось за два доллара. Здесь могли смешать любые напитки, но посетители не особо любили заказывать коктейли.

Не думаю, чтобы у Моррисси когда-либо были проблемы с полицией. Хотя неоновая вывеска отсутствовала, это никого не могло обмануть. Копы хорошо знали, что здесь находится, а этой ночью я заметил парочку патрульных из северного Мидтауна да еще давно знакомого инспектора из Бруклина. За одним из столиков сидели два негра, я узнал обоих: одного я частенько видел в первых рядах у ринга во время боев, а второй был сенатором. Уверен, что Моррисси платили за то, чтобы их не закрывали, но помимо денег у них явно были хорошие связи с местными политиками.

К тому же они не разбавляли выпивку и разливали хорошие напитки. А разве это не самая лучшая рекомендация?

* * *

Снаружи раздался взрыв еще одной «бомбы с вишнями». На сей раз он прозвучал дальше, в квартале или двух отсюда, и поэтому все продолжали говорить как ни в чем не бывало. За нашим столиком парень с Си-би-эс распинался, что все слишком торопятся с празднеством:

— Ведь четвертое июля будет только в пятницу, верно? Сегодня у нас какое число, первое?

— Последние два часа уже второе.

— Так, значит, впереди еще целых два дня. Куда спешить?

— У тех, кто затарился фейерверками, руки чешутся, — ответил Бобби Русландер. — А знаете, кто хуже всех? Эти чертовы чинки[7]. Я как-то встречался с одной девчонкой, что жила рядом с Чайнатауном. Там в полночь можно было увидеть все: от римских свеч до «бомбы с вишнями» — все что угодно. Причем не только в июле, а круглый год. Когда дело доходит до фейерверков, то они все ведут себя как малые дети.

— Мой партнер хотел назвать бар «Маленький Сайгон», — сказал Скип. — А я говорил ему: «Джон, ради бога, люди подумают, что это китайский ресторан. К тебе начнут приходить семейки из Рего-парка и заказывать „му гу гай пен“ и прочую китайскую хрень». Он говорит: «Да при чем тут Китай — мы про Сайгон говорим». А я ему: «Да не при чем, ясное дело, и мы с тобой это знаем, но людям из Рего-парка без разницы, что один косоглазый, что другой. Они только знают, что „му гу гай пен“ делают маленькие косоглазые желтые человечки».

— А людям из Парк-Слоупа? Им тоже без разницы или как? — спросил Билли.

— Людям из Парк-Слоупа? — задумчиво повторил Скип, нахмурившись. — Да пошли люди из Парк-Слоупа к такой-то матери!

Хелен, девушка Бобби Русландера, сказала очень серьезно, что ее тетя живет в Парк-Слоуп. Скип оглядел ее. Я поднял свой стакан. Он оказался пустым, и я оглянулся вокруг в поисках безбородого официанта или кого-нибудь из братьев.

Я как раз смотрел на входную дверь, когда она распахнулась. Тот из братьев, что охранял внизу входную дверь, споткнулся о порог и налетел на стол, опрокинув стоящий рядом стул. От удара на столе разлилась выпивка.

В следующий же миг в зал ворвались двое мужчин. Один был ростом около шести футов[8], второй — на пару дюймов ниже. Оба худощавые. Одеты они были в потертые голубые джинсы и теннисные туфли. На том, что повыше, была бейсбольная куртка, а на втором — ярко-голубая нейлоновая ветровка. На головах у них красовались бейсболки, а на лица были повязаны кроваво-красные платки, треугольником закрывающие рот и щеки.

У каждого в руке было по пушке. У одного — короткоствольный револьвер, другой держал длинноствольный автоматический пистолет. Он поднял пистолет вверх и сделал два выстрела в обитый жестью потолок. Звуки выстрелов не были похожи ни на «бомбу с вишнями», ни на гранату.

Грабители двигались по помещению с неимоверной быстротой. Один зашел за барную стойку и показался из-за нее, держа в руках коробку из-под сигар «Гарсиа и Вега», где Тим Пэт держал выручку за ночь. На барной стойке стояла стеклянная банка, на которой от руки было написано, что сюда собираются пожертвования в фонд семей ИРА[9], чьи члены сидят в тюрьме в Северной Ирландии. Налетчик вытащил оттуда все банкноты, оставив мелочь.

Пока он все это проделывал, тот, что повыше, наставив пистолет на Моррисси, приказал им вывернуть свои карманы. Он забрал наличные из их бумажников и связку банкнот у Тима Пэта. Второй отложил коробку из-под сигар, подошел к дальней стене зала и отодвинул в сторону рамку с постером компании «Аэро Лингус», на котором были изображены Мохеровы скалы[10], чтобы добраться до стенного шкафчика. Грабитель выстрелил в замок и, открыв его, вынул небольшой металлический сейф, потом взял его под мышку, вернулся и забрал сигарную коробку, нырнул за дверь и исчез в ночи.

Его напарник продолжал держать Моррисси на мушке, пока выходил из помещения. Дуло его пистолета было нацелено в грудь Тима Пэта, и в какой-то момент я подумал, что он сейчас выстрелит. Это у него был длинноствольный автоматический пистолет, и именно он сделал два выстрела в потолок, так что, выстрелив в Тима Пэта, он вряд ли бы промахнулся.

А я ничего не мог сделать.

Но этот миг прошел. Парень выдохнул через рот, и его красный платок приподнялся от дыхания. Он попятился к двери, выскользнул за нее и побежал вниз по лестнице.

Никто не шелохнулся.

Затем Тим Пэт коротко пошептался с братом, с тем, что до этого охранял дверь внизу. Брат кивнул головой и подошел к открытому стенному шкафу у дальней стены. Он закрыл его и повесил на место плакат.

Тим Пэт переговорил со вторым братом, потом прочистил горло:

— Джентльмены, — сказал он, поглаживая бороду своей огромной правой рукой. — Джентльмены, позвольте объяснить ту сцену, свидетелями которой вы только что стали. Два наших хороших друга зашли, чтобы одолжить у нас пару долларов, которые мы им с удовольствием дали. Никто из нас не узнал их и не обратил внимание на их внешность. И я уверен, что никто из вас тоже их не узнает, если, Божьей милостью, с ними вдруг доведется встретиться.

Он слегка коснулся кончиками пальцев своего широкого лба, а затем снова принялся поглаживать бороду.

— Джентльмены, — продолжал он, — вы окажете мне и моим братьям честь, приняв от нас напитки в угощение.

И Моррисси купили всем присутствующим выпивку. Бурбон для меня. «Джеймисон» для Билли Кигена, скотч для Скипа, бренди для Бобби и скотч с лимонным соком для его девушки. Пиво для парня с Си-би-эс, бренди для бармена Эдди. Выпивка была поставлена для всех: для копов, для чернокожих политиков, для всех барменов, официантов и ночных гуляк, присутствующих здесь. Никто не встал и не ушел.

Гладковыбритый кузен и двое братьев разносили напитки. Тим Пэт стоял в стороне, сложив руки на груди, его лицо было бесстрастным. После того как все были обслужены, один из братьев прошептал что-то Тиму Пэту и показал на стеклянную банку, в которой оставались только монеты. Лицо Тима Пэта потемнело.

— Джентльмены, — обратился он, и шум стих. — Джентльмены, во всей этой неразберихе были случайно взяты пожертвования: те деньги, что должны были облегчить жизнь женам и детям политических заключенных на Севере. Наши потери останутся нашими собственными, моими и моих братьев, мы об этом больше не скажем; но те, на Севере, у них нет денег на еду...

Он остановился, чтобы перевести дыхание, и продолжил уже тише:

— Мы пронесем банку между вами, если кто-то из вас захочет внести пожертвования, то Господь благословит вас.

* * *

Я остался там еще где-то на полчаса, не больше. Я выпил то, что купил Тим Пэт, потом еще одну порцию, и мне было достаточно. Скип и Билли надумали уйти вместе со мной. Бобби с девушкой решили еще ненадолго остаться, Вине уже ушел, а Эдди подсел за другой столик и пытался привлечь внимание высокой девушки, что работала официанткой в баре «О'Нил».

Небо начало светлеть, а улицы еще были пустынными и молчаливыми в этот ранний рассветный час.

— В любом случае, ребята на Севере получили свои пару долларов, — сказал Скип. — Не так уж много Фрэнк и Джесси[11] выгребли из этой банки, а ребята выложили значительную сумму, чтобы вновь ее наполнить.

— Фрэнк и Джесси?

— Эти красные платки, черт их побери. Ты их должен знать, Фрэнк и Джесси Джеймс. Но только они вытащили из банки долларовые и пятидолларовые банкноты, а наши ребята покидали туда десяти— и двадцатидолларовые. Так что с бедными женами и маленькими детишками на Севере все будет в порядке.

— Как ты думаешь, сколько потеряли Моррисси? — спросил Билли.

— Господи, не знаю. Их сейф мог быть наполнен страховыми полисами и картинками с их святой покровительницей — вот будет для всех сюрприз, верно? Держу пари, что они насобирали достаточно денег, чтобы послать кучу оружия крутым парням из Дерри[12] и Белфаста.

— Ты думаешь, что грабители из ИРА?

— Черт возьми! — Скип бросил сигарету в канаву. — Я думаю, что Моррисси из ИРА. Думаю, что именно туда и уходят их денежки. Я считаю...

— Эй, ребята! Подождите, ладно?

Мы обернулись. Парень по имени Томми Тиллари кричал нам с крыльца дома Моррисси. Он был довольно-таки крупным мужчиной, с полными щеками и подбородком, большой грудью и таким же животом. На нем был бордовый летний блейзер, белые брюки и галстук. Томми всегда носил галстук.

С ним была женщина, невысокого роста и стройная, ее каштановые волосы отсвечивали рыжиной. Одета она была в облегающие выцветшие джинсы и блузку на пуговицах с закатанными рукавами. Выглядела она очень уставшей и немного пьяной.

— Ребята, знаете Кэролин? — спросил Томми. — Конечно знаете.

Мы все с ней поздоровались.

— У меня машина припаркована за углом, там для всех найдется место, — продолжал он. — Подвезти вас, парни?

— Такое хорошее утро, — ответил Билли. — Думаю, я лучше прогуляюсь, Томми.

— Серьезно?

Скип и я ответили то же самое.

— Алкоголь выветрится, — добавил Скип. — Рассосется, и можно будет ложиться спать.

— Уверены? Мне вас подбросить не трудно.

Но мы были уверены.

— Что ж, тогда давайте пройдемся вместе до моей машины, не против? Та небольшая сценка внутри заставила всех немного понервничать.

— Конечно, Том.

— Приятное утро, верно? Денек обещает быть жарким, но сейчас просто здорово. Клянусь, я думал, что он выстрелит в... как там его... Тима Пэта. Помните его взгляд в самом конце?

— Был такой момент, — согласился Билли, — когда все могло пойти иначе.

— Я тогда думал, что сейчас начнется перестрелка, и смотрел, под каким столиком можно будет спрятаться. Эти чертовы маленькие столики, даже укрыться не за чем, понимаете?

— Да уж, совсем не большие.

— А я — большая цель, верно? Что ты куришь, Скип? «Кэмел»? Дай мне одну, если не возражаешь. Я курю с фильтром, но для такой ночки они слабоваты. Спасибо. Мне показалось или в зале действительно сидели двое полицейских?

— Несколько человек было, это точно.

— Они ведь обязаны носить с собой оружие и после дежурства, разве нет?

Этот вопрос он адресовал мне, и я согласился с тем, что на этот случай есть определенные правила.

— А ты не думаешь, что им следовало попытаться что-нибудь сделать?

— Ты имеешь в виду, что им следовало напасть на вооруженных грабителей?

— Ну, что-нибудь в этом роде.

— Представился бы отличный случай поубивать кучу людей, — ответил я. — Если палить свинцом в полном людей помещении, как у нас.

— Да, могло бы срикошетить.

— С чего ты об этом заговорил?

Он оглянулся на меня, удивленный неожиданной резкостью в голосе.

— Так там же кирпичные стены, — ответил он. — Даже те выстрелы, что он сделал в жестяной потолок, — пули могли срикошетить и ранить кого-либо. Могли ведь?

— Естественно, — ответил я. Мимо проехало такси, его табло оповещало, что время работы закончилось, а рядом с водителем сидел пассажир.

— На дежурстве или после, — продолжил я, — коп ничего не будет предпринимать в такой ситуации, пока кто-то другой не начнет стрельбу. Этой ночью там была парочка полицейских, которые, возможно, держали руку на своем оружии до самого конца. Если бы тот парень выстрелил в Тима Пэта, то ему, вероятно, пришлось бы добираться до двери, уворачиваясь от пуль. При условии, что его никто бы не загораживал.

— И если бы нашелся хоть один достаточно трезвый, чтобы сделать меткий выстрел, — вставил Скип.

— Звучит разумно, — заметил Томми. — Мэтт, ты ведь подстрелил одного грабителя в баре пару лет назад? Кто-то что-то рассказывал об этом.

— Там все было чуть-чуть по-другому, — ответил я. — Они уже убили выстрелом бармена, когда я взялся за них. И я не стал палить в помещении, а выбежал за ними на улицу.

Я погрузился в воспоминания и пропустил несколько фраз. Когда же вновь сосредоточился на беседе, то услышал, как Томми говорит, что ждал, что его тоже обчистят.

— Большинство тех, кто был там этой ночью, — говорил он, — ночные работяги, те, кто закрыл свои кабаки и взял выручку с собой. Те грабители могли ведь пощипать всех, почему бы нет?

— Думаю, они очень торопились.

— У меня было с собой всего несколько сотен, но я бы предпочел оставить их при себе, чем отдать парню с платком на лице. Чувствуешь огромное облегчение, что тебя не обокрали, поэтому становишься очень щедрым, особенно когда хозяева пустили эту банку для, как их там, ребят с Севера. Я пожертвовал двадцать баксов для их вдов и сирот, причем не раздумывая.

— Это все было инсценировано, — предположил Билли Киген. — А ребята с платками — просто друзья семьи, и они проделывают подобный трюк раз в две недели, чтобы увеличить сборы для ребят с Севера.

— Иисусе! — Томми рассмеялся. — В этом что-то есть. А вот и моя машина, «Рив». Это большая лодка легко всех вместит. Может, передумаете, и я развезу всех по домам?

Мы все твердо решили прогуляться. Его машиной оказался темно-бордовый бьюик «Ривьера» с белым кожаным салоном. Томми открыл дверь для Кэролин, потом обошел машину и, скорчив рожу девушке, у которой не получилось открыть для него дверь изнутри, открыл ее сам.

После того как они отъехали, Билли сказал:

— Они сидели в «Армстронге» до часу или до половины второго. Я не ожидал увидеть их этой ночью снова. Надеюсь, он не поедет в Бруклин.

— Они там живут?

— Он там живет, — ответил Билли Скипу. — Она живет здесь, по соседству. А он — парень женатый. Разве он не носит кольцо?

— Никогда не замечал.

— Кэро-лин из Каро-лины, — продолжал Билли. — Так он ее представил. Она была определенно пьяна, верно? Когда они ушли из «Армстронга», я был уверен, что он отвез ее домой. Думаю, он так и сделал. Потому что тогда на ней было надето платье, правда, Мэтт?

— Не помню.

— Могу поклясться, что так. Такой офисный стиль, но уж точно не эти джинсы и рубашка. Он отвез ее домой, там они перепихнулись, затем им захотелось выпить, а в это время все магазины уже закрыты, — вот мы и попадаем к соседу Т. П. Моррисси. Как ты считаешь, Мэтт? Есть у меня задатки детектива?

— Ты все просчитал замечательно.

— Он остался в том же, а она переоделась. Теперь вопрос только в том, поедет ли он спать домой к жене или останется у Кэролин и покажется завтра в офисе в той же одежде. С этим понятно, осталось лишь выяснить, кто устроил сегодняшнюю заварушку.

— Я как раз собирался спросить то же самое, — сказал Скип.

— Да, я задавался тем же вопросом, что и он. Почему этой ночью они не обчистили посетителей? Там сидело полно ребят, у которых с собой было по нескольку сотен долларов, а у некоторых и побольше.

— Оно того не стоило.

— Но мы ведь в итоге говорим о нескольких тысячах.

— Я знаю, — ответил Скип. — Это заняло бы около двадцати минут, если все делать правильно, да еще в помещении, полном пьяных, и Бог знает сколько из них были при оружии. Уверен, человек у пятнадцати были пушки.

— Ты серьезно?

— Я не просто серьезно, может, я еще даже приуменьшил. Для начала, там было три или четыре копа. Потом у Эдди Грильо, что сидел прямо за нашим столом.

— Эдди ходит с пушкой?

— Эдди водится с очень крутыми ребятами, я уж не говорю о владельцах бара, где он работает. Еще там был парень по имени Чак, я его плохо знаю, работает в «Поллиз Кейдж»...

— Я понял, о ком ты. Он тоже расхаживает с оружием?

— Либо так, либо он ходит с постоянной эрекцией и при этом очень чудно сложен. Поверь мне, кругом предостаточно ребят, упакованных железом. Ты говоришь: полно бумажников, только потянись, но ведь кто-то может тогда достать свой пистолет. Сколько им понадобилось, чтобы войти и выйти, — пять минут? Я думаю, между тем, как они ворвались через дверь и выстрелили в потолок, и тем, как выскочили оттуда, и пяти минут не прошло, а хмурый Тим Пэт стоял, скрестив руки.

— Все так.

— А то, что они смогли бы забрать из чужих бумажников, — мелочь.

— Видел, какой тяжелый был сейф? Как ты думаешь, сколько там было?

Скип пожал плечами:

— Тысяч двадцать.

— Серьезно?

— Двадцать тысяч, пятьдесят тысяч, выбирай любую сумму.

— Ты уже говорил, что это деньги для ИРА.

— А как ты думаешь, па что еще они их тратят, Билл? Я не знаю, во что у них еще вложены деньги, но здесь они имеют отличную прибыль семь дней в неделю, а какие у них расходы? Они, скорее всего, получили здание в счет квартирного налога за прошедшее время, а занимают только половину помещения, так что им не приходится платить ренту и не приходится повышать фонд заработной платы. Я уверен, что они не предоставляют отчетность о доходах и не платят никаких налогов. Может, только этот театр на первом этаже показывает прибыль и платит с этого чисто номинальный налог. Они имеют по десять — двадцать тысяч баксов в неделю с этого бара, и на что они их тратят, как ты думаешь?

— Им приходится откупаться, чтобы их не закрыли, — вставил я.

— Взятки полиции и политикам — это конечно, но не десять — двадцать тысяч за неделю. Они не ездят на крутых машинах, никогда не выходят и не тратят ни доллара в чужих барах. Я не видел, чтобы Тим Пэт покупал изумруды для какой-нибудь симпатичной маленькой пташки или чтобы его братья подносили кокаин к своим ирландским носам.

— К твоему ирландскому носу, — сказал Билли Киген.

— Мне понравилась маленькая речь Тима Пэта и то, что они купили всем выпивку. Насколько я знаю, это первый раз, когда Моррисси всех угощали.

— Чертовы ирландцы, — добавил Билли.

— Господи, Киген, да ты снова напился.

— Хвала Богу, ты прав.

— Как ты думаешь, Мэтт? Узнал Тим Пэт Фрэнка и Джесси?

Я задумался.

— Не знаю. То, что он сказал, сводилось к одному: держитесь от этого подальше, и мы все уладим сами. Здесь, наверное, своя политика.

— Чертовски верно, — согласился Билли. — За этим стоят демократы.

— Может быть, протестанты? — предположил Скип.

— Смешно, — ответил Билли, — они не были похожи на протестантов.

— Или кто-то из другой фракции ИРА. Ведь у них есть разные фракции, верно?

— Конечно, редко можно увидеть протестанта с платком поверх лица, — сказал Билли. — Они обычно запихивают их в нагрудный карман. Нагрудные карманы...

— Господи, Киген.

— Чертовы протестанты, — бубнил Билли.

— Чертов Билли Киген, — сказал Скип. — Мэтт, нам лучше проводить эту задницу до дома.

— Чертово оружие, — продолжал Билли, неожиданно пошатнувшись. — Идешь, чтобы пропустить глоточек на ночь, а тут со всех сторон чертовы пушки. Ты носишь с собой пушку, Мэтт?

— Только не я, Билли.

— Правда? — Он оперся на мое плечо. — Но ты ведь коп.

— Был когда-то.

— Теперь — частный коп. Даже коп по найму — охранник в книжном магазине, что заставляет показывать свои сумки, — и тот имеет при себе пушку.

— Обычно это только показуха.

— Ты имеешь в виду, что в меня не выстрелят, если я буду выходить с последним изданием «Алой Буквы»? Ты должен был сказать мне это раньше, до того как я купил ее. Ты действительно не носишь с собой оружие?

— Еще одна иллюзия развеяна, — прокомментировал Скип.

— А как насчет твоего дружка-актера? — наседал Билли. — Маленький Бобби вооружен?

— Кто? Русландер?

— Он выстрелит тебе в спину, — сказал Билли.

— Если Русландер и носит оружие, то это только бутафория. Он стреляет холостыми.

— Выстрелит тебе в спину, — продолжал настаивать Билли. — Словно этот, Бобби Кид.

— Ты имеешь в виду Билли Кида[13].

— Кто ты такой, чтобы говорить мне, что я имею в виду? Так есть у него?

— Что у него есть?

— Пушка, что же еще? Разве мы не об этом говорим?

— Господи, Киген, не спрашивай меня, о чем мы говорим?

— Ты что, даже не врубился? Господи!

* * *

Билли Киген жил в высотке на 56-й улице рядом с 8-й авеню. Он выпрямился, когда мы дошли до его дома, и, здороваясь с привратником, выглядел достаточно трезвым.

— Мэтт, Скип, — попрощался он, — увидимся, ребята.

— Киген в порядке, — сказал мне Скип.

— Он хороший парень.

— Он не так пьян, как пытался казаться. Больше разыгрывал, прикалывался.

— Конечно.

— Знаешь, мы держим оружие за барной стойкой в «Мисс Китти». Меня уже обкрадывали там, где я работал до того, как мы с Джоном открыли этот бар. Я стоял за стойкой в кабаке на 2-й авеню в восьмидесятых, вошел парень, белый парень, ткнул мне в лицо ствол и забрал все деньги из кассы. Он еще и у посетителей забрал все деньги. Их было всего пять-шесть человек в это время, но он обобрал их всех. Кажется, даже забрал у них часы, насколько я помню. Классно все проделал.

— Звучит точно классно.

— Когда я геройствовал во Вьетнаме, в составе спецназа, мне никто и никогда не тыкал пушкой в морду. В тот момент я ничего не почувствовал, но потом разозлился. Понимаешь, о чем я? Я был в ярости. Выскочил на улицу, купил оружие, и с тех пор оно всегда было со мной, когда я работаю. В том кабаке и сейчас, в «Мисс Китти». Я по-прежнему думаю, что нам следовало назвать его «Подковы и Ручные Гранаты».

— А у тебя есть на него разрешение?

— На оружие? — Он помотал головой. — Оно не зарегистрировано. Когда работаешь в баре, не трудно узнать, где достать пушку Два дня я поспрашивал людей, а на третий день стал на сто долларов беднее. После открытия нас один раз обокрали. Тогда Джон работал. К оружию он даже не прикоснулся и отдал все, что было в кассе. Тот грабитель не тронул посетителей. Джон решил, что это был наркоман. А сам он об оружии даже не вспомнил, пока парень не исчез за дверью. Может, так, а может, он подумал и решил не устраивать стрельбу. Я, наверное, поступил бы так же, а может, и нет. Никогда нельзя сказать точно, пока это с тобой не случится, верно?

— Точно.

— Ты правда не носишь с собой пушку, с тех пор как ушел из полиции? Говорят, что к этой тяжести привыкаешь и чувствуешь себя без нее обнаженным.

— Это не обо мне. Я словно избавился от тяжелого бремени.

— О Боже, я слагаю со своей души тяжкий груз! И на душе полегчало?

— Вроде того.

— Да. А он ведь не имел в виду ничего конкретного, когда говорил о рикошете.

— Кто? А, Томми?

— Крутой Томми Тиллари. Придурковатый, но неплохой парень. Крутой Томми. Это все равно что называть большого парня Крохой. Уверен, что он ничего такого не имел в виду.

— Думаю, ты прав.

— Крутой Томми. Как-то его еще называют.

— Томми Телефон.

— Точно, Томми Телефон. Он продает всякое дерьмо по телефону. Не думал, что взрослые мужчины могут этим заниматься. Всегда считал, что это работа для домохозяек, зарабатывающих в среднем по тридцать пять центов в час.

— Думаю, это может быть выгодно.

— Очевидно. Ты видел его машину. Мы все видели его машину. Мы не смогли увидеть, как она открывает для него дверь, но мы видели машину. Мэтт, может, поднимешься и выпьем еще по одной, прежде чем наступит новый день? У меня есть скотч и бурбон, наверное, даже есть еда в холодильнике.

— Думаю, лучше я просто пойду домой, Скип. Но спасибо за приглашение.

— Я тебя понимаю. — Он вытащил сигарету.

Скип жил на Парк-Вандом; на другой стороне улицы двумя домами дальше находился мой отель. Он выбросил сигарету, и мы пожали друг другу руки. В квартале от нас прозвучали пять или шесть выстрелов.

— Господи, — сказал Скип. — Это оружейные выстрелы или полдюжины маленьких фейерверков? Ты можешь мне точно ответить?

— Нет.

— И я не могу. Скорее фейерверки, учитывая, какой скоро день. Или Моррисси поймали Фрэнка и Джесси, или я не знаю что. Сегодня ведь второе число, верно? Второе июля?

— По-моему, да.

— Что за лето, — сказал он.

Глава 2

Все это случилось давным-давно.

То было лето 1975 года, и если оглядываться на прошлое в целом, то в то время ничего особенно важного не случилось. Отставка Никсона произошла годом ранее, а наступающий год готовил предвыборную кампанию и различные политические акции, Олимпийские игры и двухсотлетнюю годовщину.

В Белом Доме тогда сидел Форд, его присутствие странным образом успокаивало и было чрезвычайно убедительным. Парень по имени Эйб Бим поселился в Грейси-Мэншн, хотя у меня никогда не было ощущения, что он действительно считал себя мэром Нью-Йорка, по крайней мере, не более, чем Джерри Форд верил в то, что он — президент Соединенных Штатов Америки.

Приблизительно в то же время Форд сократил финансирование города, мотивируя это финансовым кризисом, и заголовки «Ньюс» кричали: «Форд городу: Чтоб тебе сдохнуть!»

Я помню заголовки, но не могу припомнить, было ли это до, в течение или после лета. Я всегда читал заголовки. Редко пропускал «Ньюс», покупая ранний выпуск на обратном пути в отель ночью либо просматривая более поздний за завтраком. Время от времени я читал «Таймс»; если там был рассказ, то я покупал продолжение. И чаще да, чем нет, я покупал днем «Пост». Меня никогда особо не интересовали вопросы внешней и внутренней политики или что-либо кроме спорта и местного криминала, но хотя бы поверхностно я был в курсе того, что творилось в мире. Смешно, как быстро все забывалось.

Что я помню? Ну, например, что три месяца спустя после ограбления Моррисси Цинциннати обыграли «Рэд Сокс» 7:0. Я помню хоум-ран Фиска в шестой игре и как играл Пит Роуз, словно судьба человечества зависела от каждого его броска. Ни одна из нью-йоркских команд не вышла в отборочные финальные матчи; как они играли, я не помню, хотя ходил на полдесятка игр. Пару раз я брал с собой на стадион «Шей» своих мальчишек, несколько раз ходил туда с друзьями. В том году его только отремонтировали, и поэтому там играли и «Метс», и «Янки». Помню, мы с Билли Кигеном были на игре «Янки» и игру остановили, потому что какие-то идиоты принялись кидать на поле мусор.

Играл ли Реджи Джексон за «Янки» в том году? В 1973-м он все еще играл в Оклаиде за «Чарли Финли»; я помню игры, когда «Метс» постоянно проигрывали. Но когда Штайнбреннер перекупил его для «Янки»?

Что еще? Бокс?

Дрался ли Али тем летом? Я видел второй раунд в Нортоне на закрытой арене, когда Али проиграл и ему сломали челюсть. Помню незаслуженное решение, но это было годом раньше, верно? Позже я видел Али совсем близко, сидя в первых рядах у ринга в Гардене. Тогда еще Эрни Шейверс дрался с Джимми Эллисом и вырубил его уже в первом раунде. Господи, я помню тот удар, что вырубил Эллиса, и помню, какое было лицо у его жены, сидевшей в двух рядах от меня, но когда точно это было?

Уж никак не в 75-м, уверен. Я наверняка ходил на бокс тем летом, но кого я смотрел?

Разве это важно? Не думаю. Если бы было важно, я бы мог пойти в библиотеку и просмотреть «Таймс Индекс» или разыскать «Мировой альманах» за тот год. Но я помню все то, что мне действительно нужно помнить.

Скип Дево и Томми Тиллари. Когда я вспоминаю лето 75-го, то вижу перед собой их лица. Все, что было тем летом, было связано с ними.

Были ли они моими друзьями?

Были, хотя как сказать. Они были барными друзьями, в те дни я виделся с ними, да и с кем бы то ни было еще, лишь в зале, где собираются незнакомцы, чтобы выпить. Тогда я еще пил, и был в таком состоянии, когда выпивка делала — или казалось, что делала — больше для меня, чем со мной.

Двумя годами ранее мой мир начал сужаться и как бы по собственной воле ограничился несколькими кварталами к югу и западу от Колумбус-Сёркл. Я ушел от жены после десяти лет совместной жизни, а соответственно, и от своих детей, и переехал из Сайоссета, что на Лонг-Айленде, в отель между 8-й и 9-й авеню. Примерно в то же время я ушел из нью-йоркского департамента полиции, в котором я провел примерно столько же лет и примерно с тем же успехом. Зарабатывал я на жизнь тем, что помогал разным людям, и мог временами посылать чек в Сайоссет. Я не был частным детективом, частные детективы получают лицензию, предоставляют отчет о доходах и платят налоги. Я просто оказывал людям услуги, а они платили мне деньги, и у меня всегда было оплачено за жилье и всегда было на что выпить. К тому же я периодически посылал по почте чек для Аниты и сыновей.

Мой мир, как я уже сказал, уменьшился географически. Он ограничивался комнатой, где я спал, и барами, где я проводил почти все часы бодрствования. Я бывал у Моррисси, но не очень часто. Чаще всего я шел спать в час-два ночи, иногда оставался до закрытия бара и крайне редко шел в ночные заведения, чтобы просидеть там до утра.

Была «Мисс Китти» — бар Скипа Дево. В том же квартале, что и мой отель, находился «Поллиз Кейдж», чьи обои с ворсистым бордовым рисунком напоминали о борделе, и здесь толпа любителей пропустить по маленькой после работы редела часам к десяти — десяти тридцати. Был бар «Мак Говерн» — серый узкий зал, голые лампочки, свисающие с потолка, и молчаливые посетители. Иногда в особо тяжкое утро я забегал туда, чтобы быстренько чего-нибудь выпить, и рука наливающего мне бармена частенько дрожала.

В том же квартале располагались бок о бок два французских ресторана. Один из них, «Мон-Сен-Мишель», был всегда на три четверти пустым. Несколько раз в году я водил туда пообедать каких-нибудь женщин и как-то забежал один, чтобы выпить в баре. Более представительный соседний ресторан имел хорошую репутацию, и дела там шли успешней, но я никогда туда не заходил.

Выше, по 10-й авеню, находилось местечко под названием «Слейт», туда заходили копы с Мидтаун-Норт и из колледжа имени Джона Джея, и я шел туда, когда был в настроении пообщаться с ними. Там подавали хорошие бифштексы, да и обстановка была приятной. На пересечении Бродвея и 60-й был «Бар Мартина» с недорогими напитками и хорошо приправленной говядиной и свининой на мармите; над барной стойкой у них висел большой цветной телевизор, и здесь всегда можно было посмотреть бейсбольный матч.

Напротив Линкольн-центра стоял «Балун О'Нила»: старый закон, все еще действовавший в том году, запрещал называть бар салуном; хозяева, заказывая вывеску, об этом не знали, они просто сменили первую букву и оставили как есть. Я как-то зашел туда ненадолго днем, но это заведение оказалось слишком модным и шумным. На углу 9-й авеню и 57-й располагался «Антарес и Спирос» — греческий ресторанчик. Я не люблю места такого типа, там всегда полно мужчин с кустистыми усами, пьющих узо — анисовую греческую водку, но каждый вечер, идя домой, я проходил мимо и иногда забегал ненадолго.

Чуть дальше, на углу 57-й и 8-й, стоял работающий круглосуточно газетный киоск. Обычно я там покупал газету, если только не приобретал ее раньше у одной леди, торгующей на тротуаре напротив «400 Дели». Она покупала газеты за четвертной каждую в газетных киосках — кажется, они все в том году стоили четвертной, может, только «Ньюс» продавались за двадцать центов — и перепродавала их по той же цене: на что она жила, непонятно. Иногда я давал ей доллар и не брал сдачу. Звали ее Мэри Эллис Редфилд, но я узнал это только спустя пару лет, когда кто-то ее зарезал.

Была еще кофейня, называвшаяся «Красное пламя», супермаркет «400 Дели», несколько приличных пиццерий и одно местечко, где продавали сырные бифштексы и куда никто не заходил дважды.

Был спагетти-ресторанчик «У Ральфа» и парочка китайских ресторанов. Скип Дево обожал тайский ресторан. Был еще кабак Джоя Фаррели на 58-й улице, только что открывшийся той зимой. Черт возьми, там было полно всяких мест.

Но самое главное, было заведение Армстронга.

Господи, да я просто жил там. У меня была комната для сна, можно было пойти в другие бары или рестораны, но на несколько лет бар Джимми Армстронга стал моим домом. Те, кто искал меня, заглядывал сюда; иногда они, прежде чем позвонить в отель, звонили в «Армстронг». Это заведение открывалось около одиннадцати, а за дверью стоял филиппинский парнишка по имени Дэннис. Билли Киген начинал работать около семи и закрывался в два, или в три, или в четыре, все зависело от количества народа и его настроения. Так было по будням. В выходные днем работали одни бармены, ночью — другие, и они постоянно менялись.

Официантки приходили и уходили. Они уходили в актрисы. Ругались со своими парнями или заводили новых, уезжали в Лос-Анджелес или домой в Су-Фоллз, дрались с доминиканцем на кухне, их увольняли за кражи или они увольнялись сами, беременели. Сам Джимми Армстронг этим летом там почти не появлялся. Думаю, в том году он искал для покупки землю в Северной Каролине.

Что я могу сказать об этом местечке? Это было помещение с длинным баром с правой стороны от входа и столиками с левой. На столах лежали клетчатые скатерти. Стены были обиты темными деревянными панелями. На них висели картины и вставленные в рамочки рекламки из старых журналов. На дальней стене висела оленья голова, которая смотрелась весьма неуместно, мой любимый столик стоял как раз под ней, поэтому мне не приходилось ею любоваться.

Народ туда заходил разный. Доктора и медсестры из больницы Рузвельта, что напротив, профессора и студенты из университета Фордхэма, служащие телевизионных студий — Си-би-эс находилась в квартале отсюда, а Эй-би-си в нескольких минутах ходьбы. Заходили те, кто жил поблизости или владел магазинами по соседству. Бывали два музыканта, писатель да два ливанца, которые только что открыли обувной магазин.

Здесь было очень мало молодежи. Когда я заглянул в этот бар впервые, там стоял музыкальный автомат с неплохой коллекцией джаза и кантри-блюза, но Джимми быстренько заменил его на стереосистему с классической музыкой на кассетах. Благодаря этому молодежь заходить перестала, к радости официанток, которые терпеть не могли подростков за то, что те оставались допоздна, мало что заказывали и практически не давали чаевых. К тому же в зале стало гораздо тише, и можно было сидеть подолгу и наслаждаться выпивкой.

Поэтому-то я тут и пропадал. Пить я старался в меру, не хотелось напиваться, за исключением раза или двух. Я начинал с того, что смешивал бурбон с кофе, и постепенно повышал градусы, а к концу вечера пил чистый напиток. Здесь я мог почитать газету, перекусить гамбургером или плотно поесть и общаться много или мало, в зависимости от настроения. Я не торчал там дни и ночи напролет, но почти не бывало такого дня, чтобы я хотя бы не заглянул туда. А иногда я входил туда, как только Дэннис открывал дверь, и оставался до тех пор, пока Билли не собирался закрываться. Ведь каждый должен быть в каком-нибудь месте.

* * *

Барные друзья...

Я познакомился с Томми Тиллари у Армстронга. Он был завсегдатаем, просиживавшим там три-четыре вечера из семи. Я не помню, когда увидел его в первый раз, но быть с ним в одном помещении и не заметить его практически невозможно. Томми — крупный парень, и его голос ему подстать. И хотя его не назовешь крикливым, но после нескольких рюмок, кроме Томми, уже никого не было слышно.

Он ел много мяса и пил много скотча «Шивас Ригал», и то и другое отражалось на его лице. Ему было около сорока пяти, но он уже имел двойной подбородок, а его щеки покрывал узор лопнувших капилляров.

Никогда не знал, почему его называли Крутым Томми. Наверное, Скип был прав: это прозвище звучало иронично. А Томми Телефон его называли из-за работы. Он торговал по телефону, выбивал инвестиции для специальной биржевой конторы на Уолл-стрит. Я понимаю, почему люди часто бросают занятие такого рода. Способность уговорить по телефону незнакомого человека вложить деньги — это очень специфический талант, и его обладатель может легко получить работу и менять нанимателей по своему желанию.

Тем летом Томми работал на компанию «Таннахил энд Компани», продающую ограниченные товарищества в синдикатах недвижимости. Это давало, по-моему, определенные налоговые льготы и большой доход в перспективе. Я вывел это логически, потому что Томми никогда ничего не продавал ни мне, ни кому-либо еще в баре. Я как-то стал свидетелем того, как один акушер из госпиталя Рузвельта пытался расспросить его о возможных предложениях. Томми только отшучивался.

— Нет, я серьезно, — продолжал настаивать доктор. — Я наконец-то зарабатываю нормальные деньги, и мне пора подумать о вложениях.

— У тебя есть визитка? — спросил Томми.

У доктора не было.

— Тогда напиши на этой свой телефон и когда тебе стоит звонить. Ты хочешь купить, я позвоню тебе и предоставлю полный пакет услуг. Но хочу тебя предупредить: по телефону мне отказать просто невозможно.

Через пару недель они наткнулись друг на друга, и акушер пожаловался, что Томми так и не позвонил ему.

— Господи, я собирался, — отвечал Томми. — Сделаю это в ближайшее время.

Он был вполне хорош в компании, отпускал профессиональные шуточки и делал это довольно удачно, а я, в свою очередь, смеялся над ними. Думаю, некоторые из них были обидными, но не злыми. Если я был в настроении предаваться воспоминаниям о службе в полиции, лучшего слушателя было не сыскать, если история оказывалась достаточно смешной, он оглушительно смеялся.

Он был, возможно, чуть больше, чем нужно, громок и чуть больше, чем нужно, дружелюбен. Он мог говорить чуть больше, чем следовало, и тем действовать на нервы. Как я уже сказал, он появлялся в баре три-четыре раза в неделю, и половину этого времени вместе с ним была она, Кэролин Читэм, Кэролин из Каролины, с мягким акцентом, который, подобно специям, усиливался под воздействием алкоголя. Иногда она приходила с Томми под руку. Иногда он приходил первым, а она присоединялась позже. Она жила по соседству и работала с Томми в одном офисе. Я считал — если вообще задумывался над этим, — что Томми оказался у Армстронга благодаря служебному роману.

Он увлекался спортом. Постоянно заключал пари с букмекерами, преимущественно на бейсбол, иногда — на лошадиные скачки, и всегда сообщал о выигрыше. Он был чуть больше, чем следовало, дружелюбен, дружелюбен без какого бы то ни было разбору, но иногда в его глазах появлялся холодок, опровергавший дружелюбность в голосе. У него были маленькие холодные глазки и округлые складки у рта, придававшие его лицу мягкость, но в голосе ничего такого не было.

Можно было представить, как убедительно звучал его голос по телефону.

* * *

Настоящее имя Скипа Дево было Артур, но единственным, кто его так называл, был Бобби Русландер. Бобби мог это себе позволить, ведь они были друзьями с четвертого класса и росли в одном квартале Джексон Хайте. Крещен Скип был под именем Артур, но свою кличку приобрел очень рано. «Потому что он постоянно прогуливал школу»[14], — говорил Бобби, но у Скипа было другое объяснение.

"У меня был дядя, который служил во флоте и обожал свою работу, — как-то рассказал Скип. — Брат моей матери. Он купил мне матросский костюм и игрушечные кораблики. У меня получился целый флот, и он стал называть меня шкипером[15], а вскоре меня уже называли так абсолютно все. Могло бы быть и хуже. В нашем классе был парень, которого все называли Червяком. Не спрашивай меня почему. Только представь, если его до сих пор так называют. Вот он лежит в постели со своей женой, а она ему и говорит: «О, Червячок, войди поглубже»".

Скипу было около тридцати четырех — тридцати пяти, он был примерно моего роста, но тощий и мускулистый. На его руках очень сильно выделялись вены. А череп был обтянут кожей так, словно мяса на костях и вовсе не было, поэтому его щеки глубоко западали. Ястребиный нос, пронзительные голубые глаза, кажущиеся немного зелеными при естественном освещении, — все это в сочетании с уверенностью и простотой в поведении делали его привлекательным для женщин. Ему не составляло никакого труда найти себе девушку, чтобы пригласить ее домой, если он того хотел. Но жил он один и никогда не завязывал ни с кем серьезных отношений, предпочитая мужскую компанию. Он то ли жил с кем-то, то ли был женат, но все это закончилось несколько лет назад и, казалось, отбило у него всякую охоту связывать с кем-либо свою жизнь.

Томми Тиллари называли Крутым Томми, и у него были манеры крутого парня. Скип Дево на самом деле был крутым парнем, но это было спрятано глубоко внутри и не выставлялось напоказ.

Скип служил в армии, но не во флоте, как бы ни желал того его дядя, в специальных войсках, «зеленых беретах». Он завербовался на службу сразу после школы и был послан в Юго-Восточную Азию при Кеннеди. Вернулся домой в конце шестидесятых, попытался учиться в колледже, но бросил. Потом долгое время работал за барной стойкой в клубе встреч на Аппер-Ист-Сайд. Через пару лет он и Джон Касабиан объединили свои сбережения, подписали долгосрочный договор об аренде заброшенного склада скобяных изделий, потратили оставшиеся деньги на его переоборудование и открыли «Мисс Китти».

Иногда я виделся с ним в его баре, но гораздо чаще у Армстронга, куда он частенько заскакивал, когда не работал. Он был приятным собеседником, с которым легко находиться рядом, не утомляясь его болтовней.

И все же было в нем нечто, что я бы назвал хладнокровной компетентностью. Чувствовалось, что он может уладить все, что угодно, и даже не вспотеет. Скип производил впечатление человека, могущего сделать все, способного принимать решения на ходу. Может быть, он приобрел это качество, нося зеленый берет во Вьетнаме, а может, это я видел его таким, зная, что он там был.

Чаще я встречал подобные способности у людей из криминального мира, знал нескольких серьезных грабителей с похожим характером — ребят, что брали банки и бронированные машины. Был еще один такой шофер-дальнобойщик. Я познакомился с ним, после того как он вернулся досрочно из рейса с Побережья, застал жену в постели с любовником и придушил обоих собственными руками.

Глава 3

В газетах ничего об ограблении Моррисси не появилось, но несколько дней потом по соседству только о них и говорили. Воображаемые потери Тима Пэта и его братьев неуклонно возрастали. Цифры, которые я слышал, варьировались от десяти до ста тысяч долларов. А так как точную сумму знали только Моррисси и грабители и никто из них не спешил делиться этой информацией, то любая сумма звучала правдоподобно.

— Думаю, они унесли с собой около пятидесяти тысяч, — говорил мне Билли Киген ночью четвертого июля. — С каждым днем сумма все увеличивается. Конечно, ведь там был просто-таки каждый, да еще и с братом, и все всё видели.

— Что ты имеешь в виду?

— Только представь, уже три человека убеждали меня, что они там были и все видели, но я-то там был и могу поклясться, что их не было. А они выдают разные подробности, которые ускользнули от меня. Ты знаешь, что один из грабителей дал женщине пощечину?

— Серьезно?

— Так мне сказали. Да, и еще: в одного из братьев Моррисси попали, но это было только касательное ранение. Думаю, все происшествие было достаточно ярко, и для кого-то настоящая трагедия, что это случилось без них. Что ж, через десять лет после восстания 1916 года во всем Дублине невозможно было найти человека, который бы не принимал в нем участия. Утром того славного понедельника тридцать храбрых человек вошли в здание почты, а вышли оттуда уже десять тысяч героев. Как ты думаешь, Мэтт? Пятьдесят тысяч — это верная сумма?

Томми Тиллари тоже был неподалеку, он обедал. Я не видел его пару дней, а когда мы потом встретились, он не вспоминал об ограблении. Он открыл секрет бейсбольных пари и рассказывал его всем желающим. Нужно просто ставить на противников «Метс» и «Янки», а они сделают все необходимое.

* * *

В начале следующей недели Скип зашел в «Армстронг» днем и обнаружил меня за моим любимым столиком. Он купил темное пиво в баре и подошел ко мне. Сев напротив, Скип сказал, что был у Моррисси прошлой ночью.

— Я не был у них с того последнего раза вместе с тобой, — заметил я.

— Ну, я тоже там побывал впервые с тех пор. Они починили потолок. Тим Пэт спрашивал о тебе.

— Обо мне?

— Хм, — Скип прикурил, — он был бы тебе признателен, если бы ты зашел к нему.

— Зачем?

— Он не сказал. Ты ведь детектив, верно? Может, он хочет, чтобы ты что-нибудь нашел для него. Как ты думаешь, что он мог потерять?

— Я не хочу влезать во все это.

— Можешь мне не говорить.

— Меньше всего мне хотелось бы быть замешанным в этой их ирландской войне.

Скип пожал плечами.

— Тебе не обязательно идти. Он сказал, что просит тебя зайти в любое время после восьми вечера.

— Думаю, что они до этого времени спят.

— Если они вообще спят.

Он отпил пива и вытер нижнюю губу тыльной стороной ладони.

— Ты там был этой ночью, — спросил я. — Как у них дела?

— Все как всегда. Я уже сказал тебе, что они залатали потолок, довольно неплохо работают после всего. Тим Пэт и его братья, как обычно, дружелюбно вежливы и предупредительны. Я только сказал, что передам тебе его слова, если встречу. Ты можешь пойти, а можешь и не ходить.

— Не думаю, что мне стоит идти, — ответил я.

Но на следующий вечер, ближе к половине одиннадцатого, я подумал, почему бы и нет, и пошел к Моррисси. На первом этаже театральная труппа репетировала «Мирового парня» Брендана Бихана. Премьера должна была состояться в четверг вечером. Я позвонил в звонок и подождал, пока один из братьев не спустился вниз и не открыл мне дверь. Он сказал мне, что они пока закрыты и не откроются до двух ночи. Я ответил, что меня зовут Мэтью Скаддер и что Тим Пэт хотел меня видеть.

— О, конечно, я не узнал вас при этом свете, — ответил он. — Проходите внутрь, я скажу брату, что вы пришли.

Я остался ждать в большом зале на втором этаже. Я как раз изучал залатанные в потолке дыры от пуль, когда вошел Тим Пэт и включил побольше света. Он был одет как обычно, разве что только без фартука мясника.

— Хорошо, что ты пришел, — сказал он. — Выпьешь со мной? Ты ведь предпочитаешь бурбон, верно?

Он налил выпить, и мы сели за столик. По-моему, именно за тот, на который налетел один из его братьев, споткнувшись о порог во время ограбления. Тим Пэт поднес свой стакан к свету, поболтал и осушил залпом.

— Ты был здесь ночью, когда произошел тот инцидент?

— Да.

— Один из этих замечательных молодых людей забыл здесь шляпу, но, к несчастью, мама не приучила его пришивать к своим вещам бирки с именем, поэтому я не могу ему ее вернуть.

— Понимаю.

— Если бы я только знал, кто он и где живет, то смог бы проследить, чтобы он получил свое обратно.

«Держу пари, что смог бы», — подумал я.

— Ты работал полицейским.

— Больше не работаю.

— Ты мог кое-что слышать. Люди много говорят, верно? А тот, кто держит глаза и уши открытыми, может неплохо заработать.

Я ничего не ответил.

Тим Пэт пригладил бороду кончиками пальцев.

— Мои братья и я, — его глаза были устремлены на точку где-то на уровне моего плеча, — с радостью заплатили бы десять тысяч долларов за имена и адреса тех двух парней, что посетили нас второго июля.

— Только для того, чтобы вернуть шляпу?

— У нас есть чувство долга, — ответил он. — Разве ваш Джордж Вашингтон не прошел несколько миль в снегопад, чтобы вернуть пенни покупателю?

— По-моему, это был Авраам Линкольн.

— Конечно, конечно. С Джорджем Вашингтоном произошел другой случай, с вишневым деревцем. «Отец, я не могу соврать». Эти национальные герои знамениты своей честностью.

— Они такими и были.

— Никсон тоже заявлял нам, что он не обманщик. Иисусе, — он покачал головой. — Ну, как ты думаешь, сможешь нам помочь?

— Не вижу, чем могу быть полезен.

— Ты был здесь и видел их.

— Оба были в масках и кепках. На самом деле, я готов поклясться, что они оба были в кепках, когда вышли отсюда. Может, ты нашел шляпу кого-то другого?

— Возможно, парень обронил ее на лестнице. Если ты что-нибудь услышишь, Мэтт, ты дашь нам знать?

— Почему бы и нет?

— У тебя нет ирландских корней, Мэтт?

— Нет.

— Я подумал, что, может быть, кто-то из твоих предков был родом из Керри[16]. Уроженцы Керри известны тем, что отвечают вопросом на вопрос.

— Я не знаю, кто это был, Тим Пэт.

— Если ты что-то узнаешь...

— Если узнаю.

— У тебя нет претензий по вознаграждению? Это хорошая цена?

— Никаких претензий, — ответил я. — Это очень хорошая цена.

* * *

Это была очень хорошая цена, лучше не бывает. Так я и сказал Скипу, когда увидел его в следующий раз.

— Он не собирался нанимать меня, — добавил я. — Он хотел объявить награду. Десять тысяч баксов тому, кто расскажет ему, что это были за ребята и где их можно схватить.

— Ты это сделаешь?

— Что? Начну ли я на них охоту? Я уже говорил тебе, что не собираюсь браться за эту работу, даже за вознаграждение. Я действительно не побегу их разыскивать.

Скип покачал головой.

— Ну предположи, что ты случайно находишь их. Заходишь за угол, чтобы купить газету, а они там.

— Как бы я их узнал?

— Как часто тебе приходится видеть двух ребят с красными платками вместо масок? Нет, серьезно. Представь, что ты их узнал. Или ты получил информацию, кто-то из старых знакомых нашептал тебе на ушко. У тебя ведь были осведомители, верно?

— Доносчики, — заметил я, — у каждого копа они есть, без них не обойтись. Но все же...

— Забудь, как ты это узнаешь, — продолжал он. — Просто предположим, что это случилось. Ты это сделаешь?

— Сделаю что?

— Продашь их? Чтобы получить десять кусков?

— Я ничего о них не знаю.

— Хорошо, допустим, ты так и не узнаешь, дерьмо ли они или мальчики, прислуживающие у алтаря. Какая разница? В любом случае это окажутся кровавые деньги, правильно? Если Моррисси найдут этих ребятишек, те станут мертвее мертвого, ведь так?

— Не думаю, что Тим Пэт собирается послать им приглашение на крестины.

— Или приглашение вступить в Союз Святого Имени. Так ты сможешь это сделать?

Я покачал головой.

— Не могу сказать точно. Все будет зависеть от того, кто они такие и как сильно я буду нуждаться в деньгах.

— Не думаю, что ты сможешь так поступить.

— Я тоже не думаю.

— Я в этом уверен. — Скип стряхнул пепел с сигареты. — Но вокруг полно людей, которые это сделают.

— Полно людей, готовых убить и за меньшие деньги.

— Я уже сам об этом подумал.

— Той ночью в зале сидело несколько полицейских, — сказал я. — Спорим, они уже знают о вознаграждении?

— Спорить не буду.

— Можно было бы попросить полицейского разыскать грабителей. Но он не сможет их арестовать. Ведь не было никакого преступления, верно? Никто официальных заявлений не делал, никаких свидетелей, ничего. Но он смог бы притащить эти две задницы Тиму Пэту и уйти со своим полугодовым заработком.

— И знать, что содействовал убийству.

— Я не говорю, что каждый готов так поступить. Но можно сказать себе, что эти ребята — мерзавцы, что они, наверное, убивали людей, что наверняка убьют кого-то рано или поздно. И что нельзя точно знать, что Моррисси убьют их. Может, они переломают им кости да немного попугают. Попытаются вернуть свои деньги, и все. Легко убедить себя.

— И поверить в это?

— Большинство людей верят в то, во что они хотят верить.

— Да, — согласился Скип. — С этим не поспоришь.

* * *

Бывает, ты принимаешь какое-то решение, но идешь и совершаешь совсем другое. Я не собирался озадачиваться проблемами Тима Пэта, а потом поймал себя на том, что пытаюсь взять след, принюхиваясь, словно собака у фонарного столба. Тем же вечером, когда я уверял Скипа, что не играю в эти игры, я оказался на 71-й улице в баре «Пугэн», сидящим за дальним столиком и пьющим «Столичную» со льдом в компании маленького негра по имени Дэнни Бой Белл. Дэнни Бой был не только интересным собеседником, но и главным осведомителем, этаким информационным брокером, который знал всех и слышал обо всем.

Конечно, он слышал об ограблении Моррисси. Он слышал множество вариаций на тему суммы, которая была украдена, и в свою очередь считал, что реальные потери составляли что-то около пятидесяти — ста тысяч баксов.

— Кто бы их ни взял, — говорил он, — они не собираются просаживать эти деньги по кабакам. Я считаю, что здесь замешаны ирландцы, Мэтью. Настоящие ирландцы, а не местные ирландишки. Знаешь, хотя это и произошло в самом центре западного района, но я не думаю, что это наши западники так обобрали Тима Пэта.

