Жюльетта Бенцони

Манчжурская принцесса

«Нельзя идтии любоваться звездами, когда в твоем ботинке камень».

Лао Цзы

Пролог

Июль 1918

Вокзал в Шалон-сюр-Марн...

Вдоль платформы длинной лентой вытянулись двадцать три вагона санитарного поезда, который вот-вот должен был тронуться. Занимавшиеся погрузкой раненых санитары оказывали им последние услуги, прежде чем передать на попечение медицинского персонала поезда, где позаботятся о них до Лиона.

Весь день стояла жара, все вокруг было налито тяжестью. К пяти часам вечера разразившаяся гроза принесла долгожданную прохладу, с облегчением воспринятую всеми. Можно было уже дышать и, несмотря на то, что приходилось утирать пот со лба и шеи, постепенно возвращалось хорошее настроение. Повсюду мелькали белые одеяния санитарок, и надо признать, в этом была своеобразная красота. Казалось, что кровавой бойне наступает конец. То, что США вступили в войну, коренным образом изменило ситуацию, принеся мощную поддержку союзникам. Был, правда, момент, когда думалось, что все потеряно: «Толстуха Берта» уже стреляла по Парижу, а немецкий лагерь располагался в 60 верстах от столицы. 15 июля они переправились через реку, за которую так долго бились, когда пришла весть о второй победе на Марне: по приказу верховного главнокомандующего всех союзных армий Фоша генералы Гуро, Петэн и Манжен бросили Людендорф, отойдя далеко от ранее занимаемой позиции. Раненые, которых сейчас увозили, были брошены на земле после ожесточенного боя, но теперь надежда возвращалась, и это было лучшим из лекарств.

Однако к лейтенанту Пьеру Бо, которого уносили сейчас с вокзала, это не имело никакого отношения. Надежда?! Ее уже не осталось, и даже сейчас он сожалел, что не лежал в земле Шампани. Пустой левый рукав и боль от раны в груди сделали его отныне калекой. В свои сорок шесть лет он теперь будет вычеркнут из активной жизни, которую так всегда любил. Офицерские галуны и пресловутые награды, пришпиленные на его френче, служили слишком слабым утешением в грядущей суровой реальности: больше уж ему не вернуться на свою прежнюю работу в поездах высшего класса, по которым он так скучал. Его тошнило от мысли, что теперь он будет торчать за столом в какой-нибудь конторке. Но только это ему и смогут предложить после войны, да и то, если вообще будут какие-то предложения...

Однако когда его поднесли к поезду, он слегка приподнялся, чтобы осмотреться, куда его собираются поместить, и улыбнулся: санитарный поезд составили из вагонов-госпиталей, построенных еще до начала военных действий, кроме них он увидел несколько багажных вагонов и старый вагон-ресторан. Происхождение их не могло быть незнакомо такому опытному глазу, как у него: это были вагоны из столь дорогого его сердцу Средиземноморского экспресса. На душе стало теплее. Хотя до августовской катастрофы 1914 года ему и приходилось работать на других поездах, в частности, на Восточном и Северном экспрессах, они ему нравились гораздо меньше.

Его поднесли к одному из вагонов без окон, освещение и вентиляция которых осуществлялись через крышу, а снаружи они напоминали вагоны для перевозки скота. Внутри находилось восемь кроватей, попарно расположенных по углам, одна над другой. Санитары положили его на нижнюю кушетку и отошли в сторону.

– Счастливого пути, лейтенант! Теперь вы поправитесь!

– Конечно, если бы вы мне еще и рецепт дали, как вернуть руку! И все же спасибо. Держите! Опрокиньте по маленькой за мое здоровье!

Он протянул несколько монет, вынув их из кармана положенной рядом куртки. Они поблагодарили, попрощались и ушли за другими носилками. В этот момент на другом конце, на стыке между вагонами, соединявшимися между собой крутыми платформами, показалась медсестра. Она остановилась и стала разговаривать со старшим врачом. У Бо сжалось сердце: этот тонкий силуэт, это продолговатое лицо с высокими скулами, эти темные глаза... Имя само соскользнуло с губ: Орхидея!.. Возможно ли, чтобы она была здесь, в этом поезде, в то время, как он...

Оборвав свою мысль, он вдруг позвал.

– Мадемуазель!.. Мадемуазель!

Она обернулась, увидела бледного человека, протягивающего к ней свою единственную руку, и, извинившись перед доктором, направилась к нему.

– Вам что-нибудь нужно, лейтенант?

Стоило ей подойти, как мираж рассеялся, и Пьер пожалел, что окликнул ее. Она не была похожа на его маньчжурскую принцессу. Это была неудачная копия... и, более того, у нее был жуткий шампаньский акцент! Однако, чтобы сестра не подумала, что ее беспокоят попусту, он попросил поправить подушку и принести немного воды.

Она дала ему другую подушку, пообещав принести пить сразу же после отхода поезда, и посторонилась, пропуская санитаров, несших другие носилки.

Пьер Бо закрыл глаза, чтобы не уронить слезу. Какая дикая мысль, хотя бы на миг поверить, что она могла бы вернуться, она, единственная из трех женщин, которую он так любил, покидая Париж четыре года тому назад. Он унес об этих днях воспоминание, как уносят в складках кошелька засушенный цветок. Это была его молодость, а молодость не возвращается. И все же как сладко было воскрешать эти воспоминания в тяжелые минуты. Пьер знал, что они своим теплом будут согревать его сердце и теперь в уже новой жизни, которая досталась ему напоследок.

Поезд тронулся и устремился навстречу ночи, а Пьер даже не услышал свистка начальника вокзала. На какое-то время он задремал под убаюкивающее постукивание колес, так долго ему не хватавшего. А все-таки приятно, когда едешь назад домой.

Вернулась медсестра и принесла воды. Приподняв раненого, помогла ему напиться. Движения ее были мягкими и в то же время уверенными, но благоухала она запахом марсельского мыла и антисептика, который был весьма далек от изысканных ароматов путешествовавших некогда красавиц. И уж меньше всего он напоминал легкий ванильный запах духов Орхидеи.

Когда она опустила его на подушку, Пьер поблагодарил, стараясь не смотреть на нее: у него еще столько времени впереди, чтобы еще не раз вызывать в памяти милый образ, а сравнений ему делать не хотелось. И он снова сомкнул глаза, ведь это был единственный способ вновь «ее» увидеть.

Глава I

Отзвук прошлого

Щемящая тоска!.. Вот уже несколько часов кряду Орхидея испытывала тревогу, не ослаблявшую своих стальных тисков нигде: ни в ванной, ни за обеденным столом, на стуле, осиротевшем после отъезда Эдуарда. Она не могла проглотить ни кусочка, снедаемая охватившим ее ужасом, не зная, куда спрятаться от этого гнетущего чувства, и в конце концов решила спрятаться в постели, ставшей вдруг неожиданно огромной для нее одной. Но злой дух уже поджидал и там, устроившись на ножке кровати красного дерева и следя за ней своими круглыми злыми глазками. Как тут заснешь?

В третий раз молодая женщина зажгла лампу у изголовья. Надеясь хоть как-то успокоиться, решила выпить немного подслащенной цветочной воды, с таким же успехом она могла бы выпить целую бочку.

Отчаявшись, Орхидея встала с постели, накинула халат и направилась в кабинет мужа. Там, как ей показалось, она почувствовала себя лучше. Еще не выветрившийся запах английского табака и неуловимый запах русской кожи обволакивали ее, наподобие противомоскитной сетки, которую набрасывают как спасительное средство в ночную жару на Дальнем Востоке, чтобы избежать укусов этих свирепых насекомых, и других ночных опасностей. Атмосфера в комнате, служившей одновременно и библиотекой, показалась ей дружелюбной и внушающей доверие.

Она открыла окно и сделала два-три глубоких вдоха, как учила Хуан Лиан-шенгму, «Святая мать Желтого Лотоса», чтобы восстановить дыхание после большой нагрузки. Стояла холодная январская ночь. Тусклый свет уличных газовых фонарей слабо освещал проспект Веласкеса. Кое-где виднелись черные обледенелые вывески в грязных кружевах затвердевшего снега. Темные скелеты обнаженных деревьев вырисовывались в ночи, казалось, они нарисованы тушью и останутся такими навечно. Невозможно было представить, что весна победит, и из этого почти минерального скопления появятся нежные зеленые ростки. И как тут поверить, что беззаботное счастье прошедших четырех лет вновь расцветет после получения письма?

Снова охваченная страхом, она прикрыла окно, задернула бархатные шторы и, прислонившись к ним, стала рассматривать большую комнату, такую близкую и любимую до этого, с чувством глухого отчаяния. В отсутствие Эдуарда комната приобрела вдруг незнакомый и даже несколько грозный вид, будто западные наука и культура, притаившиеся за сотнями желтых тисненых золотом переплетов, вдруг оказались лицом к лицу с внезапным посторонним вторжением и образовали непреодолимую стену, за которой Эдуард неумолимо отдалялся все дальше и дальше. И все это сделало письмо.

Орхидея прочитала его уже двадцать раз и выучила наизусть.

«Сын принца Кунга по-прежнему находится в терпеливом ожидании, когда в его дом под красной свадебной фатой войдет невеста, нареченная ему с момента его рождения. Терпеливый и великодушный, он никогда не терял веру в то, что настанет день и боги приведут тебя к нему в дом. Однако он полагает, что наступление этого дня больше не может затягиваться. Ты должна войти. Если его благородное сердце и готово забыть те годы, когда заблудшая дочь его народа была далеко от земли своих предков, он не может без твоей помощи противостоять справедливому гневу нашей государыни, тяжко оскорбленной предательством. Дабы она могла вновь открыть тебе свои материнские объятия, необходимо, чтобы ты встала на праведный путь, залогом которого будет твое раскаяние.

Возле твоего дома есть другой, где бывают печально известные путешественники, выходцы из народа варваров, за которыми слывет слава грабителей страны Восходящего Солнца и нашей великолепной империи. В их руках находится предмет, имеющий священную ценность в глазах Цы Си. Речь идет о застежке от мантии великого императора Кьен Лонга, некогда похищенной французским воякой во время разграбления дворца Юань-минг-юань[1]. Пойми то, что было скрыто от нас, и она снова примет тебя, как дочь. Настало время забыть твои глупости и подумать о долге. 25 числа сего месяца корабль под названием «Хуугли» отплывает из марсельского порта в Сайгон, а оттуда тебя привезут в Пекин. Там для тебя будет заказан номер на имя мадам Ву Фэнг.

Если накануне ты сядешь в Париже на Средиземноморский экспресс, то прибудешь в названный пункт, а тот, кто должен сопровождать тебя, будет ожидать твоего прибытия на вокзале.

Ты обязана подчиниться, принцесса Ду Ван, если у тебя есть желание встретить еще не один восход солнца и если ты еще любишь своего обожателя, выходца из народов варваров, дабы пожелать ему благополучно дожить до почтенной старости...»

«Святая мать Желтого Лотоса» подчеркнула эту угрозу, к которой следовало бы отнестись с должным вниманием, так как старая воительница ни к чему не относилась с пренебрежением, и знала цену словам, даже если к некоторым из них ей доводилось прибегать редко. Безусловно, это послание самое длинное, которое ей когда-либо приходилось писать собственной рукой, и именно это настораживало Орхидею. Чувствовалось нечто несообразное в сочетании манеры ее письма на западноевропейском языке, слова которого создавали какой-то дискомфорт. Странным было уже одно то, что сводная сестра принца Туана преследует своего западного врага на его собственной территории.

Принцесса Ду Ван! Уже столько времени прошло, как Орхидея не имеет никакого отношения к этому имени. Если быть точной, это было в тот день, – тому уже пять лет – когда Цы Си решила, что кто-нибудь из титулованных особ, в сопровождении девушки из простонародья, покинет Запретный город и забудет свои атласные одеяния, чтобы проникнуть в самое сердце квартала дипломатических миссий, замешанных в махинациях с группой гнусных подонков китайского происхождения, поклонников Христа, торопившихся заполучить оружие у белых, чтобы обеспечить свою защиту от праведного гнева «Руки Правосудия и Согласия». И правда, дело было серьезное: человек, которого императрица почитала самым дорогим и милым ее сердцу, ее двоюродный брат, принц Жонг Лу, о котором поговаривали, что он был ее любовником, этот всеми любимый человек забылся до того, что подарил одной страстно им желанной западной девчонке талисман, некогда подаренный ему государыней. Последний должен был уберечь его от несчастного случая и злых духов. Надо было во что бы то ни стало отыскать сокровище, а тот, кто осмелился владеть им, должен был умереть.

Воспоминания обо всем этом, о миссии, некогда возложенной на нее, Орхидея хранила очень глубоко в своей памяти, надеясь когда-нибудь вообще забыть об этом и со временем раствориться в спокойном и гармоничном чередовании дней. Теперь воспоминание снова всплыло. Оно жгло и жестоко кусало, как не удаленная вовремя заноза. Когда-то Орхидея любила императрицу и, несомненно, продолжала ее любить. Время оставило в памяти только хорошее.

Воображение вернуло Орхидею в прошлое. Сцена происходила в дворцовом саду, в тени храма Дождя и Цветов, расходившаяся лучами крыша которого поддерживалась золотыми колоннами, обвитыми драконами. Цы Си сидела на скамеечке возле куста жасмина. Несколько его белых лепестков пристроились на ее атласе цвета абрикоса. Она была недвижима и хранила молчание, а по щекам у нее катились слезы. Впервые молодая спутница видела императрицу плачущей, и это ее потрясло. Преклонив колени на фиолетовый песок аллеи, Орхидея смиренно спросила не может ли она чем-нибудь облегчить эту боль. Вздохнув, Цы Си ответила:

– Не будет в моем сердце покоя, пока Нефритовый Лотос не вернется в мои руки. А ты не хочешь ли помочь мне его отыскать?

– У меня нет никакой власти, Почтенная...

– Ты глубоко заблуждаешься. У тебя она есть, и дает ее тебе молодость: это ум, ловкость, изобретательность. Хозяйка «Красных фонариков», которую я призвала сегодня утром, уже составила план действий. Для его осуществления она предлагает использовать одну из своих девушек по имени Пион. Ты ее знаешь?

– Да. Она, возможно, лучшая ученица. Она прекрасно владеет телом, но в то же время коварна и жестока и не ведает угрызений совести. И если вы мне позволите быть искренней, то я скажу, что не люблю ее.

Императрица вынула из рукава носовой платок и грациозным движением промокнула оставшиеся слезинки на лице, макияж которого был просто великолепен. Улыбнувшись, она проронила.

– Ну конечно; однако мне хочется, чтобы ты сопровождала ее во время этой миссии, и именно потому, что она бессовестна и не внушает мне доверия. Более того, Лотос не может вернуться ко мне из рук простолюдинки. А твои мне очень подходят. И поскольку ты захотела помочь мне и пройти курс тренировки «Красных фонариков», мне кажется, пришел момент показать, чего ты стоишь. К тому же в твоих жилах течет императорская кровь.

Действительно, внучка сестры императора Хьен Фонга, сирота от рождения, Ду Ван была взята на воспитание самой императрицей, которая сильно привязалась к ней, окружив заботой и лаской. Девочка получила образование, достойное ее положения в стенах Запретного города, который представлял в ее глазах божественное совершенство и обитель наивысшего покоя. Разве этот величественный ансамбль дворцов, храмов, двориков и садов, охраняемых высокими красно-фиолетовыми стенами, не являлся центром мира только потому, что Сын Небесный не дышал его воздухом? Нет, не могло на земле существовать места более чистого и почетного, где совершенство так поражало бы своей законченностью форм. Это был микрокосмос, где в течение долгих веков великие императоры увлекались собиранием благородных произведений искусства, тщательно оберегая их за высокими крепостными стенами, возле которых день и ночь стояли на часах вооруженные воины.

В течение многих лет ребенок и представить себе не мог, что существует другой мир. Девочка училась читать по книге «Перемен», ее научили владеть кистью, чтобы она могла воспроизводить большие тексты и передавать мысли изящными иероглифами; обучали поэзии и изящному искусству живописи, к которому она проявила интерес после знакомства с некоторыми произведениями Цы Си, бывшей примером для нее во всем. Да разве сама она не была высокочтимой дамой, если даже императрица пожелала присутствовать на экзаменационной императорской комиссии, в числе самых образованных мандаринов, чтобы послушать ее, обладавшую глубоким знанием «Бесед и суждений» Конфуция, читавшую наизусть самые красивые поэмы Ду Фу и Бо Цзюи и знавшую лучше, чем кто-либо другой, историю Империи.

Ду Ван обучалась также музыке, танцу и знала тысячу и один рецепт, как женщине сделать себя красивой, элегантной и привлекательной. Впрочем, последнее, чисто женское искусство интересовало ее гораздо меньше, чем других придворных дам. Если ей и нравилось ежедневно составлять свой костюм, создавая гармоничные ансамбли, то лишь ради того, чтобы порадовать глаз и сделать себе и императрице приятное, а вовсе не для того, чтобы привлечь взгляды мужчин. Ни одному из них, а число тех, кого она могла видеть, кроме евнухов, было невелико, не удалось заставить биться ее сердце учащенно. Тайные любовные услады, заставлявшие кудахтать других дам под прикрытием вееров, вовсе не интересовали ее.

Ей было известно, что с детства она была наречена невестой одного из сыновей принца Кунга, советника, которого императрица слушала больше всего. И мысль о том, чтобы стать его женой, не страшила ее. Она считала, что выполнит свой долг, когда настанет ее час, и больше ничего. Но в глубине души Ду Ван завидовала жизни простых людей, где не существовало таких пут. Еще будучи совсем малышкой, она мечтала быть мальчиком, чтобы иметь возможность развить свое тело и обучиться искусству владения оружием. Ей хотелось этого потому, что позволило бы жить в другом, большом мире.

Цы Си догадывалась, что в маленьком очаровательном существе живет душа амазонки, и с удовольствием давала ей уроки гимнастики, верховой езды, фехтования и стрельбы из лука. В свои семнадцать лет девушка уже могла помериться силами с воином-одногодком.

Именно в это время пахнуло дыханием ненависти. Исходило оно от «боксеров», поднявшихся против белых варваров. Их дипломатов, религиозных деятелей и торговцев становилось в Китае все больше и больше. Все они съезжались сюда, проповедуя своих богов и преимущества западной жизни. И сразу же люди в красных тюрбанах, объявившие о том, что их не берут даже ружейные пули, стали искать сторонников. Их глава, принц Туан, двоюродный брат императора, смог привлечь на свою сторону Цы Си, увидевшую в этом движении ответ на свои молитвы о мщении, с которыми она непрерывно обращалась к Небу после разграбления Летнего дворца, ее собственного земного рая.

Охваченная энтузиазмом, сводная сестра Туана нарекла себя «Святой матерью Желтого Лотоса» и навербовала молодых женщин и девушек. Поэтому в том, что Ду Ван хотела встать под знамена «Красных фонариков», не было ничего противоестественного.

Что касается техники боя, тут ей учиться особенно было нечему. Иное дело искусство грима, приемы магии, умение открывать без ключа закрытые двери, скрытность и использование с выгодой для себя всякого рода хитростей. Но это была не самая сильная ее сторона, так как по природе она была открытой и искренней. Но, чтобы угодить своей обожаемой хозяйке, девушка была согласна применить любое оружие, пусть даже подлое, например, яд. Ведь Цы Си была единственным человеческим существом, к которому она испытывала огромную привязанность.

Узнав, что от нее может зависеть судьба ее идола, что она может осушить ее слезы, Ду Ван испытала величайшую гордость. Правда, ее не очень-то радовала перспектива работать в паре с Пион, чье высокомерие она просто не переваривала. Однако честь возвратить Нефритовый Лотос, преступно предложенный в залог любви иностранке, подстегивала ее отвагу.

Прорицатели сказали, что обстоятельства складываются как нельзя лучше. Накануне того дня, двадцатого июня, дипломаты иностранных миссий, здания которых находились в квартале, занимавшем пространство между стенами татарского и Запретного городов, получили уведомления, предписывающие им покинуть Пекин в двадцать четыре часа, если не хотят иметь никаких осложнений. Однако они остались без внимания. Именно в это время Цы Си предоставляла своей фаворитке возможность отличиться. «Боксеры» убили немецкого посланника, направлявшегося к своим китайским коллегам.

– Вам вовсе нет необходимости заходить в дом к белым дьяволам, – сказала «Святая мать Желтого Лотоса» обеим девушкам, – ведь есть много китайских предателей, обращенных в христианство, которые постараются укрыться за их вооруженными спинами. Вот к ним-то вы и примкните.

Спустя час облаченная в гладкую хлопчатобумажную ткань, неся на плече тюк, в котором было немного белья и носильных вещей, юная принцесса и ее спутница смешались с толпой беженцев-христиан, просивших убежища в английском посольстве, ворота которого выходили на маньчжурский рынок. Отныне она была не Ду Ван, а Орхидея, цветок – символ маньчжуров. Никто больше не мог вернуть ей настоящего имени. И все было так до получения этого письма.

Последовали дни, ставшие просто кошмарными. Она попала в совершенно иной мир, где было много грязи, нищеты и страха. Беженцы набивались в жилища в районе дипломатических миссий, покинутые торговцами. Многие из брошенных домов были красивы и гармоничны, но кишевшие там толпы обезумевших беженцев быстро превратили их в конюшни, ничего не оставив от их элегантного вида. Орхидее и ее спутнице удалось пристроиться в маленьком полуразрушенном домике на берегу Нефритового канала недалеко от моста, соединявшего то, что некогда было огромным владением принца Су, с английским посольством, где уже нашли приют после пожара у них бельгийцы.

Обе девушки выдавали себя за дочерей торговца из китайского города, убитого вместе с женой по подозрению в дружеских отношениях с западниками. Гораздо позднее Орхидея узнала, что у Цы Си ничего не было случайно: семья, соответствующая данному описанию, была уничтожена, а две девушки исчезли.

Самым неприятным для юной принцессы было то, что обстоятельства вынуждали ее жить вместе со своей псевдосестрой. И дело вовсе не в том, что та страдала грубостью, отсутствием культуры и воспитания: с самой первой встречи Ду Ван почувствовала, что Пион ненавидит ее, причем эта ненависть еще усугублялась необходимостью сохранять уважение к молодой высокопоставленной особе, пользующейся благоволением самой Цы Си, в то время как Пион не оставалось ничего другого, как довольствоваться лишь тем, что императрица удостоила ее своим выбором.

Игра была неравная, и эта амбициозная девица, жестокая и решительная, вполне отдавала себе в этом отчет. Со своей стороны принцесса не могла подавить в себе отвращение к ней. Жить с ней, даже выполняя одно задание, было неимоверно трудно.

Их физическое несходство не играло тут никакой роли. Дело в том, что полигамные браки разрешали мужчинам иметь детей от разных жен. Кроме того, каждому было известно, что для этих западных недотеп все азиаты на одно лицо. Им и в голову не придет удивляться тому, что у кого-то более благородные черты лица или более изящные ножки. Кстати о ножках: европейцы лишь недавно узнали, какая разница между китайскими и маньчжурскими женщинами. Вторые никогда не подвергались той пытке, через которую проходили первые, заключавшейся в том, что девочкам-китаянкам, чтобы у них не росла ступня, туго бинтовали ее. В XVII веке завоеватели Китая посчитали этот верх изысканности просто глупостью, так как это, по их мнению, затрудняло походку.

Несмотря на разницу в происхождении – отец Пион был офицером низшего гвардейского чина – посланницы Цы Си играли роль сирот, удрученных судьбой. И надо признать, исполняли они эту роль безупречно. Соотечественники-христиане изо всех сил старались утешить их мнимую боль, помогали во всем, не подозревая, до какой степени рабская религия, которую пытались им внушить, ужасала псевдосестер. Что же касается иностранцев, с которыми им пришлось сейчас иметь дело, то для Орхидеи, не видевший их вблизи никогда, они стали просто открытием. А женщины – тем более.

Одевались они чаще всего в белое, а ведь каждому известно, что это цвет траура. Лица у них были странные, либо очень белые или розовые, либо красные с фиолетовыми прожилками. Их странные волосы были часто завиты и имели различные оттенки. Можно было встретить русых, жгучих брюнетов и рыжих, однако в старости все они, как и азиаты, становились седыми.

Несмотря на эту немилость природы, иногда встречались довольно красивые представительницы слабого пола. А однажды, увидев девушку с императорским Лотосом, поняла, что мужское сердце, пусть это даже будет принц, может воспылать страстью к такой златокудрой красавице, с губами цвета спелого граната и с кожей цвета вишни во время цветения. Девушка была американкой по происхождению и очень дружелюбной хохотушкой. Несмотря на языковой барьер – Орхидея знала лишь несколько слов по-английски, – мисс Александра смогла объяснить юной маньчжурке, что находит ее необычайно красивой и хотела бы ее видеть почаще в госпитале, где обе сестрички работали, получая за это еду. Их охотно приняли, тем более что бои между «боксерами» и двумя тысячами осажденных, защищаемых горсткой из четырехсот человек, не прекращались.

В первые дни осады беженцы жили довольно далеко от еще уцелевших жилых зданий дипломатических миссий. Одно из зданий принадлежало США. Однако с течением времени число разрушенных зданий росло. И нужно было перевести женщин, затем весь международный дипломатический персонал в здание английского посольства, самое большое и самое удобное с точки зрения обороны. Люди разных национальностей расселились по своему усмотрению в домиках бывшего владения принца. Но выполнение задания, возложенного на девушек Цы Си, пока было невозможно: женщины жили по нескольку человек в больших комнатах, и произвести обыск вещей американки было никак нельзя.

– Нужно действовать по-другому, – заявила Пион на склоне изнуряющего дня. – Нам повезет больше, если мы выманим девушку из крепости и сдадим ее нашим. Надо, чтобы она заговорила!

– Мне кажется, это сделать крайне трудно, ведь все выходы из отрезанного лагеря хорошо охраняются...

Больше она ничего не сказала, а ее собеседница не стала задавать вопросов. Планы, задуманные Пион, и сама миссия, возложенная на них, потеряли свое значение для Орхидеи через несколько дней. Война, осада, «боксеры» и постоянная смерть отпечатались в мозгу Орхидеи. Как увязать ее мысли с кровавыми интригами, как ей расценить слезы императрицы, когда начинала вырисовываться определенная картина, лишавшая ее разума, прежде такого ясного, благоразумия и какого бы то ни было желания продолжать преследование. Ей все время вспоминалась одна сцена, произошедшая в вестибюле госпиталя, причем каждый раз она испытывала при этом восхищение и смущением разом.

Один солдат принес в госпиталь китаянку, насмерть перепуганную «боксерами», которая от одной мысли о том, что с ней могло бы произойти, наложила на себя руки. Солдат, проходя мимо приоткрытой двери лачуги, увидел ее висящей на балке и быстро устремился, чтобы снять несчастную оттуда. Убедившись в том, что она еще жива, но будучи не в силах привести ее в чувство, он решил обратиться к доктору. Так доктор Матиньон вызвал скорую помощь на баррикаду Фу, а пострадавшая была доверена Орхидее до прибытия опытной медсестры.

Вспоминая полученные во дворце уроки, она попыталась поставить женщину на колени, что удалось ей с трудом. Затем, изо всех сил поддерживая несчастную, она стала забивать ей ватными тампонами рот и ноздри. И в тот момент, когда Орхидея хотела закрепить все это бинтом, чья-то сильная рука грубо рванула ее назад, так, что, потеряв равновесие, она распласталась на полу, а над ней прогремел возмущенный голос:

– Вы что, с ума сошли? Вы хотите ее доконать? – Слова принадлежали европейцу, говорившему на отличном китайском языке, однако это отнюдь не смягчило гнев Орхидеи, взбешенной вмешательством в минуту, когда она пыталась искренне помочь пострадавшей.

– А разве не так надо делать? Часть ее души уже отлетела, нужно во что бы то ни стало помешать уйти из нее тому, что еще осталось... Для этого необходимо закрыть все отверстия и...

– В жизни не слышал ничего глупее!

Подоспела на помощь медсестра. Это была баронесса Жиер, жена русского посланника. Незнакомец доверил ей больную, которая еще, слава Богу, не перешла в мир иной благодаря стараниям Орхидеи. Затем доктор повернулся к девушке, поднимавшейся с гримасой боли на лице. Потрясение было сильным. Почти сразу же он улыбнулся, глядя на растерянное личико.

– Вы уж извините меня, пожалуйста. Надеюсь, я вас не очень ушиб, – сказал он и протянул руки, чтобы помочь ей встать. Но оглушенная Орхидея больше ничего не видела и не слышала. С открытым ртом она уставилась на иностранца, как будто это был первый мужчина, которого она когда-либо видела. Надо сразу сказать, что он ни на кого не был похож: смуглый, с волосами и усами, как из золотой стружки, а глаза – небесной голубизны. Большой и хорошо сложенный, о чем свидетельствовал непристойный европейский костюм, полностью говоривший о длине его ног, в то время, как их следовало бы скрыть под платьем, он казался самым веселым в мире человеком. Улыбка же у него была просто неотразима.

Видя, что юная маньчжурка не желает принимать его помощи, он нахмурился, нагнулся, взял ее за руку и поднял.

– И все-таки вы, наверно, здорово ушиблись.

– Да нет, уверяю вас... Я была просто очень поражена. А откуда это вы так прекрасно знаете китайский?

– Я выучил этот язык, потому что он мне нравится. Меня зовут Эдуард Бланшар, я секретарь французской дипломатической миссии. Или скорее... являлся им, потому что никакой миссии больше не существует... А кто вы?

– Я... видите ли, я работаю здесь. Мое имя Орхидея... я и моя сестра Пион... в общем, мы беженцы.

– А, знаю, я слышал о вас.

Вот так все и началось. Это было немыслимо, невозможно, неслыханно. Высокородная маньчжурка и Белый дьявол. Война соединила их в осажденном квартале и сделала это очень естественно. Стены, стража, обычаи и традиции, представлявшие определенную преграду, вдруг исчезли, как по мановению волшебной палочки, как будто бы умышленно, чтобы оставить вместе двух молодых людей, воплощавших все лучшее, что было в двух противоположных расах. Если уж Орхидея была ослеплена, то Эдуард был поражен не менее, чем она. Голубая полинявшая ткань, в которую была облачена девушка, словно бумага для заворачивания цветов, не могла затмить блеска ее красоты. Эдуарду казалось, что если уж когда-нибудь женщина и заслуживала свое имя, то именно это очаровательное создание, родившееся на задворках лавочки торговца шелками. Достаточно крупная для азиатки, она с достоинством аристократки держала свою головку, увенчанную черными блестящими волосами, как будто покрытыми драгоценным лаком. Ее янтарная кожа отдавала в розоватость возле высоких скул, над которыми были посажены огромные черные вишенки отливающих золотом глаз. За слегка приоткрытыми пухлыми алыми губками белели маленькие перламутровые зубки, что делало ее еще более привлекательной.

С тех пор как он два года тому назад прибыл в Китай, его представляли уже некоторым самым известным куртизанкам Пекина, и все как одна были красавицы. Однако ни одна из этих женщин с безукоризненным макияжем и многочисленными драгоценностями не излучала столько чувственности, сколько исходило от этой шестнадцати-, семнадцатилетней девственницы, которая наверняка не сознавала этого. И пока Орхидея уносила к себе в полуразрушенный домик светлый образ «принца, рожденного самим солнцем», Эдуард испытывал противоречивые муки, пытаясь отделить свои мысли от чувств, испытываемых им к этой самой странной медсестре, которую он когда-либо встречал. При этом он напрочь забыл о повседневных бедах и трагедиях, постоянно усугублявшихся из-за того, что они находились в положении осажденных.

Когда два существа жаждут соединиться, им ничего не может помещать, а если и может, то такое случается крайне редко. Английский домик, где жили сотрудники французского посольства, и полуразвалюшка двух маньчжурок находились поблизости друг от друга. Их разделяли небольшой мостик и деревья, среди которых выделялась ива, чудом уцелевшие от картечи ветви которой живописно склонялись над Нефритовым каналом, полностью лишенным какого бы то ни было романтизма из-за плывущих по нему отбросов. Но когда пришла любовь, то какое значение могут иметь несколько гнилых фруктов или капустных кочерыжек?

С наступлением черной душной ночи с пылающими огнями пожаров и тяжелым запахом смерти, который вот уже не одну неделю как вытеснил аромат цветущего лотоса, Орхидея садилась под иву и ждала... Когда Эдуард не был на дежурстве на баррикадах, он приходил к ней. И тогда, взявшись за руки, как дети, они забывали о том, что, возможно, на жизнь осталось мало времени. Эта мысль больше не страшила смелую по природе девушку. Она отлично осознавала, каким может быть логическое завершение этого романа, не имевшего будущего, романа, который являлся предательством по отношению к императрице. И Эдуард поклялся, что он не отдаст ее живой в руки «боксеров»...

Положение дипломатических миссий с каждым днем становилось все хуже и хуже. Развалин все больше и больше. Росло также число раненых и умерших, а отсутствие медикаментов лишь усугубляло положение. Продукты тоже были на исходе. Но для этих двоих, только что открывших друг друга, в счет шли лишь мгновения, напоенные нежностью. Конечно, их маленький секрет был секретом Полишинеля для семиста обитателей английского посольства, но никому и в голову не могли прийти по этому поводу игривые или непристойные мысли. Красота и достоинство молодой маньчжурки вызывали уважение. Что же касается Эдуарда Бланшара, все знали, что он не способен злоупотребить чувствами ребенка, полностью находящегося во власти мечты. Пион, конечно, могла бы испортить праздник и делала все возможное, чтобы увеличить дистанцию между собой и ее так называемой сестрой. Днем они вместе исполняли свои обязанности, а на исходе дня Пион исчезала и появлялась лишь на заре, чаще всего изнуренная, быстро переодевалась и днем делала постирушку.

Такое поведение не могло, естественно, не заинтересовать Орхидею, но на все вопросы Пион отвечала одной из своих непроницаемых улыбок и роняла:

– Я же тебе говорила, что у меня есть план, вот и хватит с тебя!

– А разве мы не должны действовать сообща?– Когда все будет готово, я тебя предупрежу. А ты пока наслаждайся своими забавами с белыми варварами...

– Как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне? Ты что, забыла, с кем говоришь?

– Не бойся, я ничего не забываю, – ответила Пион с ухмылкой. – Ну и артистка же ты, чтобы так влезть в доверие к этим людям! Интересно... Но ты в какой-то степени прикрываешь меня.

В действительности, лейтенант Хуан Лиан-шенгму намеревалась самостоятельно выполнить эту задачу и возвратить нефритовый медальон. Что же касается принцессы Ду Ван, которую она ненавидела, то ее она собиралась бросить на милость разъяренных «боксеров», когда те прорвут иностранные укрепления, а если та выкрутится и выберется живой из этой заварухи, то выдать ее императрице как любовницу белого дьявола.

Только одно она не учла: Орхидея неглупа. Курс обучения в «Красных фонариках», который они прошли вместе, предусматривал занятия по преследованию объекта таким образом, чтобы самой не быть замеченной. Справедливо обеспокоенная скрываемым от нее планом, Орхидея однажды вечером во время дежурства на баррикадах Эдуарда решилась с наступлением сумерек пойти по следам Пион, за которой сможет наблюдать.

Полагая, что она заснула, маньчжурка тихонечко покинула домик и пошла через старые дворики Суванг-фу, погрузившись в лабиринт древнего дворца принца Су. А за ней, легкая и неслышимая на своих войлочных подошвах, шла Орхидея. Она видела, как Пион направилась к большой входной баррикаде Фу, а затем вдруг ее не стало видно. Сердце ее тревожно забилось, когда она заметила легкий отблеск от пламени свечи: Пион собиралась спуститься в подвал разрушенного дома, вход которого было нетрудно отыскать. Ориентируясь по свету и глухим ударам, Орхидея продвинулась вперед. Вскоре ей стало ясно, чем занимается каждую ночь ее компаньонка: с помощью кирки она разрушала толстую стену, за которой проходила канализация. Совершенно очевидно, что она хотела открыть вход для «боксеров» в лагерь, где укрылись дипломатические миссии. До конца еще было далеко: по другую сторону зловонного ручья шла другая стена, за которой, вероятно, можно было выйти наружу, за укрепления.

Орхидея пошла назад, стараясь делать отметки. Несколькими неделями раньше она бы полностью одобрила план Пион, но теперь возможное вторжение «боксеров» внушало ей непреодолимый ужас, так как это означало смерть Эдуарда. И не просто смерть, а ужасную! Его непременно подвергнут самой распространенной в Китае казни: разрезанию живьем на четыреста тридцать два кусочка. Она уже это видела без особого волнения, хотя зрелище было отталкивающим. А сейчас мысль о том, что ее возлюбленный может попасть под ножи мясников, вызывала у нее тошноту.

К счастью, работа Пион не так далеко продвинулась, чтобы представлять реальную опасность. Орхидея решила теперь быть настороже. А при встрече со своим возлюбленным, еще будучи под впечатлением увиденного, позволила себя поцеловать и даже побудила его к действиям, на которые он сам не осмелился бы.

– Если мы скоро должны умереть, – сказала она ему, – то я хочу, чтобы мы покинули этот мир вместе, так, как будто мы были супруги.

– Я бы очень хотел, чтобы мы могли пожениться, но для этого надо, чтобы ты приняла христианство.

– Что нам нужно, чтобы принадлежать друг другу: религия или священник? Если ты меня сделаешь своей, то ничего не сможет больше разделить нас, когда мы отправимся в дальний путь к Желтым Источникам...

Она улыбнулась, снимая с себя хлопчатобумажную куртку и развязывая тесьму на рубашке. Зачарованный молодой человек принял ее в свои объятия, совсем забыв об осторожности. В этот миг взрыв бомбы осветил небо так близко, что закачались ветви ивы, но влюбленные ничего не слышали. А немного спустя грохот пушки заглушил слабый стон Орхидеи, ставшей женщиной.

Мысль о том, что отныне она ничего не будет делать самостоятельно, а лишь вместе со своим возлюбленным, за исключением одного дела, подстегнула ее отвагу. Великолепно понимая, что Пион будет хранить в тайне свои планы, Орхидея стала выслеживать ее с терпением тибетского ламы. В разговорах с ней она то там, то сям вытягивала по словечку, и в конце концов ей все стало ясно. Пион вынашивала план, предусматривающий похищение американки с целью ее передачи «боксерам», а дело тех уж заставить ее заговорить о тайнике, где находится Лотос. Если иностранка умрет под пытками, то Орхидея и ей подобные превратятся с символы ужаса в глазах других белых, а Эдуард, возможно, бросит ее...

В середине первой половины августа, в полночь, Орхидея увидела, как Пион проскользнула в домик, где спали белые женщины. Некоторое время спустя она вышла оттуда в сопровождении американки, мисс Александры. Поняв, что времени на всякие уловки не осталось, она пустилась на поиски Эдуарда. Эдуард в это время должен был быть на редуте французской миссии. Однако его там не оказалось, но Орхидее удалось найти его двух лучших друзей: одного из переводчиков французского посланника, по имени Пьер Бо, и художника Антуана Лорана, приехавших в посольство Франции накануне военных действий.

В отчаянии она попыталась им объяснить, что происходит, и как раз в этот момент с ружьем в одной и арбузом в другой руке, появился Эдуард. Сразу же все стало понятным. Следуя за девушкой, трое мужчин быстро отыскали проход, найденный Пион, и спустились вниз, приказав Орхидее оставаться и ни в коем случае не следовать за ними. А лучше всего было бы, если бы она пошла домой, так как сейчас прибудут другие солдаты для охраны прохода, но Орхидея, не приняла этого предложения, спрятавшись за остатком стены, ждала, чем завершится эта экспедиция, стараясь успокоить сердцебиение, от которого у нее звенело в голове. Какое-то время стук сердца был единственным, что она слышала, а давящая тишина казалась еще более тревожной, нежели эхо битвы; но вот прибыли моряки, чтобы занять позицию возле входа в подвал.

Сжавшись в своем уголочке, совсем одна, Орхидея старалась побороть самые страшные предположения: трое мужчин не смогли освободить девушку... они все убиты. Или, того хуже, они живьем попали в руки «боксеров»! В этом случае, а это уж юная маньчжурка знала наверняка, она не переживет своего возлюбленного; и если уж не удастся его освободить, то ремень, переброшенный через ветку дерева, поможет присоединиться к нему.

И когда, после столь томительного ожидания, они вновь показались, радость ее была настолько сильной, что, забыв о приличиях, она с возгласом радости бросилась на шею Эдуарду. Да и время ли сейчас думать о таких пустяках? Победа была полная. Не только экспедиция осталась целой и невредимой, но с ними еще шла, ни жива, ни мертва, но в полном здравии, мисс Александра.– К сожалению, эта жалкая женщина ускользнула от нас, – сказал Антуан Лоран.

– А это и хорошо, – вздохнул Эдуард, – мне бы не хотелось казнить сестру Орхидеи.

Поняв, что он имел в виду, Орхидея прошептала.

– Она мне не сестра.

Спохватившись, что сказала слишком много, Орхидея со свойственной ей смелостью решила без колебаний рассказать, кто она. Она знала, что это признание могло ей стоить тюрьмы или даже смерти. Однако, выслушав ее, трое мужчин молча обменялись взглядами и, по общему согласию, решили доверить девушку мадам Пишон. Рискуя собственной жизнью – месть ее собратьев по крови, а особенно императрицы, непременно обрушилась бы на нее, – девушка решила спасти американку. А поскольку этот поступок был продиктован любовью к ближнему, то она имеет полное право на доброе отношение к ней и заботу. Больше ей не нужно было возвращаться в свой полуразрушенный домик. Пион исчезла, и мести ее еще стоило опасаться.

Отныне Орхидея была уверена, что свой смертный час она встретит вместе с Эдуардом. А пока дни были наполнены таким счастьем, какое известно только им одним. Все находились в тревожном ожидании грядущей катастрофы, а эти двое жили на седьмом небе. Орхидее хотелось совсем малого: пусть осада продлится еще несколько месяцев.

Однако 14 августа 1900 года боевая колонна, шедшая на помощь, в которую мало кто верил, стремительно ворвалась в расположение банд «боксеров», которым Цы Си имела неосторожность предать китайскую армию, дошла до Пекина и вошла в город. Сикхские всадники первыми преодолели старую татарскую стену, а за ними последовали американцы, русские, японцы. Только французы под командованием генерала Фрея еще не подоспели, они в этот момент ликвидировали очаг сопротивления на равнине. Подошли они только на следующий день.

Безумная радость охватила всех, кто находился в осажденном лагере, как будто они вернулись с того света. Всего осада длилась пятьдесят пять дней. Орхидея, однако, была далека от того, чтобы разделить всеобщую радость. Что станет с ней теперь? Китай покорен. Его мощь стала достоянием прошлого. Теперь настало время расплаты за ущерб, нанесенный войной. «Боксеры» исчезли без следа, – так проносится ураганный ветер, плюющий песком вам в глаза. Армии больше нет. Не было больше и китайского правительства, и поговаривали, что Цы Си убежала на север в голубой хлопчатобумажной крестьянской одежде. Запретный город, веками закрытый для посторонних глаз, теперь широко распахнул двери, принимая белых начальников из народа варваров. Мир, к которому принадлежала и принцесса Ду Ван, исчез. А будет ли место для Орхидеи в новом мире, было неизвестно.

Не желая быть обузой и помехой для того, кого она любила, Орхидея решила вернуться к своим, точнее к тем, кто из них остался. Теперь она была никому не нужна. У Эдуарда была куча дел. Что же касается мисс Александры, отец которой погиб, она уехала из Пекина со своей матерью, не сказав даже слова благодарности той, кто ее спас. В общем-то это было неважно...

Однажды вечером, когда Орхидея меланхолично перебирала свои жалкие пожитки, в комнату вошел Эдуард, осторожно неся в руках атласное платье персикового цвета.

Не подав виду, что заметил приготовления девушки, он положил ношу на кушетку, обернулся и, слегка наклонившись, с улыбкой произнес:– Я пришел спросить тебя, не согласна ли ты стать моей женой, Орхидея?

– Женой?... – пробормотала она взволнованная. – Ты хочешь сказать...

– Да, я хочу сказать: моей женой, разве тебе это не понятно?

– Но возможно ли это? Ты христианин, а я о Христе знаю лишь то, что ты мне о нем рассказывал.

– Этого достаточно, если ты принимаешь предложение. Святой отец Фавье мог бы тебя окрестить сегодня.

Вместо ответа Орхидея со слезами на глазах бросилась в объятия любимого. Двери жизни, на миг только что жестоко закрывшиеся перед ней, вновь открылись, чтобы впустить яркий и радостный свет. Что лучшего могла ожидать эта юная маньчжурка, оставшаяся без корней, чем отъезд с тем, кого она любила, чтобы остаться с ним на всю жизнь?

Брачная церемония, состоявшаяся на следующий день в присутствии Антуана Лорана, Пьера Бо, посла Пишона и его супруги, а также других приглашенных, была восхитительна. Большой собор Пе-Танга, безусловно, был импозантным памятником, но он очень сильно пострадал от обстрелов. Все несло на себе печать недавних боев; и стены, и витражи, и своды, сквозь отверстия которых солнце проникало прямо в храм. Сам орган и его трубы тоже пострадали и издавали иногда странные звуки, но невеста была обворожительна, а жених светился счастьем.

А после было длинное путешествие в Европу: они плыли морем, которое было нескончаемым, как и их блаженство. Безумно влюбленный в свою молодую жену, Эдуард Бланшар просто не знал, как ей угодить. Он следил за тем, чтобы у нее не было неприятных впечатлений и оберегал от всяких мелочей, ибо сознавал, что ей еще придется столкнуться с совершенно другим образом жизни, переход к которому будет нелегок.

На пароходе Эдуард оберегал ее от близкого контакта с другими пассажирами, нескромные вопросы которых могли бы ее шокировать. Из каюты они выходили только для того, чтобы погулять по палубе. Все время они проводили в постели, наслаждаясь друг другом, а время, остававшееся от любовных утех, Эдуард уделял европейскому воспитанию молодой супруги. Молодожены упивались необычайной атмосферой, которая, как правило, окружает большую любовь. А пассажиры за чаем и коктейлем шепотом рассказывали друг другу романтическую историю, в которую трудно было поверить, о дочери загадочной Цы Си, сражавшейся бок о бок со своим возлюбленным на баррикадах осажденного лагеря. Ходили слухи, что она обладает волшебными чарами и даже дала ему приворотное зелье в одном из подвалов тайного храма.

Разговоры ходили разные, но им никто не досаждал, и молодожены спокойно наслаждались своим медовым месяцем. Женщины горели желанием познакомиться с загадочной принцессой, чтобы узнать о секретах ее красоты, мужчины же охотно предавались мечтам о ней, пытаясь заглянуть за прозрачную пелену вуали, в которую она была завернута, когда муж выносил ее на руках на прогулку.

Если бы Орхидея не чувствовала себя настолько защищенной страстной любовью супруга, она обнаружила бы, насколько это тяжкое испытание, – внезапно попасть из одной цивилизации в другую. Все было совершенно внове, и все было странно!

Ну хотя бы европейские одежды. Конечно, за время пребывания Орхидеи в британской дипломатической миссии она в конце концов свыклась с западной модой. Однако когда встал вопрос о переходе к ней, то возникла иная проблема. Когда Орхидея находилась при дворе императрицы, она подчинялась правилам неизменного ритуала: после выхода из ванной служанка набрасывала на нее шелковое белье, пропитанное благовониями, затем ее облачали в длинное атласное платье, отороченное или нет мехом, в зависимости от времени года, и наконец сверху одевался вышитый муслиновый хитон. На ноги одевали шелковые белые чулки и маньчжурскую вышитую обувь с очень высокими двойными каблуками, находившимися посередине подошвы.

Теперь же, помимо белья, бывшего по-прежнему шелковым или из тонкого батиста, нужно было еще одевать панталончики, практическая польза от которых была весьма сомнительна из-за того, что они раздваивались, затем юбки, украшенные красивыми кружевами, впрочем, это не было неприятным! – и... белый атласный корсет, такой безобидный на вид, но по сути представлявший собой не что иное, как орудие пытки.

Эдуард решил произвести первую примерку лично. Посоветовав Орхидее ухватиться за одну из стоек каюты, поддерживавших потолок, он стал тянуть за длинные шнурочки. Воздушная и изящная от природы, его молодая жена почувствовала, что ее как будто бы пытаются разрезать надвое. Дыхание перехватило, красивые упругие девичьи перси, как ей казалось, поднялись до самого подбородка... Ну а талия, она, конечно, стала уже. Привыкшая к полной свободе своего тела, девушка запротестовала:

– Есть ли уж такая необходимость, чтобы я напяливала все это на себя?

– Да, душа моя, это необходимо. Будь ты принцессой или буржуа, все едино: если вы не носите корсета, то слывете женщиной дурного поведения.

Несколько успокаивающе действовали на новообращенную легкие и восхитительные ткани, однако проблемой оставалась обувь. Привыкшая к бархатным туфлям на войлочной подошве или к очень высоким башмакам, на которых женщины считали своим долгом двигаться как можно меньше, дабы уподобляться идолу, Орхидея нашла ужасными и очень неудобными ботинки и лодочки, и даже котурны с высоким каблуком, вынуждающим ходить на кончиках пальцев. Но ей так было приятно, когда Эдуард, преклонив перед ней колени, снимал их, ее так волновала та нежная ласка, которую она испытывала в этот бесконечно долгий и сладкий момент, когда он снимал с нее тонкие, как паутинка, вышитые шелковые чулки, что она к этому быстро привыкла.

Зато когда он захотел, чтобы она надела на званый вечер вечернее платье с большим декольте, она наотрез отказалась: сокровища ее красоты лишь для глаз супруга. Только куртизанки могут предлагать на всеобщее обозрение свои плечи и шею. На этот раз добиться уступок с ее стороны было невозможно. Впоследствии лучшие парижские портные состязались в изобретательности, создавая модели платьев для молодой мадам Бланшар, с декоративной отделкой вокруг шеи, к счастью, высокой и тонкой, из цветов, драгоценностей, кружев, тюля, полосок меха и муслиновых шарфиков, сквозь которые мало что можно было увидеть. Вот так за примерками и открытиями пролетело время, и морское путешествие подошло к концу. По сравнению с китайской деревней Франция показалась Орхидее удивительно богатой. Париж поразил своими размерами, высокими зданиями, к сожалению, одинаково серыми, великолепными дворцами, золоченой скульптурой, правда, часто непристойной! – и рекой с большими деревьями, растущими по берегам. Орхидея радовалась, что живет совсем близко от большого и красивого сада, в котором не хватало только живописного изящества пагоды или грота с шелковым навесом, какие были в Запретном городе, и внутри которых текли вдоль стен скрытые воды, заполнявшие бассейны, полные красной рыбы. Во время сильной летней жары придворные дамы и императрица любили уединяться там, чтобы заняться живописью, вышиванием или послушать музыку.

В парке Монсо, окруженном высокой черно-золотой металлической оградой, гуляли также и дети. Они катались на осликах или маленьких каретах, запряженных козочками. Одеты они были во все новое и красивое. Их сопровождали полные женщины в шляпках из муслина, натянутого на жесткий каркас, с длинными шелковыми ленточками сзади. Кто-то просто приходил посидеть на железных стульях, наверное, не очень удобных.

Хотя дом, куда Эдуард устроил свою молодую супругу, не был похож на дворцы ее детства и чтобы попасть туда надо было подняться по одной из тех мраморных лестниц, устланных коврами, к которым она не могла никак привыкнуть, он все равно очень понравился Орхидее...

...В камине осталась куча пепла и несколько раскаленных угольков, жара которых не хватало, чтобы поддерживать тепло в большой комнате. Орхидея почувствовала, что остывший воздух, всегда более холодный к утру, начинает постепенно проникать в помещение. Выросшая в суровом пекинском климате, с жарким летом и ледяной зимой, она не была мерзлячкой. Однако озноб пробежал у нее по спине и она поспешила вернуться в постель.

Любопытно, что жуткая усталость, которую она испытывала после вскрытия письма, да к тому же усугубленная бессонной ночью, вдруг оставила ее. Необходимо было принять решение, и быстро! Чем жаловаться на отсутствие Эдуарда, вызванного в Ниццу к изголовью больной матери, лучше правильно воспользоваться этим.

Безусловно, о возвращении в Китай не может быть и речи, но доставить императрице, доброе отношение которой она не забыла, настоящую радость ей хотелось тем более что она не видела ничего предосудительного в том, чтобы пойти и забрать в доме напротив, где располагался музей Чернуччи, один из священных предметов. По сути, этот дом был домом вора, пусть уже умершего, но все равно вора.

Орхидея решила, чем раньше она осуществит задуманное, тем будет лучше. Итак, у нее было всего четыре дня на осуществление этого мероприятия. Затем на вокзале в Марселе она передаст человеку, который будет ее там ожидать, упомянутый предмет. После чего нужно будет спешно вернуться первым же поездом. Позавчера, когда Эдуард уезжал, он сказал, что будет отсутствовать около недели. Этого было вполне достаточно, чтобы успокоить раздраженное сердце Тсю-хи, которая, может быть, согласится после этого оставить их в живых, ее самое и ее горячо любимого мужа. Если небо будет благосклонно к ней, может, ей удастся добавить еще один-два предмета к застежке Кьен Лонга. Это лишь порадует старую государыню еще больше.

Мысль о том, что в момент ограбления она может быть поймана с поличным и арестована полицией, а затем препровождена в тюрьму, даже не пришла ей в голову. Во-первых, она прекрасно помнила уроки «ловкости рук» в «Красных фонариках», а все, что она делала, было во имя восстановления справедливости: вернуть своей отчизне часть из ее разграбленных богатств... Какая задача!

Решение принято, и, наконец, утомленная Орхидея сумела заснуть.

Во второй половине дня она одела теплое шерстяное платье темно-синего цвета из шотландской шерсти и шубу, подбитую мехом куницы, обулась в теплые ботинки, завершив свой туалет голубой фетровой шляпой с узкими полями, и накинула густую вуаль, предназначенную для защиты от ветра и чужого любопытства, надела на шею большую меховую муфту на серебряной цепочке, засунула туда руки в перчатках из шведской тонкой замши и объявила, что собралась на прогулку в парк.

– Мадам не боится простудиться? – спросил Люсьен своим напыщенным тоном. Казалось, он ставил ударение на каждом гласном звуке.

– Нет, нет... Я приехала из страны, где зима гораздо более суровая, чем здесь, а мне просто необходимо подышать свежим воздухом.

Мысль о парке возникла сама собой. Было бы верхом глупости идти в музей прямо, перейдя через проспект. Она пойдет туда рано и не вернется сразу домой, а прогуляется немного по бульвару Малерб, прежде чем пойти к себе.

Наутро снова выпал снег. Он одел деревья и припорошил следы прогуливавшихся накануне. Белый наряд вокруг был очень красив, тишина окутывала сад, мало кого можно было встретить по такой погоде. Орхидее хотелось, чтобы их было еще меньше и чтобы она могла как можно лучше воспользоваться моментом, когда вокруг было пусто и когда она должна была собраться с силами.

Возле Навмахии она узнала няню и малыша их соседа, шотландского банкира Конрада Джеймсона, но подавила в себе желание подойти к мальчугану. Ей очень нравились его черные кудряшки под морской береткой и его большие темные глаза. Она не могла смотреть на него и не думать о своем ребенке, которого бы хотела подарить мужу. К сожалению, боги, кажется, не очень торопились с тем, чтобы их брак принес плоды, и, думая, что они наказывают ее за то, что она приняла Христа, Орхидея погружалась часто в грустные размышления, несмотря на слова утешения, высказываемые Эдуардом по этому поводу.

– Иногда дети в браке появляются не сразу, а через много-много лет. Не стоит поддаваться отчаянию. Во всяком случае, я готов ждать...

На этот раз не нужно было, чтобы Джеми подходил к ней, как это он любил делать, несмотря на гневные гримасы своей гувернантки, и она удалилась. Час, когда она должна была исполнить свой долг, близился. Повернувшись на каблуках, она не спеша, но решительно направилась к старому зданию господина Чернуччи, прошла через подворотню, образованную двумя дорическими колоннами, поддерживающими балкон с балясиной, с одной и другой стороны которого, почти на высоте третьего этажа, сияли, как два желтых глаза, два медальона из золоченой мозаики. Там некогда жили Леонардо да Винчи и Аристотель.

Как-то она заставила Эдуарда пойти с ней в музей. Так хотелось, хотя бы немножко ощутить атмосферу родины. Попытка была совсем неудачной. Красивые античные вещи Китайской Империи, разложенные в ряд в темных витринах, произвели на нее такое впечатление, будто она видела заключенных, посаженных в клетку на посмешище и забаву черни. Даже те предметы, которые прибыли сюда из враждебной Китаю Японии, вызывали у нее жалость. Однако, обладая прекрасной зрительной памятью, Орхидея хорошо знала, где находится то, что она искала.

Несмотря на решимость, ее сердце сильно стучало, когда, взяв входные билеты, поднималась по большой каменной лестнице, ведущей на второй этаж, откуда открывалась огромная двухэтажная зала, освещение которой осуществлялось сквозь длинную стеклянную крышу. Там находился главный экспонат: большая статуя Будды, привезенная Чернуччи в 1868 году из одного из токийских кварталов. Впрочем, здесь все было честно: в то время храмы, отделенные от Империи декретом, распродавали свои сокровища, чтобы выжить. Во время первого посещения музея Эдуард довольно детально изложил данный вопрос, в то время как Орхидея испытывала мучительную боль, видя Будду, пусть отлитого даже из японской бронзы, стоящего на цоколе при отсутствии горящих свечей или ладанных палочек. Полное отсутствие благоприятного сумрака для отправления молитвы в этом огромном холодном зале: ничего кроме витрин! Она тогда вышла вся в слезах.

На этот раз необходимость требовала того, чтобы она туда вернулась вновь. Случилось так, что от этого зависела жизнь Эдуарда и ее собственная, ее смелость решала все... Она спокойно, как простая посетительница, вошла в зал, через стеклянную крышу которого струился бледный дневной свет. Напротив огромной статуи, для тех, кто желал поразмышлять, стоял фетровый диванчик. Орхидея направилась прямо к нему и села. Любопытно, но белые иногда бывают до смешного деликатны.

Долгое время Орхидея сидела не шевелясь и смотрела на Будду, а тот, кажется, улыбался ей в ожидании подходящего момента. Музейный смотритель стоял, прислонившись спиной к дверному наличнику. Одет он был в голубую униформу и со скучающим видом посматривал вокруг. Орхидее, чтобы увидеть нужную застежку из бирюзы и золота, спокойно лежавшую среди других гораздо менее ценных экспонатов, разложенных, между прочим, без всякого вкуса, будто какой-то служащий музея взял их из кармана и просто высыпал в витрину, достаточно было лишь слегка повести глазами в сторону.

Удача улыбалась молодой женщине: в зале не было ни души. Оставалось только подождать, чтобы смотритель ненадолго отошел... Нервы ее были натянуты до предела. Несмотря на это, она попыталась сосредоточить свои мысли на этом старом человеке, будто бы было в ее власти удалить его отсюда. И вдруг он пошевельнулся и, заложив руки за спину, сделал несколько шагов и встал перед окном, бросив рассеянный взгляд на заснеженный парк, затем, постояв немного, направился к соседней комнате, где раздавался чей-то голос.

Как только он повернулся спиной, Орхидея стремительно встала и быстро проскользнула к витрине. Вынув из своего манто длинную шпильку для волос, она уверенно засунула ее в медный замок. Не впервой ей было использовать этот инструмент, язычок быстро подался. Остальное было дело мгновенья: она открыла витрину, просунула внутрь руку и схватила сокровище, запрятала его в мех куницы с атласной подкладкой и, аккуратно и бесшумно закрыв витрину, вернулась на свое прежнее место, приняв созерцательную позу. На все у ней ушло не более двух-трех секунд.

Под вуалью и мехами Орхидее было жарко. Конечно, это из-за волнения. Но это было также и состояние какой-то странной радости, переполнившей ее, когда она ощутила в руках, выпуклые драгоценные камни застежки, некогда украшавшей мантию великого императора Кьен Лонга и многих других после него. Говорили, что императору эта вещь нравилась потому, что была очень древней, и что много-много лун тому назад эта застежка украшала платье императора-поэта Тайзю, основателя династии Сонгов. Когда же застежка принадлежала супругу Цы Си, последняя загорелась желанием овладеть этим сокровищем, но это ей так никогда и не удалось. Дело в том, что император Хьен Фонг считал, что эта драгоценная вещица обладает некой магической силой. Данное обстоятельство однако не помешало белым дьяволам благополучно украсть ее из Летнего дворца, который после грабежа был предан огню.

Когда смотритель вернулся на свое место, Орхидея медленно встала и пошла по залу, осматривая выставленные экспонаты. Иногда она нагибалась, чтобы получше рассмотреть какой-либо предмет, так как света, проходящего через стеклянную крышу, было маловато, а короткий зимний день уже клонился к концу... Непринужденной походкой она дошла до первого этажа, задержалась еще перед одним сокровищем музея: это был «кьен», или зеркало, представлявшее собой большой бронзовый таз, названный так потому, что вода, содержавшаяся в нем, предназначалась для отражения света факелов во время ночных церемоний. В конце концов она вышла из музея, вошла в парк, быстро пересекла его, вышла на улицу Монсо, затем на бульвар Малерб. К ее большому удовлетворению, уже почти стемнело, когда она возвратилась домой. Ее темно-синий ансамбль прекрасно вписывался в ночной сумрак, а промокшие ботинки, как ни странно, даже доставляли удовольствие.

– Мадам не следовало так долго бродить по улице! – упрекнул Орхидею Люсьен, заметив грязные мокрые следы на ковре.– Мадам может простыть, и господин Эдуард будет недоволен...

– Я сейчас переоденусь. Скажите-ка Гертруде, пусть она принесет несессер для чая в рабочий кабинет месье Эдуарда!

Слуга удалился, поджав губы. Дело в том, что чайная церемония приводила его жену кухарку в бешенство. Гертруда очень гордилась своим искусством приготовления этого напитка в соответствии с лучшими английскими рецептами, но Орхидея ненавидела «ти», приготовленный таким образом. По данному вопросу она не терпела никаких дебатов и была непримирима: она хотела пить чай так, как его пьют у нее на родине. Утром она пила душистый и очень черный кофе, как ее научил Эдуард.

– Она хоть и принцесса, – кудахтала ежедневно кухарка, – но не нужно ей учить меня моему ремеслу. Слава богу, она еще отказалась от «желтых листочков», собранных неизвестно под какой луной! Хотелось бы мне знать, а что обо всем этом подумала бы мадам Бланшар, матушка месье Эдуарда? Она очень осмотрительна, раз до сих пор не хочет встречаться с ней. Красавица девушка уж пусть будет здесь!

Однако все, о чем просила молодая особа, было поставлено на серебряный поднос.

Когда чай был готов, Орхидея взяла обеими руками зеленую тончайшего фарфора чашку и вдохнула ароматный запах с закрытыми глазами. Этот волшебный запах имел свойство уносить ее в беззаботное время прошлого, и она с благоговением смочила губы. Эдуард – как будто был рядом с ней, первая чашка для него: она бы ему ее предложила с соблюдением определенного ритуала и с улыбкой.

Отсутствие мужа было тем тягостнее, что несмотря на свое обещание, он не давал о себе знать. Да еще эта новая проблема, которую она должна решить сама. Серьезность создавшегося положения была очевидна: прошлой осенью пришло письмо от Антуана Лорана, которое они получили по возвращении из Америки. В нем говорилось, что во Франции объявилась Пион. Полиция разыскивает ее по подозрению в убийстве одного старого человека. А вот о том, что она поймана, – ни слова. Все это не могло рассеять гнетущих мыслей.

Ночью, затерянная в своей огромной супружеской кровати, Орхидея чувствовала себя страшно одинокой, тучи беспокойных мыслей роились в голове, лишая покоя. Тщетны были ее старания забыться сном. В памяти вдруг с необычайной четкостью зазвучали стихи семисотлетней давности:

Свет серебряной лампы погасший,

Струйки ладана растворились...

Проскользну за шелк занавески

А глаза затопились слезами,

одна!..

Безразличная вялость в теле,

Одна!..

Я на ложе теперь

одна!..

Покрывало тонкое не греет

Оно мне кажется и тоньше,

холоднее...

Довольно часто Цы Си пела эти стихи, положенные ею на музыку, и при этом невольные слезы стояли у нее в глазах. Орхидея не плакала, но с каждой минутой отсутствие ее супруга становилось для нее все более и более невыносимым... Ах, как она сейчас нуждалась в мужестве, ведь ей необходимо было собрать все свои силы.

Вспомнив вдруг об отваре, приготовленном ей Гертрудой и оставленном на ночном столике, она залпом выпила чашку и почувствовала себя лучше. Настолько лучше, что вскоре погрузилась в глубокий сон.

Сильный крик разбудил ее. С бешено бьющимся сердцем и дрожащими от страха ногами, она вскочила с постели. С еще мутной от сна головой, она поспешно стала искать в темноте свой пеньюар, нащупав его, набросила на себя и кинулась туда, откуда слышался шум. Раздававшиеся стоны и крики указывали ей направление. В свою очередь она тоже закричала:

– В чем дело? Что происходит?

Ответа не было. Когда же она миновала порог рабочего кабинета мужа, ей пришлось схватиться за дверной косяк, сердце у нее остановилось: на ковре, лицом вниз, лежало распростертое тело. В спине по самую рукоятку торчал кинжал, пригвоздивший убитого к полу. Это было тело Эдуарда.

Глава II

Полный кошмар...

Сидя на краю кресла, комиссар Ланжевен озадаченно смотрел на молодую женщину, находившуюся напротив него. Невозможно было поверить в виновность этой юной особы, несмотря на почти истерические обвинения кухарки, и пусть более спокойные, но не менее ядовитые, слуги. Поражало то, как эта женщина себя держала: в своем безутешном горе она сумела сохранить достоинство. Сидела она очень прямо на пуфике возле камина, маленькие ручки, удивительно изящные, лежали на коленях. Взгляд ее был неподвижен, а слезы струйкой стекали по щекам и капали на атлас темно-вишневого китайского платья, одетого инстинктивно, будто бы это одеяние с родины могло оградить беднягу от проклятий запада.

Комиссару приходилось слышать от своего приятеля Антуана Лорана, что мадам Бланшар очень хороша собой, но то, что он ее никогда не видел, мешало ему правильно оценить то, что говорил приятель. Сейчас же это было просто открытие. Поистине обворожительна! Если бы отсутствовало это легкое растяжение уголков больших черных глаз, она бы вполне могла сойти за итальянку или испанку, но этот штришок придавал особую привлекательность и экзотический шарм. Теперь Ланжевену было понятно, что молодой дипломат, которого отрешили от должности, и о котором в свое время столько трубили парижские газеты, просто потерял голову. А согласно слухам, юная маньчжурская принцесса была влюблена в своего супруга еще больше, чем он в нее. И что теперь? Как объяснить это убийство, если не принимать во внимание кухонные пересуды? Орудием убийства стал изящный китайский кинжал, привезенный из Пекина, которым месье Бланшар резал бумагу. Предмет, безусловно, очень хорошо знакомый его молодой жене, но какую нужно иметь силу и несгибаемую решимость, чтобы вонзить его по самую рукоять в мускулистое тело спортивного мужчины в расцвете лет?! С другой стороны, комната, из которой только что вынесли труп, была в идеальном порядке, не отмечено никаких признаков борьбы. Если только слуги не привели все в порядок перед приездом полиции.

Ланжевен глубоко вздохнул. До сего момента ему не удалось вытянуть из мадам Бланшар ничего, кроме одних и тех же слов, которые она твердила как заведенная: «Это не я... Я его не убивала». Нужно было узнать еще что-нибудь...

– Мадам, – сказал он твердо, но так, что в его голосе чувствовалось сочувствие, – нужно, чтобы вы говорили! Я должен знать, что здесь произошло. Позволю себе заметить вам это нужно, пожалуй, больше, чем мне...

Отсутствующий взгляд упал на него.

– Здесь ничего не происходило, абсолютно ничего.

– Как вы можете говорить такое? Ведь ваш муж мертв.

– Он мертв... да... но я не знаю, как это случилось...

– Давайте попробуем разобраться в этом вместе. Что делали вы этой ночью?

– Я спала. Что еще могла я делать в отсутствие моего господина?

Эта архаичная форма, вполне нормальная, может быть, для Китая, но так мало употребимая в Европе, вызвала тень улыбки на лице комиссара.

– Вы утверждаете, что его не было дома?

– Да, я это подтверждаю. Два дня тому назад он получил... электрическое письмо, написанное на голубой бумаге. Вы его разве не нашли?

– Где оно?

– Да тут, на письменном столе. Он его оставил поверх своих бумаг. Я его не трогала.

– А кто-нибудь другой мог это сделать? Что было в телеграмме?

– Что он должен срочно выехать к своей тяжело заболевшей матери. Он сел на поезд и уехал.

– Вы хотите сказать, что он уехал в Ниццу?

– Да, именно там живут его почтенные родители.

– Вы их знаете?

– Нет. Я никогда не была у них. Мне кажется, они не желали, чтобы я приезжала.

Ланжевен неожиданно поймал себя на мысли, что ему доставляет удовольствие слушать этот нежный, несколько приглушенный голос. Однако не стоило поддаваться этому. Его собеседница прибыла сюда из страны, где умеют скрывать свои чувства. И то, что она плакала, не скрывая своей боли, было более чем удивительно.

– Итак, вы спали, – начал он снова.– Расскажите, как вы проснулись, что вы делали!

– Я услышала крики женщины... Гертруды, кажется. Я вскочила и прибежала сюда. И вот... я увидела.

– Ваш муж, вероятно, вернулся ночью. Вы его не видели, не слышали?

– Нет, я спала.

Комиссар вздохнул, встал и зашагал по ковру, заложив руки за спину. Проходя мимо Орхидеи, он вдруг неожиданно протянул ей большой носовой платок в клеточку, к тому же совершенно чистый, который только что вынул из своего сюртука.

– Вытрите глаза и постарайтесь поменьше плакать. Я должен вам сказать серьезные вещи!

Резкая смена тона больно резанула. Орхидея отказалась взять предложенный комиссаром платок и вынула из рукава батистовый кружевной платочек, промокнув машинально покрасневшие глаза:

– Не могли бы вы говорить со мной другим тоном? – произнесла она с достоинством.– Я не привыкла, чтобы со мной разговаривали неуважительно.

Ланжевен резко остановился и ошеломленно посмотрел на молодую женщину.

– В чем выразилась моя непочтительность, мадам?

– В моих жилах течет императорская кровь. У нас считается, что люди из полиции должны приближаться к особам императорской крови не иначе как на коленях, бия челом о землю. Вы же только что обратились ко мне в резком тоне, лишенном учтивости.

Ошеломленный, комиссар плюхнулся на первый попавшийся стул и уставился на подозреваемую так, будто она свалилась с другой планеты.

– Если я вас чем-либо задел, то тысячу раз прошу извинения, – сморщился он, – но смею вам напомнить, что вы обвиняетесь в убийстве вашего супруга ударом кинжала!

– Меня обвиняют, но кто?

– Ваши слуги. Они заявляют, что месье Бланшар не уезжал из дома, как это утверждаете вы, и что вчера вечером, устав от вашей ревности, он ушел из дома, чтобы где-нибудь провести вечер... неизвестно где, но с женщиной, являющейся его любовницей вот уже несколько месяцев...

– У моего мужа? Любовница? – воскликнула возмущенная Орхидея.– Вы, наверное, хотите сказать сожительница?

– Ну... что-то в этом роде!

– В этом доме никогда не было другой женщины! Я первая и единственная супруга в доме моего господина. Если вы хотите говорить о женщине дурного поведения... то могу вас уверить, что у него просто-напросто не было времени на это. И я еще раз подтверждаю, что он уехал из дома два дня тому назад...

– Повторяю опять, ваши слуги говорят иное: ваш муж вышел вчера вечером из дома, несмотря на недовольство, которое вы ему высказали. Вы не ложились спать и ждали его возвращения.

– Я еще раз вам говорю, что спала, и спала крепко. Перед тем как лечь, я попросила сделать успокоительный отвар...

– Никаких следов отвара мы не нашли. Позвольте мне продолжить! Месье Бланшар возвратился где-то около трех часов утра. Вы его ждали и у вас с ним была размолвка, переросшая затем в... и вы ударили его кинжалом, находившимся на письменном столе.

– Кто наплел вам эти басни?

– Ваша кухарка. На ужин она поела кровяной колбасы, и у нее было неважно с желудком, и она решила сделать себе чаю. Когда она спустилась, чтобы приготовить его, она услышала все, что происходило у вас.

Возглас негодования сорвался с губ Орхидеи. Этот человек настолько уверен, что все произошло именно так!.. Ей же было давно известно, что и кухарка и слуга ее ненавидят. Но она не из тех, кто позволит с собой так обходиться: усилием воли она заставила себя успокоиться и подняла на детектива свои уже высохшие глаза:– Я не знаю, по какой причине эти люди лгут, но то, что они лгут, это несомненно. Никогда между мной и моим дорогим мужем не было никаких раздоров. Для меня было бы лучше умереть, чем разонравиться ему. Почему бы вместо показаний этих людей вам не поинтересоваться здоровьем уважаемой матушки?

– Будьте уверены, мы этим займемся. Вы знаете их адрес?

– Где они живут? Я лишь знаю, что они живут в Ницце. А точное местонахождение дома должно быть указано в зеленой кожаной записной книжке, которая лежит возле ручки на письменном столе.

Разговор был прерван резким вторжением Гертруды. Без фартука и колпака, одетая во все черное, она походила на Эринию. Тяжелый ненавистный взгляд, брошенный ею в сторону молодой женщины, говорил о чувствах, испытываемых к молодой хозяйке. Комиссар нахмурил брови:

– У вас что, такая привычка входить, не постучавшись?

– Извините, господин комиссар. Беспокойство... возмущение... горе...

– Короче! Что вам нужно?

– Я хочу знать, что намерен делать господин комиссар, чтобы принять решение.

– Какое решение?

– По справедливости! Все зависит от разных причин, но я полагаю, что вы арестуете эту женщину?

От спокойствия Орхидеи, давшегося ей с таким трудом, не осталось и следа. Она резко выпрямилась, выбросив вперед руку, и пальцем, слегка дрожавшим от гнева, указала на дверь:

– Вон отсюда, гнусная тварь! Закрой свой поганый рот, который не может ничего больше извергать, кроме подлой и ядовитой лжи. Ты осмелилась нанести оскорбление своему хозяину, утверждая, что он, зная о болезни своей почтенной матушки, отказался быть подле нее. Вон отсюда, я тебя выгоняю.

Кухарка пожала плечами и, повернувшись к комиссару, насмешливо бросила:

– Вы видите, что с ней творится, когда она в гневе? Если бы вы ее слышали в эту ночь! Она наверняка разбудила соседей наверху!

– Я с ними еще поговорю об этом, а сейчас оставьте нас одних! Не вам указывать, что мне делать.

Гертруда сразу же сникла:

– Извините меня, но поймите, я так взволнована! Я... я не хочу и часа оставаться больше с этим созданием. Если вы ее не уведете, то мы... я и мой муж предпочтем съехать отсюда.

– Вы останетесь здесь и будете выполнять свои обязанности! Я с вами еще не закончил. Что касается мадам Бланшар, я также хочу побольше узнать о ней. В общем, никто отсюда не выйдет до нового распоряжения! Двое из моих людей останутся здесь. Семья господина Бланшара будет извещена и примет соответствующие решения о квартире и прислуге, когда следствие будет завершено. Всего доброго, мадам!

Кухарка вышла, и Ланжевен собирался последовать за ней, но тут Орхидея задержала его:

– Вышесказанное означает, что вы считаете меня виновной... и что вы намерены арестовать меня? Но я же ничего не совершала, клянусь! Я клянусь, что мой дорогой Эдуард уехал в Ниццу!

– Исходя из того, что мне известно в настоящее время, я никому не верю, мадам, – сухо ответил детектив. – Я не скрываю, что наиболее тяжкие подозрения падают на вас. Однако я не стану прибегать к препровождению вас с тюрьму, пока не сделаю кое-какие уточнения. В настоящий момент один полицейский останется в этой квартире, а другой – у наружной двери дома. Увидимся завтра!

Все было сказано сухим, ледяным тоном. Орхидее стало ясно: добавлять что бы то ни было – бесполезно. Она кивнула головой, спрятала окоченевшие руки в рукава, повернулась и пошла в свою комнату. Этот огромный рабочий кабинет мужа, куда он больше никогда не вернется, становился для нее постылым, непригодным для жизни. А комната, где они вдвоем пережили столько чудесных мгновений, пока еще была каким-то подобием убежища, но и ее, в недалеком будущем, ожидала та же участь. Завтра, возможно, если этот абсурдный кошмар не рассеется, за ней придут люди из полиции, чтобы бросить в тюрьму. Сидя на краю кровати, Орхидея слушала, как затихают удаляющиеся шаги и голоса. Она не знала, что теперь делать, что думать. Внезапная жуткая смерть мужа повергла ее в замешательство, преодолеть которое, казалось, невозможно. Было ощущение, будто она долго бежала от своих преследователей и вдруг попала в тупик, в то время как свора, бегущая по ее следам, приближалась, чтобы разорвать ее.

Наконец, после бесконечно долгого состояния прострации, заговорил чисто животный инстинкт. Она очень молода и хочет жить, чтобы безропотно принять мрачную перспективу тюремной жизни, которая ее ожидала. На какой-то миг она попыталась отвлечься от острой боли, которая сковывала ее, чтобы осознать, что же с ней произошло, подумать над этим. Что-то в этой трагедии не клеилось, было что-то алогичное и абсурдное.

Совсем недавно, стоя на коленях перед телом убитого Эдуарда, она в душе кляла своих собратьев по расе, а особенно автора письма. Теперь же ей казалось, что она, возможно, ошибалась, ведь ультиматум был категоричный, но четкий: жизнь ее мужа и ее собственная будут подвергаться смертельной опасности только в том случае, если она откажется подчиняться. А до настоящего времени она действовала исключительно в соответствии с предписанными указаниями. Тогда зачем же «Святой матери Желтого Лотоса» надо было отдавать приказ о казни Эдуарда? Ведь тогда она теряла всякую возможность отыскать драгоценную застежку. Более того, старая воительница никогда бы не нарушила своего слова, тем паче не сказанного, а написанного на бумаге.

И наконец, последнее, если исходить из того, что преступление совершено маньчжурцами, то почему эти жалкие слуги Люсьен и Гертруда вынуждены скрыть отъезд мужа и изобрести эту басню со сценой ревности, закончившейся кровью? По какой причине они пытались скрыть виновность тех, кого, по всей видимости, должны бы были ненавидеть?

