Жюльетта Бенцони

Жемчужина императора

Венсану Мейлану, благодаря которому я познакомилась с «Регентшей».

С огромной благодарностью и величайшей нежностью.

Часть I

«РЕГЕНТША»

Глава I

ЦЫГАНКА

Убранство «Шехерезады», идею которого оформителю явно подсказали сказки «Тысячи и одной ночи», было великолепным и создавало соответствующее настроение. Икру здесь подавали только высшего сорта; изящные и стремительные, словно танцовщики, официанты легко несли на вытянутых руках блюда с сочными шашлыками; а цыганская музыка пьянила не хуже водки и шампанского. И все же Альдо Морозини скучал...

Такое крайне редко случалось со знатным венецианцем, ставшим антикваром, более того. – выдающимся антикваром, одним из нескольких европейских экспертов по историческим драгоценностям. Но ведь в жизни каждого выпадают дни, когда все идет не так, как хотелось бы, когда люди и вещи, словно сговорившись, превращают приятную жизнь в унылую равнину, на которой не растет ни единого дерева, и потому не за что зацепиться глазу.

Такое с Альдо Морозини случалось крайне редко, однако именно это произошло с ним в дождливый и скучный мартовский день. Князь-антиквар приехал в Париж ради покупки гарнитура из сапфиров и бриллиантов, принадлежавшего одному американцу: тот уверял, будто получил его от некоей особы – само собой, вконец разорившейся! – числящей среди своих предков Людовика XV и небезызвестную девицу из Оленьего Парка. И почти сразу же один за другим посыпались неприятные сюрпризы. Во-первых, чертов янки собрал всех ювелиров, каких только мог найти в Париже, и в номере Морозини в «Ритце» было не протолкнуться. Во-вторых, весь «гарнитур» свелся к одному-единственному колье. В-третьих, два камня оказались с дефектами, так что вряд ли колье действительно имело хоть какое-то отношение к щедротам короля: Людовик Возлюбленный прославился как человек со вкусом и не мог подарить любовнице сомнительную драгоценность. Едва с экспертизой было покончено, Морозини выбежал из отеля, донельзя взбешенный тем, что приехал в столицу Франции из-за предмета, который того не стоил, вместо того чтобы отправиться во Флоренцию на весьма интересные торги у Строцци. Конечно, там его заменит друг и компаньон Ги Бюто, но мысль об этом служила довольно слабым утешением.

В довершение всего, те места, где Альдо обычно бросал якорь в Париже, на этот раз оказались для него недоступными. Его лучший друг Адальбер Видаль-Пеликорн, археолог и ученый, чьи ловкие пальцы оказали такую бесценную помощь во время охоты за камнями, пропавшими с пекторали Великого Первосвященника, а потом – за священными изумрудами пророка Илии, только что отбыл в Египет.

– Уехал в Асуан, чтобы встретиться с коллегой, который пригласил его по поводу... по поводу одной недавней находки, – объяснил Теобальд, верный слуга и повар Адальбера, в отсутствие последнего исполнявший обязанности сторожевого пса.

– Коллега? – недоверчиво переспросил Морозини. – Странно... это что-то новенькое. В его профессии коллега коллегу скорее прирежет, чем поделится стоящей находкой!

– Князь, я могу вам сказать только то, что знаю сам! – ответил задетый за живое Теобальд. – Хотя полностью разделяю ваше мнение! – подумав, добавил он.

Поняв, что больше здесь ничего не выведать, Морозини обошел кругом парк Монсо и направился на улицу Альфреда де Виньи, к маркизе де Соммьер – любимой «тетушке Амелии» – в надежде остановиться там, как делал почти всегда, но и тут оказалось, что птичка упорхнула из клетки. Более того, даже Сиприен, обветшалый дворецкий, и тот куда-то исчез на весь день. Что же касается самой госпожи маркизы и мадемуазель Мари-Анжелины, то, как выразился Люсьен, привратник, «им пришлось продлить свое пребывание в Ницце. И все из-за того, что в последние дни у нас стоит очень плохая погода...»

Погода и в самом деле ничем не радовала. Дождь как зарядил, так и лил непрерывно. Ничего общего с привычными для этого времени года короткими мартовскими ливнями. В Венеции, правда, происходило то же самое, Карнавал шлепал по лужам. А поскольку наводнение было единственной из венецианских достопримечательностей, которую Лиза терпеть не могла (она всегда старалась сбежать от нее в Швейцарию или Австрию), – то и сейчас жена Альдо вместе с близнецами уехала в Вену, как только в городе начали сооружать традиционные перекидные мостки.

Вот почему Морозини был в таком отвратительном настроении. При других обстоятельствах он, выйдя из «Ритца», сел бы в первый поезд, идущий в Венецию, чтобы как можно скорее вновь окунуться в теплый свет, которым Лиза озаряла старое семейное палаццо, но этот свет сиял сейчас совсем в другом дворце – фамильном австрийском; и, хотя Альдо очень любил его хозяйку – старую графиню фон Адлерштейн, Лизину бабушку, ему не слишком-то нравилось жить в роскошном жилище, выходившем на узкую улицу, которая напоминала ему Хофбург и несколько мрачное великолепие двора Франца-Иосифа. Он чувствовал себя там не вполне на своем месте, ему даже казалось порой, будто его присутствие нежелательно. Может быть, из-за того, что старый дворецкий графини Иоахим, похоже, затаил на князя обиду с тех самых пор, когда тот, разыскивая Лизу, чуть не ворвался силой в резиденцию на Гиммельпфортгассе.

Морозини, окончательно павшему духом, ничего другого не оставалось, как вернуться в «Ритц», где он когда-то был завсегдатаем, и отправиться в бар в надежде взбодриться при помощи коньяка. Хоть здесь повезло: в баре сидел его друг и коллега Жиль Вобрен, который при помощи того же напитка пытался смыть огорчение из-за того, что наглый клиент оставил ему чек без покрытия.

Крепкая дружба, связывавшая этих двоих, зародилась в те времена, когда Вобрен помогал молодому Морозини делать первые неуверенные тогда еще шаги на пути антикварной коммерции. Вобрен, который был чуть постарше Морозини, своими тяжелыми веками и гордым профилем походил, в зависимости от освещения, то ли на Юлия Цезаря, то ли на Людовика XI, если, конечно, допустить, что эти исторические лица согласились бы одеваться на Бонд-стрит.

– Мало нам было собственных жуликов, – поделился он огорчением с Альдо, – так теперь еще и эти чертовы янки своих присылают!

– Полностью разделяю твой чувства, – поддержал его тот. – С той разницей, что мой янки оказался скорее дураком, чем вором.

– Еще того хуже! С дураками прямо беда! Если только они решат, будто обладают редчайшими сокровищами, позволив какому-нибудь проходимцу себя в этом убедить, то потом, в свою очередь, всенепременно пытаются заставить поверить в эту чушь и профессионалов. А самое удивительное – что иногда этот номер им удается.

– Только не со мной, – отозвался Морозини. – Я пока еще способен отличить рейнскую гальку от бриллианта!

– Даже если имеешь дело с красивой женщиной?

– Для меня больше не существует никаких красивых женщин! Прекрасна только моя жена! – добродетельно возмутился Альдо.

– О-о, я знаю, тебе досталась редкая жемчужина, знаю, что рядом с Лизой все прочие выглядят довольно бледно, но мне-то, скромному холостяку, разреши уж по-прежнему живо интересоваться дивными глазками, хорошенькими ножками и стройными фигурками. Кстати, раз уж речь зашла об этом, может быть... Или ты сегодня же вечером уезжаешь?

– Нет. В Венеции погода еще хуже здешней, и Лиза не вернется домой до конца месяца.

– Тогда, пожалуй, я поведу тебя ужинать к русским. В «Шехерезаде» выступают цыгане, и у них есть одна певица, до того красивая, что дух захватывает...

– Да уж, у тебя явно дух захватило... а может, и способность соображать отшибло? Разве ты не знаешь, что цыгане не «компрометируют себя» с клиентами заведений, где выступают? Они считают себя независимыми артистами. Но тем не менее не премину уточнить, что к деньгам они неравнодушны, а ты, к сожалению, богат!

– К сожалению? Ну, спасибо, утешил! Другими словами, я не могу рассчитывать на то, что меня полюбят ради меня самого?

– Я в жизни ничего подобного не говорил, и прекрасно знаю, что за тобой числится несколько очень лестных побед; но все-таки будь предельно осторожен. Мужчины этого племени то и дело хватаются за нож. И если твоя прелестница и впрямь так хороша...

– Сам увидишь!.. Хотя... Как-то не очень я уверен, что стоит брать тебя с собой. Уж очень ты привлекателен! – прибавил Вобрен, окинув нарочито недовольным взглядом своего друга: его тонкое, резко очерченное лицо, смуглая кожа которого так эффектно контрастировала с седыми висками, светлые глаза, по настроению менявшие цвет с голубого на зеленый и обратно, и высокую гибкую фигуру, всегда облаченную в великолепные, но неброские костюмы. Да еще этот княжеский титул, перед которым ни одна женщина не устоит! Нет, все-таки Природа чересчур щедра к одним людям и слишком скупа к другим! Впрочем, Жиль Вобрен отнюдь не причислял себя к последним и был вполне доволен своей внешностью.

Морозини в ответ рассмеялся. Да, он был не только женат, но счастливо женат на совершенно очаровательной женщине, год назад подарившей ему сразу двух детей, мальчика и девочку, от которых он был без ума. Его восторг слегка умерялся разве что в те моменты, когда уже явственно установившееся между малютками взаимопонимание заставляло обоих разом широко открывать хорошенькие ротики и дружно реветь: достаточно было одному или одной из близнецов заплакать, как второй или вторая тут же принимается вопить с еще большим усердием. Правда, заливистый смех у них был не менее заразительным и почти таким же громким, как и рев. Вот потому-то Альдо, который рос единственным ребенком в семье, иногда несколько терялся при взгляде на эту пару херувимчиков, в которых была самая малость от чертенят. Близнецы только что открыли для себя радость самостоятельного передвижения, и теперь так носились на четвереньках по всему отцовскому палаццо, что пришлось забаррикадировать выход на лестницу, чтобы они, по крайней мере, оставались на том этаже, где была устроена детская. Что же касается первого этажа – того, где помещались кабинет Морозини и выставочные залы, – доступ туда близнецам был строго воспрещен, если только их не держали на руках мать и Труди, могучая швейцарка, выкормившая княжеских отпрысков и умиравшая от страха при одной только мысли о том, что они могут скатиться по ступенькам подъезда и уйти под воду канала... Да и вообще не нашлось пока ни одного человека, как среди хозяев, так и среди слуг «дома Морозини», кто усомнился бы в том, что Антонио и Амелия – лучшие младенцы во всей Европе. Близнецами восхищались в Швейцарии, где жил их дед с материнской стороны, банкир Мориц Кледерман, и во Франции, где большую часть времени проводили крестный отец и крестная мать Антонио – Адальбер Видаль-Пеликорн и Мари-Анжелина дю План-Крепен, и в Англии, где жила крёстная мать Амелии, леди Уинфилд, и даже в Индии, где служил в Пешаваре крестный отец Амелии, лейтенант Макинтир...

Альдо с трудом вырвался из плена сладостных и всепоглощающих мыслей о своем семействе и, услышав, наконец, о чем толкует ему друг, позволил Вобрену в тот же вечер затащить себя на ужин в «Шехерезаду».

Но теперь, сидя в ресторане, он об этом жалел, поскольку не мог заставить себя восторгаться, подобно Жилю, и по-прежнему скучал. Однако следовало быть справедливым и признать, что место приятное, а околдовавшая Вобрена девушка действительно на редкость красива: медного оттенка кожа; жгучие глаза; черные тяжелые косы, перехваченные золотыми кольцами, падающие на ничем не стесненную под черно-красной атласной блузкой грудь; широкая юбка до пола; осиная талия, стянутая драгоценным поясом. На тонких запястьях звенят золотые и серебряные браслеты, с шеи спускаются длинные бусы, и от всего этого стройного, но вместе с тем цветущего тела исходит нескрываемая чувственность... Да, пассия Жиля оказалась самой привлекательной в труппе – она же семья – цыган, состоявшей из шести скрипачей, двух гитаристов и еще одной певицы. А вот ту красавицей не назовешь: намного старше, слишком толстая, с лоснящейся кожей, большим красным ртом и маленькими черными глазками, – и все же по всему видно, что главная здесь – она, потому что это ей принадлежит чарующий голос, богатый, теплый, чуть хрипловатый; и, хотя она поет на незнакомом языке, ей удается донести до слушателей колдовство бесконечных дорог, продуваемых ветрами бескрайних степей, и страсть народа, скрывающего многовековые страдания под гордыми восклицаниями и насмешками, понятными лишь посвященным. В своих песнях ромалы обращались только к цыганам. К другим, их называли гаджо, относились в лучшем случае с иронией, о которой те даже и не догадывались...

Конечно, Морозини, как истинный ценитель, не мог не залюбоваться красотой юной Варвары, но всерьез заинтересовала его лишь толстая певица. Как и положено итальянцу, Альдо был неравнодушен к красивым голосам, а здесь он явно встретился с чем-то исключительным, ничего подобного ему до сих пор слышать не доводилось, и на то время, пока звучал этот голос, он и думать забыл о скуке. Закончив петь, цыганка закурила длинную сигарету и, небрежно прислонившись к одной из колонн, принялась жадно затягиваться, не обращая никакого внимания на зал и не сводя глаз с голубых струек дыма, которые выпускала изо рта.

Скрипки неистовствовали, но уже настал черед гитаристов, и они, не переставая играть, поднялись со своих мест и пошли по кругу вслед за красавицей Варварой, пустившейся в пляс. Это был странный танец, в котором ногам отводилась минимальная роль: они всего лишь быстро несли тело вперед, и ступни при этом почти не отрывались от пола. Собственно говоря, по-настоящему в пляске принимал участие лишь торс девушки: откинув назад голову, свесив руки, она так трясла плечами и грудями, словно отдавалась какому-то незримому любовнику. Именно это невероятно возбуждало зрителей. Вот и Жиль Вобрен сделался кирпично-красным и нервно оттянул пальцем воротник, как будто тот внезапно стал ему тесен.

Потом оба гитариста запели, а танцовщица, продолжая свой неистовый танец, вскинула руки и закружилась, взвихрив юбки и отбивая такт каблуками. Внимание всего зала по-прежнему было сосредоточено на ней одной. Морозини, как и все прочие, смотрел на нее, когда до его слуха внезапно донесся шепот:

– Вы ведь князь Морозини, знаменитый эксперт по драгоценным камням?

Подняв глаза, Альдо увидел, что толстая цыганка теперь стоит рядом с ним.

– Да, это я, – подтвердил он. – Но откуда вы меня знаете?

– Я вас видела, давно... в Варшаве. Вы тогда меня не заметили, но мне назвали ваше имя. Князь, вы мне необходимы! Только не смотрите на меня! Продолжайте любоваться представлением...

Цыганка переместилась к другой колонне, но голос у нее был достаточно мощным для того, чтобы Альдо, несмотря на звуки оркестра и шум, который подняла публика, начавшая аплодировать, отчетливо слышал каждое слово. Никто не обращал на них внимания, даже Вобрен, хотя и был совсем рядом...

– Зачем же я вам понадобился?

– Это для одного... одного друга, у него серьезные затруднения. Но вас должно заинтересовать то, что он вам расскажет. У вас есть машина?

– Я живу в Венеции. А здесь обхожусь такси.

– Тогда возьмите такси и ждите меня на углу улицы Клиши!

– Приглашение распространяется и на моего друга?

– Нет. Впрочем, у него, похоже, не возникнет ни малейшего желания вас сопровождать... А вы... Сегодня вечером я должна петь еще один раз. И как только закончу, можете отсюда уйти, – мы с вами встретимся...

Морозини повернулся к ней, надеясь выведать побольше. Не очень-то ему нравился властный тон, каким разговаривала с ним толстая цыганка. Но сказать ничего не успел: певица уже стояла рядом с оркестром.

От Вобрена полностью ускользнула разыгравшаяся в двух шагах от него сцена. Он глаз не сводил с танцовщицы, и Альдо оценил улыбку, которую та послала ему, проносясь мимо в танце. Одной такой улыбки вполне достаточно, чтобы воспламенить его друга. Так и вышло – живо обернувшись к Альдо, Жиль посмотрел на него торжествующим взглядом.

– Если ты не против, возвращайся домой без меня! Я намерен подождать эту красавицу, и, как только она освободится...

– Конечно, я сейчас оставлю тебя одного. Ты мог бы пригласить ее за свой столик...

– Ох... Это ведь настоящая цыганка, как и все семейство. Увы, она не согласится... Ты можешь посидеть еще немного.

– Нет, пожалуй, пойду... Устал, и спать очень хочется. Завтра позвоню...

– Ты еще не уезжаешь в Венецию?

– Скорее всего, заверну в Вену. Страшно соскучился по Лизе и близнецам! Но я не уеду, не предупредив тебя. Желаю удачно провести остаток ночи! Только берегись братьев твоей красотки!..

– У меня же самые... самые благородные намерения!

– Но ты ведь не собираешься на ней жениться?

– А почему бы и нет? У цыган существует своя аристократия, и Васильевы к ней принадлежат. Я уже знаю, как с ними говорить...

– Это ещё не значит, что они захотят тебя слушать. Не валяй дурака, Вобрен! Ты богат, недурен собой и пользуешься широкой известностью, но для них ты – никто, поскольку ты не ром! Так что повторяю: будь осторожен!

Морозини встал, ласково похлопал друга по плечу и подошел к двери в тот самый момент, когда толстая Маша начала петь последнюю на сегодня песню. Взяв в гардеробе свое черное пальто из альпаки, он попросил швейцара подозвать такси и в ожидании машины закурил сигарету. Долго ждать не пришлось: не прошло и двух минут, как, отозвавшись на свисток человека в красной униформе с золотым галуном, к тротуару подкатил автомобиль, за рулем которого сидел пожилой шофер в кожаной фуражке. Лицо водителя украшали длинные усы и короткая седая бородка, форма которой выдавала в нем бывшего военного. Усевшись, Морозини открыл окошко, отделявшее его от шофера, и произнес:

– Доедете до улицы Амстердама, потом вернетесь по улице Милана и остановитесь на улице Клиши, чуть-чуть не доезжая до улицы Льежа.

Водитель приподнял брови, однако от комментариев воздержался: он недавно стал таксистом, но уже успел привыкнуть к прихотям клиентов. Прибыв в указанное место, шофер остановил машину, выключил мотор и стал ждать дальнейших распоряжений. Но Альдо, не выходя из такси, снова закурил...

Наконец, из-за угла показалась внушительная фигура, втиснутая в нечто вроде далматики, подбитой мехом, закутанная в пеструю шаль, да еще и в платке, завязанном под подбородком. Женщина двинулась к такси, и Морозини вышел из машины, чтобы помочь ей сесть. К величайшему его удивлению, певица окликнула шофера и обменялась с ним несколькими фразами по-русски.

– Вы знакомы с водителем?

– В наше время половина парижских таксистов – русские. Это полковник Карлов, я хорошо его знаю. Он часто приходил меня послушать в Санкт-Петербурге!

– Ничего не скажешь, вкус у него отменный! Куда мы едем?

– Я ему уже все объяснила. На Монмартр, улица Равиньян... Машина тронулась с места и, несколько неуклюже развернувшись, поднималась теперь по улице Клиши.

– И зачем же мы туда едем?

– Повидаться с другом... которому необходима ваша помощь! Нам очень повезло, что вы пришли сегодня в «Шехерезаду». И еще большая удача – что я узнала вас.

– А что ему от меня надо?

– Скоро узнаете. Вы взяли с собой оружие?

– Чтобы поужинать в русском ресторане? Это было бы странно...

– В самом деле, странно... Но ничего, дело поправимое...

И, вытащив откуда-то из недр своей широченной сборчатой юбки маленький револьвер, Маша Васильева протянула его спутнику.

– Надеюсь, вы умеете с ним обращаться?

– Разумеется, но, если вы взяли с собой эту игрушку, значит, думали, что она вам понадобится. А если вы отдадите ее мне, то останетесь безоружной?

Цыганка хладнокровно вытащила из спрятанных где-то на ней ножен испанскую наваху, и сталь на мгновение блеснула в свете уличного фонаря.

– Этой штукой я могу убить почти так же быстро, как выстрелом из пистолета, – объяснила она безмятежным тоном домохозяйки, которая показывает подруге узор на спицах. – И уверена, что вы так не сможете!

– Вот уж точно! – усмехнулся Морозини. – Только скажите, это уже все или вы носите при себе целый арсенал?

Цыганка, должно быть, лишенная чувства юмора, зло на него посмотрела. Машина тем временем, натужно урча, лезла вверх по склонам Монмартра, одного из немногих уголков Парижа, которые Альдо знал плохо. Однажды он поднимался к Сакре-Керу, но, если вид на расстилавшийся внизу Париж его пленил, сам собор показался чудовищным, не шел ни в какое сравнение с Нотр-Дам, и больше князь туда не возвращался. Но сейчас такси миновало обычные места прогулок и углубилось в путаницу темных переулков старой деревушки, населенной более или менее оголодавшими художниками и стариками, живущими одними воспоминаниями.

– Приехали, – объявила наконец Маша, кивнув на маленький ветхий домик, за которым начинался пустырь.

Освещения здесь не было никакого. Открыв окошко, отделяющее пассажиров от водителя, Маша велела ему остановиться, но флажок не опускать и подождать, пока они вернутся.

– Надеюсь, вы там не задержитесь! – проворчал шофер. – Не самое приятное место. Кто, черт возьми, может здесь жить?

– Тот, у кого денег слишком мало, чтобы поселиться где-нибудь еще! – ответила цыганка. – Например, беженцы вроде нас.

– Ладно, сдаюсь! Молчу! И все-таки вид у этого дома нежилой.

В самом деле, ни в одном из окон дома, четвертый, самый верхний этаж которого слегка нависал над улицей, не было видно даже слабого света. Выйдя из машины, Морозини оглядел облупившиеся стены, расшатанные ставни и дверь, которая казалась не слишком надежной защитой. Подозрения оправдались: створка легко подалась под рукой Маши. Тогда цыганка извлекла из складок своей поистине неисчерпаемой юбки карманный фонарик, включила его, и вскоре под шагами незваных гостей заскрипели ступеньки. На последнюю площадку выходили две двери, одна напротив другой, рядом с каждой – чугунный умывальник с краном...

– Господи! – прошептала Маша, поспешно перекрестившись. – Что здесь стряслось?

Дверь одной из квартир была наполовину сорвана с петель и болталась. За ней была непроглядная темень... Морозини взял фонарик из рук цыганки.

– Я пойду вперед! – не допускающим возражений тоном отрезал он. – Мало ли кто там может прятаться!

Но внутри никого не оказалось. Луч фонарика осветил скромное жилье, по которому, похоже, пронесся ураган. Все валялось на полу, начиная от жалкой кухонной утвари и заканчивая покрывалом с кровати. Единственным устоявшим на ногах предметом был стол с потухшей керосиновой лампой на нем, которую Альдо и зажег. Цыганка, шатаясь, подобрала один из стульев и рухнула на него. Стул угрожающе затрещал под ее тяжестью, и Маша невнятно пробормотала какое-то ругательство или, может быть, заклинание на своем непонятном языке.

– Может быть, вы попробуете объяснить мне, что могло здесь произойти? – мягко поинтересовался Морозини. – И скажете, зачем мы сюда пришли? Похоже, перед нашим приходом здесь произошло сражение?

– Нет, сударь, похищение! – донесся робкий голосок из распахнутой двери.

На пороге стоял маленький серый человечек с взъерошенными волосами, зябко кутая тощие плечи в такую же серую шаль, которая, должно быть, заменяла ему домашний халат, поскольку из-под ее бахромы виднелись подол ночной сорочки в полоску и босые ступни в шлепанцах.

– Ты живешь здесь напротив, дед? Что случилось с Петром Васильевым?

Старик, которого толстая цыганка, ухватив могучей рукой за шиворот, почти оторвала от пола, пискнул испуганной мышкой. Морозини пришлось вмешаться:

– Вы его наполовину придушили, мадам. Не лучший способ добиться ответа...

Бедняга силился достать ногами пол. Альдо вырвал его из рук цыганки, усадил на стул, на котором тот повис, словно мокрая тряпка, и принялся шарить вокруг в поисках неизвестно чего. Смущенная толстуха, догадавшись, чего он хочет, сказала:

– Здесь где-то должна быть бутылка водки. Я сама принесла ее Петру...

Величественно переступая через кучи хлама, она двинулась в глубину комнаты, отыскала в маленьком шкафчике с оклеенной обоями дверцей полупустую бутылку водки и, прежде чем передать ее Морозини, отхлебнула сама.

– Сначала надо позаботиться о себе, любимой, – усмехнулся Морозини.

– Волнения плохо сказываются на моем голосе, а я очень люблю этого дурака Петра. Это.... это мой брат!

Старик, немного оправившийся от испуга и подбодренный алкоголем, охрипшим голосом рассказал, что около полуночи перед домом остановилась машина. Какие-то люди вошли в дом, видимо, зная, куда им надо, потому что без остановок поднялись на четвертый этаж.

– Да и здесь ведь тоже они могли бы ошибиться дверью, но ничего подобного: они прямиком направились к моему соседу. И тут начался настоящий ад: оглушительный грохот, крики, стоны, разъяренные голоса, сыпавшие вопросами по-русски. Не сомневаюсь, что моему соседу пришлось пережить очень неприятные минуты, но сил у меня маловато, и потом, я так перепугался, что не решился даже выглянуть за дверь...

– Надо было вызвать полицию.

– Для этого нужен телефон, а ближайший телефон находится в кафе на углу улицы Аббесс...

– А другие жители дома? Они тоже пальцем не шевельнули?

– Они, наверное, сжались в клубочек в постели, натянув одеяло на голову. Это такие же маленькие люди, как я. На первом этаже живет старик с внуком. На втором обитает семья ночного сторожа, он сам домой возвращается только на рассвете, На третьем – не очень здоровая женщина с тремя детишками. Она работает приходящей прислугой, а с малышами сидит старая дева, которая живет по соседству. Так что помощи от кого-нибудь дождаться было бы трудно...

– Понимаю, – сочувственно вздохнул Морозини. – Так вы говорите, эти пришельцы похитили вашего соседа?

– Да. Через какое-то время они, должно быть, услышали шум из моей квартиры, я ведь не сидел неподвижно, и ушли, а его увели с собой. Я слышал, как один из них произнес, причем по-французски, и выговор у него был просторечный: «Смываемся! Здесь нас могут сцапать, а у нас есть другие средства развязать ему язык...» Кто-то велел ему замолчать, и они ушли. Мой несчастный сосед уже на ногах не держался, и я видел, что они несли его до машины. Это был черный лимузин.

– Давно они ушли? – угрюмо спросила Маша.

– Нет, когда вы подъехали, они, должно быть, только-только свернули за угол, я даже додумал, что это они возвращаются. Но тут я увидел, как вы выходите из такси. Вы кто? – А сами-то вы кто такой? – напустилась на него цыганка. – Что-то я вас ни разу не видела, когда приходила сюда...

– Потому что весь день я работаю, а по ночам сплю. Моя фамилия Мерме, я работаю экспедитором у Дюфайеля[1]. Вы сами вызовете полицию или это надо сделать мне?

– Только не вздумайте что-нибудь делать! – сердито отрезала Маша. – Сами разберемся.

– Это не слишком благоразумное решение! – вмешался Альдо, которому уже померещилась вражда между двумя разбойничьими шайками. – Вы – эмигранты, и...

– ...цыгане, и мы не доверяем полиции. Петр был одним из наших... пусть даже и паршивая овца. Мои братья и наши родители должны обо всем узнать. Пусть и решают. А вы идите спать, – повернулась она к Мерме, – и никому о том, что случилось, не рассказывайте!.. Кстати, как они выглядели, эти похитители?

–-. Я не очень хорошо их разглядел. Видел их только через замочную скважину и потом из своего окна. Один был очень высокий, другой довольно маленького роста. На вид скорее хрупкий. На обоих надеты длинные пальто и черные шляпы, надвинутые на лоб. Еще двое были в кепках и смахивали на грузчиков с Центрального рынка...

– Хорошо, благодарю вас. Возвращайтесь к себе! – произнесла Маша неожиданно ласковым голосом. – И не удивляйтесь, если увидите меня снова...

Она мягко подтолкнула Мерме к двери и постаралась поплотнее ее прикрыть за ним.

– Вы намереваетесь остаться здесь? – удивился Морозини.

– Мне надо кое на что взглянуть...

Цыганка направилась к тесному камину, в котором дотлевали угли – должно быть, по ее мнению, они делали это слишком медленно, потому что она подхватила с пола кастрюлю, вышла к крану на лестничной площадке, вернулась с водой и выплеснула ее в камин. Угли зашипели, повалил густой дым. Маша распахнула окно.

– Можно спросить, во что это вы играете? – спросил Морозини, с интересом следивший за ее действиями.

– Хочу показать вам то, из-за чего я вас сюда привела... конечно, если это все еще здесь находится!

Выждав несколько минут, пока зола и угли остынут, она сдернула со стола клеенку, расстелила ее поверх золы, чтобы не испачкать свою атласную юбку, и принялась шарить в глубине камина. Морозини внимательно за ней наблюдал. Рискуя обломать ногти, Маша вывернула один из кирпичей, запустила руку в образовавшуюся нишу и вытащила оттуда маленькую железную коробочку. Поставив ее рядом с собой, вернула на место кирпич и поворошила угли, уничтожая следы своего вторжения. Затем поднялась, встряхнула клеенку, положила обратно на стол и распорядилась, протянув коробочку Морозини:

– Открывайте! У меня руки слишком грязные для того, чтобы прикасаться к этому чуду!

Альдо послушно откинул крышку, достал из коробочки что-то упакованное во много слоев ваты, развернул – и тихо ахнул, когда в желтом свете керосиновой лампы перед ним засияло сказочное украшение, огромная жемчужина, самая большая из всех, какие ему доводилось видеть в жизни, в оправе из бриллиантов, хотя и мелких, но тем не менее великолепных. Чистейший блеск белого жемчуга завораживал, и князь-антиквар на мгновение задержал в пальцах драгоценную подвеску ради чувственного наслаждения, которое испытывал, прикасаясь к ней. В то же время его фантастическая память, хранившая сведения едва ли не обо всех существующих на свете знаменитых драгоценностях, – а жемчужина таких размеров не могла не быть знаменитой! – принялась лихорадочно работать, но так ничего ему и не подсказала. Кто же она, эта красавица? Он знал самых крупных ее сестренок, в том числе легендарную «Pйrйgrine», и знал, в какой коллекции хранится каждая из них. А эта откуда взялась?

– Похоже, это украшение заставило вас поломать голову? – заметила Маша. – Говорят, жемчужина принадлежала Наполеону...

Подсказка помогла. Альдо мгновенно вспомнил иллюстрации, появившиеся во французских газетах в 1887 году, во время бессмысленной торговли королевскими драгоценностями, устроенной по распоряжению республиканского правительства, у которого недоставало ума понять, что отныне эти сокровища принадлежат французскому народу, естественному хозяину при демократическом режиме, и потому его недолговечным избранникам не пристало ими распоряжаться. А главное, перед его глазами встал один старинный нагрудник, расшитый бриллиантами и жемчугом и некогда украшавший роскошные платья императрицы Евгении: изумительная вещь, треугольником опускавшаяся на грудь и завершавшаяся великолепным финальным аккордом: огромной жемчужиной в оправе из бриллиантов...

– «Регентша»! – изумленно выдохнул он в конце концов. – Я слышал, что ее купил кто-то из русских князей или великих князей, но так никогда толком и не узнал, что с ней стало...

– А Петр знает, и именно он мне об этом рассказал, когда месяц тому назад мы нашли его, умирающего от голода, на берегу Сены в Булони-Билланкур. Он надеялся отыскать там своего бывшего... хозяина.

Последнее слово она произнесла так, будто рот у нее был полон яда, и она его выплюнула. Всем хорошо известно, что цыгане не признают над собой никаких господ, кроме господа бога.

– И кто же был этим его... нанимателем? – дипломатично поинтересовался Морозини.

– Князь Феликс Юсупов, царский племянник по свойству... Тот самый, что убил Распутина!

– Да-да, я понял! А что Петр делал у него на службе?

– Был его лакеем!

И на этот раз Маша на самом деле сплюнула, прежде чем продолжить:

– Вот потому-то мы и прогнали его от нас. Настоящий цыган не может быть ничьим лакеем! Но князь Феликс был на удивление красив. Он был сказочно богат и очень привлекателен, настоящий артист. В Санкт-Петербурге он часто к нам приходил. Он играл на гитаре, пел и танцевал вместе с нами. Я готова признать, что он обладал каким-то неотразимым обаянием, и перед ним не могли устоять ни мужчины, ни женщины. Петр был... он был просто околдован им и последовал за ним в его дворец на Мойке...

– Вы уверены, что именно в качестве лакея? – спросил Морозини, у которого этот краткий рассказ пробудил легкие подозрения.

Маша угадала его мысль и возмутилась:

– Уж точно не в качестве любовника, если вы на это намекаете! Насчет того, что было до свадьбы, ничего не скажу, но после того, как Юсупов женился на княгине Ирине, он оставался ей верен. По крайней мере, мне так кажется, – благоразумно уточнила она. – Надо сказать, она прекрасна, словно Пери.

– Я ее не знаю, а потому ничего на это возразить не могу. Так, значит, ваш Петр поступил в дом к Юсупову. И что было дальше?

– Дальше? Мы ничего о нем не знали до того самого утра на берегу Сены. Мы ведь революцию пережили, вы не слыхали? – насмешливо поинтересовалась она.

Альдо, которого цыганка уже начала раздражать, только плечами пожал.

– Благодарю вас, я в курсе! Среди моих друзей есть русские. Давайте, если вы ничего не имеете против, вернемся на берег Сены. Так, стало быть, вы подобрали блудного сына и простили его?

– Только я... одна из всей семьи... потому что это мой младший брат, и я никогда не смогла бы его разлюбить... что бы он ни натворил. Другие, мужчины, ничего и слышать не хотели: для них он отныне не был ром. Тем не менее они предоставили мне свободу действий, сказали, я могу делать все, что угодно, при условии, что они об этом ничего не будут знать... Вот я и взялась за дело. Я знала этот дом. С его хозяйкой мы были знакомы еще в России и, когда Петр вышел из больницы, поселила его здесь; я заботилась о том, чтобы он ни в чем не нуждался до тех пор, пока не окрепнет и не сможет сам заняться своими делами.

– А что у него за дела?

– Продать эту штуку как можно дороже: вырученных денег должно было хватить на то, чтобы вывезти из России девушку, которую он любит. Это вполне возможно, если у тебя есть средства и знаешь надежный путь.

– Ну хорошо, а теперь скажите, что нам с этим делать? – спросил Морозини, покачивая на ладони сказочную жемчужину в бриллиантовой оправе. – Положим ее обратно?

– Вы с ума сошли? Чтобы она попала в руки неизвестно кому? Она сейчас там, где ей и следует быть: в руках знатока и честного коммерсанта... Во всяком случае, говорят о вас именно так! Положите ее в надежное место и сами решайте, что с ней делать дальше!

– Едва ли это разумно. Вы не забыли о том, что вашего младшего брата только что похитили, и уж наверняка не для того, чтобы сводить поужинать?! Вполне возможно, что сейчас он переживает не самые приятные минуты...

– Замолчите! По-вашему, я могу об этом забыть? – проворчала цыганка.

– Никогда не мешает трезво взглянуть на вещи и сделать выводы. Человеческие силы не беспредельны, и вполне может случиться, что Петр сломается и расскажет, где спрятал жемчужину. Рассуждая логически...

– Его уже пытали, и он ничего не сказал...

– Говорю вам, человеческие силы не беспредельны. И, рассуждая логически, следует предположить, что похитители вернутся сюда, чтобы проверить его слова. Если они ничего не найдут, то снова начнут пытать, и на этот раз его ждет смерть...

Маша отвела глаза и принялась кружить по комнате, стягивая на обширном теле концы пестрой шали.

– Если они получат жемчужину, все равно его убьют! – прошептала она.

– Возможно, вы правы, но мы можем попытаться заставить их заплатить за свое преступление. Вот как мы, пожалуй, поступим...

– Господи, у вас уже есть план?

– Какой-никакой, а есть! Прежде всего, надо положить эту коробочку на место. Вытащив из нее содержимое, – прибавил Альдо, предупреждая какие бы то ни было возражения. – Затем вы уедете на такси, а то шофер, должно быть, уже изнывает от нетерпения. Вот, возьмите, чем ему заплатить, – он вытащил из бумажника несколько купюр и протянул их цыганке.

– А вы? Вы что – вернетесь пешком?

– Нет, не вернусь. Останусь ждать.

– Здесь?! Чтобы и вас похитили?!

– Вот уж чего мне совершенно не хочется! Я собираюсь попросить соседа меня приютить и думаю, что он не устоит перед крупной купюрой. А мне будет очень удобно следить за развитием событий...

– Но что вы сможете сделать один?

– А вы что предлагаете? Может быть, вы решились обратиться в полицию? – с едва заметной иронией спросил князь.

– Ни за что! Тем более что они там сроду не понимали по-русски! И вообще – тех, кто из России, по-каковски бы они ни говорили...

– Тогда делайте, как я сказал, то есть прежде всего – уезжайте отсюда! Пока перед домом будет стоять такси, никто сюда не сунется... Ах да, чуть не забыл! Я остановился в «Ритце», и мне хотелось бы знать ваш адрес.

Во время разговора Альдо успел сунуть «Регентшу» в карман смокинга, выбрать в золе несгоревшую щепку примерно того же размера и очертаний и заботливо обернуть ее ватой, не пожалев собственных рук, белоснежных манжет и черных брюк с безупречной складкой, которым данная операция причинила некоторый ущерб.

– Ну, теперь идите! – скомандовал он после того, как Маша сунула ему записку со своим адресом в тот же карман, где уже лежала жемчужина.

Она вышла молча, и только ступеньки заскрипели под ее тяжелыми шагами. Морозини тем временем как мог отряхнулся от пепла, вымыл руки под лестничным краном и вытер их полотенцем, которое подобрал с пола. Затем постучался.

Дверь тотчас распахнулась. Теодюль Мерме, в высшей степени заинтригованный происходящим в квартире соседа, должно быть, все это время простоял в прихожей; и, когда элегантный господин попросил приютить его на несколько часов, явно обрадовался возможности чем-то расцветить свое тусклое и однообразное существование. И поспешил показать нечаянному гостю тесное жилище, дышавшее чистотой и порядком, – полная противоположность царившему напротив хаосу. Все как положено: столовая в стиле Генриха II, доставленная прямиком от Дюфайеля, аспидистра в горшке, у окна вольтеровское кресло, украшенное связанным крючком подголовником, маленькая картинка на дереве, изображающая морское купание в Гранвиле, несколько пожелтевших фотографий в латунных рамках. В соседней с ней крохотной спальне – тоже, разумеется, от Дюфайеля! – большой зеркальный шкаф, ночной столик с лампой и неубранная постель, за состояние которой Теодюль Мерме извинился, прибавив, что у него после всего происшедшего недостало мужества снова в нее лечь.

– Я предпочёл сварить себе кофе, чтобы немного согреться, – пояснил он. – Выпьете чашечку?

– С удовольствием, но мне не хотелось бы причинять вам беспокойство.

– Ни малейшего беспокойства. Мне приятно поговорить с таким человеком, как вы...

– Во мне нет ничего, особенного, – улыбнулся Альдо, пригубив горячий кофе, который неожиданно оказался вкусным.

– Вы прекрасно знаете, что это не так. И толстуха, которая приходила вместе с вами, тоже не такая, как все. Но ее я уже видел раньше: Вы-то хоть не русский? – внезапно забеспокоился он.

– Нет-нет, на этот счет можете не волноваться! Я венецианец...

– О, венецианец! Как Казанова!

Он явно получил кое-какое образование, и Морозини, не удержавшись, засмеялся:

– Не до такой степени: мать у меня была француженкой. Скажите, а вы хорошо знали вашего соседа?

– Совершенно не знал! Он появился здесь приблизительно месяц назад с толстой цыганкой, которая приходила с вами. Выглядел парень очень бледно, и поначалу она бывала здесь каждый день. Хозяйка тоже навещала нового жильца, но, по мере того как ему становилось лучше, он приучался жить один. Ни с кем не разговаривал... При встрече только здоровался – и все. Впрочем, я думаю, он довольно плохо говорил по-французски. Какое-то внимание он уделял Только малышу с первого этажа. Я несколько раз видел их вместе, и, похоже, они друг с другом ладили.

– Но есть же у него родители, у этого малыша?

– Только дед. Неплохой, в общем, человек. Вот только глухой как пень, но при этом болтливый как сорока. Кое-как перебивается на скудную пенсию. Мальчик выполняет всякие мелкие поручения. Ему, наверное, лет двенадцать...

– Вполне уже взрослый... А в школу ходит?

– Ходит время от времени, когда больше нечем заняться. Только не думайте, что он хулиган и бездельник! Конечно, уличный мальчишка, но неплохой. Его зовут Жанно. Вернее, Жан Лебре, как и его деда.

Скрежет тормозов прервал разговор на полуслове. Морозини бросился к окну, но опоздал: ему так и не удалось увидеть, кто вошел в дом. Пришлось направиться к двери и, осторожно ее приоткрыв, прислушаться.

Кто-то осторожно поднимался по лестнице, и ступеньки на этот раз скрипели куда тише: должно быть, эта особа весила намного меньше Маши... Впереди новоприбывшего двигался слабый луч света, похоже, у незваного гостя был при себе карманный фонарик. Вскоре в поле зрения Морозини появился темный силуэт. Щель в двери была узкой, но Альдо все же сумел разглядеть, что перед ним женщина.

Дверь в квартиру Петра продолжала болтаться на одной петле, и незнакомке не составило ни малейшего труда проникнуть в убогое жилье. Морозини со всевозможными предосторожностями приоткрыл дверь чуть пошире. Теодюль Мерме оказался заботливым хозяином: петли не заскрипели, и шестигранные терракотовые плитки на площадке тоже не выдали Альдо.

В свете фонарика обозначилась тоненькая женская фигурка в темном пальто на обезьяньем меху и шляпке с опущенными полями, почти полностью скрывавшей волосы. Увидев, что в комнате все перевернуто, женщина приглушенно вскрикнула и шагнула туда с опаской, но явно зная, куда ей направиться. То есть прямиком к камину.

Положив фонарик на пол, она подобрала валявшуюся рядом газету, расстелила ее, опустилась на колени, и, точно так же, как незадолго до нее делала Маша, принялась рыться в глубине очага, – правда, не снимая перчаток. Это продолжалось несколько минут, и Морозини, который из-за двери наблюдал за ней, затаил дыхание, боясь, как бы не выдать себя; со своего места он прекрасно все видел, поскольку фонарик лежал таким образом, что свет падал на затянутые в черную кожу руки незнакомки.

Женщина действовала методично, ощупывая один за другим кирпичи из огнеупорной глины. Наконец ей удалось отыскать то, что надо, она вывернула кирпич и достала из тайника железную коробочку. Поднялась с колен, перенесла фонарик на стол и собралась изучить свою находку, но теперь ее трясло от волнения: руки, минуту назад такие уверенные, дрожали.

При виде обгоревшей деревяшки незнакомка сердито вскрикнула, потом, кипя от ярости, разразилась потоком слов, непонятных для всякого, кто не владел русским языком. А именно так обстояло дело с ее единственным слушателем. После чего она, немного успокоившись, принялась размышлять, для чего ей пришлось сесть, и ее лицо оказалось наконец-то на свету. Морозини в своем укрытии разочарованно скривился: глядя на изящную фигуру незнакомки, он ожидал, что лицо будет ей соответствовать. Однако под серой фетровой шляпкой с опущенными полями скрывалась грубо слепленная физиономия с большим, тяжелым и довольно вульгарным носом. Падавшие из-под шляпки на щеки темные, прямо подрезанные волосы казались жесткими.

Этажом ниже кто-то пошевелился, и женщина, должно быть, решив, что она и без того слишком задержалась, встала и тотчас скрылась из виду, следуя за белым лучом фонарика. Она прошла мимо Морозини, едва не задев его, но так и не заметила, – слишком была потрясена и разочарована! – вышла за дверь и быстро спустилась по лестнице. Ступеньки скрипели так громко, что она не услышала чужих шагов у себя за спиной Морозини, махнув рукой ненадолго приютившему его Мерме, устремился за незнакомкой, решив выследить ее и узнать, куда она направится. Он рассудил, что раз ей известен тайник, в котором прятали жемчужину, она непременно должна быть как-то связана с похитителями Петра Васильева...

К несчастью, оказавшись на улице, женщина села в дожидавшуюся ее машину, которая тотчас отъехала, оставив Морозини в полной растерянности на тротуаре. Как можно пешком в полной темноте глухой безлунной ночи догнать человека, уехавшего в автомобиле? Князь уже начал выкладывать всю свою коллекцию ругательств, глядя на удаляющийся красный огонек, когда внезапно рядом с ним затормозило такси.

– Я уже заждался, – проворчал полковник Карлов, распахнув дверцу. – Влезайте поскорее, не то мы ее потеряем!

Альдо не заставил себя уговаривать и буквально вскочил в машину.

– Сам бог послал мне вас, полковник! – воскликнул он, со вздохом облегчения откинувшись на подушки.

– Никакой не бог, всего лишь толстуха Маша, а когда речь заходит о ней, тут уж скорее не бога надо поминать. Эта женщина – настоящая чертовка, но когда-то могла из меня веревки вить! И должен признаться, что ни годы, ни лишние килограммы ничего не изменили! В жизни бы не поверил...

– И как же вы объясняете этот феномен?

– Все дело в ее голосе! Думаю, перед его чарами я всегда буду бессилен...

Глава II

В КОТОРОЙ НАЧИНАЮТСЯ НЕПРИЯТНОСТИ...

Отставной полковник, конечно, был уже не первой молодости, но машину тем не менее вел решительно, быстро и с великолепным пренебрежением к опасности. Бросившись в погоню, он поминутно совершал настоящие подвиги: в числе прочих – выделывал головокружительные виражи и так накренял при этом машину, что колеса с другой стороны отрывались от асфальта. Бешеная гонка оказалась не напрасной: не прошло и десяти минут, как такси уже двигалось вдоль Сены поблизости от Сент-Уана на некотором расстоянии от преследуемого, не теряя его из виду, но и не попадаясь ему на глаза.

Внезапно водитель затормозил столь резко, что Морозини, которого демонстрация скоростной езды в большой восторг, прямо скажем, не приводила, скатился с сиденья на пол и, упав на колени, едва не ткнулся носом в стекло, отделявшее его от шофера.

– Что это вы вдруг остановились? – разозлился он.

– Здесь находятся мастерские завода Ситроена, заброшенные из-за наводнения. Туда-то они и пошли, – уверенно заявил Карлов.

– Вы что – видите в темноте, как кошка? – восхитился Морозини, который и сам на зрение пожаловаться не мог.

– Нет, просто живу здесь поблизости и знаю эти места как свои пять пальцев. Машину они, наверное, поставили во дворе. – А мы что будем делать? – Я, само собой, пойду туда... А вы не могли бы подъехать поближе?

Полковник-таксист насмешливо взглянул на него поверх очков.

– Мне тоже в свое время случалось надевать лаковые туфли к вечернему костюму, и я знаю, что для ходьбы это не самая удобная обувь, но вы, наверное, уже заметили, что мотор у моей машины самую малость шумный? Так что придется вам смириться со своей участью, и, клянусь святым Георгием, вы это переживете! А я тем временем вручную подтолкну свое такси, чтобы вам меньше пришлось идти в случае внезапного возвращения. Здесь дорога идет под уклон, и у меня должно получиться, – прибавил он, выбираясь со своего места и распрямляя довольно-таки внушительную фигуру.

– Что поделаешь! – ответил Альдо, тоже выходя из машины и проверяя, на месте ли револьвер: как знать, ему в любую минуту может потребоваться оружие.

– Не волнуйтесь, когда вы оттуда выйдете, я буду уже совсем рядом! – заверил князя Карлов, принимаясь, как и обещал, подталкивать такси.

– Да я и не волнуюсь.....

Занимался хмурый, насморочный день, в тусклом свете вырисовывались очертания когда-то нарядного, но теперь обезображенного индустриализацией парижского предместья. Прелестный замок, так любовно построенный и убранный Людовиком XVIII для одной из фавориток, – последней представительницы этой корпорации, если и не вообще, то во Франции уж точно, – почти лишился своего парка, жестоко порубленного компанией Томсон-Хаустон, со времен войны занимавшейся Производством трансформаторов и приборов высокого напряжения. Что же касается самого замка, во время все той же войны превращенного в госпиталь, теперь там была ремесленная школа для мальчиков. Словом, картина выглядела довольно уныло, но Морозини бросил на нее лишь беглый взгляд, оценивая степень опасности, которая могла исходить от нагромождения жилых зданий и мастерских.

С оружием наготове и со всеми обычными в таких случаях предосторожностями он пробрался через захламленный двор и вошел в просторную полуразрушенную мастерскую, где почти все окна были выбиты, а немногие уцелевшие стекла почернели от пыли. Смотреть тут было не на что, кроме притаившейся в темном углу зловещей композиции: жаровни с еще красневшими углями, к которой прислонены были щипцы и какие-то длинные железные прутья. Рядом виднелись пятна крови.. Альдо почувствовал себя так, словно мгновенно перенесся в самое что ни на есть мрачное Средневековье, хотя на стене над орудиями пытки красовался обрывок рекламного плаката!.. Правда, никаких следов жертвы он не обнаружил, – похоже, все каким-то таинственным образом отсюда улетучились.

Морозини долго осматривал мастерскую и двор, в особенности двор, где следы шин, местами появляясь, тут же и пропадали, – их сменяли разнообразные отпечатки подошв. Среди больших и широких – следы женских туфелек на тонком каблуке. Складывалось впечатление, что люди, объединив усилия, приподняли машину и отнесли ее в какое-то надежное укрытие. Правда, предположение даже самому Альдо показалось совершенно бредовым... И все же, все же...

Тем более что в глубине двора Альдо углядел металлическую штору, насквозь проржавевшую, но с заботливо смазанным механизмом. Опять начались сомнения: во-первых, штора была опущена, а во-вторых, в одиночку ее было не сдвинуть. Но все же на всякий случай князь решил попросить полковника Карлова ему помочь. Сложение у таксиста было медвежье, и его пассажир с легкостью представлял себе, как этот русский офицер гнет руками подковы...

Морозини отправился на поиски полковника, но далеко ходить не пришлось: такси стояло почти у самых ворот разрушенного завода. Водитель тоже оказался неподалеку: он сидел на берегу Сены рядом с маленьким мальчиком, и оба смотрели на бегущую у самых ног речную воду. Князь приблизился к ним. Услышав его шаги, мальчик поднял на него горестные голубые глаза, из которых все еще ползли по круглым щекам слезы. На вид ему было лет десять, и, со своими веснушками и растрепанными светлыми волосами, выбивающимися из-под кепки, он очень напоминал одного из монмартрских сорванцов с рисунков Пульбо – в длинных штанах, грубых ботинках, с обмотанным вокруг шеи вязаным шарфом, вот только его одежда, хоть и поношенная, выглядела добротной и чистой. Мальчик обратился к незнакомцу таким тоном, словно хорошо знал его и воспринимал его присутствие здесь как нечто вполне естественное:

– Вот на этом самом месте они бросили его в воду, привязав к ногам здоровенный камень! Он прямо сразу пошел к дну...

И парнишка снова разревелся в три ручья, а Карлов проворчал:

– Незачем дальше и искать вашего приятеля, сударь. Малыш был здесь. Все произошло у него на глазах...

– Погодите-погодите! Вот именно это мне и хотелось бы узнать: что ваш малыш делал в таком месте в такой час? Скажи-ка мне, – продолжал он, присаживаясь на корточки, чтоб оказаться на одном уровне с ребенком, – тебя случайно не Жанно Лебре зовут?