Западниками называли беспорядочно организованную банду воров и убийц, в большинстве своем ирландцев, что орудовали в опасных кварталах Нью-Йорка с конца прошлого столетия. Или еще раньше, возможно, со времен картофельного голода[17].

— Не знаю, — заметил я. — Тут такие деньги вовлечены...

— Если бы те двое оказались западниками, если бы они были из ребят по соседству, их личности оставались бы неизвестными не больше восьми часов. Все бы на 10-й авеню их знали.

— Ты прав.

— Какие-то ирландские ребята, можешь мне поверить. Ты там был и должен знать. Их маски были красными?

— Красные платки.

— Жаль. Если бы они были зелеными или оранжевыми, тогда это могло иметь какой-то политический смысл. Я так понимаю, что братья предлагают щедрое вознаграждение. Тебя это привело сюда, Мэтью?

— О нет, — сказал я. — Точно нет.

— И ты не проводишь маленькое расследование?

— Абсолютно нет.

* * *

В пятницу днем я сидел у Армстронга и разговорился с двумя медсестрами за соседним столиком.

У них были билеты на спектакль в этот вечер, правда не на Бродвее. Долорес не могла пойти, а Фрэн очень хотела сходить, но не знала, стоит ли идти туда одной. К тому же у них были билеты на очень хорошие места.

И конечно, этим спектаклем оказался «Мировой парень». Это никак не было связано с тем ограблением, просто по случайному совпадению спектакль шел на первом этаже того же здания, и хотя я и не собирался идти, но как-то я там все-таки оказался. Я сидел на хрупком деревянном складном стуле, смотрел пьесу Бихана о посаженном в дублинскую тюрьму преступнике и удивлялся, какого черта я здесь делаю.

После представления я с Фрэн приземлился в «Мисс Китти» в компании, включавшей парочку актеров из труппы. Одна из них, стройная рыжеволосая девушка с огромными зелеными глазами, оказалась подругой Фрэн. Звали ее Мэри Маргарет, именно из-за нее Фрэн так хотела пойти на спектакль. Но это была причина Фрэн, а какая была у меня?

За столом зашел разговор об ограблении. Не я затеял этот разговор, не я принимал активное участие в обсуждении, но остаться в стороне у меня тоже не получилось, потому что Фрэн сказала, что я бывший полицейский и спросила мое мнение как профессионала. Мой ответ был уклончив, насколько это возможно, и мне удалось избежать упоминания о том, что я был свидетелем этого инцидента.

Скип стоял за барной стойкой, еле успевая обслуживать пятничную толпу, и я лишь приветственно махнул ему рукой. Зал был переполнен, и стоял жуткий шум, но все захотели пойти именно сюда, поэтому мне пришлось согласиться.

Фрэн жила на 68-й улице, между Колумбусом и Амстердамом. Я проводил ее до дома.

— Мэтт, ты настоящий душка, спасибо, что составил мне компанию, — сказала она у дверей. — Спектакль оказался неплохим, верно?

— Очень даже неплохим.

— Думаю, что Мэри Маргарет отлично сыграла. Мэтт, ты не очень на меня обидишься, если я не приглашу тебя к себе? Я ужасно устала, а завтра рано вставать.

— Все в порядке, — ответил я. — Я тоже вспомнил, что мне завтра рано вставать.

— Чтобы поработать детективом?

Я покачал головой.

— Чтобы поработать отцом.

* * *

Следующим утром Анита посадила ребят на Лонг-Айлендский поезд, а я встретил их на станции «Корона» и повел в «Шей», смотреть, как «Метс» проиграют «Астрос». Мои ребята собирались поехать в августе в лагерь на четыре недели и были возбуждены в предвкушении этого события. Мы перекусили хот-догами, арахисом и попкорном. Ребята выпили по коле, а я купил себе пару бутылочек пива. В тот день проходила какая-то рекламная кампания, и мальчишки получили по кепке или по флажку, я точно не помню.

После игры мы вернулись в город на метро и пошли в кино на 83-й Лоу. После фильма мы перекусили на Бродвее пиццей, взяли такси и вернулись в гостиницу, где я снял для них комнату с двумя кроватями этажом ниже моей. Они легли спать, а я поднялся к себе. Через час я заглянул к ним, они спали похрапывая.

Я запер их дверь и пошел к Армстронгу, который находился за углом. Там я пробыл недолго, не больше часа. Вернувшись в отель, я снова проведал мальчиков, поднялся наверх и лег спать.

Утром мы пошли позавтракать в кафе, взяли оладьи с беконом и сосисками. Потом я отвел ребят в Музей американских индейцев, находящийся на Вашингтонских холмах. В Нью-Йорке пара десятков различных музеев, и, когда уходишь от жены, начинаешь открывать их для себя.

Я почувствовал себя неловко, вновь очутившись на Вашингтонских холмах. Здесь неподалеку несколькими годами раньше я сидел в одном баре после дежурства и пил, когда двое вооруженных подонков решили его ограбить и застрелили на выходе бармена.

Я выскочил вслед за ними на улицу. Здесь очень много холмов. Они сбегали с одного из них, и мне пришлось стрелять на спуске. Я подстрелил их обоих, но еще один выстрел прошел мимо, срикошетил и убил маленькую девочку по имени Эстрелита Ривейра.

Такие вещи случаются. В полиции все узнают моментально, когда убиваешь кого-либо, и мне сказали, что я вел себя правильно и у меня есть оправдывающие обстоятельства.

Вскоре после этого я подал заявление и ушел из полиции.

Не могу сказать, что одно событие стало причиной другого. Просто одно привело к другому. Я стал невольной причиной смерти маленькой девочки, и после этого во мне что-то изменилось. Жизнь без сожалений, которую я вел прежде, перестала меня устраивать. Думаю, она перестала меня устраивать намного раньше.

Наверное, смерть ребенка ускорила эти перемены, которые уже давно назрели. Но с уверенностью сказать этого не могу. Просто одно событие привело к другому.

* * *

Я посадил мальчиков на поезд до Пэнн-Стейшн и сказал им, как здорово было провести с ними выходные, а они ответили, что тоже отлично провели время. Потом я позвонил их матери и сказал, на каком поезде они едут. Она уверила меня, что встретит их, и нерешительно упомянула, что было бы неплохо выслать им денег. Я заверил ее, что скоро вышлю.

Повесив трубку, я подумал о десяти тысячах долларов, предложенных Тимом Пэтом. И покачал головой, удивляясь собственным мыслям.

Но этой ночью никак не мог успокоиться и отправился в Виллидж, чтобы пройтись по барам. Я сел на поезд "А", следующий от «Мак Беллс» до «Четвертой западной улицы», и пустился в путь: «Джимми Дэйс», «55», «Львиная голова», «Джордж Гертц», «Угловое бистро». Я убеждал себя, что просто захожу выпить, проветриваюсь после нелегких выходных с сыновьями, успокаиваю свои старые неприятные воспоминания, вызванные визитом на Вашингтонские холмы.

Но все это было неправдой. Я начал какое-то наполовину бесцельное расследование, пытаясь отыскать ниточки, ведущие к ограбившим Моррисси.

Я осел в гей-баре под названием «У Синтии». Кении — владелец этого бара — следил за порядком и подавал напитки мужчинам, одетым в «ливайзы» и полосатые безрукавки. Кении был тонким и гибким парнем, с крашенными в блондина волосами и как следует подтянутым лицом, которое выглядело лет на двадцать восемь, а это в два раза меньше того, сколько Кении прожил на свете.

— Мэтью! — закричал он. — Теперь можно расслабиться, девочки. Закон и порядок пришел на улицу Гроув.

Конечно, он ничего не знал об ограблении Моррисси. Начать с того, что он и Моррисси-то не знал, голубому нет нужды покидать Виллидж, чтобы выпить где-нибудь после официального часа закрытия. Но те грабители вполне могли оказаться голубыми, почему бы и нет. И если они не потратили свои деньги где-то еще, очень даже возможно, что они спустили их в кабаках в районе улицы Кристофер. Во всяком случае, работа всегда начиналась именно так: исследовать окрестности, проработать все возможные источники, закинуть удочку и ждать, вдруг что-нибудь всплывет.

Но почему я всем этим занимался? Зачем я тратил свое время?

* * *

Не знаю, что бы могло случиться: продолжил бы я свое расследование или бросил, наткнулся бы на что-нибудь или в конечном итоге сошел бы с ложного следа. Казалось, тогда я ни к чему не пришел, но часто так и происходит, рыщешь и рыщешь, а никакого сдвига не видно, пока неожиданно не улыбнется удача. Может быть, что-нибудь в этом роде и случилось бы. Может быть, и нет.

Вместо этого случилось нечто другое, что отвлекло меня от Тима Пэта и его мести.

Во-первых, кто-то убил жену Томми Тиллари.

Глава 4

Во вторник вечером я пригласил Фрэн в тайский ресторан, который так любил Скип Дево. После ужина я проводил ее домой, по дороге мы заскочили в «Джой Фаррел», чтобы чего-нибудь выпить. У своего дома Фрэн опять сослалась на то, что завтра рано вставать, и я пошел обратно в «Армстронг», по пути заскочив в пару мест. Я был в мрачном расположении духа, а желудок, справлявшийся с непривычной пищей, не способствовал поднятию настроения. Возможно, из-за того, что бурбон был крепче, мне пришлось раз или два выйти в туалет. Возвращался я домой длинной дорогой, купил «Дэйли Ньюс» и, сев на краешек своей кровати в одном нижнем белье, быстренько просмотрел пару статей.

На одной из страниц я прочитал о женщине из Бруклина, убитой во время ограбления. Вследствие усталости и изрядного количества выпитого, ее имя не отложилось в моей памяти.

Но утром я проснулся с каким-то беспокойством, какая-то заноза застряла в моем мозгу. Я сел в постели, схватил газету и перечитал ту статью.

Маргарет Тиллари, сорока семи лет, была заколота в своей спальне на втором этаже дома по Колониал-роуд, в Бруклинском районе Бэй-Ридж. Очевидно, она проснулась во время ограбления. Ее муж, торговец Томас Дж. Тиллари, забеспокоился, когда его жена не стала отвечать на телефонные звонки днем во вторник. Он позвонил родственнику, живущему по соседству, который и зашел позднее к ним в дом. Он-то и обнаружил, что дом ограбили, а женщина убита.

«Это хороший район, — приводилось в заметке высказывание соседа. — Подобные вещи здесь не происходили». Но наши источники в полиции отмечают, что число ограблений в этих местах с недавних пор заметно возросло. А другой сосед сослался на присутствие «плохих элементов» по соседству.

Это не такая уж распространенная фамилия. В Бруклине есть улица Тиллари, недалеко от входа на Бруклинский мост, но я понятия не имею, в честь какого героя войны или какой знаменитости она названа и был ли этот человек родственником Томми. В телефонном справочнике есть несколько Тиллери, проживающих на Манхэттене, но их фамилии пишутся через "е". Томас Тиллари, торговец из Бруклина, — очень походил на Томми Телефона.

Я принял душ, побрился и пошел куда-нибудь позавтракать. Раздумывая над прочитанным, я пытался понять, что чувствую. Все это казалось мне нереальным. С Томми я был знаком не так уж хорошо, а его жену вообще не знал. Черт, я даже не знал ее имени, только то, что она живет где-то в Бруклине.

Я посмотрел на левую руку, на безымянный палец. Не было никакого кольца, никакой отметки. Раньше я постоянно носил обручальное кольцо и снял его, когда переехал из Сайоссета на Манхэттен. Несколько месяцев от него на пальце оставался след, а потом я заметил, что и он исчез.

Томми носил кольцо — желтый золотой ободок, где-то в полдюйма шириной. А еще он носил на мизинце правой руки кольцо выпускника какой-то школы, по-моему. Я вспомнил все это, попивая кофе в «Красном пламени». Школьное кольцо с синим камнем на мизинце правой руки и желтый золотой ободок на безымянном пальце левой руки.

Не могу сказать, что я чувствовал.

* * *

Тем же днем я пошел в собор Святого Павла и поставил свечку за Маргарет Тиллари. Я стал ходить в церковь, когда ушел из полиции, и хотя я не молился и не посещал службы, но время от времени заходил и сидел в этом молчаливом полумраке. Иногда я ставил свечки за недавно умерших, за тех, кто умер давно, но не выходил у меня из головы. Не знаю, но почему-то я считал, что должен так делать. Я чувствовал, что должен отдать десятую часть получаемых денег в коробку для бедных, что находилась в церкви.

Я сидел на дальней скамье и думал о неожиданной смерти. Когда я вышел из церкви, моросил дождь. Я пересек 9-ю авеню и нырнул в «Армстронг». Дэннис стоял за барной стойкой. Я заказал чистый бурбон и полностью его выпил, а потом попросил вторую порцию и чашечку кофе.

Пока я наливал бурбон в кофе, Дэннис спросил, слышал ли я о Тиллари. Я ответил, что прочитал в «Ньюс».

— Была еще статья в дневном выпуске «Пост». Абсолютно все то же самое. Они считают, что все произошло позапрошлой ночью. Томми явно не ночевал дома, а с утра уже был в офисе. Когда он позвонил ей несколько раз, чтобы извиниться за отсутствие, и не смог связаться, забеспокоился.

— Это все написано в газете?

— Примерно так. Все произошло позапрошлой ночью. Он не приходил сюда в мое дежурство. Ты его видел?

Я попытался вспомнить.

— Думаю, да. Позапрошлой ночью он, кажется, был здесь вместе с Кэролин.

— С этой красоткой из южных штатов?

— Точно.

— Интересно, что она сейчас чувствует. — Дэннис пригладил свои редкие усы большим и указательным пальцами. — Может, испытывает чувство вины, оттого что ее желания стали явью.

— Ты думаешь, она желала смерти жене Томми?

— Не знаю. А разве не об этом мечтают те, кто встречается с женатым парнем? Слушай, я же не женат, что я могу знать об этом?

* * *

Через пару дней это событие исчезло со страниц газет. В среду в «Ньюс» появился некролог: Маргарет Вэйленд Тиллари, любимая жена Томаса, мать умершего Джеймса Алена Тиллари, тетя миссис Ричард Полсен. Поминки состоятся вечером, а гражданская панихида пройдет завтра в похоронном бюро Уолтера Б. Кука, на пересечении 4-й улицы и Бэй-Ридж-авеню, в Бруклине.

Этой ночью Билли Киген сказал:

— Я не видел Тиллари с тех пор, как все это произошло. Не думаю, что мы вообще увидим его вновь, — он налил себе стакан «JJ&S» — «Джеймисон» двенадцатилетней выдержки, который больше никто не заказывал.

— Держу пари, что его вместе с ней мы больше не увидим.

— С той подружкой?

Билли кивнул головой.

— Теперь они оба постоянно будут думать, что он был с ней, когда его жену убивали в Бруклине. И что, если бы он был тогда дома с женой, там, где ему следовало быть... и так далее. Представь: ты бесцельно слоняешься, желая немного поразвлечься, и меньше всего тебе хотелось бы, чтобы что-то напоминало тебе, как убили твою жену, пока ты развлекался.

Я подумал над этим и кивнул головой.

— Сегодня вечером будут поминки, — сказал я.

— Да? Пойдешь?

Я покачал головой.

— Я никого из тех, кто пойдет, не знаю.

Ушел я прямо перед самым закрытием. По дороге завернул выпить сначала в «Поллиз», потом в «Мисс Китти». Скип выглядел холодным и напряженным. Я сел у барной стойки, стараясь не обращать внимания на стоящего рядом мужчину, но так, чтобы это не выглядело грубо. Он собирался поведать мне о том, что все проблемы нашего города происходят по вине бывшего мэра. Не то чтобы я был с ним не согласен, просто я не хотел все это выслушивать.

Я допил свой бурбон и направился к двери. На полпути Скип окликнул меня. Я обернулся, и он поманил меня рукой. Я подошел к нему.

— Сейчас неподходящее время, — сказал он, — но я хотел бы с тобой срочно переговорить.

— О?

— Мне нужен твой совет, может, подброшу тебе небольшую работенку. Ты будешь у Джимми Армстронга завтра днем?

— Возможно, — ответил я. — Если не пойду на похороны.

— А кто умер?

— Жена Тиллари.

— А, похороны завтра? Ты думаешь пойти? Не думал, что ты так тесно общался с этим парнем.

— Я и не общался.

— Тогда зачем тебе туда идти? Забудь, это не мое дело. Я загляну к «Армстронгу» около двух — двух тридцати. Если тебя там не будет, постараюсь выловить в другое время.

* * *

Я там был, когда Скип вошел в бар на следующий день около двух тридцати. Я как раз заканчивал обедать и пил свой кофе, когда Скип вошел и осмотрел помещение. Он увидел меня, подошел и сел рядом.

— Ты не пошел, — сказал он. — Сегодня не день для похорон. Я только что закончил занятия в тренажерном зале, а в сауну идти после не захотел. Весь город как одна большая сауна. Что ты пьешь, этот свой знаменитый Кентукки-кофе?

— Простой кофе.

— Это никуда не годится, — он обернулся и позвал официантку.

— Принеси мне «Приор» темное, — сказал он ей. — А моему папочке чего-нибудь, чтобы он мог налить себе в кофе.

Она принесла немного бурбона для меня и пиво для Скипа. Он медленно наклонил стакан, внимательно изучая пиво, сделал глоток и поставил стакан на стол.

— У меня могут быть проблемы, — наконец сказал он.

Я ничего не ответил.

— Это строго между нами. Ладно?

— Конечно.

— Разбираешься в том, как ведутся дела в баре?

— Только с точки зрения клиента.

— Годится. Знаешь, что здесь все идет за наличные.

— Конечно.

— Во многих местах принимают пластиковые карточки. Мы не принимаем. Только наличные. О, если мы тебя знаем, то можем взять твой чек или открыть для тебя личный счет — что угодно. Но в основном это бизнес за наличные. Скажем, девяносто пять процентов нашего дохода составляют наличные. На самом деле, может, даже больше.

— И?

Скип вытащил сигарету и постучал ею по ногтю большого пальца.

— С души воротит говорить обо всем этом, — сказал он.

— Тогда не говори.

— Все утаивают доходы. — Он прикурил. — Определенный процент выручки изымается еще до записи. Он не регистрируется в книгах, не кладется в банк, его вообще как бы не существует. Тот доллар, который не заявляешь в декларации, стоит двух, которые заявляешь, потому что с него не платишь налоги. Ты меня понимаешь?

— Это не трудно понять, Скип.

— Все это делают, Мэтт. И кондитерские лавки, и газетчики — все, кто берет наличными. Господи, это по-американски — президент не платит налоги, если может скрыть доходы.

— Последний так и делал.

— Не напоминай мне. Из-за этого козла налоговое мошенничество стало опасным, — он сделал затяжку. — Мы открылись пару лет назад, Джон вел книги. Я занимался людьми, нанимал, увольнял, он делал закупки и вел учет. Все работало отлично.

— И?

— Подхожу к делу. Черт возьми. С самого начала у нас было два комплекта учетных книг, одна для нас, другая для Дяди. — Лицо Скипа омрачилось, и он покачал головой. — Никогда не видел в этом смысла. Я считал, что нужно вести только липовые книги, и все. Но он сказал, что нам нужен честный учет, чтобы знать, как идут дела. Ты думаешь, это разумно? Ведь если считаешь свои деньги, то знаешь, как идут дела, и нет никакой необходимости в двух комплектах учетных книг. Но у Джона бухгалтерский склад ума, он во всем этом разбирается, и я сказал: «Хорошо, делай, как знаешь».

Он взял стакан и отпил пива.

— Они исчезли, — сказал он.

— Книги?

— Джон пришел в субботу утром, чтобы внести данные за неделю. Все было замечательно в ту субботу. Позавчера ему нужно было что-то записать. Он стал искать книги, а их нет.

— Исчезли оба комплекта?

— Нет, только наш, «черный». — Он выпил еще пива и вытер рот тыльной стороной ладони. — Целый день Джон пил валиум и тихо сходил с ума и лишь вчера рассказал мне. С тех пор я только об этом и думаю.

— Насколько это плохо, Скип?

— О, дерьмо, — ответил он. — Очень плохо. Нас могут посадить.

— Серьезно?

Скип кивнул головой.

— Там записано все с момента нашего открытия, а прибыль пошла с первых дней. Не знаю почему. Кабак у нас — каких много, а народ к нам сразу валом повалил. И мы гребли деньги обеими руками. К нам просто придут с этими книгами, и мы уже арестованы, понимаешь? Назвать это ошибкой невозможно. Там все написано, черным по белому, одна колонка цифр, а рядом — совсем другая, та, что каждый год указывается в налоговой декларации. Не будет никакой возможности что-нибудь придумать, останется лишь спросить, куда нас пошлют: в Атланту или в Ливенуорт.

Некоторое время мы сидели молча. Я сделал несколько глоточков кофе. Скип прикурил следующую сигарету и выдувал дым в потолок. Из динамиков стереосистемы лилась музыка, что-то полифоническое, исполняемое деревянными духовыми инструментами.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил я у Скипа.

— Выяснил, кто их украл. Вернул их мне обратно.

— Может, Джон что-нибудь перепутал и поставил их не на место. Он мог...

Скип покачал головой.

— Вчера вечером я весь офис перевернул. Они, черт возьми, действительно исчезли.

— Просто испарились? Никаких следов взлома? Где вы их хранили, под замком?

— Предполагалось, что они под замком. Но иногда он забывал их убрать и просто запихивал в ящик стола. Со временем становишься беззаботным, понимаешь, о чем я? Если у тебя нет никаких неприятностей и все дается легко, если к тому же ты в запарке, перестаешь заботиться о том, чтобы убрать все на место. Он сказал мне, что запер их в субботу, но позже признался, что, может быть, и нет. Это рутина, Джон проделывает одни и те же действия каждую субботу — так как же он может отличить одну субботу от другой? Какая разница? Главное, что книги пропали.

— Значит, кто-то их взял.

— Верно.

— Если этот кто-то пойдет с ними в налоговую службу...

— Тогда мы покойники. Вот и все. Ты можешь закапать нас рядом с... как ее имя, женой Тиллари. Если пропустишь похороны, можешь не беспокоиться, я все пойму.

— Что-нибудь еще пропало, Скип?

— Кажется, нет.

— По-видимому, это была весьма специфичная кража. Кто-то залез внутрь, взял книги и ушел.

— Точно.

Я задумался.

— Может, кто-то затаил на вас обиду — кто-то, кого ты уволил, скажем...

— Да, я уже думал об этом.

— Если они пойдут в ФБР, то вы узнаете об этом, когда парочка парней в костюмах появится здесь и предъявит свои удостоверения. Они конфискуют все ваши записи, арестуют счет в банке, ну и все, что полагается в таких случаях.

— Продолжай, Мэтт. Мне становится легче с каждой минутой.

— Если это не тот, у кого есть на тебя зуб, тогда это кто-то, кто хочет заработать.

— Продав эти книги.

— Угу.

— Нам.

— Вы — идеальные покупатели.

— Я думал об этом. Касабиан придерживается такого же мнения. Сиди и жди, говорит он мне. Сиди и жди, а тот, кто взял, свяжется с нами. Тогда и подумаем, что делать. Просто сидеть и ждать. Ждать не проблема, но это сводит меня с ума. Можно освободиться под залог, если арестован за налоговое мошенничество?

— Конечно.

— Тогда я думаю, что смогу выйти под залог и сбежать. Уеду из страны. Проведу остаток жизни, продавая в Непале марихуану хиппи.

— До этого еще далеко.

— Надеюсь. — Он задумчиво посмотрел на сигарету и утопил окурок в остатках пива.

— Отдавать стаканы с плавающими в них окурками просто отвратительно.

Скип внимательно посмотрел на меня.

— Ты можешь что-нибудь сделать для меня в этой ситуации? За деньги, конечно.

— Не знаю, чем тут помочь. По крайней мере пока.

— Что ж, тогда я просто подожду. Для меня это всегда было хуже всего. В старших классах я бегал на короткие дистанции, четверть мили. Тогда я был послабее, много курил. Я курю с тринадцати лет. Но в этом возрасте все по плечу, ничто не волнует. Ничто не волнует, когда ты молод и думаешь, что будешь жить вечно. — Он вытащил наполовину сигарету из пачки, но потом запихнул ее обратно. — Мне нравилось бегать, но я ненавидел ждать старта. Некоторых даже рвало. Меня никогда не рвало, но ощущения были похожие. Я, например, мог пописать, а через пять минут опять хотел в туалет.

Он покачал головой, предаваясь воспоминаниям.

— То же самое, когда ждешь начало боя. Я никогда не волновался во время боя, а там было чего бояться. То, что происходит сейчас, очень напоминает то время. Но когда все начнется, будет совсем по-другому.

— Я тебя понимаю.

— Ожидание просто убивает. — Он отодвинул свой стул. — Сколько я тебе должен, Мэтт?

— За что? Я ничего не сделал.

— За совет.

Я отмахнулся.

— Ты можешь оплатить эту выпивку, и мы будем в расчете.

— Договорились. — Скип встал. — Возможно, в конечном счете мне понадобится твоя помощь.

— В любое время, — ответил я.

На выходе он остановился, чтобы переговорить с Дэннисом. Я продолжал не спеша пить свой кофе. К тому времени как я с ним разделался, женщина, что сидела за соседним столиком, расплатилась и ушла, оставив на столе газету. Я просмотрел газету и выпил еще чашечку кофе, заказав к нему бурбон.

Дневные посетители стали заполнять зал, и я позвал официантку. Я дал ей доллар на чай и попросил записать все на мой счет.

— Ничего записывать не надо, джентльмен все уже оплатил, — сказал она.

Она была новенькой и не знала имени Скипа.

— Он не должен был этого делать, — ответил я. — В любом случае, я выпил еще после его ухода и должен за это заплатить. Внесите это на мой счет, ладно?

— Поговорите с Дэннисом, — попросила она.

Она пошла принимать чей-то заказ, прежде чем я успел ответить. Я подошел к барной стойке и обратился к Дэннису, нацелив на него палец:

— Официантка сказала, что мой счет оплачен.

— Она сказала правду, — он улыбнулся. Он вообще часто улыбался, когда его что-то радовало. — Дево за все заплатил.

— Он не должен был этого делать. Более того, я выпил еще после его ухода и попросил ее записать это на мой счет. Она сказала обратиться к тебе. Это что-то новенькое. У меня больше нет счета?

Его улыбка стала еще шире.

— Можешь завести его в любое время, просто на данный момент его нет. Мистер Дево его оплатил. Он полностью закрыл твою задолженность.

— А какой она была?

— Восемьдесят долларов с мелочью. Я могу посмотреть точную сумму, если это важно. Посмотреть?

— Нет.

— Он дал мне сто долларов, чтобы покрыть твой счет, оплатить сегодняшний, чаевые для Лидии, а что останется — для меня. Наверное, я мог бы сказать, что твой последний заказ не оплачен, но мое непостижимое чувство справедливости мне этого не позволило, — он опять улыбнулся. — Так что ты нам ничего не должен.

Я не стал спорить. Если я и приобрел какой-то опыт, служа в полиции, то в первую очередь этот: нужно брать все, что тебе дают.

Глава 5

Я вернулся к себе в отель и проверил, нет ли для меня почты или каких-нибудь сообщений. Ничего не было. Внизу в регистратуре дежурил гибкий чернокожий парень из Антигуа. Он сказал, что ничего не имеет против жары, но ему очень не хватает океанских бризов.

Я поднялся к себе и принял душ. В моей комнате было ужасно жарко. Здесь был установлен кондиционер, но что-то в нем разладилось, он гонял по комнате теплый воздух, добавляя к нему химический запах, но не справлялся ни с жарой, ни с влажностью. Я мог бы его выключить и открыть форточку, но воздух с улицы был не лучше. Я растянулся на кровати и проспал где-то час, а когда проснулся, то мне снова нужно было принять душ.

После душа я позвонил Фрэн. Ответила ее соседка по комнате. Я назвал свое имя и стал ждать ответа. Мне показалось, что Фрэн потребовалось слишком много времени, чтобы подойти к телефону.

Я предложил ей сходить поужинать вместе, а потом пойти в кино, если будет желание.

— О, боюсь, что не смогу сегодня вечером, Мэтт, — ответила она. — У меня другие планы. Может быть, в другой раз?

Я повесил трубку, жалея, что вообще позвонил. Оглядев себя в зеркале, я решил, что нет необходимости бриться, оделся и вышел из отеля.

На улице было жарко, но через пару часов должно было стать прохладнее. К тому же вокруг было полно баров, и их кондиционеры работали получше моего.

* * *

Как ни странно, но отказ Фрэн уязвил меня не очень сильно. И все же я пребывал в мрачном и неприветливом расположении духа. Обычно в таком настроении я тороплюсь поскорее выпить. Но ко всему прочему, мне было очень неспокойно, поэтому я долгое время просто шатался по улицам. Я заходил в разные бары и выходил из них, ничего не заказав.

В одном месте я чуть было не подрался. Это был кабак на 10-й авеню, где один костлявый пьяница без двух зубов споткнулся и пролил на меня часть своей выпивки. Ему не понравилось то, как я принял его извинения. Сущая чепуха, просто он искал, с кем бы подраться, а я вполне был готов пойти в этом ему навстречу. Один из друзей того парня схватил его за руки и отвел их назад, а второй встал между нами. Тут я опомнился и ушел оттуда.

Я пошел на восток по 57-й улице. Перед гостиницей «Холидей Инн» стояли две чернокожие проститутки. Я посмотрел на них пристальнее, чем обычно. Та, у которой лицо напоминало маску из черного дерева, вызывающе смерила меня взглядом. Я почувствовал приступ злости, но не знал, на кого или на что я злюсь.

Дойдя до 9-й авеню, я прошел еще полквартала и оказался у Армстронга. Что меня совсем не удивило, так это то, что Фрэн была здесь. Словно я был уверен, что увижу ее здесь за столиком у северной стены. Она сидела ко мне спиной и не заметила, как я вошел.

Это был столик на двоих, а ее спутника я не знал. Это был парень с открытым молодым лицом, светлыми волосами и бровями, одетый в синевато-серую рубашку с короткими рукавами и погонами. По-моему, они называются рубашки-сафари. Он курил сигару и пил пиво. Фрэн пила что-то красное из большого высокого бокала.

Возможно, она пила текилу «Санрайз». В этом году все пили текилу «Санрайз».

Я повернулся к барной стойке, там сидела Кэролин. За столиками было полно народу, но бар наполовину пустовал. В это время по пятницам здесь всегда было мало народу. Справа от Кэролин, ближе к дверям, сидели двое парней и обсуждали бейсбол. Слева от нее стояли три пустых стула.

Я сел на средний и заказал себе двойной бурбон с водой. Билли дал мне мой заказ, говоря что-то о погоде. Я сделал один глоток и мельком взглянул на Кэролин.

Казалось, что она не ждет ни Томми, ни кого-либо еще, и было не похоже, что она зашла только несколько минут назад. Одета она была в желтые бриджи и блузку без рукавов цвета лайма. Ее светло-коричневые волосы обрамляли маленькое лисье личико. Пила Кэролин что-то темное из низкого полукруглого бокала.

По-крайней мере, это была не текила «Санрайз».

Я отпил бурбон и, несмотря на то что не собирался, оглянулся на Фрэн. Тут я разозлился. У меня было с ней два свидания, никакого взаимного притяжения или необыкновенной химической реакции друг на друга, просто два вечера, когда я проводил ее до дома, и все. Сегодня я позвал ее, правда поздно, у нее уже были другие планы. И вот она здесь, пьет текилу со своими другими планами.

С чего мне сходить с ума?

Я был уверен, что она не скажет ему на пороге, будто у нее завтра тяжелый день. Уверен, что белому охотнику в сафари не придется говорить «спокойной ночи» на пороге ее дома.

Справа от меня раздался голос с легким пидмонтским акцентом:

— Я забыла ваше имя.

Я поднял глаза.

— По-моему, нас представляли друг другу, — сказала Кэролин, — но я не могу вспомнить ваше имя.

— Мэтью Скаддер, — ответил я. — Вы правы, Томми знакомил нас. Вы — Кэролин.

— Кэролин Читэм. Вы его видели?

— Томми? Нет, с тех пор, как все это случилось.

— И я тоже. Вы все ходили на похороны?

— Нет. Я думал пойти, но потом не смог.

— Почему вы хотели пойти? Вы ведь с ней никогда не встречались, верно?

— Не встречался.

— И я не встречалась. — Она рассмеялась. Но в этом смехе не было радости. — Как ни удивительно, я никогда не встречала его жену. Мне нужно было пойти сегодня на похороны. Но я не пошла.

Она прикусила нижнюю губу.

— Мэтт, почему бы тебе не купить мне выпить? Или я куплю тебе выпить, только сядь рядом со мной, чтобы не кричать. Ладно?

Она пила амаретто, сладкий ликер с миндальным ароматом, она пила его со льдом. На вкус он напоминал десерт, но был таким же крепким, как виски.

— Он сказал, чтобы я не ходила туда, — продолжала девушка, — на похороны. Они были где-то в Бруклине, а это для меня совершенно незнакомый мир, Бруклин. Но многие с нашей работы пошли. Мне бы не нужно было узнавать, как туда добираться, я могла бы поехать с нашими, могла бы смешаться с ребятами из офиса, могла бы приехать, чтобы отдать дань уважения с кем-нибудь еще. Но он сказал, что мне не стоит приезжать, сказал, что это будет неправильно.

Ее обнаженные руки были покрыты крохотными золотыми волосками. И от нее пахло духами — цветочный аромат с мускусной нотой.

— Он сказал, что это будет неправильно, — повторила Кэролин. — Сказал, что мертвых нужно уважать.

Она взяла свой бокал и заглянула в него.

— Уважение. Какого мужика волнует уважение? Что он может знать об уважении к мертвым или к живым? Я могла бы просто смешаться с толпой наших ребят с работы. Мы оба работаем в Таннахилл, и все знают, что мы только друзья. Господи, да мы всегда были только друзьями.

— Как скажешь.

— Вот дерьмо, — сказала она, растягивая слова, произнося их с особым ударением. — Я не говорю, что не трахалась с ним. Нет, конечно, нет. Но все это было так, просто чтобы хорошо провести время. Он был женат и возвращался домой к мамочке почти каждую ночь.

Она сделала еще один глоток амаретто.

— А это просто здорово, поверь мне, потому что, кто в здравом уме захочет увидеть Томми Тиллари рано утром? Господи Иисусе, Мэтью, я все это пролила или выпила?

Мы сошлись на том, что она все выпила слишком быстро. Сладкие напитки, по нашему мнению, обладают замедленным действием. Она сказала, что это модное нью-йоркское амаретто — полнейшее дерьмо. Оно совсем не похоже на бурбон, к которому она привыкла. Всегда знаешь, как и сколько бурбона можно выпить.

Я заметил, что люблю бурбон, и эта новость ее очень обрадовала. Союзы возникают и при более незначительных совпадениях, чем это, а наш союз она скрепила глотком из моего стакана. Я предложил ей допить его весь, она положила свою маленькую ручку на мою и со вкусом принялась за ликер.

* * *

— Бурбон — это подлый напиток, — сказала Кэролин. — Понимаешь, о чем я?

— А я думал, что это напиток джентльменов.

— Да, для джентльменов, что хотят упасть в грязь. Скотч, например, — это распашонки, ленточки, начальная школа. Бурбон — для парней, готовых выпустить из тебя зверя, готовых устроить непристойное шоу. Бурбон не даст заснуть жаркой ночкой и заставит тебя попотеть.

Но никто не вспотел. Мы были в ее квартире, сидели на диване в гостиной, что располагалась на уровень ниже, чем кухня и холл. Этот дом, с квартирами, оформленными в стиле «ар деко»[18], стоял на 57-й улице, чуть западнее 9-й авеню. Бутылочка «Мэйкерс Мак», купленная в магазине за углом, стояла на кофейном столике из стекла и металла. Кондиционер в ее квартире работал нормально, тише и эффективнее, чем мой. Мы пили из высоких стаканов, но не позаботились добавить льда.

— Ты был полицейским, — сказала девушка. — Мог он мне такое сказать?

— Вполне мог.

— А сейчас ты — детектив?

— В своем роде.

— Значит, ты меня не обворуешь. А ведь это было бы нечто, если бы меня этой ночью закололи грабители, правда? Он был со мной, и ее убили, а сейчас он с ней, и меня убивают. Но не думаю, что сейчас он с ней. Она сейчас в земле.

Ее квартирка была маленькой, но удобной. Вся мебель имела простые линии, а на кирпичных стенах висели картины в стиле «оп арт»[19], вставленные в простые алюминиевые рамки. Из окна можно было увидеть медную зеленую крышу стоявшего на углу «Парка Вандом».

— Если грабитель придет сюда, — продолжала Кэролин, — мои шансы будут получше, чем у нее.

— Потому что здесь есть я, чтобы тебя защитить?

— Мммм, мой герой.

Потом мы целовались. Я взял пальцами ее подбородок и поцеловал ее, мы слились в страстном поцелуе, я вдыхал аромат ее духов, чувствовал ее податливость. Мы немного пообнимались, а потом отодвинулись друг от друга и синхронно потянулись за своими стаканами с выпивкой.

— Даже если бы я была одна, — сказала девушка, возвратившись к теме так же скоро, как к своему стакану, — я бы смогла себя защитить.

— У тебя есть черный пояс по карате?

— У меня есть пояс, милый, и он подходит по цвету к моей сумочке. Нет, я смогла бы защитить себя с помощью вот этого. Дай мне минуту, и я все тебе покажу.

К софе примыкала пара модерновых матово-черных тумбочек. Она наклонилась, чтобы достать что-то из ящика тумбочки, которая стояла рядом со мной. Для этого ей пришлось растянуться на моем бедре. Моему взгляду открылась полоска золотистой кожи между бриджами и краем зеленой блузки. Я положил на нее руку.

— Подожди, Мэтью! А то я забуду, что ищу.

— Ну и хорошо.

— Нет, не хорошо. Вот. Видишь?

Она села, держа в руке пистолет. Он был такого же матово-черного цвета, как и тумбочки. Револьвер, и, по-моему, тридцать второго калибра. Маленькая пушка, вся черная, одноствольная.

— Может, ты его уберешь? — предложил я.

— Я знаю, как нужно обращаться с оружием, — ответила Кэролин. — Я выросла в доме, полном оружия. Винтовки, дробовики, пистолеты. Мой отец и братья увлекались охотой. На куропаток, фазанов, уток. Я знаю об оружии все.

— Он заряжен?

— Какой от него было бы прок, если бы он не был заряжен, верно? Тогда невозможно нацелить его на грабителя и сказать: «бах». Он зарядил его, прежде чем отдать мне.

— Его тебе дал Томми?

— Угу. — Она держала револьвер в вытянутой руке и осматривала комнату в поисках воображаемого грабителя. — Бах! Он не оставил мне запасных патронов, только те, которыми он заряжен. Так что если мне придется выстрелить в грабителя, то потом нужно будет попросить купить мне еще пуль.

— Зачем он дал его тебе?

— Да уж не для того, чтобы на уток охотиться, — она рассмеялась. — Для защиты. Я сказала ему, что мне иногда бывает страшно, как любой одинокой девушке в этом городе. И однажды он принес мне эту пушку. Он сказал, что купил револьвер для нее, чтобы она могла себя защитить, но она не захотела, даже в руки не взяла.

Кэролин замолчала и рассмеялась.

— Что смешного?

— Да то, что они все говорят: «Моя жена даже не хочет взять его в руки». У меня грязные мысли, Мэтью.

— В этом нет ничего особенного.

— Я говорила тебе, что бурбон подлый. Он выпускает из тебя чудовище. Можешь меня поцеловать?

— А ты можешь убрать пистолет?

— Ты не хочешь целовать женщину с оружием в руке? — Она перекатилась налево и убрала револьвер в ящик тумбочки. — Я всегда держу его в прикроватной тумбочке, чтобы был под рукой, если неожиданно понадобится. Этот диван раскладывается в большую кровать.

— Я тебе не верю.

— Не веришь? Давай я тебе докажу.

— Тебе стоит попробовать.

А потом мы занялись тем, чем занимаются все взрослые, когда остаются вдвоем. Софа была разложена, и мы лежали на ней с выключенным светом, в комнате горели только несколько свечек, стоящих в оплетенных соломой винных бутылках. Из динамиков музыкального центра лилась музыка какой-то FM-станции. У Кэролин было прекрасное тело, нетерпеливый рот и совершенная кожа. Она издавала восторженные звуки, умело двигалась и в конце закричала.

Потом мы поболтали, выпили еще немного бурбона, и вскоре она уснула. Я накрыл ее простыней и легким одеялом. Я тоже мог бы лечь спать, но вместо этого оделся и пошел домой. Потому что кто в здравом уме захочет увидеть Мэтта Скаддера ранним утром?

По пути домой я остановился около небольшого сирийского гастронома и взял пару бутылочек светлого пива «Молсон Эль». Поднявшись к себе в комнату, я уселся с ногами на подоконник и выпил одну бутылку.

Я думал о Тиллари. Где он сейчас? В том доме, где она умерла? Остался с друзьями или родственниками?

Он был в баре или в постели с Кэролин, когда убивали его жену. Интересно, он думает обо всем этом? Думает ли он об этом?

Неожиданно мои мысли переключились на Аниту — она сейчас в Сайоссете с мальчишками. Я почувствовал, что боюсь за нее, представил, что она в опасности, что она в ужасе отступает назад. Я понимал, что мой страх необоснован, а через некоторое время понял, откуда он возник. Я принес его с собой, он пристал ко мне вместе с духами Кэролин Читэм. Я принес с собой чувство вины Томми Тиллари.

Да пошло все к черту! Мне его вина не нужна. У меня своей в избытке.

Глава 6

Выходные прошли спокойно. Я разговаривал со своими сыновьями, но ко мне они не приезжали. В субботу днем я заработал сотню баксов, сопровождая своего приятеля в антикварный магазин, находящийся в квартале от «Армстронга». Мы доехали на такси до 74-й улицы на востоке, где забрали его одежду и прочие пожитки из квартиры его бывшего любовника. Любовник имел пятнадцать — двадцать лишних килограммов весу и отличался злобностью и стервозностью.

— Поверить не могу, Джералд, — сказал он. — Ты действительно пришел сюда с охраной или это моя замена на лето? В любом случае, я даже не знаю, льстит мне это или оскорбляет.

— О, уверен, ты разберешься в своих чувствах, — ответил ему Джералд.

Когда мы ехали на такси обратно в западную часть города, Джералд сказал:

— Я действительно любил эту сволочь, Мэтью. И пусть я буду проклят, если знаю, за что любил. Спасибо тебе, Мэтью. Я мог бы, конечно, нанять какого-нибудь проходимца за пять долларов в час, но ты — это совсем другое дело. Помнишь, с какой поспешностью он вспомнил, что лампа Генделя — его? Черта с два она его. Когда я с ним познакомился, он вообще не знал о Генделе: ни о лампе, ни о композиторе. Все, что он знал, это как нужно торговаться. Ты знаешь это слово — «торговаться?» Это значит сбивать цену, ну, как если бы я попытался заплатить тебе пятьдесят долларов вместо тех ста, о которых мы договорились. Я шучу. Я тебе заплачу все сто долларов, ты их стоишь.

* * *

В воскресенье вечером Бобби Русландер нашел меня у Армстронга. Он сказал, что меня ищет Скип, который сейчас в «Мисс Китти». Скип просил, если будет время, заглянуть к нему туда. Время у меня было, и Бобби прошелся туда вместе со мной.

На улице стало немного прохладнее, самая сильная жара была в субботу, потом прошел легкий дождь и немного освежил улицы. Пока мы стояли на пешеходном переходе и ждали зеленого сигнала светофора, мимо нас проехала пожарная машина. Когда звук сирены стих вдали, Бобби сказал:

— Ненормальный бизнес.

— То есть?

— Он тебе сам все расскажет.

Когда мы перешли улицу, он продолжил:

— Никогда не видел его в таком состоянии. Ты понимаешь, о чем я? Он всегда такой супервыдержанный, наш Артур.

— Никто, кроме тебя, его Артуром не называет.

— Никто никогда и не называл. Даже когда мы были детьми, никто не называл его Артуром. Это было словно идти против всех, понимаешь? Все звали его Скип, а я, его лучший друг, я обращался к нему по имени.

Когда мы пришли в бар, Скип бросил Бобби барное полотенце и попросил постоять вместо него за стойкой.

— Он отвратительный бармен, — сказал Скип. — Но, по крайней мере, не украдет слишком много.

— Вот как ты обо мне думаешь, — заметил Бобби.

Мы вместе со Скипом ушли в заднюю комнатку, и он закрыл дверь. Здесь стояло два старых рабочих стола, два вращающихся стула и стул с прямой спинкой, настенная вешалка, шкаф для хранения документов и большой, выше меня, старый мослеровский сейф.

— Здесь должны были храниться учетные книги, — сказал Скип, показывая на сейф. — Но мы ведь слишком умные, я и Джон. Если придет проверка, они сначала посмотрят здесь, правильно? Поэтому все, что тут есть, это тысяча долларов наличными, какие-то бумажки, договор об аренде этого помещения, учредительный договор, бумаги Джона по разводу, ну и прочая чепуха. Потрясающе. Мы спасли весь этот хлам, зато позволили кому-то уйти с тем, что важно.

Он прикурил.

— Сейф уже стоял здесь, когда мы купили это помещение. Он остался с тех времен, когда это место было скобяной лавкой. Вывоз его отсюда мог обойтись нам дороже его цены, поэтому нам пришлось его унаследовать. Массивная бандура, верно? Сюда можно спрятать тело, если вдруг придется. Отсюда украсть невозможно. Он позвонил, тот подонок, что украл наши книги.

— О?

Скип кивнул головой.

— Он предложил мне выкупить книги: «У меня есть кое-что принадлежащее вам, и вы можете это вернуть».

— Он назвал цену?

— Нет. Сказал, что еще позвонит.

— Ты узнал голос?

— О-хо-хо. Он звучал неестественно.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, словно я слышал не настоящий его голос. В любом случае, я не узнал никого из знакомых. — Скип так сжал руки, что суставы захрустели. — Я должен сидеть и ждать, когда он со мной свяжется.

— Когда он позвонил?

— Пару часов назад. Я работал, и он позвонил именно сюда. Хорошее начало вечера, скажу тебе.

— По крайней мере он связался с тобой, вместо того чтобы послать книги прямиком в налоговую службу.

— Да, я думал об этом. В этой ситуации у нас есть шанс выкрутиться. Если он придет и потребует с нас мзду, нам останется лишь согласиться и отдать деньги.

— Ты уже говорил со своим партнером?

— Еще нет. Я звонил ему домой, но не застал его.

— Значит, ты просто сидишь и ждешь.

— Да. Давай теперь поговорим о чем-нибудь другом. Какого черта я все время делал, старался сохранять спокойствие?

На рабочем столе стоял стакан, на треть заполненный коричневатой жидкостью. Скип сделал последнюю затяжку и бросил окурок в стакан.

— Отвратительно, — сказал он. — Никогда не делай при мне такие вещи, Мэтью, ладно? Ты не куришь, верно?

— Изредка.

— Да? Ты куришь время от времени и не привыкаешь? Я знаю парня, который таким образом употребляет героин. Кстати, ты тоже его знаешь. Но эти маленькие предатели, — он постучал по пачке сигарет, — к ним привыкаешь сильнее, чем к героину. Хочешь сейчас покурить?

— Нет, спасибо.

Он встал.

— Я не смог привыкнуть только к одним сигаретам, которые мне ужасно не нравились еще на старой работе. Спасибо за то, что пришел. Ничего не остается делать, только ждать. Но мне хотелось бы, чтобы ты не пропадал и знал, что происходит.

— Отлично, — сказал я. — Но ты должен знать, что ничего мне не должен.

— Ты о чем?

— Это значит, что не нужно оплачивать мой счет в баре.

— Тебя это задело?

— Нет.

— Я чувствовал, что мне следует так поступить, вот и все.

— Я ценю твое отношение, но в этом не было необходимости.

— Да, наверное. — Скип пожал плечами. — Когда утаиваешь доход, становишься очень расточительным. Тратишь наличные на то, что вроде бы и не видно. К черту все. Но могу я хотя бы угостить тебя выпивкой, верно? В моем собственном кабаке?

— Это ты вполне можешь сделать.

— Тогда пошли, — сказал он, — пока этот чертов Русландер нас не разорил.

* * *

Каждый раз, когда я приходил к Армстронгу, я думал, что будет, если натолкнусь на Кэролин. И каждый раз я испытывал скорее облегчение, чем разочарование, если не находил ее там. Я мог бы ей позвонить, но чувствовал, что это совершенно неуместно. В пятницу ночью случилось то, чего явно хотел каждый из нас, и было похоже, что на этом наша история исчерпала себя для нас обоих, чему я был искренне рад. Вдобавок ко всему я избавился от своей так называемой привязанности к Фрэн. Сейчас вся наша интрижка казалась мне старомодным прелюбодеянием. Думаю, что с тем же успехом мог бы провести полчаса с проституткой, правда, это было бы менее приятно.

С Томми я тоже не виделся, и это нисколько меня не разочаровывало.

В понедельник утром я купил «Ньюс» и узнал оттуда, что полиция арестовала двух молодых латиноамериканцев из Сансет-парк, подозреваемых в ограблении и убийстве миссис Тиллари. В газете красовалось обычное в таких случаях фото: два худощавых молодчика с растрепанными волосами, один из них пытается закрыть лицо, другой вызывающе ухмыляется; оба они пристегнуты наручниками к широкоплечему ирландцу в костюме и с безразличным выражением лица. Под фотографией растолковывалось, кто есть кто, но все было понятно и без разъяснений.

* * *

Я сидел в «Армстронге», когда зазвонил местный телефон. Дэннис отставил в сторону стакан, который вытирал, и взял трубку.

— Он был здесь минуту назад, — ответил он кому-то. — Посмотрю, не ушел ли он.

Потом он прикрыл рукой микрофон трубки и вопросительно посмотрел на меня.

— Ты все еще здесь? — спросил он. — Или ушел в тот момент, когда я был занят чем-то другим?

— А кто меня спрашивает?

— Томми Тиллари.

Никогда не знаешь, что женщина решит рассказать своему мужчине или как мужчина на это отреагирует. Я бы не хотел этого знать, но лучше все выяснить по телефону, чем лицом к лицу. Я кивнул головой, и Дэннис передал телефон через барную стойку.

— Это Мэтт Скаддер, Томми. Прими мои соболезнования.

— Спасибо, Мэтт. Господи, такое чувство, будто все это случилось год назад. А на самом деле чуть больше недели, да?

— Ну, они хотя бы поймали этих ублюдков.

Томми замешкался, потом сказал:

— Господи, ты еще не видел газет?

— Конечно, видел. Два молодых испанца, там их фотография.

— Полагаю, ты читал утренний выпуск «Ньюс».

— Именно так. А что?

— Но дневной выпуск «Пост» ты не читал?

— Нет. А что случилось? Они не виновны?

— Не виновны, — Томми фыркнул. — Я думал, ты знаешь. Копы заявились ко мне рано утром, я еще не видел утреннего «Ньюс» и поэтому даже не знал об аресте. Вот дерьмо. Было бы проще, если бы ты все знал.

— Я не понимаю тебя, Томми.

— Эти два латиноамериканских голубка и чистенькие? Дерьмо, да они такие же чистенькие, как мужской туалет на станции метро «Таймс-сквер». Копы нагрянули к ним домой, а там повсюду вещи из моего дома. Ювелирные украшения, которые я им описал, стереосистема с моим серийным номером — полно всего. Все наши вещи. Ради Бога, вот такие они чистенькие.

— И что?

— Они признали, что ограбили, но не убивали.

— Все преступники ведут себя подобным образом, Томми.

— Позволь мне закончить, ладно? Они признались в ограблении, но, по их словам, это было не совсем ограбление. Типа это я им сам все отдал.

— А они просто подъехали ночью и все это забрали.

— Да, похоже на то. По их версии, они должны были изобразить ограбление, чтобы я мог потребовать оплату страховки. Вроде бы я мог потребовать гораздо больше того, чем они вынесли, и тогда все в выигрыше.

— А каковы потери на самом деле?

— Черт, да не знаю я! Да у них в квартире вещей оказалось в два раза больше, чем я указал, когда заполнял рапорт. Пропажу некоторых вещей я обнаружил через несколько дней и внес их в рапорт потом, а о каких-то вещах я даже не помнил, пока полицейские не обнаружили их на той квартире. Среди них — меховая шуба Пэг, которую мы хотели застраховать, да так и не собрались. Такая же история с некоторыми ее украшениями. У меня был стандартный полис домовладельца, но он не включал всего, что они украли. У них обнаружился набор столового серебра, доставшийся нам от ее тети, но я клянусь, забыл, что он у нас был. Естественно, он тоже не был указан.

— Совсем не похоже на страховое мошенничество.

— Нет, конечно, нет. Как это может быть? В любом случае, по их словам, дом был пуст, когда они его грабили. Пэг не было дома.

— И?

— И я как бы подстрекал их на грабеж. Они все обчистили, вывезли, а потом я пришел домой вместе с Пэг и ударил ее ножом шесть, восемь раз, не помню сколько, потом оставил ее там лежать, чтобы все выглядело так, словно произошло во время ограбления.

— Как грабители могли свидетельствовать, что ты заколол свою жену?

— Они не могли. Они только сказали, что не убивали, что Пэг не было дома, когда они пришли, и что я все устроил сам с ограблением. Полицейские додумали все остальное.

— Они что, арестовали тебя?

— Нет. Они пришли ко мне в отель, где я ночевал, рано утром. Я только вышел из душа. В тот момент я и узнал, что латиноамериканцы арестованы, не говоря уж о том, что они пытаются все свалить на меня. Копы только хотели поговорить, и я начал с ними говорить, а потом стал понимать, что они хотят на меня повесить. Тогда я сказал им, что они от меня ничего не услышат, пока не будет моего адвоката. Я позвонил ему, и он, не закончив завтрака, примчался ко мне и не позволил сказать ни слова.

— Так они не поверили тебе, завели на тебя дело?

— Нет.

— Они совсем не поверили твоей версии?

— Нет. Да я толком им ничего и не сказал, Каплан не позволил. Они не арестовали меня, потому что не завели еще на меня дело, но, по словам Каплана, постараются его сфабриковать. Копы предупредили меня, чтобы я не уезжал из города. Ты мне веришь? Моя жена мертва, а заголовок «Пост» гласит: «Сумасшедший муж замешан в ограблении с убийством». И что, по их мнению, я собираюсь, черт возьми, делать? Удить чертову форель в Монтане? «Не уезжайте из города». Когда слышишь это дерьмо по телевизору, думаешь, что в реальной жизни так никто не говорит. Может быть, они и научились этому по фильмам?