Что касается самого детектива, он тоже представлял определенную загадку для молодой женщины. Сопровождая ее в кабинет мужа, он показался мягким и любезным. Его лицо, обрамленное пепельными волосами, бородкой и длинными усами наводило на мысль о мудром Ли Юане, одном из редких мужчин из семьи Орхидеи, которого когда-либо встречали во дворце, и она была готова довериться ему. Однако по мере того, как шел допрос, тон комиссара становился все жестче. Она поняла, что убежденность, с какой лгали слуги, произвела определенное впечатление на комиссара. Очень возможно, что он пришел к выводу, что она и есть убийца. Да разве она уже не арестована в своем собственном доме?

Эта мысль подтвердилась, когда в полдень кто-то поскребся в дверь и сказал, что в столовой подан обед и она может пройти к столу.

Вновь прибывший был, вне всякого сомнения, самый крупный человек, которого Орхидея когда-либо видела. Одет он был в черный костюм с белой рубашкой. Рубашка была с целлулоидным воротничком, завершал туалет черный галстук в виде шнурочка. Во всем его облике было что-то от приоткрытого шкафа. И над всем этим светилось розовощекое свежее лицо, украшенное рыжими, воинственно закрученными усами, назначение которых, по всей вероятности, заключалось в том, чтобы они наводили ужас на окружающих. Задача для них, увы, невыполнимая из-за двух трогательных ямочек на щеках, сводивших на нет весь их грозный вид, и глаз нежно-голубого цвета, как две незабудки. Весь ансамбль дополнялся двумя огромными ручищами, как колотушки для белья, и крупными ногами со здоровенными ступнями, обутыми в кожаные черные ботинки, надраенные до блеска.

Когда его видели впервые, то не знали, что думать. В действительности же Пенсон, более известный в префектуре под кличкой Красавчик, несмотря на необыкновенную наружность, обладал отвагой льва и душой ребенка. Характер у него был прекрасный. Этот добродушный великан обладал еще одним замечательным талантом: он умел прекрасно свистеть. Любимая мелодия, которую он чаще всего насвистывал, была «Вишни в цвету». Если слышалась эта знаменитая мелодия, то можно было быть уверенным, что поблизости где-то находится инспектор Пенсон.

Появление этого гиганта в комнате Орхидеи очень ее удивило:

– Кто вы, и почему вы зашли ко мне? Я вас никогда не видела...

– Ну конечно, ведь мы с вами раньше не встречались нигде, – ответствовал он в лучших полицейских традициях. – Шеф мне поручил сторожить помещение, но ведь он же не сказал, чтобы я мешал вам кушать.

– Я не голодна...

– В вашем возрасте всегда хочется есть, а потом еще эмоции, все это вызывает аппетит...

– Кто готовил?

– Гм... ну эти двое, которые специально здесь для этого и находятся!

– Я ничего из того, что готовит эта женщина, больше есть не буду. Она осмелилась меня обвинять и, значит, способна подсыпать мне яду.

– Глупее ничего бы не было! Мне с лихвой хватило бы этого, чтобы засадить ее в каталажку. Но я вас понимаю. Хотите, я схожу и куплю чего-нибудь для вас?

– Ну, если это для вас не составит труда... мне бы хотелось немного хлеба, сливочного масла и фруктов. И еще немножко вина.

Ни за что бы в жизни инспектор не смог сказать, почему эта девушка, которая подозревалась в таком страшном преступлении, внушала ему столько симпатии и желания оказать ей помощь. Уж во всяком случае побудительной причиной не была ее необыкновенная красота: это был не его тип женщины, но покоряло в ее облике какое-то неподдельное страдание, и именно это и тронуло Пенсона.

– Отлично! Ничего страшного! – сказал он с добродушной улыбкой. – Я все приготовлю сам. А вам надо будет попытаться отдохнуть хотя бы немного, потому, что с допросами еще не покончено.

– А какой смысл во всех вопросах, если ответам не верят? Ваш шеф убежден, что это я убила моего мужа...

– Он вам так сказал?

– Почти... Когда он придет?

– Я не знаю, но если вы не виновны, он докопается. Это на вид он такой, а вообще-то в своем деле он ас.

Некоторое время спустя Орхидея вкушала импровизированную стряпню, автором которой был инспектор Пенсон. С давних времен Орхидее было известно, что, прежде чем бросаться в бой, надо как следует подкрепиться, прячем для этого требовались простые и здоровые продукты. А она решила, что будет бороться за жизнь и свободу, что для нее по сути одно и то же. Сейчас она находилась в полной изоляции во враждебной ей стране. Насчет французов у нее не было никаких иллюзий, она уже прожила здесь пять лет: ждать здесь нечего, кроме несправедливости, оскорблений и притеснений. Нужно уезжать, и как можно скорее!

Первой мыслью, что, впрочем, вполне естественно, было дождаться ночи, но могло случиться так, что за ней придут уже вечером. Итак, бежать, причем срочно, откладывать нельзя! Куда? Марсель, конечно! Послезавтра ее там будут ждать, она сядет на корабль и уедет в Китай, единственное место, где у нее еще может быть будущее.

И теперь уже совсем под другим углом зрения она вновь перечитала письмо, так напугавшее ее накануне. В нем теперь была надежда. Возвратиться назад, увидеть свою дорогую отчизну, своих старых друзей, воззвать о прощении к Цы Си, а затем, затем спокойное течение дней возле этого источника мудрости, может, несколько тусклое, но зато безмятежное! Безмятежное потому, что она совсем не намерена отдать свою руку сыну принца Кунга, ведь ее рука хранит еще теплое воспоминание рук Эдуарда. Все, чего она желала бы, – это спокойно прожить свою вдовью жизнь.

Ах, как было бы хорошо снова увидеть красные стены Запретного города с его великолепными садами, которые, как ей было известно, не пострадали от гнева союзных войск после окончания осады иностранных дипломатических миссий. И уж раз так получается, что ей не дают возможности отдать последние почести телу ее усопшего горячо любимого мужа, она решила не оставаться здесь более ни минуты. Она должна покинуть этот дом.

Перекусив, Орхидея приступила к сборам. С собой она решила взять большую дорожную сумку, куда можно сложить немного белья и предметов первой необходимости, но в то же время таких размеров, чтобы ее можно было скрыть за широкими складками просторного бархатного плаща-накидки темно-красного цвета, подбитого чернобуркой, хорошо гармонировавшего с обшитым сутажем платьем из красного и черного шелка. Что же касается вещей, бывших на ней в момент ограбления музея, то их брать с собой было бы верхом глупости.

Еще она захватила с собой застежку императора, свои собственные драгоценности и крупную сумму денег, данную ей перед отъездом Эдуардом. Ах, он так хотел ей всегда нравиться и ему всегда хотелось ее побаловать. В золоте и банкнотах это было прилично. На это можно было бы жить достаточно долгое время и после прибытия в Китай. Наконец она взяла с собой некогда подаренную ей мужем нефритовую статуэтку Кван-Йина. Несмотря на принятое ею христианство, полностью усвоить его она все же не смогла, и в тайне поклонялась Кван-Йину. Это была единственная вещь, которую ей на самом деле хотелось взять с собой. Все остальное – даже ее личные вещи – на самом деле никогда раньше ей не принадлежали.

Она закрыла сумку и поставила ее в платяной шкаф вместе с плащом-накидкой, перчатками, муфтой, шляпой и густой вуалью, которую хотела надеть. Затем она надела платье, а сверху, чтобы все прикрыть, накинула большой шелковый японский пеньюар. После этого огляделась вокруг, ища глазами орудие, которое помогло бы проложить дорогу. Ей нужно было нечто массивное, тяжелое, но не очень твердое, так как ей совсем не хотелось убивать полицейского, который был так любезен. У него и так хватит неприятностей, если ей удастся ее затея!.. Поэтому чугунную кочергу она сразу отвергла. Выбор ее пал на вешалку для шляп из красного, покрытого лаком, дерева. Она поставила ее в пределах досягаемости ее руки.

Сделав это, она разлила немного воды под радиатором центрального отопления и вышла в общий коридор. Длинные ноги полицейского, читавшего в прихожей газету, перегораживали выход. Она направилась к нему.

– Не могли бы вы зайти ко мне в комнату посмотреть кое-что? Мне кажется, у меня утечка в радиаторе, – пожаловалась она.

Инспектор тут же отложил в сторону «Паризьен» и встал:

– К вашим услугам, мадам!

Когда они вошли в комнату, Орхидея показала ему место предполагаемой утечки, и он, естественно, присел, чтобы просунуть пальцы под секции чугунной батареи. В мгновение ока Орхидея схватила свое импровизированное оружие, попросила мысленно прощения у этого славного человека и точным движением нанесла сильный удар ему по голове. Как это и должно было случиться, инспектор рухнул.

Не теряя ни секунды, она связала ему руки за спиной с помощью шнура от штор, засунула в рот носовой платок и закрепила его шарфиком. После этого, сбросив с себя пеньюар, надела шляпу, опустила вуалетку вокруг шляпки, надела перчатки, набросила на плечи плащ-накидку и, схватив, наконец, сумку, вышла из комнаты, закрыв ее на ключ, а сам ключ опустила в первую попавшуюся вазу и бесшумно, как кошка, стремительно подошла к входной двери. В квартире царила полнейшая тишина. Ниоткуда не раздавалось ни единого звука, даже из кухни.

Не оглядываясь больше на этот дом, душа которого улетела вместе с душой Эдуарда, Орхидея вышла на лестничную площадку. Вокруг было пусто и тихо. Она слегка потянула тяжелую дубовую дверь, хорошо ухоженный замок которой сработал без малейших щелчков. Первое препятствие пройдено... Орхидея, вся натянутая, как струна, сделала глубокий вдох, прежде чем начать спускаться. Преодолеть нужно было лестницу всего одного этажа, которая была устлана ковром, укрепленным медными багеточками. Помолившись всем богам, чтобы внизу не оказалось привратника, Орхидея пошла вниз. К счастью, там никого не было.

Осталось выйти наружу. Но это было непросто. Комиссар сказал, что дом охраняется одним из его агентов. Мелькнула мысль, что разумнее было бы пройти через сад, но как перелезть через стену, разделявшую его с соседним жилым домом, в этом одеянии? Затем она подумала, что нет никакого повода для того, чтобы ее окликнули, когда она выйдет. Ведь жители двух других этажей не подвергнуты домашнему аресту. И, не видя никакой униформы за стеклами, защищенными бронзовыми украшениями, она приоткрыла дверь и посмотрела наружу. Тот, кого она опасалась, находился там. Это был сержант муниципальной службы в темно-голубой форме. На плечах у него была накидка, а форменная фуражка натянута на самые уши. Вообще-то их было даже двое, они топтались возле металлической ограды, разделявшей улицу от бульвара Малерб, разговаривали, и в ее сторону они даже не смотрели.

Собравшись с мужеством, Орхидея вышла и быстро направилась к парку, где скрылась за изгородью. Позади все спокойно, ее никто не окликнул. Она немного постояла, совсем не двигаясь, чтобы унять дрожь в теле...

Зимний день был настолько серым, настолько темным, что казалось, будто он еще и не наступил. Желтоватое небо тяжело нависало снегом, время от времени оно мрачнело. Еще час, и наступит мрак. В парке было пусто, за исключением одной старой отважной дамы, кормившей голубей и воробьев.

Зная, что ее уже не видят, Орхидея пошла под деревья и вышла к ротонде Леду, ограда которой выходила на бульвар Карусель, где Орхидея стала искать свободный экипаж, но чтобы найти его, ей пришлось пройтись пешком до площади Терн.

– На Лионский вокзал, – бросила она кучеру, прежде чем села на суконное сидение, от которого, несмотря на то, что оно было новое, несло неприятным запахом охлажденного табака.

– Надеюсь, ваш поезд отходит не через десять минут, – ответил ямщик, – по такому снегу мне неудобно просить мою Лань идти галопом.

– Нет, нет... У нас времени предостаточно!

Она знала, что путь будет неблизкий. Она была уже на этом вокзале, когда вместе с ее дорогим Эдуардом возвращалась из Марселя после поездки в Йер и Канны, куда они ездили две последние зимы. Все было прекрасно тогда, а цветы и морские пейзажи, казалось, были сотканы из красок самой любви. Тогда они не обошлись одной коляской, им потребовался, причем оба раза, большой фургон, с четырьмя лошадьми, чтобы перевезти их вещи... А теперь у Орхидеи и багажа-то было всего что на ней и простая сумка. И то спасибо, что удалось убежать. По прибытии на место, у нее, возможно, найдется время, чтобы купить себе одно или два платья для поездки.

Пока фиакр крутил по бульварам, молодая женщина задавала себе вопрос, а не нашли ли ее жертву. И если нет, то сколько у нее еще есть времени пока ее хватятся?

Ответ получить было невозможно, и она решила отдаться во власть убаюкивающих покачиваний экипажа, двигавшегося, из-за мороза и гололедицы крайне осторожно. Кончилось тем, что она уснула, и это было самое лучшее, так как она смогла забыть на какое-то время ситуацию, в которой находилась.

Она не заметила, когда коляска остановилась у вокзала. Кучеру пришлось слезть со своего сидения и слегка потрясти ее, чтобы она проснулась:

– Эй... мадам! Приехали, – сказал он. – Я правильно вас привез, туда, куда вы просили?

Она вскочила, посмотрела вокруг еще совсем мутным взглядом, странно улыбнулась своему Автомедону и произнесла:

– Мы на Лионском вокзале?

– Совершенно точно!

Она порылась в кошельке, который хранила в муфте, чтобы рассчитаться с ямщиком:

– Спасибо большое и извините меня, я, кажется, слегка заснула...

– Уф... – мы все, как сурки, по такой погоде! Я вам скажу, что я сам, когда валит снег, так хочу дрыхнуть! Позвольте, помогу вам спуститься.

Она опустила ноги на землю и щедро заплатила кучеру, поблагодарившему ее от всей души. Затем он взял сумку Орхидеи и помог отнести ее в большой зал вокзала:

– Вот, мадам!.. Счастливого пути! Поберегите себя!

Она поблагодарила его кивком головы и улыбнулась. Однако ему не пришлось увидеть ее улыбки: лицо было скрыто под вуалью. После этого Орхидея направилась к кассам за билетом.

– В котором часу ближайший поезд на Марсель? – спросила она.

Служащий, рассматривая то, как одета спрашивавшая его элегантная дама, подумал, что имеет дело с дамой из общества, но ответ его был более чем сдержан:

– Хм... смотря какой!

– Смотря от чего?

– Смотря от цены, какая вас устроит...

– Что вы такое говорите?! Я вас не понимаю.

– Извините! Если вас устроит люкс, то есть Средиземноморский экспресс, отходящий через сорок пять минут. Но он очень дорогой. Там только спальные вагоны, зато...

– Если есть места, я беру.

Орхидея оплатила билеты, при этом вела себя, как дурочка. Ведь она прекрасно знала об этом поезде, так как ездила на нем уже два раза. Более того, это именно тот поезд, на котором она должна была ехать завтра. Неужели она до такой степени взволнована и растеряна, что могла забыть об этом?

К ней подошел носильщик:

– У вас есть багаж, мадам?

– Вот только эта сумка.

Однако она протянула ему ее, подумав, что тому, вероятно, покажется странным, что богатая пассажирка ничего больше с собой не имеет, кроме муфты, которую держит в руках. Он взял также перонный билет, и она последовала за ним через пеструю вокзальную толпу. Шел он довольно быстро, и ей было трудно за ним поспевать на высоких каблуках. Чтобы не потерять его из вида, она почти бежала. Если бы на нем не было голубой униформы и перевязи, украшенной медной овальной бляхой, то это могло бы вызвать какое-то беспокойство. В действительности же благодаря быстрому продвижению он прокладывал себе путь как среди приезжающих, так и среди отъезжающих, образовывавших встречные потоки. Огромный черный локомотив недавно прибывшего поезда еще продолжал выплевывать дым, громко пыхтел и заполнял высокий вокзальный свод черным туманом. Наконец они выбрались из сутолоки и прошли за ограду, за которой выстроились покрытые лаком вагоны из тикового дерева с блестящими медными деталями. Это и был Средиземноморский экспресс, нечто вроде дворца на колесах, который доставлял вас до Ниццы за пятнадцать часов, обеспечивая при этом наивысший комфорт. Несмотря на запах угля платформа напоминала огромный холл какого-то гранд-отеля, настолько он был напичкан дорогими мехами, драгоценностями, шляпками с перьями и английскими тканями. Повсюду слышалась речь на разных языках. Сезон Лазурного Берега был в разгаре, а добрая часть высшего европейского общества желала вкусить прелестей его климата и погреться на солнышке.

Поскольку Орхидея мало кого знала, она не опасалась какой-либо нежелательной встречи. Она шла не глядя ни на кого, охваченная лишь одним желанием поскорее укрыться в уютном купе, которое она взяла целиком для себя одной, чтобы хорошенько отдохнуть до завтрашнего утра.

Носильщик подвел ее к человеку в коричневой униформе со скромными галунами, стоявшему возле подножки одного из центральных вагонов, с карандашом и книжечкой в руках. Это был проводник, в обязанность которого входило следить за благосостоянием, здоровьем и самой жизнью вверенных ему пассажиров. Сейчас он стоял к ней спиной, полностью занятый дамой, завернутой по самые глаза в шиншилловое манто, настолько просторное, что оно казалось просто огромным. Из-под шляпки, завершавшей ее туалет, была видна только прядка белокурых, слегка растрепанных волос и кончик розового носа. Молодая и, по всей видимости, красивая, она топала от волнения ногами, схватившись обеими руками за рукав железнодорожника и бросая тревожные взгляды на прибывающих пассажиров.

– Побыстрее, побыстрее! Мой номер!.. Мне нужно сейчас же в мое купе!

Раздался слегка ироничный, но приятный и спокойный голос проводника.

– Успокойтесь, мадам! Поезд не уйдет без вас, дайте мне найти ваше места Я не смогу этого сделать, если вы будете так меня трясти! А, вот оно! Мадемуазель Лидия д'Оврэй: купе номер четыре. Разрешите вам помочь? – сказал он, нагнувшись, чтобы взять сумку и чемодан, который она поставила у ног, но она не позволила ему это сделать. Вдруг, судорожно схватив свой багаж, она бросилась к ступенькам вагона, где, из-за своего непомерного широкого манто, чуть было не упала. Ну конечно же, проводник постарался ей помочь, но вместо благодарности странная пассажирка бросила:

– Если кто-то будет интересоваться мной, то вы меня не видели! Меня здесь нет... Понятно?

– Ну конечно! Вас здесь нет! – сказал проводник не скрывая улыбки и поворачиваясь к Орхидее и ее носильщику. От неожиданности Орхидея не смогла удержаться от возгласа удивления. О! Перед ней стоял Пьер Бо, бывший переводчик при французской дипломатической миссии в Пекине. Так как она уже однажды ездила с ним, то ей было известно, что Бо служит на Средиземноморском экспрессе, но ведь состав-то был не единственный. Ей и в голову не могло прийти, что она может попасть прямо в его вагон. Отступать однако было уже поздно: носильщик подал ему проездные документы, а тот, любезно ее поприветствовал, заглянув в свою книжечку:

– Мадам повезло: у меня как раз осталось одно спальное место. Ваша фамилия, пожалуйста?

Орхидея приготовилась что-то сказать так, чтобы ее не узнали, но, увы, он уже признал ее, несмотря на вуалетку:

– Мадам Бланшар? А вы одна?

Нужно было что-то отвечать, надо было продолжать игру. Впрочем, еще ничего никому неизвестно о трагедии, разыгравшейся на авеню Веласкес, а газеты сообщат об этом не ранее, чем завтра. Если ей хотя бы немного повезет, то она, глядишь, сможет удачно сесть на корабль и отплыть в Китай.

– Я еду к нему в Марсель, – спокойно ответила она. – Позавчера вечером он уехал в Ниццу к матери... может быть, вы его видели? Он должен был ехать этим поездом.

– Нет. Средиземноморский экспресс отправляется каждый вечер и я не могу быть в каждом рейсе. Но я счастлив принять вас. Жаль, что не могу проводить до места встречи с Эдуардом. Я давно его не видел и мне было бы очень приятно повидаться с ним.

– Я ему обязательно скажу, что встретила вас.

– Спасибо большое. А пока позвольте заняться вашим устройством. У вас купе номер семь.

Следуя за ним, Орхидея попала в узкое купе, где все было из красного дерева и бархата и где, несмотря на тесноту, было все необходимое, чтобы обеспечить спокойное и приятное путешествие: зеркала, паровое отопление, поддерживающее нужную температуру, мягкая кушетка, газовое освещение, маленький туалет и другие современные удобства.

Пьер Бо поставил сумку Орхидеи на скамеечку, которую вскоре он сделает кроватью, и задержался на какое-то мгновенье, увидев бледное, изможденное от усталости и полное тревоги лицо Орхидеи, когда она сняла вуаль.

– Мадам, вам нехорошо? Вы мне кажетесь очень утомленной?

– Так оно и есть. Видите ли... после отъезда моего супруга я совсем не спала... Мы никогда до этого не расставались.

– А может, следовало ехать вместе с ним?

– Конечно, и вам это, наверное, кажется естественным, но... его семья до сих пор не признает нашего брака... И он не знал, как поступить со мной. Мы оба думали, что будет лучше, если я останусь дома, чем ждать его в каком-нибудь из отелей.

– Вы уж простите меня! Раз вы теперь едете к нему, вам нужно как следует выспаться, ночи будет достаточно. Желаете ли, чтобы вам что-нибудь подали? Может, немножко чаю?

Несмотря на драматическую ситуацию, в которой она находилась, Орхидея не смогла не улыбнуться в знак благодарности человеку, который выражал ей сочувствие и полное понимание.

– Если бы вы могли предложить чаю по-китайски, я бы сочла это самым благим деянием. К несчастью, в Европе чай больше готовят по-русски или по-английски. У себя дома я вынуждена была бороться несколько месяцев кряду, чтобы добиться чего-то приемлемого. Но за это я расплачиваюсь теперь ненавистью нашей кухарки ко мне...

– Ненавистью? Не слишком ли сильно?

– Не думаю, что преувеличиваю, так как у меня есть доказательства. В любом случае, чашечка чая, каким бы он ни был, мне не повредит.

– Для вас это, может, сюрприз, но дело в том, что только в Международной компании спальных вагонов предусмотрено обслуживание пассажиров по максимуму. Мы умеем готовить чай различными способами... Я позабочусь об этом. Скажите, а во сколько вы хотели бы поужинать в ресторане?

– А есть ли в этом необходимость? Я, конечно, проголодалась немного, а разве нельзя, чтобы меня обслужили здесь? Я никогда еще не кушала в общественном месте без моего мужа. Мне это не очень удобно...

– Я все устрою, не беспокойтесь. Пойду распоряжусь, чтобы занялись вашим чаем и принесли вам меню...

– Благодарю вас, большое спасибо!

К великому удивлению Орхидеи, через некоторое время появился официант в ливрее с серебряным подносом, на котором стояли кипяток, чашка и заварной чайник, сделанный, по всей видимости, где-то в Кантоне. Еще на подносе лежал – в это трудно было поверить – пакетик великолепного чая цинг-ча, зеленого чая, урожай которого собирают до начала сезона дождей в долине Голубой реки, который затем высушивается на солнце. Есть еще великолепный чай хонг-ча, или красный чай, на западе его называют черный чай, или сушонг. Последний даже при сушке в искусственных условиях распространяет вокруг себя не менее приятный запах. Мысленно благодаря своего старого товарища по осаде, молодая женщина отведала несколько чашечек любимого напитка. Она даже не заметила, что поезд уже тронулся. Итак, путь в страну восходящего солнца начался. После того, как все пассажиры были устроены по своим «ячейкам», Пьер Бо не стал противиться желанию принести меню вагона-ресторана той, кого он с первой встречи называл «своей жемчужно-нефритовой принцессой», не ведая того, что речь шла на самом деле об ее высочестве.

Правда, надо признать, что она была без плюмажа, когда он увидел ее впервые в слишком для нее длинной куртке и панталонах из хлопчатобумажной голубой ткани. Она была одна среди многих беженцев, и в тот момент набирала воду из колодца. Сердце его нервно забилось, когда он увидел это безупречное лицо, изысканную изящность рук, удивительную кожу необычного оттенка, серьезный взгляд красивых темных глаз. А ее имя его просто сразило, ведь цветок орхидеи является символом маньчжурцев. Очень красивый цветок, и такое имя поразительно подходило девушке!..

Однако Пьер довольно быстро понял, что рассчитывать на взаимность он никогда не сможет: Орхидея никого вокруг не видела, она боготворила Эдуарда Бланшара. Это читалось в ее глазах, было видно в ее невольной улыбке, озарявшей лицо необычайным светом при виде его.

Пришлось Пьеру спрятать свои чувства глубоко-глубоко внутрь, так, чтобы черная зависть и ревность не могли омрачить этого чистого чувства. Он любил для себя самого, ради самого счастья любить. Как он был счастлив, когда она спасла жизнь Александре Форбс, что было ярким доказательством ее привязанности к людям с Запада. После освобождения он мужественно заставил себя поприсутствовать на церемонии бракосочетания. Однако, отлично понимая, что от этой болезни ему никогда не вылечиться, он дал себе слово держаться подальше от молодой семьи Бланшаров, не принял ни одного приглашения, избегал любых попыток сближения и очень сожалел однажды, что не может поменять их имена на другие, когда увидел в списке своих пассажиров. Это было впервые и не без некоторой доли горечи: теперь они были далеки от трагических пекинских приключений и от повседневного героизма, который уравнивает человеческие судьбы и стирает грани между различными социальными слоями. Тогда ему захотелось предстать перед молодой дамой богатым и элегантным пассажиром, рассыпающимся перед ней в комплиментах, а не в служебной робе железнодорожника.

Молодая пара была очаровательна, они от всей души радовались этой встрече, в то время как он не разделял атмосферы всеобщей сердечности. Естественно, он был учтив, но все время держал дистанцию, и если уж наблюдал за ними, то делал это так, чтобы молодожены ничего не заподозрили. Никогда путешествие не казалось ему таким долгим, а ночные часы, которые он просиживал в конце коридора, такими тягуче длинными, когда он в одиночестве взирал на инкрустированную дверь красного дерева, за которой находилась та, чей образ он так и не смог забыть. Она была еще прекраснее, чем когда-либо, чрезвычайно элегантна, несмотря на эту европейскую моду, которую он совершенно искренне находил абсурдной. Было бы в тысячу раз предпочтительнее увидеть ее такой, какой она была в день бракосочетания, сказочная принцесса, облаченная в атлас цвета зари с очаровательным венцом из цветов и драгоценностей маньчжурской знати. Однако Орхидея была настолько грациозна, что могла быть совершенно естественной и очаровательной даже с этим дурацким корсетом, ленточками, сутажом, кружевами, орнаментами, перьями – разного рода украшениями, которыми парижские дамские портные одолевали своих клиенток. Одним словом Орхидея была истинная парижанка! Хотя он и предпочитал бы видеть ее в простом белом старинном одеянии.

Сейчас же, очутившись с ней лицом к лицу, Пьер был шокирован. Несмотря на ее доводы о внезапном отъезде (встретиться с уехавшим несколько дней назад в Ниццу мужем), в то время как проще было бы уехать сразу же вдвоем, одиночество Орхидеи и отсутствие багажа зародили в нем какое-то чувство беспокойства. Во всяком случае, что-то у нее нехорошо. Бывший переводчик чувствовал что-то необычное, может, даже трагедию: подтверждение тому в странном изменении тембра голоса, в осунувшихся чертах лица, чего даже не могла скрыть плотная вуаль. Когда он принес меню, у него уже не осталось сомнений, что что-то не так. Чтобы не выглядеть нелепой, Орхидея должна была снять свой бархатный тюль в горошек, и тогда Пьер Бо увидел горькую складку на ее лице и даже следы слез, мало заметных для человека безразличного, но слишком хорошо видимых влюбленным. Его жемчужно-нефритовая принцесса страдала. Но от чего?..

Совсем не догадываясь о мыслях этого человека, которого она знала плохо, но который ей оказывал такое чуткое внимание, Орхидея понемногу обрела равновесие. Обволакивающий комфорт купе, тонкий и хорошо знакомый аромат чая, приготовленного по ее любимому рецепту, тепло и ритмичное покачивание вагона оказывало на нее анестезирующее воздействие, придавая новые силы.

А чтобы еще лучше изолировать ее от внешнего мира, Пьер Бо перед самым отходом поезда задернул бархатные шторки. Таким образом, она не видела ни пригородов, ни сельских просторов, через которые они проезжали. Как будто бы он желал, чтобы она закрыла глаза и не открывала их до самого моря, по которому скоро поплывет.

Однако после ужина, состоявшего из ракушек Сен-Жак, яичницы с грибами, зелеными бобами и взбитого шоколада, – к которому по приезде в Европу она обнаружила истинную страсть, – она должна была выйти на некоторое время в коридор, пока ей приготовят постель.

Зная, что Орхидея предпочитала сейчас одиночество, Пьер Бо использовал самый благоприятный момент: все в это время находились на первой смене в вагоне-ресторане (в это время там обычно собиралось больше всего народа). А в коридоре находилась лишь одна дама в шиншилловом манто, которая явно не имела желания куда-либо выходить, и ждала, когда ей тоже приготовят постель на ночь.

Они стояли друг от друга неподалеку. Но если молодая вдова, прислонившись спиной к перегородке, не обращала никакого внимания на другую пассажирку, то та, напротив, смотрела на нее беспрерывно, и было видно, что она горит желанием начать разговор, но не осмеливается. В конце концов она решилась:

– Извините меня, пожалуйста за то, что я обращаюсь к вам, не имея чести быть представленной вашей особе, – произнесла она сдержанным голосом. – Но вы здесь единственная пассажирка, занимающая целое купе, и я хотела бы спросить вас, не могли бы вы мне оказать услугу.

Личико у нее было восхитительное, улыбка – обворожительная и симпатичная, голубые глаза были искренни. Все это тронуло Орхидею, и она сочла, что эта дама достойна любезного ответа:

– Если это не очень сложно...

– Думаю, что не очень, но вначале я должна вам сказать, кто я есть: меня зовут Лидия д'Оврэй, я из «Буфф Паризьен»[2]...

– Извините меня, я редко бываю в театре. Вы актриса?

– Да, в некоторой степени, и я еще пою и танцую. Пользуюсь достаточным успехом, – уточнила она с простодушным удовлетворением. – Это приятно, однако иногда из-за этого возникают сложности, и немалые, с мужчинами...

– Вы должны очень нравиться им, – сказала Орхидея, улыбнувшись. – Вы на самом деле очень красивы!

– Большое спасибо, но в некоторые дни мне совсем бы не хотелось быть таковой. Например, именно сейчас. Я... у меня было приключение с одним русским принцем... Человеком прекрасным... Чрезвычайно богатым, но страшно ревнивым и ужасным тираном. Он... он меня преследует и... Раз уж я все рассказала, я сбежала от него...

Пьер Бо, выйдя из купе Орхидеи, прервал ее, но Лидия с большим изяществом, свидетельствующем об уме, не меняя тона, продолжала говорить, но уже о красоте заснеженных пейзажей, мелькающих своей необыкновенной белизной перед окнами, в которых отражаются лишь пассажиры, стоящие в коридоре. Видя, что они беседуют, он удалился в другой конец вагона со служащим, только что закончившим застилать постели.

Орхидея вдруг почувствовала искреннюю симпатию к этой милой маленькой женщине, ведь она тоже могла бы пожаловаться на мужчин. Одна бежит от любви, а другая бежит от полиции. Молодая маньчжурка увидела в этой женщине сестру по несчастью.

– А скажите, чем я могу вам помочь?

– Все очень просто. Я хочу поменяться с вами купе, но так, чтобы этот человек... ну... кондуктор ничего об этом не знал. Гри-гри, как я называю своего сумасшедшего, способен на все, чтобы только меня отыскать... даже на то, чтобы подвергнуть пытке служащего.

Несмотря на трагический тон сказанного, Орхидея не смогла удержаться от улыбки. Это ее страшно поразило; что же она за женщина, если может улыбаться, когда лишь сутки назад умер ее Эдуард?

– Я не представляю, что для него могут сделать в этом люкс-поезде? – сказала Орхидея. – Что касается господина Бо, я его знаю с давних пор. Он не способен предать женщину. Вам бы следовало больше ему доверять!

– Нет, это мужчина, а я не верю ни одному из них. Либо они соперники, либо поддерживают друг друга. Если по каким-то причинам мое предложение вам не подходит, то я вас пойму.

– Да почему вы решили, что не подходит? Все эти комнатушки как близнецы!..

– Значит, вы согласны?

– Я согласна, и я ничего не скажу... Когда кондуктор вернется, я пожелаю ему спокойной ночи и буду наготове. Вы же со своей стороны ждите подходящего момента, чтобы он удалился, и сразу приходите ко мне.

– О! Благодарю вас от всего сердца, и если я могу быть хоть чем-нибудь вам полезной, вы можете просить меня о чем угодно! Обещаю и клянусь, все сделаю! – И к великому удивлению Орхидеи благородный потомок семьи д'Оврэй, по крайней мере так предполагалось, торжественно выбросила вперед руку и сплюнула на пол. «А стоило ли так делать», – подумала Орхидея, но потом решила, что ведь никто ее не просил ни в чем клясться. Орхидея задала еще вопрос:

– Вы тоже едете в Марсель?

– Нет, в Ниццу. Это что-то осложняет?

– Нет, но меня должны разбудить до прихода поезда.

– Если он откроет, что мы сделали такой обмен, то в тот момент это уже не будет иметь никакого значения. Но я попрошу его тоже разбудить меня до того, как мы подъедем к Марселю.

– Итак, договорились...

– И еще! Не хотите сказать мне свое имя, мадам?

– Мы больше никогда не встретимся. Послезавтра я отплываю на корабле в Китай, но мне будет приятно знать, что здесь у меня осталась подруга. Меня звать Ду Ван... Принцесса Ду Ван!

Глаза у маленькой блондинки широко раскрылись:– Черт возьми!.. Принцесса? А я то удивлялась, откуда у вас такая красивая внешность и осанка!..

Орхидея позволила улыбнуться себе еще раз под впечатлением того, что она сама произнесла. Для нее это тоже был сюрприз. Ее старое имя само соскользнуло у нее с губ, как будто бы она хотела сбросить его и оставить здесь во Франции образ той девчонки-беженки, купеческой дочки, которую она так долго представляла. Разве так не лучше, если она на самом деле стремится обрести настоящее равновесие и вновь стать той, кем некогда была? Тишина садов Запретного города завершит возрождение, которое будет длиться до врат смерти...

Все произошло так, как задумали две беглянки. Когда Пьер Бо возвратился, Орхидея поблагодарила его за заботу и, прежде чем пожелать ему спокойной ночи, настоятельно попросила, чтобы ее никто не беспокоил, что вызвало у него улыбку:

– Для этого нет никаких оснований, мадам. Я внимательно буду следить за вашим сном. Отдыхайте спокойно!

Некоторое время спустя, пользуясь моментом, что проводника позвал в другой конец вагона властный голос, обе женщины благополучно осуществили задуманную операцию. И Орхидея очутилась точно в таком же купе, вплоть до мелочей, которое она только что покинула. Лишь аромат туберозы говорил о том, что здесь находилась какое-то время другая хозяйка, любившая этот дурманящий запах. Что же касается Орхидеи, то она его не переносила. Убежденная, что так она не заснет, и, чтобы избежать при пробуждении головной боли, она отдернула шторы и открыла окно, что сразу же позволило сильному порыву ветра вместе со снегом ворваться в купе, и она тут же прикрыла его, оставив при этом небольшую щель, а также пустое пространство между шторами для того, чтобы воздух мог свободно проходить и чтобы выветрился неприятный запах. После этого она разделась, легла, погасила свет и, натянув одеяла до самых ушей, свернулась в клубочек в этом теплом гнездышке. Заснула она практически мгновенно.

А Средиземноморский экспресс невозмутимо продолжал свой путь по заснеженной земле Бургундии...

Глава III

Марсельский вокзал

Проснулась Орхидея от того, что кто-то резко открыл дверь купе. От неожиданности она вздрогнула. Единственное, что она успела заметить, так это огромный силуэт в дверном проеме, и то благодаря тому, что был освещен коридор. И тут же сразу на нее навалилась огромная, тяжелая, бородатая масса, пахнущая Ирис де Флоранс и английским табаком. Казалось, что у этого существа столько рук, сколько у Шивы, и произносило оно какие-то пылкие слова на незнакомом языке, чем-то напоминавшие нежные обращения типа «голубка» и «душечка».

Задыхающаяся, зацелованная, вся общупанная, Орхидея, вначале полностью растерявшаяся, наконец смогла оторвать от своего рта это чудовище и так пронзительно завизжала, что насильник отскочил. Но в ответ он обидчиво произнес:

– Ну голубушка! Зачем заставлять так страдать твоего Гришеньку, который так тебя любит?

Быстро осознав, что она имеет дело с тем самым русским, о котором ей рассказывала шансонетка из «Буфф Паризьен», так его боявшаяся, Орхидея хотела сразу положить конец недоразумению, но загадочный персонаж, обратившийся с вопросом, вдруг с непостижимой нелогичностью закрыл ей рот здоровенной, как тарелка, ручищей. Цель была одна: предотвратить новый крик. Но, слава богу, и первого оказалось достаточно. Через мгновение в купе загорелся свет и в него ворвалась дама в сиреневом халате и бигуди, размахивая зонтом, который она без колебаний обрушила серебряной рукояткой в виде утки на голову возмутителя спокойствия. Оглушенный, тот отпустил Орхидею, и ей удалось спихнуть его на ковер. Туг же встав, она набросила на себя домашний халатик, прихваченный с собой, и, поддерживаемая отважной женщиной, так скоро пришедшей ей на помощь, вышла вместе с ней в коридор. Там уже была толпа, собрался весь вагон, за исключением конечно Лидии д'Оврэй, пребывавшей, несомненно, в особо тяжелом сне, либо вообще не желавшей пошевельнуться.

Собравшиеся пассажиры являли собой очень живописное зрелище: повсюду пестрели разноцветные халаты, а над ними копны вздыбленных ночных причесок. Все говорили разом, но гвоздем программы был Пьер Бо, которого только что подняли и усадили на сидение. К нему медленно возвращалось сознание благодаря стараниям пожилого господина с бородкой в пенсне, давшего проглотить кондуктору содержимое из дорожного флакончика.

Расталкивая всех, Орхидея бросилась к нему.

– Вы ранены? Что произошло?

– Слегка оглушен, – ответил пожилой господин, во второй раз засовывая горлышко флакона в рот кондуктора. – Эта скотина напала на него, – добавил он, указывая на доисторического человека, сплошь покрытого волосами от папахи до середины груди, где заканчивалась его длинная борода, и которого с трудом удерживали два пассажира. Орхидея встала на колени перед Пьером:

– Бедняга! А почему он на вас напал? Несмотря на затуманенный разум и колющую боль, Пьер, видя такую заботу, не смог удержать восхищенной улыбки:

– Понятия не имею!.. Только что я видел, как из другого вагона зашел какой-то русский грубиян. Он потребовал от меня, чтобы я ему сказал, здесь ли едет мадемуазель д'Оврэй и какой у нее номер купе. Я, естественно, отказался отвечать... Тогда он повернулся к этому человеку, шедшему следом за ним, и сказал: «Игорь»?.. Я увидел, как поднялся огромный кулак... а затем ничего! Вас побеспокоили, мадам Бланшар?

– Да. Какое-то чудовище открыло дверь моего купе и набросилось на меня, говоря при этом непонятные вещи. Понятия не имею, кто это может быть.

– Во всяком случае, теперь он успокоится на некоторое время! – сказала дама, зонтик которой пришел на подмогу Орхидее именно тогда, когда было надо, и которая неожиданно сейчас возникла здесь, закрывая за собой дверь купе, где все произошло, чтобы с достоинством предстать перед окружающей публикой. Но не проявив особого интереса к последней, она тут же направилась к проводнику:

– Эге, бедняжка Пьер, а вас неплохо отделали! Ну и шишка у вас, прямо не шишка, а страусиное яйца!

– Да это ничего. А вы, мадам генеральша, насколько я понимаю, смогли обуздать противника?

– Почему бы и нет? Этот зонтик мне уже служил верой и правдой не однажды. Он надежный товарищ! Между прочим, не мешало бы кого-нибудь предупредить о случившемся... других проводников, начальника поезда, а то ведь этот бандит способен все разнести. Вы только послушайте, что он вытворяет!

И действительно, перегородка красного дерева сотрясалась от сильных ударов, будто бы человек, запертый изнутри, хотел разнести ее в пух и прах. Орхидея с чувством искреннего восхищения рассыпалась в изъявлениях благодарности перед незнакомкой, чудо-гением бранного поля. Удивительнейшее создание, которое ей когда-либо приходилось видеть! Кругленькая, как шарик, мадам генеральша была в то же время изысканна, как королева, несмотря на свою бархатную папильотку сиреневого цвета на голове и две седые косички, стянутые такого же цвета ленточкой и энергично прыгающие у нее на спине. Она должна была быть потрясающе красива, потому что даже несмотря на одутловатый подбородок, линия ее профиля поражала своим изяществом, а тени редкого фиолетового оттенка, наложенные вокруг глаз, никак не приглушали их живого блеска и не умаляли их величины. Кожа у нее была цвета старой слоновой кости, но еще горячая кровь придавала ей легкий розоватый оттенок на скулах, что свидетельствовало о хорошем здоровье.

Старая женщина в свою очередь с интересом смотрела на спасенную:

– А вы чертовски хороши, моя милочка! – заявила она тоном, не терпящим возражений. – Думаю, китаянка?.. Да нет, скорее маньчжурка!.. и хороших кровей. Понимаю, мужчина может потерять из-за вас голову. Но что за манера называть вас «голубкой»! Вам это совсем не идет.

– Да это было адресовано не мне... Этот тип ошибся купе и...

Ее прервал на полуслове другой пассажир, только что прибежавший и, по виду, сильно возбужденный. Этот тоже стоил того, чтобы на него полюбовались, так как он забыл снять с себя сетку для волос и престранный приборчик, состоявший из каких-то резиночек и подвязочек, служивший ему для поддержания усов. То, что он пытался взахлеб сказать, было ошеломляющим:

– В двух вагонах, которые я прошел, проводники тоже оглушены. Они только начинают приходить в себя. Необходимо остановить поезд и вызвать полицию! Я уверен, речь идет о нападении террористов!

– Бесполезно! Через две минуты мы прибываем в Лион, – сказал Пьер Бо. – Мы снимем с поезда непрошенных гостей... и, возможно, нам удастся избежать чрезмерной задержки поезда! Поэтому, дамы и господа, прошу разойтись по своим купе! Благодарю тех, кто взял на себя добровольную обязанность по восстановлению порядка в вагоне, они могут остаться.

В самом деле, Средиземноморский экспресс уже замедлял ход, за окнами показались пригородные огни древней столицы галлов. А Орхидея рассказывала в это время, как они с мадемуазель д'Оврэй, которая до сего момента не решалась показаться, поменялись местами:

– Она была так напугана, что не хотела, чтобы вы были в курсе нашей задумки, – сказала Орхидея с виноватой улыбкой. – Надо признаться, теперь я ее понимаю: – Это жуткий тип!..

– Вот теперь мне ясно, почему мои коллеги и я подверглись нападению. Этот русский, ехавший в нашем поезде, по всей видимости, задавал им тот же вопрос, что и мне: «Где находится мадемуазель д'Оврэй?» Получая отказ, он не останавливался на этом и обращался за помощью к своему сторожевому псу, который, оглушив проводника, давал своему хозяину возможность заглянуть в списки пассажиров...

– Однако, – изрекла генеральша, – они имели полное право узнать, есть ли пассажир с такой фамилией или нет!

– Безусловно, но этот человек лишь верит тому, что он видит, а не тому, что ему говорят. Он предпочитал удостовериться в правдивости полученной информации. Во время посадки мадемуазель д'Оврэй была взволнована и дала мне недвусмысленные указания по поводу своей особы. Поэтому, следуя им, я тоже ответил, что ее в моем вагоне нет. Продолжение вам известно...

Прибытие в Лион Средиземноморского экспресса, освещенного, как во время праздничной иллюминации, с проснувшимися и в высшей степени перевозбужденными пассажирами, произвело сенсацию. Примчалась местная администрация и была вызвана полиция, чтобы забрать виновников.

Орхидея, опасаясь предстоящего опроса свидетелей, сказала Пьеру Бо, что неважно себя чувствует, и попросила его объяснить вместо нее, что здесь произошло.

– Пойду к себе отдохну, – сказала она.

– Идите лучше ко мне, – сказала дама в сиреневых бигуди. – Я путешествую с мисс Прайс. Моя спутница – англичанка, трусиха страшная. Как только она услышала ваш визг, – сразу же бросилась под кушетку. Мы ее там так и оставим! Кстати, я генеральша Лекур, урожденная Бегон, благородных марсельских кровей. Что касается вас, вы мадам... Бланшар, именно так обращался к вам Пьер, не так ли?

Невозможно было сказать что-нибудь против. Именно в эту самую минуту начальник поезда и еще один мужчина, самого мощного телосложения из поездной группы, пытались, с помощью проводника, вывести нападавшего, который, казалось, полностью овладел собой. С акцентом, четко говорившим о том, что это уроженец с берегов Волги или Невы, он потребовал, чтобы ему разрешили идти свободно:

– Я не позволю обращаться с собой, как со злоумышленником! Я великий князь Григорий Каланчин, двоюродный брат их Величества Императора Всея Руси!

– Поверьте, я глубоко сожалею, князь, – ответил Пьер Бо с серьезным видом, – но вы ни с того ни с сего ворвались в купе к этой даме и грубо набросились на нее, перепутав до смерти. Более того, вы находите нормальным ваш способ воздействия на проводников, среди которых и я? Причем вы действовали так без всяких на то оснований и, соответственно, попытайтесь понять, что при сложившихся обстоятельствах ваше пребывание в поезде просто невозможно.

Русский посмотрел на Орхидею с нескрываемым удивлением:

– Произошла чудовищная ошибка! Не имею чести знать эту даму, и я ничего не понимаю. Ведь на жетончике было написано: мадемуазель д'Оврэй, номер четыре...

– В последнюю минуту перед отходом поезда все поменялось.

– Это что же, выходит, моей Лидии здесь нет? – сказал задрожавшим голосом князь.

– Как видите, нет, – ответила генеральша. – Но вместо того, чтобы причитать, вы лучше извинились бы перед мадам Бланшар! Или у вас считается нормальным врываться к кому-либо, не говоря при этом ни слова?

– Не давайте уроков вежливости князю Каланчину! Он принесет их, но разве вы не видите, что он оторопел от восхищения, Мадам красива, как пэри с волжских берегов! – восторженно произнес он. – Я очень опечален, что напугал вас, мадам, но я безумно влюблен в мою обожаемую Лидию, хотел бы жениться на ней, чтобы она жила как королева... построить замок для нее, бросить состояние к этим маленьким ножкам, а она, моя обожаемая Лидия, предпочитает всему этому маленький жалкий театришко... Уехала, даже не поцеловав на прощание!

Его безутешное горе было настолько искренним, что Орхидея почувствовала, как в ней поднимается теплая волна симпатии к этому белокурому великану, лицо которого, несмотря на его усы и бакенбарды, было открытым и правдивым, словно лицо ребенка.

– Любовь – чувство сложное, – сказала она ласково.– Порою очень трудно сказать, отвечают вам взаимностью или нет...

– Лидия говорила, что любит Григория! Но в чем же тогда дело?

– Если вы ей предлагали драгоценности и меха, – вмешалась мадам Лекур, – ей трудно было говорить вам что-либо иное. Сколько вам лет, князь?

– Двадцать восемь. А почему вы об этом спрашиваете?

– Да потому, что уже пора разбираться получше в женщинах, особенно в тех, что выступают на парижских подмостках. Они ветрены, корыстны, как правило, и очень дорожат своей свободой. На вашем месте я бы попыталась найти другую даму сердца. Для вас это не должно составлять труда...

– О нет, такую очаровательную, как она, трудно!

– Так попробуйте! Париж кишит красавицами. И потом, мои годы позволяют мне это сказать, вы интересный юноша. Может быть, чересчур темпераментный, но...

– Если вы позволите, мадам, – прервал ее начальник вокзала, начавший нервничать из-за этой неожиданной задержки, – я бы предпочел, чтобы мы покинули поезд и продолжили обсуждение возникшего дела у меня в кабинете. Средиземноморский экспресс и так уже опаздывает, а он, как гласит его название, все-таки экспресс, а не черепаха, и должен уже отбыть...

Пока Пьер Бо и начальник поезда давали свидетельские показания уполномоченному службы безопасности при вокзале Лион-Перраш, с поезда были высажены князь и его мохнатый казак, бывший, по всей вероятности, немым, ибо за все время он не проронил ни единого словечка. Генеральша Лекур дала свою фамилию и адрес на случай, если потребуются ее свидетельские показания. Орхидее пришлось сделать то же самое. Затем, так как ее купе теперь было свободно, она выразила желание вернуться туда, а не создавать дополнительные неудобства своей новой знакомой.

Старая же дама, обращаясь к проводнику, взяла его за руку и сказала: «Вам, наверное, сейчас хотелось бы чего-нибудь ободряющего. Когда этот сумасшедший поезд, наконец, тронется, принесите нам чего-нибудь, Пьер...

Орхидея с энтузиазмом поддержала это предложение.

– Великолепная идея! Немножко чаю можно?

– Чаю? – с неподдельной гримасой ужаса воскликнула мадам Лекур. – И это вы называете взбадривающим? А не предпочитаете ли вы шампанское?

– Нет, спасибо. Я... я не очень люблю это. Все эти пузырьки так щиплют нос, а потом от них отрыжка.

– Отрыжка? О, матерь божья!.. Бедный дон Периньон небось перевернулся в гробу!..

– Так что же, хотите полбутылочки, мадам генеральша? – спросил проводник.

– По правде говоря, нет! Ну уж если только вы выпьете со мной?!

– На службе нельзя, вы же знаете.

– Ну, я надеялась! Ладно, принесите мне тогда стаканчик старого арманьяка... И вот еще, пока не забыла: зайдите ко мне в купе и скажите мисс Прайс, что она может вылезти из-под кушетки и лечь в постель... Я долго не задержусь...

Раздался свисток, и поезд слегка дернуло. Пьер стоял возле двери вагона, которую он только что закрыл, и задумчиво смотрел на убегающие огни платформы: странное чувство невыразимой благодарности к князю Каланчину вдруг охватило его. Именно благодаря его буйному характеру небо подарило Пьеру несколько мгновений безграничного счастья, которое он испытал, когда Орхидея заботливо склонилась над ним. Ей богу, шишка на лбу, это просто мелочь!

Стали захлопываться одна за другой двери купе больших спальных вагонов. Все задергивали шторы на окнах и ложились снова в постель, откладывая комментарии о случившемся на время завтрака. С привычной степенностью его величество Средиземноморский экспресс снова пустился в путь навстречу сладкой жизни в солнечные края.

Сидя у себя в купе, Орхидея беседовала с Агатой Лекур. Они уже почти покончили со своими напитками, как раздался стук в дверь. Генеральша открыла, и перед ними предстала белокурая, взъерошенная Лидия д'Оврэй с сокрушенной миной на лице:

– Я ненадолго, – сказала она, – я просто обязана была зайти к вам и принести свои извинения, госпожа принцесса, а заодно и поблагодарить вас. Вы мне оказали неоценимую услугу...

– Он даже не видел вас! – уронила мадам Лекур. – Но позвольте, а кто это принцесса здесь?

– Я, – вздохнула Орхидея, начавшая жалеть о минутном порыве гордыни, но поделать было уже ничего нельзя. Самым лучшим теперь было бы поскорее забыть обо всем этом. – И теперь я понимаю, почему вы так были напуганы. Какой ужасный человек!

– Да вы еще не все знаете! С тех пор, как однажды он пришел в «Буфф Паризьен» посмотреть на меня, он стал как одержимый. Он больше не желал со мной расставаться... Я думала вначале, что пришла большая любовь: он был необычайно щедр и предлагал мне невероятные вещи. Говорил, что никогда и никого не будет любить, кроме меня, что хочет жениться на мне...

– Великолепно! – воскликнула генеральша. – И это вам ни о чем не говорило?

– Вначале – да... Это было, как сон. Но до меня быстро дошло, что выйти замуж за Григория – значит полностью потерять свою свободу и оставить театр. А я... я обожаю театр. Тем более, что дела у меня там хорошо пошли. Григорий же шагу мне не давал ступить, я все время была под наблюдением...

– Он находился постоянно подле вас? – спросила Орхидея, чувствовавшая, что ей эта история, так отличающаяся от ее собственной, не безынтересна.

– Он-то нет, а вот его слуга Игорь был как приклеенный ко мне. Он следовал за мной повсюду, ожидал меня возле моей ложи, сопровождал к парикмахеру. Самостоятельно я уже и шагу шагнуть не могла. Вы можете себе представить, я просто задыхалась!

– Так сказали бы ему об этом, – выдохнула мадам Лекур. – Глупо вешать себе такой хомут на шею!

– Хотела бы я на вас посмотреть в этой ситуации! Если я, например, говорила, что хочу поехать повидать свою мать, то он уже приходил в неистовство. И когда он мне объявил, что мы уедем в Россию, где у него огромное поместье с многочисленной челядью и где много снега, мне стало ясно: я погибла. Там мы должны были пожениться. Вы представляете? Нужно было, чтобы я что-то предприняла...

– Ну и что вы сделали?

– Во время одной из репетиций я попросила подругу взять мне билет на вечерний поезд послезавтрашнего дня. После этого я назначила свидание со своим парикмахером. Безусловно, Игорь, который ни на шаг меня не покидал, отвез меня к нему. Но дело в том, что у Гаэтано есть задняя дверь, выходящая на улицу Вольнэй. Как только я приехала к парикмахеру, я сразу же послала за фиакром. Потом заплатила сумму, которую была бы должна, и выскользнула от него, как только подошел экипаж, села в него и отправилась на вокзал... Дальнейшее вам известно!

– Я вижу, он вас быстро отыскал, – промолвила Орхидея.

– Да уж! Ума не приложу, как ему это удалось. Возможно, проболталась моя подружка Фернанда, а может, он это выведал у Гаэтано, с которым я давно знакома, мы с одного места с ним.

– Вы итальянка? – спросила генеральша.

– Нет, я приехала из Ниццы, там моя мама продает цветы. Но только это Григорию неизвестно. Он думает, что я дочь одного лионского фабриканта шелковых изделий, который якобы отверг меня, когда я захотела заняться театром. Слава богу повезло, что он не отправился прямо к нему, чтобы попросить моей руки!

– А сейчас-то мы его оставили именно в этом городе, и ему эта мысль может прийти в голову!

– Ну, мне это уже безразлично! Я хочу лишь одного: больше никогда его не видеть. Не думаю, что он сможет меня отыскать. Во всяком случае, это было бы крайне удивительно. Здесь никому неизвестно, кто такая Лидия д'Оврэй...

– Значит, это ваше ненастоящее имя? – спросила Орхидея.

– Меня зовут Репарата Гальола. Попробуйте-ка с таким именем сделать карьеру в театре!

– Но если вы возвращаетесь в Ниццу, то, значит, вы отказываетесь от сцены?

– Лишь на время, не более того! Я, возможно, найду место в Монте-Карло или в Италии. Во всяком случае, у меня есть деньги и я могу подождать. А Григорий, Григорий в конце концов вернется к себе в Россию. Но хватит обо мне! Я хотела только сказать, что никогда не забуду того, что вы для меня сделали. Вы, можно сказать, спасли мне жизнь!

– Вы так думаете? А мне кажется, что этот человек вас любит и он очень несчастен!

В ответ Лидия уж как-то слишком вольно пожала плечами и с некоторой развязностью бросила:

– Любовь, любовь! Так можно далеко уйти. Как вы меня представляете в образе важной русской дамы?

– А почему бы и нет! Элегантности вам не занимать...

– Да, конечно, я знаю, я могу пустить пыль в глаза на некоторое время, но потом все равно откроется, что мне далеко до породистых кровей. Григорий сам в итоге пресытится своей «голубкой». И что тогда, что будет со мной, затерянной в глуши степей?

– Ну вот, начинается, – сказала со смехом старая женщина. – А кстати, вам известно, что там теперь ходит поезд через всю Россию и Сибирь до самого Владивостока?!

– Этого для меня маловато! Мне нужно солнце или на улице, или на подмостках! Еще раз спасибо, госпожа принцесса! Очень сожалею, что вы так далеко уезжаете и у меня больше не будет случая повидать вас. Китай – это еще почище, чем Россия, но, по сути, вы поступаете точно как я: вы же возвращаетесь к себе? Я вам желаю счастливого пути... и много, много счастья!

Орхидея дала бы много, чтобы Лидия была более сдержана в излиянии своей благодарности и поэтому, когда не в меру болтливая мадемуазель собралась уходить, она испытала некоторое облегчение и стала готовиться к ответам на вопросы, которые вот-вот должны были на нее посылаться. Однако, к великому ее изумлению, госпожа генеральша не задала ни одного, она лишь с видимым удовольствием продолжала смаковать оставшиеся капли спиртного.

Затем она поднялась, чтобы откланяться и пожелать спокойной ночи хозяйке купе. А та, в свою очередь, не смогла удержаться и задала сама, возможно, неосторожный, но сильно мучивший ее вопрос:

– А как вы догадались, что я не китаянка, а маньчжурка?

– Мой покойный муж работал в Тиньцзяне в течение многих лет. Именно там я и научилась различать. Это элементарно, когда хорошо знаешь оба народа...

– А вы любили Китай?..

– Даже очень! Но зачем же употреблять прошедшее время, я его люблю и сейчас! Спите! Увидимся с вами в Марселе...

Со вздохом облегчения Орхидея закрыла дверь, расшатавшуюся от ранее полученных ударов князя Григория. Теперь уже уверенная, что больше никто не набросится на проводника, Орхидея с удовольствием потянулась к кровати и тут же заснула. Такого тяжелого дня у нее не выдавалось даже в дни осады. Выспаться – это было сейчас лучшее, на что она могла претендовать.

А в это время, одернув свою спутницу, продолжавшую неизвестно почему настаивать на пока еще не прекратившемся, как она считала, нападении террористов, Агата Лекур вышла от себя, чтобы поболтать немного, как завсегдатай этого поезда, с Пьером Бо, которого она давно знала. Ее любопытство, безусловно, разгорелось, и она желала прояснить некоторые темные места из странных высказываний мадам Бланшар и непонятных фраз, оброненных певичкой.

В ее голове уже выстроилась целая цепочка вопросов, которые в общем сводились к одной мысли: «Что эта очаровательная молодая женщина на самом деле собирается делать в Марселе?»

Прекрасно зная проводника, она не могла не понимать, что из-за его скрытности надеяться на откровенность не приходится. Он довольствовался повторением слов самой Орхидеи:

– Она едет к мужу...

– Ага, значит они вдвоем едут в Китай?

Пьер, так привыкший к неожиданным вопросам пассажиров, на этот раз лишь пожал плечами.

– Это она вам сама сказала, – отвечал он спокойно.

– Да нет, это театралочка. Это она благодарила ее и сожалела о том, что та скоро уезжает на Дальний Восток и что она не сможет больше ее увидеть. А что вы об этом думаете?

На это Пьер ответил лишь дежурной очаровательной и застенчивой улыбкой, так нравившейся пассажирам Средиземноморского экспресса:

– Может, это и так, на вашем месте я бы полагался на информацию, данную самой мадам Бланшар. У вас слишком пылкое воображение, мадам Лекур. Могу предположить, что вы чересчур увлекаетесь приключенческими романами.

– Хм... Я знала заранее, что вы ничего мне особенного не скажете, но я исходила из принципа, что нужно хоть чуть-чуть рискнуть, чтобы узнать хоть что-то. Вижу, мне лучше всего сейчас отправиться поспать, иначе получится, что за всю ночь я так и не сомкну глаз, а мадам Прайс скажет потом, что у меня помятая физиономия. Спокойной ночи!

– Позвольте я провожу вас. Хочу удостовериться, что в этом вагоне все в порядке.

Никаких звуков, кроме посапываний, в вагоне не раздавалось. Возвращаясь к себе, Пьер дотронулся до двери купе Орхидеи, чтобы проверить, все ли в порядке, а потом сел на свое служебное место. Рассказ об отъезде в Китай его заинтересовал. Неужели принцесса сказала это лишь для того, чтобы избавиться от ненужных вопросов? Насколько он знал ее, Орхидея не пожелала бы видеться с Лидией д'Оврэй, учитывая мнение Эдуарда, который не одобрил бы этих отношений. Иначе быть не могло! Но его внутренний голос не разделял этой уверенности столь категорично. А что если Орхидея на самом деле возвращается к себе на родину? Это разъяснило бы сразу же кучу вещей, например, почему она едет одна, без мужа, в то время как их никогда не видели порознь. А потом, у нее ведь нет никакого багажа... А что это значит? Да просто реакция влюбленной женщины, которой стало невмоготу переносить свое одиночество у себя дома и которая под влиянием минутного настроения в одно мгновение собралась без всяких чемоданов к своему мужу. Может быть, тут имеет место ревность? Да нет, тогда бы она поехала в Ниццу, куда поехал Эдуард.

Была и другая мысль: а что если в результате семейной сцены молодая китаянка решила уехать? Так как Пьер не виделся с Бланшарами, то ему была неведома их интимная жизнь. Может, роман, зародившийся на берегу Нефритового канала, пришел к концу? Это, по крайней мере, объяснило бы взволнованное состояние молодой женщины. Но как знать? Во всяком случае, имела место какая-то драма, а он, несмотря на свою любовь, бессилен в этих обстоятельствах.

У него, конечно, мелькнула идея потихонечку выйти в Марселе и проследить за ней. Проехали уже три четверти пути. Он может сказаться больным в результате нападения и кое-кто из его коллег заменил бы его до Ниццы... Пьер испытывал беспокойство при мысли о том, чтобы оставить Орхидею одну в этом большом шумном городе с его круговертью и космополитизмом, а также с его опасностями, которые всегда подстерегают людей в больших портовых городах. Нужно было что-то делать...

Зимний день еще не наступил, когда поезд уже въезжал на вокзал Сен-Шарль. Сильный мистраль, дувший из Валенсии, гонял по платформе пыль и рвал одежду на тех, кто там находился. Пьер помог Орхидее спуститься по ступенькам вагона и задал ей очень невинный вопрос, смотря на толпу встречающих:

– Я что-то не вижу вашего мужа. Разве он не придет вас встречать?

– Да нет. Мы встретимся с ним днем в отеле.

– В «Ноайе», конечно?

– Нет. В другом... В самом ближайшем от этого вокзала. Мы... мы не задержимся в Марселе.

Мадам Лекур шла за молодой женщиной в сопровождении длинного бесцветного создания: волосы неопределенного цвета, то ли белокурые, то ли седые, лицо растерянное, а одежда тоже непонятного цвета. Она делала героические усилия, чтобы не зевать. Со свойственной ей свободой в выражении своих мыслей она тут же вмешалась в разговор:

– В «Терминюсе»? Что за странная идея. Ведь там же обычно останавливается много этих невозможных иностранцев, провинциальных нотариусов и коммивояжеров... да плюс еще вокзальный шум и дым.

– Мы проведем там лишь одну ночь. Это не страшно!

– А затем вы сядете на пароход?

– Думаю, так... но я не уверена. Мой муж хочет мне сделать сюрприз.

Эти вопросы раздражали Орхидею. Спустившись на землю, Орхидея подала руку Пьеру Бо:– Спасибо за вашу заботу и любезное обхождение! До скорого, надеюсь?

– Минуточку. Я позову вам носильщика. Он проводит вас прямо в отель.

Пьер тоже нервничал. Начальник поезда запретил ему выходить в Марселе.

– Дело конечно добровольное, старина, но у Леблю и Виньона тоже череп раскалывается. Постарайся дотянуть до Ниццы! Можешь рассматривать это, как мою личную просьбу.

Что было на это сказать? Впрочем, не все было потеряно. По прибытии ему нужно будет тут же вскочить в первый попавшийся поезд на Марсель и приехать сразу в «Терминюс», чтобы осведомиться, как идут дела.

Мадам генеральша, шедшая рядом с Орхидеей по направлению к контролерам, тоже попрощалась с ней:

– Я немного раздосадована, моя карета ждет меня, а я, признаться, думала, что мы пойдем вместе до вашего отеля. Встретимся ли мы еще?

– Будем надеяться. Я лично буду очень рада...

– Обменяемся адресами, во всяком случае, если вам что-то очень понадобится в ближайшем будущем, или пока вы здесь, или если вы будете проездом здесь, не стесняйтесь мне позвонить!

И она вынула из своей сумочки визитную карточку и протянула ее Орхидее. А затем неожиданно взяла ее за плечи и расцеловала в обе щеки, прежде чем удалиться крупными шагами. Следом за ней семенила мисс Прайс. Как заметила Орхидея, мадам Лекур не стала дожидаться, чтобы Орхидея дала ей свой адрес. По сути, это было неважно. Она увидела кучера в темно-зеленой ливрее с высокой кокардой, бросившегося навстречу старой женщине. Затем она потеряла интерес к этому и последовала за носильщиком, направившимся к другому выходу. Орхидея шла и думала, что вот так скоро будут сожжены все мосты с западным прошлым.

Несмотря на то, что мадам Лекур выразила такое презрение к отелю «Терминюс», это оказалось очень хорошее старинное здание с хорошей репутацией, персонал был тоже любезен и не любопытен. Орхидея записалась под именем мадам Ву Фанг, то есть так, как это рекомендовалось ей в письме. А поскольку у нее не было паспорта, заявила, что она ждет мужа, прибывающего завтра, у него-то и будут все бумаги на них обоих. Ей, естественно, поверили на слово и предложили очень удобный номер, стены которого были обтянуты желтым репсом с голубой тесьмой. Номер был украшен гравюрой богоматери-защитницы. Из двух окон и балкона открывалась великолепная панорама на город серо-розового цвета, простершийся до голубой линии Старого моста.

После приезда во Францию у Орхидеи осталось хорошее воспоминание о Марселе. Ей полюбилось это великолепие колесниц, карет, повозок, палаток, трамваев со свистками, гуляющих моряков, женщин, которые, как некогда их греческие предки, носили на голове корзины, полные фруктов, хлебов, кувшинов с маслом, некоторые из них торговали свежей рыбой, которая серебрилась у них в корзинках, подвешенных на бедрах. Хватало там и элегантных дам, красивых экипажей, так как древняя Фокея, благодаря Суэцкому перешейку стала богатым, процветающим и могучим государством. Эта кишащая жизнь выходила к морю, где на уровне воды просматривался лес мачт, рей, пеньковые троса и растяжки. Орхидее нравилось все это изобилие, яркие краски, сильный свет и голубой утренний воздух. Однако бегать по городу, опираясь на руку любимого тобою человека, будучи счастливой и необремененной никакими заботами, это совсем не то же самое, что взирать на него в полном одиночестве с высоты четвертого этажа, тем паче зная, что эти картинки больше никогда не повторятся.

Не испытывая желания идти в город, молодая женщина решила не выходить совсем, а сделать это завтра утром, перед отплытием. Нужно было купить кое-что перед долгой дорогой. Сославшись на усталость, она попросила подать ей покушать в номер и принести газеты. И совсем не для того, чтобы прочитать об убийстве своего мужа, о драме станет здесь известно не раньше, чем завтра, что будет небезынтересно для южан, а для того, чтобы проконсультироваться о времени отправления парохода и месте причала.

Но напрасно она пробежала всю портовую рубрику, судна под названием «Хуугли», отплывающего на следующий день, не было. И вообще не было ни одного судна на Дальний Восток раньше, чем через три дня.

В растерянной задумчивости присела она на край кровати, держа газету в задрожавших руках. Что бы это могло значить? Почему ей дали письменные указания, где нет ни слова правды? Для маскировки, если письмо случайно попадет в чужие руки? Это единственное разумное объяснение, которое можно допустить, так как в «Красных фонариках» любили окольные пути. Но одно было точно: завтра утром по прибытии Средиземноморского экспресса кто-то будет ее ждать. И именно у него ключ к разгадке, у беглянки выбора нет: необходимо с ним встретиться.

Оттолкнув ногой газету, она поискала в своей сумочке бирюзово-золотую застежку и погладила ее. Эта драгоценность – ее спасение и паспорт, это ключ ко всем бронзовым дверям Запретного города, и если новоявленный незнакомец будет ненадежен, она постарается не входить с ним в контакт, а сама попытается сесть на ближайшее судно на Китай. Да, но для этого надо ждать три дня в этом города... а это целая вечность!

Не успела она об этом подумать, как ее пронзила другая мысль: какая же она глупая! У ней ведь нет никаких бумаг на имя мадам Ву Фанг, да и ни на какое другое тоже. Она фигурировала только в паспорте Эдуарда, а он теперь далеко. Как пройти через таможню, контрольно-пропускной полицейский пост? А кто ее допустит на трап судна без бумаг? Нет, чтобы уехать без всяких осложнений, ей надо встретиться завтра с незнакомцем. До встречи уже осталось несколько часов. Другого выхода нет!

День тянулся бесконечно долго, а ночь была и того длиннее. Она заставила себя перекусить и немножко отдохнуть. Но сон был беспокойным и нервным, и облегчения ей он не принес, напряжение осталось. Что касается чая, который ей подали, то это было лишь одно название, а не чай: какая-то черновато-коричневая смесь непонятного отвара с водой для мытья посуды. Одним словом – пойло.

В пять часов утра, будучи уже не в силах лежать, Орхидея встала, умылась холодной водой, что ее, по крайней мере, взбодрило, оделась и собрала вещи. Затем, подойдя к секретеру, стоящему возле одной из стен, она взяла бланк отеля с его названием и конверт и нацарапала несколько слов для администрации о том, что она вынуждена покинуть отель раньше, чем предполагала, положила письмо в конверт, туда же сунула банкноту. Затем запечатала конверт и положила на видное место на камине. После этого взяла свой небольшой багаж, который спрятала в своей просторной шубе, закрыла дверь номера и спустилась пешком, а не на лифте, в холл отеля. Для швейцара у нее ответ был наготове, но вообще-то в этом прилегающем к вокзалу отеле ночные передвижения были обычным явлением. Однако швейцар все-таки не преминул заметить:

– Мадам покидает нас так рано?..

Нужно было хоть что-нибудь ответить, и Орхидея спокойно ответила:

– Мой муж приезжает Средиземноморским экспрессом и я пойду его встречать, так как он не знает, в каком отеле я остановилась.

Все было очень естественно, и служащий открыл перед дамой дверь, ведущую прямо в зал ожидания.

Несмотря на ранний час, народу было много. Служащие вокзала собрались в конце платформы, на которую прибывал Средиземноморский экспресс. Орхидея осторожно прошла, глядя вокруг себя и разыскивая того, кому она была нужна. И вдруг она их увидела: их было трое, двое мужчин и одна женщина. Все одеты были во все черное, как на похороны, на головах высокие котелки. Черты лица мужчин были явно азиатские. Лицо женщины было закрыто траурной вуалью, такие вуали обычно носили вдовы.

Орхидея путалась в догадках, кто бы это мог быть, как вдруг незнакомка порылась в своей сумочке, вынула оттуда белый носовой платочек, чтобы поднести его к лицу, и раздраженно откинула вуаль: это была Пион...

На какое-то мгновение Орхидея застыла на месте как вкопанная. Присутствие Пион, которую она по праву считала своим врагом, заставило Орхидею испытать еще более сильную тревогу, чем та, какую она испытала, когда читала в номере газеты. На этот раз она четко почувствовала западню, и первым ее желанием было бежать, но тут же мелькнула другая мысль: может, это как раз удачный случай, чтобы прояснить хотя бы что-то в обрушившихся на нее несчастьях.

Все трое стояли спиной к входной ограде платформы. Они смотрели вдоль путей туда, откуда должен был прийти поезд, а что было сзади, их не интересовало. Орхидея медленно прошла вперед, почти касаясь сетки кованой ограды. В этот момент вокзальный динамик прогундосил, что Средиземноморский экспресс запаздывает на пятнадцать минут. Это вызвало недовольство одного из мужчин:

– Нам еще этого не хватало! Здесь околеть можно от холода. Пойдем выпьем чего-нибудь горяченького!

– Никто отсюда ни на шаг! – сухо отрезала маньчжурка. – Мне тоже холодно. Стоит нам задержаться на секунду, и мы можем ее упустить... Вы здесь для того, чтобы выполнять мои указания...

– Извините меня, пожалуйста! – пробормотал мужчина. – Будем надеяться, что мы время даром не теряем и что она в поезде.

– Будьте спокойны, она в поезде. Она отлично знает, что ее ждет, если она не подчинится.

– Она уже один раз предала, – сказал другой мужчина. – Она может не подчиниться вашим приказаниям и на этот раз.

– Первый раз это было из-за любви к ее рыжему варвару, в которого она втюрилась как полоумная. Если бы речь шла о ее жизни, то у нас не было бы ни малейшего шанса на удачу, но ей невыносима сама мысль о том, что ее возлюбленный может быть убит. Я знаю, что она уже начала подчиняться и что у нее уже есть золотая застежка. Нужно лишь только ее подождать...

– А что, если она приедет с мужем?

– Здесь опасаться нечего. Успех заключался в том, чтобы отправить его в дорогу без нее и чтобы меня тут же известили об этом.

– А как вам это удалось, о всемогущая?

– Это вас не касается. Ваше дело препроводить ее до кареты после того, как я ее вам укажу, а потом я подойду...

– Мы знаем! – ответил мужчина.

– Никогда не вредно повторить приказ, чтобы убедиться, что он хорошо понят... но вот и поезд! Вы видите, я права, что не отпустила вас, поезд в пути частично нагнал опоздание...

И действительно, громкоговоритель объявил о прибытии Средиземноморского экспресса. Орхидея потихонечку отошла от этой тройки и, не теряя их из вида, стала наблюдать за ними, сев на одну из лавок, стоявших вдоль стен. Она решила проследить за ними, когда они покинут вокзал.

То, что она услышала, ее не удивило. Ложные показания слуг полностью исключали какой-либо сговор между ними и ее соотечественниками. Гертруда и Люсьен ненавидели вообще китайцев. И зачем бы они стали помогать Пион убить их хозяина? Но если маньчжурка не виновна в этом преступлении, то кто же истинный виновник, на кого падает ответственность за совершенное убийство?

Благодаря подслушанному разговору она теперь хоть знает о происхождении письма. Один из мужчин обратился к Пион как к «всемогущей». Не означает ли это, что теперь она является «Святой матерью Желтого Лотоса». А значит, теперь она пользуется полным доверием Цы Си и командует «Красными фонариками». Отныне она стала еще опасней, чем когда бы то ни было...

Пока Орхидея сидела и размышляла, а вышедшие пассажиры прохаживались по перрону, поезд совершал задний маневр, чтобы перейти на другой путь, ведущий к Лазурному берегу.

Шум и дым огромного локомотива заполняли вокзал. На платформе было всего два-три свободных грузчика, рабочий с масленкой и один контролер.

Трио отказывалось верить своим глаза, они оставались до самого конца. Затем все трое повернулись и устремились к выходу. Пион возглавляла шествие, и Орхидея чувствовала, как она вся кипит от гнева. Мужчины молча следовали за ней с каменными лицами в своих низко натянутых цилиндрах.

Орхидея пропустила их, а затем бросилась за ними вслед. Она видела, как все сели в один экипаж, стоявший во дворе. Она нашла пустой фиакр, бросилась в него и приказала кучеру следовать за трогающимся экипажем. Краснорожий кучер в соломенной шляпе – точно такая же украшала и его лошадь – насмешливо бросил:

– Черт возьми, крошка, такие вещи вообще-то не делаются, но уж если там ваш супруг...

– Муж? Да нет, это не он. И советую вам пошевеливаться, если вы хотите заработать золотой.

– Так бы сразу и сказали. Хм... золотой!? Да я его не видел со дня моего первого пришествия... вот так, красавица!

И он в прекрасном расположении духа спустился с холма, на котором возвышался вокзал Сен-Шарль, прежде чем попасть на кишащие жизнью улочки, ведущие в старую часть города. Квартал, по которому они ехали, был Орхидее совсем незнаком. Состоял он из старых зданий, обшарпанные фасады которых все же не могли испортить их древней красоты. Наконец черно-красный экипаж остановился на узенькой улочке, в конце которой стояла большая византийская церковь. Ее купола покоились на основании из зеленого флорентийского мрамора, чередующегося с белым калисанским камнем. Понимая, что близко подъезжать нельзя, кучер остановил свой экипаж на расстоянии вполне достаточном, чтобы не привлекать внимание, но позволявшем четко видеть, что троица вошла в строгое здание с узкими окнами, развеселить которые не могли даже солнечные лучи.

– Что делать дальше? – спросил кучер у своей пассажирки.

– Подождем, с вашего позволения.

– Мне то что, раз вы платите...

В действительности Орхидее надо было подумать. Теперь ей было понятно, что назначенное свидание было ни чем иным, как западней, чтобы завладеть императорской застежкой, а результатом встречи должна была стать таинственная смерть бывшей фаворитки Цю Хи. Однако эти люди представляли в настоящее время ее единственную связь с родиной, которую она так отчаянно хотела бы вновь увидеть. Она пока воздерживалась от того, чтобы дать распоряжение кучеру и отъехать, так как она полагала, что экипаж может какое-то время постоять, а потом кто-нибудь из них опять им воспользуется.

И правда, после четверть-часового отсутствия появилась Пион, одетая по-прежнему, но в сопровождении одного мужчины, тащившего тяжелый чемодан. Оба поднялись в экипаж.

– Едем за ними? – спросил кучер.

– Конечно. Я хочу знать, куда они направляются...

– Ну раз они с багажом, то нетрудно догадаться, куда: либо на железнодорожный вокзал, либо в морской порт, вот и вся недолга.

– Посмотрим.

Скоро стало понятно, что речь идет о железной дороге. Через пятнадцать минут оба экипажа были там, откуда они вместе начинали свой путь. Прежде чем продолжить слежку, Орхидея дала им возможность выйти из экипажа и зайти внутрь вокзала, и лишь после этого она пошла за ними, предварительно осчастливив обещанным луидором кучера.

– Мне вас подождать?

– Нет, спасибо. Я, наверное, уеду...

Ей было все равно, что говорить, это не имело значения. Возможно, это было потому, что она не представляла, что будет делать через минуту. Ее единственным желанием было уехать на пароходе в Китай, но как это сделать, когда у тебя нет никаких документов, кроме бумаг о том, что ты находишься в розыске по обвинению в убийстве? У нее, конечно, были деньги. И конечно, в порту можно, наверное, достать фальшивый паспорт, но где и как?

А Пион отошла от кассы, где она купила себе билет. Чемодан она поручила носильщику, попрощалась со своим бывшим спутником, помахав ему рукой. По всей видимости, она возвращалась в Париж, чтобы выяснить, что в ее планах не сработало.