– Да, так... А кто вам это сказал?

– Мой мизинчик. Осталось только узнать, как ты здесь оказался.

– Прицепился к их тачке! Я слышал, как они подъехали, как поднялись в квартиру к Петру. Тогда я по-быстрому оделся и хотел пойти поглядеть, что там делается, но услышал, как они уже спускаются вниз. Потом я увидел, как они вытащили из дома Петра. И тогда я решил проследить за ними и выяснить, куда они его повели.

– Наверное, не так-то легко это было?

– Да уж. Я прицепился к запасному колесу, а они катились довольно быстро, но зато они не могли меня увидеть, потому что шторка на заднем стекле была задернута. Машина подъехала сюда, остановилась перед мастерской, и тогда я соскочил на землю. Потом они повели Петра внутрь, и больше я ничего не видел. Но я все слышал, – в голосе мальчика зазвучал непередаваемый ужас, он снова расплакался и принялся утираться рукавом. – Вот гады! Знали бы вы, что они с ним делали! А потом стало тихо, я больше ничего не слышал, и тогда из мастерской вышла какая-то тетка, которой я раньше не видел, она села в машину и уехала, а я остался и спрятался во-он там, за большим бидоном из-под бензина. И уже оттуда видел, как вышли те двое. Они несли тело. Я сразу понял, что это Петр и что он умер. Потом они стали привязывать камень... А я все сидел здесь, думал, вдруг камень отвяжется, но больше я ничего.. ничего больше не видел!

Жанно разрыдался пуще прежнего. Морозини погладил его по голове, стараясь успокоить. Потом повернулся к таксисту:

– А вам-то удалось что-нибудь еще увидеть? Или кого-нибудь, кроме малыша?

– Я видел ровно столько же, сколько и вы сами. На этот раз машина въехала во двор завода, и мне кажется, что сейчас самое время сходить за полицейскими...

– Верно. Вот только перед этим я хотел попросить вас помочь мне. Дело в том, что внутри никого нет, и машина тоже куда-то делась. Там остались только орудия, при помощи которых они заставляли Петра заговорить.

– Может, с территории есть другой выход?

– Мне пришло в голову то же самое, но без вас я не смогу это выяснить.

Жанно, само собой разумеется, пошел с ними, и вскоре все трое стояли перед железным занавесом, так сильно заинтриговавшим Морозини. Общими усилиями им удалось приподнять тяжелый рифленый лист железа, и они смогли убедиться в том, что за ним скрывается всего-навсего тесный проход, упиравшийся в узкую, тоже насквозь проржавевшую и запертую на замок решетку.

– Очень удобно! – оценил Морозини. – Что же, получается, наши зловещие птички улетели. А мы как поступим?

– Насчет вас не знаю, – проворчал Карлов, – а мне очень хотелось бы вернуться домой. Я свою ночную смену отработал...

– И, поскольку вы живете где-то рядом, вам больше никуда ехать не хочется? Но вам все-таки придется отвезти этого малыша к деду, да и меня заодно подбросите... Сделаете небольшой крюк, только и всего!

– Да вы что? Мне и в голову не пришло бы бросить вас здесь... Садитесь!

Они тронулись в обратный путь, но на этот раз Карлов не так сильно гнал машину, потому что уже рассвело и улицы начали мало-помалу оживать. Нечего было и надеяться на то, что возвращение на улицу Равиньян пройдет тихо и незаметно жильцы дома, оправившись от испуга, выползли из своих углов и столпились вокруг экспедитора от Дюфайеля, который благодаря тому, что видел представление из первого ряда, теперь завладел вниманием публики и устроил прямо на улице нечто вроде пресс-конференции, в которой самое активное участие принимал инспектор Блуэн, – разумеется, без полиции не обошлось, – вооружившийся карандашом и блокнотом, в котором он что-то судорожно строчил. И только дедушка Лебре остался в стороне: глухой как тетерев, он ровным счетом ничего не слышал и даже то, что внук куда-то отлучался, заметил лишь по его прибытии. Но, поскольку мальчишка, видимо, то и дело убегал, старик не особенно волновался.

Появлению такси с пассажирами обрадовались, будто это была манна небесная. Теодюль Мерме не отказал себе в удовольствии представить собравшимся своего ночного гостя, к величайшей досаде Альдо, которому совершенно не хотелось впутывать в эту историю полицию, но ничего не поделаешь -пришлось доставать паспорт. Княжеский титул произвел на собравшихся колоссальное впечатление, в особенности на Мерме. Вот уж кто теперь будет без конца развивать и приукрашивать эту историю, хвастаясь перед партнерами, когда они соберутся поиграть в манилью.

Куда меньшее впечатление титул произвел на инспектора Блуэна. Это был человек уже в летах, медлительный, неразговорчивый и ни перед кем не терявшийся. Приказав своим подчиненным отправить всех по домам, он вместе с тремя новоприбывшими устроился поближе к такси, намереваясь послушать их версию событий. Она полностью совпала с тем, что рассказал ему экспедитор от Дюфайеля, при этом Альдо счел совершенно излишним упоминать о «Регентше». Да, приятельница привезла его к политическому беженцу, чтобы заключить сделку, – с русскими эмигрантами это бывает нередко! – но приехав на место, они нашли квартиру перевернутой вверх дном, к тому же оказалось, что несчастный Петр исчез. Приятельница уехала, а он остался, решив поглядеть, как пойдут дела дальше. Появилась женщина, которая порылась в камине, но ничего там не нашла, после чего они с Карловым ехали за ней до Сент-Уана, а там она скрылась, но зато им встретился малыш Лебре, который рассказал о том, что удалось увидеть.

– Вам придется показать мне это место, – подвел итоги допроса свидетелей Блуэн, закрыв блокнот и обращаясь к Карлову. – Если человека бросили в воду, мы, наверное, сможем его найти...

– В любом случае следы крови вы найдете, – отозвался Морозини. – А я вам еще нужен?

– Может быть, понадобитесь! Где вы живете?

– В «Ритце».

– Вот оно что! – усмехнулся полицейский. – Так постарайтесь там и оставаться. Мне наверняка еще потребуется с вами поговорить.

– Не представляю, что бы я мог вам еще рассказать.

– Как знать. Может быть, всплывет какая-нибудь подробность... Вот, например, имеете вы хоть какое-то представление о том, что собирался вам продать этот русский?

– Абсолютно никакого, – соврал Альдо с легким налетом наглости, которая неизменно просыпалась, как только кто-то проявлял недоверие к его словам. – И мадам Васильева, которая меня сюда привезла, тоже этого не знала, – продолжал он, про себя решив как можно скорее предупредить Машу. – Этот человек попросил ее найти покупателя для какой-то ценной вещи, но что именно он хотел мне предложить, не сказал. Вчера вечером мы с мадам Васильевой встретились в «Шехерезаде», а что было дальше, вам уже известно.

– И все-таки я попрошу вас оставаться в пределах досягаемости! – величественно и с некоторым оттенком угрозы в голосе распорядился Блуэн. – В конечном счете ничего так и не прояснилось, но сейчас я вас отпускаю!

Затолкав обратно в глотку урок вежливости, который уже был у него наготове для этого паршивого инспекторишки, Морозини пообещал маленькому Жанно, что еще придет с ним повидаться, пожал руку Карлову, который, обреченно вздыхая, приготовился везти полицейских к заброшенному заводу, после чего пешком дошел до площади Тертр, где сел в такси и велел ехать в «Ритц».

Вернувшись в гостиничный номер, Альдо разделся, принял душ, энергично растерся полотенцем, закутался в халат, закурил и уже собрался было растянуться на постели и хоть немного отдохнуть, но перед тем, не удержавшись, достал из кармана смокинга свою ночную находку и принялся ее изучать со страстью, которая неизменно просыпалась в нем, как только ему в руки попадала не просто редкостная, но имеющая свою историю драгоценность. А у этой жемчужины история была.

Правда, покороче, чем у других драгоценностей, и это его несколько смущало. Собственно говоря, что о ней известно? Что перед тем как, отправиться в свой гибельный русский поход, Наполеон I подарил жемчужину жене, которая если не на деле, то, по крайней мере, на словах делалась регентшей. Какое-то недостаточно значительное событие для того, чтобы дать имя подобной вещице... Дальше... После первого отречения императрица Мария-Луиза покинула Париж, прихватив с собой собственный ларец и кое-какие драгоценности, принадлежавшие короне, но, по совету отца, австрийского императора Франца II, как только Наполеон оказался на острове Святой Елены, отослала все это Людовику XVIII... И, воссоединившись с остальной частью национальной сокровищницы, жемчужина вместе с прочими спокойно ждала – король-гражданин Луи Филипп никогда оттуда ничего не брал – пока взойдет на престол Наполеон III и свету явятся прекрасные плечи императрицы Евгении, а затем, после падения империи, сокровища снова оказались в запертом на пять замков большом ящике, хранившемся в одном из подвалов павильона Флоры в Тюильри. Там они и оставались вплоть до 1887 года, когда правительству республики пришла в голову неудачная мысль торговать наследием империи. Знаменитый нагрудник, на котором красовалась «Регентша», купил Жак Россель, который через посредничество Фаберже затем перепродал его князю Юсупову, деду человека, впоследствии прославившегося в Старом и Новом Свете как убийца Распутина. В общем, у этой жемчужины, едва ли не самой крупной из всех известных на сегодняшний день, история не слишком длинная!.. Первое упоминание о ней относится к 1811 году, когда «Регентша» без всякого шума появилась у королевского ювелира Нито, который и предложил ее Наполеону. Но не из небытия же она возникла, и, поскольку Нито не больше, чем самого императора, можно было заподозрить в том, что он на досуге балуется ремеслом ловца жемчуга, совершенно ясно, что он должен был ее у кого-то купить. Вот только у кого? Может, тут вся загвоздка?

Это уже была задача из тех, какие нравились Альдо, хотя сама по себе жемчужина не слишком его волновала, поскольку не принадлежала к числу камней, рожденных земными недрами. Дочь моря, удивительно хрупкая и женственная, она могла раствориться, потускнеть и даже умереть. Ее можно было облупить, то есть снять верхний слой, чтобы из-под него она засияла еще лучше. Словом, она не была вечной, в отличие, к примеру, от алмаза, чье нерушимое великолепие приворожило его навсегда. Кстати, те бриллианты, что окружали «Регентшу», были хоть и мелкими, но очень красивыми, и Морозини долго ласкал и поглаживал нежную плоть жемчужины, так гармонирующую с женской кожей, проводил пальцами по тонким граням камней, своим мерцанием подчеркивавших блеск перламутра. Но что же ему с ней делать, если того человека, который считал себя ее владельцем, больше нет на свете?

Ни на одно мгновение он не соблазнился мыслью купить жемчужину или попросту оставить ее у себя. Роскошное украшение его совершенно не привлекало, и на то у него были достаточно веские личные причины. Как истинный венецианец, он ненавидел Наполеона, – разве генерал Бонапарт не уничтожил Светлейшую республику, разве не сжег он на площади Сан-Марко Золотую книгу, куда были вписаны самые великие семьи, не говоря уж о краже бронзовых коней, украшавших собор? Его также оставляла равнодушным мысль о том, что жемчужина сияла на пышной груди Марии-Луизы, которую Альдо считал не более чем индюшкой с непомерным сексуальным аппетитом. К тому же чудесное украшение принадлежало к числу тех, которые на языке скупщиков краденого называются «красными драгоценностями». То есть к числу тех, из-за которых пролилась кровь. С течением веков такое случалось со многими историческими драгоценностями, но время шло, и они успевали «остыть» – по терминологии все тех же скупщиков! – а «Регентша» была запятнана совсем свежей кровью несчастного Петра.

Утомленный ночной экспедицией, Альдо позволил себе вздремнуть пару часов, после чего проделал водные процедуры, заказал основательный завтрак, проглотил его до последней крошки круассана, побрился, оделся, вышел из гостиницы через дверь, ведущую на Вандомскую площадь, отказался от Услуг таксиста и пошел пешком. Погода стояла сухая и холодная, вполне подходящая для прогулки. Да и идти пришлось недалеко – всего-навсего на угол площади и улицы Мира, где находилась лавка Вобрена. Но самого его на месте не оказалось. Над великолепной коллекцией мебели, ковров, картин и безделушек, принадлежавших по преимуществу французскому XVIII веку, на котором специализировался Вобрен, царствовал полном одиночестве элегантный старый господин, откликавшийся на фамилию Белей. Он уже много лет оставался помощником Жиля, и Морозини хорошо его знал. Господин Белей сообщил, что Вобрен отправился проводить экспертизу на авеню Анри Мартен и до обеда не появится.

– А сегодня утром вы его видели? – поинтересовался Морозини.

– Да... конечно. Он пришел около десяти.

– Он был в полном порядке?

Господин Белей позволил себе едва приметно улыбнуться, что у него могло считаться проявлением безудержного веселья.

– Думаю, в полном порядке... Но не могу сказать с уверенностью, что он был в своем обычном состоянии.

– Что вы хотите этим сказать?

– Он выглядел... как вам объяснить? Мечтательным... да, вот именно! Мечтательным и рассеянным. Он довольно долго простоял перед этим зеркалом в стиле Регентства, созерцая свое отражение, после чего спросил у меня, как мне кажется, пойдут ли ему усы. Длинные усы.

– И что вы ему ответили? – Морозини тоже развеселился.

– Что мои суждения в этой области совершенно неосновательны, но нам, англичанам, и в особенности – тем, кто служил в индийских войсках, подобные волосяные украшения всегда представляются несколько... неопрятными. Во всяком случае, это мое личное мнение...

– И мое тоже. Отрастив усы, он станет похож на торговца коврами... Вы не могли бы ему передать, что я позвоню вечером?

Лелея тайную надежду, что желание отрастить усы – это предел безумств, на которые способна толкнуть Вобрена страсть, Альдо остановил такси и назвал адрес Васильевых.

Цыганское племя обитало в небольшом трехэтажном доме на улице Клиньянкур. Ворота были заперты, но рядом с ними висел колокольчик, и Морозини уверенной рукой дернул за шнурок. На звон прибежал мальчик лет двенадцати с такими жгуче-черными глазами и волосами, что было ясно: он-то уж точно не в этом квартале родился. Коротко кивнув незнакомцу, мальчик спросил, что ему угодно.

– Видеть мадам Васильеву... Мадам Машу Васильеву, – уточнил Морозини. – Мне надо с ней поговорить...

– Вы из полиции?

– Разве я похож на полицейского?

– Не очень, но тот человек, что приходил сегодня с утра пораньше, тоже на полицейского не слишком-то смахивал...

– Да, это никуда не годится! – сокрушенно произнес Альдо, пряча улыбку. – До чего только мы докатимся, если полицейские станут сами на себя не похожи? Но я-то всего-навсего князь Морозини. Вот моя карточка, – прибавил он, достав из бумажника маленький картонный прямоугольник и протягивая его юному церберу, который на карточку и не взглянул.

– Так бы сразу и сказали! Пойдемте! Не знаю, обрадуется ли она вам, но ничего плохого вы ей точно не сделаете.

Альдо вслед за мальчиком вошел в довольно просторную комнату, должно быть, служившую семье Васильевых гостиной, потому что посередине стоял покрытый ковром стол, а на нем красовался самовар. Совершенно роскошный самовар, и Морозини на мгновение почудилось, будто он перенесся в Москву, и даже не в Москву, а куда дальше, потому что комната, завешанная драпировками и коврами, заваленная подушками, походила скорее на монгольскую юрту. Но ему некогда было разглядывать убранство цыганской гостиной, потому что у самовара сидела Маша и, время от времени всхлипывая, пила чай, а по лицу ее струились слезы. Она ничего не сказала, увидев вошедшего гостя, только молча кивнула на стул рядом и налила чашку чаю. Потом снова наполнила свою и припала к ней.

Морозини не стал нарушать молчания. Он тоже пригубил чай, обжегся, но не стал дуть на обжигающий напиток, который толстухе явно никаких неприятностей не доставлял. Наконец цыганка произнесла:

– Человек, который приходил до вас, полицейский то есть, сказал мне, что эти звери убили Петра, бросили его в воду.

– Да. Маленький Жанно Лебре прицепился к машине похитителей и таким образом выследил их до Сент-Уана. Но подобный конец можно было предвидеть с той самой минуты, как вашего брата похитили.

– Должно быть, вы правы. И до чего славный паренек этот Жанно!.. Расскажите мне, что происходило после того, как я ушла. Насколько я поняла, приходила какая-то женщина?

– Да, и ваш брат, видимо, заговорил, потому что она знала, где искать жемчужину. И если я смог, в свою очередь, эту даму выследить, то лишь благодаря полковнику Карлову, который! отвез вас и вернулся за мной. Это вы попросили его так сделать?

– Нет, но это вполне в его духе. Он старый ворчун, но ведь – русский человек, и его интересует все, что связано с Россией.

– Есть ли у вас хоть какие-то предположения насчет того, кто мог похитить Петра? И что это за женщина?

Маша пожала плечами – нет, никакого представления об этом она не имеет, – потом сказала:

– Мы ничего не знаем, но можете не сомневаться: мой отец; мои братья и я сама будем их искать и, с божьей помощью, найдем.

Она трижды по-православному осенила себя крестным знамением, потом снова принялась за чай.

– Но я думал, семья от Петра отказалась... – негромко произнес Морозини.

В мокрых от слез глазах сверкнула молния, не предвещавшая ничего доброго.

– Люди отказывались от него, пока он был жив, но смерть стирает все. Остается только то, что убит один из Васильевых, и убийцы должны заплатить за это собственной кровью. Понимаете?

– Да, понимаю... и, собственно, я пришел, чтобы отдать вам это.

Достав «Регентшу» из кожаного мешочка, в котором хранил ее, Морозини положил жемчужину на стол. Маша с минуту молча смотрела на драгоценность, но не протянула руки. Более того, она отшатнулась от стола.

– Мне ее не надо. Заберите обратно!

– Тем не менее по праву наследования она принадлежит вам.

– Какое там наследование? Петр ее украл.

– Нельзя украсть то, что брошено. Князь Юсупов увез с собой другие драгоценности, почему же он не взял жемчужину?

– Это его личное дело... Нет, мы не хотим ее брать. На ней кровь Петра, и она принесет нам несчастье.

– Она стоит целое состояние. Продайте ее!

– Продайте сами! В конце концов, это ваше ремесло, именно затем я вас разыскивала. Только деньги нам потом не приносите! Они будут такими же грязными, как и жемчужина. Морозини от удивления несколько минут не мог выговорить ни слова. Странная женщина! Отказывается от того, что другие сочли бы неслыханной удачей. И нельзя не признать в этом жесте величия, потому что Васильевы хоть и имеют успех, но небогаты.

– И как же мне в таком случае с этими деньгами поступить?

– А как хотите... Отдайте на благотворительные цели... или нет, лучше так: используйте их на то, чтобы обеспечить будущее мальчика, который, рискуя собственной жизнью, пытался помочь Петру. Дедушка старый, мальчик в любую минуту может остаться один. И тогда его ждет сиротский приют...

– Да, вот это в самом деле хорошая мысль...

Морозини встал, сунул в карман жемчужину и уже собирался откланяться, но Маша его удержала:

– Погодите еще минутку! Скажите, пожалуйста, та женщина, что приходила ночью... какая она из себя?

Альдо постарался как можно подробнее описать незнакомку, но певице этот портрет никого не напомнил.

– Мне это ни о чем не говорит, но я запомню ваше описание. Как бы там ни было, нам, может быть, еще придется встречаться. Полиция начала расследование.

– Я и без всякой помощи полиции рад буду вас увидеть... если вы позволите, – Альдо улыбнулся, и на замкнутом, горестном лице цыганки тоже показалась улыбка. – До моего возвращения в Венецию я обязательно снова приду в «Шехерезаду», чтобы услышать ваше пение...

Он поцеловал протянутую ему руку и направился к двери, но Маша снова его задержала:

– А вашему другу-антиквару, – она опять улыбнулась, на этот раз насмешливо, – скажите, чтобы не питал иллюзий насчет Варвары. Вчера она была с ним ласкова, потому что надо было отвлечь его от вас, но она помолвлена с одним из наших, его зовут Тьярко. Сейчас он в Венгрии, но скоро вернется и... и Тьярко такой, что всегда готов схватиться за нож...

Вспомнив чувственный танец прекрасной Варвары, Альдо подумал, что рядом с такой женщиной этому самому Тьярко, наверное, приходится везде расхаживать с ножом, и, наверное, в повседневной жизни это создает некоторые неудобства. Но, оставив свои соображения при себе, он ограничился тем, что пообещал поговорить с Жилем.

И выполнил обещание несколько часов спустя, когда они вместе ужинали в баре «Ритца». Вобрен твердо намеревался воздать должное икре, которую подавали в «Шехерезаде», а потому, не собираясь наедаться за ужином, предпочел бар, а не ресторан.

– Ты что – и впрямь собираешься ходить туда каждый вечер? – спросил Альдо, глядя, как его друг лениво отщипывает кусочки морского языка. – Ты погубишь свое здоровье, расстроишь дела, разоришься и, может быть, покончишь с собой, – а что толку?

– Убери свой хрустальный шар: насколько мне известно, ты никогда не был ясновидящим...

– Нет, но я хорошо осведомлен. Только для начала позволь тебя спросить: что ты делал вчера вечером, после того как я ушел из «Шехерезады»?

На время перестав терзать ни в чем не повинную рыбину, Жиль Вобрен поднял на друга безрадостный взгляд:

– Правду сказать, ничего особенно интересного. Варвара передала мне записку, в которой просила подождать ее у выхода. Я так и сделал, но она появилась ненадолго и только для того, чтобы сказать, что испытывает ко мне... большую, симпатию, ей хотелось бы познакомиться со мной поближе, но сейчас кое-что препятствует сближению.

– И вряд ли положение изменится к лучшему. Она говорила тебе о Тьярко?

– Это еще кто такой?

– Ее... жених, но я думаю, правильнее было бы сказать – ее любовник. Он венгр, временно отсутствует, но в остальное время разгуливает везде с ножом в зубах.

– Зачем?

– А ты как думаешь? Отелло рядом с ним, должно быть, выглядит робким подмастерьем.

На этот раз Вобрен отложил вилку.

– Откуда ты все это взял?

– У меня-то, милый мой, ночка выдалась беспокойная. Ты был настолько погружен в свои грезы, что даже и не поинтересовался, отчего это я так поспешно тебя покинул...

– Да, ты прав. Так куда же ты отправился? – вежливым тоном человека, которому совершенно безразлично, что ему ответят, спросил антиквар.

Альдо как можно короче рассказал другу о ночных приключениях и о своем посещении дома на улице Клиньянкур. Его рассказ, далеко выходивший за рамки обыденного, все же привлек внимание Жиля, но тот усвоил главным образом то, что князь теперь в наилучших отношениях со старшей сестрой его возлюбленной.

– Изумительно! – воскликнул он. – Благодаря тебе я теперь смогу там закрепиться, потому что, разумеется, помогу тебе продать твой камень.

– Жемчужина не имеет ничего общего с камнями, и уж позволь мне самому с ней разобраться. Что касается твоих дальнейших отношений с Васильевыми, похоже, ты решил не обращать ни малейшего внимания на то, что я сказал тебе насчет Тьярко?

На невозмутимом лице антиквара расцвела такая самодовольная улыбка, что Морозини отчаянно захотелось влепить другу несколько оплеух, чтобы вернуть его на землю.

– Дорогой мой, победа без риска славы не приносит, а Варвара стоит того, чтобы из-за нее ломать копья.

– Если ты что-то и сломаешь, дуралей, то скорее собственные кости! Только не рассчитывай, что я стану собирать обломки... А, Оливье! Вы хотите поговорить с кем-то из нас?

Конец фразы был обращен к царственному Оливье Дабеска, в течение долгих лет служившему в «Ритце» метрдотелем, а следовательно – одному из наиболее осведомленных и наиболее ценимых всем Парижем людей. Он выглядел величественно, был безупречно любезен и всегда знал, как надо поступить. Морозини был награжден самой приветливой из его улыбок:

– Мне придется побеспокоить ваше сиятельство. Некий господин испытывает сильнейшее желание побеседовать с вами несколько минут.

И он протянул Альдо визитную карточку, на которой тот прочел имя и звание старшего комиссара Ланглуа.

– Я попросил этого господина подождать вас в салоне Психеи, который сегодня вечером свободен, но, если вашему сиятельству угодно без помех закончить ужин, я позабочусь о том, чтобы скрасить ожидание вашего гостя... – Ни в коем случае не следует заставлять полицию себя ждать, – со смехом возразил Морозини. – Да и все равно я уже сыт...

Он встал и, опередив метрдотеля, перешел в прелестно убранный салон, по которому, попирая ногами изумительный ковер, расхаживал взад и вперед мужчина лет сорока. Салон Психеи, обставленный подлинной мебелью времен Людовика XV, сделал бы честь и Версалю. Что же касается полицейского, он, к величайшему удивлению Морозини, вполне вписался в роскошную декорацию. Старший комиссар Ланглуа оказался высоким, сухопарым господином с решительным лицом и холодными, пронзительными серыми глазами, глубоко сидевшими в глазницах. Одет он был в превосходно сшитый и отлично на нем сидевший серый костюм в клетку, который дополняли шелковый галстук оттенка старого золота и такой же платочек, скромно выглядывающий из нагрудного кармана.

Увидев вошедшего, полицейский перестал прогуливаться по салону, но коротко поклонился лишь тогда, когда Альдо к нему приблизился.

– Князь Морозини?.. Поверьте, я искренне сожалею о том, что мне пришлось прервать вашу трапезу, но я решил, что вам приятнее будет встретиться со мной здесь, а не в моем кабинете на набережной Орфевр.

– Ужин не имеет для меня особого значения, и я признателен вам, комиссар, за то, что вы пришли сюда. Садитесь! Может быть, что-нибудь заказать? Например, кофе? Признаюсь, я охотно выпил бы чашечку...

– В таком случае и я тоже. Благодарю вас.

Они расположились у столика на одной ножке, где мгновенно появился серебряный поднос. До тех пор, пока, не подали кофе, они обменивались ничего не значащими фразами, что давало им возможность приглядеться друг к другу. Альдо подумал, что таким хладнокровным и учтивым человеком, должно быть, нелегко манипулировать. Но то, что он не отказался от угощения, обнадеживало.

– Давайте перейдем к цели моего визита, – наконец произнес комиссар, отставив чашку. – Сегодня днем бригада речной полиции отыскала тело Петра Васильева....

– Уже? Но ведь, насколько я понял из рассказа малыша Лебре, к его ногам был привязан камень?

– Должно быть, плохо привязали. Один моряк, поднимая якорь, заодно вытащил на поверхность воды и тело. Разумеется, он не стал его трогать и поспешил связаться с нами. Впрочем, ему и самому не хотелось к этому телу приближаться...

– Почему?

– Очень уж неприятно на него смотреть. Увидев его, жена этого моряка впала в истерику.

– Вы уверены, что это именно Петр Васильев?

– Ни малейших сомнений. Его опознали брат и сестра. Конечно, им придется дождаться результатов вскрытия, и только потом они смогут его похоронить.

– Зачем делать вскрытие? Мы знаем, что этого несчастного пытали, затем убили.

– Потому что этого требует закон... и потому что в случаях, подобных этому, труп может приготовить нам немало сюрпризов. Васильев вывез из России одну или несколько драгоценностей, несомненно, отдельные камни, которые легче, спрятать, чем ожерелье или браслет. Однако эти камни не попали в руки убийц, родственников или ваши, если верить вашим показаниям и показаниям Маши Васильевой...

– Думаете, он мог их проглотить?

– Он был бы далеко не первым, кому в голову пришла подобная мысль.

– Вероятно, так, но в данном случае мне это представляется сомнительным.

– Почему? Вам известно, что представляли собой эти драгоценности?

– Нет, и Маше Васильевой – тоже. Брат никогда ей их не показывал. Но с учетом того, как завязались наши отношения, предположение о том, что он мог их проглотить, представляется неправдоподобным. Маша знала, что у ее брата есть одна или несколько драгоценностей, которые он намеревался продать как можно выгоднее. С другой стороны, она помнила меня по Варшаве, где мы встретились года три или четыре назад, и теперь, увидев в «Шехерезаде», куда я пришел с другом провести вечер, попросила, чтобы после ее выступления я поехал вместе с ней к брату. Выйдя из кабаре, мы отправились на Улицу Равиньян. Что мы там застали, вы уже знаете: в квартире все перевернуто вверх дном, и никаких следов Петра.

– До этого места мне все понятно, а вот дальнейшее – не очень. Вместо того чтобы немедленно обратиться в полицию, что было бы вполне естественно, Маша Васильева вернулась домой, а вы устроили засаду в квартире напротив. Бога ради, объясните мне, что вы собирались делать?

– Посмотреть, что может еще произойти.

– Странная мысль! А что, по-вашему, могло произойти? Они разгромили квартиру, после чего увели хозяина, чтобы его убить...

– Нет. Они увели его для того, чтобы без помех допросить в тихом уголке. Если бы они нашли то, что искали, им проще было бы оставить его на месте, предварительно задушив или перерезав ему горло.

На лице Ланглуа мелькнула улыбка, но его глаза по-прежнему пристально смотрели на Альдо.

– Дальнейшие события подтверждают вашу правоту, поскольку не только появилась некая женщина, но и направилась прямиком к тайнику, вероятно, осведомленная пленником. Странности начинаются после этого: как ни удивительно, она ничего там не обнаружила. Васильев должен был заговорить, чтобы избежать пытки. Указать местонахождение пустого тайника означало бы обречь себя на верную смерть, разве не так?

Морозини пожал плечами.

– Он так и так был обречен. И лучшее тому доказательство – они убили несчастного и бросили тело в Сену, даже не дожидаясь возвращения этой женщины.

– Хм! Но это не объясняет, куда могли подеваться драгоценности. Может быть, их взяла эта толстуха Маша?

– Не стоит совсем уж отказывать ей в сообразительности. Зачем в таком случае ей было приводить меня? Только ради того, чтобы убедиться: тайник пуст?

– Вы говорите, она не знала, что за клад привез с собой ее брат? Странно, что Петр ничего не рассказал ей.

– Она ни слова не говорила ни о каком кладе. Брат ей сказал только то, что речь идет о какой-то очень и очень ценной... но маленькой вещице. Прибавив к этому, что эта штучка стоит огромных денег. Она думала, что выяснит это вместе со мной.

– И вы не попытались отгадать, о чем шла речь? Какие-нибудь из знаменитых романовских изумрудов? Черный жемчуг Екатерины Великой?

Морозини с веселым изумлением уставился на собеседника:

– Неужели я имею дело с собратом, скрывающимся под личиной полицейского?

– Нет, я и в подметки вам не гожусь, но признаюсь, я всегда страстно интересовался историей драгоценных камней и любовался красотой этих самых камней. Когда во Францию приезжает раджа Капурталы, – или кто-нибудь из ему подобных, – я всегда стараюсь устроить так, чтобы мне поручили его охрану. Только ради собственного удовольствия! Благодаря этому мне время от времени выпадают очень любопытные встречи.

Альдо охотно ему поверил. Этот любезный и элегантный человек сильно отличался от тех полицейских, с которыми правителям обычно приходилось иметь дело в поездках, и они, без сомнения, предпочитали именно его.

Ланглуа тем временем поднялся:

– Я отпускаю вас на свободу... правда, временно! Нет-нет, не беспокойтесь, это проявление чистейшего эгоизма. Мне очень хотелось бы еще как-нибудь с вами поболтать. Вы не собираетесь в ближайшее время возвращаться в Венецию?

– Вообще-то я об этом подумываю! Дела не могут ждать до бесконечности... не говоря уж о моей жене!

– Если не ошибаюсь, ваша супруга – дочь Морица Кледермана?

– Да, это так. Вы знакомы с отцом Лизы?

– Не имею этой чести, но нельзя же интересоваться миром драгоценностей и ни разу не услышать имени одного из крупнейших европейских коллекционеров. В любом случае беспокоиться вам не о чем! Я не собираюсь задерживать вас дольше, нем потребует необходимость. История очень неприятная, и, к сожалению, вы оказались к ней причастны. Кроме того, мне известно, что в некоторых случаях вы не видели никаких препятствий к тому, чтобы помочь полиции.

– Кто, черт возьми, мог вам такое сказать?

Комиссар снова улыбнулся своей неповторимой улыбкой и крепко пожал руку Морозини. Именно такие рукопожатия всегда нравились Альдо: твердые и уверенные.

– Гордон Уоррен из Скотленд-Ярда принадлежит к числу моих друзей... Иногда мы с ним сотрудничаем, и ему случалось говорить о вас.

После ухода комиссара Альдо немного посидел в одиночестве, выкурил сигарету и лишь после этого вернулся к Вобрену. В истинном смысле слов полицейского сомневаться не приходилось: ему было строго предписано оставаться в Париже, но, если было в жизни что-то, чего он терпеть не мог, то именно вынужденно оставаться на одном месте. И сколько времени это может продлиться? Разумеется, о делах беспокоиться нечего: Ги Бюто, который был его наставником до того, как сделался доверенным лицом, был вполне способен какое-то время управляться с ними самостоятельно, а с тех пор, как появилось чудесное изобретение Александра Белла, стало возможным переговариваться, невзирая на расстояния. Разумеется, при условии, что хватит терпения. Но ведь была еще и Лиза, разлука с которой становилась для него нестерпимой уже через три-четыре дня, и он знал, что с ней происходит то же самое. Альдо представить себе не мог, что она вернется домой, а он ее не встретит. Следовательно, ему надо как можно быстрее выпутываться из этой неприятной истории!

Но каким образом это сделать? Отдать жемчужину Ланглуа, выложив ему все как есть? Маша не согласится. Унаследовав жемчужину наравне с остальными родичами блудного сына, она доверила ее ему, Морозини, попросив продать и использовать вырученные деньги на благие цели, – вот только сколько времени на это потребуется? Альдо плохо представлял себе, каким образом он сможет выставить «Регентшу» на продажу так, чтобы полиция при этом не насторожилась...

Докурив, князь потушил сигарету и направился к Жилю, хотя и сомневался, дождётся ли тот его. Но он был на месте, мечтал над стаканом шабли, полуприкрыв глаза и загадочно улыбаясь. Когда Морозини уселся напротив, Вобрен открыл один глаз и произнес:

– Я уже представлял себе, как на тебя надевают наручники.

– Никогда не поверил бы, глядя на твою блаженную физиономию! Вот уж о ком ты точно не думал, это обо мне. А надо бы, потому что я влип в неприятную историю.

– Так выкладывай скорее!

Альдо вкратце пересказал ему свой разговор с комиссаром, потом спросил:

– А ты бы как поступил на моем месте?

– Не знаю. Здравый смысл, если хоть сколько-нибудь из нему прислушиваться, подсказывает: надо немедленно бежать к Ланглуа и отдать ему треклятую жемчужину, но, насколько Я тебя знаю, не могу себе представить, чтобы ты тихо-мирно вернулся домой, не выяснив, кто убил этого бедолагу, и не убедившись в том, что убийцы сидят за решеткой. Что касается меня, – я не потерплю, чтобы ты причинил хотя бы малейшее огорчение кому-нибудь из Васильевых, и в особенности – сестре Варвары...

– Да уж, что называется, полезный совет... – проворчал Морозини. – Если ничего лучше ты придумать не в состоянии – что ж, благодарю покорно! Насколько я понимаю, ты опять собрался туда? – прибавил он, видя, что Вобрен допил вино и поднялся.

– Ты все понимаешь правильно! И мог бы пойти со мной... хотя бы для того, чтобы послушать, как Маша поет «Две гитары». Минуты чистейшего наслаждения!

– Нет уж, спасибо! Лучше бы мне не показываться в «Шехерезаде» слишком часто. Этот милейший комиссар вполне способен установить за мной слежку. Расскажи Маше все, что тебе известно, а потом передашь мне ее ответ... Хотя мне он известен заранее: эта женщина никогда не согласится на то, чтобы драгоценность, стоившая жизни ее младшему брату, попала в руки полиции! Вопрос этики!

Когда Вобрен упорхнул навстречу своей любви, Альдо отправился в бар на улице Камбон: из двух баров «Ритца» он предпочитал именно этот. Франк, старший бармен, встретил его почтительной и чуть заговорщической улыбкой, которую приберегал для лучших клиентов:

– Как всегда, коньяк с водой, ваше сиятельство?

– Нет, Франк! Без воды и большой стакан!

Вместо того чтобы устроиться за одним из столиков, Альдо взобрался на высокий табурет у стойки красного дерева и облокотился на нее, как человек, намеренный просидеть здесь некоторое время. Франк, едва заметно приподняв бровь и тем самым показывая свое удивление с наилегчайшим неодобрительным оттенком, не спешил браться за бутылки.

– Хм! Князю требуется нечто действенное?

– Именно так! Воды не надо!

– В таком случае почему бы вам не выпить коктейль? Например, Corpse Reviver? Альдо засмеялся: – Я знаю, что вы – король коктейлей на обоих континентах, Франк, но вы действительно считаете, что меня требуется реанимировать?

– Для того чтобы выяснить, какое средство следует употреблять при определенной степени затруднений, надо попробовать.

– И что же в это волшебное зелье входит?

– Corpse Reviver номер один – это треть кальвадоса, треть бренди и треть итальянского вермута.

– Если есть номер один, значит, существует, по меньшей мере, и номер два?

– Чисто математическая логика. Существует, на основе перно с добавлением небольшого количества лимонного сока и шампанского...

– Черт возьми!

– ... но мне кажется, что номер первый вам подходит больше. Однажды вечером сюда заглянул князь Юсупов, похоже, слегка расстроенный... Ему очень понравился мой «номер первый», и уходил он в куда лучшем настроении, чем пришел.

– А сколько он выпил таких коктейлей?

– Три или четыре... может быть, и пять, – лицо Франка приобрело выражение, которое можно было бы передать словами: «сладостная мечта».

– Наверное, у него тогда были крупные неприятности?

– Вашему сиятельству не доводилось в последние дни заглядывать в газеты?

– Честно говоря, нет.

Бармен нырнул за стойку, достал пачку газет, выбрал одну и, мельком глянув на заголовки, протянул ее Морозини.

– Вот! Дочка Распутина, которая с некоторых пор живет у нас, собирается начать против него судебный процесс, обвиняя в убийстве ее отца. Здесь есть фотография этой дамы, и, прямо скажу, смотреть на нее не слишком приятно!

Альдо взял газету, и сердце у него замерло на миг: на снимке была изображена та самая женщина, которая обыскивала квартиру Петра Васильева!

– Да, лицо и в самом деле так себе!.. Знаете, Франк, пожалуй, приготовьте мне ваш номер первый, причем так, чтобы я смог потом повторить. Думаю, мне это понадобится...

Глава III

МАЛЕНЬКИЙ КРАСНЫЙ АВТОМОБИЛЬ...

Оказалось, что снадобье Франка, при условии, что им не злоупотребляют, действует совсем неплохо. Альдо оно помогло, по крайней мере, в одном: ему пришла в голову удачная мысль – вернуть жемчужину ее законному владельцу, попросив того, если он ее продаст, сделать что-нибудь для малыша Лебре. А там будет видно, может быть, ему и самому придется постараться, хотя вряд ли, поскольку Феликс Юсупов слыл очень щедрым и великодушным человеком. Словом, как бы там ни было, Маша останется довольна, а он избавится от хлопот.

Оставалось только добраться до Юсупова. Морозини никогда с ним не встречался и не знал его адреса. Франк сказал только, что тот живет где-то вблизи Булонского леса, но не уточнил, где именно. Не в правилах «Ритца» называть адреса клиентов, даже если это и не составляет государственной тайны. И все же бармен прибавил к этим скудным сведениям, что русский князь – владелец небольшого ресторана на улице Мон-Табор, то есть совсем недалеко от отеля, и что ресторан назывался «Русский домик». По словам все того же Франка, там хорошо обслуживают и вкусно кормят... Кроме всего прочего, хозяину случается туда заглядывать... Так что Альдо решил для начала пообедать в «Русском домике».

Примерно в половине первого он вышел из отеля и пешком направился к улице Кастильоне. Он спустился до пересечения с улицей Мон-Табор и, свернув за угол, угодил в середину собравшейся на тротуаре толпы. Прохожие с видом знатоков любовались тем, как два человека приблизительно одного роста и комплекции энергично выясняли отношения, а попросту говоря, тузили друг друга, причем один из них отчаянно вопил, то взывая о помощи, то призывая полицию. Движение, и без того на этой тихой улочке не слишком оживленное, окончательно прекратилось из-за маленького ярко-красного «Амилькара» с черными кожаными подушками, вставшего поперек мостовой. Должно быть, водитель выскочил из него и, не теряя времени, набросился на свою жертву...

Едва увидев знакомую машину, Альдо рванулся вперед, если не в бой, то, по крайней мере, напролом через небольшую толпу. Он безжалостно расталкивал зевак, пробираясь в первый ряд. Добившись своей цели, он смог наконец увидеть во всей красе искусство того из противников, на чьей стороне к этому времени оказался перевес и который изо всех сил трудился над физиономией врага: удары сыпались с регулярностью метронома, и беднягу уже не держали ноги. И вот победитель добил его великолепным апперкотом в челюсть, отправив в нокдаун – то есть под аплодисменты зрителей отбросил в дверной проем, где тот окончательно и рухнул...

– Надеюсь, это послужит тебе уроком, бесстыжий обманщик! – выкрикнул Адальбер Видаль-Пеликорн. (Это был, конечно же, он!) – А если в ближайшие двадцать четыре часа не вернешь обратно то, что у меня украл, ты у меня еще получишь!

– Полиция идет! – предупредил кто-то из толпы. Морозини одним прыжком очутился рядом с другом, схватил его за руку, подтащил к машине, сам нырнул на водительское место и взялся за руль.

– Скорее! Нам больше здесь нечего делать!

К счастью, мотор продолжал работать. Альдо достаточно было всего лишь включить передачу и нажать на акселератор, и маленькая гоночная машина ракетой сорвалась с места, а Адальбер, который поневоле оказался пассажиром и еще долго не мог прийти в себя от изумления, смог выговорить только некоторое время спустя:

– Ничего себе! А ты-то откуда взялся?

– С неба прилетел! Как и полагается ангелу-хранителю. Если бы не я, на тебя надели бы наручники и уволокли в полицейский участок. Что тебе сделал этот бедолага? И, прежде всего, кто он такой?

– Коллега! – проворчал археолог, вытаскивая из кармана большой платок, чтобы утереть струившуюся из носа кровь. – Его зовут Фруктье Латроншер!

– Через дефис? Как Видаль-Пеликорн?

– Нет, Фруктье – его имя.

– И что же он тебе сделал?

Для того чтобы удобнее было разговаривать, а еще – потому что Альдо понятия не имел о том, куда ехать, он остановил машину под каштанами на Елисейских Полях.

– Почти ничего! Всего-навсего заставил меня прогуляться до Асуана, где назначил свидание под тем предлогом, что ему необходимо показать мне надписи, которые он случайно обнаружил рядом с первым порогом Нила, но не сумел расшифровать.

– Египтолог, который не умеет прочесть иероглифы? Это что-то новенькое!

– Он не египтолог. Он изучает цивилизации Евфрата. Потому-то я ничего и не заподозрил.

– В таком случае что он делал в Асуане, ведь это не его территория?

– Якобы отдыхал в отеле «Старый порог», и открытие, о котором идет речь, совершил случайно во время прогулки.

– А вы с ним в такой большой дружбе, что для него совершенно естественно было вспомнить о тебе, чтобы поделиться своей находкой?

– Не сказать, чтобы мы были друзьями, но он всегда выказывал мне величайшее уважение, можно даже сказать – преклонение. Словом, у меня не было ни малейших оснований в нем усомниться. Вот только... когда я приехал в Асуан, его там уже не было. Он уехал, оставив мне письмо с кучей извинений и тремя орфографическими ошибками: изъявлял сожаление по поводу того, что нашу встречу придется отложить, поскольку его отец только что скончался в Монтобане и он должен туда вернуться.

– Так что тебе тоже пришлось уехать восвояси. Только ведь не из-за этого ты так его отколотил несколько минут тому назад? Он же не виноват в том, что потерял отца...

– Если не считать того, что он потерял его десять лет тому назад. Сразу после возвращения я наткнулся на одного человека, который кое-что знал на его счет и просветил меня: вот уже полгода как этот проходимец водит меня за нос. Он такой же археолог, как... как... да как ты, например! Только он очень много читал и хорошо соображает. Вот отсюда и эта поездка через весь Египет.

– И что за ней крылось?

– Самое обыкновенное ограбление. Меня просто-напросто обокрали – ободрали как липку, ни дать ни взять – разбойники на большой дороге...

– Ограбили квартиру на улице Жуффруа? Но, когда я там был, твой Теобальд ничего не сказал мне об этом!

– Нет... не на улице Жуффруа!

Адальбер снял маленькую кожаную фуражку, которую всегда надевал, садясь за руль, и выпустил на свободу кудрявую соломенную шевелюру, к сорока годам слегка засеребрившуюся. И тотчас прядь волос привычно упала ему на лоб, прикрывая глаза чудесного голубого цвета, обманчиво простодушное выражение которых придавало нечто ангельское его круглому курносому лицу, за годы раскопок потемневшему под палящими лучами египетского солнца. Но, хоть Адальбер и был самым лучшим парнем на свете, честным и верным другом и выдающимся археологом, не следовало слишком доверять его невинной и даже наивной внешности: этот долговязый и всегда одетый с иголочки человек обладал неожиданными особенностями и умениями: например, он почти профессионально и на удивление ловко управлялся с любыми замками. Это не означает, что последний представитель старинного пикардийского рода Видаль-Пеликорн был заурядным взломщиком, но его способности порой оказывались весьма полезными во время поисков, которые заставляли его вместе с Морозини разъезжать по всей Европе и загоняли даже в Палестину. Закоренелый холостяк, – хотя и было у него в жизни приключение, которое едва не привело его под венец, – Адальбер был беззаветно предан Альдо и преисполнен нежного восхищения Лизой, перенося это чувство и на детей.

Сейчас это бесхитростное лицо на глазах у Альдо, с любопытством следившего за его превращениями, принимало довольно красивый кирпичный оттенок, но деваться было некуда: Адальбер дошел в своем рассказе до того места, где необходимо было дать хоть какие-то разъяснения.

– Надо тебе сказать, что все, что мне удалось собрать в течение моей довольно-таки долгой карьеры, хранится не в моей квартире. Я купил лет... скажем, десять тому назад старый дом в Сен-Клу... и, поверь мне, оттуда открывается совершение восхитительный вид на Сену!

– Неужели ты хочешь мне сказать, что обзавелся тайником, где укрываешь добычу, как делают воры и грабители?

– Ох, до чего же ты любишь громкие слова! Настоящий итальянец! Ни в чем не знаешь меры!

– Во-первых, я не итальянец, а венецианец, а во-вторых, мне нравится называть вещи своими именами.

– Так вот, здесь как раз имя совершенно для вещи не подходит. Я бы назвал это скорее... маленьким частным музеем, куда мне нравилось время от времени приходить, – вздохнул Адальбер. – И вот его-то старательно обчистили!.. Скажи, пожалуйста, что мы здесь делаем? Зачем ты остановился у этого тротуара, под деревом, на котором почки еще только раскрываются? Может быть, поедем домой? Теобальд, наверное, уже приготовил обед. И, собственно, что ты вообще делал на улице Мон-Табор?

– Собирался пообедать в «Русском домике»...

– Терпеть не могу русскую кухню! За исключением икры. Ты любишь икру?

– Икру люблю, но туда мне надо было по делу. Я тебе чуть позже объясню. А пока давай разберемся с твоей историей! Ты-то сам что делал на этой улице?

– А я шел покупать галстуки и вдруг увидел этого типа, который, надо тебе сказать, исчез из своей квартиры на улице Жакоб, не оставив адреса. Стоило мне его увидеть, у меня кровь закипела. Остальное ты знаешь.

– Глупее драки в этом случае ничего не придумаешь! Лучше бы ты его выследил и узнал, куда он едет. Меня бы сильно удивило, если бы он тебя послушался и отдал тебе твое барахло. Тебе надо было обратиться в полицию!

– Наверное, надо было, – небрежно отмахнулся Адальбер, – вот только я совершенно уверен в том, что мое, как ты его называешь, «барахло» уже далеко, и у меня нет никаких доказательств того, что Латроншер имеет к этому хоть какое-то отношение!

– Последний вопрос: как получилось, что мне ты никогда не говорил про свой «частный музей», а этот тип оказался в курсе? Ты водил его туда?

– Не бредишь часом, дорогой? Я еще не сошел с ума! Он, наверное, как-нибудь меня выследил.

– Что правда, то правда: пытаться проскользнуть незамеченным на машине вроде этой – чистейшее безрассудство, чтобы не сказать больше! – усмехнулся Морозини, снова заводя мотор, который тут же радостно взревел, спугнув стаю голубей.

– У кого совесть чиста, тому незачем проскальзывать незаметно! – тоном оскорбленной добродетели изрек Адальбер. -Давай теперь подарим себе несколько мгновений восхищение безупречной красотой! Как поживает Лиза?

Через двадцать минут оба друга уже сидели за столом и уплетали отменный паштет, поданный Теобальдом, который не помнил себя от радости при виде внезапного восстановления того, что он называл «тандемом». Со времен неудачной помолвки хозяина с мисс Доусон бедный парень как огня боялся непрошеной гостьи, которая могла снова появиться в доме и взять прежнюю власть над Адальбером. Сколько тот ни твердил, что не желает иметь ничего общего с воровкой, да к тому же еще и авантюристкой, Теобальд по-настоящему успокаивался только тогда, когда на горизонте появлялся Морозини или же Видаль-Пеликорн отправлялся в Венецию. Разумеется, продолжая делать свое дело, – за паштетом последовали совершенно великолепные морские гребешки с шампанским! -он ни слова не упустил из рассказа князя-антиквара о его монмартрских приключениях. Помощь Теобальда, на которого можно было рассчитывать в трудных обстоятельствах, была так драгоценна, а верность его столь безупречна, что никому и голову бы не пришло хоть что-то от него скрывать.

– В каком-то смысле, – сказал в завершение рассказа Морозини, – ты, устроив весь этот переполох, оказал мне услугу. У меня было ощущение, что за мной следили с той самой минуты, как я вышел из «Ритца».

– Где ты ни минуты больше не останешься! – выкрикнул Адальбер. – Если за тобой шпионит комиссар Ланглуа, здесь он тебя искать не станет. Как только Теобальд закончит возиться с посудой, мы отправим его в отель за твоими чемоданами. Он пройдет через улицу Камбон, будет держаться как можно незаметнее... а знаешь ли ты, что он превосходно управляется с замками? Это я его научил!

– Боже правый, надо же до такого додуматься! Ты хочешь, чтобы в следующий раз, когда я остановлюсь в «Ритце», меня арестовали за мелкое мошенничество? Сбежать, не заплатив по счету? Вот спасибо, удружил, ничего не скажешь!

– Дашь Теобальду конверт с деньгами и письмо, он оставит все это на камине.

– Дело в том, что... там остались не только чемоданы.

– Ты оставил жемчужину в сейфе отеля?

– Нет. Она как раз в моем номере.

– Ну, так в чем дело? Тебе надо только сказать Теобальду, где она лежит. Ты ведь знаешь, что можешь ему доверять?

– Вот этого можно было не говорить! Теобальда я знаю. И его брата-близнеца тоже. Кстати, а у Ромуальда как дела? Все так же бегает?

– Нет, сейчас как раз ковыляет: повредил ногу заступом, когда работал в саду.

Часом позже Теобальд, в черном пальто и котелке, ни дать ни взять безупречный слуга из хорошего дома, вошел в «Ритц» через подъезд на улице Камбон, беспрепятственно поднялся на второй этаж, остановился перед дверью номера 207 и без малейших затруднений открыл ее при помощи отмычки, которой орудовал с ловкостью профессионала. Но, едва войдя, он убедился в том, что его опередили, и это явно пошло не на пользу роскошным апартаментам: все было перевернуто вверх дном и, хотя вроде бы ничего не разбили и не сломали, но не осталось ни одного ящика, из которого не выкинули бы содержимое, ни одной подушки, которую не сбросили бы с места, и ни одного шкафа, который не выпотрошили бы до основания.