Я ждал, когда он скажет, чего хочет от меня. Ждать пришлось недолго.

— А позвонил я вот почему, — продолжал Томми. — Каплан думает, что нам стоит нанять детектива. Он считает, что те ребята могли что-то рассказывать соседям, может, хвастались друзьям. Похоже, это единственный способ доказать, что убили они. Адвокат сказал, что копы этим заниматься не будут, они постараются повесить все на меня.

Я объяснил, что у меня нет никакого официального статуса, нет лицензии, я не подаю официальных рапортов.

— С этим все в порядке, — настаивал Томми. — Я сказал Каплану, что хочу, чтобы это был кто-то, кому я могу доверять. Не думаю, что они заведут на меня дело, Мэтт. Потому что я могу отчитаться за каждую минуту своего времени, потому что я не был там, где они предполагают. Но чем дольше вся эта муть будет длиться, тем хуже для меня. Я хочу, чтобы все прояснилось, я хочу, чтобы в газетах написали о том, что эти испанские задницы все сделали сами, а я не имею к этому никакого отношения. Я хочу это для себя и для тех, с кем работаю, для моих родственников и для родственников Пэг и для всех тех замечательных людей, кто поддерживает меня. Помнишь тот старый «Любительский час»? «Я хочу поблагодарить моих родителей, и тетю Эдит, и моего преподавателя по фортепьяно миссис Пелтон, и всех тех замечательных людей, кто меня поддерживал». Послушай, ты встретишься со мной и Капланом в его офисе, послушаешь все, что он скажет, окажешь мне огромную услугу и заработаешь пару баксов. Что скажешь, Мэтт?

Он искал кого-нибудь, кому мог бы доверять. Рассказала ли Кэролин из Каролины, насколько я достоин доверия?

Что я мог сказать? Я сказал «да».

Глава 7

Я доехал поездом до Бруклина и встретился с Томми Тиллари в офисе Дрю Каплана на Корт-стрит, в нескольких кварталах от бруклинского муниципального здания. Рядом с офисом расположился ливанский ресторанчик. На углу стояла бакалейная лавка, специализирующаяся на продукции с Ближнего Востока, бок о бок с ней располагался антикварный магазин, забитый обшарпанной дубовой мебелью, латунными лампами и каркасами кроватей. Прямо перед зданием, где находился офис Каплана, на колесной платформе обосновался чернокожий мужчина. В стоящей сбоку открытой коробке из-под сигар валялась парочка долларовых банкнот и какая-то мелочь. На безногом были солнцезащитные очки в роговой оправе, а от руки написанная табличка на мостовой гласила: «Не заблуждайтесь насчет солнечных очков. Я безногий, но не слепой».

Офис Каплана был отделан деревом, там стояли кожаные кресла и дубовые шкафы для бумаг, купленные, наверное, в антикварном на углу. Его имя и имена его партнеров были напечатаны черно-золотыми буквами на матовом стекле входной двери. В личном кабинете Каплана на стенах в рамочках висели его дипломы, которые доказывали, что их обладатель получил степень бакалавра гуманитарных наук в Адельфи и бакалавра права в Бостонском юридическом. В прозрачный куб, стоящий на викторианском дубовом столе, была вставлена фотография его жены и детей. Бронзовый железнодорожный штырь для накалывания билетиков служил пресс-папье. На стене у стола висели часы с маятником, которые показывали, что уже полдень.

Сам Каплан был стандартно моден в легком сером костюме в светлую полоску, общий вид дополнял желтый галстук в крапинку. На вид ему было чуть за тридцать, что вполне соответствовало его дипломам. Ростом пониже меня, и уж конечно, ниже Томми, подтянутый, гладко выбритый, темноволосый и темноглазый, разве что улыбка его была слегка кривовата. Его рукопожатие оказалось достаточно крепким, а взгляд, хотя и открытый, явно меня оценивал.

Томми был одет в бордовый блейзер навыпуск, серые фланелевые брюки и мягкие кожаные туфли. У уголков его голубых глаз и вокруг рта появились складки, а лицо приобрело землистый оттенок, словно тревога обескровила его.

— Все, что мы от тебя хотим, — сказал Дрю Каплан, — это чтобы ты нашел в карманах штанов этих Херреры и Круза ключик, а потом обнаружил ящичек на Пэнн-Стейшн и в этом ящичке оказался бы нож в фут длиной с их отпечатками и с пятнами ее крови.

— Именно это надо предпринять?

Каплан улыбнулся.

— Скажем так, это не помешает. На самом деле мы не в такой уж безнадежной ситуации. Все, что есть у полиции, это сомнительные показания двух латиноамериканцев, которые не вылезали из передряг с тех пор, как их оторвали от материнской груди. Еще у них есть то, что они называют хорошим мотивом для Томми.

— Что именно?

Спрашивая, я смотрел на Томми. Он отвел взгляд. Каплан сказал:

— Супружеский треугольник, долги Томми и серьезная денежная выгода. Маргарет Тиллари прошлой весной унаследовала определенную сумму денег после смерти своей тети. Завещание еще не утверждено судом официально, но наследство составляет более полумиллиона долларов.

— Станет гораздо меньше, когда они вычтут из этой суммы все налоги, — добавил Томми. — Намного меньше.

— Плюс есть еще страховка. Томми и его жена застраховали свои жизни, каждый был оформлен в пользу супруга. Страховка с двойной компенсацией и номинальной суммой в... — Каплан заглянул в листок на столе, — ...в сто пятьдесят тысяч долларов, которая удваивается в случае неожиданной смерти до трехсот тысяч. В результате у нас получается семьсот — восемьсот тысяч мотивов для убийства.

— Вы только послушайте, и это говорит мой адвокат! — воскликнул Томми.

— В то же время Томми испытывает недостаток наличных денежных средств. Он в этом году изрядно проигрался и должен букмекерам, а они могут начать на него давить.

— Но это ничего не значит, — вставил Томми.

— Я только объясняю, как будут рассуждать копы, понятно? Томми должен деньги разным людям, еще ему нужно сделать пару взносов за «бьюик». К тому же он связался с этой девушкой из офиса, шатался с ней по барам, иногда не приезжал домой на ночь...

— Крайне редко, Дрю. Я почти всегда приезжал домой, и если у меня не было времени поспать пару часиков, то я хотя бы принимал душ, переодевался и завтракал с Пэг.

— А что было на завтрак? Дексамил[20]?

— Иногда. Мне все-таки нужно ходить на работу. Каплан присел на угол стола, скрестив ноги.

— Это то, что касается мотивов, — сказал он. — Но некоторые вещи они предпочитают не замечать. Первое, он любил свою жену. А сколько мужей гуляют налево? Что они говорят? Девяносто процентов признаются, что обманывают своих жен, а десять процентов просто лгут. Второе, у Томми были долги, но это еще не катастрофа. За год он может заработать хорошие деньги, но ситуация не стабильна: в один месяц он разбогател, за другой месяц обнищал.

— К этому привыкаешь, — заметил Томми.

— Хотя большая сумма наследства кажется подарком судьбы, но это не совсем так. Полмиллиона, конечно, солидная сумма, но, как уже сказал Томми, после налогов она станет меньше, и часть ее состоит из права собственности на дом, в котором они жили последнее время. Страховка на сто пятьдесят тысяч долларов за жизнь кормильца, во всяком случае, не очень высока. Ато, что на такую же сумму застрахована жена, — не редкость. Многие страховые агенты оформляют полисы подобным образом. Они считают это вполне логичным и упускают из виду, что нет необходимости страховать на такую сумму того, от кого твой доход не зависит.

Каплан развел руками.

— В любом случае, эти страховые полисы были выданы десять лет назад. Он же не пошел и не оформил их на прошлой неделе.

Адвокат встал и прошелся к окну. Томми, взявший ранее со стола железнодорожный штырь, слегка ударял им по ладони, осознанно или неосознанно отбивая ритм маятника.

— Один из убийц, — продолжил Каплан, — Энджел Херрера, хотя, думаю, он называет себя Анхель, на испанский манер, в этом марте или апреле выполнял в доме Тнллари кое-какую работу. Весенняя чистка: вытащить то-сё из подвала и с чердака — ишачья работенка за почасовую оплату. По словам Херреры, именно тогда Томми наладил с ним контакт и стал подбивать на фальшивое ограбление. По здравому размышлению, тогда Херрера и его приятель Круз изучили дом, узнали, что в нем есть и как туда проникнуть.

— А как они проникли?

— Разбили маленькое стекло в задней двери, открыли дверь и вошли. По их версии, Томми оставил для них дверь открытой и, наверное, разбил стекло потом. Они еще говорят, что оставили дом в относительном порядке.

— Только все выглядело так, словно там торнадо прошел, — вставил Томми. — Мне плохо стало, когда я увидел царивший там хаос.

— Они утверждают, что беспорядок устроил Томми, тогда же, когда убивал свою жену. Правда, все эти утверждения можно опровергнуть, если посмотреть внимательней. Не состыковывается время. Они влезли в дом примерно в полночь, а медэксперт установил, что смерть наступила между десятью вечера и четырьмя утра. Томми домой после работы в тот вечер не заезжал. Он закончил работать в пять и повел свою подружку поужинать. На протяжении всего вечера они побывали на людях в разных барах. — Каплан посмотрел на своего клиента. — Нам повезло, что он не очень осторожен. Его алиби было бы менее убедительным, если бы все это время он провел в квартире этой девушки за опущенными жалюзи.

— Я заботился о добром имени Пэг, — сказал Томми. — В Бруклине я настоящий семьянин. А что я делаю в другом месте, ее не трогало.

— Часы после полуночи просчитать сложнее, — продолжал Каплан. — Его единственное алиби на это время — показания девушки, потому что какое-то время они были в ее квартире с опущенными жалюзи.

«Тебе не было необходимости опускать жалюзи, — подумал я. — Никто не сможет заглянуть внутрь».

— К тому же в алиби есть пробел, когда девушка ничего не может подтвердить.

— Она уснула, а я не мог, — сказал Томми. — Поэтому я оделся и вышел немного прогуляться. Но отсутствовал недолго, она проснулась, когда я вернулся. Если бы у меня был вертолет, то я бы смог слетать в Бэй-Ридж и обратно за это время. На «бьюике» это невозможно.

— Дело в том, — заметил Каплан, — что, если даже предположить наличие достаточного времени, если не учитывать алиби, подтверждаемого девушкой, а полагаться только на показания беспристрастных свидетелей в барах, — как он мог все это сделать? Предположим, что он проскользнул домой между уходом этих латиноамериканцев и четырьмя часами утра — убийство не могло быть совершено позднее. Где все это время была его жена? По словам Херреры и Круза, дома никого не было. Тогда где он мог ее найти, чтобы убить? Или он таскался везде с женой, запертой в багажнике машины?

— Давай допустим, что он убил ее до прихода грабителей, — предложил я.

— И этого парня я пытаюсь нанять! — сказал Томми. — Хорошая у меня интуиция, понимаешь, о чем я?

— Тоже не получается, — продолжал Каплан. — Прежде всего просто не совпадает. У него жесткое алиби с восьми вечера и до полуночи — всегда на людях вместе с девушкой. Медэксперт сказал, что до десяти она была жива, соответственно раньше она никак не могла быть убита. Если мы даже забудем про время, все равно не выходит. Как они могли войти, ограбить дом и не увидеть мертвой женщины в спальне? Они были в спальне, украли оттуда некоторые вещи, наверное, даже оставили там отпечатки. Полиция нашла труп Маргарет Тиллари в этой комнате, а уж труп-то они точно должны были заметить.

— Может, тело было спрятано. — Я вспомнил большой мослеровский сейф в баре Скипа. — Закрыто в стенном шкафу, а они туда не заглядывали.

Адвокат покачал головой.

— Она была зарезана. Было много крови в комнате. Кровать вся пропиталась кровью. Кровь была на ковре.

Мы оба старались не смотреть на Томми.

— Значит, она была убита именно там, — подытожил Каплан. — Она была убита именно там, и если это сделал не Херрера, то это сделал Круз, но в любом случае не Томми.

Я пытался найти еще какую-нибудь лазейку, но не мог.

— Тогда не понимаю, зачем вам нужен я. Дело против Томми выглядит крайне неубедительно.

— Так неубедительно, что нет никакого дела.

— Тогда...

— Дело в том, — сказал Каплан, — что, если ты окажешься даже просто рядом с залом суда в подобной ситуации, то и выиграв останешься в проигрыше. Потому что всю оставшуюся жизнь все будут помнить, что ты был подозреваемым в убийстве жены. И не важно, что тебя оправдали. Каждый подумает, будто твой адвокат-еврей купил судью или обманул присяжных.

— А если я найму адвоката-итальянца, — вставил Томми, — станут говорить, что он угрожал судье и избил присяжных.

— Кроме того, — заметил Каплан, — никогда не знаешь, как поведут себя присяжные. Помни, алиби Томми в том, что он был с другой женщиной во время ограбления. Эта девушка — его коллега, и они могут ей поверить, но ты видел статью в «Пост»? Присяжные могут не поверить твоему алиби, потому что твоя девушка врет ради тебя, и в то же время назовут тебя подонком за то, что ты чистил свою морковку, когда твою жену убивали.

— Продолжай в том же духе, — сказал Томми. — Я буду чувствовать себя еще более виноватым после твоих слов.

— И еще, ему будет трудно вызвать симпатию присяжных. Он — большой симпатичный парень, пижон, таких любят в барах, но насколько он понравится в зале суда? Он торгует по телефону, что весьма уважаемо, звонит, советует, куда стоит вложить деньги. Прекрасно. А это значит, что любой простофиля, хоть раз потерявший сотню баксов на биржевой торговле или при подписке на журнал по телефону, придет в суд с претензиями к нему. Одно я знаю точно: я не хочу доводить дело до суда. Я выиграю в суде, я знаю это, либо случится худшее — я подам апелляцию и выиграю повторный процесс, но кому это надо? Это дело не должно дойти до суда. Я хотел бы, чтобы все прояснилось прежде, чем они смогут предъявить обвинительный акт большому жюри.

— Значит, от меня вы хотите...

— Все, что ты сможешь найти, Мэтт. Что угодно, чтобы дискредитировать Круза и Херреру. Я не знаю, что можно обнаружить. Было бы замечательно, если бы удалось найти кровь, их одежду в пятнах крови, что-нибудь такое. Дело в том, что я не имею представления, что можно найти, а ты был копом и сейчас работаешь частным детективом, ты можешь пройтись по улицам, заглянуть в бары, разузнать все. Ты ведь знаешь Бруклин?

— Частично. Я здесь работал время от времени.

— Значит, сможешь сориентироваться?

— Вполне смогу. Но не проще бы вам было найти испано-говорящего? Я знаю достаточно для того, чтобы купить пиво в погребке, но большего от меня не ждите.

— Томми сказал, что он хочет кого-то, кому он может доверять, и был очень тверд в своем желании позвать тебя. Думаю, он прав. Личные отношения значат больше, чем способность спросить: "Me llamo Matteo y сото esta usted?[21]"

— Это правда, — добавил Томми Тиллари. — Мэтт, я знаю, что могу рассчитывать на тебя, а это дорогого стоит.

Я хотел сказать ему, что он может рассчитывать на свои деньги, но почему я пытаюсь отказаться от дополнительного заработка? Его деньги так же хороши, как и любые другие. Не уверен, что он мне нравится, но мне не обязательно любить тех, на кого я работаю. Если люди вызывали у меня симпатию, я просто брал с них меньше.

Да и не знал я, что могу для них сделать. Дело на Томми выглядело очень неубедительно и могло быть прекращено и без моего участия. Я подумал, что, скорее всего, это Каплан хочет развить какую-то деятельность, чтобы оправдать высокую плату за свои услуги, особенно учитывая то, что все это рассосется через неделю. Может быть, и так, но это тоже не моя проблема.

Я сказал, что буду рад помочь. Сказал, что надеюсь найти что-нибудь полезное.

Томми был уверен, что так и будет.

Дрю Каплан продолжал:

— Теперь о твоем задатке. Думаю, нам стоит отталкиваться от твоей платы за день, или ты берешь почасовую оплату? Почему ты качаешь головой?

— У меня нет лицензии, — ответил я. — Официально я этим не занимаюсь.

— Никаких проблем. Мы можем внести тебя в наши расходные книги как консультанта.

— Я не хочу, чтобы меня вносили в книги. Я не отслеживаю свое время и расходы. Плачу за все из собственного кармана. Мне нужны наличные.

— Как же ты устанавливаешь плату?

— Я определяю примерную стоимость услуг. Если, когда все закончится, я сочту, что должен получить больше, то так и скажу. Если вы не согласны, можете мне не доплачивать. Я никого не поведу в суд за это.

— Несколько необдуманный способ ведения бизнеса, — заметил Каплан.

— Это не бизнес. Я оказываю различные услуги друзьям.

— И получаешь за это деньги.

— А разве нельзя брать деньги за оказанные услуги?

— Не знаю. — Адвокат выглядел задумчивым. — Сколько ты хочешь за эту услугу?

— Не знаю, сколько может понадобиться. Наверное, уговоримся, что вы дадите мне сегодня пятнадцать сотенных. Если что-то случится и мне понадобится больше, я дам вам знать.

— Полторы тысячи долларов. И конечно, Томми не может знать точно, что он получит за эти деньги.

— Нет, — ответил я. — Я и сам не знаю.

Каплан прищурил глаза.

— Для задатка это многовато, — сказал он. — Я думал, что трети этой суммы будет достаточно для начала.

Я вспомнил моего приятеля, торговца антиквариатом. "Ты знаешь, что такое торговаться?" Каплан явно знал.

— Не так уж это и много, — ответил я. — Это один процент от суммы страховки, а ведь страховка — одна из причин, чтобы нанять сыщика, верно? Страховая компания ничего не заплатит, пока Томми не будет вне подозрений.

Каплан был немного удивлен.

— Это верно, — признал он. — Но я не думаю, что это причина, чтобы нанять тебя. Компания все равно заплатит, рано или поздно. Я не говорю, что твоя цена необоснованно высока, просто она кажется непропорционально большой для первоначального взноса, и...

— Не спорьте о цене, — отрезал Томми. — Сумма кажется мне вполне приемлемой, Мэтт. Единственная проблема в том, что я сейчас стеснен в наличных средствах и найти полторы тысячи долларов наличными...

— Может, твой адвокат сможет тебе их предоставить, — предложил я.

Каплан считал, что все это неправильно. Я вышел в холл, пока они разговаривали между собой. Секретарша в приемной читала журнал «Фэйт». На стенах висели слегка подкрашенные и вставленные в антикварные рамки гравюры, изображавшие сценки из жизни деловой части Бруклина девятнадцатого века. Я как раз их рассматривал, когда дверь в офис Каплана открыли и меня пригласили войти.

— Томми собирается занять деньги, полагаясь на страховку и наследство жены, — сказал адвокат. — Я могу дать тебе полторы тысячи долларов. Надеюсь, ты не откажешься оставить расписку о получении этих денег.

— Конечно, не откажусь, — ответил я.

Я пересчитал банкноты. Там было двенадцать сотенных и шесть пятидесятидолларовых, они все лежали беспорядочно. Такое чувство, что у всех только такие наличные и водятся, адвокаты не исключение.

Он написал расписку, а я подписал ее. Он извинился за ту неловкость, что возникла при обсуждении моей оплаты.

— Юристов учат быть консервативными, — сказал Каплан. — Иногда я слишком поспешно сужу, когда приходится иметь дело с необычными ситуациями. Надеюсь, я тебя не обидел.

— Вовсе нет.

— Рад этому. Теперь я не буду ждать письменных рапортов или подробных отчетов относительно твоих действий, но прошу докладывать мне, как идут дела, и сообщать, если возникает что-то новое. И, пожалуйста, лучше говорить мне чуть больше, чем недоговаривать. Никогда заранее не известно, что может оказаться полезным.

— Это я и сам знаю не понаслышке.

— Уверен, что так оно и есть. — Он прошел к двери. — Между прочим, твоя плата составляет только полпроцента от суммы страховки. Я ведь упоминал, что там есть условия, увеличивающие выплату, а убийство как раз и является таким условием — случайная смерть.

— Знаю, — ответил я. — И всегда удивлялся, почему так.

Глава 8

Шестьдесят восьмой полицейский участок располагался на 65-й улице, между 3-й и 4-й авеню, являя собой некую границу Бэй-Ридж и Сансет-парка. На южной стороне улицы вырисовывался жилой микрорайон, стоящее напротив здание участка было словно создано Пикассо в период кубизма: массивное, поверхность покрыта кубами и квадратными углублениями. Внешний вид этого знания напомнил мне двадцать третий дом в Восточном Гарлеме. Позже я узнал, что их проектировал один и тот же архитектор.

Это здание было построено шесть лет назад, на дощечке при входе упоминался архитектор, комиссар полиции, мэр и еще пара достойных личностей, которым пришлось удостоиться муниципального бессмертия. Я стоял, пока не прочитал все, что было написано на дощечке, словно там содержалось для меня какое-то послание. Потом я прошел на пост и сказал, что мне назначена встреча с детективом Кельвином Ньюменом. Дежурный куда-то позвонил, а затем показал мне, как пройти в отдел.

Внутри участка оказалось чисто, просторно и очень светло. И хотя он был открыт довольно давно, тем не менее этого совсем не чувствовалось.

В отделе стояло несколько серых металлических шкафов для бумаг, ряд зеленых металлических шкафчиков и два ряда металлических столов полутораметровой длины, развернутых спина к спине. В углу висел телевизор, который никто не смотрел. Только половина из десяти столов была сейчас занята. Около радиатора разговаривали двое мужчин, один из них был в костюме, другой — только в рубашке и брюках. В «обезьяннике» сидел пьяница и пел что-то на испанском.

Я узнал одного из сидящих за столом детективов, но не смог вспомнить его имени. Он же на меня не смотрел. В другом конце комнаты еще один человек показался мне знакомым. Я подошел к незнакомому мужчине, и он показал мне Ньюмена, сидящего через два стола напротив.

Тот в это время заполнял какой-то бланк, и я подождал, пока он закончит печатать. Ньюмен посмотрел на меня и спросил:

— Скаддер? — Он показал на стул. Развернувшись на стуле ко мне лицом, он махнул рукой на печатную машинку. — И ведь никогда и нигде не говорят, как ужасны часы, которые проводишь за печатной машинкой. Никто из штатских не осознает, как много в нашей работе канцелярского занудства.

— Эта часть работы никогда не вызывала у меня ностальгических воспоминаний.

— Не думаю, что я бы по ней скучал, — детектив сладко зевнул. — Эдди Коэлер сказал, что ты отличный парень. Я позвонил ему, как ты и просил. Он сказал, что с тобой все о'кей.

— Ты знаком с Эдди?

Он помотал головой.

— Но я знаю, каково быть лейтенантом, — ответил Ньюмен. — Мне особо и рассказать-то тебе нечего, но все, что есть, расскажу. Такого же сотрудничества от бруклинского отдела убийств ты можешь и не получить.

— Почему?

— Во-первых, они изъяли это дело. Сначала его потребовал сто четвертый отдел, что неправильно, дело должно было быть у нас, но такое происходит сплошь и рядом. Потом бруклинский отдел по расследованию убийств долго препирался со сто четвертым, и в конце концов они забрали дело у местных ребят.

— Когда вы обнаружили тех латиносов?

— Когда мой любимый осведомитель докладывал мне, о чем говорят в барах и пекарнях на 3-й авеню, что под скоростной автомагистралью. Он сказал, что продается норковая шуба по очень хорошей цене, но делается это втихую, чтобы не нарваться на неприятности. Что ж, июль не совсем подходящее время, чтобы продавать шубу в Сансет-парке. Один парень купил ту шубу для своей сеньоры, он хотел, чтобы она смогла одеть ее этой ночью. Так вот, мой паренек пришел ко мне и сказал, что, похоже, у Мигелито Круза дом полон всякого барахла, которое он хочет продать, и что у него вряд ли есть товарные чеки на все эти вещи. По этой норковой шубе и еще паре вещей я узнал ограбление Тиллари на Колониал-роуд. Этого оказалось достаточно, чтобы получить у судьи ордер на обыск.

Ньюмен провел рукой по волосам: они были каштановые, местами выгоревшие на солнце и довольно густые. Совсем недавно полицейские стали носить волосы чуть длиннее, а молодежь даже принялась отращивать бородки и усы. Тем не менее, Ньюмен был гладко выбрит. Он имел правильные черты лица, за исключением носа, который был сломан и неправильно сросся.

— Все вещи нашлись в доме Круза, — продолжил детектив. — Его квартира располагается на 51-й улице, напротив скоростной автомагистрали Гоуанус. У меня где-то был адрес, если он тебе нужен. Там, за складами «Буш Терминал», находятся трущобы. Полно пустых и заколоченных домов, а некоторые никто и не потрудился заколотить, либо кто-то их снова открыл, теперь там собираются наркоманы. Правда, там, где жил Круз, все не так уж плохо. Ты сам увидишь, если пойдешь.

— Он живет один?

Детектив покачал головой.

— Со своей abuela — бабушкой. Бедная старая леди, она не говорит по-английски. Возможно, она дома. А может, ее уже поместили в Мерин-Хайм — он прямо по соседству. Эта старушка приехала сюда из Пуэрто-Рико и, не успев еще выучить английский, оказалась в доме с немецким названием. Это Нью-Йорк, верно?

— Так ты нашел вещи Тиллари в квартире Круза?

— О да. Никаких сомнений не было. Я имею в виду то, что совпал серийный номер на проигрывателе. Он пытался все отрицать. Но в этом нет ничего для нас нового, правильно? «О, я купиль все эти вещи на улице, у какого-то парьня, с которим познакомился в баре. Я не знаю его имя». Мы сказали ему: «Конечно, Мигелито, но в том доме, откуда эти вещи, была зарезана женщина, и, похоже, ты сядешь за убийство». В следующую минуту он признался в краже, но настаивал, что во время ограбления никакой мертвой женщины там не было.

— Он должен был знать, что там убили женщину.

— Конечно, неважно кто убил ее. Все ведь было написано в газетах, да? Сначала он говорил, что не читал газет, потом говорил, что не понял, что это произошло в том доме, ну, ты знаешь, как могут меняться их басни.

— Как вы вышли на Херреру?

— Они — двоюродные братья или что-то в этом роде. Херрера живет в гостинице с меблированными комнатами на 48-й улице, между 5-й и 6-й авеню, прямо в двух кварталах от парка. Точнее, жил там. Потому что сейчас они оба проживают в Бруклинской пересылочной тюрьме и будут жить там, пока их не отправят на север.

— Они оба имеют темное прошлое?

— Было бы удивительно, если бы это было не так, верно? — Он усмехнулся. — Это наши постоянные клиенты. Несколько арестов за разбойные нападения, когда они еще были несовершеннолетними. Полтора года назад удрали с места ограбления, но судья посчитал это недостаточным основанием, чтобы дать ордер на обыск. — Ньюмен покачал головой. — Эти чертовы правила, по которым приходится играть. В любом случае, тогда они смылись, в другой раз были пойманы на месте кражи, признались в этом преступлении и получили условный срок. Был еще один случай, еще одно ограбление, тогда исчезли доказательства.

— Исчезли?

— Потерялись или исчезли, я не знаю. Просто чудо, как мы вообще ухитряемся хоть кого-то посадить в тюрьму в этом городе. Нужно, чтобы преступник сам захотел оказаться за решеткой.

— Значит, они совершили несколько краж?

— Похоже на то. И скорее перепродавали барахло по дешевке. Ворвутся в дом, схватят радио, выбегут на улицу и толкнут тут же за пять — десять долларов. Круз еще похуже Херреры будет. Херрера хоть работал время от времени: то на ручной тележке в швейном центре, то ланчи разносил — работа за гроши. Не думаю, что Мигелито вообще когда-либо работал.

— Но никто из них раньше не убивал.

— Круз убивал.

— Что?

Ньюмен кивнул.

— В кабаке была драка, он подрался еще с одним идиотом из-за женщины.

— В газетах ничего не было об этом.

— А дело до суда так и не дошло. Никакого обвинения предъявлено не было. Нашлось с десяток свидетелей, которые утверждали, что погибший первым бросился на Круза с разбитой бутылкой.

— А какое оружие было у Круза?

— Нож. Он сказал, что нож не его. Были свидетели, готовые поклясться, что нож ему кто-то кинул. И конечно, они не заметили, кто кинул этот нож. У нас не было доказательств, чтобы завести дело о ношении холодного оружия, осталось только убийство.

— Но Круз обычно ходил с ножом?

— Скорее бы он вышел из дома без нижнего белья.

* * *

Был полдень следующего дня после того, как я получил полторы тысячи долларов у Дрю Каплана. Этим утром я оформил денежный почтовый перевод и отослал чек в Сайоссет. Я заранее внес плату за жилье за август, погасил один или два счета в баре и доехал по линии Манхэттен — Бруклин до Сансет-парка.

Это еще Бруклин, его западная граница, чуть выше Бэй-Ридж и юго-западнее Гринвудского кладбища. Тогда в Сансет-парке как раз стали появляться особняки. Их строили себе молодые преуспевающие городские специалисты, которых отпугивала манхэттенская высокая арендная плата. Они реконструировали стоящие в ряд старые дома в кварталы для среднего класса. Совсем недавно, когда эти места еще не были освоены подрастающей энергичной молодежью, местное население представляло из себя смесь латиноамериканцев и скандинавов. Самыми первыми сюда приехали выходцы из Пуэрто-Рико, позже присоединились норвежцы, баланс постепенно изменялся: от Европы к островам, от светлых к темным; но этот процесс будет продолжаться еще долгие годы.

Я немного прогулялся вокруг, прежде чем идти на 68-ю улицу, не удаляясь больше, чем на два квартала, от 4-й авеню, главной торговой улочки этого района. Время от времени я оглядывался в поисках церкви Святого Михаила, ставшей моим ориентиром. Здесь все дома были невысокими, лишь некоторые выше трех этажей, поэтому яйцеобразный церковный купол с установленной сверху шестидесятиметровой башней виднелся издалека.

Потом я пошел на север от 3-й авеню, держась правой стороны улицы в тени скоростной автомагистрали, что шла сверху. По мере того как я приближался к улице Круза, я заходил в бары, но больше для того, чтобы проникнуть в атмосферу этих мест, чем для того, чтобы задавать вопросы. Я выпил немного бурбона в одном баре, загрузился пивом в другом.

Квартал, в котором жил Мигелито со своей бабушкой, был именно таким, каким его описал Ньюмен. Здесь было много пустырей, один из них огорожен забором, другие просто засыпаны камнями. Я прошел мимо маленьких детей, игравших в кузове сгоревшего фольксвагена-"жука". Четыре трехэтажных здания, облицованные спереди кирпичом, стояли в ряд с северной стороны квартала, ближе ко 2-й авеню, чем к 3-й. Здания, что примыкали с краев к этой группе, были разрушены, и обнаженные теперь боковые стены выглядели голыми, разве что на нижних этажах красовались граффити.

Круз жил в том доме, что стоял ближе всего ко 2-й авеню и совсем рядом с рекой. В холле подъезда облезала краска и плитка частью потрескалась, частью отсутствовала. Вдоль одной стены висели шесть почтовых ящиков, их замки были сломаны, починены и сломаны опять. На входной двери не было звонка, да и замка не было. Я открыл дверь и поднялся на два лестничных пролета. На лестнице стоял запах съестного, грызунов и ощутимо воняло мочой. Во всех домах, где живут бедные люди, пахнет так же. В этих подъездах умирают крысы, здесь же писают дети и пьяницы. Дом Круза был не хуже, чем тысячи других таких же.

Его бабушка жила на самом последнем этаже в очень чистой квартирке, заполненной изображениями святых и маленькими, с горящими свечками алтарями. Если она и говорила по-английски, то не дала мне этого знать.

На мой стук в квартиру напротив никто не ответил.

Я решил пройтись по квартирам. На втором этаже, прямо под квартирой Круза жила смуглокожая женщина, латиноамериканка, с пятью детьми от года до шести лет. В гостиной работал телевизор и играло радио, еще одно радио было включено на кухне. Дети постоянно носились, и по крайней мере двое из них без умолку плакали и кричали. Женщина была рада помочь, но плохо говорила по-английски, и в такой обстановке было невозможно ни на чем сосредоточиться.

Больше никто на этом этаже на мой стук не ответил. Я слышал, что в квартире напротив работает телевизор, и продолжал стучать. Наконец, дверь открылась. Чудовищно толстый мужчина в одном нижнем белье предстал передо мной, не сказав ни слова, он пошел внутрь квартиры, очевидно приглашая меня следовать за ним. Он провел меня через несколько комнат, заваленных старыми газетами и банками из-под пива «Пабст Блу Риббон», в гостиную, где уселся в продавленное кресло и впялился в какую-то игру. Изображение оставляло желать лучшего, лица на экране становились то красными, то зелеными.

Это был мужчина европейской внешности с прямыми волосами, когда-то он был блондином, но теперь весь поседел. Из-за огромного веса трудно было определить его возраст — что-то между сорока и шестьюдесятью годами. Толстяк не брился несколько дней и, наверное, несколько месяцев не мылся или не менял постельного белья. Воняло от него и воняло во всей его квартире, но мне пришлось задержаться, чтобы задать ему несколько вопросов. Когда я вошел, у него оставалось три банки пива из шестибаночной упаковки. Он выпил их одну за другой, потом бесшумно прошел босыми ногами по квартире и достал новую шестибаночную упаковку из холодильника.

Звали его Иллинг, он сказал — Пол Иллинг, и он слышал про Круза по телевизору. Он думал, что это ужасно, но он не был удивлен, нисколько. «Я прожил здесь всю свою жизнь, — рассказывал он мне, — когда-то здесь были замечательные соседи, приличные люди, уважающие себя и тех, кто живет рядом. Но теперь кругом живут одни бандиты, а чего от них можно ожидать?»

— Они живут как животные, — сказал он мне. — Вы не поверите.

* * *

Меблированные комнаты Энджела Херреры располагались в четырехэтажном красном кирпичном здании. Первый этаж этого дома занимала прачечная. Двое парней, которым, наверное, было немного за двадцать, бездельничали на крыльце, попивая пиво из банок, спрятанных в коричневые бумажные пакеты. Я спросил, где комната Херреры. Они решили, что я — полицейский, в голосах и развороте плеч появилась надменность. Один из них посоветовал мне подняться на четвертый этаж.

Все запахи в подъезде перебивал душок марихуаны. Миниатюрная женщина со смуглой кожей и блестящими глазами стояла на площадке третьего этажа. На ней был фартук, а в руке она держала выпуск «El Diario» — газеты на испанском языке. Я спросил у нее, где комната Херреры.

— Двадцать два, — ответила она и показала наверх. — Но его там нет. Вы знаете, где он?

— Да.

— Тогда вы знаете, что его там нет. Его дверь закрыта.

— У вас есть ключ?

Она испытующе посмотрела на меня.

— Вы коп?

— Когда-то был.

Неожиданно она громко рассмеялась.

— Что случилось, вас уволили? У них больше нет работы для полицейских, все преступники в тюрьме? Хотите попасть в комнату Энджела — пошли, я впущу вас.

Комнату номер двадцать два охранял дешевый висячий замок. Женщина перебрала три ключа, прежде чем нашла нужный, потом открыла дверь и вошла туда первой. Голый шнур свисал с потолка, где не наблюдалось электрической лампочки, и цеплялся за узкий железный каркас кровати. Она подергала за него, потом раздвинула шторы, чтобы хоть чуть-чуть осветить комнату.

Я выглянул из окна, прошелся по комнате, изучил содержимое стенного шкафа и небольшого письменного стола. На столе стояло несколько фотографий в рамочках, купленных в аптеке, и несколько снимков валялось просто так. Две разные женщины, несколько детей. На одном снимке мужчина и женщина в купальных костюмах щурились от солнца, а за их спинами пенился прибой. Я показал фотографию женщине, и она сказала, что мужчина — Херрера. Я видел его фотографию в газете, где он был вместе с Крузом под конвоем двух полицейских, но на этом снимке он выглядел совсем другим.

Та женщина на фотографии, как я узнал, была его подружкой. Другая женщина, встречавшаяся на нескольких фотографиях с детьми, была его женой из Пуэрто-Рико. Он хороший парень, этот Херрера, уверила меня хозяйка. Вежливый, держит комнату в порядке, пьет мало и не включает громко радио поздно ночью. Любит своих детишек, посылает деньги им в Пуэрто-Рико, когда есть что послать.

* * *

На 4-й авеню было много церквей, в среднем по одной на квартал: норвежских методистов, немецких лютеран, испанских адвентистов седьмого дня, и еще одна называлась Иерусалимский молитвенный дом. Но все они были уже закрыты к тому моменту, когда я добрался до них, так же как и церковь Святого Михаила. Когда я жертвовал десятую часть своего дохода, мне было все равно, в какую церковь, но большинство моих денег получали католические соборы, потому что открыты были дольше. Но к тому времени как я покинул квартиру Херреры да еще заскочил выпить в бар на углу, Святой Михаил был закрыт так же крепко, как и его протестантские собратья.

Двумя кварталами дальше, между винным погребком и букмекерской конторкой с тотализатором, располагалась iglesia[22], в окне которой виднелся изможденный Христос, распятый на кресте. Внутри перед маленьким алтарем стояли две скамьи без спинок, и на одной из них сидели, тесно прижавшись, две женщины в черном, молчаливые и неподвижные.

Я скользнул внутрь и присел на несколько минут на скамейку. У меня отложена была моя десятая часть в сто пятьдесят долларов, и я бы с радостью отдал ее как этим стенам, так и любым другим, более внушительным и устоявшимся, если бы только мог придумать неприметный для этого способ. Здесь нигде не стояло коробки для бедных, равно как и ящика для сбора пожертвований. Я не хотел привлекать к себе внимание, ища кого-то, чтобы вручить ему деньги. Но и оставить их здесь на лавке я тоже не мог, ведь любой мог бы их взять и уйти.

Поэтому я вышел отсюда не беднее, чем пришел.

* * *

Вечер я провел в Сансет-парке.

Не знаю, выполнял ли я какую-нибудь работу или только думал, что делаю для Томми Тиллари что-то нужное. Я ходил по улицам, заходил в бары, но никого не разыскивал и не засыпал вопросами.

На 60-й улице к востоку от 4-й авеню я наткнулся на мрачную пивную под названием «Фьорд». Стены были украшены морскими атрибутами, но похоже, что они накапливались здесь в течение многих лет: кусок рыболовной сети, спасательный пояс и, что любопытно, футбольный вымпел «Викингов» из Миннесоты. В углу барной стойки стоял черно-белый телевизор, он работал, но звук был выключен. Здесь сидели мужчины, потягивая пиво и крепкие напитки, никто особо не разговаривал, они просто позволяли ночи идти своим чередом.

Выйдя оттуда, я взял такси на стоянке и попросил водителя отвезти меня на Колониал-роуд в Бэй-Ридж. Я хотел посмотреть на дом, в котором жил Томми Тиллари и в котором умерла его жена. Но точного адреса я не знал. Колониал-роуд состояла в большинстве своем из кирпичных многоквартирных зданий, а я был уверен, что Томми живет в частном домике. Несколько домов такого типа попадались между многоквартирными, но у меня не было номера его дома, и я не знал названия пересекающей улицы. Я сказал водителю такси, что ищу дом, в котором была зарезана женщина, а он ответил, что не знает, какого черта я несу, и стал смотреть на меня с подозрением, словно в любой момент я мог совершить что-нибудь непредсказуемое.

Думаю, я был немного пьян. На обратной дороге в Манхэттен я протрезвел. Водитель не особо жаждал меня туда везти, но попросил за это десять долларов, а я согласился и откинулся назад на сиденье. Он въехал на скоростную автомагистраль, тут я увидел башню Святого Михаила и сказал таксисту, что это неправильно, что церкви закрываются так рано, они должны быть открыты двадцать четыре часа в сутки. Он ничего мне не ответил, и я закрыл глаза, а когда открыл их, то мы уже были у входа в мою гостиницу.

Для меня у портье нашлось два сообщения. Дважды звонил Томми Тиллари и ждет моего звонка. Один раз звонил Скип Дево.

Было уже слишком поздно, чтобы звонить Томми Тиллари, да и для звонка Скипу, наверное, слишком поздно. Я решил, что утро вечера мудренее.

Глава 9

На следующий день я опять поехал в Бруклин. На сей раз я не стал выходить из метро у Сансет-парка, а доехал до Бэй-Ридж-авеню. Станция метро располагалась прямо напротив улицы с похоронным залом, откуда двинулась процессия с телом Маргарет Тиллари. Похоронена она была на кладбище «Грин-Вуд», двумя милями севернее. Я обернулся и оглядел 4-ю авеню, словно прослеживая глазами весь маршрут похоронного кортежа. Потом я пошел на запад по Бэй-Ридж, по направлению к реке.

На 3-й авеню я посмотрел налево и увидел в отдалении мост Верразано, соединяющий в узком проливе Бруклин со Стейтен-Айлендом. Я продолжал идти, рассматривая дома, которые были гораздо симпатичнее тех, что мне довелось наблюдать в прошедший день. У Колониал-роуд я повернул направо и дошел до дома Тиллари. Прежде чем приехать сюда, я нашел его точный адрес, поэтому отыскать теперь дом оказалось легко. Возможно, я даже видел его прошлым вечером. Та поездка в такси постепенно стерлась из моей памяти, воспоминания были смутными, словно сквозь пелену тумана.

Дом Тиллари оказался огромным трехэтажным кирпичным зданием, стоящим прямо напротив юго-восточного угла Оулс-Хэд-парка. Четырехэтажные жилые дома из красного кирпича примыкали к нему по бокам. У дома было широкое крыльцо с алюминиевым навесом и наклонная пирамидальная крыша. Я поднялся по ступенькам и позвонил. Внутри послышался незатейливый звук колокольчика.

Никто не ответил. Я попытался открыть дверь, но она была заперта. Замок выглядел не очень сложным, но я не видел необходимости его вскрывать.

Подъездная аллейка вела к левой стороне дома. Она проходила мимо боковой двери, тоже закрытой, и упиралась в запертый на висячий замок гараж. Грабители разбили стекло в боковой двери, с тех пор дыра была залатана прямоугольным куском рифленого картона, прикрепленного металлической лентой.

Я перешел дорогу и посидел некоторое время в парке. Потом я перешел в другое место, откуда можно было понаблюдать за домом Тиллари с другой стороны улицы. Я попытался мысленно представить ограбление. Круз и Херрера приехали на машине, и я прикинул, где они могли ее оставить. На подъездной аллее, чтобы не привлекать внимание окружающих и быть поближе к двери, через которую вошли? Или оставили машину на улице, чтобы проще было смыться? Гараж мог быть открыт; возможно, они загнали машину туда, так чтобы никто не смог ее увидеть и заинтересоваться ею.

Потом я перекусил фасолью с рисом и острыми колбасками. До церкви Святого Михаила я добрался в полдень. На этот раз она была открыта. Я посидел немного на скамье, затем поставил две свечки. Мои сто пятьдесят долларов наконец перекочевали в коробку для бедных.

Я делал то, что обычно. В основном ходил вокруг, стучался в двери и задавал вопросы. Я снова вернулся к квартирам Круза и Херреры. Поговорил с соседями Круза, которых не оказалось дома днем раньше, поболтал с некоторыми другими жильцами, соседями Херреры по меблированным комнатам. Потом я прошел до шестьдесят восьмого полицейского участка, чтобы поговорить с Кэлом Ньюменом. Его на месте не оказалось, но я пообщался с двумя другими полицейскими и пошел выпить кофе с одним из них.

Я также сделал пару телефонных звонков, но в основном моя деятельность сводилась к шатанию по округе и разговорам с людьми с глазу на глаз, я записывал всякую дребедень в записную книжку, изображал из себя не пойми кого и пытался не вызывать вопросов относительно моих действий. Я собрал достаточное количество различных данных, но понятия не имел, есть ли в этом хоть какой-то толк. Я не знал, что именно я ищу, да и есть ли здесь то, что нужно искать. Думаю, я пытался предпринять определенные шаги, собрать достаточное количество информации, чтобы оправдать для себя, для Томми и его адвоката ту плату, которую уже получил и большей частью потратил.

К вечеру я решил, что довольно. Я сел на метро и поехал домой. У портье для меня было сообщение от Томми Тиллари с номером его телефона в офисе. Я положил записку в карман и пошел в бар за угол. Билли Киген сказал мне, что меня ищет Скип.

— Все меня ищут, — ответил я.

— Это хорошо, когда тебя ищут, — заметил Билли. — У меня есть дядя, которого разыскивали в четырех штатах. Да, тебя еще по телефону разыскивали. Куда я задевал ее?

Он протянул мне полоску бумаги. Это был снова Томми Тиллари, но на этот раз он оставил другой номер телефона.

— Выпьешь чего-нибудь, Мэтт? Или ты зашел, только чтобы проверить свою почту и звонки?

В Бруклине я почти ничего не пил, только заходил выпить кофе в пекарни и погребки да еще немного пива в барах. Я попросил Билли налить мне двойной бурбон, и тот замечательно пошел.

— Я искал тебя сегодня, — сказал Билли. — Мы ходили на ипподром. Думали, может, ты, захочешь пойти с нами.

— Мне нужно было поработать сегодня, — ответил я. — В любом случае, я не разбираюсь в лошадях.

— Это забавно, — сказал Билли. — Если только не воспринимать все всерьез.

* * *

Последний телефонный номер, оставленный Томми Тиллари, оказался номером отеля «Мюррей Хилл». Меня соединили с Томми, и он спросил, не мог бы я заехать в отель.

— Ты знаешь, где это? На пересечении 37-й и Лекса.

— Я смогу найти.

— У них здесь внизу есть бар — вполне симпатичное тихое местечко. Он забит японскими бизнесменами в костюмах от братьев Брукс. Иногда они затягиваются скотчем и в это время фотографируют друг друга. Потом улыбаются и заказывают еще выпивку. Тебе понравится.

Я поймал такси и поехал туда; как оказалось, Томми не слишком преувеличивал. Их бар, шикарный, с приглушенным освещением, в этот вечер был в основном заполнен японцами. Томми сидел один у барной стойки; когда я вошел, он пожал мою руку и познакомил с барменом.

Мы взяли выпить и сели за стол.

— Сумасшедшее место, — сказал он. — Посмотри на них, видишь? Ты думал я шучу про фотографии, верно? Интересно, что они потом делают с этими снимками? Для того чтобы разместить все то, что они отщелкивают, нужна целая комната.

— У них в фотоаппаратах нет пленок.

— Вот было бы забавно, верно? — Томми засмеялся. — Нет пленки в фотоаппаратах! Черт, может, они к тому же и не настоящие японцы. Обычно я хожу в «Блупринт» в квартале отсюда в Парке. Есть еще одно местечко, что-то типа небольшого бара — «Грязный Дик» или вроде того. Но я остановился здесь и хотел, чтобы ты нашел меня. Тебя здесь все устраивает или нам стоит двинуть куда-нибудь в другое место?

— Здесь отлично.

— Уверен? Я никогда прежде не нанимал детектива и должен быть уверен, что он всем доволен. — Он усмехнулся, потом его лицо стало серьезным. — Мне было очень интересно, есть ли у тебя, понимаешь, какие-нибудь сдвиги.

Я рассказал ему кое-что из того, что узнал. Его настроение заметно улучшилось после истории о драке в баре и о зарезанном сопернике.

— Это здорово, — сказал он. — Это поможет прижать наших смуглокожих братишек, верно?

— Каким образом?

— Он ловко орудует ножом, — ответил Томми. — Он уже убил кого-то один раз и смог избежать наказания.

Господи, это прекрасная новость, Мэтт! Я знал, что это отличная идея — нанять тебя. Ты уже говорил с Капланом?

— Нет.

— Тебе обязательно нужно это сделать. Именно такого рода информация ему и нужна.

Меня все это удивило. Прежде всего меня поразило одно несоответствие: ведь Дрю Каплан должен был знать об этом убийстве, совершенном Мигелито Крузом, для этого и детектива нанимать не нужно было. Мне также казалось, что этот факт не будет иметь никакого значения в суде, да и может ли он вообще быть представлен в суде по этому делу. В любом случае, Каплан сказал, что ему нужно нечто такое, что позволит ему и его клиенту избежать даже первого появления в суде. Я был уверен, что пока еще не нашел ничего подобного.

— Тебе стоит рассказать Дрю обо всем, что ты раскопал, — убеждал меня Томми. — Какую-нибудь малость, которая для тебя не имеет никакого значения, он может связать с чем-то, что у него уже есть. Может оказаться, что это именно то, что нужно, понимаешь, о чем я? Даже если это само по себе совсем не значительно.

— Да, я понимаю.

— Разумеется. Звони ему раз в день, говори, что у тебя появилось нового. Я знаю, что ты не пишешь отчетов, но ты же не против того, чтобы регулярно связываться по телефону?

— Нет. Конечно нет.

— Отлично! — воскликнул Томми. — Просто здорово, Мэтт. Давай я нам еще закажу выпить.

Он прошел к бару и вернулся с напитками.

— Так, значит, ты побывал в нашей стороне, да? Ну и как на твой взгляд?

— Твой квартал мне понравился гораздо больше, чем Круза и Херреры.

— Черт, надеюсь, что так. Что, ты был рядом с моим домом? С моим домом?

Я кивнул головой.

— Я посчитал это необходимым. У тебя есть ключ, Томми?

— Ключ? Ты имеешь в виду ключ от дома? Конечно, у меня ведь должен быть ключ от собственного дома, разве нет? А что? Ты хочешь взять ключ, Мэтт?

— Если ты не против.

— Господи, там все побывали: копы, страховщики, не говоря уж о грабителях. — Он достал из кармана связку ключей, отсоединил от нее один и протянул мне. — Этот от передней двери. От боковой тебе тоже нужен? Они вошли через боковую. Сейчас там картон на месте стекла, которое они разбили, чтобы войти.

— Я это сегодня заметил.

— Тогда зачем тебе ключ? Просто выдави картон и открой дверь. Пока будешь внутри, посмотри, не осталось ли в доме чего-нибудь, что еще стоит украсть, и вынеси это в наволочке.

— Они так все и проделали?

— Кто знает, как они все проделали? Так показывают ограбления по телевизору, правильно? Господи, взгляни на них, видишь? Они фотографируют друг друга, передают друг другу фотоаппараты снова и снова. В этом отеле остановилась тьма японцев, вот почему они все сюда валят. — Томми посмотрел на свои руки, лежащие на столе. Его кольцо на мизинце перекрутилось, и он поправил его. — Жить в гостинице неплохо. Но здесь нельзя оставаться вечно. Приходится платить за каждый день, итоговая сумма растет.

— Ты вернешься обратно в Бэй-Ридж?

Он покачал головой.

— Зачем мне такой дом? Он был слишком велик для нас двоих, а мне придется бродить по нему одному. Это даже если забыть все то, что связано с ее смертью.

— Тогда зачем вам был нужен на двоих такой большой дом, Томми?

— Ну сначала-то он не был только для двоих. — Вспоминая, он смотрел куда-то вдаль. — Это дом тети Пэг. Так случилось, что она вложила деньги в его постройку. У нее оставались кое-какие деньги от страховки после смерти мужа, умершего несколькими годами ранее, а нам нужен был какой-то дом, потому что мы ждали ребенка. Ты знал, что у нас был ребенок?

— Кажется, что-то было в газетах.

— Краткий некролог, да. Я сам его дал. У нас был мальчик Джимми. Он уже родился больным, врожденный порок сердца и умственные отклонения. Он умер, немного не дожив до шести лет.

— Это очень тяжело, Томми.

— Ей было гораздо тяжелее. Я думаю, что могло бы быть еще хуже, но он жил дома только самые первые месяцы. Определенные проблемы со здоровьем, с которыми невозможно справиться в домашних условиях, понимаешь, о чем я говорю? К тому же доктор отвел меня в сторонку и сказал: «Послушайте, мистер Тиллари, чем больше ваша жена привяжется к ребенку, тем тяжелее ей будет, когда случится неизбежное». Потому что они знали, что мальчик долго не проживет.

Не сказав ни слова, Томми встал и пошел за новой выпивкой.

— Так мы стали жить там втроем, — продолжил он. — Я, Пэг и тетя. У тети была собственная комната, собственная ванна — и все это на третьем этаже. Но все равно это был слишком большой дом для трех человек. Но две женщины, понимаешь, они составляли друг другу компанию. Потом, когда эта старая леди умерла, мы думали о переезде, но Пэг привыкла к дому, привыкла к соседям.

Он сделал глубокий вдох, потом его плечи опустились.

— Нужен ли мне этот большой дом, мотаться туда-сюда, продираться в метро — все это как шило в заднице. Как только все прояснится, я его продам и найду себе небольшую квартирку в центре.

— В какой части города?

— Даже не знаю. Рядом с Грамерси-парк довольно неплохо. Может быть, в восточной части города. Может, куплю кооперативную квартирку в приличном доме. Мне много места не надо, — он фыркнул. — Могу съехаться с этой, ты знаешь, Кэролин.

— О?

— Мы ведь работаем вместе. Я вижу ее здесь каждый день: «Я была в офисе». — Он вздохнул. — Мне нужно побыть вдалеке от тех мест, пока все не прояснится.

— Конечно.

Потом мы перешли к разговору о церквях, уж не помню каким образом. Началось вроде с того, что бары открыты дольше церквей, что церкви закрываются рано.

— Ну, они вынуждены так поступать, — сказал Томми. — Все из-за преступности. Мэтт, когда мы были детьми, разве слышали когда-нибудь об ограблении церкви?

— Думаю, это случалось.

— Наверное, но ты когда-нибудь слышал об этом? Сейчас столько людей, для которых нет ничего святого. Конечно, есть еще та церковь в Бенсонхерсте, думаю, она должна быть открыта в любое время.

— Что ты имеешь в виду?

— По-моему, это именно в Бенсонхерсте. Большая церковь, я забыл ее название. Какого-то святого.

— Да уж, объяснил.

— Разве ты не помнишь? Пару лет назад двое чернокожих ребят украли что-то из алтаря. Золотые подсвечники или что-то там — не знаю. Но оказалось, что в эту церковь каждое утро на мессу ходит мама Доминика Тутто. Ну, того главаря банды, что держит в руках половину Бруклина.

— Да-да, знаю.