На какой-то миг Орхидее показалось, а не уехать ли и ей на поезде, вернуться на бульвар Веласкеса и сдаться в полицию. Она чувствовала, что страшно устала, все двери перед ней были закрыты. В тюрьме она хотя бы обретет покой.

Движимая этим сильным импульсом, Орхидея направилась к билетной кассе. Последовать за маньчжуркой до самого конца ее пути – может, это именно то, что нужно? Во всяком случае, терять ей было нечего, ну разве только жизнь, но без Эдуарда она не имела для нее значения.

Орхидея остановилась, чтобы достать деньги из сумки. В этот момент на плечо ей легла чья-то рука...

Глава IV

Верный друг...

Антуан Лоран с дорожной сумкой в одной руке и с газетой «Фигаро» в другой спрыгнул с экипажа и как вихрь влетел в дом № 36 по набережной Орфевр. Часовой от неожиданности отшатнулся, а Антуан в своей развевающейся накидке пронесся мимо него, словно вращающийся дервиш. Придя в себя, тот хотел броситься вдогонку за ворвавшимся.

– Эй вы! Куда это вы так торопитесь?

Но тот уже взлетал по деревянной пыльной лестнице и лишь бросил назад:

– К комиссару Ланжевену! Мне некогда, не утруждайте себя по моему поводу!

И не дожидаясь ответа, он стремглав устремился наверх, прыгая через четыре ступеньки. Пробежав два этажа, он, как человек хорошо знакомый с внутренним устройством помещения, вбежал в коридор и резким движением отбросил застекленную дверь так, что она едва не осталась без стекол. После чего, убедившись, что цель достигнута и что искомое лицо восседает за своим письменным столом, заваленным горой бумаг, Антуан бросил поверх свою газету и, прежде чем плюхнуться на стул, тоскливо застонавший от столь грубого обращения с ним, рявкнул:

– Что это такое, вы мне можете объяснить, черт возьми?

Тот, к кому были брошены эти слова, был невозмутим, он посмотрел на вторгшегося в его кабинет тусклым, как обычно, усталым взглядом. Усталость во взгляде комиссара Ланжевена была привычным явлением, а коллегам из следственного управления было хорошо известно, для чего это ему. Дело в том, что нередко злоумышленники, введенные в заблуждение измученным взглядом утомленного человека, попадались на эту удочку, но, как правило, было уже поздно: это была лишь вывеска, за которой скрывался острый ум, бывший всегда начеку и способный на молниеносные реакции. Принимать Ланжевена за дурачка было бы верхом глупости.

Отложив в сторону свою ежедневную газету, полицейский улыбнулся желтеньким тюльпанчикам, стоявшим в зеленой керамической вазе, ощупью поискал свою трубку и начал ее набивать. Лишь только после этого он посмотрел на посетителя, одетого в поношенный твидовый костюм бежевого цвета. Они были знакомы давно, поэтому придавать значение его манерам не было смысла. Затем он тщательно разжег свою пенковую трубку, головка которой была выполнена в форме головы Сиу (подарок одной недавней американской подруги), устроился поудобнее в своем кожаном кресле, с видимым удовольствием сделал две глубокие затяжки и, наконец, выдохнул:

– Я, безусловно, подозревал, что рано или поздно вы свалитесь мне на голову, да я и сам собирался к вам обратиться, обычно это так делается. Но чтобы вы появились так быстро...

– Другими словами, вы хотите сказать, что вы счастливы меня видеть, но вы не отвечаете на мой вопрос. Повторяю, что это за чушь?

– О, да если бы я сам знал! Поверьте, я очень огорчен. Мне отлично известны ваши дружеские отношения с Эдуардом Бланшаром и воображаю себе...

– Воображать будем потом! Вы не закончили фразу. Вам бы следовало сказать: дружеские отношения с Эдуардом Бланшаром и его супругой. Что вас могло заставить поверить в то, что это бедное создание, боготворящее своего супруга, могло его убить?

– Факты... и свидетельские показания. А вы-то откуда здесь, да еще в походном обмундировании? Вы куда-то собрались?

– Нет, я наоборот вернулся. Я только что сошел с римского экспресса на Лионском вокзале и услышал, как мальчишка, торгующий газетами, кричит: «Сенсация! Бывший дипломат Эдуард Бланшар убит своей женой!» Я тут же купил эту газетенку, вскочил в первый попавшийся фиакр и приказал привезти себя сюда. По дороге я пробежал статью. И если я говорю, что это лишено всякого смысла, что это абсурдно, то это значит, что у меня просто-напросто для этого не находится более подходящего слова...

– Успокойтесь и послушайте меня! Против нее имеется два отягчающих обстоятельства.

– Свидетельские показания слуг, что ли? Я читал! И вы верите этим людям?

– Очень трудно не принимать их во внимание, когда они так категоричны!

– А что говорит привратник? Он что ничего не видел, ничего не слышал?

– Нет. Ему кажется, что он слышал шум экипажа, но утверждать наверняка очень трудно. По такому снегу все звуки приглушены. Во всяком случае, дверь открыть не просили. Значит, тот, кто подъехал, имел ключ, и это вполне нормально, если речь идет о самом хозяине или о его сыне!

– Но в конце-то концов, если я правильно понял, мадам Бланшар утверждала, что ее муж за два дня до этого уехал в Ниццу. Должен же был его видеть хоть кто-нибудь садящимся в экипаж с багажом?

– Но, по крайней мере, не привратник. Дело в том, что он в это время вышел сделать кое-какие покупки...

– Тем хуже!.. Подойдем к вопросу с другой стороны. Будем рассуждать так, например. Чтобы поехать в Ниццу, нужно, по меньшей мере, сесть в поезд, а Эдуард не похож на человека, который ездит в скотовозе. Отсюда вывод – он должен был ехать в спальном вагоне!

– Нет, ничего подобного! В действительности нет никаких следов отъезда месье Бланшара с Лионского вокзала. Хотите чашечку кофе?

– А разве такое у вас может быть?

– Вы нас недооцениваете, мы хорошо оснащены.

Комиссар вышел из-за стола, подошел к двери, сообщавшейся с другим кабинетом, и, приоткрыв дверь, крикнул туда:

– Месье Пенсон, будьте любезны принести парочку чашечек кофе, и не забудьте про третью, для себя! – Затем, возвращаясь к своему собеседнику, он сказал: – Этот парень неплохо готовит эту микстуру на своей казенной печурке. А если к этому еще добавить моего старого бургундского, то это уж и совсем недурно! Заодно уважаемый Пенсон поведает вам, как обошлась с ним мадам Бланшар.

– В газете написано, что она убежала...

– Да, но там ничего не говорится, как она провела моего инспектора, потому что я потребовал, чтобы пресса об этом ничего не знала. Она и так довольно часто высмеивает полицию.

Через некоторое время, в доказательство слов комиссара, в кабинете появился инспектор Пенсон, несший поднос с эмалированным кофейником, сахарницей и тремя чашечками. Взглянув на поднос, Ланжевен добавил еще бутылочку почтенного винца, которую он вытащил из картонной коробки, отчего загорелись соответствующим блеском глаза вошедшего.

После представления инспектора Пенсона Антуану Лорану первый, по просьбе своего шефа, рассказал, как Орхидея избавилась от него, оглушив деревянной вешалкой для шляп, а затем бежала, предварительно сунув ему в рот кляп и связав.

– Поверьте мне, эта женщина – профессионал, – заключил он. – Красива, как богиня, но способна на такие штучки... Я поклялся себе, что арестую ее сам лично, а не кто-то другой! Надеть на нее наручники будет истинным удовольствием!

– Мне бы хотелось, чтобы вы как следует подумали, прежде чем приходить к таким выводам, – спокойно сказал Антуан, несколько успокоенный горячим напитком и подкрепляющим действием старого бургундского.

– Подумать? Над чем? Она виновна, и точка! – заявил с полной уверенностью молодой полицейский.

– Вы слишком торопитесь, молодой человек. Мой дорогой Ланжевен, надеюсь, вы еще не забыли события, имевшие место в прошлом году в конце лета? Я говорю об убийстве отца Муано и о моем телефонном звонке из Дижона, когда я просил вас о том, чтобы вы предупредили Эдуарда Бланшара о грозящей ему и его жене возможной опасности со стороны женщины, по имени Пион, маньчжурки по происхождению.

– Я ничего не забыл, Лоран. Но нам так и не удалось взять эту женщину. У нас, в полиции, больше, к сожалению, неудач, нежели успехов. Вероятно, она покинула Францию и...

– Каким это образом? Я полагал, что ее приметы должны были быть даны соответствующим службам вокзалов, портов и пограничных постов.

Ланжевен пожал плечами и выпрямил один из тюльпанчиков, который чересчур перегнулся.

– А помните ли вы, что эта женщина совершила это убийство, переодевшись мужчиной, что она обучена искусству грима и что несмотря на усиленное наблюдение, мы не смогли обнаружить никаких ее следов среди китайцев, живущих в Париже, а ведь их не так уж и много.

– Согласен, но если принять версию, что она покинула Францию, то можно и допустить, что она опять вернулась сюда. Мне думается, что это она или кто-нибудь из ее банды убил Бланшара! Да это совершенно очевидно!

– Успокойтесь! Не думал, что вам это интересно, – проворчал комиссар. – Есть нечто, что категорически противоречит вашей версии.

– И что это?

– Да прислуга, их показания! Они ненавидят мадам Бланшар потому, что она желтая, как они говорят. Вам не кажется странным, чтобы они взяли на себя большой риск покрывать преступников, похожих на саму хозяйку?

– Деньгами можно ведь много добиться!

– Но не со старыми слугами, а эти некогда еще служили родителями Бланшара. Их согласие прислуживать в доме молодоженов совершенно естественно.

– А вам не кажется странным, что они согласились прислуживать желтой, которую они так презирают?

– Но они же знали Эдуарда еще ребенком. Его-то они должны были любить. Ну, по крайней мере, они так говорят...

– Орхидея его тоже любила, даю голову на отсечение...

– Извините, – вмешался Пенсон, почесывая свой череп, – про нее не скажешь, что она особенно-то нежна. И если, как утверждают слуги, ей изменил муж, она могла потерять контроль над собой...

В соседней комнате зазвонил телефон, и Пенсон, в самый разгар красочного рассказа был вынужден выйти. Расстроенный, Антуан схватил бутылку старого вина, налил себе стакан до краев и залпом опрокинул его:

– Я вижу, что даром теряю тут время, – с горечью сказал он. – Вы слишком уверены: для вас мадам Бланшар виновна, и точка. Как просто!

Ланжевен глубоко затянулся, разогнал дым рукой, облокотился на свой письменный стол, обтянутый зеленой кожей и, посмотрев в глаза художнику, изрек:

– Сядьте и выслушайте меня! Да, вы правы, у меня есть мнение на этот счет, но вы не знаете, каково оно. На самом деле я не верю в то, что мадам Бланшар убила своего мужа.

– Хм... А как тогда прикажете понимать все это? – проворчал недовольным тоном Антуан, беря в руки газету и потрясая ею перед носом комиссара.

– Дайте мне сказать! Овладев собой, Антуан сел:

– Этой полууверенностью я обязан тому, что заставил своего друга Альфонса Бертийона прочесать как следует квартиру. Его открытия в области дактилоскопии, слава богу, начинают принимать всерьез после того, как использовали их в двух или трех довольно крупных делах. К сожалению, таких дел немало и в воровском мире, и в других сферах, но там пока неизвестно, какую помощь могут оказать расследованию отпечатки пальцев.

– Сдается, с этой детской наивностью еще не покончено.

– Безусловно. И я не преминул воспользоваться опытом Бертийона, который кроме дома осмотрел также подробно труп и орудие убийства. А там – море отпечатков; и самого Бланшара, и слуги Люсьена, кухарки Гертруды, но есть еще на рукоятке кинжала целая серия отпечатков совсем незнакомых, это отпечатки мужские, и мы пытаемся сейчас найти их владельца. Кстати, пальцы у него очень широкие.

– Прекрасно! – воскликнул художник. – Остается лишь дать опровержение в газеты и...

– Ну уж не торопитесь! Если нам удастся задержать эту даму, то ее придется все равно арестовать.

– Как так? Но ведь вы сказали что...

– Что она, вероятно, невиновна в убийстве. Но, однако, мы не можем найти владельца отпечатков, она остается под подозрением, и ей вменяется два обвинения. Первое – насильственные действия против представителя органов правопорядка, находившегося при исполнении служебных обязанностей...

– Ну не будете же вы ей чинить неприятности из-за этих пустяков? Уж очень он у вас скорый и неугомонный, этот инспектор.

– Вы бы могли еще добавить, что он незлопамятный. Что его возмутило, так это неблагодарность арестованной за его хорошее к ней отношение. Но позвольте мне вернуться к моим доводам. Вот второе обвинение: если мадам Бланшар не убийца, то тогда воровка.

– Воровка? Час от часу не легче! А это-то вы откуда взяли?

– А вам известен ли музей Чернуччи, что находится напротив ее дома? У вас, я вижу, времени не хватило пробежать всю газетку. Накануне преступления в этом музее был украден один из самых ценных экспонатов: бирюзово-золотая застежка императора Кьен Лонга. Описание женщины, совершившей кражу, точь-в-точь совпадает с внешностью вашей знакомой. К этому позволю себе добавить еще и то, что мы нашли одежду, в которой она была в тот злополучный день, а служащий музея сразу же опознал эти вещи. Вот такие-то дела, здесь никаких сомнений нет!

– Невероятно! – Это единственное, что мог произнести сраженный напрочь Антуан. – Что же ее толкнуло на это?

– Могу рассказать, как все это мне представляется в свете тех фактов, которыми мы располагаем на данный момент. Вероятно, мадам Бланшар тосковала по родине. Она скорее всего чувствовала себя потерянной... и несчастной в не совсем дружеском окружении. Мне известно, что молодая пара не очень-то часто появлялась в свете, хотя вначале она вызывала определенное любопытство в аристократических салонах. Но ее эта роль быстро утомила. Добавим сюда и тот факт, что она благородных кровей, а для достоинства принцессы такое положение было, по всей вероятности, гнетущим. И если, случайно, ее чувство к мужу ослабло, тогда вполне логично допустить, что ей захотелось вернуться на родину, в Китай. Вот вам и мотив кражи, украденная вещь – залог раскаяния, который она хотела привезти с собой. Более того, если бы месье Бланшару и пришла бы в голову какая-нибудь... фантазия, то она бы этого не вынесла. Тогда или он хотел ей помешать уехать или...

– Ну, вы нелогичны, комиссар! Совсем недавно вы заявляли, что не верите в ее виновность, а теперь приводите доводы, причем достаточно аргументированные, которые могли бы толкнуть ее на убийство Эдуарда!

– Я знаю... но я никогда не утверждал, что это простое дело. Оно меня очень тревожит!

– Перейдем к другому! Она сбежала. А вы нашли ее следы? Вам известно, куда она отправилась?

– Если мои предположения верны, то она должна выла уехать в Марсель, чтобы сесть на ближайший пароход, отплывающий на Дальний Восток. Транспортные суда отходят в этом направлении раз в месяц, по субботам. Сегодня среда. Завтра Пенсон едет в Марсель, чтобы побеседовать на эту тему со своими коллегами и последить в субботу за посадкой пассажиров на пакетбот «Хуугли». Он единственный из моих людей, кто ее знает. И будьте спокойны, он ее не упустит.

Антуан встал, без стеснения потянулся, подавив однако желание зевнуть.

– Спасибо за все, что вы мне сообщили, комиссар! Однако... я, конечно, не собираюсь давать вам советы, но на вашем месте присмотрел бы как следует за прислугой. Возможно, они порядочные, добрые слуги, и даже в лучших старых традициях, но любят ли они китайцев или нет, они все равно не кажутся мне хорошими католиками.

Губы комиссара растянулись в неожиданной улыбке, а для него это была такая редкость:

– Вы хотите поучить меня моему ремеслу? Да за ними ходят по пятам, но пока ничего не замечено. Они сейчас ожидают приезда родных Эдуарда. Однако совет за совет: я бы на вашем месте хорошенько выспался. Сдается мне, вы очень утомлены!..

– Да не так, чтобы очень!

– Может быть, может быть, и все же вам не мешает чуток отдохнуть... ну хотя бы для того, чтобы быть в состоянии вечером сесть в марсельский поезд!

Антуан расхохотался и, схватив свою шляпу, как средневековый рыцарь, отвесил комиссару низкий поклон:

– Я вам дарую титул короля «шпиков», мой дорогой Ланжевен. Вы меня видите насквозь. Однако хочу заметить, что думаю лишь об одном: помочь отыскать истину.

– Я искренне верю, что это так. Но мне было бы досадно, если бы вы вдруг оказались по другую сторону баррикад.

Ничего больше не сказав, Антуан надел свою шляпу, пальто, взял сумку и газету и, сделав прощальный жест детективу, вышел из кабинета. Затем сел в ожидавший его фиакр и приказал ехать к себе домой, на улицу Ториньи.

Там, в старом милом отеле, некогда знававшем мадам Совиньи и укрывавшем под своей крышей президента де Бросса, у него была холостяцкая квартира, состоявшая из большой мастерской, курительного салона, служившего одновременно столовой, когда Антуану случалось есть дома, ванной комнаты, кухни, рабочего кабинета и двух комнат, одна из которых была постоянно занята Ансельмом или, как его называли, «мэтр Жак». Это был человек, который все умел, и ему было поручено следить за жилищем и добром хозяина, с которым у него были доверительные отношения, хотя и нельзя сказать, чтобы они виделись часто. С давних пор Ансельм привык к внезапным отъездам и приездам Антуана, к его длительным отсутствиям и относился к этому спокойно и сдержанно, несмотря на свой экспансивный южный темперамент. Родился он в Провансе, но ездил туда крайне редко, объясняя тем, что обожал Париж, сделавший так много для его просвещения, особенно в области искусства, живописи, а также виноделия, и где его удерживали его эстетические наклонности.

Всегда он встречал Антуана широко улыбаясь и храня олимпийское спокойствие. На этот же раз бросился ему на шею, увидя в прихожей:

– Господи, месье приехал!.. Какая радость! Поистине небо внушило ему мысль приехать именно сегодня!

– Что с вами случилось, Ансельм? Я не привык, чтобы вы так горячо выражали чувства, по-моему, вы не очень-то баловали меня любовью.

– Ну конечно, мы оба не сентиментальны. А на этот раз у нас случилось чудовищное несчастье. Трагедия!.. Как вижу, месье уже в курсе, – сказал он, забирая газету у Антуана, державшего ее под мышкой.– Какой ужас!.. Бедняга Бланшар!..

– Вы уже в курсе, думаю, что в убийстве обвиняют его жену?

– Да... и признаюсь, что ничего не понимаю. Такая милая дама, и она, казалось, так его любила!..

– Давайте попробуем разобраться. А сначала наберите-ка мне ванну, слетайте за моим багажом на вокзал, а потом соберите другой чемодан. Сегодня вечером я уезжаю в Марсель.

Пока наполнялась ванна, Антуан позвонил в железнодорожную компанию, чтобы забронировать место в спальном вагоне. Затем принял ванну, перекусил и возобновил разговор с Ансельмом, который между тем уже вернулся с его багажом.

– Мне бы хотелось знать, что вы думаете по поводу Гертруды и Люсьена, прислуги семьи Бланшаров. Вы их должны знать, потому что мы вместе провели как-то у них несколько дней, когда мадемуазель Депре-Мартель находилась в моем замке[3].

При упоминании имени молодой девушки лицо Ансельма расплылось в широкой улыбке:

– А не позволите ли, почтенный, поинтересоваться... есть ли новости о мадемуазель Мелани?

Лицо Антуана в момент стало непроницаемым:

– Я ведь из Рима приехал, Ансельм, не так ли? Более того, два года, в течение которых мы не должны видеться, еще не истекли. И потом, причем тут это? – крикнул он, вскочив со своего кресла как ужаленный и начав бегать туда и обратно по ковру. – Я хочу, чтобы вы мне рассказали о семье Муре, Люсьене и Гертруде. Вы их хорошо знаете или нет?

– Хорошо – это не то слово, месье... Мы проживали совместно какое-то время в некотором согласии, но я никогда не чувствовал к этим людям... ну как бы это выразиться?.. дружеского тепла или расположения, которое может вас подвигнуть на все что угодно ради кого-нибудь. Они заслуживают уважения... ну немного чопорны. Она – прекрасная кухарка.

– Ну, если это все, что вы можете сказать, то это немного... Есть, однако, вещь, которую я никогда не понимал и не осмеливался задать вопрос. Может быть, вы сможете дать мне ответ на него...

– Я постараюсь сделать все, чтобы помочь месье.

– Я не сомневаюсь. А дело вот в чем. Как могло случиться, что у мадам Бланшар не было горничной? Не странно ли это?

– Вообще-то говоря, этот факт меня тоже удивил. Кажется, она сама не хотела ее иметь, предпочитая раздеваться сама... или с помощью мужа... что, вероятно, было предпочтительнее. Она говорила, что камеристки, как правило, слишком любопытны и недоброжелательны. В доме была кастелянша, которая постоянно следила за состоянием ее одежды. Это очень аккуратная женщина.

– Хм... Нового вы ничего не сказали, но я вас благодарю. А теперь окажите услугу: сходите завтра на авеню Веласкеса повидаться с вашими старыми знакомыми, побеседуйте с ними немного, посочувствуйте их невзгодам...

– Понял вас, месье! Потихонечку да полегонечку я все из них вытяну...

– Вы восхитительны, Ансельм! И мне это ведомо с давних пор...

– Мне тоже, месье, спасибо.

Антуан заканчивал сборы к новому отъезду, когда зазвонил телефон. К великому изумлению, он услышал где-то далеко-далеко знакомый голос Пьера Бо, но удивляться было некогда: все, что он услышал, было страшно важно. Короче, проводник, потрясенный прочитанным в утренних газетах, решил ему сразу позвонить и очень рад, что застал дома. Он рассказал Антуану все, что произошло в Средиземноморском экспрессе и умолял отложить все дела и срочно отправляться в Марсель, чтобы попытаться отыскать мадам Бланшар:

– Я уверен, что она невиновна и еще более уверен в том, что ей грозит опасность. Просто необходимо, чтобы вы ей помогли, Антуан! Я, к сожалению, ничего не могу! Я хотел вернуться днем из Ниццы и отыскать ее в отеле «Терминюс», но увы!, со мной произошел несчастный и очень нелепый случай...

– Да что с тобой приключилось-то?

– Я сломал ногу. На меня наехала вокзальная тележка в Ницце, и я сейчас в городской больнице.

– Как тебе не повезло, старина! Ну не горюй! Через час я выезжаю поездом туда, потом приеду навестить тебя и все тебе расскажу при встрече.

– Спасибо, огромное спасибо! Вы ей поможете, не так ли? Вы тоже верите, что это не она...

– Успокойся, – говорю тебе, – и до скорого! Некоторое время спустя, уже будучи в фиакре, везущем его к тому месту, откуда начался этот сумасшедший день, Антуан старался побороть гнетущее впечатление, оставшееся от разговора с Пьером Бо. Чувствовалось, что тот был очень взволнован, говорил прерывающимся от возбуждения голосом. Встревоженный голос этого молодого человека, обычно такого спокойного, умеющего прекрасно владеть собой, причем до такой степени, что это позволяло иногда думать, что он просто холоден, неожиданно раскрыл тайну: друг был влюблен в Орхидею и, по всей вероятности, случилось это с ним еще во время первой встречи, в английском осажденном посольстве. Все это, кстати, хорошо объясняло его поведение в дальнейшем, когда, по возвращении из Китая, он отказывался от всех приглашений и старался держаться подальше от молодой четы Бланшаров. Он был слишком скромен, чтобы стать соперником блестящего Эдуарда, которого, как он быстро понял, очень сильно любила юная маньчжурка. Пьер хранил секрет этой любви в глубоких тайниках своего сердца. Однако нетрудно было догадаться, что ему пришлось пережить. Вероятно, он страдал еще и сейчас.

Не представляло труда догадаться о том, что в эту минуту переживает Бо, прикованный к больничной койке. И это в тот момент, когда в его безграничной самоотверженности так нуждается его возлюбленная. Поэтому Антуан собирался сделать все возможное, чтобы хоть как-то смягчить горечь боли, испытываемой Пьером, и имел намерение забрать его из больницы, чтобы перевезти в свой замок и обеспечить все условия для благополучного и спокойного выздоровления. Он был уверен, там его гениальная стряпуха Виктория, ее супруг Прюдан-молчун и близняшки Мирей и Магали окажут ему самый горячий прием. Любая потерянная псинка имела право на их участие, а тем паче та, которую приведет сам Антуан...

Антуан слишком поздно понял, что эти мысли были небезопасны. Тем более что Ансельм вызвал в его памяти образ той, которую он называл мадемуазель Мелани. Упоминание о ней настроило его на воспоминания, которые он предпочитал бы держать подальше, хотя и прекрасно знал, что это ему не удастся.

Вот уже несколько месяцев он был верен слову, которое сам себе опрометчиво навязал. И поэтому он ничего не знал о ней, ни того, где она находилась, ни того, думает ли она еще о нем. Было ясно одно: она по-прежнему носила девичью фамилию. Ансельм, этот страстный поклонник светской хроники «Фигаро», считал своим долгом объявлять ему обо всех брачных анонсах. Этот славный человек так боялся пропустить хоть одно подобное объявление, что ни за что не пропускал ни одного номера газеты. Антуан, раздраженный этой настырностью, как-то сказал ему, что Мелани могла выйти замуж за границей, не дав об этом объявления во французских газетах. На что в ответ услышал:

– Ее дедушка, месье Тимоти Депре-Мартель, находится по своим делам, после приезда из Америки, в Париже: он не преминул бы дать соответствующее объявление... И потом, мне думается, что будучи человеком благовоспитанным, он бы предупредил об этом месье.

Да, вне всякого сомнения! Старому финансисту было все известно о чувствах Антуана к его внучке и уж он бы позаботился о том, чтобы это не было бы известно газетчикам. Что же касается Оливье Дербле, самого серьезного соперника во всех отношениях, то его он видел перед отъездом в Рим в ресторане «Максим» в компании Лауры д'Альбани, самой очаровательной куртизанки Парижа. Оба они обменялись тогда улыбками и дружескими приветствиями. Правая рука Депре-Мартеля слыл сейчас самым элегантным среди холостяков и самым изысканным и желанным гостем в различных домах и среди юных дев... Однако Антуан вынужден был признать, чем больше убегало время, тем сильнее ему хотелось увидеть Мелани, и боль разлуки становилась все сильнее.

Ему стоило немалого труда заставить отступить дорогой образ в тайный уголок сердца. Сейчас нужно было думать об Орхидее, она очень нуждается в его помощи. Однако, бросив свою сумку на бархатные коричневые сидения своего купе, дверь которого была ему открыта не Пьером Бо, а другим проводником, Антуан почувствовал, как им овладевает убийственное настроение. Сегодня вечером шарм, присущий Средиземноморскому экспрессу, куда-то пропал.

Ритуальные обряды вагона-ресторана были для Антуана святы. Он любил этот уютный люкс, это мягкое обслуживание, эту в высшей степени элегантную публику, эту изысканную кухню и «Шамболь-Мюзини» 1887 года, которым он спрыскивал любое меню, каким бы оно ни было. Но сегодня вечером этот «бородатый» голландский соус ему показался безвкусным, филейная часть говядины – жилистой, фаршированные томаты – пересолеными, мелунский сыр – невыдержанным, а запеченые в тесте фрукты – водянистыми. И только вино, букет и бархатистость которого с успехом могли бы бросить вызов желчному настроению следственной комиссии, нашло достойную оценку в его глазах и согрело его жилы, что вызвало вздох облегчения у метрдотеля, знавшего давно этого клиента, считавшегося по праву одним из самых приветливых, чьи вкусы было удовлетворить так легко.

Вернувшись в купе, Антуан был не в состоянии заснуть и провел отвратительную ночь, сидя на постели и накурившись до того, что у него першило в горле. Он несколько раз открывал окно, чтобы проветрить помещение, впуская струи холодного воздуха вперемешку с угольной пылью от паровоза. Его неотступно преследовала мысль: где и как найти Орхидею в Марселе, в этом огромном кишащем городе? Единственной нитью было то, что сказал ему Пьер Бо: отель «Терминюс»... и то при условии, что бедная женщина там останавливалась на самом деле.

Был момент, который Антуан пережил с большим трудом: когда поезд остановился на Авиньонском вокзале. Он испытывал сильнейшее искушение выйти из поезда, позвонить Прюдану и сказать, чтобы тот приехал за ним. Ах! Какая это была бы радость очутиться на большой кухне за вечерней трапезой и чувствовать тепло и заботу окружающих тебя людей, вдыхая нежный запах сдобных булочек Виктории!.. Но только в это же время Эдуард распростерт на мраморной плите в морге, а его жена, как затравленный зверь, ищут поглубже норку, чтобы спрятаться. Нет, Антуан не может с ними так поступить!

Сойдя с поезда в Марселе на вокзале Сен-Шарль, он направился прямо к отелю «Терминюс». А раз ему все равно надо где-то ночевать, то уж лучше там, чем где-либо еще, даже если он сам лично предпочитает отель «Лувр» или «Мир». Всегда можно переехать, если возникнет необходимость в его более продолжительном пребывании здесь.

Сложностей с оформлением номера не было, тем более, что его хорошо знали, и служащему отеля польстило, что этот человек, являющийся клиентом других отелей, остановился у них. С формальностями было быстро покончено, и Антуан стал задавать вопросы. Да, женщина азиатской наружности останавливалась у них в отеле два дня назад во прибытии Средиземноморского экспресса. С собой у нее не было никаких документов. Как она сказала, они находились у ее мужа, который должен был приехать на следующий день, по ее словам. Мадам Ву Фанг оставалась в отеле до зари, а затем, сославшись на то, что муж не знает, в каком отеле она остановилась, пошла рано утром встречать Средиземноморский экспресс. Из отеля ее выпускал швейцар. В действительности о том, что она покинула отель, стало известно после того, как дирекция получила соответствующий конверт, найденный у таинственной постоялицы в номере. В нем лежало довольно крупное вознаграждение.

– Другими словами, она больше сюда не вернулась, – заключил Антуан.

– Нет... Однако поздно утром кто-то приходил справляться о ней, так же, как и вы, месье Лоран. Этот кое-кто тоже спрашивал китаянку, не называя ее имени.

– Послушайте, а вы мне не можете сказать, кто наводил справки? – осведомился Антуан, с неуловимой ловкостью фокусника сделавший движение, в результате которого между пальцами у него появилась десятифранковая банкнота, уже третья в течение этого тягостного разговора!

– Конечно, она не просила из этого делать секрет. Это очень знатная дама, чтобы обращать внимание на такую мелочь...

– Дама?

– Да, и очень известная в Марселе. Она занимает высокое положение и по происхождению, и по состоянию, которым владеет...

Антуан уже задумался, а не понадобится ли ему четвертая десятифранковая бумажка, но служащий вдруг неожиданно решил стать великодушным и продолжил разговор на одном дыхании, выставив грудь колесом, будто речь шла о члене его собственной семьи:

– Генеральша Лекур, урожденная Бегон!

Уточнение еще было и подкреплено соответствующим жестом, отчего брови у Антуана полезли вверх, будто служащий произносил имена Кастильская или Гримальди, столько почтения было вложено в него.

– Бегон?.. Это такая уж важная персона?

– Важная? О! Месье Лоран!.. Возможно ли, чтобы человек вашего круга не знал славных страничек истории нашего древнего города? Мишель Бегон был тот самый управляющий каторжными работами, пышные празднества которого прославили Марсель, именно благодаря ему появились первые ковры Гобеленов. Он, кажется, в 1687 году устроил пышное празднество в своем отеле «Арсенал» в честь выздоровления короля Людовика Четырнадцатого...

– А, история с фистулой! – ответил Антуан, до которого дошло, о чем говорил портье.– И что, эта дама его потомок?

– Прямой потомок, месье, и она этим чрезвычайно гордится.

В то время, как собеседник Антуана продолжал описывать умопомрачительную роскошь семьи Бегон, сам Антуан пытался понять, зачем это столь важной особе понадобилось интересоваться Орхидеей, да еще заставлять себя вставать так рано. Не находя никакого сколь-нибудь разумного объяснения этому, он с грустью решил, что настало время расстаться с четвертой банкнотой...

– А не соблаговолите ли вы мне дать адрес мадам генеральши... Лекур? А?

Но на этот раз портье, казалось, решил работать за честь и славу:

– Безусловно! О, месье, я сделаю это с большим удовольствием. С того момента, как газеты сообщили, кем оказалось это ужасное существо, мы теряемся в догадках по поводу нашей почтенной горожанки, милосердие которой нам хорошо известно. Конечно, вам стоит сходить к ней с визитом и попытаться урезонить ее: в любом случае ей не подобает заниматься убийцей! Да и вы сами...

Раздраженный до предела, Антуан устремил на портье испепеляющий взгляд:

– Убийцей? Давайте-ка, прошу вас, оставим при себе слишком поспешные выводы...

– Но месье, ведь газеты...

– Мы, к сожалению, заглатываем нередко с одинаковой жадностью и правду, и глупости. Прежде чем столь убежденно обвинять вашу клиентку, – а таковой она была, не так ли? – надо хотя бы немножко подождать...

– Подождать, но чего?

– Ну не знаю... хотя бы, чтобы ей отрубили голову! По крайней мере, тогда вы не подвергаете себя риску нападения с ее стороны за клевету! Всего доброго!

Этой ужасной насмешкой дурного тона Антуан оборвал разговор, взял свой ключ и направился к лифту, насвистывая песенку Баха. Все это было совершенно машинально, ибо сердце его не расположено в эту минуту петь от счастья. В этом сгущении туч, разделявших его с молодой женщиной, чувствовалась злая усмешка судьбы. Что связывало знатную даму, потомка управляющего каторжными работами Короля-Солнца, с маленькой маньчжурской принцессой, выскочившей пять лет тому назад из замкнутого мира Запретного города?

Чтобы хоть как-то привести свои мысли в порядок, Антуан решил немного отвлечься: принять ванну и плотно позавтракать. Лучшими моментами для размышлений для него были те, когда он лежал, погруженный в теплую воду ванной, чередуя эту процедуру с принятием холодного душа, чтобы избежать расслабления мышц, хорошеньким растиранием ремешком из конского волоса и английским лавандовым лосьоном. Заканчивались все эти процедуры чашечкой крепкого обжигающего кофе с хлебом с маслом, апельсиновым мармеладом, горячими рожками и тонко нарезанными кусочками ветчины местного изготовления.

Первым делом надо было нанести визит упомянутой знатной даме, чтобы разобраться в ее поведении. Что касается пассажирского судна «Хуугли», то оно должно было сняться с якоря послезавтра, а сейчас еще был четверг, а инспектор Пенсон прибудет лишь в пятницу. Времени, конечно, не так уж чтобы очень много, но, должно быть, достаточно, чтобы выйти на Орхидею.

А что, если он выйдет на нее? Что будет делать потом?

Это он представлял нечетко, рассчитывая на обстоятельства и на минутное вдохновение. Самым простым было бы на время спрятать ее в своем замке, причем туда же можно будет поместить и Пьера Бо с его сломанной ногой! Затем достать для Орхидеи фальшивые документы, взять у кого-нибудь из друзей яхту и отвезти ее ночью в Геную... а там уж посадить на любое судно и отправить в том направлении, в котором она пожелает...

Не совсем законная сторона этого мероприятия отнюдь не беспокоила совесть художника, знаменитые кисти которого служили прикрытием его другой, скрытой деятельности: агента секретной службы при 2-ом Управлении, причем агента очень ловкого. Но была и еще одна сфера, гораздо более засекреченная, которой он занимался, это его деятельность в качестве «любителя» драгоценных камушков. Уже не раз он подкидывал многие дела комиссару Ланжевену и его коллегам, которые об этом даже и не подозревали.

Таким образом, набросав свой план, Антуан выбрал элегантный утренний костюм в светло-серую полоску, оттенив его жилетом более сдержанного тона, надел котелок, взял перчатки из тонкой кожи и, набросив сверху пальто, посмотрел на себя в зеркало со смешанным выражением удовлетворения и раздражения: как он не любил прихорашиваться! Но был вынужден признавать, что иногда это необходимо. Например, когда вы отправляетесь нанести утренний визит даме знатного происхождения неопределенного возраста.

Итак, прифрантившись, как положено, он спустился в холл отеля и приказал подать ему экипаж.

Глава V

Кто такая Агата Лекур?

Фиакр доставил Антуана по адресу, указанному портье гостиницы. Довольный тем, что поездка стоила небольших расходов, он уверенным шагом направился к решетке внушительного здания, расположенного неподалеку от Прадо. Дом, похоже, был выстроен при Наполеоне III и на первый взгляд показался ему отвратительным. Он питал отвращение к стилю трубадур, с его башенками, островерхими готическими крышами, окнами с переплетами и всем тим хламом другого века, который производит экзальтирующее впечатление на дам, воображающих себя принцессами далеких времен, живущих в сомнительном ожидании возвращения некоего рыцаря-крестоносца, отправившегося по меньшей мере на добычу гурий Магомета или на охрану гробницы Христа. К счастью, великолепный сад окружал это чудовищное строение, в котором гениальный садовник ухитрился удачно собрать максимум вьющихся растений, усыпанных цветами. В самом деле, плетистые розы, жасмин, кусты бугенвиллии удачно сошлись здесь, чтобы удовлетворить фантазии архитектора.

Чопорный дворецкий, которому Антуан вручил визитную карточку вместе с извинениями за столь раннее посещение, впустил его в просторный холл – площадью не менее двадцати пяти метров на восемь, – откуда широкая в два витка лестница вела к нависавшей вокруг зала галерее. Стеклянная крыша рассеивала веселый свет ясного утра, струившийся на настоящий лес папоротников, среди которого были расставлены пуфы и низкие широкие кресла, обитые красным бархатом, производившие впечатление огромных клубник, выращенных в теплице. Указав торжественным жестом на самую крупную «клубничину», слуга оставил Антуана одного.

Вскоре он вернулся и предложил посетителю следовать за ним. Дворецкий провел его в салон первого этажа, напоминавшего колоннами и крестовыми сводами миниатюрную готическую часовню, где были собраны трофеи музеев Юго-Восточной Азии: ширмы, покрытые черным лаком и расписанные золотом, статуи Будды, танцующий серебряный Шива, ковры, китайский фаянс, прославившийся восхитительным ярко-бирюзовым цветом, стеклянные витрины, уставленные таким количеством блестящих предметов, что рассмотреть их с первого взгляда было просто невозможно. Наконец, несколько кресел черного дерева, привезенных из Пекина, неудобство которых постарались возместить дедушками, обтянутыми фиолетовым бархатом.

Покинутый в этом пахнущем фимиамом и сандалом мирке, Антуан вскоре увидел входившую в салон хозяйку дома, импозантную, несмотря на маленький рост даму, одетую в поплиновое платье цикламенового цвета, отделанное кружевом. Седые волосы красиво обрамлял такого же цвета муслиновый капор-шарлотка с лентами. Стоя посреди зала, не подумав даже предложить гостю сесть, она ожидала, когда, после краткого обмена приветствиями, Антуан закончит наконец извиняться за столь ранний и к тому же незваный визит. Впрочем, он был краток, так как выражение лица старой дамы не располагало к многословию:

– Мадам генеральша, я не позволил бы себе беспокоить вас, не имея та то серьезной причины: дорогой мне друг, дама, только что исчезла в Марселе, и у меня есть все основания думать, что вы ею интересовались...

Маленькой пухлой ручкой, украшенной простым золотым кольцом, она указала на одно из широких жестких кресел черного дерева, а в ее фиолетовых глазах заиграл веселый огонек, который она уже некоторое время скрывала под красным лорнетом в аметистовой оправе.

– Месье Лоран, вы мне не незнакомы, – сказала она. – Вы известный художник и родом из здешних мест. Иначе я вас не приняла бы. А теперь скажите мне, кто дал вам мой адрес?

– Портье отеля «Терминюс», где я сегодня утром остановился, высадившись из Средиземноморского экспресса. Он сказал мне, что вчера утром вы заходили в гостиницу травиться об одной «азиатской даме»... точно так же, как я это сделал сейчас... и мне хотелось бы узнать причину этого неожиданного интереса.

Агата Лекур не смогла удержаться от смеха:

– Всего навсего! Ну что ж, вы прямолинейны, и должна сказать, что мне это нравится. Я отвечу на ваш вопрос. Я много путешествовала, главным образом в Индии и в Китае, и очень интересовалась всем, что казалось мне хотя бы немного экзотичным, и особенно тем, что мне казалось странным. Что поделаешь, я любопытна.

– К этому можно относиться по-разному, можно считать это недостатком или достоинством. Это – привилегия женщин. А что эта... дама показалась вам странной?

– Судите сами. В поезде я познакомилась с восхитительной маньчжурской дамой, очень красивой, очень элегантной и при обстоятельствах, о которых я расскажу вам, если однажды мы станем друзьями...

– Не трудитесь, мадам генеральша! Я знаю эти обстоятельства.

– Подумать только! Вы что: ясновидец, маг, факир или...

– Совсем нет. Ни то и ни другое... но Пьер Бо, проводник спального вагона, мой давний и добрый друг. Мы вместе сражались во время знаменитой осады Посольских кварталов в Пекине, и он позвонил мне, так как тоже беспокоился о ней.

– Понимаю. Итак, я продолжаю: я встречаю эту молодую женщину и обнаруживаю, что у нее несколько имен: для этого дорогого Пьера, которого я тоже хорошо знаю, она – мадам Бланшар, но молодая дама, которую преследовал ее русский любовник, сказала, что она представилась ей принцессой. Наконец в гостинице «Терминюс» помнили только о некой мадам Ву Фанг, растворившейся, впрочем, в утреннем тумане. Добавлю, что, судя по вчерашним газетам, наш проводник был прав...

– И юная особа также, – сухо отрезал Антуан. – До замужества мадам Бланшар звали принцесса Ду Ван, и она приходилась родственницей императрице.

– В этом я ни секунду не сомневалась. С первого взгляда мне стало ясно, что она маньчжурка и знатного происхождения. Те, кто долго жил в Китае, как я, не могут обмануться в некоторых деталях... Ко всему этому мы можем добавить еще одно определение: она – убийца.

Она бросила эти слова так неожиданно и резко, что Антуан, охваченный неприятным чувством, нахмурил брови. Однако ему удалось сохранить абсолютное спокойствие.

– И, зная это, вы ее, тем не менее, разыскивали? Чтобы выдать полиции?

Лорнет выпал из пальцев генеральши и повис на бархатной ленте. Она слегка покраснела:

– За кого вы меня принимаете, месье Лоран? Мне незачем заниматься грязной работой полиции. Она сама справится с ней. Я преследую только женщину, чья душа меня очень интересует. Согласитесь, что подобная встреча могла меня заинтересовать! Если бы я ее нашла, то привезла бы сюда и попыталась проникнуть в потемки этой души и...

Антуан ненавидел всякие «если» и эту категорию людей, которые от нечего делать пускаются в психологические изыскания и изучают человеческие души, как наблюдали бы поведение чешуекрылых. Он резко прервал рассуждения генеральши, обещавшие вылиться в пространную речь.

– Простите меня за то, что я вас перебиваю, но мне важно лишь выяснить одно: вы ее нашли?

– Нет... Для очистки совести я вошла в здание вокзала посмотреть, нет ли ее там. Увы, я никого не увидела. Однако... Я надеюсь, вы меня извините, « свою очередь, мне кажется, что эта дама вам очень дорога?

– Не до такой степени, мадам. Я оказал вам все, как есть, и если я очень хочу разыскать Орхидею...

– Так ее зовут? Восхитительно...

– ...то только в память об одном человеке, который очень ее любил, и я уверен, что даже на том свете он рассчитывает на мою защиту. Что же касается «потемок души», то я в это не верю.

– Однако, убийство...

– Вы слишком умны, мадам, чтобы верить всему, о чем пишут газеты. Держу пари и ставлю в заклад вечное спасение моей души, что она не виновна. Впрочем, могу вам сказать, так как не вижу в этом секрета, что полицейский, ведущий расследование, тоже в это не верит.

– Что вы говорите?

– Говорю, что прав, утверждая, что мадам Бланшар слишком любила своего мужа, чтобы убить его... – Антуан встал и поклонился хозяйке дома: – Еще раз прошу прощения за то, что побеспокоил вас в такой ранний час, и благодарю вас, мадам, что вы изволили меня принять.

Лорнет снова задвигался, и дама постучала им по руке художника.

– Вы вдруг так заторопились! Не могли бы мы поговорить еще некоторое время?

– Пожалуйста, но о чем?

– О том, что вы мне только что рассказали. Полиция не верит больше в виновность этой женщины?

– Пока нет официального заключения, дабы не мешать следствию. Однако, по некоторым данным, сложилось такое мнение, и оно еще нуждается в подтверждении. Руки этой бедной женщины чисты.

Не спрашивайте меня больше ни о чем и позвольте уйти! Кроме того, вы не можете мне ничем помочь, поскольку не знаете, как и я, где она находится...

Агата Лекур молча протянула руку Антуану. Тем не менее, когда он подходил к двери, она остановила его:

– Задержитесь еще на секунду, прошу вас!.. В случае, правда, совершенно неправдоподобном... если... я что-нибудь узнаю, где я смогу найти вас? В гостинице «Терминюс»?

– Нет. Я тотчас уеду оттуда и займусь моими обычными делами.

– И где вы ими занимаетесь?

– В гостиницах «Лувр» и «Мир».

– Я должна была об этом догадаться. Вы в самом деле человек с хорошим вкусом... Надеюсь, у нас еще будет случай встретиться в Ближайшее время.

После ухода художника мадам Лекур долго сидела неподвижно в кресле, погруженная в свои мысли. То, что она только что услышала, не только повергло ее в недоумение, но и как бы успокоило. С тех пор как накануне ее горничная принесла к завтраку утренние газеты, она жила, как в кошмаре. Она испытывала боль, гнев и нестерпимую жажду мести. Антуан Лоран все расставил по своим местам. В глубине души она раскаивалась и молча благодарила Бога за то, что он удержал ее от преступления.

Глубоко вздохнув, она наконец встала, вышла из салона, пересекла холл, чтобы подняться по лестнице. В это время она увидела мисс Прайс, стоявшую на одной из нижних ступенек...

– Что такое? – спросила она.

Компаньонка вконец теряла то небольшое самообладание, которым обладала, когда хозяйка начинала говорить таким тоном:

– Я... простите меня... но я беспокоилась. Надеюсь, нет плохих новостей?

Она так громко выпалила свой вопрос, как это бывает с людьми боязливыми, впадающими в наглость, чтобы скрыть истину.

– Что с вами? – спросила генеральша, ничуть не удивившись. – Почему должны быть плохие новости?

Виолетта Прайс покраснела, как мак, открыла рот, снова закрыла его и, нервно теребя носовой платок, пробормотала:

– Да так... не знаю. Этот визит... такой ранний...

– Вы что, никогда не видели, чтобы к нам заходили по утрам?

– Да, но... кроме того... эта женщина... что наверху... пугает меня!

– Не вижу причины. Она ничего вам не сделала.

– Нет, но я ощущаю скверные волны. Она... она не приносит счастья, и...

– А вы доставьте мне удовольствие, успокойтесь! Идите к себе в комнату и позвоните Жанне, чтобы она принесла вам чашку крепкого чая. И постарайтесь уснуть! Вы хорошо знаете, что я люблю сама улаживать все мои дела... Ступайте!

Она сопровождала свои слова достаточно красноречивым жестом. Виолетта не настаивала, и генеральша, глядя вслед поднимавшейся неуверенным шагом девушке, направлявшейся в свою комнату, отправилась в свои апартаменты. Она уселась в свое любимое кресло у окна и позвонила дворецкому:

– Сходите за ней, Ромуальд! – сказала она, протягивая ему ключ, хранившийся в рабочем столике.

– После завтрака мы уезжаем?

– Возможно, нет, мне надо с ней поговорить! Тогда посмотрим...

– Хорошо, мадам!

Орхидея тщетно пыталась понять, что же с ней произошло, находясь взаперти в комнате, куда ее поместили накануне. Узнав в подошедшей к ней на вокзале даме свою спутницу, она испытывала даже некоторое облегчение. Это было как бы ответом на ее вопрос, что же делать дальше? Тем более что мадам Лекур, предложив ей следовать за ней, улыбалась самым любезным образом и говорила сочувственным тоном:

– Прошу вас не оставайтесь здесь! Вы можете подвергнуться большой опасности! Пойдемте со мной!

Она дружески протянула руку молодой женщине. Орхидея, оказавшаяся снова на краю гибели, желала больше всего именно этого. Она пошла за той, которая показалась ей добрым ангелом... Вместе они вышли из вокзала, сели в закрытую роскошную карету, при этом она не получила ни малейших объяснений.

– Поговорим позже...

По дороге обе молчали. Войдя в сад большого дома, генеральша пригласила ее войти, проводила до комнаты на третьем этаже... и просто-напросто заперла там. По-прежнему без малейших объяснений...

Прошло много времени, никто не входил в комнату, где было все необходимое, и даже обильная еда стояла на столе. Зато единственное окно если и позволяло разглядеть безупречный порядок в саду, было забрано решеткой и исключало всякую возможность побега.

Прошла ночь, длинная и монотонная. Тишину нарушал лишь регулярный бой часов на ближайшей церкви, изредка доносился лай собак или гудок парохода. Орхидея провела ночь в постели, не раздеваясь, тщетно придумывая способ выбраться из этой неожиданной западни. Поняв, что ее заперли, она стала кричать, звать, протестовать, стучать кулаками в дубовую дверь. Приступ отчаяния длился, однако, недолго. Обессилев, она предпочла успокоиться и попытаться по возможности отдохнуть, набраться сил, чтобы с достоинством встретить все, что может произойти.

Когда же день вновь осветил ее комфортабельное, красиво обставленное узилище, она встала, тщательно привела себя в порядок. И когда дверь наконец отворилась и вошел дворецкий, молодая женщина сидела на стуле у окна, прямая, скрестив руки на коленях, в позе, подобающей обитателям замков Цы Си, знакомой ей с раннего детства.

– Идите! – сказал старый слуга.– Мадам ждет вас.

Молодая женщина молча пошла за ним и вошла в комнату, обитую атласом сиренево-серого цвета, мебель которой, за исключением кресел и стульев, обтянутых фиолетовым бархатом, была заставлена бесчисленным множеством предметов из стекла или аметиста, и большим количеством старых пожелтевших фотографий, вставленных в серебряные рамы. Генеральша стояла около одной из витрин и перебирала безделушки.

– Садитесь, – сказала она, не глядя на женщину.– Спасибо, Ромуальд! Можете нас оставить...

– Я буду находиться близко. Позовите меня, мадам, если...

– ...если мне понадобится ваша помощь? Я не думаю, что это будет необходимо.

Когда дверь закрылась, Орхидея уже заняла свою излюбленную позу, но, держа голову высоко поднятой, она все же отворачивала лицо, чтобы не выдать гнев, который внушал ей один вид этой женщины, такой симпатичной, на первый взгляд, но сумевшей захватить ее в плен. Тем не менее она заговорила, и голос ее был холоден, как лед:

– Высокочтимая дама, – сказала она с оттенком презрения и иронии, – удостоите ли вы меня объяснения, по какой причине вы привезли меня сюда и заперли здесь? Я думаю, что с минуты на минуту сюда явится полиция.

– Нет, если я дала себе труд отправиться на ваши поиски и из газет узнала, кто вы такая, то, конечно, не для того, чтобы выдать вас полиции.

– Тогда почему?

– Чтобы вас убить!

Несмотря на самообладание, молодая женщина вздрогнула и посмотрела на маленькую импозантную полную даму, только что произнесшую эти ужасные слова, сохраняя при этом полное спокойствие.

– Меня... убить?

– По крайней мере, таким было мое первое намерение. В порту у меня есть небольшое быстроходное судно, а на острове Поркеролл, расположенном в каких-нибудь 50 морских милях от Марселя, владение, довольно пустынное, возвышающееся над скалами и морем. Я хотела увезти вас туда сегодня вечером. Это идеальное место, чтобы избавиться от кого-либо навсегда...

– Понимаю. Когда мы едем?

– Я сказала вам, что изменила свое намерение.

– Почему?

– Мне стало известно, что полиция не верит в вашу виновность. Должна признаться, я восхищаюсь вами. Вы только что услышали о том, что я хочу вашей смерти, и ответили лишь «когда мы отправимся?» Я знаю, что маньчжуры отважные и гордые воины. Они не страшатся опасности, но вы такая молодая и очень красивая, вы не боитесь умереть?

– Нет. Потеряв мужа, я потеряла все, и жизнь моя больше не имеет смысла.

– Однако, почувствовав близкий арест вы убежали?

Молодая женщина устало пожала плечами– До замужества я воспитывалась в Запретном городе нашей высокочтимой императрицы, великой Цы Си. Я предала ее из-за любви и собиралась вернуться к ней, чтобы заслужить прощение. Она всегда была добра ко мне, и я любила ее до того, как...

Вопреки своей силе воли, Орхидея не могла сдержать слезу, медленно покатившуюся по ее лицу.

– А месть? – сказала Агата Лекур.– Эта мысль не приходила вам в голову? Вашего мужа убили, а вы садитесь в поезд?

– Что еще я могла сделать? Меня могли заточить в тюрьму... судить... возможно, казнить.

– Во Франции с незапамятных времен больше не казнят женщин. Мы – цивилизованная страна...

– ...для которой я всего лишь дикарка? Для всех я идеальная преступница, кто меня послушал бы, кто помог?

– Мне кажется, у вас есть друзья?

– Немного. И остаются ли они у меня на этот час? Газеты не оставляют мне шанса. Вы говорите, что в этой стране женщин больше не отдают в руки палача. Тогда почему вы хотите меня убить?

– Чтобы отомстить за сына. Я была настоящей матерью Эдуарда Бланшара...

Внезапное молчание воцарилось в комнате. Орхидея оцепенела и не верила своим ушам. Она спрашивала себя, не сумасшедшая ли сидит перед ней. Однако дама не производила такого впечатления: она сидела, полная врожденного величия, которое еще в поезде поразило молодую женщину, спокойно смотрела, ожидая, может быть, взрыва негодования... или смеха. Но Орхидее было не до смеха. Она чувствовала невероятную усталость, отчаяние и была недалека от мысли, что ее дорогой супруг был единственным здравомыслящим человеком в этой стране, населенной безумцами.

– Я не понимаю, как это было возможно? – произнесла она почти машинально.

Эти несколько слов, казалось, вернули жизнь невозмутимому лицу генеральши.

– Как возможно? – тихо спросила она.

– Не знаю, но это очевидно. Мой муж много рассказывал мне о своей семье, об отце, о матери, конечно, и о брате, и я не...

– Вы их не знаете?

– Нет. Они никогда меня не принимали, и я их не видела. Мне немного знакомы их лица по портретам, которые Эдуард показывал мне. Они не написаны.

– Фотографии?

– Да. Я думаю, что он страдал от их отказа, потому что любил их, и я очень сожалела об их суровости. Не потому, что хотела встретиться с ними, а потому, что Эдуард очень страдал. Если то, что вы рассказываете, было правдой, он страдал бы меньше и рассказал бы мне о вас...

– Для этого не было причин. Он никогда не знал о моем существовании, хотя я была двоюродной сестрой его матери. Вскоре после его рождения между нами возникла ссора. Добавлю, что если бы сегодня он оказался на вашем месте, то реагировал бы точно, как вы. Он мне не поверил бы. Тем не менее, вы действительно моя невестка, и сейчас я жду рассказа о том, что произошло на самом деле на авеню Веласкес!

Ее тон, ставший снова повелительным, шокировал молодую женщину, уважение к свекрови было одним из самых непреложных законов воспитания девочек ее расы. Новобрачная, входя в дом супруга, была обязана забыть о собственных родителях, чтобы служить – и это не слишком сильно сказано – матери мужа еще более преданно, чем своей собственной. Цы Си сама, едва войдя наложницей во дворец императора Хьен Фонга, начала свое восхождение к трону с того, что постаралась стать необходимой той, которая произвела на свет ее хозяина, осыпая ее заботами и окружая вниманием. Орхидея с давних пор была готова вести себя таким образом. Это облегчалось еще и тем, что она никогда не знала своей матери. Выйдя замуж за Эдуарда Бланшара, Орхидея ничего большего не желала, как стать почтительной и покорной невесткой. Его семья ее не захотела, и это был факт. В настоящее время она не была расположена исполнять свой долг по отношению к этой незнакомке, претендовавшей на свои права на том основании, что она жила в Китае очень долго и была превосходно знакома с его законами. Поэтому Орхидея ограничилась несколькими вежливыми, но твердыми словами:

– Если я ваша невестка, то нужно объяснить мне, каким образом это получилось. Иначе я отказываюсь вам верить и...

– ...и вести себя по отношению ко мне согласно вашим традициям? Это вполне справедливо, и я вам все расскажу. В некотором смысле это облегчит мне душу. Я слишком долго хранила тайну и наконец поняла, что лишила себя большой радости... К несчастью, я никогда уже не смогу обнять сына.

Сдавленное рыдание на мгновение послышалось в голосе мадам Лекур и произвело на Орхидею большее впечатление, чем длинная речь. Оно выдало скрытое страдание, прорвавшееся наружу.

Встав с кресла, генеральша прошлась по комнате, подошла к окну и повернулась к молодой женщине:

– В давние времена мы были очень дружны с моей кузиной Аделаидой. Она была немного старше меня. Откровенно говоря, я относилась к ней скорее как к сестре, и мне казалось, что она отвечала мне такими же чувствами. Я долго думала именно так. Когда нам исполнилось, ей восемнадцать, а мне семнадцать лет, мы обе одновременно влюбились. Но, слава Богу, не в одного и того же мужчину. Несомненно, выбор Аделаиды был лучше, чем мой: как-то на балу она влюбилась в Анри Бланшара, сына крупного коммерсанта нашего города – мы обе родились в Марселе. Он готовился сделать карьеру в префектуре.

Это был обольстительный, но слабый юноша. Моя кузина тут же потеряла голову. Красивая и страстная, она сумела настолько его увлечь, что он забыл о том, что она была юной девушкой, и между ними возникли отношения более серьезные, чем легкий флирт, не имеющий последствий. Аделаида думала, что выиграла партию и Анри принадлежит ей навсегда. Подобные приключения обычно заканчиваются свадьбой. Однако если молодой человек и не обладал твердым характером, то не был и полным идиотом. И когда первый пыл был утолен, он сообразил, что не любит Аделаиду по-настоящему, и хотел даже порвать с ней связь, ставшую для него обузой. В отчаянии, что она его теряет, Аделаида объявила о своей беременности: если бы он не женился на ней, она была бы обесчещена, а сам он подвергся бы крупным неприятностям со стороны своей семьи. Отец Аделаиды, корсиканский офицер, по имени Доменико Паоло, передав ей пылкую натуру, сам не шутил с добродетелью девиц. Беда была непоправимой. Вы ведь не знаете, что такое Корсика и ее обитатели?

– Император Наполеон? Не так ли?

– Совершенно верно. Я не знала, что вы так образованны...

– Эдуард учил меня... Ему он очень нравился.

– Мне тоже, но это не помешало мне сожалеть об ужасном характере великого человека и о его согражданах. Как бы там ни было, я должна отдать справедливость Анри Бланшару, что его поведение диктовалось не страхом. Он поступил, как настоящий дворянин: попросил руки Аделаиды и спустя три недели женился на ней. Одновременно он получил должность субпрефекта на севере Франции. Он ясно дал понять своей жене, что не хочет везти ее туда, объясняя это тем, что не желает заставлять ехать в холодные и сырые края будущую мать, привыкшую к нашему средиземноморскому климату. На этот раз он проявил большую твердость: поскольку он женился из-за ребенка, который должен был появиться на свет, то хотел, чтобы тот родился здоровым. Тесть поддержал его, но Аделаида была в отчаянии. Его отъезд отнимал у нее всякую возможность превратить ложь в реальность.

– Когда женщина ждет ребенка, всегда возможен несчастный случай, – заметила Орхидея.

– Совершенно верно! Только зная о том, что муж не любил ее, она уцепилась за идею материнства, без которого Анри мог отвернуться от нее навсегда. Любой ценой она должна была иметь ребенка, и в этот момент я невольно включилась в эту игру, будучи в полном неведении и веря, как все, что кузина беременна.

На следующий день после отъезда Анри я пришла с ней поделиться. Не забудьте, что я считала ее своей сестрой! Я умоляла ее помочь мне выйти из драматической ситуации, в которой я находилась.

– Значит... вы тоже были беременны?

– Да. Только я – на самом деле... Моя история похожа на историю Аделаиды. Она тоже началась на этом проклятом балу. Вспоминая о нем, я часто думала, лучше бы мы с ней сломали ногу, чем пошли туда... Однако это был красивый праздник! – добавила она с нахлынувшей на нее нежностью.– Я как сейчас слышу музыку... Вижу порхающие кринолины, покрытые шелком, тюлем, цветами, кружевом. Они кружились в вальсе на открытии новых золоченых салонов, которые открывал префект Мопа. Несчастный недолго пользовался своей прекрасной префектурой: в конце декабря того же года император Наполеон III отозвал его. Бедняга! У него был скверный характер, но в тот вечер он выглядел таким счастливым! Впрочем, этот бал никому не принес удачи! Там я встретила Джона! Боже, как он был очарователен! Такие светлые волосы, такой элегантный, так непринужденно держался во фраке!.. А какая улыбка...

Она вдруг умолкла, поняв, что мечтает вслух, и устремила на свою собеседницу томный взгляд:

– Извините меня! Никогда не следует заглядывать в прошлое и умиляться прекрасными видениями молодости. В моем случае это даже смешно!

– Почему? – серьезно спросила Орхидея.– День встречи с любовью не забывается никогда. И вы ее встретили?

– Да... Он был англичанин и из знатной семьи. Богатый, конечно. Но увлекавшийся живописью. Часто приезжал к нам на Средиземное море и жил здесь подолгу, чтобы запечатлеть прекрасный свет. Я не буду его описывать: Эдуард был его живой портрет. С той лишь разницей, что Джон не отличался крепким здоровьем.

В тот вечер мы танцевали только с ним. И сразу же он попросил разрешения написать мой портрет. Тогда я была красива, а он умел красиво об этом говорить! Однако молодая девушка из хорошего общества не может так просто прийти в мастерскую художника. Но у меня была гувернантка англичанка, которую Джон без труда сделал своей союзницей. Во время сеансов позирования она уходила в сад читать газеты и пить вкусный чай, который ей подавал слуга моего друга. Однажды случилось то, что должно было случиться. Зачем было сопротивляться любви, пожиравшей нас. Джон клялся, что женится на мне... Говоря это, он сильно кашлял, так как состояние его здоровья внезапно ухудшилось. Причем до такой степени, что пришлось сообщить об этом семье. Мать его приехала за ним. Они были очень похожи, внешне по крайней мере. И она мне наобещала многое... Он скоро вернется, и мы сможем жениться... Словом, все, что могло успокоить рыдания отчаявшейся девочки.

Еще больше я пришла в отчаяние, когда поняла свое состояние. Я немедленно написала Джону и в ответ получила сообщение о его смерти вместе с моим разорванным письмом. И вот в этот момент я и бросилась к Аделаиде с просьбой скрыть мою вину от родителей, которые в этом случае, я уверена, были бы беспощадны. С другой стороны, мне хотелось, чтобы ребенок жил, поскольку это было единственным, что оставалось мне от Джона вместе с неоконченным портретом. Я и не представляла себе, что все сложится так удачно. В ответ на мои признания кузина рассказала мне о действительном положении с ее замужеством. По ее словам, ей любой ценой надо было иметь ребенка, и я ей его принесла... Она без труда убедила меня согласиться на ее план, который тут же придумала: под предлогом утешить ее в связи с отъездом мужа, она добилась у моих родителей разрешения сопровождать ее вместе с моей гувернанткой и ее преданной горничной в Швейцарию, где хотела снять дом в жаркое время года и жить на свежем воздухе, более животворном, чем в Провансе. Вместе с ней мы уехали в Лозанну, и там родился Эдуард, в имении Вевей, которое можно было увидеть лишь со стороны Женевского озера.

Если бы я сказала вам, что мне было легко расставаться с ним, вы бы не поверили. Этого светловолосого младенца, так похожего на Джона, мне пришлось оставить Аделаиде, взять его своими руками и отдать ей. Однако я испытывала облегчение, чувствуя себя спасенной, и утешалась мыслью, что смогу часто видеть сына и играть роль его тетки. Я не учитывала огромную ревность Аделаиды. Анри был счастлив и горд, узнав о рождении сына, и это сблизило их. В это время ему предстояло занять более высокую должность в Биаррице, и на этот раз он взял с собой жену и сына.

Тем не менее это удаление от меня не удовлетворило Аделаиду. Она хотела выбросить меня из своей жизни и придумала, что я чрезмерно кокетничаю с ее мужем, хотя я испытывала к нему лишь дружеские чувства. Впрочем, взаимные! Но с этих пор невозможно было убедить Аделаиду изменить свое отношение. Возникла ссора. Ссора навсегда...

Год спустя я вышла замуж за капитана Лекура и уехала с ним в Камбоджу. Я надеялась, что рождение второго ребенка умерит мою боль и сожаление, но небо больше не послало мне дитя. То ли я стала бесплодна, то ли это была вина мужа, но такие вопросы не задают в нашем обществе.

– Ваша семья не пыталась помирить вас с ней?

– Нет. Моя мать никогда не любила Аделаиду, и я думаю, что в глубине души она была довольна тем, что я избежала ее влияния. Сестра ее, мать моей кузины, к тому же только что умерла, так что не было больше причины поддерживать связи. Тем более, что моя семья была возмущена обвинениями, возводимыми против меня. Шли годы. Сейчас я вдова и не знаю, на что употребить свое время. Конечно, я сделала все возможное, чтобы быть в курсе всего того, что касалось Эдуарда. Мне это стоило большого труда... и немного денег. Я дрожала за его судьбу, когда узнала, что он в Пекине во время этой ужасной осады. Позднее я узнала о вашей женитьбе, что, впрочем, было мне приятно.– Как вы можете это говорить? Наша женитьба никогда никому, кроме меня и Эдуарда, не была приятна.

Генеральша разразилась вдруг молодым и веселым смехом.

– Я была от этого в восторге. Я была совершенно уверена, что Аделаиду это приведет в бешенство... Итак, мне кажется, я рассказала вам все. Теперь расскажите мне, как умер мой сын, – добавила она серьезно.

У Орхидеи не было причин о чем-либо умалчивать. Она постаралась все объяснить как можно яснее, начиная от телеграммы из Ниццы, отзывающей его к постели матери, до обвинений, возведенных на нее слугами, не забыв и о письме, отправленном сразу же после отъезда Эдуарда. Агата слушала ее, не прерывая. Она села напротив молодой женщины и в течение всего повествования не сводила глаз с усталого лица этой странной невестки, которую только что обрела. Но волнение охватило ее, когда Орхидея, окончив рассказ, встала, подошла к ней и, сложив руки на груди, трижды поклонилась, отдавая этим официально долг невестки по отношению к матери супруга в соответствии с обычаем ее народа. Неожиданное появление Ромуальда растопило комок, подступивший к горлу старой дамы. И она воскликнула несколько громко:

– Что с вами, почему беспокоите нас, друг мой? Мне кажется, я не звала!

– Пусть мадам простит меня, но мне показалось, что она не услышала звонка к завтраку...

– Вы звонили?

– Дважды. И так как мадам не пришла, я решил зайти и предупредить сам. Мадам известно, как Корали переживает, когда готовит суфле из сыра и слоеные пончики.

– Вы были совершенно правы, и я приношу вам свои извинения, Ромуальд. Сколько приборов вы накрыли на стол?

– Три, мадам. Мне казалось, что это правильное количество.

Генеральша лишь улыбнулась. Она знала, что хороший дворецкий всегда немножко шпион. Ее старый Ромуальд прекрасно умел подслушивать под дверью, без малейшего злорадства и с самыми чистыми мыслями, лишь для того, чтобы как можно лучше согласовать свое поведение с событиями внутри дома.

Мадам Лекур встала, подошла к Орхидее, взяла ее руку в свою и сказала с доброй улыбкой:

– С сегодняшнего дня считайте этот дом своим и идемте вместе подкрепим свои силы. Они нам очень пригодятся.

Обе дамы вошли в большую столовую, где мисс Прайс почти по стойке смирно стояла за спинкой своего стула.

– Ну, – весело произнесла генеральша, – теперь позавтракаем!

Подслушивать под дверью умел не только один Ромуальд. Виолетта Прайс охотно использовала такую технику получения информации. Однако ей удалось не все услышать из того, что говорила ее хозяйка из-за постоянно сновавших вокруг нее слуг. Увидев двух женщин, входящих под руку в столовую, она ощутила чувство, похожее на обман или потерю, доходившее до пароксизма. Неужели опять все начинается сначала, как уже не раз бывало с людьми, приехавшими неведомо откуда, которыми мадам Лекур увлекалась и устроить счастье которых стремилась во что бы то ни стало, нисколько не представляя, что ее домочадцы, особенно компаньонка, переживали в этот период сущий кошмар. Очень любя животных, Виолетта легко уживалась с бродячими собаками и брошенными кошками, но доброе сердце генеральши заставляло ее устремляться на помощь кому угодно, лишь бы этот кто-то обладал милой мордашкой или величественной копной седых волос, а также списком душераздирающих несчастий, существовавших главным образом в богатом воображении так называемых жертв. Эта богатая и великодушная дама была лакомой добычей прохвостов всех мастей любого возраста и пола, умевших легко достигать своей цели! Удивительная коллекция странных личностей уже прошла через большой дом Прадо, и почти всякий раз их появление заканчивалось для благодетельницы разочарованием. Поэтому Виолетта, забыв, что она была одной из тех, кому оказала помощь генеральша, подобравшая ее в Индии, как огня боялась всякой новопришедшей. А судя по любезности, которую расточала мадам Лекур перед «китаянкой», последняя казалась ей более опасной, чем другие!

За завтраком мадам Лекур строила планы, казавшиеся Виолетте опасными, хотя они были абсолютно теми же, что и накануне, но слова произносились в другом тоне: сегодня вечером они отправятся на остров Поркеролл, где «китаянка», как называла ее мисс Прайс, сможет отдохнуть лучше, чем в Марселе, где время даст возможность утихнуть всему, что она пережила. Виолетта не верила своим ушам и, не обращая внимание на еду, лежавшую на тарелке, катала хлебные шарики, устилавшие уже всю скатерть. Это занятие привлекло внимание генеральши:

– Дорогая, что с вами? Вы нездоровы? Что вам сделал этот хлеб и почему вы не едите?

Виолетта густо покраснела:

– Мы... мы поедем сегодня вечером... все трое?

– Конечно! Ах, конечно, вам надо объяснить, что находящаяся здесь принцесса и я, мы обнаружили родственные связи, о которых не подозревали еще вчера. Поэтому я решила, что она на некоторое время останется у нас. Она только что пережила сильное потрясение... несправедливое потрясение, – добавила она, намеренно подчеркивая эти слова.– И я должна помочь ей!

Она могла бы говорить сколько угодно, мисс Прайс почти ее не слышала, огорченная этим новым ударом судьбы. Она читала, конечно, в газетах, что эта дама знатного происхождения, но раз мадам присваивала ей этот титул, значит, не хотела называть ее по имени, с ее точки зрения, слишком компрометирующим ее, значит, опасным. Имеющий уши да услышит!

Опасения бедной девушки переросли почти в безумие, когда она услышала, что ей предложено остаться в Марселе, если она опасается морской болезни.

– Сегодня с утра вы выглядите нездоровой и, пожалуй, это было бы разумней, – добавила генеральша.

– Нет, нет, вовсе нет! Я себя чувствую очень хорошо. Легкая мигрень... которая пройдет от морского воздуха. Я так люблю Поркеролл! В котором часу мы едем?

– Около половины пятого. Сегодня я просила предупредить капитана «Монте-Кристо», и он к этому часу будет уже под парами, а нам предстоит сделать еще кое-какие приготовления.

Мисс Прайс одобрила план с отсутствующим видом. Неожиданная отсрочка оказалась ей кстати... Когда все выходили из-за стола, она пробормотала несколько бессвязных слов о том, что ей надо купить в городе обувь для длительных прогулок пешком на острове, но обе ее собеседницы не обратили никакого внимания на ее слова. Они были почти счастливы. Опустошающий гнев, со вчерашнего дня раздиравший мадам Лекур, уступил место уверенности, полному спокойствию и ясности души. Орхидея если и была все еще оглушена удивительной историей, которую ей поведали, все же чувствовала себя успокоенной рядом с этой старой дамой, которую сама судьба, казалось, предназначила для роли ангела-спасителя. И если желание вернуться к Цы Си все же не покидало ее, она подумывала, что неплохо было бы отдохнуть несколько дней перед долгим морским путешествием.

Пока мадам Лекур просила Орхидею составить список необходимых вещей, поскольку она с собой ничего не захватила, мисс Прайс поднялась к себе в комнату, надела пальто и шляпу, подсчитала деньги в сумочке и быстро выбежала из дома, опасаясь, что ей предложат запрячь карету. Люди генеральши не должны быть в курсе дела, которое она собирается предпринять.

Удача сопутствовала ей. К дому подошел фиакр. Она села в него и приказала вознице доставить ее в полицейский участок. Давно настало время положить конец безумствам хозяйки и помешать ей влипнуть в историю, которая грозила нанести непоправимый вред.

Мисс Прайс понимала, что подвергается огромному риску, и все еще продолжала думать, как бы избавиться от «китаянки», когда карета остановилась. Мгновение она колебалась, не задержать ли карету, не пойти ли все-таки покупать обувь, что послужило бы ей алиби. Но она расплатилась с извозчиком и отпустила фиакр. Собрав остатки мужества, она вошла в здание полиции. Не зная, куда направиться, она обратилась к чиновнику, сидевшему за столом и, как ей казалось, специально здесь находившемуся для информации посетителей.

– Я хотела бы поговорить с кем-нибудь... но не знаю, с кем...

– По какому вопросу? – проворчал полицейский.

– По поводу одного преступления... мне кажется... я могу дать информацию...

– О каком преступлении? – продолжал он тем же тоном.

– Это не здешнее дело... Это произошло в Париже... Не знаю, как объяснить...

– Если вы мне больше ничего не скажете, я не смогу вас направить...

В этот момент инспектор Пенсон, находившийся в вестибюле и изучавший план Марселя, висевший на стене, подошел к ним. Его слух поразили два слова: преступление и Париж. Инстинкт сделал остальное.

– Не идет ли случайно речь о деле мадам Бланшар?.. О преступлении на авеню Веласкес? – Англичанка подняла голову и посмотрела на него глазами утопленника, который приходит в себя. Кроме того, рыжие волосы этого человека делали его чем-то похожим на британца, и она почувствовала к нему доверие.

– Да, – сказала она.– Вы в курсе?

– Я как раз приехал из Парижа по этому делу. Инспектор службы безопасности Пенсон, – представился он.– У вас есть какие-нибудь сведения?

– Мне кажется, да... Только я не хотела бы, чтобы знали о том, что я...

– Кто дал сведения? Подойдите сюда. Может быть, можно будет что-нибудь сделать.

Через несколько секунд Виолетта уже рассказывала в кабинете комиссара Перрена историю, которую Пенсон слушал с большим интересом. Он не держал большого зла на Орхидею, тем не менее то, как она отплатила ему за его добрые услуги, застряло у него, как кость в горле, и, слушая мисс Прайс, он буквально фыркал, как боевой конь при звуке трубы. Комиссар Перрен выглядел гораздо менее оживленным. Вдова генерала Лекура, к тому же урожденная Бегон, была в Марселе личностью, с которой нельзя было не считаться, не рискуя навлечь на себя неприятности. Было очень заманчиво арестовать преступницу, но задержать ее в доме этой дамы – это уже совсем другое дело. Что касается этой дылды англичанки, которая Бог знает по какой причине отвернулась от руки, которая ее кормит, то она не могла рассчитывать ни на какую симпатию с его стороны.

– Почему вы уверены, что это та самая женщина, которую разыскивают? – пробурчал он.– Вы лично ее знаете?

– Я знаю, что она ехала в том же поезде, что и мы. Потом я видела ее портрет в газете...

– Значит, вы обвиняете мадам Лекур в укрывательстве преступницы? Это серьезно, даже очень серьезно!

– Что? Укрыватель... Я ни в чем не обвиняю мадам Лекур. Она – леди, и я буду очень огорчена, если у нее будут неприятности. Просто... у нее очень доброе сердце... Эта... китаянка нашла способ внушить ей жалость, и в этом случае, она просто не понимает, что делает.

Дело принимало скверный оборот, и Пенсон вмешался:

– Насколько я понимаю, месье, эта дама Лекур очень важная персона и... вы опасаетесь последствий?

– Совершенно верно, инспектор, совершенно верно! С ней нельзя обходиться, как с каким-нибудь хозяином постоялого двора, и я не представляю, как я явлюсь к ней с двумя полицейскими... Через час весь департамент, и даже больше, поднимутся против меня... Префект полиции, один-два министра и еще не знаю, кто.

– Другими словами, нужно произвести арест за пределами дома?

Перрен бросил на коллегу растерянный взгляд: этому парижанину приходят в голову неплохие мысли. На самом деле он в это не очень верил.

– Об этом можно только мечтать. Найдите мне способ заставить ее выйти. В таких случаях из укрытия выходят не так просто.

– Месье Ланжевен и я убеждены, что она собирается послезавтра сесть на пароход компании Мессажери, отправляющийся в Сайгон... Неизвестно, что может произойти за эти дни.

Мисс Прайс, о присутствии которой почти забыли, посчитала, что пора напомнить о себе. Она робко заметила, что обе дамы должны выйти к половине пятого, чтобы отправиться «за покупками». Перрен взорвался:

– Покупки? Вот это женщина! Ее разыскивает полиция, а она как ни в чем ни бывало собирается пройтись по магазинам? Вы смеетесь над нами, мисс? Она еще может зайти на улицу Канбьер выпить чаю, раз уж она там окажется.

– Боже мой! – пронзительно воскликнула мисс Прайс, едва не плача.– Вы мне не верите? Я говорю вам, что мадам велела подать карету к половине пятого и что она увозит эту женщину!

– Мы вам верим, мисс Прайс, – сказал Пенсон, успокаивая девушку.– И мне кажется, я нашел решение. Я знаю эту женщину в лицо, и если, комиссар, вы согласны, я предлагаю сам арестовать ее с помощью ваших двоих людей. Так никто не сможет ни в чем вас обвинить, поскольку я приехал из Парижа и... мадмуазель тоже останется в стороне. Я ее никогда не видел... Что же касается вашей генеральши, она отделается ответом на один-два безобидных вопроса. Такой вариант вам подходит?