Теобальд некоторое время с невозмутимым видом созерцал это безобразие. Затем его взгляд переместился вверх и остановился на граненой хрустальной люстре. Внимательно ее изучив, он разглядел утолщение на колонне, украшенной разнообразными стеклянными наростами. Обреченно вздохнув, он снял пальто, шляпу и пиджак, оставив на руках перчатки, огляделся, выбрал стоявший у стены инкрустированный шкафчик, вытащил его на середину комнаты, точно под люстру, затем придвинул к нему письменный стол, на который и залез, чтобы затем перебраться на шкаф {Морозини велел ему действовать именно так). Добравшись до люстры, он без труда обнаружил маленький сверток в прозрачной бумаге, которую две узкие Полоски клейкой ленты удерживали: между двумя выступами. С пола, если не знать заранее о существовании тайника, его невозможно было, обнаружить, и Теобальд, знавший толк в этом деле, оценил укрытие по достоинству, но не стал тратить драгоценных минут на бесплодное восхищение. Отклеив крохотный сверток, он сунул его в карман, спустился вниз, расставил мебель по местам и принялся собирать одежду и прочие принадлежавшие Альдо вещи, сразу же укладывая их в чемодан. Затем перешел в ванную, сложил туалетные принадлежности в несессер, привел в порядок собственный костюм и, захватив пальто и шляпу, как ни в чем не бывало покинул номер, аккуратно закрыв за собой дверь. Правда, перед тем как уйти, он немного помедлил, не зная, как поступить с конвертом, который вручил ему Альдо, посоветовав при этом оставить его на видном месте посреди письменного стола. В таком беспорядке как-то не очень хотелось что-нибудь оставлять.

Спустившись в холл, он направился прямиком к стойке и передал запечатанный конверт портье со словами:

– Я пришел за багажом князя Морозини.

– Мы всегда с сожалением расстаемся с князем, но надеемся вскоре увидеть его снова! Заверьте его сиятельство в том, что мы всегда готовы ему служить, – учтиво добавил служащий отеля, бросив взгляд на приложенное к деньгам письмо.

Теобальд поманил портье пальцем, чтобы тот приблизил ухо к его губам:

– Между нами говоря, повезло вам, что его сиятельство прислал сюда меня! – доверительно шепнул он в ухо портье. У вас тут очень любопытный метод уборки.

– Что вы хотите этим сказать?

– Что вам не помешало бы послать кого-нибудь в двести седьмой номер. Вы очень удивитесь, когда увидите, как он выглядит...

Высказавшись, Теобальд подхватил багаж и с достоинством вышел на бульвар Мадлен, чтобы сесть там в такси, поскольку ни одна из стоявших у отеля машин доверия ему не внушала. Вернувшись на улицу Жуффруа, он рассказал Альдо о том, в каком состоянии нашел его номер, и вручил ему пакетик, заметив при этом:

– Великолепный тайник! Комнату перевернули вверх дном, обшарили каждый уголок, а жемчужину не нашли. Осталось узнать, кто приходил с обыском. Полиция?

– Вот уж точно нет! – ответил Морозини. – Либо я перестал разбираться в людях, либо комиссар Ланглуа не из тех, кто действует подобным образом. Если бы он проводил подобные изыскания, то делал бы это тщательно, в моем присутствии или, по крайней мере, в присутствии кого-то из служащих «Ритца», и уж, во всяком случае, не со злобой, которая охватывает бандитов, не находящих того, что искали.

– Тогда кто же? – спросил Адальбер.

– В том-то и вопрос! У похитителей не было никакой возможности узнать, что я замешан в эту историю, если только один из них не был на улице Равиньян в тот момент, когда мы привезли малыша Лебре, а потом отвечали на вопросы инспектора.

– Уже кое-что! Но есть более серьезная проблема: они подозревают, что именно ты взял вещь, спрятанную в камине. Что ты написал в письме, которое Теобальд отнес в «Ритц»?

– Что я намерен провести двадцать четыре часа у одного из друзей, после чего уеду в Лондон. Если допустить, что им дадут прочесть это письмо, они там и станут меня искать...

– Ты забываешь только о том, что Ланглуа, весьма любезно, но твердо попросил тебя не покидать Францию, и даже больше того – не уезжать из Парижа. Не держи его за дурака, Альдо! Этот парень не промах...

– Но при этом, похоже, звезд он с неба не хватает. И все же я допускаю, что ты прав. Так что я сообщу ему, что останусь у тебя, и попрошу, если возникнет необходимость, прийти поговорить со мной сюда или назначить встречу где-нибудь еще, соблюдая осторожность... Кстати, насчет «поговорить»: мне необходимо встретиться с князем Юсуповым. За его адресом я и шел в «Русский домик».

– Этот-то зачем тебе понадобился?

– Всего-навсего затем, чтобы передать одну вещь!

Альдо развернул бумагу, взял в руки прелестное украшение и положил его на стол между собой и Адальбером.

– В конце концов, драгоценность принадлежит ему, поскольку его дед купил ее самым законным образом. Он может поступать с ней, как захочет, а главное – пусть сам разбирается с комиссаром Ланглуа. А я смогу наконец вернуться домой.

– В «Ритце», что ли, тебе не дали его адрес?

– Нет, ты же знаешь Франка, их бармена. В отличие от большинства своих коллег, он – сама скрытность, сама корректность. Он только и сказал мне, что Юсупов живет где-то у Булонского леса...

– У меня есть старый друг, который живет там же. Наверное, он сможет тебе помочь. Такому экзотическому персонажу, как Юсупов, вряд ли легко было бы затаиться... Сейчас позвоню другу.

Но Адальбер позвонил не сразу, он еще помедлил и, протянув руку к жемчужине, взял ее за бриллиантовую подвеску, как взял бы за хвостик ягоду клубники.

– До чего хороша! – вздохнул он, любуясь тем, как играет на ней свет. – Неужели тебе не хочется оставить ее у себя? Я думал, ты неравнодушен ко всем историческим драгоценностям?

– Только не к этой! Во-первых, для меня это «красная» драгоценность...

– От пролитой крови? Но ведь это участь почти всех украшений, у которых есть история. Ты уже забыл камни с пекторали?

– Нам и тогда больше всего на свете хотелось одного: как можно скорее вернуть их на их законное место. Кроме того, жемчуг я люблю меньше, чем камни. Он может умереть, а камни не умирают никогда. И, наконец, «Регентша» связана с Наполеоном, а я, как и положено истинному венецианцу, всегда относился к императору без всякого восторга.

– Допустим! Но Наполеон не был ловцом жемчуга. Она ведь должна была существовать и до него? И прежде всего, почему ее называют «Регентшей»?

– Думаю, из-за Марии-Луизы, которой пришлось стать регентшей, когда ее супруг отправился воевать в Москву...

– Эта гусыня? Она ни на что была не годна. А уж тем более – на то, чтобы править, и незачем было награждать эту великолепную жемчужину титулом, который ей совершенно не подходил. Тебе не хочется копнуть чуть поглубже? Ведь должна же быть другая причина? Другая регентша! Настоящая!.. Или, может быть, она принадлежала какому-то регенту, как большой луврский бриллиант?

– Нито, который продал жемчужину Наполеону, может быть, что-нибудь об этом и знал, но Нито ведь давным-давно умер...

– После таких людей остаются архивы...

Морозини встал, взял со стола жемчужину и засунул ее в карман.

– Адальбер, не искушай! Лучше найди мне адрес Юсупова!

Юсуповы жили в доме 27 по улице Гутенберга, довольно красивом здании, состоявшем из главного корпуса и двух пристроек, выходивших одна во двор, другая в сад. Последняя по прихоти князя, страстно любившего представления, была переделана в театр.

Альдо пришел к Юсуповым около четырех часов пополудни, рассудив, что это вполне подходящее время для человека, не предупредившего о своем визите. Конечно, ему было бы намного удобнее договориться о встрече по телефону, но в сложившихся обстоятельствах он предпочитал действовать с предельной осторожностью.

Попросив таксиста, который его привез, немного подождать, венецианец вошел в распахнутые ворота, поднялся по ступенькам крыльца и позвонил у дверей. Открыл ему верзила, задрапированный в длинную хламиду, своей белизной подчеркивавшую черноту самой черной кожи, какую только можно было отыскать во всей Африке. Слегка поклонившись элегантному посетителю, это существо, не дав ему и рта раскрыть, произнесло:

– Я – Тесфе, слуга хозяина. Что тебе надо от него, о чужестранец?

– Минуту внимания. Не мог бы ты передать ему вот это? – ответил Морозини, протягивая негру визитную карточку, на которой приписал от руки несколько слов.

Черный исполин взял у незваного гостя из рук карточку, снова поклонился, ушел и пропал навсегда. Вместо него явился белокурый юноша, чей украшенный очками нос, бесспорно, выдавал в нем секретаря. Так оно и оказалось. Этот молодой человек, по фамилии Кетли, учтиво осведомился о цели столь внезапного визита.

– Мне хотелось бы поговорить с князем Юсуповым об очень важном деле, требующем его личного присутствия. Дело несколько... деликатное. Именно по этой причине я не предупредил о своем приходе заблаговременно.

– Вы ничего не можете рассказать мне о сути этого дела?

Альдо был способен проявлять терпение лишь в тех случаях, когда считал, что овчинка стоит выделки. Ему и в голову не могло прийти, что человек, благодаря своему браку ставший племянником покойного царя, окажется до такой степени труднодоступным.

– Нет. Только самому князю – или никому! Должно быть, вы обо мне не слышали, иначе знали бы, что я прихожу сам, только если дело крайне важное...

– Но... князь болен!

– Очень жаль. Когда он почувствует себя лучше, позвоните мне, пожалуйста, по этому номеру...

Альдо уже потянулся за карточкой, чтобы записать на ней номер телефона, когда за спиной у секретаря раздался смех, дверь распахнулась, чтобы пропустить одно из самых прекрасных созданий, каких Морозини когда-либо доводилось видеть. Причем красота этого создания была довольно редкой разновидности: архангел, одевающийся у самых модных лондонских портных. Черты его лица были до того тонкими, что, озаренные завораживающим взглядом зеленовато-голубых глаз, казались женственными. В ранней молодости Феликс Юсупов этим пользовался, белыми санкт-петербургскими ночами разгуливая по увеселительным местам в юбках, позаимствованных им у своей матушки. Так развлекался князь, обладавший когда-то несметным богатством, – вероятно, самым крупным состоянием в России! – позволявшим ему удовлетворять любые прихоти. Со всем этим было покончено раз и навсегда после его женитьбы на княжне Ирине, племяннице Николая II, однако многочисленные таланты и артистические наклонности требовали реализации: он до безумия любил музыку и литературу, прекрасно танцевал, пел, играл в спектаклях и руководил домом моды куда лучше, чем иные профессионалы. Альдо сам смог убедиться в том, насколько великолепным голосом одарен Юсупов, когда тот воскликнул:

– Умоляю вас, простите моим верным стражам выказанное ими чрезмерное усердие! Им повсюду мерещатся враги... Входите, входите же! Идемте со мной! Мы познакомимся поближе, потому что я, конечно же, знаю, кто вы такой!

Невозможно было устоять перед такой неотразимой приветливостью, не пожать руку, протянутую с такой непосредственностью. Феликс Юсупов повел гостя через комнаты, отделанные в синих и зеленых тонах, в гостиную, которая, должно быть, служила ему и рабочим кабинетом: здесь можно было увидеть признаки всех занятий князя – от рулонов шелка, предназначенных для дома моделей «Ирфе» (Ирина и Феликс), до гитары; ручка лежала наготове на раскрытой тетради с недописанными заметками о новой книге, повсюду стояли планшеты с листами эскизов театральных костюмов... С прекрасно написанного портрета, висевшего на стене, смотрела не менее прекрасная молодая женщина. Что касается обстановки, она была совершенно английской.

– Мне неудобно сейчас беспокоить вас, – начал Морозини. – Ваш секретарь сказал мне, что вы нездоровы.

– Мидии, дорогой мой! Я поел мидий, которые со мной не ужились, но сейчас, как видите, мне уже гораздо лучше. И, кроме того, я сгораю от нетерпения, мне хочется поскорее узнать, что привело ко мне такого известного человека... и такого нерусского. Может быть, вы хотели купить у меня драгоценности? Но, вы знаете, у меня ровно ничего не осталось. Да садитесь же, прошу вас!

Альдо устроился в чиппендейловском кресле, заботливо проверив складку на брюках.

– Совсем напротив, князь! Я вам кое-что принес...

– Боже мой! Кто мог вам внушить, будто я способен купить что бы то ни было? Я беден, как Иов!

– Речь и не идет о том, чтобы покупать.

Вытащив из кармана шелковый платок, в который была завернута «Регентша», Морозини развернул его и положил вместе с украшением поверх стопки бумаг.

– Это ведь принадлежит вам, не правда ли? Я пришел для того, чтобы всего-навсего вернуть вам ваше имущество.

Глаза русского князя округлились, выражение его лица мгновенно изменилось. Юсупов наклонился над жемчужиной, чтобы получше ее разглядеть, однако в руки не взял и даже сцепил пальцы за спиной, как будто боялся невольно к ней потянуться. Когда он снова поднял глаза, в его взгляде не оставаясь и следа веселости. Только вопрос и легкая настороженность.

– Где вы ее нашли? – спросил он.

– Это довольно долгая история, – ответил Альдо, слегка дивленный безрадостной реакцией. – И трагическая... – Меня это не удивляет. И все же мне хотелось бы услышать эту историю... если вы не торопитесь?

– Я в полном вашем распоряжении.

– Тогда выпьем чаю! Только сначала спрячьте это! Альдо, не переставая удивляться, прикрыл жемчужину концами белого шелкового платка. А хозяин дома хлопнул в ладоши, и почти в то же мгновение появился исполин Тесфе, толкавший перед собой столик на колесиках, на котором царил самовар в окружении крохотных бутербродов, ячменных лепешек и печенья, создав тем самым своеобразный англо-русский союз.

– В моем доме никогда не подают пирожных с кремом, любезно улыбнувшись, пояснил Юсупов. – Пресса как в Европе, так и в Америке, изобразила меня в таком виде, что приходится принимать меры предосторожности, которые кому-то могут показаться необходимыми...

Газеты и в самом деле, как только речь заходила о Феликсе Юсупове, редко упускали случай присоединить к его имени броское пояснение: убийца Распутина! А ведь каждому было известно, что в ту трагическую ночь на набережной Мойке князь прежде всего угостил «духовного наставника» царицы особенно любимыми им пирожными с розовым кремом, в которые перед тем щедро вспрыснули через шприц стрихнин, и мадерой с цианистым калием. Впрочем, все это нисколько не повредило человеку, в котором дьявол, казалось, сосредоточил все свое могущество. Напичканной ядами жертве удалось убежать, но Феликс и его кузен, великий князь Дмитрий, догнали Распутина и расстреляли из револьверов. Но и тогда, когда «труп» был спущен под лед в Неву, никто не был вполне уверен в том, что с ним наконец покончено. Так что ничего удивительного не было в том, что пирожные с кремом навсегда исчезли с княжеского стола...

– Лично я ничего не имел бы против, – вздохнул Альдо, принимая налитую для него чашку и надкусывая бутерброд с огурцом.

Надо же было придумать такое наказание для него – он терпеть не мог как чай, так и огурцы! Ему куда больше удовольствия доставила бы чашечка кофе, а этот черный исполин, скорее всего, абиссинец или что-то близкое к тому, наверное умеет его варить. Любуясь портретом, Морозини спросил, окажут ли ему честь – представят ли княгине.

– К сожалению, не получится. Ирина уехала в Англию навестить свою матушку, но вы можете прийти в другой раз, когда она вернется. А пока расскажите мне вашу историю!

Альдо повиновался и на этот раз ничего не скрыл. Не забыл упомянуть и о том, что полиция им интересуется, но особенно старательно расписывал мужественное поведение малыша Лебре. И закончил свой рассказ словами:

– В обмен на возвращение этой великолепной драгоценности я прошу вас только об одном: вырвать мальчика из лап подстерегающей его нищеты. После чего мне останется только откланяться и поблагодарить за дружеский прием, я на подобное и не рассчитывал...

– Господи, да почему же? Вы принесли мне принадлежавшую моей семье драгоценность, взамен просите лишь исполнить вполне естественное для любого доброго человека желание и ждете, что я брошу в вас камень?

Альдо рассмеялся.

– Этого не ждал, но все же опасался, свалившись так внезапно на голову, -вас потревожить. Собственно, так оно и вышло!

– Нет. Вы ничуть меня не потревожили... разве что в том смысле, какого и предположить не могли...

Юсупов снова развернул огромную жемчужину, несколько мгновений, молча и по-прежнему не прикасаясь к ней, смотрел на нее, потом с внезапной холодностью произнес:

– Мне не доставляет ни малейшего удовольствия возможность снова увидеть эту драгоценность. Совсем напротив! Когда мы бежали из Санкт-Петербурга, я нарочно оставил ее там.

– Нарочно?.. Мне говорили, что вы взяли с собой лишь небольшие камни или украшения, но «Регентшу» так легко было снять с этого знаменитого нагрудника. Несчастный Петр Васильев именно так и поступил.

– Я прекрасно мог взять с собой и весь нагрудник, раз сумел вывезти две картины Рембрандта. Вот только существует одно обстоятельство, о котором вы не подозреваете: дело в том, что, придя ко мне в тот... исторический вечер, Распутин рассчитывал быть представленным моей жене, но, кроме того, надеялся, что я ему уступлю – для него это означало «подарю» —то, что он называл «Большой Жемчужиной Наполеона»! В разговорах, которые были между нами перед тем, он часто упоминал о ней, и в конце концов я понял, что он приписывает этой драгоценности магические свойства: она могла ему дать абсолютную власть... богатство, равное императорскому...

– Что за чушь! Наполеон никогда ее не носил. Перед тем, как отправиться в Россию, он подарил ее своей жене!

– Конечно, но вы – человек западный, и потому представить себе не можете, что представляет собой для моей страны тень Императора: его вполне серьезно считали воплощением дьявола, им даже пугали маленьких детей. Кроме того, жемчужина принадлежала и другому французскому императору...

– Победителю при Седане? Благодаря ему, как, впрочем, и его дяде, немцы вошли во Францию...

– Дорогой мой!.. Вы никогда не будете рассуждать так, как сибирский крестьянин, а в особенности – этот сибирский крестьянин! Он был убежден в том, что жемчужина обладает магическими свойствами, потому что с ней связано имя Наполеона. Мой дед, со своей стороны, покупая ее, видел в ней нечто вроде военного трофея. Он подарил драгоценность своей дочери Зинаиде, моей матери. И интересно, что ей, всю жизнь обожавшей драгоценности, именно эту жемчужину носить совсем не нравилось. Она находила ее... тяжелой. И воспринимала скорее как музейный экспонат, своего рода диковинку. Но, поскольку моя невеста восхищалась этим украшением, матушка перед нашей свадьбой отдала жемчужину мне – для Ирины. Подарок доставил моей молодой жене величайшее удовольствие, она носила жемчужину в виде подвески на длинной цепочке, в которую были вставлены и другие жемчуга и бриллианты, она взяла ее с собой в свадебное путешествие. Мы поехали сначала в Египет, затем в Палестину...

– Я тоже в свадебное путешествие ездил в Палестину, – заметил Морозини. – И сохранил об этом далеко не самые лучшие воспоминания...

– Так же, как и я! С нами то и дело приключались какие-нибудь беды и неприятности: для начала я, едва оказавшись в Каире, подцепил желтуху, а мою жену едва не укусил скорпион. В Иерусалиме нас чуть было не раздавила толпа, набившаяся в православный собор, чтобы на нас поглазеть. Мы в брались оттуда невредимыми только благодаря одному молодому дьякону и боковой двери: главную дверь вышибли.

– Эти люди были настроены против вас?

– Нисколько. Наоборот, такой напор толпы следует считать проявлением симпатии. На нас всегда со всех сторон сбегаются поглядеть, когда мы путешествуем, – с горькой улыбкой пояснил Феликс. – Должно быть, нас находят крайне экзотическими фигурами! Короче говоря, пасхальная ночь, которую я там провел, и моя встреча с Тесфе, моим слугой-абиссинцем, которого я нашел в миссии, были единственными отрадными впечатлениями за всю поездку, и я, пожалуй, рад был покинуть эти края. Мы отправились в Италию. На следующий день после нашего приезда мы встретились с молодым итальянским аристократом, с которым я был знаком до того, и пригласили его на ужин, а еще через день он покончил с собой!

– Жемчужина в тот вечер была на княгине?

– Она каждый день надевала ее, и Бамбино – так я окрестил этого итальянца, потому что он выглядел очень уж юным, – восхищался жемчужиной и долго с ней играл. Он, пожалуй, скорее, любил Наполеона, чем наоборот!.. Но и это еще не все: три дня спустя, когда мы уходили с виллы Адриана, Ирину едва не убила пуля террориста, за которым гналась полиция, после чего я чуть не потерял жену в катакомбах святого Каллиста: она задержалась, читая надпись.

– В самом деле, удивительный ряд совпадений! А потом вы вернулись в Россию?

– Нет, сначала заехали в Париж, чтобы забрать украшения, которые я заказал у Шоме. Я умолял тогда Ирину расстаться с проклятой жемчужиной, но она ни за что не соглашалась, и единственное, чего я смог добиться, – жена пообещала больше ее не носить. Для верности я снова прикрепил «Регентшу» к знаменитому нагруднику, который совершенно немыслим на современных платьях...

– ...а когда вы покидали Санкт-Петербург, то даже и не подумали ее оттуда забрать?

– Вы все поняли правильно! И потому я надеюсь, что вы лучше всякого другого поймете, отчего мне больше не хочется иметь дело с этой... этой злополучной вещицей! Я даже в руки ее не хочу брать. Заберите ее, продайте, делайте с ней все, что хотите! Я больше не хочу иметь с ней ничего общего и благословляю небо за то, что моя жена сейчас в Лондоне!

Морозини, совершенно ошеломленный, переводил взгляд с огромной жемчужины, мирно лежавшей перед ним и в свете угасающего дня окруженной сияющим ореолом, на человека, который, стоя в нескольких шагах от стола, с отвращением на нее смотрел.

– Вы поставили меня в очень затруднительное положение! – произнес наконец князь. – Не могли бы вы спрятать жемчужину в сейф, а через некоторое время выставить на продажу? Например, в пользу всех этих беженцев, которым, насколько мне известно, вы помогаете, или дома призрения княгини Мещерской в Сен-Женевьев-де-Буа? Не говоря уж о моем маленьком подопечном!

– Вашими устами глаголет святое чувство, дорогой князь, я не вижу никаких препятствий к тому, чтобы ее продать. Только продавать ее буду не я! А главное, я не хочу, чтобы при этой упоминались наши имена! Так что займитесь этим сами! В конце концов, это ведь ваше ремесло?

От Морозини не ускользнула грубость тона Юсупова, которой прежде не было. Что поделаешь, и он тоже принимает Альдо за лавочника и ни в какую не желает признать, что роскошный антикварный салон князя все-таки выглядит куда лучше какого-нибудь ресторана или модного дома. Обиженный гость уже собрался ответить, и довольно резко, но дверь внезапно распахнулась, пропуская водоворот черно-бурых лисиц, от которого исходил сложный и пьянящий аромат, напоминавший одновременно розовые сады Исфагана после дождя и таинственные святилища дальних стран, где жгут мирру и сандаловое дерево. Для чувствительного носа Альдо аромат был, пожалуй, чересчур навязчивым, но тем не менее действовал неотразимо. В то же время по комнате разнесся звук мягкого, чуть глуховатого голоса:

– Дражайший Феликс! Простите мне мое вторжение, но нам крайне важно поговорить о необычайно важных вещах!

Не обращая на гостя ни малейшего внимания, молодая женщина устремилась к Юсупову, протягивая ему обе руки. Альдо только и успел заметить, что вошедшая на редкость хороша собой. Чистый профиль, тонкие черты лица, светлые, неповторимого оттенка голубые глаза, блестящие из-под неправдоподобно длинных и густых ресниц. Длинные волосы цвета воронова крыла были уложены в замысловатую прическу, украшенную крохотной меховой шапочкой, с брошью из светлых сапфиров. Но, если волосы свои незнакомка в жертву моде не отдала, презрев короткую стрижку, то прихотям кутюрье следовала, должно быть, слепо, поскольку ее короткое, с небрежной грацией накинутое манто позволяло увидеть во всей красе совершенно прелестные ножки.

Однако неудержимый порыв, увлекший ее в глубину комнаты, к хозяину дома, угас при виде драгоценного украшения, по-прежнему лежавшего на шелковом платке.

– Ой! Что это за чудо!.. Где вы отыскали эту сказочную жемчужину? Она самая большая из всех, какие мне доводилось видеть! Какая красота! Какая...

Ее руки в черных замшевых перчатках уже почти коснулись «Регентши», но Юсупов крепко сжал их и выпускать явно не собирался:

– Только не прикасайтесь к ней, Таня! Не надо!

– Почему? – простонала та, словно он причинил ей боль.

– Она не приносит счастья. Кроме того, она принадлежит князю Морозини, которого вы видите перед собой и которого я имею удовольствие вам представить. Графиня Абросимова, дорогой друг!

Альдо склонился над рукой, которую графиня протянула ему, не удостоив и мимолетным взглядом. Ее восхитительные голубые глаза были прикованы к жемчужине. На этом прекрасном, чуть восточном лице Морозини без всякой радости увидел уже знакомое ему раньше выражение болезненной алчности.

Юсупов, слегка встревожившись, поспешил вмешаться:

– Мне не хотелось бы задерживать вас, князь! Заберите ваше имущество, – продолжил он, сделав нажим на слове «ваше», – и на этом расстанемся! Но я буду рад снова видеть вас в любой из ближайших дней! Подождите минутку, Таня! Я только провожу нашего друга!

Дольше оставаться у Юсупова было невозможно. Альдо спрятал жемчужину в карман, поклонился графине и вышел из гостиной вместе с хозяином, который проводил его до прихода, с некоторой поспешностью пожал ему руку и вернулся к прекрасной гостье. Тесфе подал Альдо его черное шерстяное пальто, шляпу и перчатки и осведомился, не позвать ли такси. Морозини ответил, что такси его ждет, а вот от телефонном справочника он бы не отказался.

Минутой позже он покинул улицу Гутенберга и двинулся по направлению к бульвару Осман, где находилась контора мэтра Лэр-Дюбрея: в том, что касалось продажи с аукциона, ему не было равных во всем Париже, особенно если речь шла о драгоценностях. А кроме того, встретиться с ним было попросту приятно, поскольку Альдо хорошо его знал и оба радовались любому случаю повидаться – хотя бы ради удовольствия поговорить о драгоценных камнях и прославленных украшениях.

И все же, выйдя от Юсупова, Морозини не без колебаний назвал шофёру адрес конторы Лэр-Дюбрея. Ему захотелось направиться на набережную Орфевр и отдать комиссару Ланглуа эту жемчужину, которая явно никого не привлекала, – за исключением банды убийц! – и которую Альдо находил теперь весьма обременительным имуществом. Ему не терпелось вернуться домой, но он не мог уехать из Парижа до тех пор, пока полицейский не вытянет из него все, что считает нужным. Кроме того, Альдо считал, что у него есть обязательства по отношению к Маше Васильевой. Стоит только подвеске попасть в сейф полиции, и одному богу известно, когда она снова увидит свет! Она останется лежать под замком, не принося никому ни малейшей пользы, да вдобавок еще недоверие комиссара Ланглуа усилится, если Альдо признается ему в том, что хранит у себя вещественное доказательство. Действительно, лучше всего ее продать, и продать как можно скорее.

Мэтр Лэр-Дюбрей, как и рассчитывал Морозини, встретил его с распростертыми объятиями, если только подобное выражение применимо к человеку, в повседневной жизни предельно сдержанному и необщительному. Но таков уж удел любой исторической драгоценности: заставлять даже тех людей, которых никак не назовешь экспансивными, забыть о выдержке и хладнокровии.

– «Регентша»?.. Вы принесли мне «Регентшу»? – воскликнул этот выдающийся оценщик, когда за ними плотно закрылись обитые кожей двери его кабинета и Морозини рассказал, зачем пришел. – И вы совершенно уверены, что это именно она?

– Судите сами! Огромная жемчужина снова, покинула свое укрытие, но этот раз рука Лэр-Дюбрея с благоговейным восторгом взяла подвеску и перенесла ее на письменный стол, под только что зажженную мощную электрическую лампу. В течение нескольких минут в строгом, но вместе с тем роскошном кабинете, украшенном картинами и прочими предметами, которые могли бы осчастливить любой музей, царила глубокая тишина. Альдо, усевшись в кресло, молча наблюдал за оценщиком.

Наконец тот погасил лампу и, не выпуская из рук жемчужины, вернулся на прежнее место за рабочим столом.

– Никогда бы не подумал, что снова ее увижу, – вздохнул он. – Видите ли, князь, я был еще подростком во времена прискорбно памятной нам продажи королевских драгоценностей, и мой отец принимал в этом участие. Зная о моей уже тогда пробудившейся страсти к историческим драгоценностям, он взял меня с собой, сказав, что мне выпал неповторимый шанс увидеть сказочную сокровищницу, собранную французскими императорами, приумножившими то, что досталось им от французских королей. Незабываемое и горестное зрелище, от которого я пришел в ярость! Мне хотелось броситься к этой ослепительной витрине, выхватить из нее хотя бы самые прекрасные вещи и убежать с ними. Я был... потрясен, зачарован... Мое внимание прежде всего привлекли тогда прелестный жемчужный венец императрицы Евгении... и вот это чудо природы, сиявшее среди бриллиантов... О боже!.. Никогда мне не забыть того дня, до самого вечера я плакал и не мог успокоиться. Но вы, наверное, считаете меня безумцем?

– Ни в коем случае! Вы и представить себе не можете, дорогой мэтр, до какой степени мы с вами схожи. Единственное Различие между нами состоит в том, что вы, насколько я заметил, питаете слабость к жемчугу?

Оценщик залился румянцем, словно юная дева при первом объяснении в любви.

– Я его обожаю... А вы нет?

– Нет. Я больше люблю камни. В особенности изумруды и бриллианты, от которых вполне могу потерять голову! При этом, разумеется, невозможно оставаться совсем уж равнодушным к жемчугу. И, кстати, не можете ли вы сказать мне, почему эта жемчужина называется «Регентшей»? С исторической точки зрения это совершеннейшая бессмыслица...

– А вот и нет, имя было дано не случайно. И намного раньше того дня, 28 января 1811 года, когда она перешла из рук Нито в руки Императора, вот только я думаю, что, кроме меня, об этом никто не знает. Да и я обязан своими знаниями случаю и большой удаче, позволившим мне при подготовке к торгам обнаружить в библиотеке замка в долине Луары письмо маршала д'Эстре, который в то время был послом в Риме. Письмо было адресовано его внучатому племяннику герцогу де Бофору и сопровождало удивительный подарок, который следовало «без лишнего шума» передать королеве Анне Австрийской. Король Людовик XIII только что скончался, и молодой Бофор, которого молва называла любовником королевы, был в большой милости. Думали даже, будто его ожидало еще более высокое призвание, и маршал, заботившийся о чести рода, желал упрочить будущее, обещавшее стать ослепительным. Впрочем, только ввиду столь блистательных перспектив маршал решился расстаться с драгоценностью, тайно подаренной ему папой Григорием XV в знак благодарности за мощную поддержку, оказанную ему, тогда всего лишь кардиналу Людовизи, в момент избрания на папский престол. В конце своего письма Франсуа-Аннибал д'Эстре советовал племяннику дать этой несравненной жемчужине имя «Регентша», поскольку именно регентшей стала в это время мать малолетнего Людовика XIV-го.

– Спасибо! Вот теперь название и в самом деле разъяснилось. Зато мне по-прежнему непонятно, почему Анна Австрийская, которая так любила жемчуг и у которой его было так много, никогда даже не упоминала об этом сказочном подарке человека, не столько богатого, сколько благородного и покрывшего себя славой?

– Обстоятельства! Придворный траур – не самое лучшее время для того, чтобы хвастаться подобной обновкой. Да и положение Бофора вскоре изменилось, об этом позаботился кардинал Мазарини. Более того, герцог пять лет пробыл в заточении в Венсеннском донжоне...

– Вы думаете, королева не решалась выставлять напоказ драгоценность, полученную в подарок от человека, которого она отдала на растерзание Мазарини?

– Да, я думаю именно так. Тем более что Мазарини, у которого было на драгоценности чутье, какому позавидовала бы любая ищейка, дал Анне Австрийской понять, что это было бы неприлично, поскольку двор убежден в том, что Бофор – ее любовник. Но и это еще не все. После беспорядков Фронды, играя на более или менее реальной ревности и пользуясь правами тайного супруга, которые королева имела глупость ему дать, Мазарини заставил королеву отдать ему «Регентшу», этот дар любви, который ей самой он носить не позволял!

– Вполне соответствует его натуре стервятника... Но в таком случае жемчужина должна была обнаружиться в оставшемся после него наследстве?

– Нет. Она была получена от Бофора, а Бофора он ненавидел и в нем видел причину всех своих бед. Ему совершенно не хотелось оставлять жемчужину у себя, и он подарил ее одной из своих племянниц...

– Одной из Мазаринеток? Которой?

– Самой красивой и единственной блондинке среди всех: Анне-Марии Мартиноцци, которую он в феврале 1654 года выдал замуж за принца де Конти – маленького, тщедушного, уродливого, болезненного, а ко всему еще и одного из подстрекателей Фронды. Из-за этого ему, как и его брату Конде, пришлось посидеть в Венсенне, в той самой камере, откуда удалось бежать Бофору. Но он был принцем крови, и только это имело значение для хитроумного кардинала.

– А почему он отдал жемчужину именно Анне-Марии?

Мэтр Лэр-Дюбрей откинулся на спинку кресла, чтобы удобнее было блуждать по потолку кабинета блаженным, мечтательным взглядом.

– Знаком ли вам, дорогой князь, некий портрет, написанный неизвестным художником и хранящийся где-то в Версале?

– Нет. И я не понимаю...

– На этом портрете изображена молодая – впрочем, она так и не успела состариться, поскольку умерла тридцати пяти лет от роду! – принцесса Конти, буквально усыпанная жемчугом, и не мелким. Волосы ее забраны, должно быть, в сетку, которую мы не можем разглядеть, потому что она почти полностью покрыта грушевидными жемчужинами, превращающими ее в некое подобие рыбьей чешуи. Что же касается платья, та его часть, которая видна на портрете, тоже украшена невероятным количеством жемчуга.

– И «Регентша» тоже там?

– Нет. Мадам де Конти не желала ее носить при жизни Анны Австрийской, а когда та скончалась, жемчужины у принцессы уже не было.

– Ее украли?

– Опять-таки нет. В 1662 году на Францию обрушился страшный голод, и принцесса продала все свои украшения, весь свой жемчуг, который так любила, ради того, чтобы накормить бедняков Берри, Шампани и Пикардии. Большая жемчужина исчезла, и никто не знал, где она была до тех пор, пока, полтора столетия спустя, не оказалась в руках Нито...

– Красивая история! – оценил Морозини. – Но откуда вы ее узнали?

– Когда принцесса продавала свои драгоценности, маршалу д'Эстре было восемьдесят девять лет. Он старался не терять из виду жемчужину, безутешно сожалея о том, что так неудачно ее подарил. Меня очень интересовал этот человек. Мне удалось найти другие заметки и документы, благодаря которым я смог восстановить всю историю. То, что вы сегодня принесли мне «Регентшу», для меня очень много значит. Это настоящий праздник для меня. Она так прекрасна!

Жемчужина покоилась в ладони оценщика, и он легонько поглаживал ее пальцем. Альдо молчал, не желая прерывать мгновения нескрываемого счастья, но мэтр Лэр-Дюбрей сам разрушил чары, со вздохом сказав:

– Но, к сожалению, мне, должно быть, снова предстоит ее потерять? Ведь если вы пришли ко мне, значит, хотите, чтобы ее продал?

– Может быть, вы захотите купить ее для себя? – с улыбкой спросил Альдо.

– Увы, жена мне этого не простит! Она тоже в своем роде величайшая редкость, поскольку терпеть не может драгоценностей. Могу ли я поинтересоваться, кто продает эту великолепную вещь? Вы сами?

– Нет. Но продавец хотел бы остаться неизвестным, если вас это не смущает.

– Нисколько. Если вы его представляете, условия будут наилучшими. Дело в том, что как раз...

Он прервался и, взяв со стола толстую папку, принялся листать бумаги.

– ... через десять дней состоится аукцион, где будет выставлено много довольно интересных драгоценностей, принадлежавших двум владельцам. Оба недавно скончались. «Регентша» могла бы стать главным лотом этих торгов... Или вы предпочитаете, чтобы она продавалась отдельно?

– Отнюдь. Наоборот, я хотел бы, чтобы она была продана как можно скорее. Вот уже больше недели как я уехал из Венеции, и мне не терпится туда вернуться...

– Тогда постараемся сделать все, чтобы не задерживать вас слишком надолго. Я попрошу вас поставить несколько подписей, а затем потихоньку займусь подготовкой: начну рассказывать о жемчужине кое-кому из коллекционеров...

Выйдя из кабинета мэтра Лэр-Дюбрея, Морозини почувствовал облегчение. Теперь, когда «Регентша» покоилась в ультрасовременном сейфе прославленного оценщика, ему оставалось лишь спокойно вернуться в квартиру Адальбера... и позвонить в Вену. Больше всего на свете ему сейчас хотелось услышать голос Лизы, а может быть, если повезет, то до него донесется и щебетание его птенчиков! А дальше – сплошные удовольствия: он уже предвкушал хороший ужин, мирный вечер у камина, с общими воспоминаниями или разговорами об археологии, потом – безмятежный сон... Спокойная ночь без забот, без цыганской музыки, без полицейских и даже без сновидений! Давно Альдо не чувствовал себя до такой степени уставшим...

Но, скорее всего, он слишком многого хотел. Когда после трехчасового ожидания Морозини наконец соединили с Веной, на другом конце провода раздался голос Иоахима, дворецкого, который церемонно изложил ему последние новости: нет, княгини нет дома, и госпожа графиня тоже отсутствует! Нет, сегодня к вечеру они не вернутся! И завтра не вернутся, и послезавтра их тоже не будет... Дамы уехали в Зальцбург, в гости к друзьям, которые дают несколько концертов музыки Моцарта, а в завершение устраивают большой бал.

– А когда же они должны вернуться?

– Не знаю, ваше сиятельство! Дамы взяли с собой довольно-таки... внушительный багаж.

– А близнецов? Их они тоже с собой прихватили?

В голосе Иоахима, и без того скрипучем, послышались нотки явственного неодобрения.

– Разумеется! Княгиня – прекрасная мать и... – Ох, вот уж это я знаю не хуже вас! Не будете ли вы так любезны сообщить мне, у кого они гостят?

На другом конце провода повисло молчание, прерываемое лишь коротким сухим покашливанием, отчего Альдо просто вышел из себя.

– Эй, Иоахим! О чем вы задумались? Может быть, речь идет о государственной тайне?

– Н... нет! Нет... но позвонить им нельзя.

– Да почему же, скажите на милость?

– В замке, где царит музыка, нет ни одного телефона, поскольку эти режущие слух звонки там совершенно неуместны.

– Но хотя бы почту там могут получать? Или письма тоже производят слишком много шума, оскорбляющего слух? Так все-таки у кого они гостят?

– У его светлости князя Коллоредо-Мансфельда – и этим все сказано! – провозгласил дворецкий с пафосом, приличествующим упоминанию о столь прославленной особе. – Недопустимо тревожить такое знатное семейство!

– Скажите, пожалуйста, милейший Иоахим, а я-то кто такой?

– Э... Ну конечно же! Прошу ваше сиятельство простить мое прискорбное упущение. Я только хотел сказать...

– Вы превосходно высказали все, что хотели!

Альдо так бросил трубку, что телефон едва не раскололась. Он был в бешенстве, и не только потому, что Лиза позволила себе несколько дней отдохнуть в обществе Моцарта. Морозини просто-напросто сильно недолюбливал Коллоредо со чады и домочадцы, упрекая их в том, что они перегибают палку в своем преклонении перед гениальным композитором, которому их предок буквально не давал жить! А кроме того, она могла бы сама предупредить мужа о поездке вместо того, чтобы перепоручать это несносному Иоахиму.

– Ты на него рассердился? – поинтересовался Адальбер, войдя в комнату с кучей книг и сваливая ее на письменный стол.

– На кого?

– На мой телефонный аппарат. Чем он тебя обидел, за что ты над ним так измываешься?

– Он соединил меня с этим дураком Иоахимом. Лиза, ее бабушка и близняшки в Зальцбурге, у Коллоредо, и напыщенный кретин просто раздувался от ощущения собственной значимости, сообщая мне это. А все потому, что они – родовитые князья...

– Тогда как ты сам всего-навсего жалкий венецианский медиатизированный князек, да еще ко всему прочему и лавочник... Держи! Только что для тебя принесли вот это письмецо, – прибавил археолог, выхватив из груды книг длинный, узкий голубоватый конверт. – Точно от женщины: чертовски вкусно пахнет!

Конверт и в самом деле благоухал, и, еще не взглянув на подпись, Альдо уже знал, от кого оно: чуткий нос назвал ему имя отправительницы.

– Графиня Абросимова! – вполголоса пробормотал он. – Откуда у нее мой адрес? То есть, вернее, твой?

– А сам-то ты откуда ее знаешь?

– Только сегодня днем встретил у Юсупова.

– Тогда все очень просто: он и дал ей адрес.

– В таком случае он ясновидящий, потому что я не помню, чтобы делился с ним такими сведениями. Да и с какой стати мне было давать ему свой адрес? У него нет ни малейшего желания снова нас видеть – как меня, так и «Регентшу».

– В таком случае ясновидящая сама графиня... И чего она от тебя хочет, если это не слишком нескромный вопрос?

– Приглашает меня завтра к себе на чай, поскольку весьма сожалеет о краткости нашего недавнего свидания. Еще она пишет, что знает меня понаслышке и ей необходим совет...

– Очень уж туманно. И что ты ей ответишь? Альдо сложил листок и сунул его в карман.

– Ответа не требуется. Прекрасная дама явно не сомневается в том, что я приму приглашение. Она меня ждет – вот и все.

– Ага... А что, она красивая?

– До неприличия. Она, должно быть, грузинка, черкешенка или еще кто-нибудь в этом роде...

– И ты, конечно же, пойдешь?

– А ты не пошел бы? Хотя бы из любопытства? Адальбер пожал плечами и принялся расставлять книги на полках.

В вопросе нередко уже заключен ответ...

Глава IV

УЖИН «У МАКСИМА»

Прекрасная черкешенка, – и впрямь прекрасная! – жила на тихой улочке поблизости от Трокадеро[2], в маленькой квартирке на четвертом этаже османовского дома, где стекла в лифтах были украшены гравировкой, а на лестнице лежал темно-красный ковер, прижатый к ступенькам блестящими медными прутьями. Дверь Альдо открыло странное существо женского пола, которое вполне могло бы родиться от брака Бекасины с Чингисханом. Совершенно круглое лицо обрамлял черный шелковый платок, сколотый под подбородком золотой булавкой. Кругленький носик соседствовал на этом лице с жестокими монгольскими глазами, черными, словно яблочные семечки. Что касается рта, то, пока женщина не заговорила, казалось, будто его нет совсем: всего-навсего узкая щель в пышке не так уж часто открывавшаяся.

– Я – князь Морозини, – объявил Альдо.

– Госпожа графиня ждет князя... Существо проводило Альдо в гостиную, поразившую его банальностью своего убранства: стулья и кресла, обитые ярко-желтым шелком, вокруг дивана в том же стиле Людовика ХV из большого магазина бархатные шторы в тон обивке, подделка под персидский ковер, люстра с хрустальными подвесками и такие же подвески на подсвечниках по обе стороны камина, на котором гордо высились часы в корпусе из белого мрамора. На стенах – два скучных пейзажа, зато на одноногом столике в хрустальной вазе – великолепные темно-красные розы на длинных стеблях.

Только эти розы и оживляли комнату, где ничто, кроме них не указывало на присутствие в доме молодой и красивой женщины. Впрочем, в гостиной любого дорогого отеля можно было увидеть такие же. Альдо подумал, что красавица Таня, скорее всего, сняла эту квартиру вместе с обстановкой. Но стоило графине появиться на пороге, и все вокруг словно озарилось светом ее волшебной красоты.

Как и накануне, она была в черном, – позже Альдо узнает, что других цветов в одежде она не признавала, – и пусть для любой другой жгучей брюнетки это было бы совершенно неприемлемо, Тане все оказывалось к лицу: ее сияющие голубые глаза и кожа оттенка камелии словно излучали собственный свет. Крепдешиновое платье графини, скорее всего, было от Жана Пату. Благодаря Лизе, хотя сама она одевалась по преимуществу у Жанны Ланвен, Альдо научился распознавать стиль едва ли не всех парижских кутюрье. Но, разумеется, особенно его заинтересовала брошь из светлых сапфиров и бриллиантов, придерживающая у плеча складки платья. Он просто не отводил от украшения взгляда.

А молодая женщина тем временем быстро приближалась к Альдо, протягивая ему обе руки.

– Феликс даже не дал нам времени познакомиться! – с ослепительной улыбкой воскликнула она, – Но ни с одним человеком на свете мне так не хотелось встретиться, как с вами!

Взяв обе руки Тани в свои, Альдо склонился над ними, коснулся одной губами и, улыбнувшись в ответ, спросил:

– Могу ли я узнать, чем вызвано столь лестное для меня внимание?

– Скромность вас не украшает, дорогой князь! Только не говорите, что не знаете, насколько вы интересуете женщин. Ведь поистине вы вобрали в себя сверкание прекраснейших бриллиантов, редчайших рубинов, самых великолепных изумрудов, всех драгоценностей, какие когда-либо украшали монархов или императоров! Вы словно явились из мира «Тысячи и одной ночи»!

– Клянусь вам, у меня нет ни волшебной лампы, ни ковра-самолета, а дамам, любящим необычные украшения, должны куда больше нравиться ювелиры вроде Шоме или Бушерона. Меня привлекают только исторические драгоценности...

– То, что вы – коллекционер, тоже всем известно! Но прошувас, садитесь и давайте поговорим!.. Или лучше идемте пить чай! Думаю, там уже накрыли...

В столовой, обставленной не менее банально, чем гостиная, единственную теплую ноту вносил самовар, стоявший посреди стола в окружении булочек, баранок и прочих непременных принадлежностей русского чаепития. Дочь Чингисхана тоже была здесь, но по знаку хозяйки удалилась... Пригубив чай, заваренный тонкими и умелыми белыми руками, украшенными одним-единственным бриллиантом, Морозини спросил:

– А где вы взяли мой теперешний адрес? Как правило, приезжая в Париж, я останавливаюсь не там.

Она посмотрела на него поверх своей чашки исполненным невинности взглядом:

– Спросила у Феликса. Потом поговорила с вашим консьержем, он подтвердил.

В обязанности любого консьержа входит как охрана хозяев дома, так и снабжение сведениями посетителей, и потому Альдо смирился с тем, что не сможет применить каких бы то ни было карательных мер по отношению к церберу дома Адальбера.

– В самом деле, это совершенно естественно, – пробормотал он, одновременно стараясь вспомнить, в самом ли деле давал адрес Юсупову. – А теперь не угодно ли объяснить, чем я могу быть вам полезен?

Графиня деликатно утерла хорошенький ротик крохотной вышитой салфеткой, затем одарила гостя чарующей улыбкой:

– Вы могли бы мне помочь в розысках кое-каких фамильных драгоценностей, пропавших после революции. Мой покойный супруг был дипломатом, он вовремя почувствовал, откуда ветер дует, и благоразумно разместил средства в Западной Европе. Это позволяет мне жить безбедно. Когда мы поженились, он был уже зрелым человеком, обладающим немалым опытом. Я каждый день вспоминаю его добрым словом и благодарю за то, что он так позаботился о моем будущем. Но, кроме денег, у нас были очень ценные украшения! К несчастью они были похищены во время нашего бегства из Санкт-Петербурга. И мне хотелось бы...

– Позвольте перебить вас, графиня! – сказал Альдо, жестом призывая хозяйку дома прерваться. – Я хотел бы объяснить, что у вас, возможно, не совсем верные сведения. Прежде всего я – антиквар, и если я страстно – к чему скрывать -люблю драгоценности, то меня волнует не столько их красота, сколько их история. Мне известно, что Российская империя обладала сказочным собранием драгоценностей, распределенных, за исключением тех, что были в царской сокровищнице, между многими частными лицами; но я совершенно не склонен разыскивать фамильные драгоценности, бесконечно ценные, я допускаю, для их владельцев, но меня оставляющие равнодушным.

Князь-антиквар говорил твердо, может быть, чересчур резко, но он намеренно выбрал такой тон. Не впервые в его жизни красивая женщина просила разыскать ее бриллиантовое или жемчужное ожерелье, украденное нечистым на руку лакеем, а то и попросту потерянное. Но ведь он не был ни полицейским, ни частным детективом, и такого рода расследования были не по его части. И потому Альдо предпочитал сразу же выложить все напрямую и прекратить бесполезный разговор. А если красавица Таня на него рассердится, тем хуже для нее самой!

Но она, ничуть не рассердившись, налила гостю еще одну чашку чая и снова улыбнулась, более того – голос ее зазвучал до странности вкрадчиво:

– Но я и не прошу вас гоняться за чем попало! У нас было несколько именно исторических драгоценностей. Прежде всего, пара рубиновых браслетов, принадлежавших прежде королеве Марии-Антуанетте...

Альдо с трудом подавил тяжкий вздох и раздражение. Мария-Антуанетта! Куда только от нее деться! Если бы величественной и несчастной королеве и в самом деле принадлежали все те драгоценности, какие ей приписывали, пришлось бы превратить в сейф половину Версальского замка. Но он сдержался и проговорил вполголоса:

– Эта королева никогда не носила рубинов. Больше всего она любила бриллианты и жемчуг. Еще она носила сапфиры, которые так красиво оттеняли ее глаза... собственно, вы делаете то же самое!

– Вы уверены? Дело в том, что мой муж говорил совершенно определенно. Он утверждал, что у него есть доказательства. Вообще-то речь могла идти о подарке от какого-нибудь иностранного государя, переданном через посла...

– Посол, достойный этого звания, для начала осведомился бы о предпочтениях особы, которой предназначается подарок от его государя. Особенно в том случае, если мы говорим о настолько прославленной женщине, какой была Мария-Антуанетта.

– Любой может ошибиться. Но, как бы там ни было, я когда-то носила эти два браслета совершенно сказочной красоты, достойные попасть в королевскую сокровищницу. Кроме того, я знаю, где они сейчас.

– В таком случае я не понимаю, что за роль отводится мне во всей этой истории.

– Роль посредника. Несколько дней тому назад я увидела свои браслеты у магараджи Капурталы. Они были на руках принцессы Бринды...

Морозини едва не свалился со стула.

– То есть вы хотите, чтобы я попросил магараджу вам их продать? Почему же вы сами к нему с этим не обратились?

– Индусы не слишком считаются с женщинами, хотя мал раджа очень нашу сестру любит. Человек с вашей репутацией преуспеет в этом больше, чем я. И речь идет вовсе не о продаже, а всего-навсего о том, чтобы вернуть то, что принадлежит мне по праву...

Всего-навсего! Альдо больше не хотел ничего слушать, с него было вполне достаточно. Должно быть, эта женщина помешалась. Он встал, поклонился и произнес:

– Мне очень жаль, графиня, но не следует рассчитывать на меня в предприятии, ни на чем разумном не основанном. Кроме всего прочего, вы просите меня вести переговоры, тогда как на самом деле требуется выкрасть ваше имущество. И, наконец, до войны мои родители часто встречались с магараджей в замке Шомон, у принцессы де Бролье. Он очень милый человек и большой друг Франции. Мне совершенно не хочется, чтобы возобновление нашего с ним знакомства произошло в таких неприятных обстоятельствах.