— Им было дано указание, а неделей позже эти подсвечники снова стояли на своем месте. Или что там было. По-моему, все-таки подсвечники.

— Не важно.

— А те сопляки, что их стащили, исчезли. Потом я слышал одну историю, но не знаю, правда ли это или только выдумка. Меня там не было, и того, кто мне это рассказывал — хоть я и не помню кто, — его там тоже не было, понимаешь?

— Так что ты слышал?

— Я слышал, что этих двух ниггеров притащили в подвал Тутто, — начал рассказывать Томми. — И подвесили на крюки для мяса. — Недалеко от нас мигнула очередная вспышка. — А потом заживо содрали с них кожу. Но кто знает? Таких историй можно услышать много, но никогда не знаешь, чему верить.

— Тебе стоило пойти с нами сегодня днем, — сказал мне Скип. — Я, Киген и Русландер сели в мою машину и рванули на ипподром. — Он заговорил, растягивая слова и имитируя акцент уроженцев западного побережья: — Участвовали в королевском спорте, сделали свой вклад в улучшение породы, на самом деле.

— Мне нужно было выполнить кое-какую работу.

— Лучше бы мне тоже было поработать. Чертов Киген, у него по всем карманам были рассованы маленькие бутылочки, он приканчивал их по одной за забег — полные карманы. И ставил он не на лошадь, а на ее имя. Была там одна лошадка — Королева Джил, которая не побеждала с тех пор, как Виктория стала королевой. Киген вспомнил девчонку по имени Джил, в которую был влюблен в шестом классе. Поэтому, конечно, поставил на эту лошадь.

— И эта лошадь пришла первой.

— Конечно, эта лошадь пришла первой. Она победила при ставках двенадцать к одному, а Киген купил на нее десятидолларовый билет, а потом сказал, что ошибся. Какая ошибка? А он говорит: «Та была Рита, а Джил звали ее сестру. Теперь я вспомнил точно».

— В этом весь наш старина Билли.

— Ну и целый день был таким, — сказал Скип. — Он ставил на своих старых подружек и их сестер и выпил полкварты[23] виски из этих маленьких бутылочек. Русландер и я проиграли, не знаю, сто — сто пятьдесят долларов, а этот чертов Билли Киген выиграл шестьсот баксов, ставя на имена своих девушек.

— А как ты и Русландер выбирали лошадей?

— Ну ты же знаешь нашего актера. Он втягивает голову в плечи и идет общаться, разговаривая уголком рта, как те, кто продают сведения о лошадях. Поговорит с двумя-тремя ребятами с лошадиными лицами и возвращается с информацией о победителе. Наверное, ребята, с которыми он говорил, тоже актеры.

— И вы оба ставили на выбранных им лошадей?

— С ума сошел? У меня научный подход.

— Ты изучаешь их данные?

— Я ничего не могу там понять. Я просто наблюдаю, у какой лошади был срыв, когда на нее ставили большие деньги. Также я спускаюсь вниз, смотрю, как они идут, и отмечаю, какая хорошо срет.

— Очень научно.

— Абсолютно. Кто захочет вкладывать серьезные деньги в кобылу, страдающую запором? Что это за скакун, если он измучен нерегулярностью стула? Мои лошади, — Скип прищурил глаза, — все отличные.

— А Киген сумасшедший.

— Ты все правильно понял. Он опошлил мой научный подход. — Скип нагнулся, чтобы вытащить сигареты. — О, Иисусе, я люблю эту жизнь. Богом клянусь, я для этого рожден. Пол своей жизни я проведу, занимаясь собственным кабаком, а другую половину — шатаясь по чужим барам и время от времени убегая оттуда, чтобы слиться с природой и творением рук Божьих.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Мне это нравится, — сказал он спокойно. — Вот почему я собираюсь заплатить этим сволочам вымогателям.

— Они звонили?

— Прямо перед тем, как мы поехали на ипподром. Они передали свои не подлежащие обсуждению требования.

— Сколько?

— Достаточно, чтобы я не принимал мои проигрыши на скачках всерьез. Кого колышет, выиграешь ты или проиграешь сотню долларов? А я проигрался не сильно, ведь это перестает быть забавным, только когда речь заходит о серьезных деньгах. Они хотят серьезных денег.

— Ты собираешься заплатить им?

— Мы собираемся завтра встретиться кое с кем. — Скип взял свой стакан. — С юристами, бухгалтерами. Если только Касабиан перестанет беситься.

— А потом?

— А потом, я думаю, мы попытаемся обсудить не подлежащее обсуждению и, наверное, заплатим, черт возьми. Что еще юристы и бухгалтера могут нам сказать? Поднять армию? Начать партизанскую войну? Такого совета от юристов не дождешься.

Он достал из пачки новую сигарету, постучал ею, поднес ко рту, снова постучал и наконец прикурил.

— Я машина, которая курит и пьет, — сказал он, выпуская облачко дыма. — Сказать по правде, я не знаю, какого черта меня все это волнует.

— Минуту назад тебе нравилась эта жизнь.

— Я это сказал? Знаешь анекдот про парня, купившего фольксваген: друзья его спрашивают, как ему это нравится. «Это словно лизать женщину, — отвечает парень. — Я схожу от этого с ума, но нисколько этим не горжусь».

Глава 10

Я позвонил Дрю Каплану на следующий день утром, прежде чем поехать в Бруклин. Его секретарша ответила мне, что он на встрече, и предложила, чтобы он сам перезвонил мне попозже. Я сказал, что перезвоню ему, что и сделал через сорок минут, когда вышел из метро на Сансет-парк. К этому времени он уже ушел на ланч. Я сказал, что позвоню еще позже.

В этот день я встретился с женщиной, которая дружила с девушкой Энджела Херреры. У нее были ярко выраженные индейские черты и сильно изрытое оспинами лицо. Она сказала, что ей очень жаль, что Херрера попал в тюрьму, но, возможно, это к лучшему для ее подруги, потому что Херрера никогда бы на ней не женился и даже не стал бы с ней жить, так как считал себя по-прежнему женатым на женщине из Пуэрто-Рико. «И его жена разводится с ним, но он не соглашается, — сказала она. — Моя подружка хотела забеременеть, но он ей не позволил и не хочет на ней жениться. Что ей с ним делать дальше, понимаете? Для нее только лучше, что его какое-то время не будет. Для всех лучше».

* * *

Я опять позвонил Каплану из телефонной будки на углу и на сей раз застал его. Я вытащил мою записную книжку и рассказал ему все, что у меня есть. Как я понял, ни одно из моих сведений не представлялось ему важным, кроме прошлого ареста Круза за непредумышленное убийство. Но и это он, казалось, уже знал, так как быстро сориентировался в ситуации.

— Это не та информация, с которой следователю стоит появиться в суде, — сказал он. — Это следовало бы убрать в стол. Правда, хотя это нельзя представить в суде, но можно использовать иначе. Ты мог бы зарабатывать, продавая информацию такого рода. Не хочу отбивать у тебя охоту к дальнейшим поискам.

Но когда я повесил телефонную трубку, то уже действительно не чувствовал никакой охоты искать что-либо дальше. Я вернулся обратно во «Фьорд» и пропустил пару стаканчиков, но потом пришел какой-то долговязый парень с копной светлых волос и светлыми усами и попытался втянуть меня в турнир на игральном автомате. Меня это не заинтересовало, равно как и других присутствующих, поэтому парню пришлось играть в одиночестве, изображая из себя шумного веселого пьянчугу. Думаю, он пытался походить на этакого рубаху-парня. Я оставил шумный кабачок и прошел пешком всю дорогу до дома Тиллари на Колониал-роуд.

Открыв ключом парадную дверь, я вошел внутрь, отчасти ожидая, что моему взору откроется та же картина, что и человеку, нашедшему тело Маргарет Тиллари. Но, конечно, все было прибрано и расставлено по местам уже давно, сразу после того, как криминалисты и фотографы проделали свою работу.

Я прошелся по комнатам первого этажа, нашел боковой вход, к которому вел коридор из кухни, прошел обратно через кухню и столовую, пытаясь представить себя на месте Круза и Херреры, как они двигались через комнаты пустого дома.

Да только дом не был пустым. Маргарет Тиллари находилась здесь, наверху в своей спальне. Что она делала? Спала? Смотрела телевизор?

Я пошел вверх по лестнице. Пара ступенек скрипнула у меня под ногами. Скрипели ли они так же в ночь ограбления? Слышала ли это Пэг Тиллари и как она среагировала? Может, она подумала, что это шаги Томми, и встала, чтобы встретить его. Может, она знала, что это не он. Некоторые люди узнают знакомые шаги, а чужая походка может потревожить, разбудить.

Она была убита в своей спальне. Поднялись по лестнице, открыли дверь, обнаружили оцепеневшую от страха женщину и зарезали ее? Или, может быть, она вышла из спальни, ожидая Томми или не ожидая его, и, столкнувшись с грабителями, забыла о благоразумии. Так всегда происходит, люди теряют голову, оскорбленные вторжением в их дом, и ведут себя так, словно их праведный гнев послужит им оружием.

Потом она увидела нож в его руке и бросилась обратно в комнату, может быть, попыталась закрыть дверь. А он вошел следом за ней, наверное, она кричала, и ему нужно было, чтобы она заткнулась...

Перед моими глазами возникла Анита, пятившаяся от ножа, а место действия сменилось нашей спальней в Сайоссете.

Глупо.

Я подошел к одному из комодов, стал открывать и закрывать ящики. Это был ее комод, низкий и длинный. Томми пользовался высоким комодом на ножках, сделанным во французском провинциальном стиле и составляющим единое целое с кроватью, тумбочкой и туалетным столиком с зеркалом. Я просмотрел ящики его комода. Даже после его отъезда в них было полно вещей, но, наверное, у него было очень много одежды.

Я открыл дверь стенного шкафа. Она могла спрятаться там, хотя это было бы не очень удобно. Шкаф был забит: полки, загруженные несколькими дюжинами обувных коробок; вешалка, забитая одеждой на плечиках. Томми наверняка взял с собой парочку костюмов и свитеров, но и оставшихся шмоток было больше, чем у меня.

На туалетном столике стояли флаконы с духами. Я вынул пробку из одного и поднес ее к носу. Духи пахли ландышем.

Пробыл в комнате я довольно долго. Есть люди, более чувствительные, которые берут вещи с места убийства. Наверное, каждый так делает, просто чувствительные лучше понимают, на что они настроены. У меня не было никаких иллюзий относительно моих способностей уносить с собой флюиды, испускаемые комнатой, одеждой или мебелью. Запах — вот что четко отпечатывается в памяти. Но ее духи только напомнили мне, что моя тетя душилась такими же цветочными ароматами.

Я не знал, что я здесь делаю.

В спальне стоял телевизор. Я его включил, потом выключил. Она могла смотреть телевизор, она могла даже не слышать грабителя, пока они не открыли дверь. Но ведь тогда он должен был услышать звук работающего телевизора. Зачем заходить в комнату, если знаешь, что там кто-то есть, когда можно просто ускользнуть незамеченным?

Возможно, он хотел ее изнасиловать. Вскрытие показало, что никакого изнасилования не было, хотя это и не исключает самого намерения. Он мог достичь сексуального удовлетворения убивая, мог впасть в ярость, мог...

Томми спал в этой комнате, жил с женщиной, от которой пахло ландышами. Я видел его только в барах, видел в обнимку с девушкой и с выпивкой в руке и слышал его смех, который эхом отражался от стен. Я не мог представить его в этой комнате, в этом доме.

Я прошелся по другим комнатам второго этажа. В той, что служила, по-моему, гостиной, на радиоприемнике стояли фотографии в серебряных рамках. Здесь была стандартная свадебная фотография: Томми в смокинге, невеста в белом с бело-розовым букетом. На фотографии Томми был худым и невероятно молодым. Он щеголял с короткой стрижкой, которая выглядела дико в 1975-м, особенно в сочетании со свадебным костюмом.

Маргарет Тиллари — когда делалось фото, она могла быть еще Маргарет Вэйленд — была высокой женщиной с уже тогда твердыми чертами лица. Я смотрел и пытался представить ее старше. Она, наверное, набрала несколько фунтов за эти годы. Большинство людей не становятся стройнее с годами.

На других фотографиях были люди, которых я не знал. Думаю, родственники. Я не заметил ни одной фотографии сына, о котором мне рассказывал Томми.

Одна дверь из гостиной вела в платяной шкаф, другая — в ванную, третья открывалась на лестницу, идущую на третий этаж. Наверху была спальня, из окна открывался замечательный вид на парк. Я вытянулся в кресле, спинку и сиденье которого покрывала кружевная накидка, и стал наблюдать за движением по Колониал-роуд и за бейсбольной игрой в парке.

Я представил, как здесь сидела тетя и смотрела на мир через это самое окно. Если я и слышал ее имя, то не запомнил его, а ее портрет сложившийся в моем воображении, представлял собой этакую типичную тетушку — своеобразная смесь различных незнакомых мне женских лиц с фотографий и каких-то черт моей собственной тети. Она уже давно умерла, это безымянная, придуманная мной тетя, умерла и ее племянница, и скоро этот дом будет продан и в нем поселятся другие люди.

Ну и работенка будет: выносить отсюда барахло, оставшееся от Тиллари. Тетина спальня и ванная комната занимали переднюю треть последнего этажа; остальное пространство было отдано под склад, чемоданы и картонные коробки были сложены под наклонной крышей вместе с отслужившей свое мебелью. Что-то было завешено тканью, что-то нет. Но абсолютно все покрывал слой пыли, пылью был полон воздух.

Я вернулся в спальню тети. Ее одежда до сих пор лежала в комоде и шкафу, а туалетные принадлежности заполняли аптечку в ванной. Гораздо проще оставить все на месте, если дополнительное пространство не нужно.

Я подумал: а что тогда мог вытаскивать Херрера? Ведь именно благодаря этой работе он попал в дом Тиллари — вывозил на тележке лишние вещи после смерти тети.

Я снова сел в кресло. Я нанюхался пыли наверху, уловил запах одежды старой женщины, но в носу по-прежнему стоял аромат ландышей, перебивающий все остальное. Мне он уже надоел, и я хотел бы перестать его чувствовать. Мне казалось, что меня больше преследует воспоминание об этом аромате, чем он сам.

В парке напротив двое мальчишек играли в «собачки», а третий мальчик тщетно бегал между ними взад-вперед, пытаясь поймать потрепанный мяч. Я наклонился вперед и оперся локтем о радиатор, наблюдая за ними. Я устал от этой игры гораздо раньше, чем они сами. Встав с кресла, я прошел через комнату и спустился вниз на первый этаж.

Я как раз стоял в столовой, размышляя, есть ли у Томми дома выпивка и где он может ее держать, и тут вдруг кто-то прочистил горло в паре ярдов[24] от меня.

Я замер.

Глава 11

— Да, — произнес кто-то, — я так и думал, что это ты. Почему бы тебе не присесть, Мэтт. Ты белый, как привидение. Или словно увидел привидение.

Я не мог выдавить из себя ни слова. Я обернулся, все еще не решаясь выдохнуть, но я знал этого человека. Он сидел в полумраке комнаты, расположившись в мягком кресле. Верхние пуговицы его рубашки с короткими рукавами были расстегнуты, пиджак свисал с подлокотника кресла, а из его кармана торчал кончик галстука.

— Джек Диболд, — выдохнул я.

— Он самый, — ответил Джек. — Как поживаешь, Мэтт? Хочу сказать, что из тебя получился бы худший в мире вор-домушник. Ты топал по дому, словно кавалеристская лошадь.

— Ты перепугал меня до смерти, Джек.

Он тихо рассмеялся.

— А что мне было делать, Мэтт? Мне позвонил здешний сосед, сказал, что в доме горит свет, ну и так далее и так далее. А так как я оказался рядом да еще взялся за это дело, то пришлось приехать. Я так и подумал, что это ты. Мне недавно звонил парень из шестьдесят восьмого участка и упомянул, что ты чего-то копаешь для этого придурка Тиллари.

— Тебе звонил Ньюмен? Ты сейчас работаешь в бруклинском отделе по расследованию убийств?

— О, уже какое-то время. Я получил повышение, черт, прошло уже два года.

— Мои поздравления.

— Спасибо. В общем, я приехал, но не был уверен, что это ты, и не захотел тащиться вверх по лестнице. Поэтому я решил, что пусть для разнообразия Магомет пойдет к горе. Я не хотел тебя напугать.

— Черта с два, не хотел.

— К тому же ты вошел в эту комнату практически следом за мной, так забавно было за тобой наблюдать. Что ты сейчас искал?

— Сейчас? Пытался узнать, где он держит спиртное.

— Ну, тогда не хочу тебя останавливать. Найди уж заодно и пару стаканчиков, раз занялся этим.

В буфете в столовой стояли два хрустальных графина. Согласно маленьким серебряным этикеткам у горлышка это были скотч и ржаное виски. Но без ключа из серебряных футляров их было не достать. В средних ящиках буфета лежали скатерти и салфетки, справа — стеклянная посуда, слева — бутылки виски и ликеры. Обнаружив четвертушку «Уайлд Тёрки» и пару стаканов, я продемонстрировал бутылку Диболду. Он согласно кивнул, и я налил нам выпить.

Джек Диболд был крупным мужчиной, на пару лет старше меня. У него стало заметно меньше волос с тех пор, как я видел его последний раз, к тому же он располнел, но он всегда был крупным. Он некоторое время смотрел на свой стакан, потом поднял его в приветственном жесте и сделал глоток.

— Хорошая штука, — сказал он.

— Неплохая.

— Что ты здесь делаешь, Мэтт? Ищешь улики? -он сделал ударение на последнем слове.

Я покачал головой.

— Нет. Пытаюсь прочувствовать ситуацию.

— Ты работаешь на Тиллари?

Я кивнул головой.

— Он дал мне ключ от дома.

— Черт, да мне все равно, даже если бы ты спустился сюда через дымоход, как Санта-Клаус. Что он хочет, чтоб ты для него сделал?

— Нашел доказательства, что он чист.

— Чист? Да этот придурок уже настолько чист, что сквозь него видеть можно. Мы ничего не собираемся на него вешать.

— Но вы считаете, что это он сделал.

Джек мрачно посмотрел на меня.

— Я не думаю, что это сделал он, в том смысле, что не он всадил в нее нож. Мне бы очень хотелось свалить все на него, но у него алиби получше, чем у какого-нибудь мафиозного дона. Он был на людях со своей девчонкой, его видели тысячи людей, и при этом у него есть оплаченные счета из ресторанов. — Он выпил оставшееся виски из стакана. — Я думаю, что он ее заказал.

— Нанял их, чтобы убить ее?

— Что-то в этом роде.

— Но они ведь не профессиональные киллеры, верно?

— Черт, конечно, нет. Круз и Херрера — рядовые члены синдиката Сансет-парк. Убивает специалист.

— Но ты думаешь, что он их нанял?

Он подошел и забрал у меня бутылку, потом налил себе еще полстакана.

— Он все организовал, — сказал Джек.

— Как?

Он раздраженно покачал головой.

— Жаль, что мне не удалось первым допросить тех парней. Когда ребята из шестьдесят восьмого нагрянули с обыском, они еще не знали, откуда эти вещи. А когда я взялся за этих пуэрториканцев, с ними уже поговорили в участке.

— И?

— Поначалу они все отрицали. «Я купил все на улице». Ну ты знаешь, как они обычно говорят.

— Конечно.

— Потом сказали, что ничего не знают об убитой женщине. Просто бред сивой кобылы. Они говорят одно, потом меняют свои показания. Либо их показания становятся бессмысленными, — конечно, они все знали, ведь об убийстве было написано в газетах и по телевидению сообщалось. Следующая их версия состоит в том, что во время ограбления никакой женщины не было, и, наконец, они говорят, что вообще не поднимались выше первого этажа. Все это мило, но их чертовы отпечатки оказались на зеркале в спальне, на поверхности комода, да и на других вещах.

— Вы нашли в спальне их отпечатки? Я этого не знал.

— Может, мне не стоило всего этого говорить. Да только я не вижу, что бы это могло изменить. Да, мы нашли отпечатки.

— Чьи? Херреры или Круза?

— Какая разница?

— Я считаю, что Круз убил ее.

— Почему он?

— Из-за его прошлого. К тому же он носил с собой нож.

— Выкидной нож. Женщина была убита другим.

— О?

— То, чем она была зарезана, имело лезвие в шесть дюймов длиной и два — два с половиной дюйма шириной. Что угодно. Очень даже похоже на кухонный нож.

— Но вы его не нашли.

— Нет. У них в кухне полно всяких ножей, два разных набора. Когда живешь в доме двадцать лет — ножи накапливаются. Тиллари не смог сказать, пропал ли хоть один. В лаборатории просмотрели те ножи, что мы нашли, но крови на них не обнаружили.

— Так ты думаешь...

— Что один из них взял нож с кухни, поднялся наверх по лестнице, убил ее и потом выбросил этот нож на какой-нибудь помойке или в речку, куда угодно.

— Взял нож с кухни.

— Или принес его с собой. Круз постоянно носил с собой выкидной нож, но, возможно, он не хотел убивать женщину своим ножом.

— Получается, что он пришел сюда, планируя ее убить.

— А как еще?

— Я думаю, что они пришли ограбить дом и не знали, что она здесь.

— Да, ты хочешь видеть ситуацию в таком свете, потому что пытаешься обелить этого самодовольного ублюдка. Значит, грабитель пошел наверх, прихватив с собой нож. Зачем тогда взял нож?

— На тот случай, если наверху кто-то есть?

— Зачем тогда пошел наверх?

— Искал деньги. Многие люди держат наличные в спальне. Он открывает дверь, а она там. Она в панике, он в панике...

— И убивает ее.

— Почему нет?

— Черт, это звучит так же разумно, как любая другая версия, Мэтт. — Он поставил стакан на кофейный столик. — Еще один допрос, и они проболтаются.

— Они много всего порассказали.

— Да. А знаешь, что самое важное из того, чему надо обучить новичка? Это как зачитать задержанным об их правах, но так, чтобы они совершенно не придали этому значения. «Вы имеете право хранить молчание. А теперь я хочу, чтобы вы рассказали мне, как все было». Еще один допрос, и они поймут, что лучший способ свалить все на Тиллари — это сказать, что он их нанял.

— Но тогда они признаются в совершенном убийстве.

— Знаю, но с каждым разом признаются все больше и больше. Не знаю, мне кажется, что я мог бы вытянуть из них все. Но тут они получают адвоката, и это, черт возьми, означает конец нашим милым разговорам.

— Почему ты так хочешь обвинить во всем Тиллари? Только потому, что он гулял налево?

— Все гуляют налево.

— Об этом я и говорю.

— Свою жену убивает тот, кто не гуляет налево, а хотел бы. Или тот, кто влюблен в какую-нибудь молодую симпатичную пташку, хотел бы на ней жениться и стареть вместе. Тиллари не любит никого, кроме себя. Еще доктора. Доктора всегда убивают своих жен.

— Тогда...

— У нас полно мотивов, Мэтт. Он должен много денег, которых у него нет. А она была готова его бросить.

— Его подружка?

— Его жена.

— Ничего об этом не слышал.

— От кого бы ты мог это услышать, от него? Она говорила об этом с соседкой, говорила со своим юристом. Смерть тети сыграла свою роль. Во-первых, жена стала наследницей, а во-вторых, рядом больше не было старой леди. О, у нас полно мотивов, мой друг. Если мотива было бы достаточно, чтобы повесить человека, можно было бы уже смело отправляться за веревкой.

* * *

— Он твой друг, да? — спросил Джек Диболд. — Поэтому ты оказался во все это втянут?

Мы покинули дом Тиллари ближе к вечеру. Я помню, что было по-прежнему светло, но в июле светло даже в вечерние часы. Я выключил в доме свет и убрал бутылку «Уайлд Тёрки». В ней осталось не так уж и много. Диболд все шутил, что мне надо было вытереть отпечатки с бутылки и стаканов.

Джек был за рулем своего изрядно ржавого форда «Ферлейн». Мы поехали в одно местечко, шикарный ресторан недалеко от въезда на мост Верразано, где подавали мясо и морепродукты. Его здесь знали, и я понял, что счета не будет. У большинства полицейских были такие ресторанчики, где они могли подкрепиться не заплатив. Некоторых это смущало, не пойму почему.

Поели мы хорошо: креветки в соусе, кусочки филе, горячие булочки из непросеянной ржаной муки, запеченный картофель.

— Когда мы были подростками, — сказал Диболд, — считалось, что мужчина, который питается подобным образом, ведет себя правильно и получает от жизни удовольствие. И слова не было о холестерине. Сейчас же только об этом и говорят.

— Это точно.

— У меня был напарник. Не знаю, был ли ты с ним знаком. Джерри О'Бэннон. Знал его?

— По-моему, нет.

— Он помешался на здоровом образе жизни. Сначала бросил курить. Я никогда не курил, поэтому мне никогда не приходилось бросать, но он бросил, а потом пошло одно за другим. Он сильно похудел, поменял диету, начал бегать трусцой. Выглядеть он стал ужасно, как выжатый лимон, понимаешь, о чем я? Но он был счастлив, он был очень доволен собой. Никогда не напивался, заказывал только одно пиво и на этом останавливался или, выпив, переключался на содовую. Такая французская вода. «Перье», знаешь?

— Угу.

— Неожиданно она стала очень популярной, простая содовая, а стоит больше, чем пиво. Если поймешь в чем тут дело, объясни мне как-нибудь. Он застрелился.

— О'Бэннон?

— Да. Я не говорю, что это связано между собой: потеря веса, употребление содовой и самоубийство. Но та жизнь, что ты ведешь, и то, что ты видишь... Что тут скажешь: полицейский идет и засовывает в рот собственную пушку — не думаю, что тут нужно что-либо объяснять. Понимаешь, что я имею в виду?

— Понимаю.

Он взглянул на меня.

— Да, — добавил он. — Конечно, понимаешь.

Потом разговор принял другое направление. А спустя еще некоторое время, когда перед Диболдом появился большой кусок яблочного пирога, посыпанный чеддером, и нам обоим принесли кофе, он снова вернулся к обсуждению Томми Тиллари, назвав его моим другом.

— Не совсем друг, — сказал я. — Мы виделись исключительно в барах.

— Ну да, она же живет рядом с тобой, верно? Его подружка, я забыл ее имя.

— Кэролин Читэм.

— Хотел бы я, чтобы она была его единственным алиби. Но даже если он ушел от нее на несколько часов, тогда что его жена делала во время ограбления? Ждала, пока Томми придет домой и убьет ее? Даже если предположить самое нелепое: скажем, что она спряталась под кроватью в то время, пока они шныряли по комнате и оставляли повсюду свои отпечатки. Но ведь когда они ушли, она должна была позвонить в полицию, верно?

— Он не смог бы ее убить.

— Я знаю, и это сводит меня с ума. Как он тебе?

— Он неплохой парень. И мне платят за эту работу, Джек. Я оказываю ему услугу, но за это он мне платит. И это бесполезная трата моего времени и его денег, потому что у вас нет против него дела.

— Нет.

— И не намечается.

— Даже не пахнет. — Он откусил от пирога и запил кофе. — Я рад, что тебе платят. Не только потому, что мне нравится, когда кто-то зарабатывает себе на жизнь. Мне не хотелось бы, чтобы ты рвал для него задницу за бесплатно.

— Да я ничего не рву.

— Ты знаешь, о чем я говорю.

— Я все-таки чего-то не понимаю, Джек.

— Хм?

— Что он сделал: украл бейсбольные мячи у полицейской спортивной лиги? Как получилось, что ты так его ненавидишь?

Он задумался. Его челюсти продолжали работать. Он нахмурил лоб.

— Ну, я скажу тебе, — сказал он через некоторое время. — Он — жулик.

— Он продает акции и прочее дерьмо по телефону. Конечно он шарлатан.

— Не только это. Не знаю, как объяснить, чтобы это звучало разумно, но, черт, ты же коп. Ты знаешь, как срабатывает интуиция.

— Конечно.

— Так вот, это моя интуиция. С этим парнем что-то не то, что-то связанное с ее смертью.

— Я скажу тебе, что это, — ответил я. — Он рад, что она мертва, хотя пытается сделать вид, что это не так. Благодаря ее смерти он выпутается из проблем, и рад этому, при том что ведет себя как лицемерный сукин сын. Вот почему ты так на него реагируешь.

— Возможно, но только отчасти.

— Я думаю, в этом все дело. Ты чувствуешь, что он виноват. Так оно и есть. Он испытывает чувство вины. Он рад, что она умерла, но с другой стороны, он прожил с этой женщиной я уже забыл сколько лет. Часть его души была отдана ей, а другая часть изменяла...

— Да, да. Я прекрасно тебя понимаю.

— Ну и?

— Все равно здесь что-то другое.

— Почему здесь должно быть что-то другое? Послушай, может, он нанял Круза и... как его там...

— Эрнандес.

— Нет, не Эрнандес. Как же его чертово имя?

— Энджел. Глаза ангела.

— Херрера. Может, он нанял их, чтобы они его ограбили. Может, он рассчитывал, что она окажется у них на пути.

— Продолжай.

— Да только это все слишком сомнительно, верно? Я думаю, он просто чувствует себя виноватым в том, что желал ее смерти, или в том, что радуется этому свершившемуся факту. А ты ловишь его на этом чувстве вины и поэтому считаешь его виновным в убийстве.

— Нет.

— Уверен?

— Я не уверен, что вообще в чем-либо уверен. Знаешь, я рад, что он тебе платит. Надеюсь, что ты стоишь ему кучу денег.

— Не так уж много.

— Ну тогда выкачай из него все, что можешь. Пусть хоть это будет стоить ему денег, и может, это все, чем ему придется расплатиться. Потому что мы его достать не сможем. Даже если эти двое изменят свои показания, признаются в убийстве и скажут, что он их нанял, — этого недостаточно, чтобы упрятать его в тюрьму. А они не собираются менять свои показания, да и кто бы их ни нанимал совершить убийство, контракта он с ними не подписывал. Это точно. Круз — подлый ублюдок, но Херрера — просто глупый парень, и... вот черт!

— Что?

— Меня приводит в бешенство то, что он ускользнет.

— Но он не делал этого, Джек.

— Он ускользнет. И мне не дает покоя мысль, что так и будет. Знаешь, на что я надеюсь? Я надеюсь, что он когда-нибудь проедет на красный свет на этой своей чертовой машине. Что у него, бьюик?

— По-моему, да.

— Я надеюсь, что он проедет на красный свет, а я его оштрафую. Вот на что я надеюсь.

— Вот чем теперь занимается бруклинский отдел убийств? Дорожными нарушениями?

— Я только надеюсь, что это случится, — сказал Джек. — Вот и все.

Глава 12

Диболд настоял на том, чтобы отвезти меня домой. Когда я сказал, что могу доехать на метро, он ответил, что уже полночь и я не в том состоянии, чтобы пользоваться общественным транспортом.

— Ты вырубишься, — сказал он, — а какая-нибудь задница стащит с тебя ботинки.

Возможно, он был прав. Всю дорогу обратно в Манхэттен я клевал носом и проснулся только тогда, когда Джек припарковался на углу 57-й улицы и 9-й авеню. Я поблагодарил его и спросил, не зайдет ли он ко мне выпить, прежде чем ехать обратно.

— Нет, уже достаточно, — ответил он. — Я уже не могу так отрываться всю ночь напролет, как бывало раньше.

— Знаешь, пожалуй, и мне хватит. Пойду-ка я спать, — сказал я.

Но я этого не сделал. Посмотрев, как он отъезжает, я уже направился было к отелю, но потом свернул за угол и пошел к «Армстронгу». Здесь было практически пусто. Билли махнул мне рукой, когда я вошел.

Я подошел к бару. Она была здесь, сидела одна в самом конце барной стойки, уставившись в стакан, стоящий перед ней. Кэролин Читэм. Я не видел ее с той ночи, когда мы ушли вместе к ней домой.

Пока я думал, стоит мне к ней подойти или нет, она подняла глаза, и ее взгляд встретился с моим. На ее лице отражалось страдание. Кэролин понадобилось несколько секунд, чтобы узнать меня. Когда это произошло, щека ее дрогнула, а уголки глаз наполнились слезами. Она вытерла их тыльной стороной ладони. Было видно, что она уже плакала: на барной стойке перед ней валялась скомканная бумажная салфетка, измазанная тушью.

— Мой пьющий бурбон друг, — сказала Кэролин. — Билли, этот мужчина — джентльмен. Налей, пожалуйста, моему другу джентльмену хорошего бурбона.

Билли взглянул на меня. Я кивнул головой. Тогда он дал мне небольшой стакан с бурбоном и чашку черного кофе.

— Я назвала тебя моим другом джентльменом, — продолжала Кэролин, — но невольно получилась двусмысленность. — Она произносила слова с неторопливой осторожностью пьяного человека. — Ты — джентльмен и друг, но не друг джентльмен. Из моего друга, по правде сказать, джентльмен никакой.

Я сделал глоток бурбона и вылил остальное в кофе.

— Билли, — спросила Кэролин, — знаешь, почему можно сказать, что мистер Скаддер — джентльмен?

— Он всегда снимает леди в присутствии шляпы.

— Потому что он пьет бурбон, — ответила она.

— И это делает его джентльменом, да, Кэролин?

— Это существенно отличает его от лицемерного сукина сына, предпочитающего скотч.

Говорила она негромко, но ее слова прозвучали так резко, что в зале стихли все разговоры. Во всем помещении было занято только три или четыре столика, но все посетители замолчали в ту же минуту. На какой-то миг стала слышна музыка. Я смог узнать один из Бранденбургских концертов. Здесь их ставили так часто, что даже я теперь их узнавал.

— Предположим, что мужчина пьет ирландское виски, Кэролин. Кто он тогда?

— Ирландец, — ответила девушка.

— Разумно.

— Я сейчас пью бурбон, — сказала Кэролин, толкнув бокал далеко вперед. — Черт возьми, я леди.

Билли посмотрел на нее, потом на меня. Я кивнул головой, он пожал плечами и налил ей еще бурбон.

— На мой счет, — добавил я.

— Спасибо, — сказала Кэролин. — Спасибо тебе, Мэтью.

Ее глаза опять стали наполняться слезами, и она полезла в сумочку за новой салфеткой.

Кэролин хотела поговорить о Томми. Он был мил с ней, сказала она. Звонил, посылал цветы. Но если бы она устроила сцену, то он бы так себя не вел. Ему просто нужны показания, где он находился в ночь, когда убили его жену, вот и приходится сейчас полагаться на нее.

Но он с ней не увидится, так как это неправильно. Это неправильно для только что овдовевшего человека, для мужчины, которого фактически считают соучастником убийства собственной жены.

— Он послал цветы, даже не вложив карточку, — сказала она. — Он звонил мне из таксофона. Сукин сын.

— Может, просто флорист забыл вложить карточку.

— О, Мэтт, не пытайся оправдать его.

— К тому же он живет в отеле. Поэтому ему пришлось воспользоваться таксофоном.

— Он мог бы позвонить из своего номера. Но он сам сказал, что не хочет звонить через коммутатор отеля, ведь может подслушать оператор. А в цветах не было карточки, потому что он не хотел ничего писать. Он приходил ко мне домой на днях, но он не хотел, чтобы его видели со мной, он не хотел никуда выходить со мной и... о, лицемер! Пьющий скотч сукин сын.

Билли отозвал меня в сторонку.

— Я не хотел ее выгонять, — сказал он. — Симпатичная женщина, но пьяна как сапожник. Но думаю, что все-таки придется. Ты проводишь ее до дома?

— Конечно.

Сначала мне пришлось разрешить еще по стаканчику нам обоим. Она настаивала. Потом я вывел ее из бара и проводил до дома. Собирался дождь. Когда мы вышли из «Армстронга», воздух был насыщен душной влажностью, предвещавшей летнюю грозу, и эта духота лишила ее сил. Пока мы шли, она опиралась о мою руку, крепко сжав ее, словно в порыве безумия. В лифте она осела на пол, прислонившись к задней стенке, и обхватила свои ноги.

— О боже, — простонала она.

Взяв у нее ключи, я открыл дверь в квартиру и провел ее внутрь. Она плюхнулась полусидя на софу. Ее глаза были открыты, но я не знал, видит ли она хоть что-нибудь. Мне нужно было отлучиться в ванную, а когда я вернулся, ее глаза были закрыты и она тихо сопела.

Я снял с нее туфли и перенес ее в кресло. Потом после некоторых усилий мне удалось разобрать софу. Я положил Кэролин в кровать. Решив, что мне нужно ослабить ее одежду, я постепенно раздел ее полностью. Все это время она продолжала спать мертвецким сном, и я вспомнил слова помощника гробовщика о том, как трудно одевать и раздевать мертвых. При этих мыслях содержимое моего желудка подкатило к горлу, и я подумал, что меня сейчас вырвет, но когда я сел, все улеглось.

Я накрыл ее покрывалом и опять присел. Было еще что-то, что я хотел сделать, но никак не мог вспомнить, что именно. Пытаясь вспомнить, я заснул. Думаю, что проспал я всего несколько минут, как раз достаточно для того, чтобы забыться сном. Но этот сон ускользнул от меня в ту же минуту, как я открыл глаза.

Я решил выбираться отсюда. На ее двери стоял замок с пружиной. Была еще дополнительная задвижка для пущей безопасности, которая закрывалась ключом. Но мне достаточно было захлопнуть дверь, и она оказалась запертой. Я вызвал лифт, съехал вниз и вышел на улицу.

Дождь еще не пошел. На углу 9-й авеню мимо меня пробежал трусцой мужчина, он упорно двигался вверх по улице против движения малочисленного транспорта. Его футболка была серой от пота, и казалось, он вот-вот свалится. Я подумал об О'Бэнноне, бывшем напарнике Джека Диболда, который старался достичь хорошей физической формы, прежде чем пустил себе пулю в голову.

И тут я вспомнил, что хотел сделать в квартире Кэролин. Я намеревался забрать ту маленькую «пушку», что дал ей Томми. Если она и дальше собирается так напиваться и впадать в депрессию, то ей не стоит держать оружие в тумбочке у кровати.

Но теперь дверь закрыта. Она крепко спит и явно не собирается просыпаться и застреливаться.

Я перешел через улицу. Железная калитка напротив входа в «Армстронг» была почти закрыта, белые круглые лампочки над крыльцом выключены, но внутри горел свет. Я подошел к двери и увидел, что стулья стоят перевернутыми на столах и все готово для того, чтобы завтра утром доминиканский парень, приходящий первым, мог подмести пол. Сначала я не увидел Билли, но потом разглядел его, сидящего на самом дальнем табурете у барной стойки. Дверь была закрыта, но он узнал меня, подошел и пустил внутрь.

Снова закрыв за мной дверь, он прошел со мной к бару и скользнул за стойку. Я еще ничего не сказал, а он уже наливал мне бурбон. Я сжал стопку рукой, но не стал поднимать.

— Кофе закончилось, — сказал Билли.

— Ну и ладно. Я больше и не хочу.

— С ней все в порядке? С Кэролин?

— Ну, наверное, завтра ее будет мучить похмелье.

— Почти всех, кого я знаю, завтра, возможно, будет мучить похмелье. Меня, может, будет мучить похмелье. Собирается ливень, и я также, наверное, буду сидеть целый день дома и жрать аспирин.

Кто-то постучал в дверь. Билли покачал головой и показал рукой, чтобы уходили. Мужчина постучал снова. Билли не обратил на него никакого внимания.

— Они что, не видят, что бар закрыт? — пожаловался он. — Убери свои деньги, Мэтт. Мы закрыты, учетные книги тоже закрыты, это мое личное время.

Он поднял бокал к свету и посмотрел на него.

— Отличный цвет, — сказал он. — Она язвительна, наша Кэролин. Пьющий бурбон — это джентльмен, а пьющий скотч... — как она сказала про пьющего скотч?

— По-моему, лицемер.

— Но я исправил положение, верно? Кто пьет ирландское виски? Ирландец.

— Ты так и спросил.

— Как еще он может напиться, причем лучшим способом. Я напиваюсь только самым лучшим способом. О господи, Мэтт, это самые лучшие часы. Ты можешь пойти к этим своим Моррисси. Но это другое, твои личные часы после работы, понимаешь? Пустой бар, полумрак, музыка выключена, стулья подняты, остался только ты и один-два человека для компании, а для остального мира ты закрыт к чертовой матери. Здорово, правда?

— Неплохо.

— Нет, совсем неплохо.

Он снова налил мне выпить. А я не помнил, когда выпил предыдущую порцию.

— Знаешь, — сказал я, — моя проблема в том, что я не могу пойти домой.

— Прямо как у Томаса Вульфа: «Домой возврата нет». У каждого есть такая проблема.

— Нет, я о другом. Вместо дома мои ноги несут меня в бар. Я был сегодня в Бруклине, возвращался домой поздно, очень устал, спал на ходу, я уже было пошел к себе в гостиницу, но потом свернул и вместо этого пришел сюда. И даже прямо сейчас, когда уложил ее спать, Кэролин. Я еле выполз от нее, чуть не уснув в кресле, но вместо того чтобы пойти, как нормальному человеку, домой, я снова вернулся сюда, словно глупый, возвращающийся в гнездо голубь.

— Ты — ласточка, а это — твое Капистрано[25].

— Вот я кто? Я уже ни черта не понимаю, кто я такой.

— Чушь. Ты — человек, славный малый. Еще один сукин сын, который не хочет остаться в одиночестве, когда закроется священный наш кабак.

— Что? — Я засмеялся. — Так ты называешь это место? Священный кабак?

— Разве ты не знаешь эту песню?

— Какую песню?

— Песню Ван Ронка. «И вот ночи приспел конец...» — Он замолчал. — Черт, я не умею петь. Я даже не смогу правильно напеть мотив. «Последний звонок», Дейв Ван Ронк. Ты не знаешь эту песню?

— Понятия не имею, о чем ты говоришь?

— Господи, ты должен это услышать. Ты должен послушать эту песню. Она о том, о чем мы говорили, да это почти национальный гимн. Пошли.

— Пошли зачем?

— Просто пошли, — ответил Билли.

Он положил сумку с логотипом авиакомпании «Пидмонт Эйрлайнс» на барную стойку, порылся за баром и вышел оттуда с двумя неоткрытыми бутылками. Одна оказалась ирландским «Джэймисон» двенадцатилетней выдержки, который он любил, а другая — «Джек Дэниелс».

— Это пойдет? — спросил он.

— Пойдет для чего?

— Поливать голову, чтобы убить всех твоих вшей. Пойдет для выпивки, вот я о чем. Ты все время пил «Форестер», но я не нашел неначатой бутылки, а у нас есть закон, запрещающий ходить по улице с открытыми бутылками.

— Есть такой закон?

— Должен быть. Я никогда не беру открытых бутылок. Ты можешь ответить на простой вопрос? «Джек Блэк» пойдет?

— Конечно пойдет, но куда, черт возьми, мы собираемся?

— Ко мне, — ответил он. — Ты послушаешь эту песню.

* * *

— Барменам — бесплатные напитки, — говорил он. Даже дома. Это дополнительная льгота. Другие люди получают пенсионное пособие или обслуживание у стоматологов. Мы получаем всю ту выпивку, что можем умыкнуть. Тебе понравится эта песня, Мэтт.

Его апартаменты представляли собой однокомнатную квартиру Г-образной формы с камином и паркетными полами. Находилась она на двадцать втором этаже, с окнами на юг. Прямо из окна было хорошо видно Эмпайр-Стейт-Билдинг, а чуть дальше справа виднелись башни Всемирного торгового центра.

Мебели в комнате было мало: белая кровать с комодом в дальней нише да софа с шезлонгом в центре комнаты. Книгами и пластинками был забит книжный шкаф, они стояли стопками на полу. Части стереосистемы были разбросаны по комнате: проигрыватель стоял на перевернутом ящике из-под молока, а динамики расположились на полу.

— Куда я его засунул? — растерялся Билли.

Я подошел к окну и взглянул на город. Я всегда ходил с часами, но сейчас нарочно не смотрел на них, я не хотел знать который час. Думаю, было где-то около четырех утра. Гроза еще не разразилась.

— Вот он, — сказал Билли, держа альбом. — Дейв Ван Ронк. Знаешь его?

— Никогда не слышал.

— У него голландское имя, похож на ирландца, а блюз поет, клянусь, как негр. Он потрясающе играет на гитаре, но в этой песне только поет. «Последняя остановка». Он поет аль фреско.

— О'кей.

— Нет, не аль фреско. Я забыл слово. Как называется, когда поешь без аккомпанемента?

— Какая разница?

— Как я мог это забыть? Память у меня стала как решето. Тебе понравится эта песня.

— Если я все-таки ее когда-нибудь услышу.

— А капелла. Это называется — а капелла. Как только я перестал пытаться вспомнить слово, оно сразу всплыло в моей голове. Это «дзен» памяти. Куда я положил этого ирландца?

— Прямо за твоей спиной.

— Спасибо. Тебе нравится «Джек Дэниелс»? О, ты уже приступил к бутылке. Хорошо, слушай. Упс, не та дорожка. Эта песня — самая последняя в альбоме. Естественно, ты ничего не захочешь слушать после этой. Слушай.

И вот ночи приспел конец,

Ночи стихов, когда не страшен мрак

И каждому быть одному,

Когда закроется священный наш кабак.

Мотив напоминал ирландские народные мелодии. Певец на самом деле пел без аккомпанемента, его грубоватый голос казался неожиданно нежным.

— Слушай внимательно — сказал Билли.

Плеснуть последний раз в стакан

За радость и за скорбь свою готовы.

Очнемся ж только лишь, когда

Настанет час налить назавтра снова.

— Господи, — сказал Билли.

И правды нет в ногах, но мы бредем,

Подобно обессилевшим танцорам,

Туда, где пили мы вчера,

Где на любой вопрос ответ готовый.

В одной руке я держал бутылку, а в другой — стакан. Я налил из бутылки в стакан.

— Вникай в следующий куплет, — говорил Билли.

Придет потом и тот глоток последний,

Что бросит крепкий разум на утесы,

Тогда ответы будут не важны,

Тогда не будет никаких вопросов.

Билли что-то сказал, но я его не слушал. Для меня сейчас существовала только эта песня.

Разбил недавно сердце я свое,

Ну что ж, его подклею вскоре.

Вот если б от рожденья пьяным был,

Тогда не знал бы сроду горя.

— Поставь ее еще раз, — попросил я.

— Подожди, еще один куплет.

Поднимем же последний тост,

Который никогда не огласить нам:

За мудрость сердца нашего, оно

Ведь знает, когда лучше быть разбитым.

— Ну? — спросил Билли.

— Я хотел бы послушать ее еще раз.

— "Сыграй ее снова, Сэм. Ты сыграл это для нее, значит, можешь сыграть и для меня. Я могу послушать, если она смогла". Здорово, правда?

— Поставь еще раз, ладно?

Мы прослушали песню еще пару раз. В конце концов, он вынул пластинку из проигрывателя, вложил в чехол и спросил меня, понял ли я, почему он притащил меня сюда и поставил мне эту песню. Я только кивнул головой.

— Послушай, — сказал он. — Ты можешь упасть и переночевать здесь, если хочешь. Эта софа гораздо удобнее, чем кажется с виду.

— Я могу сделать это и дома.

— Ну не знаю. Уже идет дождь? — Он выглянул из окна. — Нет, но может начаться в любую минуту.

— Я все-таки попробую добраться до дома. Я хочу оказаться в своей кровати, когда проснусь.

— Я уважаю мужчин, которые могут загадывать на столь отдаленное будущее. Ты нормально выберешься отсюда? Конечно, нормально. Послушай, я дам тебе бумажный пакет, чтобы ты смог забрать с собой «Джек Дэниелс». Или, послушай, возьми эту летную сумку, все подумают, что ты пилот.

— Нет, оставь бутылку у себя, Билли.

— И что я буду с ней делать? Я не пью бурбон.

— А я выпил уже более чем достаточно.

— Может, ты захочешь пропустить стаканчик на ночь. Может, захочешь выпить с утра. Возьмешь сумку, положишь туда бутылку — и все дела. Обычное дело.

— Кто-то сказал мне, что незаконно выносить с собой на улицу открытые бутылки.

— Не беспокойся. Это будет твое первое правонарушение, так что отделаешься легким испугом. Эй, Мэтт! Спасибо, что составил компанию.

Я шел домой, а слова песни крутились в моей голове, всплывая отдельными фразами. «Вот если б от рожденья пьяным был, тогда не знал бы сроду горя». Господи Иисусе.

Войдя в отель, я прямиком поднялся в свою комнату, даже не спросив у портье про почту. Сняв одежду, я кинул ее на кресло, сделал небольшой глоток прямо из бутылки и лег в постель.

Когда я начал засыпать, пошел дождь.

Глава 13

Дождь шел, не переставая, все выходные. Он вовсю хлестал по моему оконному стеклу, когда я открыл глаза пятничным днем. Но разбудил меня не он, а телефонный звонок. Я сел на край кровати, но трубку решил не брать, телефон прозвонил еще несколько раз и замолк.

У меня жутко болела голова, а внутренности так сводило, словно кто-то хорошенько по ним вдарил. Я снова лег, но потом вскочил, потому что комната начала кружиться перед глазами. В ванной я выпил было пару таблеток аспирина, запив их неполным стаканом воды, но меня тут же вывернуло наизнанку.

Я вспомнил о бутылке, которую впихнул мне Билли. Поискав вокруг, я наконец обнаружил ее в летной сумке. Я не мог вспомнить, как клал ее туда после последнего глотка на ночь, но было еще кое-что, чего я не мог вспомнить. Например, большую часть дороги домой от квартиры Кигена. Но провалы памяти такого рода меня не волновали. Когда едешь через всю страну, то не помнишь каждый указатель и каждую милю пути. Тогда зачем волноваться, что не можешь запомнить каждую минуту своей жизни?

Бутылка оказалась на треть пустой, и это меня удивило. Я помнил, как выпил немного с Билли, пока мы слушали песню, потом еще чуть-чуть перед тем, как выключить свет. Я не хотел пить, но бывает время, когда хочешь выпить, и время, когда нужно выпить, сейчас было время для последнего. Я плеснул немного в стакан и вздрогнул, когда проглатывал. Меня опять вывернуло, но бурбон как-то укрепил меня, так что следующий глоток пошел нормально. Только потом я смог заглотнуть две другие таблетки аспирина, запив их водой, и на этот раз они имели эффект.

«Вот если б от рожденья пьяным был...»

В этот день я оставался в своей комнате. Погода не располагала вылезать наружу, но мне и не нужно было никакого предлога. У меня было такое сильное похмелье, что к нему стоило отнестись с должным вниманием. Если бы я чувствовал себя подобным образом не от выпитого накануне, то я бы поехал прямиком в больницу. В общем, я старался не двигаться и вести себя как очень больной человек, что было не далеко от истины.

Чуть позже снова зазвонил телефон. Я мог бы попросить портье ни с кем меня не соединять, но не был готов даже к такому разговору. Пусть лучше телефон звонит себе на здоровье.

В третий раз телефон зазвонил ближе к вечеру, на этот раз я взял трубку. Это был Скип Дево.

— Я искал тебя, — сказал он. — Ты собираешься позже заскочить к нам?

— Я не хочу выходить на улицу в дождь.

— Да, снова льет как из ведра. Он на какое-то время стихал, но потом опять припустил. Синоптики говорят, что это надолго. Мы встречались с теми ребятами вчера.

— Уже?

— Да не с ребятами в черных шляпах, не с плохими парнями. Мы встречались с бухгалтерами и юристами. Наш бухгалтер вооружился, как он это называет, еврейским револьвером. Знаешь, что это такое?

— Авторучка.

— Ты слышал, да? В любом случае, они сказали нам то, что мы уже знали. Это ужасно, учитывая, что они выставили за свою консультацию счет. Нам придется заплатить.

— Что ж, ты так и думал.

— Да, но это не значит, что мне нравится такая ситуация. Я говорил с тем парнем снова, с этим мистером Телефонный Голос. Я сказал Телефонному Томми, что нам нужны выходные, чтобы собрать деньги.

— Ты говорил с Тиллари?

— Тиллари? О чем ты?

— Ты сказал...

— А, верно. Я не подумал, что звучит похоже. Нет, не Тиллари, я просто сказал Телефонный Томми, но мог бы сказать Тэдди или любое другое имя, начинающееся на "Т". Назови мне какое-нибудь имя, начинающееся на "Т".

— Это обязательно?

Скип на миг замолк.

— Ты кажешься не особенно живым, — сказал он.

— Я пробыл у Кигена до рассвета, слушал пластинку. Вот и чувствую себя не на все сто.

— Чертов Киген, — ответил Скип. — Мы все пьем немало, но он просто убивает себя.

— Пьет без остановки.

— Да. Послушай, я хотел бы договориться с тобой. Мне нужно знать, можешь ты оставить понедельник незанятым? И день, и ночь. Потому что я думаю, что у нас все сдвинется с мертвой точки, и нам придется заплатить, чтобы покончить с этой историей.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Мы об этом поговорим. Разберемся. Хорошо?

Что мне нужно будет делать в понедельник? Я по-прежнему работал на Томми Тиллари, но не слишком заботился о том, сколько часов этому посвящать. Мой разговор с Джеком Диболдом лишь укрепил меня во мнении, что я попусту трачу свое время и деньги Тиллари, у полиции нет ничего против Томми, и вряд ли что появится. Обвинения Кэролин Читэм не способствовали моему рвению и уменьшали чувство вины за то, что я беру его деньги, но не приношу особой пользы. У меня было что сказать Дрю Каплану при нашем следующем разговоре. И я мог бы раскопать еще больше. Но я вполне могу проводить меньше времени в барах и погребках Сансет-парка.

Я сказал Скипу, что буду свободен в понедельник.

* * *

Вечером того же дня я заскочил в винный магазин на другой стороне улицы. Купив две бутылки «Эрли Таймс», я попросил послать мальчика в гастроном, чтобы купить для меня шестибаночную упаковку эля и пару сэндвичей. Они знали меня и знали, что я хорошо заплачу за эту услугу, о которой их периодически просил, что я и сделал. Для меня в моем состоянии эта услуга стоила любых денег.

На сей раз алкогольный напиток пошел легко, я выпил банку эля и съел половину сэндвича. Я принял горячий душ, и он мне помог, потом съел вторую половину сэндвича и выпил еще одну банку эля.

Я пошел спать, а когда проснулся, включил телевизор и стал смотреть на Богарта и Иду Люпино.