Похоже это устраивало всех. Через несколько минут Виолетта с легким сердцем выходила из полицейского участка. Если она и испытывала еще смутную тревогу, то волнение ее внезапно улетучилось, так как на пороге она встретила утреннего посетителя и узнала его без труда. Поскольку Антуан не видел ее в доме генеральши, то не обратил на нее никакого внимания. Он пришел лишь узнать, не прибыл ли Пенсон и нельзя ли договориться с ним в случае, если Орхидея обнаружится.

Инспектор принял его с довольной широкой улыбкой и даже пригласил участвовать в миссии, которую ему предстояло выполнить. Художник, очень обеспокоенный, поспешно принял это предложение.

– Вы знаете, где она?

– Да. Вы тоже скоро узнаете. Сегодня она поедет со мной в Париж!

Когда же незадолго до назначенного времени полицейская карета остановилась у дома мадам Лекур, он мысленно обозвал себя дураком. Ему следовало догадаться, что дама, о которой идет речь, сыграла с ним шутку, хотя он и не понимал, почему она укрывала Орхидею. Оставалась смутная надежда, что произошла ошибка. К несчастью, когда он увидел всех трех женщин выходящими из дома и поднимавшимися в карету, то понял, что об ошибке не может быть и речи. Платье на мадам Бланшар было бесподобное, хотя он уже видел ее туалеты. Все, что оставалось ему делать, это возвращаться с ней и пытаться все сделать, чтобы ей помочь.

События разворачивались быстро. Как только карета выехала из сада, Пенсон остановил кучера, двое других полицейских заняли свои места, а сам он открыл дверцу и наклонился внутрь кареты. Не успел он еще произнести ни слова, Орхидея узнала его.

– Вы гораздо более ловки, чем я предполагала, месье полицейский, – сказала она, слабо улыбаясь.– Надеюсь, что в прошлый раз я не сделала вам слишком больно?

– Я не такое видел, мадам. Выходите, пожалуйста.– Молодая женщина не успела ничего ответить, как вмешалась мадам Лекур:

– Минутку! Она в моей карете, значит, у меня. Куда вы собрались ее везти?

– В другой карете, мадам, чтобы доставить в полицейский участок, затем на вокзал и посадить в парижский поезд. Я хотел бы задать вам несколько вопросов. Если вы будете чистосердечны, то вас не ожидают никакие беспокойства.

– Никакие беспокойства, говорите вы, когда я уже выше головы окунулась в беспокойство? Что касается ваших вопросов, то у нас будет сколько угодно времени в поезде, так как я буду сопровождать мадам Бланшар... В свою очередь я хотела бы знать, как вы смогли выйти на нас? Кто вас предупредил?

Взгляд ее, метавший молнии и полный подозрения, обратился на мисс Прайс, которая стала пунцовой. В этот момент Антуан, движимый желанием ободрить Орхидею, появился в открытой дверце кареты.

– Будьте спокойны, друг мой. Вас будут держать недолго, я позабочусь о вас.

В этот момент на него обрушился удар, которого он не ожидал. Убежденная в том, что она нашла предателя, выдавшего ее, генеральша замахнулась своим верным зонтиком и обрушила удар на его голову.

– Я должна была еще тогда догадаться, что за вашими сладкими речами скрывается мерзкий шпион! – вопила она.– Но я никогда не думала, что вы посмеете привезти ко мне полицию!

Ее успокоили с трудом. После чего Пенсон великодушно разрешил арестованной ехать в карете своей благодетельницы и увез Антуана. Мисс Прайс, которую мадам Лекур потеряла из виду в этом сражении, с облегчением узнала, что ей поручили предупредить капитана «Монте-Кристо», а затем вернуться охранять дом. Она, конечно, будет умирать со страху в этом большом здании, несмотря на присутствие слуг, но она предпочитала такой оборот дела, нежели пуститься в новую авантюру женщины, живой ум и зоркий глаз которой она хорошо знала. Как только «китаянка» сядет в тюрьму, генеральша вернется, и тогда она сможет чистосердечно рассказать, какую замечательную услугу ей оказала...

Глава VI

Погребальная церемония в церкви Святого Августина

Комиссар Ланжевен испытал некоторое удовлетворение, увидев входящего в его кабинет Пенсона в сопровождении мадам Бланшар, но всего лишь на какой-то краткий миг во-первых, на лице инспектора было самодовольное выражение императора Аврелиана, волочившего за своей колесницей королеву Пальмиры, закованную в золотую цепь. Ланжевен ненавидел любое проявление триумфализма. Затем он был удивлен заменой увядших тюльпанов в его вазе белыми гвоздиками, пряный запах которых он вдыхал с удовольствием, а он не любил обнаруживать перед кем-либо свою романтичность. Наконец, вошедший был не один. Маленькая кругленькая дама, по-видимому, раздраженная, сопровождала его. По ее походке было видно, что пришел не кто-нибудь, а... Тем не менее комиссар изобразил на своем лице самое неучтивое выражение и, пролаял:

– Что с вами, Пенсон, почему вы врываетесь ко мне, как снаряд? Вы не можете постучать, прежде, чем войти?

– Извините меня! Должен сознаться, я увлекся. Видите ли, а все же ее поимел!

– Что за выражение! – возмутилась мадам Лекур. – Что за манера говорить так о даме? Впрочем, этот человек настоящий грубиян, и я не премину рассказать моему другу префекту Лепину все, что я думаю о манерах его полиции.

Она попала под горячую руку со своим высокомерием.! Ланжевен направил на нее огонь своего плохого настроения и начал с того, что пошел и открыл дверь.

– Прошу вас, мадам, не стесняйтесь!

– Не раньше, чем я узнаю, что вы собираетесь сделать с этим бедным ребенком. Я – генеральша Лекур, урожденная Бегон, и, если есть вещь, которую я ненавижу, так это отказ в правосудии.

– Я тоже! Кем вы приходитесь мадам Бланшар? Я удивлюсь, если вы скажете матерью или теткой.

– Я ее кузина по линии моей двоюродной сестры в результате брака! – торжественно объявила генеральша. – Объясню, – добавила она, заметив непонимающий взгляд полицейского. – Моя мать и мать ее свекрови были сестры. Ясно?

– Совершенно. Поскольку вы принадлежите к одной семье, я понимаю вашу нервозность. Садитесь, пожалуйста, или вы предпочитаете... отправиться к месье Лепину?

– Всему свое время!

– Я вас не заставляю! Тогда, если позволите, я сначала выслушаю доклад инспектора Пенсона. Затем мы с вами побеседуем.

Тон его, хотя и вежливый, был достаточно тверд, чтобы раскипятившаяся Агата поняла, что настаивать не стоит. Дамы сидели отдельно, каждая на своем стуле, а Пенсон принялся рассказывать, как, едва прибыв в Марсель, он получил информацию в бюро комиссара Перрена относительно места, где могла находиться «убийца». Эти слова заставили подскочить генеральшу, что вызвало у Ланжевена подобие улыбки:

– Пенсон, термин неподходящий. Мадам еще не может даже называться обвиняемой. Благодарю вас за доклад. Теперь вы свободны!

– Но...

– Я позову вас. Теперь я хочу услышать от мадам Бланшар рассказ об ее одиссее. И прежде всего, почему она решила так внезапно уехать из Парижа.

Сидя на стуле, Орхидея с трудом сохраняла достойную позу, приличествующую ей по рождению. У нее было только одно желание: лечь и уснуть, пусть даже в тюремной постели. Поездка оказалась сплошным кошмаром. На этот раз не могло быть и речи о вагоне люкс! Простое купе первого класса, и то, впрочем, благодаря приступу головной боли у генеральши, поскольку Пенсон, блюдя интересы республики, настаивал на третьем классе! «Почему не в вагоне для скота? – усмехнулась генеральша.– Я плачу и вольна ехать в любом классе».

Однако, несмотря на несколько больший комфорт и на то, что они оказались одни в купе, Орхидея не могла уснуть: отчаяние от того, что она несправедливо отдана в руки правосудия и переживания в связи с тем, что Антуан выдал ее, лишали ее сна. Отношение Агаты Лекур к художнику открыло ей, что в день ареста он нанес генеральше утренний визит. Наполовину оглушенный и неспособный оправдываться Лоран позволил Пенсону увезти себя. Пенсон, считавший его обузой, доставил Антуана в гостиницу, не желая ничего больше слушать. Орхидея не знала, что с ним произошло дальше, но у нее оставалось тяжелое впечатление. Тот, кого она считала своим другом, перешел на сторону ее врагов.

Услышав вопрос Ланжевена, она постаралась стряхнуть с себя оцепенение, но мадам Лекур уже вмешалась: .

– Прежде чем приступать к допросу, месье комиссар, не следует ли дать мадам Бланшар адвоката? Я рассчитывала пригласить одного знакомого начинающего адвоката, метра де Моро-Жьяфери, но ваш доисторический персонаж не дал мне даже возможности позвонить ему и...

– Мадам, мадам! Вы вынуждаете меня повторить то, что я сказал инспектору Пенсону. Речь не идет о допросе...

– Вы играете словами. Ваш Пенсон ее просто-напросто арестовал.

– Тогда он плохо выполнил поручение. Я хотел всего лишь помешать ей уехать из страны, чтобы еще раз с ней побеседовать.

– Какое лицемерие! А что тогда пишут газеты? Они не говорят о ней, как о преступнице?

– Я не могу ничего поделать, раз у них так работает фантазия.

Стало ясно, что эти двое пустились в новый бесплодный спор, и Орхидея, выйдя из себя, крикнула:

– Замолчите оба, пожалуйста. Постарайтесь понять, что меня и так уже достаточно намучили. Хотите знать, что я сделала? Я расскажу вам при условии, что вы дадите мне начать со дня отъезда моего супруга. Независимо от того, верите ли вы мне или нет. Есть вещи, о которых я умолчала, когда вы пришли ко мне...

– В таком случае, я вас слушаю...– Как я уже говорила, мой дорогой муж покинул наш дом в пятницу, двадцатого января, чтобы сесть в поезд, по получении телеграммы. На следующий день я получила вот это, – сказала она, протягивая Ланжевену бумагу в конверте, который взял ее, проворчав:

– Как я могу прочитать это? Это же китайская грамота в прямом смысле слова... и я не могу доверять переводу. Нужно будет найти переводчика и...

– Если хотите, я могу вам помочь, – спокойно предложила генеральша. – За долгое время, что я жила в Китае, я выучила язык... но вам ничего не мешает отдать текст в перевод. А сейчас, чтобы не терять времени...

Ланжевен молча протянул письмо. Агата достала свой лорнет и стала легко передавать его содержание, обратившись один-два раза к Орхидее за разъяснениями.

– Пожалуйста, продиктуйте это письмо инспектору Пенсону немного позже, – попросил комиссар. – Продолжайте, мадам Бланшар!

Ни о чем на этот раз не умалчивая, даже о краже застежки, молодая женщина рассказала все, что она сделала и что с ней произошло до того момента, как генеральша привезла ее к себе. Услышав имя Пион, комиссар подскочил:

– Эта женщина осмелилась вернуться сюда? В прошлом году она ускользнула от меня, и я считал, что она вернулась в свою проклятую страну.

– Я не знаю, что она сделала, но, судя по тому, что я видела, она должна быть в настоящее время в Париже.

– Этим еще займутся, как и тем домом, в который, как вы видели, она вошла в Марселе... Я предупрежу моего коллегу Перрена. Мадам Бланшар, вы мне только что, сами того не подозревая, оказали большую услугу и совершенно по-иному осветили это дело...

– Но не Пион убила Эдуарда. Вспомните о том, что я вам сказала. Ни она, ни один из ее людей.

– Несомненно, но, конечно, она пытала и убила бывшего вашего камердинера, тело которого было найдено возле вашего дома, на авеню Веласкес.

Если глаза Орхидеи стали круглыми, то не от удивления, она хорошо знала, на что способна Пион. Она просто пришла в ужас.

– Он умер? – спросила она машинально.

– В таком состоянии, в каком его нашли, трудно остаться в живых. К несчастью, его видела жена, и сейчас она в больнице в полупомешанном состоянии... Как видите, у нас есть новости.

– Да... я вижу, и что вы собираетесь делать теперь со мной?

– Ничего... я хочу сказать, что вы свободны. Обвинение, выдвинутое против вас, было целиком основано на показаниях ваших людей. С другой стороны, на кинжале нашли много отпечатков пальцев... кроме ваших.

– Отпечатки... пальцев? Что это такое?

– Я объясню вам, – вмешалась генеральша. – Наша полиция располагает в настоящее время необходимыми средствами опознания преступников...

– ...наконец у нас есть показания одной соседки, которой зубная боль в ту ночь не давала уснуть. В ночь с двадцать второго на двадцать третье января она увидела, как к вашему дому подъехала карета. Из нее вышли двое мужчин. Было похоже, что они помогали третьему держаться стоя. Все они вошли в дом. В тот момент она не придала этому значения. Нередко после мужских вечеринок случается отвозить перепившего товарища домой. Кроме того, она очень страдала от зубной боли. На следующее утро попросила разрешения у своих хозяев уехать к себе в Канны, показаться единственному зубному врачу, которому она доверяет. Там прочитала в газете об этом происшествии, и одна деталь вспомнилась ей и показалась странной. Когда так называемого пьяницу высаживали из кареты, с него слетела шляпа. Ему быстро ее надели, но женщина успела заметить, что у несчастного был чем-то закрыт рот и вокруг головы была повязка. Издали ей показалось, что это борода, но она не переставала думать об этом и рассказала своей хозяйке. Последней хватило здравого смысла прислать мне записку с просьбой молчать и особенно ничего не сообщать прессе.

– Но что это могло быть? – наивно спросила Орхидея.

Мадам Лекур все поняла по оцепенению комиссара. Она внезапно побледнела:

– Это означает, что Эдуард был еще жив... что ему заткнули рот кляпом! Какой ужас, боже мой!.. Какой ужас!

Генеральша потеряла сознание и упала со стула. Орхидея бросилась ей на помощь.

– Поищите у нее в сумке! У нее должны быть соли нашатырного спирта! – посоветовал Ланжевен, прежде чем побежать на поиски судебного медика – единственного, который мог оказаться под рукой!

Этому достойному чиновнику не пришлось вмешаться, благодаря Пенсону, прибежавшему по первому зову начальства. Генеральшу подняли и уложили на кушетку в кабинете комиссара. Она быстро пришла в себя. Щеки ее были красными. Пара пощечин, хотя и отвешенные с уважением инспектором, оказались слишком сильными. Мадам Лекур не обиделась и с благодарностью приняла предложенную ей рюмку марочного вина, которое выпила одним махом.

– Ну не глупо ли закатывать глаза по каждому поводу? – сказала она, нервно смеясь. – Не знаю, что со мной происходит последнее время.

– Вы нездоровы, – прошептала Орхидея. Вам нужно срочно отдохнуть!

– Вы в этом нуждаетесь больше, дитя мое! Что будем делать теперь?

– К сожалению, мадам Бланшар, я не могу вас отвезти домой, – сказал Ланжевен Орхидее. – Этьен Бланшар, прибывший в Париж два дня назад, попросил опечатать главные комнаты в доме, и Муре пришлось довольствоваться кухней.

– В любом случае об этом не может быть и речи! – отрезала генеральша. – Испытание было слишком тяжелым для мадам Бланшар. Отправьте нас в отель «Континенталь» на улице Кастильоне. Я всегда там останавливаюсь, когда приезжаю в Париж.

Когда Пенсон отправился на поиски кареты, Орхидея подошла к Ланжевену и робко спросила:

– Кто убил моего мужа, месье комиссар?

– Откровенно скажу вам: я ничего об этом не знаю. Несмотря на все, что вы услышали, версию с этой Пион не стоит отбрасывать. Убийца может быть соучастником. Кроме того...

Неопределенный жест и глубокий вздох, по мнению бедной молодой женщины, должны были скрывать его подлинные намерения: искать и добраться до самых глубоких корней в жизни Эдуарда Бланшара. Но Орхидея хотела спросить еще кое о чем:

– Я хотела бы узнать... где будет происходить погребальная церемония моего супруга?

– Она состоится только завтра. Этьен Бланшар, прибывший сюда два дня назад, уже получил разрешение и занимается этим. Отпевание начнется в десять часов в церкви Святого Августина, в узком кругу, конечно. Этьен Бланшар приехал один, так как мать его не могла оставить одного тяжело больного отца...

– Отца?.. Я уверена, что в телеграмме говорилось о матери!

– Что ж, значит, это еще одно странное обстоятельство в этой истории!.. После мессы тело будет доставлено на Лионский вокзал для отправки в Марсель, где, как я понял, находится фамильный склеп...

– Мне это известно, – сказала мадам Лекур, – он находится рядом с нашим...

– Если вы хотите побеседовать с Этьеном... – начал было Ланжевен, но тут же был остановлен Орхидеей:

– Нет. Ни за что на свете! Мне нечего сказать члену этой семьи, которая меня откровенно презирает и жестокость которой дошла до того, что ими был отвергнут мой дорогой Эдуард. Я предполагаю, впрочем, что это чувство у нас взаимное... Однако на церемонии я буду присутствовать, нравится это им или нет!

– Да, мы там будем! – подтвердила генеральша, беря под руку молодую женщину. – Пошли, теперь мы должны позаботиться о траурных платьях... Вот еще о чем я думаю: оставил ли Эдуард завещание?

– Да. Оно хранится у нотариуса, адрес которого я вам дам. На него наложен секвестр до окончания следствия, но вскоре арест будет снят с него. Вы, мадам, наследуете все его имущество, и, насколько я понял, речь идет о кругленькой сумме.

Обе женщины уже были на пороге, когда он окликнул их, мысленно называя себя дураком. Обаяние этой китаянки действовало на него безотказно, и так сильно, что он мог забыть такие серьезные вещи!

– Извините меня, но есть еще одна проблема, которую я хотел бы уладить до вашего отъезда.

– Какая, – прошептала Орхидея, широко открытые глаза которой уже наполнились тревогой.

– Пряжка императора Кьен Лонга... Если вы мне ее немедленно вернете, я улажу дело с музеем. Мы скажем, что вы намеревались только вернуть имущество, принадлежащее вашей стране.

– Это правда! – воскликнула молодая женщина высокомерно. – В этом доме находятся только вещи, украденные из наших дворцов или из дворцов микадо.

– Несомненно, но с нашей точки зрения и в современной ситуации, воровка – вы! Итак, или вы мне возвращаете драгоценность и на этом прекращаются все разговоры об этом, или я должен буду произвести обыск... и арестовать вас.

Орхидея поняла, что проиграла и не сможет вернуть своей старой императрице драгоценность, которая доставила бы ей столько радости. Ее возвращение к ней произойдет теперь при обстоятельствах более сложных. Генеральша наблюдала эту сцену, как завороженная. Орхидея достала из муфты небольшой шелковый сверток, в котором была завернута пряжка, и протянула ее комиссару.

– Я подозреваю, что должна благодарить вас?

– Понимаю, что это сделать трудно, но тем не менее вы должны... Я избавляю вас от крупных неприятностей...

Когда обе женщины покинули его кабинет, комиссар развернул сверток, достал драгоценность и некоторое время держал ее в руках. Действительно, прекрасная вещь! Она делает честь мастерству китайских ювелиров. И он с должным уважением положил ее на стол, рядом с вазой с цветами, намереваясь полюбоваться ею еще несколько часов. Позже он вернет вещь в музей. Полицейские тоже имеют право на счастливые мгновения!

Он все еще любовался драгоценностью, когда дежурный доложил ему о приходе Антуана Лорана...

На следующее утро около десяти часов Орхидея и мадам Лекур, покрытые ниспадающими до пят траурными вуалями, вошли в большую византийско-итальянского стиля церковь, шедевр архитектора Бальтара, где должна была состояться погребальная церемония. Распорядитель погребальной церемонии, в коротких панталонах, в шелковых чулках, в белом галстуке и просторной черной накидке, вышел им навстречу, поклонился и взял из рук молодой женщины большой букет сиреневых орхидей, которые генеральша настоятельно попросила возложить на гроб, когда его привезут. Он проводил их в первые ряды стульев и подставок для ног, расположенных справа от постамента, накрытого черным покрывалом, расшитым серебром. По бокам этого роскошного постамента, занимавшего центр нефа, стояли две огромные свечи.

Маньчжурская принцесса никогда не заходила в церковь, разве что для ее осмотра. Супруг, хорошо знавший, что обращение ее в его веру было чисто внешним, приглашал в церковь лишь когда речь шла о том, чтобы полюбоваться произведениями высокого искусства. Хотя церковь Святого Августина была приходом квартала, она никогда ее не посещала. Впрочем, она ей не понравилась. Здесь недоставало мрака китайских храмов, освещаемых только пламенем свечей и отсветом золотых статуй. Этот божий дом христиан со своими цветными витражами, пропускавшими свет, и богатым балдахином, воздвигнутым над главным алтарем, был похож на театральную декорацию. Большие черные с серебром полотнища, ниспадавшие с чугунных колонн, поддерживающих своды, ничего не добавляли убранству. В церкви почти никого не было, помимо зевак, заинтересованных пышным убранством погребальной церемонии от самого портика, что говорило о достатке покойного. Казалось, Этьен Бланшар стремился обставить все на широкую ногу, к глубокому сожалению молодой вдовы, знавшей вкусы мужа, который предпочел бы простоту. У нее было впечатление, что она находится в театре, еще сцена не освещена и не поднят занавес!.. Но это должно вот-вот произойти, причетник уже зажигал свечи...

Удар алебарды о каменные плиты пола еще усилил это впечатление. Точно огромный орган взорвался целой бурей величественных звуков, от которых мурашки побежали по ее спине. Хотя церковь обогревалась, молодая женщина промерзла до костей, и пальцы в нитяных перчатках судорожно сжались. Спутница ее положила на ее руки свою теплую руку, когда раздались тяжелые размеренные шаги людей, несших саркофаг из красного дерева, отделанный серебряными украшениями. Они поставили гроб на постамент под покрывало и установили вокруг несколько венков. Цветы Орхидеи были положены наверх.

На церемонию пришли еще какие-то люди, в большинстве своем незнакомые и скрывшиеся тут же за расшитыми полотнищами. Однако Орхидея узнала Антуана Лорана и комиссара Ланжевена. Высокого худого человека, шедшего во главе кортежа, она едва рассмотрела, но достаточно для того, чтобы увидеть, что он был настолько же темноволосый, насколько Эдуард был блондин, и более хрупкого телосложения. Бросив беглый взгляд на его профиль, она отметила, что он тонкий и четко очерченный.

Пока длилась служба, молодая вдова ничего не видела и не слышала, и наконец боль охватила все ее тело и из глаз потекли слезы. С того момента как она обнаружила безжизненное тело мужа, жизнь ее превратилась в кошмар. Она не знала ни минуты покоя. Нужно было подумать о себе, о своей безопасности. Орхидея поддалась панике, вызванной злобой тех, кто ее окружал, кто толкнул ее на бегство! Ни в часы бодрствования, ни во время тревожного сна у нее не было времени для слез и горя, а теперь, скрытая от посторонних глаз тяжелым крепом, она смогла наконец измерить глубину сердечной раны и убедиться, насколько она глубока. Только присутствие этой необычной женщины, лица которой она не могла рассмотреть, но чей локоть касался ее локтя, приносило ей некоторое облегчение, потому что страдания их сливались воедино. По ссутулившимся плечам мадам Лекур она поняла, что та так же горько оплакивала свое дитя.

Молодая вдова слышала лишь пение, музыку, ритуальные слова, произносимые на языке, бывшем для нее чужим. В памяти ее всплывали воспоминания о сладких часах, проведенных рядом с Эдуардом, о прекрасных часах любви, которые завершились здесь, в этом нефе, холодном и торжественном. Тело, такое знакомое ей и приносившее столько радости, было отгорожено от нее навсегда несколькими досками и куском ткани. Охваченная внезапным желанием приблизиться к нему, сократить расстояние, она сняла перчатки, протянула почти умоляющую руку и коснулась покрывала, как если бы это была одежда, надеясь, что под ним еще сохранились остатки жизни и тепла. Как часто во время прогулок или посещая общественные места она брала Эдуарда под руку! Сейчас этот жест был таким же, только на сей раз не было крепких и теплых пальцев, сжимавших ее руку, как это делал всегда Эдуард... Из ее груди вырвалось такое душераздирающее рыдание, что она упала на спинку подставки для ног, и обеспокоенная мадам Лекур обняла ее по-матерински за плечи:

– Мужайтесь, моя девочка! Думайте о том, что когда-нибудь после смерти вы его встретите. Скоро все закончится!

Служба и в самом деле близилась к концу Распорядитель церемонии объявил торжественным голосом, что семья соболезнований не принимает в связи с обстоятельствами, потом руки в черных перчатках протянулись к Орхидее, чтобы проводить ее в боковую часовню, а несколько присутствующих окропили постамент святой водой.

Сквозь вуаль Орхидея видела группу мужчин и впервые лицом к лицу оказалась с Этьеном.

Она должна была пройти мимо, чтобы дойти до того места, которое ей указали, и благословляла странные траурные обычаи на Западе, позволявшие спрятать лицо под вуалью, тогда как, по их обычаям, полагалось, напротив, лицо открывать. Она увидела мужчину со слегка опущенными плечами, густой шапкой черных волос, выступающими скулами, тонким ртом, узенькой полоской усов и темными, обрамленными густыми ресницами, глазами такой глубины, что делало его взгляд почти непроницаемым. Тем не менее его глаза были устремлены на нее и смотрели, как она к нему приближалась. Тогда, опираясь на руку своей спутницы, она выпрямилась во весь свой рост, не желая проходить перед ним в побежденной позе и не желая его узнавать. Он двинулся ей навстречу.

– Мадам, – сказал он после краткого приветствия. – Я хотел бы сопровождать вас к нотариусу, чтобы уладить ваши дела, но вы можете легко понять, что я должен проводить моего брата в последний путь... то, что вы сделать не могли бы... Извините меня, пожалуйста!

Слова были почти вежливыми, тон странно теплый, даже нежный и слегка певучий. Он производил приятное впечатление, однако это не тронуло Орхидею.

– Месье, у меня впереди целая жизнь, чтобы оплакивать мужа, – сказала она медленно, как бы подбирая слова. В этот момент она с трудом выражала свои мысли по-французски, но это длилось только мгновение. – Я надеюсь, вы сумеете позаботиться о нем так, как это хотела бы сделать я.

Сказав это и не дожидаясь ответа, быстрым кивком головы попрощалась и пошла в другую сторону часовни, показывая тем самым, что у нее нет желания продолжать этот разговор.

Через мгновение, когда она, стоя на верхних ступенях церкви, безразличная к наблюдавшей толпе, собравшейся вокруг церкви, смотрела, как длинный лакированный ящик исчез в катафалке, чья-то рука взяла ее под руку, и знакомый голос прошептал на ухо:

Идемте со мной в церковь! Вас ждет карета у малого выхода. – Это был Антуан.

Она вздрогнула, отвлеченная от своих мыслей, и хотела высвободить руку:

– Но... почему?

– Посмотрите на этих людей. Это – журналисты. Еще секунда, и они набросятся на вас.

Он был прав. Группа из нескольких мужчин и женщин, вооруженная фотоаппаратами, уже поднималась по ступеням церкви, расталкивая локтями всех выходящих. Орхидея, однако, машинально сопротивлялась.

– Уведите ее! – приказал комиссар. – Я займусь людьми.

Пока художник уводил обеих женщин вглубь галереи, комиссар вышел навстречу толпе:

– Немного спокойствия, дамы и господа! И главное, уважения к смерти! Я – комиссар Ланжевен и готов ответить на ваши вопросы, как только похоронная карета удалится.

– Знаем вас, – крикнул кто-то из толпы. – Вы умеете лучше задавать вопросы, чем отвечать...

– Все же попытайтесь!

– Да, – сказала женщина, – пока вы тут будете водить нас за нос, она ускользнет через другую дверь!

– В любом случае вы ничего не достигнете. Я выставил охрану у всех выходов. Выбирайте: что-нибудь или ничего!

– Идет, комиссар! Согласны! Первый вопрос: почему не арестовали эту женщину?

– Если речь идет о мадам Бланшар, то у меня есть веские причины. Она – невиновна.

Пока переговоры между решетками церковной ограды медленно развивались, катафалк в сопровождении кареты Этьена Бланшара удалился, а Антуан вслед за ней во весь опор увозил дам. Мадам Лекур вынуждена была ехать с ним, несмотря на протест, который она не смела выразить в святом месте... но которым разразилась, как только они уселись в карете. Действительно, у малого выхода их ждала карета, и она тут же тронулась по направлению к улице Миромениль, избегая таким образом площади Святого Августина.

– После того, что вы сделали, вы смеете еще показываться? – воскликнула она, откидывая вуаль, чтобы ее лучше было слышно. – Хорошо вам теперь разыгрывать рыцаря, после того как вы нас обеих выдали полиции!

– Я никого не выдал, мадам... И не ищите ваш зонтик. Я убедился, что его с вами нет.

– Как вам можно верить после того, как вы на глазах у всех пришли ко мне в компании с полицейскими?

– Я там был, правда, но я никогда ни на кого не доносил, даже когда был маленьким. Впрочем, мне нечего было и сказать. Вы так обвели меня, когда я квам пришел! Я ни секунды не думал, что Орхидея может быть у вас, именно поэтому пошел в комиссариат повидать Перрена и узнать, нет ли новостей и не приехал ли инспектор Ленок. Последний ввел меня в курс дела и пригласил ехать с ним. На что я не колеблясь согласился в надежде оказать помощь супруге человека, которого я так любил. Вы не дали мне времени произнести и трех слов...

– Мне кажется, что вы наверстываете упущенное. У вас есть еще что-либо нам сказать?

– Да! Если вас предали, то ищите в другом месте!

– Это я и сделаю. Куда вы нас везете?

– В отель «Континенталь». Вы ведь там остановились?

– Да. Спасибо за вашу любезность.

Мадам Лекур от него отвернулась и стала смотреть в окно кареты. Антуан, воспользовавшись этим, снова обратился к Орхидее, неподвижно застывшей в своем углу.

Черная вуаль, закрывавшая лицо, была настолько тяжела, что дыхание женщины ничуть не колебало ее. Антуан тихо приподнял вуаль и увидел все то же отчаяние на лице. Слезы текли из закрытых глаз. Молодая женщина даже не пыталась их вытирать. Он достал свой платок и мягкими прикосновениями, как художник, завершающий портрет, принялся промокать ее слезы.

– Орхидея! – прошептал он. – Все не кончается на этом... Нужно думать о жизни...

Она, казалось, не слышала его слов, а он не осмелился продолжить разговор. Может быть, потому, что все, что он мог бы произнести, казалось ему пошлым и мало убедительным. Что сказать этому цветку, лишенному корней, который сумел расцвести на чужой почве, меж тем как дерево, на которое опирался, было повалено? Что могло интересовать ее в стране, где с самого ее приезда она почти не встречала симпатий?

Он продолжал думать, как ее утешить, когда карета остановилась у парадного входа в отель. Швейцар в галунах бросился отворять двери. В этот момент генеральш;» обратилась к Антуану:

– Если у вас нет лучшего занятия на сегодня, то не пообедаете ли с нами? Я перед вами в долгу.

Тон ее был таким суровым, что ему захотелось отказаться, но на этот раз Орхидея открыла глаза:

– Примите приглашение! Это будет мне приятно.

Он молча поклонился, затем спрыгнул на землю, помог сойти дамам и заплатил за фиакр, пока они входили в большой холл отеля.

Когда они подошли к дежурному спросить ключи, молодой человек в шляпе, красиво надетой на золотистые кудрявые волосы, стоявший поодаль, облокотившись на стойку, сорвал ее с себя и бросился к Орхидее:

– Вы – мадам Бланшар? Извините меня, я из газеты «Ле Матен» и хотел бы спросить вас... – Больше он не успел сказать ни слова: Антуан в три прыжка подскочил к нему, схватил за руку и увлек за цветочник с зелеными растениями.

– Не может быть и речи надоедать ей, Лартиг. Оставь ее в покое. Ей и так пришлось тяжело!

– Ты шутишь! А что мне скажет мой главный редактор, как ты думаешь? Ты даешь себе отчет? Прекрасная и таинственная китайская принцесса...

– Маньчжурская...

– Пожалуйста, пусть так. Я начинаю снова... Прекрасная и загадочная маньчжурская принцесса убивает мужа, затем бежит, затем...

– Кто тебе указал на отель «Континенталь»?

– Эта часть моего маленького секрета.

– Раз ты так хорошо осведомлен, то должен знать, что комиссар Ланжевен убежден в ее невиновности, впрочем, он только что об этом сказал! И оставил ее на свободе!

Робер Лартиг улыбнулся, что придало его круглой ангельской физиономии, с не менее круглыми голубыми глазами, еще более наивный вид. Эта наружность простака приносила ему, впрочем, немало успеха у людей простодушных и доверчивых, так как, будучи пройдохой и, как никто, коварным, он был ярым охотником за новостями, и некоторые из его репортажей составили ему довольно лестную репутацию.

– Это правда! Я тоже это знаю, – величаво заявил он. – И я не собираюсь задавать ядовитых вопросов.

– Твои вопросы всегда ядовиты, когда ты чуешь добычу. Послушай, давай договоримся. Я предлагаю сделку.

– Какую? – недоверчиво спросил журналист.

– Сегодня вечером ты обедаешь со мной, и я скажу тебе все, что знаю, и все, что смогу сказать нового. У тебя будет эксклюзивное интервью.

– До этого момента все идет хорошо... но есть одно «но», не так ли?

– Ты попытаешься держать на расстоянии твоих назойливых собратьев. Это ты тоже хорошо умеешь делать: сообщи им какую-нибудь хорошую информашку, которая отправила бы их подальше отсюда! Например, в Каркасон...

– Почему не в Китай?.. Хорошо, это мне подходит! Сделка заключена! Я буду у тебя в семь часов!

– Превосходно, я пойду к дамам, меня пригласили на завтрак.

Когда Антуан вошел в апартаменты обеих дам, окна которых выходили на улицу Риволи и Кастильоне, ему показалось, что он переступил порог иного мира. Несмотря на шедший на улице снег, по-зимнему покрывший сад Тюильри, здесь было тепло. Огонь пылал в камине, вазы были наполнены цветами, придав праздничный вид и еще большую роскошь номеру с деревянной облицовкой стен и расписанному золотом потолку.

Мадам Лекур наблюдала в это время за официантом, накрывавшим на стол у камина, поглядывая в поданное им меню. Она предложила Антуану сесть, объявив, что Орхидея переодевается, и предложила выпить бокал шампанского.

– Не принято, конечно, пить до обеда, но когда я чувствую себя подавленной или разбитой, то не раз замечала, что оно мне идет на пользу.

– Я готов следовать за вами, – улыбнулся художник, пытаясь понять, почему на лице этой совершенно незнакомой женщины, случайно встреченной молодой вдовой в поезде, видны следы слез.

– Похоже, что эта церемония была для вас большим испытанием?

Она бросила на него быстрый взгляд и отпила глоток:

– И вы интересуетесь, почему? После нашей последней... несколько бурной встречи я о вас узнала многое. Я знаю, что вы человек чести, и чтобы ответить на все ваши вопросы, которые я читаю в ваших глазах, я думаю, что смогу доверить вам то, что Орхидея уже знает. Конечно, вы должны дать слово... без этого вы будете продолжать задаваться вопросами, что я делаю рядом с ней и топтаться в одном месте в поисках ответа. Вы даете мне честное слово?

– Даю, – серьезно ответил Антуан, по тону старой дамы догадавшийся, что речь пойдет о чем-то очень серьезном.

Он не подумал скрывать свое удавление, когда она пересказала ему все, предшествующее рождению Эдуарда.

Многое стало теперь ему понятным, начиная с непреклонного отношения мадам Бланшар к женитьбе сына. Теперь она должна испытывать облегчение оттого, что тот, кто ничего для нее не значил, удалился навсегда. Семейное состояние перейдет теперь целиком ее настоящему сыну, и только ему одному...

– Почему до сих пор вы ничего никогда не говорили? – спросил он наконец.

– Жизнь моего сына шла по плану, который казался мне хорошим, спокойным и взвешенным. Ни за что на свете я не согласилась бы внести в него волнения и огорчения.

– Я думаю, вы могли бы принести ему радость. Мне приходилось встречаться с вашей кузиной Аделаидой. Всегда я видел в ней женщину жесткую, холодную, тщеславную, заботившуюся только о своем общественном положении и о воспитании детей. Эдуард ее разочаровал. Она его отбросила, но я не думаю, что он от этого очень страдал. Чувство, которое он питал к ней, было лишено тепла, в то время как – в жизни иногда все очень странно складывается – он очень любил отца. Я думаю, что знакомство с вами было бы для него радостью. Теперь мадам Бланшар не придется о нем заботиться. Его существование перестало мешать ей...

– Его существование, несомненно, но моя смерть, если я уйду раньше нее, может перевернуть всю жизнь этой эгоистки. В моем завещании, находящемся у нотариуса, я все свое имущество оставила Эдуарду, вместе с необходимыми объяснениями...

Появление Орхидеи положило конец беседе. Антуан поднялся и пошел к ней навстречу, думая, что хорошо было бы написать ее портрет. На ней было белое, почти по-монашески строгое платье, делавшее ее похожей на огромную лилию... или на призрак. Зная, что в Китае белый цвет – цвет траура, художник ничего не сказал, а просто взял руку молодой женщины и поднес ее к губам. Она поблагодарила его за этот жест слабой грустной улыбкой. Затем спросила:

– Человек, у которого вы меня похитили там внизу, конечно, журналист? Я не люблю этих людей, они пишут, не знаю что, и я их боюсь.

– Вам нечего бояться Робера Лартига. Он – друг и не будет вам досаждать. Он попытается даже помешать своим коллегам надоедать вам, хотя я не уверен, что это ему удастся. Многие журналисты обладают толстой кожей. Если хотите, я дам вам совет: вам следует на время уехать из Парижа.

– Полиция, наверно, не позволит.

– Если я объясню, они согласятся. Все зависит от места, куда вы поедете. Я думал о Марселе...

– Я устала говорить ей об этом, – прервала его генеральша. – Я хотела бы отвезти ее к себе в свой дом на Поркеролле, например. Я хотела бы, чтобы она наконец смогла себя чувствовать у меня, как дома, как чувствовал бы себя ее супруг.

Голос ее вдруг задрожал, и, достав носовой платок, она стала усердно промокать нос, что помогло ей остановить поток слез. Орхидея села рядом и взяла ее руки в свои:

– Я хочу, чтобы вы знали, что я не неблагодарная и хотела бы жить рядом с вами, как полагается невестке моей расы, чтобы окружать вас заботой и служить вам...

– Служить?.. Я не люблю это слово, Орхидея.

– Вы знаете наши обычаи, и вам известно, что слово служить может означать просто-напросто проявление расположения, привязанности, внимания, когда долг и чувства находятся в согласии. Однако я не вправе согласиться на тихую жизнь, которую вы мне предлагаете, так как моя душа не найдет в ней мира... Мне остается выполнить две задачи, прежде чем я буду думать о себе.

– Какие? – спросил Антуан.

– Во-первых, узнать, кто убил моего мужа, и отомстить за него...

– Я хочу вас тут же остановить, Орхидея. Это не ваша забота, а полиции. Она этим и занимается, и вы можете положиться на комиссара Ланжевена. Он умелый полицейский, и никогда не упускает добычу. Что касается мести, то это должен осуществить палач, а не вы.

– Ваше правосудие не всегда к этому прибегает. Мое же не знает прощения. Когда убийца будет известен, он заплатит своей жизнью.

Она встала и, заложив руки в длинные рукава, подошла к окну взглянуть на улицу. Казалось, она убегала от настоящего и сливалась душой с далекой и беспощадной страной, где некогда появилась на свет.

– Какой ваш второй долг? – спросил Антуан.

– Вернуться к моей императрице и попытаться залечить в ее сердце рану, причиненную моим бегством. Боги отняли у меня мужа, которого я любила и за которым уехала сюда. Их веление ясно: я должна вернуться и молить о прощении.

– Вы уверены, что она простит вас? Цы Си безжалостна, жестока. Она может послать вас на смерть.

– Я знаю, будет так, как она решит. Смерть ничего не значит для меня. Признаюсь, я надеялась, что, если привезу ей очень важный предмет, который ей дорог, это умерит ее гнев, и она вспомнит, что я не переставала испытывать к ней уважение... и покорность. Только этого предмета у меня больше нет...

– Действительно, вчера он украшал кабинет комиссара... Не жалейте ни о чем! Думайте только о том, что Ланжевен мог арестовать вас за кражу...

Орхидея не ответила. Неловкость воцарилась между тремя людьми, но в это время подали завтрак, и разговор перешел на темы, не имеющие серьезных последствий. Мадам Лекур старалась получше узнать человека, с которым так плохо обошлась вначале и которого находила теперь более чем интересным. Эта новая симпатия смягчила немного разочарование, вызванное позицией Орхидеи. Агата надеялась привезти ее к себе, но жена ее сына мечтала лишь о том, чтобы вернуться к императрице, которая первым делом, вероятно, бросит ее в тюрьму. Она также открыла для себя, что несмотря на годы, проведенные в Китае, не может проникнуть в тайники маньчжурской души.

Когда подали кофе, Антуан спросил, нуждаются ли дамы в нем, может ли он быть чем-нибудь полезен. Орхидея устало улыбнулась и ответила, что нет.

– Лучшее, что вы могли бы сделать, – сказал художник, вставая, – это отдохнуть. Вы обе в этом очень нуждаетесь. Если завтра вы собираетесь пойти к нотариусу, то я мог бы вас сопровождать.

– Спасибо, Антуан, не нужно, я сама прекрасно могу к нему пойти, – сказала молодая женщина, протягивая ему руку, к которой Антуан склонился почти бессознательно. Перед ним была женщина императорской крови, решившая, видимо, восстановить между ними дистанцию. Глаза на ее гладком лице стали еще более узкими, а улыбка более закрытой... Однако, прежде чем удалиться, он не удержался от последнего совета:

– Не делайте ничего, о чем вы впоследствии будете жалеть. Подумайте прежде, чем устремляться в опасные авантюры! И очень прошу, обратитесь ко мне, если вам будет нужен друг!

– Я подумаю, спасибо, Антуан!

Дойдя до лестницы, художник почувствовал себя недовольным и даже обеспокоенным. Эта китаянка была намерена вслепую броситься на борьбу с людьми, которые, конечно, не колеблясь, могут ее уничтожить. Беседа, которая у него недавно состоялась с комиссаром Ланжевеном, была неутешительной. Полицейский не скрывал от него сомнений, касающихся смерти Эдуарда, и, если молодая женщина, будучи в Марселе, не могла убить Люсьена Муре, то это могло быть только делом рук сообщников... Ничто не говорило, по его мнению, о том, что бывшие члены организации «Красные фонарики», тайно помирившиеся, не были в сговоре.

Естественно, Антуан резко выступил против такого рода инсинуаций. Любовь Орхидеи к своему мужу не вызывала у него никаких сомнений, и, спасая мисс Форбс во время осады, она решительно перешла на сторону запада...

– Вы в этом твердо уверены? – спросил полицейский. – Душа этих азиаток непроницаема, а терпение безгранично. Там, в Китае, старая Цы Си ради дворцов и богатства улыбается вчерашним победителям. Она заявляет, что хочет открыть империю для прогресса, и даже поощряет молодежь ехать в Америку, в Англию или во Францию, но нужно быть умалишенным, чтобы на секунду подумать, что она нас любит. И если мадам Бланшар вышла от меня свободной как ветер, полностью оправданная, то только потому, что я надеюсь, что она поможет выманить из норы остаток банды.

– Это отвратительно. Вы отдаете себе отчет, подвергая ее опасности, заставляя играть роль приманки?

– За ней будут наблюдать и ее будут охранять. Что касается вас, то я советую вам молчать и дать мне возможность действовать. Я хочу найти убийцу Эдуарда Бланшара и Люсьена Муре...

Антуан дал честное слово. Он понимал, впрочем, точку зрения Ланжевена, который в нормальных условиях испытывал довольно много трудностей в поисках западных преступников, а сейчас ему без какой-либо предварительной подготовки пришлось иметь дело с дальневосточной душой. Антуан не мог помешать его планам, не рискуя серьезно их нарушить, но он дал себе слово тайно следить за Орхидеей.

Его мрачное настроение стало просто черным, когда он вернулся к себе на улицу Тюриньи и Ансельм объявил ему, что полковник Герард, для которого он исполнял обязанности курьера по особым поручениям и секретного агента, непрерывно звонил ему, начиная с девяти часов утра.

– Последний звонок был совсем уже неприятным, – сказал верный слуга. – Речь полковника, страдавшего легкой астмой, была весьма энергичной. Похоже, что месье собирается арестовать за отсутствие на своем посту.

– Боже милостивый! Мне только этого недоставало! Честно говоря, я про него просто забыл!..

– Месье казался мне таким озабоченным, что я не позволил себе нарушать его размышления, но я позволю себе напомнить, что полковник ждет месье уже третьи сутки.

– Давненько, не так ли?.. Ладно, я иду туда... а то он еще притащится сюда с парой солдат и с наручниками. Ах да! Совсем забыл, месье Лартиг придет сегодня вечером обедать к нам, найдите что-нибудь поесть...

– ...который приходит с Бастардом-Монтраше и которого любит месье Лартиг? Все будет в полном порядке, не беспокойтесь, месье!

Тем не менее, когда наступил вечер и друзья сели друг против друга по обе стороны красиво украшенного блюда с паштетом, Антуан чувствовал себя еще хуже, чем до визита на бульвар Сен-Жермен. Это не ускользнуло от зоркого взгляда его приятеля.

– У тебя не все ладится? Есть проблемы?

– Пожалуй, да... Ты не мог бы оказать мне большую услугу?

– Опять? К счастью, у тебя прекрасный погреб, иначе я сбежал бы, не допив свою долю... Ты понимаешь, что сегодня с самого утра ты беспрестанно просишь оказать тебе услугу? И это тогда, когда мы не виделись несколько месяцев!

– Хорошие друзья не считаются! Речь идет о мадам Бланшар!..

– Тогда другое дело! – сказал Лартиг и принялся рассматривать на свет золотистый цвет своего бургундского. – Слушаю тебя внимательно!

– Я расскажу тебе все, что мне известно, но, конечно, не может быть и речи о том, чтобы напечатать хотя бы строчку в твоей газетенке, пока я не дам разрешения. За это ты должен немного за ней понаблюдать. Я уверен, что она в опасности, а мне нужно завтра уехать из Парижа.

– Тебе не сидится на месте! И куда?

– В Мадрид! Писать портрет инфанты Марии-Терезы, чтобы доставить удовольствие ее брату Альфонсу Тринадцатому. Это срочный заказ нашего правительства, которое желает оказать любезность!

– Какую невероятную страсть испытывают наши республиканцы к коронованным особам! Наши правители бывают счастливы лишь тогда, когда им удается пощеголять в открытой карете рядом со шляпой какой-нибудь королевы или с галунами или орденскими лентами королей. Во всяком случае, я не вижу причин сидеть с таким лицом. В конце концов, тебе это кое-что даст?

– Этого только недоставало! Ты согласен?

– Что за вопрос? Рассказывай свою историю, сын мой!

Антуан говорил долго. Это позволило журналисту съесть три четверти паштета из рябчика и опустошить первую бутылку. По его внимательному взгляду можно было понять, насколько он заинтересован.

– Я постараюсь сделать все как можно лучше! – сказал он, когда Антуан принялся есть в свою очередь. – Мне будет легче сделать это, чем тебе, она ведь меня не знает.

– Будь осторожен! Она тебя уже заметила в холле отеля, и я боюсь, что ты личность незабываемая.

Тем не менее, в полночь, ложась спать, Антуан чувствовал себя уже спокойнее. Лартиг был ловок, осторожен и скромен, когда надо. Кроме того, история с портретом должна была скрыть истинную причину его миссии, носившей гораздо более тайный характер. Он надеялся долго не задерживаться под небом Кастилии... Завтра перед отъездом он позвонит мадам Лекур и Орхидее, чтобы поприветствовать их и объявить о своем кратком отсутствии.

Несмотря на это, не мог сомкнуть глаз всю ночь. Если с Орхидеей что-нибудь случится, он никогда себе этого не простит...

Глава VII

Люди с авеню Веласкес

Контора метра Дюбуа-Лонге, нотариуса с бульвара Осман, была своего рода образцом: светлые аккуратно убранные кабинеты, пахнущие мастикой, самые современные пишущие машинки, одетые с иголочки служащие. В кабинете самого нотариуса, обставленном комфортабельной английской мебелью, с толстым мягким ковром и тяжелыми бархатными шторами, царила тишина, располагающая к доверительным отношениям с солидными клиентами, производящая впечатление на мошенников, усмиряющая страсти во время волнительного чтения завещаний. Более того, за дверями старинного кабинета можно было найти все, чтобы оказать помощь во время обморока, скрепить договор или удачную сделку. Сам метр Дюбуа-Лонге, с его безукоризненно скроенным фраком, ослепительно белыми манжетами, накрахмаленным воротником и золотой цепью от часов, производил впечатление преуспевающего человека. Способствовала этому и как бы вскользь оброненная фраза, что контора эта принадлежала его семье еще в эпоху Людовика XV. Это был высокий, крепкий, любезно улыбающийся человек лет пятидесяти, с красивыми темными глазами и слегка румяным лицом, свойственным людям, любящим пожить в свое удовольствие.

Он познакомился с мадам Бланшар во время обеда, на который его пригласил Эдуард, чтобы представить его жене «на случай необходимости». У него сохранились в памяти яркие воспоминания об этом обеде, так как, будучи тонким ценителем женской красоты, он был очарован ею и выразил свое восхищение при помощи одной или двух изысканных фраз, почерпнутых им в толстом словаре цитат, заученных с самой ранней юности.

Тем не менее, когда она вошла в кабинет и приподняла вуаль, впечатление было очень сильным. Это уже не было лицо улыбающейся, изысканной и счастливой хозяйки дома, а холодная и непроницаемая маска знатной азиатской дамы, пришедшей к нему, чтобы исполнить тягостную обязанность. И когда он целовал ей руку, то склонился перед ней гораздо ниже, чем обычно.

– Вы хотели меня видеть, метр? – спросила Орхидея.

– Да, хотел. Мадам; не настало ли время ознакомиться с завещанием вашего мужа? И поскольку ничто сейчас этому не препятствует... Не хотите ли присесть? – добавил он, указывая на большое кожаное кресло красного дерева, стоящее напротив его письменного стола.

Она села и приняла позу, привычную ей, и, чтобы заполнить наступившую тишину, нотариус говорил без умолку, делая вид, что ищет папку, хотя прекрасно знал, где она лежит.

– Из завещания следует, – сказал он, постучав согнутым указательным пальцем по стопке бумаг, – что вы являетесь единственной наследницей состояния покойного Эдуарда Бланшара, вашего оплакиваемого супруга. И состояния, поверьте мне, довольно значительного.

– В самом деле? – сказала молодая женщина безразличным тоном.– Должна признаться, что вы меня удивляете. Женившись на мне, мой дорогой Эдуард вынужден был отказаться от дипломатической карьеры. С другой стороны, его родители порвали с ним всякие отношения, а наше благополучие, насколько я знаю, зависело от ренты, полученной в наследство от тетушки, ренты, которая переставала выплачиваться в случае его смерти...

Несмотря на суровое выражение лица своей посетительницы, метр Дюбуа-Лонге позволил себе улыбнуться:

– В таком случае, – сказал он, – непонятно, зачем ваш супруг составлял завещание. Да простит он меня, если я сегодня скажу вам, что все это неправда. Впрочем, он сам этого хотел...

– Я не понимаю вас.

– Никакой щедрой тетушки не было и в помине. Состояние вашего супруга, принадлежащее теперь вам, было оставлено ему вскоре после свадьбы его отцом, месье Анри Бланшаром, так что ваша свекровь об этом и не подозревала...

При этом известии Орхидея не смогла сохранить невозмутимость:

– Его отцом?.. Вскоре после свадьбы?.. Послушайте, метр, вся семья отреклась от Эдуарда и...

– Не вся. Действительно, ваша свекровь верховодила своим мужем, но гораздо меньше, чем думала. Перед вашим приездом во Францию ко мне пришел месье Бланшар-старший, который с моей помощью передал в дар Эдуарду часть своего состояния в акциях, ценных бумагах и облигациях, способных принести ему вполне приличный доход. Кроме того, он ему передал в дар дом на авеню Веласкес, где вы занимаете квартиру. Все это наследуете вы, согласно завещанию вашего супруга...

– Метр, метр! Я перестаю что-либо понимать. Вы хотите сказать, что месье Бланшар не был против нашего брака?

– Он мне ничего не говорил по этому поводу. Все, что я могу сказать, так это то, что он любил своего старшего сына, и сама мысль, что сердечное влечение может сделать его нищим, была ему невыносима.

– Но его жена? Я хочу сказать, мадам Бланшар...

– Она ничего не знала об этом и продолжает оставаться в неведении... Хотя я в этом сомневаюсь...

– Почему?

– Приехав сюда, месье Этьен Бланшар пришел ко мне, чтобы навести справки о наследстве своего брата. Справки, которые мне было запрещено давать до особого разрешения комиссара Ланжевена. Тем не менее его вопросы давали повод предположить, что ему было что-то известно о щедротах его отца...

– Минуточку, метр! Насколько я знаю, месье Бланшар-старший еще жив?

– Жив. Хотя и болен уже какое-то время.

– Но ведь теперь, когда его сын не может больше пользоваться его состоянием, он может взять назад свой дар?

– Мне это кажется затруднительным, так как он выразил свою волю достаточно ясно: в случае смерти Эдуарда все должно отойти его прямым наследникам, то есть вам, поскольку у вас нет детей. Заметьте, я не хочу сказать, что нельзя подать иск и опротестовать завещание вашего супруга, но я в это не верю.

– Я не могу быть столь уверенной в этом. Вы произнесли слово «дети», но, к несчастью, Бог мне их не дал. Эти люди сделают все возможное, чтобы вернуть свое состояние, и я не буду этому противиться. Мне неприятно быть им должной.

– Позвольте мне сказать, что это глупо и что ваш супруг был бы очень огорчен, услышав ваши слова, так как он хотел видеть вас счастливой и избавить от всяких забот.

– Я уверена, что вы правы, но что будет, если меня осудят и вынесут приговор?

– Тогда, конечно, вы ни на что не будете иметь право. А также в случае, если... с вами что-нибудь случится, все вернется дарителю. Я вам советую принять его, мадам. Вы сейчас бедны или в ближайшее время станете таковой. Во всяком случае вам сейчас принадлежит все, что находится в вашей квартире, ваши драгоценности и некоторая сумма денег от вложений, сделанных Эдуардом Бланшаром, не считая страхования жизни, которым также не стоит пренебречь. На это Бланшары не имеют никаких прав, и я готов ссудить вам необходимую сумму денег. Похоже, что вам это больше подходит?

– Действительно, – взгляд молодой женщины посветлел.– Не откажусь. Моя подруга дала мне кое-что из одежды, и я хочу ей за это заплатить. С другой стороны, если ничто этому не мешает, я хочу вернуться в дом на авеню Веласкес. Мне необходимо... вернуться к себе домой.

– Это очень понятно и вполне возможно. Я велю снять печать. Но вам придется немного подождать. Вы знаете, конечно, что ваш дворецкий был убит, а его жена находится в больнице Сальпетриер и не может приступить к службе. Вы не можете жить одна в такой большой квартире.

– Я не пуглива. Что касается прислуги, то много человек мне не нужно. Кастелянша, которая приходила каждый день после обеда и приводила в порядок мою одежду, найдет женщину для ведения хозяйства. Этого вполне достаточно, пока я буду в Париже.

– Вы хотите уехать?

Орхидея молча кивнула головой, ничего не объяснив.

Лицо нотариуса расплылось в улыбке:

– Это превосходная идея, и я могу ее только поддержать. Пока вы еще молоды, нельзя замыкаться в себе, надо поездить по свету!

Орхидея едва сдержала улыбку и подумала, что, приехав с другого конца света, она уже много всего повидала, не считая путешествия с Эдуардом, но ей не хотелось огорчать этого любезного человека, делавшего все возможное, чтобы доставить ей удовольствие. Она встала и собралась уходить. Он задержал ее.

– Подождите немного. Я принесу вам деньги. Сколько вы хотите?

Она назвала цифру, которая вызвала у него улыбку сожаления.

– Далеко вы с этим не уедете. Позвольте мне действовать по своему усмотрению и не бойтесь обратиться ко мне, если вам что-нибудь понадобится. Я весь к вашим услугам...

– Я вам искренне благодарна за это, метр, а также за оказанный мне прием. Что касается всего остального моего состояния, не могли бы вы взять на себя ведение всех дел?

– Разумеется! И мне хотелось бы, чтобы в один прекрасный день вы просто согласились принять то, что вам принадлежит, мадам.

Он снова поклонился и сам открыл дверь, чтобы лично проводить к кассиру свою новую клиентку. Человек в люстриновых нарукавниках передал ей толстый конверт, который она опустила в муфту, даже не заглянув в него. Еще раз попрощавшись, она снова села в карету, ожидавшую ее у конторы.

Она почувствовала себя слегка ошеломленной словоохотливостью метра Дюбуа-Лонге, но в конечном счете осталась вполне довольна открывшимися перед ней финансовыми возможностями. Не то чтобы она намеревалась обосноваться во Франции или в каком-нибудь западноевропейском городе, но чтобы осуществить свой проект мести, ей нужны были деньги. Затем, допустив, что потратила все деньги, она попросит достаточную сумму, чтобы добраться до Пекина. Прибыв туда, она ни в чем не будет нуждаться: Цы Си либо примет ее, и она вновь займет свое место в императорском дворце, либо казнит, а деньги еще никогда не были нужны тем, кто отправляется в Страну Желтых Источников.

Уладив эту проблему, ей предстояло решить еще одну: она хотела отделаться от мадам Лекур. Не из чувства неблагодарности и не потому, что генеральша не внушала ей никаких дружеских чувств, совсем наоборот, ей бы очень хотелось жить вместе с ней и оказывать ей дочернюю привязанность, которой та была лишена. Но именно в силу этой привязанности Орхидея хотела отдалить опасность, навстречу которой она сознательно пошла, но не хотела подвергать риску никого, кроме себя. Но, поразмыслив, она решила, что может принять лишь помощь Антуана, человека умного и отважного. Пока карета везла ее к отелю «Континенталь», она думала над тем, как отправить свою благодетельницу в Марсель, не обидев ее и не огорчив: генеральша была мужественной женщиной и доказала ей это на деле. Она желала оберегать эту необычную невестку, свалившуюся так неожиданно ей с неба...

Приехав в отель, Орхидея продолжала еще думать об этом. В это время портье сообщил, что мадам Лекур ожидает ее в мавританском салоне, куда ей пришлось перейти, когда начал сильно дымить камин в ее личном салоне. В этот момент там шел ремонт, и дирекция отеля надеялась, что этот инцидент не вызовет слишком большого неудовольствия дам.

Мавританский салон, точная копия одного из залов дворца Альгамбра в Гренаде, имел очень пышное убранство и состоял из целого ряда альковов с диванами, что позволяло уединяться маленькими группами. В одном из них устроилась генеральша с чашкой турецкого кофе, уже четвертой в течение часа, что, вне всякого сомнения, привело ее в сильное возбуждение. Когда Орхидея подошла к ней, она усадила ее рядом с собой на диван.

– Бывают дни, когда все идет наперекосяк, – вздохнула она.– Вам сказали, что мне пришлось покинуть наши апартаменты, иначе я бы прокоптилась, как окорок? Но это не все, и, по всей видимости, мне придется пополнить пенсионную кассу пожарных... Но сначала расскажите, как все прошло у нотариуса.

– Наилучшим образом. В ближайшее время у меня ни в чем не будет недостатка...

И она очень коротко пересказала ей разговор с нотариусом, не забыв упомянуть про свое удивление, когда узнала о щедром даре свекра к свадьбе, которую он тем не менее не одобрял. Генеральшу эта новость взволновала:

– Этот его поступок меня не удивляет. Анри всегда был добрым человеком и совершенно не заслужил прожить жизнь с такой женщиной, как Аделаида. Посмотрите, как странно все получается: если бы небо благословило его стать вдовцом, он вне всякого сомнения принял бы вас с распростертыми объятиями, потому что любил Эдуарда, который ему был чужим. Однако Аделаида не теряет бдительности, и я думаю, что, женившись на вас, мой сын доставил ей огромное удовольствие: теперь можно было выгнать его из семьи, чтобы ее собственный сын стал наследником всего состояния! Если она что-то прознала про щедрый дар Анри, ему пришлось пережить много неприятных минут...

– Если он действительно серьезно болен, как говорят, это было бы жестоко... Во всяком случае я заявила нотариусу, что у меня нет намерения что-либо принимать от него.

– И нотариус с этим согласен?

– Не совсем. Он считает, что со временем я одумаюсь.

Мадам Лекур допила кофе, поставила чашку на стол и задумчиво посмотрела на свою собеседницу:

– Я не могу вас ни в чем винить, поскольку вам теперь известно, что Эдуард не был сыном Анри. Тем не менее я все время спрашиваю себя: может быть, все сложилось бы иначе, если бы ваша свекровь и ее дражайший сын узнали о вашем отношении к фамильному состоянию?

– Что вы хотите сказать?– Ничего!.. Просто мне в голову пришла одна мысль, и я хочу ее хорошенько обдумать, прежде чем что-либо сказать... Это, конечно, безумие...

– Тогда я не настаиваю, – сказала Орхидея, улыбаясь.– А теперь скажите мне, чем вы были так расстроены, когда я пришла?

– Было отчего. Я получила телеграмму от Ромуальда: у нас в доме был пожар, во всяком случае он успел только начаться и не нанес большого ущерба. Но тем не менее сегодня вечером я должна уехать. Надеюсь, что вы поедете со мной, поскольку ваши дела в полном порядке.

– Нет. Простите меня, но я предпочитаю расстаться здесь! Я очень огорчена тем, что случилось у вас в доме, и рада тому, что все не так страшно, но, тем не менее, там я буду вам только мешать. К тому же мне необходимо уладить здесь кое-какие дела. Я вновь вступаю во владение квартирой и признаюсь... мне это доставляет огромное удовольствие.

И, как бы вторя нотариусу, генеральша стала охать, что молодая женщина не может оставаться дома одна. И тогда Орхидея ей солгала, сказав, что метр Дюбуа-Лонге поможет ей найти прислугу.

– Что мне позволит встретить вас подобающим образом, когда вы вернетесь, – сказала она с наигранной радостью, которой в действительности не испытывала, – так как я надеюсь, что вы вернетесь и непременно остановитесь у меня.

– Лучше бы мне не оставлять вас одну! – ворчала мадам Лекур.– Мне неприятно думать, что вы здесь одна...

– Я не буду одна. Есть Антуан...

– А вот и нет: Антуан уехал! Он только что звонил и сказал, что должен уехать из Парижа на несколько дней. Будьте благоразумны, Орхидея, поедем вместе в Марсель! Мы там долго не задержимся, я только загляну в страховое агентство и распоряжусь о ремонте.

– Ради Бога, не настаивайте! Мне... мне хотелось бы немного отдохнуть. Слишком много путешествий, и слишком много волнений! Поезжайте спокойно: я уверена, что комиссар Ланжевен займется моей особой.

– Зачем это ему надо? С вас сняты все подозрения.

– Вне всякого сомнения, но, по правде говоря, я не слишком доверяю его добродушному виду. Было совершено еще одно убийство, и это не может его не интересовать. Я уверена, что за моим домом наблюдают и еще будут наблюдать. С другой стороны, метр Дюбуа-Лонге готов все для меня сделать... Мне нечего опасаться, я умоляю вас, поезжайте и не думайте ни о чем плохом. Я останусь в отеле до завтра, а затем вернусь к себе. Вам нужен номер телефона?

– У меня он уже есть! – сказала генеральша обиженным тоном.

Видя удивление молодой женщины, она призналась, что сумела его найти и уже звонила два или три раза, делая вид, что ошиблась номером, ради одного только удовольствия услышать голос своего сына...

Это простодушное признание тронуло Орхидею, она обняла и поцеловала ее.

– Я вас очень люблю и уверена, что Эдуард был бы счастлив назвать вас своей матерью. Он бы вас полюбил... А теперь не надо печалиться! Я уверена, что мы скоро увидимся...

– Пройдет несколько дней, и я вернусь, но вы должны беречь себя...

– Можете об этом не беспокоиться...

В это время Жюль Фромантен, консьерж из дома Бланшаров на авеню Веласкес, жил в постоянном страхе, с тех пор как, выйдя рано утром убирать снег на тротуаре, он наткнулся на труп Люсьена Муре. Труп был так страшно обезображен, что Жюль, забыв о всяких приличиях, уронил на тротуар свой кофе с молоком и бутерброды. Снова приехала полиция и стала задавать вопросы, на которые он мог ответить лишь только то, что знал: Муре ушел накануне в бистро на площади Терн, и больше его не видели... И что жена его очень волновалась. А затем, и это было самым страшным, жена, увидев эту жуткую картину, завыла, словно корабельная сирена, и так сильно, что ее не могли остановить. Пришлось ее связать и заткнуть рот, чтобы посадить в карету скорой помощи.

Подобные вещи не забываются легко, особенно когда остаешься один ночью в своей каморке, а снаружи снег приглушает шум шагов и стук колес. Если бы не жильцы третьего этажа – барон и баронесса де Гранлье, оба глухие, и их слуги, Жюль сбежал бы отсюда и вернулся в родной департамент Луар-и-Шер. Только столь внезапный отъезд наверняка бы вызвал подозрения полиции, а Жюль боялся, как огня, что его отношения, пусть мимолетные, со стариком станут известны инспектору Пенсону...

Это было месяцев шесть тому назад. Летним вечером, когда он возвращался домой, выкурив трубку у ворот, кто-то к нему обратился: это был хорошо одетый пожилой господин, морщинистое лицо которого скрывала панама. Это было явно лицо человека, родившегося где-то в Китае.

Пришедший был изысканно вежлив и казался очень грустным. Он не заставил себя долго просить и поведал Фромантену причину. Дело в том, что он приходится дядей молодой мадам Бланшар, но она отказалась его принять, и даже разговаривать. Пожилой месье выглядел очень огорченным и объяснил ее поведение боязнью не понравиться мужу. Тогда он попросил оказать ему услугу: не согласится ли любезный привратник предупредить его, если месье Бланшару нужно будет уехать из Парижа без жены... по делам или по другой причине. Он был готов щедро оплатить эту небольшую услугу, лишь бы тот согласился позвонить ему по телефону.

Вознаграждение не замедлило появиться. Несколько золотых монет заблестели при свете лампы, и кровь прилила к голове консьержа. Только будучи человеком честным, он сказал, что вряд ли месье Бланшар уедет без жены. Они только что уехали вместе в Америку, и неизвестно, когда вернутся. Впрочем, они никогда не расставались. Это была неразлучная пара, каких теперь не увидишь.

– Я приехал издалека, и у меня большое терпение, – ответил старый китаец.– Мне не к спеху. Я могу подождать, но все, о чем я прошу вас, так это предупредить меня, когда они вернутся. У нас всегда есть кто-нибудь на телефоне. Обещаете мне выполнить просьбу?

Фромантен пообещал. Просьба была пустяшной! Он тотчас же получил желанные монеты, и ему пообещали столько же, когда пожилой человек сможет прийти, наконец, обнять свою племянницу, которую нежно любил и с которой так хотел увидеться.

Когда Эдуард Бланшар уехал в Ниццу, консьерж отправился звонить по телефону. Пожилой человек не пришел, но ему прислали обещанное с посыльным. Считая своего абонента нездоровым, он позвонил снова, но никто не ответил. И тут разразилась катастрофа: дома было обнаружено тело месье Бланшара, убитого по-видимому женой. Одновременно с этим Фромантен получил таинственную записку: «Если вы расскажете, что Бланшар уехал, считайте себя трупом». Не в силах понять, что означает такая ситуация, он решил молчать, что и было ему рекомендовано таким грубым образом. Когда его допрашивала полиция, то он ничего не видел и не слышал и, естественно, ничего не знал. И так как Пенсон удивлялся, что консьерж не заметил ночного возвращения покойного, то Фромантен объяснил, что у Бланшара был свой ключ, что он страдал бессонницами и имел обыкновение принимать на ночь «кое-что», чтобы уснуть. Это «кое-что» было из разряда хорошего мартиниканского рома.

Больше ничего не удалось узнать. Однако беспокойство, а затем и страх поселились в квартире Жюля Фромантена, которую он делил с котом Дагобером. Он не переставал задаваться вопросом, имел ли он какое-нибудь отношение к убийству месье Бланшара. Смерть Люсьена окончательно перепугала его, и по вечерам, когда совсем темнело, он обретал смелость только на дне рюмки. Без этого ему повсюду виделись старые или молодые китайцы.

Возвращение Орхидеи домой погрузило его в полную прострацию. Он совершенно не понимал, что с ним. Похоже, что она не убивала своего мужа, раз ее отпустили, но была ли она участницей «банды», как он думал в глубине души? Стоит ли говорить ей об этом дядюшке, способном платить золотом, чтобы обнять племянницу, и после этого больше не появившемся? Может быть, он тоже умер? Или ему все это приснилось?.. Нет. Иначе как объяснить появление прекрасных желтых монет, с которыми ему никак не хотелось расставаться.

В конце концов расстроенный консьерж пришел к выводу, что ничем не рискует, если будет молчать, и пошел пополнить запас рома, дабы быть готовым к любым случайностям.

В это время молодая женщина вернулась домой. Когда дубовая лакированная дверь за ней бесшумно закрылась, она постояла, прислонившись к ней некоторое время. Сердце ее тяжело билось, охваченное мистическим страхом, будто она нарушила секрет гробницы. В квартире было темно, тихо и почти враждебно. От гробницы она отличалась лишь тем, что здесь не было холодно. Дом отапливался с помощью калориферной системы, подававшей теплый воздух, из подвала по каменным и чугунным трубам.

Когда усилием воли Орхидея подавила первое волнение, хотя в течение нескольких секунд она задавала себе вопрос, не отказаться ли от своего плана и не убежать ли в отель, она пересекла прихожую, обошла квартиру, задернула шторы и закрыла ставни. Квартира сохранила тот вид, в котором ее оставили супруг и слуги, отправившись один из них в морг, другая – в больницу, то есть все было в полном порядке, за исключением кухни, брошенной Гертрудой в тот момент, когда она собиралась завтракать. Стенной шкаф был открыт, и на кухонном столе стояла чашка кофе со свернувшимся молоком, лежал высохший хлеб, рядом блюдечко с прогорклым маслом, остывший кофейник. Полицию невозможно спутать с хорошей прислугой. Поразмыслив, Орхидея внесла свои вещи в спальню, засучила рукава и поставила греть воду для мытья посуды. Она убрала все, что не было убрано, и стала осматривать шкафы с запасами продуктов. Она убедилась, что Гертруда запасла все необходимое в количестве, позволявшем выдержать осаду. Помимо всего прочего, было куплено несколько коробок любимого чая Орхидеи, и эта маленькая деталь доставила ей большую радость. Помыв и вытерев посуду, она нашла поднос, поставила на него свой любимый большой чайник из кантонского фарфора и все необходимое для хорошего чаепития, добавила тарелочку с песочным печеньем, еще одну с печеньем имбирным, отнесла все это к себе в спальню, поставила на постель и стала пить чай без всяких дурных мыслей.

Сегодня впервые она почувствовала себя дома и испытала от этого совершенно новое удовольствие. Даже не собираясь провести во Франции остаток жизни, она была рада вернуться именно сюда.

Однако ее возвращение домой не вернуло ей ощущение счастья прежних дней, она могла привлечь убийцу или убийц ее мужа, поэтому, несмотря на все, что говорил Антуан, она лишь до некоторой степени полагалась на людей из полиции. Поэтому молодая женщина позаботилась зайти на авеню д'Антен к знакомому оружейнику, прежде чем вернуться домой, и купила револьвер. Продавец объяснил ей, как им пользоваться. Она впервые держала в руках такой тип оружия, но ее давние упражнения в стрельбе из лука и в метании копья помогли сохранить уверенность в руке и определенную ловкость, в чем она убедилась, попробовав стрелять в домашнем тире. Ей показали, как заряжать, она это выполнила мгновенно, после чего опустила оружие в карман платья, решив не расставаться с ним на ночь. Ночью она положит его под подушку.

Когда Орхидея несла поднос из кухни, в дверь позвонили. Поколебавшись, Орхидея открыла и оказалась лицом к лицу с Ноэми, старой горничной баронессы де Гранлье, ее верхней соседки. Ноэми вежливо с ней поздоровалась и сказала, что ее хозяйка, узнав о возвращении мадам Бланшар, очень обеспокоилась тем, что она будет находиться совершенно одна, без слуг, в такой большой квартире.

– Я позволю себе сделать вам предложение, – сказала Ноэми, – у меня есть племянница, только что приехавшая из Нормандии, чтобы устроиться работать в Париже. Она еще не привыкла служить у дам, но она чистоплотная, честная и смелая. Она могла бы выполнять грубую работу, пока мадам наладит жизнь в доме!

– В мои намерения не входит налаживание жизни в доме в настоящее время, так как я собираюсь вскоре уехать. Однако я очень тронута вниманием мадам Гранлье и согласна воспользоваться услугами человека, заслуживающего доверие, на кого я смогу оставить дом во время моего отсутствия.

Ноэми была в восторге. Она решила, что Луизетта поселится в одной из трех комнат, предназначенных для прислуги Бланшаров, которые раньше никто не занимал, и что она приступит к своим обязанностям уже завтра утром. Девушка будет заниматься кухней и немного вести хозяйство.

– Я сама отведу ее на рынок, – сказала Ноэми.– Я уверена, что мадам будет довольна ею.

Орхидея в этом не сомневалась. Восемнадцатилетняя Луизетта была крепкого крестьянского телосложения, румяная, с приветливым круглым лицом, всегда в хорошем настроении. Ее голубые глаза были полны искренности, и она любила смеяться. Однако она поняла, глядя на эту молодую даму, что не будет уместным давать волю своему экспансивному темпераменту.

– Моя тетя Ноэми сказала мне, что мадам только что перенесла большое горе, – просто сказала она.– Я не буду шуметь и мешать мадам.

Орхидее было приятно это услышать, и она улыбнулась доброму намерению девушки, что так отличалась от презрительной чопорности Гертруды.

Орхидея тотчас написала записку с благодарностью баронессе, которую вручила Ноэми вместе с ключами для новой служанки.

Это маленькое событие благотворно подействовало на молодую женщину и усилило приятное чувство, которое она начала испытывать, находя, что не все уж так враждебно по отношению к ней и что соседи, с которыми она и ее муж поддерживали лишь чисто внешние отношения, могли позаботиться о ней, о ее одиночестве и понять ее горе. Кажется, такой пустяк, но он для нее значил много.

Орхидея провела остаток этого дня в кабинете-библиотеке, за письменным столом Эдуарда, в его кресле, гладя кожу и бронзу знакомых предметов, вспоминая то, что теперь ушло навсегда. Она долго плакала, положив голову на руки, но слезы эти странным образом укрепили ее мужество. Время шло незаметно, сумерки сгущались, в комнате стемнело, и она в конце концов уснула. Когда проснулась, то было уже поздно осуществлять вторую часть задуманного плана на этот день. Она собиралась поехать в больницу Сальпетриер, навестить Гертруду и попытаться вытянуть из нее еще какую-нибудь подробность.

Тогда она тщательно заперла все выходы из квартиры, заварила еще чаю, положила револьвер под подушку, разделась и легла спать, не заходя в ванную комнату. Минуло время нежных приготовлений, когда она всячески ухитрялась украсить себя, сделать более привлекательной, чтобы доставить удовольствие любимому мужчине.

Примерно в это же время Жюль Фромантен готовился забаррикадировать свою каморку и в свое удовольствие отпраздновать Бахуса. Он приоткрыл окно, давая возможность коту вернуться на свою подушку, но вместо Дагобера в окне показалось улыбающееся лицо, обрамленное ореолом вьющихся волос, выбившихся из-под фетровой шляпы.

– Добрый вечер, месье Фромантен! – сказало явление.– Как вы себя чувствуете? – Стон ужаса при виде незнакомого лица вырвался у консьержа, пытавшегося захлопнуть окно. Попытка была обречена на провал. Еще не родился герой, способный помешать Роберу Лартигу войти туда, куда он надумал. Моментально его ноги оказались в окне, и он проскользнул в помещение консьержа, пятившегося к стене и пытавшегося скрыться.

– Скажете, что я испугал вас? – сказал журналист недоверчивым тоном.– Вы будете первый, кто мог бы это сказать. Впрочем, вы меня знаете...

– Я? Вас?.. Я вас знаю?

– Конечно! Разве вы не заметили меня в толпе журналистов, осаждавших этот дом две недели тому назад? Робер Лартиг... из «Матен»! Вспоминаете?

– Я... нет, правда! Что вам нужно? – проблеял консьерж.

– Побеседовать, всего лишь! По возможности, приятно, – добавил он, доставая из своих широких карманов пыльный флакон, вызвавший у собеседника проблеск интереса.– Я надеюсь, у вас найдется два стакана?

Это был как раз язык, способный соблазнить и успокоить Жюля. Гость сразу показался ему симпатичным, тем более, что вернувшийся домой Дагобер подошел царственным шагом к журналисту и потерся о его ноги. Немного спустя все трое были за столом, кот устроился между мужчинами, занятыми оценкой старого ямайского рома и болтавшими о разных разностях. Осторожный Лартиг ждал, когда алкоголь окажет действие и можно будет приступить к интересующей его теме.

Вскоре разнеженный таким количеством вкусностей Жюль начал изливать душу. Искренние глаза его собеседника успокоили его, и он не видел ничего в том, чтобы признаться, что умирал от страха на своем аванпосту. Почти рыдая, он описал преследующую его картину: труп Люсьена. Он в таких подробностях описал эту сцену, что журналист, который до этого только пригубил ром, счел нужным пропустить добрый глоток. Он не подозревал, что какой-то старый привратник мог с такой волнующей силой передать события. Ему мог бы позавидовать театр «Гран-Гиньоль»!

– Когда наступает ночь, мне кажется, что со мной может случиться такое же... Я заставляю себя оставаться здесь...

– У вас нет причин бояться. Вы никак не замешаны в этой истории, и убийца или убийцы, кто бы они ни были, не станут ухлопывать весь дом!

– Да... но я... не одно и то же! Я беседовал с... Маленький щелчок сработал в мозгу репортера.

Он понял, что приблизился к чему-то важному.

– С кем? – тихо спросил он.

Жюль посмотрел на него с испугом и закрылся, как створки устрицы. И так как стакан его был почти пуст, Лартиг поспешил его наполнить.

– Пейте! – посоветовал он отеческим тоном.– Ничто лучше не помогает забыть неприятные воспоминания.