– Ну, будет, будет!.. Не станем ссориться, посидите еще немножко! Забудем о браслетах! Мне очень хочется, чтобы мы с вами стали друзьями.

Ее прекрасные глаза смотрели на Альдо с мольбой и таким искренним раскаянием, что ему, чтобы не чувствовать себя последним хамом, только и оставалось, что сесть на прежнее место.

– Я об одном этом и мечтаю, сударыня, но при условии, что вы больше не станете требовать от меня невозможного. Кстати, меня очень удивило то, о чем вы только что упомянули: магараджа уже в Париже? Как правило, он появляется здесь позже.

– Да, он немного сдвинул сроки из-за празднования своего юбилея, которое должно состояться осенью. Он сделал крупные заказы нескольким парижским ювелирам и приехал взглянуть, что они для него приготовили. Но давайте сменим тему! Знаете, что вам следовало бы сделать для того, чтобы скрепить нашу дружбу?

– Нет, но надеюсь услышать это от вас.

– Пригласить меня поужинать в какое-нибудь приятное местечко! Сегодня вечером я свободна, и мне хочется пойти куда-нибудь с вами. Хотя бы для того, чтобы позлить тех женщин, о которых я вам недавно говорила!

– Я думаю, что для достижения этой цели вам достаточно просто-напросто им показаться.

– Может быть, но, если я буду с вами, получится забавнее. Заезжайте за мной около восьми. Если я задержусь, Тамара вас займет...

– Я предпочел бы подождать вас в машине. Проводить время с ней – не такое уж веселое развлечение...

– Но она так мне предана!.. Впрочем, делайте, как вам удобнее...

– Хорошо, поднимусь, чтобы сказать, что я вас жду!

– Ты идешь куда-то с женщиной? – Видаль-Пеликорн ушам своим не поверил. – А о Лизе ты подумал?

– Лиза в Зальцбурге, купается в музыке Моцарта, и уж конечно, в обществе не одной только своей бабушки. Кроме того, она прекрасно знает, что, когда я путешествую, это не означает паломничества по монастырям. И, наконец, приглашение исходило не от меня. Графиня сама попросила, чтобы я повел ее ужинать. В такой ситуации трудно отказаться, ты согласен со мной?

– Что-то мне подсказывает, что, если бы тебе удалось как-нибудь от этого увильнуть, она устроила бы нечто ужасное. И мне очень хочется пойти с вами!

– Еще чего! Ты что, решил побыть дуэньей?

– Нет, я всегда мечтал стать кому-нибудь старшим братом...

– Лизе, например? В таком случае сегодня вечером я развлекаюсь без шурина. Впрочем, можешь успокоиться, я придумал другую программу...

Он и в самом деле представил себе, что могло бы быть: ужин наедине, затянувшееся общение, которое воспитанный человек должен будет продлить посещением какого-нибудь модного и дорогого кабаре. Это означает, что они, возможно, выпьют лишнего, а в завершение его пригласят на последний стаканчик в гости к даме. Однако созерцание даже самого пленительного женского лица, если только ты в эту женщину не влюблен, рано или поздно прискучивает. И, если часть вечера посвятить искусству, это дает немалый выигрыш во времени.

– Надеюсь, вы не очень голодны? – весело поинтересовался Альдо, когда полковник Карлов распахнул перед ними дверцу своей машины.

Морозини случайно встретил русского полковника, когда возвращался к Адальберу, и решил пользоваться его услугами более или менее постоянно, что было вполне возможно сделать, если звонить в определенное бистро на площади Клиши.

– Я поведу вас в «Олимпию», потом поужинаем «У Максима». Если она и испытала разочарование, то ничем его не выдала.

– А что мы будем смотреть в «Олимпии»?

– Конечно, Аргентину! Надеюсь, вы любите фламенко?

Она рассмеялась:

– Вы думаете, что я пресытилась русскими танцами и мне пора сменить обстановку? Мысль в самом деле неплохая.

Появление графини в прославленном зале незамеченным не осталось. Поверх черного бархатного платья с длинными рукавами, спереди закрытого до самой шеи, но оставлявшего обнаженной почти всю спину, она накинула нечто вроде короткого домино из той же ткани, завязывавшегося у подбородка большим бантом из черного атласа. На фоне платья сияла брошь из бриллиантов и жемчуга, на правой руке Тани звенели такие же жемчужные с бриллиантами браслеты, левую украшал один-единственный бриллиант, который Альдо уже видел днем.

«Она и правда очень хороша, – подумал венецианец, на мгновение залюбовавшись тонко очерченным профилем, склоненным над программкой. – Но почему она так печальна?» Ему и в самом деле показалось, будто ее нежные прелестные губы едва приметно дрожат. Неужели он расстроил ее, пригласив на это представление?

Занавес поднялся, открыв декорацию: залитая жгучим солнцем испанская улица, по которой взад и вперед разгуливали прохожие. Вскоре показалась и высокая, кажущаяся еще выше от многочисленных оборок на шлейфе ее черно-красного севильского платья фигура прославленной танцовщицы. Аргентину нельзя было назвать настоящей красавицей, ее ослепительно белые зубы, в которых ей нравилось держать алую розу, слишком выпирали, но, когда послышался треск кастаньет, и ему ответил перестук каблучков, и оборки разом взметнулись вверх и закружились, Морозини забыл о своей спутнице, отдавшись ритму танца. Эта женщина, эта Аргентина, поистине обладала даром околдовывать толпу, и каждый из номеров ее программы завершался громом аплодисментов...

Когда начался антракт и в зале зажегся свет, Альдо пришлось спуститься с облаков, и тут он увидел, что Таня не только не аплодирует, но, кажется, даже скучает.

– Вам не нравится? – спросил он.

– Нет, – вздохнула графиня, устало пожав плечами. – Никогда мне не понять, почему смотреть на эту женщину сбегаются такие толпы. Она до того безобразна...

– Согласен, но ее огромный талант заставляет об этом позабыть!

– При условии, что вам нравится такая музыка, а вот я ее не люблю.

Альдо немедленно вскочил и подал спутнице руку, помогая встать.

– В таком случае мы немедленно уходим! Но вам следовало сказать мне об этом раньше. Я никогда не привел бы вас сюда. Мне же хотелось доставить вам удовольствие, – в виде извинения прибавил он.

– Мы еще недостаточно хорошо знакомы для того, чтобы вы узнали мои вкусы. И потом, я очень проголодалась!

– Тогда едем ужинать!

– Не рановато ли?

– Какая разница! Не выгонят же нас из-за этого на улицу, и столик у нас заказан. Вокруг будет чуть поменьше народу, только и всего!

– Лично я на это жаловаться не стану. Больше того, я вообще предпочла бы маленький кабачок в тихом местечке...

– В таком виде? Да в ваше тихое местечко мгновенно собрались бы толпы. Но, если вам не нравится «У Максима», мы можем пойти куда-нибудь еще.

Графиня прижала к себе руку Альдо, на которую опиралась, и с улыбкой ответила:

– Нет-нет, все прекрасно! Не обращайте на меня внимания: иногда я, по-моему, немного схожу с ума...

– Вам это так идет!..

Видимо, так подумал и Альбер, пузатый и прославленный, метрдотель знаменитого ресторана, когда они появились на пороге. Он незаметно окинул молодую женщину оценивающим взглядом, нескрываемо повеселел и поздоровался с Альдо, как с хорошим знакомым, после чего провел пару к столику, стоявшему на самом виду в зале, который резное красное дерево, медь и красная кожаная обивка сидений превратили в шедевр стиля «модерн», Морозини прошептал:

– Графиня предпочла бы тихий уголок, Альбер!

– О, как жаль! Тем более что у нас не так много тихих уголков.

Альбер все же проводил их к угловому столику, и Таня с довольной улыбкой наконец уселась.

– А теперь я бы выпила глоточек шампанского! – вздохнула она, стягивая с рук длинные, выше локтя, черные перчатки.

Пока Альдо обдумывал меню, Таня рассеянно поглаживала то браслеты на левой руке, то бриллиант на правой, и, казалось, ее мысли снова унеслись куда-то далеко.

– Вы ведь действительно любите драгоценности, не так ли? – спросил Морозини, понаблюдав за ней несколько минут.

– Да, просто обожаю! Это самое прекрасное из всего, что создали земля и люди!

– О, как вы безжалостны к человеческому роду! Не хотите ли рассказать мне о тех драгоценностях, которые ищете?

– Хочу, но сделаю это позже, если вы ничего не имеете против. А сейчас... Знаете, мне весь день не терпится задать вам один вопрос: что вы сделали с той жемчужиной, которую я сегодня видела у Феликса? Вы так быстро ее спрятали...

– Просто снова убрал в сейф.

– Вы приносили ее Феликсу для того, чтобы он ее купил?

– Не совсем так. Чтобы показать ее.

– А кому она принадлежит? Она ваша?

– Нет, не моя. Что касается имени владельца, мне не давали разрешения его называть. Может быть, вам известно, что это один из законов нашей профессии: мы должны хранить тайну, если нас не освободят от этого обязательства. В данном случае этого не произошло.

– Как жаль! Я только мельком успела ее увидеть, и мне очень хотелось бы всласть ею полюбоваться. Я и не думала, что может существовать еще одна такая же огромная жемчужина, как «Peregrine». У нее есть имя?

– Да. «Регентша»!

– Мило...

Таня потребовала устриц, но, прежде чем приступить к ним, принялась осторожно поддевать вилочкой каждую устрицу на своей тарелке.

Это позабавило Морозини.

– Жемчуг ищете?

– Всегда может внезапно повезти. С одной моей подругой такое однажды случилось.

Зал постепенно заполнялся мужчинами во фраках и смокингах и дамами, усыпанными драгоценностями. Таня наконец решилась попробовать устриц, но, внезапно закашлявшись, закрыла лицо салфеткой и вскочила с места.

– Извините, – приглушенным голосом пробормотала она. – Я... я сейчас вернусь!

И так быстро убежала в туалет, что Альдо едва успел подняться с места, чего требовали правила хорошего тона. Нет, вечер явно не удался! Все решительно идет не так, как надо! Морозини тоже отодвинул тарелку, закурил и принялся ждать...

Ждать ему пришлось довольно долго, и он все сильнее нервничал. Докурил уже вторую сигарету, но Таня так и не появилась. Скорее раздраженный, чем встревоженный, он уже хотел пойти взглянуть, в чем дело, когда к его столику приблизился Альбер, который сообщил, что прекрасная спутница Альдо просит ее извинить, ей вдруг стало нехорошо, и, поскольку ее недомогание никак не проходило, она решила вернуться домой.

– Лакей остановил для нее такси, и она уехала.

– Но почему же не позвали меня, если ей стало так плохо?

Альбер кашлянул, явно смутившись:

– Собственно говоря, она уже довольно давно уехала, она и в туалет-то зашла только для того, чтобы вымыть руки и оставить салфетку мадам Иветте. Похоже, дама очень торопилась уйти. До такой степени, что машину предпочла ждать на улице... Я велю принести вашему сиятельству других устриц: эти уже нагрелись...

– Нет. Уберите только ее тарелку! Я не собираюсь за ней гоняться и намерен поужинать: представьте себе, Альбер, я проголодался!

– Если ваше сиятельство позволит, я признаюсь, что очень рад этому: ваше сиятельство слишком редко у нас появляется. Я лично позабочусь о том, чтобы этот ужин стал... незабываемым.

– До чего же любезно с вашей стороны, Альбер, но скажите, вы раньше видели графиню?

Метрдотель чуть наклонился к нему, понизив голос:

– Ее лицо из тех, которые трудно забыть. По-моему, она приходила сюда дважды несколько месяцев тому назад, и я почти уверен в том, что с ней был один из гостей месье Ван Кипперта, американского миллиардера, который сегодня появился незадолго до того, как графине стало нехорошо.

– Который же из них? – спросил Альдо, искоса поглядывая на указанный ему столик.

– Тот, что сидит напротив янки. Знатный испанец, марки д'Агалар. Он тоже, если верить слухам, очень богат...

– Что ж, вот для меня и развлечение! Спасибо, Альбер! Постараюсь отныне появляться у вас не так редко... – прибавил он, вовсе не собираясь выполнять обещание.

Альдо ел не спеша, наблюдая за группой человек в десять окружавших американца: там были несколько очень красивых увешанных бриллиантами женщин, явно прибывших из Соединенных Штатов, и незнакомые ему мужчины. Младшая из женщин, совсем молоденькая девушка, казалось, была подругой того самого маркиза, на котором Морозини и сосредоточил свое внимание: жгучий брюнет с темными восточными глазами, – должно быть, в его жилах текла кровь древних мавританских королей, – с резким профилем, презрительной складкой губ и волчьим оскалом вместо улыбки. Альдо тотчас определил свое впечатление:

– Красивый парень, но физиономия на редкость неприятная! И все же некоторым женщинам он наверняка должен нравиться...

Во всяком случае, в отношении девушки в платье из белого тюля можно было не сомневаться. Светлая блондинка с прелестными, по-девичьи хрупкими плечами смеялась в ответ на любое слово маркиза и буквально пожирала его глазами. Тем не менее трудно было себе представить, чтобы он говорил что-нибудь уж очень забавное!

Чуть позже, выходя из зала с сигаретой в руке, Альдо поманил к себе метрдотеля.

– Ваше сиятельство уже покидает нас?

– Да, Альбер, и ужин был во всех отношениях превосходный. Скажите, а что вам известно об этом маркизе д'Агаларе? Он женат?

– Нет. Он из тех, кто срывает цветок, вдыхает его аромат, потом бросает. Иногда, как говорят, еще и ногой раздавит. Из очень знатного рода, богат. Во всяком случае, к своим подругам он, по слухам, проявляет щедрость. Но все же я думаю, что он не прочь жениться на маленькой Ван Кипперт, а она, со своей стороны, кажется, совсем не прочь сделаться маркизой.

– Я не уверен, что это такая уж удачная мысль!..

Остановившись на пороге ресторана, Морозини замешкался, глядя на часы: было около полуночи, более или менее пристойное время для того, чтобы нанести визит красивой женщине. Не желая сообщать адрес лакею, чтобы тот поймал для него такси, Морозини двинулся в сторону площади Мадлен беспечным шагом человека, который только что плотно поужинал и теперь совершает небольшую прогулку, дабы облегчить пищеварительный процесс. Выйдя из поля зрения лакея, он немедленно остановил свободную машину и почти не удивился, узнав в ее водителе полковника Карлова.

Альдо сел и открыл окошко, отделявшее его от водителя.

– Как идут дела? – вежливо осведомился он.

– А как, по-вашему, они могут идти? Полиция по-прежнему ходит за мной по пятам.

– Но ведь они нашли тело? Чего же им еще надо?

– Мне-то откуда знать? Как бы там ни было, они без конца просят меня рассказать про ту ночь. Можно подумать, они мои внучата, а я их бабушка, и вся эта история – сказка про Красную Шапочку... С мальчишкой все точно так же, но он от этого, пожалуй, получает удовольствие: еще бы, ведь теперь он может задаваться перед приятелями! И ему-то, по крайней мере, есть что рассказывать... хотя каждый раз приходится повторять одно и то же.

– А что он может еще сказать?

– Вы забываете о том, что он своими глазами видел похитителей! Легавые все еще надеются вытянуть из него хоть какие-нибудь дополнительные приметы.

Альдо молча положил ему руку на плечо и слегка сжал, а затем, чтобы переменить тему, спросил:

– Вы знаете графиню Абросимову?

– Ее саму нет, а вот мужа ее знал. Он был много старше ее и чудовищно богат. Страстно любил драгоценности. Ее же я видел только однажды, и она оказалась до того красива, что захотелось упасть перед ней на колени! Впрочем, ей приписывали немало похождений...

– Ничего удивительного! Она и впрямь обворожительна, но я не уверен, что счастлива...

– Трудно быть счастливой русской женщине в наше время... Ей-то, насколько я знаю, хотя бы есть на что жить?

– Похоже, да, но ей хотелось бы отыскать украденные у нее драгоценности...

– В самом деле? Что ж, парень, который их украл, не зря старался! Муж буквально осыпал ее бриллиантами, сапфирами, изумрудами и жемчугом. Только не рубинами: он говорил, что они не подходят к цвету ее глаз. По-моему, украшений у нее было больше, чем у самой царицы.

– Он никогда не дарил ей рубинов? Вы уверены?

Карлов пожал плечами.

– Я только повторяю то, что слышал сам. Так... Мы приехали, вот она – ваша улица Греза.

– Остановитесь, пожалуйста, у дома номер семь.

– Подождать вас?

– Хорошо бы! Я ненадолго. Собственно говоря, – с улыбкой прибавил он, – вот здесь и живет графиня.

Бывший полковник повернулся и с удивлением взглянул пассажира:

– Здесь? В таком случае она недавно сюда перебралась. В шоферских кругах известно все обо всех, и я слышал, что она жила в одном из самых красивых домов на набережной Орсе.

Альдо пришлось потрудиться, пока ему открыли дверь. Крепко же спал консьерж в этом доме! Наконец князя соизволили впустить, и он смог проникнуть в дом, выкрикивая на ходу имя графини, как было принято делать в парижских домах... Но попасть в квартиру оказалось еще труднее. На звонок довольно быстро откликнулся грубый, хотя и женский голос, но Альдо вынужден был вступить в переговоры, которые длились с переменным успехом до тех пор, пока из-за двери не послышался дрожащий от ярости голос мадам Абросимовой.

– Что вам надо? – спросила она.

– Узнать, как вы себя чувствуете. Вы так внезапно исчезли!

– Спасибо, я чувствую себя превосходно. Только не говорите, будто вы беспокоитесь о моем здоровье. Уж очень не скоро вы начали беспокоиться...

– В тех случаях, когда женщина решает удалиться, догонять ее не всегда прилично.

– Однако именно так вы и поступили... правда, с запозданием. Так что уходите отсюда и не мешайте мне спать.

Послышалось глухое ворчание, означавшее, что верная Тамара где-то неподалеку и готова приступить к исполнению своих обязанностей сторожевой собаки.

– Я хотел с вами поговорить. Неужели это так сложно?

– Очень. Что вы хотите мне сказать?

– Через дверь – ничего... но я не расположен отсюда уходить.

Между двумя женщинами состоялось короткое совещание, после чего наконец послышалось шуршание снимаемой цепочки, и дверь отворилась.

– Входите! – прорычала дочь Чингисхана.

В прихожей было темно, но в дверном проеме ярко освещенной гостиной вырисовывалась тонкая фигурка Тани. Она была полностью одета и, несомненно, еще не ложилась. Альдо вошел в комнату следом за ней.

Таня устроилась у горящего камина на груде подушек, сваленных у ножек одного из вычурных кресел в стиле Людовика XVI. Рядом с ней – запотевший стакан с прозрачной жидкостью, вряд ли в нем была вода. Схватив стакан, Таня одним глотком его осушила.

– Пить в одиночестве – не лучшая привычка, – мягко заметил Морозини. – Как правило, это приводит к самым плачевным результатам.

– Хотите?

Развернувшись в своем гнездышке из подушек, она достала откуда-то бутылку водки, велела гостю взять для себя стакан со стоявшего на столе подноса, налила ему, затем снова наполнила свой стакан.

– До дна! – приказала она, подкрепляя слова делом, затем отшвырнула стакан и, потянувшись с томной грацией, откинулась на подушки.

– Ну, так что же?. О чем вы хотели со мной поговорить? Альдо ответил не сразу. Он смотрел на Таню, думая о том, как хорошо быть женатым – и женатым именно на Лизе! – потому что эта женщина была чертовски соблазнительна со своими огромными затуманенными алкоголем глазами и этим безвольно раскинувшимся телом, чьи очертания обрисовывались так явственно, а над тонким черным шелковым чулком, обтянувшим прелестную ножку, виднелась полоска белой кожи.

– Да говорите же, – поторопила она, – что вы молчите?

Она намеренно соблазняла его, и в другое время он, может быть, и поддался бы соблазну. Заниматься любовью – лучший способ забыть на время о своих заботах, но что-то подсказывало ему, что связь с этой женщиной лишь добавит ему проблем.

– Я пытался найти ответ на вопрос, – наконец произнес он, – но лучше всего будет задать его вам: почему вы так боитесь маркиза д'Агалара?

Эти слова произвели магическое действие: сирена тотчас вернулась на твердую землю. Графиня побледнела и стиснула сплетенные тонкие пальцы, пытаясь скрыть волнение.

– Интересно, с чего вы взяли, что я его боюсь? И откуда вы его знаете?

– Я его не знаю, – безмятежно ответил Альдо, – но вы сейчас исправите положение. А насчет того, что вы не боитесь, что ж, объясните мне в таком случае, почему вы изобразили приступ кашля в ту самую минуту, как он вошел в ресторан.

– Я по-настоящему закашлялась!

– В таком случае это произошло как нельзя более кстати. И кашель мгновенно прошел, стоило вам выйти из зала.

Альдо сел рядом с ней, но не на подушки, а на ковер, скрестив ноги по-турецки. Взяв сигарету из своего золотого портсигара, он зажег ее и решительно вложил в губы молодой женщины, потом закурил сам.

– Таня, может быть, вы расскажете мне всю правду? Мне кажется, вам станет легче. Прежде всего, что это за человек?

Она несколько раз с жадностью затянулась, потом вздохнула:

– До последнего времени он был моим любовником. И еще – моим другом. По крайней мере, я в это верила...

– И что же заставило вас переменить мнение?

Таня рассказала Альдо о своей встрече с Хосе д'Агаларом на одном из больших парижских вечеров, устроенных в пользу русских беженцев. Рассказала о том, как общий знакомый представил их друг другу, и после этого они не расставались в течение нескольких недель. Агалар уверял, что безумно в нее влюблен, и поиски ее пропавших драгоценностей стали для него кровной заботой.

– Я была так счастлива! – вздохнула молодая женщина. – Он нашел для меня две вещи. Конечно, не самые ценные, но все-таки начало было положено. И ему удалось получить их за относительно невысокую цену...

– Значит, он заставил вас за них заплатить?

– Что бы там ни говорили на этот счет, у него нет никакого состояния, хотя семья у него действительно очень богатая. Что касается меня, то я считаю вполне естественным хоть немного компенсировать ни в чем не повинным покупателям этих краденых драгоценностей потерю. И потом, вы даже представить себе не можете, как сильно я его любила. Я даже подумывала выйти за него замуж, но он дал мне понять, что не стремится к этому, предпочитая оставаться холостяком, чтобы не обижать родных, которые держат для него наготове невесту чуть ли не королевского рода...

– Первая рана? – сочувственно произнес Альдо.

– Разумеется, Я тоже принадлежу к знатному роду и не вижу, почему бы герцогу, его отцу, меня не принять. Я и сказала ему об этом, и он на некоторое время от меня отдалился: обиделся. Но, повторяю, я была от него без ума. А потом в один прекрасный день он приоткрыл передо мной свой секрет, попросив помочь ему лично в возвращении моих драгоценностей... а также некоторых других. Помощь моя должна была заключаться в следующем: он указывает мне интересующие его дома, а я должна добиться того, чтобы меня там принимали, – что, как вы понимаете для меня не составит никакого труда. Таким образом я могу снабжать его необходимыми сведениями...

– ...после чего в одну прекрасную ночь ваши новые «друзья» лишатся самых ценных своих вещей, – заключил Альдо, который все понял как нельзя лучше из этого слегка бессвязного рассказа. – Иными словами, великолепный маркиз оказался просто-напросто взломщиком.

– Именно так я и подумала и потому отказалась. Тогда он рассердился и посоветовал мне решить, чего же я все-таки хочу. Он сказал, что люди, не пожелавшие вступать со мной в какие бы то ни было переговоры и возвращать то, что мне принадлежало, не заслуживают порядочного к себе отношения! Тогда я сказала, что большой изумруд, об утрате которого так сокрушалась мадам Печчи-Блунт, никогда мне не принадлежал. А он мне на это ответил, что вполне имеет право подумать и о себе и что этот самый изумруд принадлежал его собственной семье: якобы один из предков, спутник Кортеса, некогда взял его в сокровищнице Монтесумы.

– Как я погляжу, у этого парня на все найдется ответ!

– В большей степени, чем вы можете себе представить. Кроме того, он мне сказал, что теперь мы связаны, и хочу я этого или не хочу, я должна продолжать помогать ему, потому что иначе он устроит так, чтобы все свалить на меня. То же самое будет, если я обращусь в полицию. Затем он посоветовал мне подумать обо всем этом, пока он съездит к родным в Андалусию. И вот теперь он вернулся...

– Но ведь не бросился к вам первым делом?

– Дайте мне еще сигарету!

На этот раз Альдо предоставил Тане возможность прикурить самой и, как раньше, сделать две или три затяжки, прежде чем продолжить:

– Это было бы нелегко сделать! Как только дверь за ним закрылась, я наспех сняла вот эту вот квартиру и поселилась здесь. Раньше я жила на набережной Орсе и оставила там много красивых вещей, но тогда я думала только об одном: скрыться от него.

– Да вы же всего-навсего перешли на другой берег Сены! Почему вы не уехали куда-нибудь подальше? Не отправились в Англию, в Швейцарию, в Америку?

– Я люблю только Париж. Кроме того, у меня сердце разрывается, стоит только подумать, что между мной и камнями, которые я разыскиваю, ляжет слишком большое расстояние.

– Кстати, насчет сердца: а что стало с вашей великой любовью к дону Хосе?

– Я и сама толком не знаю, поскольку не задавала себе такого вопроса. Но мне кажется, от нее мало что осталось! Теперь, как вы понимаете, я его просто боюсь.

– Хм!.. Допустим. Но в таком случае вы должны были бы скрываться, прятаться под шалями, накидками, покрывалами. Зачем вы явились к князю Юсупову в таком умопомрачительном наряде?

– Феликс – мой друг, настоящий друг, и в его доме мне ровным счетом ничего не угрожает. Кроме того, Хосе не принимают в русских домах, во всяком случае, в том, что от них осталось. Он наглый, грубый, и, кроме того, он после глупейшей ссоры убил на дуэли молодого Вронского.

– Отчего он не жил во времена Анны Карениной! Несчастная женщина не закончила бы свою жизнь под колесами поезда, а свет лишился бы прекрасной книги! – не удержавшись, съехидничал князь. – А теперь объясните мне, почему вам непременно хотелось куда-нибудь пойти со мной?

– Я не знала, что он уже вернулся... и еще – когда я вас увидела, мне показалось, что небо ответило на мои мучительные вопросы насчет идеального мужчины...

Наверное, Морозини должен был почувствовать себя польщенным, но он не мог не встревожиться. Тотчас поднявшись с ковра, он перебрался в кресло.

– Премного благодарен, но что вы под этим подразумеваете? В чем проявляется моя идеальность?

– В том, что вы лучше всех разбираетесь в камнях, располагаете большими средствами, вас принимают... больше того – зазывают в любое общество, и вы представляете собой наилучшую гарантию из всех возможных, если только захотите взять меня под свое покровительство...

– Вы уже много всякого наговорили, и я думаю, что пора расставить все по местам. Я всей душой готов вам помочь... но лишь в определенных пределах...

– Что за пределы?

– Пределы законности. Со мной и речи не может быть о том, чтобы добывать драгоценности кражами! Кроме того, вам следует принять во внимание, что я не парижанин, живу в Венеции, и потому между нами довольно большое расстояние, измеряемое многими километрами. Наконец, пусть даже моему мужскому тщеславию бесконечно льстит мысль сделаться вашим... официальным покровителем, об этом не может быть и речи, так как я женат и люблю свою жену!

Таня прикрыла веки, и на ее лице появилась очаровательная лукавая гримаска.

– Почти все интересные мужчины женаты, и все без исключения уверяют, будто любят своих жен... Из этого еще ничего не следует.

– Наверное, вы лучше меня можете об этом судить, но для меня это не пустые слова и не отговорка. Если я говорю, что люблю женщину, которая носит мое имя, это истинная правда. И ни один человек из тех, кто ее знает, ни на мгновение не сможет в этом усомниться. А теперь давайте сменим тему, хорошо? Лучше покажите мне драгоценности, которые ваш Хосе «помог» вам отыскать!

Таня гибким движением поднялась с подушек, вышла из гостиной и вскоре вернулась, держа в руках потертый кожаный футляр с утратившим позолоту гербом на крышке. Открыв футляр, она протянула его Морозини: внутри лежали серьги и крест, усыпанные жемчугом и изумрудами. Старомодные, выполненные в несовременной манере, но – по крайней мере, первый взгляд, – с хорошими камнями. Альдо, решив изучить их получше, вытащил из кармана маленькую лупу ювелира, которую всегда носил при себе вместе с носовым платком, портсигаром и бумажником. Пристроив лупу на глаз, он наклонился к стоявшей на столе лампе.

Ему хватило и беглого осмотра, да и тот лишь подтвердил то, что Альдо заподозрил в первое же мгновение: золотые оправы были старинными, но жемчуг и изумруды – не только новыми, но попросту поддельными. Значит, этот бандит д'Агалар посмел продать – дешево, но все же продать! – этой несчастной женщине драгоценности, в которых он подменил сам и главное и чья стоимость теперь не превышала цены золотого лома.

Тем не менее он не стал делиться с Таней своими наблюдениями, соображения насчет бандита тоже оставил при себе, закрыл футляр и вернул его владелице.

– Вы иногда надеваете их?

– Никогда. Хосе посоветовал мне в течение некоторого времени никому их не показывать. Да и к тому же они вышли из моды, и лучше выждать какое-то время, прежде чем снова начать их носить.

«Ну, еще бы! – подумал Альдо. – Этот тип не сумасшедший и себе не враг! Бедная девочка и впрямь влипла в историю. Но я-то как во всем этом оказался замешан и что мне делать дальше?»

Он чувствовал себя усталым и слегка сбитым с толку еще и потому, что за спиной прекрасной графини угадывалось грязное дело, возможно, целая ассоциация злоумышленников, от которых ему хотелось бы держаться как можно дальше. Тем временем Таня отнесла на место футляр, вернулась в гостиную и теперь с мольбой смотрела на него.

– Ну, дайте мне хотя бы какой-нибудь совет! Я совсем одна, и мне так страшно!

– Я готов предложить вам даже два совета, но ведь вы ни одному из них не последуете, разве не так?

– Как знать. Все-таки говорите!

– Во-первых, расскажите вашу историю полиции. Если хотите, могу связать вас с комиссаром Ланглуа, и я бы очень удивился, если бы он не смог избавить вас от маркиза!

– Полиция? О, нет, только не это! Ни за что! Теперь – второй совет!

– Его вы один раз уже слышали: уезжайте! Поживите некоторое время в Англии – у меня есть друг в Скотленд-Ярде – или, например, в Швейцарии...

Внезапно прекрасное лицо графини озарилось ослепительной улыбкой:

– А почему бы не в Италии? К примеру, в Венеции? Тогда вы могли бы за мной присматривать... незаметно... Ваша жена, наверное, не до такой степени ревнива, чтобы запрещать вам всякую дружбу с женщинами?

Альдо вздрогнул и нахмурился.

– Я никогда не давал моей жене поводов для ревности, – сухо ответил он, прекрасно понимая, что лжет и что в те времена, когда она изображала при нем секретаршу во времена его катастрофического брака, поводов для ревности у Лизы было более чем достаточно. И потому ему совершенно не хотелось, чтобы это когда-либо повторилось. Он знал, что жена полностью ему доверяет, и сам слишком дорожил Лизой для того, чтобы хоть сколько-нибудь ее задеть, приведя в дом такое соблазнительное существо. Впрочем, та, о ком шла речь, сама закончила его мысль.

– ...но вы не захотите подвергать ее такому испытанию, -печально произнесла она. – И я, конечно же, буду вас стеснять.

– Ничего подобного, – любезно возразил Альдо. – Но вы будете чувствовать себя неуютно у нас, при нашем диктаторском, несмотря на присутствие короля, правлении. Иностранцы у нас живут под постоянным и довольно неприятным наблюдением. Поверьте мне, Англия подойдет вам куда больше. А если вы и этого не хотите... то единственный совет, какой могу вам дать, – как можно реже выходите в свет. Или, может быть, вам стоит поискать убежища у вашего друга Феликса? кстати, раз уж речь зашла о нем: почему бы вам не поехать Лондон к княгине Ирине?

– Она меня не любит, и я не уверена, что сама люблю ее! Альдо устало вздохнул:

– Тогда сидите дома! Никуда не выходите и ждите известий от меня. Я постараюсь в точности разузнать, чем занят ваш дружок...

Несколько минут спустя Альдо снова подошел к машине Карлова, испытывая от этого облегчение, за которое сам себя упрекнул, считая это недостойным в сложившейся ситуации чувством. Лизе не понравится, если он сделается эгоистом и бросит в трудном положении женщину, единственная вина которой заключается в том, что она слишком красива!.. Так что он, конечно же, поможет ей... только при условии, что она сама себе тоже поможет и согласится прислушаться к мудрым советам!

А пока они, как и предлагал Альдо перед визитом к графине устроились в маленьком кафе на улице Сен-Дизье, которое закрывалось и на ночь и где, по словам полковника, варили превосходный кофе. Разумеется, разговор зашел о Тане Абросимовой. Карлов оказался отличным источником информации. От него Альдо узнал точный адрес, по которому прежде жила молодая женщина, а заодно выяснил, что квартира записана на имя д'Агалара и что тот, несомненно, снова там поселился.

– Если он вас интересует, я могу аккуратно за ним понаблюдать, разумеется, за хорошее вознаграждение, потому что я, к сожалению, сейчас не располагаю такими средствами, чтобы делать подарки...

– Само собой разумеется, но я предпочел бы, чтобы вы следили не за ним, а за ней. Этот человек ее запугал. Тем не менее я не уверен, что она согласится безвылазно сидеть дома. Квартира, надо признаться, довольно мрачная...

– О-о-о, что касается графини, здесь вам довольно будет подкупить ее консьержа. В таких домах, пусть квартиры и выглядят невесело, зато у консьержей, как правило, есть телефон... А из этой парочки он, конечно, куда интереснее...

– Согласен. Завтра я этим займусь. Еще кофе?

– С удовольствием. Хороший, да?

На самом деле кофе здесь был ничуть не лучше, чем в других местах, зато кальвадос, которым Карлов его сдабривал, был и в самом деле превосходный. По части спиртного на русского человека из хорошей семьи всегда можно было положиться, и Альдо с легкостью позволил приобщить себя к милому едва ли не всем таксистам культу «кофейка-с-кальвадосом». Это было, бесспорно, великолепное тонизирующее средство. И потому на обратном пути на улицу Жуффруа Альдо чувствовал себя куда большим оптимистом, чем еще совсем недавно, и будущее окрашивалось для него в нежные краски рассвета. Сломав несколько копий ради того, чтобы вернуть спокойствие в душу прекрасной графини, он вновь окажется в своем великолепном венецианском палаццо, где его встретит улыбкой жена... и воплями близнецы. В настоящую же минуту ему больше всего хотелось оказаться в постели и отдаться чарам благодетельного сна. Но его ждало разочарование: лечь спать удалось не сразу.

Несмотря на поздний час, Адальбер был еще на ногах. В старой домашней бархатной куртке и шлепанцах он расхаживал по кабинету и декламировал следующее:

Исправься в собственных глазах

И не позволяй другим тебя наставлять.

Если ты добродетельный человек,

Создай семью,

Женись на крепкой женщине,

И у тебя родится сын.

Построй дом для сына...

– Благодарю, – проворчал Морозини, – только все это уже сделано. Что на тебя нашло? Ты составляешь завещание или с запозданием принимаешь решения, которые обычно принимают в начале года?

Адальбер, остановленный в своем лирическом порыве грозно сверкнул взглядом из-под упавшей на лоб пряди и громовым голосом воскликнул:

– Варвар! Как можешь ты с подобной развязностью трактовать великий текст, который дошел до нас из глубины веков, который я только что имел счастье перевести!

– Из глубины веков?

– Это четвертая династия, невежда! Речь идет о части наставления Хергеделя, сына великого Хеопса! Мудрое наставление, которому каждый из нас должен следовать...

– Похоже, ты в это поверил! Адальбер, милый, спустись на землю и окинь благосклонным взглядом населяющих ее несчастных смертных! А если это «наставление» кажется тебе столь мудрым, отчего же ты ему не следуешь? Женись... на крепкой женщине и...

– Я предпочитаю стройных и нежных. Терпеть не могу то, что называется «бой-баба» и «гусар в юбке»!.. Но откуда ты, собственно говоря, явился в такое время? Уже почти три часа ночи...

– И потому единственное мое желание – лечь спать... если, конечно, ты согласишься слегка приглушить свой лирический порыв.

– Я, наверное, последую твоему примеру, – произнес археолог, бросив на стол папирус, который держал в руке.

И тут же схватил довольно большой картонный прямоугольник с роскошным гербом:

– Вот, смотри, мне только что принесли приглашения для нас обоих...

– Для нас обоих? Значит, кому-то известно, что я живу у тебя. От кого приглашения?

– От принца Карама, самого младшего из сыновей магараджи Капурталы. Его отец 15 апреля устраивает праздник в своем замке в Булонском лесу. Я туда приглашен, и принц прибавляет, что и его отец, и он сам сочтут для себя великой честью, если ты соблаговолишь меня сопровождать. Они, похоже, действительно знают, что ты поселился у меня. Впрочем, для тебя есть и отдельное приглашение...

–. Откуда же им известно, что я здесь?

– Этого принц Карам не сказал. Своего рода тайна... ты ведь обожаешь тайны.

– За исключением тех, что касаются меня непосредственно. И потом, к пятнадцатому апреля я надеюсь быть дома.

– Ни за что нельзя поручиться, а отвечать надо сейчас. На твоем месте я принял бы приглашение. Праздники у магараджи всегда восхитительны, а для такого человека, как ты, могут оказаться еще и очень интересными. Наконец, если Лиза вдруг задержится в Зальцбурге...

– Ох, прошу тебя! Не надо даже вслух говорить о таком! Ты ведь знаешь, как мне не терпится ее увидеть...

– Да ты еще и суеверный! Послушай, ты в любом случае можешь принять приглашение, а если уедешь раньше – откажешься и выскажешь множество сожалений. А может быть, еще и вернешься? Поверь мне, ради этого стоит прокатиться!

– Поживем – увидим!

Глава V

ОЖИВЛЕННЫЕ ТОРГИ

Как и всегда во время крупных аукционов, большой зал особняка Друо был переполнен. Прессе понадобилось всего несколько дней на то, чтобы завладеть информацией о «Регентше» и под грохот сенсационных заголовков состряпать для нее историю, – вернее, несколько историй, не имевших почти ничего общего С действительностью. Контора мэтра Лэр-Дюбрея ограничилась упоминанием о покупке ее Наполеоном для Марии-Луизы, о ее пребывании у императрицы Евгении и о том, что во время распродажи королевских драгоценностей она была куплена ювелиром, который впоследствии перепродал ее кому-то из членов семьи российского императора. И больше никаких подробностей. Как и хотел князь Юсупов, его имя не упоминалось... почти до самого дня торгов, но накануне журналист из газеты «Утро», Мартин Уолкер, добыв сведения одному богу ведомо где, раскатал на четыре колонки заголовок «Кровавая жемчужина» с подзаголовком «Распутин пришел за ней к Юсупову, но встретил там смерть». Под этим была напечатана статья, впрочем, неплохо написанная, в которой Морозини с недоверчивым изумлением прочел все то, о чем рассказал ему князь Феликс, хотя рассказ, как всегда в газетах, был сильно приукрашен. Среди прочего сообщалось и такое: Феликс с Распутиным условились о том, что княгиня Ирина, с которой «старцу» не терпелось сблизиться! – сама преподнесет ему жемчужину, повесив ее себе на грудь и предоставив ему право снять ее оттуда...

– О господи! – воскликнул Морозини, смяв газету и отбросив ее подальше. – Где этот чертов сукин сын такое отыскал?

– Ты же сам говоришь – чертов сукин сын, так что одному черту это и известно! – вздохнул Видаль-Пеликорн, подбирая газету с пола. – Но такого рода фокусы удаются лучше всего, когда к ним примешана доля истины...

– Как бы там ни было, но, если мне попадется под руку этот Мартин Уолкер, я заставлю его назвать свои источники!

И Альдо отправился на аукцион в самом воинственном настроении. Рядом вышагивал Адальбер, ни за что на свете не хотевший упустить многообещающее зрелище.

Им не так-то легко оказалось проникнуть в святая святых, они вообще не смогли бы попасть в зал без помощи одного из крепких агентов-савояров, которые следили за порядком и пытались справиться с толпой любителей сильных ощущений. Народу собралось столько, что нелегким делом было выловить из толпы обладателей приглашений, и администрации особняка Друо пришлось вызывать полицию, чтобы успокоить публику.

Впрочем, полиция уже и так была на месте. Пробравшись в первые ряды, предназначенные для возможных покупателей, Альдо нос к носу столкнулся с комиссаром Ланглуа, как обычно, одетым с иголочки и спокойно листавшим каталог аукциона, куда в последнюю минуту наспех прибавили листок с описанием «Регентши». Они поздоровались, причем в голосе полицейского прозвучала едва уловимая насмешка:

– С удовольствием вижу, что вы все еще у нас гостите, князь...

– Надеюсь, для вас это не стало неожиданностью? Но, может быть, мне не передали от вас разрешения вернуться домой? Или вы обо мне попросту забыли?

– Забыть о вас не так-то легко, но вполне может случиться так, что ваш... ваш карантин закончится уже сегодня.

Затем, более сухо, прибавил:

– Вас привело сюда любопытство?

– Нет, – так же сухо ответил Альдо. – Моя работа.

– Вы хотите купить знаменитую жемчужину?

– Я не очень люблю жемчуг, и к тому же у меня для нее нет никакого покупателя на примете.

– Историческая драгоценность – и вы ею пренебрегаете? Поразительно! Но не потому ли вы от нее отказываетесь, что она из тех, которые у скупщиков краденого и ювелиров называются «красными драгоценностями»?

– Знаете, почти все исторические драгоценности принадлежат к числу «красных», об этом и говорить нечего. А что, «Регентша» тоже такая?

– Можно подумать, вы об этом не знали! Неужели мне придется пожалеть о своих добрых намерениях?

– Ваших добрых намерениях?

Простодушие и безразличие – вот и все, что отразилось в это мгновение на лице Морозини. Он даже наградил комиссара Ланглуа чудесной улыбкой, которую тот, казалось, невысоко оценил.

– Я собирался сегодня же вечером позволить вам сесть в Восточный экспресс, идущий в Венецию. Видите ли, князь, я совершенно уверен в том, что именно «Регентшу» прятал в своем камине несчастный Петр Васильев, и вам это прекрасно известно, поскольку именно вы ее нашли...

– С чего вы это взяли?

– Из собственных размышлений, а также из наблюдений за некоторыми лицами, замеченными мной среди публики. Смотрите! Видите, вот сидит ваша подруга Маша Васильева с двумя своими братьями? Меня очень удивило бы, если бы она пришла сюда что-то купить. Тогда – зачем она сюда пришла?

– Пришла потому, что сегодня продают только русские драгоценности. Способ не хуже любого другого вдохнуть воздух родины! По крайней мере, я так предполагаю...

– У вас ведь на все найдется ответ, не так ли? – со смешком отозвался полицейский. – Но, откровенно говоря, я не понимаю, почему вы так упорно скрываете от меня правду. Ведь это не вы убили цыгана. Признаюсь, ваши мотивы от меня ускользают.

– Что ж, я объясню вам свое присутствие: здесь выставлен на продажу изумруд, о котором говорят, будто он принадлежал Ивану Грозному, и мне хотелось бы приобрести его для одного коллекционера...

Ланглуа несколько секунд задумчиво рассматривал элегантного и беззаботного на вид человека, сидевшего перед ним. Нет, эта красивая маска, любезная и непроницаемая одновременно, не дает никакой возможности прочесть правду. И, пожав плечами, комиссар заметил:

– В конце концов, может быть, так и есть... О, вот и виновник всего этого столпотворения!

Человек лет тридцати, с пронзительным взглядом и встрепанными светлыми волосами, довольно высокий, крепкого сложения, в хорошо сшитом, хотя и довольно поношенном твидовом костюме, прокладывал себе путь сквозь толпу, не слишком заботясь о тех, кого расталкивал локтями. Метод хоть и грубоватый, но действенный: вскоре он уже стоял рядом Ланглуа и Морозини.

– Что, комиссар, все еще ловите своего преступника? Надеетесь встретить его здесь?

– А почему бы и нет? Похоже, он любит драгоценности, а здесь есть на что поглядеть!.. Князь, позвольте вам представить Мартина Уолкера, я надеюсь, вы по достоинству оценили его статью.

– «Кровавая жемчужина»? Да, статья, несомненно, сработала... но прием далеко не новый. Куда новее великолепное воображение, которое вы проявили...

Журналист, наморщив лоб, соображал:

– С кем имею честь... о, нет, незачем называть мне ваше имя! Князь Морозини – я угадал?

– Вы угадали верно. Тем не менее я редко имею дело с прессой.

– Зато она вас очень любит. Вы – из тех бесценных людей, благодаря которым мы иногда можем погрузить в мечты миллионы читателей! Человек, лучше всех знающий мир исторических драгоценностей! Вы собираетесь купить жемчужину?

– Нет. Всего-навсего изумруд.

– Такой же кровавый, поскольку, если верить каталогу, он принадлежал Ивану IV?

На этот раз в движение пришли брови Альдо, взлетевшие с некоторым вызовом:

– Как это может быть? Вы, такой любитель броских определений, и вдруг обозначаете его всего-навсего порядковым номером?

Уолкер рассмеялся, отчего сразу помолодел лет на пятнадцать.

– Ну вот, меня сразу и уличили: да, по образованию я историк! Прошу прощения!.. Что ж, похоже, толпа начинает рассасываться, и вскоре можно будет отделить выдающихся особ от мелкой сошки.

Действительно, хаос мало-помалу превращался в порядок, и зал постепенно приобретал все более цивилизованный вид. Альдо и оба его спутника с непринужденным видом принялись изучать толпу. В ней можно было различить любопытных, ничего не покупающих зевак, богатых женщин; актрис театра и кино, явившихся себя показать, а может быть, и позволить себе чем-нибудь соблазниться; представителей двух или трех крупных ювелирных фирм; русских, которых привела сюда тоска по родине... И, наконец, здесь были коллекционеры: двое Ротшильдов, Нубар Гульбекян и кое-кто помельче, но Морозини тотчас о них забыл, сосредоточив свое внимание на группе из трех человек, в которых без труда узнал миллиардера Ван Кипперта, его дочь и маркиза д'Агалара, сумрачного красавца, явно ухаживавшего за юной Мюриэль и ее огромным приданым. Альдо никогда в жизни не поверил бы, если бы не видел сам, что на этом наглом лице могут расцветать такие улыбки. Правда, это позволяло маркизу демонстрировать снежный блеск своих зубов. И молоденькая американка, казалось, была совершенно очарована им...

Адальбер, задержавшийся рядом с внушительным с виду бородачом, украшенным громадной розеткой ордена Почетного легиона, как раз в эту минуту уселся на место, которое приберег для него Альдо.

– А я уже подумывал, сможешь ли ты вообще сегодня с ним расстаться, – шепнул ему Морозини. – Это твой родственник?

– Как же! Это тот самый академик, который познакомил меня с Латроншером. Я хотел выяснить, не знает ли он, где сейчас этот бандит, потому что на улице Мон-Табор, разумеется, уже никого нет...

– Ну и что оказалось? Ему это известно?

– Этот вор вроде бы в Багдаде.

– Родина всех уважающих себя воров со времен знаменитого фильма с Дугласом Фербенксом! – со смехом заметил Морозини. – Твой академик слишком часто ходит в кино.

– Может, это и правда, – проворчал Адальбер. – Я ведь говорил тебе, что проходимец изображает из себя «месопотамолога». Вот только шестое чувство подсказывает мне, что Фруктье уехал не так далеко. Мне так почему-то кажется...

– Поговорим об этом позже. Торги начинаются.

Оценщик и в самом деле уже начал произносить короткую речь, расхваливая выставленные на продажу вещи. Затем начался аукцион. Первым на торги был выставлен убор, украшенный великолепными бриллиантами, прежде принадлежавший некоей принцессе. Цена на него мгновенно выросла до головокружительных высот. За ним последовали два жемчужных ожерелья, интереса у Альдо не вызвавших. Он отрывал взгляд от знатного испанца лишь для того, чтобы оглядеть толпу, боясь увидеть среди прочих лиц прелестное лицо Тани. До этого дня она никуда не выходила, но Альдо, навестивший молодую женщину накануне, опасался, что ее благоразумия хватит ненадолго. Потому что прекрасная графиня скучала, оставшись в обществе Тамары, которая гадала ей на картах все время, что не лежала, простершись перед иконами, – и не скрывала скуки и нетерпения.

– По-вашему, я должна всю жизнь провести взаперти?

– В любом случае не больше пяти дней. Потерпите еще чуть-чуть. Если Агалару удастся осуществить свои планы, он уедет в Соединенные Штаты, и вы сможете строить планы на будущее...

В самом деле, уже начали ходить слухи о предстоящей женитьбе красавца маркиза на мисс Ван Кипперт, и, если судя по тому зрелищу, которое предстало сейчас взгляду Альдо, слухи, – дошедшие до него через Жиля Вобрена, – имели под собой некоторые основания.

Вскоре внимание Морозини снова привлекли движения молоточка слоновой кости: помощник мэтра Лэр-Дюбрея принес большой квадратный изумруд, которым Альдо, как он заверил комиссара, собственно, и интересовался. Камень и правда был восхитительный и не мог не пробудить страсти, жившей в душе пылкого любителя драгоценностей. Поначалу князь-антиквар, по своему обыкновению, с беспечным видом следил за торгами, а затем вступил в игру, и вскоре его единственным соперником остался барон Эдмон де Ротшильд. Поединок приковал к себе взгляды всего зала, и победу Морозини встретили громом аплодисментов. Барон отступил с улыбкой, любезно взмахнув рукой.

– Ты с ума сошел? – шепнул на ухо Альдо Видаль-Пеликорн. – Надеюсь, у тебя есть покупатель?

– А почему бы мне не купить его для себя? Я ведь их коллекционирую, ты разве не знал? Тот камень, что украшает безымянный палец Лизы, ничуть не менее красив, разве что более современный.

– Ты ей его подаришь?

– Только не это! Если изумруд и правда принадлежал царю Ивану, он не годится для подарка любимой женщине. Дело в том, что у меня действительно есть покупатель, причем совершенно неожиданный. Перед самым отъездом я получил письмо из палаццо Венеции[3]: дуче, который, по-моему, вообразил себя Нероном, хочет, чтобы я нашел для него изумруд, прежде принадлежавший знаменитой личности...

Адальбер тихонько присвистнул:

– Трудно отказаться... И... ты уверен в том, что он тебе заплатит?

– Думаю, да. У нас все еще есть король, и, пока он сидит на своем месте, Муссолини не может себе позволить совсем уж превратиться в разбойника с большой дороги...

Наконец настала минута, которой все ждали с нетерпением. Оценщик принес «Регентшу» и для начала, в сопровождении обоих савояров, подошел с ней к тем возможным покупателям, которые этого пожелали. По рядам этих людей, над которыми, казалось, распростерлась тень Императора, пронесся шепот, и Альдо различил в нем преклонение. Торги начались в торжественной тишине, поначалу в них участвовали пять претендентов, но цена быстро росла, и вскоре осталось трое, потом двое покупателей: на этот раз ими были Гульбекян и Ван Кипперт, который не скрывал, что огромная жемчужина была единственной целью его присутствия на аукционе. Именно ему она и досталась, и, как только объявили, что жемчужина куплена им, он встал и вскинул руки в победном жесте. Но тут прогремел выстрел. Ван Кипперт рухнул на пол. Поднялся переполох, люди вскакивали с мест, что-то кричали.

Шум стоял невообразимый. Всем хотелось увидеть, что произошло, и комиссару Ланглуа пришлось буквально расталкивать любопытных, прокладывая себе дорогу к распростертому телу, к которому припала рыдающая Мюриэль.