По-моему, шел фильм «Высокая Сьерра». Я не очень внимательно смотрел фильм, но это хоть как-то развлекло меня. Потом я подошел к окну и стал смотреть на дождь. Съев часть оставшегося сэндвича и выпив еще эля, я глотнул немного бурбона из бутылки. Когда фильм закончился, я выключил телевизор, выпил еще пару таблеток аспирина и пошел спать.

* * *

В субботу я слегка оклемался. С утра мне еще нужно было выпить, но на этот раз совсем немножко. Первый же глоток пошел хорошо. Приняв душ, я выпил оставшуюся банку эля, спустился вниз и вышел позавтракать в «Красное пламя». Я съел только половину яиц, но зато умял всю картошку, двойную порцию тостов и выпил много кофе. Там я почитал газету, по-крайней мере попытался, потому что особо не вникал в то, что читал.

После завтрака я заскочил в «Мак Говерн», чтобы выпить. Потом завернул за угол в собор Святого Павла и посидел там в тишине и покое около получаса. Потом вернулся в гостиницу.

В своей комнате я посмотрел бейсбол и бокс по программе «Мир спорта» и еще чемпионат мира по арм-рестлингу и женщин, вытворяющих что-то такое на водных лыжах. То, что они делали, было явно не просто, но смотреть на все это оказалось неинтересно. Выключив телевизор, я ушел. Я зашел к «Армстронгу» и переговорил с несколькими людьми, потом сходил к «Джо Фаррели», чтобы поесть чили и выпить пару стаканчиков рома «Карта Бланка».

Выпив кофе с бренди, я вернулся на ночь к себе в гостиницу. Мне хватило бы бурбона, чтобы скоротать воскресенье, но я решил все же купить и пива — мои запасы почти все вышли, а в воскресенье в магазинах спиртного не купить до двенадцати дня. Никто не знал, почему так. Возможно, за этим стояла церковь, может, ей нужно было, чтобы верующие приходили в церковь страдающими от похмелья, потому что тяжело страдающие легче раскаиваются?

Я глотнул пива и включил телевизор. Заснув перед телевизором, я проснулся в середине какого-то фильма про войну, помылся, побрился и сел в нижнем белье досматривать этот фильм и смотреть следующий, пил бурбон и пиво, пока опять не смог уснуть.

Когда я снова проснулся, был уже воскресный полдень и по-прежнему шел дождь.

* * *

Где-то в половине четвертого зазвонил телефон. Я взял трубку на третьем звонке.

— Мэтью? — спросил женский голос, и сперва я подумал, что это Анита.

Потом она сказала:

— Я пыталась дозвониться до тебя позавчера, но никто не отвечал.

Тут я услышал характерный акцент жителя Северной Каролины.

— Я хотела поблагодарить тебя, — сказала она.

— Совершенно не за что, Кэролин.

— Я хочу поблагодарить тебя за то, что ты был джентльменом, — сказала она и тихо засмеялась. — Пьющим бурбон джентльменом. Кажется, я могу вспомнить многое из того, что наговорила.

— Насколько я помню, ты была убедительно красноречива.

— Да, и на другие темы тоже. Я извинилась перед Билли за то, что вела себя не как леди, и он уверил меня, что я вела себя отлично; но бармены всегда так говорят, верно? Я хотела поблагодарить тебя за то, что ты проводил меня домой. — Она замолчала. — И... мы с тобой...

— Нет.

Она вздохнула с облегчением.

— Что ж, я рада этому; но только потому, что ненавижу ситуацию, когда ничего не могу вспомнить. Надеюсь, что не вела себя самым постыдным образом, Мэтью.

— Ты вела себя превосходно.

— Я не была такой. Я ведь многое помню. Мэтью, я наговорила много плохого о Томми. Я облила его грязью, но надеюсь, что ты понимаешь — это только пьяные бредни.

— Иначе я и не думал.

— Он отлично относится ко мне, понимаешь. Он хороший человек. Просто у него есть свои недостатки. Он сильный, но с определенными слабостями, — добавила она.

Во время моей работы в полиции я слышал, как одна ирландка говорила полицейскому за соседним столом о своем пьяном дружке: «Но это всего лишь маленькие слабости сильного мужчины».

— Он заботится обо мне, — продолжала Кэролин. — Не придавай значения тому, что я наговорила.

Я ответил ей, что никогда не сомневался в его заботливости и что я сам тогда не особо понимал, что она говорит или не говорит, ведь я изрядно напился в ту ночь.

* * *

Вечером в воскресенье я пошел в «Мисс Китти». Шел мелкий дождь.

Сначала я ненадолго заскочил к «Армстронгу», в «Мисс Китти» была такая же атмосфера воскресного вечера. Завсегдатаи и живущие по соседству привнесли сюда легкомысленное настроение «спасибо тебе, Господи, что уже пятница». Из музыкального автомата лилась песня: девушка хвасталась своими новехонькими роликами. Она играла голосом, находя какие-то новые звуки гаммы.

Бармен был мне не знаком. Когда я спросил, где Скип, он показал на офисную комнату в глубине.

Скип был там вместе со своим партнером. У Джона Касабиана было круглое лицо, и он носил очки в тонкой оправе с круглыми стеклами, которые увеличивали его глубоко посаженные глаза. Он был тех же лет, что и Скип, но выглядел моложе, напоминая школьника-очкарика. На обеих его руках были татуировки, хотя он совсем не походил на человека, которому они к лицу.

Одна татуировка представляла собой змею, обвивающую кинжал. Змея открыла пасть, готовая укусить, а с кончика кинжала капала кровь. Вторая татуировка была проще, можно даже сказать безвкуснее: браслет, плетеной цепочкой охватывающий правое запястье. «Будь она хотя бы на другом запястье, — говорил Касабиан, — я бы мог прятать ее под часами».

Не знаю, что на самом деле он думал о своих татуировках. Он презирал их и того молодого человека, которым был, когда выбирал себе это клеймо. Временами он искренне стыдился их. Но иногда я чувствовал, что он ими гордится.

Я Касабиана толком и не знал. Он был менее открыт, чем Скип. Он не любил шататься по барам, рано начинал работать, закупив перед этим все необходимое. Он не был таким выпивохой, как его партнер. Любил выпить пива, но не напивался, как Скип.

— Мэтт, — сказал он, показывая на кресло, — рад, что ты пришел помочь нам.

— Все, что в моих силах.

— Это произойдет завтра вечером, — сказал Скип. — Мы должны быть в этой комнате, и ровно в восемь часов зазвонит телефон.

— И?

— Мы уже получили кое-какие инструкции. У меня должна быть наготове машина. Это — часть оговоренных условий.

— У тебя есть машина?

— Есть, ее нетрудно будет подогнать сюда.

— А у Джона есть машина?

— Я заберу ее из гаража, — ответил Касабиан. — Ты думаешь, нам понадобятся две машины?

— Не знаю. Он велел тебе подготовить машину и, полагаю, деньги...

— Да, удивительно, что он упомянул об этом.

— ...но он никак не намекнул, где захочет встретиться с вами.

— Точно.

Я задумался.

— Меня беспокоит...

— То, с чем мы можем столкнуться.

— Верно.

— У меня те же сомнения. Это похоже на обман, ты приезжаешь куда-то, а они просто делают нас по полной программе. Уже достаточно плохо то, что мы платим выкуп. И кто знает, за что мы платим? Они могут инсценировать ограбление машины, они могут убить нас во время сделки.

— Зачем им это делать?

— Не знаю. «Мертвые не болтают». Разве не так обычно говорят?

— Возможно, так говорят. Но убийство повлечет за собой преследование полиции.

Я пытался сосредоточиться, но был не в состоянии думать так ясно, как мне бы хотелось. Я попросил пива.

— О господи, где мои хорошие манеры? Что ты хочешь: бурбон, чашечку кофе?

— Думаю, только пива.

Пока Скип ходил за пивом, его партнер сказал:

— Это сумасшедший дом. Все кажется нереальным, понимаешь, о чем я? Украденные книги, вымогательство, голоса по телефону. Нереально.

— Понимаю.

— Деньги тоже нереальные. Я не могу этого осознать. Эта сумма...

Скип принес мне бутылочку «Карлсберг» и бокал. Я отпил немного пива и нахмурился, размышляя. Скип прикурил сигарету и предложил мне, но потом сказал:

— Конечно нет, ты ведь не куришь, — и убрал пачку в карман.

— Думаю, они попытаются ограбить машину, — сказал я. — Но есть еще кое-что.

— Что именно?

— У них может не оказаться книг.

— Конечно у них должны быть книги. Они позвонили, когда пропали книги.

— Предположим, что книг у них нет, но они узнали, что те исчезли. Если с них не требуется доказательств, что книги у них, — это шанс урвать у вас несколько долларов.

— Несколько долларов! — фыркнул Джон Касабиан.

— Тогда кто украл книги? — спросил Скип. — Федералы? Ты хочешь сказать, что все это время книги могли быть у них и они готовят на нас дело, пока мы собираемся заплатить выкуп тому, кто не имеет к этому дерьму никакого отношения? — Он встал и обошел стол. — Мне нравится эта ситуация, она мне так нравится, что имел бы я все это десять раз, Господи Иисусе.

— Это только предположение, но мы должны принять меры предосторожности.

— Как? Все произойдет завтра.

— Когда он позвонит, заставь его прочитать страницу из книги.

Скип уставился на меня.

— Ты только что это придумал? Только что? Оставайтесь здесь.

Касабиан спросил, куда он собирается.

— Принести еще две бутылки «Карлсберг», — ответил Скип. — Это чертово пиво стимулирует мозговую деятельность. Им стоит использовать это для своей рекламы.

* * *

Он вернулся с двумя бутылками. Усевшись на край стола и болтая ногами, он принялся пить пиво прямо из бутылки. Касабиан на своем стуле занялся отдиранием от бутылки этикетки. Он не торопился пить. Мы держали военный совет, пытаясь кое-что спланировать. Джон и Скип пойдут вместе, и я, конечно, тоже.

— Я еще думал позвать Бобби, — сказал Скип.

— Русландера?

— Он — мой лучший друг и в курсе всех дел. Не думаю, что от него будет много пользы, если станет горячо, но от кого тогда будет польза? Я собираюсь вооружиться; но если это ловушка, то они выстрелят первыми, так что оружие мне особо не поможет. У тебя есть кто-нибудь, кого бы ты хотел взять с собой?

Касабиан покачал головой.

— Я думал о своем брате, — сказал он. — Я о нем первом подумал, но зачем Зику нужно все это дерьмо, понимаешь?

— Зачем вообще кому-то нужно все это? Мэтт, ты хочешь взять кого-нибудь?

— Нет.

— Я подумал о Билли Кигене, — сказал Скип. — Как ты думаешь?

— Он — хороший парень.

— Не спорю. Но если подумать, на хрена нам просто хорошие парни? Нам бы не помешала тяжелая артиллерия и прикрытие с воздуха. Назначить место встречи и поливать их минометным огнем. Джон, расскажи ему о черномазых с минометом.

— О! — воскликнул Касабиан.

— Расскажи ему.

— Я это видел собственными глазами.

— Видел, видел. Послушай это.

— Это было где-то с месяц назад. Я был у подружки, она живет в западной части 80-х улиц. Я как раз собирался выгулять ее собаку и вышел из дома, а напротив, наискосок, стояли три черномазых парня.

— Тогда он развернулся и пошел обратно в дом, — пошутил Скип.

— Нет, они даже не взглянули в моем направлении, — ответил Касабиан. — Одеты они были в камуфляж, а на одном была пилотка. Были похожи на солдат.

— Расскажи ему, что они делали.

— Ну, в это трудно поверить, но я действительно это видел, — продолжал он. Джон отставил свой стакан и помассировал кончик носа. — Они оглянулись вокруг, но, увидев меня, решили, что им не о чем беспокоиться...

— Какие проницательные ребятки, — вставил Скип.

— ...и тогда они установили свой миномет, словно проделывали это тысячи раз. Потом один из них зарядил его, и они выстрелили в Гудзон. Спокойно так выстрелили; они стояли на углу и прекрасно видели реку, причем я это тоже ясно видел. По-прежнему не обращая на меня никакого внимания, они кивнули друг другу, разобрали миномет, зачехлили его и спокойно ушли.

— Господи, — только и смог я сказать.

— Это произошло так быстро, — сказал он, — и без какого-либо шума, что я подумал, уж не померещилось ли мне. Но это было.

— Но выстрел наделал шуму?

— Нет, вовсе нет. Был глухой звук, когда миномет выстрелил, а если и был взрыв, когда снаряд упал в воду, то я его не слышал.

— Может, они стреляли холостым? — предположил Скип. — Они могли проверять механизм или траекторию полета снаряда.

— Да, но с какой целью?

— Что ж, — ответил он. — Никогда не знаешь, понадобится ли тебе в этом городе миномет.

Он поднял бутылку и сделал большой глоток, барабаня по столу пятками.

— Не знаю, — продолжал Скип. — Я все пью и пью это пиво, но соображаю не лучше, чем прежде. Мэтт, давай поговорим о деньгах.

Я думал, что он имеет в виду выкуп. Но он говорил о деньгах для меня, и я растерялся. Я не знал, какую плату назначить, и заговорил о дружеских отношениях.

— Вот как? — поинтересовался Скип. — Ты ведь так зарабатываешь на жизнь, верно? Оказываешь услуги друзьям?

— Конечно, но...

— Ты оказываешь нам услугу. Касабиан и я просто не знаем, что делать. Я прав, Джон?

— Абсолютно.

— Я не собираюсь ничего платить Бобби, он не возьмет денег. Если Киген и пойдет с нами, то не ради денег. Но ты — профессионал, а профессионалам платят. Тиллари платит тебе, верно?

— Это другое.

— В чем разница?

— Ты — мой друг.

— А он нет?

— Не в такой степени. На самом деле он нравится мне все меньше и меньше. Он...

— Он задница, — сказал Скип. — Я не спорю. Но это не важно.

Он открыл ящик стола и отсчитал деньги, потом сложил купюры и протянул их мне.

— Здесь, — сказал он, — двадцать пять. Скажи мне, если этого не достаточно.

— Ну не знаю, — протянул я. — Двадцать пять долларов — это не очень много, но...

— Здесь двадцать пять сотенных, ты, тупой кретин. — Мы все рассмеялись. — «Двадцать пять долларов — это не очень много». Джонни, зачем мы нанимаем этого комедианта? Серьезно, Мэтт, это нормально?

— Если серьезно, мне кажется, что это слишком много.

— Ты знаешь, каков выкуп?

Я покачал головой.

— Никто не упоминал об этом.

— Да, в доме повесившегося о веревке не говорят, верно? Мы собираемся заплатить этим подонкам пятьдесят тысяч долларов.

— Господи Иисусе, — вымолвил я.

— Это имя уже упоминалось, — сказал Касабиан. — Он, случаем, не твой друг? Возьми его завтра с собой, если у него не будет других планов на вечер.

Глава 14

Этой ночью я попытался лечь спать пораньше. Придя домой, я лег в кровать и около четырех понял, что не могу уснуть. Под рукой было достаточно бурбона, чтобы просто вырубить себя, но мне такой сон был не нужен. К тому же мне бы не хотелось мучиться похмельем, когда придется иметь дело с шантажистами.

Я встал с кровати и решил просто посидеть, но не смог сидеть бесцельно, а по телевизору не шло ничего такого, что бы мне захотелось посмотреть. Я оделся и пошел прогуляться и прошел уже изрядно, когда понял, что ноги несут меня к Моррисси.

Один из братьев стоял у входной двери внизу. Он широко мне улыбнулся и позволил войти. На втором этаже напротив двери сидел на стуле второй брат. Правую руку он держал под белым фартуком, давая понять, что там оружие. Я не был здесь с тех пор, как Тим Пэт рассказал мне о вознаграждении, но я слышал, что братья стали по очереди охранять вход и что любой, кто входил в дверь, натыкался на заряженный пистолет. Мнения расходились только в том, какое это было оружие; я слышал несколько версий: от револьвера до автоматического пистолета или обреза. Я считал, что нужно быть сумасшедшим, чтобы использовать оружие, будь то обрез или что-нибудь другое, в комнате, полной посетителей. Но никто никогда и не утверждал, что Моррисси в здравом уме.

Я вошел и оглядел зал, Тим Пэт увидел меня и позвал к себе. Я уже шел к нему, когда меня окликнул Скип Дево. Он сидел с Бобби Русландером за столиком возле закрашенного черной краской окна. Я поднял руку, показывая им, что присоединюсь через минуту, тут Бобби поднял руку ко рту, и пронзительный полицейский свист наполнил комнату. Все разговоры смолкли, словно раздался выстрел. Скип и Бобби рассмеялись, и все поняли, что это была шутка, а не полицейская облава. После того как несколько человек обозвали Бобби задницей, разговоры возобновились. Я прошел за Тимом Пэтом в дальний угол комнаты, и мы остановились у пустого столика.

— Мы не виделись с момента нашего последнего разговора, — сказал он. — Ты принес мне какие-нибудь новости?

Я ответил ему, что мне нечего сказать.

— Я только зашел выпить.

— И ты ничего не слышал?

— Ничегошеньки. Я побродил в округе, поболтал с людьми. Если бы что-нибудь услышал, то сейчас бы сказал тебе. Думаю, что это дело рук ирландцев, Тим Пэт.

— Ирландцев?

— Политический шаг, — предположил я.

— Тогда бы мы об этом услышали. Какой-нибудь хвастун обязательно бы проболтался. — Тим Пэт кончиками пальцев поглаживал свою бороду. — Они точно знали, где лежат деньги, — добавил он задумчиво. — Они даже взяли те доллары для ребят с Севера, что лежали в банке.

— Вот поэтому я и подумал...

— Если бы это были протестанты, то мы бы узнали. Или если бы это была какая-нибудь наша фракция. — Он улыбнулся, но без теплоты. — Между нами существуют разногласия. За общее дело ратуют разные люди.

— Я слышал об этом.

— Если бы здесь были замешаны ирландцы, — продолжил он, неторопливо выговаривая слова, — то были бы и другие случаи. Но произошел только один — у нас.

— Это насколько ты знаешь, — заметил я.

— Да, насколько я знаю.

Я отошел и присоединился к Скипу и Бобби. Бобби был одет в серую трикотажную рубашку с закатанными рукавами. На шее у него висел плетеный шнурок, какие обычно делают ребята в летних лагерях, а на нем — голубой пластиковый свисток.

— Этот актер пытается войти в роль, — сказал Скип, показывая пальцем на Бобби.

— О?

— После долгого перерыва я получил приглашение на работу, съемка для рекламы, — уточнил Бобби. — Я — баскетбольный судья. Буду находиться на поле с ребятками, которые все выше меня. Так и было задумано.

— Все вокруг выше тебя, — сказал Скип. — И что вы будете рекламировать? Потому что если это будет дезодорант, то тебе нужно сменить рубашку.

— Братство, — ответил Бобби.

— Братство?

— Черные ребята, белые ребята, испанские ребята — все объединились в своего рода братство, чтобы сыграть в баскетбол. Это вроде как социальная реклама, ее будут показывать во время трансляции шоу Джо Франклина.

— Тебе за это заплатят? — спросил Скип.

— Конечно да. Думаю, агентства дарят свое эфирное время, как и телевидение, но таланты оплачиваются.

— Талант, — съязвил Скип.

— Le talent, с'est moi[26], — сказал Бобби.

Я заказал себе выпивку. Скип и Бобби уже пили. Скип закурил, и дым повис в воздухе. Тут принесли мой заказ, и я сделал глоток.

— Я думал, ты захочешь лечь пораньше, — сказал Скип.

Я ответил, что не мог уснуть.

— Из-за завтрашнего дня?

Я покачал головой.

— Просто еще не устал. Вот и не смог угомониться.

— Понимаю. Эй, актер, в котором часу твои пробы?

— Предположительно в два.

— Предположительно?

— Туда можно прийти и просидеть черти сколько времени. Предполагается, что я буду там в два.

— Ты закончишь к тому времени, когда нужно будет присоединиться к нам?

— Никаких проблем, — ответил он. — Этим ребятам из агентства нужно успеть на поезд в Скарсдэйл, который отходит в пять сорок восемь. Выпить пару бутылочек в вагоне-ресторане и выяснить, как Джейсон и Трейси отучились сегодня.

— Джейсон и Трейси на летних каникулах, идиот.

— Значит, им нужно просмотреть открытки, которые те посылают домой из лагеря. Их ребятки поехали в модный лагерь в Мэйне, тамошние открытки уже надписаны руководителями, а дети только ставят свои подписи.

Мои сыновья тогда тоже ездили в лагерь на пару недель. Один из них сплел для меня шнурок, похожий на тот, что висел у Бобби на шее. Я его потом куда-то запихнул, положил в какой-то ящик. Или он остался в Сайоссете? Если бы я был настоящим отцом, подумал я, то носил бы этот шнурок на шее.

Скип говорил Бобби, что тому нужно хорошенько выспаться.

— Я должен выглядеть как спортсмен, — согласился Бобби.

— Если мы не вытащим тебя отсюда, то ты будешь выглядеть как половая тряпка. — Скип посмотрел на свою сигарету и кинул ее в стакан с остатками выпивки. — Никогда не делайте этого при мне. Я не хочу видеть, что вы такое вытворяете. Отвратительная привычка.

* * *

На улице стало светлеть. Мы медленно шли и почти не говорили. Бобби подпрыгивал и петлял впереди нас, словно играл в баскетбол: обманывая невидимого противника, несся к корзине. Скип посмотрел на меня и пожал плечами.

— Что я могу тебе сказать? — заметил он. — Этот парень — мой друг. Что здесь еще можно сказать?

— Ты просто завидуешь, — ответил Бобби. — Рост у тебя вполне спортивный, но маневренности в тебе вот ни на столечки. Любой шустрый коротышка тебя разует.

— Разутый и раздетый, — сказал Скип серьезно. — Но хоть носки на мне... Черт, а это еще что?

В полумиле от нас раздался взрыв.

— Миномет Касабиана, — пошутил Бобби.

— Ты, чертов уклонист от армии, — сказал Скип, — ты не отличишь миномет от пистона. Нет, я неправильно сказал. Как говорят фармацевты?

— О чем ты вообще говоришь?

— От пестика. Ты не отличишь ступку от пестика[27]. Миномет не так стреляет.

— Как скажешь.

— Его выстрел влечет за собой сильную взрывную волну, — продолжал Скип. — Но сейчас еще очень рано, соседи убьют любого, кто начнет пальбу в это время. Скажу тебе еще: я очень рад, что наконец перестал идти дождь.

— Да, мы его терпели более чем достаточно, верно?

— Думаю, он был нам нужен, — заметил Скип. — Ведь так всегда говорят. Каждый раз, когда идет дождь, кто-нибудь обязательно скажет, что он нам нужен. Потому что резервуары высохли, или он необходим фермерам, или что-нибудь еще.

— Какой замечательный разговор, — сказал Бобби. — В менее утонченном городе таких разговоров не услышишь.

— Иди на фиг, — ответил Скип.

Он прикурил и сразу же закашлялся. Успокоившись, он сделал еще одну затяжку, на этот раз обошлось без кашля. Я подумал, что это похоже на то, как я пытался выпить с похмелья. Первый глоток был нужен, чтобы все встало на свои места, а второй пошел нормально, как и затяжки Скипа.

— Воздух такой приятный после грозы, — сказал Скип. — Думаю, она его очистила.

— Вымыла, — добавил Бобби.

— Возможно, — согласился Скип и оглянулся. — Я почти ненавижу себя за эту фразу, но это, наверное, будет прекрасный день.

Глава 15

В шесть минут девятого зазвонил телефон, стоящий на столе Скипа. Билли Киген как раз рассказывал о девушке, с которой познакомился в прошлом году во время своего трехнедельного отпуска на западе Ирландии. Звонок заставил его замолчать на полуслове. Скип положил руку на трубку и посмотрел на меня, я подошел к телефону, стоявшему на шкафчике для хранения документов. Он кивнул мне, и мы одновременно сняли трубки.

— Да, — сказал Скип.

— Дево? — спросил мужской голос.

— Да.

— Ты собрал деньги?

— Все готово.

— Тогда бери ручку и записывай. Ты должен сесть в свою машину и доехать до...

— Погоди, — перебил Скип. — Сначала ты должен доказать, что у тебя есть то, о чем ты говоришь.

— Что ты имеешь в виду?

— Прочти записи, сделанные в первую неделю июня. Этого июня, июня 1975 года.

Последовала пауза. Потом тот же голос, но теперь несколько напряженный сказал:

— Здесь мы командуем, приятель. Мы говорим «прыг» — ты делаешь скок.

Скип выпрямился в кресле и сделал движение вперед. Я поднял руку, призывая его помолчать.

— Мы лишь хотим удостовериться, что имеем дело с нужными людьми, — сказал я. — Мы собираемся купить у вас книги, как только будем знать, что они у вас есть. Подтвердите нам это, и мы будем играть по вашим правилам.

— Это ведь говорит не Дево. Кто ты такой, черт побери?

— Я — друг мистера Дево.

— У тебя есть имя, друг?

— Скаддер.

— Скаддер. Ты хочешь, чтобы мы что-то прочитали?

Скип повторил, что нужно прочитать.

— Я перезвоню, — ответил мужчина и отсоединился.

Скип посмотрел на меня, не выпуская трубку из рук. Я свою трубку повесил. Скип же начал перекладывать свою из одной руки в другую, словно горячую картофелину. Я попросил его повесить трубку.

— Почему они так поступили? — спросил Скип.

— Может быть, им нужно посовещаться, — предположил я. — Или достать книги, чтобы прочитать тебе то, что ты хотел услышать.

— Л может, у них никогда их и не было.

— Не думаю. Тогда бы они стали тянуть время.

— Повесить трубку — это прекрасный способ потянуть время.

Он прикурил и запихнул пачку обратно в карман рубашки. На нем была зеленая рабочая рубашка с коротким рукавом, на нагрудном кармане которой желтыми буквами было вышито название какой-то бензоколонки.

— Почему он повесил трубку? — недовольно бурчал Скип.

— Может, он подумал, что мы можем отследить, откуда звонок.

— А мы это можем?

— Это трудно сделать даже тогда, когда сотрудничаешь с копами и телефонной компанией, — ответил я. — Для нас это просто невозможно. Но им это знать совсем необязательно.

— Перехватить звонок, — вставил Касабиан. — Мы только и смогли, что установить параллельный аппарат этим днем.

Они проделали это несколькими часами ранее: провели от сети в стене дополнительные провода и подсоединили второй телефон, одолженный на время у девушки Касабиана. Все это проделано было для того, чтобы мы со Скипом могли говорить и слушать одновременно. В то время пока Скип и Джон занимались установкой, Бобби проходил пробы на роль судьи для социального рекламного ролика братства, а Билли Киген искал кого-нибудь, кто бы смог заменить его за барной стойкой в «Армстронге». Я же использовал это время, чтобы положить в коробку для бедных свои двести пятьдесят долларов, зажечь пару свечек и сделать еще один бессмысленный отчет по телефону Дрю Каплану в Бруклин. А теперь мы все впятером сидели в офисе «Мисс Китти» и ждали повторного звонка.

— Похоже на южный акцент, — сказал Скип. — Ты заметил?

— Он звучал фальшиво.

— Думаешь?

— Когда он разозлился, — отвечал я, — или сделал вид, что злится, — то место, когда он говорил про прыг-скок...

— Он не единственный, кто тогда разозлился.

— Я заметил. Так вот, когда он начал злиться, акцент исчез, а когда понес этот бред про прыг-скок, акцент стал заметнее. Он пытался говорить как провинциал.

Скип нахмурился, пытаясь вспомнить.

— Ты прав, — резюмировал он.

— Это тот же парень, с которым ты общался раньше?

— Не знаю. Его голос и прежде звучал неестественно, но не так, как сегодня. Может, он — человек тысячи голосов, каждый из которых неубедителен.

— Этот парень мог бы читать за кадром, — предложил Бобби, — например, в этой чертовой рекламе братства.

Тут опять зазвонил телефон.

На этот раз мы не старались брать трубки одновременно, ведь звонивший уже знал о моем присутствии. Когда я поднес трубку к уху, Скип говорил: «Да?», и голос, который я уже слышал прежде, спросил, что он должен прочитать. Скип повторил еще раз, и голос начал зачитывать записи из гроссбуха. У Скипа на столе лежал запасной комплект книг, и он сверял по нему.

Примерно через полминуты читающий остановился и спросил, довольны ли мы. Скип выглядел так, словно готов был возразить. Вместо этого он пожал плечами и кивнул. Я сказал, что мы убедились, что имеем дело с теми людьми.

— Тогда вот что вы должны делать, — сказал голос, и мы оба взяли карандаши и начали записывать указания.

* * *

— Две машины, — говорил Скип. — Они знают только, что поеду я с Мэттом, поэтому мы вдвоем сядем в мою машину. Джон, ты берешь с собой Билли и Бобби. Как ты думаешь, Мэтт, они следят за нами?

Я покачал головой.

— Кто-то может наблюдать, как мы отъедем, — ответил я. — Джон, почему бы вам втроем не пойти сейчас. Машина под рукой?

— Я оставил ее в двух кварталах отсюда.

— Значит, вы втроем можете поехать прямо сейчас. Бобби, ты и Билл выйдете первыми и подождете у машины. Всем сразу лучше не выходить — на тот случай, если кто-то следит за входной дверью. Вы вдвоем подождете, а ты, Джон, встретишься с ними у машины минуты через три.

— И потом мы поедем в... где это, Эммонс-авеню?

— В Шипсхэд-Бэй. Знаешь, где это?

— Смутно. Я знаю, что это где-то в конце Бруклина. Я ездил туда, чтобы порыбачить с лодок; но за рулем были другие люди, поэтому на дорогу я особо внимания не обращал.

— Двигайся по направлению к Белт, в сторону Шо-Парквэй.

— Хорошо.

— Остановишься... дай мне подумать, наверное, лучше всего остановиться на Оушен-авеню. Там увидишь указатель.

— Подожди, — сказал Скип. — Кажется, у меня где-то была карта, я видел ее на днях.

Он нашел хэгстромскую карту района, и мы втроем принялись ее изучать. Бобби Русландер наклонился и смотрел через плечо Касабиана. Билли Киген взял пиво, которое кто-то оставил, сделал глоток и скривился. Мы проработали маршрут, и Скип велел Джону взять карту с собой.

— У меня никогда не получается правильно сложить эти карты, — заметил Касабиан.

— Кого волнует, как ты сложишь эту чертову карту? — ответил Скип.

Он взял у своего партнера карту и начал рвать ее по линиям сгиба. Протянув Касабиану кусочек площадью около двадцати квадратных сантиметров, он бросил все остальное на пол.

— Вот здесь Шипсхэд-Бэй, — сказал Скип. — Тебе ведь только нужно знать, где припарковаться, верно? Зачем тебе оставшаяся часть этого чертова Бруклина?

— Господи Иисусе, — только и смог сказать Касабиан.

— Извини, Джонни. Я чертовски сильно нервничаю. Джонни, у тебя есть оружие?

— Я не хочу никакого оружия.

Скип открыл ящик стола и выложил из него автоматический пистолет из вороненой стали.

— Мы держим его в баре, — сказал он мне. — На тот случай, если захочется пустить себе пулю в лоб при подсчете ночной выручки. Не хочешь взять его, Джонни?

Касабиан покачал головой.

— А ты, Мэтт?

— Не думаю, что мне это нужно.

— Ты не хочешь взять его?

— Нет.

Скип взвесил оружие на руке и посмотрел, куда его положить. Это был пистолет сорок пятого калибра, похожий на те, что выдают офицерам в армии. Внушительная пушка, ее еще называют всепогодной — убойная сила компенсирует неточную стрельбу, и человека укладывает на раз, даже если пуля попадает в плечо.

— Весит чертову тонну, — заметил Скип.

Он заткнул его за пояс джинсов. Но ему не понравилось, как это выглядело. Тогда Скип выпустил наружу рубашку, чтобы она закрывала пистолет. Такие рубашки на выпуск не носят, поэтому выглядело тоже отвратительно.

— Господи, — пожаловался он. — Куда мне его засунуть?

— Ты еще подумаешь над этим, — ответил ему Касабиан. — А нам вообще-то уже пора идти. Как ты думаешь, Мэтт?

Я с ним согласился. Мы обсудили все еще раз, провожая Кигена и Русландера. Они доедут до Шипсхэд-Бэй и припаркуются на другой стороне улице напротив ресторана. Точнее, не совсем напротив, а немного в стороне. Там они и будут нас ждать, мотор заглушат, фары выключат. А когда мы подъедем, станут присматривать за нами.

— Не пытайся ничего предпринимать, — сказал я ему. — Если увидишь что-нибудь подозрительное, просто наблюдай. Запиши номера или что-нибудь в этом роде.

— Должен я попытаться следить?

— Как ты можешь знать, за кем следишь?

Касабиан пожал плечами.

— Действуй по обстоятельствам, — продолжил я. — Просто будь поблизости и держи глаза открытыми.

— Понял.

После того как Джон ушел, Скип положил дипломат на стол и щелкнул замками. Кейс был набит перетянутыми резинкой пачками денег.

— Вот как выглядят пятьдесят тысяч долларов, — сказал он. — Не похоже, правда?

— Просто бумага.

— В тебе что-нибудь меняется, когда ты на них смотришь?

— Нет.

— И у меня.

Он положил на банкноты пистолет и закрыл дипломат. Тот не защелкивался. Тогда он переложил банкноты так, чтобы получилось небольшое гнездо для оружия, и снова закрыл.

— До машины донесу так, — сказал он. — Я не хочу идти по улице словно Гарри Купер в вестерне «Ровно в полдень».

Он заправил обратно рубашку в джинсы. По дороге к машине Скип сказал:

— Люди, наверное, будут пялиться на меня. Я одет как автомеханик, а иду с дипломатом, словно банкир. Чертовы ньюйоркцы, вырядись я гориллой, никто бы не взглянул на меня дважды. Напомни мне, как только мы залезем в машину, чтобы я выложил пистолет из кейса.

— Хорошо.

— Будет плохо, если они вытащат стволы и выстрелят в нас. Но будет гораздо хуже, если они используют для этого мой собственный пистолет.

* * *

Его машина стояла на стоянке на 55-й улице. Скип дал служащему доллар на чай и отъехал за угол, остановившись напротив водоразборного крана. Тут он открыл дипломат, вытащил пистолет и закрыл замки, потом положил оружие между нами. Но передумал и засунул его в пространство между сиденьем и спинкой.

Его машиной оказался двухлетний шевроле «Импала», длинный и низкий, к тому же свободно подрессоренный. Он был белым с бело-бежевой внутренней отделкой и выглядел так, словно его не мыли с тех пор, как он покинул Детройт. В пепельнице горой лежали сигаретные окурки, на полу валялся мусор.

— Эта машина словно моя жизнь, — сказал Скип, когда мы стояли на красном на 10-й авеню. — Удобный беспорядок. Как мы едем, тем же маршрутом, что и Касабиан?

— Нет.

— Ты знаешь дорогу получше?

— Не лучше, просто другую. Если сейчас поехать по Западной дороге, то вместо Белта можно проехать через Бруклин местными улочками.

— Но так медленнее, верно?

— Возможно. Пусть они приедут на место раньше нас.

— Как скажешь. Для этого есть какие-нибудь причины?

— Так будет легче понять, не следят ли за нами.

— Ты думаешь, следят?

— Какой в этом смысл, если они и так знают, куда мы едем? Но я не вижу другого способа узнать, имеем ли мы дело с одним человеком или с бандой.

— Вот как.

— На следующем перекрестке поверни направо, едем на 56-ю улицу.

— Понял. Мэтт, хочешь чего-нибудь?

— Ты о чем?

— Хочешь хлебнуть глоточек? Открой бардачок, там что-то должно быть.

В бардачке лежала пинта[28] «Блэк энд Уайт». На самом деле там была не столько пинта, сколько десятая часть литра. Я помню эту бутылку: зеленое стекло, слегка изогнута, словно плоская фляжка, легко может уместиться в кармане.

— Не знаю, как ты, — продолжал Скип, — но я напряжен. Не хочу размякнуть, но мне не повредит немного снять напряжение.

— Только маленький глоточек, — согласился я и открыл бутылку.

* * *

По Вест-Сайд-драйв мы доехали до Канал-стрит, въехали в Бруклин по Манхэттенскому мосту и поехали по Флэтбуш-авеню до пересечения с Оушен-авеню. Несколько раз нам приходилось застревать на светофоре, и я замечал, как Скип смотрит на бардачок. Но он так ничего и не сказал, и мы оставили бутылочку «Блэк энд Уайт» нетронутой, не считая того, что оба пригубили раньше.

Скип всю дорогу ехал с опущенным стеклом, выставив левый локоть наружу и временами барабаня пальцами по металлической крыше. Мы то говорили, то замолкали.

Между прочим он сказал:

— Мэтт, я хочу знать, кто все это устроил. Это явно кто-то из знакомых, ты не думаешь? Кто-то увидел возможность и взял их; кто-то, кто видел эти книги раньше и знал, что нужно искать. Кто-то, кто работал на меня раньше. Только как он смог попасть внутрь? Если я уволил какого-нибудь тупицу, будь то пьяница бармен или прогульщица официантка, — как они смогли так легко попасть в мой офис и так легко уйти оттуда с моими книгами? Есть предположения?

— В твой офис не так уж и трудно попасть, Скип. Всякий, кто знаком с планировкой, может, направляясь в ванную комнату, проскользнуть в твой офис, и никто не заметит.

— Думаю, да. Наверное, мне повезло, что они не залезли в ящик моего стола, когда были в офисе. — Он вытащил сигарету из пачки в нагрудном кармане и постучал ею по рулю. — Я должен Джонни пять тысяч.

— Как это?

— Выкуп. Он дал тридцать тысяч, а я двадцать. Его копилка оказалась в лучшем состоянии, чем моя. Не знаю, может, у него еще пятьдесят тысяч отложено, а может, эти тридцать были последние.

Он притормозил, пропуская подрезавшее нас такси.

— Только посмотри на этого идиота, — сказал он без злости. — Люди везде так ездят или только в Бруклине? Клянусь, такая дурацкая езда началась, стоило нам переехать через реку. О чем я говорил?

— О деньгах, которые дал Касабиан.

— Да. Теперь он будет брать себе каждую неделю на несколько сотен баксов больше, чем я, пока не компенсирует эти пять тысяч. Мэтт, у меня в банковском сейфе было двадцать тысяч, а сейчас они все здесь и готовы к передаче, и через несколько минут у меня их больше не будет, это нереально. Понимаешь, о чем я?

— Думаю, да.

— Это ведь не просто бумага. Это больше, чем бумага; если бы это была только бумага, люди бы не сходили из-за нее с ума. Но они нереальны, когда лежат закрытыми в банке, и не будут реальными, когда исчезнут. Я должен знать, кто за этим стоит, Мэтт.

— Может быть, мы это выясним.

— Я должен знать, черт возьми. Я Касабиану доверяю, понимаешь? В этом бизнесе, если напарнику не доверяешь, тебе конец. Если следить друг за другом, за каждым шагом, то месяцев через шесть совсем слетишь с катушек. А уж атмосфера в заведении будет такая, что последний бродяга станет обходить стороной. К тому же хоть глаз с него не спускай дни и ночи напролет, а все равно, если захочет, он тебя обворует. Ведь Касабиан делает закупки. Знаешь, как можно на этом нагреть напарника?

— К чему ты все это говоришь, Скип?

— К тому, что мой внутренний голос говорит мне, что это прекрасный способ для Джонни вытащить из меня двадцать тысяч долларов, но это глупо, Мэтт. Ему пришлось бы делить эту сумму с напарником, он вложил сюда свои деньги, да и зачем выбирать такой способ, чтобы обворовать меня? Помимо того факта, что я доверяю ему, у меня нет причин ему не доверять, он всегда был откровенен со мной, и, если бы он хотел обворовать меня, есть тысячи более легких способов, при которых я никогда не догадаюсь, что был обворован. Но меня мучит этот мой внутренний голос, и, клянусь, Джона он мучает тоже. Потому что я замечал, что он смотрит на меня иначе, и я, наверное, смотрю на него так же, а кому нужно все это дерьмо? Я хочу сказать, что эти подозрения гораздо хуже того, что нам приходится платить. Из-за таких ситуаций и закрываются бары.

— Думаю, мы подъезжаем к Оушен-авеню.

— Да? Если подумать, мы ехали сюда всего шесть дней и шесть ночей. Я должен свернуть налево?

— Ты должен свернуть направо.

— Уверен?

— Несомненно.

— Я всегда теряюсь в Бруклине, — сказал Скип. — Готов поклясться, что это место было основано Десятью Заблудившимися Племенами. Они не смогли найти обратную дорогу, поэтому осели здесь и построили дома. Проложили канализационные трубы, провели электричество. В общем, все удобства.

Рестораны на Эммонс-авеню специализировались на морепродуктах. Один из них, «Ланди», имел огромный зал, где любители поесть могли усесться за большие столы и насладиться плотным рыбным обедом. Местечко, куда мы направлялись, находилось в двух кварталах отсюда на углу. Называлось оно «Устричный дом Карла», и его неоновая вывеска мигала, показывая, как раскрывается и закрывается раковина.

Касабиан припарковался на другой стороне улицы, несколько выше входа в ресторан. Мы встали рядом с ним. Бобби сидел на переднем сиденье, Билли Киген расположился один сзади. Касабиан, конечно, был за рулем.

— Вы ехали довольно долго, — сказал Бобби. — Если здесь начнется представление, вы ничего не увидите отсюда.

Скип кивнул. Мы проехали чуть дальше и припарковались рядом с водоразборным краном.

— Нас ведь отсюда не отбуксуют? — спросил он у меня.

— Вряд ли, — отозвался я.

— Только этого нам не хватало.

Скип заглушил двигатель, и мы посмотрели друг на друга, потом его взгляд скользнул на бардачок.

— Видел Кигена? На заднем сиденье? — спросил он.

— Ну.

— Можешь быть уверен, он уже изрядно принял, с тех пор как они отъехали.

— Возможно.

— А мы подождем, верно? Позже отпразднуем.

— Конечно.

Он засунул пистолет за пояс и выпустил наружу рубашку, чтобы скрыть его.

— Может быть, здесь так модно, — сказал он, открывая дверцу и поднимая дипломат, — ходить по Шипсхэд-Бэй с развевающимся подолом рубашки. Ты нервничаешь, Мэтт?

— Немного.

— Хорошо. Значит, я не один такой.

* * *

Мы перешли на другую сторону улицы к ресторану. Ночь благоухала, в воздухе чувствовался запах соленой воды. На миг я подумал, а что если бы я взял с собой оружие? И стрелял ли Скип когда-нибудь из пистолета, или он взял его с собой, потому что чувствовал себя так увереннее? Но хорошо ли он им владеет? Дево служил в армии, но это вовсе не означает, что он профессионально владеет легким огнестрельным оружием.

Я отлично умел обращаться с оружием. Не считая, конечно, рикошетов.

— Посмотри на вывеску, — сказал Скип. — Раковина открывается и закрывается, да это чертовски непристойно выглядит. «Подойди сюда, дорогая, давай посмотрим, как открывается твоя раковина». А здесь не очень-то людно.

— Сейчас вечер понедельника, причем уже довольно поздно.

— Да здесь даже утром будет для всех довольно поздно. Ты замечал когда-нибудь, что эта пушка весит целую тонну? Мои штаны сейчас, похоже, спустятся до колен.

— Может, тебе нужно было оставить пистолет в машине?

— Ты шутишь? «Это твое оружие, солдат. Оно может спасти тебе жизнь». Я в порядке, Мэтт. Просто нервничаю, и только.

— Конечно.

Скип первый подошел к входной двери и придержал ее для меня. Это место больше походило на вагон-ресторан, все было сделано из жаростойкого пластика и нержавеющей стали. Слева от нас тянулась длинная барная стойка, справа — кабинки, а в глубине стояли столики. Четверо ребят подросткового возраста сидели в кабинке рядом с входом и ели руками из общей тарелки картофель фри. Чуть дальше устроилась седоволосая женщина, все ее пальцы были унизаны кольцами, она читала библиотечную книгe в прозрачной пластиковой обложке.

Стоявший за стойкой мужчина был высокий, толстый и совершенно лысый. Думаю, он побрился наголо. Пот выступил у него на лбу, пот пропитал его рубашку. В помещении было довольно прохладно, кондиционер работал вовсю. У стойки расположились двое: сутулый мужчина в рубашке с короткими рукавами, похожий на бухгалтера-неудачника, и флегматичная женщина с полными ногами и угреватой кожей. В глубине бара курила официантка.

Мы сели у стойки и заказали кофе. Кто-то оставил дневной выпуск «Пост» на соседнем табурете. Скип подхватил его и принялся просматривать.

Потом он закурил сигарету и задымил, время от времени посматривая на дверь. Мы выпили кофе. Скип взял меню и пробежался по названиям блюд.

— У них здесь куча всего, — сказал он. — Только назови что-нибудь, и оно наверняка окажется в меню. Зачем я его изучаю? Я не смогу ничего съесть.

Он закурил еще одну сигарету и положил пачку на барную стойку. Я вытащил оттуда одну и взял в рот. Скип удивленно поднял брови, но ничего мне не сказал, а только дал прикурить. Я сделал две-три затяжки и выбросил сигарету.

Я должен был слышать, как зазвонил телефон, но просто не обратил на это внимания, пока официантка не ответила на звонок. Она вышла из-за стойки и спросила сутулого мужчину, не он ли Артур Дево. Тот очень удивился. Скип пошел, чтобы ответить, и я пошел за ним.

Он взял трубку, несколько секунд слушал, а потом стал показывать мне, чтобы я достал карандаш и бумагу. Я вынул свою записную книжку и принялся записывать то, что он мне говорил.

До нас донеслись взрывы смеха. Ребята в кабинке у входа кидались друг в друга картошкой. Бармен наклонился, налегая своей массой на жаростойкий пластик стойки, и что-то сказал им. Я вновь обернулся к Скипу и сосредоточился на том, что он мне диктовал.

Глава 16

— Пересечение 18-й и Овингтон, — сказал Скип. — Ты знаешь, где это?

— Думаю, да. Я знаю, где Овингтон-авеню, она идет через Бэй-Ридж, а 18-я авеню располагается к западу отсюда. Наверное, это где-то в Бенсонхерсте, к югу от Вашингтонского кладбища.

— Тут черт голову сломает! Ты сказал 18-я авеню? У них восемнадцать авеню?

— Кажется, двадцать восемь, но 28-я авеню — это всего-то два квартала. Она идет от Кропси до Стилвелла.

— Это где?

— На Кони-Айленде. Все это совсем недалеко от того места, где мы сейчас находимся.

Скип отмахнулся, желая закончить обсуждение этого района и всех его неизвестных улиц.

— Ты знаешь, куда мы едем, — сказал он. — И мы можем взять карту у Касабиана. О черт! Это все находится на той части карты, что у Джона с собой?

— Может, и нет.

— Какого черта я ее разорвал?

Мы вышли из ресторана и стояли перед его входом, а за нашими спинами мигала неоновая вывеска.

— Мэтт, я одного не могу понять: почему они заставили нас сначала притащиться сюда, а потом позвонили и послали в церковь?

— Полагаю, для того чтобы проследить за нами. Пресечь наши возможные контакты.

— Ты думаешь, что кто-то за нами сейчас следит? Как я тогда скажу Джону, чтобы он ехал следом? Ведь они должны поехать за нами?

— Возможно, им стоит поехать домой.

— Почему?

— Потому что их засекут, если они поедут за нами; засекут, если мы с ними заговорим.

— Так ты все-таки думаешь, что за нами следят?

— Вполне вероятно. Особенно исходя из того, как они все устроили.

— Вот дерьмо, — ответил Скип. — Я не могу послать Джонни домой. Если я подозреваю его, то он, возможно, подозревает меня, и я не могу... Значит, мы поедем на одной машине?

— Две машины было бы гораздо лучше.

— Но ты только что сказал, что так не получится.

— Попробуем иначе, — сказал я, взяв Скипа под руку и ведя в нужном направлении.

Мы пошли не к той машине, где сидел Касабиан с остальными, а к шевроле «Импала» Скипа. Слушая меня, он завел двигатель, мигнул два раза фарами и поехал за угол, там свернул направо, проехал квартал и подъехал к обочине.

Через несколько минут за нами остановилась машина Касабиана.

— Ты был прав, — обратился ко мне Скип. Остальным же он сказал: — Эти ребята умнее, чем я думал. Нам позвонили, теперь они посылают нас на поиски сокровищ, правда сокровища у нас. Мы должны поехать в церковь, что стоит на пересечении 18-й авеню и чего-то там еще.

— Овингтон, — уточнил я.

Никто не знал, где это.

— Езжайте за нами, — сказал я им. — Держитесь на расстоянии, а когда мы припаркуемся, объедьте квартал и припаркуйтесь за нами невдалеке.

— А если мы потеряемся? — спросил Бобби.

— Езжайте домой.

— Как?

— Просто следуйте за нами, и вы не потеряетесь.

* * *

Мы проехали через Кони-Айленд-авеню и автостраду Кингс и въехали в Бэй-Парквэй. Когда мы заблудились, мне потребовалось некоторое время, чтобы сориентироваться. После того, как мы переехали какую-то улицу, мы наконец выехали на 18-ю авеню и нашли церковь, стоящую на пересечении с Овингтон. В Бэй-Ридж Овингтон-авеню шла параллельно Бэй-Ридж-авеню, но только кварталом южнее. Где-то у Форт-Гамильтон-Парквэй она изгибалась, но по-прежнему шла параллельно Бэй-Ридж-авеню, только на сей раз на квартал севернее, где должна была бы идти 68-я улица. Даже если ты знаком с этими местами, все равно подобные вещи сводят с ума, а в Бруклине это было повсюду.

Прямо напротив церкви парковка была запрещена, но Скип поставил свой шевроле именно там. Потом он выключил свет и заглушил двигатель. Мы сидели в тишине, когда мимо проехал Касабиан и завернул за угол.

— Он нас хоть видел? — спросил Скип.

Я сказал, что да, поэтому-то они и свернули за угол.

— По-крайней мере, я так думаю, — добавил я.

Я посмотрел в зеркало заднего вида. Пару минут спустя показались огни. Они припарковались в полуквартале от нас и выключили огни.

Вокруг высились большие, еще довоенные каркасные дома с лужайками и высаженными деревьями.

— Это совсем непохоже на Нью-Йорк, — сказал Скип. — Понимаешь меня? Скорее напоминает какой-нибудь нормальный, обычный город.

— Большая часть Бруклина выглядит именно так.

— Часть Квинса тоже. Не там, где я рос, но в некоторых местах. Знаешь, что это место мне напоминает? Ричмонд-Хилл. Знаешь Ричмонд-Хилл?

— Не очень хорошо.

— Мы как-то, будучи студентами, играли там. Нас разбили в пух и прах. Но дома там были похожи на эти. — Он выбросил сигарету за окно. — Думаю, нам пора. Верно?

— Мне все это не нравится, — ответил я.

— Тебе это не нравится. Мне это не нравится с тех пор, как украли книги.

— Первое место не было безлюдным, — ответил я, потом открыл свою записную книжку и просмотрел записи. — Здесь, с левой стороны церкви, должна быть лестница, ведущая в подвал. Дверь будет открыта. Там даже свет не горит, верно?

— Не горит.

— Там легко можно получить чем-нибудь тяжелым по голове. Думаю, тебе лучше пока посидеть здесь, Скип.

— Ты считаешь, что один будешь в безопасности?

Я покачал головой.

— Я считаю, что для безопасности нам нужно на время разделиться. Деньги останутся у тебя. Я хочу спуститься и посмотреть, что за прием нам приготовили. Если, на мой взгляд, там будет достаточно безопасно, я трижды мигну светом.

— Каким светом?

— Таким, что ты сможешь увидеть. — Я наклонился к нему и показал. — Там есть окна, значит, должно быть и освещение. Ты его сможешь увидеть.

— Значит, ты мигнешь мне три раза, и я несу деньги. А если тебе там что-то не понравится?

— Тогда я скажу им, что должен сходить за тобой, выйду, и мы вернемся обратно в Манхэттен.

— Если только сможем найти дорогу. — Он нахмурился. — А что, если... не важно.

— Что?

— Я хотел спросить, что, если ты не выйдешь?

— Рано или поздно вы найдете дорогу домой.

— Смешной человек. Что ты делаешь?

Я снял крышку с лампочки в салоне и теперь выкручивал саму лампочку.

— Это на тот случай, если они за нами наблюдают, — ответил я. — Не хочу, чтобы они знали, когда я выйду из машины.

— Всё-то ты продумываешь. Хорошо, что ты не поляк, а то нам понадобилось бы пятнадцать человек, чтобы поворачивать машину, пока ты выкручиваешь лампочку. Тебе нужно оружие, Мэтт?

— Не думаю.

— "Он вышел против армии один и с голыми руками". Возьми эту чертову пушку, ладно?

— Давай.

— А теперь по глоточку.

Я открыл бардачок.

Выбравшись из машины так, чтобы меня не было видно из окон церковного подвала, я не стал выпрямляться в полный рост. Я добрался до машины Касабиана и обрисовал им ситуацию. Я сказал Джону, чтобы тот оставался в машине и завел двигатель, когда Скип войдет в церковь. Бобби и Билли я послал пройтись вокруг. Если наши шантажисты вздумают смыться через запасной выход и церковный двор, то ребята смогут заметить их. Я не думал, что от Билли с Бобби будет много толка, но, может, один их них сумеет запомнить номера машины.

Потом я вернулся к «Импале» и рассказал Скипу о своих действиях. Ввернув обратно лампочку, я открыл дверь, и она зажглась, осветив салон машины. Я захлопнул дверь и перешел на другую сторону улицы.

Пистолет я засунул за пояс брюк, рукоятка торчала наружу, поэтому под его тяжестью одежда оттягивалась вперед. Я бы предпочел, чтобы он висел в кобуре на бедре, но выбора у меня не было. Всю дорогу пистолет мешал мне, и когда я оказался в тени церкви, я взял его в руку, но идти так мне тоже не понравилось, и я засунул его обратно.

Лестница оказалась довольно крутой. Ступеньки были бетонными, а по бокам шли проржавевшие шатающиеся перила, вмонтированные в кирпичи. Одно-два крепления там точно ослабли. Я спустился вниз и растворился во тьме. Наткнувшись на дверь, я стал на ощупь искать ручку. Взявшись за нее, я замер, раздумывая, и внимательно прислушался, силясь услышать хоть что-нибудь.

Ничего.