– Это правда! И... заметьте... ик!.. Я уже почти успокоился когда... ик!.. когда она вернулась.

– Кто она?

– Она, конечно... принцесса... ик!.. китайская принцесса. Вы не понимаете, что все... начинается снова?

– Что все?

Рука журналиста крепко держала бутылку, готовую на всякий случай. Он поспешно добавлял ароматный напиток, по мере того как он исчезал в глотке хозяина, глаза которого начинали часто мигать. Это было тревожным признаком: если консьерж уснет, он ничего больше не расскажет.

– Что все?– повторил он громче.

– Ну... все остальное! Уверен на все сто. что китаец вернется! Если только он не умер! Ик!.. Тоже. Боже, как я хочу пить! Еще немного рома, пожалуйста.

– Сейчас налью. Расскажите мне о старом китайце! Мне кажется, я его знаю. Я как раз встретил его недавно, – солгал Лартиг с апломбом.– Вы знаете его имя?

Фромантен напряг память изо всех сил и наконец разродился:

– Вы... Он сказал, что его зовут Ву.

– Да, пожалуй. И как он выглядел?

Опьянение росло, и вместе с ним исчезал страх. В нескольких бессвязных фразах он довольно подробно описал внешность этого персонажа, после чего консьерж умолк, скорбно глядя на пустой стакан, куда Лартиг налил еще наперсток тут же проглоченной влаги.

– Да, это именно так! – согласился он.– Вы сразу же стали друзьями?

– Почти... Он попросил о небольшой услуге...

На этот раз дело пошло. Уже не нужно было больше рома, чтобы Жюль рассказал о своей встрече со стариком-китайцем, о своем обещании позвонить и обо всем, что за этим последовало. Обо всем, кроме золотых монет, так как, несмотря на свое крайнее опьянение и глубокую любовь к деньгам, он инстинктивно удержался от таких признаний. Лартиг подозревал, что он сделал это не бескорыстно, но не стал расспрашивать его дальше.

Когда консьерж наконец уронил голову на руки и захрапел, журналист достал трубку, набил ее, закурил и стал спокойно рассматривать своего нового друга и размышлять.

То, что он только что услышал, не проясняло дела Бланшара. Напротив, Фромантен историей о старом китайце дополнил детали головоломки, которая вовсе в этом не нуждалась. Чем больше журналист сопоставлял эти сведения с тем, что рассказал ему Антуан, тем больше дело запутывалось. Он никак не мог определить место Орхидеи во всей этой путанице. Кто она, соучастница? Невинная жертва или главное действующее лицо, несмотря на утверждения Лорана? Возможно, имеют место два, совершенно различных, дела. Убийца Эдуарда Бланшара, возможно, не имел ничего общего со всеми китайцами, специально появляющимися на сцене в тот момент, когда нужна была ширма.

Однако одно было ясно: мадам Бланшар в настоящее время находится одна без всякой защиты в квартире, из которой обыкновенная женщина, наделенная обыкновенным женским чутьем, убежала бы: два трупа, не важно, что один из них был на улице. Это все-таки много.

Притянутый, как магнитом, Лартиг, вышел из каморки консьержа на цыпочках, стараясь не скрипеть паркетом, дошел до большой лестницы, снял обувь и в одних носках поднялся на второй этаж. Прильнув ухом к створке двери, он некоторое время прислушивался, стараясь уловить малейший шум чьего-либо присутствия, но ничего не послышалось. Он беззвучно присвистнул: прекрасная Орхидея, видимо, спит, значит, у нее стальные нервы. Близился рассвет, когда он вышел на авеню. Он заметил инспектора Пенсона, державшего в руке велосипед и беседовавшего с полицейским, обязанным наблюдать за улицей, и особенно за домом Бланшаров. Полицейских сменяли каждые два часа: ночное дежурство зимой было малоприятным, несмотря на возможность укрыться в воротах. Пенсон, по всей видимости, пришел поддержать дух своих «войск», хотя Лартиг и не понимал как следует глубокого замысла полиции. По словам Антуана, Ланжевен определил Орхидее роль овцы, но в этом случае приманка окажется под угрозой, так как несчастную могут зарезать двадцать раз, прежде чем эти бравые стражи успеют вмешаться. А сам Пенсон? Откуда он пришел в это время? С набережной Ювелиров? Или с какой-нибудь конспиративной квартиры? Но с какой?

Не имея возможности немедленно получить ответ на этот вопрос и пользуясь тем, что никто не смотрел в его сторону, журналист проскочил через парк Монсо и вышел на площадь Терн, откуда утренний фиакр доставил его в газету.

Он решил в этот же вечер снова навестить консьержа и составить ему компанию, чтобы иметь возможность внимательно наблюдать за Орхидеей. Последняя не должна была подвергаться большему риску днем, когда флики[4] вполне справлялись со своей задачей.

Но в этом он очень ошибался...

Глава VIII

Лицом к лицу...

После полудня Орхидея позвала консьержку, попросив ее найти фиакр. Она хотела съездить в Сальпетриер, чтобы разыскать там свою бывшую повариху. Она была уверена, что эта женщина знает хотя бы часть правды об убийстве ее мужа; даже если она действительно сошла с ума после этих чудовищных событий, все же из нее можно будет кое-что выудить.

Орхидея не испытывала никакой жалости ко всем этим людям, которые в течение четырех лет преследовали ее своей потаенной ненавистью лишь за ее принадлежность к иной расе и за цвет кожи, а теперь открыто обвинили ее в убийстве мужа, которого она обожала. И если ей доведется поговорить с Гертрудой с глазу на глаз... уж тогда она применит все средства, чтобы развязать ей язык.

Но, сидя в экипаже, который вез ее по освещенным бледным солнцем набережным Парижа, она вдруг почувствовала себя менее агрессивной и напряженной, более спокойной. Может быть, сказывалось то, что она хорошо выспалась, может быть, такие мелкие детали, как то, что завтрак гордая Луизетта по доброй воле принесла ей в постель. Или на нее расслабляюще подействовало неяркое солнце и тепло, пришедшее на смену холоду и пасмурному небу. В общем, настроение ее переменилось. Она уже начала с иронией относиться к собственному решению всегда держать при себе огнестрельное оружие, так что на этот раз оставила револьвер на столике около кровати.

И все же, когда фиакр поворачивал на бульвар Малерб, она поняла, что полиция по-прежнему озабочена ее безопасностью: за ее экипажем на некотором расстоянии ехал на велосипеде инспектор Пенсон, в надвинутой по самые брови кепке, из-под которой торчал только его нос. Сперва это ее рассмешило, потом она заставила себя переключиться на мысли о том, какие вопросы она задаст сумасшедшей.

Подъехав к больнице, Орхидея попросила кучера подождать ее: она не хотела искать редкий в том районе экипаж, чтобы вернуться домой. Казалось, на всем пространстве от бульвара и до строгих строений Сальпетриер не было ни души. Строения эти действительно нельзя быль назвать привлекательными: невысокие, длинные, выкрашенные в серый цвет, с решетками на окнах, покрытые крупной, грубой черепицей; и над всем этим комплексом господствовал несуразный восьмигранный купол. Все это нагромождение построек, возведенных еще во времена Людовика XIV, вызывало недвусмысленную ассоциацию с тюрьмой. Впрочем, отчасти так оно и было. Когда же она вошла внутрь, то сперва растерялась, не зная, каким образом ей удастся найти Гертруду в этом лабиринте, который навевал ассоциации с совсем другой эпохой.

Но розыск оказался неожиданно простым делом, поскольку сразу у входа под сводом древней стены располагалась камера сторожа, с висевшей над нею надписью «Справки». Вопрос Орхидеи не заставил сторожа ломать голову, ведь всего час назад навестить мадам Муре уже приходила некая дама.

– Двор Манон Леско, – сказал он, – первая лестница налево. На втором этаже вам укажут палату. Но поторопитесь, время визитов скоро закончится!

Поднявшись по стершимся от времени ступеням лестницы, Орхидея оказалась перед украшенной витражами дверью, открыв которую, вошла в большой зал с высокими окнами, заключенными в амбразуры массивных стен. По обе стороны от прохода стояли кровати. Все они были заняты женщинами. Некоторые из них спали, другие, сидя на стульях рядом с кроватями, находились в прострации или же бессвязно разговаривали сами с собой, делая при этом беспорядочные жесты. Кое-кто принимал посетителей, многие ходили по залу взад и вперед. В воздухе стоял запах дезинфекции и плохо вымытых тел. К Орхидее подошла медсестра в халате и фартуке, спросив ее, кого она ищет.

– Я бы хотела повидать мадам Муре, которую доставили к вам недавно.При этих словах лицо медсестры стало непроницаемым.

– Сожалею мадам, но это невозможно. Она умирает.

– Умирает? Гертруда? Но ведь, хотя она и сошла с ума, она ничем не болела?

– А вы хорошо ее знали?

– Она состояла у меня на службе в течение четырех лет. Что же с ней случилось?

– Мы и сами теряемся в догадках. Этим утром она чувствовала себя не хуже, чем всегда. Она вела себя даже поспокойнее, и главный врач надеялся, что дело идет на поправку. Поела она нормально, а потом ее посетила какая-то пожилая дама. И вот сразу же после этого визита у нее начался странный приступ...

– Все же, я хотела бы ее увидеть...

И, не дав медсестре времени опомниться, Орхидея бросилась к той кровати, над которой склонилось трое медиков и откуда доносились стоны и хрипы. То, что она увидела, было просто чудовищным: с глазами, вылезающими из орбит, и пеной на губах Гертруда извивалась на кровати, в то время как две медсестры тщетно пытались ее удержать, а бородатый врач напрасно старался влить ей в рот стакан молока. На столике у изголовья стояла наполовину пустая коробка шоколадных конфет... Орхидея тут же все поняла.

– Ее отравили?

– Это очевидно, – ответил врач.

– Кто это сделал?

Тут доктор в первый раз окинул взглядом свою собеседницу.

– Откуда мне знать? И кстати, что вы здесь делаете?

– Я не успела ей помешать! – затараторила подбежавшая к ним медсестра, которая встретила Орхидею при входе в зал. – Она сказала, что была ее хозяйкой и хочет с нею поговорить.

– Не мешайте нам делать свою работу, мадам. Мы будем держать вас в курсе, но в настоящий момент вы мешаете.

– Вы думаете, ее еще можно спасти?

И тут произошло неожиданное. Услышав голос той, которую она так ненавидела, Гертруда вдруг выпрямилась на постели, отшвырнув стакан молока, которое залило простыни. Ее глаза вдруг зафиксировались на одной точке и стали еще более страшными.

– А-а-а... Китаянка!.. Гоните... ее! Это... это дьявол... Убирайся... ты ничего не получишь!.. Все... все отойдет ему!

Новый спазм заставил ее упасть на руки врача. Зрачки ее бегали, изо рта вырывались стоны.

– И все же она выпила часть молока, – констатировал врач. – Принесите мне еще; а вы, мадам, уходите!

– Следует предупредить полицию.

– Позднее! Я не могу разорваться и бежать на поиски фараонов!

– Кажется, полиция прибежала сама...

Действительно, за цветными витражами входной двери появилась черная кепка Пенсона. Орхидея пошла ему навстречу.

– Очевидно, вы были правы, следуя за мной по пятам, – сказала она. – Вы как раз тут и нужны.

– Что здесь происходит?

– С Гертрудой совсем плохо. Кто-то принес ей отравленный шоколад. Ее пытаются спасти.

– Вот как! И кто же этот «кто-то»?

– Не надо бросать на меня подозрительных взглядов! Вы отлично понимаете, что то была не я. Ведь вы следовали за мной всю дорогу... Внизу консьерж сказал мне, что к ней приходила «пожилая дама». Полагаю, что отравленные конфеты принесла именно она.

– Подождите меня здесь!

– Не вижу на то оснований. Послушайте, инспектор! Уже четыре часа дня, и скоро будет темно. Мне очень хотелось бы вернуться домой.

– И все же вам следует задержаться на несколько минут, пока я предупрежу комиссара Ланжевена. Если у вас есть еще какая-либо информация, выкладывайте ее немедля...

– Хорошо, я останусь на несколько минут, но не дольше!

Когда инспектор вернулся, больная была в том же состоянии, а медики продолжали суетиться вокруг ее постели. Но на этот раз Пенсон уже не смог удержать Орхидеи. Она была полна решимости освободиться от опеки полицейского и, поскольку тот продолжал колебаться, заявила без обиняков:

– Можете спокойно заниматься своим делом! Я клянусь вам, что отправляюсь непосредственно домой. Почему вы боитесь, что со мною что-нибудь случится?

И, не дожидаясь ответа, Орхидея сбежала по лестнице вниз. Там на первом этаже как раз зажигали электричество. Выйдя на улицу, она поняла, что темнота действительно наступает скоро. Заходящее солнце застилали вновь набежавшие облака.

На улице ее ожидал неприятный сюрприз: ее экипаж уехал. Это было довольно странно, так как обычно кучера не уезжают, не получив платы, но факт оставался фактом, ибо под деревьями не стояло ни одного фиакра. К тому же Орхидея не знала, где находится ближайшая стоянка фиакров в этом безлюдном и малопосещаемом районе Парижа. Все это в сочетании с тем, что каждую минуту становилось темнее, отнюдь ее не обнадеживало.

Ее первым побуждением было подождать Пенсона, но тут она вспомнила, что он приехал на велосипеде, а значит, не сможет ее подвезти. К тому же ей стало стыдно своего страха, который побуждал ее искать защиты у мужчины. Вдоль бульвара с характерным металлическим грохотом проезжал трамвай. Оставалось узнать, куда он мог ее довезти... Орхидея вновь зашла в больничный подъезд и спросила консьержа, где она сможет взять фиакр.

– Во дворе Орлеанского вокзала, милая дама! Это всего в трех-четырех минутах ходьбы отсюда.

– Беда в том, что я понятия не имею, где находится этот вокзал.

– Все очень просто: вы доходите до бульвара и поворачиваете направо, выходите на набережную и, двигаясь все время направо, оказываетесь перед вокзалом.

Получив столь исчерпывающие разъяснения, Орхидея пошла через больничный сад, где одинокий служитель добросовестно сжигал опавшие листья, прямо к бульвару. И тут у нее появилось ощущение, что кто-то ее преследует. Потом она услышала за спиной торопливые шаги. Обернувшись, она увидела силуэты двух мужчин, приближавшихся к ней. Тогда она решила бежать, но для бега не подходили ни ее ботинки на высоких каблуках, ни шубка из черного астраханского меха. В три прыжка преследователи настигли ее и мертвой хваткой схватили за руки.

– Куда это мы спешим! – проговорил сиплый голос со странным и сильным акцентом, в котором она не смогла по незнанию распознать корсиканский. – Не надо так быстро бегать, китайская кукла. Но раз уже ты попалась, то никуда от нас не денешься.

– Чего вы хотите от меня?

– Ничего плохого, – вступил в разговор второй, Удивительно походивший на первого. Та же угловатая мускулистая фигура, тот же тип тонких черных усов, те же горящие глаза под глубоко надвинутой шляпой. – Мы хотим пригласить тебя на небольшую прогулку. А поскольку твой экипаж уехал, ты поедешь на нашем.

– Сейчас мы дойдем до него, подожди минутку...

– Но все-таки чего вы от меня хотите? Если эти деньги, то я могла бы...

– Заткни пасть, монетой нас не купишь. Если хочешь знать, у нас ее хватает. Мы работаем на хозяина, который хорошо платит... Ему нужна твоя желтая шкурка, понятно!

В этот момент они повернули за угол на набережную, обсаженную высокими деревьями. Немного дальше, у решетки вокзальной площади их ожидал экипаж. И тут Орхидея поняла, что, сядь она в этот экипаж, ее ожидает там верная смерть, а эти два вульгарных подонка – просто наемные убийцы.

Собрав в кулак всю свою волю, она заставила себя подавить подступавший к горлу ужас. Если она хочет выжить, нужно действовать быстро! Быть может, у нее осталось две секунды... И тут на помощь пришел инстинкт – она вспомнила об уроках рукопашного боя без оружия, полученных в секте «Красные фонарики». С мужеством отчаянья она сконцентрировалась, и вот ее два локтя одновременно и с неожиданной силой ударили в подлых обоих подонков; от внезапного удара и боли те согнулись пополам, дышать они не могли. Не теряя ни секунды, Орхидея повернулась на каблуках и дважды нанесла стремительные удары туда, где находится наиболее уязвимое место мужчин. Это их доконало. Они со стоном повалились на землю, она же что есть силы побежала назад от вокзала, опасаясь приближаться к их экипажу, в котором могли находиться другие уголовники.

По мостовой ей навстречу мелкой рысью двигался фиакр. Орхидея выскочила ему наперерез в опасной близости от лошади. Только благодаря ловкости и хладнокровию кучера, она не оказалась под копытами. Фиакр резко остановился.

– Вы свободны? – спросила она ровным голосом, на интонациях которого никак не отразились только что пережитые ею потрясения.

Пораженный таким хладнокровием, кучер молча изучал ее округлившимися глазами.

– Ну и дела... вы совсем ошалели! Я чуть было не убил вас, а...

Не дожидаясь конца его тирады, Орхидея распахнула дверцу и, увидев, что там никого нет, прыгнула внутрь и буквально повалилась на подушки сиденья. По-прежнему оторопевший кучер повернулся к ней:

– – И... значит.. куда стало быть... везти?

– Авеню Веласкес! Только быстро, прошу вас... Нужно побыстрее убираться отсюда... Я хорошо заплачу!

Оглянувшись назад, Орхидея удостоверилась, что ее преследователи понемногу приходят в себя и что им помогает некто третий – очевидно, тот, кто поджидал их в экипаже. Но тут ее кучер с присущей ему ловкостью сделал крутой поворот и лихо понесся по набережной в направлении бульвара Сен-Жермен. А наша героиня – ибо она действительно чувствовала себя героиней – постепенно расслабляясь, вновь ощутила спазм страха, сдавивший ей горло, отчаянное биение сердца, дрожь во всем теле. Да и было чего испугаться!

Кто же они, эти бандиты, столь нагло напавшие на нее. Если бы они были азиатами, то она ни минуты не сомневалась бы, что за ними стоит Пион. Но они были белыми, а их акцент напомнил ей произношение, которое ей доводилось слышать на юге Франции. Кому же тогда они подчинялись?.. И еще, может быть, между нападением на нее и загадочным отравлением ее кухарки существует какая-то связь? Она, правда, такая же белая, как и эти двое, ну и что из того? И тут она вспомнила историю, которую слышала от Ланжевена. Будто в ту ночь, когда был убит Эдуард, служанка из соседнего дома, проснувшись от нестерпимой зубной боли, вышла на улицу и заметила двоих мужчин, которые, угрожая, велели ей вернуться в дом. Быть может, это те же самые люди?

Мысли беспорядочно роились в ее голове. Она вспомнила последние слова Гертруды. Кто этот человек, которому «отойдет все»? Неужели они настолько любят этого неизвестного, что ради него с легкостью согласились пожертвовать жизнью Эдуарда, а затем подставить его жену под обвинение в убийстве?..

Ответ на этот вопрос напрашивался сам собой. Этим человеком был его брат, Этьен, которого она успела заметить в церкви. Чета Муре всю жизнь прослужила в семьей родителей мужа, стало быть, они были привязаны исключительно к сыну Аделаиды? Но, быть может, они служили кому-то другому, какому-то богачу, который хорошо заплатил им за ложь и настолько ненавидел Эдуарда, что хотел его смерти. Тогда, быть может, организатором убийства была Пион или кто-то из ее сообщников?.. Но зачем она подставила Люсьена? Ведь, по словам комиссара, это убийство было делом его рук?

Вся эта головоломка показалась Орхидее настолько запутанной, что в конце концов она призналась себе в полной неспособности ее разрешить. Тем более что, несмотря на длительное проживание в Париже, она по-прежнему чувствовала себя маньчжуркой и не ориентировалась в хитросплетении мотивов, присущих западной психологии.

Когда она наконец добралась до своей квартиры и, зайдя в нее, ощутила едкий запах подпариваемой капусты, которую готовила на кухне Луизетта, ее первым импульсом было позвонить в полицию, сообщив о нападении, которому она только что подверглась. Но, подняв трубку, она тут же положила ее. Во-первых, комиссар Ланжевен наверняка еще не вернулся из больницы, куда его вызвал Пенсон, и потом, она была вовсе не уверена в том, стоит ли ему вообще сообщать о случившемся. Ей пришла на ум максима великого Конфуция, которая гласила: «Требуй многого от себя и малого от других. Тогда ты избежишь больших огорчений».

Она одна без чьей-либо помощи смогла уложить на землю двоих здоровенных бандитов. Поэтому ей показалась соблазнительной мысль продолжать борьбу в одиночку... Во всяком случае, над этим вариантом стоило подумать...

Добравшись до своей спальни, она разделась, надела на себя одно из маньчжурских платьев, вымыла руки, чтобы очистить их от скверны всего того, к чему она прикасалась, а затем открыла покрытый лаком и инкрустированный самоцветами секретер, подаренный ей мужем. Дверцы распахнулись, и вот в углублении между двумя ящичками ее взгляду предстала статуэтка Кван-Ийна из зеленого нефрита, перед которой располагалась бронзовая купель.

Из одного ящичка Орхидея достала ароматные палочки, зажгла их и, держа в руке, опустилась на колени перед изображением великой богини Милосердия. И по мере того как ароматный дым причудливыми клубами заполнял комнату, вытесняя из нее противный капустный запах, она обратилась со страстной молитвой к той, в которую продолжала верить, умоляя ее просветить разум и помочь ей избежать всех ловушек и козней известных и неизвестных богов.

– Приди мне на помощь, о пречистая Богиня! Направь мои поступки и позволь вернуться на родину с высоко поднятой головой после того как я уничтожу тех, кто встал на пути моего долга. Я любила своего мужа. Его убили. Ты знаешь, что я должна сделать. Итак, перед тем, как я снова смогу увидеть с умиротворенным сердцем священную землю наших предков, я прошу о твоей помощи...

Она еще Долго молилась, а тлеющие ароматные палочки все больше наполняли комнату пахучим дымом. Неожиданно вошедшая в комнату Луизетта решила, что начался пожар, и бросилась открывать окна, чтобы проветрить помещение от дыма.

– Кто разрешил входить в мою комнату без стука?– возмутилась Орхидея, крайне недовольная тем, что ей помешали.

– Я легонько постучалась, – оправдывалась служанка, густо покраснев от смущения, – но вы, мадам, не отвечали. А потом я учуяла запах дыма и решила, что мадам больна...

Орхидея подошла к окну и закрыла его, оставив все же маленькую щелку, чтобы впустить в комнату немного свежего воздуха.

– Ладно. Ничего страшного не случилось. Вы ведь хотели сделать, как лучше. Итак, какие проблемы?

– Там внизу полицейский. Мадам, наверно, не слышала, как звонили в дверь. Я впустила его, и он ждет в салоне. Что мне сказать ему?

– Пусть он подождет меня. Передайте, что я сейчас выйду.

Перед тем как отправиться к своему гостю, Орхидея еще на секунду застыла перед маленькой статуэткой богини, которая таинственно ей улыбалась. Что означает этот визит комиссара или, быть может, инспектора? Возможно, это ответ на ее молитву. С детства привыкнув доверять предзнаменованиям и предчувствиям, Орхидея готова была в это поверить.

Стоя в середине салона, заложив руки за спину, Ланжевен рассматривал портрет Орхидеи, написанный Антуаном Лораном и думал о том, что имеющий глаза всегда может многое узнать. Так, под непроницаемой на первый взгляд маской этого нежного лица проступали гордость, смелость, упорство в достижении цели и что-то еще, что не поддавалось определению. Ибо он так и не смог понять, что выражала эта легкая улыбка, слегка раздвинувшая ее губы.

Комиссар не впервые рассматривал этот портрет, репродукции которого появлялись в прессе, но чем больше он на него глядел, тем дальше чувствовал себя от разгадки, что невольно его раздражало. «Наверно, я не настолько разбираюсь в человеческой психологии, как мне это казалось раньше, – недовольно думал он. – Или же я просто старею...»

Его невеселые думы прервало появление в салоне молодой хозяйки дома. Казалось, она сошла с собственного портрета. Перед ним стояла совсем другая Орхидея – не та раздраженная, недоверчивая, до предела измученная вдова, которую привел к нему Пенсон однажды утром в Марселе. Теперь она вновь сознавала свое высокое положение, о чем говорила гордая осанка и вся ее стать. Маньчжурское платье из черного сатина с золотой вышивкой еще больше подчеркивало ее недосягаемость. Итак, она вновь стала сама собой.

– Добрый вечер, господин комиссар!.. – проговорила она мягким грудным голосом. – Вот уж не ожидала вашего визита. Соблаговолите садиться, – добавила она, указав на кресло, в которое полицейский поспешно плюхнулся, как бы спасаясь от охватившей его вдруг неуверенности.

– Напротив, вы наверняка ожидали моего прихода, – заметил он. – А теперь расскажите мне все!

– О чем?– О том, что случилось в больнице. Инспектор Пенсон...

– ...который следил за мною...

– ...который следил за вами, рассказал мне, что вы видели Муре еще до того, как она умерла.

– Она умерла?

– Как раз в тот момент, когда я появился у ее изголовья. Медики поведали мне, что она сказала вам что-то, чего они не поняли. Я хочу, чтобы вы воспроизвели мне каждое ее слово!

– Я тоже не поняла то, что она сказала. Во-первых, она обозвала меня «китаянкой», еще мне запомнилась ее полная ненависти интонация, она бормотала что-то неразборчивое, из чего мне запомнилось слово «все», но этот ее бред слышала не только я, но и весь окружавший ее врачебный персонал.

– Они не обратили внимания на ее слова. Их целиком занимала задача по спасению умирающей, а вы им, кстати, мешали.

– Я ушла почти сразу, предупредив об этом инспектора Пенсона. В свою очередь, я хотела бы узнать, кем была та пожилая женщина, которая посетила Гертруду незадолго до меня и, судя по всему, принесла ей шоколад?

– Откуда же мне знать? Мне описали ее как старую женщину маленького роста, одетую во все черное и с прической простолюдинки. Медсестра заметила, что у нее корсиканский акцент. В общем, сведения более чем скудны. Может быть, удастся узнать что-нибудь ценное, проведя анализ оставшегося в коробке шоколада. Между прочим, коробочка дорогая, отделанная бархатом, только вот имя владелицы магазина, в котором она куплена, тщательно содрано со дна... О чем это вы задумались?

– Я спрашиваю у самой себя... Как звучит этот самый корсиканский акцент?

– К чему бы такой вопрос?

– Постарайтесь на него ответить. Может быть, мне все же есть о чем рассказать вам.

Ланжевен постарался максимально правдоподобно передать манеру разговора жителей Корсики. Однако попытка вызвала у хозяйки дома искренний смех. Понимая, что он только поставил себя в смешное положение, комиссар заметил:

– Мои коллеги из Марселя смогут изобразить этот акцент гораздо лучше. А теперь я слушаю вас?

И Орхидея рассказала ему об агрессии, которой она подверглась при выходе из больницы Сальпетриер, и о том, как она в последний момент смогла вырваться из лап преступников. Ланжевен слушал ее, не скрывая своего интереса. Когда же она объяснила ему, каким образом она разделалась с бандитами, на лице его появилось искреннее изумление.

– Вы что, хотите сказать, что владеете боксом, – воскликнул он, дослушав ее рассказ до конца.

– Если вы имеете в виду бокс в специальных перчатках, то, конечно, нет. Но те, кого вы у нас в Китае называли «боксерами», развили в себе способность к телесным упражнениям и акробатике именно такого рода. Эта традиция восходит еще к ученикам Будды, который, если это вам известно, запрещал применять оружие и уничтожать любую жизнь, даже жизнь насекомого...

– Не хотите же вы меня уверить в том, что «боксеры» не убивали? Чем же они тогда занимались?

– Они никогда не принадлежали к последователям Будды. И тем не менее, иные из них успешно освоили этот метод борьбы, тогда как другие распространили в Китае искусство японских самураев под названием «дзю-до». Они считали, что им пригодятся любые методы боя в борьбе за изгнание иноземцев и освобождение от них Поднебесной.– И вы тоже освоили это искусство? – все больше изумлялся полицейский. – Неужели в вашей стране принято обучать этому девушек из высшего общества?

– Нет, но было время, когда я завидовала жизни молодых мужчин, а императрица, которой это стало известно, немало над тем потешалась. Она-то и обучила меня многому. Если хотите, это своего рода гимнастика.

Ненадолго воцарилась тишина, прерванная деликатным покашливанием комиссара.

– Кха-кха!.. А не могли бы вы преподать мне небольшой урок вашего мастерства?

На этот раз удивилась Орхидея. Она была даже несколько смущена.

– Но я... понимаете, я невольно могу причинить вам боль...

– Не опасайтесь ничего, ведь именно я прошу вас об этом, – заявил Ланжевен, все еще уверенный в том, что это хрупкое создание в данном случае водит его за нос, так что лучше всего прижать ее к стенке.

– Ну если вы так настаиваете, подымайтесь...

Орхидея приблизилась к вставшему с кресла комиссару, отвесила ему церемонный поклон, а затем резко схватила его за руку. Через секунду старший комиссар Ланжевен беспомощно распластался всем своим телом на ковре, еще не понимая, что с ним произошло. Склонившись над ним, Орхидея помогла ему встать.

– Надеюсь, я не причинила вам серьезного вреда? – обеспокоенно спросила она, не скрывая, однако, удовольствия от одержанной ею победы.

Всего через несколько секунд, вернувшись в спасительное кресло, комиссар принимал из рук своей очаровательной победительницы бокал доброго портвейна. Наконец, придя в себя, он заговорил снова:

– Приношу вам свои искренние поздравления. Скажите, а знал ли ваш супруг об этих ваших... талантах?

– О да, это его немного забавляло, но я никогда не соглашалась помериться с ним силами. Он был очень ловким, очень сильным, а главное, он был моим Господином!

Благоговение, прозвучавшее в ее голосе, не ускользнуло от чуткого слуха полицейского.

– Вернемся к покушавшимся на вас бандитам. Могли бы вы их описать?

– Было уже темно. К тому же, на них были надеты шляпы с широкими полями, но я попытаюсь... Но теперь я почти уверена, что они разговаривали с корсиканским акцентом.

Пока Орхидея пыталась описать своих обидчиков, Ланжевен думал о том, что он все больше запутывается в этой истории. Теперь непонятно откуда возник целый корсиканский клан! Как будто мало было причастности к ней пресловутой Пион и целой банды ее китайцев. Какая же связь могла существовать между всеми этими людьми? В любом случае несомненным являлось то, что вдове Бланшара угрожает куда большая опасность, чем он об этом думал ранее. Он даже ощутил нечто вроде угрызений совести. Разве он не предоставил ей полную свободу передвижения как раз для того, чтобы она послужила им приманкой? Даже если она умеет защищать себя, – а уж в этом-то он только что убедился – ему становилось не по себе от одной мысли о том, что столь красивая женщина может погибнуть так же, как Гертруда Муре, или, того хуже, как Люсьен.

– Я раскаиваюсь в том, что разрешил вам вернуться в эту квартиру, – бросил он. – Здесь вы не находитесь в безопасности.

– Я у себя дома, и это единственное место, где я чувствую себя хорошо.– Пусть так, но здесь вы одна. Где спит та девчушка, которая открыла мне дверь? Надеюсь, рядом с вами?

– Нет, этажом ниже, как и все другие мои слуги.

– Тем хуже, значит, и на нее не стоит рассчитывать. Придется прислать к вам Пенсона. Конечно, его общество будет для вас несколько утомительно, однако потрудитесь найти у себя в квартире местечко, где он сможет расположиться... Например, на этом вот канапе... или, может быть, вы предпочтете что-нибудь другое? Но, может быть, вы не нашли с ним общего языка?

– Я не найду его ни с кем...

– Но почему?

Веки ее, постоянно пребывавшие в полуопущенном состоянии, дрогнули и вдруг поднялись вверх. Ее огромные бездонные глаза смотрели теперь прямо в лицо комиссару, и ему показалось, что он растворяется в этом взгляде.

– Я не уверена, что вы это поймете.

– Так попробуйте объяснить, – воскликнул не на шутку уязвленный комиссар.

– Мне трудно выразить это словами... Я думаю, что если я хочу разоблачить убийцу моего мужа, мне лучше оставаться здесь и... быть одной!

Говоря это, Орхидея невольно наступила на самую больную мозоль комиссара. Ланжевен не терпел, когда кто-либо вторгался в сферу его компетенции, пытаясь тем самым подменить его.

– Вы сошли с ума! – воскликнул он, совершенно забыв о приличиях. – Искать убийцу моя забота. Не ваша, а моя! А если вы задумали осуществить изощренную месть в китайском духе, тут я вам не помощник. Вам следует уважать законы нашей страны. Если же вы выйдете за их рамки, тогда пеняйте на себя.

– Что вы хотите сказать?

– То, что, если вы заманите сюда убийцу, а затем прикончите его, как вы наверняка мечтаете, вам придется отвечать за это перед судом. Вы можете быть арестованы.

– Я уже думала об этом и, признаться, не боюсь. – Не заставляйте меня раскаиваться в том, что я не отправил вас в тюрьму сразу же после убийства вашего мужа!

Тут он увидел, что его угрозы не достигают цели, и сменил тактику.

– Мадам, – сказал он утомленным голосом, – я гораздо более осведомлен обо всем, что касается Китая, чем вы полагаете. Мне приходилось читать описания путешественников, и изречения китайских философов, и произведения поэтов. У одного из ваших мудрецов есть фраза, которую я никогда не забуду. Она гласит: «Так же, как вода, не задерживается надолго в горах, так и жажда мести не задерживается надолго в великом сердце». А у вас, поверьте мне, великое сердце.

– Я не слышала этого изречения, – проговорила Орхидея, озадаченная необычной эрудицией комиссара, – но я хорошенько поразмышляю над нею.

– Только не здесь! Отправляйтесь-ка лучше к генеральше! Я предупрежу Марсель, и о вашей безопасности там позаботятся.

– Я уже сказала, что поразмыслю над всем вами сказанным, господин комиссар. Так предоставьте мне для этого время! Но раз уж вы сослались на мудрость наших мыслителей, позвольте и мне процитировать вам мысль великого Конфуция: «Знать, что ты знаешь то, что ты знаешь, и что ты не знаешь того, чего ты не знаешь, в этом и состоит мудрость...» А теперь я желаю вам доброй ночи, господин комиссар.

Целый час после возвращения в свое бюро на набережной Орфевр Ланжевен тщетно пытался постичь скрытый смысл этого изречения, а также то, почему прекрасная принцесса его процитировала. Она что-то замышляет, понимал он, но что...

В тот вечер после отличного ужина, который она съела в одиночестве, сидя в своем салоне, Орхидея попросила Луизетту подать ей чаю.

Свернувшись калачиком в уютном кресле, Орхидея маленькими глоточками попивала свой излюбленный напиток, одновременно любуясь пылающими поленьями в камине, украшенном лепниной, в свое время приобретенной Эдуардом при распродаже имущества одного замка. Она любила смотреть на огонь, хотя в детстве редко имела такую возможность. Там, в императорском дворце отопление осуществлялось множеством встроенных в стены печей. Правда, ей приходилось смотреть на море факелов, которые занимались в Пекине во время праздников. Камины же, позволявшие наблюдать за тем, как в многоцветье языков пламени обугливаются свежие поленья, были для нее одним из самых ценных элементов европейской цивилизации.

В воцарившейся вокруг нее тишине Орхидея надолго застыла в неподвижности, с потерянным взглядом, с коленями, притиснутыми к животу, и руками, прижатыми к груди. Постепенно она выключилась из настоящего, воссоздав в душе атмосферу счастливых вечеров, когда вместе с Эдуардом они часами просиживали у огня, обнявшись и не говоря ни слова. И мало-помалу их телам передавался жар очага, а вместе с ним приходило желание, которое не надо было подстегивать. Тогда Эдуард изысканно и нежно начинал раздевать жену. Он делал это медленно, покрывая ласками и поцелуями каждый сантиметр ее обнаженной кожи. Он был потрясающе нежным, изобретательным и внимательным любовником, умевшим сдерживать взрыв своей страсти до того момента, когда сама Орхидея побуждала его испытывать это вместе с нею. Порой она брала инициативу на себя и проявляла при этом такое изощренное умение, которому позавидовали бы самые изощренные куртизанки. Но для китайской девушки из знатной семьи это было только нормально. Во дворце императрицы юных принцесс учили деликатному искусству удовлетворять прихоти супруга, которого в один прекрасный день им пошлет судьба.

На глаза ее набежали слезы, когда она подумала о том, что уже никогда не сможет испытать этих потрясающих изощренных ласк, которыми щедро одаривал ее супруг прямо на шелковистом ковре салона, на котором они потом отдыхали, изнуренные неистовыми любовными играми, среди разбросанных вокруг одежд. Что ж, теперь слово любить будет ассоциироваться для нее исключительно с прошлым.

Но вот слезы и усталость, накопившаяся в ней за сегодняшний день, сделали свое дело. Орхидея почувствовала, как под воздействием расслабляющего каминного тепла ее отпускает напряженность и горечь. Сама того не заметив, она провалилась в глубокий сон, умиротворивший на время ее душевные раны. Что ж, быть может, сон – лучшее прибежище для разбитых сердец?

– Просыпайся!

Резкий, повелительный голос прозвучал, как удар бича. Неожиданно выведенная из состояния безмятежного сна, Орхидея с трудом подняла отяжелевшие веки... и тут же опустила их, убежденная, что ей привиделся кошмарный сон. Тогда вновь раздался голос, еще более властный:– Я велела тебе проснуться! Когда я покончу с тобой, у тебя будет целая вечность для сна...

На этот раз Орхидея широко раскрыла глаза. То, что она увидела перед собой, действительно напоминало страшный сон. Увы, это была явь. Освещенная скупыми красноватыми отблесками затухающего камина, перед ней стояла Пион собственной персоной, и вид ее напоминал кобру, готовую ужалить. Сходство подчеркивалось длинным черным платьем, облегавшим ее с ног до треугольного подбородка. То, что этот костюм был европейским, ничего не меняло. В черных матовых зрачках читалось злорадное торжество, и по этому выражению глаз Орхидея сразу поняла, в каком состоянии пребывает ее старая знакомая по рискованным авантюрам. Однако резко и сразу проснувшись, Орхидея так же резко взяла себя в руки. Это позволило ей остаться бесстрастной, не проявив ни страха, ни удивления. Даже не шелохнувшись в своем кресле, она повелительным тоном обратилась к непрошенной гостье:

– Что ты делаешь здесь и как ты сюда попала?

– Я пришла для того, чтобы расквитаться с тобой за нашу повелительницу и за себя лично.

– Ты не ответила на мой вопрос: как ты сюда попала? – Орхидея успела уже осмотреть комнату и убедилась в том, что окна остались закрытыми. Пион презрительно ухмыльнулась.

– Когда хочешь куда-то пробраться, следует делать это не ночью, а днем. Днем это гораздо проще. Так что здесь я нахожусь по меньшей мере семь часов.

– Семь часов? – Орхидея бросила взгляд на часы, которые показывали одиннадцать. – Как же ты уговорила мою служанку открыть тебе дверь?

– Я вошла без ее разрешения. Из своего экипажа я следила за тобой в тот момент, когда ты покинула дом, сопровождаемая полицейским на велосипеде. Через минуту я увидела, как твоя служанка вышла из дому с корзинкой. Очевидно, она шла за покупками. Вот тогда я и вошла в твою квартиру.

– И консьержка тебя пропустила?

– Конечно. Я сказала ей, что иду к мадам де Гранлье. Надев на лицо европейскую вуалетку, я скрыла тем самым свое лицо. К тому же я смогла договориться с ней о том, чтобы она не проболталась. Ну, а открыть дверь в твою кухню не представляло для меня никакого труда. Так что у меня оставалось достаточно времени, чтобы найти место, где можно хорошенько спрятаться.

Орхидея перебрала в уме всю мебель и укромные места, имевшиеся в ее квартире, после чего сказала, пожав плечами:

– Думаю, что в квартире есть только одно место: это большие платяные шкафы. Только в них спрятавшийся человек может принять нормальную позу.

– Браво! Ты быстро соображаешь...

– И тем не менее ты здорово рисковала, поскольку совсем недавно я открывала один из этих шкафов, доставая свое платье.

– Тоже мне, напугала! Тебе не было никакого смысла залезать в тот шкаф, где хранится всякая рухлядь твоего покойного варвара с золотыми волосами! И потом, я решила убить тебя сразу, если ты меня обнаружишь. Но такой простой способ убийства меня не слишком устраивает. Потому что прежде чем ты доставишь мне удовольствие наблюдать за твоей агонией, ты ответишь мне на один вопрос.

– Какой?

– Я хочу, чтобы ты сказала мне, где находится драгоценная застежка Кьен Лонга?

– У меня ее нет. Вернее, у меня ее больше нет! Действительно, я выкрала ее, чтобы вернуть Цы Си, как ты приказала мне в своем лживом письме. Ибо его написала ты, а вовсе не «Священная мать Желтого Лотоса...»

– Я и есть «Священная мать Желтого Лотоса». Наша божественная императрица теперь возлагает все свои упования на меня.

– Поздравляю! Однако есть вещи, о которых ты не догадываешься. Например то, что я прибыла в Марсель накануне того дня, когда ты ожидала меня со своими сообщниками. Так вот, я приметила тебя на вокзале, и даже слышала, как ты отдаешь приказания, поскольку смогла подойти к тебе на близкое расстояние, о чем ты не подозревала. Потом я следовала за тобой до твоего пристанища, а затем вновь проводила тебя до вокзала...

– Подлая девчонка! Так, значит, ты продала нас полиции Марселя. Она нагрянула в наш дом, задержав всех, кто там находился! Наверно, ты уже привыкла предавать своих?

– Своих? Я никогда не считала тебя «своей», поскольку всегда презирала. И не тебе говорить о предательстве. Разве не ты первая встала на этот путь, выманив меня из дома своими обманными письмами, а затем расправившись с моим мужем и заманив меня в смертельную ловушку?

– Насчет ловушки ты права, а вот мужа твоего мы не убивали.

– Как я могу тебе верить? Полиция считает, что чудовищное убийство нашего лакея Люсьена – ваших рук дело. Вероятно, он был вашим сообщником?

– Видишь ли, если бы мне потребовалось избавиться от сообщника, я бы просто убила его, не задавая вопросов. Однако ему пришлось задать кое-какие вопросы.

– Так вы его пытали?

– Немного... Я хотела узнать имя убийцы.

– С какой стати это тебя интересовало?

– Просто потому, что эти люди влезли в дело, которое их совершенно не касалось. К тому же своим вмешательством они провалили мой план, вынудив тебя сорваться с места раньше, чем это было предусмотрено. Должна признать, что этот парень оказался крепким орешком. Прежде чем он заговорил, с ним пришлось повозиться.

– Если ты хочешь, чтобы я тебе поверила, скажи мне, кто убил моего возлюбленного?

– Какой в этом смысл? У тебя не будет времени отомстить, поскольку сейчас ты умрешь. Впрочем, могу тебе сказать, что этого человека следует искать в Ницце. Я говорю тебе это единственно для того, чтобы в момент смерти ты страдала еще и от того, что бессильна отомстить за своего варвара, а значит, его неотмщенная душа так и не сможет успокоиться.

Пока Пион продолжала источать яд, Орхидея незаметно меняла свою позу в кресле. Она освободила ноги и вытянула руки, готовая к стремительному прыжку в тот момент, когда убийца подойдет к ней. Несмотря на неумолимую жестокую решимость, читавшуюся на лице Пион, Орхидея не испытывала страха. Открытый бой всегда предпочтительнее мучительного ожидания, а Орхидея чувствовала себя ничуть не менее ловкой и умелой, чем этот проникший в ее дом демон в женском обличье.

– Пусть будет так, – вздохнула она. – О чем же мы поговорим теперь? О том, каким способом ты убьешь меня?

– Об этом чуть позже! Сперва я хочу получить застежку. Если я возвращу ее Цы Си, меня ждет великая слава, а твой жених женится на мне.

Орхидея оглушительно расхохоталась. Вдруг она почувствовала, что на душе у нее легко, а на сердце спокойно. Так случается порой, когда знаешь, что жить осталось несколько секунд. Что ж, мысль о том, что вскоре ей предстоит встреча у Желтых Источников с душой усопшего мужа, была даже приятна. Она и сама не раз думала о том, чтобы ускорить эту встречу.

– Почему ты смеешься? – спросила побледневшая Пион.

– Меня умиляет твоя наивность. Ты не родилась вблизи с троном, поэтому из-за какой-то застежки никто не позволит тебе смешать свою кровь с императорской. Что касается застежки, то у меня ее больше нет. Мне пришлось выдать ее полиции. Впрочем, ты можешь перейти улицу и вежливо попросить консьержку музея отдать ее тебе. Признаюсь, я не понимаю одного: почему ты решила возложить похищение застежки на меня, вместо того чтобы сделать это самой. Ведь тогда вся слава досталась бы тебе?

– Ты не понимаешь? Но ведь это так просто: мой триумф был бы полным, если бы, добыв застежку, которую Цы Си страстно желает заполучить обратно, я бы привезла ее императрице вместе с твоей головой.

– Моей... головой!

– Ну да, головой! Аккуратно отсеченной и забальзамированной! Именно такая судьба тебе предназначена!

Чудовищный образ возник в воображении Орхидеи. Однако она мужественно подавила в себе страх. Гордость одержала в ее душе верх над естественным для всякой женщины ужасом. Орхидея лишь презрительно усмехнулась:

– Что-то я не пойму, каким образом ты это сделаешь? Где твой топор? Где помощник палача, который будет держать меня за волосы, пока ты наносишь удар?

– Не заботься о таких деталях. Можешь не сомневаться, ты умрешь по-другому. Учитывая твой титул принцессы и благородную кровь, которая течет в твоих жилах, я должна от имени императрицы предложить тебе драгоценные дары!

Несмотря на всю присущую ей храбрость, Орхидея при этих словах содрогнулась. В руках маньчжурки, одетых в Черные перчатки, появилось два предмета. То были маленький флакон, покрытый синей эмалью, и шнурок, свитый из желтого шелка. Она отлично знала предназначение этих предметов. Когда императрица обрекала на смерть знатного человека, ему предоставлялась особая милость избежать позора публичной казни. В таком случае виновный мог либо удавить себя, либо отравиться. Если же он не решался наложить на себя руки, он выигрывал всего несколько часов и терял честь, ибо специально предназначенные для этой цели исполнители помогали ему уйти из жизни.

– Итак, выбирай! – сказала Пион.

Орхидее потребовалось все ее самообладание, чтобы не показать, до какой степени вид этих предметов потряс ее душу. Это означало, что императрица приговорила ее к смерти. Не принять даров – значит навсегда опозорить себя, значит бросить тень на священное имя предков. И Пион, жадными глазами следившая за меняющимся выражением ее лица, отлично понимала это.

Медленно, почти непроизвольно, как это случается в трансе, она поднялась, чтобы поклониться, согласно ритуалу, дарам императрицы. Она уже готова была протянуть руку к флакону, но тут смутное желание жить, теплившееся в ней, вопреки всем перенесенным потрясениям, взяло верх.

– Где смертный приговор? – спросила она. – Если Цы Си соизволила послать мне священные дары, то их должен сопровождать приказ, подписанный ее рукой.– Такого обычая не существует.

– Быть может, этого не требуется, когда речь идет просто о знатном человеке, но ведь я – член императорской семьи! Покажи мне приказ, подписанный ее рукой, и я бестрепетно приму дары. Только помни, что я хорошо знаю ее почерк.

– Ты не только предательница, ты еще и трусиха! – взорвалась Пион.

– Но почему? Потому только, что я отказываюсь попасть в твою ловушку? Кто угодно может изготовить шелковый шнурок. Что касается яда, то я уверена, что у тебя имеется своя личная аптечка... Убери эти поддельные священные дары. Ты не принадлежишь к столь высокому рангу, чтобы иметь право решать вопрос о моей смерти.

Говоря это, Орхидея плавно продвигалась к камину, рассчитывая выхватить из него тлеющее длинное полено, лишь один конец которого успел обуглиться. Этим поленом она собиралась запустить в свою, противницу... Но не успела. Отбросив шнурок и флакон, Пион выхватила револьвер. Орхидея сразу узнала его, то был ее собственный револьвер, наверняка обнаруженный Пион во время обыска в ее спальне. Его дуло было направлено в грудь Орхидеи.

– И все-таки я тебя прикончу, – прошипела Пион.

Раздался выстрел, но за секунду до этого чей-то силуэт появился в комнате. Подобно вихрю, он стремительно обрушился на спину Пион, ударил ее по руке, и пуля вместо Орхидеи поразила очаровательный тосканский пейзаж кисти Серджента.

– Клянусь Бахусом! Я появился вовремя, – прорычал Робер Лартиг, повалив Пион на пол и пытаясь сломить ее сопротивление. – Эта проклятая консьержка принялась рассказывать мне о своей жизни и все никак не желала меня отпустить... Поднимите револьвер!

Ошеломленная Орхидея машинально послушалась его приказа.

Совершенно не понимая, что все это значит, лишившись дара речи, она разглядывала незнакомца: где-то она уже видела эту голову в кудряшках, это ангелоподобное искреннее лицо, с глазами, в которых играли искорки смеха и иронии.

– Кто вы такой? – спросила она наконец, – и как вы сюда попали?

– Отвечаю по порядку. Мое имя Робер Лартиг, я журналист газеты «Матен...». О, будьте так любезны, передайте мне этот желтый шнурок. Мне надо связать эту взбесившуюся свиноматку.

В ответ на эти слова Пион с утроенной силой стала извиваться и кусать своего обидчика, так что в конце концов он вынужден был оседлать ее спину, что позволило ему связать запястья.

– Наконец-то я вспомнила, где я вас видела, – воскликнула Орхидея. – Мы познакомились в холле отеля «Континенталь». Вы – друг Антуана Лорана. Во всяком случае, он так говорил о вас.

– Вы вполне можете доверять его словам.

– Тогда объясните, что вы делаете здесь?

– О, это долгая история, но если в двух словах, то суть ее вот в чем: Лоран поручил мне приглядывать за вами в его отсутствие... Нет, вы замолчите наконец! Что за крикливая тварь!

Последние слова его относились, естественно, к Пион, которая изрыгала в его адрес отборные ругательства на смеси французского и маньчжурского языков. Будучи отчасти непонятными, эти ругательства тем не менее были чересчур непристойны для его нежных ушей. Лартиг сумел заставить ее замолчать, лишь засунув ей в рот миниатюрную подушечку, лежавшую на кресле. Затем он срезал шнур от оконных занавесок, которым связал ее ноги. Довольный результатами своих трудов, он наконец повернулся к Орхидее, чтобы продолжить беседу. Когда же Орхидея открыла рот, чтобы задать ему следующий вопрос, он остановил ее жестом.

– Одну минутку. У нас будет время обсудить общих знакомых, когда мы избавимся от этой уголовницы. Покушение на убийство – я тому свидетель! Этому милому созданию полагается сидеть в тюрьме.

– Она уже убила по меньшей мере двоих, и ее разыскивает полиция.

– Тем лучше! Чувствую, нам есть что рассказать друг другу.

Тут он распахнул одно из окон, потом, порывшись в своих бездонных карманах, вытащил оттуда свисток, пронзительный звук которого трижды нарушил городскую тишину. Тут же перед домом выросли фигуры двух постовых. Наклонившись, Лартиг прокричал им:

– Входите! Я вам открою!

Затем стремительно выскочил из комнаты и столь же быстро вернулся в нее в сопровождении двух полицейских и неизменного инспектора Пенсона.

– Опять вы! – не удержалась Орхидея, увидев инспектора. – Вы вообще когда-нибудь спите? Откуда вы взялись?

– Я установил свой пост у консьержки музея. Там я нахожусь с того момента, как вы вернулись домой. Итак, перед нами знаменитая Пион?

Орхидея утвердительно кивнула, после чего инспектор достал из кармана пару солидных наручников, которые он надел на руки арестованной. Одновременно он принялся расспрашивать Лартига о причинах его появления в доме, обстоятельствах задержания преступницы, а также о том, откуда у него полицейский свисток.

– Я случайно нашел его на улице, – соврал журналист, одарив инспектора ангельской улыбкой.

На самом деле Лартиг просто-напросто позаимствовал его из кармана одного коллеги Пенсона.

– Вы должны были сообщить об этой находке в полицию. На этот раз я не стану поднимать шума, но свисток вы отдадите мне!

– Об этом и речи быть не может! Конечно, вы можете меня принудить. Но учтите, если вы сделаете это, завтра же в моей газете появится заметка о том, как я героическим образом задержал опасную преступницу, тогда как полиция любовалась произведениями искусства в музее неподалеку. Напротив, если мы договоримся по-людски... вы останетесь мною довольны.

– Это шантаж!

– Возможно. Но стоит ли торговаться из-за этого свистящего кусочка металла, когда я преподнес вам на тарелочке буквально королевский подарок?

– Пусть будет по-вашему! Забудем об этом! Итак, мадам, извольте следовать за мною.

Оказавшись в руках полиции, Пион хранила презрительное молчание. Но, покидая салон, она повернула голову и окинула Орхидею полным бессильной ненависти взглядом.

– Рановато праздновать победу. Не думай, что ты спасена. Я еще доберусь до тебя...

– Возможно! – признал Пенсон, – но теперь это случится очень не скоро. Не исключено, что вы получите пожизненный срок!

И полицейские вместе с арестованной направились на улицу, где их поджидала подъехавшая полицейская карета. Жители близлежащих домов были разбужены громким торжествующим насвистыванием мотива популярной песенки «Сезон вишен».

– Надо же, впервые вижу счастливых фараонов, – задумчиво проговорил Лартиг, запирая входную дверь.

Всего через несколько минут, усевшись за кухонным столом, журналист и Орхидея с аппетитом уминали ветчину, вареные яйца и жареные хлебцы с маслом, запивая все это добрым вином и не забывая о десерте из шоколадного крема. Луизетта, разбуженная шумом на кухне, была немедленно отправлена назад в свою спальню, тогда как Лартиг, насытив свой желудок, принялся заваривать по своей методе крепчайший кофе. Как бы между делом он заметил:

– Не знаю, что вы собираетесь делать, но на вашем месте я бы исчез из Парижа на несколько дней.

– Но зачем? Ведь благодаря вам мой враг арестован?

– Боюсь, что этот враг не единственный. Женщина, принесшая шоколад в Сальпетриер, вовсе не была китаянкой, а убийца вашего мужа все еще разгуливает на свободе.

– Кто рассказал вам все это?

– Мой внутренний голос. Я всегда знаю то, что мне необходимо знать. Единственное, что меня интересует, это информация. Так что поверьте мне: вам надо уехать отсюда!

Внимательно посмотрев на Лартига, Орхидея подумала вдруг, что он послан ей самим небом. Он внушал ей абсолютное доверие, и, кроме того, она хорошо чувствовала себя в его компании. Странно, общаясь с ним, она впервые за последние дни испытала исключительную потребность жить, находить маленькие удовольствия в таких незамысловатых вещах, как ужин в обществе симпатичного молодого человека, который явно не намеревался ее соблазнить.

– Возможно, я последую вашему совету, – бросила она, небрежно намазывая шоколадный крем на поджаренный хлебец.

– Браво! А вы решили, куда поедете?

– Что вы скажете о Ницце?

– Гм...

Помолчав немного, он продолжал:

– Скажите, эту мысль насчет Ниццы вам никто не подсказал?

– А что в этом странного? Зимой в Ницце очень приятно. По крайней мере, все так говорят, ведь я сама там ни разу не была.

– Думаю, что для женщины в глубоком трауре это не совсем подходящий выбор. Ведь вы попадете на карнавал.

– Не важно. Не заставят же меня напяливать на лицо картонную маску и веселиться на улицах?

– Нет... но если хорошенько подумать, картонная маска на лице может оказаться полезной... Когда вы едете?

– Понятия не имею. Я ведь сказала вам, что ничего не знаю!

Журналист с минуту раздумывал, сосредоточенно жуя непомерных размеров тартинку с малиновым вареньем, а затем безапелляционным тоном заявил:

– Отель «Эксельсиор Регина»! Расположен на возвышенности, вокруг разбит обширный парк, там останавливается солидная публика, и сравнительно тихо. Между прочим, его посещала королева Виктория – этим все сказано! Итак, когда вы едете?

– Не знаю... Может быть, послезавтра. Хотелось бы сделать кое-какие покупки.

– Гм... Зачем так тянуть. А если вам надо что-то купить, вы можете сделать это в Ницце...

– Но дело не только в покупках. Мне хватило опыта стремительных отъездов... И кроме того, мне совсем не хочется ставить в известность об этом комиссара Ланжевена…

– ...который, судя по всему, свалится к вам на голову завтра утром, как раз когда вы пьете свой кофе.

– Вы можете понять мое желание избежать его надзора за мной?

– М-м-м... пожалуй! – изрек Лартиг задумчиво. – В любом случае, после того, что вы пережили сегодня ночью, вам нужен покой. И все же, очень надеюсь, что вы поедете не одна.

– С кем же, по вашему мнению, мне следует ехать?

– Почему не с этой малышкой, которая только что выбежала к нам в своей нижней юбке и бигуди?

– Луизеттой?

– Вот именно. Это так естественно. Уважающая себя дама не станет путешествовать без горничной. Вам же это поможет избежать нежелательных встреч... А пока можете забаррикадироваться вместе с Луизеттой в своей квартире. Я же буду охранять ваш сон.

– Но я предпочитаю путешествовать без нее. Вы, наверно, думаете, что я поеду под своей фамилией Бланшар, но я пожалуй возьму себе другое имя.

– Ага!

Поразмыслив, журналист достал из кармана записную книжку и карандаш.

– Скажите мне, как пишется ваше девичье имя? Впрочем, вряд ли это удачная идея. Ведь китайское имя будет слишком бросаться в глаза...

Он пристально посмотрел на лицо Орхидеи.

– А знаете, вы не слишком «типичная» китаянка. Вы вполне можете сойти за аристократку с юга России: черкешенку, или туркменку, или что-нибудь в этом роде. Я мог бы даже подыскать для вас соответствующий паспорт.

Может быть, под воздействием выпитого вина или благодаря тому, что она избежала только что смертельной опасности, но Орхидея почувствовала вдруг полнейшее блаженство и горячее чувство благодарности к этому странному человеку, которого боги послали ей на выручку. Вот почему в несвойственной для нее теплой манере она от всей души стала благодарить его за все заботы. Лартиг был явно польщен: в первый раз в жизни его поцеловала в обе щеки маньчжурская принцесса, да еще в два часа ночи.

Поняв, что ее порыв может быть несколько превратно истолкован, Орхидея покраснела и пролепетала:

– Простите великодушно. Я лишь хотела выразить вам свою благодарность.

– Вы меня вовсе не обидели. Как раз наоборот! – сказал он, неожиданно широко улыбнувшись, – но если вы действительно хотите доставить мне удовольствие, обещайте мне завтра не открывать дверь никому, кроме комиссара. А теперь, я думаю, что вам пора спать!

– А вы вернетесь к своей консьержке?

– Нет. Если вы мне позволите, я хотел бы обосноваться здесь, чтобы написать статью, а затем связаться по телефону с редакцией. Я покину вас в тот час, когда вывозят мусор.

– В таком случае, вы могли бы остаться в библиотеке! Там вам будет удобнее, к тому же на письменном столе там находится телефон.

Понимая, что ему открывают доступ в святая святых, ибо библиотека служила Эдуарду кабинетом, Лартиг скромно поклонился и сказал:

– Спасибо!

Плавной, грациозной походкой она пошла к выходу из кухни, затем, обернувшись, сказала:

– Постарайтесь все же отдохнуть немножко! И знаете что... приходите ко мне завтра вечером на ужин. Мы сможем тогда вернуться к нашему разговору...

Войдя в свою комнату, Орхидея вновь открыла дверцы лакированного секретера и зажгла несколько ароматических палочек, Ее сердце наполнилось благодарностью к богине, которая дала ей ответы на все вопросы и даже прислала неожиданного спасителя. Она знала теперь, кому предстоит мстить, и крепко надеялась, что отныне судьбе придется считаться с ее волей.

Глава IX

Женщина в белом

Средиземноморский экспресс медленно уходил в ночь. Свернувшись калачиком у окна, Орхидея смотрела на печальные предместья и серый город. Сейчас все было совсем не так, как в первом путешествии. Теперь ее никто не сопровождал, и она не боялась быть узнанной, как тогда, когда ее, как узницу, сопровождали в пути два жандарма. Она чувствовала, что ее невидимый враг находится где-то поблизости, но опасность не страшила. Даже при таких обстоятельствах она могла отвлечься, погрузившись в радость поездки, наслаждение комфортом и сменой пейзажей за окном. Это было так же неожиданно приятно, как уплетать вареные яйца на кухне вдвоем с Лартигом: она снова любила эту жизнь. Когда Орхидея представляла себе общение с душой Эдуарда, она замирала в ожидании блаженства. Там внутри, в этом коконе из нежного велюра, она чувствовала себя прекрасно.

Только одно было огорчительно: в поезде отсутствовал Пьер Бо. Орхидея напрасно ожидала найти его у подножки вагона, вновь увидеть застенчивую улыбку и глаза цвета тумана. Потом она поняла, как глупо было рассчитывать на встречу с ним: у нее было гораздо больше оснований предполагать, что его не будет в этом поезде. И все же Орхидея не смогла удержаться от расспросов о нем. Быть может, сегодня просто не его смена?

Заменивший его массивный усач ответил: – Ни сегодня вечером, ни в ближайшее время его не будет! Пять дней назад он сломал себе ногу и находится в больнице в Ницце. Как это мило, что баронесса проявляет такой интерес и заботу об этом человеке. И сдается мне, вы не единственная.

Легкий винный душок, исходивший от этого человека, недвусмысленно говорил о том, что проводнику не следует доверять. И Орхидея решила непременно навестить своего друга в Ницце.

Бросив равнодушный взгляд в окно, она принялась рыться в дорожной сумке в поисках журнала. Неожиданно в дверь постучали, и спустя секунду на пороге появился Лартиг.

– Вы? – изумилась Орхидея. – Но что вы делаете в этом поезде?

– Я еду в Ниццу. Чего вы хотите? Сознание того, что вы проведете в одиночестве хотя бы одну ночь, не доставляет мне удовольствия, а так как ваша камеристка не любит путешествовать, я подумал, что вы будете в большей безопасности, если сопровождать вас буду я сам.

В самом деле, простушка Луизетта очень стушевалась, когда Орхидея предложила ей поехать с нею на юг:

– Чего вы хотите от меня, мадам, там в большом отеле, где все будут смотреть на меня, как на деревенщину, кем я и являюсь, где меня станут третировать, а я весь день буду слоняться без дела? Уважьте мою просьбу, позвольте мне остаться здесь! А я уж позабочусь о вашем доме.

Орхидея и сама предпочитала отправиться в поездку одна. Поэтому она согласилась на просьбы Луизетты. Упаковав с ее помощью багаж и дав ей наставления относительно растений, она под конец оставила служанке денег, которых хватило бы на несколько недель.

– Позвольте пригласить вас на ужин, – вновь заговорил журналист. – Этот поезд набит битком, и если мы хотим взять столик, заказать его нужно немедленно...

Орхидея прервала его:

– Вы думаете, что мне стоит появляться на публике и... с вами?

– Что касается меня, то я нахожусь на каникулах, а с другой стороны, могу поклясться вам, что ни один из моих коллег не отправится в путешествие в этом поезде. Есть, правда, иностранцы, но я не представляю, как вы собираетесь до самой Ниццы не покидать своего купе, не ходить в ресторан, никому не показываться... Итак, я заказываю столик?

– Ну что ж, идея удачная!

Орхидея была несколько озадачена. Вчера вечером он предстал перед ней совершенно измотанный, в жеваных брюках, а сегодня на журналисте был безупречный костюм цвета морской волны, белая – действительно снежно-белая сорочка! – и галстук из натурального шелка. Она уже знала, что он может быть занятным собеседником. Отказаться было бы просто идиотизмом. И Орхидея решилась.

Час спустя метрдотель отодвигал для нее стул у столика рядом с окном.

Вагон-ресторан был переполнен, казалось, что здесь звучат все языки Европы. Не меньшим было и разнообразие нарядов, причудливых женских шляпок, одна из которых, имевшая форму корзины, украшала голову некой американки, придавая ее волосам вид густо намыленной бороды. А рядом сидело несколько дам, одетых с безупречным вкусом.

– Я не знаю, насколько вам это понятно, – заметил журналист с явным удовольствием, – но вы, безусловно, самая красивая женщина в этом поезде.

Этот комплимент был несомненной правдой. В манто из дымчатого, почти черного соболя – последнем и самом роскошном подарке Эдуарда – Орхидея была особенно прекрасна. Мех нежно оттенял нюансы ее розовой помады на губах, сияние крупных бриллиантов, украшавших нежные ушки. Под манто на ней было надето простое платье из черного велюра, увенчанное золотым колье из крупных колец. Все посетители ресторана украдкой поглядывали на нее с большим интересом.

Улыбкой отблагодарив своего спутника за галантность, она погрузилась в чтение меню. В конце концов остановила свой выбор на копченой рыбе по-голландски, ягненке в молоке, салате с орехами и крабами. Ну а Лартиг вместо шампанского, которое Орхидея не любила, выбрал «Шато-Дозак» выдержки 1884 года, понравившееся им обоим.

– Как вы себя чувствуете? – обратился к ней журналист, пока метрдотель сервировал стол. – Вы не слишком выбиты из привычного уклада?

– Конечно, да! Но вы так трогательно обо мне заботитесь, даже не подозревая о том, что у меня на уме. Вы, наверно, удивлены, что я не в трауре?

– Думаю, что в Китае траурные одежды выглядят по-другому. Кстати, как именно?

– Они одеваются во все белое. Это именно то, что я собираюсь сделать по прибытии. В Ницце я буду ходить, одетая во все белое. Ведь в солнечном краю это будет выглядеть нормально?

– Абсолютно. Но позвольте задать вам один вопрос?

– Ну что ж, спрашивайте.

Орхидея немного опасалась Лартига. Ведь он – журналист. С глазами, полными искренности, светлыми локонами и ангельской улыбкой, он выглядел слишком нежным, и это настораживало. Но ведь он был другом, и ей не хотелось огорчать его.

– Что вы собираетесь делать в Ницце? Потом, почему именно Ницца? И почему...

Впервые за много дней Орхидея начала смеяться.

– И это вы называете «один вопрос»? Мне кажется, их несколько, но я отвечу на все разом. Я собираюсь найти человека, убившего моего мужа.

– Вы знаете, кто он?

– Думаю, что знаю.

– И... вы не хотите мне ничего сказать? Орхидея почти нежно накрыла ладонью руку своего собеседника:

– Дорогой друг, если я сообщу это вам, то вы уже окажетесь замешанным в это дело. К тому же, все это только предположения.

– Положитесь на меня! Я вам помогу! Но раз едете в Ниццу, вы имеете в виду семью Бланшаров. Почему вы думаете на брата вашего мужа?

– А почему вы решили, что я подозреваю его?

– Простая логика! Глава семьи скоро умрет, а наследство его представляет большую ценность. Вы и ваш муж уже подверглись нападениям... вывод напрашивается сам собой.

– Вы, как и комиссар, не верите в существование моих соотечественников, которые...

– Не совсем так. К тому же, и его мнение неоднозначно.

– Вы беседовали с ним?

– Что вы! Он никогда не станет разговаривать с журналистом...

Лартиг вынужден был прервать фразу: молодой статный блондин, модно одетый, с длинными усами, подошел к их столику и после бравого приветствия обратился к Орхидее:

– Мадам Бланшар! Вы здесь... и после столь ужасных потрясений!

Это была катастрофа. Орхидея подняла на князя Каланчина измученные глаза, но тут ее спутник отреагировал мгновенно:

– Вы ошибаетесь месье! Имя, которое вы произнесли, не имеет к этой даме никакого отношения.

– Невозможно! Такая красота незабываема, а князь Каланчин никогда не ошибается.

– Ваша ошибка вполне понятна, и если вы в самом деле настаиваете, я могу вас представить баронессе Арнольд... чью сестру зовут мадам Бланшар.

– Сестру! – в изумлении воскликнул русский. – Немыслимо! Ошеломляюще! – скандировал князь. – Ну так это восхитительно, баронесса! Князь Григорий Каланчин у ваших ног... Могу ли я надеяться, что вы выпьете шампанского в ознаменование счастья нашего знакомства!

– Я никогда не пью шампанского, но благодарна вам за предложение...

– Вы едете на Лазурный берег? Быть может, в Ниццу?

– Именно так, мы едем в Ниццу.

– О, тогда мы еще увидимся! Какое прекрасное совпадение! Григорий Каланчин сделает даже невозможное, чтобы доставить вам удовольствие!

И с поклоном, при котором он почти коснулся головою семги, князь удалился к собственному столику, где его безмолвно поджидал прислуживающий ему казак, по имени Игорь, которого Орхидея хорошо запомнила. Она перевела взгляд на своего друга и поблагодарила его улыбкой.

– Какое счастье, что вы со мной. Я совершенно не знала, что ответить. У меня было такое чувство...

– Что деваться некуда, не так ли?

– Оставалось бежать из этого поезда. Кстати, мы познакомились с ним во время моего последнего путешествия при обстоятельствах... весьма... оригинальных.

Рассказ о пережитой ею авантюре немало повеселил Лартига. Естественно, он задал несколько вопросов относительно этой мадам Лекур, замеченной в холле отеля «Континенталь». Потом он спросил Орхидею:

– Раз уж она демонстрирует по отношению к вам такую дружбу, не хотите ли вы остановиться в Марселе и провести какое-то время вместе с ней?

– Лучше этого не делать. Окажись я с ней, и мне придется либо застрять у нее в гостях, либо согласиться на то, чтобы она сопровождала меня в Ниццу. И того и другого мне не хотелось бы делать.

Ужин закончился милой бессодержательной болтовней.

Вернувшись в свое купе, куда журналист проводил ее прежде, чем отправиться играть в карты в салоне, Орхидея не захотела спать. Она лишь убавила свет и уселась у окна, приподняв занавеску. Поднимавшаяся луна высветила целую панораму взгорий, долин, лесов, рассеченных то здесь, то там серебряной змейкой реки. Она любила созерцать ночное небо еще тогда, когда обитала в Запретном городе. По ночам порой выходила там во двор, примыкавший к ее покоям, садилась на бордюр бассейна и подолгу не могла оторвать взгляда от пышных россыпей звезд. Небо, как бы обрамленное в неровную рамку островерхих крыш, покрытых позолоченной черепицей, напоминало ей тогда картину с постоянно меняющимся изображением.

В редких случаях тогда, когда была еще ребенком, к ней присоединялась сама императрица Цы Си, объясняя ей магическое значение звезд и рассказывая легенды, с ними связанные. Об этих ночах, проведенных вдвоем, Орхидея сохраняла самые трогательные воспоминания. Пусть эти воспоминания были не столь нежны и интимны, как память о ночах, проведенных с Эдуардом на итальянских террасах или в испанских патио, все равно они имели для нее особую ценность, восходя ко временам детства.

Но здесь в поезде, сквозь окна, испачканные дымом и сажей, ей было трудно различить звезды. К тому же большая скорость, которую развил мощный локомотив, мешала любоваться пейзажем. Орхидея быстро устала. Она уже собиралась выключить свет, когда почувствовала тонкий запах хорошего табака: наверняка кто-то курил в коридоре. Тут она пожалела о том, что не захватила с собою сигарет. У нее не было привычки курить, но нравилось, когда порой Эдуард засовывал ей зажженную сигарету в губы. Вообще сигареты казались ей куда более вкусными, чем те длинные трубки со слишком крепким табаком, которые имели обыкновение курить в Китае пожилые дамы. Итак, в этот момент она ощутила острую потребность закурить и подумала о том, что возможно сигареты имеются у проводника. Но она не стала вызывать его, а вместо этого вышла в коридор.

В коридоре, оперевшись локтями на кожаную раму окна, стоял мужчина. Орхидея не сразу узнала в нем настойчивого русского князя, а когда узнала, было уже слишком поздно. Он повернулся к ней, а его широкая улыбка недвусмысленно говорила о его намеренье общаться.

– Божественная баронесса! Как я счастлив быть вашим соседом...

Он уже собрался раздавить свою сигарету в пепельнице, но тут она прервала его нетерпеливым жестом.

– Не делайте этого! И если вы хотите доставить мне удовольствие, предложите мне еще одну!

– Неужели?

– Да. Мне очень хочется курить. Именно запах табака соблазнил меня покинуть свое купе.

Князь поспешил достать и раскрыть перед ней массивный золотой портсигар, в котором оказались тонкие шикарные сигареты «Латакия» и, после того как она выбрала себе одну из них, зажег огонь.

– Мне доставляет истинное удовольствие предложить вам закурить!

Какое-то время они курили молча, стоя около окна и задумчиво разглядывая проносившиеся мимо пейзажи. Понемногу нервозность, в состоянии которой пребывала Орхидея, стала спадать. На лице ее появилась едва заметная улыбка блаженства. Ее спутник заметил, что настроение дамы меняется, к лучшему, но выдержал еще несколько минут, прежде чем решился заговорить:

– Мадам Бланшар наверняка рассказать вас о нашей встрече?

Орхидея звонко рассмеялась:

– Да. Она мне все рассказала. Мне это показалось очень забавным.

– А ей? Она меня простила?

– Безусловно. Ведь вы разыскивали свою возлюбленную, а любовь оправдывает все.

Если познания князя. Каланчина во французском языке были весьма ограничены, то он умел компенсировать этот недостаток интуитивной способностью понимать суть сказанного и даже нюансы речи собеседника. Он тут же доказал эту свою способность:

– Любить? Григорий всегда любить. Он готов похищать жестокая Лидия...

– Как, опять? Разве вы не встретились вновь после... того, что случилось... с моей сестрой?

– Да, и нет!

И он принялся объяснять ей, как после всех недоразумений с компанией железных дорог и полицией он вынужден был вернуться в Париж, где первым делом обратился к частному детективу, с помощью которого вышел на след прекрасной беглянки. Для этого он потратил изрядную сумму денег. Итак, Лидия находилась в Ницце у своей матери-продавщицы цветов в старом городе. Естественно, что легенда об отце из Лиона оказалась чистой липой.

Но ничего не могло остановить князя, который смирил свою ревность и гордыню и решил ограничиться тем, чтобы быть рядом со своей прекрасной Лидией, закрутившей, по сведениям детектива, роман с молодым шикарным итальянским аристократом. Но особенно возмущало князя то, что итальянец соблазнил Лидию перспективой хороших ролей в театре у себя на родине.

– Подумаешь, какие-то роли, – сокрушался он. – Я-то предлагал ей замужество. Стать принцессой! Неплохо, правда?

– Это немного лучше, чем стать актрисой, но весь вопрос в том, чего она сама хочет? Полагаю, что люди, связавшие себя с театром, как бы выпадают из привычных норм. К тому же, вы русский, а значит, привыкли к холодному климату. А раз она родом с юга, то это осложняет дело...

– Вы ее защищаете? – пал духом Григорий.

– Нет. Я просто пытаюсь понять обоих и помочь вам избежать неприятностей.

Вдруг выражение лица князя резко переменилось.

– Слушайте, я испытываю симпатию к вам. О, как радостно! Вы есть красивая... Больше красивая, чем Лидия!

Орхидея подумала, что ей следует соблюдать дистанцию. Этот казак был способен в одну минуту переключиться с Лидии на нее.

– Конечно, вы мне тоже симпатичны... для первого знакомства. Но для дружбы требуется время... А пока позвольте задать вам один вопрос?

– Задавайся!

– Чего вы стремитесь добиться, направляясь в Ниццу? Убедить вашу подругу вернуться к вам?

– Да. Я хочу убеждать.

– А если она откажет?

– Тогда они мертвы... оба, – сказал он с подкупающей простотой.

– Быть может, это чересчур... радикально? – попыталась смягчить его Орхидея, чувствуя как по ее спине пробегает легкая дрожь, но ничем не выдавая своего смятения.

– Нет. Это естественно!.. Невозможно жить, когда боль души и ревностная обида. Когда зуб болит, нужно рвать. После этого покой и облегчение... Как думаете вы?

– Насчет зуба я согласна. Но в любви все иначе. Потерять человека, которого любишь, это ужасно... А теперь, если не возражаете, я отправляюсь к себе. Очень хочу спать.

– Но вы будете ужинать со мной завтра!

Она даже не успела отреагировать. Он проворно склонился перед нею в поклоне и облобызал руку. Потом столь же быстро повернулся и скрылся за дверью своего купе.

Вытянувшись на свежих простынях своей кушетки, Орхидея раздумывала о странностях дорожных знакомств. Второй раз она сталкивается с этим несуразным, неуравновешенным, почти гротескным, но таким обаятельным человеком. К тому же его кровавые планы, вызвавшие бы лицемерные возгласы ужаса у любого другого попутчика, она, положа руку на сердце, не могла осуждать. Ведь и она хотела убить, чтобы положить конец своим страданиям. Сравнивая убийство с хирургической операцией, Григорий, в сущности, был недалек от истины. Ведь и она сама решила расправиться с Этьеном Бланшаром, чтобы умиротворить ту бессильную ярость, что клокотала в ее душе. К тому же, как и русский князь, она была чужой в этой стране, что давало ей право не думать о ее законах.

Когда на следующее утро, пока поезд подъезжал к Тулону, она вошла в вагон-ресторан, чтобы в компании Лартига съесть легкий завтрак, она даже испытала легкое разочарование оттого, что ее соседа по купе здесь не было.

– Вы хорошо выспались? – спросил ее журналист, отодвигая ей стул.

– Как малое дитя.

И это было правдой. Убаюканная ритмичным раскачиванием поезда, Орхидея провела безмятежную ночь. Лартиг принялся хохотать:

– Всегда восхищался детским сном. Неужели вы хотите сказать, что ничего не слышали?

– А что я могла услышать?

– Ну как же? А громоподобное возвращение вашего князя-казака где-то в районе двух часов ночи.

– Но это невозможно. Я поболтала с ним в коридоре несколько минут перед сном, и видела, как он удалился в свое купе.

– Значит, позже он из него вышел. Он ворвался в салон, где я как раз с головой ушел в бридж. Ну, скажу я вам, этот русский напился, как поляк. Нам пришлось прервать игру, потому что он запел во всю глотку.

– Запел!?

– Кстати, голос у него прекрасный, – заметил Лартиг, набрасываясь на блюдо из четырех яиц с ветчиной. – Итак, он прервал нас и пел под балалайку, на которой бренчал некий первобытный человечище, а вернее, его лакей. Пел он какие-то невозможно грустные и жалобные песни, обращенные к той, кого он называл «мой маленький птенчик»; при этом умудрился вылакать целую бутылку шампанского. Нам же он выставил полдюжины бутылок. А потом ни с того ни с сего принялся рыдать. Он плакал навзрыд, а его трубные всхлипывания напоминали жалобу зубра. Это был дантовский ад!