Мэтр Лэр-Дюбрей застыл на возвышении с молоточком в руке, ему даже в голову не пришло спрятать жемчужину. Альдо рванулся вперед, чтобы ее уберечь, и в то же мгновение увидел женщину; бежавшую к нему из глубины зала. Она тоже устремилась к «Регентше», на бегу протягивая руки, но князь оказался проворнее и перехватил незнакомку раньше, чем она успела коснуться желанной добычи. Альдо увидел перекошенное лицо, горящие глаза и сразу узнал эту женщину, тем более что на ней была та же одежда, в какой она приходила в квартиру Петра Васильева: перед ним была Мария Распутина.

Она бешено отбивалась, вырываясь из рук Альдо, но хватка у него была железная, и ей только и оставалось что скулить:

– Отпустите меня!.. Отпустите!.. Я вам ничего плохого не сделала!..

– Мне – нет, но несчастный Петр не мог бы сказать тоже о себе!

– Ему я тоже ничего плохого не сделала... Я хотела... всего-навсего забрать то, что принадлежит мне!

– Принадлежит вам? Странный у вас взгляд на вещи. «Регентша» никогда вам не принадлежала...

– Этот чертов Юсупов пообещал отдать ее моему отцу! Отпустите меня, говорю вам!

– Об этом и речи быть не может! Сначала мы поговорим с полицией...

– Нет... Нет, вы не можете этого сделать!.. Я и без того достаточно настрадалась! Сжальтесь, если только ваша мать вас любила, не выдавайте меня полиции! Мои девочки могут умереть из-за этого...

В ее голосе звучала настоящая боль, в черных глазах блестели слезы, и Альдо почувствовал, что решимость его слабеет.

– Отпустите эту несчастную девушку, пусть уходит! – прошептал кто-то у него за спиной.

Повернув голову, Альдо увидел Мартина Уолкера, который ободряюще ему улыбался. Журналист повторил:

– Отпустите ее!.. Я расскажу вам, где ее найти, и вы сможете с ней поговорить... Вот так-то лучше! – продолжал он, видя, что Морозини разжал руки. – А вы бегите быстрее отсюда! Мы придем к вам, и вы расскажете вашу историю...

– Спасибо... Большое спасибо!

Женщина быстро наклонилась, схватила руку Уолкера, поцеловала ее и растворилась в толпе, которая теперь уже не теснилась вокруг убитого, а стремилась побыстрее покинуть место трагедии. Но комиссар Ланглуа, не обращая ни малейшего внимания на протесты всякого рода знаменитостей, отдал приказ закрыть двери и никого не выпускать, чтобы иметь возможность допросить всех свидетелей. Исключение было сделано лишь для тех, кто никак не мог быть причастен к убийству американца: их отпустили сразу, как только они назвали свои имена. Но тут же стало очевидным, что никто из людей, присутствовавших в зале, не мог стрелять в Ван Кипперта. Пуля вошла ему в голову спереди, а это означало, что стрелявший должен был стоять позади возвышения оценщика. Но, разумеется, никто ничего не видел...

Тем временем Альдо с Адальбером приблизились к мэтру Лэр-Дюбрею, которого ноги не держали, и он, придавленный грузом волнений, тяжело опустился в кресло. Казалось, он вот-вот лишится чувств. В руке оценщик держал какую-то бумагу, но «Регентши» нигде не было видно, и первым делом Морозини осведомился о ней:

– Где жемчужина?

Лэр-Дюбрей поднял на него тусклый взгляд.

– Не волнуйтесь, она лежит у меня в кармане!.. Вот, возьмите! Прочтите это!

И протянул Альдо лист бумаги, на котором печатными буквами было написано следующее: «Незачем продолжать торги или устраивать новые. Любого, кто посмеет купить жемчужину Наполеона, постигнет та же участь, потому что Великая Жемчужина может принадлежать только мне. Так угодно господу, и я сумею завладеть ею, когда придет время...» Подпись была совершенно немыслимая, и Морозини прочел ее вслух:

– Наполеон VI? Ничего себе! Вы о нем что-то раньше слышали? А откуда это взялось?

– Понятия не имею! – откликнулся оценщик. – Что же касается Наполеона... Наверное, полупомешанный какой-то, а может, и совершенно ненормальный...

– Или просто-напросто человек, чья прабабушка... облагодетельствовала Императора? – самым любезным тоном вступил в беседу Адальбер. – Нечто вроде того, что произошло с Людовиком XV: никто не может в точности сказать, сколько у него потомков.

– Как бы там ни было, моих проблем это не решает. Не хотите ли вы теперь объяснить мне, что я должен делать с этой треклятой жемчужиной?

Мэтр Лэр-Дюбрей должен был пережить сильнейшее потрясение, чтобы прибегнуть к такому грубому выражению, -этот человек был истинным воплощением высокого стиля.

– Думаю, лучше всего будет вернуть ее вам, дорогой князь, -со вздохом прибавил оценщик.

Ответить Альдо не успел: внезапно рядом с ним оказался Жорж Ланглуа.

– Так, значит, это вы... «дорогой князь»... выставили ее на продажу? Так я и думал. А отсюда до того, чтобы догадаться что именно она и была сокровищем, исчезнувшим из квартире Васильева, всего один шаг, – насмешливо закончил он. – И вы, разумеется, сделали этот шаг? Незачем хитрить дальше, – сдался Альдо. – Да, это я поручил «Регентшу» заботам мэтра Лэр-Дюбрея.

– А до того она лежала в камине на улице Равиньян?

– Да.

– Не хотите ли вы в таком случае объяснить мне, по каком праву ее присвоили? У этого действия есть название, «дорогой князь», не говоря уж о том, что мы имеем дело с сокрытием вещественного доказательства.

Тон Ланглуа сделался угрожающим, но Альдо не обратил на это внимания. Постаравшись обуздать закипавший в нем гнев, он холодно произнес:

– Никто и никогда еще не осмеливался назвать меня словом, которое у вас на уме, «дорогой комиссар». И я не присваивал «Регентшу». Я отнес жемчужину законному владельцу, князю Феликсу Юсупову, который не захотел ее взять и попросил меня оставить ее себе и выставить на торги...

– И, разумеется, князя сейчас здесь нет и он не может подтвердить ваши слова?

– Он на Корсике, и нельзя сказать, чтобы это было на краю света. Так что спросите у него!

– Не премину, но этим еще не объясняется, почему вы решили совершить противозаконное деяние: вы должны были отдать мне жемчужину!

– И что бы вы с ней сделали? Заперли бы в сейфе, где она пролежала бы до греческих календ? А Юсупов пожелал, чтобы деньги, вырученные от продажи, помогли облегчить участь несчастных...

– Только что из-за нее убили человека. По-вашему, так вышло лучше?

На этот раз вместо Альдо ответил Лэр-Дюбрей. Протягивая комиссару листок бумаги со странным посланием, он произнес:

– И, если верить вот этому, она убьет еще и других. Так что я возвращаюсь к первому своему вопросу: что мне с ней делать? – с этими словами оценщик вытащил из кармана подвеску и протянул ее полицейскому на раскрытой ладони.

Полицейский взял сначала письмо, бросил на него взгляд, потом сунул в карман, после чего поднял с ладони оценщика «Регентшу» и несколько мгновений рассматривал ее в свете ярких ламп аукционного зала.

– Только мании величия нам в этой истории и не хватало! Никогда в жизни мне не понять, почему во все века люди убивали друг друга из-за таких вот штучек...

– Но признайте, по крайней мере, что это истинное чудо! – запротестовал Лэр-Дюбрей, уязвленный в лучших чувствах из-за столь явного пренебрежения к объекту его тайной страсти.

– О, с этим я полностью согласен!..

Комиссар еще несколько секунд рассматривал жемчужину, потом спросил:

– Думаю, в этом здании надежные сейфы?

– У нас здесь установлены самые лучшие, какие только существуют в природе. Даже Французский банк оснащен не более надежно... – Ну так заприте там эту смертоносную красоту и храните до тех пор, пока мы не схватим за шиворот кандидата в императоры! А потом разберемся, что с ней делать, поскольку покупка Ван Кипперта, разумеется, недействительна.

– Действительна. Продажа состоялась. Его наследница вполне может выплатить условленную сумму и забрать жемчужину.

– У нее, наверное, сейчас найдутся другие дела, но, если такое случится, покажите ей послание Его Величества и объясните, что, как бы там ни было, Франция обладает преимущественным правом покупки, поскольку жемчужина входит в число драгоценностей короны.

– Превосходно! – заключил Морозини. – А как вы поступите со мной? Вы меня арестуете, или я могу вернуться домой.

– Ни то, ни другое, «дорогой князь», – ответил Ланглуа с легкой улыбкой. – Вы – очень важный свидетель, и вы нам еще понадобитесь. Так что потерпите немного – и наслаждайтесь парижской весной!

– Но меня ждут торговый дом, жена... не говоря уж о двух детях!

– Мне очень жаль... но почему бы княгине не присоединиться к вам? Кажется, летние коллекции очень удались. А теперь прошу меня извинить, расследование начинается, а мне надо поговорить с семьей жертвы.

Глядя вслед комиссару, приближавшемуся к группе, которая окружала прикрытое одеялом тело, – в ней прежде всего выделялся Мартин Уолкер, – Альдо думал о том, что хорошо бы семья юной Мюриэль состояла еще из кого-нибудь, кроме ее «жениха». Сейчас, склонившись над сидевшей чуть поодаль рыдающей девушкой, мерзавец уже утешал ее с крайне неприятным видом собственника...

– Может, поедем домой? – предложил Адальбер. – Не знаю, что это со мной, но я проголодался.

– Мы в любом случае можем чем-нибудь перекусить, но если ты не возражаешь, я поведу тебя сегодня вечером ужинать в «Шехерезаду».

– Икра, водка, блины, шашлыки и все такое прочее? Тебя, как беднягу Вобрена, тянет к разврату?

– Нет. Мне надо поговорить с Машей. Она и ее братья ушли первыми.

– Тогда предадимся наслаждениям старой России! Но что ты думаешь о предложении комиссара?

– Позвать Лизу сюда? А ты отдаешь себе отчет в том, что вместе с ней приедут близнецы и их швейцарская нянька? Если тебе и захотелось сделаться мучеником, у Теобальда такого желания уж точно нет!

– А что госпожа де Соммьер?

– Тетя Амелия? По последним сведениям, какими я располагаю, она еще не вернулась. И потом, мне совершенно не хочется впутывать Лизу в эту скандальную историю.

– Жалко! – вздохнул Адальбер, питавший слабость к молодой жене Альдо.

– Мне тоже жаль. Ты себе и представить не можешь, как я по ней скучаю... И даже не могу поговорить с ней по телефону, чтобы звонком не спугнуть тень божественного Моцарта!

Но, даже если Коллоредо терпеть не могли резких звуков, Лиза всегда ценила удобства, которые доставляет телефон, и в тот же вечер сама позвонила мужу.

– Как ты догадалась, что мне больше всего на свете хотелось услышать твой голос, душенька моя? – воскликнул он.

– Может быть, это потому, что мне тоже хотелось тебя услышать. Скажи, когда ты собираешься вернуться домой?

– К сожалению, еще не сейчас, – вздохнул Альдо. – То неприятное дело, о котором я тебе уже говорил, сегодня получило продолжение: американский миллиардер был убит в аукционном зале во время торгов, в ту самую минуту, когда покупал «Регентшу». Полиция требует, чтобы я еще задержался здесь...

Но вместо горестных восклицаний и протестов, на которые он рассчитывал, неприятно удивленный Альдо услышал нечто весьма напоминавшее вздох облегчения.

– Что касается меня, то в этом нет ничего страшного, дорогой. Мы сможем подольше побыть здесь. Собственно, я тебе затем и звонила, чтобы сказать об этом...

– Вы остаетесь в Зальцбурге? Вам еще не надоели концерты и прочие оратории?

– Мы уже не у Коллоредо. Я звоню тебе из Рудольфскроне, куда мы вчера перебрались. Понимаешь, встретили в Зальцбурге английских друзей, очень милых, один из них – исследователь и, конечно же, охотник. Бабушка их очень любит, и ей захотелось показать им свой замок. Ну, и теперь устраиваем охоту и большой бал.

– В это время года? – проворчал Морозини, которому совершенно не нравился жизнерадостный тон жены... Разве Лиза не должна в разлуке с ним томиться от скуки?

– Почему бы и нет? Весна в Ишле прелестная, после Пасхи начнется курортный сезон. К тому же и погода стоит великолепная!

– А что при этом происходит с близнецами?

– Близнецы просто счастливы. Еще бы: в их распоряжении здесь целый большой дом, не говоря уж о том, что все наши слуги от них без ума. Но, послушай, собственно говоря, если тебя скоро выпустят, может быть, ты к нам приедешь?

– Бога ради, не надо говорить: меня «выпустят»! Я еще не сижу в тюрьме! Пока что не сел!

– Пожалуйста, без глупостей, милый. Нет, в самом деле, ты же все-таки не рецидивист какой-нибудь?

– Все-таки нет. А как их зовут, твоих милейших англичан?!

– Сэр Уильям Салтер и его жена Сара... она кузина Мэри Уинфилд, крестной Амелии...

– Я знаю, кто такая Мэри Уинфилд, – угрюмо проворчал Альдо. – А этот Салтер и есть искатель приключений?

– Нет, тот – его сводный брат, Френсис Тревелиан. Да ты, наверное, уже видел в газетах его фотографии: он поднялся к истокам Амазонки... Удивительный человек!

– Может быть, и видел... Да... Вполне возможно...

На самом деле он превосходно помнил исследователя, о котором шла речь: высокий сухопарый тип с красивой невозмутимой физиономией и зубами, белоснежными даже на плохой газетной фотографии. Именно такой человек, какого особенно неприятно видеть рядом с романтичной молодой женщиной, если это ваша жена! И еще неприятнее становится, когда в ее голосе, стоит ей упомянуть о нем, начинают дрожать лирические нотки!

Альдо не успел развить своего мнения вслух, поскольку именно в эту секунду связь прервалась. Он еще несколько мгновений слушал, как Лиза, встревоженная его внезапным молчанием, кричит на том конце провода: «Алло! Алло! Мадемуазель, не разъединяйте, пожалуйста!» – потом повесил трубку.

– Ну, что? – произнес Адальбер. – Видел бы ты, какое у тебя стало лицо!

– У тебя еще и не такое стало бы, если бы твоя жена принялась бредить охотником за головами, только что вернувшимся с берегов Амазонки...

Глаза Адальбера стали совершенно круглыми:

– Лиза? Бредит каким-то охотником? В жизни не поверю!

– Надо было дать тебе отводную трубку!

И князь вкратце пересказал наиболее существенное из того, что говорила Лиза, но, если он рассчитывал найти у друга сочувствие, его ждало горькое разочарование: Адальбер рассмеялся, и это окончательно вывело из себя Альдо.

– Ага! Ко всему еще, тебе это кажется смешным? – возмутился он.

– В общем, да! Ну, мальчик мой, сам подумай: вот уже который день ты остаешься в Париже под тем предлогом, что полиция без тебя не может обойтись...

– Предлогом?!

– Лиза вполне может вообразить, будто это – всего лишь предлог. И потому платит тебе той же монетой.

– Но это попросту чушь собачья! Она доверяет мне точно так же, как И я доверяю ей!

– Глядя на тебя, такого не подумаешь! А знаешь, если ты рискуешь застрять здесь слишком надолго, я могу съездить в Ишль, сверить часы. Я-то имею право уезжать...

Альдо рухнул в кресло, вытянул далеко вперед длинные ноги и закурил.

– Она немедленно разгадает твои хитрости, старина! Но за предложение спасибо. А теперь иди одевайся, пойдем развлекаться, – мрачно прибавил он.

Как ни удивительно, когда наши друзья вошли в «Шехерезаду», Жиля Вобрена они там не застали. Впрочем, было еще довольно рано, зал далеко не заполнился. Под руководством метрдотеля, который как нельзя лучше смотрелся бы в «Князе Игоре», они выбрали столик неподалеку от эстрады, откуда видно было все, что происходило в этом роскошном заведении. Цыганские скрипки неистовствовали, но ни Маши, ни красавицы Варвары пока не было видно. Морозини подумал, что момент, может быть, самый подходящий для того, чтобы поговорить с певицей, и, посоветовав Адальберу, какие блюда и напитки заказать для них обоих, встал и уже собрался было выполнить свое намерение, когда бархатная портьера приподнялась, пропуская комиссара Ланглуа в безупречном смокинге от хорошего портного. Остановившись на пороге, комиссар закурил внушительных размеров гаванскую сигару. Морозини сел на прежнее место... Не отрывая взгляда от меню, Адальбер спросил:

– Ты что, передумал?

– Нет, но момент мне кажется неподходящим. Посмотри туда!

Адальбер восхищенно присвистнул:

– Черт возьми! Если в этом году у полиции такая форма, я немедленно поступаю туда на работу!

– Может быть, это и неплохая идея, если вспомнить о твоей... смежной деятельности. У тебя было бы хорошее прикрытие...

Тем временем полицейский успел заметить друзей и направился к столику, за которым они сидели. Альдо встал навстречу комиссару:

– Надеюсь, вы сейчас не на службе и не откажетесь поужинать с нами?

Жорж Ланглуа нечасто улыбался, что придавало его улыбкам особенное очарование:

– На службе-то я всегда, а сюда только зашел на минутку. Но я вам очень благодарен.

– Неужели вы хотите сказать, что уходите прямо сейчас? Не послушав Машу Васильеву?

– Я ее уже слышал... в другом амплуа! И не могу позволить себе поддаться чарам такого прекрасного голоса. Улисс хотя бы велел привязать его к мачте корабля. Но... я охотно вернусь послушать ее пение, когда история закончится.

– Надеюсь, это произойдет скоро. Ваш Наполеон VI мне совсем не нравится.

– А мне и того меньше. Доброй ночи, господа!

Коротко поклонившись, Ланглуа непринужденной походкой удалился в сторону гардероба.

– С чего это тебе вздумалось его приглашать? – сердито спросил Адальбер. – Готов признать, что он элегантно выглядит, но как-то одного этого маловато, чтобы делить с ним хлеб-соль.

– А почему бы и нет? Он, знаешь ли, великолепная ищейка! Кстати, а почему бы тебе не поинтересоваться у него насчет твоего приятеля Латроншера!.. О, нет, только не это! Такого просто быть не может!

В самом деле, из-за роскошной, шитой золотом бархатной портьеры показался еще один персонаж, правда, по части одежды сильно уступавший денди с набережной Орфевр: Мартин Уолкер наряжаться не любил и остался верным своему поношенному твиду, бриджам, вяло пузырившимся над гольфами, и грубым ботинкам на толстой подошве. Так же, как и Ланглуа, он остановился у входа, чтобы закурить, и уже достал из кармана трубку, но важный метрдотель, смотревший на него с почти осязаемым отвращением, вовремя подоспел, чтобы уберечь своих гостей от тошнотворных миазмов.

– Зачем он-то сюда явился? – вслух размышлял Альдо. – Должно быть, приметил Васильевых на аукционе...

Князь проворно поднялся с места и взмахнул рукой, чтобы привлечь внимание журналиста. Адальбер возмутился:

– Уж не хочешь ли ты и этого тоже пригласить с нами поужинать?

– «Почему бы и нет?» – снова спрошу я. Он ведь пообещал мне очень важные сведения... Я и не думал, что мы с вами так скоро увидимся, – прибавил Морозини, обращаясь к Уолкеру, который поспешил откликнуться на его зов. – Я собирался завтра утром наведаться в вашу газету, чтобы с вами поговорить, но вы меня опередили. Садитесь же, прошу вас...

Уолкер не заставил долго себя уговаривать и не стал возражать, когда Морозини попросил поставить еще один прибор. Напротив, когда в его бокале вскипели первые пузырьки шампанского, на его довольно-таки обаятельном лице с большим насмешливым ртом, кривоватым носом и голубыми глазами, смотревшими прямо и смело, – именно это и делало физиономию привлекательной, – расцвела почти детская улыбка неисправимого лакомки. А появление икры привело его в настоящий восторг.

– Если вы всегда так обходитесь с прессой, нет ничего удивительного в том, что она вас обожает. – Я обхожусь с вами по-дружески, потому что надеюсь на взаимность. Сегодня днем вы кое-что мне пообещали...

– Я об этом не забыл и благодарен вам за то, что вы позволили Марии уйти. Я уже говорил вам, что это очень несчастная девушка.

– Тем не менее она замешана в убийстве Петра Васильева, поскольку явно связана с убийцами. Не забывайте о том, что я видел ее в его квартире вскоре после похищения и что я следовал за ней до места преступления... где она словно по волшебству исчезла вместе с ними...

– Знаю. Она сама мне об этом сказала.

– Вы с ней так близко знакомы?

– Достаточно хорошо знаком! Больше того, именно я устроил ее в Фоли-Рошешуар, не то она умерла бы с голоду.

– Она работает в театре?

– Слишком громкое слово – всего-навсего в мюзик-холле и далеко не лучшем. Она танцовщица. Согласен, красавицей ей не назовешь, но она хорошо сложена, и ноги у нее великолепные...

Затем, повернувшись к Адальберу, который смотрел на него так, словно ждал, что журналист сбежит, прихватив столовой серебро, заметил:

– Я где-то слышал ваше имя: вы, кажется, археолог?

– Египтолог, – уточнил Видаль-Пеликорн, на челе которого начали мало-помалу рассеиваться грозовые тучи. – Вот уж не думал, что мое имя известно господам газетчикам.

– Разумеется, не всем, но я – особый случай. Я всегда пытал настоящую страсть к предметам, выкопанным из земли, которые нередко могут много о чем порассказать. Вот потому и знаю, кто вы такой...

И, сжалившись над Видаль-Пеликорном и желая дать ему время оправиться от смущения, Уолкер принялся неспешно делать себе очередной бутерброд с икрой. Альдо вернулся к прежней теме:

– Мне хотелось бы поговорить с госпожой Распутиной. И чем раньше, тем лучше...

– Что вы надеетесь от нее услышать?

– Надеюсь что-нибудь узнать о ее опасных приятелях. Я вполне готов допустить, что она не участвовала в убийстве Петра, но она все равно остается сообщницей. Кроме того, я убежден в том, что эти люди имеют отношение к убийству в зале особняка Друо.

– Наверное, вы правы, но, пусть даже Мария и была там, к убийству она отношения не имеет. Что касается сведений о тех, кого вы именуете ее опасными приятелями, можете быть уверены в том, что она ничего не сможет вам сообщить...

– А вы-то что об этом знаете? – вкрадчиво спросил Адальбер.

Уолкер наградил его широчайшей и слегка насмешливой улыбкой.

– Неужели вам не приходило в голову, что я с ней уже поговорил на эту тему? Я тоже – лицо заинтересованное, причем в первую очередь! Только представьте себе, какую статью я мог бы написать о своей встрече с Наполеоном VI!

– Вы в курсе? – сухо поинтересовался Альдо. – Каким образом?

– Мария мне о нем рассказала... хотя сама никогда в глаза его не видела.

– Объясните, сделайте милость!

– О, все очень просто, – вздохнул Уолкер, протягивая пустой бокал, чтобы его наполнили. – Я не стану пересказывать вам ее биографию, потому что это было бы напрасной тратой времени: если вы с ней встретитесь, она сама выложит вам всю свою жизнь со всеми подробностями. Скажу только, что после множества мытарств они с мужем, неким Борисом Соловьевым, бежали из Санкт-Петербурга, оказались в конце концов в Париже. Здесь Мария рассчитывала на помощь некоего банкира по фамилии Рубинштейн, но тот испарился. Муж, не выдержав обрушившихся на семью испытаний и непосильной работы – он брался за все, чтобы прокормить жену и двух малышек! – умер, и Мария, продав все, что еще оставалось ценного, оказалась в полной нищете. И тем более жестокой нищете, – сумрачно пояснил журналист, – что она не могла надеяться на поддержку других русских беженцев: ведь для них дочь Распутина была отмечена печатью проклятия. Вот тогда-то она и откликнулась на объявление: требовались хорошенькие девушки, умеющие танцевать. Она пришла по указанному адресу, но человек, который занимался отбором, чуть не свалился со стула, услышав ее имя, и сказал, что ее место не здесь, пусть едет в Америку и разыгрывает свою комедию перед янки. В полном отчаянии она добрела до кабачка на Монмартре и там принялась глушить коньяк, чтобы хоть ненадолго забыть о своих горестях и разочарованиях. Именно в этом кабачке я ее и встретил. Бедняжка была донельзя жалка, и я всеми силами старался ей помочь. Поэтому мы с приятелями и устроили ее в Фоли-Рошешуар: надо же было как-то существовать. Там ее имя и талант, – а она не без способностей! – привлекли несколько поклонников, в числе которых был некий Аарон Симанович, в свое время служивший секретарем у Распутина. Именно он уговорил Марию подать в суд на князя Юсупова, который выпустил книгу, где рассказал о своей истории со старцем.

– И у нее есть шансы выиграть дело?

– Не имею ни малейшего представления. Мне кажется, французскому правосудию не разобраться в русском деле десятилетней давности, но как знать... Поскольку она требует двадцать пять миллионов, предстоит увлекательнейший поединок между знаменитыми адвокатами. Ее интересы защищает мэтр Морис Гарсон, интересы Юсупова – мэтр Моро-Джиаффери, так что еще посмотрим, чья возьмет. Примерно в это же время она начала получать таинственные послания. Некто предлагал заступиться за нее, уберечь от безжалостных врагов, которые в зависимости оттого, какой оборот примет процесс, могут захотеть положить ему конец, устранив ее и ее дочерей. Попытка похищения – к счастью, неудавшаяся! – убедила ее принять помощь этих невидимых, но деятельных друзей. В обмен на свои услуги эти люди просили ее помочь им заполучить сокровища императорской казны прежней России... и французской империи...

– Только и всего! Желаю им получить удовольствие от этих поисков! Сейчас все это рассеяно по планете, если не считать тех сокровищ, которые у советских достало ума сохранить!

– Это их личное дело, но вам, только что купившему исторический изумруд, следовало бы призадуматься!

– Будьте уверены, я не премину это сделать. Спасибо за совет. Но почему – французской империи, и что это за Наполеон VI? Бессмыслица какая-то!

Уолкер подождал, пока им на тарелки сдвинут с шампура пышущий жаром шашлык, затем продолжил:

– Только на первый взгляд. Если хорошенько подумать, это покажется не такой уж глупостью. Вам когда-нибудь доводилось слышать имя Бережковской? Ее еще называли «Бабушкой Революции».

– Нет, никогда.

– А я слышал, – вмешался Адальбер. – Кажется, она провела большую часть жизни в Сибири, откуда ее перевезли в Крым и поселили в одной из прежних царских резиденций. Вроде бы в Ливадии. Я читал о ней в какой-то статье... немецкой, что ли...

– Браво! А в этой статье говорилось о том, что Бережковская – дочь Наполеона и хорошенькой московской торговки?

– В это мне как-то трудно поверить, – со смехом произнес Морозини. – Если даже допустить, что нашлась женщина достаточно храбрая для того, чтобы, не убоявшись Растопчина и его пожаров, явиться к Императору и утешить его своими прелестями, ваша героиня должна была родиться в 1813 году, а к тому времени, когда она достигла солнечных берегов Крыма, ей стукнуло бы сто четыре?

– Совершенно верно! – отозвался Видаль-Пеликорн. – Именно потому о ней и написали в той немецкой статье, только там ни слова не было о Наполеоне. Так какая же связь с этим внезапно появившимся «претендентом на престол»?

– Он просто-напросто ее внук! – весело сообщил журналист. – Тот из «приближенных», что завязал отношения с Марией, все это подробно ей разъяснил. В сибирской глуши, куда в конце концов отправили ее мать, эта Бережковская родила сына от одного из декабристов, сосланных туда Николаем I, а у этого сына, в свою очередь, в конце прошлого века тоже родился сын. По-моему, захватывающая история. Или вам не нравится?

– Во всяком случае, впечатление производит сильное! – вздохнул Альдо. – Но откуда возникла цифра «шесть»?

– В этой семье, похоже, принято всему вести строгий учет. Если мы будем исходить из принципа, что его императорское высочество, сын Наполеона Третьего, имел право на порядковый номер.«Четвертый», следовательно, потомок декабриста становится Наполеоном Пятым, а его сын, согласно простой логике, Шестым. Все очень несложно...

– И Мария Распутина никогда его не видела?

– Нет, что вполне объяснимо. Человеку с такими высокими запросами следует себя беречь. Она имела дело лишь с второстепенными особами.

– Хорошо, все это я готов принять на веру, – согласился Альдо, прикуривая, – но я не могу понять другого: с какой стати эта женщина предъявляет права на «Регентшу»? Она никогда не принадлежала ее отцу, и я думаю, что ваш Наполеон VI и не думает отдавать ей жемчужину: вероятно, для него она представляет собой некий символ?

– Совершенно верно, но вспомните, что ей двадцать шесть лет, она вдова и не видит никаких препятствий к тому, чтобы сделаться мадам Наполеон. Как и все великие авантюристы, этот человек наверняка холост!

– И она поверит в такую чушь? Вы говорите, она его не знает?

– Но она слышала его голос и продолжает надеяться на встречу, которая станет для нее первой наградой. Затем он, вполне возможно, сделает ее своей любовницей.

– Где только вы все эти сведения берете? – насмешливо спросил Адальбер. – Откуда вам могут быть известны намерения никому не ведомого человека?

– Само собой, точно я ничего не знаю, но журналисту лучше обладать кое-каким воображением. Это позволяет заполнять пробелы. Кроме того, я достаточно хорошо осведомлен о том, что происходит в голове у Марии...

– И она ничего не сказала вам про убийц этого несчастного Петра? – спросил Альдо, которого уже начала раздражать чрезмерная, на его взгляд, наивность этого парня. – По-моему, вы должны быть заинтересованы в том, чтобы этих злодеев поймали. Вам это дало бы возможность написать отличную статью.

– Только в том случае, если я сумею проникнуть в эту организацию и доберусь до ее мозга. Поставить Наполеона VI перед объективами наших фотографов – вот ради этого стоит потрудиться. Но надо набраться терпения.

– Что касается меня, мое терпение уже кончилось, потому что я очень хочу вернуться домой, а это новое убийство ситуацию не улучшило...

Морозини не договорил: в зале бешено зааплодировали, приветствуя появление Маши. Она начала петь, и за столиками воцарилось молчание, поскольку все мгновенно подпали под действие ее чар. В том числе и Альдо, который нимало не и пытался эти чары развеять, скорее наоборот. Слов он не понимал, но глубокий звучный голос, напоминающий пение виолончели, действовал на него завораживающе. И зачем только этот журналист принялся шептать ему на ухо:

– Вы знаете эту песню? Она называется «Конец пути», и в ней звучит такая боль. Наверное, Маша посвятила ее памяти своего брата? Хотите, я вам переведу?

– Вы говорите по-русски?

– Я говорю на пяти языках, при моей профессии это весьма полезно. Вот, послушайте, о чем она поет:

Мои мечты умолкли, потому что ты ушел,

Мы больше не идем одной дорогой,

Всего-навсего неверно истолкованное желание,

И вот уже во взгляде леденящая ненависть...

– Бога ради, замолчите! – сердито прошептал Морозини, которого услышанное неприятно поразило, потому что он как раз думал о Лизе и о том, как хорошо было бы слушать песню вместе с ней. – Я предпочитаю ничего не понимать: этот голос – сам по себе поэма...

– О, простите!.. Никак не могу отделаться от привычки по любому поводу демонстрировать свои таланты...

– Ничего, не обращайте внимания! В последнее время настроение у меня довольно мрачное...

– Вполне понимаю вас и постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы вам помочь!

Их взгляды встретились. И то, что прочел Альдо во взгляде журналиста, ему понравилось. Он улыбнулся:

– А я постараюсь, чтобы вам не пришлось слишком много трудиться...

Выходя в четвертом часу утра из «Шехерезады», Альдо чувствовал себя немного лучше. Под конец вечера ему удалось перекинуться с Машей несколькими словами. Она встретила его со слезами на глазах и сказала, впервые обратившись к нему «на ты» и тем самым обозначив, что между ними установилась связь:

– Прости меня! Боюсь, я втянула тебя не только в серьезную, но и опасную историю. Сегодняшнее убийство показало нам, что мы имеем дело с людьми, которые не отступят не перед чем...

– Не вини себя ни в чем, Маша Васильева! – ответил ой сжимая обеими руками ее до странности холодные пальцы. – В моем ремесле то и дело встречаешься с опасностями, потому что все исторические драгоценности опасны в большей или меньшей степени. Надеюсь, удача меня не покинет!

– Да услышит тебя господь! Но вот что я еще хочу тебе сказать: днем или ночью, в любой час, когда потребуется наша помощь, Васильевы тебя не бросят. Моим голосом говорят и мои братья. Мы будем сражаться рядом с тобой!

Она притянула голову Альдо на свою просторную грудь и поцеловала, окутав благоуханием амбры и ладана, странным образом освятившим это объятие. Затем перекрестила ему лоб.

– Спасибо! – прошептал растроганный Морозини. – Я этого не забуду!

Часть II

КРОВЬ НА ПЕРВОМ ПЛАНЕ

Глава VI

ГОСТИ МАГАРАДЖИ

Кабинет комиссара Ланглуа на набережной Орфевр нисколько не походил на своего хозяина, несмотря на то, что рабочий стол украшал букетик пармских фиалок в трогательной вазочке из голубого опалового стекла. Все остальное – зеленые папки, темная мебель и потертая «чертова кожа» обивки, – совершенно не вязалось с элегантностью обитателя кабинета. Даже довольно красивый красно-синий персидский ковер, расстеленный под столом, не намного улучшал общее впечатление, так как прикрывал паркет, который натирали уж точно никак не чаще, чем раз в году. Впрочем, помимо запаха пыли, в кабинете можно было различить тонкий аромат английского табака, а это было уже лучше.

– Наверное, ваш кабинет выглядит совсем не так, как наши здесь, в Префектуре, – произнес Ланглуа, который стоял, прислонившись к картотеке, и, покуривая коротенькую трубку, наблюдал за посетителем. – Что поделаешь, республика небогата. Прибавлю, что ковер мой собственный.

Сегодня утром комиссар был одет в темно-синий саржевый костюм со скромным гранатовым галстуком. И впервые Морозини заметил у него на лацкане маленькую розетку ордена Почетного легиона.

– Цветы, думаю, тоже вы принесли? Им редко случается расцветать в полицейском участке...

– Тем не менее в этом кабинете они стояли всегда, и я всего лишь продолжаю традицию моего предшественника, который был и моим наставником: комиссар Ланжевен, чей портрет вы видите перед собой. Великий сыщик, сейчас он уже на пенсии.

– О, месье Ланжевена я знаю!

И, поскольку брови Ланглуа поползли вверх, Альдо пояснил:

– Он старинный друг моей тетушки, маркизы де Соммьер. И я даже кое-чем ему обязан: комиссар дал мне несколько хороших советов в одном трудном деле. Может быть, передадите ему привет?

– Не премину это сделать, будьте уверены. А теперь не хотите ли объяснить, что вас привело?

– Вот это! Альдо достал из кармана кожаный футляр, в который поместили «Регентшу» после аукциона, открыл его и положил на стол.

– Я вам ее принес, – вздохнул князь. – И делайте с ней теперь что хотите!

Отложив трубку, Ланглуа взял футляр и поднес его поближе к лампе, заливавшей рабочий стол холодным светом. Потом осторожно поднял жемчужину за бриллиантовую подвеску:

– Столько крови пролито из-за нескольких граммов роскоши! Поверить трудно.

– Благодаря моему ремеслу мне слишком хорошо известно, что подобные вещи случаются гораздо чаще, чем вы думаете, но, похоже, эта вещь особенно опасна. Сегодня утром, едва рассвело, меня разбудил мэтр Лэр-Дюбрей...

– ... сегодня ночью ставший жертвой попытки ограбления. Если это действительно можно так назвать! Его, главным образом, пытались напугать, подбросив сообщение помешанного, дерзнувшего подписаться Наполеоном VI. Если оценщик не хочет поплатиться жизнью, ему следует вернуть жемчужину владельцу или отдать тому, кто выставил ее на торги. Значит, Лэр-Дюбрей вам позвонил?

– Совершенно верно, и теперь я пришел к вам, потому что с меня хватит, я сыт по горло этой историей, комиссар! Дела требуют моего присутствия дома, да и мне самому очень хочется поскорее вернуться в Венецию.

– Вы могли это сделать и раньше. Достаточно было сказать мне правду вместо того, чтобы играть со мной в прятки. Но для порядка давайте вернемся немного назад: значит, именно этот предмет и искали убийцы Петра Васильева в его квартире?

– Да, так. Его сестра хотела отдать мне жемчужину, чтобы я ее продал. Мы нашли ее вместе, а что было дальше, вы уже знаете. Зная, что последним владельцем «Регентши» был князь Юсупов, я отправился к нему, чтобы вернуть ему жемчужину, но он не захотел ее взять. Это человек... в высшей степени привлекательный и немного странный...

– Я с ним встречался и полностью с вами согласен. Я знаю также, что он продал кое-какие драгоценности, вывезенные им из России, а эту вещь, если я вас правильно понял, взять отказался? Но почему?

– Не хотел к ней прикасаться. Суеверие или предчувствие, называйте как вам будет угодно, но, как бы там ни было, он сказал, чтобы я сам занялся ею и поскорее ее продал. Вырученные деньги должны были помочь облегчить участь его соотечественников и обеспечить будущее малыша Лебре, того самого мальчика, который не побоялся выследить похитителей цыгана. Так что мне пришлось забрать «Регентшу», но оставлять у себя я ее не захотел – доверил мэтру Лэр-Дюбрею. И вот к чему все это привело.

– Почему бы вам самому не купить жемчужину или не уговорить вашего тестя? Вы ведь оба коллекционеры и, скорее всего, богаты?

– Потому что я тоже ее не хочу. Можете, если угодно, назвать меня суеверным венецианцем, но я не хочу впускать «Регентшу» в дом, где живут моя жена и мои дети. Вчерашние события только еще раз подтвердили то, в чем я совершенно убежден: любому человеку, который будет обладать «Регентшей», угрожает опасность. По крайней мере, до тех пор, пока вы не схватите этого маньяка, помешанного на короне!

– Не сомневайтесь, я приложу к этому все силы. А пока вы хотели бы, чтобы она оставалась у меня?

– Вот именно. Собственно говоря, это ведь вещественное доказательство, и я не думаю, чтобы убийца обнаглел до того, чтобы проникнуть в вашу крепость. Что касается маленького Лебре, его будущим я займусь безотлагательно. А беженцам придется подождать возможности обратить в деньги это проклятое украшение...

– Да, прекрасно вас понимаю. И все же я не могу оставить ее у себя.

– Но... почему? – Альдо не скрывал глубочайшего разочарования.

– Я мог бы вам сказать, что наши сейфы недостаточно надежны, но главная причина заключается в том, что закон не позволяет нам обременять себя тем, что в действительности не является вещественным доказательством, поскольку убийца не держал эту вещь в руках. Может быть, вы перед отъездом доверите ее Французскому банку? Поскольку вам, несомненно, хочется, чтобы я вернул вам свободу, – с легкой улыбкой прибавил Ланглуа.

– Вы будете ближе к истине, если скажете, что я только об этом и мечтаю!

– Что ж, уезжайте! Если вы мне понадобитесь, я всегда смогу вас найти! Я даже опасаюсь, что несколько превысил свои полномочия...

Морозини испытал такое облегчение, что готов был расцеловать комиссара, но все-таки ограничился тем, что горячо пожал ему руку. И, не заставляя себя упрашивать, немедленно забрал футляр.

– Вы последуете моему совету? – спросил Ланглуа.

– Насчет Французского банка? Возможно, если мне не удастся в ближайшее время от нее избавиться. Кстати, завтра приглашен на вечер у магараджи Капурталы и...

Комиссар внезапно расхохотался:

– Эй, полегче на поворотах! Я прекрасно знаю, что вы готовы на все, лишь бы избавиться от этой проклятой жемчужины, но хочу напомнить вам, что раджа – давний друг Франции и более того – это замечательный друг. Вы ведь не хотите, чтобы его здесь у нас убили? Если вам не жаль магараджу, пожалейте хотя бы меня, – прибавил он, снова сделавшись серьезным. -И потому, если вы возьмете свою проклятую побрякушку на этот прием, постарайтесь, чтобы вечер не закончился в луже крови! Ну, а теперь позвольте пожелать вам благополучного возвращения в вашу чудесную Венецию. Если вы вдруг снова мне понадобитесь, – позвоню...

Ланглуа проводил посетителя до двери, у порога они обменялись рукопожатием.

– Честно говоря, очень рад, что познакомился с вами, – произнес комиссар. – Возможно, до скорой встречи...

– Лично я был бы этому очень рад, но все зависит от обстоятельств...

– Разумеется. Да, вот еще, пока не забыл: можно задать вам один вопрос?

– Но... конечно же!

– Вы смогли бы узнать женщину, за которой следили до Сент-Уана?

– Да.

– И... у вас нет никаких соображений насчет того, кто она такая?

На мгновение Альдо услышал, как Мартин Уолкер защищает несчастную, обремененную слишком громким именем. Увидел молящие глаза Марии. Каким бы симпатичным человеком ни был Ланглуа, он все же оставался полицейским, и не стоило увеличивать и без того длинный список испытаний, выпавших на долю бедняжки.

– Ни малейшего представления, – твердо ответил он. – Судя по ее акценту, она, наверное, русская, но это все, что я могу вам сказать.

– Что ж, придется этим довольствоваться!

Магараджа Капурталы обитал в маленьком белом замке, выстроенном во времена Второй Империи в Булонском лесу, совсем рядом с полем для скачек, чтобы тогдашний его владелец мог, не выходя из дома, наблюдать за бегами. Замок, уютно устроившийся среди зелени, придавал этой части Булонского леса дополнительное очарование. Сегодня вечером он сиял огнями, подобно рою светлячков. Погода стояла прохладная, но ясная, почти весь день светило солнце, и Адальбер решил вывести из гаража свою ярко-красную гоночную машину, котя Альдо и отговаривал его, считая, что людям в вечерних костюмах куда больше пристала поездка на такси.

– Да мы же вылезем из твоей машины измятые и растрепанные, как старый веник! – предсказывал он, устраиваясь на кожаном сиденье рядом с водительским местом.

– Не могут же все на свете перемещаться в гондолах, – парировал его друг. – И мы в любом случае будем выглядеть лучше, чем в дорогом твоему сердцу такси, которое все-таки выглядит чудовищно буржуазным и которое мы не сможем отыскать, когда соберемся домой. А если тебе не хочется сразу, как приедем, заново завивать локоны, надень это! – прибавил он протягивая князю кожаный шлем, точно такой же, какой был на голове у него самого. – Будешь похож на летчика!

Когда они остановились у белого замка, Альдо, знавший толк в таких делах, не мог не восхититься нахальством, с которым археолог втиснул свою машину между двумя сверкающими «Роллс-Ройсами», и тем, как его водитель элегантно соскочил на землю, сорвал шлем, бросил его на сиденье и отошел, предоставляя одетому в белое слуге с тюрбаном на голове возможность припарковать свой «Амилькар». Другой слуга открыл низенькую дверцу рядом с пассажирским местом, Альдо – куда спокойнее, чем его друг, – сошел на землю, первым делом убедился, что его великолепно сшитая фрачная пара под широким черным плащом нигде не помялась, и только тогда успокоился.

Если Морозини и рассчитывал оказаться в декорациях восточной сказки, то ожидания его не оправдались. За исключением роскошных старинных шелковых ковров, почти везде покрывавших полы, обстановка принадлежала французскому XVIII веку, и это были лучшие образцы мебельного искусства того времени.

– Удивительно, правда? – шепнул Адальбер на ухо Альдо, вместе с ним пристраиваясь к веренице гостей, ждавших своей очереди приветствовать хозяина. – Но самое удивительное, что можно здесь увидеть, – это сам магараджа. Поистине необыкновенный человек! Когда видишь его таким, какой ой сейчас, – продолжал археолог, кивнув в сторону высокой стройной фигуры со множеством сверкающих орденов на одежде и в белом тюрбане, украшенном огромным изумрудом, над которым рассыпался целый фейерверк бриллиантов, – трудно себе представить, что в восемнадцать лет он весил больше ста килограммов и был всего-навсего никому не известным раджой, сикхским царьком, сидевшим, однако, на троне с пятилетнего возраста.

– И он стал магараджей, то есть, насколько я понимаю, великим царем, благодаря вмешательству Святого Духа...

– Роль Святого Духа в этом случае сыграл Эдуард VII. Надо тебе сказать, что Джагад Джит Сингх из Капурталы, этот мелкий незначительный раджа, одаренный великолепным, ясным умом, сумел превратить, свое государство в образцовое. Он совсем юным приехал в Европу, где мгновенно очаровал почти всех государей, начиная с королевы Виктории, у которой, как известно, не самый легкий характер, а с греческим королем Георгием у него завязалась настоящая дружба. Но именно во Франции, где королей уже не осталось, его посетило озарение.

– Ему явился Шива?

– Нет. Людовик XIV. В 1900 году Джит Сингх, как и все остальные, приехал взглянуть на Всемирную выставку; в это время он жил в отеле, в Версале, и долго осматривал замок. Для начала зеркала в знаменитой галерее показали ему, насколько он тучен, но тем не менее великолепие самих этих мест его очаровало. Вернувшись домой, он похудел на пятьдесят килограммов за три года – попросту стал вести себя благоразумно! – и начал постройку дворца во французском стиле, желая сделать его достойным высокого образца, поскольку у него было ощущение, будто Людовик XIV заново воплотился в нем...

– Наш Король-Солнце не промахнулся с выбором... – откликнулся Альдо шепотом, поскольку подходила их очередь, и одновременно рассматривая тонкое лицо, проникнутое благородством и кротостью, освещенное обворожительной улыбкой и ясным взглядом умных темных глаз. – И в самом деле, до чего обаятельный человек!

Первое впечатление превратилось в убежденность, когда его пальцы соприкоснулись с пальцами магараджи, и Джагад Джит Сингх сообщил, что действительно счастлив и польщен тем, что принимает у себя такого гостя:

– С месье Видаль-Пеликорном мы давно знакомы, я знаю, какая прекрасная дружба связывает вас с ним, и для меня большая радость сегодня вечером увидеть рядом с ним того, в ком воплощается не только великая история, но и великолепие Венеции... надеюсь, чуть позже мы сможем поговорить...

Все это было произнесено на безупречном французском твердым тоном и хорошо поставленным голосом, делавшими особенно приятным комплимент, на который Морозини – редчайший случай в его жизни, поскольку он научился не доверять сердечным порывам, – отреагировал с жаром мгновенно зародившейся симпатии. Он и сам не мог бы объяснить, почему, но этот человек ему очень понравился.

Чуть подальше необычайно красивая, смуглая, темноволосая молодая женщина в сари оттенка рассветного неба и с целым водопадом жемчуга на шее и в ушах тоже принимала гостей, помогая свекру: принцесса Бринда была женой наследного принца Карама Джита Сингха, а сам наследник престола затерялся в толпе приглашенных. На поклоны наших двух друзей принцесса ответила с непринужденностью безупречной хозяйки парижского дома, сочетавшейся с врожденной грацией, свойственной индийским знатным дамам. Альдо довелось узнать, что его слава дошла и до Индии...

Процессия разворачивалась медленно – магараджа обращался к каждому из гостей с краткой, но учтивой речью, – и Альдо с Адальбером ушли в глубину гостиной, устроившись поближе к грандиозным цветочным композициям, образовавшим своего рода фон праздника. Альдо спросил, за что магараджа награжден орденом Почетного легиона – здороваясь с ним, он заметил розетку среди прочих орденов.

– Вполне естественно, что магараджа его получил, – объяснил Адальбер. – Помимо того, что Джагад Джит Сингх – личный друг Клемансо, он, кроме всего прочего, является еще и юристом первой величины, и именно он представлял индийских правителей в Обществе наций в течение четырех лет войны, а потому подписывал Версальский договор. Надо мне все-таки как-нибудь съездить в Капурталу. Говорят, он превратил свою страну, размером с Великое герцогство Люксембург, в самое современное и одно из самых богатых государств Индии...

– Во всяком случае, если говорят, что в магараджу вселился Людовик XIV, тут какая-то ошибка с королем, ведь кругом – сплошной Людовик XV.

– Дело в том, что наш амфитрион предпочитает моды эпохи Возлюбленного. Там, у него на родине, бывает, что весь двор облачается в костюмы той эпохи и пудреные парики при температуре сорок пять градусов в тени! И все говорят при этом только по-французски...

– Невероятно! – Морозини развеселился. – Но как бы там ни было, здесь мне нравится... Столько красивых женщин!

– Что правда, то правда – он их обожает...

В самом деле, в просторных гостиных, кроме дипломатов – самым значительным среди них был посол Англии – находились и самые красивые женщины Парижа, француженки и иностранки, вокруг которых толпились восторженные почитатели их красоты. Здесь можно было увидеть обворожительную маркизу де Шасслу-Лоба, леди Мендл, принцессу Фосиньи-Люсинь, графиню де Мен, миссис Дейзи Феллоуз, жену кутюрье Люсьена Лелона, урожденную принцессу Палей, ставшую голливудской кинозвездой, как и ослепительная Пола Негри, теперь – княгиня Мдивани и владелица замка Серенкур. Этим двум дамам и доставалась большая часть мужского поклонения. Были, конечно, кроме них, и другие, некоторых Альдо знал и перекинулся с ними несколькими словами. Одеты все дамы были восхитительно, драгоценности сверкали как маленькие солнца.

Альдо разговорился с одной из гостий – все еще прелестной, несмотря на возраст: он познакомился с ней в Англии перед войной, когда она еще была герцогиней Мальборо. И по-настоящему обрадовался, встретив ту, что при рождении получила имя Консуэло Вандербильд, потом была любимым искушением для кисти художника Эллё, во время войны, будучи замужем, влюбилась в одного из асов французской авиации, героического полковника Жака Бальзана, а позже, когда овдовела, стала его женой... И вот теперь она блистала в высшем обществе... Щедрая и великодушная, Консуэло не уставала помогать несчастным. Альдо чувствовал себя счастливым рядом с этой очаровательной, несмотря на седые волосы, женщиной, они весело перебирали воспоминания, но вдруг взгляд венецианца застыл, уставившись в одну точку: к магарадже подошла молодая женщина в черном бархатном платье с длинной бледно-голубой атласной пелериной. Таня Абросимова, которой велено было носа из дому не высовывать, с победным видом явилась в замок среди Булонского леса и в эту самую минуту награждала хозяина чарующей улыбкой. К графине вскоре присоединились двое молодых людей, явно – ее верные рыцари, и все трое отправились прогуливаться по гостиным. Таня переходила от одного к другому, кому улыбаясь, кому протягивая руку.

С сожалением покинув свое место рядом с мадам Бальзан, лордом Нолхемом и милым принцем Карамом, четвертым сыном Джагада Джита Сингха, Альдо пустился догонять Таню и настиг ее в ту самую минуту, когда она, устроившись в своеобразной нише среди кустов жасмина, брала бокал шампанского из рук одного из своих чичисбеев, явно решивших дальше чем на метр от нее не отходить. Альдо, приблизившись к маленькой группе, любезно попросил этих господ дать ему возможность несколько минут поговорить с их прекрасной подругой и тотчас был награжден парой возмущенных взглядов. Но что тут поделаешь, просьба прозвучала как приказ, и Таниным поклонникам пришлось ее исполнить. Таня же явно обрадовалась встрече, она порывисто протянула Альдо обе руки.

– Господи, как же я рада вас видеть! Я и не знала, что вы будете здесь сегодня вечером!..

И она принялась усаживать его рядом с собой на стоящий среди цветов диванчик.

– Я тоже не ожидал вас тут встретить, – произнес Альдо, сурово на нее глядя. – Не хотите ли объяснить мне, что вы делаете среди толпы народу, в то время как...