Я повернул ручку и слегка толкнул дверь вперед, чтобы убедиться, что она открыта. Потом я вновь закрыл ее и постучал.

Ничего.

Я постучал снова. На этот раз я услышал внутри шум, и какой-то голос произнес что-то неразборчивое. Я снова повернул ручку и вошел внутрь.

То время, что я провел в кромешной тьме у основания лестницы, пошло мне на пользу. В комнату попадало чуть-чуть света из окон, но благодаря ему мои зрачки расширились и смогли рассмотреть все вокруг. Я стоял в комнате размером примерно тридцать на пятьдесят футов. На полу повсюду стояли столы и стулья. Закрыв за собой дверь, я скользнул в тень и прижался к стене.

— Дево? — спросил голос.

— Скаддер, — ответил я.

— А где Дево?

— В машине.

— Это неважно, — сказал другой голос.

Ни в одном из этих голосов я не смог распознать говорящего по телефону. Правда, тот голос был изменен, равно как и эти. У них не было характерного нью-йоркского акцента, у них вообще не было никакого акцента. Первый говорящий спросил:

— Ты принес деньги, Скаддер?

— Они в машине.

— У Дево?

— У Дево, — согласился я.

По-прежнему говорили только эти двое. Один находился в дальнем конце комнаты, второй — справа от него. Я угадывал их расположение по голосам, но темнота надежно скрывала их. Голос одного звучал так, словно он прятался за чем-то: за перевернутым столом или за чем-то в этом роде. Если бы они вышли туда, где бы я мог их увидеть, то я вынул бы пистолет и направил на них, может быть, даже выстрелил, если бы пришлось. С другой стороны, вероятнее всего, их пистолеты уже были нацелены на меня, и они выстрелили бы в меня прежде, чем я успел бы достать свое оружие. И даже если бы я выстрелил первым и убил бы их обоих, здесь, в этой темноте, еще могла оказаться парочка таких же, которые изрешетили бы меня, прежде чем я догадался бы об их существовании.

Кроме того, мне не хотелось стрелять в кого бы то ни было. Я только хотел обменять деньги на книги и убраться отсюда к чертовой матери.

— Скажи своему другу, чтобы он принес деньги, — сказал один из них. Я решил, что этот мог быть звонившим по телефону, если в его голос добавить немного южного акцента. — Если только он не хочет, чтобы книги попали во внутреннюю налоговую службу.

— Он этого не хочет, — ответил я. — Но он также не хочет попасть в безвыходное положение.

— Продолжай.

— Прежде всего, включите свет. Мы не хотим, чтобы сделка состоялась в темноте.

Они немного пошептались, потом началось какое-то движение. Один из них нажал на выключатель, и посреди потолка зажглась флуоресцентная лампа-труба. Ее свет был неровным, мигающим, как у любой флуоресцентной лампы, когда ее включаешь.

Я зажмурился от этого яркого света. На какой-то миг я подумал, что эти ребята хиппи или альпинисты — какие-то чудики. Но потом понял, что они замаскировались.

Их было двое, ростом пониже меня, худощавые. На обоих были надеты бороды и парики, начинавшиеся прямо ото лба и скрывавшие не только волосы, но и абрис лица. На каждом была маска, которая прятала глаза и верхнюю часть носа. Тот, что включил свет, был повыше ростом, в желтом парике и черной маске. Второй, наполовину скрытый столом с составленными на нем стульями, надел коричневый парик и белую маску. У обоих были черные бороды, и тот, что пониже ростом, держал в руке пистолет.

Я подумал, что при включенном свете мы все трое выглядели уязвимыми, словно голые. По крайней мере, я так себя ощущал, и, судя по их напряженным позам, они испытывали те же чувства. Оружие не было нацелено прямо на меня, но и не смотрело в другую сторону. Темнота защищала всех нас, а теперь мы засветились.

— Проблема в том, что мы боимся друг друга, — сказал я. — Вы боитесь, что мы попытаемся забрать книги, не заплатив. А мы остерегаемся того, что вы обдерете нас, не дав ничего взамен, и опять начнете шантажировать или продадите книги кому-нибудь еще.

Высокий покачал головой.

— Это разовая сделка.

— Для обеих сторон. Мы платим только один раз. Если вы сделали копии этих записей, избавьтесь от них.

— Никаких копий.

— Хорошо, — продолжал я. — Книги у вас здесь?

Тот, что пониже, пнул ногой темно-синий бельевой мешок, валявшийся рядом с ним. Его напарник поднял его и положил обратно. Я сказал, что там может лежать все, что угодно, даже белье из прачечной, и что они должны показать мне содержимое этого мешка.

— Когда мы увидим деньги, — сказал высокий, — тогда ты увидишь книги.

— Я не собираюсь проверять их. Только вытащите их из мешка, прежде чем я позову своего друга с деньгами.

Они посмотрели друг на друга. Тот, что держал оружие, пожал плечами. Он направил пистолет на меня, в то время как его приятель развязывал мешок и вынимал гроссбухи на пружинах, похожие на те, что я видел на столе у Скипа.

— Хорошо, — сказал я. — Выключите и включите свет три раза.

— Кому ты сигналишь?

— Береговой охране.

Они переглянулись, и тот, что стоял ближе к выключателю, сделал все, как я сказал. Флуоресцентная лампа вспыхивала и гасла, ее яркий свет резал глаза. Потом мы все трое застыли в напряжении и ждали, как нам показалось, очень долго. Я подумал, а видел ли Скип сигнал и не сдали ли у него в машине нервы, пока он сидел там один?

Потом я услышал, как он спускается по лестнице и подходит к двери. Я прокричал, что он может войти. Дверь открылась, и Скип вошел, неся в левой руке дипломат.

Сначала он посмотрел на меня, а потом заметил этих двоих с бородами, в париках и масках.

— Господи, — не удержался он.

— Один человек с каждой стороны будет производить обмен, — сказал я, — а второй — прикрывать. Таким образом, никто не сможет взять и книги и деньги одновременно.

Высокий, стоящий рядом с выключателем, заметил:

— Ты говоришь так, словно уже не раз проделывал подобные вещи.

— У меня было время обо всем подумать. Скип, я буду прикрывать тебя. Поднеси кейс сюда и поставь рядом со мной. Хорошо. Теперь ты и один из наших друзей установите в середине комнаты стол и расчистите место вокруг.

Двое шантажистов посмотрели друг на друга, и, как и следовало ожидать, высокий, отпихнув бельевую сумку напарнику, вышел вперед. Он спросил, что ему нужно делать, и я заставил его и Скипа передвигать мебель.

— Даже не знаю, что на это скажет профсоюз, — сказал он. Борода скрывала его рот, а маска прятала глаза, но я чувствовал, что он улыбается.

Следуя моим указаниям, он и Скип установили стол в центре комнаты, практически прямо под лампой. Стол был восемь футов в длину и четыре в ширину, он как бы отделял их сторону комнаты от нашей.

Я присел на одно колено и спрятался за стульями, стоящими один на другом. На другой стороне комнаты парень, державший оружие, сделал то же самое. Я позвал Скипа, чтобы тот взял деньги, и послал высокого парня в желтом парике за книгами. Каждый нес, двигаясь как можно медленнее, свою часть сделки на свой конец длинного стола. Скип первым положил дипломат и открыл замки. Парень в желтом парике вытащил книги из мешка, бережно положил их на стол и отступил, опуская руки.

Я сказал, чтобы они отошли на несколько шагов назад и поменялись местами. Скип открыл тяжелый гроссбух и удостоверился, что это именно те книги, о которых шла речь. Один из шантажистов открыл дипломат и вынул стопку перевязанных банкнот. Он их быстро просмотрел, положил обратно и взял другую.

— С книгами все в порядке, — объявил Скип. Он закрыл один из тяжелых томов, положил их обратно в бельевую сумку, поднял ее и начал двигаться ко мне.

— Стой, — сказал парень с оружием.

— Зачем?

— Стой и жди, пока он все не пересчитает.

— Я должен стоять здесь, пока он пересчитывает пятьдесят тысяч долларов? Ты шутишь?

— Пересчитай по-быстрому, — сказал тот, что был с пушкой, своему напарнику. — Смотри, чтоб там деньги были. А то придем домой, а в сумке — резаные газеты.

— Ну как же, резаные газеты! — воскликнул Скип. — Так я и вышел под ствол с кейсом, набитым «куклой». И не надо в меня целиться, ладно? Мне это действует на нервы.

Ответа не последовало. Скип остался стоять на месте, покачиваясь на пятках. Моя спина заныла, а колено, на котором я стоял, онемело. Казалось, что время остановилось, пока шантажист в желтом парике просматривал связки банкнот, чтобы убедиться, что там нет порезанной бумаги или однодолларовых бумажек. Он, наверное, делал это максимально быстро, но всем это показалось вечностью. Наконец он удовлетворился осмотром, захлопнул кейс и закрыл замки.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь вы двое...

— Подожди минуту, — перебил меня Скип. — Мы получили бельевой мешок, а они — дипломат, верно?

— Ну?

— Мне это кажется неравноценным. Этот кейс стоит около ста долларов, и ему не больше двух лет. А сколько стоит эта бельевая сумка? Пару баксов, верно?

— К чему ты клонишь, Дево?

— Вы могли бы кое-что добавить, — ответил он, в его голосе чувствовалось напряжение. — Вы могли бы сказать мне, кто это все организовал. — Они мрачно посмотрели на него. — Я вас не знаю. Я не знаю вас обоих. Вы обобрали меня — прекрасно; может, вашей сестренке нужна операция или что-нибудь в этом роде. Я имею в виду, что каждый должен зарабатывать себе на жизнь, да? — Ответа не последовало. — Но кто-то это все устроил; кто-то, кого я знаю; кто-то, кто знает меня. Скажите мне кто. Вот и все.

Последовала долгая пауза. Потом тот, который был в коричневом парике, отрезал:

— Забудь об этом.

Он произнес это без эмоций. Скип покорно опустил плечи.

— Мы попытаемся, — ответил он.

Потом Скип и парень в желтом парике стали отходить от стола, один с дипломатом, другой с бельевым мешком. Я крикнул Скипу, чтобы он шел к двери, и смотрел, как тот другой двинулся к завешенному дальнему выходу. Меня это не удивило. Скип открыл дверь и уже собирался выйти, когда парень в темном парике крикнул: «Стой!»

Его длинноствольный пистолет нацелился на Скипа, и на миг я подумал, что тот сейчас выстрелит. Держа пистолет обеими руками, я взял парня в парике на мушку. Но тут он отвел оружие, поднял его вверх и сказал:

— Мы выйдем первыми. Оставайтесь здесь десять минут. Поняли?

— Хорошо, — ответил я.

Он прицелился и дважды выстрелил в потолок. Флуоресцентная лампа над нашими головами взорвалась, и комната погрузилась во мрак. Выстрелы были довольно громкими, а взрыв лампы еще громче, но ни этот шум, ни темнота меня не испугали. Я видел, как он тенью метнулся к выходу, и все это время мой пистолет был нацелен на него, а палец лежал на спусковом крючке.

* * *

Мы не стали ждать десяти минут, как нам было сказано. Как можно быстрее мы постарались выскочить из этой комнаты; Скип тащил мешок с книгами, а я по-прежнему сжимал в руке пистолет. Прежде чем мы успели добежать до шевроле Скипа, Касабиан завел свою машину, рванул к нам и с резким визгом тормозов остановился рядом. Мы заскочили на заднее сиденье его машины, велев ему объехать квартал, но машина уже ехала, прежде чем мы закончили говорить.

Мы повернули налево и еще раз налево. На 17-й авеню мы увидели Бобби Русландера, державшегося за дерево одной рукой и пытавшегося выровнять дыхание. На другой стороне улицы Билли Киген сделал по направлению к нам несколько шагов, потом сложил руки лодочкой вокруг спички и прикурил.

— О Господи, я не в форме, — сказал Бобби. — Они выскочили из этого проезда, это ведь они были? При них был кейс с деньгами. Я был там, через четыре дома отсюда, когда увидел их, но не захотел сразу бежать за ними, понимаете? Мне показалось, что у одного было оружие.

— Ты не слышал выстрелов?

Он не слышал, да и остальные тоже. Это меня не удивило. У того парня был малокалиберный пистолет, и хотя шум в закрытом помещении показался довольно сильным, он не распространился далеко.

— Здесь они запрыгнули в машину, — сказал Бобби, показывая на место, где она была припаркована. — И рванули так быстро, что на асфальте даже остались следы резины. Я побежал, когда они садились, думал, может, мне удастся рассмотреть номер. Я преследовал их, но свет был слишком слабый...

Бобби пожал плечами.

— Ничего, — закончил он.

— Ты хотя бы попытался, — сказал Скип.

— Я совсем не в форме, — Бобби похлопал себя по животу. — Ноги не те, не та дыхалка, да и глаза уже не те. Я не смог бы стать настоящим судьей в баскетболе и бегать туда сюда по полю. Я бы умер.

— Ты бы мог свистнуть в свой свисток, — заметил Скип.

— Господи, если бы он был у меня с собой, то смог бы. Ты думаешь, они бы остановились и сдались?

— Я думаю, они скорее бы пальнули в тебя, — ответил я. — Не расстраивайся так из-за номера.

— Я хоть попытался, — продолжил Бобби и посмотрел на Билли. — Киген был здесь, он был ближе к ним, но даже не шевельнулся. Просто сидел под деревом, словно бык Фердинанд[29], нюхал цветочки.

— Нюхал собачье дерьмо, — сказал Киген. — Приходилось пользоваться тем, что под рукой.

— Своими бутылочками, Билли?

— Только для поддержки тонуса, — согласился Киген.

Я спросил Бобби, узнал ли он, что это за машина. Он поджал губы, надулся и покачал головой.

— Темный седан последней модели, — ответил он. — Они сейчас все похожи.

— Это правда, — сказал Касабиан, и Скип с ним согласился. Я уже собрался задать другой вопрос, когда Билли Киген объявил что машина была меркьюри «Маркиз», трех-четырехлетней давности, черного или темно-синего цвета.

Мы все замолчали и посмотрели на него. Его лицо оставалось неподвижным, когда он достал клочок бумаги из нагрудного кармана и раскрыл его.

— LJK-914 — прочитал он. — Это что-нибудь вам говорит?

Мы продолжали смотреть на него во все глаза.

— Это номер машины, нью-йоркский. Я заранее записал все модели и номера припаркованных рядом машин, чтобы не сдохнуть со скуки. Это оказалось проще, чем нестись за машиной, словно чертов кокер-спаниель, — закончил он.

— Чертов Билли Киген, — удивленно сказал Скип и крепко его обнял.

— Вы, джентльмены, слишком поспешно судите тех, кто немного выпивает, — ответил Киген.

Потом он вытащил миниатюрную бутылочку из своего кармана, открутил крышечку, запрокинул голову и выпил виски.

— Только для тонуса, — добавил он. — Только и всего.

Глава 17

Бобби никак не мог успокоиться. Казалось, что находчивость Билли его сильно уязвила.

— Почему ты ничего мне не сказал? — допытывался он. — Я бы тоже мог записывать номера, и мы бы вдвоем сделали гораздо больше за это время.

Киген пожал плечами.

— Я решил, что буду держать это при себе. И если бы они пробежали мимо всех этих машин и сели на автобус до Джером-авеню, то я бы не выглядел полнейшим придурком.

— Джером-авеню находится в Бронксе, — сказал кто-то.

Билли ответил, что он знает, где находится Джером-авеню, потому что там когда-то жил его дядя. Я спросил, были ли те двое так же обряжены, когда выскочили через проезд.

— Не знаю, — ответил Бобби. — А как они должны были выглядеть? На них были одеты небольшие маски. — Он сделал два кольца, соединив большой и указательный палец на обеих руках, и поднял их к глазам, имитируя маску.

— У них были бороды?

— Конечно, у них были бороды. Ты что думаешь, они остановились и побрились?

— Бороды были фальшивыми, — пояснил Скип.

— О!

— И они были в париках, да? Один темный, другой светлый?

— Кажется, да. Не знал, что это парики. Я... черт, здесь не очень-то много света, Артур. Фонари стоят там и там, но они выбежали и сразу рванули к своей машине. И уж точно не собирались останавливаться, давать пресс-конференцию и позировать фотографам.

— Нам лучше убраться отсюда, — сказал я.

— Почему? Мне нравится центр Бруклина, я сразу вспоминаю, как болтался в этих местах мальчишкой. Ты думаешь, может приехать полиция?

— Ну выстрелы-то все-таки были. Зачем вызывать подозрения?

— Разумно.

Мы дошли до машины Касабиана, сели в нее и поехали обратно. Когда мы остановились на красный свет, я стал объяснять Джону, как доехать до Манхэттена. Теперь у нас на руках были книги, мы заплатили выкуп и остались живы. Кроме того, у нас появилась возможность отпраздновать изобретательность подвыпившего Кигена. Все это улучшило наше настроение, и я был настроен объяснить Касабиану дорогу довольно четко и понятно, а он, со своей стороны, был настроен все понять и запомнить.

Около церкви мы увидели толпу народа, люди стояли чуть ли не в нижнем белье, было много подростков — все чего-то ждали. Где-то вдали я услышал переливающуюся сирену полицейской машины.

Я хотел, чтобы Касабиан развез нас всех по домам, а машину Скипа мы бы забрали только завтра. Но она была припаркована рядом с водоразборным краном, а значит, бросалась в глаза. Касабиан остановился, он, кажется, не понял связи между толпой и сиреной, и мы со Скипом выбрались из машины. Какой-то мужчина на другой стороне улицы, этакий лысеющий тип с пивным животом, принялся внимательно изучать нас.

Я обратился к нему, спрашивая, что произошло. Он спросил, не из полицейского ли я участка. Я помотал головой.

— Кто-то залез в церковь, — ответил он. — Наверное, подростки. Мы перекрыли выходы, сейчас подъедут копы.

— Подростки, — вымученно повторил я, и он засмеялся.

* * *

— Кажется, сейчас я нервничал гораздо больше, чем тогда, когда был в подвале церкви, — сказал Скип когда мы отъехали на несколько кварталов. — Я стою с бельевым мешком, перекинутым через плечо, словно только что грабанул чего-то, а у тебя за поясом торчит пушка сорок пятого калибра. Думаю, вот нам будет весело, если они заметят оружие.

— А я про него и забыл.

— К тому же в нашей машине полно пьяных. Еще один момент в нашу пользу.

— Пьяным был только Киген.

— И самым умным тоже. Так все просчитать, верно? Кстати, о выпивке...

Я достал скотч из бардачка и открутил крышечку для Скипа. Он сделал большой глоток и отдал бутылочку мне. Мы передавали ее друг другу, пока она не опустела. Со словами: «Чертов Бруклин» Скип выбросил ее в окно. Я был бы еще счастливее, если бы Скип не пил, — теперь от нас несло спиртным, у нас на руках было незарегистрированное оружие и никакого вразумительного объяснения нашего здесь присутствия, в общем, ничего хорошего. Но я оставил эти мысли при себе.

— Они вели себя весьма профессионально, — сказал Скип. — Их маскировка да и все остальное. Почему он разбил лампочку?

— Чтобы задержать нас.

— На какой-то миг я подумал, что он в меня выстрелит. Мэтт!

— Что?

— Почему ты не выстрелил в него?

— Когда он целился в тебя? Мог бы, если бы только почувствовал, что он собирается в тебя выстрелить. Я держал его на мушке. Но если бы я выстрелил в него, то он бы выстрелил в тебя.

— Я имею в виду, после того, как он вырубил свет. Ты ведь по-прежнему держал его на мушке. Ты целился в него, когда он убегал через дверь.

Я задумался.

— Ты решил заплатить выкуп, чтобы книги не попали в налоговую службу. Как ты думаешь, что было бы, если бы тебя стали преследовать за стрельбу в церкви Бенсонхерста?

— Господи, об этом я не подумал.

— В любом случае, денег бы это не вернуло. Деньги в это время были уже на улице в руках второго парня.

— Я знаю. Я просто не думал обо всем этом. Дело в том, что я бы мог выстрелить в него. Не потому, что это правильно, а просто под влиянием ситуации.

— Никогда не знаешь, что можешь сделать под влиянием ситуации, — ответил я.

Когда мы опять остановились на красный сигнал светофора, я достал свою записную книжку и стал делать наброски. Скип спросил меня, что я рисую.

— Уши, — ответил я.

— Зачем?

— Об этом нам рассказывал преподаватель, когда я еще учился в полицейской академии. Уши у разных людей очень различаются, а их-то как раз крайне редко маскируют или изменяют пластической операцией. У тех двоих было не так уж много настоящего. Я хочу сделать наброски прежде, чем забуду.

— Ты помнишь, какие у них были уши?

— Ну, я специально пытался запомнить.

— О, тогда другое дело. — Скип вытащил сигарету из пачки. — Я не мог бы поклясться, что у них вообще были уши. Разве парики их не закрывали? Думаю, что нет, ведь тогда бы тебе было нечего рисовать. Но ты ведь не сможешь пропустить эти рисунки через какую-нибудь картотеку, верно? Как отпечатки пальцев?

— Я только хочу, чтобы у меня была возможность их опознать, — ответил я. — Думаю, я смог бы узнать их голоса, если сегодня ночью они говорили, не изменяя их. Думаю, так оно и было. Что касается их роста, то один был где-то пять футов и девять дюймов, ну, может, десять, а другой немного ниже, или так казалось, потому что он стоял дальше. — Я кивнул головой на свою записную книжку. — Я не помню, кому из них какие уши принадлежат. Но должен зарисовать все прямо сейчас, такие вещи быстро забываются.

— Думаешь, это важно, Мэтт?

— То, как выглядят их уши? Возможно, нет, — согласился я. — По крайней мере девяносто процентов того, что делаешь в ходе следствия, ни к чему не приводит.

Даже девяносто пять процентов: разговоры с разными людьми, различные факты, которым ищешь подтверждение. Но если проделаешь достаточно большую работу, то что-нибудь обязательно сработает.

— Ты скучаешь по этому?

— По работе полицейского? Не часто.

— Иногда понимаешь, как можно скучать по такой работе, — сказал Скип. — Но дело не только в ушах. Непонятно, стоит ли вообще рыпаться? Они нас нагрели и смотали удочки. Думаешь, номерной знак что-нибудь даст?

— Нет. Я думаю, они достаточно сообразительны, чтобы воспользоваться краденой машиной.

— Я об этом тоже подумал. Мне не хотелось этого говорить, потому что жаль было нашего хорошего настроения на обратной дороге и жаль было портить Билли его триумф. Но они все это так проделали: замаскировались, погоняли нас по району, прежде чем послать в нужное место... не думаю, что они облажались с машинным номером.

— Иногда такое случается.

— Бывает. Нам бы повезло, если бы они украли эту машину.

— Почему ты так считаешь?

— Их могут за это арестовать, какой-нибудь внимательный постовой, который просматривал список угонов. Он ведь так называется?

— Да. Но прежде чем машина туда попадает, проходит какое-то время.

— А может, они все заранее спланировали. Украли машину за неделю, загнали ее куда-нибудь и сменили номера. В чем еще их могут обвинить? В осквернении церкви?

— О господи! — воскликнул я.

— Что такое?

— Эта церковь!

— А что с ней?

— Останови машину, Скип.

— Хм?

— Останови машину на минуту, хорошо?

— Ты серьезно? — он посмотрел на меня. — Вижу, что серьезно?

Скип подъехал к обочине.

Я закрыл глаза и пытался припомнить все в деталях.

— Церковь, — начал я. — Какая это была церковь, ты заметил?

— Они для меня все одинаковые. Она была, ну, я не знаю, кирпичная, каменная. Какая, к черту, разница?

— Я имею в виду, она была протестантской или католической?

— Откуда я могу знать, какая она?

— У них при входе доска с объявлениями. Там было написано белыми буквами на черном фоне, когда начинается служба и о чем будет проповедь.

— Там всегда об одном и том же. Как не делать того, что хочется делать.

Закрывая глаза, я вызвал в памяти эту доску, но не мог вспомнить, что написано.

— Ты не заметил?

— У меня голова была занята другим, Мэтт. Но какое это имеет значение, черт побери?

— Она была католической?

— Я не знаю. Ты имеешь что-то за или против католиков? Монахини били тебя линейкой, когда ты был ребенком? "Грязные мысли — бум! получи за это, маленький ублюдок". Ты когда придешь в себя, Мэтт? — Мои глаза были закрыты, я пытался вспомнить, поэтому ничего не ответил. — Потому что здесь на другой стороне улицы есть винный магазин, и, хотя мне очень не хотелось бы тратить деньги в Бруклине, я собираюсь туда пойти. Ладно?

— Конечно.

— Можешь представить, что это церковное вино, — сказал Скип.

* * *

Он вернулся с бутылкой «Тичерс» в коричневом бумажном пакете. Не вынимая ее из пакета, он сломал печать и скрутил крышку. Потом он отпил и передал бутылку мне. Я подержал ее в руках какое-то время, потом тоже сделал глоток.

— Мы можем ехать, — сказал я.

— Куда?

— Домой. Назад в Манхэттен.

— Значит, нам не нужно возвращаться и совершить, типа, пожертвование?

— Эта церковь была лютеранской.

— И это значит, что мы можем возвращаться в Манхэттен?

— Верно.

Он завел двигатель, и мы отъехали от обочины. Скип протянул руку, и я дал ему бутылку. Он отпил и вернул ее мне.

— Не хочу показаться любопытным, детектив Скаддер, — начал он, — но...

— Но к чему были все эти вопросы?

— Да.

— Может, это и глупо, — сказал я. — Но это касается того, что рассказал мне Тиллари несколько дней назад. Я даже не знаю, правда ли это, но речь шла о какой-то церкви в Бенсонхерсте.

— О католической.

— Да, — согласился я и рассказал ему историю Томми про двух парней, ограбивших церковь мамы мафиозного дона, и про то, что с ними потом сделали.

— На самом деле? — спросил Скип. — Это случилось на самом деле?

— Не знаю. Томми тоже не знает. Ходят слухи.

— Подвесили на крюки и содрали заживо кожу...

— Наверное, любимый приемчик этого дона Тутто. Его называют Доном мясников. Думаю, у него большие вложения в торговлю мясом.

— Господи! Если это была его церковь...

— Церковь его мамы.

— Все равно. Ты собираешься держаться за эту бутылку, пока стекло не начнет плавиться?

— Извини.

— Если это была его церковь или церковь его мамы...

— Тогда я не хотел бы, чтобы он узнал, что мы были там, когда прозвучали выстрелы. Это не то же самое, что кража церковной утвари, но он может принять это на свой счет. Кто знает, как он может среагировать?

— Господи Иисусе.

— Но это точно была протестантская церковь, а его мать ходит в католическую. Даже если она была католической, здесь в Бенсонхерсте четыре или пять католических церквей. Может, даже больше, я не знаю.

— Когда-нибудь мы их сосчитаем. — Он сделал затяжку, закашлялся и выбросил сигарету в окно. — Почему кто-то вообще проделывает подобные вещи?

— Ты говоришь о...

— Подвесить двух ребят и освежевать их — вот о чем я. Почему кто-то проделывает подобные вещи? Двое ребят, все, что они сделали, это украли какую-то дребедень из церкви.

— Не знаю, — ответил я. — Но думаю, что знаю, почему Тутто сделал это.

— Почему?

— Он хотел преподать им урок.

Скип задумался.

— Что ж, держу пари, что это сработало. Эти маленькие ублюдки никогда больше не залезут в церковь.

Глава 18

К тому времени, когда мы доехали до дома, бутылка «Тичерс» была пуста. Я выпил немного. Скип довольно часто прикладывался к ней и наконец бросил ее пустую на заднее сидение. Видать, швырять их из окна ему было не слабо только на другой стороне реки.

После нашего разговора о Доне мясников мы говорили мало. Спиртное начало ударять Скипу в голову, сказываясь на его манере езды. Пару раз он проехал на красный, резче заходил в повороты, но мы никого не сбили. Да и ни один постовой нас не остановил. В том году в Нью-Йорке надо было сбить монахиню, чтобы тебя привлекли к суду за нарушение правил дорожного движения.

Когда мы остановились у «Мисс Китти», Скип наклонился вперед и оперся локтями о руль.

— Бар еще открыт, — сказал он. — Я нанял на эту ночь одного парня, и он, возможно, обдерет нас так же, как и те ребята из Бенсонхерста. Пошли вместе, я хочу спрятать книги.

Когда мы оказались в его офисе, я решил, что он спрячет книги в сейф. Бросив на меня взгляд, Скип набрал на сейфе комбинацию цифр.

— Только на эту ночь, — сказал он. — Завтра все это дерьмо пойдет в мусоросжигательную печь. Больше не будет черной бухгалтерии. Теперь мы будем держать двери широко открытыми.

Он положил книги в сейф и начал закрывать дверь. Я положил руку ему на плечо, чтобы остановить.

— Может, это тоже стоит туда убрать? — сказал я, протягивая ему пистолет.

— Забудь, — ответил он. — Ему не место в сейфе. Что ты скажешь вооруженному грабителю? «Пожалуйста, подождите минутку, я достану пистолет из сейфа и вышибу вам мозги»?

Он забрал у меня пистолет и огляделся вокруг, думая, как его пронести, не вызывая подозрений. На столе лежал белый бумажный пакет, испачканный кофе и сэндвичами, которые в нем были. Скип положил пистолет в него.

— Так-то, — сказал он, потом закрыл сейф, скрутил код и подергал ручку, чтобы убедиться, что дверь закрыта. — Отлично. Теперь давай я куплю тебе выпить.

Мы вышли в зал, и он скользнул за барную стойку, налив две порции того же скотча, что мы пили в машине.

— Может, ты хочешь бурбон? — спросил Скип. — Я не подумал, как, впрочем, и тогда, когда покупал бутылку.

— Скотч в самый раз.

— Ты уверен?

Он отошел и сунул пистолет куда-то вниз. Бармен, которого он нанял на эту ночь, подошел к нему, чтобы переговорить. Потом Скип вернулся и допил свою порцию. Он сказал, что хочет отвезти свою машину на платную парковку, пока ее кто-нибудь не отбуксировал. Но он вернется через несколько минут. Скип предложил мне составить ему компанию.

— Ты иди один, — ответил я. — Я пойду домой.

— Собираешься пораньше лечь спать?

— Не самая плохая мысль.

— Нет. Что ж, если ты уйдешь до моего возвращения, увидимся завтра.

* * *

Я пошел не прямо домой, а по дороге заскочил в несколько баров. Но не в «Армстронг». Мне не хотелось ни с кем болтать. Да и пить особо не хотелось. Я не был уверен, чего мне на самом деле хочется.

Выходя из «Поллиз Кейдж», я увидел машину, похожую на бьюик Томми, едущую на запад по 57-й. Того, кто сидел за рулем, я как следует не разглядел. Пройдя немного вперед, я увидел, что эта машина припарковалась в середине следующего квартала. К тому времени, когда водитель выбрался наружу и захлопнул дверцу, я был достаточно близко, чтобы увидеть, что это Томми. Он был в куртке, при галстуке и нес два пакета. Один, веерообразный, напоминал букет цветов.

Я наблюдал, как он входит в дом Кэролин.

По какой-то причине я остался стоять на боковой улочке напротив ее дома. Потом я посмотрел на ее окно, или на то, которое считал таковым. Там горел свет. Я стоял довольно долго, пока его не выключили.

Тогда я пошел к таксофону и набрал 411. Оператор справочной службы ответил мне, что по этому адресу действительно проживает Кэролин Читэм, но ее телефон у них не значится. Я позвонил еще раз и, говоря с другим оператором, использовал приемы, которые применяют полицейские, чтобы получить неопубликованный телефонный номер. Мне его дали, и я записал его в книжку на ту же страницу, где были мои безумные наброски ушей. Сейчас эти уши показались мне совсем обычными. Они могли подойти целой куче народа.

Я сунул десятицентовую монетку в прорезь таксофона и набрал номер. После пятого или шестого гудка Кэролин взяла трубку и сказала: «Алло». Я не знал, что еще ожидал услышать. Я молчал, она сказала: «Алло» во второй раз, а потом положила трубку.

Я почувствовал напряжение в плечах. Мне захотелось пойти в какие-нибудь трущобы и подраться. Меня тянуло кого-нибудь побить.

Почему я разозлился? Я хотел подняться наверх, оттащить от нее Томми и дать ему в рожу, но что такого он сделал, черт побери? Несколько дней назад я злился на него за то, что он пренебрегает ею. Теперь же я впал в ярость из-за того, что он уделяет ей внимание.

Я ревную? Но почему? Мне она не особо-то и нравилась. Сошел с ума.

Я прошелся и снова посмотрел на ее окна. Свет был по-прежнему выключен. Скорая помощь из больницы Рузвельта неслась вниз по 9-й авеню с включенной сиреной. Из машины, стоящей на светофоре, несся рок. Потом машина уехала, а звук сирены стих вдали. Мне показалось, что на какой-то миг город погрузился в мертвую тишину. Но потом тишина исчезла, вернулись все шумы города, которые не стихают ни днем ни ночью.

А в моей голове всплыла песня, которую ставил мне Киген. Не вся целиком. Я не смог бы воспроизвести мотив, но помнил отдельные фразы. Что-то о ночи поэзии, когда не страшен мрак. Что ж, можно сказать и так. И знаешь, что останешься один, когда закроется священный наш кабак.

По дороге домой я купил пива.

Глава 19

Шестой полицейский участок располагался на Западной 10-й улице в Виллидж, между Бликер и Хадсон. Несколько лет назад, когда я еще работал у них, участок занимал вычурное здание чуть западнее Чарлз-стрит. С тех пор то здание переделали под кооперативные квартиры и прозвали «Жандарм».

Новое помещение было по-современному уродливым — такое никто не захочет переделывать в жилые апартаменты. Зашел я сюда во вторник незадолго до полудня и, пройдя мимо дежурного, направился прямиком в офис Эдди Коэлера. Мне не нужно было спрашивать, где это, я и так знал.

Он оторвался от рапорта, который читал, и посмотрел на меня.

— С этой дверью надо что-то делать, — сказал он. — Любой может запросто пройти через нее.

— Ты неплохо выглядишь, Эдди.

— Ну, понимаешь, я веду честную жизнь. Садись, Мэтт.

Я присел, и мы немного поговорили о старых временах, я и Эдди. Когда тема была исчерпана, он спросил:

— Ты просто оказался неподалеку, верно?

— Я просто подумал о тебе и вспомнил, что тебе может понадобиться новая шляпа.

— В такую-то погоду?

— Может, панама. Симпатичная соломенная панамка, чтобы спрятаться от солнца.

— Скорее мне понадобится тропический шлем. Но тогда соседские девчонки начнут отпускать на мой счет грязные шуточки, — сказал Эдди.

Я вытащил свою записную книжку.

— Номер одной машины, — обратился я к нему. — Ты сможешь его для меня проверить?

— Ты хочешь, чтобы я позвонил в управление автомобильного транспорта?

— Но для начала стоит проверить список краденых машин.

— Что случилось: дорожное происшествие, а виновник скрылся? Твой клиент хочет знать, кто сбил его, чтобы взять наличные вместо судебного разбирательства?

— У тебя богатое воображение.

— У тебя есть номер машины, и мне следует сначала проверить список угнанных машин? Черт! Какой номер?

Я продиктовал ему номер, он быстро нацарапал его на бумажке и отодвинулся от стола.

— Буду через минуту, — сказал он.

Пока он отсутствовал, я рассматривал свои наброски ушей грабителей. Они на самом деле отличались. Только нужно быть весьма натренированным, чтобы заметить это.

Эдди отсутствовал недолго. Вернувшись, он плюхнулся в свое кресло на колесиках.

— В списке нет, — ответил он.

— Можешь проверить в автомобильном управлении?

— Могу, но нет необходимости. Машины попадают в списки не сразу. Я позвонил, машина украдена, но еще не внесена в список угонов. По поводу нее звонили прошлой ночью, она была украдена поздно днем или рано вечером.

— Я так и думал.

— Меркьюри 73-го года, верно? Темно-синий седан?

— Точно.

— Тогда что тебе нужно?

— Где она была украдена?

— Где-то в Бруклине. Оушен-Парквэй, довольно далеко.

— Разумно.

— Неужели? — поинтересовался он. — Почему?

Я покачал головой.

— Неважно, — ответил я. — Я подумал, что машина может иметь какое-то значение, но если она украдена, то эта ниточка ни к чему не ведет.

Я достал свой бумажник и вытащил двадцать пять долларов — стандартная сумма на шляпу, говоря полицейским языком. Потом я положил эти деньги ему на стол. Он накрыл их своей ладонью, но не убрал.

— Теперь у меня есть вопрос, — сказал Эдди.

— О?

— Зачем?

— Это частное расследование, — ответил я. — Я работаю на одного человека и не могу...

Он покачал головой.

— Зачем тратить двадцать пять долларов на то, что ты можешь сделать сам и бесплатно? Господи, Мэтт, сколько лет ты носил жетон полицейского, если не можешь вспомнить, как получить информацию в автомобильном управлении? Ты звонишь, называешь себя, ты ведь знаешь, что нужно делать, верно?

— Я подумал, что это рискованно.

— Если ты сначала хочешь проверить список угонов, то звонишь в управление. Говоришь, что ты полицейский, ведущий расследование, говоришь, что засек машину, которая может оказаться краденой. И они все для тебя проверяют. Это избавляет тебя от необходимости тащиться сюда и, кроме всего, экономит тебе двадцать пять долларов.

— Но тогда мне придется прикидываться офицером полиции, — заметил я.

— Что ты говоришь? — он потыкал пальцем в деньги. — А это — дача взятки полицейскому при исполнении, если быть юридически точным. И заметь, оба эти действия противоправны.

Этот разговор стал меня беспокоить. Ведь я изображал из себя офицера меньше двенадцати часов назад, когда узнавал в справочной неуказанный телефон Кэролин Читэм.

— Может, я соскучился по тебе, Эдди. Как тебе эта версия?

— Все может быть. А может, твои мозги заржавели?

— Тоже вероятно.

— Может, тебе стоит бросить пить и вернуться в общество нормальных людей. Это вероятно?

Я встал.

— Всегда рад поболтать с тобой, Эдди.

У него было еще что сказать, но я не собирался оставаться и выслушивать все это.

Здесь неподалеку стояла церковь Святой Вероники — огромное здание из красного кирпича, высящееся на Кристофер-стрит рядом с рекой. На ее ступеньках устроился какой-то бездомный, сжимавший в руках пустую бутылку «Найт Трэйн». Мне пришло в голову, что Эдди мог позвонить и распорядиться, чтобы он расположился здесь как наглядный пример того, что может случиться со мной. И я не знал, смеяться мне или плакать.

Поднявшись по ступенькам, я вошел внутрь. Церковь напоминала огромный грот и была пуста. Сев, я закрыл глаза и стал думать о двух моих клиентах: Томми и Скипе — и о той безрезультатной работе, что я проделал для них обоих. Томми, на самом деле, моя помощь была не нужна, он ее и не получил. Что касается Скипа, то я помог обменять деньги на книги, но допустил ошибки. Конечно, именно я должен был сказать Бобби и Билли, чтобы они переписали номера всех стоящих рядом машин. Я не должен был оставлять это на сообразительность Билли.

Я был почти рад, что машина оказалась краденой. Ведь теперь эта ниточка Кигена ни к чему не приведет и мой промах не будет столь очевиден.

Глупо. Я же отправил их на то место, верно? Они бы не увидели машину, не записали бы номера, если бы остались сидеть в машине Касабиана на другой стороне квартала.

Я подошел, кинул доллар в щель для сборов и зажег свечку. В нескольких ярдах слева от меня на коленях стояла женщина. Когда она поднялась, я увидел, что это транссексуал. Она была на пару дюймов выше меня. Ее лицо представляло собой некоторую смесь латиноамериканских и азиатских черт, предплечья и плечи были мускулистыми, а грудь размером с мускусную дыню оттягивала купальник в горошек.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

— Ты пришел, чтобы зажечь свечку в честь святой Вероники? Ты знаешь что-нибудь о ней?

— Нет.

— И я тоже. Но я предпочитаю думать о ней, — она поправила выбившуюся на лоб прядь волос, — как о святой Веронике Лэйк[30].

* * *

Поезд "Н" останавливался в нескольких кварталах от церкви на пересечении Овингтон и 18-й авеню. Какая-то рассеянная женщина в забрызганных краской джинсах и армейской рубашке показала мне, где находится кабинет пастора. Там был только полный молодой человек с открытым веснушчатым лицом. Он сидел, перекинув ногу через подлокотник кресла, и бренчал на гитаре.

Я спросил его, где могу найти пастора.

— Это я, — ответил он, выпрямляясь. — Чем могу вам помочь?

Я сказал, что знаю о том, что в подвале их церкви прошлой ночью имел место мелкий акт вандализма. Он мне улыбнулся.

— Так вот что это было? Кто-то выстрелил в нашу лампу, вот и весь ущерб. Вы хотели бы осмотреть место, где все произошло?

На этот раз мы не воспользовались теми ступенями, по которым я спускался прошлой ночью. Спустившись вниз внутри церкви и пройдя по холлу, мы попали в подвал через ту же арку, которой воспользовались для отхода наши бородатые друзья в париках. С того момента помещение было приведено в порядок: стулья составлены в одном месте, а столы сложены. Через окна проникал дневной свет.

— А вот и лампа, — сказал пастор, показывая. — Здесь на полу валялось стекло, но его вымели. Думаю, вы видели рапорт полиции.

Я ничего не ответил, а только огляделся вокруг.

— Вы ведь полицейский, да?

Он не выспрашивал, а только хотел, чтобы с ним согласились. Но что-то меня остановило. Может быть, мой разговор с Эдди Коэлером.

— Нет, — ответил я. — Не полицейский.

— О? Тогда ваш интерес...

— Я был здесь прошлой ночью.

Он смотрел на меня, ожидая, что я скажу дальше. Этот пастор был очень терпеливым молодым человеком, на мой взгляд. Чувствовалось, что он хочет услышать от тебя то, что тебе необходимо сказать, и в тот момент, когда ты готов это сделать. Я считаю, что это качество не помешало бы любому министру.

— Раньше я работал полицейским, — продолжил я. — Сейчас я — частный детектив.

Хоть юридически это звучало и не совсем правильно, но достаточно близко к истине.

— Я был здесь прошлой ночью по поручению моего клиента, пытался обменять деньги на определенный товар, что был похищен у него с целью выкупа.

— Понимаю.

— Мои оппоненты, преступники, укравшие вещь у моего клиента, выбрали это место для проведения обмена. Они же и стреляли.

— Понимаю, — повторил пастор. — Кто-нибудь был... ранен? Полиция искала следы крови.

— Раненых не было. Они сделали всего два выстрела, и оба в лампу на потолке.

Он выдохнул.

— Это настоящее облегчение. Что ж, мистер...

— Скаддер. Мэтью Скаддер.

— А меня зовут Нельсон Ферманн. Кажется, мы забыли друг другу представиться раньше. — Он вытер рукой свой веснушчатый лоб. — Думаю, полиция ничего об этом не знает.

— Не знает.

— И вы предпочли бы, чтобы так оно и оставалось.

— Мне было бы гораздо проще, если бы они ничего не узнали.

Он подумал и кивнул головой.

— Сомневаюсь, что мне представится возможность с ними пообщаться, — сказал он. — Не думаю, что они придут сюда снова, верно? Это не такое уж серьезное происшествие.

— У кого-то может возникнуть желание довести расследование до конца. Но не удивляйтесь, если ничего больше об этом не услышите.

— Они заполнят рапорт, на этом все и закончится. — Пастор снова вздохнул. — Что ж, мистер Скаддер, у вас должны быть веские причины, чтобы рискнуть, ведь я мог бы упомянуть про ваш визит полицейским. Что вы надеетесь найти?

— Мне хотелось бы узнать, кто они такие.

— Злодеи? — Он рассмеялся. — Я не знаю, как их еще назвать. Если бы я был полицейским, то, наверное, назвал бы их правонарушителями.

— Вы можете назвать их грешниками.

— О, но мы все грешники, верно? — Он улыбнулся мне. — Вы не знаете, кто они?

— Нет. К тому же они были загримированы: парики и фальшивые бороды, поэтому я даже не знаю, как они выглядят.

— Не вижу, чем могу вам помочь. Вы ведь не думаете, что они как-то связаны с церковью, да?

— Я практически уверен, что нет. Но они выбрали именно это место, преподобный Ферманн, и...

— Зовите меня Нельсон.

— ...и можно предположить, что они знали эту церковь, и эту комнату в особенности. Полицейские обнаружили какие-нибудь следы взлома?

— По-моему, нет.

— Вы не против, если я взгляну на дверь?

Я внимательно изучил замок на двери, которая вела на улицу. Если он и был взломан, то я этого не заметил. Я спросил его про вторую дверь, мы подошли и проверили ее: там тоже не было никаких царапин, подтверждающих взлом.

— Полиция сказала, что скорее всего дверь оставили открытой, — сказал пастор.

— Это было бы логично, если бы мы имели дело с вандализмом или нанесением умышленного ущерба. Бывает, что парочка ребят находят незапертую дверь, заходят внутрь и устраивают там беспорядок. Но в данном случае все было спланировано и подготовлено. Не думаю, что наши грешники просто рассчитывали на то, что дверь оставят открытой. Или у вас она всегда запирается кое-как?

Он покачал головой.

— Нет, мы всегда закрываем дверь на ключ. Нам приходится это делать, даже несмотря на то что вокруг живут приличные люди. Когда прошлой ночью приехала полиция, были открыты обе двери: эта и та, что в глубине. Естественно, мы не могли оставить открытыми обе двери.

— Если одна была открыта, то вторую можно открыть изнутри без ключа.

— О, конечно. Но все же...

— У вас, наверное, много ходящих по рукам ключей, преподобный. Я уверен, что многие общества и клубы пользуются этим помещением.

— Абсолютно верно, — ответил он. — Мы считаем своей обязанностью делать доступными те помещения, которые не используются нами для собственных нужд. К тому же та рента, что мы за них получаем, является существенной частью нашего дохода.

— Значит, подвал вечерами часто использовался.

— О, несомненно. Давайте посмотрим, общество анонимных алкоголиков собирается в этой комнате вечером по средам, другая их группа пользуется этим помещением по вторникам. Кстати, они придут сюда сегодня вечером. По пятницам... кто же собирается здесь по пятницам? Этой комнатой пользуются все; кто только может, в течение тех лет, что я здесь. У нас была маленькая театральная труппа, которая здесь репетировала, здесь проходили ежемесячные сборы бойскаутов-волчат[31], еще здесь... в общем, полно разных обществ и групп с доступом к этому помещению.

— Но никто не собирается вечером в понедельник.

— Никто. Раньше, месяца три назад, собирался женский клуб по пробуждению политического сознания, но, похоже, они решили встречаться в другом месте. — Пастор склонил голову набок. — Вы считаете, что эти...

грешники знали, что помещение будет пустовать прошлой ночью.

— Да, я так думаю.

— Но они просто могли позвонить и спросить. Любой может позвонить нам и все узнать под предлогом того, что интересуется помещением, а заодно и проверить, когда оно свободно.

— Вам звонили с подобными вопросами?

— О, нам звонят постоянно, — ответил он. — Поэтому никаких особенных звонков никто не запоминает.

* * *

— Почему ты здесь снуешь все время? — спросила женщина. — Расспрашиваешь всех про Микки-Мауса.

— Про кого?

Она рассмеялась.

— Про Мигелито Круза. Мигелито означает маленький Майкл, знаешь? Ну, это как Микки. Люди называли его Микки-Маус, по-крайней мере я его так называла.

Мы находились на 4-й авеню, в пуэрто-риканском баре, расположившимся между магазинчиком, продающим растения, и еще одним, выдающим напрокат одежду для торжественных случаев и деловых встреч. После моего визита в лютеранскую церковь в Бенсонхерст я сел на поезд "Н", чтобы вернуться в Манхэттен, но вместо этого неожиданно обнаружил, что еду по 53-й улице к Сансет-парку, там я с поезда и сошел. В этот день мне было нечего больше делать — по делу Скипа не было никаких соображений, поэтому я решил посвятить какое-то время Томми Тиллари и отработать его деньги.

Кроме того, уже подошло время обеда, и тарелка черной фасоли и риса меня очень воодушевили. На вкус они оказались столь же хороши, как и на слух. Я запил все это бутылочкой холодного пива, потом заказал на десерт открытый пирог с ягодной начинкой и пару чашечек эспрессо. Итальянцы подали бы крошечный наперсток кофе, но пуэрториканцы наливали большую чашку.

Потом я отправился шататься по барам, потихоньку потягивая пиво, тут-то я и встретил эту женщину, которая хотела знать, почему я интересуюсь Микки-Маусом. Ей было около тридцати пяти, темноглазая и темноволосая. В ее лице была определенная твердость, которая сочеталась с жесткостью в голосе. Этот голос, охрипший от сигарет, выпивки и острых блюд, мог бы с успехом резать стекло.

Ее глаза были огромными и ласковыми, а в теле чувствовалась некоторая мягкость, подчеркнутая выражением глаз. Одета она была очень ярко. Волосы стягивал ярко-розовый шарф, блузка была цвета электрик, а обтягивающие бедра брюки имели канареечно-желтый оттенок, даже туфли на высоких каблуках были ярко-оранжевыми. Не застегнутая на верхние пуговицы блузка открывала выпуклости ее полной груди. Ее кожа была медного цвета, но с румянцем, словно светилась изнутри.

— Ты знаешь Микки-Мауса? — спросил я.

— Конечно я его знаю. Я все время смотрю мультики с ним. Это очень забавная мышка.

— Я имею в виду Мигелито Круза. Этого Микки-Мауса ты знаешь?

— Ты полицейский?

— Нет.

— Но ты на него похож. Ты двигаешься, как коп, задаешь вопросы, как коп.

— Я им когда-то был.

— Они выгнали тебя за воровство? — Она засмеялась, показывая свои хорошие зубы. — Брал взятки?

Я покачал головой.

— Стрелял в детей.

Она засмеялась еще громче.

— Это неправда, — сказала она. — За это тебя бы не выгнали. Они бы тебя повысили, сделали бы начальником.

В ее речи чувствовался акцент уроженки острова. Она явно родилась в Бруклине. Я опять спросил ее, знает ли она Круза.

— А зачем?

— Забудь.

— Да?

— Забудь, — сказал я, отвернулся и взял свое пиво. Я не думал, что она это так оставит, и наблюдал за ней краешком глаза. Она пила что-то колоритное через соломинку и, насколько я видел, уже допивала.

— Эй, — окликнула она меня. — Купишь мне выпить?

Я посмотрел на нее. Ее темные глаза даже не моргнули. Я кивнул бармену, угрюмому толстому мужчине, который смотрел на мир взглядом, выражающим вселенское осуждение. Он повторил ей тот же самый коктейль. Для этого ему понадобились почти все бутылки из бара. Потом он поставил перед ней ее бокал и посмотрел на меня; я поднял свой вверх, показывая, что у меня еще достаточно выпивки.

— Я знаю его довольно хорошо, — ответила она.

— Да? Он когда-нибудь улыбается?

— Я имею в виду не бармена, я говорю о Микки-Маусе.

— А-а.

— Что ты хочешь сказать этим своим «а-а»? Он просто ребенок. Когда он вырастет, то сможет прийти ко мне. Если он вырастет.

— Расскажи мне о нем.

— Что рассказать? — Она сделала глоток. — Он нажил себе проблемы, когда стал доказывать всем, как он крут и умен. Но он не так крут и совсем не умен.

Ее голос смягчился.

— Он довольно красив. Всегда хорошо одет, всегда аккуратно причесан, всегда свежевыбрит. — Она дотронулась рукой до моей щеки. — Гладкий, понимаешь? К тому же он маленький и хорошенький. Возникает желание взять его, обнять, укутать и отвести домой.

— Но ты этого никогда не делала?

Она снова рассмеялась.

— Эй, парень, у меня достаточно своих проблем.

— Ты считаешь, из-за него могли быть проблемы?

— Если бы я только привела его к себе домой, — ответила она, — он сразу начал бы прикидывать: «Как заставить эту сучку выходить на панель и зарабатывать для меня деньги».

— Так он сутенер? Никогда не слышал об этом.

— Но не тот сутенер, который носит малиновую шляпу и ездит на «Эльдорадо». — Она засмеялась. — Наш Микки-Маус хотел бы таким стать. Как-то он случайно наткнулся на одну новенькую девчонку, только что приехавшую из Сантурса[32], точнее, из деревни рядом с Сантурсом, понимаешь? Еще совсем зеленая и далеко не сеньорита Эйнштейн. И он окрутил ее: она должна была работать на него в своей квартире, приводить в день одного-двух парней, которых он находил для нее.

— Эй, Джо, не хочи-ишь трахнуть маю систру?

— Пуэрто-риканский акцент у тебя не особо получается. Но суть ухватил верно. Она проработала на него две недели, понимаешь, потом ей это все надоело, она села на самолет и вернулась домой. Вот тебе история о Микки-сутенере.

Тут ей понадобилась еще одна порция коктейля, да и мое пиво закончилось. Она попросила бармена принести маленькую упаковку банановых чипсов и, разорвав пакетик сбоку, высыпала их на барную стойку между нами. Их вкус напоминал смесь картофельных чипсов и деревянной стружки.

— Проблема Микки-Мауса была в том, — говорила мне она, — что он слишком старался всем что-то доказать. В старших классах, доказывая, какой он крутой, он ехал с парочкой своих приятелей в Манхэттен и там гонял по кривым улочкам Вест-Виллиджа в поисках гомосексуалистов, чтобы избить их. Он был приманкой. Понимаешь? — рассказывала она. — Маленький, симпатичный. А когда кто-нибудь из геев попадался, Микки был в первых рядах, жаждал крови. Парни из его компании говорили вначале, что он отважен, но потом стали говорить, что у него просто-напросто нет мозгов. — Она покачала головой. — Потому-то я никогда не водила его к себе. На вид симпатичный, но выключаешь свет — и это вроде уже не важно. Не думаю, что из этого бы вышло что-то путное. — Пальцем с накрашенным ногтем она дотронулась до моего подбородка. — Слишком смазливые мужчины женщинам ни к чему, верно?

Это было явное предложение, но принимать его мне не захотелось. На меня нахлынула грусть. Мы ничего не могли дать друг другу. Я даже не знал ее имени, а если она и назвалась, то я не запомнил. Но не думаю, что мы представлялись. Единственные имена, которые произносились, — Мигелито Круз и Микки-Маус.