– И как это все закончилось?

– Очень даже прозаически. Когда лакей решил, что его хозяин достаточно выпил и наплакался, он взвалил его на плечо, подобно громадному мешку с мукой, и с помощью проводника, который открывал перед ними двери, оттащил его в кровать. Мы же шли за ними по пятам, любопытствуя, какое впечатление произведет его шумная транспортировка на спящих пассажиров. Дело в том, что наш Григорий принялся декламировать по-русски какую-то поэму, и все двери купе открывались, а недоумевающие пассажиры спросонья думали бог весть что. А вы... неужели вы ничего не слышали?

– Честно говоря, я об этом не сожалею... Посмотрите, до чего красивый пейзаж!

В этот момент поезд следовал мимо живописной гряды холмов, покрытых каштановыми рощами, у подножия которых виднелась кромка морского берега, а начинавшаяся за нею морская гладь сверкала и переливалась под ослепительным утренним солнцем. Казалось, просто неправдоподобно оказаться в таком раю после серого неба и холода парижской зимы.

– Вы здесь впервые? – спросил Лартиг.

– Нет, но сегодня утром все это мне кажется особенно прекрасным. Даже не знаю, почему.

– Если позволите, это объясняется очень просто. Вы пережили тяжкие потрясения, а кроме того, вы только что избежали большой опасности. Однако вы молоды, красивы, полны очарования и жизненных сил, в чем, надеюсь, вы не сомневаетесь? Во всяком случае, Лазурный берег напомнит вам об этом.

– Вы, несомненно, правы.

– Но раз так, позвольте дать вам совет: когда мы приедем, дайте себе несколько дней для отдыха, расслабления, прогулок, прежде чем вы начнете реализовывать свою опасную авантюру... Нет, не прерывайте меня, я понимаю, что вы замышляете. И... я умоляю вас, обещайте, что отключитесь сперва от всего, вам крайне необходимы каникулы.

– Почему вы настаиваете на том, чтобы я обещала вам это?

– Просто потому, что я не в состоянии все время охранять вас. У меня будет много дел... и, кроме того, начинается карнавал. Забудьте на время о мадам Бланшар. Баронессе Арнольд не обязательно вести себя так как она.

Его озабоченность была столь неподдельна, что Орхидея почувствовала себя растроганной. К тому же она разделяла его точку зрения. Правда, это будут не совсем каникулы: ей предстоит изучить город и выследить там свою дичь. Но ведь всего этого не сделаешь за пять минут.

– Я обещаю вам, —. тихо сказала она.

– Благодарю. Вы облегчили мою душу от тяжкого бремени. Хотите еще чаю?

Рядом с вокзалом Ниццы пассажиров ожидали омнибусы и багажные кареты основных городских отелей. Лартиг направил лжебаронессу в отель «Эксельсиор Регина», отличавшийся подчеркнуто уважительным, старомодным стилем поведения персонала. Прощаясь с ней, Лартиг сказал:

– Я навещу вас сегодня после полудня, узнаю, довольны ли вы отелем.

– Как, вы меня не проводите?

– К несчастью, моя газета не настолько богата, чтобы обеспечить мое проживание в «Регине». Да это и не нужно: у меня есть кузен, который живет в старом городе. Вы помните о вашем обещании?

– Что обещано, то обещано. Приходите на ужин сегодня вечером!

– Приду, но не сегодня вечером. И благодарю вас, баронесса!

В действительности Орхидея была даже рада на время избавиться от дружеской опеки журналиста. Ведь трудно реализовать свой план, находясь под присмотром столь умного и недоверчивого человека, как Лартиг. Но ее отнюдь не обрадовало появление в омнибусе другого знакомого: поддерживаемый заботливым Игорем и одним из проводников, сюда вошел князь Каланчин, неестественно прямой, с совершенно мутными, непроницаемыми глазами. Он плюхнулся на сидение прямо перед ней. Не оставалось сомнений, что он намеревается поселиться в «Регине».

На вершине холма Симье располагалось несколько отелей. Отсюда открывался чудесный вид на старые кварталы Ниццы, ее сады и роскошные виллы, которыми были застроены набережные бухты Ангелов. А рядом с отелями, как бы придавленные их блестящим присутствием, располагались старая церковь с заросшим травою и кустами роз кладбищем, да какие-то благородные руины римских времен. Все это невольно напоминало о тех временах, когда Ницца считалась богатым и излюбленным богами городом и когда ее частенько посещали на отдыхе римские императоры.

Среди всех отелей, сгрудившихся на вершине холма, «Эксельсиор Регина» был самым шикарным, являя собой средоточие светской жизни в туристической среде. Внешне он представлял этакого эклектического монстра с чертами восточного дворца, построенного невротизированным махараджей, палаты лордов, помпезного особняка эпохи Возрождения. Впрочем, кое-что архитекторы этого отеля позаимствовали и от ныне разрушенного Тюильри.

Для английских туристов «Регина» являлась еще и историческим памятником, поскольку в свое время здесь бывала однажды и шесть зимних недель прожила сама королева Виктория! Ее сопровождала свита из пятидесяти человек, еще большее количество лошадей и наконец ее любимый ослик Жако. Собственно, после ее визита отель и получил имя Регина – королевский.

После смерти Виктории, отель перестал быть обителью королевских особ, поскольку новый король – Эдуард VII предпочитал отдыхать в Каннах. Зато бесчисленное количество англичан, прибывавших в Ниццу, всем другим отелям неизменно предпочитали «Регину». Вот почему обслуживающий персонал и распорядок жизни отеля отличались истинно английской импозантностью и респектабельностью, тогда как любое проявление богемного поведения воспринималось здесь, как нечто неслыханное.

Все это импонировало Орхидее. Она была рада, что ее окружает одновременно благородная и рафинированная атмосфера, к которой она привыкла во дворцах Пекина. В то же время, ее искренне рассмешило появление здесь вездесущего князя Каланчина, чью специфическую манеру поведения она дважды испытала на собственном опыте. Когда директор отеля в сопровождении горничной показывал ей ее комнату, она не удержалась от вопроса:

– Вы впервые принимаете князя Григория?

– Нет, баронесса, его высочество дважды удостаивал нас чести своим пребыванием, и мы хорошо знакомы с его личностью. Мы всегда резервируем для него апартаменты, удаленные от комнат других наших гостей, весьма чувствительных к шуму, и специально для него оборудованные. Я хорошо знаком с его особенностями... поэтому у нас теперь не возникает никаких проблем...

– Благодарю вас, – сказала Орхидея с улыбкой, за которой скрывалась доля восхищения князем. – Я путешествовала с ним в одном вагоне...

– О боже мой, – вздохнул ее собеседник, возведя глаза к потолку.

Апартаменты располагались на третьем этаже и состояли из комнаты с гостиной. Оба помещения были обиты голубой тканью, в спальне стояла кровать в стиле Людовика XVI и мебель а ля Трианон. Сквозь открытые окна солнечные лучи падали на пол, пронизывая воздух золотистым светом. Из окон открывался прекрасный вид на зелень садов, розовые и белые крыши, террасами поднимавшиеся к лазурному небу, цвет которого был почти не отличим от морского. Орхидея выразила свое восхищение директору, который представил ей горничную, предварительно объяснив той, что это знатная гостья, которая путешествует одна, а ее собственная камеристка больна и прибудет позднее.

В течение нескольких дней Орхидея скрупулезно соблюдала данное Лартигу обещание. Это ее вовсе не тяготило, наоборот. Журналист обязал ее вести такой образ жизни, при котором у нее было бы время для отдыха и размышлений. Она действительно нуждалась в этом, чтобы хорошенько обдумать все нюансы преступного замысла, который был так дорог ее сердцу. Приятно было расслабиться, жить на фоне красивых пейзажей, делая лишь минимум необходимых усилий.

Однако долго так продолжаться не могло. Приближался праздник, а вместе с ним и начало карнавала, на который съезжались сливки европейского общества. Впрочем, иные предпочитали посещать в это время Венецию. Отель «Регина» день ото дня наполнялся светскими дамами. Ежедневно экипаж отеля отправлялся к вокзалу, чтобы забрать своих постояльцев, одетых по последней моде Бонд-стрит. Приезжали сюда и американки, одетые по викторианской моде, но с лаком на ногтях. Здесь же поселился принц, а вернее, махараджа Пудукота, предпочитавший ходить в канотье, а не в тюрбане. Его драгоценности затмили все то, что украшало богачей Нью-Йорка, Бостона и английских аристократов. Белые наряды Орхидеи на фоне всей этой роскоши настолько выделялись своей почти вызывающей простотой, что никто из мужчин не смел к ней приблизиться. Единственным человеком, рискнувшим на это, был консервный король из Америки. Его домогательства были пресечены столь строгим взглядом, брошенным Орхидеей, что бедный американец быстро осознал свою несостоятельность. Только один человек мог претендовать на общение с ней. Это был князь Григорий. Однако в течение трех дней после своего прибытия он оставался невидимым: о его присутствии в отеле говорило лишь то, что каждое утро горничная выносила из его комнаты коробку пустых бутылок. Однажды вечером, когда Орхидея пила чай в зимнем саду, она услышала фразу, брошенную директором одному из своих помощников:

– Интересно, что он тут делает? После того как к нему приходил этот плохо одетый человек, он и носа наружу не кажет.

Орхидея поняла по этой реплике, что любовные дела князя далеки до благополучного исхода и, хотя она питала к нему известную жалость, вместе с тем ее устраивало то, что он не вертится вокруг. Что касается Лартига, то он пару раз навещал ее, радуясь ее хорошему душевному состоянию, но в то же время удивляясь тому, что одиночество благотворно действует на молодую женщину.

Предоставленная самой себе, баронесса могла проводить время так, как ей заблагорассудится: она вставала рано, завтракала у открытого окна, занималась своим туалетом, а затем, надев короткую белую юбку и туфли на низком каблуке и прихватив большой зонт, отправлялась на пешую прогулку в окрестностях отеля.

Она бродила среди древних развалин, по извилистым дорожкам, обсаженным кустами мирта и диких роз. Но ее прогулки, маршрут которых был на первый взгляд совершенно непродуманным, преследовали определенную цель: обнаружить местопребывание Бланшаров. Она знала только две вещи: их вилла находится в районе Симье и называется Сегуран.

Проще всего было бы узнать адрес в отеле или у какого-нибудь нотариуса, но молодой вдове не хотелось этого делать. Она не желает оставлять каких-либо следов, могущих подвести комиссара Ланжевена и Лартига к определенным выводам. Так что она ограничилась тем, что позаимствовала у портье отеля план Ниццы и его окрестностей, подготовив себя тем самым к систематическим поискам.

На четвертый день живописная дорога, пролегавшая меж двух рядов сосен, привела ее к вилле, которую она искала. Сердце ее замерло, а потом забилось сильнее. Там жил человек, которого она собиралась убить своими собственными руками. Со всеми предосторожностями она решила приступить к изучению местности. Со всех сторон виллу окружала стена старинной каменной кладки. Поразмыслив немного, она выбрала тропинку, поднимающуюся на пригорок, откуда можно было увидеть дом в глубине сада, заросшего цветущей мимозой, чьи желтые бутоны распространяли в воздухе такой аромат, что его уловила Орхидея.

На одной из террас сада располагалась массивная вилла с плоской крышей, опиравшейся на две толстые колонны и балюстраду. Между колоннами располагалось огромное окно с витражами вместо стекол. Вид этого окна совершенно не сочетался со стилем всего дома. Впрочем, и сам этот стиль не отличался большим вкусом: здесь не было и намека на гармонию.

– Не знаю, что вы об этом думаете, но есть архитекторы, которые позволяют себе полное безобразие, – раздался голос откуда-то сверху.

Подняв голову, она увидела Робера Лартига, сидящего на толстой ветке дерева и с помощью бинокля наблюдающего за виллой Сегуран.

– Что вы там делаете?

– Абсолютно то же самое, что и вы, моя дорогая! Я наблюдаю и размышляю... Вот уже два дня, как я слежу за виллой, а заодно поджидаю вас...

– Вы знали, что я приду?

– Конечно. Правда, я предполагал, что вы окажетесь здесь уже на следующий день после вашего приезда.

– Но у меня не было адреса! – воскликнула Орхидея. – К тому же я обещала вам отдохнуть несколько дней.

– Совершая прогулку, вы как раз и отдыхаете. Что касается адреса, то вы могли бы спросить его у меня.– А вы бы мне его дали?

От смеха Лартига затряслась ветка, на которой он сидел.

– Конечно, нет. Мне самому надо было разобраться в том, что здесь происходит. И я кое-что выяснил.

– Например?

– Например... Ваш свекор очень болен и покидает свою комнату лишь после обеда, усаживаясь в шезлонге на террасе... Кстати, вы умеете лазить по деревьям?

– Отлично умею, ведь я китаянка. К тому же вам должно быть известны принципы воспитания маньчжурских принцесс.

– Ну так забирайтесь сюда! Нас никто не увидит, и я смогу вам все показать.

Благодаря своей исключительной ловкости Орхидея в один момент оказалась на той же ветке, где сидел Лартиг. Оба с удобством расположились на этой «смотровой площадке», и журналист протянул ей бинокль.

– Держите! Глядите на второй этаж, третье окно слева... Оно открыто, и ветер колышет на нем белую занавеску. Если вы настроите бинокль, то увидите лицо человека с бородой.

Орхидея настроила инструмент так, чтобы можно было видеть интерьер дома, но как раз в этот момент в комнате появилась фигура женщины, закрывшая собою обзор. Затем она вышла на балкон. В волосах ее присутствовала обильная седина, но черное траурное платье было сшито с неподобающим шиком.

– Бьюсь об заклад, что это моя свекровь, – прошептала Орхидея с невольно изменившейся интонацией.

– Если вы говорите о той, которая появилась на балконе, то это она самая, – матушка вашего покойного супруга.

– Что-то она совсем на него не похожа! – проговорила Орхидея, чувствуя, как у нее пересохло во рту.

Действительно, никакой схожести не было между ее белокурым очаровательным Эдуардом и этой массивной дамой с властным профилем и безжалостным выражением лица, по которому нетрудно было догадаться, что она привыкла всех подчинять своей воле. Впрочем, для Орхидеи, прекрасно представлявшей себе характер этой женщины, здесь не было ничего удивительного. Более того, несмотря на свою неприязнь к ней, Орхидея не могла не признать, что ее свекровь все еще по-женски хороша!

Журналист не отреагировал на реплику Орхидеи. Задумчиво усмехнувшись, он предложил:

– Не пора ли нам спуститься отсюда. Лично я выяснил все то, что меня интересовало.

– Делайте, как знаете, но я не собираюсь отсюда уходить. Ведь я еще не видела Этьена Бланшара.

– А вы его и не увидите. Его здесь нет...

– Но почему? Куда он подевался?

– Он где-то в Италии. Где именно, я не знаю.

– Каким образом вам удалось это установить? Лартиг пожал плечами и помог Орхидее спуститься.

– Уметь задавать вопросы и анализировать ответы на них, это азбука моего ремесла. Впрочем, с помощью банковского билета всегда удавалось узнать многое. Что касается Этьена, то это на него похоже. От времени до времени от куда-то исчезает, даже не потрудившись сказать, куда. Они с матерью не слишком хорошо ладят...

Разочарование Орхидеи было неожиданным и оттого еще более сильным. Когда она приехала в Ниццу, она ни минуты не сомневалась в том, что ее дичь находится здесь. Ведь, по словам Эдуарда, его родительская семья отличалась скорее патриархальным характером, а Этьен редко покидает родительские владения, где он пребывал почти безвылазно, посвящая себя изучению садовых культур и растительных эссенций. Где же искать его теперь?

План Орхидеи был «убийственно» прост. Она собиралась, как бы случайно, встретиться с Этьеном, договориться с ним о свидании в каком-нибудь уединенном месте и пристрелить его там без всяких разговоров. После этого сразу же намеревалась уехать за границу, например, в Геную, откуда она сможет отплыть на Дальний Восток. Ну, а если не получится, тогда ей придется смириться с участью, на которую ее обречет французское правосудие.

Пока они молча шли по направлению к отелю, Лартиг украдкой наблюдал за своей спутницей. Она шла медленно, сосредоточенно глядя на носки своих башмаков, совершенно не интересуясь тем, что происходит вокруг.

– Ну и как? Вы по-прежнему торопитесь осуществить свой безумный план? – спросил он ее неожиданно.

Как бы застигнутая врасплох, она задрожала, нервным жестом отбросив вуалетку со своего лица.

– О чем вы говорите? Какой еще безумный план?

– О том самом, который привел вас сюда и исполнить который я хочу вам помешать? Ведь вы принадлежите к народу, который не прощает обид; к тому же в ваших жилах течет императорская кровь. Поэтому человек, убивший вашего мужа, не является в ваших глазах человеком. Это просто дичь, которую надо подстрелить. Вы хотите осуществить над ним свой личный суд, заставив его заплатить кровью. И вы считаете, что убийца – Этьен Бланшар. Разве я не прав?

Орхидея не ответила. Гордо вскинув подбородок, она ускорила шаг.

– Почему, вы думаете, я слежу за вами? – спросил ее журналист.

– Вы сами мне сказали, что Антуан просил вас приглядеть за мной... к тому же, вас интересует сенсационная информация. Я знаю, что вы до мозга костей журналист.

– Мне следовало бы возмутиться на подобное утверждение, – пробормотал Лартиг. – Дружбу я ставлю выше своего ремесла. К тому же я опасаюсь, что вы ошибаетесь в оценке личности убийцы и что вы погубите себя, встав на путь отмщения.

– Но я уже все решила.

– На самом деле это не так. Просто вы гоните от себя сомнения и страх оказаться в тюрьме на всю оставшуюся жизнь. Ну а моя цель тоже определена: я хочу задержать убийцу до того, как вы с ним расправитесь. Так что знай я даже, где находится Этьен, я бы не рассказал этого вам.

– А я не собираюсь его преследовать. Рано или поздно он объявится сам. Я жду своего часа, и он придет!

– Но откуда такая уверенность? Почему вы не сомневаетесь в правильности своих выводов. Вы...

Орхидея мягко взяла его за локоть.

– Замолчите, – проговорила она. – Не будем спорить. Я не забыла о том, что я вам обязана. Делайте, как считаете нужным. Только знайте: этому подонку я не дам прожить ни одного лишнего дня. Если правосудие первым не доберется до его головы, это сделаю я! И я не намерена долго ждать.

– Пусть будет по-вашему. Но я предлагаю вам соглашение: будем обмениваться информацией, сообщая друг другу все, что мы знаем.– Тогда начнем прямо сейчас. Где находится Этьен Бланшар?

– Клянусь честью, я этого не знаю! Быть может, он находится в Сан-Релю или в Бордигере, куда, быть может, я сам отправлюсь на розыски. А пока я предлагаю вам со мной позавтракать.

Орхидея звонко рассмеялась.

– Не путайте роли. Мы идем в «Регину», а значит, это я приглашаю вас.

– Вы предлагаете мне довольствоваться кухней отеля? Никогда в жизни! Я отвезу вас в порт Лимпия, где мы сможем поесть буйабез и жареные артишоки, запивая все это добрым кассисом.

И прежде чем Орхидея успела сказать хоть слово, он уже подозвал извозчика.

– Кажется, это называется похищением, – слабо протестовала она. – Почему вы так торопитесь?

– Я всегда тороплюсь, когда голоден, – воскликнул он, распахивая перед ней дверцу экипажа. Лошади резко рванули с места, и тут Орхидея услышала знакомый ей звук мелодии «Сезон вишен». Оглянувшись, она увидела, как, рьяно нажимая на педали, к отелю подъезжает на своем велосипеде инспектор Пенсон, насвистывая свой излюбленный мотив. Их он явно не заметил. Только теперь Орхидея поняла причину странной спешки журналиста.

– Что он здесь делает? – изумилась она.

– Проводит свое расследование, – ответил Лартиг. – Ведь говорил же я вам: комиссар Ланжевен – совсем не дурак!

– Вы думаете, что и он сюда приехал?

– Быть может; его еще здесь нет, но Пенсон всегда выступает в качестве его авангарда... Вот еще одна причина, почему вам следует вести себя тихо!..

Глава X

Ужин в казино

– Он, должно быть, в саду. Вас проводить? Орхидея улыбнулась сиделке средних лет, что так любезно предложила свои услуги.

– Спасибо! Думаю, что справлюсь сама.

Она медленно прошла среди пальм, лавра и мимозы по посыпанным песком аллеям, вдоль которых стояли скамейки для отдыха больных. В час для посещений в саду было многолюдно, но она быстро нашла того, кого искала. Он сидел чуть в стороне, возле кустов дрока, положив костыли рядом с собой. На коленях лежала открытая книга, однако он не читал. Невидящие глаза были устремлены на зеленые заросли на другой стороне аллеи, человек унесся вслед за своей мечтой. Очевидно, не ожидая посетителей, он не обращал внимания на проходящих мимо людей, среди которых была и Орхидея.

Она остановилась на мгновение, наблюдая. Коричневая форма чиновника железнодорожного ведомства уступила место светлому костюму, в котором он больше походил на молодого переводчика французской миссии – таким он предстал перед ней при первой встрече. Она еще раз отметила природную элегантность этого человека, меланхолическое выражение лица с тонкими, хорошо выраженными чертами, отблеск солнца на темно-русых волосах. С тех пор как она приняла решение нанести этот визит, Орхидея ни разу не спросила себя, не совершает ли она ошибки, поскольку жила в Ницце под чужим именем. Она просто почувствовала вдруг желание увидеть Пьера Бо, – желание не требующее объяснений. Поэтому она пришла.

Орхидея тихо подошла и остановилась возле скамейки.– Как вы себя чувствуете? – спросила она. – По-моему, вы неплохо выглядите.

Он вздрогнул, тут же хотел инстинктивно подняться, в чем Орхидея ему помешала, и поднял на нее такие светящиеся радостью глаза, что она смутилась. Он тоже не находил слов, и они некоторое время молча смотрели друг на друга. Пьер решился заговорить первым. Презрев обычные формальные изъявления вежливости, он сказал:

– Я думал о вас, и вот вы появляетесь. В пору поверить в чудеса, мадам.

– Да нет, чудес не бывает. Вчера, садясь в поезд, я узнала, что с вами произошел несчастный случай, что вы лечитесь здесь. А поскольку я решила провести в Ницце несколько дней, то сочла вполне естественным навестить вас. Разве мы не старые друзья?

– Я вовсе не надеялся на это. И представить себе не мог, что встречу вас еще раз на этой земле. Так вы не уехали?

Орхидея отодвинула костыли и присела рядом с Пьером.

– Кто вам сказал, что я должна уехать? Когда мы встретились, я солгала. Не так... Ох, как же трудно все это объяснить! На самом деле я вовсе не собиралась присоединиться к Эдуарду...

– Я знаю. Я понял это задолго до того, как мне в руки попала газета. Вы еще ехали в поезде, а я уже знал, чувствовал, что у вас какие-то трудности, что вы чем-то очень обеспокоены. Тогда я решил сойти в Марселе и позаботиться о вас. Но это оказалось невозможным из-за подвигов князя Каланчина. Мне пришлось ехать в Ниццу. К несчастью, на вокзале я был ранен и потерял всякую возможность прийти к вам на помощь. Все, что я мог сделать, – это позвонить Антуану Лорану. И удачно: он был дома, только что вернулся из Рима.

– Но к этому моменту вы уже кое о чем догадались? Вы уже прочли газеты.

– Да, но я был уверен, что вы никоим образом не причастны к этой ужасной истории. Вы просто не могли убить Эдуарда. Вы ведь любили друг друга.

И такая убежденность, такая вера прозвучали в голосе Пьера, что сердце молодой женщины в волнении забилось. Он действительно так ей верил, что стал бы отрицать даже очевидное.

– Вы так доверяете мне? Почему?

Похоже, ее резкий вопрос смутил его. Он сделал уклончивый жест, на лице его появилась грустная улыбка, затем пробежало облачко, и Пьер отвернулся.

– Разве знаешь, почему веришь в Бога? – прошептал он.

Как же приятно было это слышать! Орхидея улыбнулась и положила ладонь на дрогнувшую руку своего спутника.

– Спасибо за радость, которую вы мне доставили! – проговорила она с нежностью. – Но я далеко не безгрешна, как говорят ваши священники... – Затем продолжила, вдруг резко изменив тон: – Вы долго еще пробудете здесь?

– Через несколько дней, я надеюсь, мне снимут эту штуковину с ноги, – он показал на гипс. – Антуан обещал приехать за мной. Кстати, он не с вами?

– Нет. Если верить тому, что мне сказали, он отправился в Испанию, но, я думаю, вы его скоро увидите. Этот человек всегда держит свое слово. Ну а я... я приехала сюда отдохнуть немного. Мне необходимы тишина, солнце, смена климата.

– Прекрасная идея! Только вот что касается тишины, я не уверен, что вы правильно выбрали время: послезавтра начинается карнавал.– Не думаю, что это мне как-то помешает. Я устроилась наверху, на холме. Там вокруг полно садов и очень тихо, почти как здесь. Вам нравится в этой больнице?

– Да... особенно последние несколько минут...

Орхидея слегка покраснела: серые глаза ее собеседника были очень выразительны, и она не устояла перед соблазном как следует всмотреться в них. Если какой-нибудь мужчина и смотрел на нее с такой любовью, так это был этот «полузнакомец». И он не решится заговорить о ней, предчувствовала она. Даже Эдуард в разгар их взаимной страсти никогда не смотрел на нее таким голодным взглядом, за которым скрывалось глухое отчаяние. Орхидея слегка откашлялась, чтобы прочистить голосовые связки, затем спросила:

– Вы... вы не будете против, если я опять приду?

– Вы спрашиваете жаждущего, не желает ли он глотка свежей воды, принцесса?

Упоминание ее бывшего титула удивило Орхидею:

– Почему вдруг вы обратились ко мне таким образом?

– Трудно объяснить. У меня вдруг появилось ощущение, что вы больше не мадам Бланшар, что... что вы опять стали той девушкой, которая жила на свете в пору, пока ихэтуани еще не подняли восстание. Я ошибся?

– Совсем немного. Да, я вновь хочу стать сама собой, потому что мне нечего больше ждать от этой страны, но я никогда не стану такой, какой была до войны. Вспомните, что и кого я знала дальше стен Закрытого города? С тех пор я пересекла моря, побывала во многих западных странах, научилась по-другому воспринимать и смотреть на мир.

– Однако все равно хотите вернуться в Китай, не так ли?

– Да. Я бы хотела вновь повидать ту, которая была мне вместо матери и которую я покинула, пока она не отправилась в страну Желтых источников... мою дорогую императрицу.

– А вы не боитесь ее злопамятства? Говорят, она беспощадна.

– Да, так говорят, но я знаю, она любила меня. Я нуждаюсь в ее тепле и заботе. Вы знаете, как ужасно чувствовать себя одинокой и чужой на другом конце света, откуда навсегда исчез тот единственный, кто меня любил.

– Кто сказал вам, что он был один?

Слова, сорвавшиеся с губ Пьера, упали в пустоту. Мысли Орхидеи были уже далеко. Она смотрела на идущую по аллее женщину в глубоком трауре, которая несла в руке белый пакет со сладостями, перевязанный тонкой золоченой ленточкой. Женщина шла уверенной походкой, не обращая внимания ни на кого и ни на что, направляясь к скамейке, на которой три пожилые дамы вязали под оживленную болтовню. Орхидея узнала ее сразу: бинокль Робера Лартига был достаточно сильным, чтобы с его помощью как следует разглядеть ее лицо – лицо Аделаиды Бланшар с властным профилем и темными глазами.

– Вы знакомы с этой дамой? – спросил Пьер, от которого не ускользнул внезапный интерес Орхидеи к посетительнице.

– Мне кажется, я ее уже видела. А вы не знаете, кто она?

– Нет. С тех пор как я здесь, я видел ее два-три раза. Признаюсь, у мена не возникло потребности узнать у сиделки, кто она. Но если вы желаете...

– Нет-нет... Спасибо, в этом нет необходимости. Очевидно, мы ехали в одном поезде.

Продолжая говорить, она поднялась и протянула Пьеру руку, которую тот рискнул задержать в своей.– Вы еще придете? – спросил он тихо.

– Конечно! Хотите завтра?

– Время покажется мне нескончаемо длинным, однако я не хочу, чтобы вы себя принуждали...

– Ну что за глупость! Крайне неподходящее слово, когда речь идет о приятно проведенном времени в обществе друга.

Он провожал ее глазами до тех пор, пока она не исчезла под колоннадой перистиля, с трудом веря своему счастью и пытаясь уловить в воздухе аромат ее духов. Чтобы наслаждаться им подольше, он взялся было за костыли, намереваясь пройти по ее следам, но тотчас оставил их. Ну что, право, за глупость так горячиться! Разве дама его сердца не определила только что рамки, ограничивающие их общение? Друг, и ничего больше. Конечно, это и так много, особенно для человека, который часом раньше вовсе ни на что не надеялся. Но когда она села рядом, сердце закричало от радости, и ему стоило неимоверных усилий сдержать рвущиеся из груди слова. О, если бы он мог рассказать ей о любви, которую столько времени хранил, как сокровище. Сокровище, впрочем, бесполезное, но Пьер вовсе не собирался попусту его растрачивать. Несмотря на внимание, которым она его одарила, Орхидея оставалась великосветской дамой, а он – простым служащим международной компании железных дорог, пусть даже его скромное положение позволяло оказывать его стране определенного сорта услуги. Между ними ничего и никогда не будет возможным. Вскоре драгоценная Орхидея вновь займет свое место в императорском дворце и постарается забыть те несколько лет, которые любовь толкнула ее провести гораздо дальше от родного дома, чем она того желала.

– Неплохо бы попытаться ее забыть, сын мой, – сказал он себе. – А пока бери то, что она хочет тебе дать: несколько часов рядом с ней. После ты превратишь их в букет засушенных цветов и будешь искать в них аромат ее духов, но – главное! – молчи. Она не должна знать, что ты ее обожаешь. Ты можешь пробудить в ней жалость, а это было бы хуже всего.

В этот момент он обнаружил, что забыл спросить ее адрес.

А в это время, сидя в глубине кареты, которая везла ее в Симиез, Орхидея пыталась разобраться, почему она почувствовала себя счастливой, открыв, что Пьер любит ее. А сомневаться в его чувстве не приходилось. Впрочем, ей стало стыдно, и она упрекнула себя за вспышку радости, как будто это было преступлением. Как вдова, скорбящая об убитом меньше месяца назад муже, может интересоваться чувствами другого мужчины? Это не достойно ее, той, каковой она себя считала, пусть даже этот другой вполне достойный человек, хотя и ниже ее по социальному происхождению. Если в тебе течет кровь великих маньчжурских императоров, ты в долгу перед ними и перед собой, и чувства твои должны быть достойны твоего ранга: вечная скорбь, жажда мести, постоянное стремление к очищению, которое ведет к высшей мудрости. Найдет ли она все это, когда бронзовые двери дворца закроются за ней? Должна, если она не хочет потерять свое собственное лицо. Однажды она уже поступилась своим долгом и бросила родину ради любви к белому, совершив тем самым серьезную ошибку, и ни к чему усугублять ее, относясь с состраданием к чувствам другого.

Глупо было обещать вернуться, к тому же так быстро, разум командовал забыть дорогу к больнице Сен-Рош...

«Ты не можешь так поступить! – мягко, сострадающе шептал внутренний голос. – Он будет страдать. Визит этот был ошибкой, но будет несправедливо перекладывать ответственность за нее на плечи невиновного. Ты пойдешь завтра, как и обещала, но в последний раз. А может, ты просто строишь иллюзии? Когда ты болеешь в городе, в котором никого не знаешь, любое внимание приносит невероятную радость».

Довольная найденным компромиссом, Орхидея постаралась на время забыть о паре слишком внимательных, жаждущих глаз, чему немало способствовало то, что ожидало ее в холле гостиницы «Эксельсиор».

Увидев мощную фигуру Григория Каланчина, выходящего из-за гигантской аспидистры, молодая женщина вздрогнула и взглядом поискала какую-нибудь пальму в кадке, чтобы избежать встречи. Но, во-первых, пальмы не было, а во-вторых, спрятаться не представлялось возможным: русский преградил ей дорогу к эскалатору, и было бы смешно пятиться к центральной лестнице. Она решилась, отметив к тому же по твердости его шагов и спокойствию жестов, что Григорий явно еще ничего с утра не пил, и даже заговорила первой:

– Как, князь, вы еще здесь? – спросила она светским тоном. – Вас давно не было видно, и я решила, что вы уехали.

Он отвесил ей глубокий поклон. Орхидея заметила, что у него взгляд раненого спаниеля.

– Уехал? Нет! Я хотел бы, но это невозможно, пока Лидия не дала мне ответа.

– А вы ее не видели?

– Да... Нет, не видел, но пойдемте... Пойдемте пить со мной чай. Тяжело говорить, переминаясь с ноги на ногу возле эскалатора.

– Вы хотите со мной поговорить?

– Да. Я нуждаюсь... в понимании, дружеском участии.

Он выглядел таким несчастным, что Орхидея, которой все равно нечего было делать, решила уделить ему несколько минут. А удовольствие от выпитой чашки чая поможет пережить его откровения.

Как и подобает отелю, на чьих меню, открытках, этикетках и вообще на рекламе красуется английская корона, в «Эксельсиоре» чайная церемония была возведена в ранг ритуала, и гостиная, где его пили, с прилегающей террасой, защищенные от яркого солнца зеленью и белыми шторами, были одними из самых роскошных в отеле. И в гостиной, и на террасе было многолюдно, там царила атмосфера спокойствия и хорошего тона, напоминая чем-то лондонские клубы. Разговоры всегда велись шепотом, и только легкое позвякивание серебра и фарфора выдавало иногда присутствие официантов, обслуживающих многочисленных клиентов. В воздухе пахло крепким чаем, хорошим марочным вином, апельсиновым мармеладом, табачным дымом и сигаретами.

Появление «женщины в белом» и ее импозантного спутника не прошло незамеченным. Метрдотель, пытающийся скрыть под маской уважения легкую тревогу по поводу появления знатного, но шумного клиента, провел их к маленькому столику, стоящему в стороне, между двумя окнами, и скрытому от постоянных глаз жардиньеркой с экзотическими растениями, чему Орхидея, которую тяготила излишне чопорная атмосфера зала, несказанно обрадовалась. Что будет, если ее спутник вздумает плакать или декламировать дикие любовные вирши, пахнущие ветром степей и лошадиным навозом?

Она приготовилась к тому, что он закажет водки или шампанского, и облегченно вздохнула, когда он потребовал чай, причем такой, какой пьют в России, она же заказала то, что было по вкусу ей.

Новая неожиданность: Григорий не стал рассказывать о своих неприятностях. И даже когда на столике появились сандвичи, пирожки, чайный сервиз и самовар, он все еще хранил молчание. Великое горе всегда молчаливо. И только выпив огромное количество кипятка с черной, как чернила, заваркой и проглотив почти все то, что лежало на тарелках, Каланчин, наконец, вздохнул и отрывисто заговорил:

– Уехала!.. Моя Лидия!.. Уехала... с этим смешным маленьким итальянцем... Графом... Почему?

Глаза Каланчина вдруг влажно заблестели, и Орхидея, испугавшись, как бы вся выпитая князем жидкость не превратилась в поток слез, торопливо вступила в разговор.

– А вы задайте этот вопрос ей! Как получилось, что вы не отправились на ее поиски? Вы знаете, где она?

– В Сан-Ремо, – ответил он замогильным голосом.

– Тогда что вы делаете здесь? Вам бы надо быть там!

– Бесполезно! – Князь покачал рыжеватой шевелюрой. – Она уехала лишь на несколько дней. Скоро вернется, будет петь в театре «Казино». Я сначала задушу этого ничтожного графчишку, а потом уж буду разговаривать с ней.

– Восхитительная программа! – одобрила Орхидея, пытаясь сдержать душивший ее смех. – Однако я вас не понимаю. С одной стороны, вы кажетесь таким нетерпеливым, с другой, ждете ее возвращения. Вам тяжко?

– Да. Очень! Может быть... ожидание – это еще какая-то надежда. Вдруг я отправлюсь в Сан-Ремо, а Лидия откажется говорить со мной. Тогда остается либо достать пистолет, либо удавиться. Если я подожду... увижу ее одну... может, она поймет...

– Вы полагаете, вы простите ей этот каприз, и она поймет, как вы ее любите? А ведь вы ее действительно любите, не так ли?

Григорий ответил не сразу. Он взял с тарелки последний ломтик поджаренного хлеба, намазал его маслом, осторожно положил сверху веточки свежего эстрагона, затем проглотил все это. Потом посмотрел на свою спутницу таким несчастным взглядом, что ей тотчас расхотелось смеяться. Орхидея почувствовала, что в ней начинает просыпаться симпатия к этому выходцу из далекого мира, пылающему настоящей любовью к женщине, для которой чувства эти были лишь льстящей самолюбию интрижкой. Она достала из сумочки вышитый батистовый платочек и нежно вытерла слезы, грозящие затопить усы Каланчина. Он поймал ее руку и запечатлел на ней горячий поцелуй, потом глубоко вздохнул и признался:

– Сейчас я скажу вам великую истину, может, правда, очень глупую! Дорогой друг! Я должен был бы любить такую женщину, как вы!

– Никогда ни о чем не надо сожалеть! Судьба каждого из нас заранее предрешена, и, может быть, когда-нибудь вы будете счастливы с Лидией.

– В это трудно поверить. Проще раз и навсегда покончить. Лидия, смешной маленький итальянишка... и великий князь Григорий!

– Если вы опять заведете разговор на эту тему, я вас покину. Вы не должны этого делать ни в коем случае! Даже если она не захочет возвращаться к вам! Даже если она вас больше не любит! Вы разрушите ни за что свою жизнь. Вы молоды и встретите еще уйму красивых женщин. Пусть она живет, как знает, и маленький смешной граф тоже. Рано или поздно они все равно расстанутся.

Каланчин слушал ее, словно верующий, который увидел, что небеса разверзлись и перед ним предстал ангел, читающий нравоучительную молитву. Григорий выразил Орхидее свою горячую признательность, умоляя не оставлять его в эти трудные дни и, наконец, предложил ей поужинать с ним. Она отказалась, сославшись на усталость и желание поужинать в одиночестве в своем номере, но князь был так доволен, что нашел в ней дружеское участие, поэтому говорил убедительно и настойчиво, и Орхидея вынуждена была согласиться отужинать с ним на следующий вечер в казино.

Придя в больницу после обеда, Орхидея начала с того, что спросила, можно ли ее больному совершить вместе с ней прогулку. Она полагала, что гораздо безопаснее прогуляться вместе с Пьером по городу, чем беседовать с глазу на глаз в больничном саду и смотреть друг другу в глаза.

Получив разрешение, Пьер с огромным удовольствием согласился «сменить декорацию», и через несколько минут они уже садились в открытую коляску, нанятую «баронессой Арнольд».

– Куда бы вам хотелось отправиться? – спросила Орхидея своего спутника.

– Честное слово, мне все равно. Куда хотите.

В этот момент кучер решил, что пришел его черед вступить в разговор, и предложил им совершить чудесную прогулку на гору Борон:

– Оттуда открывается ве-ли-ко-леп-ный вид! – сказал он на ужасающем местном наречии. – Нет ничего лучше для поправки здоровья! А для влюбленных это – рай! Вы будете мечтать, мечтать, мечтать, сколько хотите, вволю!

– Я не уверен, что мы настолько сильно нуждаемся в мечтаниях, – ответил Пьер с улыбкой. – Почему бы нам не отправиться на Английский бульвар, в старый порт или...

– Сегодняшний день не для таких прогулок, – сказал строго кучер. – Весь город готовится к завтрашнему карнавалу, но если вам нравится гулять посреди стремянок...

– Отвезите нас в то место, о котором говорили, – прервала его Орхидея. – Это прекрасная идея!

Действительно, на всех улицах города, по которым на следующий день проследует кортеж короля карнавала, царила веселая суматоха. На увешанных зелеными гирляндами стенах крепили флаги. На окнах расставляли цветы, а подоконники украшали отрезами разноцветного сатина. На тротуарах водружали столбы с натянутыми между ними веревками, которые пестрели цветными стеклышками и китайскими фонариками. Каждая семья запасалась конфетти и хлопушками.

– Вы уже были на таком празднике? – спросила Орхидея своего спутника, с улыбкой следившего за веселой суетой.

– Один или два раза. Разрешите дать вам совет. Если вас не пригласят в гости, не выходите из отеля завтра после полудня. Здесь не проедет ни одна карета, и если вы решите выйти на улицу, то рискуете быть раздавленной толпой. А вот в понедельник не пропустите праздник цветов в Корсо, это восхитительное зрелище.

– Так значит, завтра я не сумею прийти вас проведать? – спросила Орхидея, совершенно забыв о том, что решила сохранять дистанцию.

– Так будет благоразумнее... – спокойно ответил Пьер, отказываясь от дальнейших комментариев.

Карета миновала город, выехала на лесную дорогу, а затем начала подниматься по серпантину, проложенному по склонам гор Борон и Альбан. Сквозьсосны наши путники видели маяк Сен-Жан, притулившийся на высокой скале, деревню Эз, башню Тюрби, ворота Виллафранко и даже вдалеке, в солнечной дымке, Бордигеру... Неожиданно их взору предстала вся панорама Ниццы. Кучер остановил лошадей, давая им отдохнуть.

– Не хотите ли встать и сделать несколько шагов, опираясь на мою руку? – предложила Орхидея. – Посмотрите-ка вон туда, на тот старинный замок с островерхими башенками и бойницами. Как будто картинка из другой эпохи.

– А у меня в Китае было такое впечатление, что я попал в другую эпоху, и, признаюсь, я сожалею о том времени...

– Несмотря на то, что вам пришлось пережить? – прошептала молодая женщина. Рука ее слишком долго задержалась в руке ее спутника.

Он потихоньку отвел ее в сторону, затем с помощью кучера вылез из кареты и взялся за костыли. Орхидея попыталась было ему помешать:

– Я предложила вам свою руку...

– Спасибо. Я слышал, но тяжесть для вас слишком велика. Да я и не хочу далеко уходить, только до края этой площадки.

Орхидея последовала за ним, и несколько мгновений они молча созерцали морской пейзаж и причудливые изгибы береговой линии, окаймляющие море зеленой, золотистой, розовой и белой бахромой. Отсюда сверху легко было представить, что стоит раскинуть руки и полетишь вниз, как птица. Пьер, размышляя о том, какое же это действительно волнующее, восхитительное зрелище, особенно, если смотреть на него вдвоем, понял, почему влюбленные выбирали для прогулок именно это место. Он повторил себе, что они сделали ошибку, приехав сюда, ведь один и одна не всегда пара.

А в это время Орхидея помимо воли подошла совсем близко к Пьеру. Он, не оборачиваясь, спиной, почувствовал ее близость, уловил тонкий аромат духов, как будто кто-то положил ему на плечо букетик цветов. Пьер закрыл глаза, чтобы сильнее ощущать его, и изо всех сил боролся с внезапно нахлынувшим желанием отбросить свои нелепые костыли, обвить руками ее тонкую талию, дотронуться губами до душистой свежей кожи.

Голос кучера разорвал чудесное оцепенение:

– Красиво, правда? – крикнул он. – Стоишь и думаешь: стоит еще чуть-чуть нагнуться, и увидишь Африку или... даже Китай.

Почему он так сказал? Почему упомянул Китай? Пьер почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Когда вы думаете возвращаться? – спросил он тихим глухим голосом.

– Не знаю...

И это было действительно так. В эту минуту казалось, что ее страна находится гораздо дальше, чем на самом деле, может быть, даже где-то на Луне. Во время поездки на фоне этого очаровательного пейзажа она пережила чудесные мгновения. Но почему же Пьер отказался опереться на ее руку? Почему убрал ее ладонь со своего рукава? Почему повернулся к ней спиной? Орхидея понимала, что полностью противоречит своим же собственным намерениям, но знала также и то, что стоит ему сделать одно движение, привлечь ее к себе, и она не станет ему мешать. Ей хотелось увидеть его очаровательную асимметричную улыбку, что делала его таким таинственным, смутно-непонятным. Она хотела прижаться щекой к его щеке, взять в свои ладони его руку, устало держащуюся за костыль... Орхидея закрыла глаза.

«Наверно, я схожу с ума», – подумала она и сделала еще несколько шагов вперед так, что ее рука коснулась руки Пьера. Его голос донесся к ней откуда-то издалека, может быть, потому, что он внезапно сильно изменился.

– Надо возвращаться! Становится прохладно.

– Как хотите.

Она резко повернулась и направилась к карете, опустив голову, чтобы никто не заметил навернувшихся на глаза слез.

Обратный путь проделали молча. Изредка украдкой поглядывая на Пьера, Орхидея видела лишь его неподвижный профиль. А он ни разу не попытался поймать ее взгляд. Она заметила горькую складку возле его рта, заметила впервые. Какой же грустный у него вид!

Когда коляска остановилась возле ворот больницы, Пьер с помощью кучера спустился вниз. Орхидея тоже хотела выйти, но он жестом остановил ее.

– Оставьте, не надо, я доберусь сам!.. До свидания, мадам, и спасибо за изумительную прогулку!

– Если вам понравилось, что помешает нам совершить другие? Не завтра, конечно, поскольку вы советуете мне оставаться в Симиэзе, а...

– Нет! Пожалуйста, не беспокойтесь больше обо мне.

– Вы не хотите, чтобы я вас навещала? – спросила она чуть слышно.

– Не считайте меня неблагодарным, но я уже сказал: я не переношу жалости.

– О какой жалости вы говорите? Уверяю вас...

– Может, вы и не отдаете себе отчета, как благородны порывы вашего сердца, но... это единственное чувство, которое может вызвать калека. Нет, не говорите ничего больше! Вы подарили мне несколько мгновений счастья, о большем я не смею мечтать. Иначе... все так запутается...

– А вы случайно не чересчур скромны... или чересчур горды?

– Не знаю. Прощайте, мадам! Не беспокойтесь, меня скоро выпишут, и я вновь вернусь на службу на Средиземноморский экспресс.

– Но это же неосторожно! Вы еще не полностью поправились!

– Скоро все будет в порядке. К тому же я чувствую себя счастливым только в своем поезде. Это... это мой дом, понимаете?

В воротах появилась сиделка с небольшой коляской, заметив, видно, что диалог затягивается и больной слишком долго стоит на ногах.

– Вы очень неосторожны, месье Бо! – сказала она недовольным тоном. – Вам необходимо лечь!

Пьер улыбнулся, в тоне его послышалась насмешка:

– В вас нет ни капли милосердия, мадемуазель! Я как раз вспоминал об огромном экспрессе, а вы предлагаете мне тачку.

– Если хотите вернуться на ваш экспресс, начните-ка с тачки! По вагонам! И извините, что не захватила с собой свисток.

Подталкиваемая сильными руками сиделки коляска с раненым быстро скрылась в воротах больницы. Ворота уже давно закрылись, и, видя, что его клиентка задумчиво застыла на одном месте, кучер решился вернуть ее к действительности.

– Да... – вздохнул он, даже не пытаясь скрыть свои чувства. – Вот так завершение прогулки! Пусть меня разрежут на маленькие кусочки, но я поклялся бы, что вы влюблены друг в друга.

– А кто спрашивает ваше мнение? – ответила Орхидея, внезапно рассердившись. – Не вмешивайтесь не в свое дело! Отвезите меня в гостиницу! С меня хватит!

Если бы ей задали вопрос, что означают ее последние слова, она затруднилась бы ответить, но в глубине души просто, наверно, хотела перевернуть эту страницу жизни. Она ошиблась, решив, что Пьер любит ее, но несмотря на то, что действительность оказалась куда проще и болезненнее, в этом, возможно, было ее спасение. Часом раньше, если бы он только произнес слова, которых она ждала, Орхидея, может быть, навсегда распрощалась бы со своими планами ради низменной, с точки зрения ее предков, судьбы и никогда больше не смогла бы преклонить колени возле родного алтаря. Пора, давно пора расстаться с Францией и ее жителями. И если на поиски Этьена Бланшара необходимо отправиться в Италию, что ж, она поедет! Как только появится Лартиг с новостями, она тут же начнет паковать чемоданы. А пока придется выполнить здесь последнее доброе дело и отужинать с несчастным князем Каланчиным. Но после этого пусть никто не просит ее больше о милосердии!

Построенное в устье Пайона, прозрачной речушки, куда веселые прачки приходили стирать белье, казино было шедевром архитектурного барокко – драгоценный камень возле голубых вод Средиземного моря. Такое впечатление создавалось благодаря цветным стеклам в железных рамах и огромному, отдаленно напоминающему византийский куполу. Казино походило на небольшой восточный дворец с башнями-луковками и окнами с причудливыми завитушками.

Казино было излюбленным местом богачей из многих стран мира. Но клиенты облюбовали не только игровые залы, но и рестораны, в котором основным действующим лицом был румын тридцати пяти лет со светскими манерами, любезный и велеречивый, по имени Негреско[5].

Негреско собственной персоной встретил Орхидею и русского князя у входа в большой, уставленный зелеными растениями и букетами цветов зал. Люстры светились мягким, специально приглушенным светом, чтобы не осквернять изумительный вид вечернего города, отражающегося в морской глади.

Клиенты, ужинающие за столиками, тоже являли замечательное зрелище: мужчины во фраках и белых галстуках-бабочках с гардениями в петлицах, женщины в облаках сатина, тюля, бархата, крепдешина и кружев, на которых сверкали бриллианты, рубины, изумруды и сапфиры, или переливались молочным блеском жемчуга. Перья экзотических птиц – белой цапли, страуса, райских птичек – украшавшие дамские прически, делали этот зал похожим на вольеру, укрытую под сенью аспидистр, араукарий, юкки и драконовых деревьев. Струнный оркестр наигрывал томные английские вальсы.

В платье из белого кружева, превосходно оттеняющем ее точеную фигурку, со звездочками бриллиантов на корсаже, в ушах и черных, низко уложенных волосах Орхидея произвела настоящую сенсацию, поскольку на фоне головокружительных декольте она была от шеи до пят укутана в прозрачное кружево, оставляющее открытым лишь лицо цвета спелого персика. Огромный Каланчин напоминал рыцаря подле прекрасной королевы. Так, под огнем сотен взглядов, они прошли к своему столику возле одного из широких окон.

Князь, не останавливаясь, ответил на несколько приветствий, чтобы не заставлять свою даму ждать, и только уже сидя за столиком, обвел зал необычайно прозрачным и спокойным в этот вечер взглядом. Благодаря Григорию Орхидея узнала, что здесь были великий русский князь и герцогиня Мальборо, польский пианист Падеревски и американец Пирпонт Морган, махараджа, которого она уже встречала в гостинице, – в этот вечер на его голове был белоснежный тюрбан, украшенный изумрудом размером с небольшое куриное яйцо, красавица Габи Деслис со сногсшибательным ожерельем из черного жемчуга на шее, австрийский принц Кевенхуллер и молодой человек невысокого роста с круглым лицом и завитыми усами, во фраке от лучшего лондонского портного, .в котором трудно было угадать Ага Хана III, наместника Пророка на земле.

Григорий продолжал перечислять более или менее известные имена сидящих в зале. Он оказался хорошим рассказчиком, милым и снисходительным. Перечислив всех знаменитостей, поглощающих лангустов и фаршированных петушков, он принялся описывать своей очаровательной спутнице берега Волги и Каспийского моря, где находилось его родовое имение, весенние степи в цветах ириса, диких уток, возвращавшихся каждую весну вить гнезда в тростнике прямо под стенами древнего замка, день и ночь охраняемого вооруженными черкесами.

Слушая его, Орхидея думала, как же жестока любовь. Этот человек мог дать женщине все, что та пожелает, он был молод и по-своему соблазнителен; имя и состояние вполне позволяли ему искать руки принцессы из царствующего дома, а он умирал от любви к актрисочке, родившейся в старом порту Ниццы, которая, наверняка, смертельно скучала бы среди дикости и роскоши его родины. Привыкнув к веселой жизни под небом Парижа, поневоле заскучаешь, изо дня в день перебирая брошенные тебе под ноги сокровища и придумывая новые украшения и наряды.

Орхидея поймала себя на том, что поражается собственным мыслям. Ведь знатные дамы ее собственной страны, императорские и княжеские наложницы ведут именно такой образ жизни, о котором она сейчас размышляла. Таким же мог быть и ее удел. Откуда ей вдруг стали понятны желания, стремления, реакция молодой женщины, чье происхождение и положение так же далеки от ее собственного, как находящаяся за сотни световых лет планета? Уж не любовь ли европейца, уж не магия ли Парижа с его роскошью, безумствами и преступлениями, с одной стороны, и магнетизмом, очарованием и колдовством, с другой, изменили ее душу, сделали своей сообщницей. И как объяснить все это влюбленному, который способен, однако, говорить с таким пылом о своей родине? Да и хотелось ли ей этого на самом деле? Глупо да и напрасно пытаться во что бы то ни стало разобраться в чужих делах. От нее требовалось слушать, улыбаться, дарить человеку, с которого заживо содрали кожу, дружескую поддержку и участие. Ока и в своих-то чувствах не в силах разобраться, как та отъявленная кокетка из прелестной пьесы Эдмона Ростана, название которой она забыла[6].

Ужин прошел замечательно, вечер обещал быть настоящей удачей, и вдруг все смешалось, расстроилось.

Орхидея сидела спиной ко входу в ресторан и не сразу поняла, почему Каланчин внезапно замолчал, его ставшие серо-зелеными глаза уставились в одну точку, а лицо и шея медленно налились краской. У нее появилось некое предчувствие, по спине пробежал холодок. Орхидея повернулась и увидела, что в ресторан вошла Лидия д'Оврэй в сопровождении загорелого высокого стройного молодого человека, чьи узкое лицо и твердо очерченный профиль показались ей знакомыми. На Лидии было пышное платье из розового сатина, широкий пояс подчеркивал полуобнаженную грудь и плечи, на шее блестели бриллианты, в руках – веер из хорошо подобранных перьев. Что касается молодого человека, если бы не пышные черные усы, Орхидея тотчас бы узнала его... И вдруг ее словно озарило: он был удивительно похож на человека, которого она разглядывала сквозь траурную вуаль в день похорон Эдуарда. Сводный брат Этьен Бланшар собственной персоной или его двойник.

Но времени задаваться вопросами у нее не было. Григорий, совершенно забыв о ее существовании, выскочил из-за стола и бросился им навстречу. Лидия, которая как раз перебросилась парой дружеских слов с руководителем оркестра, заметила Каланчина слишком поздно. Он схватил ее за запястье и потащил к выходу. Лидия как-то по-лошадиному закричала, сидящие за столиками обернулись. Женщина начала отбиваться, испуская пронзительные крики. Спутник Лидии смело бросился ей на выручку, но ему вряд ли удалось бы совладать с князем, если бы на помощь не. подоспели обеспокоенный метрдотель, двое официантов, а затем и директор заведения.

Битва была в самом разгаре, когда в зале появился старший официант, величественно держа в двух руках над головой, как епископ свой монстранц, блюдо с уткой в апельсинах, заказанное махараджей. В результате столкновения утка полетела в одну сторону, апельсины – в другую, не причинив, впрочем, никому и ничему, кроме ковра, большого вреда, если не считать тонкого ломтика апельсина в соусе, упавшего точно посередине декольте супруги бельгийского банкира.

Негреско старался подтолкнуть нарушителей спокойствия к выходу. Орхидея, не желая оканчивать ужин в одиночестве после такого скандала, тоже поднялась из-за стола и направилась было к выходу, как вдруг сидящий за соседним столиком человек лет пятидесяти в монокле, со щеточкой усов и седой шевелюрой поторопился помочь ей отодвинуть стул, предложил руку, торопливо представившись на превосходном французском, в котором слышался легкий британский акцент:

– Лорд Шервуд, мадам! Позвольте сопровождать вас. Вы не можете одна выйти из этого заведения.

Орхидея с улыбкой кивнула и гордо прошла к выходу мимо шумной группы, центром которой была Лидия д'Оврэй. Баталию уже удалось усмирить, но разговор главных действующих лиц вовсе не напоминал дружескую беседу. Низкий голос русского и истерические визги Лидии, протесты ее спутника и укоризненные возгласы посредников сливались в мощный, раздражающий шум.

Каланчин требовал возвратить девицу как его собственность, уверял, что она без предупреждения нарушила некий моральный контракт, заключенный между ними, но при этом не забыла забрать драгоценности, которыми он ее осыпал, доказывал, что она не сможет жить со «смешным маленьким итальяшкой» и должна вернуться «под его кров».

– Месье, – возразил спутник Лидии, – во-первых, знайте, что Альфиери никогда не потерпит оскорблений от московского медведя, да еще такого жмота, который упрекает красивую женщину за несколько побрякушек...

– Побрякушки?! – покраснел Григорий от гнева. – Бриллианты моей бабушки-княгини, подаренные ей царем Александром Первым? Я сделал Лидии этот подарок, намереваясь жениться на ней.

– Но, Гри-гри, – взмолилась Лидия, – я уже сказала тебе, что не хочу выходить замуж. Я еще слишком молода.

– Двадцать три года! Как раз вовремя. Знатные девицы выходят замуж в пятнадцать-шестнадцать лет. Позже их считают за перестарков!

Публичное объявление ее возраста – на самом деле ей было девятнадцать – удвоило потоки слез несчастной Лидии и гнев графа Альфиери.

– Эй, вы! Забирайте ваши драгоценности, если так ими дорожите! У Лидии будут другие!

Он в сердцах чуть было не сорвал колье с шеи молодой женщины, та яростно сопротивлялась: она ни под каким предлогом не собиралась расставаться с драгоценными камнями, которые успела полюбить и надеялась получить вскоре и другие, а теперь этого может не случиться никогда.

– Они мои, я не хочу, чтобы у меня их отбирали!

Эти слова восхитили бывшего любовника, для которого бриллианты бабушки-княгини были теперь неразрывно связаны с Лидией.

– Голубушка! Ты пленила мое сердце. Возвращайся, у тебя будут изумруды, сапфиры...

– Ах, вот она, бескорыстная любовь! – Голос Альфиери бил полон сарказма. – Да, теперь-то видно, что она любит вас только и исключительно ради вас самого! Как же! Лидия, перестаньте вести себя, как испорченный ребенок! Вспомните, что я вам обещал и...

Это было весьма неосторожно. Григорий с диким воплем бросился на обидчика, и потасовка разгорелась бы вновь, если бы итальянец вовремя не уклонился от удара. Русский, промахнувшись, рухнул на руки одному из клиентов ресторана, тот согнулся пополам под его тяжестью, но князь с необыкновенной живостью вскочил и вновь бросился на противника. Негреско и метрдотель едва успели его задержать. Каланчин буквально кипел от гнева и ругался сразу на двух языках, поэтому добрая половина ругательств была вполне понятна окружающим. Услышав оскорбления в свой адрес и в адрес своей добродетельной матери, побледневший от гнева итальянец закатил вспыльчивому русскому князю пощечину. Каланчин остановился на полуслове, как будто внезапно успокоившись... но не тут-то было.

– Я убью этого подлого мужика! Где моя сабля? – завопил Григорий.

– Извините, мадам! – сказал новый кавалер Орхидеи. – По-моему, самое время навести порядок.

Оставив молодую женщину возле карликовой пальмы, он встал между двумя мужчинами.

– Позвольте напомнить вам о необходимости соблюдать приличия, джентльмены, и, кстати, предложить свои услуги, по-видимому, вы не разрешите ваш спор без дуэли...

– Вы хотите, чтобы я дрался на дуэли с этим... пещерным человеком? – завопил итальянец. – Да все, что он заслуживает, – это пару ударов палкой, что я и собираюсь сделать.

– Это не так просто, – перебил его Шервуд. – Князь Каланчин – двоюродный брат Его Императорского Величества, к тому же вы дали ему пощечину, чем нанесли оскорбление. За ним выбор оружия, а у вас нет права отказываться – это было бы несоблюдением обязательств.

– Браво! Превосходно! – зааплодировал Григорий, раскатисто произнося букву «р». – Я уже сказал: сабли. Но казацкие сабли! А не какие-нибудь европейские недомерки!

– А почему бы не турецкие? А еще лучше – ятаганы? Чего уж там! – усмехнулся Альфиери. – Нелепица!

– Частично граф прав, – сухо сказал англичанин. – Фольклор и кодекс чести – вещи несовместимые. Шансы дуэлянтов должны быть одинаковы. Назовите ваших секундантов, джентльмены. Но прежде я хотел бы сказать вам, князь: я сам с удовольствием преподал бы вам урок.

– Почему? – Григорий широко раскрыл глаза. – Я вас совершенно не знаю.

– Правильно, не знаете. Но вы вели себя по-хамски. Если вы имеете честь сопровождать прекрасную даму, вы не имеете права бросать ее в ресторане ради другой дамы. Поэтому после графа Альфиери драться с вами буду я. Вот моя визитная карточка. Добавлю, что моя яхта «Робин Гуд» стоит у причала в порту. Я буду на борту, как только провожу эту леди до гостиницы. Жду ваших секундантов, джентльмены!

Лорд Шервуд коротко кивнул, повернулся на каблуках и вновь предложил руку Орхидее, которую действующие лица ресторанной драмы доселе просто не замечали. Испытывая угрызения совести, Григорий попытался ему помешать, но англичанин сухо остановил его:

– Довольно, князь! Не выставляйте себя на посмешище.

Каланчин, Лидия, Альфиери и собравшиеся вокруг них любопытные из числа ужинающих в ресторане расступились перед Орхидеей и Шервудом. Увидев ее в белоснежном, поистине королевском кружевном платье, Лидия д'Оврэй не удержалась от восклицания:

– Ах! Но это же моя принцесса! Как я рада... Кто-то остановил ее, заставил замолчать. Орхидея молча, не поворачивая головы, прошла мимо под руку с лордом Шервудом. Их уход сопровождался восторженным шепотом публики. Грум кинулся предупредить привратника, чтобы тот кликнул экипаж лорда Шервуда. Орхидея буквально заставила себя не смотреть на странного графа Альфиери, чье разительное сходство с ненавистным сводным братом Эдуарда становилось ей все более очевидным. И она, конечно, не заметила, что он следил за ней, пока пенистый кружевной шлейф ее платья не исчез за занавесями из пурпурного бархата.

Экипаж лорда Шервуда оказался состоящим исключительно из «механических лошадиных сил», спрятанных под капотом мощного «Панар-Левасора», сверкающего медью, за рулем которого сидел огромный бородатый сикх; его белоснежный тюрбан, казалось, парил над машиной, как маленькая луна.

– Надеюсь, мадам, вы не боитесь машин? – спросил лорд, помогая Орхидее усесться на кожаном сиденье. – В противном случае, мы сменим экипаж.

Молодая женщина ни за что на свете не призналась бы, что ненавидит эти шумные смердящие механические чудовища. Ведь никогда и ни в коем случае нельзя охлаждать добрые намерения. Она позволила укутать себя поверх горностаевой накидки пыльником с капюшоном, шофер укрыл ей ноги леопардовой шкурой, подбитой бархатом, а ее новый кавалер надел пальто из тибетской овцы, клетчатую кепку и огромные очки, сделавшие его похожим на усатое земноводное.

– Предпочитаю сам водить машину, – сказал он, – не бойтесь, я поеду медленно.

Он уселся на переднее сиденье. Сикх почтительно сел рядом с хозяином, и они поехали по нарядно блестящему огнями городу.

Пока машина бодро катила к Симиэзу, Орхидея раздумывала над тем, что ее добрые намерения пропали втуне: вечер не только не принес Григорию облегчения, но стоил ему дуэли. А она сама не только не доела ужин – да она просто голодна! – но, в довершение всего, черкес о ней совершенно забыл. Оглядев зал прощальным взглядом, она увидела, что князь опять приник к руке прекрасной Лидии и пожирал ее страстным взглядом. Но удивительно, Орхидея вовсе не держала на него зла: Григорий помог ей развлечься. В глубине души она даже была ему признательна: без него она никогда бы не встретила этого прелюбопытного графа Альфиери, чья личность рождала у нее целую серию вопросов.

Орхидея решила, что завтра же утром отошлет записку Роберу Лартигу; только журналисту, казалось ей, по плечу разгадать эту тайну. В это время машина затормозила перед отелем «Эксельсиор Регина». Лорд Шервуд соскочил на землю, одновременно сбрасывая с себя козью шкуру. Орхидея сама освободилась от пыльника и шкуры леопарда и подала ему руку, выходя из машины.

– Я был бы счастлив, мадам, предложить вам более приятное окончание вечера, – сказал Шервуд, – но я должен быть на борту яхты, у меня встреча с секундантами противников.

– Пожалуйста, не извиняйтесь! Вы помогли мне выйти из неловкого положения, большое вам спасибо. Однако могу я просить вас об одном одолжении?

– К вашим услугам! О каком одолжении идет речь?

– Я имею в виду этого несчастного Каланчина. Прошу вас, откажитесь от дуэли. Пожалуйста!

– Но почему? – изумился лорд Шервуд. – Он этого вполне заслуживает!

– Вовсе нет! Я согласилась отужинать с князем с одной лишь мыслью помочь ему скоротать несколько тяжелых часов. Он страдает от любви, может быть, не очень уместной, но во всяком случае искренней. Увидев ту, о разлуке с которой он не переставал горевать, Каланчин обо всем забыл.

– Даже о вас?

– И обо мне, за что я на него вовсе не сержусь. Напротив, я отношусь к нему с симпатией.

Некое подобие улыбки отразилось на чопорном лице англичанина. Он слегка поклонился:

– Как пожелаете, мадам. Или я должен называть вас... принцесса?

Да, слух у него оказался прекрасным. Орхидея улыбнулась:

– Все в прошлом, теперь я просто баронесса Арнольд. Доброй ночи, лорд Шервуд, и еще раз спасибо.

– Только одно слово, баронесса! Не откажите мне в удовольствии позавтракать завтра со мной на борту «Робин Гуда». Тогда вы узнаете, чем кончился поединок. Там будет несколько друзей, жаждущих избежать карнавальной сутолоки. Придете?

Орхидея без колебаний согласилась, но попросила не присылать за ней «Абдула Сингха с машиной». Отель предоставит ей карету, этого вполне достаточно – мысль о том, что ей придется дышать бензином перед завтраком, вызвала у нее тошноту.

Вернувшись в номер, она второпях набросала несколько слов, вызвала горничную и настоятельно попросила отнести письмо рано утром, затем заказала чаю с пирожными, переоделась и легла, но сон долго не приходил: ее преследовало бородатое лицо графа Альфиери. Было ли это обманом зрения, или она действительно увидела человека, которого поклялась убить?

Глава XI

На борту «Робин Гуда»

Робер Лартиг обеими руками взъерошил свои белокурые кудрявые волосы, затем достал из кармана блокнот и ручку, которой очень гордился.– Альфиери? – переспросил он. – Вы уверены, что не ослышались?

Орхидея строго взглянула на журналиста из-под широкополой шляпки.

– Вы... что-то имеете против?

– Нет, но я считаю это невероятным. Вы уверены, что они похожи? Может, просто двойник? Говорят, у всех нас есть хотя бы один...

– Ничего не имею против двойников, но обычно различия все же более ощутимы. Здесь же – только усы!

– Ну... усы – это не проблема. А голос!

– Тот же. Клянусь!

– Вот уж действительно!

Лартиг без особого энтузиазма делал какие-то заметки. Он был явно обеспокоен.

– Естественно, у вас нет его адреса...

– Графа Альфиери? Конечно, нет. Пока. Но я могу его раздобыть. Я завтракаю на яхте лорда Шервуда. Он руководил дуэлью... Я попытаюсь узнать...

.– А вы знаете, чем кончилась дуэль? Орхидея поднялась, сделала несколько шагов по террасе, на которой принимала журналиста.

– Нет, но думаю, что большого вреда она никому не причинила. Мой номер буквально завален цветами. Еще утром мне принесли охапки гвоздик, букеты мимозы, фиалок, гардений и... впрочем, чего там только нет! Содержимое целой цветочной лавки да еще сопроводительная записка от князя Каланчина.

Она протянула Лартигу украшенную гербом визитную карточку, на которой аккуратным почерком было выведено: «Спасибо и простите, милейший друг! Григорий не забудет никогда».

– Он не вернулся в гостиницу?

– Нет. Игорь, его лакей, и слуги дамы, имени которой я не запомнила, пришли за его багажом и оплатили, по-моему, счет.

– Одно можно сказать с уверенностью: он жив. Остается узнать, что случилось с его противником. Вы уверены, что дуэль окончилась вхолостую? Казак вполне мог продырявить саблей итальянца.

– Надеюсь вскоре обо всем узнать. А пока поинтересуйтесь-ка этим Альфиери. У газетчиков, в полиции – журналист такого ранга, как вы, обязан уметь добывать информацию.

– Когда дерутся, стараются не путать в это дело полицию, но после такого скандала... они наверняка что-нибудь слышали.

Лартиг отвечал машинально, его мысли явно витали где-то далеко. Орхидея тихо спросила:

– Вы не думаете, что Этьен Бланшар и этот Альфиери могут быть одним и тем же человеком?

– Представьте, нет. Слишком неправдоподобно. С какой стати человеку из одной из самых зажиточных семей города – следовательно, хорошо известному – менять внешность и вести двойную жизнь. Этот номер, может быть, и прошел бы в Париже, но здесь...

– Во время поездки вам удалось напасть на след Этьена Бланшара?

– К сожалению, нет. Не знаю, почему мне посоветовали попытать счастья на итальянской Ривьере. Я обошел все гостиницы между Бордигерой и Генуей. В списках проживающих его имени я не нашел. Он, вероятно, забрался еще дальше. Если хочешь жить спокойно, вряд ли будешь трубить о своем местопребывании. Итак, сейчас я вынужден вас покинуть, но, если позволите, зайду к вам вечером в надежде, что вы раздобыли какие-нибудь сведения от вашего англичанина.

– А что вы намереваетесь делать днем? Лартиг изобразил на лице улыбку и взял со стула мятую шляпу.

– Несколько визитов! Например, в гостиницы Ниццы, попытаюсь найти следы этого Альфиери. В «Эксельсиоре» его нет, это я уже знаю.

– Удачи вам!

Орхидея взглянула на маленькие часики, висящие на поясе. Ей не хотелось уходить с солнечной, обсаженной цветами террасы. Раздался мелодичный перезвон колоколов в расположенном по соседству монастыре, верующих приглашали к мессе. Но время шло, пора было переодеваться и ехать на яхту лорда Шервуда.

С первого взгляда могло показаться странным решение Шервуда поставить яхту у причала в старом порту Лимпия, что означает – Прозрачные Воды. Здесь причаливали суда, курсирующие между материком и Корсикой, и рыбацкие шхуны. Для яхт скорее подходила бухта Ангелов, которую Создатель, казалось, специально сотворил, чтобы наслаждаться там радостями жизни. Причин было две: во-первых, владелец яхты был любителем фольклора и национального колорита, во-вторых, «Робин Гуд» был крупнотоннажным судном, лишь немногим уступая «Британии» короля Эдуарда VII.

Судно это было не просто прихотью богатого человека. Страстный путешественник и бывалый моряк, лорд Шервуд предпочитал иметь собственную яхту, способную совершать дальние плавания. Мачты, трубы и вымпел «Робин Гуда» побывали под небом всех морей мира, боролись с гигантскими волнами в южных широтах. Для лорда Шервуда отправиться в Японию, Америку или на Гавайские острова было так же просто, как обычному среднему англичанину поехать омнибусом в Челси. Шервуд предпочитал бросать якорь в настоящем порту, пусть даже рядом стояли ржавые суденышки и рыбацкие шхуны, пропахшие рыбой и водорослями. Элегантные причалы для роскошных яхт были не в его вкусе.

Ко всему прочему из Лимпии открывался превосходный вид. Между склонами горы Борон и Замковой скалой притулились старые домишки, пестревшие гаммой красок от охряной до ярко-пурпурной, от бледно-розовой до коралловой. Дома утопали в зелени, повсюду сушились сети. Воды в порту, конечно, потеряли свою былую прозрачность, пятна нефти порой заменяли там сверкающую пену прошлых времен, но террасы небольших кофеен в час аперитива все так же заполняла шумная пестрая толпа, наполняя порт смехом и шутками. Посреди этого разноцветья длинный белый корпус «Робин Гуда» выглядел необыкновенно элегантно, особенно на фоне суровых руин старинного замка, возле которого он был пришвартован.

Лорд Шервуд встретил Орхидею на борту яхты. Он едва заметно улыбался, а это означало, что лорд чрезвычайно доволен и весел.

– Вы сама точность, баронесса, и я счастлив. По правде сказать, я пригласил вас к этому часу, чтобы поболтать до прихода остальных гостей. Позвольте предложить вам шампанского?

Он провел Орхидею на переднюю палубу, где под тентом располагались столик с напитками и несколько ратанговых кресел. Сикх, которого она накануне уже видела и который, видимо, выполнял функции шофера и метрдотеля, стоял возле стола, готовый обслужить их. Орхидея отказалась от шампанского и попросила бокал порто. Хозяин предпочел шотландское виски; наполнив бокалы, сикх удалился.

– О чем вы хотели со мной поговорить? – спросила молодая женщина.

– Я думал, вам будет интересно узнать результаты вчерашней дуэли.– Конечно. Утром я получила от князя записку в сопровождении великого множества цветов. Из чего заключила, что с ним все в порядке. Но, по правде сказать, я немного волнуюсь за его соперника.

– Не беспокойтесь. Он в добром здравии. Да вы и сами скоро в этом убедитесь: я пригласил его, а заодно и даму, которая любезно предоставила нам свой сад. Оказалось, что она дружна с князем Григорием.

– Итак, благодаря Богу, это глупое приключение не обернулось драмой.

– Драмой? Скажите лучше – буффонадой, баронесса.

И он принялся рассказывать, что бой кончился очень быстро, буквально после нескольких выпадов соперники одновременно ранили друг друга.

– Мы с секундантами договорились вести бой до первой крови. Женщина, за честь которой они бились, не стоила того, чтобы умирать за нее. Дальнейшие события подтвердили правильность наших рассуждений: мы увидели ее в карете возле ворот поместья, где состоялась дуэль, в опереточном трауре да еще в компании репортера из «Пти Нисуа»...

– Она предупредила журналистов?

– Во всяком случае тех, кого смогла разыскать. В ее профессии реклама значит многое. Она и мечтать не смела, что из-за нее будут драться на дуэли.

Орхидея не могла удержаться от смеха.

– Если я правильно вас поняла, оба соперника ранены? За кем же она взялась ухаживать?

– А вы как думаете?

Орхидея ответила не задумываясь. Она не получила бы столько цветов от Григория-несчастного.

– Держу пари, за тем, кого она называет «Гри-Гри». Разве можно отвернуться от того, кто дарит вам сокровища Голконды?

– В самую точку! Она бросилась ему на шею, размазывая слезы и посылая проклятия бедняге Альфиери, но тот уже не слышал. Он испросил разрешения укрыться в моей машине от журналистов.

– Он итальянец, не так ли? Вы знакомы с ним?

– Он из Рима... вернее с Сардинии. Да, именно так. Он много путешествует, но всегда приезжает в Ниццу на карнавал. По-моему, у него здесь дом.

– В общем, вы его не знаете. Я тоже, и все же вы нас вместе пригласили сегодня. Зачем?

Лорд Шервуд ответил не сразу, внимательно посмотрев на свою прелестную гостью:

– Ваше зеркало, мадам, лучше меня ответит на ваш вопрос, – произнес он галантным голосом. – Скажу только, я люблю принимать необыкновенных людей. Одни из них становятся моими друзьями, другие исчезают навсегда. Княгиня Юрьевская – именно она помогла нам – относится к числу первых. Это необыкновенная женщина. Она была очень красива, но от красоты ее, к сожалению, ничего не осталось. Царь Александр Второй женился на ней морганатическим браком и, несомненно, возвел бы ее на престол... но был убит. После его смерти княгиня уехала из России и живет большей частью в Ницце, у нее на холмах большая цветочная плантация.

– А... граф Альфиери тоже показался вам выдающейся личностью?

– В каком-то смысле – да. К тому же он хотел быть вам представленным.

– Мне? Что за мысль!

– В этом нет ничего странного. Очевидно, вы произвели на него большое впечатление.

– Я вовсе не чувствую себя польщенной. Мадемуазель д'Оврэй тоже, по-видимому, оказала на него впечатление...

Шервуд рассмеялся:

– Как бы там ни было, баронесса, делайте с ним что хотите. Если этот итальянец вам не понравится, здесь вы не обязаны быть с ним вежливы... Извините меня!

Он поднялся навстречу чете своих соотечественников, лорду и леди Куинборо. Лорд был человеком любезным и благодушным, владел, несомненно, самой большой в Европе коллекцией морских пейзажей; его жена оказалась не очень красивой, но весьма изысканной американкой, страстно увлеченной музыкой. Они были уже не молоды. Вслед за ними прибыл еще один весьма запоминающийся американец: около шестидесяти, воинственные усы, шляпа набекрень, загорелая кожа и юношеская моложавость. Звали его Джеймс Гордон Беннет, он был директором влиятельнейшей «Нью-Йорк Геральд» и учредителем автомобильного Кубка, который каждые два года оспаривали лучшие гонщики Европы. Он частенько бывал в своем имении в Болье.

На некоторое время Орхидея почувствовала себя чужой среди этих говорящих по-английски людей – ей так и не удалось в должной мере овладеть этим языком, – но лорд Шервуд представил их друг другу по-французски, и она поняла, что все трое свободно говорят на нем. Орхидея быстро нашла своем место в общем разговоре, приправленном шампанским и виски. Леди Куинборо оказалась на удивление любезной женщиной.

– Мы тоже остановились в «Эксельсиоре». Признаюсь, вы для меня загадка. Мы даже поспорили с мужем о вас.

– Обо мне? – Орхидея слегка возмутилась. – По какому поводу?

– Муж считает, что вы евразийка. А я с ним не согласна.

– А каково ваше мнение?

Но Орхидее не суждено было узнать, что думала о ней леди Куинборо: окруженная дюжиной слуг, на палубе появилась женщина лет шестидесяти, ее заплывшее жиром лицо походило на пожелтевшую слоновую кость. На ней было пышное траурное платье, на шее – жемчужное ожерелье, крупные жемчужины позвякивали при каждом ее шаге. За исключением великолепных золотисто-русых, чуть тронутых сединой волос от былой красоты Екатерины Долгорукой, околдовавшей царя всея Руси, почти ничего не осталось. Чего было в избытке, так это гордости. Орхидея почувствовала это тотчас. Она лишь весьма приблизительно знала нравы европейских дворов, поэтому поклонилась Долгорукой с почтением, как старшей по возрасту, и, к несчастью, назвала ее княгиней.