– ... я должна была бы томиться в своем унылом жилище и поминутно просить Тамару погадать мне на картах? Вы что, не читали сегодня утром «Фигаро»?

– Да конечно же, нет! Мне хватает собственных проблем и чужими заниматься совершенно не хочется...

– Что ж, очень жаль, потому что среди светской хроники промелькнула одна в высшей степени интересная заметка, извещающая о том, что по окончании траура мисс Мюриэль Ван Кипперт и маркиз д'Агалар официально объявят о своей помолвке, за которой вскоре последует свадьба. Вот потому-то, дорогой князь, я здесь и свободна как ветер! Ах, вы и представить себе не можете, какой счастливой я себя чувствую с самого утра, и поскольку давным-давно получила приглашение от магараджи, то и решила, что этот прием для меня – самая лучшая возможность вернуться к светской жизни. Разве это не чудесно?

– Если вы так говорите, значит, так и есть. Тем не менее вполне ли вы уверены в том, что брак побудит вашего сумрачного друга отказаться от того, чтобы вас использовать?

– Использовать? Какое гадкое слово!

– Суть сама по себе еще того гаже. Тем не менее термин точный.

– Но послушайте, я ему теперь совершенно ни к чему! Если его американка похожа на всех других, он больше ни на шаг от нее не отойдет. И я напоминаю вам, что сейчас она в глубоком трауре. Следовательно, и его мы еще не скоро увидим в парижских салонах. Впрочем, они, наверное, уедут в Америку, чтобы ее несчастный отец мог упокоиться в родной земле...

– Не знаю, возможно, зрение меня подводит, но мне что-то кажется, будто ваш идальго не в таком глубоком трауре, как вам представляется. Или эта породистая волчья физиономия, которая маячит рядом с хозяином дома, принадлежит не ему?

Таня проследила глазами за едва приметным жестом Морозини и мгновенно побледнела. Ее затянутая в бархат рука вцепилась в руку Альдо:

– Пресвятая Богородица, как он здесь очутился?

– Эту маленькую тайну нам еще предстоит разгадать, а пока, если позволите, я хотел бы дать вам совет: как можно быстрее покинуть этот дом... и незаметно!

– Но, послушайте, это невозможно! Сейчас подадут ужин...

– Для красивой женщины нет ничего невозможного. Вы всегда имеете право почувствовать недомогание, и я вижу поблизости двух парней, которые с удовольствием вас проводят, если не домой, – чтобы не давать ваш адрес, то в какой-нибудь отель, где вы проведете ночь, поскольку до завтра отпустили слуг и у вас нет ключа...

– Вы думаете, надо поступить именно так? – недоверчиво переспросила она, отдергивая руку. – Они знают Хосе и не поймут...

– ... почему вы его избегаете? Но, если они в вас влюблены так, как мне кажется, они только! рады будут понять все, как надо, потому что их эта возможность приведет в восторг. Поверьте мне, Таня! Если вы действительно боитесь этого человека, надо уезжать! И поскорее!

К сожалению, это проще было сказать, чем сделать. В ту самую секунду, как Альдо встал и собрался уходить, все присутствующие замерли. Два юных адъютанта в ослепительных туниках встали каждый рядом у одной из двух колонн у входа, и слуга, в чьи обязанности входило объявлять имена гостей, провозгласил:

– Его Величество магараджа Альвара!

– Нас сегодня особенно балуют – столько восточных владык сразу, – шепнул Адальбер, приблизившийся к Альдо с тайной надеждой на то, что его представят прелестной темноволосой даме. – Но этот мне не слишком нравится...

Больше он ничего сказать не успел, потому что воцарилось молчание, вызванное появлением восточного правителя, навстречу которому с распростертыми объятиями устремился Джагад Джит Сингх. В самом деле, впечатление было сильное! Презрев западный костюм, этот человек облачился в ачкан[4] темно-розового бархата, усыпанный бриллиантами и рубинами, но между этим фантастическим одеянием и своеобразной шапочкой, увенчанной короной, было лицо из другого века. Под этими чистыми чертами явно текла монгольская кровь, а удлиненные, с желтыми лучами глаза казались тигриными. Что касается улыбки, освещавшей загадочное лицо, от нее просто мороз шел по коже...

– Ты его знаешь? – шепнул Морозини.

– Немного знаю, но куда лучше с ним знаком твой друг Юсупов. Года два или три назад ему стоило огромного труда удерживать магараджу на некотором расстоянии: похоже, его Величество был влюблен в него...

Магараджи поцеловались, соблюдая обряд, после чего атмосфера праздника, ненадолго нарушенная, быстро восстановилась. Альдо заметил, что новоприбывшему представляли главным образом мужчин – женщинами, похоже, он почти не интересовался... Зато Адальбер, улыбаясь до ушей, спросил:

– Не хочешь ли ты представить меня своей прелестной даме?

Альдо вздрогнул.

– А?.. Что?.. Да, конечно, только предупреждаю тебя: дама уже нас покидает. Дорогая Таня, это мой друг Адальбер Видаль-Пеликорн, выдающийся археолог. Графиня Таня Абросимова.

– Покидает? Но нельзя же прямо вот так: взять да и уйти! – запротестовал Адальбер, галантно целуя кончики тонких пальцев. – Сейчас подадут ужин и, если графини не будет за столом, там будет недоставать света!

– Возможно, но, если мы будем медлить, этот свет погаснет, и очень скоро: ему угрожает опасность.

Больше Альдо ничего сказать не успел. Когда он повернулся, чтобы подать знак двум робким воздыхателям, испепелявшим взглядами соперника, в поле его зрения появился Хосе д'Агалар.

– Позвольте, господа, мне надо поговорить с графиней!

Затем, коротко поклонившись молодой женщине, он заговорил с ней по-русски, на языке, которого Альдо не знал, но агрессивный тон не оставлял места для сомнений, и венецианец немедленно вышел из себя:

– Простите, сударь, вы – близкий родственник этой дамы?

– Не суйтесь не в свое дело!

– Видите ли, дело как раз мое: спокойствие и благополучие графини очень близко меня касаются... как и всех ее друзей, – прибавил князь, с удовлетворением отмечая, что временно оттесненные ухажеры снова придвинулись и явно встали на его сторону, поскольку энергично закивали. – Однако вы говорите с ней тоном, каким ни один дворянин не станет говорить с женщиной. А вы, как я слышал, маркиз? Поверить невозможно...

Резко очерченное лицо с оливкового оттенка кожей, казалось, слегка пожелтело. Агалар издал короткий смешок, напоминавший шипение змеи...

– А вы-то что можете знать о поведении дворян, мальчик мой? Я, знаете ли, испанский гранд! А вы – кто такой?

– Можете обращаться ко мне «ваша светлость»! Князь Альдо Морозини, и, чтобы поступить с вами, как вы того заслуживаете...

Имя Морозини подействовало, Агалар вроде бы успокоился, но в его черных глазах зажегся недобрый огонек:

– А-а-а, так это вы...

– Да, это я.

– Я хотел сказать: вы тоже любовник этой дамы?

– Просто друг... и почтительный друг. А в ответ на ваше «тоже» прибавлю, что вы еще и хам!

Адальбер тотчас придвинулся к Альдо и положил ладонь на его руку.

– Для ссоры место выбрано неудачно, – тихо заметил он. – Магарадже это может не понравиться. Если вы собираетесь драться, идите лучше в парк!..

Но, несмотря на полученное оскорбление, перспектива дуэли испанца вроде бы нисколько не прельщала. Он только плечами пожал, сказав при этом:

– Никто не дерется ради чего попало или кого попало. Если эта женщина вам нравится, я вам охотно ее уступаю! К тому же я голоден, а объявили, что ужин подан...

И, нелепо взмахнув рукой, красавец маркиз круто развернулся на слишком высоких по меркам мужской элегантности каблуках и присоединился к другим людям, заинтересовавшимся было началом ссоры, но теперь спешившим к накрытым столам.

Таня, смертельно бледная, не решалась выбраться из своего цветущего укрытия и только испуганно смотрела на четверых мужчин, оставшихся рядом с ней.

– Я... я думаю, мне действительно лучше вернуться домой...

– Это вполне естественное желание, – отозвался Альдо, – Сейчас провожу вас...

Но в это самое мгновение к ним приблизился принц Карам, который расхаживал среди гостей с таким видом, будто кого-то высматривал.

– Ах, вот вы где, князь! – сказал он, обращаясь к Альдо. – А я вас искал. Отец хочет, чтобы вы сидели за его столом. И господин Видаль-Пеликорн тоже.

Альдо хотел было ответить, что прежде всего надо позаботиться о графине Абросимовой, которая внезапно почувствовала недомогание, но оба молодых человека, временно низведенные до уровня мыслящих статистов, поспешили снова выйти на передний план:

– Князь, не беспокойтесь, идите скорее к магарадже! А мы с д'Обре позаботимся о графине, – сказал один из них. – И будьте уверены, что мы сделаем все как нельзя лучше.

Внезапно обнаружив, что этот молодой француз может быть на редкость милым парнем, Альдо поблагодарил его и протянул Таниным воздыхателям руку, прежде чем склониться перед нею самой:

– Думаю, графиня, вы можете положиться на этих господ! Завтра я к вам заеду узнать, как дела...

Искусное соединение восточной и западной цивилизаций превратило большой зал, где был накрыт ужин, в поистине сказочное место. Скатерти и салфетки были из затканной золотом оранжевой парчи; на столах возвышались подсвечники литого золота, в которых горели большие свечи янтарного оттенка; сверкали гравированные золотом хрустальные бокалы; мягко светился восхитительный фарфор сервиза, специально сделанного в Севре и выполненного в тех же теплых тонах, но главным украшением были удивительные золотые вазы с бледными орхидеями, перемешанными с пламенеющими розами и черными ирисами. По залу были расставлены столы, накрытые каждый на двенадцать персон, и, заняв свое место за тем, во главе которого сидели магараджа и принцесса Бринда, Альдо удивился тому, насколько близко оказался к хозяину дома: он действительно мог с ним поговорить, потому что между ними сидела лишь принцесса Мария де Бролье. К тому же он был знаком с экстравагантной владелицей замка Шомон на Луаре, давней подругой Джагада Джита Сингха, у которой тот часто гостил и даже подарил ей слона. Беседа с ней всегда доставляла князю удовольствие: у этой женщины была несколько резкая, откровенная манера поведения и почти неизменно хорошее настроение. Она обожала драгоценности, и потому разговор сразу же зашел о камнях, прославленных и безвестных; говорили также, разумеется, и о празднике, который магараджа собирался устроить осенью по случаю своего пятидесятилетия и который обещал быть совершенно великолепным. После этого Альдо нашел вполне естественным, что сразу после того как, следуя английскому обычаю, дамы удалились и оставили мужчин одних, Джагад Джит Сингх пригласил на свой юбилей и его, и Видаль-Пеликорна, весьма ценимого магараджей за широкую образованность и ценные труды по археологии.

– Мне хотелось бы показать вам мои сокровища: некоторые из них до сих пор неведомы Европе. Разумеется, для меня будет особой честью, если княгиня Морозини окажет мне милость и согласится вас сопровождать. Я много слышал о ней, о том, насколько это блестящая и очаровательная женщина...

Боже милостивый, от кого он мог это слышать? Впрочем, в подобной информированности не было ничего удивительного, если знать, как нравятся Джагаду Джиту Сингху красивые женщины из любой страны! Во время ужина, как раз тогда, когда подали изумительного ягненка под соусом карри, в котором мерцали серебряные блестки, Альдо забавлялся, слушая откровения госпожи де Бролье насчет неустанной охоты магараджи за красавицами.

– Он даже женился сначала на испанке, затем на итальянке, а когда я удивилась тому, что он, с его страстной любовью к Франции, не прибавил к списку одну из ее дочерей, знаете, что он мне ответил?.. «Я люблю их всех! И никогда не смогу сделать выбор!»

Чего же особенно удивляться, тому, что имя Лизы как-то впорхнуло в его уши... Разве не была она и в самом деле одной из самых обольстительных женщин на всей планете? С точки зрения самого Альдо, все остальные и в подметки ей не годились. Продолжая размышлять об этом, он автоматически поблагодарил и сказал, что он и его супруга с удовольствием посетят страну, которая давно их притягивает.

И, пока английский посол, отхлебнув изрядный глоток портвейна, снова взял нить разговора в свои руки и увел его туда, куда надо было ему, Альдо, на время предоставленный сам себе, принялся грезить о втором медовом месяце в сказочной Индии. Если только Лиза согласится на такое долгое время доверить близнецов их прабабушке, у них может получиться совершенно волшебное путешествие. Полностью уйдя в свои мысли, он рассеянно скользил взглядом по роскошному залу, где теперь оставались только мужчины, но, внезапно вернувшись в окружающую его реальность, стал внимательно оглядывать всех присутствующих. В самом деле, ему не показалось: Хосе д'Агалара нигде не видно.

Выйдя из-за стола, Морозини сразу же нашел Адальбера, развеселившегося при мысли о грядущей поездке в Индию, и мгновенно охладил его восторги:

– Ты прав, поездка будет великолепная, но пока что меня смущает одна вещь: давно ли ты видел нашего испанского гранда?

– Похоже, давно... Тем не менее он вошел в зал раньше нас и при этом уверял, будто умирает с голоду. Ну, и как же он смог испариться?

– Тем более что у него не было на то никаких причин. Но мы в любом случае можем постараться это выяснить.

Вернувшись в просторное помещение, где к тому времени уже суетились, наводя порядок, многочисленные слуги, Альдо отыскал среди них того, кто руководил их действиями.

– Я ищу маркиза д'Агалара, – обратился князь к слуге по-английски. – Не могли бы вы сказать мне, за каким столом он сидел?

Индиец поклонился и отправился за листами бумаги, на которых были нарисованы столы и расписано, кто где сидел, проглядел их и затем показал Альдо место интересующего его гостя. Поблагодарив, тот вернулся к Адальберу.

– Он сидел за столом магараджи Альвара. Как получилось, что я его не заметил? Он непременно должен был оказаться в поле моего зрения...

И тут послышался вкрадчивый голос с легким восточным акцентом:

– Не о том ли... господине вы говорите, который так непристойно подавился, поглощая карри, и которого поспешили убрать с моих глаз? Поистине отвратительная была картина!

Джай Сингх Кашвалла, магараджа Альвара собственной персоной, стоял рядом с ними в сопровождении двух человек из своей свиты. Он благодушно улыбался, но эта улыбка не достигала глаз, казалось, старавшихся проникнуть в самую душу Альдо. Тот, в полном соответствии с требованиями этикета, низко поклонился.

– Если Ваше Величество так говорит, это должно быть правдой. Тем не менее маркиз д'Агалар, испанский гранд, должен был бы знать, как себя вести, когда имеешь честь ужинать за царским столом!

– Испанский гранд? Есть о чем говорить! – заметил тот, презрительно махнув рукой, на которой поверх перчатки красовался рубин размером с перепелиное яйцо. – Всего-навсего маркиз. Вы-то, как мне сказали, князь? Итальянский гранд, если я правильно понял?

– Венецианский! Я чрезвычайно польщен вниманием, которым удостоил меня иностранный государь!

– Вас очень хорошо знают в мире драгоценных камней, и вы могли заметить, что я тоже их люблю. Не хотите ли поговорить со мной о них... наедине?

– Боюсь, Вашему Величеству об этом предмете известно больше, чем мне.

– Не может быть! Даже и не пытайтесь меня в этом убедить, лучше приходите завтра обедать. Сравним наши познания. Я живу в «Кларидже». В час дня вас устроит?

Как бы ни хотелось Альдо отвертеться, подобное приглашение отклонить было невозможно, и он с новым поклоном ответил:

– Для меня это будет великой честью...

– Тогда скажите свой адрес моим слугам. Машина придет за вами завтра в половине первого...

И магараджа, кивнув Морозини на прощанье, удалился.

– О господи! – простонал Альдо, глядя ему вслед; – Только этого мне еще недоставало!

– Ну-ну! —усмехнулся Адальбер. – Ты хорошо разглядел его грудь? Ни одна витрина ни у одного ювелира не идет с ней ни в какое сравнение! Да ты просто купаться начнешь в драгоценных камнях, приятель!

– Наверное, так оно и будет, только я предпочел бы купаться вместе с кем-нибудь другим, потому что это высочество мне совершенно не нравится. Особенно если вспомнить о том, что ты рассказал мне о его отношениях с Юсуповым!

– Я только повторил то, что сам слышал. Может, это всего-навсего сплетня...

– В которую ты-то ведь поверил. Мне этого вполне достаточно.

– Для того чтобы отказаться туда идти? Не изнасилует же он тебя между десертом и сыром? Да ты на полголовы выше, чем он! – со смехом успокаивал друга Адальбер.

– Теперь уже ничего не поделаешь: я дал согласие и пойду туда. Только постараюсь сделать так, чтобы второй раз идти уже не пришлось...

На следующий день Альдо, одетый с вполне официальной элегантностью – черный сюртук, серый жилет, воротничок с отогнутыми уголками, галстук-пластрон из плотного серого шелка, сколотый булавкой с выгравированным на сардониксовой головке гербом, – сел в серебристый «Роллс-Ройс» магараджи, который за несколько минут бесшумно домчал его до «Клариджа».

Это был самый новый из парижских палас-отелей, открывшийся только в 1919 году, и, конечно же, туда стекалось немало молодых постояльцев из мира кино или спорта, привлеченных особыми удобствами, которые там имелись: турецкими банями и прелестным бассейном в греко-византийском стиле, где можно было увидеть самых красивых женщин Парижа. Но, когда Морозини вышел из машины, он на мгновение усомнился, не перенесся ли он каким-нибудь чудом в Индию, потому что вход охраняли два молодых адъютанта из той коллекции, которую, похоже, собрал магараджа Альвара. Причем отбор был явно тщательным, поскольку молодые люди, облаченные в струящиеся одежды, превращавшие их в подобие водопадов, были примерно одного роста и взгляд каждого напоминал взгляд пугливой лани. Это сразу же заинтриговало посетителя, и ему захотелось узнать побольше о хозяине: значит, его привлекают только мальчики? Как бы там ни было, он готов был поклясться, что эти двое боятся своего владыки...

А ведь они, должно быть, воины, если судить по длинным кинжалам, которыми эти красавцы, уж конечно, не преминут воспользоваться по знаку повелителя. А пока что юнцы с ланьими глазами, похоже, заполонили собой весь отель, поскольку один из мальчиков вызвался проводить Альдо, еще двое охраняли лифт внизу, двое – наверху, и еще парочка стояла у двойных дверей, которые вели в покои магараджи. Тот занимал целый этаж, откуда исчезли обычные служители.

«Забавная, наверное, жизнь у других постояльцев, – подумал Морозини. – Если, конечно, здесь еще кто-нибудь остался». В самом деле, он не увидел ни одного человека, а в вестибюле у тех представителей администрации отеля, кто занимался размещением приезжих, вид был странный и напряженный.

Обстановка салона, куда провели гостя и где был накрыт роскошный стол на двоих, тоже претерпела заметные изменения: здесь появилось множество подушек, пуфов и вышитых золотом и серебром драпировок. В воздухе плыл аромат ванили, смешанный с запахом сандалового дерева, а невидимый музыкант играл на гитаре пронзительную и вместе с тем завораживающую мелодию...

Наконец показался магараджа: он шел навстречу Альдо, приветливо протягивая ему обе руки, а на лице его сияла такая ослепительная улыбка, какой от него никак нельзя было ожидать.

– Дорогой друг! Как это любезно с вашей стороны – откликнуться на мое скромное приглашение!

– Как любезно со стороны Вашего Величества было меня пригласить!

– О, это вполне естественно. Вы мне сразу понравились, а я не люблю укрощать порывы моего сердца! Садитесь, прошу вас, и давайте поговорим! Но... умоляю вас, обходитесь со мной как с другом и забудьте об обращении в третьем лице! Вы ведь и сами – князь!

– Разумеется, Ваше Величество, но вы управляете тысячами подданных, а я правлю лишь в собственном доме...

– ...который мне так хотелось бы увидеть! Венеция поистине завораживает своими стоящими на воде дворцами. Это единственный город в Европе, где восточный человек может по-настоящему почувствовать себя дома. Но давайте пообедаем! Мне столько надо вам сказать, а это чудесно сочетается с радостями застолья...

В самом деле, все время, пока длился обед, – приготовленный на западный манер и совершенно превосходный, – главным действующим лицом в беседе был Альдо. Магараджа, говоривший ласково, но очень определенно, засыпал его вопросами, расспрашивая о семье, о предках, о его жилище, о профессиональной жизни, о молодости, учебе, путешествиях и, наконец, о его привычках. Иногда эти расспросы были почти неприличными. Так, например, магараджу не привело в восторг то обстоятельство, что гость оказался женатым.

– Такой человек, как вы, должен быть свободен в своих действиях. Иметь детей – это хорошо, но... зачем обременять себя их матерью... или матерями?

– Я никогда не воспринимал мою жену как обузу. Совсем наоборот! Мне даже подумать страшно о том, чтобы жить без нее.

– Тем не менее сейчас ведь вы живете вдали от нее! И, если вы можете обойтись без вашей супруги неделю или пару месяцев, значит, вы можете бесконечно долго существовать в разлуке с ней. Время ничего не значит для богов и для людей, способных к ним приблизиться. Она хотя бы красива? – поинтересовался магараджа с оттенком пренебрежения, не ускользнувшим от Морозини и крайне ему неприятным.

Но ответить-то было надо.

– Моя жена более чем красива! И отличается от всех прочих женщин! – сухо произнес он.

– У вас есть при себе ее фотография?

– Нет.

– Почему? У европейцев карманы всегда набиты изображениями их родных, которые они обожают показывать!

– Только не я! Не говоря уж о том, что на моей одежде нет карманов[5], фотография не может передать сияния живого лица. Это могла бы сделать только живопись! При условии, что художник умеет различить душу за внешними чертами.

– А такие художники существуют? Ваши теперешние живописцы мажут свои холсты грубыми красками, которые моим глазам ни о чем не говорят, ничего для меня не означают...

Глянув на украшавшую одну из стен тонкую восточную живопись, Альдо простил хозяину дома резкость его суждений. Каким образом этот человек из другого века мог бы хоть что-нибудь понять в картинах Дерена, Матисса, Вламинка? Но, поскольку разговор зашел об искусстве, он решил и дальше придерживаться этой темы. Обед тем временем подошел к концу, принесли кофе.

– Раз уж речь у нас зашла о красотах творения, позволю себе напомнить вам, Ваше Величество, что вы обещали показать истинные чудеса...

Магараджа улыбнулся, несколько раз хлопнул в ладоши в определенном ритме, и по этому знаку появились два красавца с боязливыми взглядами, неся каждый по довольно внушительному ларцу. Поставив ношу на низкий столик, они поклонились со сложенными перед грудью руками и исчезли еще быстрее, чем появились.

Поднявшись со своего места, магараджа откинул крышку одного из ларцов: там лежали короны и диадемы. Среди них наметанный глаз Альдо мгновенно заметил полосу рубинов и бриллиантов, вчера украшавшую шапочку Альвара – наследника монголов и Чингисхана, чья кровь текла в его жилах. Сегодня на восточном принце шапочка была белая, с маленьким жемчужным венцом.

– Великолепно! – оценил Морозини, изучив один за другим эти знаки власти. – Но неужели вы не боитесь путешествовать с подобным кладом?

– Здесь далеко не все. Я не смог бы взять с собой в поездку все свои драгоценности, пришлось довольствоваться теми, которые я надеваю чаще всего, которые предпочитаю всем прочим. Например, вот это.

Открыв второй ларец, он достал оттуда ожерелье из нескольких рядов бриллиантов и огромных изумрудов, Альдо таких больших никогда и не видел. Правда, они не были огранены, а только отполированы, в виде кабошонов. Но камень Ивана Грозного, купленный на аукционе в Друо, рядом с ними показался бы скромным украшением. К величайшему удовольствию хозяина, Альдо не стал скрывать ни своего удивления, ни восхищения.

– Я, по-моему, никогда не видел среди драгоценностей ничего равного этим камням по величине.

В душе князь-антиквар утешил себя тем, что видел более красивые камни...

– О, тем не менее такие существуют, – вздохнул магараджа. – У Ядавиндры Сингха из Патиалы есть еще более прекрасные камни. Вы, несомненно, увидите их, если примете приглашение магараджи Капурталы, потому что он наверняка там будет. Рядом с ним я всего-навсего мелкий царек, – прибавил он с невыразимой горечью. – В его владениях насчитывается два миллиона подданных, а у меня только пятьдесят тысяч... Один его дворец Мота Баг занимает четыре гектара...

– Истинное величие правителя не измеряется ни числом его подданных, ни площадью его дворца, – мягко заметил Морозини. – Оно определяется лишь его поступками, его мудростью и спокойствием, царящим в его государстве.

Внезапно ему показалось, будто тигриные глаза увлажнились. Магараджа встал и положил обе руки ему на плечи.

– Как ты хорошо сказал! – хрипло проговорил индус. – Ты должен стать моим другом!

– Это будет для меня большой честью! – ответил Альдо, которого совершенно не радовало такое внезапное сближение с явным педерастом, и на мгновение он даже испугался, как бы магараджа не кинулся его целовать.

Но тот ограничился тем, что снял с пальца кольцо с рубином, ограненным в форме наконечника копья, и надел его на средний палец гостя.

– Вот что по-настоящему скрепит нашу дружбу! – сказал он. – У этого камня цвет крови, а кровь – лучшая связь между людьми. Постарайся вспоминать об этом, когда будешь смотреть на этот перстень.

Альдо мог лишь поблагодарить, испытывая при этом смутное чувство стыда. На свидание, которое ему совершенно не нравилось, он шел с тайной мыслью предложить «Регентшу» этому явно богатейшему государю; но после такого подарка довольно трудно было бы говорить о делах. Тем более что при сложившихся обстоятельствах предложение венецианца вполне могло быть воспринято как обмен залогами дружбы, а жемчужина была куда дороже прелестного рубина, только что полученного Морозини.

– Ваша щедрость заставляет меня пожалеть о том, что я не могу подарить нечто равное...

– Более чем достаточно будет, если ты подаришь мне немного своего времени. Я пробуду здесь еще несколько недель, потом отправлюсь в Англию...

– Я бы с удовольствием, но вскоре мне пора возвращаться в Венецию. Именно времени-то у меня и меньше всего...

– Но ведь ты не уезжаешь сегодня вечером?

– Конечно, нет!

– Значит, мы сможем еще побыть вместе и не раз?

«Подумать только, – размышлял Альдо на обратном пути, – что я поклялся сделать эту встречу первой и последней!»

Приходилось предусмотреть еще, по крайней мере, одну, не то этот человек с тигриными глазами может – кто знает, чего от него ждать! – свалиться ему на голову в один из ближайших дней. Разве не сказал он, что обожает Венецию?.. Или что-то в этом роде...

– Ну как, давай рассказывай! – закричал Адальбер, едва увидел Альдо на пороге. – Оказывается, у вас нашлось о чем поговорить? Уже седьмой час!

– О, в его обществе время летит незаметно! Он практически заставил меня исповедоваться! И посмотри сюда, – прибавил Альдо, протягивая другу кольцо, которое он в машине снял с руки и спрятал в карман. – Он решил, что мы с ним почти что братья!

– Черт возьми! Он щедр к братишкам, но хотел бы я знать, что подумала бы твоя матушка, предложи ей подобного сыночка!.. Ну хорошо! Оставим это и поговорим о другом: похоже, сегодня какой-то рубиновый день! Вот, читай!

Он протянул Морозини сложенную газету с обведенной красным карандашом заметкой. Мартин Уолкер явно лишь из страха доставить неудовольствие прославленному гостю удерживал свое перо на самой границе скандала. «Дерзкая кража у большого друга Франции! Магараджу Капурталы ограбили!» В тексте говорилось о том, что из покоев принцессы Бринды исчезла пара рубиновых браслетов. Больше ничего не пропало, зато на месте браслетов была обнаружена маленькая карточка с латинской буквой «N». За этим следовал длинный пассаж о таинственной личности, о которой начинали поговаривать в обществе, сравнивая со знаменитым Арсеном Люпеном. С той только разницей, что у этого преступника на совести было уже два убийства, а знаменитый джентльмен-грабитель никогда никого не убивал.

– Ну и что? – спросил Адальбер. – Что ты об этом думаешь?

– Наверное, то же, что и ты. Наш Наполеон VI и мрачный маркиз д'Агалар вполне могут оказаться одним и тем же человеком. Вчерашнее недомогание было симуляцией, и он, воспользовавшись тем, что все сели за стол, вполне мог слазить в сундуки принцессы.

– Конечно, ты высказал первую мысль, которая приходит в голову, но признаюсь тебе, что мне трудно в это поверить.

– Почему? Потому что он слишком похож на типичного испанца, чтобы у него могла оказаться русская бабушка? Закон Менделя иногда выдает забавные шутки... И потом, почему только эти два браслета, когда там наверняка было еще немало привлекательных побрякушек?

– Как раз это я тебе сейчас объясню. Потому что эти драгоценности – русские, а наш русско-корсиканский император интересуется только такими и еще французскими. Браслеты принадлежали прежде графине Абросимовой, которая тебе так сильно понравилась.

– А тебе она не нравится? – с невинным видом удивился археолог.

– О, она очень красива, не стану спорить, но ведь ты знаешь, что мне теперь ни одна женщина не сможет понравиться...

– До чего же это прекрасно – быть добродетельным!

– Ты мог бы вместо этого сказать «любить» – и не ошибся бы, – серьезно ответил Альдо. – Тем не менее завтра же я иду к ней, поскольку и ее тоже не было на ужине.

– Ты ее подозреваешь?

– Почему бы и нет? Таня боится д'Агалара, потому что она в его власти, но, с другой стороны, она едва ли не бредит теми драгоценностями, которые украли у нее большевики. Сама говорила мне об этих браслетах...

– Возможно, но ты видел, в какое состояние она пришла, когда увидела этого испанца? А для такой дерзкой кражи необходимы крепкие нервы. Потому что, пусть даже все гости сидели за столом, а вокруг них суетилось множество слуг, наверное, в личных покоях тоже могли встретиться какие-нибудь слуги?

– Да, я ведь и не говорю, что она это сделала, и искренне считаю, что кража – дело рук дона Хосе; но мне хотелось бы знать, читала ли она эту заметку, что она думает на этот счет и нет ли у нее случайно каких-нибудь новостей от ее милого дружка?..

– Поскольку речь зашла о нем, есть кое-что совершенно для меня непонятное: вот перед нами человек, который собирается жениться на миллиардерше и при этом зачем-то играет во взломщика, похищая драгоценности, которые его невеста вполне могла бы купить...

– Вполне справедливо, но тогда объясни мне, что он делал вчера вечером в Лоншанском замке, когда ему следовало бы держать за руку мисс Ван Кипперт в тиши маленькой гостиной ее отеля?

Ответить Альдо не успел. В дверь два раза коротко позвонили, а минутой позже наполовину встревоженный, наполовину почтительный Теобальд ввел в комнату комиссара Ланглуа...

Глава VII

БЕЗУМНАЯ НОЧЬ

– Мне очень жаль, что приходится вас беспокоить в момент, который вы, вероятно, сочтете неподходящим, – произнес полицейский с тонкой улыбкой, финал которой был обращен к Морозини. – Вы, кажется, собрались уходить? – Нет, я не ухожу, наоборот, только что пришел. Был приглашен к магарадже Альвара на обед, который затянулся несколько дольше, чем я предполагал.

– Что же до меня, я и вовсе с места не двигался, – подал голос Адальбер, домашняя одежда которого уж точно никак не подходила для светской жизни. – Но садитесь же, господин комиссар, и расскажите, что вас к нам привело. Выпьете что-нибудь?

На этот раз Ланглуа откровенно рассмеялся.

– В высшей степени уместный вопрос, господин Видаль-Пеликорн! Вы хотите знать, на службе я или нет? Что ж, я с удовольствием чего-нибудь выпью: денек выдался тот еще!

Получив стакан коньяка с водой, Ланглуа со вздохом облегчения уселся в одно из уютных старых кожаных кресел археолога.

– Приятно к вам приходить, – констатировал он. – Но вы, наверное, предпочли бы, чтобы это не превращалось в привычку...

– Почему? Я люблю, когда людям нравится ко мне приходить!

– Не искушайте меня! Я провел весь день в Лоншанском замке, допрашивал через переводчика слуг повелителя Капурталы. Но, увы, мало что узнал. А потом, изучая список вчерашних гостей, увидел там ваши имена и решил вас навестить в надежде на то, что, может быть, вам кое-что известно. Заметили ли вы вчера вечером что-нибудь особенное?

– Если не считать недомогания, жертвой которого внезапно сделался один из гостей, – сказал Адальбер, – ничего интересного там не происходило.

– О ком идет речь?

– Испанский дворянин, маркиз д'Агалар, если не ошибаюсь? Мы даже удивились, увидев его там, поскольку его невеста сейчас в трауре...

– Тут нечему удивляться: помолвка разорвана.

– Девушка поняла, что имеет дело с проходимцем? – поинтересовался Альдо, успевший сменить визитку на пиджак.

– А вы считаете его проходимцем?

– Допустим, это личное впечатление, не более того!

– В конце концов, почему бы и нет! Но помолвку разорвала не мисс Ван Кипперт, а он сам...

– Надо же! Вот неожиданность: он отказался от такого брака?

– Из завтрашних газет вы узнаете об этом больше. А я слышал от друга-журналиста, что из Нью-Йорка приехал дядюшка невесты, и маркиз хлопнул дверью.

– И это вы называете «разорвать помолвку»? – Альдо развеселился. – Скорее, этот самый дядюшка наговорил нашему идальго неприятных вещей, и его гордость не стерпела обиды. Но, может быть, он рассчитывал на то, что Мюриэль еще за ним побегает?

– Меня бы это удивило: послезавтра она отплывает из Шербура на «Иль-де-Франсе», сопровождая гроб с телом отца. Но давайте вернемся к нашим баранам: вам случайно не приходило в голову, что Агалар и наш Наполеон-взломщик – одно и то же лицо?

Вопрос был задан небрежным тоном, но пристальный взгляд Ланглуа противоречил внешней беспечности. Поняв это, Альдо избрал ту же манеру поведения.

– Трудно поверить: неужели найдется такой испанец, который не ненавидел бы Императора?

– Среди русских тоже трудно найти человека, который бы его любил. Я допускаю, что маркиз не слишком похож на потомка московской торговки, но, поскольку человеческому безумию пределов нет... Это все, что вы можете мне сообщить об Агаларе?

Морозини, разумеется, мог бы ему еще много чего поведать... Рассказать о Тане и о том, какой ужас внушал ей красавец маркиз... Но ему не хотелось, чтобы молодая женщина вступала в непосредственный контакт с полицией, пусть даже полицию представлял бы обходительный человек, сидевший сейчас напротив него. Кроме всего прочего, упомянуть о ней означало бы раскрыть пока еще, возможно, существующий секрет убежища, и потому он только плечами пожал:

– Если не считать ужина «У Максима», где я видел его в обществе Ван Киппертов, мы с ним не встречались до вчерашнего вечера.

Это была чистая правда, и тем не менее, Альдо не мог избавиться от чувства, что он нагло лжет. Комиссар, слава богу, вроде бы ничего не заметил, потому что в эту минуту выбирался из уютного кресла и благодарил Адальбера за гостеприимство, а тот с необычайной сердечностью приглашал Ланглуа пользоваться его гостеприимством, как только тому захочется. Этот обмен любезностями не помешал полицейскому уже на пороге задать Морозини последний вопрос:

– Вы – специалист по драгоценностям, и мне хотелось знать, не показался ли вам странным выбор вора, ограбившего принцессу? Почему он взял только эти два браслета, хотя там было много других украшений?

– Как я могу ответить на такой вопрос? Его мотивы мне совершенно чужды...

– Конечно-конечно! И все же принцесса Бринда сообщила мне, что только эти два браслета не индийские, а также не куплены у ювелиров с улицы Мира или Вандомской площади. Ее муж, зная страсть принцессы к рубинам, купил их для нее на русском аукционе. Любопытно, не правда ли?

Последние слова комиссар произнес до странности сурово, и, когда он вышел, Альдо повернулся к другу и с недоумением спросил:

– Что это ему в голову взбрело? Что я их украл?

– Нет, но я подумываю, не следует ли тебе рассказать ему все, что ты знаешь насчет прекрасной графини. Он из тех людей, которые умеют добывать сведения...

– А я подумываю, не сесть ли мне в первый же поезд, идущий в Венецию! Я уже сыт по горло этими историями!

– Увы, тебя посетила не самая лучшая мысль!.. Поверь мне, – прибавил Адальбер, наливая себе еще один стакан, – тебе следовало бы приглушить свои рыцарские чувства и сказать комиссару пару слов про Таню. В конце концов, ей, может быть, от этого будет только лучше, как знать!

– Может быть, ты и прав!.. Завтра утром схожу ее повидать, и тогда мы решим, что делать дальше. А сейчас пойдем ужинать, просто умираю с голоду!

Теобальд только что появился в дверях столовой и объявил, что ужин готов, но где-то в скрижалях у особенно злокозненного духа было записано, что Морозини не дадут спокойно его переварить, потому что, вернувшись в свою комнату с намерением подарить себе долгую ночь безмятежного сна, он внезапно увидел, что на руке позолоченной бронзовой Фортуны, раскинувшейся на каминных часах, висит нечто, от чего у него перехватило дыхание: оба рубиновых браслета принцессы Бринды!

Не решаясь к ним притронуться, Альдо недоверчиво рассматривал широкие золотые кольца, усыпанные великолепными камнями от двух до трех каратов каждый. Камни были прекрасны, чудесного оттенка «голубиной крови», но взирал он на них с запоздалым ужасом: а что, если бы Ланглуа пришло в голову заглянуть в его спальню...

Вторая мысль, явившаяся ему, была более практической: каким образом у него оказались эти чертовы драгоценности? Морозини открыл дверь, чтобы позвать Теобальда, который, скорее всего, еще не лег, когда его внимание привлек стук оконной створки, захлопнувшейся от легкого сквозняка у него за спиной. Но ведь Теобальд каждый вечер, когда приходит стелить постель, тщательно закрывает окна и задергивает занавески. Занавески-то и сейчас были задернуты, но вот окно было распахнуто!

Как и другие окна спален этого довольно старого дома, это выходило в маленький внутренний дворик с садом, в центре которого бил фонтан, летом приносивший приятную прохладу. И, поскольку квартира Адальбера была на втором этаже, не так уж трудно было догадаться, каким путем принесли опасный подарок: архитекторы барона Османа подчас особенно изощрялись, украшая свои «модерновые» строения архитектурными излишествами. Для мало-мальски ловкого квартирного вора влезть по такой стене было все равно что прогуляться по бульвару!

В следующее мгновение Альдо ворвался в спальню Адальбера, который тоже собирался лечь спать.

– Иди взгляни! – мрачно сказал он.

– На что взглянуть?

– Иди, сам увидишь!

Обнаружив перед собой роскошно украшенную Фортуну, потрясенный Адальбер только ахнул, а затем вытащил из кармана карандаш и воспользовался им для того, чтобы снять браслеты, не дотрагиваясь до них руками. Отнес их на секретер в стиле ампир, – один из самых красивых предметов мебели в этой комнате, – взял два конверта, сунул в них браслеты, заклеил конверты как можно лучше, после чего с довольным видом вздохнул: – Ну вот!.. Надеюсь, ты-то к ним не притрагивался?

– Я еще с ума не сошел.

– В таком случае завтра мы можем отнести это нашему другу Ланглуа, а ему останется лишь вручить их владелице. Только чего я понять никак не могу – зачем кому-то понадобилось приносить их тебе?

– Именно для того, чтобы сделать чуть более весомыми подозрения этого самого Ланглуа против меня. Я не сразу признался ему в том, что у меня была «Регентша». Он подумает, что я принес ему браслеты, потому что после его ухода на меня напал страх. Мне очень не понравились его последние слова сегодня вечером...

– Может быть, но умоляю тебя, давай не будем драматизировать ситуацию! Еще немного – и ты мне скажешь, что он принимает тебя за Наполеона?

– Поди знай!;. Я вот подумал, не пришло ли ему в голову устроить за мной слежку?

Адальбер некоторое время, нахмурившись, смотрел на друга. Потом круто развернулся, перешел в ту часть квартиры, окна которой выходили на фасад, остановился у окна своего рабочего кабинета и приподнял занавеску, стараясь оставаться незаметным. Улица была тиха и пустынна. Ни единой живой души! И даже ни одной кошки на мостовой, промокшей под моросившим весь вечер дождиком. Но у Видаль-Пеликорна был наметанный глаз археолога, способного в груде мусора разглядеть фрагмент бронзовой статуэтки или осколок глиняного горшка, указывающие на более крупные находки. Пристально вглядевшись, он различил в углублении ворот почти напротив окна очертания темной фигуры...

– Думаю, ты прав, – признал он. – Там кто-то есть...

Желая в этом убедиться, он тихонько приоткрыл окно, потом резко его распахнул, как будто от порыва ветра – так, что едва не вылетели стекла, – и результат оказался очень интересным: невольное движение выдало присутствие закутанного в непромокаемый плащ человека в мягкой шляпе с опущенными полями. Тогда Адальбер зажег настольную лампу и подчеркнуто отправился затворять окно усталым жестом человека, которого потревожили среди ночи. И в эту самую минуту зазвонил телефон...

Альдо, стоявший ближе к аппарату, снял трубку. И тотчас послышался женский испуганный голос.

– Алло!.. Алло! Пожалуйста, господина Морозини! Скорее!

– Я слушаю. Кто это?..

Но он уже знал, кто, прежде чем она назвалась:

– Это Таня! Умоляю вас, приходите! Скорее, скорее!.. Сейчас он явится сюда, и я боюсь! О, я так боюсь!

– Что происходит? Объясните!

– Не могу! У меня нет времени! Только вы можете меня спасти! Говорю вам, он идет сюда! Сам только что сказал мне об этом по телефону.

– Запритесь покрепче и велите вашей Тамаре никому не открывать!

– Ее здесь нет! Сегодня пасхальная ночь! Ничто не может помешать ей в эту ночь пойти в церковь!

– Надо же, до чего у вас хороший сторож! Послушайте...

В ответ раздался настоящий вой, и почти сразу же испуганный голос Тани сменился мужским голосом с легким акцентом, безошибочно указывавшим, на его обладателя:

– Надеюсь, сударь, – тон этого голоса был до странности любезным, – что вы не принимаете всерьез вопли этой безумной женщины! Я ничего плохого ей не сделал, просто вошел в квартиру, не дав себе труда позвонить. В этом не было необходимости, поскольку я предупредил о своем приходе.

– Никто не станет так кричать без причины. Что вы с ней сделали? Я слышу, что она плачет...

– Ровным счетом ничего, уверяю вас... разве что немножко вывернул руку, чтобы отнять телефон. Она чувствует себя как нельзя лучше, но...

– Но?

– Но дело может обернуться для нее плохо, если вы не исполните приказаний, которые я сейчас вам дам.

– Приказаний?! Мне?!

– А почему бы и нет?.. Разумеется, если вам безразлична участь этой несчастной дурочки, достаточно повесить трубку, и больше мы об этом говорить не будем; но, если вы хоть сколько-нибудь о ней беспокоитесь, вы сейчас присоединитесь к нам... не забыв прихватить жемчужину Наполеона. Она очень много значит для меня...

– Может быть, это фамильный сувенир? – Кто может знать наверняка?.. Так вот, я советую вам принести ее мне, и чем скорее, тем лучше. Я хочу сказать – для Тани!

– А если не принесу?

На том конце провода послышался металлический, невероятно жестокий смех, от которого у Альдо мороз пробежал по коже, а затем вполне логично прозвучавшие после этого слова:

– Я ее убью, но могу вас заверить, что умирать она будет очень долго... Видите ли, она предала меня, снюхавшись с вами, и заслуживает за это наказания...

– Она вас не предавала. Мы просто друзья... да и то вряд ли это можно назвать дружбой!

– Нехорошо вот так вот отрекаться от своей возлюбленной. Она ничего не утаила от меня, рассказала про все ваши... шалости! Готов признать, что у вас есть оправдание. Она ведь действительно красива, не правда ли, а я – художник, и кое-что могу извлечь из этой красоты, превратить ее в совершенно иное творение. Надо вам сказать, что когда-то я немного изучал хирургию и мастерски владею скальпелем. Впрочем, ей-то это известно. Вот послушайте!

Он, должно быть, отодвинул подальше трубку, чтобы Альдо мог услышать долгий стон, который угроза исторгла у несчастной, но ни единого слова Таня не произнесла.

– Я заткнул ей рот, – объяснил маркиз. – Не то она своими криками весь дом переполошила бы. Так вот, слушайте, дорогой мой! Я даю вам... ммм... три четверти часа на то, чтобы сюда добраться. Как только последняя минута истечет, примусь за дело. И не вздумайте обращаться в полицию. Я не одинок, и, если только заметят, что за вами кто-то идет, я могу и поторопиться. Как бы там ни было, меня не поймают. Так что пошевеливайтесь, милейший, если хотите, чтобы ваша прелестная подружка еще выглядела к вашему приходу... аппетитно!.. Ах да, чуть не забыл! Прихватите-ка с собой еще рубиновые браслеты и изумруд Ивана Грозного! С какой стати мне дарить их вам...

– Тогда зачем вы мне их принесли?

– Чтобы вы знали, что нет такого места, куда я не могу проникнуть, и что вы все равно у меня в руках. Так что вы решили?

– Сейчас иду!

Морозини повесил телефонную трубку, а Адальбер одновременно положил отводную.

– Сумасшедший! – тусклым голосом произнес Альдо.

– Больше всего я боюсь, что это ловушка, – сказал Адальбер. – Я даже не спрашиваю, идешь ли ты туда...

– У меня нет выбора. А ты мог бы выбирать?

– Нет. Иди собирайся, а я принесу эту чертову жемчужину. Я вот только насчет чего подумал: а как мы поступим с ангелом-хранителем, который мокнет по ту сторону улицы?

– Есть один выход. Мы с тобой примерно одного роста. Ты оденешься в мои вещи и выйдешь на улицу, чтобы избавить меня от полицейского.

– И куда я его отведу? На набережную Орфевр?

– Нет, – возразил Альдо, которого озарила внезапная мысль. – Ты пойдешь в редакцию «Утра». Спросишь там Мартина Уолкера... и расскажешь ему всю историю. Я не должен обращаться в полицию, но журналист может оказаться не менее полезным, чем полицейский, а этот парень просто мечтает встретиться со знаменитым Наполеоном VI...

– Договорились! Иду за твоей жемчужиной!

Видаль-Пеликорн давным-давно придумал хороший тайник для хранения своих личных сокровищ, таких, которым не требовалось много места – например, драгоценностей. В рабочем кабинете он установил сейф, вскрыв который возможный грабитель должен был бы почувствовать разочарование, поскольку нашел бы в нем всего лишь свитки папирусов, керамику и всякие мелочи, но ни грамма драгоценных металлов или камней. Зато главным украшением курительной комнаты была статуя Озириса в обличье фараона Среднего Царства. Вылепленное из глины божество с полинявшей раскраской было изображено сидящим на базальтовом цоколе и одето в белую тунику. Руки были скрещены на груди и выкрашены черной краской, как и ноги, и лицо с огромными глазами и бородкой. Голову венчала красная корона Нижнего Египта. Произведение было довольно впечатляющим, но подлинность его оставалась весьма сомнительной, хотя и могла обмануть недостаточно искушенного зрителя. Адальбер нашел ее в одной из каирских лавочек, где громоздились копии, среди которых порой попадались действительно старые вещи, и купил из-за того что статуя была снабжена изобретательным и практически невидимым механизмом, позволявшим ее открыть. Верхняя часть короны, представлявшей собой некий гибрид судейской шапочки с рулем, могла приподниматься, а вся внутренность головы представляла собой довольно вместительный тайник, где хранились мелкие золотые статуэтки, серьги и две золотые пекторали, украшенные эмалью, бирюзой, сердоликами и лазуритами. «Регентша», как и изумруд, присоединилась к ним.

Вручив Альдо кожаный мешочек с жемчужиной и изумрудом и оба конверта с браслетами, Адальбер молча добавил к этому небольшой револьвер, затем надел черное пальто из альпаки, шляпу и шарф друга.

– И все-таки мне бы очень хотелось пойти вместе с тобой! – произнес он, пожимая ему руку. – Пожалуйста, будь осторожен! По-моему, этот тип не менее опасен, чем гремучая змея!

– Можешь не сомневаться, я сделаю все, что в моих силах...

Спрятавшись, в свою очередь, за занавеской, Морозини проследил за Адальбером, который вышел из дома и направился к бульвару Малерб, стараясь как можно точнее подражать походке князя-антиквара. Не успел он пройти и десяти метров, как тень отделилась от ворот и молча скользнула следом за ним. Решив, что теперь дорога свободна, Альдо завернулся в старый плащ, натянул поглубже твидовую кепку и тоже вышел излома.

Теперь улица Жуффруа была совершенно пуста. Сунув руки в карманы, Альдо двинулся в направлении, противоположном тому, в каком ушел Адальбер, то есть к площади Терн. На то, чтобы добраться до дома Тани, у него оставалось около получаса. Его раздражало высказанное Агаларом требование прийти пешком. Из-за этого у него не оставалось времени сделать хоть что-нибудь: например, позвонить Карлову в его излюбленное бистро. Пересекая площадь Звезды, он подумал, что хорошо бы поймать такси и хотя бы подъехать поближе, но в это время ни одного такси ему не попалось, и пришлось прибавить шагу и продолжить путь пешком. Ночной Париж казался ему недружелюбным и даже опасным...

Свернув на улицу Греза, он под уличным фонарем взглянул на часы и убедился в том, что до назначенного срока остается еще четыре минуты.

Уже медленнее, с оглядками Морозини двинулся к дому Тани, стараясь не думать о тех, кого он любил, потому что шестое чувство подсказывало ему: он движется навстречу вполне реальной опасности. Зато предстоящее расставание с большой жемчужиной, причинившей ему столько хлопот, на самом деле его нисколько не печалило. Совсем напротив! Пусть даже Альдо не совсем таким способом рассчитывал от нее избавиться, все же он от нее избавится, и, может быть, неотделимый от нее злой рок оставит его в покое и переключится на нового владельца.

В окнах горел свет, а почти у самой двери стоял длинный лимузин. Шофер оставался на водительском месте, и Альдо подумал, что он, должно быть, тоже входит в шайку. Тем не менее венецианец продолжил путь и прошел мимо машины. Дверца резко распахнулась прямо перед ним и с размаху его ударила. В то же мгновение невидимая рука нанесла ему такой сильный удар по затылку, что он без чувств упал на землю.

Минутой позже два человека бросили князя на пол у заднего сиденья машины, потом сели сами, и, бесшумно отъехав, машина скрылась за деревьями авеню Анри-Мартен...

Окна Таниной квартиры были по-прежнему освещены...

Адальберу повезло больше, чем его другу. За углом улицы Жуффруа он нашел свободное такси и, не обращая внимания на пронзительный свист, на который, словно по волшебству, из тьмы вынырнула пара «ласточек»[6] с крепкими икрами, влез в машину. Впрочем, им не пришлось особенно сильно крутить педали, поскольку Адальбер, совершенно уверенный в своем праве поступать как ему заблагорассудится, и не пытался от них оторваться и делать вид, будто торопится. Но город был совершенно пуст, и у Видаль-Пеликорна ушло совсем немного времени на то, чтобы добраться до бульвара Пуассоньер, где на углу улицы, носившей то же название, возвышалось выкрашенное в чудесный красный цвет здание редакции газеты «Утро».

Как и рассчитывал археолог, Мартина он застал за работой: журналист, сидя перед высокой, словно аналой, конторкой, на которой стояла пишущая машинка, окруженный клубами дыма, безостановочно вылетавшими из его трубки, стряпал одну из тех скандальных статей, секрет изготовления которых был ему известен лучше всех. Время от времени он отрывался от работы, чтобы глотнуть пива прямо из горлышка бутылки, стоявшей рядом среди вороха бумаг. Затерявшиеся в обширном помещении, подобно отдалённым островкам, два собрата репортера по перу вроде бы составляли ему компанию, вот только один спал, положив ноги на стол, а второй, судя по его взгляду, охваченный экстазом, сочинял стихи...