Я упомянул Энджела Херреру. Но о нем она говорить не захотела. По ее словам, он был милым. Не таким красивым и не таким симпатичным, но, может, это и к лучшему. Но говорить о нем она так и не захотела.

Я сказал ей, что мне нужно идти. Положив банкноту на стойку, я проинструктировал бармена, чтобы тот не оставлял ее бокал пустым. Она засмеялась, то ли надо мной, то ли над смешной ситуацией. Ее смех звучал так, словно кто-то спустил вниз по лестнице мешок с битым стеклом. Он преследовал меня на всем моем пути до дверей и даже дальше.

Глава 20

Когда я вернулся к себе в отель, там меня ждали два сообщения: одно от Аниты, другое от Скипа. Сначала я позвонил в Сайоссет, поговорил с Анитой и ребятами. Ей я сказал, что заработал немного денег и скоро отошлю ей чек. С мальчишками поболтал о бейсболе и о лагере, куда они собирались поехать.

Потом я позвонил Скипу в «Мисс Китти». Трубку взял кто-то другой, и я ждал, пока Дево позовут к телефону.

— Я хотел бы встретиться с тобой, — сказал Скип. — Сегодня вечером я работаю. Может, зайдешь после того, как я закроюсь?

— Хорошо.

— Который сейчас час? Без десяти девять? Выходит, что я работаю меньше двух часов? Такое ощущение, что все пять. Мэтт, я вот что сделаю — закроюсь около двух. Подходи к этому времени, и мы выпьем и поговорим.

* * *

Я смотрел по телевизору «Метс». Они играли не у нас, по-моему, в Чикаго. Я уставился на экран, но сосредоточиться на игре не смог.

С прошлой ночи у меня еще оставалось пиво. Я пил его, пока смотрел телевизор, но этот напиток сейчас меня тоже не вдохновлял. После того как игра закончилась, я посмотрел немного последние новости, потом выключил телевизор и растянулся на кровати.

У меня нашлись «Жития святых» в мягкой обложке, и я решил заодно посмотреть, кто такая святая Вероника. В книжке я прочитал, что достоверных подтверждений ее существования нет, но предположительно это была жительница Иерусалима, которая вытерла покрытое потом лицо Христа, когда он шел на Голгофу, и на ткани осталось изображение его лика.

Я представил эту сцену, принесшую Веронике двадцативековую популярность, и рассмеялся. Женщина, вытирающая его лик, имела лицо и прическу Вероники Лэйк.

* * *

«Мисс Китти» была уже закрыта, когда я подошел к ней. И на какой-то миг я подумал, что Скип послал все к черту и ушел домой. Но потом я увидел, что хотя железные ворота и задвинуты, но замка на них нет, а изнутри идет тусклый свет. Я немного раздвинул складывающиеся гармошкой ворота и постучал, подошел Скип и открыл мне дверь, потом задвинул ворота обратно и закрыл дверь на ключ.

Выглядел он уставшим. Похлопав меня по плечу, Скип сказал, что рад меня видеть, и провел к самому удаленному от двери уголку бара. Не спрашивая, он налил мне изрядную порцию «Уайлд Тёрки», а в свой стакан плеснул скотча.

— Это первая порция за день, — сказал я.

— Да? Я поражен. Правда, день начался только два часа десять минут назад.

Я покачал головой.

— Первая, с тех пор как я проснулся. Я выпил еще пива, но совсем немного.

Я сделал глоток бурбона. Отличная вещь.

— Да, у меня то же самое, — сказал Скип. — Бывают дни, когда я не пью. Бывают даже такие, когда я и пива не пью. Ты знаешь, что это значит? Когда мы определяемся, что и сколько пить? Это наш выбор.

— Временами, особенно по утрам, я сомневаюсь в том, что сделал правильный выбор.

— Господи, можешь мне об этом не рассказывать. Но даже в этом случае это наш выбор. В этом-то и разница между мной и тобой и такими, как Билли Киген.

— Ты так думаешь?

— А ты нет? Мэтт, этот парень всегда пьет. Возьми прошлую ночь. Мы все, ладно, мы — еще те выпивохи, но прошлой ночью мы почти не пили, верно? Потому что иногда нужно воздержаться. Я прав?

— Думаю, да.

— Потом — совсем другое дело. После всего произошедшего нужно успокоиться и расслабиться. Но Билли Киген, ради бога, он был пьян еще до того, как мы все собрались.

— Но он оказался героем вечера.

— Да, так и вышло. А те номера, ты...

— Угнана.

— Вот дерьмо. Что ж, мы это предполагали.

— Конечно.

Скип сделал еще глоток скотча.

— Кигену приходится пить. Что касается меня, то я могу остановиться в любой момент. Но не останавливаюсь, потому что мне нравится то, что приносит мне выпивка. Но я могу остановиться, и, думаю, ты тоже.

— О, я так не думаю.

— Конечно можешь. А Киген, ну я не знаю. Мне не хочется называть его алкоголиком...

— Его нельзя так называть.

— Я с тобой согласен. Я не говорю, кто он такой, и Бог свидетель, как я люблю этого парня, но думаю, что у него проблемы с выпивкой. — Скип выпрямился. — К черту все. Будь он даже последним забулдыгой, все же как бы я хотел, чтобы машина не была угнанной. Давай пойдем в офис, сядем там, вытянем ноги и расслабимся немного.

Мы устроились в его офисе, поставив на стол две бутылки виски. Скип откинулся на стуле и положил ноги на стол.

— Ты проверил номер машины, — сказал он. — Я так полагаю, что ты начал разрабатывать этих ребят.

Я кивнул головой.

— Я и в Бруклин съездил.

— Куда? Не туда же, где мы были прошлой ночью?

— В церковь.

— Что ты надеялся там узнать? Думал, что один из них мог забыть на полу свой бумажник?

— Никогда не знаешь, что найдешь, Скип. Приходится хорошенько полазить вокруг.

— Наверное, да. Я не знал бы, с чего начать.

— Начать можно с чего угодно. И делать все, что придет в голову.

— Ты что-нибудь узнал?

— Не много.

— Например? А вообще, ладно. Я не буду стоять у тебя над душой. Но все же что-нибудь важное ты нашел?

— Не исключено. Иногда сразу трудно разобраться, что окажется важным, а что нет. Все, что находишь, нужно рассматривать как важное. Например, даже факт угона машины говорит о чем-то, пусть и не раскрывает сидящего за рулем.

— По-крайней мере, можно вычеркнуть из списка подозреваемых владельца. Теперь точно известно, что один из восьми миллионов не мог все это провернуть. А кто владелец? Какая-нибудь старая леди, которая ездит на этой машине только до игрового дома?

— Не знаю, но она была угнана с Оушен-Парквэй, недалеко от того морского бара, куда нас сначала направили.

— Это значит, что они живут в Бруклине?

— Или оставили здесь свою машину, припарковали ее и украли ту, что мы видели. Или приехали на метро или такси. Или...

— В общем, мы знаем не много.

— Пока что.

Скип снова откинулся назад, заложив руки за голову.

— Бобби еще раз позвонили по поводу той рекламы. Баскетбольный судья сражается с предрассудками? Завтра он пойдет к ним снова. Круг подходящих на эту роль сузился до него и еще четырех парней, они хотят посмотреть на них всех еще раз.

— Это здорово.

— Так сразу и не скажешь. В этой профессии нужно постоянно хитрить и выдерживать конкуренцию, чтобы потом тебя показывали по телеку целых двадцать секунд. Знаешь, сколько нужно актеров, чтобы поменять перегоревшую лампочку? Девять. Один будет взбираться по лестнице и менять ее, а остальные восемь стоять вокруг внизу и говорить: «Там наверху должен был быть я!»

— Неплохо.

— Каждому свое. Эту шутку мне рассказал наш актер. — Скип допил то, что оставалось в бокале, и откинулся назад. — Мэтт, той ночью было что-то странное. Чертовски странное.

— В подвале церкви?

Скип кивнул.

— Эта их маскировка. Все, что им было нужно, — это маска с огромным носом, очками и усами, типа тех, что надевают дети. А их парики и бороды? Они выглядели какими-то нереальными, но смешными точно не были. Наверное, из-за пистолета.

— Зачем они так загримировались?

— Чтобы мы не смогли их узнать. Зачем еще?

— Ты бы их смог узнать?

— Не знаю, я ведь не видел их без париков. Кем мы там были, Эбботом и Костелло[33]?

— Не думаю, что они нас узнали, — продолжил я. — Когда я вошел в подвал, один из них назвал меня твоим именем. Там было темно, но их глаза уже должны были привыкнуть к темноте. А мы с тобой совсем не похожи.

— Я, например, симпатичней. — Скип прикурил сигарету и выдохнул клуб дыма. — К чему ты клонишь?

— Не знаю. Я просто не могу понять, зачем им так гримироваться, если мы их изначально не знали.

— Наверное, чтобы их было сложнее разыскать потом.

— Может быть. Но почему они решили, что мы будем их потом искать? Что мы им сможем сделать? Мы провернули сделку, обменяли книги на деньги. Кстати, что ты сделал с гроссбухами?

— Сжег их, как и обещал тебе. Как это «мы ничего им не можем сделать»? Мы можем убить их в собственных постелях.

— Конечно.

— Найдем нужную церковь, насрем на алтарь, а Доминику Тутто скажем, что это они. А что, в этом что-то есть! Подставим их и отправим на свидание с Мясником. Может, они загримировались по той же причине, что и машину угнали? Потому что они профессионалы?

— Они показались тебе знакомыми, Скип?

— За этими париками и бородами и не разберешь. Голосов я, во всяком случае, не узнал.

— Понятно.

— Было в них что-то знакомое, но я не могу понять что. Может, то, как они двигались. Точно.

— Думаю, что понимаю, о чем ты говоришь.

— Минимум движений. Они словно летали. — Скип рассмеялся. — Надо им позвонить и узнать, не пойдут ли они с нами на танцы.

Мой стакан опустел. Я плеснул в него немного бурбона, откинулся на спинку стула и стал медленно пить. Скип утопил бычок в кофейной чашке и сказал мне, как обычно, чтобы я при нем не проделывал с окурком такое. Я уверил его, что этого он не увидит. Он прикурил следующую сигарету, и мы погрузились в успокаивающую тишину.

Через некоторое время Скип сказал:

— Объясни мне кое-что, это не касается маскировки. Скажи мне, зачем они выстрелили в лампу?

— Чтобы легче было смыться. Это дало им фору в пару шагов.

— Думаешь, они предполагали, что мы рванем за ними? Что мы станем преследовать по дворам вооруженного парня?

— Может, они хотели темноты, потому что так чувствовали себя в выигрыше. — Я нахмурился. — Но все, что тому парню нужно было сделать, — это отступить один шаг назад и выключить свет. Знаешь, что самое худшее в выстрелах?

— Да, они пугают меня до смерти.

— Они привлекают внимание. Профессионалы знают, что не нужно делать того, что может привести полицию. Только в том случае, если без этого не обойтись.

— Наверное, они посчитали, что это того стоило. Это было предупреждением: «Даже не пытайтесь!»

— Может.

— Немного драматизма.

— Может.

— А ведь это было здорово драматично. Когда пистолет был нацелен на меня, я подумал, что меня сейчас подстрелят. На самом деле думал. А когда он пальнул в потолок, я даже не понял, то ли обосрался, то ли ослеп. В чем дело?

— Боже мой! — воскликнул я.

— Что?

— Он направил пистолет на тебя, а потом выстрелил дважды в потолок.

— Мы что-то пропустили? О чем мы сейчас говорим?

Я поднял руку.

— Подумать только, — сказал я. — Я думал, что он выстрелил в лампу, поэтому и пропустил это.

— Пропустил что? Мэтт, я не...

— Где это недавно было, что некто нацелил на человека пистолет, но не выстрелил, а вместо этого бабахнул два раза в потолок?

— Господи Иисусе!

— Ну?

— Вот это да! Фрэнк и Джесси.

— Что ты думаешь?

— Я не знаю, что думать. Это сумасшедший дом. Они не были похожи на ирландцев.

— Откуда мы знаем, что у Моррисси были ирландцы?

— Мы не знаем. Я просто так думал. Красные платки вместо масок, то, что они забрали пожертвования для нуждающихся из ИРА, — все это казалось политическим актом. Тот же минимум движений, верно? Они были так точны, не делали ни одного лишнего шага, они провели то ограбление, словно кто-то заранее просчитал все до последнего движения.

— Может, они танцоры.

— Верно, — поддакнул Скип. — «Балет отчаянных 75-го». Я все еще пытаюсь осознать все это. Два клоуна в красных платках нагрели братьев Моррисси на пятьдесят тысяч и вытянули из меня и Касабиана — ого! — ту же сумму. Что-то начинает прорисовываться.

— Мы не знаем, сколько потеряли Моррисси.

— Нет. И грабители не знали, сколько окажется в сейфе, но сходство налицо. А как насчет их ушей? У тебя же есть рисунки с прошлой ночи. У Фрэнка и Джесси такие же уши? — Он начал смеяться. — Не могу поверить, что я это сказал. «Это уши Фрэнка и Джесси?» — звучит так, словно переведено с какого-то другого языка. Так это они?

— Скип, на те уши я не смотрел.

— Я думал, что вы, детективы, работаете все время.

— Тогда я пытался придумать, как убраться с линии огня. Если вообще о чем-либо думал. У них была светлая кожа, у Фрэнка и Джесси. У наших недавних знакомых тоже была светлая кожа?

— Светлая. Ты видел их глаза?

— Я не разглядел цвет глаз.

— Я был достаточно близко, чтобы рассмотреть глаза того, с кем производил обмен. Но не обратил внимания. Ну ладно. А тогда у Моррисси они что-то говорили?

— По-моему, нет. — Он закрыл глаза. — Я пытаюсь вспомнить. Кажется, все обыгрывалось в пантомиме. Два выстрела и тишина, пока они не выскочили за дверь и не спустились вниз по лестнице.

— Да, все так и было.

Скип встал и начал ходить туда-сюда по комнате.

— Это сумасшедший дом. Эй, может, нам стоит перестать искать гадюку у меня за пазухой. Похоже, мы имеем дело не с внутренними разборками, а столкнулись с дерзкой бандой из двух человек, которые специализируются на ограблении баров в Адской Кухне[34]. Ты не думаешь, что это могут быть местные ирландцы, как их называют...

— "Вестиз"[35]? Нет, иначе мы бы о них услышали. Или услышали бы Моррисси. Объявленная награда мигом бы выкурила их из укрытия. Нет, это не они.

Я подхватил свой стакан и отпил из него. Господи, как хорошо теперь пилось! Теперь мы их схватим, я был уверен в этом. Я не узнал о них ничего такого, чего бы я не знал час назад. Но теперь я был уверен, что поймаю их.

— Вот почему они загримировались, — сказал я. — О, они могли одеться и по-другому. Вот почему они не хотели, чтобы мы их рассмотрели. Но они совершили ошибку. Теперь мы их найдем.

— Господи, только посмотри на себя, Мэтт. Ты ведешь себя словно старая пожарная собака при сработавшем сигнале тревоги. Как ты собираешься их заполучить, черт побери? Ты ведь по-прежнему не знаешь, кто они такие.

— Я знаю, что это Фрэнк и Джесси.

— Ну и что? Моррисси уже давно пытаются их найти. На самом деле, они пытались заполучить тебя, чтоб ты нашел их. Какое у тебя теперь преимущество?

Я налил себе еще немного «Уайлд Тёрки».

— Когда ты ставишь на машину жучок, а потом собираешься поймать эту машину, то тебе нужны две машины. Одна не справится, а с помощью двух ты сможешь отследить сигнал и нацелиться на него.

— Я не совсем понимаю.

— Это не одно и то же, но довольно близко. Мы столкнулись с ними у Моррисси и столкнулись в подвале церкви Бенсонхерста. Значит, у нас есть две ниточки. Теперь мы сможем нацелиться на них, сможем отследить их сигнал. Два выстрела в потолок — это их чертов фирменный знак. Может, они хотят быть пойманными, расписываясь подобным образом.

— Да, мне их даже жаль, — сказал Скип. — Держу пари, они наложат в штаны. Пока они сделали сто тысяч баксов за месяц. Но они еще не знают, что Мэтт Скаддер Бульдог напал на их след, и бедные ублюдки не потратят из этих денег ни цента.

Глава 21

Меня разбудил телефон. Я сел и сощурился от яркого дневного света. Телефон продолжал звонить.

Я взял трубку. Это оказался Томми Тиллари.

— Мэтт, этот коп был здесь. Он пришел сюда, ты можешь в это поверить?

— Куда?

— В офис, ко мне на работу. Ты его знаешь. По крайней мере, он сказал, что знает тебя. Детектив, очень неприятный человек.

— Я не понимаю, о ком ты говоришь, Томми.

— Я забыл его имя. Он сказал...

— Что он сказал?

— Он сказал, что вы вместе были в моем доме.

— Джек Диболд?

— Верно. Значит, он говорил правду? Вы вместе были в моем доме?

Я потер виски, потянулся и взглянул на часы. Было начало одиннадцатого. Я попытался вспомнить, когда лег спать.

— Мы не приходили туда вместе, — ответил я Томми. — Я был там и осматривался, когда появился он. Я познакомился с ним несколько лет назад.

Все было бесполезно. Я не мог вспомнить, что произошло после того, как я уверил Скипа, что Фрэнк и Джесси проводят свои последние спокойные минуты. Может, я сразу пошел домой, а может, остался с ним пить до рассвета. Я никак не мог вспомнить.

— Мэтт? Он стал цепляться к Кэролин.

— Цепляться к ней?

Дверь в мою комнату была закрыта. Это хороший знак. Значит, я был не так уж пьян, если вспомнил, что нужно запереть дверь. С другой стороны, мои брюки были брошены на стул. Было бы гораздо лучше, если бы они висели в стенном шкафу. Но опять же, они ведь не валялись бесформенной грудой на полу и не были на мне. Великий детектив, анализируя улики, пытается выяснить, насколько пьян он был прошлой ночью.

— Да. Звонил ей пару раз, пришел в ее квартиру. Он постоянно ей намекает, что она, понимаешь ли, выгораживает меня. Мэтт, это все очень расстраивает Кэролин. Плюс ко всему он ставит меня в неловкое положение на работе.

— Я тебя понимаю.

— Мэтт, думаю, ты неплохо его знаешь. Не мог бы ты убедить его отстать от меня?

— Господи, Томми, но как? Полицейский никогда не прекратит расследование убийства ради старого друга.

— О, я не предлагаю ничего, выходящего за рамки, Мэтт. Не пойми меня неправильно. Но расследование убийства — это одно, а оскорбление — совсем другое, ты со мной согласен? — Он не дал мне возможности ответить. — Дело в том, что этот парень наседает на меня. Он вбил себе в голову, что я подлец. Ты мог бы просто поговорить с ним. Скажи ему, что я хороший парень.

Я пытался вспомнить, что рассказывал Джеку о Томми. Вспомнить не смог, но я не думал, что бы мы с ним говорили о характере Тиллари.

— И созвонись с Дрю, ради меня, ладно? Он как раз вчера спрашивал, не слышал ли я от тебя чего-нибудь новенького. Я знаю, что ты вкалываешь на меня, Мэтт, может, и ему стоит это доказать. Держи его в курсе дел, ты ведь меня понимаешь?

— Конечно, Томми.

После того как он повесил трубку, я выпил две таблетки аспирина, запив их водой из-под крана. Потом принял душ и уже почти побрился, когда неожиданно понял, что фактически я согласился поговорить с Джеком о Томми. Теперь я осознал, как талантливо этот сукин сын уговаривает людей купить членство в синдикатах по недвижимости или что он там еще продает. Как все и говорили: он был очень убедителен по телефону.

* * *

Денек выдался ясный, солнце светило даже ярче, чем мне того хотелось. Я заскочил в «Мак Говерн», чтобы выпить стаканчик живительной влаги. Потом купил газету у той женщины на углу, всучил ей доллар и пошел дальше, озаренный ее благословением. Что ж, я его принял. Сейчас мне бы понадобилась любая помощь.

Я сел пить кофе с горячей английской сдобой в «Красном пламени», а заодно и прочитал газету. Меня беспокоило, что я не могу вспомнить, как уходил от Скипа. Я говорил себе, что все не так уж плохо, потому что меня мучает не самое сильное похмелье, но в принципе эти две вещи не взаимосвязаны. Иногда я просыпался с ясной головой, отличным самочувствием и огромным провалом в памяти после ночи дикого пьянства. Бывало, что жуткое похмелье держало меня целый день в постели, хотя накануне я пил мало и не очень крепкие напитки, да и помнил все отлично.

Неважно. Все это чепуха.

Я заказал еще одну чашечку кофе и принялся восстанавливать свои мысли о выслеживании тех двух, кого мы назвали Фрэнки Джесси. Я помнил, как сильно верил во все это, и удивлялся, на чем эта вера была основана. Может, у меня был план; может, меня осенила великолепная идея и я знал, как их выследить? Я посмотрел в свою записную книжку на тот случай, если бы я вдруг ухитрился записать свои мысли, которые теперь успел забыть. Здесь меня ждала неудача. В книжке не было никаких новых записей после тех, что я сделал в баре в Сансет-парк.

Но у меня еще были записи о юношеской карьере Микки-Мауса, когда он избивал педерастов в Виллидже. Очень много детей рабочих увлекаются этим видом «спорта», уверенные, что действуют, пылая праведным гневом, и тем самым подтверждают свою мужественность. Они не понимают, что таким образом пытаются убить ту часть самих себя, которую никогда не осмелятся осознать. Иногда они могут переусердствовать, убив или покалечив голубого. Мне довелось провести парочку арестов такого рода, и в каждом случае парни были поражены серьезностью ситуации и тому, что мы, копы, не на их стороне. Этих ребят шокировала вероятность попасть в тюрьму за свои действия.

Я уж было решил убрать свою записную книжку, но передумал, подошел к таксофонной будке и бросил монетку. Найдя номер Дрю Каплана, я набрал его.

Тут я вспомнил женщину, рассказавшую мне о Микки-Маусе, и порадовался, что нынче утром мне не пришлось увидеть ее яркую одежду.

— Это Скаддер, — сказал я, когда девушка соединила меня с Капланом. — Не знаю, пригодится ли это, но у нас есть несколько фактов, подтверждающих, что наши друзья явно не мальчики из церковного хора.

* * *

После этого разговора я проделал довольно большой путь пешком. Спустившись вниз по 9-й авеню, я заглянул в «Мисс Китти», поздоровался с Джоном Касабианом, но долго там не задержался. Потом я зашел в церковь на 42-й улице, а выйдя оттуда, продолжил свой путь в нижнюю часть города, прошел мимо дальнего входа в автобусный терминал в Порт-Ото-рити, пересек Адскую Кухню и Челси и вошел в Виллидж. Я шел через кварталы, где находились мясные склады, и остановился в баре мясников на углу Вашингтон-стрит и 13-й. Там я немного потолкался среди мужчин в окровавленных фартуках, поглощавших крепкие напитки, которые они потом запивали пивом. Выйдя на улицу, я смотрел на говяжьи и бараньи туши, подвешенные на крюках. В этот жаркий солнечный полдень вокруг них роились сотни мух.

Потом я пошел дальше, спрятался от солнца в угловом бистро на пересечении Джэйн-стрит и 4-й авеню, выпил еще одну порцию в «Куки Бар» на Хадсон-стрит и сел за столик в «Уайт Хорс», чтобы съесть гамбургер и выпить пива.

Все это время я только и делал, что думал.

Клянусь Богом, что не понимаю, как кому-то — и я не исключение — вообще удается что-либо раскрыть. Я, кажется, видел один фильм, в котором герой объяснял, как он что-то раскрывает, сопоставляя данные, пока не появляется решение; тогда у меня было чувство, что я буду делать точно так же.

Но в работе так случается редко. Когда я служил в полиции, большинство моих дел разрешались — если они вообще разрешались — двумя возможными способами. Либо я не знал ответа, пока какая-нибудь новая порция информации не делала его очевидным, либо я знал с самого начала, кто это сделал, и мне нужно было только собрать достаточное количество улик, чтобы доказать это в суде. И существовал крошечный процент дел, когда я действительно вырабатывал решение в ходе следствия, но как — не мог сказать тогда и не смогу сейчас. Я брал то, что у меня есть, и начинал это рассматривать, и так рассматривал и рассматривал, а потом неожиданно видел все то же самое, но в ином свете, и ответ уже был у меня в голове.

Это похоже на собирание пазлов. На какой-то миг ты застреваешь, подбираешь разные кусочки, прикладываешь их то так, то эдак, пока наконец не берешь тот самый кусочек, который наверняка держал в пальцах уже сотни раз. Ты уже вертел его и прикладывал, приставлял то туда, то сюда. Но на этот раз кусочек ложится туда, куда ему положено, и он подходит, хоть ты и готов поклясться, что уже пробовал положить его так минуту назад, — он подходит, а ты просто не замечал очевидного.

Я сидел за столиком в «Уайт Хорс», за столиком, на котором кто-то вырезал свои инициалы, за темным коричневым столиком со стершейся местами лакировкой. Я уже доел свой гамбургер и допил пиво и цедил кофе, добавив туда немного бурбона. Обрывки фраз и образов прокручивались в моей голове. Я слышал, как Нельсон Ферманн рассказывает о людях, имеющих доступ к церковному подвалу. Я видел Билли Кигена, достающего из кармана куртки бумажку с номером и кладущего ее на столик. Я наблюдал за Бобби Русландером, засунувшим в рот свисток. Я видел грешника в желтом парике, Фрэнка или Джесси, нехотя соглашающегося передвинуть мебель. Я смотрел «Мирового парня» с медсестрой Фрэн, а потом шел с ней и ее подругой в «Мисс Китти».

Вот миг, когда я еще не знаю ответа, и вот наступает следующий — и у меня есть ответ.

Не могу сказать, что я сделал что-то особенное, чтобы это случилось. Я ничего не высчитывал, просто собирал кусочки мозаики, примерял их так и эдак, пока неожиданно все не сложилось само собой — кусочек за кусочком, встав на свои места, без каких-либо усилий и туда, куда надо.

Думал ли я об этом прошлой ночью, когда мои мысли неосознанно распутывали все факты, как Пенелопа свое покрывало? Не думаю, хотя природа неосознанного такова, что никогда с уверенностью не можешь сказать, что было, а чего не было. Пришедший ответ был очевиден, точно как в пазлах, когда кусочек подходит, а ты недоумеваешь, почему не увидел этого раньше. Так очевиден, что я почувствовал, будто открыл то, что уже давно знал.

* * *

Я позвонил Нельсону Ферманну. Он не владел нужной мне информацией, но его секретарь дал мне номер телефона, по которому я связался с женщиной, готовой ответить на все мои вопросы.

Потом я собрался было звонить Эдди Коэлеру, но понял, что нахожусь всего в двух кварталах от шестого участка. Я отправился туда и, найдя его на рабочем месте, сказал, что у него есть шанс заработать на оставшуюся часть шляпы, которую я предлагал ему ранее. Он сделал пару звонков, не вставая из-за стола. Когда я уходил, в моей записной книжке появились новые записи.

Сделав несколько звонков из будки телефона-автомата, я дошел до Хадсон-стрит и там поймал такси, чтобы вернуться в верхнюю часть города. Выйдя на углу 11-й авеню и 51-й улицы, я пошел по направлению к реке. Я остановился перед дверью, ведущей к Моррисси, но не стал ни стучать, ни звонить. Вместо этого я прочитал, что написано на рекламном плакате местного театра. «Мирового парня» больше не показывали. Завтра вечером здесь собирались давать пьесу Джона Б. Кина «Мужчина из Клэр». Тут же красовалась фотография актера, который играет главную роль. У него были жесткие рыжие волосы и задумчивое лицо.

Я попытался открыть дверь, ведущую в театр. Она была закрыта. Я постучал в нее, и, когда мне никто не открыл, постучал еще раз. Наконец дверь отворили.

На меня смотрела женщина лет двадцати пяти очень маленького роста.

— Мне очень жаль, — сказала она, — но касса откроется только завтра днем. А сейчас мы в запарке, у нас генеральная репетиция и...

Я ответил ей, что пришел не за билетами.

— Мне нужно пару минут вашего времени, — добавил я.

— Время — это то, что нужно всем, но мне его катастрофически не хватает, — ответила она, не задумываясь, словно это были слова какой-то роли, написанной специально для нее. — Мне очень жаль, — сказала она деловым тоном. — Может, в другой раз.

— Нет, сейчас.

— Господи, что такое? Вы ведь не из полиции, верно? Что мы сделали, забыли кому-нибудь заплатить?

— Я работаю на того парня, что на втором этаже, — ответил я, махнув наверх. — Он бы хотел, чтобы вы мне помогли.

— Мистер Моррисси?

— Его зовут Тим Пэт, если хотите, можете его обо мне спросить. Меня зовут Скаддер.

Из глубины театра донесся голос с явным ирландским акцентом:

— Мэри-Джин, что, ради бога, так тебя задержало?

Она закатила глаза, вздохнула и пропустила меня внутрь.

* * *

Выйдя из ирландского театра, я позвонил Скипу домой и в его бар. Касабиан предположил, что он может быть в тренажерном зале.

Сначала я позвонил в «Армстронг». Но его там не оказалось, он даже не заходил туда, но Дэннис сказал, что заходил кое-кто другой.

— Здесь тебя один парень искал, — сказал он мне.

— Кто?

— Он не назвался.

— Какой он из себя?

— Если бы ты подбирал игроков для игры в копов и грабителей, — сказал он задумчиво, — то на роль грабителя он бы не подошел.

— Он оставил для меня что-нибудь?

— Нет. И чаевых тоже не оставил.

Потом я пошел в тренажерный зал Скипа, находящийся на последнем этаже двухэтажного здания на Бродвее, прямо над гастрономом. Год или два назад здесь был боулинг, но разорился. Возникало ощущение, что этот тренажерный зал тоже долго не проживет. Сейчас здесь двое работали над своим лишним весом. Негр, блестящий от пота, качал пресс на специальной скамье, а его белый партнер придерживал его. Справа крупный мужчина поднимал тяжелые гири обеими руками.

Я нашел Скипа занимающимся на тренажере для мышц рук и спины. Он был в серых спортивных штанах, а футболку снял. Вспотел он жутко. Он работал над мускулами спины, плеч и предплечий. Я стоял в стороне и наблюдал, пока он не закончил упражнения. Когда я позвал его, он обернулся, увидел меня и удивленно улыбнулся. Сделав еще несколько движений на тренажере, он встал и подошел, чтобы пожать мне руку.

— Что случилось? — спросил он. — Как ты меня здесь нашел?

— Твой партнер подсказал.

— Что ж, ты пришел вовремя. Я могу сделать перерыв. Пошли, возьмем мои сигареты.

Здесь нашлось место, где можно было курить: два кресла, стоящие рядом с водоохладителем. Скип закурил свой «Кэмел».

— Эта тренировка очень помогает. Я проснулся сегодня с жуткой головой. Мы ведь здорово выпили прошлой ночью, верно? Ты нормально добрался домой?

— А что, я был ужасно пьян?

— Не сильнее, чем я. Ты был вполне ничего. Разве что все говорил о том, что Фрэнк и Джесси будут отжаты в стиральной машине и что ты готов схватить их.

— Ты считаешь, я был слишком оптимистичен?

— Эй, все в порядке. — Он сделал затяжку. — Я снова начинаю чувствовать себя человеком. Кровь быстрее бежит по венам, а с потом выходит вся отрава — совсем другие чувства. Ты когда-нибудь занимался спортом, Мэтт?

— Давно уже не занимался.

— Но было дело?

— О, сто лет назад. Я какое-то время занимался боксом.

— Ты серьезно? Так ты мог всех послать в нокдаун?

— Это было в старших классах. Я тогда пропадал в спортзалах, тренировался. Потом меня несколько раз поколотили, и я понял, что мне не нравится получать по морде. К тому же на ринге я был неповоротливым, и я чувствовал себя неповоротливым, вот почему мне все это перестало нравиться.

— Поэтому ты пошел на работу, где вместо этого тебе позволили носить пушку.

— А еще жетон и дубинку.

Скип рассмеялся.

— Бегун и боксер, — сказал он. — Только посмотри на нас сейчас. Ты мог бы ходить сюда.

— Ага.

— И?

— Я знаю, кто они.

— Фрэнк и Джесси? Ты шутишь.

— Нет.

— Кто они? И как ты это выяснил? И...

— Я думаю, что нам стоит собраться сегодня вечером всей командой. Скажем, после вашего закрытия.

— Командой? О чем ты?

— Все те, кто колесил с нами по Бруклину той ночью. Нам нужна мужская сила, и нет необходимости втягивать в это новых людей.

— Нам нужна мужская сила? А что мы будем делать?

— Этой ночью ничего, но я бы хотел созвать военный совет. Если, конечно, с тобой все в порядке.

Он затушил сигарету в пепельнице.

— В порядке? Конечно со мной все в порядке. Что ты хочешь? Великолепную семерку? Нет, нас было только пятеро. Великолепная семерка минус двое. Ты, я, Касабиан, Киген и Русландер. Что у нас сегодня, среда? Билли закроется около половины второго, если я хорошенько попрошу его. Я позвоню Бобби и поговорю с Джоном. Ты действительно знаешь, кто они такие?

— Действительно.

— Я имею в виду, что ты знаешь конкретно...

— Абсолютно все, — ответил я. — Имена, адреса, где работают.

— Полный набор. Кто они?

— Я приду в твой офис около двух.

— Ты засранец. А вдруг до этого тебя переедет автобус?

— Тогда эта тайна умрет вместе со мной.

— Ну ты засранец. Я еще покачаю пресс. Хочешь присоединиться ко мне, чтобы размять свои мускулы?

— Нет, — ответил я. — Я хочу пойти выпить.

* * *

Но выпить мне не удалось. Я заглянул в бар, но там оказалось слишком людно, а когда я вернулся в отель, в вестибюле сидел, развалившись в кресле, Джек Диболд.

— Я так и думал, что это был ты, — сказал я.

— Что, этот китайский бармен описал меня?

— Он филиппинец. Он обозвал тебя старым толстяком, который не оставил чаевых.

— Кто дает чаевые барменам?

— Все.

— Ты серьезно? Я оставляю чаевые, когда сижу за столиком, но у барной стойки — никогда. Не думал, что кто-нибудь так делает.

— О, брось. Где ты пьешь, в «Барли Стоун»? В «Белой розе»?

Он посмотрел на меня.

— Ты в отличном настроении. Такой живой и энергичный.

— Что ж, я как раз на полпути к завершению одного дельца.

— О?

— Ты ведь знаешь, как это бывает, когда все встает на свои места и складывается в общую картину? Такой у меня сегодня удачный день.

— Мы говорим не об одном и том же деле, верно?

— Ты вообще ни о чем не говорил, — ответил я. — О каком деле ты... А, Томми? Господи, нет. Я не об этом говорю. В том деле ничего не сдвинулось.

— Я знаю.

Я вспомнил, как начался мой день.

— Он звонил мне этим утром, — сказал я. — Жаловался на тебя.

— Наверное, и сейчас жалуется.

— Он сказал, что ты оскорблял его.

— Да. Но это мне не очень-то помогло.

— Он попросил меня рассказать тебе, какой он хороший парень.

— Это правильно. Ну? Он действительно хороший парень?

— Нет. Он — настоящая задница. Но я могу быть предвзятым.

— Конечно. К тому же он твой клиент.

— Верно.

Джек выбрался из кресла, и мы вышли на улочку перед отелем. На тротуаре спорили водители такси и грузовичка, перевозящего цветы.

— Джек, зачем ты искал меня сегодня? — спросил я.

— Оказался поблизости и решил зайти.

— Ага.

— Вот черт. Я просто подумал, может, у тебя есть что-то новенькое.

— На Тиллари? На него ничего и не может найтись, а если бы я и нашел что-то, он — мой клиент.

— Я имею в виду, может, ты что-то нашел на тех испанских ребяток. — Он вздохнул. — Потому что я начинаю беспокоиться, что мы можем проиграть это дело в суде.

— Серьезно? Но они же признались в ограблении.

— Да, если они будут отвечать только на обвинение в ограблении, то на этом все и закончится. Но в прокуратуре хотят рассматривать это как дело об убийстве, и если дойдет до судебного процесса, то я могу все провалить.

— Но у тебя есть украденные вещи из того дома с совпавшими серийными номерами, есть их отпечатки пальцев, есть...

— Все это дерьмо. Ты же знаешь, как все происходит в суде. Неожиданно может оказаться, что эти украденные вещи не являются очевидным доказательством. Например, окажется, что найденная ворованная пишущая машинка не будет нужна, а будет нужна ворованная счетная машинка. И так далее. Что касается отпечатков пальцев, что ж, один из них был в этом доме три месяца назад, вытаскивал всякий хлам по указанию Тиллари. Вот вам и отпечатки, верно? Я понимаю, что смышленый адвокат может проделать огромные дыры в этом деле. И я подумал, вдруг ты нашел что-то хорошее? Я бы хотел это знать. И твоему клиенту это поможет — если мы посадим Круза и Херреру за решетку, верно?

— Думаю, да. Но у меня ничего нет.

— Совсем ничего?

— Ничего.

* * *

Все закончилось тем, что я привел его в «Армстронг» и купил нам выпивку. Я оставил Дэннису доллар на чай только для того, чтобы посмотреть на реакцию Джека. Потом я вернулся в отель. Оставил дежурному записку с просьбой разбудить меня и на всякий случай поставил будильник.

Приняв душ, я сел на край кровати и посмотрел в окно. Небо темнело, становясь кобальтово-синим, смеркалось очень быстро.

Я лег и, не ожидая того, заснул. Следующее, что я осознал, был звонок телефона. Я не стал брать трубку, и он зазвонил еще раз, потом к нему присоединился мой будильник. Я оделся, плеснул на лицо холодной воды и пошел отрабатывать свои деньги.

Глава 22

Когда я пришел в офис Скипа, они все еще ждали Кигена. Скип приспособил верх шкафа для бумаг под барную стойку, на нем было четыре или пять разных бутылок и ведерко со льдом. Пенопластовый ящик-холодильник, заполненный холодным пивом, стоял на полу. Я спросил, не осталось ли у них кофе. Касабиан ответил, что, наверное, на кухне найдется, и вернулся оттуда, неся в руках закрытый пластиковый термос с кофе, кружку, сливки и сахар. Я налил себе черный кофе, но не стал добавлять туда никакой выпивки — пока.

Едва я успел сделать один глоток, как раздался стук в дверь. Скип пошел открывать и вернулся вместе с Билли.

— Опоздавший Билли Киген, — сказал Бобби, а Касабиан налил пришедшему ирландское виски двенадцатилетней выдержки, которое тот обычно пил в «Армстронге».

Потом народ начал друг друга подкалывать. Но вскоре шутки стихли, и, не дав им возобновиться, я встал и сказал:

— Я хотел бы вам всем кое-что рассказать.

— О страховании жизни, — вставил Бобби Русландер. — Вы когда-нибудь думали об этом, ребята? Вы задумывались над этим?

— Мы со Скипом болтали прошлой ночью, — продолжал я, — и кое-что выяснили. Мы поняли, что уже видели прежде тех двух ребят в париках и с бородами. Пару недель назад именно они ограбили бар Моррисси.

— Но тогда на них были маски из платков, — заметил Бобби. — А в этот раз они носили парики, бороды и маски, как ты можешь утверждать, что это они?

— Это были они, — сказал Скип. — Поверь мне. Два выстрела в потолок, помнишь?

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — ответил Бобби.

— Бобби и я видели их только на расстоянии этой ночью в понедельник. А ты их не видел вообще, верно, Джон? — сказал Билли. — Конечно, не видел, ты ведь был на другой стороне квартала. А у Моррисси ты был в ночь ограбления? Не помню, чтоб я тебя там видел.

Касабиан ответил, что никогда не был у Моррисси.

— Значит, у троих из нас не может быть никакого мнения по этому поводу, — продолжил Билли. — Если вы говорите, что это были те же парни, тогда отлично. Ну и что с того? Потому что, если я ничего не пропустил, мы по-прежнему не знаем, кто они.

— Мы знаем.

Все посмотрели на меня.

— Я вел себя очень самоуверенно прошлой ночью, говорил Скипу, что мы их поймаем. Уж теперь-то, когда мы знаем, что они провернули оба дела, вычислить их будет просто. Думаю, это были разговоры, навеянные выпитым бурбоном, но в них оказалось немало правды, а сегодня мне повезло. Я знаю, кто они. Скип и я были правы, оба дела провернули одни и те же люди, и я знаю, кто они.

— Куда мы сейчас пойдем? — спросил Бобби. — Что будем делать?

— Это позже, — ответил я. — Сначала я расскажу вам, кто они.

— Мы слушаем.

— Их зовут Гэри Этвуд и Ли Дэвид Катлер. Скип называл их Фрэнк и Джесси, как братьев Джеймс, возможно, он уловил их семейное сходство. Этвуд и Катлер — кузены. Этвуд живет в Вест-Виллидже, районе, где все названия — буквы, на 9-й авеню, между "В" и "С". Катлер живет у своей подружки. Она школьная учительница, а живет на Вашингтонских холмах. Зовут ее Рита Донеджиан.

— Армянка, — сказал Киген. — Может, она твоя кузина, Джон. Наша география все расширяется.

— Как ты их нашел? — спросил Касабиан. — Они и прежде этим занимались? Были подобные дела?

— Не думаю, что на них что-нибудь есть в полиции, — ответил я. — Но этого я не проверял, потому что мне это не представляется важным. У них могут быть членские карточки «Экуити».

— Что?

— Членские карточки профсоюза актеров «Экуити», — сказал я. — Они — актеры.

— Ты шутишь, — сказал Скип.

— Нет.

— Я полнейший тупица. Все сходится. Все чертовски подходит.

— Ты понимаешь?

— Конечно понимаю, — ответил он. — Вот откуда их акцент. Вот почему они казались ирландцами, когда грабили Моррисси. Они не произнесли ни звука, не делали ничего ирландского. Но это чувствовалось, потому что они играли.

Он обернулся и посмотрел на Бобби Русландера.

— Актеры. Я был ограблен чертовыми актеришками.

— Ты был ограблен всего лишь двумя актерами, — уточнил Бобби. — А не всей актерской братией.

— Актеры, — продолжал Скип. — Джон, мы заплатили пятьдесят тысяч долларов двум актерам.

— Но у них в руках были настоящие пушки, — напомнил ему Киген.

— Актеры. Нам нужно было заплатить им бутафорскими деньгами.

Я налил себе еще кофе из термоса и сказал:

— Не знаю, что навело меня на эту мысль. Но это лежало на поверхности. Когда для меня все прояснилось, я уже мог понять, откуда эти мысли возникли. Первое — это общее впечатление: было в них что-то, какое-то ощущение, что мы присутствуем на спектакле. У нас было два разных представления: то, что у Моррисси, отличалось от того, что мы наблюдали в понедельник ночью. Но как только мы выяснили, что это одни и те же парни, разница в их поведении стала заслуживать внимания.

— Но я не понимаю, как ты просчитал, что это именно актеры, — сказал Бобби. — Они просто притворялись.

— Было еще кое-что, — продолжал я. — Они двигались, как люди, профессионально знакомые с техникой движений. Скип заметил, что они могли бы быть танцорами, их движения словно были заранее продуманы. Была еще одна фраза, сказанная одним из них, она так не вязалась с ситуацией, что могла быть характерна только для них — для них, а не для их роли.

— Что за фраза? — спросил Скип. — Я ее слышал?

— В подвале церкви. Когда ты и тот, что в желтом парике, передвигали мебель, расчищая место.

— Помню. И что он сказал?

— Что-то вроде того, что не знает, как к этому отнесется профсоюз.

— Да, я помню, что он это сказал. Это была странная фраза, но я не обратил на нее внимание.

— Я тоже, но зато запомнил. И его голос изменился, когда он произносил ее.

Скип закрыл глаза, вспоминая.

— Ты прав.

— Но почему эта фраза выдает в нем актера? — спросил Бобби. — Она говорит лишь о том, что он — член профсоюза.

— У рабочих сцены очень строгий профсоюз, — ответил я. — Он внимательно следит за тем, чтобы актеры не передвигали декорации или не делали подобной работы, на которую нанимают рабочих сцены. Это была чисто актерская реплика, да и манера произнесения соответствовала.

— Но как ты вышел на них? — спросил Касабиан. — От того факта, что они актеры, до их имен и адресов длинная дорога.

— Уши, — сказал Скип.

Все посмотрели на него.

— Он зарисовал их уши, — сказал Скип, показывая на меня, — в свою записную книжку. Уши очень трудно замаскировать. Не смотрите на меня так, я узнал это из первых рук. Он зарисовал уши этих ребят.

— И что сделал потом? — требовательно спросил Бобби. — Сделал объявление и стал всех осматривать?

— Можно просмотреть альбомы, — предположил Скип. — Просмотреть актерские фотографии и найти нужную пару ушей.

— Когда тебя фотографируют на паспорт, — заметил Билли Киген, — то на этой фотографии должны быть видны оба уха.

— А то что?

— Или тебе не выдадут паспорт.

— Бедный Ван Гог, — сказал Скип. — Человек без гражданства.

— Как ты нашел их? — по-прежнему хотел знать Касабиан. — Ведь не с помощью ушей?

— Нет. Конечно, нет, — ответил я.

— Номер машины! — воскликнул Билли. — Вы забыли про номер машины?

— Эта машина оказалась в списке недавно угнанных машин, — ответил я ему. — Как только я понял, что они — актеры, я снова позвонил в церковь. Я знал, что они выбрали эту церковь не наугад. У них был доступ к тому подвалу, наверное, ключ — по словам пастора, очень много разных организаций имели туда доступ, в обращении было много ключей. Он упомянул, что среди этих организаций был любительский театр, который пользовался подвалом для прослушиваний и репетиций.

— Ага, — сказал кто-то.

— Я позвонил в церковь, чтобы узнать имя кого-нибудь, имеющего отношение к этой труппе. Мне удалось связаться с таким человеком, и я объяснил, что пытаюсь найти актера, который работал с этой труппой в течение последних месяцев. У меня было примерное описание, которое бы подошло к любому из тех двоих. Помните, за исключением разницы в росте, равной двум дюймам, они были похожего телосложения.

— И так ты узнал имя?

— Мне назвали несколько имен. Одним из них оказался Ли Дэвид Катлер.

— И колокольчик зазвонил, — сказал Скип.

— Какой колокольчик? — спросил Касабиан. — Так появилось первое имя, верно? Или я что-то пропустил?

— Нет. Ты прав, — ответил я. — На этом этапе Катлер был лишь одним из нескольких имен в моей записной книжке. Мне нужно было связать это имя с другим преступлением.

— С каким другим преступлением? А, Моррисси. Но как? Они не нанимают в качестве официантов и барменов безработных актеров. Для этого у них трудится вся их семья.

— Что находится на первом этаже, Скип? — спросил я.

— О!

— Ирландский театр, — ответил Билли Киген. — «Данки Репертори Компани» — так они, кажется, называются.

— Я зашел к ним сегодня в полдень. У них шла генеральная репетиция новой пьесы, но я сослался на Тима Пэта и получил несколько минут внимания одной молодой женщины. У них в вестибюле висят портреты — фотографии всех членов труппы. Там изображены только их лица. Она показала мне фотографии тех, кто снимался в разных пьесах, которые они ставили в течение года. Каждая новая пьеса идет у них не очень долго, поэтому за год они поставили несколько представлений.

— И?

— Ли Дэвид Катлер играл в «Скандале» Брайана Фрайэла, эта пьеса шла у них последнюю неделю мая и первую июня. Я узнал его фотографию прежде, чем увидел написанное снизу имя. И еще я узнал на фотографии его кузена. Их семейное сходство еще сильнее, когда они без грима. На самом деле ошибиться невозможно. Наверное, именно это и помогало им получать роли, так как они не были постоянными членами труппы. Они играли двух братьев, там их сходство было кстати.

— Ли Дэвид Катлер, — повторил Скип. — А как имя второго? Что-то типа Этвуд.

— Гэри Этвуд.

— Актеры.

— Верно.

Скип постучал сигаретой по тыльной стороне ладони, потом взял ее в рот и прикурил.

— Актеры. Они играли в пьесе на первом этаже и решили подняться повыше в этом мире, верно? Тут-то им и пришла в голову идея обокрасть Моррисси.

— Наверное. — Я сделал глоток кофе. Бутылка «Уайлд Тёрки» стояла здесь же, на шкафчике для бумаг, и притягивала мой взгляд, но я не хотел, чтобы хоть что-то притупило мое восприятие. Я был рад, что не пью, и также рад, что пьют все остальные. — Они наверняка заходили туда выпить раз или два в течение того времени, что шла их пьеса. Может, они услышали о запирающемся стенном шкафчике, может, видели, как Тим Пэт клал туда деньги или что-нибудь оттуда доставал. Так или иначе, но тем ребятам пришло в голову, что Моррисси легко обокрасть.

— Если останешься жив, чтобы потратить деньги.

— Может, они не знали, что Моррисси стоит бояться. Такое возможно. Может, они начали планировать все это шутки ради, разыгрывали сцену, представляя себя членами какой-нибудь ирландской фракции, молчаливыми вооруженными парнями из старой пьесы о тревожных годах[36]. Потом они увлеклись этой идеей, купили себе оружие и провернули свою постановку.

— Все так просто.

Я пожал плечами.

— А может, они грабили и прежде. Нет причин считать, что у Моррисси был их дебют.

— Думаю, это получше, чем выгуливать за деньги чужих собак или наниматься на временную подработку, — сказал Бобби. — Черт, актеру приходится зарабатывать на жизнь. Может, мне стоит купить себе маску и пистолет?

— Ты бы лучше иногда работал в баре, — ответил Скип. — Идея та же, но не нужно никакой бутафории.

— Но как они вышли на нас? — спросил Касабиан. — Они ошивались здесь, когда работали в ирландском театре?

— Может быть.

— Но это не объясняет, как они узнали о книгах, — сказал он. — Скип, они у нас когда-нибудь работали? Этвуд и Катлер? Мы знаем эти имена?

— Не думаю.

— Я тоже, — согласился я. — Они могли знать этот бар, но это не важно. Они почти наверняка здесь не работали, потому что они не знали, как выглядит Скип.

— Это могло входить в их сценарий, — предположил Скип.

— Возможно. Как я уже сказал, это не так важно. У них был человек внутри, который украл книги и устроил всю эту историю с выкупом.

— Человек внутри?

Я кивнул.

— Ведь мы так и думали с самого начала, помнишь? Вот почему ты нанял меня, Скип. Отчасти для того, чтобы провести обмен без сучка и задоринки, а отчасти чтобы выяснить, кто на самом деле все это организовал.

— Верно.

— Именно с помощью этого человека они заполучили книги, и с помощью него же смогли с тобой связаться. Я знаю, что они никогда не заходили внутрь «Мисс Китти». Им и не нужно было. Для них все устроил кто-то другой.

— Человек внутри.

— Именно так.

— И ты знаешь, кто он?

— Да, — ответил я. — Знаю.

В комнате стало очень тихо. Я обошел стол и взял бутылку «Уайлд Тёрки» со шкафчика. Налив немножко в бокал, я поставил ее обратно. Я держал стакан, но не притрагивался к виски. Мне не столько хотелось выпить, сколько потянуть время и усилить напряжение.

— Тот человек внутри и потом сыграл свою роль, — сказал я. — Он дал знать Этвуду и Катлеру, что у нас есть номер их машины.

— Я думал, что машина была украдена, — сказал Бобби.

— Да, в полицию поступило такое сообщение. Так этот номер попал в список угнанных машин. Она была угнана между пятью и семью часами вечера понедельника от дома на Оушен-Парквэй.

— И что?

— Такое сообщение поступило, и на тот момент я это так и оставил. Но сегодня я сделал то, что надо было сделать сразу, я записал имя владельца машины. Им оказалась Рита Донеджиан.

— Подружка Этвуда, — сказал Скип.

— Катлера. Но разница небольшая.

— Я запутался, — признался Касабиан. — Он украл машину своей подружки? Не понимаю.

— Не зря все дразнят армян, — заметил Киген.

— Они взяли ее машину, — сказал я, — Катлер и Этвуд взяли машину Риты Донеджиан. Позже им позвонил их сообщник и сказал, что у нас есть номер этой машины. Тогда они позвонили в полицию и сообщили, что машина была угнана, они сказали, что это произошло там-то и столько-то часов назад у такого-то дома на Оушен-Парквэй. Сегодня я копнул немного глубже и узнал, что сообщение об угоне поступило только в полночь. Я тогда немного сбился со следа. Ведь в списке угонов хозяином машины была не Рита Донеджиан. Меркьюри был записан на какого-то ирландца, Флаэрти или Фарли, я забыл, да и адресом владельца был указан Оушен-Парквэй. Там еще был номер телефона, но он оказался неверным. К тому же по этому адресу не значилось никакого Флаэрти или Фарли. Поэтому я еще раз позвонил в управление транспорта и выяснил, что эта машина принадлежит Рите Донеджиан, проживающей на бульваре Кабрини, который находится на Вашингтонских холмах, довольно далеко от Оушен-Парквэй, как и от любой другой части Бруклина. — Я выпил немного «Уайлд Тёрки». — Я позвонил Рите Донеджиан и представился полицейским, который проверяет по списку угнанных машин, были ли они возвращены или по-прежнему числятся угнанными. Она сказала, что машина опять у них. Она не думает, что это вообще был угон, просто ее муж немного выпил и забыл, где припарковал машину, но после того как они заявили об угоне, она нашлась в нескольких кварталах от них. Я ответил, что у нас, должно быть, ошибка, так как записано, что машина угнана в Бруклине, а они проживают в верхней части Манхэттена. Она ответила, что все правильно, что они тогда были в гостях у брата ее мужа в Бруклине. Я добавил, что есть ошибка в имени владельца, там записан какой-то Флаэрти, или как его там. Нет, по ее словам, это не ошибка, так зовут брата мужа. Она сделалась излишне болтливой и объяснила, что это не совсем брат ее мужа, на самом деле сестра ее мужа вышла замуж за человека по имени Флаэрти.

— Бедная армянская девушка, — сказал Киген. — Ее ждут неприятности из-за дружка-ирландца. Подумай об этом, Джонни.

— Было хоть что-нибудь из сказанного ею правдой? — спросил Скип.