– Ко мне положено обращаться «Ваша светлость» и преклонять колени... Откуда вы появились, если не знаете этого?

Презрение, звучавшее в сухом трескучем голосе, разозлило Орхидею и, забыв об осторожности, она ответила:

– Если говорить вашим языком, мадам, я появилась из китайского императорского дворца, и до замужества ко мне обращались «Ваше высочество». Тем не менее я полна почтения к вашим сединам...

Орхидея поклонилась на китайский манер, делая вид, что не замечает ядовитого взгляда бывшей фаворитки. Лорд Шервуд, чувствуя, что в воздухе пахнет скандалом, поспешил вмешаться:

– Катя, дорогая!.. Ругайте только меня, непутевого хозяина. Баронесса, она вам уже сказала об этом, приехала из далекой страны, и у нее не было времени изучить нашу историю и нравы. Я был обязан ей объяснить...

Княгиня Юрьевская жестом показала, что инцидент исчерпан, как будто отмахнулась от мухи, инарочито повернулась к Орхидее спиной. Та подошла к хозяину яхты.

– Лорд Шервуд, вы были очень любезны, пригласив меня, но я, право, лучше уйду.

Орхидея говорила тихо. Лорд Шервуд понизил голос до шепота:

– Бог мой! Не делайте этого! Я очень хочу, чтобы вы остались. Княгиня Екатерина, конечно, интересная особа, но я должен был предупредить вас, что она гений по части злобы. Простите ее и не лишайте меня радости поболтать с вами, когда она уйдет. А вот и граф Альфиери!

Шервуд пошел встречать нового гостя, а вниманием Орхидеи завладела леди Куинборо.

– Ну так вот, я выиграла пари! – сказала она весело. – Я была уверена, что вы китаянка.

– Если вы употребили слово «китаянка», то вы не совсем выиграли. Я – маньчжурка.

– Есть разница?

– Да, огромная. Мы – монгольские завоеватели, которые в семнадцатом, как вы его называете, веке преодолели Великую китайскую стену и поработили Китай. Мы были воинами... – добавила она с ноткой грусти, которая не ускользнула от собеседницы.

– Вы ими и остались, к тому же, – мило добавила она, – вы стали строителями, артистами, поэтами...

– Может быть. Очевидно судьба всех варварских орд быть покоренными в свою очередь цивилизацией, которую они разрушили. Реванш побежденных, в некотором роде...

Граф Альфиери, сопровождаемый хозяином, подошел к женщинам и грациозно приветствовал их, несмотря на то, что одна рука у него не двигалась. Когда его рука коснулась руки Орхидеи, она через силу улыбнулась, но глаза ее остались холодными. Обмениваясь обычными приветствиями, она подумала, что боги продолжают благоприятствовать ей: наконец она имеет возможность разглядеть лицо своего врага.

У нее больше не было сомнений, что бы там ни говорил Лартиг: этот красавец с очаровательной улыбкой однажды приказал убить собственного брата... или того, кого считал таковым, и послал убийц в его дом. Орхидею буквально затопила волна отвращения и ненависти, и ей пришлось сделать усилие, чтобы прийти в себя и сыграть придуманную заранее роль – богатая, немного странноватая иностранка приехала, как и многие ей подобные, погреться под солнышком Лазурного берега. Орхидея отвлеклась, перестав прислушиваться к его любезному голосу. Так о чем «граф» говорит?

– Не имел ли я удовольствия, баронесса, уже встречать вас раньше?

Орхидея тут же решила, что зря оторвалась от своих мыслей, неужели он собирается кормить ее подобными банальностями?

– У вас превосходная память! Мы виделись вчера.

– О Боже, давайте оставим в покое этот ужасный водевиль в Казино. Я имел в виду – гораздо раньше.

– Если вы не помните, то почему я должна помнить о том, чего не было. Вы граф Альфиери?

– Вам меня только что представили, я...

– А я баронесса Арнольд и уверяю вас, что впервые вижу графа Альфиери. Простите.

В это время появились трое опоздавших. Представив гостей друг другу, лорд Шервуд отдал приказ сниматься с якоря. Старая княгиня Юрьевская сочла остроумным испуганно воскликнуть:

– Мы отправляемся в кругосветное плавание? Бог мой! Шервуд, вы были обязаны нас предупредить!

– Ну что вы, дорогая! «Робин Гуд» просто обогнет Замковую скалу. Оттуда вы сможете прекрасно разглядеть в бинокль въезд в Ниццу его величества карнавала. Разрешите вашу руку, ваша светлость.

Кортеж отправился на корму, где гостей ждал изобилующий яствами стол. Как и положено, лорд Шервуд предложил «Кате» сесть напротив него во главе стола, справа от себя хозяин усадил леди Куинборо, слева – Орхидею. Стол был круглый и гости могли легко общаться друг с другом, однако Орхидея немного упустила из виду «графа», который сидел справа от леди Куинборо. Ее же соседом слева оказался Гордон Беннет, отчего она облегченно вздохнула, ей тяжело было бы сидеть бок о бок с Альфиери.

Застолье было изысканным, но немного скучноватым: за «сладким мясом по-маршальски» бывшая фаворитка говорила практически одна, вспоминая Всемирную выставку в Париже в 1868 году, но воспоминания ее никого не увлекли. Когда подали луарского лосося под зеленым соусом, лорд Куинборо принялся рассказывать о ловле этих знаменитых рыб. Нога косули в перечном соусе заставила Джеймса Гордона Беннета вспомнить о подготовке к предстоящему автомобильному кубку, затем он рассказал о последнем подвиге Теодора Рузвельта. Тот, вопреки буре, разразившейся в сенате, назначил негра, мистера Грана, начальником таможни в Южной Каролине. Это сообщение несколько оживило трапезу, присутствующие англичане были решительно против решения Рузвельта. Леди Куинборо пришла на помощь соотечественнику и, воспользовавшись появлением жареных бекасов, посоветовала ему, как владельцу газеты, обратить внимание на юных американок, как это сделали французы, создав иллюстрированный журнал для молоденьких девушек «Неделя Сюзетты». Приключениями юной кокетки, бретонки Бекассины, зачитываются теперь не только французские девицы, но и их матери. Гордон Беннет согласился, что идея интересная, но вряд ли может быть перенесена на американскую почву. Княгиня Юрьевская, услышав, что речь идет о крестьянке, возмутилась и привела в пример русских мужиков, чьим положением никто не интересуется, и слава Богу. Перехватив нить разговора, княгиня пожаловалась на трудности цветоводства, а также на лень и недоброжелательность слуг.

– Покойный царь Александр очень вовремя позволил себя убить, не успев короновать эту мегеру, – прошептал лорд Куинборо на ухо Орхидее. – Только представьте себе его старость рядом с этой сварливой особой. Он показал пример героизма, женившись на ней, и очевидно, сидя в одиночестве на троне, получал некоторую передышку. Нам тоже пора от нее отдохнуть.

Его жена явно была того же мнения и, когда на стол подали восхитительные трюфели в горшочках, поблагодарила хозяина и поинтересовалась, как ему удается раздобыть все это великолепие, не покидая порта Ниццы. Затем она спросила его о дальнейших планах.

– Вы не похожи на человека, который долго сидит на одном месте, – заметила она. – К сожалению, в Америке вы бываете не часто.

– Чаще, чем вы полагаете, миледи. Я провел осень во Флориде, а также в вашем родном городе. Я очень люблю Новый Орлеан, несмотря на то, что это скорее французский город. Вот видите, вы несправедливы.

– Каюсь! Так куда вы направляетесь теперь?

– В Сингапур.

Гости зашумели, лорд Шервуд воспользовался этим и прошептал на ушко своей красавице-соседке.

– Возможно, я поеду и в Китай. Если вы хотите вернуться на родину, мадам, моя яхта к вашим услугам.

Неужели это неожиданное предложение еще один дар богов, подумала Орхидея. Как легко согласиться и, бросив все, уехать!

– Кто вам сказал, что я хочу вернуться? – спросила она.

– Никто. Просто интуиция. С тех пор как я предложил вам руку в ресторане Казино, у меня создалось впечатление, что вы играете какую-то роль и чувствуете себя не на своем месте. А после вашего разговора с Катей впечатление превратилось в убеждение. Не знаю, почему вы здесь, но, могу поспорить, вы хотите вернуться домой.

– Вы знаете, а у меня нет больше дома, как такового... Здесь ли, там ли...

– Ну что ж, я мог бы быть вашим дедушкой... На этом судне вы в полной безопасности. Поразмыслите над моим предложением. Мы снимаемся с якоря в среду на заре.

Больше лорд ни о чем не сказал и не спросил. К нему обратилась соседка справа, и Орхидея почувствовала признательность за то, что он ни на чем не настаивал, оставив ее наедине со своими мыслями. Гордон Беннет с головой ушел в смакование знаменитых трюфелей, запивая их «Шато-Петру», и совершенно не мешал Орхидее размышлять.

Вот оно, настоящее искушение, думала она. Как легко забыть все, что отравляло ее существование: и месть, и быть может, то странное чувство, которое она испытывала к Пьеру Бо и о котором не знала ничего наверняка. Не придется больше разыгрывать комедию, играть в прятки с полицией, бояться. Прекрасная белая яхта под британским флагом перенесет ее через моря в порт Таку, а там...

В этот момент Орхидея услышала голос Альфиери и вздрогнула. Он нахваливал весенний сезон на озере Мажор. Как она может уехать, пока он жив! Европа развратила ее душу, пора действовать!

Взяв один из стоящих перед ней бокалов, к которым она доселе не притронулась, Орхидея медленно осушила его до дна. Ее осенила идея: если удастся расправиться с убийцей в ночь накануне отплытия «Робин Гуда», никому не придет в голову искать ее на борту. Через некоторое время мощное судно покинет территориальные воды Франции, и она окажется вне пределов досягаемости французской полиции. Сам того не подозревая, лорд Шервуд предложил ей то, о чем Орхидея смутно мечтала: способ отомстить и при этом избежать французского суда. Может быть, обольстительная страна тому причиной, что Орхидея теперь очень хотела жить. Все равно где, лишь бы не в тюрьме!

Когда гостям предложили кофе, Орхидея улыбнулась хозяину.

– Вполне вероятно, я приму ваше приглашение, лорд Шервуд. Думаю, совместное путешествие будет необычайно приятным. Война давно кончилась, и я уверена, что наша великая императрица сумеет отблагодарить вас за мое возвращение.

– Вы так близки с ней?

– Она вырастила меня. Мое настоящее имя – Ду Ван... принцесса Ду Ван, но, пожалуйста, забудьте его теперь же.

– Будьте покойны, баронесса! Вам просто нужно быть на яхте раньше пяти часов утра.

Орхидея чуть его не расцеловала. Ни удивления, ни вопросов! Как истый англичанин, лорд Шервуд считал невозможным вмешиваться в тайны и личную жизнь дамы, которой он симпатизировал. Он сделал предложение, ей выбирать – согласиться или отказаться. И ничего более. Причины ее поступков его не интересовали.

Вдруг с древней стены замка выстрелила пушка, выпустив в голубое небо сноп белого дыма. Город, казалось, взорвался криками, звуками и красками. Гигантское чучело короля карнавала из папье-маше, сидящее на бочке, начало свое триумфальное шествие по городу в сопровождении Уланского Шампанского полка и Рыцарей вилки и ложки. Толпы людей в карнавальных костюмах вопили от восторга, приветствуя их недолговечного повелителя.

«Робин Гуд» встал на якорь напротив Оперы, с мостика открывался прекрасный вид на Английский бульвар, обсаженный пальмами и лавром – калейдоскопом зеленого, белого и розового, – на новые гостиницы, виллы, огромный пляж и пышную растительность за ним – излюбленное место сыновей туманного Альбиона.

Пройдя по главным улицам города, праздничный кортеж вышел, наконец, на Английский бульвар, теперь его можно было разглядеть даже без бинокля.

Лорд Шервуд снабдил биноклем каждого из приглашенных, так, чтобы все могли любоваться праздником, не боясь быть раздавленным огромной толпой. Воздух наполнился звуками фанфар. Орхидея, как и все, с удовольствием наблюдала за веселой беззаботной толчеей; треск петард напомнил ей китайский Новый год.

– Эти восторги не кажутся вам слишком вульгарными? – раздался голос рядом с ней. – Нужно не бояться потасовок, чтобы находиться там, в толпе. А я хотел бы показать вам завтра праздник цветов на Корсо.

«Граф» Альфиери облокотился рядом на поручень. У Орхидеи замерло сердце: пора вступать в бой. Она слегка улыбнулась, не отрываясь от бинокля.

– Мне уже предложили показать битву цветов. Спасибо, вы очень любезны, но я не люблю толпу, а завтра она наверняка не станет меньше.

– Конечно нет, но само зрелище вам непременно понравится. Его следует смотреть с более близкого расстояния. С террасы гостиницы «Вестминстер», например. Мы могли бы выпить там чая.

– Вы приглашаете меня?

– Со всей официальностью.

– Но почему именно меня? Мы почти не знакомы.

– Вы уверены? А мне кажется, я знаю вас давным-давно.

Орхидея рассмеялась:

– Вот как! Прекрасно! Только что вы не нашли ничего более оригинального, чем спросить, где вы меня видели.

– Если желаете посмеяться надо мной, не стесняйтесь! Нет ничего прелестнее вашего смеха.

– Бог мой! Какие черные намерения вы мне приписываете! Лучше ответьте, пожалуйста, на один вопрос.

– Какой?

– Вчера, сопровождая мадемуазель д'Оврэй, вы были далеки от мыслей обо мне. Тогда откуда этот внезапный интерес? Из-за того, что вам предпочли Григория?

– Вы так не думаете. Я, во всяком случае, надеюсь, – он вдруг стал серьезным. – Надо быть полным идиотом, чтобы сравнивать вас с этой молоденькой девицей. Очаровательной, без сомнения, но неспособной надолго и серьезно привязать мужчину.

– А вот Каланчин думает иначе. Напомню, дрались вы именно из-за нее. Великая честь, нет? Особенно, если она – незаслуженная.

– Стоит ли напомнить, что дрался я против своей воли. Исключительно благодаря стараниям лорда Шервуда.

– Без него вы просто сцепились бы, как грузчики в порту, – сказала Орхидея презрительно, чем заставила покраснеть молодого человека. – Я считаю, чтолорд Шервуд оказал услугу вам обоим. Зрелище в ресторане было крайне забавным и при этом вовсе лишенным какого бы то ни было величия.

– Вы беспощадны! – тихо вымолвил «граф», даже не скрывая ярости. Однако ценой неимоверных усилий все же сдержался. Далее голос его был сама любезность.

– Мы далеко уклонились от начальной темы разговора. Если мне не изменяет память, я пригласил вас на вполне невинную чашечку чая, упомянув о празднике цветов...

– Вы приглашаете меня одну? Прилично ли это? Я ничего о вас не знаю, за исключением того, что вы итальянец, молоды, граф и... весьма очаровательны.

– Ну вот я и дождался от вас лестных слов! О, мадам, я счастлив.

Он действительно выглядел очень счастливым, и Орхидея подумала, в своем ли он уме. Его черные глаза излучали такую радость, как будто он был ребенком, получившим долгожданный подарок. Она презрительно улыбнулась.

– Я польщена. Но вы не ответили на мой вопрос: кто вы?

Реакция Альфиери была мгновенной:

– Примите мое приглашение, и я скажу вам все. Его уверенность не понравилась молодой женщине. Она лукаво улыбнулась и пожала плечами.

– Почему вы решили, что меня это интересует? Простите, я хотела бы выпить еще кофе... Орхидея оставила его и присоединилась к леди Куинборо, слуга-сикх как раз принес ей кофе. Орхидея тоже взяла чашечку и присела рядом с американкой.

– Я хотела поболтать с вами, но этот красавец-итальянец буквально атаковал вас, и я сочла неприличным вмешиваться.

– Это было ошибкой с вашей стороны. Он из тех молодых людей, которые считают, что им все позволено. Но, может, он один из ваших друзей, и вам неприятны мои слова?

– Мой друг? Ни в коем случае! Я впервые его вижу! Он живет в Ницце?

– Лорд Шервуд сказал, что у него есть здесь дом и он всегда приезжает на карнавал.

– Странно, мы с мужем тоже приезжаем на карнавал каждый год, но его ни разу не встречали. А ведь у него запоминающаяся внешность. Хотя в эти дни видишь обычно больше масок, чем живых лиц. Вы будете сегодня на балу у Кочубеев?

– Нет. У меня здесь мало знакомых. Я просто приехала отдохнуть. Приглашение лорда Шервуда показалось мне очень заманчивым – наблюдать за праздником издалека. Участвовать же в светской жизни большого желания у меня нет.

– Но как же вы, прелестнейшая женщина, будете грустить в одиночестве, когда другие веселятся? По-моему, это ненормально. Держу пари: молодой граф пригласил вас куда-то, но вы отказались.

Очевидно, пари были любимым занятием леди Куинборо, но выглядело это весьма забавно.

– На это раз вы выиграли, – сказала Орхидея. – Он хотел, чтобы завтра я любовалась – праздником цветов с террасы отеля «Вестминстер» в обществе его самого и чашки чая.

– Ну так примите это приглашение!

– Как? Вы хотите, чтобы я...

– Ну конечно! Идея превосходна, место хорошо выбрано и... все что хотите. Но вот одной ходить не стоит. Предлагаю сопровождать вас – отправимся вместе. Я познакомлю вас со многими людьми, а они, в свою очередь, почтут за честь пригласить вас. У вас в течение всего месяца и минуточки свободной не будет.– Ну что ж, весьма соблазнительно.

Увидев, что Альфиери со сконфуженным видом движется в ее направлении, Орхидея улыбнулась:

– Ну же, граф, выше голову! Я была с вами излишне резка, но вы сами виноваты. Мир? Вот вам доказательство моей доброй воли: я принимаю ваше приглашением...

– Однако мы идем все вместе, – добавила леди Куинборо, не обращая внимания на сконфуженную физиономию молодого человека. – Терраса «Вестминстера» – излюбленное место англичан. Во время карнавала лучше быть вместе, иначе настоящего веселья не получится.

Альфиери согласно кивнул, но в глазах его Орхидея прочла упрек, а это ее удивило. Почему он так трагически воспринял ее невинную уловку?

Ее догадка подтвердилась несколько позже, когда ему вновь удалось остаться с ней наедине.

– Почему вы издеваетесь надо мной?

– У меня и в мыслях не было...

– Перестаньте! Вы прекрасно поняли, что я хотел видеть вас одну.

– Посреди толпы англичан? Дорогой граф, по-моему, вы не совсем в ладах с тем, что касается светских обычаев. Прежде чем требовать для себя привилегий от дамы, нужно удостовериться, нравитесь ли вы ей.

Альфиери побледнел.

– Ах вот в чем дело! Я вам не нравлюсь...

– Да подождите, дайте мне немного узнать вас. И тогда я выскажу свое мнение.

– Пусть будет так! Я подожду!

– Принимая во внимание, что не прошло еще и дня с момента нашего знакомства, ждать вам будет нетрудно. К тому же мы увидимся завтра.

– Позвольте мне хотя бы сопровождать вас домой...

– У меня уже есть на выбор два экипажа: тот, что прислал за мной лорд Шервуд, и карета четы Куинборо. Я, очевидно, выберу второй, поскольку мы живем в одной гостинице.

– Тогда поужинаем вместе сегодня вечером! Позвольте пригласить вас...

Он все больше и больше становился похож на нетерпеливого испорченного ребенка, который не может примириться с отказом.

– Вы только что сказали, что сумеете подождать. Не настаивайте, пожалуйста. У меня нет ни малейшего желания выходить сегодня вечером, я хотела бы побыть одна.

– Что ж, как хотите, – вздохнул Альфиери недовольно. Затем поклонился и отправился на нос судна, где Гордон Беннет и лорд Шервуд что-то оживленно обсуждали. Оставшись наконец одна, Орхидея мысленно себя поздравила – первый раунд принес ей удовлетворение. Конечно, не было ничего проще, как согласиться отужинать вместе с Альфиери, но она посчитала это несвоевременным.

Куда бы они сейчас ни пошли, им вряд ли удастся остаться вдвоем. А у нее уже созрел план. Она покончит с убийцей Эдуарда в ночь со вторника на среду. Вторник – последний день карнавала, наверняка будет фейерверк, которым всегда завершаются официальные празднества. Космополитическое общество Ниццы весьма вольно относилось к строгостям Великого поста, и вплоть до Страстной недели балы сменялись чаепитиями с танцами, комедийные постановки концертами, веселые пикники балами и так далее. Орхидея решила в эту ночь заманить свою жертву в какой-нибудь уединенный уголок, пусть даже под предлогом любовного свидания. Трудностей здесь возникнуть не должно, поскольку Альфиери только и мечтает остаться с ней наедине. Она исполнит свою месть, сотрет следы своего присутствия и поспешит на «Робин Гуд», где ее уже будет ждать ее багаж. Чтобы избежать возможных расспросов, неплохо бы заранее оставить чемоданы в камере хранения на вокзале. Как будто она собирается уехать поездом. А затем за соответствующую плату договориться с посыльным отнести багаж в порт. Неясной оставалась лишь одна деталь: выбор оружия мести. Кинжал предпочтительнее, так как не производит шума, но вынуждает к неприятной близости, да и пятна крови могут попасть на одежду. Револьвером можно воспользоваться на расстоянии, но тогда кто-нибудь может услышать звук выстрела... Правда, трескотня и шум фейерверка помогут его заглушить.

Орхидея грациозно вытянулась в шезлонге, наблюдая, как золотится море в лучах заходящего солнца. Рядом с ней, любуясь великолепным пейзажем, лорд Куинборо расхваливал фантасмагоричного Тернера – своего любимого живописца – по очереди вспоминая его творения: «Догана в Венеции», полотна из цикла «Одиссея», «Пожар в Лондонском парламенте» и свою любимую «Отважный», влекомый к последнему причалу». Орхидея его почти не слушала, а он и не обращал на это внимания, по обычаю отдавая предпочтение молчаливой аудитории. Он и вообразить не мог, какие смертоносные планы вынашивает эта высокая очаровательная женщина, пока яхта везет их обратно в порт.

Через несколько минут Орхидея, облокотившись о поручень, уже внимательно наблюдала на маневрами «Робин Гуда» возле причала, отмечая место стоянки, дабы без труда найти его ночью. И вдруг на террасе одного из портовых кафе она увидела двух мужчин, сидящих за столиком с огромными бокалами в руках, на тарелках перед ними лежали небольшие жареные рыбешки. Они были немного похожи друг на друга, носили одинаковые шляпы и выглядели самыми невинными людьми на свете. Однако она голову могла дать на отсечение – это были те, кто напал на нее на Орлеанском вокзале. Орхидея узнала их по едва заметным штрихам: манере держаться, носить чуть наискось шляпу... Во всяком случае она была абсолютно уверена, что не ошибается.

Бывшая царская фаворитка – после полудня она практически все время спала – первой сошла по трапу в окружении сонма своих слуг, внимательный хозяин почтительно проводил ее до кареты, Леди Куинборо повернулась к Орхидее, которая собиралась последовать за русской княгиней:

– Вы едете в «Эксельсиор» с нами, баронесса? А как вы отнесетесь к тихому ужину в зимнем саду отеля, только вы и мы? Ни я, ни муж не собираемся сегодня больше выходить.

– А как же бал?

– Ой, только не сегодня! Что-то говорит мне, что у меня непременно будет мигрень.

– В таком случае я присоединюсь к вам с величайшим удовольствием.

Когда Орхидея спустилась на пристань, солнце скрылось за замком, и раскрывать зонтик было бы просто смешно. Но она все-таки украдкой вглядывалась в лица сидящих на террасе мужчин: те рассматривали спускающихся по трапу на причал пассажиров яхты. Орхидея инстинктивно нашла глазами Альфиери, в надежде заметить какую-нибудь связь, а следовательно, и сговор между ним и мужчинами с Орлеанского вокзала. Но Альфиери уже исчез. Лорд Шервуд в одиночестве махал рукой последним гостям.

Ужин в зимнем саду прошел быстро, Куинборо оказались милейшими людьми. Дамы вскоре ушли отдыхать, оставив лорда Куинборо наедине с бутылкой порто. Робер Лартиг не появился, чему Орхидеядаже была рада. Несмотря на заключенное между ними соглашение, она решила не открывать ему своих тайных планов, чтобы быть абсолютно уверенной, что никто ей не помешает.

Но на следующее утро грум принес оставленное для нее письмо. Подписи не было, но со всей очевидностью писал Лартиг. Краткий текст сопровождал аккуратно сложенную вырезку из газеты: «Это он, – писал журналист, – будьте осторожны, не связывайтесь с ним без моего ведома. Прочтите статью и вы поймете, что не должны выдавать себя. Приду, как только смогу. Доверяйте мне!»

Глава XII

Старинный дворец

Спектакль оказался восхитительным, а сверкающие небеса, казалось, пестрели цветами... Вдоль всего Английского бульвара двигалось два ряда экипажей и автомобилей, украшенных цветами и присутствием красивых женщин. «Сражение» продолжалось, но теперь на смену конфетти и противным конфеткам пришли ветки и букеты анютиных глазок, гвоздик, маргариток, фиалок, мимоз, камелий, – всех тех цветов, которыми изобиловали сады Ниццы и ее окрестностей. Итак, цветы были повсюду: в корсажах женщин и в бутоньерках мужчин, на колесах экипажей и на ушах лошадей. Все это придавало ни с чем не сравнимое поэтическое очарование толпе, экипажам, вытянувшимся вдоль пляжей трибунам. В бесчисленных корзинах громоздились цветочные венки, они же украшали собой коляски и колесницы, с которых женщины старательно целились по избранным ими мишеням. Некоторые из них, под напором обрушившегося весеннего града, вставали на колени. Естественно, что больше всего доставалось самым красивым женщинам, которые оказались до пояса засыпаны многоцветьем букетов. Если же колесницы изображали аллегорию деревенского фонтана или сельского дома, ими управляли девушки, переодетые в крестьянок, но все равно сохранившие на себе шарм парижской моды. Другие же дамы были подобны принцессам времен королевы Елизаветы, их окружали заправские пираты, в которых без труда угадывались плейбои из жокей-клуба. Половина европейской элиты, занесенной в списки Готского альманаха, вдруг оставила привычное салонное времяпрепровождение и погрузилась в радость жизни, в стихию молодости, красоты, сиюминутного удовольствия. И над всем этим празднеством царила обильно украшенная цветами статуя короля карнавала, окруженного своим двором. Величественный господин снисходительно улыбался своим подданным, осеняя увитым мимозами скипетром то галантное сражение, в котором с такой увлеченностью участвовали его подданные.

Терраса отеля «Вестминстер» в этот момент превратилась в удачливого конкурента знаменитому Цветочному рынку, на котором уже не осталось и букетика цветов. Здесь же на выбор, как правило, более пожилым и респектабельным клиентам предлагались роскошные цветочные корзины. Повсюду мелькали увитые лентами букеты натуральных цветов, которые, впрочем, ничего не стоило спутать с искусственными цветами из тюля, шелка или бархата, украшавшими прически дам. Один из таких букетов, , венчавших голову маркизы Цессоле густой зарослью ирисов, упал прямо в руки некоего господина, искусно преобразившего себя в этакого пастушка Ватто. Тот вернул ей букет, сделав немыслимо изысканный поклон и преподнеся от себя камелии. Как метко заметила леди Куинборо, «пить чай в подобной обстановке означает риск получить вместо чая суп из фиалок и гвоздик». И тем не менее, в должный час над террасой был развернут тент и началась подготовка к чайной церемонии.

Облекшись в безукоризненный костюм бисквитного цвета, «Альфиери» ожидал своих гостей в компании лорда Шервуда, который не стал переодеваться, оставшись в своем одеянии яхтсмена с характерной каскеткой на голове. Наш псевдограф заблаговременно заказал себе один из лучших столиков: не слишком близко от балюстрады, увенчанной вазами в стиле Медичи, но и не настолько далеко от нее, чтобы упустить из виду какую-либо деталь происходящего внизу спектакля. Устремившись навстречу прибывшим дамам и поцеловав каждой руку, он преподнес им бесподобные букеты. Букет, предназначенный для леди Куинборо, был подобран из крупных бледных роз и черных ирисов. Ее молодая подруга, принимая букет белых орхидей, искусно увитый разноцветными лентами, лишь дрожанием век выдала свое волнение.

– Очень похоже на букет новобрачной, – пошутила англичанка, добавив с обольстительной улыбкой, – вы совершаете настоящие безумства, дорогой граф, но поверьте, я никому не отдам этих прелестных цветов.

– От всей души надеюсь на это, – живо отреагировал молодой человек, учтиво поклонившись, – ибо, пока они будут украшать вашу комнату, вы, миледи, быть может, иной раз вспомните о своем друге.

Относительно орхидей она не сказала ничего. Лишь краска слегка прилила к ее лицу, прикрытому большой шляпкой. Поэтому Этьен не удержался и первый спросил о том, нравятся ли ей цветы.

– Они великолепны, – прошептала она, а затем, неожиданно вскинув глаза, набралась смелости и задала вопрос, чем он руководствовался при своем выборе. С необычной для него серьезностью Этьен ответил:

– Мне просто показалось, что эти цветы вам подойдут.

В этот момент мимо террасы проезжала колесница, изображавшая руину древнегреческого храма. Девушки, стоявшие на ней, были переодеты в жриц; их украшали венки из нежных роз. Появление колесницы вызвало взрыв энтузиазма. Раздались выкрики на разных языках, и на жриц посыпался дождь цветов.

Орхидея зажала уши ладонями.

– Неужели мы находимся во Франции, – засмеялась она. – Я не в силах ничего понять в этих выкриках.

– Ничего странного в этом нет, – констатировал лорд Шервуд, – Ницца уже давно не является французской, это – космополитический город.

– Вообще-то ей полагалось быть бы английской, – заметила леди Куинборо, продолжая читать записку, приколотую к ее букету. – Именно мы, англичане, открыли этот курорт и привели его к мировой славе! Увы, теперь мы представляем здесь меньшинство. Пожалуй, только французов в Ницце еще меньше, чем нас!.. Граф, кажется, вы влюблены?

– Из кого же состоит здешняя публика? – полюбопытствовала Орхидея.

– О, здесь представлен весь мир! Много русских, но есть и янки, и румыны, и немцы, и валахи, и швейцарцы, и бельгийцы... некоторое количество галантных итальянцев.... ну и наконец индусы, – добавила англичанка, заметив появившуюся в толчее коляску махараджи Пудукота, увитую густыми гирляндами кроваво-красных гвоздик. Посреди этого буйства цветов восседал сам махараджа с благостной улыбкой на своем неподвижном лице. Толпа с восхищением разглядывала как целую выставку великолепных изумрудов и рубинов, украшавшую его торс, так и сопровождавших его таинственных женственных особ. Последние были укутаны паранджой, над которой виднелись лишь глаза. Однако полупрозрачная ткань паранджи позволяла оценить редкостную красоту этих див, а равно и роскошь их золотых украшений.

Появлялись новые колесницы, и всеобщее веселье еще больше возросло. Спутники Орхидеи узнали в их возницах своих друзей и отдались всеобщей радости. Только Этьен остался рядом с Орхидеей. Сидя на другом конце стола, он не отрываясь смотрел на нее.

Его неотступный взгляд смущал девушку. Чтобы чем-то себя занять, она отцепила от букета прикрепленный к нему маленький конверт и, достав оттуда записку, стала читать. Только теперь она поняла, почему Этьен столь пристально на нее смотрит. – «Сделайте вид, что вам надо отойти попудриться, – было написано в ней. – На минуту я присоединюсь к вам в холле. Умоляю вас, не отказывайтесь! Мне крайне важно поговорить с вами...»

Не поднимая глаз, она опустила записку в конверт, а затем спрятала конверт в сумочку. Ее лицо стало вдруг строгим, казалось, не оставляя ему никакой надежды. А во взгляде Этьена теперь читалась откровенная мольба. Несколько минут она сидела, не шевелясь. Хотя все ее естество сгорало от любопытства, она твердо решила выдержать паузу, чтобы заставить Этьена вконец потерять надежду... Его лицо стало таким несчастным, что она невольно улыбнулась. Наконец, неспешно, Орхидея поднялась и направилась внутрь отеля. Оказавшись в дамском салоне, она не стала пудриться по той простой причине, что никогда этого не делала. Она лишь слегка подправила свою прическу, которая в этом совершенно не нуждалась, и, окончательно удостоверившись в собственной красоте, появилась в холле. Там на диване уже восседал Этьен с видом человека, которому смертельно наскучила окружающая суматоха. Он встал и подошел к ней, отведя ее к заросли пышных азалий. Не давая ему раскрыть рот, Орхидея заговорила первой:

– Чего вы хотите? У меня совсем немного времени, так что отвечайте быстро!

– А мне, напротив, необходимо время. К тому же, здесь явно не то место, да и не тот момент. Давайте встретимся где-нибудь, где можно будет побыть вдвоем. Мне надо сказать вам очень многое... и уже давно!

– Но мы с вами уже встречались, причем для меня неожиданно, – возразила она, слегка улыбнувшись.

– Да. Я однажды видел вас в Париже, но у вас не было никаких причин меня запоминать. Это случилось вечером, на балете в Гранд-Опера, где вы сияли всей своей бесподобной красотой. Я же сидел в ложе, откуда не мог отвести от вас взгляда, с тех пор вы завладели моей душой... Нет, пожалуйста, ничего не говорите! Забудьте на секунду о той роли, которую вы играете и в которой я ничего не понимаю. Я знаю, кто вы. Я видел вас на днях вечером в Казино. Не глядите на меня так. Я не сумасшедший... Я...

– Этьен Бланшар, брат моего убитого мужа. Как видите, я вас тоже узнала, так что мы на равных. А теперь отвечайте! Что вы хотите мне сказать?

– Я хочу вам рассказать о массе вещей, о которых вы не имеете ни малейшего представления. Не подумайте, что я собираюсь упрекать или обвинять вас! Когда вы придете ко мне, вы поймете...

– К вам? В дом ваших родителей, которые испытывают ко мне лишь презрение?– Нет, в старом городе мне принадлежит собственное жилье. Это единственное место, где я чувствую себя хорошо. Я ожидаю вас там, чтобы отужинать...

– Меня? Вы хотите, чтобы я пришла к вам? А вам никогда не приходило в голову, что я могу вас ненавидеть?

– Именно с этой ненавистью я и хочу покончить. Лично я никогда не ненавидел вас, Орхидея... Наоборот, в этом и состоит мое несчастье. Дайте же мне сказать, все объяснить!

– А не могли бы вы сделать это в церкви, около гробницы вашего брата, за которым помешали мне последовать?

– Нет, это невозможно! Мне надо бы держаться подальше. Я собирался повстречаться с вами через несколько недель... когда все уляжется...

– И, дожидаясь этого момента, вы под вымышленным именем завели любовную интригу с мадемуазель д'Оврэй? – съязвила Орхидея.

– Я знаю ее еще с детства. Именно она, с ее увлеченностью театром, дала мне идею выдумать себе вторую жизнь, куда менее унылую и давящую, чем моя собственная... Но, прежде всего, я хотел бы все объяснить. Мне это необходимо. Приходите сегодня вечером!

– Нет. Только не сегодня вечером!

– Вы заняты? Ну тогда завтра?.. Договорились: завтра! Из моего дома открывается вид на весь город, так что мы сможем полюбоваться на фейерверк. Только не отказывайтесь, я вас умоляю! Иначе вы можете подтолкнуть меня на такие действия... в которых мы оба будем раскаиваться...

– Какие же, например? – спросила она пренебрежительно.

Этьен провел рукой по лбу, стирая капельки пота. При этом его рука тряслась, а глаза блуждали.

– Я и сам не знаю... Чтобы получить от вас согласие на эти несколько мгновений, я способен... например, на скандал! Вы должны прийти! Вы должны услышать, как я вас люблю... Возьмите это!.. Я буду ждать вас в девять часов...

С этими словами он почти насильно вручил ей записку, после чего бегом вернулся на террасу. Ошеломленная Орхидея некоторое время не могла сдвинуться с места. Она больше не понимала, где находится. Что происходит? Все это снится или же убийца Эдуарда собирается объясниться ей в любви?

Эта догадка отнюдь ее не порадовала. Наоборот, ибо таким образом к финансовым мотивам, толкнувшим Этьена Бланшара на преступление, добавлялись мотивы сентиментальные. И вообще, можно ли говорить о том, что это человек разумный? Он непредсказуем, странен и совершенно ненадежен. И, наверняка, очень опасен. И все же мысль о том, чтобы ночью отправиться в его дом, совершенно ее не пугала. Наоборот, полученное ею приглашение прекрасно соответствовало ее замыслу, который теперь вполне созрел. Но она не собирается предаваться всяким там сантиментам. Сперва она бросит ему в лицо обвинение, а потом осуществит возмездие.

Вернувшись на террасу, она застала там обеспокоенную леди Куинборо, которая явно нервничала по поводу ее отсутствия.

– Вы плохо себя чувствуете, баронесса? – поинтересовалась англичанка.

У Орхидеи комок застрял в горле. Она увидела, что Этьен занял свое место и, как ни в чем не бывало, беседует с лордом Шервудом. Она поняла, что не сможет находиться рядом с этим человеком.

– Да, неважно, – ответила она. – Что-то мне нездоровится. Может быть, от всего этого шума. Признаюсь, мне хотелось бы вернуться в свой номер. Если это возможно, конечно?

– О чем речь! Я вызову экипаж, который подъедет прямо сюда в «Вестминстер»... Я все объясню нашим друзьям и как можно скорее навещу вас!

Через минуту-другую Орхидея уже ехала по безмятежным улицам Ниццы, ибо весь карнавал сосредоточился на Английском бульваре. Вдруг она вспомнила о том, что забыла на своем месте в «Вестминстере» прекрасный букет белых цветов. Но при этом она не испытала никакого сожаления, скорее наоборот. Ни за что на свете она не согласится теперь держать при себе хоть одну вещь, напоминающую ей об этом человеке. То, что она смогла прочесть в его глазах, вызывало у нее ужас. И вдруг в ее памяти возникло другое лицо, мягкий взгляд серых глаз, чистые и суровые черты, о боже, какой мукой они исказятся, когда Пьер узнает о смерти Этьена Бланшара и о побеге его убийцы.

Конечно, Пьер не хотел больше ее видеть, но она так страстно желала встретиться с ним в последний раз, дотронуться до его руки, увидеть его улыбку, прежде чем провалиться в ад... Решительно наклонившись к кучеру, она велела отвезти ее в больницу Сент-Рош, которая к тому же находилась неподалеку.

Когда они прибыли, Орхидея выпрыгнула из экипажа, распорядившись подождать, а затем, вдруг ощутив себя счастливой, устремилась в главный вестибюль. О случай! Первый человек, которого она там встретила, была ее знакомая медсестра.

– Надеюсь, для визитов еще есть время? – спросила у нее Орхидея.– Я бы хотела просто-напросто сказать несколько слов. Это... очень важно.

Женщина сделала уклончивый жест.

– Если бы это было возможно, я бы с радостью вас к нему пропустила, мадам, но...

– Я знаю, что время визитов закончено, я прошу для себя исключения...

– Дело не в этом. Вам не удастся его увидеть, потому что его здесь нет. Кто-то приехал и забрал его сегодня утром...

– Вам известно, кто?

– Не знаю. Это был пожилой человек в высоком котелке, с довольно длинными седыми волосами и большими усами. Он смахивал на крестьянина, но сидел за рулем красивого желто-черного автомобиля. Усаживая месье Бо на заднее сиденье, я спросила, куда они направляются. Старик в ответ лишь пробормотал что-то насчет того, что они едут к друзьям, где за ним будут хорошо ухаживать. У нашего раненого был вполне довольный вид. Было видно, что ему хорошо знаком этот человек. Кстати, перед отъездом ваш друг сказал мне массу комплиментов. Ах, что говорить, таких галантных людей теперь нечасто встретишь!

– И он не оставил адреса? И не велел передать мне что-нибудь?

– Ни слова! Я спросила его, не желает ли он передать что-нибудь даме в белом. А он ответил: «Это бесполезно, все равно она не придет...» Наверно, мне не стоило говорить этого, ведь вам невесело это слышать, – добавила она, увидев, как в глазах Орхидеи блеснула слеза.

– Нет, что вы. Все правильно. Спасибо... огромное спасибо!

Изобразив на лице подобие улыбки, Орхидея вскочила в экипаж и велела кучеру немедленно везти ее в отель. Итак, жребий брошен. Ей отказано в последнем прибежище, и теперь ничего не остановит роковой неумолимости судьбы. Укрывшись в тени своейбольшой шляпы, Орхидея дала волю слезам, пытаясь внушить себе, что вообще не следовало искать встречи с Пьером Бо, поскольку между ними невозможно ничего.

Этим вечером, занятая приготовлениями к завтрашнему дню, она больше не покидала своей комнаты, даже ужин заказала к себе. Навестившей ее леди Куинборо Орхидея сказала о своем намерении уехать следующим вечером, что ничуть не удивило англичанку.

– Я собираюсь сесть на ночной поезд в Париж, – сообщила ей Орхидея, сверившись с расписанием. – Мне не следовало приезжать сюда сейчас. Здесь слишком шумно и слишком весело!.. и, к тому же, возможны встречи... огорчительные. Только не подумайте, что я говорю о вас! Я так счастлива, что познакомилась с вами...

– Я тоже, – искренне вторила американка, решившая, что баронесса бежит от какого-нибудь настойчивого итальянского графа, и, вздохнув, добавила: – Ветреность иных мужчин порой просто невыносима. Она не оставляет нам иного выхода, кроме бегства... Я прекрасно вас понимаю. Мы тоже вскоре возвращаемся в Лондон. У нас довольно приятный дом рядом с Беркли-сквер, и во время «сезона» устраиваем, по крайней мере, один большой прием. Мы рады будем увидеть вас у себя...

– С удовольствием приму ваше приглашение, – без тени смущения сказала Орхидея, вручая новой подруге свой адрес на авеню Велаксес и при этом прекрасно понимая, что всякое письмо, отправленное на имя баронессы Арнольд вернется с пометкой «не проживает».

Они распрощались, от души пожав друг другу руки. Затем Орхидея вернулась к заботам об отъезде. Начала она с краткого письма лорду Шервуду, в котором вновь уведомила его о согласии предпринять путешествие и благодарила за то, что он отгадал ее потаенное желание увидеть родину. Она добавила, что настоятельно просит не сообщать никому об их совместном путешествии. После полудня перевезет свой багаж на «Робин Гуд», сама же появится на корабле вечером, чтобы не дать повода сплетне о «свежей вдове», сплетне, которая повредит и ему. Она также добавила, что в том случае, если лорд в последний момент откажется от своего приглашения, она не будет к нему в претензии. Единственное, о чем она его просит, чтобы в таком случае он уведомил ее до полудня, чтобы она успела выехать в Марсель, где сможет отправиться на Дальний Восток на другом корабле.

Отдав свое письмо курьеру и дав ему строгие инструкции как можно быстрее доставить его адресату, Орхидея переключилась на свой багаж. Соответствующие распоряжения она дала служанке. Затем вышла на балкон полюбоваться надвигающейся ночью, морской гладью и кольцом городских огней. Красота открывшегося вида потрясла ее душу, но одновременно усилила ощущение собственного одиночества, проходившее с момента ее выхода из больницы. На балконе она почувствовала себя как бы повисшей между землей и небом перед лицом необъятной и таинственной Вселенной. Это ощущение таило для нее какую-то опасность и заставило еще сильнее испытать ностальгию по приглушенной музыке, вечным стенам и садам Запретного города.

Покончив с письмом лорду Шервуду, она какое-то время колебалась, стоит ли отправлять прощальную весточку Роберу Лартигу. Затем решила, что лучше будет написать ее утром, чтобы он получил «прости» уже после ее отъезда. Хорошо, что он не объявился сегодня вечером, и будет еще лучше, если то же самое произойдет завтра. Размышляя таким образом, она не могла упрекнуть себя в неблагодарности. Как раз наоборот! Ей не стоило оплачивать преданность к себе этого юноши, вовлекая его в последний и кровавый эпизод своей европейской жизни. Этот момент истины принадлежит только ей и к нему надо подготовиться в одиночестве и полной сосредоточенности, как это делают в Китае юные воины накануне своей первой битвы.

В эту ночь она так и не смогла заснуть. На нее нахлынули образы прошлого. Она вспомнила о счастливых годах, проведенных рядом с Эдуардом, об их неистовой и страстной любви, сметавшей на своем пути все препятствия. Ибо это была не просто семейная жизнь. Они буквально вросли друг в друга, переплелись корнями и ветвями. Вот почему первое же расставание стало катастрофическим, наподобие урагана, опрокидывающего именно самые мощные корабли. И теперь, чувствуя себя чем-то вроде обломка, выброшенного бурей на берег, Орхидея пыталась осмыслить прежнее свое существование, столь прекрасное, но одновременно таившее в себе такую опасность. Да, опасность, ибо что оставалось делать ей теперь, когда она одна. Она поставлена перед выбором между безумием и самоубийством или же принуждена защищаться, даже не имея времени, чтобы осознать масштабы произошедшей катастрофы. Судьба вышвырнула ее из семейного гнездышка, где она ощущала себя обожаемой и опекаемой супругой, заставив вести борьбу с демонами страха, отчаяния, ненависти. Не потому ли в ней вдруг родилась эта горячечная жажда возмездия, которую может удовлетворить лишь кровь Этьена Бланшара.

Орхидея понимала, что за несколько недель, истекших после смерти Эдуарда, она в третий раз в своей жизни стала другой. Она была уже не той молодой и счастливой супругой и не маньчжурской принцессой, одновременно рафинированной и полной варварских предрассудков, гордой, жестокой, думающей лишь о славе империи и повиновении императору. Та маньчжурская принцесса не возродится, даже когда она окажется в Пекине.

Как ни странно, бессонная ночь не ухудшила ее самочувствия. Утром после ванной и плотного завтрака она к собственному удивлению почувствовала себя на редкость свежей. Она написала задуманное письмо Лартигу, а затем направила свой багаж на вокзал. После этого зашла в парк, чтобы насладиться бесхитростным пением птиц, ничуть не потревоженных безумным карнавалом, развернувшимся неподалеку. Впрочем, и в городе будничная жизнь продолжалась как ни в чем не бывало.

Обедала она вместе с Куинборо, которые вновь повторили ей свое приглашение. После кофе она тут же распрощалась с ними и в последний раз вернулась к себе в номер, чтобы переодеться в дорожный костюм: неброский, из серой ткани. На голову она надела небольшую шапочку с непроницаемой вуалеткой. С пристрастием осмотрев себя в зеркале, она пришла к выводу, что вполне может сойти за горничную, сопровождающую господ на отдыхе. Но главное состояло в том, что под вуалеткой невозможно было различить черты лица.

Она в последний раз проверила исправность миниатюрного револьвера, привезенного из Парижа, спрятав его затем в своем кармане. Ее движения оставались неторопливыми, даже спокойными, она ощущала в своем сердце холодок самообладания, столь необходимый для успеха задуманного дела. Наконец она вызвала автомобиль и покинула отель, провожаемая низкими поклонами прислуги, перед которой в полной мере продемонстрировала щедрость.

Прибыв на вокзал, она сдала чемоданы в багаж, затем взяла закрытый фиакр, распорядилась, чтобы еще одно такси следовало за ней, и добралась до порта, где, не вылезая из экипажа, наблюдала за погрузкой судна. Затем велела извозчику отвезти ее на рынок цветов, невероятно преобразившийся всего за одну ночь. Здесь вновь буйствовали запахи и краски всевозможных цветов, привезенных из внутренних районов Прованса.

Она заплатила извозчику, отпустила фиакр и отправилась бродить среди прилавков, ломившихся от изобилия роз, тюльпанов, мимоз, рассеянно прислушиваясь к нестройному хору продавцов, соблазнявших ее своим товаром. В принципе, здесь, на рынке, она ничего не искала. Ей важно было добраться сюда лишь для того, чтобы извозчик, если его спросят, мог сказать, где он высадил свою пассажирку. Затем, как бы прогуливаясь, отправилась бродить по улицам старого города. Ей хотелось при свете дня посмотреть на дом, в котором Этьен будет ожидать ее сегодня вечером... Идти оказалось непросто. Улицы были здесь вымощены плохо обтесанным камнем, повсюду лестницы, так что в туфельках на тонких каблуках ходьба превращалась иной раз в муку. И несмотря на это, Орхидея шла быстро и не останавливаясь, ощущая во всем теле резвость молодой козочки. Улица все сужалась, напоминая собой горный каньон с высящимися по двум сторонам совершенно обезлюдевшими запертыми домами с закрытыми ставнями. Сегодня весь город собрался у моря, наслаждаясь последними часами карнавала. Единственными нарушителями тишины были кошки, да еще хлопавшее на ветру белье на протянутых между домами веревках. И вот наконец она у цели. Она вышла на угол улицы, где напротив часовни красовался давно не реставрированный особняк. Стены его, покрытые поблекшей розовой краской, кое-где хранили на себе следы фресок. Полуразвалившиеся кариатиды поддерживали чугунный балкон над узкой входной дверью.

Не желая обращать на себя внимание, Орхидея решила зайти в часовню и, переступив порог, оказалась в ее прохладной тени; отсюда могла рассматривать особняк без риска быть замеченной, однако он казался столь же безлюдным, как и все остальные городские дома в этот час.

Посмотрев на часы, Орхидея убедилась в том, что уже начало седьмого. Но чем ей занять себя до девяти? Перспектива остаться в часовне ей не улыбалась. Она не любила церквей, да к тому же, эта часовня скорее всего скоро закроется. Отправиться к замку, как планировала раньше? Но теперь подобная прогулка казалась чересчур утомительной: она вдруг ощутила, насколько устала, сказывалась бессонная ночь. Она решила немного отдохнуть, усевшись на скамью перед алтарем. Внутри часовни было холодно, сыро и сильно пахло воском, однако тишина действовала расслабляюще.

Почувствовав себя бодрее, она поднялась и вышла на улицу: времени теперь оставалось немного. Дойдя до префектуры, подозвала фиакр и отправилась на вокзал. Там, по ее мнению, вид путешественницы позволит наилучшим образом слиться с толпой. А самым лучшим способом убить время для нее будет перекусить в вокзальном буфете, тем более, что она не собиралась принимать угощение от человека, которого намеревалась убить.

Она с трудом заставила себя прикоснуться к заказанной наугад еде. Зато с жадностью проглотила несколько чашек крепчайшего, почти черного чая, что только увеличило ее нервозность. По мере того как неотвратимо приближался момент для решительного действия, она все больше ощущала, как в горле скапливается и разрастается комок. Наконец, изобразив на лице полное безразличие, она оплатила счет и отправилась на площадь к стоянке экипажей. Было уже без четверти девять. Ночь была холодной, в черном небе мерцали бесчисленные звезды. Теперь Орхидея торопилась: ей хотелось, чтобы все поскорее кончилось. С каким наслаждением она окажется после этого на комфортабельном корабле «Робин Гуд» в обществе его благородного владельца.

В городе по-прежнему было больше огней, чем обычно. Люди разгуливали с зажженными свечами в руках, причем каждый пытался затушить свечу другого – еще один ритуал карнавала. И все спешили вниз, к пляжу, туда, где развертывалось последнее действо карнавала, чей король доживал свои последние минуты, прежде чем взорваться сонмом веселых огней и искр. Этот взрыв должен был стать сигналом к началу фейерверка, а тот, в свою очередь, обозначал собою грань между безудержным весельем и начинающимся постом. Иностранцы почти не блюли этой грани, но жители Ниццы относились к ней вполне серьезно. После полуночи жизнь в городе должна была замереть, сосредоточившись на молитвах и воздержании.

Дрожание бесчисленных огоньков свечей в темных улочках и переулках, мимо которых проезжала Орхидея, вызвало у нее неожиданный испуг. Она содрогнулась, взяв себя в руки лишь после того, как прикоснулась к холодной стали своего оружия. Но тревога все равно не проходила. Может быть, оттого, что в темноте дома в этой части города казались еще более мрачными и безлюдными, чем днем. Даже если Этьен действительно любил свой старый особняк, в котором его ущербная личность не столь остро ощущала свой разлад с миром, все же странно, что в качестве места для любовного свидания он избрал именно его. Впрочем, для того свидания, которое задумала Орхидея, это мрачное строение подходило как нельзя лучше.

Звуки карнавала становились все более слабыми, как бы призрачными. Тревога в душе Орхидеи опять нарастала. Вдруг у нее возникло подозрение, что ей готовят ловушку. Теперь она уже раскаивалась в том, что не привлекла к своему замыслу молодого Лартига. Страх все глубже проникал в ее сердце. Она давно отпустила фиакр и теперь шла пешком. Внезапно Орхидея остановилась. Ей вдруг захотелось обратиться в бегство, бросить все, устремившись к свету, в толпу людей, где ощутит себя в безопасности...

И тут же устыдилась своего малодушного порыва. В руке она сжимала револьвер, с помощью которого сможет дорого продать свою жизнь. Зачем же тогда бояться противника, который смертен. Разве некогда ее не научили драться и разве в ее жилах не течет кровь доблестных предков? Нет, какими бы ни были последствия, она дойдет до конца.

И вот перед ней особняк Этьена. С облегчением она увидела, что в щель между закрытыми ставнями проникает свет. В темноте стала искать звонок и, случайно толкнув входную дверь, убедилась, что та открыта. Орхидея переступила порог и вошла внутрь. Прямо от двери наверх поднималась каменная лестница. Наверху она упиралась в площадку, освещенную массивной бронзовой лампой.

Медленно Орхидея стала подниматься по ступенькам. Абсолютную тишину, царившую в доме, нарушал лишь легкий шорох ее юбок. Поднявшись на второй этаж, оказалась перед двумя высокими дубовыми дверями. Левая дверь была приоткрыта, и Орхидея заглянула внутрь. Перед ее взором предстала огромная комната с очень высокими потолками, с облупившимися фресками на стенах, массивным камином, украшенным скульптурами в итальянском духе. В камине пылали сосновые поленья, и их запах распространялся по всей комнате. Удивление вызвала китайская мебель из инкрустированного черного дерева, расставленная в комнате. Но подлинное изумление испытала, увидев на стене собственный портрет. На нем она была изображена в одеянии, которого никогда не было в ее гардеробе: черное бархатное платье, оставлявшее ее шею, плечи и руки обнаженными. Перед портретом в кантонской[7] вазе стоял великолепный букет орхидей. С двух сторон от вазы располагались канделябры с зажженными свечами, свет которых оживлял портрет и сообщал ему таинственность. Орхидея подумала, что именно на этот портрет намекал Этьен, говоря, что она поймет его чувства, придя к нему. Да, этот человек по-настоящему любит ее. Но тут же в ее душе вскипел гнев: ведь его любовь к ней и стала истинным мотивом убийства Эдуарда! Ей невыносима была сама мысль о том, что стала невольной причиной гибели возлюбленного мужа, и она поспешила повернуться к портрету спиной, одновременно выхватив револьвер из кармана. То, что она увидела, заставило ее пальцы разжаться и выронить револьвер...

Этьен лежал рядом с камином, уткнувшись лицом в пол. Из его спины торчала бронзовая рукоятка китайского кинжала.

Орхидея зажала рот ладонями, силясь подавить невольный крик, вырвавшийся из ее груди. Чтобы не упасть, она привалилась к стене. Ее полные ужаса глаза не могли оторваться от вдвойне чудовищного зрелища. Ведь Этьен лежал перед ней в совершенно той же позе, что и Эдуард. Оба были убиты почти идентичным способом.

Спазм сжал ее горло, в ушах все громче звенело. Орхидея тщетно старалась не упасть в обморок. Ее ноги подогнулись, и, даже не осознав, что с ней происходит, она без сознания распростерлась на полу... Именно в этой позе несколько минут спустя ее нашли нагрянувшие в дом полицейские.

Обжигающий глоток алкоголя и пара последовавших за ним пощечин привели Орхидею в чувство. Открыв глаза, она увидела, что над ней склонился маленький плотный брюнет. Монгольского типа усы придавали его лицу устрашающее выражение. И это первое впечатление ее не обмануло. Его маленькие глаза, внимательно разглядывавшие распростертую Орхидею, горели жестоким торжеством.

– Итак, мой нежный цветок бамбука, мы приходим в себя? Мы уже чувствуем себя лучше?.. Мы уже в состоянии отвечать на вопросы папаши Грациани?

Его дыхание обдавало ее зловонием. Особо чувствительная к запахам, Орхидея отвернулась и протянула руку к стакану, который продолжал держать полицейский агент. Однако инспектор Грациани помешал ей.

– Ты достаточно выпила. И не надо прикидываться умирающей. Я очень советую тебе отвечать без всяких ужимок.

– Отвечать, на что? Что вы хотите узнать?

– Не так уж много. Вот, например, зачем ты убила своего любовника?

– Моего любовника? С чего вы взяли?

– Хорошо... глядите.

Резким жестом полицейский показал на портрет, маленький столик с сервированным ужином, заполнявшие комнату китайские украшения.

– Ты наверняка приходишь сюда не впервые, моя красавица! Между прочим, нас предупредили по телефону, что некая желтая девушка собирается убить графа Альфиери, любовницей которого она является. Как видишь, предупреждение было истинным. Мы взяли тебя с поличным. Но сперва ты скажешь нам, кто ты такая?

– И не надейтесь! – сухо ответила Орхидея, обретая мужество перед лицом нового испытания. – Я скажу вам лишь то, что не я убила этого человека.

– Неужели? Зачем же тогда ты пришла сюда. Судя по тому, что находится на столе, твой дружок поджидал тебя для интимного ужина?

– Разве по тому, как я одета, можно представить, что я шла на интимный ужин? Я пришла попрощаться с ним, поскольку я уезжаю из Ниццы, и повторяю, я не была его любовницей. Никогда не была. Мы были знакомы лишь несколько дней...

– Очень интересно! Ты что, всегда прощаешься таким образом. В ночной тишине, практически тайком?

– Я вовсе не пряталась. Граф... пригласил меня перед отъездом полюбоваться фейерверком с балкона его дома. А что касается закуски, которую он приготовил к моему приходу, то в этом нет ничего страшного.

Орхидея понимала, что доказать свою непричастность ей будет крайне трудно. Ловушка была расставлена мастерски. К тому же, ей приходилось говорить первое, что придет в голову. И вдобавок, они не верили ни одному ее слову. На лице Грациани появилась издевательская усмешка.

– А теперь загляни-ка сюда. – Окружавшие Орхидею агенты подняли ее и провели в соседнюю комнату, освещенную приглушенным светом китайских фонарей. В центре комнаты находилась огромная низкая кровать, приготовленная для двух персон. Свежее белье, кружева на подушках, благоуханные ароматы, разлившиеся по комнате, – все говорило о том, что хозяин спальни ожидал возлюбленную.

Инспектор, а затем и Орхидея закашлялись. Запах благовоний оказался слишком сильным. Они вернулись в залу.

– Ты хочешь сказать, что он приготовил все это только для себя? Так вот, я расскажу тебе, как было дело. Наверно, ты и впрямь не собиралась с ним оставаться. А он и слышать ничего не хотел. Ты сопротивлялась, он стал психовать, и, чтобы избавиться от его приставаний, ты его убила...

– После чего я была настолько потрясена, что вместо бегства упала в обморок. К тому же, если бы я действительно сопротивлялась, я вряд ли смогла бы ударить его ножом в спину...

Убедительность этого аргумента заронила в сердце Грациани сомнение... Он сдернул с головы шляпу и почесал затылок.

– В этом что-то есть. И тем не менее, кто-то его убил, а значит, если это не ты, кто тогда...

Он не успел закончить фразу. В комнату вбежал красный, слегка задыхающийся инспектор Пенсон. Его галстук сдвинулся на бок, волосы были растрепаны. Неожиданное появление Пенсона ошеломило Орхидею, тогда как Грациани непроизвольно выпалил: – Опять вы!– После чего уже более спокойным тоном добавил:

– Что вы здесь потеряли?

– Это моя работа!.. – проговорил инспектор Пенсон. – Увы! Кажется, я пришел слишком поздно, – добавил он, заметив труп на полу. Затем его взгляд остановился на Орхидее, в нем читалась неподдельная грусть.

– То же самое, – проговорил он. – Удивительно, как все повторяется!

– Но это не я! – возмутилась она. – Когда я пришла, он был уже мертв. Это настолько потрясло меня, что я потеряла сознание. Думаю, этот господин может подтвердить мои слова.– Что правда, то правда – проворчал Грациани. – Ее нашли на полу, белее мела. Пришлось влить в нее коньяк и пару раз треснуть, чтобы она пришла в себя.

Пенсон вздохнул с облегчением.

– В таком случае, она говорит правду. У нее физически не было времени, чтобы убить.

– Откуда вам это известно, парижанин? – вспылил Грациани.

– Дело в том, что я неотступно следил за ней после того, как она вышла из отеля...

– Не может быть! – возмутилась Орхидея. – Я бы обязательно вас заметила. Ведь вас не назовешь невидимкой.

– Слежка – это искусство, мадам, – ответил Пенсон с чувством глубокого достоинства. – Хотите, я расскажу вам ваш маршрут?

– Если вы следили все это время за мной, то почему тогда появились только сейчас?

– Меня подвел велосипед; он сломался и я грохнулся с него на площади Массена. Пока искал кафе, в котором пришлось его оставить, потерял какое-то время. Если бы не это, я бы не опоздал.

– Печально для вашей подопечной, – съехидничал Грациани, – однако это вовсе не значит, что ей не хватило времени, чтобы замочить своего дружка.

Пенсон неожиданно высоко задрал ногу с проворностью танцора.

– Взгляните, я умею бегать быстро.

– А вам известно, сколько времени требуется для того, чтобы зарезать человека? Меньше секунды. К тому же, труп еще не остыл. Так что не рассказывайте нам ваших историй!

– Минутку! – запротестовал Пенсон. – Как говорит мой патрон, не доверяйте слишком очевидным вещам.

– Опять вы поучаете нас мудростью вашего гениального комиссара Ланжевена! – буквально зарычал Грациани. – Мы делаем свою работу, как умеем. Если вас это не устраивает, тем хуже для вас! А теперь, крошка, пошли с нами! – добавил он, схватив Орхидею за руку.

В ту же секунду его остановила железная хватка Пенсона.

– У нас это делается вежливо! С какой стати вы обращаетесь с мадам Бланшар, как с какой-то девкой? Вы что, хотите иметь неприятности с начальством, самим префектом? Мы последуем за вами, если вы так настаиваете, но извольте проявлять корректность. К тому же, я предпочел бы еще немного побыть на месте преступления.

– А чего вы от меня хотите? – заорал Грациани вне себя. – Может быть, вы ждете, что ангелы и серафимы спустятся с неба, чтобы сопровождать мадам... Как бишь ее?

– Я скажу вам чуть позднее! Можете вы подождать еще чуть-чуть?

– Но какого дьявола? Чего вы ждете?

– Прихода моего друга. Он должен был появиться уже давно. Возможно, с ним что-то случилось.

– А что такого особенного даст его приход?

– Он должен был следить... за ним, – Пенсон указал на труп. – В любом случае, вы не закончили своей работы. Разве у вас в штате нет врача?

– Почему же, врач есть, и он должен скоро приехать. Просто я не вижу смысла в дальнейшем пребывании здесь... мадам, которую мои подчиненные должны немедленно доставить в тюрьму. Но что это за шум?

Раздалось громкое хлопанье дверей, грохот ног, бегущих по лестнице, ругань и проклятия самого грубого свойства, и вот в комнату ворвался Роббер Лартиг. Вид его был весьма экзотичен: одежда разорвана, шляпа смята, а рыжие волосы буквально стояли на голове торчком.

– Нет, но до чего идиотский город, – завелся он с ходу. – Сегодня вечером все как обезумели. С этими проклятыми свечками они едва не помешали мне...

Он прервался на полуслове, увидев перед собой Орхидею, и выплеснул на нее все свое раздражение.

– Так-то вы следуете моим советам! Вы никак не хотите дать нам спокойно работать! Вот, видите его? Он мертв, этот ваш враг, и если бы сегодня я не провел весь день в этой обезумевшей толпе, вам не миновать пожизненного заключения! У вас типично женские мозги!

Пенсон принялся его успокаивать, а Грациани, набрав в легкие воздух, наконец взорвался вопросами о том, что означает весь этот треп. Тогда Лартиг решил посвятить его в курс дела.

– Я Робер Лартиг из газеты «Матен», и благодарите бога, что ваш патрон повстречал меня, так как я помог вам избежать величайшей ошибки в вашей карьере, а именно задержания невиновной... Потому что преступление совершено не ею.

– Кто же тогда прислал ее сюда. Может быть, она свалилась с неба, прямиком от ангела-хранителя?..

– Сейчас все расскажу. Но сперва дайте чего-нибудь выпить!

Полицейские поспешили ему налить, но пока он искал глазами место, чтобы присесть, его нога задела за револьвер, откатившийся под диван в момент обморока Орхидеи. Бросив быстрый взгляд на то, что лежало у него под ногами, Лартиг тут же принял решение, как ему действовать. Делая вид, что поскользнулся на слишком хорошо отполированном паркете, он наклонился и, незаметно схватив револьвер, упрятал его в свой карман.

– Было бы лучше не слишком здесь задерживаться, – сказал он, наполовину опустошив бутылку шампанского, ожидавшую своего часа в серебряном ведерке со льдом.

– Конечно, арестантская карета – это не тот вид транспорта, который я предпочитаю, но зато в нее может набиться много людей, а они нам понадобятся в деле. Ну, а по дороге мы сможем поболтать...

– Что значат все эти ухищрения? – прорычал Грациани. – Говорите, куда вы хотите нас вести?

– Туда, где находится убийца. На виллу в Симье.

Сказав это, он тут же направился к двери. Инспектор последовал за ним вместе с Орхидеей, двумя полицейскими и Пенсоном. Последний галантно протянул Орхидее свою руку, машинально она позволила ему поддержать себя под локоть.

Арестантская карета ожидала их внизу. Все они залезли в нее и отправились в путь, по возможности избегая мест, где продолжали веселиться толпы со свечками. Лартиг тем временем приступил к своему рассказу. Выслеживая Этьена Бланшара, он шел за ним до его особняка, куда тот прибыл незадолго до восьми. После этого, спрятавшись за одним из выступов стены часовни, Лартиг принялся наблюдать за домом. И вот, вскоре после прихода Этьена, перед домом появился человек, силуэт которого показался Лартигу знакомым. Оглядевшись вокруг и не заметив слежки, человек достал из кармана ключ, бесшумно открыл дверь и прошел внутрь дома. Буквально через минуту он выскользнул наружу, вытащил из кармана платок, которым вытер свой лоб и ладони, а затем как ни в чем не бывало стал спускаться по улицам вниз, направляясь к оживленной части города. Секунду поколебавшись, Лартиг устремился за ним, бросив прощальный взгляд на дом. В окнах по-прежнему горел приглушенный свет и ничего не говорило о том, что хозяин его собирается уходить.

Один за другим они вошли в большое кафе рядом с префектурой. Человек пошел звонить по телефону, и Лартиг, подойдя поближе, смог услышать часть из того, что он говорил. Он звонил в полицию, предупреждая ее о том, что кого-то намереваются убить...

– В тот момент я подумал, уж не вернуться ли назад, но предпочел продолжать слежку. Что до владельца старинного особняка, то я решил, что он уже в помощи не нуждается... Убийца – я ни минуты не сомневался в том, что это он, – проглотил одну за другой две рюмки пастиса, а затем вышел из кафе и взял извозчика. Приблизившись, я услышал, как он велел ехать в Симье, на виллу Сегуран. Этого мне было достаточно. Я решил возвратиться сюда, но по дороге наткнулся на толпу перессорившихся придурков, которые никак не могли разобраться со своими свечами и хотели силой заставить меня принять участие в их разборке. Вы видите, сколь плачевны были результаты моего общения с ними...

– А кем был, по вашему мнению, этот человек? Одним из братьев Лена? – спросил Пенсон.

– Да, это был старший из корсиканцев, Орсо. Я мог догадаться, куда он поедет, но хотел удостовериться...

– И вы уверены в том, что он – убийца? – прошептала Орхидея, вконец сбитая с толку.

Насмешливо подмигнув, Лартиг ответил ей. – Или он, или вы. Выбирайте!

– Но почему? Я пришла к убеждению, что два брата убили моего мужа по приказу Этьена Бланшара, и я не пойму, почему...

– Теперь очевидно, что вы ошибались, и мы тоже.

– Кому же тогда они подчинялись?

– Именно это мы и должны выяснить, – веско подвел черту Пенсон.

Пока продолжался этот краткий диалог, инспектор Грациани ловил каждое слово, пытаясь разобраться в ситуации, казавшейся ему все более непостижимой. К тому же он опасался совершить какой-либо промах, из-за которого не раз рушились и куда более блестящие карьеры. Одно имя Бланшаров, столь славное во всей Ницце, вызвало у него мороз по коже и полную дезориентацию в вопросе о том, каким образом все это связано с убийством молодого итальянского графа. Пенсон, как мог, попытался снять его естественное беспокойство, напомнив, что, пока он занимается этим делом, он находится под прикрытием службы безопасности.

Когда они подъезжали к холму Симье, увидели, как вдалеке вспыхнула разноцветным пламенем статуя короля карнавала и сразу же в ночное небо взмыли тысячи ракет, петард, искрящихся звезд. Их сопровождали дружные возгласы, полные радости. Орхидея вдруг вспомнила о лорде Шервуде, который наверняка сейчас волнуется, тщетно ожидая ее прибытия. Интересно, что он будет делать, если ей до рассвета не удастся присоединиться к нему. Неужели он выйдет в море без нее... но с ее багажом.

Тут Орхидее стало стыдно, что в столь критический момент ее занимают типично женские заботы, с точки зрения всего происходящего совершенно неважные. Но она ничего не могла с собой поделать. От усталости ей вдруг захотелось плакать. Ее спина, которую она привыкла держать прямо, отчаянно ныла, ноги болели и, казалось, распухли. Она готова была отдать все за горячую ванну и мягкую постель, однако сомневалась, что в тюрьме существуют такие удобства.

Она не могла толком понять, что они будут делать на вилле Бланшаров. Если убийца спрятался там, хозяева виллы станут отрицать его присутствие. Вот и инспектор Грациани явно не в восторге от перспективы позднего вторжения в дом столь богатых и влиятельных людей... И как раз в этот момент он раскрыл рот и изрек:

– Создается впечатление, что вы хотите сделать из меня козла отпущения. Надеюсь, что нам просто-напросто не откроют ворота.

Однако, когда они подъехали к вилле Сегуран, оказалось, что ее ворота широко распахнуты. Элегантный экипаж стоял неподалеку от этих ворот, охраняемых несколькими агентами в полицейской форме.

– Ну и дела!.. Я уже ничего не понимаю! – пробормотал окончательно сбитый с толку Грациани.

Глава XIII

Последний акт

Спектакль, представший глазам новоприбывших в обширном салоне готического стиля, куда дворецкий тщетно пытался их не пропустить, показался им совершенно несуразным. Особенно для Орхидеи, ибо, пройдя через высокие витражные двери, они нос к носу столкнулись с хозяйкой дома и генеральшей Лекур, буквально готовых вцепиться друг в друга. Тут же на диване возлежал совершенно пьяный младший из братьев Лена, которого стерег некий молодой человек, являвшийся, судя по выражению его лица, полицейским агентом в штатском. Другой агент, в форме, сторожил Орсо, восседавшего на табуретке. Еще два человека примерно одного возраста стояли рядом с камином. Одним из них был комиссар Ланжевен с отнюдь не любезным выражением лица и взглядом, который не предвещал ничего хорошего. Его напарник выглядел также весьма сурово.

Впервые за тридцать лет Аделаида Бланшар и ее кузина встретились, и, судя по всему, встреча эта вовсе не радовала обеих. Входя в салон, Орхидея услышала крик Агаты Лекур.

– Ты выслушаешь меня, нравится тебе это или нет! Я требую у тебя отчет о жизни моего сына, Эдуарда, убитого твоими лакеями по приказу твоего сына Этьена...

– Ты всегда была слегка чокнутой, моя бедная Агата, и с возрастом ничего не изменилось. Ты даже сдвинулась еще больше. Неужели Эдуард был действительно твоим сыном? Почему же тогда ты совсем не интересовалась им?.. Так, что там еще происходит? В чем дело, Сотен?

– Опять полиция, мадам! Я был не в силах их остановить, – простонал дворецкий, буквально готовый разрыдаться.

В этот момент вошедший в салон Грациани устремился к напарнику Ланжевена, который оказался ни кем иным, как комиссаром Россети.

– Как, вы тоже здесь, патрон! Какое облегчение! Эти люди вынудили меня прийти сюда вместе с ними, но раз вы здесь, все не так плохо. Вы сможете призвать их к здравому смыслу.

– Но с какой целью вы здесь? Пенсон пальцем указал на Орсо Лена.

– Мы разыскиваем этого человека. По всем данным, он только что убил Этьена Бланшара, причем тем же способом, каким ранее убил его брата...

– Неправда! – взревел Грациани. – Виновная перед вами. Мы нашли ее потерявшей сознание рядом с трупом...

– Орхидея! – воскликнула генеральша, обнимая ее и беря под свою защиту. – Моя бедная девочка! Зачем только ты приехала в этот ужасный город?

Но Орхидея не успела ответить. С безумными глазами, готовая вцепиться в лицо, на нее бросилась Аделаида.

– Ты, ты убила моего Этьена, грязная китаянка, как до этого ты убила моего Эдуарда!.. Я задушу тебя...

Она могла бы осуществить угрозу, если бы Пенсон и Лартиг вовремя не схватили ее и не заставили остановиться. Лицо этой все еще красивой женщины дергалось в судорожных конвульсиях, дышало ненавистью и злостью. Оказавшись в руках двух мужчин, она вырывалась, как фурия, пытаясь даже укусить их руки. Испытывая ужас и отвращение, Орхидея теснее прижалась к мадам Лекур и, дрожа, наблюдала за этой женщиной, одержимой всеми демонами зла. Она никогда не думала, что та может дойти до такой степени необузданности.

Свара продолжалась бы и дальше, если бы не вмешалась генеральша. Усадив Орхидею на стул, она подошла к группе, в центре которой извивалась ее кузина, сняла перчатки и отвесила ей несколько звонких пощечин, после которых та тут же затихла.

– Посадите ее в кресло, – посоветовала кузина, – и дайте ей выпить чего-нибудь крепкого! В конце концов, она только что услышала о гибели своего сына, так что ее срыв вполне понятен.

Ее совету последовали. Воспользовавшись наступившей паузой, комиссар Россети потребовал от своего подчиненного, чтобы тот отчитался о случившемся. Счастливый от того, что ему довелось говорить в такой аудитории, Грациани с красноречием приступил к изложению своей точки зрения на происшедшее. Несколько раз Лартиг и Пенсон пытались вставить слово в его рассказ, но каждый раз инспектор властным жестом останавливал их и вынудил дослушать Грациани до конца. Комиссар Ланжевен продолжал молчать.

– А теперь, господа, я слушаю вас, – сказал Россети, бросив взгляд на своего парижского коллегу. – И пожалуйста, говорите по одному.

Рассказ Пенсона оказался кратким. Наоборот, журналист говорил долго, стремясь не упустить ни одной подробности. Тем не менее, когда он дошел до выводов и заявил, что, по его мнению, виновность Орсо Лена не вызывает никаких сомнений, комиссар предложил ему придерживаться фактов. И все же Лартиг заявил.

– Видимо, не я один так думаю. Иначе почему этот человек находится сейчас под охраной полицейского. Полагаю, что вы арестовали его в тот момент, когда он входил сюда?

– Вам не следует предполагать что-либо. Сейчас я хотел бы выслушать, что скажет эта юная дама, особенно о том, что только что произошло... Но прежде всего, мадам, кто вы такая?

Сидевшая рядом с Орхидеей мадам Лекур тут же положила ей руку на плечо, как бы демонстрируя, что она находится под ее покровительством.

– Учитывая то, что устами инспектора против вас выдвинуто обвинение, вы можете требовать допроса в присутствии адвоката, моя бедная крошка. Комиссар – это еще не судья.

– Несомненно, но когда ему отказываются отвечать, тогда уж точно отправляются к судье, – едко заметил Россети. – К тому же, я в любом случае могу настаивать на том, чтобы эта дама предъявила мне свои документы.

– Я отвечу на ваши вопросы, – сказала Орхидея, чувствуя, что ее наполняет ощущение спокойствия и уверенности в себе. – К тому же у меня нет никаких оснований лгать, ведь по меньшей мере три человека из здесь присутствующих знают меня. До того как я встретила Эдуарда Бланшара, я принадлежала к маньчжурскому императорскому дому, я была... принцессой, а наша императрица занимала в моем сердце место второй матери. Сегодня же я только вдова Эдуарда Бланшара...

– А стало быть, именно вас первоначально подозревали в его убийстве, не так ли?

– Именно так.

– Что касается этого обвинения, то комиссар Ланжевен только что указал на его беспочвенность, и мы не станем к нему возвращаться. Однако ваше последующее поведение кажется по меньшей мере странным. Вы ведь приехали в Ниццу под вымышленным именем?

– Совершенно верно.

– Но почему?

На мгновение воцарилось молчание. Орхидея встретилась взглядом с Лартигом, Пенсоном, Ланжевеном, которые делали вид, что ответ на этот вопрос их вовсе не интересует, а затем с Агатой Лекур, которая ободряюще ей улыбнулась и пожала руку.

– Все очень просто. Я пришла к выводу, что мой муж стал жертвой ревности и жадности его младшего брата... И я решила, что, согласно законам чести моей страны, я должна отплатить кровью за кровь.

– Иными словами, вы хотели убить его? Я правильно вас понял?

– Именно так. Но все дело в том, что я его не убила...

– И тем не менее, он мертв.

– Не по моей вине. Когда я вошла в его дом, он уже был мертв.

– Этот дом принадлежит графу Альфиери. Может быть, вы пришли на свидание к нему?

– Нет. Я пришла к Этьену Бланшару. Я знала, что он прячется под вымышленным именем, как это сделала и я сама. Зачем это ему понадобилось, я не знаю. В Ниццу я приехала именно для того, чтобы разыскать моего... деверя. Казалось, он пропал, не оставив никаких следов, я уже отчаялась его найти. И тут судьбе было угодно, чтобы мы повстречались. Несмотря на его вымышленный титул, я сразу его узнала. Он тоже сразу отгадал, кто я такая. Вчера, встретив меня в разгар карнавала, он назначил мне свидание в своем старинном дворце. Он сказал, что это единственное место, где он чувствует себя самим собой. А еще он сказал, что... любит меня.

Эти бесхитростные слова вызвали у Аделаиды новую вспышку ненависти. Она разразилась проклятиями и оскорблениями.

– Эта женщина врет, – кричала она. – Этьен не испытывал к ней ничего, кроме ужаса, так как она поломала карьеру и погубила его брата, которого он так любил.