На шумное появление Адальбера – поскольку, едва машина остановилась, он буквально ворвался в здание, приказав шоферу подождать, – Мартин ответил возмущенным взглядом:

– Мне надо закончить важную работу, и я не желаю, чтобы меня беспокоили!

– То, с чем я к вам пришел, еще важнее. Так что бросайте все и пошли со мной!

– Куда это?

Отпустив рукав журналиста, за который он поначалу ухватился, Адальбер устремил сверкающий голубой взгляд в не менее голубые, но обиженные глаза Мартина:

– Вам по-прежнему хочется встретиться с Наполеоном VI?

Глаза Уолкера тотчас обрели прежнюю живость:

– А с чего вы взяли, что это возможно?

– А с того, что просто знаю, где он сейчас. Да идемте же! У меня внизу машина; объясню по дороге.

– Куда мы едем-то?

– В сторону Трокадеро! Эй, потише!.. – крикнул он, потому что молодой человек, вскочив со стула, подхватил каскетку и уже несся к двери.

Обернувшись с порога, Мартин сурово ответил:

– Пошевеливайтесь! По-моему, вы очень спешили!

Пока они доехали до улицы Греза, Адальбер, для начала убедившись в том, что собеседнику известно все происшедшее во дворце магараджи; успел рассказать ему о том, как они с Морозини провели вечер, о появлении рубиновых браслетов и, наконец, о телефонном звонке перепуганной Тани и о том, что за ним последовало. Разумеется, ему пришлось кое-что рассказать и об отношениях Альдо с прекрасной черкешенкой.

– Ваш друг до такой степени ею дорожит? – спросил журналист. – Потому что нельзя не заметить, что от всего этого за километр тянет ловушкой, и он очень рискует.

– А если бы вы услышали, как совершенно чужая вам женщина кричит и умоляет вас помочь ей, вы повесили бы трубку и спокойно улеглись в постель? – проворчал Адальбер.

– Нет, – со смехом признал Мартин, – но для меня опасность была бы не так велика. Я – всего-навсего жалкий репортеришка, а никак не эксперт по историческим драгоценностям, плюс коллекционер, плюс князь и плюс чертовски привлекательный парень! Иными словами, я не обладаю всеми теми достоинствами, которые могут навлечь на человека множество неприятностей!..

– Да, плюсов набралось много, и насчет неприятностей я с вами согласен, тут вы правы.

– Значит, русский Наполеон на самом деле оказался испанцем? Интересно! Во всяком случае, кое-кому удалось вовремя из этой истории выпутаться – малышке Ван Кипперт! Я совершенно уверен в том, что, как только она вышла бы за него замуж, с ней сразу произошел бы какой-нибудь несчастный случай... Мне кажется, мы подъезжаем...

Такси и в самом деле остановилось перед домом Тани. Если не считать газовых рожков, все еще светившихся в этот самый темный предутренний час, все огни были погашены, и кругом царило безмолвие.

– На удивление спокойное местечко! – заметил Мартин, не двигаясь с места.

– А вы чего ждали? – проворчал Видаль-Пеликорн. – По-вашему, человек, который занимается такими делами, распахнет настежь окна, зажжет полный свет и начнет крутить граммофон?

– Нет, вы совершенно правы. Идем!

– А мне что делать? – поинтересовался шофер. – Вы хотите, чтобы я опять вас ждал?

– Да, я предпочел бы, чтобы вы подождали, – ответил Адальбер.

– А я предпочел бы этого не делать. Моя ночная смена закончилась, и я собираюсь вернуться к себе в Леваллуа-Перре! Так что если вы не против, давайте расплачивайтесь!

Ничего другого им не оставалось. Адальбер расплатился с водителем, а Мартин тем временем вцепился в звонок, а потом вступил в переговоры с консьержкой, требуя открыть дверь.

– Я врач! – выкрикнул он. – Мадам Абросимова здесь живет?

– Третий этаж направо! – ответил сонный голос. – И постарайтесь не так вопить, не то перебудите мне весь дом.

– Постараюсь.

Из-за сверкающей медью двери квартиры графини тоже не доносилось ни звука. Адальбер позвонил раз, другой, потом снова и снова, но никто не откликался.

– Может, верная служанка все еще празднует русскую Пасху? – проворчал он. – Но мне как-то тревожно оттого, что никто не отвечает. Надо бы выяснить, что произошло с графиней и, само собой, с Морозини!

Продолжая говорить, он взглядом примеривался к двери, определяя ее прочность. Как и все двери в богатых кварталах, она была сделана на совесть, высадить такую нелегко. Но он не успел со всех сторон обдумать эту проблему: Мартин, запустив руку в один из своих обширных карманов, вытащил оттуда ножик со множеством лезвий и принялся трудиться над замком. Адальбер, достаточно искушенный в деле открывания чужих дверей, как истинный знаток, залюбовался точными и мягкими движениями молодого человека. Всего за несколько минут тот добился желаемого результата, и они смогли проникнуть в прихожую, где сразу нашарили на правой стене выключатель. В двух бра из фальшивого хрусталя, висевших по обе стороны большого зеркала, возвышавшегося над позолоченным деревянным столиком с выгнутыми ножками, вспыхнул свет.

Упершись руками в бока, Мартин оглядывался кругом.

– До странности тихое местечко, если учесть, что совсем недавно здесь разыгралась драма! – заметил он.

– Кроме того, у меня такое впечатление, что здесь нет ни души! – откликнулся Адальбер, который, нахмурившись, уже шагнул в гостиную.

Когда он зажег свет, его взору представилась удручающе банальная реальность: ни малейших следов беспорядка. Даже ваза с ирисами на легком круглом одноногом столике была на месте, и ни капли воды из нее не вылилось. Часы на камине мирно и невозмутимо отсчитывали секунды.

– Или ваш парень – попросту дух, – сказал присоединившийся к нему Мартин, – или тут потрудился домовой. Вы вполне уверены, что здесь что-то вообще произошло?

– Я уверен только в том, что слышал по телефону, и уверен в месте – этом самом! – куда зазвали Морозини. Что вы хотите, чтобы я вам сказал еще? Давайте осмотрим остальные комнаты!

– Глянем, не валяется ли в ванной труп, не торчит ли из плиты обгоревшая нога или не валяется ли на столе в луже крови огромный нож?

– Вы слишком молоды для того, чтобы знать Ландрю, – буркнул Адальбер, – не то я подумал бы, что это одно из ваших главных увлечений. Надо же, какое воображение!

– В моем ремесле без этого не обойтись!.. О, идите скорее сюда! Смотрите!

Открывая двери одну за другой, журналист добрался до спальни, где даже не пришлось зажигать свет, потому что у изголовья горела лампочка под розовым шелковым абажуром, и в этом мягком освещении их взглядам явилась графиня Абросимова. Раскинувшись на белых шелковых простынях в нескромной кружевной сорочке, рассылав свои роскошные черные волосы, Таня крепко спала, и поза ее была до того грациозной, что Мартин невольно выругался сквозь зубы:

– Черт возьми! До чего хороша куколка!.. Похоже, я славно придумал, назвавшись доктором! Выслушивать и выстукивать такую пациентку – одно удовольствие! Эй, а вы что там делаете?

– Вы же видите: я ее бужу! Этой хорошенькой куколке, как вы изволили ее назвать, есть о чем нам порассказать!.. Вернее, я пробую ее разбудить...

В самом деле, для начала он осторожно положил руку на плечо молодой женщины, но, не добившись никакого результата, принялся довольно грубо ее трясти.

– Ничего не получается! – констатировал он, отпуская Таню, которая при этом безвольно откинулась вновь на шелковые подушки. – Она, должно быть, приняла снотворное...

– И, должно быть, сильное! – отозвался Мартин, склонившись над графиней и приподняв ее нежное веко. – Да она накачана наркотиками! – прибавил он, выпрямляясь. – И готов спорить на что угодно, что проснется еще не скоро! Что будем делать?

– Понятия не имею, но мне все-таки хотелось бы, чтобы она объяснила, куда подевался Морозини.

– В любом случае, здесь мы его не найдем!

– Тогда где же он? – спросил Адальбер, охваченный одновременно и гневом, и тревогой.

Журналист только плечами пожал:

– Мне-то откуда знать? Может быть, в Сене, как этот бедолага Васильев... Или еще где-нибудь. Кто знает?

– Легко вам высказывать такие дурацкие предположения! – бросил Адальбер, которого внезапно охватило непреодолимое желание поколотить журналиста. – Но это мой друг... и мне необходимо, слышите вы, необходимо выяснить, куда он мог подеваться!

– Успокойтесь! Я прекрасно вас понимаю, но нам совершенно незачем оставаться здесь. И даже больше того – нам лучше отсюда убраться. Завтра я под каким-нибудь предлогом начну расследование на этой улице, порасспрошу жильцов этого дома и дома напротив...

Адальбер устало провел по глазам рукой, потер переносицу, как делал всегда, когда его что-то смущало.

– Вы правы! Простите меня! – Мне нечего вам прощать...

Ради очистки совести они еще раз обошли всю квартиру, снова попытались разбудить Таню, но, как и сказал Мартин, просыпаться она в ближайшее время явно не собиралась. После чего вышли, старательно закрыв за собой дверь. И, оказавшись на площадке, застыли. Внизу кто-то вошел в лифт и сразу же стал подниматься. Этот кто-то явно хорошо знал дом, поскольку не стал включать свет на лестнице. Мартин схватил Адальбера за рукав.

– Это, наверное, служанка! – прошептал он. – Давайте поднимемся на один пролет!

Затаившись на следующей площадке, они и в самом деле увидели, что лифт остановился на четвертом этаже и оттуда вышла какая-то темная фигура. Это действительно оказалась Тамара, они разглядели ее при свете лампочки, которую женщине пришлось зажечь, чтобы попасть ключом в замочную скважину. Дверь за ней захлопнулась с глухим стуком.

– Теперь смываемся! – сказал Мартин Уолкер. – Завтра я приду снова и расспрошу ее.

– Интересно, как это у вас получится, если она только по-русски и говорит?

– Я достаточно хорошо знаю русский для того, чтобы с этим справиться. Иностранные языки – моя страсть. Идем!

Пренебрегая стоявшей на четвертом этаже стеклянной кабиной лифта, они бесшумно спустились по лестнице, покрытой ковром, заглушавшим их шаги, и через несколько минут уже стояли на тротуаре. Ночь близилась к концу, появились первые дворники с метлами. Мартин с Адальбером молча дошли до площади Трокадеро, где и расстались.

– Я возвращаюсь в редакцию, – произнес Уолкер. – Мне надо закончить работу, но, если я узнаю что-то новое, – позвоню. Дайте мне ваш номер телефона... и адрес тоже! И позвоните сами, если у вас будет что-то новенькое.

Адальбер нацарапал адрес и телефон на страничке из блокнота, выдрал ее и протянул молодому человеку.

– Договорились! Я весь день буду дома, никуда не уйду! Обменявшись рукопожатием, они подозвали такси и разъехались в разные стороны.

И, пока машина в серых рассветных сумерках катила к улице Жуффруа, Видаль-Пеликорн, верный своей оптимистической натуре, отдался надежде, которая зародилась в нем при виде спящей Тани. При свете ночника они не разглядели ни следов насилия на ее теле, ни слез на лице. Может быть, все это была лишь хорошо разыгранная комедия, задуманная для того, чтобы заставить Альдо, наконец, отдать псевдопотомку Императора вожделенную драгоценность? В этом случае Альдо вполне мог вернуться домой, и сейчас Адальбер застанет его просто-напросто сидящим в любимом кресле и курящим сигарету за сигаретой.

Внезапно заспешив, он постучал в стекло окошка, отделявшего его от шофера, и попросил прибавить газу. Тот только плечами пожал, но повиновался, и еще несколько минут спустя Адальбер был у своего дома. Небо уже порозовело, и распахнутые навстречу заре окна говорили о том, что Теобальд начал трудовой день. Адальбер рассчитывал не совсем на это. Он щедро расплатился с шофером, внезапно ставшим чрезвычайно любезным, и поспешно взбежал наверх.

Когда дверь за ним захлопнулась, Теобальд, который в глубине коридора нес в комнаты поднос с завтраком, вздрогнул от неожиданности. Тем не менее, привычный ко всему, он лишь мельком глянул на входящего.

– Доброе утро, князь. Я и не знал, что вы куда-то уходили...

Только тут Адальбер вспомнил, что на нем была одежда Альдо, и следом за слугой направился в столовую.

– Это я, Тео! – сказал он. – Сегодня ночью я переоделся в вещи князя, чтобы он мог выйти из дома без сопровождения часового, которым наградил нас комиссар Ланглуа. Он уже вернулся?

– Кто? Его сиятельство?

– А кто же еще, идиот?

– В высшей степени справедливо! – признал Теобальд, не смутившись. – Право же, понятия не имею... но могу пойти взглянуть.

– Не стоит! Я сам схожу...

К сожалению, комната Альдо была в точности в том виде, в каком он ее покинул. Адальбер, у которого подкашивались ноги, рухнул на постель, тщательно застеленную Теобальдом. Последний, войдя следом за ним, направился к окну и отдернул занавеску.

– А это еще что такое? – воскликнул он, обнаружив проделанное в стекле отверстие. – Нас что, ограбили? Но все вроде бы на местах, ничего не пропало...

– Нет. Напротив, нам кое-что принесли.

И Видаль-Пеликорн рассказал своему верному слуге о том, что произошло, когда он сам и Морозини собирались лечь спать. По мере того как он говорил, на лице Теобальда все ярче проступало живейшее недовольство.

– И вот к чему мы пришли, – заключил его хозяин. – Морозини исчез, и похоже на то, что он был похищен. И это еще не самое худшее, что можно предположить!

И тут Теобальд буквально взорвался:

– А я-то что делал все это время? Я спал там, наверху, в своей комнате, и вам даже в голову не пришло позвонить, чтобы я пришел вам на помощь! Я-то думал, вы мне доверяете! О, какая низость, как это недостойно!

Только этого еще и недоставало: теперь надо было утешать Теобальда...

– Не говори глупостей! – устало произнес Адальбер. – Ты прекрасно знаешь, насколько я тебе доверяю, но все произошло слишком быстро, и никому из нас не пришло в голову тебя позвать. И, собственно, зачем бы мы стали это делать? Не говоря уж о том, что ты целый день работаешь и тебе необходимо хотя бы немного отдохнуть!

– Ах, вот оно что, теперь мне уже отдых понадобился? Неужели я похож на немощного старца? Я что, хрупкий подросток или выздоравливаю после тяжелой болезни? Кроме всего прочего, вы, должно быть, забыли о том, что, если я сам не способен нести свою службу, меня всегда может заменить Ромуальд, мой брат-близнец. Но пока что, слава богу, я еще достаточно крепок.

– Ничего я не забыл! – внезапно заорал Адальбер. – Но пока что тебе надо на время забыть про свою чувствительность, перестать обижаться и подумать о том, какая беда с нами стряслась! Повторяю тебе: Морозини пропал, и от этого Агалара можно ждать чего угодно. Понял?

– Это правда, – признал Теобальд, резко сбавив тон. – Приношу вам мои извинения! Но месье Адальбер знает, что я терпеть не могу, чтобы он пускался в приключения без меня...

– Знаю, старина, знаю! И тоже прошу у тебя прощения, и... и сварил бы ты мне кофе! Да побольше!

– А не лучше ли вам было бы немного поспать? Вы очень плохо выглядите.

– Спать? Вот уж чего я точно не смогу! Я даже не смогу лечь в постель!

– Тогда идите умойтесь и переоденьтесь! А я пойду приготовлю завтрак поосновательнее.

Чуть позже, вымытый под душем, чисто выбритый и закутанный в домашний халат, Адальбер сидел за столом, на котором дымился настоящий английский завтрак. Он не был голоден, а при виде пустого стула напротив ему хотелось плакать, но Теобальд, стоявший над ним, словно нянька над капризным ребенком, буквально заставлял его есть яичницу с беконом и сам намазывал для него гренки маслом и апельсиновым джемом, уверяя, что в трудных ситуациях всегда надо хорошо питаться, чтобы сберечь силы. В утешение себе Адальбер выпил целый кофейник, потом взял трубку и отправился курить в рабочий кабинет, чтобы телефон был у него под рукой. Теобальд последовал за ним:

– Вы не думаете, что следовало бы обратиться в полицию?

– Не знаю. Вчера тот человек сказал, что убьет графиню, если мы вызовем полицию.

Теобальд покачал головой, жалостливо глядя на хозяина и тревожно спрашивая себя, не помутился ли от горя этот великолепный ум. С непривычной для него мягкостью он произнес:

– ...Если я правильно вас понял, эта дама не только не умерла, но спокойно спит в своей постели, возможно, под воздействием какого-то наркотика, но без малейших следов жестокого обращения, тогда как князь Альдо исчез. Следовательно, договор кажется мне недействительным, и не пора ли сказать обо всем этом пару слов комиссару Ланглуа?..

– Ты, наверное, прав, и все же мне хотелось бы еще немного подождать. Ты почти так же хорошо, как и я сам, знаешь, через какие приключения нам с князем Морозини пришлось пройти. В некоторых случаях преждевременное вмешательство полиции привело бы к серьезным неприятностям. Подождем еще несколько часов, и, если Альдо так и не появится, я позвоню в полицию...

Он не стал прибавлять, что рассчитывал в течение дня получить какие-нибудь известия от Мартина, который к этому времени, несомненно, начал свое расследование. К сожалению, утро прошло, но Морозини так и не появился, и журналист не подал никаких признаков жизни. Адальбер, по-прежнему сидевший в своем кресле, – он словно прирос к нему, – старался заставить себя успокоиться, но результат был прямо противоположным желаемому, и табак нисколько не помогал. Никогда еще он не чувствовал так бесспорно, что у него тоже есть нервы, как и у всех прочих людей, – он-то всегда считал себя таким спокойным!

Археолог попытался читать, попробовал работать. Ничего не вышло! Самые волнующие египетские тайны теряли для него всякий интерес, он способен был разгадывать лишь тайну исчезновения Альдо...

Не в силах усидеть на месте, он уже потянулся к телефону, но в эту минуту позвонили у дверей. Убежденный в том, что пришел Уолкер, он рванулся в прихожую и оказался там как раз тогда, когда Теобальд впускал комиссара Ланглуа в сопровождении двух инспекторов. Видаль-Пеликорн был до того рад видеть полицейского, что даже не обратил внимания ни на его официальное сопровождение, ни на его намеренно отчужденный вид.

– Комиссар! Как я рад, что вы пришли! Сам бог вас послал...

– Мне так не кажется! Здесь ли находится субъект, именуемый Альдо Морозини?

– Субъект? Что это означает? – воскликнул Адальбер, донельзя шокированный словами комиссара.

– Что я пришел его арестовать. Вы двое, идите обыщите квартиру! Не забудьте заглянуть в спальни и на черный ход...

Оба полицейских скрылись, и вскоре из глубины квартиры донеслись протесты возмущенного Теобальда. Адальбер тем временем медленно приходил в себя.

– Арестовать? Да за что же, помилуйте?

– Сегодня ночью он убил графиню Таню Абросимову, которая, по всей вероятности, была его любовницей. И для него было бы лучше не оказывать нам сопротивления.

– Он никак не мог бы этого сделать! Морозини сегодня ночью был похищен и, возможно, сейчас уже мертв!

– Не пытайтесь выдумывать невесть что, чтобы выгородить вашего дружка. Улики против него.

– Улики? Что вы такое говорите! Да какие же могут быть улики?

– Письмо, найденное в руке умершей, а также два свидетельства. Служанки, видевшей, как убегал убийца, и консьержки, видевшей его входящим в три часа утра.

– Этого быть не могло! – категорически заявил Адальбер. – Служанка лжет. Что касается консьержки, то, если она кого-то и видела входящим, то она видела меня в одежде Альдо. И я был не один!

– Что это вы мне рассказываете? Историю, от первого до последнего слова выдуманную ради того, чтобы выгородить друга? Это ему не поможет.

– Пожалуйста, совсем-то уж не отказывайте мне в уме! Как до сих пор я не отказывал в нем вам. Я минуту назад сказал, что Морозини пропал сегодня ночью, следовательно, здесь вы его не найдете. Зато, если вы соблаговолите меня выслушать, вы можете почерпнуть из моих слов информацию к размышлению...

– Договорились! Пойдемте к вам в кабинет...

– Шеф, – сказал один из двух инспекторов, появившихся на пороге как раз в эту минуту, – не хотите ли пойти взглянуть?

Он отвел комиссара в спальню Альдо и показал ему дыру в оконном стекле:

– Что это такое, по-вашему?

– Дыра, вырезанная алмазом, вы должны были бы это понять!

– Да, но кто ее проделал и зачем?

– Это я тоже могу вам объяснить, – мягко вмешался Адальбер. – Это дело рук одного странного взломщика, который забрался сюда не для того, чтобы украсть, но для того, чтобы кое-что принести...

– Что?

– Два рубиновых браслета!

После этих слов воцарилось молчание. Ланглуа некоторое время рассматривал растерзанного человека, от которого несло табаком и чье осунувшееся лицо говорило о ночи, проведенной без сна, но еще больше – о том, что этого человека снедает тревога. Со вздохом полицейский снял пальто и шляпу, бросил их на старинный сундук.

– Хорошо. Выкладывайте вашу историю. А вы подождите меня внизу! – прибавил он, обращаясь к полицейским.

В рабочем кабинете Адальбера от табачного дыма невозможно было дышать. Ланглуа направился прямиком к высокому окну и распахнул его.

– Вы позволите? Я и сам курю, но не до такой же степени!

Затем, опустившись в кожаное кресло, которое так понравилось ему вчера, комиссар вытянул вперед свои длинные ноги и вздохнул:

– Рассказывайте!

– Может быть, хотите что-нибудь выпить?

– Нет, спасибо. Не обманывайтесь на этот счет: я по-прежнему при исполнении служебных обязанностей. А теперь начинайте, и постарайтесь меня убедить!

– Я постараюсь прежде всего излагать ясно... если допустить, что это вообще возможно! Но давайте начнем с истории с браслетами...

Адальбер рассказывал без спешки, но и без излишней медлительности. Что-что, а рассказывать он умел, но сейчас старался дать отчет о происшедшем без всяких литературных ухищрений, и полицейский выслушал его от начала до конца, не проронив ни слова. Однако при упоминании о Мартине Уолкере приподнял брови, а когда рассказ был закончен, заявил:

– Ваша история до того неправдоподобна, что я, пожалуй, в нее не поверил бы, если бы не присутствие этого журналиста. Его свидетельство будет решающим, даже если оно нисколько не поможет мне понять, каким образом женщина, которую вы видели так глубоко спящей, часом позже лежала с перерезанным горлом...

– Значит, вот как ее убили? – поморщившись, переспросил Адальбер. – Какой ужас!

– Да. Она лежала в луже крови. Как на бойне. Ничего удивительного в том, что, увидев ее, эта русская упала в обморок...

– Где нашли тело?

– На полу у кровати, а вся постель была разворошена. Женщина была голая, и судебно-медицинский эксперт говорит, что ее изнасиловали.

– И вы осмеливаетесь обвинять Морозини в таких чудовищных вещах? Да это просто бред! – завопил Адальбер. – Вы его не знаете, а если у вас сложилось такое мнение...

– Может быть, он действительно сумасшедший. Ни один человек не может похвастаться тем, будто знает по-настоящему даже самого лучшего друга.

– Я могу и, когда речь идет о нем, знаю, что не ошибаюсь. Только, как бы там ни было, я не понимаю, с чего я, собственно, так разгорячился: ведь в глубине души вы не хуже меня знаете, что Альдо здесь ни при чем. Так что для начала поговорите с Мартином Уолкером. Он расскажет вам о нашем походе в квартиру этой несчастной молодой женщины... Но вы что-то сказали о письме?

– Да. Оно было зажато в ее руке. В нем – и в самых пылких выражениях – ваш друг умолял Таню Абросимову не рвать их связь. Он говорил, что готов на все, лишь бы она осталась с ним. Развестись, бежать вместе с ней, осыпать ее драгоценностями...

– ... и, поскольку она его оттолкнула, он убил ее, перед тем над ней надругавшись самым грязным образом? Как это на него похоже! Альдо обожает свою жену...

– Но эта женщина была до того красива, что и святой не устоял бы! И не в первый раз примерный муж, «обожающий свою жену», как вы говорите, попадается в сети обольстительницы. Впрочем, если мои сведения верны, у Морозини это второй брак? Первая княгиня Морозини умерла, отравившись грибами...

– Которые стоили жизни и старой кухарке семьи, и одной из кузин... Послушайте, комиссар, я с сожалением констатирую, что вы упорно стоите на своем и, несмотря ни на что, считаете Альдо виновным.

– Конечно, нет. Но поймите, что я стараюсь узнать побольше. Ваш друг – итальянец, и потому мы мало о нем знаем. Мне известно, что он – личность выдающаяся, и поверьте, что я совершенно не собираюсь упорствовать в своем обвинении. Пока что у нас есть труп, свидетели и обвиняющее его письмо. Кроме того, ваш друг пропал. Вы говорите, его похитили? А если все произошло не так? Если он вернулся после вашего ухода?

– Чтобы ее убить?

– До чего правдоподобно! И еще вы забыли о том, что, когда мы с Уолкером видели графиню, она спала под действием наркотика и никакого письма у нее в руке не было.

– Кто мне подтвердит, что она была одурманена наркотиком?

– Уолкер. Найдите его!

Но журналиста невозможно было отыскать. Главный редактор «Утра» сообщил Ланглуа, что незадолго до полудня он получил какое-то сообщение и сорвался с места, преисполненный энтузиазма, сказав, что откопал «потрясающую штуку» и что надо «в этом разобраться». И больше ничего объяснять не пожелал...

Назавтра газеты с наслаждением купались в Таниной крови и вовсю охотились за «князем-убийцей», помещая плохонькие фотографии, на которых его едва можно было узнать...

Глава VIII

КОШМАР

– Поверить невозможно! Самая нелепая, дурацкая, бессмысленная история, самая невероятная, бессвязная, бредовая, самая... самая... Дайте мне стакан воды, План-Крепен!

Истощив запасы воздуха и набор прилагательных, лишь в слабой степени способных отразить овладевший ею гнев, маркиза де Соммьер перестала метаться по своему зимнему саду, размахивая смятой газетой, и рухнула в кресло, к которому ее вот уже несколько минут как пытались осторожно подвести. Сев, она вроде бы немного успокоилась, особенно после того, как выпила стакан воды, принесенный Мари-Анжелиной дю План-Крепен, ее компаньонкой, отдаленной родственницей и неизменной рабыней. И, немного отдышавшись, продолжала:

– Альдо! Моего Альдо! Князя Морозини, потомка одной из десяти семей, основавших Венецию, где правили два дожа из его рода! Наконец, моего племянника – вернее, внучатого племянника! – подозревают в том, что он изнасиловал и зарезал любовницу, а потом сбежал, как какой-нибудь кот, укокошивший свою курочку? До чего мы докатились!

Последние слова потонули в перепуганном квохтании Мари-Анжелины:

– О!.. Да где же это мы набрались подобных слов? – воскликнула она, по обыкновению, употребляя первое лицо множественного числа, как делала всегда, обращаясь к старой даме.

– У Франсиса Карко! Вы-то, моя чтица, вы что же, никогда не читали Франсиса Карко? Напрасно: он гениальный писатель! И человек, у которого поистине живительный язык! Прочтите «Иисус – бич Божий»! Немного посвежеете!

Несмотря на то, что после убийства Тани Адальберу пришлось пережить немало поистине трагических часов, услышав это заявление, он не мог удержаться от смеха, и ему стало немного легче. Ничего хорошего нет в том, чтобы все глубже погружаться в пучину отчаяния. Прошло уже пять дней с тех пор, как бесследно исчез Альдо, – равно как, впрочем, и Мартин Уолкер! – и, получив накануне вечером телеграмму из Ниццы, в которой ему предлагалось встретить «тетю Амелию», прибывающую Голубым поездом на Лионский вокзал, он начал испытывать некоторое облегчение. Не существовало человека более энергичного и мужественного, чем эта старая дама, родившаяся во времена Второй Империи, дама, чью решительность, храбрость и чувство юмора он не раз имел возможность оценить. Маркиза была настоящей утонченной великосветской дамой, и потому в ее устах жаргонные словечки звучали особенно сочно.

Она направила на Адальбера свой усыпанный мелкими изумрудами лорнет и негодующий взгляд:

– Почему вы смеетесь? Неужели вы находите это забавным?

– О нет! Простите меня! Но мне впервые случилось рассмеяться с тех пор, как...

– Мой бедный друг! Это вы меня простите! Садитесь поближе! – прибавила она, указывая на маленькое плетеное креслице с цветастыми подушками, стоявшее рядом с ее собственным.

Когда Адальбер пересел в это кресло, маркиза внимательно всмотрелась в его лицо:

– Выглядите вы ужасно. Но теперь, когда мы спокойно сидим здесь, вы должны рассказать мне все! План-Крепен, скажите на кухне, чтобы нам приготовили хороший завтрак. Кофе в этих спальных вагонах – просто отрава!

Конца фразы Мари-Анжелина уже не слышала. Она умчалась, надеясь вернуться побыстрее и не упустить ни единого словечка из рассказа археолога. Заметив это, мадам де Соммьер слегка улыбнулась.

– Подождем, пока она вернется! – решила маркиза. – И мне проще – не придется пересказывать. С тех пор как вчера утром она сунула мне под нос эту омерзительную бумажонку, в ее душе запели все трубы крестовых походов. Она набросилась на чемоданы, не дожидаясь, пока я велю ей это сделать, а к тому моменту, как я только приняла решение вернуться в Париж, она уже и билеты заказала. Она горит нетерпением отправиться на поиски Альдо, она убеждена в том, что его держат где-то в заточении. Или же она делает вид, будто это так, из жалости ко мне...

– Я готов скорее положиться на ее суждение и ее чутье. Она не раз помогала нам в делах с пекторалью, и, несмотря на ее внешность робкой старой девы, ваша План-Крепен далеко не глупа...

– А поскольку вы с Альдо стали ее любимыми героями, она устроит мне невозможную жизнь, но, может быть, чего-то и добьется. Прибавлю к этому, что она обожает Лизу и малышей...

Затем голос маркизы понизился почти до шепота:

– Кстати, а о Лизе вы что-нибудь знаете? Ведь новость должна была дойти до Венеции...

– Понятия не имею, дошло до нее или нет... Она сейчас не дома, а в Ишле вместе с бабушкой...

– Что ж, остается надеяться на то, что горы Зальцкаммергута преградят путь этой ужасной вести. Ведь от такого можно с ума сойти...

– Может, Лизу и будет снедать тревога, но вряд ли она станет сходить с ума. Лиза – истинная швейцарка с твердым характером, и она хорошо знает своего Альдо. Вспомните только те времена, когда она для того, чтобы стать его секретаршей, превратилась в подобие голландской квакерши...

– Вот именно это меня и пугает. Она знает практически все похождения его холостяцкой жизни, а главное – ей известно о той зловещей страсти, какую он питал к польке, на которой ему пришлось жениться.

– И вы опасаетесь, что он мог снова вспыхнуть страстью? Ох, нет!.. Мне в такое верится с трудом...

– А я в это и вообще не верю! – громогласно объявила Мари-Анжелина, вернувшаяся в зимний сад впереди Сиприена, старого дворецкого, катившего столик на колесиках, накрытый белый скатертью и уставленный серебряной посудой. Остановив столик, Сиприен поднял боковые створки и принялся ставить приборы.

– Оставьте, Сиприен! Я все сделаю сама. Месье Видаль-Пеликорн, вы можете начать рассказывать.

Приступив к своему повествованию, археолог поочередно переводил взгляд с одной на другую, невольно сравнивая этих столь разных женщин, принадлежавших тем не менее к одному миру, который казался безнадежно устаревшим в эту безумную эпоху. Амелия де Соммьер в свои семьдесят пять была все еще очень красивой высокой старой дамой, – собственно говоря, не такой уж и старой! Она по-прежнему походила на Сару Бернар и носила свои рыжие с сединой волосы уложенными все в тот же пышный валик, и на ее тонком лице по-прежнему молодо блестели ее зеленые, словно молодая листва, живые глаза. Она хранила упрямую верность милым сердцу королевы Александры Английской платьям покроя «принцесс», подчеркивавшим талию, которая оставалась тонкой, несмотря на шампанское, которое маркиза пила ежедневно вместо пятичасового чая.

Что касается Мари-Анжелины, она в свои «за сорок» была типичной старой девой английского толка в теннисных туфлях и колониальном шлеме, который она, отправляясь на юг Франции, украшала вуалеткой. Вытянутая в длину фигура, острый нос, блестящие голубые глаза за стеклами очков и кудрявые волосы, придававшие ей сходство с желтой овечкой. Умная, образованная, хорошая художница, Мари-Анжелина говорила на нескольких языках и разбиралась в древностях не хуже Альдо. Наконец, она с завидной регулярностью занималась шведской гимнастикой и ходила к шестичасовой мессе в церковь Святого Августина: эта месса была для нее бесценным источником всевозможных сведений.

После того как Адальбер закончил свой рассказ, компаньонка маркизы задала лишь один вопрос:

– Не понимаю, в конце концов, неужели никак нельзя выяснить, куда подевался этот журналист, с которым вы были вместе? Его главный редактор должен хоть что-то о нем знать!

– Ровно ничего не знает. Но, похоже, у них так заведено: когда до Уолкера доходит какая-нибудь информация, которая представляется ему интересной, он надевает свою каскетку и исчезает на столько дней, сколько ему надо, никому не сообщая, куда идет, но возвращается с сенсационным репортажем. Надо ждать.

– Ждать, ждать! – перебила его маркиза. – Это очень мило, но я терпением не отличаюсь, и мне хотелось бы снова увидеть моего племянника, перед тем как умереть!

– Мы, слава богу, ещё не умираем! – поспешно крестясь, воскликнула Мари-Анжелина. – Но почему бы нам не обратиться к нашему старому другу, комиссару Ланжевену?

– Он давным-давно в отставке!

– Что никогда не мешало ему быть в курсе наиболее важных дел. Именно такое дело сейчас у нас, и господину Ланжевену известно, какие узы связывают нас с князем Морозини...

Госпожа де Соммьер встала и быстро прошлась по оранжерее из цветного стекла, где размещалась ее коллекция растений. От этого движения зазвенели и зашуршали многочисленные – и драгоценные! – ожерелья, с которыми она никогда не расставалась.

– Вы правы. Мне надо было подумать об этом раньше. Отличная идея, План-Крепен! Идите, звоните ему.

Мари-Анжелина направилась в каморку привратника. Это было единственное место во всем особняке, где госпожа де Соммьер позволила установить аппарат, который считала несовместимым со своей особой. Рожденная во времена хороших манер, она так и не смогла примириться с мыслью, что ее могут вызывать звонком, словно какую-нибудь служанку. Адальбер тем временем откланялся, снабженный заверениями в том, что, если только выяснится что-то новое, его немедленно известят...

Он вернулся домой пешком. От улицы Альфреда де Виньи, где жила маркиза, до улицы Жуффруа было совсем недалеко, достаточно пройти через парк Монсо, а в такое прохладное, чудесное солнечное утро Адальберу хотелось прогуляться. Уже не зная, где искать друга, он днями и ночами сидел взаперти у себя дома, не отходил от телефона, дымил, словно фабричная труба, и с кресла поднимался лишь для того, чтобы умыться, поесть, – без всякого аппетита! – и очень поздно лечь в постель, которая казалась ему таким же уютным пристанищем, как раскаленные угли, на которых поджаривали святого Лаврентия. Но сейчас цветущие рододендроны и молодые листочки на деревьях подействовали на него благотворно. Он даже посидел немного на скамейке, глядя на плавающих лебедей. Вот тогда-то ему в голову пришла одна мысль. Настолько простая, что он назвал себя дураком: давно мог додуматься! Разве не рассказывал ему Альдо о своих странных отношениях с дочерью Распутина? А ведь она была одной из тех марионеток, которыми управлял таинственный Наполеон VI. Морозини, с его устаревшими рыцарскими представлениями о жизни, отказался выдать Марию полиции, поскольку, по словам Уолкера, ее следовало скорее жалеть, чем порицать, и потому что у нее были дети; но, когда речь идет о поисках пропавшего человека, излишняя деликатность становится неуместной. Была только одна загвоздка, притом немалая: Адальбер понятия не имел о том, где живет Мария. Все, что он о ней знал, – она где-то танцует, вот только где? Альдо упоминал какое-то название, но, должно быть, Адальбер в эту минуту думал о чем-то другом и названия заведения не запомнил. На мгновение он побаловал себя мыслью о том, не вернуться ли ему на улицу Альфреда де Виньи, чтобы узнать, удалось ли госпоже де Соммьер связаться с бывшим полицейским, но он не решился лишний раз тревожить ее в день приезда, когда еще и вещи не разобраны. Если до вечера ему самому так ничего и не удастся выяснить, всегда можно позвонить туда и передоверить это дело Мари-Анжелине.

Вернувшись домой, археолог позвал Теобальда, который чистил овощи для супа.

– Скажи, тебе известны парижские мюзик-холлы?

– Ну... да. Вам, я думаю, тоже?

– Нет уж, в этом я никогда толком не разбирался. Назови, какие ты помнишь, сейчас посмотрим!

Теобальд в поисках вдохновения возвел глаза к потолку и начал перечислять:

– ...«Казино де Пари»... «Олимпия»... «Батаклан»... «Фоли-Бержер»... «Мулен-Руж»... и еще...

– Постой! Там было слово «Фоли», только не «Бержер»...

– Ага, дело оказалось труднее, чем я думал. Я-то назвал вам, как мне кажется, весь первый ряд. После этого идет мелочь, которую я знаю еще хуже... Может быть, вам посмотреть в телефонном справочнике? Там ведь должен быть телефон? Если посмотреть на «Фоли»...

– Отличная мысль! Как хорошо, что у меня есть ты! Сам я, кажется, начал ржаветь.

– Это мимолетное впечатление, месье!

Минутой позже Адальбер нашел то, что искал: «Фоли-Рошешуар», и решил отправиться в варьете тем же вечером.

Театр «Фоли-Рошешуар», расположенный на улице с тем же именем, которая за время своего существования успела повидать полтора десятка вновь открывавшихся кабаре, если и уступал роскошным заведениям, перечисленным Теобальдом, тем не менее предлагал вполне приличные зрелища за достаточно умеренную плату. Впрочем, и туда нередко забредали элегантные повесы при деньгах, особенно с тех пор, как афиши стало украшать имя Марии Распутиной. Красовалось оно на афише и сегодня вечером, так что завсегдатаи обратили не больше внимания на смокинг Адальбера, чем на смокинги прочих гостей.

Зная, что молодая женщина – звезда все-таки! – выступает во втором отделении, Адальбер пришел к антракту и сумел найти хорошее место в первых рядах партера. Это позволило ему оценить по достоинству – а он знал в этом толк! – ноги Марии. Танцовщица была одета в более или менее традиционный русский костюм: сарафан в красных тонах, на голове – усыпанный сверкающими поддельными камнями и фальшивым жемчугом кокошник.

Несмотря на длинные ноги и неплохую фигурку, красивой Маша Распутина Адальберу не показалась: чрезмерный макияж только подчеркивал тяжелые черты лица. Пела и плясала она не хуже, но и не лучше других, и ее номер нисколько не заслуживал грома аплодисментов, которым наградили ее зрители. Было ясно, что хлопали не столько ей, сколько ее имени, тому, что она олицетворяла для этих людей страшную тень ее отца.

Зрители, которые сейчас, с горящими глазами, бешено аплодировали, только и мечтали о том, как бы оказаться в ее постели. И потому, как только занавес упал, толпа мужчин бросилась за кулисы. Но вход был узким, и двум крепким служителям без особого труда удавалось сдерживать натиск. Волна переменив направление, отхлынула на улицу, чтобы взять в осаду маленькую дверь, гордо именовавшуюся «служебным входом». Адальбер скорее по принуждению двинулся в общем потоке; спрашивая себя, каким образом он сможет добиться свидания наедине, ради которого, собственно, сюда и пришел.

Вскоре он убедился в том, что не одинок в своем разочаровании. Когда показалась Мария – в шляпке и пальто, отделанном обезьяньим мехом, – два сопровождавших ее громилы мгновенно оттеснили чрезмерно настойчивых поклонников. Молодая женщина прошла среди них, расточая улыбки и воздушные поцелуи в лучших голливудских традициях, после чего ее быстро втолкнули в машину, стоявшую у тротуара, и в ответ на это раздался взрыв протестующих криков.

– Дело осложняется! – прошептал Адальбер, который нередко, если дело не ладилось, разговаривал сам с собой.

Тем не менее господь его услышал, потому что в следующую минуту рядом с ним медленно проехало такси, и Адальбер его остановил.

– Следуйте за этой машиной! – приказал он шоферу, протянув ему купюру. – Ну, что? Опять начинается? – прокомментировал водитель, поворачивая к клиенту бородатое лицо, которое Альдо узнал бы в ту же секунду.

– Что значит – «опять начинается»? Гоните, говорю вам!

– Я хочу сказать, что мне не впервые предлагают выслеживать дочку Распутина. И вы будете разочарованы! Далеко ее не повезут. Сейчас сделают небольшой кружок, после чего доставят девушку домой. Так что, может быть, вам просто дать ее адрес?

– Нет, пожалуй, я предпочту совершить эту прогулку вместе с вами. А вы случайно не полковник Карлов?

– Разве вы меня знаете?

– Еще не имел этой чести, но мой лучший друг не так давно пережил вместе с вами одно приключение.

– Вы говорите об этом бедняге Морозини?

– Ну да! – вздохнул Адальбер, одновременно думая о том, что это печальное определение как-то не очень подходит потомку венецианских дожей. – Только не говорите мне, что и вы считаете Альдо убийцей. Если это так, то говорите адрес, и я выхожу из машины!

Полковник-таксист пожал плечами.

– Надо быть полными идиотами, как эти господа из полиции, чтобы хоть на мгновение поверить, будто такой вельможа, истинный вельможа, мог запачкать руки в крови несчастной Тани! Даже я, который едва с ним знаком, готов собственную бороду прозакладывать, что князь невиновен. Только ведь он пропал, и это, скорее, тревожный признак!

– Я тоже так думаю, но «этих господ» его исчезновение, похоже, не слишком тревожит. Вот потому-то мне и надо поговорить с Марией Распутиной. Может быть, хоть она что-то скажет. Эй, что это вы такое делаете?

В самом деле, Карлов вдруг резко свернул на бульвар, не обращая ни малейшего внимания на увозивший Марию автомобиль, который удалялся в другом направлении. Больше того, проехав несколько десятков метров, он остановился и припарковал машину. Затем обернулся:

– Ничего особенного. Просто экономлю ваши деньги. Незачем рисковать тем, что они нас заметят: достаточно их подождать.

И, показав на здание с узкой дверью, расположенное как раз за сапожной мастерской, у которой они остановились, добавил:

– Мадемуазель Распутина... вернее, мадам Соловьева, поскольку именно такая у нее фамилия по мужу, – живет здесь!

Адальбер не стал уговаривать Карлова: похоже, этот дядька свое дело знает. Вытащив из кармана портсигар, он угостил шофера, который взял сигару с явным удовольствием:

– А-а, «Londres»! Давненько я их не видал!

Оставив стекло окошка опущенным, они принялись курить каждый в своем уголке, один блаженно, другой со все возраставшей нервозностью. Так они прождали добрую четверть часа, и Адальбер уже начал беспокоиться, когда машина наконец показалась, подъехала ближе и остановилась перед указанным ему домом. Из нее вышел один из двух мужчин, затем молодая женщина, спутник буквально втащил ее в дом, и дверь за ними захлопнулась.

– Он с ней живет? – спросил Адальбер.

– Да. То есть я не знаю, любовник ей этот парень или просто телохранитель, но он проведет здесь всю ночь. А вы обратили внимание на его габариты?

– Меня не габариты его смущают: просто очень трудно разговаривать, одновременно работая кулаками. Должен же быть какой-нибудь способ повидать Марию наедине?

– Думаю, днем она живет, как все люди. Только по ночам ее стерегут. Так, что будем делать?

И в самом деле, надо было что-то решать: машина, из которой вышла Распутина, тронулась с места.

– Поедем следом! Шофер, должно быть, член этой шайки. Лучше бы нам узнать, куда он едет.

– Считайте, что это уже сделано!

И они тронулись в путь по ночным парижским улицам. А по дороге еще немного поболтали.

– Как получилось, что вы меня подобрали рядом с «Фоли-Рошешуар» и что вы так много знаете о Марии Распутиной?

– О, я не каждый вечер там дежурю. Это зависит от того какие концы приходится делать с клиентами, но, когда мне это удается, я приезжаю с тайной надеждой, что, может, в одну из ночей произойдет нечто такое, что наведет меня на след убийцы Петра. Один раз я попробовал с Распутиной заговорить, но это оказалась такая странная женщина! Одновременно боязливая, недоверчивая и упрямая. Я даже призадумался, произнесла бы она хотя бы под пыткой одно-единственное словечко о человеке, на которого работала в ту ночь в Сент-Уане.

– А как насчет этой машины? Вы никогда не пытались за ней проследить?

– Конечно, пытался, но, знаете, Карлов стал староват. У меня ревматизм, и теперь я не такой уже крепкий, каким был когда-то. И потому, признаюсь, что рисковать своей жизнью – а я не один, есть люди, которые от меня зависят, – мне совсем не улыбается.

Поколебавшись немного, он продолжил:

– Должен сказать, что однажды вечером я их выследил. Правда, только до ворот Майо. Когда я увидел, что машина нырнула в самую глубину Булонского леса, то развернулся и уехал...

– Что ж, сегодня вечером мы не развернемся и не уедем. Оружие у вас есть?

– Всегда! Ночью никогда не знаешь, с кем встретишься, а вот эта штука выглядит очень убедительно, – прибавил Карлов, вытаскивая из-под сиденья старый боевой пистолет.

– Поскольку и у меня есть то, что надо, мы ко всему готовы! – весело воскликнул Адальбер. – Ну, вперед!

Не так-то легко выслеживать автомобиль на пустых улицах. Однако полковник Карлов, казалось, в совершенстве владел этим искусством, оставляя между собой и противником дистанцию достаточную для того, чтобы не привлечь его внимания. Так они добрались до Майо, еще озаренного огнями Луна-парка, и, когда огромный «Рено» двинулся по аллее, ведущей к Лоншану, машина Карлова свернула туда же, но, к удивлению Адальбера, полковник погасил фары.

– Мы же потеряемся...

– Бог с вами! Ни малейшего шанса! Достаточно не терять из виду его задние огни, а потом я, словно кошка, отлично ориентируюсь в темноте!

– Ценная способность, – похвалил Адальбер, откидываясь на сиденье.

Так они пересекли весь Булонский лес, потом выехали на набережную Сены, добрались по ней до моста Сен-Клу и даже дальше, поскольку свернули на улицу Дайи, которая круто взбиралась на холм, на середине сворачивая вправо. Но когда они добрались до этого поворота, то убедились в том, что «Рено» скрылся из виду. Карлов, двигавшийся вдоль стены, остановил свою машину и вышел, чтобы осмотреть окрестности и начало нескольких улиц, одни из которых поднимались к церкви, другие уходили в Сюрень, но красные огоньки так нигде и не мелькнули.

– Ну вот, мы его все-таки потеряли, – вздохнул вышедший следом за водителем Адальбер, усаживаясь на подножку такси. – Теперь нам только и остается, что обшарить Сен-Клу вдоль и поперек!

– Вот чего я совсем не знаю, так это Сен-Клу, должен признаться!

– Зато я знаю! У меня в этих местах, чуть пониже, есть дом.

– Дом? Может, туда сходить?

– Это еще зачем? – проворчал археолог, глаза у которого сразу потускнели. – Там совершенно пусто! Меня ограбили...

– До чего печально! И что, воры совсем ничего не оставили вам? Даже бутылки вина? – посочувствовал Карлов, присаживаясь рядом с пассажиром, который в утешение предложил ему еще одну сигару.

– Да, совсем-совсем ничего! Но, знаете, я ведь не часто приходил туда. Этот дом служил мне скорее... складом. Я – археолог, и все, что я привозил из экспедиций, никак не могло поместиться в моей квартире на улице Жуффруа!

Некоторое время они курили в молчании, бог знает чего дожидаясь: может быть, того, что откуда-нибудь внезапно появится автомобиль...

– Вот скажите, – заговорил наконец Видаль-Пеликорн, – есть одна вещь, которую я не могу себе объяснить...

– Чего именно?

– Почему этим людям не лень все это проделывать только для того, чтобы доставить домой ничтожную актрисульку...

– Но ее имя – Мария Распутина, и князю Морозини, как и нам с вами, известно, что она более или менее подчинена Наполеону VI. Одна только полиция понятия об этом не имеет, потому что Морозини – истинный джентльмен, а по мне, так они именно того и хотят избежать, что чуть было не произошло сегодня вечером: чтобы какой-нибудь поклонник смог приблизиться, уболтать ее, повести, например, ужинать и, после нескольких стаканчиков, все у нее выпытать. И потому они состряпали легенду о богатом покровителе, который приезжает за ней каждый вечер, чтобы провести ночь где-то в другом месте; а на самом деле минут через пятнадцать или через полчаса привозит ее домой...

– ... И этот покровитель, который на самом деле, возможно, совсем не богат, остается с ней, чтобы пристально за ней наблюдать, а машину, слишком «шикарную» для этого квартала, отправляют на стоянку в Сен-Клу? – дополнил Адальбер. – Мне вся эта операция кажется слишком сложной. Куда проще было бы поселить госпожу Распутину в квартале получше и пристроить ее в хороший мюзик-холл.

– Проще, но, конечно, и дороже. А я совершенно не уверен в том, что ваш Наполеон купается в золоте. Что-то мне подсказывает, что у него большие затруднения с деньгами. А кстати, сказал я вам, что это та же самая машина, которая была в Сент-Уане? Только с другими номерами...

– Нет, об этом вы не говорили, но, вообще-то, нам это мало что дает... разве только доказательство, что покровители Марии и есть те самые люди, которые убили цыгана.

Какое-то время Карлов молча курил, наслаждаясь дорогим табаком. Потом встал и спросил:

– Что будем делать дальше?

– Не знаю, что нам еще остается, кроме того, чтобы вернуться. Вы отвезете меня домой?

– Конечно! Вот только я бы на вашем месте, если бы у меня был дом здесь, пусть даже совсем пустой, наверное, заглянул бы туда хоть ненадолго. Просто для того, чтобы оглядеться кругом.

– Я сам об этом подумывал, но сегодня ночью это невозможно... А вот в другой раз... В другой раз... Слушайте, сейчас у меня появилась интересная идея. Но для того чтобы ее осуществить, мне понадобится ваша помощь.

– Выкладывайте...

– Почему бы в следующий раз вместо того, чтобы выслеживать машину, не подождать ее у поворота? Приезжаем, прячем такси и сторожим! Что вы на это скажете?

– Что это дело может выгореть! – восторженно откликнулся Карлов. – Чертовски хорошая идея! Поехали, отвезу вас домой. Пора отдыхать...

Вернувшись к себе, Адальбер увидел Теобальда, раскладывающего пасьянс на кухонном столе.

– Почему ты еще не лег? Я же тебе сказал, что меня ждать не надо.

– Знаю, но у меня срочное сообщение...

– Ты что, писать не умеешь? Дай стакан воды, у меня горло как наждак!

– Вы слишком много курите! – изрек Теобальд, отправившись исполнять хозяйский приказ.

Адальбер жадно выпил стакан «виши», потом второй.

– Ну, так что там у тебя за сообщение?

– Звонила мадемуазель дю План-Крепен. Госпожа маркиза просила передать, что хочет вас увидеть сразу же, как вернетесь домой, даже если будет очень поздно.

– Уже действительно очень поздно! – заметил Адальбер. – И что, я все равно должен к ней идти?