— Я спросил, верно ли, что ее зовут Рита Донеджиан и что она является владелицей меркьюри «Маркиз» номер LJK-914. Она ответила, что да. Это был единственный раз, когда она сказала правду. Она наврала вагон и маленькую тележку, выгораживая своих. Думаю, она никогда еще не была так изобретательна. У нее нет мужа. Она могла сослаться на Катлера в роли своего мужа, но она назвала его мистер Донеджиан, а единственным мистером Донеджианом был ее отец. Я не хотел на нее слишком давить, чтобы она не заподозрила, будто мой звонок нечто большее, чем обычная рутинная проверка.

— Кто-то позвонил им послетого, как мы заплатили деньги, — сказал Скип. — Сказал, что у нас есть номер машины.

— Верно.

— Но кто мог знать? Мы впятером, кто еще? Киген, тебя, часом, не развезло и ты не рассказал кому ни попадя, как оказался героем и записал номер машины? Так все было?

— Я пошел на исповедь, — сказал Билли, — и рассказал отцу О'Хулиэну.

— Я говорю серьезно, черт побери.

— Я никогда не доверял хитроглазому ублюдку, — ответил Билли.

— Скип, я не думаю, что кто-то кому-то проболтался, — мягко сказал Джон Касабиан. — Я думаю, что понял, к чему клонит Мэтт. Это был один из нас, правильно, Мэтт?

— Один из нас? — спросил Скип. — Один из сидящих здесь?

— Верно, Мэтт?

— Правильно, — сказал я. — И это был Бобби.

Глава 23

Повисла гнетущая тишина, и все смотрели на Бобби. Потом Скип захохотал, так громко, что его смех прокатился по всему помещению.

— Мэтт, черт тебя побери, — сказал он, — ты притащил меня сюда для того, чтобы я купился на это?

— Это правда, Скип.

— Потому что я актер, Мэтт? — Бобби усмехнулся. — Ты считаешь, что все актеры знают друг друга, так же как Билли предположил, что Касабиан должен знать ту школьную учительницу? Господи, да в этом городе актеров, наверное, больше, чем армян.

— Две притесняемые группы, — нараспев произнес Киген, — актеры и армяне, представители обеих практически умирают с голоду.

— Никогда не слышал об этих ребятах, — сказал Бобби. — Этвуд и Катлер? Так их зовут? Никогда не слышал ни одного из этих имен.

— Не трепись, Бобби, — ответил я. — Вместе с Гэри Этвудом ты посещал занятия в Нью-Йоркской академии драматических искусств. А в том спектакле, что шел в прошлом году в театре Галинда на 2-й авеню, ты играл вместе с Ли Дэвидом Катлером.

— Ты говоришь о той пьесе Стриндберга? Шесть представлений перед полупустым залом, когда даже директор не знал, о чем этот спектакль? Так, значит, это Катлер — худой парень, игравший Берндта? Ты о нем говоришь?

Я ничего не ответил.

— Этот Ли обманул меня. Все называли его Дэйв. По-моему, я его припоминаю, но...

— Бобби! Сукин ты сын, ты врешь!

Он обернулся и посмотрел на Скипа.

— Неужели, Артур? Вот что ты думаешь?

— Это то, что я, черт побери, знаю. Я знаю тебя. Я знаю тебя всю свою жизнь. И я знаю, когда ты врешь.

— Этакий ходячий детектор лжи, — Бобби вздохнул. — Получается, что ты прав.

— Я тебе не верю.

— Ну, соберись с мыслями, Артур. С тобой тяжело соглашаться. Либо я вру, либо нет. Как ты хочешь?

— Ты обокрал меня. Ты украл у меня книги, ты пустил меня по ветру. Как ты мог так поступить? Маленький засранец, как ты мог так поступить?

Скип встал. Бобби продолжал сидеть на стуле, держа в руках пустой стакан. Киген и Касабиан сидели по обеим сторонам от него, но, пока шла эта перепалка, они немного отодвинулись в сторону, словно освобождая место. Я стоял справа от Скипа и смотрел на Бобби. Тот молча обдумывал вопрос, словно специально привлекая к себе внимание.

— Черт побери, — ответил он. — Почему кто-то вообще делает это? Мне нужны были деньги.

— Сколько они тебе дали?

— По-правде говоря, совсем немного.

— Сколько?

— Понимаешь, я хотел треть. Они посмеялись над этим. Я попросил десять тысяч, они сказали пять, мы сошлись на семи. — Бобби развел руками. — Из меня никудышный торгаш. Я актер, а не бизнесмен. Разве я знаю, как нужно торговаться?

— Ты предал меня за семь тысяч долларов?

— Послушай, я хотел, чтобы они дали мне больше. Поверь мне.

— Не шути со мной, ублюдок.

— Тогда не подавай мне таких пошлых реплик, дерьмо собачье.

Скип закрыл глаза. На его лбу выступил пот, а жилы на шее вздулись. Он сжимал руки в кулаки, разжимал их и сжимал снова и дышал через рот, словно боксер между раундами.

— Зачем тебе нужны были деньги? — спросил он.

— Ну, моей сестренке нужна операция и...

— Бобби, не шути со мной. Я ведь убью тебя, к черту, клянусь.

— Да? Поверь, мне они были нужны. Мне бы понадобилась операция, потому что мне переломали бы ноги.

— Какого черта ты несешь?

— Я говорю о том, что занял пять тысяч долларов, вложил их в торговлю кокаином и оказался в полном дерьме. Мне нужно было отдавать эти деньги, я ведь занимал их не в банке Чейз-Манхэттен. Я брал эти деньги не у своих друзей. Я одолжил их у парня из Вудсайда, который сказал, что мои ноги — гарантия выплаты.

— Какого черта ты влез в торговлю кокаином?

— Пытался заработать на этом денег. Пытался выбраться из этой дерьмовой жизни.

— Ты говоришь так, словно это — Американская Мечта.

— Это был самый настоящий ночной кошмар. Все пошло прахом. Я по-прежнему был должен деньги, к тому же каждую неделю отстегивал по сто баксов — проценты. Ты знаешь, как все работают. Постоянно приходится платить по сто баксов в неделю, а долг в пять тысяч не уменьшается. Для начала, я не мог отработать свои затраты, не говоря уж об этих ста долларах. Мои долги росли, процент умножался на процент, так и ушли семь тысяч, которые я получил от Катлера и Этвуда. Я заплатил шесть тысяч, чтобы от меня отстали наркоторговцы, погасил некоторые свои долги и положил пару сотен баксов в свой кошелек. Вот и все, что осталось. — Бобби пожал плечами. — Легко пришли, легко ушли, верно?

Скип взял сигарету в рот и нащупал зажигалку. Он уронил ее и, когда наклонялся, чтобы подобрать, случайно загнал ее под стол. Касабиан положил руку ему на плечо, чтобы успокоить, потом зажег спичку и дал прикурить. Билли Киген опустился на пол, посмотрел вокруг и нашел зажигалку.

— Ты знаешь, во сколько ты мне обошелся? — спросил Скип.

— Я стоил тебе двадцать тысяч, а Джону тридцать.

— Ты стоил мне двадцать пять. Сейчас пять тысяч я должен Джону, и он знает, что получит их обратно.

— Как скажешь.

— Ты стоил нам пятьдесят тысяч чертовых долларов, только для того, чтобы самому остаться с семью. О чем я говорю? Ты стоил нам пятьдесят тысяч долларов, чтобы самому остаться ни с чем.

— Я же говорил, что моя голова не для бизнеса.

— У тебя совсем нет головы, Бобби. Тебе были нужны деньги, ты мог бы продать своих друзей Тиму Пэту за десять тысяч. Это обещанная награда, которая на три тысячи больше, чем ты получил.

— Я не мог их предать.

— Нет. Конечно нет. Но ты смог пустить меня и Джона по ветру, верно?

Бобби пожал плечами.

Скип бросил сигарету на пол и наступил на нее.

— Тебе нужны были деньги, — сказал он, — почему ты не пришел и не попросил их у меня? Ты мог бы просто рассказать мне все это? Ты мог бы прийти до того, как залез в это дерьмо. Или, если уже влез и тебе нужны были деньги, мог бы прийти ко мне.

— Я не хотел просить у тебя деньги.

— Ты не хотел просить у меня. Значит, украсть у меня — это нормально, а просить ты не хотел.

— Да, все правильно, Артур. — Бобби откинул голову назад. — Я не хотел у тебя просить.

— Я тебе когда-нибудь отказывал?

— Нет.

— Я тебя когда-нибудь упрекал?

— Да.

— Когда?

— Все время. Пусть актер немного поиграет в бармена. Пусть актер немного постоит за стойкой, будем надеяться, что он нас всех не разорит. Ты всегда много шутил по поводу моей профессии. Я — твоя маленькая заводная игрушка, твой чертов домашний актерчик.

— Ты же не думаешь, что я не воспринимал твою профессию всерьез?

— Конечно не воспринимал.

— Не могу поверить, что слышу это. То дерьмо, в котором ты играл на 2-й авеню, чертов Стриндберг, — сколько людей я привел посмотреть эту пьесу? Во всем зале было двадцать пять человек зрителей, и двадцать из них привел я.

— Чтобы показать своего домашнего актеришку. «То дерьмо, в котором ты играл...» Вот как серьезно ты относишься к моей игре, малыш Скиппи. Это настоящая поддержка.

— Я не могу поверить в это. Ты ненавидишь меня, — Скип оглядел всех нас. — Он ненавидит меня.

Бобби просто смотрел на него.

— Ты сделал это, чтобы отыграться на мне. Вот и все.

— Я сделал это из-за денег.

— Я бы дал тебе эти чертовы деньги.

— У тебя я не хотел их брать.

— Ты не хотел их брать у меня. А откуда они, по твоему мнению, пришли, подонок? От Бога что ли? Ты думаешь, они упали с неба?

— Я посчитал, что заслужил их.

— Ты что?

Бобби пожал плечами.

— Как уже сказал, я посчитал, что заслужил их. Я их заработал. Я провел с тобой уйму времени с того дня, как выкрал те книги. Я был с тобой в ту ночь понедельника, все время на сцене. А ты ничего не заподозрил. Это не самая худшая игра, которую кто-либо когда-либо устраивал.

— Просто актерская игра.

— Ты можешь посмотреть на все с этой стороны.

— Иуда тоже очень неплохо сыграл. Его выдвинули в номинацию на «Оскар», но он не смог присутствовать на церемонии вручения.

— Из тебя вышел очень забавный Иисус, Артур. Ты не подходишь на эту роль.

— Я не понимаю. — Скип мрачно смотрел на Бобби. — Тебе даже не стыдно.

— А это сделало бы тебя счастливым? Немного притворного стыда?

— Ты думаешь, что все правильно? Правильно подвергнуть лучшего друга таким испытаниям, стоить ему кучу денег? Правильно украсть у него?

— А ты никогда не крал, верно, Артур?

— О чем ты говоришь?

— А как у тебя оказались двадцать тысяч, Артур? Что ты делал, экономил на завтраках?

— Мы скрывали доходы, это ни для кого не секрет. Ты имеешь в виду, что я обкрадывал правительство? Покажи мне кого-нибудь, кто так не делает.

— А как ты получил деньги, чтобы открыть этот бар? Как ты и Джон смогли открыть его? Тоже утаивали доходы? Чаевые, которые не указывали в декларации?

— Ну и?

— Чушь! Ты работал барменом у Джека Болкина и греб там обеими руками. Только что пустую тару не сдавал. Ты столько там нахапал, что просто диву даешься, как Болкину не пришлось закрыть свою лавочку.

— Он делал хорошие деньги.

— Да, и ты тоже. Ты крал, Джон крал там, где работал, — и смотри: вы вдвоем наворовали достаточно, чтобы открыть свой бар. Говоришь об Американской Мечте? Вот она, Американская Мечта. Обкрадывать своего босса до тех пор, пока не сможешь открыть свое собственное заведение.

Скип сказал что-то неразборчивое.

— Что? Я не слышу тебя, Артур?

— Я сказал, что все бармены крадут. От них другого и не ждут.

— Поэтому все по-честному, верно?

— Я не продавал Болкина. Я зарабатывал для него деньги. Ты можешь считать меня кем угодно, Бобби, но это не сделает из меня такого подонка, как ты.

— Нет, ты святой, Артур.

— Господи, — простонал Скип, — я не знаю, что делать. Я не знаю, что буду делать.

— Я знаю. Ты ничего не будешь делать.

— Нет?

Бобби покачал головой.

— А что ты сделаешь? Возьмешь из бара пистолет, придешь сюда и выстрелишь в меня? Ты не сможешь этого сделать.

— А следовало бы.

— Да, но этого не случится. Хочешь ударить меня? Да ты уже даже не злишься на меня, Артур. Тебе только кажется, что ты лопнешь от злости. А на самом деле никакой злости в тебе нет. Нет — и все тут.

— Я...

— Послушайте, я устал, — сказал Бобби. — Я собираюсь сегодня пораньше лечь спать, если никто не возражает. Ребята, я как-нибудь верну эти деньги. Все пятьдесят тысяч. Когда стану звездой, понимаете? У меня для этого есть все шансы.

— Бобби...

— Увидимся, — сказал он.

* * *

После того как мы втроем проводили Скипа за угол и попрощались с ним, Джон Касабиан поймал такси и уехал к себе. Я стоял на углу с Билли Кигеном и говорил ему, что сделал ошибку, что мне не стоило говорить Скипу всего, что я узнал.

— Нет, — ответил он. — Тебе нужно было это сделать.

— Теперь он знает, что его лучший друг его ненавидит. — Я обернулся и посмотрел на Парк-Вандом. — Скип живет высоковато. Надеюсь, он не решит выброситься из окна.

— Он не такой человек.

— Думаю, да.

— Тебе нужно было все ему рассказать, — повторил Билли Киген. — Ты думаешь, стоило позволить ему и дальше считать Бобби лучшим другом? Это незнание ничего хорошего бы не принесло. Что ты сделал — вскрыл нарыв. Сейчас он болит чертовски сильно, но залечится. А оставь его — вышло бы хуже.

— Наверное.

— Точно. Если бы Бобби вышел сухим, он сделал бы что-нибудь еще. Он бы продолжал, пока Скип все не узнал. Бобби было бы недостаточно обмануть Дево, ему было бы нужно утереть ему нос. Понимаешь, о чем я?

— Да.

— Я прав?

— Наверное. Билли, я хочу послушать эту песню.

— А?

— Про священный кабак, который «бросает разум на утесы». Ту, что ты ставил для меня.

— "Последний звонок".

— Ты не против?

— Пойдем-пойдем. Пропустим по рюмочке.

Но выпили мы не много. Я пришел к нему домой, и он ставил мне эту песню пять-шесть раз. Мы немного поболтали, но в основном слушали песню. Когда я уходил, Билли еще раз повторил, что я правильно сделал, когда раскрыл Бобби Русландера. Но я по-прежнему не был уверен, что это так.

Глава 24

На следующий день я проснулся поздно. Накануне вечером я вместе с Дэнни Бой Беллом и его двумя друзьями ездил на матч по боксу в Саннисайд-Гарденз в Квинс. Выступал парень-средневес из микрорайона Бедфорд-Стайвесант, и, насколько я понял, друзья Дэнни Боя собирались принять участие в его судьбе. Парень выиграл легко, но бой вел не особенно интересно.

Следующий день был пятницей, я как раз обедал, правда поздновато, в «Армстронге», когда сюда пришел Скип и сел выпить со мной пива. Он только что ушел из тренажерного зала, и его мучила жажда.

— Господи, я сегодня был силен, — сказал он. — Вся злость пошла прямо в мускулы. Я мог бы поднять их потолок. Мэтт, я относился к нему свысока?

— О чем ты говоришь?

— О всем том дерьме — что я сделал из него домашнего актеришку. Это правда?

— Думаю, он просто искал способ, чтобы оправдать сделанное.

— Не знаю, — ответил Скип. — Может, я делал так, как он сказал. Помнишь, как тебе не понравилось, что я оплатил твой счет в баре?

— Ну и?

— Может, я так и с ним поступал, только в большей степени. — Он прикурил сигарету и закашлялся. — Черт побери, этот парень — подонок. Вот и все. Я собираюсь просто забыть все это.

— А что еще ты можешь сделать?

— Хотел бы я знать. Он заплатит мне, когда станет богатым и знаменитым, эта часть мне понравилась. Есть какой-нибудь способ вытянуть наши денежки из тех двух сволочей? Мы ведь знаем, кто они.

— Но чем ты им можешь пригрозить?

— Не знаю. По-моему, ничем. Тогда ты собрал всех для военного совета, но это было лишь инсценировкой, верно? Ты хотел, чтобы все были рядом, когда откроется правда про Бобби.

— Мне это казалось хорошей идеей.

— Да. Может, стоит собрать военный совет, или как ты его еще там называешь, и придумать способ оглушить этих актеров мешком с песком и вернуть наши деньги?..

— Не вижу никакой возможности.

— Я тоже. Что я сделаю — ограблю ограбивших меня парней? Это уж точно не мой стиль. И дело в том, что это — всего лишь деньги. Они лежали у меня в банке, и я никак их не использовал. Теперь их там нет. Что это изменило в моей жизни? Ты понимаешь, о чем я?

— Думаю, да.

— Я только хотел бы, чтобы это перестало мучить меня, — добавил он, — потому что вся ситуация крутится, и крутится, и крутится в моей голове. Только бы забыть все это.

* * *

На выходные ко мне приехали сыновья. Это должны были быть наши последние совместные выходные перед их отъездом в лагерь. Я снял их с поезда в субботу утром, а посадил на обратный в воскресенье вечером. Мы вместе ходили в кино, это я помню. По-моему, мы еще облазили Уолл-стрит и Фултонский рыбный рынок, но это могло быть и в другой уик-энд. Сейчас очень трудно отличить один от другого.

Ночь воскресенья я провел в Виллидже и не возвращался к себе в отель почти до рассвета. Телефон прервал мой неприятный сон: я пытался спуститься вниз по опасной узкой лестнице, но никак не мог достигнуть земли.

Я снял трубку. Хриплый голос сказал:

— Ну, это не совсем то решение, которого я ожидал, но, по-крайней мере, мы не проиграем это дело в суде.

— Кто говорит?

— Джек Диболд. Что с тобой? Такое ощущение, что ты еще спишь.

— Только что проснулся, — ответил я. — О чем ты говорил?

— Ты еще не видел газет?

— Я спал. Что...

— Знаешь, который сейчас час? Почти полдень. Ты спишь, как сутенер, сукин ты сын.

— Господи, — простонал я.

— Купи газету, — продолжал Джек. — Я перезвоню тебе через час.

* * *

В «Ньюс» на первой странице красовался заголовок: «Подозреваемый в убийстве повесился в тюрьме», сама статья была на третьей странице.

Мигелито Круз изорвал свою одежду на полоски, связал их в некое подобие веревки, потом вскарабкался на боковую спинку своей железной кровати, сделал из веревки петлю, протянул ее через трубу на потолке и прыгнул со своей кровати в мир иной.

Джек Диболд так мне и не перезвонил, но шестичасовые вечерние новости по телевизору предоставили всю информацию по этому делу. Узнавший о смерти друга Энджел Херрера отказался от их первоначальной версии ограбления и признал, что они с Крузом сами задумали и провели ограбление в доме Тиллари. Это Мигелито услышал шум на втором этаже, схватил по дороге нож с кухни и пошел проверить. Он зарезал женщину, а Херрера в ужасе смотрел на это. Мигелито всегда был излишне вспыльчивым, сказал Херрера, но они были друзьями, даже кузенами, поэтому состряпали всю ту историю, чтобы выгородить Мигелито. Но теперь Круз мертв, и Херрера смог признаться в том, как все было на самом деле.

* * *

Как ни странно, меня что-то толкало поехать в Сансет-парк. С делом было покончено, причем для всех, но я чувствовал, что мне придется поболтаться по барам на 4-й авеню и потрудиться, угощая дам ромовыми коктейлями и поглощая гигантское количество чипсов.

Конечно, я туда не поехал. Я даже всерьез над этим не думал. Было только чувство, что мне стоит так поступить.

Этим вечером я сидел в «Армстронге». Пил я не много и не очень быстро, но и не сидел просто так. А когда около десяти тридцати — одиннадцати открылась дверь, я знал, кто пришел, даже не оборачиваясь. Томми Тиллари, приодетый и свежевыбритый, впервые появился в «Армстронге» с того времени, как убили его жену.

— Эй, посмотрите, кто вернулся, — выкрикнул он и широко улыбнулся.

Завсегдатаи стремились пожать ему руку. Билли стоял за стойкой, ему не пришлось ставить выпивку для героя дня, так как Томми настаивал на том, что угощает всех присутствующих. Это был очень широкий жест, потому что в помещении находилось человек тридцать — сорок, но я думаю, что Томми не заботило бы, даже будь здесь четыреста посетителей.

Я остался за своим столиком, не мешая остальным толпиться вокруг него, но он прошел ко мне и положил руку на плечо.

— Этот человек, — объявил он, — самый лучший детектив на свете.

Потом он обратился к Билли:

— Он сегодня ни за что не платит. Он не может купить себе выпить, не может заплатить за кофе, и, если он пойдет в платный туалет, пока я здесь, он не должен сам за него платить.

— Туалет пока еще бесплатный, — ответил Билли. — Но не стоит подавать Джимми этой идеи.

— О, только не говори мне, что он об этом не думал, — сказал Томми. — Мэтт, мой мальчик, я люблю тебя. Я был в ужасном положении, мир рушился вокруг меня, но ты мне помог.

Какого черта, что я такого сделал? Я не вешал Мигелито Круза и не выманивал признание из Энджела Херреры. Я даже их не видел. Но я брал его деньги, а теперь все выглядело так, словно я позволял ему покупать мне выпивку.

Не знаю, как долго мы здесь оставались. Что странно, пил я все медленнее, в то время как Томми набирал обороты. Я удивлялся, почему он не пришел с Кэролин. Не думаю, что теперь, когда дело закрыто, его как-то волновали внешние приличия. И я думал, что она может зайти, ведь этот бар находился рядом с ее домом, и она частенько заходила сюда сама по себе.

Через некоторое время Томми вытащил меня из «Армстронга», возможно, не я один думал, что Кэролин может появиться.

— Время праздновать, — сказал он мне. — Мы не собираемся торчать в одном месте, пока не пустим корни. Нужно убираться отсюда и немного покуролесить.

Он был на своем бьюике, а я просто составил ему компанию. Сначала мы заскочили в шумный греческий ресторанчик на Ист-Сайде, где все официанты были похожи на киллеров мафии. Потом было несколько модных баров встреч, включая тот, которым владел Джек Болкин и где Скип, по словам Русландера, наворовал достаточно денег, чтобы открыть «Мисс Китти». Была в конце концов и мрачная пивнушка в Виллидже, которая напомнила мне норвежский бар «Фьорд» в Сансет-парк. В то время я достаточно хорошо знал все бары в Виллидже, но в этом побывал впервые, Я так и не смог найти его потом снова. Может, он находился не в Виллидже, а где-нибудь в Челси. Томми был за рулем, поэтому я не обращал внимания на дорогу.

Где бы эта пивнушка ни находилась, она оказалась довольно спокойным местом, где можно было поговорить. Я спросил Томми, что я такого сделал, чтобы заслужить столь высокую похвалу. Один парень повесился, а другой признался, но какую роль в этом играл я?

— Дело в том, что ты раздобыл, — ответил он.

— А что я раздобыл? Мне нужно было бы принести тебе их ногти, чтобы вы смогли провести с ними какой-нибудь ритуал вуду.

— О Крузе и гомосексуалистах.

— Ему грозило обвинение в убийстве. Он бы не повесился, испугавшись, что его посадят за избиение гомиков, когда он еще был подростком.

Томми сделал глоток скотча.

— Пару дней назад к Крузу в очереди у раздаточной подошел черномазый парень, — начал рассказывать Томми. — Огромный негритос, сложенный, словно здание Сигрэм. «Подожди, пока тебя переведут в Грин-Хэвен, — сказал он Крузу. — Все тамошние крутые ребята мечтают сделать из тебя подружку. Твоему доктору придется делать тебе новую задницу, когда ты выйдешь на свободу».

Я молчал.

— Каплан, — продолжал Томми, — поговорил с кем-то, кто поговорил еще с кем-то — такие дела. Круз хорошенько подумал над тем, каково быть резиновой бабой в тюрьме для половины сидящих в ней негров, и следующая новость, которую мы узнали, — что злобный маленький ублюдок танцует в воздухе. И поделом!

Я едва мог дышать. Пока Томми ходил за новыми порциями выпивки, я немного успокоился. Так и не прикоснувшись к тому, что стояло передо мной, я все-таки позволил ему купить нам выпить еще.

После того, как он вернулся, я сказал:

— А Херрера?

— Он изменил свои показания. Полностью признался.

— И свалил убийство на Круза?

— Почему бы и нет? Круз явно не будет возражать. Возможно, убил Круз, но кто точно знает, кто из них это сделал. Да и кого это волнует? Суть в том, что ты дал нам способ надавить на них.

— Что касается Круза, — сказал я, — это заставило его повеситься.

— Еще и Херрера. Те его ребятишки в Пуэрто-Рико. Дрю поговорил с его адвокатом, а адвокат поговорил с Херрерой. Мы передали вот что: ты обвиняешься в краже, которую ты совершил, но может быть, и в убийстве. Но если ты рассказываешь правдивую историю, то получишь меньший срок и к тому же этот добрый мистер Тиллари оставит все в прошлом и будет каждый месяц посылать чек твоим ребятишкам и жене в Сэнтурс.

У барной стойки двое пожилых мужчин обсуждали бой между Луисом и Шмелингом — по-моему, их второй бой, когда Луис неторопливо избивал немецкого чемпиона. Один из стариков молотил воздух кулаками для пущей наглядности.

— Кто убил твою жену? — спросил я.

— Тот или другой. Если спросишь, что я думаю, то это — Круз. У него такие маленькие глаза-бусинки, когда смотришь в них — видишь перед собой убийцу.

— Когда ты видел его так близко?

— Когда они приходили ко мне домой. В тот первый раз, когда очищали от хлама подвал и чердак. Я говорил тебе, что они выносили для меня оттуда вещи?

— Говорил.

— Не во второй же раз, когда они меня обчистили.

Томми широко улыбнулся, но я продолжал пристально смотреть на него, и улыбка скоро погасла.

— На тебя работал Херрера, — сказал я. — Но ты никогда не встречался с Крузом.

— Круз тоже приходил, чтобы помочь.

— Ты никогда не говорил об этом прежде.

— Должен был, Мэтт. Или я как-то это выпустил. В любом случае, какое это имеет значение?

— Круз никогда не занимался физическим трудом, — ответил я. — Он не стал бы вытаскивать вещи. Когда ты мог рассмотреть его глаза?

— Господи Иисусе! Может быть, на фотографиях в газетах, может, у меня только возникло такое чувство, что я видел его. Оставь это, ладно? Какие бы у него ни были глаза, они больше ничего не видят.

— Кто убил ее, Томми?

— Эй, я разве не сказал, давай оставим эту тему.

— Ответь на мой вопрос.

— Я уже ответил на него.

— Ты убил ее, верно?

— Ты что, сошел с ума? И говори потише, ради бога. Тебя могут услышать.

— Ты убил свою жену.

— Круз убил ее, и Херрера в этом поклялся. Для тебя этого недостаточно? Твой чертов друг полицейский проверил мое алиби вдоль и поперек, словно мартышка, ищущая вшей. Я не мог ее убить.

— Конечно мог.

— Хм?

Вертящийся стул, вид из окна на Оулс-Хэд-парк. Запах пыли и перекрывающий его запах маленьких белых цветочков.

— Ландыш, — сказал я.

— Что?

— Вот как ты это сделал.

— О чем ты говоришь?

— Третий этаж, комната, где жила ее тетя. Я помню, что там пахло духами твоей жены. Я тогда подумал, что принес этот запах с собой, после того как побывал в ее спальне, но это не так. Твоя жена была наверху, я чувствовал запах ее духов. Вот почему меня удерживала та комната. Я чувствовал там ее присутствие, комната пыталась сказать мне что-то, а я не мог понять.

— Я не знаю, о чем ты говоришь. Знаешь, в чем дело, Мэтт? Ты немного пьян, вот и все. Ты сегодня проснешься и...

— Ты ушел из офиса в конце рабочего дня, рванул домой в Бэй-Ридж и уложил ее на третьем этаже. Что ты с ней сделал, накачал снотворным? Наверное, ты крепко связал ее, заткнул рот кляпом и оставил лежать без сознания. Потом ты рванул обратно в Манхэттен и пошел ужинать с Кэролин.

— Я не слушаю все это дерьмо.

— Херрера и Круз нарисовались около полуночи, так, как ты и устроил. Они думали, что грабят пустой дом. Твоя жена была спрятана на третьем этаже, а у них не было причин туда подниматься. Возможно, ты на всякий случай закрыл дверь. Они взяли все, что хотели, и ушли домой, полагая, что это самый безопасный и легкий способ заработать деньги, который им когда-либо предоставлялся.

Я взял свой стакан. Когда я вспомнил, что мне его купил Тиллари, то хотел было поставить его на место, но решил, что это нелепо. Так же как деньги не знают своих владельцев, так и виски никогда не помнит, кто за него заплатил.

Я выпил.

— Через пару часов ты запрыгнул в свою машину, — продолжал я, — и снова рванул в Бэй-Ридж. Может, ты что-то подсыпал в выпивку Кэролин, чтобы она вырубилась. Тебе нужен был только один час — полтора, а в твоем алиби достаточно места, чтобы найти лишних девяносто минут. Дорога не заняла у тебя много времени, только не в это время суток. Никто не видел, как ты подъехал. Тебе нужно было только подняться на третий этаж, снести свою жену вниз по лестнице, зарезать ее, избавиться от ножа и вернуться назад. Вот как ты сделал это, Томми. Верно?

— В тебе полно дерьма, ты это знаешь?

— Скажи мне, что не убивал ее.

— Я уже говорил тебе.

— Скажи снова.

— Я не убивал ее, Мэтт. Я никого не убивал.

— Еще раз.

— Да что с тобой? Я не убивал ее. Господи, ты помог мне доказать это, а теперь пытаешься все исказить и свалить на меня. Клянусь Богом, я не убивал ее.

— Я тебе не верю.

Мужчина у барной стойки говорил о Роки Марсиано. Это был самый лучший боец из всех живущих, говорил он. Он не был симпатичным, не был популярным, но, что забавно, всегда стоял на ногах к концу боя, а его соперник — нет.

— О Господи, — сказал Томми.

Он закрыл глаза и положил голову на руки, глубоко вздохнул, потом поднял глаза и сказал:

— Знаешь, что забавно в моем случае? По телефону я такой же замечательный торговец, как Марсиано — боец. Я самый лучший, насколько хватает воображения. Я мог бы продать песок арабам, я мог бы продать снег зимой. Но лицом к лицу ничего не выходит. Если бы не телефон, я бы с трудом смог зарабатывать на жизнь. Ты понимаешь почему?

— Скажи мне.

— Клянусь, не знаю. Думаю, дело в моем лице, в складках вокруг глаз и рта. Яне знаю. По телефону я легко убеждаю. Я разговариваю с незнакомцем, я не знаю, кто он и как выглядит, а он не видит меня. А лицом к лицу или с тем, кто меня знает, совсем другая история, — он взглянул на меня, но избегал смотреть в глаза. — Если бы мы говорили по телефону, ты бы купился на все, что я тебе говорю.

— Возможно.

— Это, черт возьми, точно. Слово за слово, и ты бы купился абсолютно на все. Мэтт, поддавшись твоей логике, я говорю, что я убил ее. Это был несчастный случай, импульс, мы оба были расстроены из-за ограбления, у меня и так были проблемы и...

— Ты все спланировал, Томми. Все было просчитано и спланировано.

— Вся эта история, которую ты рассказал, то, как ты все это выяснил, — ты ничего не сможешь доказать.

Я ничего не ответил.

— И ты помог мне, не забудь об этом.

— Не забуду.

— И я за это не сяду, с твоей помощью или без нее, Мэтт. Дело не дойдет до суда. А если и дойдет, то я его выиграю. Все, что у тебя есть, — бред. И знаешь что?

— Что?

— Все, что мы наговорили сегодня, — это пьяная болтовня, твоя выпивка и моя выпивка, две бутылки виски поговорили друг с другом. Вот и все. Придет утро, мы забудем все, что было сказано этой ночью. Я никого не убивал, ты ничего подобного не говорил, все круто, а мы по-прежнему приятели. Верно? Верно?

Я молча смотрел на него.

Глава 25

Тот разговор с Тиллари произошел в понедельник ночью. Не помню точно, когда я говорил с Джеком Диболдом, по-моему во вторник или в среду. Я пытался застать его в участке, но поговорить с ним получилось только у него дома. Мы с ним немного в шутку поспорили, потом я сказал:

— Знаешь, а я понял, как он мог это сделать.

— Где ты был раньше? У нас один повесившийся, а второй во всем признался, теперь все это стало историей.

— Я знаю, но выслушай меня.

И я объяснил, просто как пример чистой логики, как Томми Тиллари мог убить свою жену. Мне пришлось повторить все дважды, прежде чем Джек смог все понять, но даже тогда это объяснение его не вдохновило.

— Не знаю, — сказал он. — Все слишком сложно. По-твоему, она пролежала на чердаке сколько: восемь — десять часов? Это слишком много, к тому же за ней никто не присматривал. Предположим, что она бы встала и освободилась. Тогда ему пришлось бы спасать свою задницу, верно?

— Но не за убийство. Она могла бы подать в суд за то, что он ее связал, но когда у нас какой-нибудь муж попадал за это в тюрьму?

— Да, он не рисковал, пока не убил ее. А потом она уже мертва и ничего не может рассказать. Я понимаю, о чем ты говоришь. Даже так, Мэтт, это все очень надуманно, ты не замечаешь?

— Ну, я просто придумал способ, которым он смог бы все провернуть.

— В реальной жизни никогда так не происходит.

— Думаю, ты прав.

— А если бы оно так и было, с этим все равно в суд не пойдешь. Смотри, как долго ты мне все это объяснял, а я ведь вел это дело. Если ты попытаешься рассказать все большому жюри, то какой-нибудь адвокат-проныра будет перебивать тебя каждые тридцать секунд протестом. Что любят присяжные? Они любят кого-нибудь с грязными волосами, кожей оливкового цвета, с ножом в руке и кровью на рубашке, вот что они любят.

— Да.

— В любом случае, все это уже история. Знаешь, чем я сейчас занимаюсь? Семьей из Боро-парк. Читал об этом?

— Ортодоксальные евреи?

— Три ортодоксальных еврея: мама, папа, сын. Папа с бородой, кудрявый сынишка, все сидели за обеденным столом и были убиты выстрелом в затылок. Вот чем я занимаюсь. Что касается Томми Тиллари, то меня он сейчас не волнует, даже если бы он убил обоих Кеннеди.

— Что ж, это была только идея, — сказал я.

— И весьма интересная, скажу тебе. Но не очень реалистичная, а даже если и нет, то у кого есть для этого дела время? Понимаешь?

Я решил, что мне пора напиться. Оба моих дела были закрыты, хотя и неудовлетворительно для меня. Сыновья направлялись в лагерь. Гостиница была оплачена, как и счета в барах, к тому же некоторая сумма лежала в банке. У меня были, так мне казалось, все причины, чтобы отдохнуть с недельку и покутить.

Но мое тело знало лучше, что делать, и хотя трезвым я не оставался, но и не пускался в запой, которого, по собственному мнению, заслуживал. Двумя днями позже я как раз пил кофе с бурбоном за своим столиком у «Армстронга», когда вошел Скип Дево.

Он кивнул мне от дверей и подошел к барной стойке. Заказав себе рюмочку, он там же ее и выпил. Потом подошел к моему столику, отодвинул стул и плюхнулся на него.

— Вот, — сказал он и положил на стол передо мной конверт из коричневой манильской бумаги. Такой маленький конверт, похожий на те, что дают в банке.

— Что это? — спросил я.

— Для тебя.

Я открыл его. Внутри лежали деньги. Я вытащил пачку банкнот и разложил их веером.

— Ради бога, — сказал он, — не делай так. Или ты хочешь, чтобы все решили проводить тебя до дома? Убери в карман, пересчитаешь у себя дома.

— Что это?

— Твоя часть. Убери ее, ладно?

— Моя часть чего?

Он вздохнул, недовольный мной. Потом прикурил и стал сердито затягиваться, отворачивая голову так, чтобы выдыхаемый дым не шел мне в лицо.

— Твоя часть от десяти тысяч, — сказал он. — Тебе причитается половина. Половина от десяти тысяч — пять тысяч, эти пять и лежат в конверте, и ты нам обоим очень поможешь, если уберешь этот конверт к чертовой матери.

— Это часть каких денег, Скип?

— Вознаграждения.

— Какого вознаграждения?

Он вызывающе посмотрел на меня.

— Ну я же должен был что-нибудь вернуть, правильно? Так не было никакой возможности взять деньги у тех ублюдков, верно?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь?

— Этвуд и Катлер. Я продал их Тиму Пэту. За вознаграждение.

Я посмотрел на него.

— Я не мог пойти к ним и попросить вернуть мне деньги. Я не мог вытянуть ни цента с этого засранца Русландера, он уже все их истратил. Я пошел и поговорил с Тимом Пэтом, спросил, хочет ли он еще с братьями выплатить обещанное вознаграждение. Его глаза засверкали, словно чертовы звезды. Я дал ему имена и адреса и думал, что он меня расцелует.

Я положил конверт обратно на стол и подтолкнул его к Скипу. Он толкнул его обратно.

— Это не мое, Скип.

— Твое. Я уже сказал Тиму Пэту, что половина принадлежит тебе, что ты проделал всю работу. Возьми их.

— Я не хочу. Я уже получил деньги за то, что сделал. Информация принадлежит тебе, ты ее купил. Если ты решил продать ее Моррисси, то это только твое вознаграждение.

Скип сделал еще одну затяжку.

— Я уже отдал половину Касабиану. Те пять тысяч, что я был ему должен. Он тоже не хотел их брать. Но я сказал ему: «Послушай, ты берешь их, и мы в расчете». Он взял. А это — твое.

— Я не хочу их брать.

— Это деньги. Что в них такого?

Я ничего не ответил.

— Послушай, просто возьми их, ладно? Не хочешь их держать при себе — не держи. Сожги их, выброси, раздай — мне все равно, что ты с ними сделаешь. Потому что я не могу оставить их себе. Не могу. Понимаешь?

— Почему нет?

— О черт! Я не знаю, зачем я это сделал.

— О чем ты говоришь?

— И я бы сделал это снова. Ненормально, да? Это гложет меня, но если бы был выбор, я бы сделал так же, черт побери.

— Сделал что?

Он посмотрел на меня.

— Назвал бы Тиму Пэту три имени, — ответил он, — и три адреса.

Он зажал сигарету между большим и указательным пальцами и уставился на нее.

— Не хочу, чтобы ты когда-нибудь при мне делал так, — сказал он и кинул окурок в мою чашечку кофе. — О Господи, что я делаю? У тебя там было еще полно кофе. Я думал, что это моя чашка, но я ведь не брал себе кофе. Что со мной происходит? Извини. Я куплю тебе другой кофе.

— Забудь про кофе.

— Это было машинально, я не думал, я...

— Скип, забудь про кофе. Сядь.

— Ты уверен, что не хочешь...

— Забудь про кофе.

— Да, ладно, — ответил он, достал следующую сигарету и постучал ею по тыльной стороне запястья.

— Ты назвал Тиму Пэту три имени, — повторил я.

— Да.

— Этвуд, Катлер и...

— И Бобби, — закончил Скип. — Я продал ему Бобби Русландера.

Он вставил сигарету в рот, вытащил зажигалку и прикурил. Его глаза стали едва видны из-за дыма.

— Я предал его, Мэтт. Моего лучшего друга. Правда, оказалось, что он совсем не друг, но я пошел и предал его. Я сказал Тиму Пэту, что Бобби был своим человеком внутри, что он все организовал. — Он посмотрел на меня. — Думаешь, я сволочь?

— Я ничего не думаю.

— Я должен был это сделать.

— Хорошо.

— Теперь ты понимаешь, что я не могу держать у себя эти деньги.

— Да, думаю, что теперь понимаю.

— Он не мог улизнуть просто так. А ведь Бобби очень легко слезает с крючка. Той ночью он вышел из моего бара, словно был там хозяином. Актер! Посмотрим, как он сможет сыграть выход из этой ситуации, а?

Я ничего не сказал.

— Вполне вероятно, что справится.

— Возможно.

Скип вытер глаза тыльной стороной ладони.

— Я любил его и думал, что он любит меня. — Он сделал глубокий вдох. — С этого момента я никого не люблю.

Скип встал.

— Думаю, у него в любом случае есть шанс. Может, он и выкрутится.

— Может.

* * *

Но он не выкрутился. Никто из них не нашел выхода из этой ситуации. В выходные они все оказались в газетах, Гэри Майкл Этвуд, Ли Дэвид Катлер, Роберт Джоэл Русландер — все трое были найдены в разных частях города, на головы были надеты черные мешки, руки связаны за спиной проволокой, убиты выстрелом в затылок из автоматического пистолета двадцать пятого калибра. Рита Донеджиан была найдена вместе с Катлером, также связана и застрелена. Думаю, она просто оказалась у них на пути.

Когда я прочитал об этом, те деньги все еще лежали у меня в коричневом конверте. Я по-прежнему не решил, как с ними поступить. Не знаю, вполне осознанно ли я пришел к здравому решению или нет, но на следующий день я бросил пятьсот долларов в коробку для бедных в соборе Святого Павла. После этого я зажег несколько свечек. Какая-то часть тех денег была отправлена Аните, что-то ушло в банк, и через некоторое время они перестали быть кровавыми деньгами, а стали просто деньгами.

Я думал, что теперь все завершилось. Но думая так, я ошибался.

* * *

В полночь в моей комнате зазвонил телефон. Я уснул только два часа назад, но звонок разбудил меня, и я на ощупь нашел трубку. Мне понадобилось некоторое время, чтобы узнать голос на другом конце провода.

Это была Кэролин Читэм.

— Мне было необходимо позвонить тебе, — сказала она, — ты ведь любитель бурбона и джентльмен. Поэтому-то я тебе и позвонила.

— Что случилось?

— Наш общий друг бросил меня и уволил из нашей «Таннахилл энд К°», так как не хотел видеть меня рядом. А раз я ему не нужна, он просто взял и обрезал все ниточки, и знаешь, он сделал это по телефону!

— Кэролин...

— Это все написано в моей записке, — сказала она. — Я оставила записку.

— Послушай, ничего пока не делай, — сказал я, потом вскочил с кровати и стал неумело искать одежду. — Я сейчас приеду. Мы посидим и поговорим.

— Ты не сможешь остановить меня, Мэтью.

— Я и не пытаюсь тебя остановить. Мы немного поговорим, а потом ты сделаешь все, что захочешь.

В трубке раздались гудки.

Я быстро оделся и рванул к ней домой, надеясь, что она наглоталась таблеток или чего-нибудь еще, что подействует не сразу. Я разбил маленькое стекло у входной парадной двери и вошел в подъезд, затем воспользовался старой кредитной карточкой, чтобы открыть защелку на ее двери. Если бы она закрылась на дополнительный замок, мне бы пришлось вышибать дверь, но этого не случилось, и войти оказалось легко.

Я почувствовал запах пороха еще до того, как открыл дверь. Внутри им сильно воняло. Кэролин лежала на софе, и рука ее свисала. Пистолет по-прежнему был в этой безвольно свисающей руке, а у виска виднелся круглый след от пули.

Здесь же на кофейном столике лежала записка — листочек бумаги, вырванный из записной книжки на спирали. Она была придавлена пустой бутылкой бурбона «Мэйкерс Марк». Рядом с бутылкой стоял пустой стакан. То, что она выпила, чувствовалось в почерке и гнетущих фразах предсмертной записки.

Я прочитал ее. Постояв несколько минут, я взял с кухни полотенце и вытер бутылку и стакан. Потом взял второй такой же стакан, ополоснул его, вытер и поставил на сетку для посуды, что рядом с раковиной.

Потом я засунул записку себе в карман. Взяв у нее оружие, я проверил пульс, потом приложил диванную подушку к дулу пистолета, чтобы заглушить звук выстрела. Один раз я выстрелил в мягкую ткань прямо под грудной клеткой, второй раз — в открытый рот.

Положив пистолет в карман, я ушел оттуда.

* * *

Они нашли этот пистолет в доме Томми Тиллари на Колониал-роуд засунутым между подушками софы, стоящей в гостиной. Вся поверхность оружия была тщательно протерта, но полиция нашла отпечатки внутри, на обойме, и принадлежали они Томми.

Баллистики имели четкий экземпляр для сравнения. Пули могли раздробиться при ударе о кость, но выстрел в живот не встретил никаких препятствий, и пуля была найдена неповрежденной.

После того как все это появилось в газетах, я снял трубку и позвонил Дрю Каплану.

— Не понимаю, — сказал я. — Он был чист и свободен, какого черта он пошел и убил эту девушку?

— Спроси его сам, — ответил Каплан, голос его звучал не радостно. — По-моему, он псих. Никак от него не ожидал. Убил он свою жену или нет — не знаю, да я и не следователь и не судья. Но я никак не думал, что этот сукин сын окажется маньяком-убийцей.

— Нет никаких сомнений, что это он убил девушку?

— Насколько я знаю, никаких. Оружие — само по себе сильное доказательство. А уж когда пистолет находят в подушках дивана в собственном доме! Идиот, что и говорить.

— Странно, что он его не выбросил.

— Может, были еще люди, которых он хотел застрелить. Совершенно сумасшедший. Оружие — это бесспорное доказательство, но был еще телефонный звонок, какой-то человек позвонил и сказал, что после выстрела из здания выбежал мужчина. Звонивший описал того человека, и это описание подошло Томми точнее, чем его одежда. На самом деле он описал его одежду. Был упомянут красный блейзер Томми, который тот заносил до такой степени, что выглядел в нем словно привратник из старого бруклинского Парамаунта.

— Это будет трудно опровергнуть.

— Что ж, пусть это попробует сделать кто-нибудь другой, — сказал Каплан. — Я сказал ему, что на этот раз защищать его не буду. Я умываю руки.

* * *

Я вспомнил все это, когда прочитал, что Энджел Херрера вышел на свободу. Он отсидел все десять лет из «от пяти до десяти», потому что в тюрьме он так же легко попадал в неприятности, как и на свободе.

Кто-то зарезал Томми Тиллари самодельным ножом, когда он отсидел два года и три месяца из своего срока заключения за убийство. В тот момент я подумал, что это мог быть Херрера, но так никогда и не узнал. Возможно, в Пуэрто-Рико перестали приходить чеки, а Херрера неверно истолковал этот факт. А возможно, Томми позволил себе неправильное высказывание по отношению к какому-нибудь крутому парню, но сделал это лицом к лицу, а не по телефону.

Столько всего изменилось, столько людей ушло.

«Антарес и Спирос», греческий ресторанчик на углу, закрылся. Сейчас там корейский фруктовый магазин. «Поллиз Кейдж» превратился в «Кафе 57», преобразившись из сомнительного заведения в шикарное, исчезли красные набивные обои и неоновая вывеска клетки с попугаем. Закрылись бары «Красное пламя» и «Блу Джэй». На месте «Мак Говерн» открылся ресторан «У Десмонда», специализирующийся на мясных блюдах. «Мисс Китти» закрылся спустя полтора года после того, как они вернули свои книги. Джон и Скип продали свое право на аренду и уехали. Новые владельцы открыли гей-клуб «Кид Главз», а спустя два года закрылся и он, и туда въехал кто-то еще.

Тренажерный зал, куда ходил Скип, перестал существовать через год. Сначала там открылась студия современного танца, а через пару лет дом снесли и выстроили новый. Что касается двух стоящих рядышком французских ресторанчиков, то тот, в котором я обедал с Фрэн, закрылся, а его место занял модный индийский ресторан. Второй французский ресторан по-прежнему там, и я в него по-прежнему не захожу.

Столько всего изменилось.

Джек Диболд умер. Сердечный приступ. Я узнал о его смерти спустя шесть месяцев, но мы с ним особо и не общались после инцидента с Тиллари.

Джон Касабиан уехал из города после того, как они со Скипом продали «Мисс Китти». Он открыл похожий бар в Хэмптонсе и, я слышал, женился.

Моррисси закрылись в конце 1977-го. Тим Пэт улизнул под залог при рассмотрении дела о незаконном ввозе оружия и исчез вместе с братьями. Что странно, театр на первом этаже до сих пор работает.

Скип умер. Он стал много пить после закрытия «Мисс Китти», предпочитая проводить все больше и больше времени наедине с собой в своей квартире. Однажды у него начался приступ острого панкреатита, и он умер на хирургическом столе больницы Рузвельта.

Билли Киген уволился из «Армстронга» в начале 1976-го, если я правильно помню. Он покинул и «Армстронг», и Нью-Йорк. Последнее, что я о нем слышал, что он совсем не пьет, живет на севере Сан-Франциско и делает не то свечи, не то искусственные цветы или что-то столь же нелепое. Месяц тому назад я наткнулся в книжном магазине на 5-й авеню на Дэнниса со стопой странных книжек о йоге, спиритуализме и холистическом исцелении.

Эдди Коэлер ушел из Нью-Йоркского департамента полиции несколько лет назад. Первые два Рождества я получал от него поздравительные открытки, посылаемые из маленькой рыболовецкой деревеньки на побережье Флориды. Последний год от него ничего не приходило, что, возможно, означает, что он вычеркнул меня из списка, потому что я не посылал ему ответных открыток.

Господи, куда ушли эти десять лет? Сейчас один мой сын учится в колледже. А другой служит в армии. Не могу сказать, когда мы последний раз ходили вместе на бейсбол или в музей.

Анита снова вышла замуж. Она по-прежнему живет в Сайоссете, но теперь я уже не посылаю ей деньги.

Столько всего изменилось, стерлось, подобно тому как волна стачивает скалы. Боже мой, прошлым летом закрылся священный кабак, можно так сказать. Аренда здания под «Армстронг» подошла к концу, но Джимми не стал ее продлевать, теперь здесь, на его месте, очередной китайский ресторан. «Армстронг» открылся вновь, но уже чуть западнее, на углу 57-й улицы и 10-й авеню, и теперь он был мне не по пути.

И не просто не по пути. Потому что больше я не пил, разве что иногда, но уже не в кабаке, будь он священным или нечестивым. Я стал проводить меньше времени, зажигая свечи, а больше — в церковных подвалах, попивая кофе без бурбона из пластиковых стаканчиков.

Теперь, когда я оглядываюсь назад на эти десять лет, то могу сказать, что сейчас я повел бы себя иначе, но сейчас все иначе. Все. Все изменилось, изменилось очень сильно. Я живу в той же гостинице, хожу теми же улицами, так же таскаюсь на бои или бейсбол, но десять лет назад я постоянно пил, а теперь не пью совсем. Я не сожалею ни об одном глотке спиртного, что я сделал, и надеюсь, что никогда больше не вернусь к бутылке.

Потому что, оказавшись на этой нехоженой дороге, которую я сейчас открыл для себя, я смотрю на все иначе. О да. Совсем иначе.

Примечания

1

Бомба с вишнями — рассыпной фейерверк красного цвета.

2

«Пороховой дым» — популярный американский телесериал в жанре вестерна (1955 — 1975).

3

«Блэк Рашн» (Black Russian) — крепким коктейль из водки и кофейного ликера.

4

«Аэро Лингус» (Aer Lingus) — национальная ирландская авиакомпания.

5

«Кэнэдиан Клаб» (Canadian Club) — название популярного канадского виски.

6

«Калуа» (Kahlua) — знаменитый кофейный ликер.

7

Чинк — презрительная кличка китайцев.

8

Примерно 183 см.

9

ИРА — Ирландская республиканская армия — военная организация ирландского национально-освободительного движения, выступает за воссоединение Ирландии.

10

Мохеровы скалы (Cliff's of Moher) — одна из главных достопримечательностей Северной Ирландии.

11

Джеймс, Джесси (1847 — 1882) — знаменитый бандит, герой многочисленных вестернов, баллад и преданий. В 1866 — 1879 гг. вместе с братом Фрэнком возглавлял банду, грабил банки и поезда от Арканзаса до Колорадо и Техаса. Местные жители почитали его чуть ли не за Робин Гуда.

12

Дерри (сокр. от Лондондерри) — город и графство в Северной Ирландии.

13

Билли Кид (1859 — 1881) — знаменитый главарь калифорнийской банды. На основе его биографии создан балет (1938), а также около десятка вестернов.

14

Скип — от англ. skip — прогуливать.

15

По-английски skipper.

16

Керри — графство в Ирландии.

17

Великий ирландский голод (1845 — 1849 гг.) был вызван случайным завозом из США грибка фитофторы. Уничтожение грибком нескольких урожаев картофеля, основной пищи ирландцев, привело к ужасному голоду и способствовало лавиноподобной эмиграции ирландцев в Америку.

18

«Ар деко» — декоративный стиль, отличающийся яркими красками и геометрическими формами.

19

«Оп арт» — направление абстрактного искусства, использующее оптические эффекты.

20

Дексамил — психотропное вещество.

21

Me llamo Matteo у como esta usted? — Меня зовут Мэтью, как поживаете? (исп.)

22

Iglesia — церковь (исп.).

23

Кварта — мера объема жидкости, равная примерно 0,95 литра.

24

Ярд — мера длины, равная примерно 91,44 см.

25

Речь идет о миссии Сан-Хуан-Капистрано (Гойя, Аргентина), куда каждый год 19 марта, в день св. Иосифа, возвращаются в свои старые гнезда ласточки — так называемое «чудо ласточек Капистрано».

26

Le talent, c'est moi — талант — это я (фр.).

27

Mortar переводится с английского как миномет и как ступка.

28

Пинта — мера объема жидкости равная 0,47 литра.

29

Бык Фердинанд — герой мультфильма Уолта Диснея.

30

Вероника Лэйк — американская актриса, уроженка Нью-Йорка.

31

Бойскауты-волчата — младшая дружина бойскаутов от 8 до 10 лет.

32

Сантурс — городок, расположенный неподалеку от столицы Пуэрто-Рико.

33

Бад Эббот и Лу Костелло — классики американской комедии.

34

Адская Кухня — часть манхэттенского Вест-Сайда. Этот район получил свое название по имени банды, действовавшей в 1868 г.

35

«Вестиз» — ирландская банда, действовавшая в Адской Кухне с 1960-х до 1980-х гг.

36

Тревожные годы — гражданская и партизанская война в Ирландии в 1919-1923 гг.

Content

Лоуренс Блок
Когда закроется священный наш кабак

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Примечания