Тут ее перебил Грациани.

– Возможно, что в этом вопросе она и не врет. В комнате, где нашли труп вашего сына, висит портрет его убийцы. Но пусть она сама все расскажет...

– Я еще раз повторяю, что я не убивала его, но лишь намеревалась убить. Для этого я захватила с собой оружие...

– Какое именно? На месте преступления найден лишь нож, а в вашей сумочке ничего нет.

Орхидея взглянула на журналиста.

– Месье Лартиг, – сказала она. – Я знаю, что вы хотели мне помочь, но я бы предпочла, чтобы вы отдали полицейскому то оружие, которое подобрали в комнате.

Журналист пожал плечами и достал из кармана револьвер, протянув его Россети.

– Пожалуй, вы правы, – сказал Лартиг. – Револьвер заряжен, но из него не сделано ни одного выстрела.

Комиссар повертел в руках револьвер, затем, передал его Ланжевену и вновь обратился к Орхидее.

– Продолжим! Итак, мы установили, что вы приняли приглашение месье Бланшара с целью убить его? Я вас правильно понял?

– Да, это так, я собиралась открыть огонь сразу же, как увижу его. Я опасалась того, что, если заговорю с ним, моя решимость может дрогнуть. Но когда я пришла, то поняла, что кто-то опередил меня. Я испытала столь сильное потрясение, что потеряла сознание.

– А как вы распорядились своим багажом? Должно быть, вы оставили его на вокзале?

Но тут Пенсон опередил Орхидею. Обменявшись репликой с Ланжевеном, он сказал:

– Я следил за мадам Бланшар весь день и могу вам ответить на этот вопрос. Но если вы не возражаете, мы вернемся к нему позже...

– Хорошо. Мадам, я благодарю вас, в особенности за вашу откровенность!..

– Итак, – вмешалась Аделаида, – я надеюсь, что вы ее немедленно арестуете. Вы меня поняли? Она хвалится тут своим преступлением! Что до всей этой истории, то наверняка ее изобрел этот тип, умеющий манипулировать револьверами. Она не выдерживает критики. Интересно, с чего бы захотел Орсо убивать человека, которого он не знает? Ведь никто не мог предположить, что этот... Альфиери, на самом деле мой бедный Этьен?

– Зачем тогда Орсо ходил к нему? – перебил ее Лартиг.

– Откуда мне знать? Допросите его... Кстати, эти двое не являются нашими слугами. Они – внуки моей старой горничной. Это прекрасная женщина. Увы, состояние ее здоровья ухудшается. Сейчас она находится в больнице Сен-Рош. Естественно, что, когда внуки приезжают навестить свою бабушку, я позволяю им жить в нашем доме.

– И все же, это не объясняет, зачем Орсо ходил в старинный дворец, – заметил Россети.

– Все очень просто, – заговорил Орсо. – Я и близко от него не бывал ни разу. У этого парижанина просто галлюцинации. А скорее всего, он из кожи лезет, чтобы вытащить китаянку, и это все объясняет. Ну, а я ничего не знаю, ничего не видел. И до сих пор я не могу понять, чего на меня набросились, как только я вернулся с карнавала. Я ничего не сделал...

– Как же!..

Горя от негодования, Орхидея выпрямилась во весь рост, из обвиняемой превратившись в обвинительницу. Цинизм и апломб этого типа возмутили ее до глубины души.

– Вы с вашим братцем пытались похитить меня в Париже, когда я выходила из больницы Сальпетриер, в которой навещала несчастную Гертруду Муре...

– С чего вы это взяли, – подал голос второй братец. – Мы вас совершенно не знаем...

– Перестаньте лгать! Вы работаете на кого-то, который не хочет сам пачкать рук, но я прекрасно запомнила ваши слова: вы еще сказали тогда, что тот, кто вам платит, хочет содрать с меня мою желтую кожу... О таких вещах не забывают.

– Какой позор! – вскричала генеральша. – Как же вам удалось сбежать от них?

– Отличный вопрос, – загоготал Орсо. – Нет, это уж точно! Если бы она нам понадобилась, то уже никуда бы от нас не делась.

– Хотите, чтобы я продемонстрировала на вас, как смогла вырваться? – предложила Орхидея. – Вспомните, какое-то время после этого вам трудно было ходить...

Корсиканец вновь пожал плечами, сплюнул на ковер и с таким видом, будто он прогуливается по улице, презрительно бросил:

– Один обман другого краше. Только с чего вы взяли, что вам поверят? Обвиняйте нас сколько хотите, но где доказательства?

Мобилизовав все свои силы, Орхидея еле сдерживала желание броситься на этого мужлана, разодрать ему лицо, выцарапать глаза. Ведь у нее не было ни доказательств, ни свидетелей. Она почувствовала, что почва уходит у нее из-под ног. Этот подонок заслуживает того, чтобы с ним поработал искусный маньчжурский палач. С каким наслаждением она бы наблюдала за тем, как ему загоняют под ногти бамбуковые сколы, поджаривают его на огне...

Она все еще подыскивала какой-нибудь убедительный аргумент, когда в разговор вмешался молчавший до того комиссар Ланжевен. Выбросив недокуренную сигарету в камин, он подошел к Лене. У Орхидеи упало сердце, когда она увидела, что на его лице играет равнодушная улыбка. Голос его, когда он обратился к Орсо, был мягким, почти нежным.

– Успокойся, Орсо! Зачем же так волноваться!

– Да разве я волнуюсь, комиссар! Я совершенно спокоен...

– Возможно. Однако то, что ты переживаешь, только естественно. Я прекрасно понимаю это. Поверь, я разделяю твое горе.

– Горе?.. О каком горе вы говорите?

На лице Ланжевена появилось скорбное выражение.

– Как? Ты еще не знаешь? Разве сегодня вечером ты не ходил в больницу?

Побелев как снег, старший Лена медленно поднялся с места и, приблизив лицо вплотную к лицу комиссара, судорожно схватился за отвороты его пальто.

– Чего такого я еще не знаю? – прокричал он. – Что там случилось в больнице? Что с мамой? Неужели?..

– А как ты думаешь, почему твой братец напился до беспамятства?

– Не хотите же вы сказать, что она...

Он никак не мог заставить себя выговорить ужасное слово. Но слезы двумя ручьями вдруг хлынули из его глаз. А ведь еще минуту назад казалось, что он вообще не способен испытывать какие-либо чувства. С неподдельным сочувствием Ланжевен положил руку ему на плечо и проговорил:

– Увы, она умерла! Я знал, что она уже не молода, но в любом случае для ее здоровья вредно было есть этот шоколад из коробки.

– Шо-шоколад... какой шоколад?

Казалось, звуки застревали у него во рту. Он с трудом двигал челюстями. В комнате вновь воцарилось зловещее молчание, когда все, затаив дыхание, ждут, что будет дальше. И вдруг Орсо взорвало. В неистовой ярости он бросился на Аделаиду Бланшар:

– Сука!.. Почему ты не оставила ее в покое? Решила и ее убить?.. А ведь она так верно служила тебе...

На этот раз разнять дерущихся оказалось значительно сложнее. Крича от ужаса, Аделаида напрасно бормотала, что она ничего не понимает и вообще, она ни при чем... Холодный и сухой голос Ланжевена перекрыл этот крик и сразу восстановил порядок:

– Ты понял, что ты только что признался и что все вокруг являются тому свидетелями?

– Мне на все наплевать, – рыдал Орсо. – Мама... Только ее я любил в этом мире...

– Ты признаешься в том, что вместе со своим братом убил сперва Эдуарда, а потом Этьена Бланшара?

– Да.

– Вас наняла с этой целью присутствующая здесь Аделаида Бланшар?

– Да. Я знаю, что это признание будет стоить мне головы, но если голову отрубят и ей, я умру со спокойной совестью.

Раздавленная неожиданным разоблачением, преступная мать не подавала больше ни звука. Казалось, она окаменела, как статуя. С застывшим взглядом, неподвижная, потерявшая дар речи, она производила впечатление человека, совершенно не понимающего, что происходит вокруг. Она никак не прореагировала на арест Орсо Лена и его продолжавшего спать брата, которого вынесли два полицейских агента. В салоне воцарилась давящая тишина, которая следует обычно за великими катастрофами. Прижавшись друг к другу, Орхидея и ее покровительница старались не смотреть на мадам Бланшар, но их взгляды не слушались их, притягиваемые зрелищем этого чудовища во плоти.

Оба комиссара обменялись вполголоса несколькими репликами, явно колеблясь относительно того, каким именно образом продолжать расследование этого беспрецедентного преступления. Неожиданно одна из дверей салона открылась, и на пороге появилась пожилая медсестра, которая, прокашлявшись, спросила затем здесь ли находится мадам Агата. Генеральша подняла голову.

– Да... это я!

– Извольте следовать за мною. Месье Бланшар хочет поговорить с вами. Мне кажется, – продолжала она, окинув полицейских убийственным взглядом, – эти господа забывают о том, что в доме находится тяжело больной. Подобное поведение просто недопустимо! Туда, наверх доносятся крики и отвратительная ругань.

– Боюсь то, что раскрылось сейчас, повредит вашему пациенту гораздо больше, – заметил комиссар Ланжевен.

После ухода медсестры и мадам Лекур Лартиг занял ее место рядом с Орхидеей, однако последняя как бы не заметила его присутствия. Она не отрываясь смотрела на Аделаиду, пытаясь угадать по ее лицу причины, толкнувшие ее на столь беспримерные преступления. Ей все еще казалось невероятным, чтобы мать могла решиться и в мельчайших деталях подготовить убийство двух человек, один из которых был ее кровным сыном... Правда, тут же она вспомнила чудовищные истории, которые из уст в уста шепотом передавались при маньчжурском дворе. Рассказывали, что императрица Цы Си также не остановилась перед убийством своего, сына, причем горячо любимого, молодого императора Тонг Че, поскольку он слишком горячо полюбил свою жену, а к тому же собирался взять в свои руки бразды правления, которые мать вовсе не намеревалась ему отдавать.

Орхидея вспомнила о том, как поразили ее эти ужасные рассказы. Но тогда, будучи еще девочкой-подростком, она категорически отказывалась им верить. Она считала, что ни у одной матери не поднимется рука на собственное дитя, разве что оно совершило такое преступление против авторитета богов и почивших предков. И вот перед ней вновь предстала преступная мать-убийца, но на этот раз она и вовсе не понимала ее мотивов. Ну хорошо, можно еще допустить, что она пошла на убийство Эдуарда, который был лишь приемным сыном, но Этьен!.. При одной мысли о том, что она чуть было не расправилась сама с этим несчастным юношей, вся вина которого состояла в том, что он полюбил жену своего брата, краска стыда прилила к ее щекам. Только чудом она не взяла на душу этот грех!

Что же побудило эту гнусную мать на преступление? Орхидея тщетно вглядывалась в ее лицо. Казалось, она не испытывает ни малейших угрызений совести, никакого стыда. На ее лице застыло совершенно безучастное выражение. Вдруг, к своему ужасу, Орхидея заметила, как на губах преступницы промелькнула еле уловимая улыбка.

Повернувшись к Лартигу, Орхидея прошептала:

– Вам не кажется, что она сходит с ума?

– Возможно... Или же она решила прикинуться сумасшедшей. Лично я больше склоняюсь к этой второй версии. Ведь ее не назовешь женщиной с хрупкой психикой.

– Что же с ней сделают? Посадят в тюрьму? Лартиг криво усмехнулся и запустил пятерню в свою густую шевелюру.

– Мне кажется, – сказал он, – что именно над этим вопросом сейчас ломают головы наши комиссары. Если ее арестовать, это вызовет грандиозный скандал, который отравит последние дни ее несчастного супруга. А с другой стороны, столь чудовищное преступление нельзя оставлять безнаказанным...

– Как вы думаете, почему она его совершила?

– Кто знает, – Лартиг сделал неопределенный жест. Он явно не намеревался посвящать Орхидею в свои мысли на этот счет.

– Думаю, что наилучшим выходом при сложившихся обстоятельствах будет именно психиатрическая клиника...

– Но она заслуживает смерти, – возмутилась Орхидея. – Этого требует правосудие и я... я поклялась...

– Мне известно, в чем вы поклялись, но сейчас нам лучше помалкивать на этот счет. Поймите, в вашем положении...

– Я знаю, что ваши суды уже не приговаривают женщин к смертной казни. Но это же идиотам! Неужели вы хотите, чтобы этому чудовищу оставили жизнь?

– Я хочу, чтобы вы жили, – веско сказал журналист. – Что касается этой убийцы, я думаю, ее ждет пожизненное заключение в клинике для сумасшедших. И вовсе не в такой щадящей клинике, где светские дамочки лечат свои головокружения и расшатанные нервы. Та клиника, куда она попадет, будет для нее ужасным наказанием. Особенно, если в действительности она не является сумасшедшей. Хотите, я вам покажу одну из таких клиник?

Вдруг он прервал разговор: в комнате появилась Агата Лекур. Видно было, что только что она пережила глубокое потрясение, глаза ее покраснели. Агата высморкалась, затем обратилась к полицейским.

– Он хочет видеть вас, господа, но прежде он хотел бы с глазу на глаз переговорить с нею. – Агата кивнула головой в сторону своей кузины.

– Как он себя чувствует? – спросил Россети.

– Думаю, конец уже близок, но сейчас он находится в полном сознании, и дух его тверд. Тем не менее, постарайтесь его пощадить... Он не заслуживает таких мук.

И, не в силах больше сдерживаться, она зарыдала в объятиях Орхидеи. Тем временем два полицейских подошли к Аделаиде и, взяв ее за руки, подняли из кресла. Она не проявляла ни малейших признаков сопротивления. Наоборот, она им улыбалась!

Часом позже вся компания собралась в салоне генеральши на Ривьера-Плас. Орхидея, Лартиг, комиссар Ланжевен попивали кофе с коньяком, слушая рассказ о том, как мадам Лекур встретилась с Анри Бланшаром. Инспектор Пенсон по просьбе Орхидеи отправился на борт «Робин Гуда», чтобы распорядиться отозвать ее багаж и прекратить терзания лорда Шервуда, не знавшего, то ли ему ждать дальше, то ли поднимать якорь.

На глазах мадам Лекур только что высохли слезы. Тем не менее она уже взяла себя в руки и хорошо поставленным голосом рассказывала:

– Анри уже давно понимал, что Эдуард не является его сыном. К этой мысли его подвело сходство между Эдуардом и его настоящим отцом. В конце концов он добился от Аделаиды признания, но это произошло уже после того, как на свет появился Этьен, так что он предпочел не поднимать скандала, который мог плохо отразиться на будущем обоих мальчиков. К тому же, он искренне любил обоих, не делая различия между ними и гордясь этим. Это помогало ему забыть о том, насколько он несчастлив в любви и как ему тяжело жить рядом с этой... Думаю... он даже начал испытывать к ней отвращение, после того как заметил, что она проявляет куда больше материнских чувств по отношению к Эдуарду, чем к своему собственному сыну, которому она постоянно демонстрировала свое презрение и раздражение. Это вызвало целую серию тяжких семейных сцен. Они стали особенно отвратительны после того, как Эдуард вырос и стал мужчиной, а Аделаида начала испытывать к нему чувства Федры к Ипполиту.

– То есть попросту, приемная мать влюбилась в него, – пояснил Лартиг Орхидее, которая никогда не читала Расина.

– Какой ужас! – воскликнула шокированная Орхидея. – Неужели такие вещи случаются?

– Это тем более вероятно, что Эдуард был для нее вовсе не сыном, а лишь племянником, – возразила генеральша. – Чтобы избавить его от домогательства своей супруги, Анри побудил Эдуарда избрать карьеру дипломата. Конечно, он страдал, когда сыну пришлось уехать в Китай. Но он правильно счел, что тысячекилометровое расстояние будет наилучшей гарантией от любых семейных неурядиц.

– Ясно, что известие о вашем браке произвело эффект разорвавшейся бомбы, – продолжала генеральша. – Аделаида, оскорбленная в своих нежных чувствах, а равно и в надеждах, которые она возлагала на блестящую дипломатическую карьеру Эдуарда, решила во что бы то ни стало наказать его. Анри, к тому времени уже больной, фактически предоставил жене свободу. Он был слишком изнурен борьбою с ней, длившейся более тридцати лет. Правда, он отдал своему нотариусу секретные распоряжения о том, чтобы за Эдуардом были сохранены все наследственные права.

– Я знаю об этом, – подтвердила Орхидея. – Мне все рассказал сам метр Дюбуа-Лонге. Но я отказываюсь прикасаться к этим деньгам.

– Но почему? – спросил Ланжевен. – Они принадлежат вам по праву, согласно нашим законам... как, впрочем, все состояние Бланшаров, единственной наследницей которого вы теперь являетесь.

Изящным жестом, в котором одновременно сочеталось неприятие и отвращение, Орхидея выразила протест.

– А вы не находите, господин комиссар, что на этих деньгах слишком много крови. Включая сюда и эту несчастную старуху, которая умерла сегодня.

Ланжевен выдержал эффектную паузу, а на лице его вдруг появилась загадочная улыбка.

– Она чувствует себя не хуже нас с вами, – наконец заговорил он. – История об ее отравлении была единственным способом, чтобы расколоть ее внука. Как и все корсиканцы, Орсо свято хранит верность своему шефу, даже если речь идет о женщине. Скорее, он дал бы себя разрезать на куски, чем предать мадам Бланшар.

Лартиг глубокомысленно присвистнул, продолжая, впрочем, наливать себе новую чашку кофе.

– Не знаю, верующий ли вы человек, комиссар, – заметил он, – но советую вам хорошенько помолиться, чтобы Лена был поскорее осужден и казнен. Иначе вам придется ходить в кольчуге...

– Ну если бы я запоминал все те угрозы в свой адрес, которыми неоднократно оглашался зал суда, мне бы пришлось давно убежать в пустыню. Единственное, что имеет значение, это правосудие. Все, что я могу сделать в данном случае, это попытаться избавить от ответственности престарелую Ренату Лена... Ведь именно она принесла Гертруде Муре отравленный шоколад.

– Но ведь она находится в больнице, где я видела ее своими глазами, – сказала Орхидея. – Каким же образом могла она отправиться в Париж и явиться к изголовью моей поварихи?

– Элементарно, мадам Бланшар, под предлогом обследования у парижского профессора, привезли ее с собой в столицу, а затем попросили ее об услуге – отнести коробку шоколадных конфет Гертруде, которую она знала давно, так как семья Муре работала у Бланшаров прислугой еще в те времена, когда ваш свекор был консулом. Обе женщины обожали Этьена. Не спрашивайте меня, почему... Наоборот, они сильно не любили Эдуарда и были готовы помочь своей хозяйке избавиться от него... ну и от вас заодно. Они полагали, что действуют на благо Этьена... Именно поэтому и поступили к вам на службу – им надо было дождаться своего часа.

– Но ведь это тянулось четыре года? Значит, они ждали четыре года? Почему так долго?

– Спешка могла погубить все дело, но когда Густав узнал от вашей консьержки, что вами интересовались китайцы, они предупредили об этом Аделаиду Бланшар и вот, ловушка была расставлена. Наконец-то им представился тот самый случай, о котором так давно мечтали...

– Распустили слух, что у меня тяжелейший удар, чтобы вытянуть у этого проклятого Фроментена признания, – простонал Лартиг...

– Только не раскаивайтесь ни в чем! Ведь именно вы ввели меня в курс аферы с привратником. Так что я вам крайне обязан... также как и мадам Лекур. Именно она вывела меня на след братьев Лена, – добавил он, поклонившись пожилой даме. – И именно она в одно прекрасное утро обрушилась на меня, подобно грому среди ясного неба, требуя найти ее протеже.

– Так вы меня искали? – расцвела Орхидея. – А я-то думала, что вы меня забыли.

– Как мог я вас забыть?.. Мой телефон буквально раскалился от звонков, но когда я смог наконец до вас дозвониться, никто не поднял трубку. Одному Богу известно, как рьяно я вас искал!

– Ничего удивительного! – улыбнулась Орхидея. – Ведь моя горничная Луизетта испытывает суеверный ужас перед тем, что она называет говорящей трубкой.

– Именно об этом мы подумали, когда вместе с мадам Лекур пришли к вам. Надо сказать, что по дороге между нами состоялся весьма... откровенный разговор.

– Комиссар мне рассказал об отравленном шоколаде и о том, как два человека покушались на вас около Орлеанского вокзала. И тут я вспомнила о Ренате – служанке моей кузины Аделаиды, бесконечно ей преданной, поскольку в свое время Аделаида вытащила ее из нищеты вместе с двумя сыновьями, Орсо и Анжело. Потом я вспомнила, что Рената была вместе с нами в Швейцарии... Итак, мы пришли к вам...– ...и застали в квартире лишь вашу юную горничную, которая сообщила нам, что вы отправились в Ниццу и не предупредили ее, где остановитесь.

– В равной мере она не знала и того, что вы сменили имя. Но, узнав о вашем местонахождении, мадам Лекур решила немедленно ехать вслед за вами.

– Я лишь заехала домой и захватила с собой Ромуальда, поскольку полагала, что он может быть нам полезен.

Тут Лартиг бесцеременно прервал этот трогательный дуэт, удивленно спросив:

– Зачем это вам понадобился метрдотель? Это не тот багаж, который берут в дорогу. Ладно бы еще взяли свою горничную.

Мадам Лекур сурово посмотрела на ангелоподобное лицо журналиста.

– Вы не знаете, о чем говорите, мой юный друг! Ромуальд – это особый случай. Я считаю, что он всегда мог претендовать на то достойное место в обществе, которое наконец теперь занял. У него чисто британское чувство собственного достоинства. Мы с мужем познакомились с ним при довольно странных обстоятельствах. Дело было в Шанхае. Он убегал, как заяц, от одного торговца и полицейского: первый хотел вернуть себе похищенную им сумму, а второй – вставить его голову в колодки и отправить гнить заживо в тюремную камеру. Он спрятался в фургоне, перевозившем наши чемоданы, и мы ему разрешили остаться у нас при условии, что он отдает похищенные деньги продавцу. И, надо сказать, никогда не раскаивались в своем решении. У нас Ромуальд принялся читать хорошие книги, нагулял животик, словом, оказался настоящей находкой...

– У вас своеобразная манера набирать слуг, – едко заметил комиссар. – Ваша компаньонка в прошлом была миссионером, ваш метрдотель – раскаявшийся грешник. Интересно, кем были в прошлом ваша повариха и горничные?

– У вас такое лицо, как будто вы уже взяли след. Так вот, если вы ожидаете рассказа о том, что они вышли из борделей Каира или Танжера, я вынуждена вас разочаровать: это честные и уважаемые марсельки. Но в любом случае, Ромуальд оказался действительно полезным. Именно он обнаружил Анжело Лена в одном из портовых бистро, где тот, горько рыдая, опустошал одну рюмку пастиса за другой.

– Отчего же он рыдал? – спросил журналист. – Вряд ли он оплакивал свою мать, раз она в добром здравии?

– Он оплакивал Этьена! Он его обожал и не мог заставить себя участвовать в его убийстве. Так что предоставил грязную работу Орсо, а сам отправился пить. Однако в пьяном виде он оказался разговорчивым, и наш славный Ромуальд, под тем предлогом, что его надо проводить домой, привел сюда и нас, – объяснил Ланжевен. – Добавлю, что с мадам Лекур мы встретились на вокзале Ниццы накануне карнавала. Благодаря рапортам Пенсона, мои подозрения в отношении обитателей виллы Сегуран становились все более вескими.

Поднявшись с дивана, Орхидея подошла к окну, взирая на то, как первые проблески утренней зари побеждают черноту ночи.

– И все же я не могу понять, зачем ей понадобилось убить Этьена? Ведь не для того, чтобы еще раз обвинить меня в убийстве?

– Здесь все для нас ясно. Приехав сюда, вы предоставили мадам Бланшар неожиданную возможность избавиться от сына, смерти которого она уже давно желала, – безразличным голосом сказал комиссар, приближаясь к Орхидее.– Но где же мотив для столь чудовищного желания?

– Нет такого мотива, который оправдал бы убийство человека. Ну а мотив мадам Бланшар был самым банальным: деньги. Ей было необходимо, чтобы оба мальчика погибли еще до своего отца. Тогда Она унаследовала бы все состояние. Время ее поджимало, так как Анри Бланшар умирает.

– Но ведь она уже немолода. Зачем ей такие богатства?

– Даже когда на лице появляются морщины, сердце остается молодым, а страсти становятся еще более горячими, когда возраст страстей остался позади. Именно так случилось с этой женщиной. В прошлом году в казино Монте-Карло она встретила некоего Хосе Сан Эстебана, профессионального игрока, который на двадцать лет моложе ее. Он пообещал жениться на ней, как только она станет свободной... Вся эта история чудовищно банальна.

– Но как вы об этом узнали?

– Благодаря Россети. Он не сводит глаз с игорных домов. Кстати, Сан Эстебан сейчас находится в Ницце, живет на вилле, которую сняла для него его любовница. Из осторожности, пока он находится в Ницце, она не посещает казино, но зато посещает его, и полиция ее выследила.

– Понятно...

Орхидея вдруг ощутила, что ей. совершенно необходимо глотнуть свежего воздуха. Она распахнула окно, и в комнату ворвался поток ветра, принесший запах моря и растрепавший ее прическу. Не обращая на это внимания, Орхидея дышала полной грудью, медленно, с наслаждением.

– Вы можете простудиться! – воскликнула мадам Лекур. Схватив меховое манто, накинула его на плечи Орхидеи. Та отблагодарила ее улыбкой.

– И последний вопрос, комиссар, – обратилась к нему Орхидея. – Вы, должно быть, разобрались во всех деталях этой грустной истории. Так скажите же мне, почему Этьен скрывался под чужим именем и почему он жил в этом старинном дворце, когда у его родителей имелся такой огромный дом?

– Он вам сам сказал об этом, – ответила генеральша. – Он хотел быть самим собой и чувствовать себя дома. Мать презирала его, поскольку он не смог найти своего места в жизни. Его интересовали только растения и цветы. Он пытался извлекать из них разного рода вещества. Думаю, именно у него Аделаида нашла яд, которым пропитала те шоколадные конфеты. Он задыхался в родительском доме. Ему хотелось отвлечься, изменить свою личность. Такая мысль может стать особенно неодолимой в городе, где вся жизнь сосредоточена вокруг карнавала. Это можно назвать потребностью в маске.

– В таком случае, почему месье Лартиг предупредил меня в письме о том, чтобы я опасалась Этьена?

Журналист, уже задремавший на диване, приподнял веки при звуке своего имени. Затем, снова закрыв глаза, сказал:

– Я готов был написать все, что угодно, лишь бы вы вели себя осторожно, моя милая!

– Лучше бы честно сознались в том, что заблуждались, – с легким смешком заметила Орхидея.

– Не сознаюсь никогда! – воскликнул один приговоренный к смерти в тот момент, когда ему отрубали голову. Этого похвального принципа я придерживаюсь во всех обстоятельствах...

– Тогда молите Бога, чтобы вам никогда не довелось попасться ко мне в лапы! – мрачно усмехнулся Ланжевен. – Ибо, готов биться об заклад, у меня вы сознаетесь в том, что вы – сын Джека Потрошителя и на вашем счету с десяток жизней.

Но ответа не последовало. Робер Лартиг с улыбкой на губах спал мирным сном усталого человека со спокойной совестью.

– Давайте не будем ему мешать! – вступилась мадам Лекур. – Он очень помог всем нам и совершенно сбился с ног.

Орхидея не прислушивалась больше к разговору. Потеряв интерес к тому, что происходит в салоне, она вышла на балкон, с которого открывался чудный вид на восход солнца. Заря занималась в дымчатом сероватом тумане облаков. Наступающий день сулил быть дождливым, непохожим на все предыдущие, безоблачные, солнечные дни. Казалось, природа устала от яркого света и карнавальных безумств, переменив погоду на более подобающую для времени поста и покаяния. Море, обычно пронзительно синее, приобрело ртутный оттенок и застыло в совершенной неподвижности.

Орхидее было грустно; ей даже хотелось плакать... То, что она испытывала, совсем не было похоже на наслаждение удовлетворенной местью, о котором она так мечтала. Слишком много невинных людей оплатили своими жизнями чудовищный аппетит Аделаиды Бланшар! И, быть может, даже лучше, что роскошный пейзаж Лазурного берега вдруг поблек и стал нейтральным. Зрелище сияющего солнца слишком не соответствовало бы только что завершившейся трагедии семьи, которая, при нормальных обстоятельствах, жила бы мирно и радостно, как позволяли ей фамильные богатства.

– Ну а что вы собираетесь теперь делать? – спросил ее Ланжевен. – Должно быть, вернетесь в Париж?

– Да, вернусь... чтобы отдать свои распоряжения нотариусу. Думаю, единственным способом очистить доставшиеся мне деньги от прилипшей к ним грязи, будет передать их тем, кто в них действительно нуждается. А затем я уеду...

– Неужели вы настолько нас ненавидите? А ведь у вас есть преданные друзья. Есть даже люди, которые вас любят...

– Я тоже искренне люблю их и надеюсь, что они меня поймут: у меня есть обязательства, которые я должна исполнить. Теперь, когда дух моего любимого мужа может почивать с миром, я должна постараться загладить свою вину перед той, которая меня воспитала. Я должна сделать это во имя моих предков и самой себя.

– Но не преувеличивайте ваших обязательств. Ведь если бы ваш муж был жив, вам никогда не пришла в голову мысль вернуться в Китай. Неужели вы не задумываетесь над этим?

– Очень трудно забыть счастливую пору детства. И, кроме того, в нашем народе верят, что судьба каждого человека записана в небесных скрижалях. Именно поэтому Эдуард мертв, а его убийцы оказались лишь инструментами в чужих руках. Даже если бы я решила остаться здесь, мне все равно рано или поздно пришлось бы уехать, потому что я не могу испытать радости до тех пор, пока не выполню своего долга. Наш мудрец сказал: «Нельзя идти и любоваться звездами, когда в твоем ботинке камень». Теперь, когда любовь к Эдуарду не стоит больше между истиной и мной, я осознала свое предательство. Мне нужно уехать, пока я еще молода и полна сил. Я должна примириться с моими родными...

Прошло три недели. В Марселе на набережной Мессажери Маритим пакетбот «Янг Це» готовился к отплытию в Индокитай. Дело происходило в порту ла Жольетт, и, как всегда, при отплытии корабля в дальнее плаванье здесь царила невообразимая суета. Вдоль набережной стояли всевозможные экипажи, с которых приземистые носильщики проворно снимали багаж, многие путешественники уже водрузили на головы колониальные шлемы ослепительно белого цвета, тогда как изысканно одетые дамы торопились укрыться от палящего солнца под зонтиками.

Прислонившись к спинке фиакра, Антуан Лоран дожидался появления своих друзей-путешественников, рассеянно листая газету. Он приехал сюда специально, чтобы попрощаться с ними. Ранним утром сошел со Средиземноморского экспресса и вот теперь намеревался удивить их своим присутствием. Чтобы случайно не разминуться, он поехал не на авеню Прадо, а непосредственно в порт.

Орхидея отправлялась в путь не в одиночестве. Ее решила сопровождать мадам Лекур, которая после всего случившегося стала относиться к ней, как к своей дочери, и хотела опекать ее до самого Пекина. К тому же привлекала перспектива вновь посетить Пекин, который некогда произвел на нее сильное впечатление, проделать длительное путешествие и пережить по пути кое-какие приключения. Все это действовало на нее благотворным образом: в ходе подготовки к поездке она помолодела на десять лет. Вместе с ними ехала и Виолетта Прайс. Окончательно успокоившись относительно своего будущего, она неожиданно обнаружила острейшую тягу к путешествиям, которая дремлет в каждом уважающем себя британце. Она забыла даже, что для приличия ей следовало бы демонстрировать страх перед предстоящими невзгодами...

И все же конечный результат поездки окутывала тьма неизвестности. Никто не мог предвидеть, какой прием будет оказан вернувшейся принцессе в стенах Запретного города. Можно было лишь надеяться на то, что Цы Си будет снисходительной, – ведь теперь старая императрица научилась поддерживать отличные отношения с Западом. В общем, казалось, что добрые знаки сулят успех путешествию. Корабли, готовые к отплытию от набережной Мессажери, были на удивление красивы и комфортабельны, а изящная «Янг Це» должна была возглавить этот конвой, доведя его до Сингапура, где принцессу и ее спутниц дожидалась яхта лорда Шервуда с тем, чтобы доставить их затем до самого Таку.

Кстати, о Шервуде. Когда инспектор Пенсон прибыл в порт, чтобы вернуть с яхты багаж Орхидеи, подозрительный англичанин настоял на том, чтобы они вместе отправились в Ривьера-Палас с целью убедиться в правдивости слов инспектора и в благополучии своей несостоявшейся пассажирки. В глубине души лорд, конечно же, был разочарован тем, что ему придется отплыть без «принцессы» на борту. Его это тем более огорчало, что через Орхидею он надеялся получить аудиенцию у легендарной императрицы Цы Си. Вот почему Шервуд на этот раз отступил от своего незыблемого правила: невзирая ни на какие помехи, отплывать в заранее назначенный час. За это свое неслыханное отступление от правил он был вознагражден приглашением к завтраку у генеральши. Там, между форелью по-парижски и печеночным паштетом, все было решено: Орхидея отправится в путь через три недели на борту пакетбота, который покидает Марсель в направлении Индокитая каждый месяц, и ее будет сопровождать мадам Лекур. Естественно, лорд Шервуд, как мог, боролся с этим планом: мысль о том, что столь рафинированные дамы отправятся в путь в качестве обыкновенных пассажирок, леденила ему кровь. Но в конце концов был достигнут компромисс. Сославшись на то, что в Сингапуре у него есть кое-какие дела, лорд обязался подождать там своих дам.

Его предложение было встречено с энтузиазмом, особенно генеральшей. Она была рада тому, что отправится в Китай в обществе столь надежного человека, как Шервуд. Итак, решение было принято, обмыто шампанским, а после телефонного звонка в марсельское Мессажери была установлена окончательная дата встречи в Малайзии. В тот же вечер вся компания покидала Ниццу. Комиссар Ланжевен и инспектор Пенсон отправлялись в Париж, Орхидея, Лартиг и мадам Лекур держали путь в Марсель, где генеральша намеревалась от души отблагодарить журналиста за все те невзгоды, которые он перенес, помогая ее «дочери»... И она осуществила свое намерение. В течение четырех дней принимала Лартига у себя в доме, закармливала его, потчевала отборными винами из погреба генерала и наконец подарила ему двух «собак из Фо» – ценнейшие экспонаты из своей коллекции китайских произведений искусства. Собаки были неподражаемы, но чересчур тяжелы, так что их транспортировка в Париж создала для Лартига немалые трудности.

Орхидея также провела несколько дней в роскошном особняке на Прадо. Больше всего ее измученную душу успокаивало пребывание в саду, где она могла подолгу любоваться цветами. Тяжесть ее не отпускала, но изо дня в день она чувствовала, что все больше привязывается к мадам Лекур. Одновременно оценила и общество мисс Прайс, которое позволяло ей отвлекаться от тяжелых воспоминаний. Словом, была счастлива перспективой путешествия в компании этих двух дам. И когда наступил момент отъезда в порт, Орхидея почувствовала, что жизнь ее вновь делает крутой поворот. Жребий был брошен, а жизненный путь предрешен... Со временем изящный силуэт мужчины с серыми глазами и нежным взглядом понемногу изгладится из ее памяти.

Оставаясь на набережной, Антуан дочитал наконец свою газету. Новости были отнюдь не веселыми. Россия потерпела окончательное поражение от Японии, антарктическая экспедиция команданта Шарко пропала без вести, в Москве был убит великий князь Сергей. Единственное сообщение показалось ему забавным: то была информация о том, что музей Чернуччи вновь оказался обворован. Заголовок гласил: «Быть может, над Летним дворцом нависло проклятье?» Автор заметки смешал несколько фактов с глупыми домыслами и Антуан подумал, что не мешало бы купить «Матен» и посмотреть, как интерпретирует это событие Лартиг. Потом он посмотрел на часы и едва успел подумать о том, что его подруги опаздывают, как из-за угла на набережную вылетел экипаж мадам Лекур.

Узнав художника, Орхидея издала радостный крик и побежала к нему навстречу.

– Неужели вы приехали!.. О Антуан, как это чудесно с вашей стороны!

– Я не мог допустить и мысли о том, что не попрощаюсь с вами перед отъездом.

– Но я и понятия не имела, что вы вернулись из Испании. Как вы узнали о моем отъезде?

– Вы забыли, что мы с Лартигом близкие знакомые. Итак, я здесь... Мое почтение, мадам Лекур. Стало быть, вы решили вновь посетить Китай?.. Что ж, за Орхидею я искренне рад...

Затем он добавил, что опасается непредсказуемого нрава императрицы и, наконец, упомянул о печали, которую испытывает – при расставании, по причине дружеских чувств, которые он к ней испытывает. И не только дружеских...

– Вы уверены, что, уезжая, не сожалеете ни о чем? – спросил он. – Ни о чем... и ни о ком?

– Я не имею права на сожаления, мой дорогой друг. К тому же, сожаления напрасны, если никто их не разделяет...

Прозвучала корабельная сирена, предупреждавшая последних пассажиров о скором отплытии. Мадам Лекур обняла Антуана за плечи.

– Нам пора идти... – потом, вполголоса, добавила; – Молитесь за нас. Думаю, ваши молитвы нам понадобятся!

– Положитесь на меня!

Затем Антуан поцеловал Орхидею и протянул ей старательно упакованный конверт.

– Я приготовил для вас этот небольшой сувенир... Обещайте мне поинтересоваться содержимым конверта лишь когда вы поднимитесь на борт и еще постарайтесь когда-нибудь вернуться сюда!

И долго еще Антуан стоял на набережной, глядя как «Янг Це» постепенно растворяется в морской дымке. Приближаясь к черте горизонта, корабль все больше уменьшался в размерах. А Орхидея не захотела оставаться на палубе. Неожиданно для самой себя она ощутила боль расставания с этой непонятной и такой прекрасной страной. Зато, оказавшись в каюте, она поспешила заглянуть в подаренный ей конверт и не смогла сдержать изумленного восклицания: перед ней была драгоценная застежка императора Кьен Лонга. Поскольку Орхидея не читала утренних газет, она не могла понять, каким образом Антуан завладел этой вещью. Она лишь подумала о том, что он – лучший из ее друзей, и возблагодарила богов...

Тем временем на набережной Антуан подошел к своему фиакру. Он забрался туда и плюхнулся на сиденье рядом с Пьером Бо.

– Ну, ты доволен? – проворчал он. – Исстрадался вконец?.. Как ты смог сидеть здесь, не шевелясь, всего в нескольких шагах от нее?

– А что я мог ей сказать? Что люблю ее, как последний дурак? Я бы только показался ей смешным и окончательно испортил бы ее воспоминания обо мне... Сегодня ее душа возвращается в лоно своей страны, своего круга и родственников. Она вновь становится принцессой Ду Ван, а значит, Орхидеи больше нет. Что ж, для нее так лучше...

– Зачем же ты приехал сюда?

– Чтобы увидеть ее в последний раз.

Антуан покачал головой и велел кучеру везти их в отель дю Лувр. Там их ожидал автомобиль Прюдана и сам его хозяин, намеревавшийся отвезти их в Шато-сен-Совер. Им предстояла долгая дорога, и Пьер надеялся, что она сможет хотя бы частично отвлечь его от горьких чувств. Ласковое дыхание провансальской весны, дружеское участие обитателей старинного дома, – будет ли всего этого достаточно, чтобы облегчить страдающую душу?.. В любом случае, надо ждать, надо уповать на целительное воздействие времени...

Экипаж достиг Старого порта и, сбавив скорость, маневрировал среди беспорядочно расставленных лотков с фруктами, цветами, рыбой. Вдруг Антуан остановил его, распахнул дверцу и выскочил на землю, все это не вывело Пьера из его печальных раздумий... В этот момент корабль огибал форт Сен-Жан и приближался к берегу в ослепительном утреннем свете. То была продолговатая черная шхуна, на палубе которой матросы торопливо убирали красные паруса. Вдруг мучительное воспоминание сжало сердце художника при виде этого корабля.

Повернувшись к экипажу, он бросил своему другу:

– Отправляйтесь в отель без меня. Мне надо пройтись. Позже я присоединюсь к тебе.

– Хорошо.

Экипаж уехал, а Антуан побежал вдоль набережной, приглядываясь к кораблю. Тот приближался к берегу очень медленно. Вдруг Антуан подумал, что глупо бежать вот так, поскольку все равно не знает, к какому из трех причалов пристанет корабль. Он остановился, чтобы лучше его разглядеть, и вот на борту прочел, а вернее, почти угадал пять букв, из которых складывалось хорошо ему знакомое название «Аскья».

Шхуна сделала разворот, и Антуан мысленно чертыхнулся: она направлялась к причалу Рив-Нев! Теперь, чтобы добраться туда, ему предстояло пробежать вдоль половины набережной порта. И он бросился бежать со всех ног, не обращая внимания на толчки и ругань, несущуюся ему вдогонку. Это настоящее чудо, думал он. Шхуна из старого порта Депре-Мартель, обычно странствовавшая в северных широтах Атлантики, входит в бухту Марселя! Сердце Антуана затрепетало от радости. Наконец-то он сможет узнать новости о Мелани и... двух лет как не бывало!

Когда он добежал наконец, весь раскрасневшийся и задыхающийся, с причала на шхуну как раз перекидывали мостик. Его перебрасывали столь энергично, что он с размаху попал прямо в руки владельца шхуны, старого морского волка с наполовину седой, наполовину рыжей бородой. От неожиданности тот не удержал равновесия и упал.

– Какого дьявола вы устроили мне это свинство, – взревел он, выбираясь из-под мостика. – О чем вы думаете, об абордаже?

– Я надеюсь... вы не сильно ушиблись?.. – прохрипел Антуан, не способный восстановить дыхание из-за душившего его смеха. – Я друг... старый друг месье Депре-Мартеля...

И Антуан тут же поспешил помочь славному старику восстановить не только равновесие, но и чувство собственного достоинства. Тот быстро узнал его:

– Тысяча чертей! Антуан Лоран!.. Но что вы здесь делаете?

– Этот вопрос уместнее задать вам. Кажется, вы не часто бороздите голубые воды Средиземноморья...

– И на то есть причины! – буркнул морской волк. – Это ваше озеро столь же коварно, как женщина. Сплошные капризы, мелководье, которое невозможно отличить от глубоководья, рифы, которые неразличимы, и все в том же духе! Это все Мелани. Ей, видите ли, захотелось посетить Сицилию и Корсику. Как-будто она не могла подождать, пока вы ее туда отвезете. А в результате через три часа после того, как мы обогнули Кровавый мыс, у нас случилась авария. Поэтому мы здесь!

Из всей этой речи Антуан расслышал лишь одно слово: Мелани! Он сделал глубокий вздох, начиная осознавать безмерность собственного счастья.

– Значит, она... она здесь?

– Да, и если бы не она, меня бы тоже здесь не было! – продолжал бушевать старый Тимоти. Затем, приглядевшись, он добавил совсем другим голосом: – И часто вам случается так сильно втюриться?

– Да уж сильнее некуда, – признался Антуан. – Но уж постарайтесь меня извинить. Ведь это со мной в первый раз. Говорят, в первый раз всегда так бывает... В общем, я сам себе удивляюсь.

– Не стоит! Можете теперь сходить с ума на пару с ней. Вот уже несколько месяцев я таскаю свою внучку по морям, но ничто не может ее удовлетворить.

– Как, неужели она остыла к морским путешествиям? Ведь она всегда их обожала.

– Я и сам не возьму в толк! Глядя на самые восхитительные пейзажи, она то и дело вспоминает Шато-сен-Совер. Ах, Шато-сен-Совер, он и такой, и разэтакий... Мне до того надоело, что я уши затыкаю!– Вы можете поглядеть на него своими глазами! – воскликнул Антуан, в голосе которого звучало райское блаженство. – Это недалеко отсюда.

В этот момент люк на палубе приподнялся, и вслед за насытившим воздух запахом поджаренных сардин из него показался .юнга в колпаке из красной шерсти, натянутом до самых бровей. В руке юнга держал двузубую вилку, а на груди его красовался представительный белый фартук.

– Дедушка! Все готово... – начал он.

Недоговорив, юнга издал крик ужаса, ибо, прыгнув, Антуан неожиданно сорвал колпак, позволив роскошной золотисто-шатеновой шевелюре рассыпаться по плечам. Потом, сжав в своих объятьях то, что сперва показалось юнгой, Антуан стал осыпать неистовыми и беспорядочными поцелуями волосы, щеки, руки, даже вилку. Девушка громко протестовала, но, по правде сказать, вырывалась слабо и больше для виду.

– Пустите меня, Антуан, ну пожалуйста!.. Я ужасно выгляжу!..

– Вы еще красивее, чем всегда. Солнце вызолотило вас чудесным загаром, под которым скрылись веснушки. Вот уж порадуется ваша матушка!

– Боже, до чего же вы противный! Разве можно вот так сваливаться на голову, даже не предупредив...

– Так уж получилось! Каким идиотом я был, отпустив вас два года назад! Но теперь с этим покончено! Вот я вас держу и никуда больше не выпущу... Довольно я настрадался!

– О чем вы, Антуан!..

– О, Мелани, любовь моя, скажи мне, что ты меня любишь! Я тебя обожаю, я схожу с ума от любви к тебе... Вы согласны выйти за меня замуж?

Мелани наморщила свой маленький носик, а в глазах ее появилось явное желание напроказить:

– А если я не согласна?

– Тогда повторите свой отказ, и я брошусь в море вместе с вами! Если нам не суждено жить вдвоем, тогда хоть умрем вместе!

Вместо ответа девушка с неожиданной нежностью обвила руками шею Антуана, запечатлев на его губах страстный поцелуй с привкусом розмарина и оливкового масла. Их поцелуй мог бы продлиться целую вечность, если б дедушка, сперва вежливо откашлявшись, не похлопал по плечу Антуана.

– Гм... Извините меня, вы оба, но на седьмом небе не удовлетворишь чувства голода. Так что я предлагаю отправиться в какое-нибудь портовое бистро и хорошенько заправиться, потому что твои сардины, моя девочка, уже давно обуглились...

В тот же вечер в Париже моряки обнаружили в зарослях острова Гранд Жат на Сене обезображенный труп женщины, который, судя по всему, очень долго находился в воде. Судя по обрывку веревки, обвязанном вокруг лодыжек, к телу, перед тем как бросить его в воду, привязали груз. После экспертизы судебный врач констатировал, что убитая была азиаткой, а точнее китаянкой, но комиссар Ланжевен пришел к другому выводу. То был труп маньчжурки, по имени Пион. Что касается убийц, то комиссар принял твердое решение не разыскивать их. Сожалея лишь о том, что он не может предупредить о случившемся Орхидею, комиссар закрыл это досье.

ЭПИЛОГ

Шато-сен-Совер: рождество 1918 года

Дорога, обсаженная платанами, вела к небольшому римскому мостику, под которым между каменистых берегов струился прозрачный ручей. Массивный автомобиль марки «Делайе-Бельвиль» затормозил на мосту, после чего вновь набрал скорость, приближаясь к замку. Солнце клонилось к закату и готово было вот-вот скрыться за холмами, а отблески его лучей уже не достигали долины с зарослями дикого розмарина, лаванды и ежевики. Сидевший за рулем Антуан бросил быстрый взгляд на Пьера Бо, целиком закутанного в шотландский плед, из которого торчала голова в шлеме.

– Ты не устал?

– Совсем наоборот! До чего ж прекрасно вновь оказаться в этих краях!

Оба друга утром выехали из Лиона. Пьер Бо выздоравливал там в военном госпитале, и Антуан без труда получил разрешение на то, чтобы забрать его на рождество в свои провансальские владения, где тот мог оставаться, сколько пожелает. Сюда же должны были выслать документы о его демобилизации.

Всю дорогу друзья почти не разговаривали. Ни того, ни другого никак нельзя было назвать болтунами. К тому же, Пьер понимал, что для управления автомобилем требуется внимание водителя. А за два предыдущих посещения Антуаном лионского госпиталя оба успели рассказать друг другу свою «историю войны». Ведь за четыре года военных действий им не довелось встретиться ни разу. Пьер, имевший опыт проводника спальных вагонов, мог бы остаться работать на железной дороге. Однако он предпочел пойти на фронт, причем в пехотные части. Пехота же, став «королевой битв», заплатила наибольшую дань богу войны. Наш художник, несмотря на свои пятьдесят лет, немало отличился на фронтах Востока, который был ему хорошо знаком. Он окончил войну без единой царапины, но с несколькими наградами и в звании полковника. Последнее вызывало у него скорее смех, чем тщеславие. Конечно, своим выдвижением он был обязан многим годам, проведенным в секретной службе, нескольким собственным успехам, но более всего – тому факту, что является зятем престарелого Депре-Мартеля, этого тайного столпа республики.

Узнав о своем произведении в полковники, Антуан отреагировал на новость приступом безумного, не характерного для него смеха. Представители высшего командования и представить себе не могли, что они произвели в высшие офицеры преступника. Но все это осталось в прошлом. Последним его подвигом в этом роде была кража в музее Чернуччи, где и похитил-то всего один экспонат. Впрочем, он не испытывал раскаянья в этом своем специфическом опыте. Ведь каждый раз, когда шел на преступление, делал это, чтобы помочь кому-либо. К тому же, лишив тех или иных состоятельных людей одной-двух драгоценных вещей, он не наносил смертельного удара их богатствам.

И тем не менее, поглядывая на своего друга Пьера, Антуан не мог избавиться от мысли, что жизнь устроена несправедливо. Его, Антуана, она с детства одаривала радостями, тогда как по отношению к Пьеру – человеку во многом выдающемуся, проявляла поразительную скаредность. Он был рыцарем без страха и упрека... но и без денег, и это в эпоху, когда деньги значили больше всего. Да, Пьер был настоящим героем, но героем несчастным. Начиная с его безнадежной любви к принцессе из далекой страны и кончая беззаветной службой родине, которая отнюдь не проявляла по отношению к нему благодарности. Конечно, он получил несколько медалей и звание офицера, но, с другой стороны, на его счету несколько ранений, а главное, потеряна рука, и налицо блестящая перспектива в сорок пять лет прозябать до пенсии на какой-нибудь ничтожной работенке. И тем не менее, он не унывает.

– Я накопил потрясающие воспоминания, – признался он Антуану, когда тот впервые посетил его в госпитале. – Они помогут мне без сожалений прожить остаток лет. И кроме того... мне по-настоящему повезло с друзьями.

После этого разговора Антуан без конца ломал себе голову, размышляя о том, как ему изменить жизнь своего друга. Конечно, способов для этого было немало, но ясно было и то, что гордость не позволит Пьеру их принять. Только Мелани, которая в свои тридцать два года сохранила веру в чудеса, была убеждена, что Бог позаботится об их друге. И самым деятельным образом намеревалась что-то предпринять. Во всяком случае, в Шато-сен-Совер она собиралась с особым блеском отметить первое рождество после войны.

Наконец, автомобиль выехал на плато. Пьер улыбнулся счастливой улыбкой, увидев, как розовеет старинное здание в прощальных лучах заходящего солнца. Прекрасные воспоминания сливались воедино с реальностью. Только вот деревья разрослись, да чуть-чуть покосилась черепица. А сама церемония встречи живо напомнила ему прошлое.

Близнецы Мирей и Магали, которых так и не научились отличать их кавалеры, уже приближались к тридцати годам. Однако по их виду об этом невозможно было догадаться. Они порхали на ступеньках террасы, делая церемонные реверансы. Старый Прюдан, несмотря на свой восьмой десяток, твердым шагом подошел поприветствовать приехавших и тут же по-деловому занялся автомобилем и багажом. Впрочем, Пьера он приветствовал по-настоящему сердечно: ведь в былые годы Пьер проявлял неподдельный интерес к его занятиям садоводством, увлечению цветами и животными. И наконец, навстречу приехавшим с распростертыми объятиями выбежали Мелани и трое ее детей.

В свои тридцать два года все еще молодая жена Антуана полностью осуществила обещания, которые она дала, бежав со Средиземноморского экспресса от ненавистного супруга и укрывшись от него за непроницаемыми стенами этого старинного особняка. Конечно, теперь она уже не столь миниатюрна, но по-прежнему все ее естество дышит жизненной силой. Одета она была в платье из черного шелка, скроенного по модели арлезианского костюма, который был ей к лицу. Стройная шея, обвязанная изящным муслиновым шарфом, была украшена золотым крестиком, а очаровательное лицо обрамлено роскошной шевелюрой золотых волос.

С разбегу Мелани бросилась на шею к Антуану, тогда как дети, одиннадцатилетний Франсуа, девятилетняя Антуанетта и шестилетняя Клементина, вцепились в отцовскую куртку, ожидая, кого из них он поцелует первым.

– Мы уже начали сердиться, что вы запаздываете, – воскликнула молодая женщина. – Чем вы там развлекались по дороге?

– О да, – невозмутимо парировал Антуан. – В дороге было весело, так что мы не торопились!

– Не верьте ему, – вмешался Пьер. – Мы просто поздно выехали из Лиона, так как нас задержали в госпитале различные формальности.

Пьер получил свою порцию объятий, поцелуев, после чего его провели в святая святых дома – кухню необъятных размеров, где готовились самые немыслимые деликатесы и безраздельно царила Виктория. Ее кулинарного авторитета не пыталась оспаривать даже Мелани, и не потому что он был стопроцентно безгрешен. Просто Мелани любила и почитала ее, как доброго гения дома.

Виктория почти не изменилась. Только волосы ее стали снежно белыми, да лицо несколько располнело, обнаруживая контуры третьего подбородка. Но профиль, унаследованный ею, должно быть, от какого-нибудь берберского пирата, оставался царственным, а взгляд из-под очков в стальной оправе – живым и проницательным.

По обыкновению, в этот час она была занята приготовлением ужина. Вооружившись деревянной ложкой, наблюдала за кастрюлями и сковородками, на которых кипел буйабез, жарились ломтики мяса с каштанами, подогревался свежий хлеб. Увидев новоприбывших, она бросилась им навстречу, намереваясь прижать их к своей необъятной груди, но при взгляде на Пьера невольно воскликнула:

– О Боже!.. До чего довели вас эти бессовестные врачи! Бедняжка! Месье Антуану давно пора было привезти вас сюда. Ну ничего. Здесь мы быстро поправим ваше здоровье...

– Я в этом не сомневаюсь, Виктория. Вы не можете представить себе, сколько раз, лежа в госпитале, я мечтал увидеть снова и вас, и вашу кухню. Мне казалось, что стоит увидеть все это снова, и я разом избавлюсь от всех недомоганий...

– Будьте уверены, уж об этом мы позаботимся. Я всегда рассматривала болезни, как своего личного врага. А те боялись Виктории и бежали. Освежитесь немножко, господа, и через пять минут мы сядем за стол. А вы, дети, скажите «спокойной ночи» и отправляйтесь спать!

Магали увела стайку детей укладываться, а ее сестра принялась расставлять на столе изящные тарелки Мустье, хрустальные бокалы и старинные серебряные приборы. Семейство Лоранов всегда обедало прямо в кухне, тогда как в столовой накрывали, лишь принимая редких гостей. Мелани и дети лучше всего чувствовали себя именно здесь, ибо в черные дни войны, когда Антуан был далеко и от него не приходило известий, именно здесь на кухне под прикрытием массивных каменных стен и в мерцающем свете очага они ощущали себя более уверенно и защищенно. Особенно когда у очага усаживалась Виктория, которая вязала и рассказывала им свои бесконечные истории. Им казалось тогда, что ничего плохого с ними не случится. Так что кухня являлась своего рода священным местом всего дома, вокруг которого строилась жизнь всех его обитателей, включая кошек и собак. И, конечно, никому не пришла в голову идея принимать Пьера в столовой. Это просто обидело бы его.

За ужином все чувствовали себя счастливыми оттого, что наконец собрались вместе. Было веселье, радость жизни, оживленные разговоры. Но иногда, когда в этих разговорах упоминалось имя человека, которого никогда не придется увидеть вновь, по лицам собравшихся пробегала грусть. Война и сопутствовавшие ей потрясения оборвали связи между людьми, разрезали по-живому многие, самые близкие отношения, разорвали ткань человеческих связей. Но теперь Антуан понемногу стал наводить справки о своих давних знакомых, и к нему стекалось много интересных новостей.

Пьер как бы между прочим услышал о том, что Александра Каррингтон наконец-то подарила своему мужу сына, и это после шести дочерей, отчего она необычайно возгордилась. Что семейство Риво по-прежнему проживает в своем поместье в Турени, хотя за прошедшие годы они несколько сдали. Что несчастный герцог Фонсом погиб под Верденом. После его смерти гибель фамильного замка в Пикардии, сожженного немцами, представлялась его вдове Корделии чем-то несущественным. Она встретила обрушившиеся на нее несчастья с благородным достоинством, чем заслужила себе всеобщее уважение. Не меньшее восхищение вызвало ее решение переоборудовать свой второй дом под военный госпиталь, которому она теперь отдавала все свои силы и время. Правда, несмотря на занятость по делам госпиталя, она успевала и руководить воспитанием своих четырех детей. Особенно много времени уделяла своему старшему сыну, которого желала сделать достойным памяти его отца, а равно многочисленных французских и американских родственников.

– Женщины, подобные ей, делают честь своей родине, – заключил Антуан. – Впрочем, она делает честь обеим родинам.

Чтобы немного отвлечься от печальных мыслей, Мелани заговорила о своей матери, которую не видела уже почти шесть лет. Та окончательно обосновалась в Бразилии и вела там рассеянную жизнь, поселившись среди кофейных плантаций неподалеку от Сан-Паулу.

– Представьте себе, у меня есть семилетний братик, а я даже не знаю, на кого он похож, – заключила она, смеясь. – Франсуа и Антуанетта все время упрашивают меня показать им их дядю... но я, пожалуй, не рискну.

– А ведь Бразилия красивая страна, – заметил Пьер, наслаждаясь редким букетом настоящего «Романе-Конти». – Теперь опять возможно плавать через океан. Разве вы разлюбили море?

Взгляд Мелани затуманился печалью, когда она ответила Пьеру, что ее страсть к морским путешествиям ничуть не ослабела. Но еще весной 1908 года «Аскья» – ее любимая шхуна с красными парусами – разбилась в ненастную погоду у скалистых берегов острова Уэссан, которые ее хозяин знал как свои пять пальцев. Так уж случилось, что экипаж шхуны в это время находился в Бресте. Дедушка отправился в свое последнее плаванье лишь в обществе рулевого Морвана, которого ссадил со шхуны в лодку. Лодка пристала затем к мысу Бертом. Несчастный рулевой искренне рыдал, передавая полиции письмо, которое отправил с ним его патрон... Другое письмо от деда получила сама Мелани. В нем дедушка прощался с ней: он решил уйти из жизни потому, что врачи выявили у него рак. Тимоти Депре-Мартель отказывался умирать в своей постели, «окруженным недомолвками и мелочной опекой медсестер». Он счел, что наилучшей для него могилой станет морская бездна, а вместо гроба выбрал свой любимый парусник.

И несмотря на все ее горе, Мелани хорошо понимала решение деда. Это так походило на его характер, на весь его жизненный путь! Порой по ночам, тревожась об Антуане, Мелани вдруг ощущала, что дедушка находится где-то рядом с нею и что он еще придет к ней. Среди жителей островов Молен и Уэссан рассказы о шхуне с красными парусами встали в один ряд с легендой о «Летучем голландце» и прочих кораблях-призраках. Ну а юный Франсуа Лоран внес дедушку в свой личный пантеон, где поставил его рядом с волшебными королями, рыцарем Баярдом и самим Наполеоном.

Сидя напротив своего мужа, Мелани поймала его обеспокоенный и одновременно полный нежности взгляд и поняла, о чем он сейчас думает. Она улыбнулась в ответ, одновременно предлагая своему гостю отведать миндальный пирог. И тогда, ободренный улыбкой жены, Антуан как бы невзначай сказал:

– Итак, межокеанские поездки возобновились... Между прочим, две недели назад возвратилась мадам Лекур…

Новость застигла Пьера Бо врасплох. Он напрягся и побледнел. Эта эмоциональная вспышка не ускользнула от глаз его друзей. Стараясь говорить бесстрастным тоном, Пьер спросил:

– Она что, была в Америке?

– Да. Она находилась там с самого начала войны. Мы с Мелани думаем, что тебе будет интересно с нею поговорить. Кстати, она приняла приглашение провести Рождество с нами, она приедет завтра... Еще кофе?

– Нет... Нет, благодарю, – машинально ответил Пьер. – От кофе я могу не заснуть... Если не возражаете, я сейчас пойду отдохнуть.

То был для него единственный способ сдержать себя, не выплеснув на друзей массу тут же возникших в его голове вопросов. Для Пьера мадам Лекур символизировала последнюю связь с той, воспоминание о которой никогда не изгладится из его памяти, но имя которой он не решался произносить даже про себя.

Он поклонился Мелани и позволил Антуану проводить себя по лестнице к спальне. Оба друга молча поднялись по массивным каменным ступеням, и лишь у дверей спальни Антуан нарушил молчание:

– Я догадываюсь, о чем ты хотел меня расспросить, но было бы слишком жестоко лишать мадам Лекур удовольствия передать тебе свежие новости... Так что извини меня и спокойной ночи!

В противоположность собственным опасениям, Пьер проспал эту ночь так хорошо, как давно уже отвык спать. Сказывалась и усталость от долгого пути, и свежесть провансальского воздуха, и особая, прозрачная тишина сельской ночи, столь отличная от давящей тишины со звуком приглушенных шагов, царящей в госпиталях. Утром он почувствовал себя возрожденным, даже помолодевшим. С непонятным ощущением счастья в душе он пробудился в залитой солнцем комнате и резво сбежал по лестнице в кухню, где стоял аппетитный запах крепкого кофе. Там была только Виктория, но, судя по единственному прибору, приготовленному на столе, она его ожидала.

– Кажется, я оказался большим соней, – шутливо извинился Пьер. – Наверно, уже поздно!

– Поздно бывает только для детей! Вот я угощу вас сейчас горячей булочкой, – торжественно объявила Виктория, доставая из печи румяные запеченные хлебцы.

– А где все остальные?

– Они уже давно на воздухе. Месье Антуан пошел поохотиться на куропаток для завтрашнего завтрака. Мадам Мелани отправилась в деревенскую церковь, где она помогает аббату готовить полночную мессу. Дети гуляют где-то с сестричками-близнецами. Ведь у них каникулы. Месье Тацинт, их воспитатель, уехал на рождество к своей матушке в Авиньон. Так что вам остается разделить мое общество... Как вы себя чувствуете?– Лучше, чем мог надеяться! – воскликнул Пьер, с аппетитом принимаясь за завтрак.

– Вот и отлично. Мадам Мелани будет довольна. Она просила всех домочадцев не будить вас и не шуметь.

– Очень любезно с ее стороны, но мне, право, немного стыдно...

– Бога ради, чего тут стыдиться?

– Что-то я совсем разленился. Мог бы я помочь вам чем-либо?

Виктория повозилась около кладовой, а затем без обиняков заявила:

– Если вам уж так не хочется сидеть без дела, что ж, я вам придумаю занятие. Когда закончите завтрак, отправляйтесь в сад и скажите Прюдану, чтобы он сходил на ферму и принес мне три десятка яиц. Это очень облегчит мне приготовление обеда.

– Зачем же беспокоить Прюдана? Я сам с удовольствием схожу на ферму?

– Не думайте, что этим вы его обеспокоите. Мой Прюдан обожает ферму. Там он обязательно пропустит стаканчик-другой со стариной Винсеном!

– В таком случае, я с удовольствием сделаю то же вместо него.

Через минуту, захватив корзину, которую он обещал передать Прюдану, Пьер вышел из дома и направился по тропинке к зарослям диких роз, за которыми начинался огород – любимое детище Прюдана. Погода стояла чудесная: чистый и свежий воздух наполнял легкие, а в прозрачно-голубом небе повисло два одиноких облачка. Чувствуя как усталость и хворь покидают его тело, разогретое ярким солнцем, Пьер шел быстрым шагом, насвистывая какой-то бодрый мотив. Вот уже перед ним появились грядки с помидорами, со специальными колпаками, прикрывавшими побеги дынь. Здесь все дышало радостью жизни, ощущением мира и нерушимости привычных жизненных устоев... Пьер представил себе вдруг совсем другие края, – те, в которых разворачивались сражения и воздвигались бесчисленные кладбища. Сегодня там больше не стреляют. Но израненная земля хранит под снегом свои бесчисленные рубцы. Что ж, пусть это первое мирное рождество станет для жителей этих краев временем надежд. Правда, после всего пережитого им будет трудно вернуться к надежде...

Но тут Пьер решительно отогнал от себя все эти черные мысли, которым просто нельзя предаваться в такое прекрасное утро. Двигаясь все дальше, он миновал вторую заросль роз, за которой также не оказалось Прюдана. Вместо этого, ослепленный солнцем, он различил сперва белое платье, затем прозрачный зонтик над женской головкой. Сперва он подумал, что это Мелани, но на звук его шагов головка повернулась и... небеса разверзлись над его головой! То было лицо Орхидеи, и она улыбалась ему.

Сперва он окаменел, затем заставил себя идти, делая шаг за шагом по направлению к ней. И вдруг он побежал, побежал, не разбирая дороги, не замечая, как острые шипы то и дело впиваются в кожу его ног. Все еще не веря, что увиденное им вполне реально, он упал на одно колено и, опасаясь, что видение растворится в воздухе, сжал пальцами край ее платья... И, только ощутив упругость и материальность ткани, осознал, что не бредит. И тут Орхидея заговорила:

– Вы решили, что я – привидение? А я даже не была уверена, что вы меня узнаете.

– Ваш образ навеки остался в моем сердце. Как же я мог вас не узнать? – проговорил он, поднимаясь с колена.

– Прошло тринадцать лет, это немало. Я изменилась...– Неправда! Или, быть может, вы стали еще красивей!

– Вы никогда не умели льстить. Так не пробуйте научиться этому теперь. Я знаю, что время оставило на мне свои отметки, так же как оно оставило их на вас.

– Да уж на мне этих отметок больше, чем достаточно, – проговорил он, не пытаясь скрыть горечи.

– Не думаю. Мне кажется, вы не состарились, а выросли, – сказала она, дотрагиваясь пальцами до знаков отличия на груди. Пьера. Затем неожиданно изменив тон, она с неподдельной горечью спросила: – Почему вы не искали меня в Ницце?.. И еще, почему тогда на набережной Марселя вы остались сидеть в экипаже, не сказав мне на прощание ни слова, не сделав даже прощального жеста?

– Может быть, потому, что я не хотел страдать еще сильней... Как я мог надеяться на то, что, потрясенная смертью Эдуарда, вы вспомните обо мне? И потом, мы существуем в разных мирах. Ведь вы остаетесь принцессой.

Резким жестом Орхидея захлопнула зонтик и взяла Пьера под локоть.

– Теперь я никто. Великого императорского Китая больше не существует. Все, что осталось, это безвольный ребенок, игрушка в руках наших революционеров. У меня нет больше ни титула, ни состояния. Все, что надето на мне, я получила благодаря доброте одной благородной женщины... Пойдемте! Давайте посидим вот здесь, на камнях у колодца! Нам надо так много рассказать друг другу!..

Пока они выбирали место для того, чтобы усесться на прогретых солнцем камнях, Пьер внушал себе не слишком поддаваться заполнявшему его чувству счастья. Ведь это чувство было сугубо эгоистичным: потеряв все, его возлюбленная тем самым приблизилась к нему, который не владел почти ничем. Эта мысль, несмотря на все упреки, которыми он себя укорял, заставила дрожать от вдруг появившейся надежды. Тем временем Орхидея начала свое повествование.

Очень много событий вместилось в эти тринадцать лет. Но Орхидея излагала их быстро, сосредоточившись на главном: своем возвращении в Пекин в обществе мадам Лекур и лорда Шервуда, неожиданно теплом приеме со стороны императрицы Цы Си, которая состарилась и показалась ей такой хрупкой и маленькой, придавленной величием Зала Высшей Радости, слезах императрицы, увидевшей перед своим троном коленопреклоненную беглянку, традиционном салюте из девяти залпов «коу-тоу», наконец, дрожащих пальцах императрицы, гладивших драгоценную застежку Кьен Лонга.

– С этого дня я должна была поселиться рядом с ней во дворце, – со вздохом проговорила Орхидея. – Но это не доставляло никакой радости. Мои дворцовые апартаменты оказались нетронутыми, но показались мне золотой клеткой. Особенно же раздражало меня постоянное присутствие молчаливых евнухов, их неотступное шпионство за мной и еле слышный шорох их мягких сандалий и вкрадчивых шагов. Цы Си понимала мое состояние. Благодаря ее доброте, мне было разрешено выбираться в город и посещать дом, где проживали мадам Лекур и мисс Прайс. Мадам Лекур прониклась неподдельной любовью к Пекину и не желала уезжать из него без меня...

– Вот именно. Я думаю, все дело не в ее любви к Пекину, но в горячей привязанности к вам, – заметил Пьер.

– И в моей к ней, – парировала Орхидея. —Между прочим, ее общество оценила и императрица. Будучи мудрой женщиной, Цы Си понимала, что разлучить меня и мадам Лекур невозможно, она хотела лишь, чтобы я была с нею до самого дня ее смерти. «Когда я отправлюсь к праотцам, – говаривала она мне, – ты должна покинуть дворец как можно скорее. Здесь у тебя гораздо больше врагов, чем ты думаешь, но под защитой белых дьяволов ты будешь в безопасности. Ты ведь научилась жить, как они, а что касается Китая, который мы обе любим всем сердцем, то от него скоро останутся одни воспоминания...» – Впрочем, – добавила Орхидея, – она сама сделала для этого все. Незадолго до ее смерти молодой император Куанг Су был убит евнухами по ее приказу. Вместо него она возвела на престол трехлетнего Пу И, который, естественно, никак не мог влиять на дела. Может быть, императрица в глубине души мечтала о том, чтобы стать последней повелительницей Срединной империи... Утром в день смерти она отослала меня к мадам Лекур под благовидным предлогом вручить ей подарок в виде цветов и фруктов. Назад во дворец я уже не вернулась.

Сразу после похорон Цы Си генеральша серьезно заболела, и Орхидея не отходила от нее все это время. Когда наконец она выздоровела, в Китае уже начались потрясения, спровоцированные либералами из Гоминдана и его основателем, кантонцем Сунь Ятсеном. Надо было уезжать, и срочно, но это было уже не просто. После авантюрной одиссеи в духе Марко Поло, трем беглянкам удалось добраться до Шанхая, где чудом посчастливилось сесть на судно, которое отправлялось в Сан-Франциско. Уже в США мадам Лекур снова слегла, так что ее пришлось положить в больницу. Но жизнестойкость этой женщины оказалась просто потрясающей, и она победила болезнь. После этого решила на некоторое время обосноваться в Калифорнии. Она любила этот край, где довелось побывать с мужем и где у нее было много друзей.

– Она даже едва не вышла опять замуж! – смеясь, вспоминала Орхидея. – Один старый банкир настолько прельстился ее изящными манерами и фиолетовыми глазками, что стал неотступно преследовать и домогаться ее. Это вынудило нас бежать на Восточное побережье. Увы, как раз в тот момент в Европе разразилась война...

– И вы оставались там все эти четыре года?

– У меня не было другого выхода. Генеральша была категорически против того, чтобы ехать во Францию, подвергая себя риску со стороны германских подводных лодок. Мы обосновались в красивом доме в штате Коннектикут. Завели друзей, общались, и тем не менее время тянулось долго. Естественно, как только мы узнали о прекращении военных действий, то поспешили в Нью-Йорк. Там нам удалось получить места на первом корабле, отправлявшемся в Европу. Правда, с нами уже не было мисс Прайс. Она успела за это время выйти замуж за весьма достойного и преданного ей англиканского пастора.

– До чего все это странно! – удивился Пьер. – Мадам Лекур чуть было не вышла замуж, мисс Прайс нашла себе мужа, ну а вы? Я уверен, что немало кавалеров хотели завладеть вашим сердцем.

– О да! Это случалось не раз.

– Ну и как?..

Орхидея вдруг покраснела и пристально взглянула в его глаза цвета тумана, выражение которых так часто всплывало у нее в памяти.

– Один наш поэт сказал: «Когда сердце полно другим, безумен тот, кто пытается в него проникнуть...» Мое же сердце готово открыться только вам.

Прошла секунда, показавшаяся им вечностью, и вот потрясенный этим признанием Пьер запечатлел свой первый поцелуй на руке Орхидеи.

Когда под звон церковных колоколов они подошли к дому, их встретили Антуан и генеральша. Видимо, пережитая болезнь привела к тому, что мадам Лекур выглядела теперь худенькой и несколько изможденной, волосы ее полностью поседели, но лицо и особенно выражение глаз сохранили необычайную живость. Не говоря ни слова, она заключила Пьера в свои объятия, поцеловав его столь непринужденно, словно рассталась с ним накануне вечером, затем отодвинулась на шаг, чтобы рассмотреть его еще лучше, и снова расцеловала.

– Как я счастлива снова вас увидеть, мой мальчик, – воскликнула она. – Если у вас нет более срочных дел, я рассчитываю на то, что еще до полуночной мессы вы попросите у меня руку моей дочери. Тогда мы сможем отпраздновать помолвку одновременно с рождеством Христовым.

– Но позвольте, мадам... – пробормотал несчастный Пьер, теряя дар речи от неожиданного разворота событий, – я не могу представить себе, каким образом я обеспечу ей будущее и что я смогу предложить...

– Довольно об этом! – властно прервала его мадам Лекур. – Уж об этом я позабочусь. И вот что я вам скажу. После тринадцатилетнего отсутствия мои дела находятся в страшном беспорядке, и мне потребуется помощь для того, чтобы все расставить по своим местам и освободить меня от забот. И, наконец, вот что: либо вы женитесь на Орхидее, либо я лишаю ее наследства. Итак, выбирайте!

Антуан заразительно засмеялся.

– Никогда не следует перечить женщине, – воскликнул он. – Соглашайтесь, Пьер! Мы вас женим прямо здесь, только чур: я буду названным отцом невесты.

В поздний час этой рождественской ночи Пьер и Орхидея спустились в сад. Небо Прованса, иссиня-черное, с бесчисленным множеством мерцающих звезд, казалось ненастоящим в своей живописной красе. Можно было вообразить, что перед их глазами простирался необъятный свод какого-то древнего собора. Прохладный воздух был чист и прозрачен, а древняя земля, по которой они ступали, «мудра, как никто из людей на земле».

Пока Мелани, Виктория и сестры-близнецы уговаривали радостных и возбужденных детей лечь спать, Антуан и мадам Лекур, стоя на террасе, смотрели вслед чете своих друзей, удаляющейся по сосновой аллее.

– Сколько же они ждали, сколько времени для счастья они потеряли! – вздохнула генеральша, плотнее запахивая шаль на своих плечах. – Как вы думаете, они будут счастливы?

– Они уже счастливы, и это благодаря вам! Из двух поломанных жизней вы сделали одну счастливую.

– Но и своих заслуг вам отнюдь не стоит забывать. Я так признательна вам за то, что собрали нас здесь всех вместе в этот чудесный вечер. Теперь их надо поскорее женить!

– Отчего же вы так торопитесь?

– Ну мне-то самой торопиться некуда. И не делайте вид, что ничего не понимаете. Вы прекрасно знаете, что жить мне осталось недолго. Но теперь это меня не волнует, ведь моя малышка Орхидея не останется одна. Этот человек достоин ее, и теперь я смогу встретиться с сыном с чистым сердцем. Надеюсь, он будет доволен мною...Антуан вдруг почувствовал, как спазм сжал его горло, и не сразу нашелся с ответом. В это время где-то среди деревьев зловеще прокуковала кукушка. Мадам Лекур горько рассмеялась:

– Вот и ответ, он мне вполне подходит. Итак, доброй ночи, Антуан! Я немного продрогла, а вам пора раскурить трубку. А то вы уже сгораете от нетерпения...

Она ушла, а через несколько секунд на террасу вышла Мелани. Не говоря ни слова, он обнял ее за талию и притянул к себе. Какое-то время они стояли неподвижно, тесно прижавшись друг к другу, вслушиваясь в торжественную тишину спящей природы... И вдруг издалека до них донесся свисток паровоза. Мелани вздохнула и еще теснее прижалась головой к плечу мужа.

– Ты помнишь Средиземноморский экспресс? – спросила она.

– Но ведь это невозможно забыть, не так ли?

– О да! Иногда я спрашиваю себя, а почему бы нам не отправиться на нем в путешествие вновь. В конце концов теперь, когда наступил мир, мы можем себе это позволить.

– Да, война кончилась, но война никогда не была в состоянии победить мечты человека. И всегда будут существовать такие великолепные поезда, которые позволяют смятенному духу человека унестись прочь.

Мелани наморщила носик, что уже вошло у нее в привычку в тех случаях, когда она вдыхала аромат любимого ее мужем английского табака, следя взглядом за клубами дыма, валившего из трубки.

– Знаешь, что я думаю? – прервала молчание Мелани. – Когда будет построен другой такой экспресс, он наверняка будет выкрашен в голубой цвет, мне так и видится это. Потому что голубое – это цвет нашего Средиземноморья и цвет неба. Так, чтобы все люди видели, что экспресс этот мчится в страну, где всегда царит счастье. Ты не находишь эту идею удачной?

Антуан задумчиво помолчал, сделав несколько глубоких затяжек.

– Гм... Возможно! Тогда его будут называть Голубой экспресс. Внутри будет, наверно, совсем неплохо...

Он выбил трубку о край террасы и погладил волосы жены.

– Как ты сладко пахнешь!.. А что если нам пойти спать?

– Что ж, это тоже отличная мысль. И супруги удалились в свою спальню.

Примечания

1

Летний дворец, который по приказу лорда Эльджина был разграблен, а затем сожжен французами и англичанами.

2

Парижская комедийная опера (прим. перев.)

3

См. «Новобрачная».

4

Флик (арго) – полицейский (прим. перев.).

5

В 1912 году он откроет собственную гостиницу, которая впоследствии станет знаменитой и будет носить его имя.

6

«Сирано де Бержерак».

7

Кантон – область в южном Китае (прим. перев.).

Content

Жюльетта Бенцони
Манчжурская принцесса

Пролог

Глава I Отзвук прошлого

Глава II Полный кошмар...

Глава III Марсельский вокзал

Глава IV Верный друг...

Глава V Кто такая Агата Лекур?

Глава VI Погребальная церемония в церкви Святого Августина

Глава VII Люди с авеню Веласкес

Глава VIII Лицом к лицу...

Глава IX Женщина в белом

Глава X Ужин в казино

Глава XI На борту «Робин Гуда»

Глава XII Старинный дворец

Глава XIII Последний акт

ЭПИЛОГ

Примечания