– Ну да!

– Но ведь парк Монсо в такое время уже закрыт. Мне придется обходить вокруг...

– Почему бы вам не взять машину?

– Машина у меня потрясающая, но она поднимает адский грохот, я весь квартал перебужу!

– Тогда вам остается только идти пешком... и я пойду с вами. Вдвоем чувствуешь себя не таким одиноким!

– До чего глубокая истина! – буркнул Адальбер, наливая себе третий стакан, только на этот раз – бордо. Ему необходимо было подкрепиться..

Минутой позже оба спешили по направлению к улице Альфреда де Виньи, и Адальбер, которого начинало клонить в сон, с тоской вспоминал уютное такси полковника Карлова или кожаные сиденья собственного «Амилькара», одновременно спрашивая себя, с чего это маркизе понадобилось так срочно его увидеть, не дожидаясь рассвета. Кроме того, он был недоволен, поскольку не смог убедить Теобальда остаться дома, но, когда на углу улицы Кардине вынырнули и мгновением позже растворились в ночи две подозрительные тени, он понял, что предосторожность была не напрасной. Он так устал, что в случае нападения непременно оказался бы проигравшим, а фигура прямого как зонтик Теобальда в длинном черном пальто и с нахлобученным до бровей котелком не только излучала спокойную силу, но неуловимо напоминала силуэт полицейского, отбивая всякую охоту подходить ближе.

Мари-Анжелину они застали рядом с постелью маркизы де Соммьер. Устроившись на обшитых кружевом подушках, облаченная в сиреневую батистовую кофточку со множеством крохотных оборочек из валансьенских кружев, в чепчике на пышных волосах, старая дама напоминала о приятных обычаях эпохи Короля-Солнца, когда можно было принимать друзей, лежа в постели. Но то, что она хотела сказать Адальберу, было куда менее приятно.

– Мне очень жаль, что пришлось заставить вас нестись сюда, в то время как вы предпочли бы спать, но, если бы я вас не предупредила, у вас был бы весьма жалкий вид, когда комиссар Ланглуа явился бы чуть свет трезвонить у ваших дверей только ради удовольствия взглянуть, какую мину вы при этом состроите!

– Дорогая маркиза, – произнес Адальбер, —в это время суток я не слишком хорошо соображаю, а смысл ваших речей ясен мне не более, чем смысл Откровений святого Иоанна!

– Сварите ему кофе, План-Крепен. Сейчас все объясню!

– С вашего позволения, кофе займется Теобальд, который пришел вместе со мной. И превосходно с этим справится!

– В таком случае я тоже выпью кофе. А теперь слушайте! Вчера, как и обещала, я пригласила в гости моего старого друга Ланжевена, который, разумеется, был в курсе дела и охотно согласился мне помочь. С этой целью он и отправился на набережную Орфевр, к Ланглуа, который, насколько я поняла, был его любимым учеником. Все это происходило под конец дня. Они занялись изучением фактов, и тут на набережную Орфевр нахлынула «Тысяча и одна ночь» в лице индийского принца в розовом бархате. Принц был осыпан жемчугами, и сопровождала его почти так же разукрашенная свита...

– Боже правый! Магараджа Альвара? – еле выговорил ошеломленный Адальбер, безошибочно узнав его по этому описанию. – А он-то зачем туда явился?

– Принес для Альдо алиби из чистого золота.

– Но Альдо не нуждается в алиби! Он нуждается в том, чтобы его нашли. И как можно быстрее!..

– Совершенно с вами согласна, но Его Величество думает по-другому. И потому он со скорбным достоинством объяснил, что Альдо не мог убить несчастную графиню Абросимову, поскольку ту ночь они провели вместе.

– Что?! Да он с ума сошел!

– Возможно. Как бы там ни было, ничто не могло его с этого сбить: он готов перед целым светом поклясться, что они с Альдо до рассвета не расставались.

– Невероятно! И чем же они занимались все это время?

– Они... они беседовали.

– Беседовали? – переспросил Адальбер, и глаза его потемнели. – О чем бы им говорить?

– О предметах высочайшей философии, о реинкарнации, о союзе душ... да мало ли о чем! Он сказал, что Альдо – создание света и что он перед ним... преклоняется... или поклоняется ему... Кажется, он употребил именно это слово...

– Ну, это уже ни в какие ворота не лезет! Морозини и так весь день с ним провел. Он бы туда не вернулся...

– Он туда и не вернулся. Магараджа говорит, что он приехал за ним к вам, предварительно позвонив по телефону. Вы только что ушли. Что касается магараджи, то, едва Альдо его покинул, он почувствовал огромную пустоту и потребность согреться у этого светоча, только что ему открывшегося. Он пытался бороться с собой, но ничего не вышло. И тогда он отправился за ним...

– И Альдо дал себя увести человеку, который ему не нравится... до отвращения?

– Ну... это вы так говорите! А по словам Альвара, между ними даже родилось нечто вроде общности, знакомой одним лишь великим душам. И все же чудовищность преступления на мгновение ошеломила Его Величество, но затем в озарении ему открылась истина, и он получил приказ спешить на помощь брату, против которого выступила человеческая глупость.

– И Ланглуа все это скушал?

– Нет. Разумеется, нет, но он вынужден считаться с заявлением, сделанным иностранным правителем. На этот счет министерство возражений не допускает: магараджу нельзя отослать восвояси, как какую-нибудь мелюзгу.

– А не объяснил ли восточный принц заодно и того, куда он дел Морозини на рассвете, которым завершилась эта великая ночь? Он не отправил его домой в своем «Роллс-Ройсе»?

– Нет. Альдо, кажется, испытывал потребность немного пройтись, подышать свежим утренним воздухом. Магараджа из своего окна видел, как он спускался по Елисейским Полям в сторону площади Согласия...

– ...в сиянии зари, одевавшей его розовыми лучами! – разозлившись, вскричал Адальбер. – Но что за немыслимая глупость! Если читать между строк, Альдо предоставляется выбор между грязным убийством, за которым последовало не менее грязное бегство, и тем, что он провел ночь в постели магараджи Альвара. Потому что про озарения, родственные души и трансцендентальную медитацию можете рассказывать кому-нибудь другому! Все предпочтут мою версию, и Альдо окажется либо убийцей, либо наложником магараджи! Иными словами, он в любом случае будет обесчещен!

– При условии, что он все еще жив! – простонала старая дама несчастным, охрипшим голосом и внезапно разрыдалась, не выдержав двойного груза тревоги и боли.

Адальбер мгновенно успокоился.

– Простите меня, – прошептал он, склонившись над маркизой. – Я дал волю своему гневу и своему страху! Но вовсе не хотел причинить вам боль. Вы кажетесь такой сильной, что в конце концов забываешь о вашей женской хрупкости, о вашем...

– Скажите еще – о «вашем возрасте», и вы больше никогда в жизни меня не увидите! И уберите эту гадость, План-Крепен! – прибавила «тетя Амелия», отталкивая флакон с солями, который поднесла к ее носу Мари-Анжелина. – Я не собираюсь падать в обморок. Я плачу, понимаете, черт побери, плачу!

– Дело в том, что... это так непривычно! – дрожащим голосом ответила перепуганная старая дева. – По-моему, я никогда не видела вас плачущей!

– Ну что ж, когда-нибудь все бывает в первый раз! Подумать только, до чего смешно!

Тут она разрыдалась сильнее прежнего, и Мари-Анжелина, осторожно присев на кровать, явно спрашивала себя, что же ей теперь делать: то ли обнять маркизу и попытаться утешить, то ли дать ей выплакаться как следует...

– Оставьте ее! – тихонько посоветовал Адальбер. – Но сами оставайтесь поблизости. Я пойду домой, а завтра утром, не дожидаясь, пока Ланглуа сам меня позовет, зайду к комиссару.

Теперь археологу не терпелось вернуться домой и попытаться хоть сколько-нибудь разобраться в истории, которая все больше запутывалась. Но он не успел дойти до двери – Мари-Анжелина догнала его на лестнице.

– Вы уверены? Я действительно ничем не могу вам помочь? – спросила она. – Так ужасно сидеть в четырех стенах, когда ничего не можешь предпринять!

– Не сомневаюсь, бедная вы моя, но я и сам примерно в том же положении. Выдумка Альвара ничего не дает, и, до тех пор пока не появится Мартин Уолкер, те, кто похитил Альдо, могут чувствовать себя совершенно спокойно. Только он может подтвердить все, что мы с ним пережили той самой ночью...

– А русская служанка графини? Она упорно обвиняет князя в убийстве? Я не могу попытаться с ней поговорить?

– На каком языке? Вы говорите по-русски?

– К сожалению, нет!

– А она не знает других языков... Да к тому же не покидает квартиры, где произошла драма, и полиция держит ее под наблюдением. Нет, дорогая, тут ничего не придумаешь...

Не успел Адальбер произнести этих слов, как в голове его неожиданно мелькнула интересная мысль.

– Хотя, может, вы преуспеете там, где мне ничего не удалось сделать. У госпожи де Соммьер есть какие-нибудь знакомые среди русских эмигрантов в Париже?

– Не думаю... Собственно говоря, мне ничего на этот счет не известно.

– Надо выяснить! Идемте обратно! – прибавил он, схватив План-Крепен за руку, и потянул её за собой вверх по лестнице. Они вернулись в спальню, где маркиза в полном одиночестве, встав с постели, грустно пила остывший кофе.

Адальбер объяснил свою идею: отправить Мари-Анжелину к Марии Распутиной под видом секретарши какой-нибудь русской дамы из Общества помощи беженцам.

– Эти люди не слишком высоко ставят Распутина, – заметила госпожа де Соммьер. – И потом, какое отношение эта женщина имеет к нашей истории?

Археолог объяснил это маркизе, не забыв упомянуть о том, что пытался сделать сегодня вечером, а также под каким надзором держат молодую женщину двадцать четыре часа в сутки.

– У мужчины нет ни малейшего шанса к ней приблизиться, но женщина... в особенности такая... ловкая, как Мари-Анжелина, могла бы...

– Давайте без лести! – проворчала та. – Если вы считаете меня предельно тусклой и предельно непохожей на великую авантюристку, так сразу и скажите! У меня действительно идеальный тип внешности для этой роли. Остается только выяснить, чьей секретаршей я могла бы назваться, поскольку, если эти люди так недоверчивы, как вы говорите, они захотят узнать, на самом ли деле я та, за кого себя выдаю.

– В этом нет ни малейших сомнений! Ну так что, маркиза, есть у вас кто-нибудь на примете?

– Да-а-а... Вот только не знаю, жива ли она еще. Я имею в виду старую княгиню Лопухину, с которой мы перед войной вместе были на водах в Мариенбаде. Я потом встречалась с ней в Париже, но это тоже было давно. У нее всегда был паршивый характер, и, если я к ней явлюсь, она вполне способна спустить меня с лестницы... Правда, все-таки средство есть... Пожалуй, есть... Мы с План-Крепен сейчас сходим на службу в русскую церковь. Если княгиня еще жива, она там непременно будет...

– Великолепно! – воскликнул Адальбер. – Сейчас расскажу вам все, что знаю о Марии Распутиной. Для начала – ее адрес...

Вскоре, сбросив с себя огромную тяжесть и всецело положившись на таланты План-Крепен, археолог наконец добрался до своей квартиры и своей постели. Где и смог выспаться всласть, поскольку, в противоположность всем догадкам мадам де Соммьер, комиссар и не думал являться к нему с утра.

Вскоре Адальбер почти пожалел об этом. День и в самом деле тянулся угрюмо и бесконечно, несмотря на визит в редакцию газеты «Утро», где по-прежнему не было никаких вестей от журналиста, и другой – на набережную Орфевр, куда под конец дня Адальбер решил наведаться без вызова и посмотреть, что происходит. Однако там он никого, кроме дежурного, не застал: Ланглуа на месте не было, и в ближайшие несколько часов он возвращаться не собирался...

Ночь ничего особенно утешительного тоже не принесла.

Как и было условлено, полковник Карлов на своем такси отвез Адальбера в Сен-Клу, и там они, как можно лучше спрятавшись, дожидались появления «Рено», но прошло несколько часов, а машина так и не показалась. И на рассвете Адальбер вернулся в Париж хмурый, в самом отвратительном настроении.

И все-таки ему было куда лучше, чем Альдо Морозини, который оказался в аду...

С трудом открыв глаза после бесконечно долгого провала во времени, он тотчас снова закрыл их со страшным ощущением, будто ослеп. Перед глазами была полная, абсолютная темнота. К тому же у него раскалывалась голова, и его тошнило от пропитавшего одежду запаха хлороформа. Снова открыв глаза, он потянулся к ним руками и только тут обнаружил, что закован в цепи; на обоих запястьях были стальные наручники, двойная цепь допускала некоторую свободу движений, но, перебирая пальцами звенья, Альдо обнаружил, что другой конец цепи вмурован в стену. И, наверное, с давних времен, потому что цепи заржавели.

Поначалу ему показалось, что это просто кошмар: прошли времена средневековых крепостей, когда узников бросали в яму или ров. И все же мало-помалу перед ним вырисовывалась реальность. Место, где он оказался, было сырым и холодным, а приподнявшись, он нащупал под собой соломенную подстилку, брошенную прямо на утоптанный земляной пол. Как он мог здесь оказаться?

Ценой мучительных усилий Морозини собрал обрывки воспоминаний. Телефонный звонок... испуганный голос Тани... обмен одеждой с Адальбером... улица Греза... сильная боль... и больше ничего! Совсем ничего. Ни малейшего воспоминания о том, что могло произойти после того, как его ударили, а затем усыпили. И ни малейшего представления о том, сколько времени прошло.

Он машинально поискал часы, хотя все равно не смог бы ничего на них разглядеть. Впрочем, часов при нем не оказалось, равно как и сардоникса с его гербом, который он всегда носил на безымянном пальце, и обручального кольца!.. И впервые за долгое время князю стало страшно. В этой камере, которую он не мог разглядеть, было темно и глухо, как в могиле!

А, собственно, чем она от нее отличалась?.. Это и есть могила, затерянная в пустынном месте на краю света, вдали от жизни и людей... Могила, в которой он будет медленно гнить до тех пор, пока господь не сжалится и не избавит его от мук. Никогда он не думал, что подобная ситуация может пробудить в душе ощущение такого отчаяния.

И тогда что-то в нем сломалось, он заплакал, и это помогло снять напряжение, вызванное страхом. Альдо почувствовал себя лучше, слезы снова сделали его таким, каким он был всегда: человеком, умеющим встретить худшее лицом к лицу. И, кажется, худшее уже с ним произошло, но это еще не значит, что он должен сдаться, признать свое поражение. Нашаривая в кармане платок – хоть это они ему оставили! – он почувствовал тяжесть цепей, сковывающих движения, и немного приободрился: зачем, собственно, еще сковывают человека, если не для того, чтобы помешать ему бежать? А из могилы не бегут. Значит, это не могила, и должен существовать способ отсюда выйти.

Морозини поднялся на ноги, ощупал стену в том месте, где к ней были прикреплены цепи, и убедился в том, что стена сложена из больших камней и что вся темница круглая: он смог пройти некоторое расстояние – столько, сколько позволяли ему оковы. Значит, его поместили в своего рода колодец. Сердце у венецианца замерло: ничто так не напоминает колодец, как «каменный мешок»! И тут он наткнулся ногой на ведро... которое, к счастью, не опрокинулось: в нем была вода, – сразу же понял, как ему хочется пить. Опустившись на колени, князь опустил в ведро лицо. Вода была холодная и свежая, что его несколько утешило: раз дают пить, значит, возможно, дадут и поесть, то есть убивать пока не собираются. Смочив в ведре платок, чтобы приложить его к мучительно нывшей голове, Альдо снова сел на подстилку и принялся ждать неизвестно чего...

Он не только понятия не имел о том, чего ждет, но не знал, сколько времени прошло, у него больше не было возможности это определить. Однако постепенно в его темнице стало чуть светлее, и не только потому, что глаза привыкли к кромешной тьме: нет, просто настало утро, и между двух камней над головой проскользнул тонкий лучик света. Очень тонкий, но для Морозини этого оказалось достаточно, чтобы понять: он не в глубоком подземелье, как опасался, а, скорее всего, в одной из тех феодальных башен, которые еще сохранились кое-где в окрестностях Парижа.

Теперь, когда он лучше видел, Альдо смог разглядеть помещение, которое действительно оказалось круглым, метров трех в диаметре. Вот только никакой двери здесь не было. Что касается обстановки, всю ее заменяли соломенная подстилка, ведро с водой и другое ведро, явно предназначенное для гигиенических нужд; но никакой пищи он, как это ни печально, не обнаружил, а есть уже хотелось...

В поисках отверстия, через которое его сюда бросили, князь поднял голову вверх, но там, наверху, скопились густые тени, ничего было не разглядеть. Тем не менее именно оттуда ему внезапно просиял свет, после того как с железным грохотом отодвинулась крышка, и он окончательно убедился в том, что находится в колодце или цистерне метров пяти или шести высотой.

Там, у отверстия, сидел на корточках человек с кривляющейся карнавальной маской на лице.

– Ну, что, ваше сиятельство, – усмехнулся он, – как вам нравится ваше новое жилье? Слишком скромное, на ваш взгляд, а?

Ухо Альдо было слишком восприимчивым и чутким, чтобы он мог не узнать этот хорошо поставленный и, в общем, приятный голос.

– Мне уже случалось оказываться узником, – ответил он с беспечностью, которой далеко не испытывал, но которая стала его второй натурой. – Все тюрьмы похожи одна на другую. Правда, от испанского гранда можно было ждать чего-нибудь получше по части гостеприимства.

– А вы меня считаете испанским грандом?

– К сожалению, да! Снимите же маску, дорогой маркиз! Вы просто смешны!

– Через несколько дней я покажусь вам не таким уж смешным, господин Морозини. Когда вы до конца прочувствуете все прелести своего пребывания здесь. Очень может быть, что вы на коленях будете умолять меня вас отсюда вытащить. Вот только это ничего не даст до тех пор, пока...

– Пока – что?

– Пока я не получу того, что хочу получить!

– А что вы еще хотите? У вас уже есть «Регентша», браслеты принцессы Бринды и изумруд Ивана Грозного... не говоря уж о моих часах, моем обручальном кольце и перстне с печаткой.

– Согласен, это неплохо. Особенно жемчужина, которая больше не покинет собрания драгоценностей Короны. Остальное станет моим трофеем, равно как и то, чего я еще жду от вас...

– Пока я здесь, не представляю, что бы я еще мог вам дать. Мою рубашку? Пожалуйста, если это доставит вам удовольствие.

– Она вам самому еще пригодится. Нет, чего я хочу – это получить вашу коллекцию драгоценностей. Говорят, у вас там есть великолепные вещи...

– Есть. И немало, да, но мне трудновато будет вам ее принести. Венеция далеко отсюда!

– Не будем преувеличивать! Один из моих слуг, под видом скромного и безобидного комиссионера, как раз туда отправился. Я поручил ему передать ваш фамильный перстень с печаткой и письмо. Все адресовано вашей жене...

– Моей жены нет сейчас в Венеции!

– Досадно, но, поскольку на пакете стоит пометка «срочно», есть же у вас дома кто-то, кто передаст ей мое сообщение? Единственное, чем вы рискуете, – ваше пребывание здесь несколько затянется!

– И что же сказано в вашем письме?

– Что она, если хочет увидеть вас живым, должна лично принести мне эти побрякушки туда, куда я скажу. Впрочем, я уточнил, что если она будет слишком медлить, то получит ваше обручальное кольцо... вместе с пальцем, на котором вы его носили!

В душе Альдо что-то дрогнуло. Но отнюдь не при мысли о том, как его искалечат, а лишь при мысли о Лизе, которая может попасть в лапы этого безумца. И все же его голос оставался твердым, когда он произнес:

– Почему именно она? У меня есть поверенный в делах, который может взять из моих сейфов все, что я потребую...

– Я предпочитаю, чтобы это была она. Прежде всего, она красивая женщина, а я больше всего люблю красивые лица, ничто не способно доставить мне такого удовольствия, как красивое лицо. А потом... у меня есть кое-какие планы насчет нее.

– Вы хотите сделать ее коронованной императрицей? Позволю себе указать вам на то, что она уже замужем...

– Хватит меня дураком выставлять! – проворчал Агалар. – Я женюсь тогда, когда потребуется обеспечить будущее династии. Нет, когда я говорю о своих планах насчет вашей жены, это планы не матримониального, а совсем другого порядка.

– Я могу о них узнать?

– Почему бы и нет? Это позволит вам их оценить. Если мои сведения верны, княгиня – дочь швейцарского банкира Морица Кледермана?

– Это всем известно! – пожав плечами, ответил Альдо.

– Причем – единственная дочь? Что ж, все очень просто: когда она принесет мне то, что я хочу получить, я приглашу ее немного погостить у меня – до тех пор, пока ее отец не заплатит выкуп, который я назначу... достаточно высокий выкуп! Но не беспокойтесь, – прибавил маркиз в ответ на глухой ропот, поднявшийся из колодца, – с ней будут обращаться, как с... императрицей. Впрочем... вполне возможно, что, когда вас не станет, я на ней женюсь. Это может произойти довольно скоро.

– Какой же вы мерзавец! – с непреодолимым отвращением воскликнул Морозини. – Значит, получив выкуп, вы меня попросту убьете?

– Мне даже не потребуется этого делать: достаточно будет замуровать вход в этот заброшенный колодец. Никому не придет в голову вас здесь искать: он расположен в глубине парка на склоне холма, где земля осыпалась, на половину его глубины обнажив стену. Следовательно, без воздуха вы не останетесь. Разумеется, когда вас перестанут кормить и поить, пребывание здесь станет значительно менее приятным... И предупреждаю вас, что кричать бесполезно: на двести метров вокруг нет ни единой живой души...

– Проще было бы сразу меня убить.

– А вот и нет! Мне хочется показать вас живым вашей прелестной супруге. Вы будете выглядеть крайне убедительно. Да, кстати, вот вам еда на два дня, – прибавил он, бросая в колодец большой деревенский хлеб, который едва не угодил Альдо в голову. – Что касается воды, ее у вас пока довольно.

– Княгиня Морозини потребует, чтобы вы меня освободили. – Вы так думаете? А я думаю по-другому: мне достаточно будет сделать ваше положение еще более мучительным, чтобы заставить ее исполнять мои желания. Да, в самом деле, мне кажется, я буду очень счастлив!

– Вы забываете только об одном: полиция уже, должно быть, меня ищет...

– О, я нисколько об этом не забываю и даже могу вас заверить в том, что она вас уже ищет. Но не по той причине, по какой вам представляется.

– Да что вы? И по какой же?

– Полиция ищет убийцу. Вас, милый мой, обвиняют в том, что вы прошлой ночью перерезали горло прекрасной графини Тане Абросимовой, которая в течение нескольких дней была вашей любовницей, но захотела разорвать отношения... При ней нашли письмо от вас... замечательное письмо! Полное страсти и угроз.

Окаменев от ужаса, Альдо отреагировал не сразу. И только через несколько секунд смог выговорить:

– Вы ее убили! Вы убили эту несчастную женщину, которую сделали своей сообщницей и держали в страхе?

Маркиз рассмеялся. Скрипучим, жестоким смехом. Смехом помешанного, хотя никто не мог бы с уверенностью сказать, сумасшедший ли этот человек. Смех словно напильником прошелся по предельно натянутым нервам Альдо, а его мучитель тем временем продолжил:

– Держал в страхе? Вам так кажется? Поверьте мне, Таня не выглядела такой уж запуганной, когда занималась со мной любовью. Она делала это весьма охотно, особенно – когда впереди маячила перспектива заполучить какую-нибудь драгоценность. Вам следовало этим воспользоваться...

– Вы ее зарезали? До чего же вы омерзительны!

– Чтобы я ее зарезал? Да вы бредите, милый мой! Я никогда не делаю грязную работу своими руками. Для этого у меня есть исполнители. Например, эта чудесная девушка Тамара! Кстати, именно она вас и обвиняет в убийстве и клянется, будто видела все своими глазами...

– Она вам так предана? Поверить невозможно...

– Она, главным образом, предана опиуму, который я ей даю, и еще кое-кому другому. Так вот, дорогой князь, я думаю, что теперь вы знаете достаточно, чтобы вам было чем занять ум в ближайшие дни. Что до меня, то мне наша беседа доставила величайшее удовольствие. Может быть, я снова захочу ею насладиться. Хотя бы ради того, чтобы держать вас в курсе... Не могу от этого удержаться.

Крышка упала со зловещим грохотом, снова погрузив узника во мрак, тем более страшный, что теперь к физическому недомоганию прибавились тревога и ужас перед тем, что ждет Лизу, когда она попадет в сети этого мерзкого паука...

Глава IX

ГДЕ АДАЛЬБЕР НАХОДИТ ТО, ЧЕГО НЕ ИСКАЛ...

Появление Мари-Анжелины на бульваре Рошешуар было обставлено со вкусом... Нельзя было допустить, чтобы у хозяйки возникли хоть малейшие сомнения насчет почти официального характера этого визита, а главное – чтобы не было ни малейших подозрений в наличии своего рода заговора. И потому она отправилась к дочери Распутина в черном авто маркизы – старом, но таком ухоженном, что от него за километр веяло хорошим домом, – с Люсьеном в серо-стальной шоферской ливрее. Сама Мари-Анжелина оделась в скромный, но хорошо сшитый костюм, а шляпка с вуалеткой в достаточной степени скрывала ее лицо, чтобы у нее создалось приятное чувство защищенности от любопытных взглядов. Впрочем, она приподняла вуалетку, когда Люсьен, с фуражкой в руке, открыл перед ней дверцу, и ее большая нога в великолепно начищенной туфле на низком каблуке ступила на тротуар, где между лавчонками и тележками уличных зеленщиков кипела неугомонная жизнь.

Старая дева на мгновение остановилась, чтобы с достоинством обозреть вполне пристойное с виду здание с консьержкой, проводившей большую часть времени за болтовней с соседями и разглядыванием прохожих. Машина Мари-Анжелины произвела на нее сильное впечатление, и потому она самым торжественным тоном объявила посетительнице, что «мадам Соловьева живет на третьем этаже налево, но у нее уже есть посетитель».

– Может, вам лучше подождать, чтоб она ушла? – предупредила консьержка. – Это, знаете ли, не ваш стиль.

– А что у нее за стиль?

– Цыганка! И к тому же опасная. Я не хотела ее впускать, потому что у нас здесь, знаете ли, приличный дом, так она мне ткнула прямо в глаза двумя пальцами и незнамо что забормотала, так я ее и пропустила. И она, знаете ли, всю лестницу собой заняла, вот как.

– Тем более мне следует туда пойти! – с добродетельным видом произнесла гостья. – Мадам Соловьева может нуждаться в помощи, собственно, потому я сюда и пришла.

Сказав это, она подчеркнуто тщательно вытерла ноги о половичок-щетку и принялась подниматься по более или менее чистой лестнице. На четвертом этаже она остановилась, подошла к двери, но звонить помедлила: до нее донеслись спорящие голоса, один сопровождался рыданиями, второй рокотал басовыми тонами, словно отдаленный гром... Наверное, разговор был в высшей степени увлекательный, но, к сожалению, обе женщины говорили по-русски, а Мари-Анжелина, выдающаяся полиглотка, этим языком все-таки не владела. Боясь, как бы ее не застали подслушивающей, она довольно громко и продолжительно позвонила.

Звонок был услышан. Дверь скорее распахнулась, чем открылась, выпуская нечто напоминавшее огромное пушечное ядро, которое приодел костюмер «Русского балета». Шитая серебром пурпурная далматика, черно-красно-синяя шаль, цветастый платок на голове... Маша Васильева на мгновение притормозила, разглядывая новоприбывшую.

– А вы-то кто такая?

Несмотря на грубость тона, Мари-Анжелина сочла возможным ответить:

– Меня прислало Общество помощи русским беженцам... Но, может, и вы тоже?

Взгляд черных глаз, испепеливший Мари-Анжелину, еще больше потемнел.

– Я-то работаю и ни в ком не нуждаюсь!.. Да и она, в общем, тоже! – выкрикнула цыганка, злобно тыча пальцем куда-то в глубь квартиры, откуда доносился плач. – Милосердным дамам лучше бы заниматься теми людьми, которые того стоят! А не сообщницей убийцы!

– Вы... вы думаете?

– Что значит – думаю? Она и ее друзья убили моего брата, а перед тем его пытали, чтобы он сказал им, где прячет драгоценность, которая была его единственным богатством!

– Вы в этом уверены?

– Более чем уверена! Я точно знаю, и Богоматерь Казанская тому свидетельница, что эта тварь была с ними! Только она, конечно же, не желает в этом признаваться!

– А вы хотите, чтобы она призналась? – решилась спросить Мари-Анжелина, делая вид, будто это не слишком ее занимает...

– И не только в этом! Чего я хочу – это узнать, где прячутся убийцы! И придется ей это мне сказать, потому что я еще вернусь... и не одна!

Вуалетка скрыла довольную улыбку старой девы. Эта толстуха, нимало о том не подозревая, подсказала ей великолепное начало разговора. Впрочем, нимало не интересуясь эффектом, произведенным ее словами, цыганка уже понеслась вниз по лестнице, застонавшей под ее тяжестью, вылетела на улицу, толкнув по дороге консьержку и получив вдогонку поток ругани и проклятий, села в машину полковника Карлова, припаркованную на другой стороне улицы. Но этого последнего эпизода Мари-Анжелина уже не видела, поскольку была занята тем, чтобы как можно скромнее и незаметнее проникнуть в квартиру, дверь которой осталась распахнутой настежь. Поставив ноги на фетровые коврики, предохранявшие натертый паркет, она заскользила по полу, ориентируясь на звуки рыданий, пересекла темную прихожую, столовую, украшенную традиционным медным самоваром и пальмой в горшке, и оказалась на пороге спальни, где и нашла плачущую женщину в розовом халате сидящей в кресле, положив перевязанную ногу на стоявший перед ней табурет.

– О боже! – воскликнула Мари-Анжелина, молитвенно сложив руки. – Вы поранились, бедняжка! А эта ужасная женщина на вас кричала! Есть же люди, не имеющие никакого понятия о приличиях... и даже о простом христианском милосердии!

При виде нового лица и при звуках французской речи слезы госпожи Соловьевой разом высохли.

– Благодарю вас за сочувствие, но кто вы такая?

– Меня прислали из Общества помощи беженцам.

– Каким беженцам? Вы ведь не русская.

– Нет, но принцесса Мюрат, которая нами руководит, тоже не русская. Я – мадемуазель дю План-Крепен, секретарша княгини Лопухиной, сама она слишком стара для того, чтобы куда-то ходить. Я пришла узнать, не можем ли мы что-нибудь сделать для вас.

– В самом деле? Я уже не зачумленная? На дочь Распутина смотрят уже не как на ком грязи? Что ж, только я в ваших услугах не нуждаюсь! Я работаю!

– С такой ногой? Вы ведь, как мне сказали, танцовщица... Что с вами случилось?

– Дурацкий вывих.:. Но я еще и певица, и...

– Я очень рада этому обстоятельству, и все же я плохо представляю себе вас на сцене с этой толстой повязкой и парой костылей. Будьте благоразумны, дорогая моя, и давайте немного поговорим! – вздохнула Мари-Анжелина, без приглашения усаживаясь рядом.

После чего незваная гостья сняла перчатки, положила их на колени и под неодобрительным взглядом Марии принялась разглаживать с таким видом, как будто вся жизнь ее зависела от этого действия.

– Я только что сказала вам, что не нуждаюсь в вашей помощи. Уходите! – сказала хозяйка.

– Но мы все-таки можем поговорить. Кто-нибудь вам помогает?

– Соседка. Сейчас она повела моих дочек на прогулку. И потом, у меня есть друг. И ему совсем не понравится, если он застанет вас здесь!

– Почему же? Я принесла вам утешение и немножко денег. Но я с удивлением услышала, что у вас есть дети. А та женщина, которая только что отсюда вышла, об этом знает?

– Понятия не имею, и мне это безразлично.

– Вам не следовало бы так равнодушно к этому относиться. Всегда неприятно, если тебе угрожают смертью, но куда хуже, если у тебя при этом есть семья.

– А вы-то откуда об этом знаете?

– Она сказала мне, что вы – соучастница убийства и что она собирается заставить вас за это заплатить. Может быть, вам следовало обратиться за помощью в полицию?

В черных глазах женщины вспыхнул такой неподдельный испуг, что Мари-Анжелина поняла: ей удалось задеть чувствительную струнку. Марии совершенно не хочется, чтобы в ее семейную жизнь вмешивались власти.

– Мне не нужна полиция. У меня достаточно много друзей, которые могут меня защитить.

– От ваших врагов, может быть, но могут ли они защитить вас от полиции?

– Что вы хотите этим сказать?

– Что до сих пор вам везло, потому что человек, видевший вас в доме Петра Васильева, – настоящий дворянин, не способный выдать женщину. Но он может и передумать.

– В таком случае он перестанет быть, как вы говорите, настоящим дворянином..

– Хорошо, не он. Но где гарантия, что этого не сделают другие? Например, та особа, которая только что ушла отсюда.

Мадам Соловьева яростно передернула плечами.

– Сразу видно, что вы – ничего не понимающая западная женщина. Она цыганка, эти люди никогда не обращаются в полицию. Они сами улаживают свои дела. Но откуда вы все это знаете? Вы из легавых?

Возмущенная физиономия Мари-Анжелины сказала на этот счет больше самой длинной речи.

– За кого вы меня принимаете? Я всего лишь друг того человека, который вас не выдал, И мне хотелось бы поговорить... без свидетелей с тем, кому вы служите.

– Я? Кому-то служу?

– В этом нет ничего постыдного, особенно если работаете на правое дело, а ваше дело можно назвать... имперским?

Русская танцовщица покраснела, что, впрочем, ей очень шло, и, похоже, слегка расслабилась.

– Как зовут вашего друга? Того, что не захотел говорить обо мне?

– Князь Морозини. Он венецианец, антиквар, коллекционер и эксперт по старинным драгоценностям. Ему очень хотелось бы встретиться с человеком, называющим себя Наполеоном VI. Но встретиться с ним... как мужчина с мужчиной, лицом к лицу и в таком месте, которое подходит для будущего императора.

– Что ему от него нужно?

– Не знаю. Поговорить о будущем и, может быть, если его происхождение будет доказано, помочь ему вернуть часть прежних драгоценностей Короны. Никто лучше князя Морозини не знает, где они находятся. Не можем ли мы помочь ему устроить эту встречу? Или хотя бы сказать ему об этом?

Серьезный, теплый и убедительный тон Мари-Анжелины понемногу менял атмосферу.

– То, что вы говорите, очень интересно, и я рада узнать, что существуют люди, способные понять, что он собой представляет, – сказала Мария. – Знаете, это ведь великий человек. В его планах на будущее между людьми царит мир и взаимопонимание. Пусть даже сейчас обстоятельства вынуждают его прибегать к насилию...

– Мы ни на мгновение в этом не усомнились, дорогая моя. Вот потому-то князь, который всеми силами стремится к взаимопониманию...

– Я очень хотела бы вам помочь, – вздохнула Мария Соловьева. – Вот только и сама не знаю, где он сейчас находится.

– О, особенной срочности нет, мы можем подождать. Встреча такой важности должна быть тщательно подготовлена. Дайте мне только его адрес...

– И адреса не знаю.

– В самом деле? В это трудно поверить.

– Вам – может быть, но мне понятно, почему он не говорит мне своего адреса. Вполне естественно, что такой человек окружает себя тайной, иначе у него не было бы ни малейшего шанса управлять своей судьбой.

– Вы думаете? Когда доверяешь своим приверженцам...

– Можно доверять, но не открывать всего. Много раз я слушала его, – восторженно произнесла Мария, – но никогда не видела...

– Это еще более невероятно, – сказала Мари-Анжелина, начиная подозревать, не морочит ли ей голову эта женщина. – Как можно посвятить себя человеку, не зная его? Как можно только слышать его, не видя?

– Те, кто служит Христу, делают это в течение многих веков, – воскликнула дочь Распутина, поспешно перекрестившись несколько раз подряд. – Но, когда я говорю, что ни разу его не видела, это не совсем так. На самом деле я просто никогда не видела его лица. Я знаю только высокую черную фигуру, очень элегантную, в пальто с неизменно поднятым воротником, черной шляпе с опущенными полями... но я знаю, – дрожащим от волнения голосом прибавила она, – что в день его окончательной победы он откроется мне, как обещал, потому что он избрал меня...

Теперь это был мистический припадок, оставалось только понять, настоящий или разыгранный.

– Избрал для чего?

– Чтобы стать его спутницей, его подругой. Он сам мне это сказал.

– В таком случае зачем вся эта таинственность? Ваш отец также начертал для себя судьбу, но он следовал ей с открытым лицом.

– Это не одно и то же. Судьба моего обожаемого отца была судьбой света и победы. Наполеон же должен двигаться в тени, скрываясь от врагов, но откровение будет от этого лишь более ослепительным... А меня он избрал, чтобы я стала его супругой!

Мари-Анжелина начала терять терпение. Так им никогда не выбраться из дебрей этого мистического бреда!

– Не принимаете ли вы себя отчасти за святую Терезу из Лизье? – недовольно пробормотала она. – Вы готовы стать женой человека, которого не знаете, но ведь он, может быть, страшен, как семь смертных грехов...

– Да, готова, потому что я слышала его голос! Он завораживает, словно какое-нибудь заклинание. Такой голос не может принадлежать чудовищу. А кроме того, он так печется обо мне и моих детях! Он нас окружает такой заботой! Я вот никогда не выхожу на улицу без сопровождения...

– А как же тогда с вами случилось это? – спросила Мари-Анжелина, показав на перевязанную ногу.

– Самым глупым на свете образом! Упала на лестнице... Впрочем, не знаю, вернусь ли я в театр. Он этого не желает.

– Его можно понять, – согласилась Мари-Анжелина и со вздохом поднялась. – Что ж, думаю, вы действительно не нуждаетесь в нашей помощи, и я могу вас покинуть.

В черных глазах вспыхнул огонек.

– Разве вы не сказали, что принесли мне немного денег?

– Я в самом деде так сказала, но дамы из комитета думали, что вы живете в нищете, а поскольку благодаря своему знатному покровителю вы ни в чем не нуждаетесь...

– Маленькая прибавка еще никому вреда не причинила! – произнес грубый голос, обладатель которого в эту минуту появился в дверном проеме. – Малышки так любят конфеты!

Габариты этого человека были весьма убедительны, равно как и его лицо, уплощенное в результате усердного посещения залов для боксерских тренировок. Однако мадемуазель дю План-Крепен вела свое происхождение от храбрецов, которые прославили себя в крестовых походах и знали, как встречать врага. Она смерила взглядом пришедшего.

– Общество помощи беженцам не занимается покупкой конфет, – заявила она.

– Почему бы и нет? Мало ли у кого какие потребности. Я уверен, что кое-кто превращает ваши деньги в дешевое вино или, если угодно, в водку.

Произнося эти слова, человек, чей акцент выдавал в нем уроженца скорее парижского предместья, чем берегов Невы, протянул к ней широкую, словно тарелка, руку:

– Ну, сделайте же доброе дело! – продолжал он. – Хозяин сейчас в поездке, а надо купить уголь для кухонной плиты...

Мари-Анжелина поняла, что ей не победить. Открыв сумочку, она вытащила оттуда стофранковый билет, на который тот поглядел презрительно:

– Не очень-то они расщедрились, ваши тетеньки! Нам не только уголь нужен...

Завладев сумочкой Мари-Анжелины, громила выудил оттуда четыре оставшиеся купюры, предоставленные госпожой де Соммьер в распоряжение поддельной дамы-благотворительницы.

– Совсем другое дело! – с удовлетворением произнес он. – Теперь мы почувствуем себя лучше, да и вам, дамочка, станет полегче. Я вас провожу, – продолжал он, взяв План-Крепен за руку и увлекая к лестнице, прежде чем она успела попрощаться. – Привет домашним и заходите как-нибудь, не стесняйтесь...

После чего дверь квартиры захлопнулась.

Отъехав на некоторое расстояние от бульвара Рошешуар, Мари-Анжелина утратила подчеркнуто прямую осанку, откинулась на подушки, отцепила вуалетку и принялась обмахиваться шляпой. Она была несколько разочарована, потому что ждала большего от этой встречи. А у нее только отняли пятьсот франков – и в обмен на что? Она ровным счетом ничего не узнала, кроме того, что эта девица безраздельно предана «Наполеону VI», который, несомненно, очень умен, поскольку сумел использовать притягательность тайны и одновременно мечты о богатстве и славе этой обиженной жизнью женщины. Что касается ее покровителя, портрет, который она нарисовала, был достаточно туманным: высокий, элегантный, с чарующим голосом, и все это упаковано в пальто и черную шляпу с опущенными полями. Не слишком много информации в этом увлекательном описании. Сторож мадам Соловьевой сказал, что сейчас он где-то в поездке, но верить ему нет никаких оснований. На самом деле все они составляют премиленькую бандитскую шайку, за исключением, должно быть, этой самой Марии, чьи наивность и потребность в признании они используют. Да, немного, немного сведений ей удалось добыть! А она-то рассчитывала вернуться с целым ворохом...

– Наверное, старею... – прошептала она, снова вздохнув. – И это не так уж весело...

Перед тем как вернуться домой, на улицу Альфреда де Виньи, она заехала в магазин и сделала несколько покупок по поручению маркизы. Для этого деньги были ей не нужны, у маркизы был открытый кредит. В приятной атмосфере, среди хорошо воспитанных продавщиц и покупательниц, она немного расслабилась. И даже позволила себе немного посидеть в кондитерской, где тонизирующие свойства чашки горячего шоколада немного повысили ее жизненный тонус, но вернулась она довольно поздно, и госпожа де Соммьер кружила, словно медведь по своей клетке, по зимнему саду, где имела обыкновение проводить вторую половину дня в обществе одного-двух бокалов шампанского.

На этот раз маркиза дошла до третьего бокала, а потому буквально набросилась на свою верную компаньонку:

– Да куда же вы подевались, План-Крепен? Вам потребовалось столько времени, чтобы расспросить эту женщину?

– Нет, на это мне потребовалось меньше времени, но, может быть, мы не будем забывать о том, что вы посоветовали заехать в магазин и кое-что купить?

– Правда, я совсем забыла. Но это могло и подождать! Так какие сведения вам удалось добыть?

– Боюсь, не так много! Кроме того, у меня отобрали пятьсот франков!

– Это не имеет значения. Рассказывайте!

Зная характер старой дамы, Мари-Анжелина постаралась рассказывать со всеми возможными подробностями, чтобы избежать бесконечных расспросов, но результат от этого все равно не менялся.

– Я потерпела полную неудачу! – заключила она.

– Не совсем! У нас теперь есть описание – конечно, довольно туманное, но хотя бы очертания фигуры. С другой стороны, мы знаем, что Мария Распутина вряд ли вернется в «Фоли-Рошешуар». Это очень важно, потому что наш друг Видаль-Пеликорн не будет понапрасну дежурить в Сен-Клу...

– Господи, ведь вы правы! А я-то и не подумала! Вот только как нам найти след этого Наполеона для бедных?

– Может быть, это нам удастся, если мы сможем проследить за человеком, который сторожит танцовщицу. А пока позвоните на улицу Жуффруа!

– Уже бегу!..

Но на том конце провода послышался лишь светский голос Теобальда: месье только что ушел, когда вернется неизвестно, и позвонить ему некуда. Месье предупредил, что ужинать дома не будет...

– Не расстраивайтесь, План-Крепен! – попыталась утешить ее маркиза. – В возрасте нашего милого Адальбера ничего не стоит ночь не поспать. Вы все это расскажете ему завтра...

Адальбер и в самом деле понятия не имел о новом положении вещей и назначил встречу полковнику Карлову, собираясь поужинать с ним в русском ресторане на улице Дарю, чтобы тот мог в наилучшем расположении духа приступить к испытанию, то есть выдержать ночь дежурства в Сен-Клу. Для самого Адальбера ужин следовало бы считать самопожертвованием, потому что он терпеть не мог русскую кухню, зато гость так радовался и оказался таким приятным сотрапезником, что археолог не пожалел о том, что пришлось за компанию есть борщ и ненавистные соленые огурцы, тем более что он немного утешился, заказав икру и великолепную кулебяку с семгой. Карлов уплетал за обе щеки, пил соответственно, и Адальбер на мгновение испугался, не слишком ли тот налегает на водку. Но бывший казачий полковник пить умел, и после ужина, когда они двинулись по дороге на Сен-Клу, оказалось, что он и с дорогой после этого прекрасно справляется. Разве что настроение у него стало на удивление благодушное, он даже сделался нежен, чего за ним в обычное время не водилось.

Дежурство обещало пройти приятно. Весенняя ночь была холодной, но ясной, и, устроившись в выбранном местечке, они открыли все окна в такси, чтобы вволю надышаться запахами сирени и молодой листвы. Впрочем, не без примеси ароматного дыма сигар, которые Адальбер никогда не забывал прихватить с собой.

Тем не менее нет такой хорошей вещи, которая в конце концов не приелась бы. Ожидание затягивалось сверх всякой меры, машина не появлялась, и наши приятели уже начинали беспокоиться.

– Может, надо было для начала заехать в театр? – спросил Адальбер, но полковник только усмехнулся в ответ.

– Зачем? Чтобы нас заметили? Нет. Мы выбрали правильный метод. Может, эту девицу повезли куда-нибудь ужинать?

– В таком случае она может запоздать часа на два, на три... Собственно, почему бы и нет?

В самом деле, время близилось к часу ночи, и Адальбер готов был принять не только эту гипотезу, вот только чем дальше, тем труднее ему было оставаться в бездействии. С ночи исчезновения Альдо прошла неделя, а они все еще не напали ни на какой след. А если и эта ниточка оборвется, в какую сторону бросаться тогда?

Длинный пологий склон холма в этот час был пустынен. Ни одна машина мимо не проезжала. Адальбер со вздохом собрался закурить очередную сигару, когда вдруг послышался шум мотора. Автомобиль приближался.

– Наконец-то! – воскликнул археолог.

– Тише, – остудил его радость Карлов. – Это не они. У этой машины одышка, ей трудно подниматься по склону. Готов спорить, это маленький автомобиль... – У меня самого маленький автомобиль, а он взлетает в гору, как птица! Пойду взгляну...

Выбравшись из машины, Адальбер притаился за чрезвычайно удачно подвернувшейся кучей камней, предназначенных для починки дороги: оттуда открывался великолепный вид как на улицу Дайи, так и на склон. Две круглых фары, похожие на пару желтых глаз, судорожно метались по дороге, как будто автомобиль то и дело спотыкался. Не скоро ему удалось добраться до Адальбера, который сразу узнал маленький острозадый «Ситроен». Наверное, из-за того, что дождя не ожидалось, верх был откинут, и силуэт водителя виднелся отчетливо. И еще более отчетливо он стал виден, когда машина проехала под фонарем, отмечавшим поворот на въезд в улицу, где стоял дом Видаль-Пеликорна, в котором он хранил свои неправедно нажитые сокровища...

И вот тут-то Адальбер буквально подскочил на месте. Ошибиться он не мог! Света было достаточно, чтобы он мог узнать водителя. Ни малейших сомнений: перед ним был Фруктье Латроншер!

У Адальбера кровь в жилах закипела. Подбежав к полковнику, он только и выдохнул:

– Оставайтесь здесь на случай, если они, наконец, появятся! А я догоню «Ситроен»...

– Пешком?

– Он едет медленно, а у меня длинные ноги! Не двигайтесь с места!

И археолог припустил в погоню за вором, движимый силой, не имеющей ничего общего со злостью, которую он к нему питал. Нет, теперь скорее им двигало любопытство. Латроншер нынче должен был топтать земной шар где-то между Тигром и Евфратом; каким же образом он оказался в час ночи в Сен-Клу, на той самой улице, где совершил преступление? Неужели его, в лучших детективных традициях, потянуло вернуться на место преступления? Но ведь, поскольку его преступление было всего-навсего кражей, особо притягательной силы у этого места не должно было быть. И действительно, как выяснилось, Латроншер направлялся вовсе не туда. Машина проехала мимо дома, запертого уже в течение нескольких месяцев, и остановил машину чуть подальше, у ворот соседнего дома. Видаль-Пеликорн увидел, как он вышел из машины, отпер ворота, снова сел за руль и направился к гаражу, расположенному справа, у разделявшей два владения стены. После чего поднялся по ступеням крыльца с видом человека, возвращающегося к себе домой. Может быть, он и впрямь вернулся из поездки? В руках у него был чемоданчик и сетка с провизией, откуда торчал длинный батон.

– Быть такого не может! – пробормотал Адальбер, в иных случаях охотно разговаривавший сам с собой. – Он здесь живет? Просто невероятно!

И все же этим многое объяснялось, а главное, – то, почему ограбленный археолог не мог найти ни малейшего следа похищенных вещей во всех тех местах, где пытался отыскать. Просто-напросто потому, что Латроншер удовольствовался тем, чтобы спрятать их в соседнем доме, который купил или снял перед тем, как совершить преступление. Даже для самых тяжелых предметов ему, наверное, достаточно было тачки: Адальберу никогда и в голову бы не пришло искать украденное рядом со своим домом.

Любопытство сжигало археолога, и, решив раз и навсегда все выяснить, он перелез через решетку, что оказалось совсем нетрудно. Затем обошел дом, в котором уже зажегся свет.

Дорожка, которая вела к входной двери, была посыпана песком, и Адальберу, в его туфлях на каучуковой подошве, удалось бесшумно подобраться к окну кухни. Вор был там, готовил себе яичницу на газовой плите. На столе уже ждала тарелка с куском ветчины, лежал хлеб, стакан стоял рядом с початой бутылкой красного вина, были приготовлены нож и вилка.

Латроншер, наверное, умирал с голоду: чемодан, пальто и шляпу он свалил здесь же на стул. Но настроение у него явно не испортилось, потому что за готовкой он насвистывал... Как только яичница изжарилась, он немедленно уселся за стол, налил себя вина, выпил и принялся есть.

Адальберу отчаянно захотелось разбить окно и испортить Фруктье все удовольствие, но усилием воли он это желание подавил. Хотя ограбленный по-настоящему обрадовался тому, что случай позволил ему найти, наконец, вора, он все же не мог забыть о том, что сейчас явился сюда отнюдь не для того, чтобы вершить суд. Латроншер подождет наказания, теперь торопиться некуда: ведь Адальбер знает, где его искать. Задушевный разговор отнял бы слишком много времени, надо подумать и о полковнике Карлове, который, наверное, уже теряется в догадках, куда мог подеваться спутник.

И потому Адальбер так же тихо, как пришел, отправился в обратный путь. В одно мгновение он добежал до того места, где оставил такси... но машины там не оказалось.

Впрочем, неприятной эта неожиданность показалась Адальберу лишь в первую секунду, потом она его обнадежила: значит, тот автомобиль наконец проехал, и Карлов его преследует. Оставалось только его дождаться, и Адальбер сел на невысокую стенку в тени большого дерева, достал ту самую сигару, которую не успел закурить в прошлый раз, и сладострастно затянулся. Начинало холодать, а сигара приятно согревала.

Благоухающий сверточек кубинского табака был наполовину выкурен, когда у поворота к вокзалу показались фары такси. Адальбер выбрался из-под своего дерева и встал так, чтобы его было видно. Карлов остановил машину и наклонился открыть дверцу. Он казался очень возбужденным.

– Я его нашел! – воскликнул полковник. – Он живет вон там, в маленьком домике поблизости от железной дороги... Пойдем туда?

– Что за вопрос! – отозвался Адальбер, устраиваясь рядом с водителем. – Решительно, сегодня ночь сюрпризов. Случай помог мне найти то, что я уже почти отказался искать... Но мне надо будет вернуться сюда и уладить это дело!

– К вашим услугам, если вы нуждаетесь в помощи!

– Не откажусь.

И, пока они поднимались по склону холма, рассказал историю с Латроншером, которую таксист выслушал с живейшим интересом.

– Вот только чего не могу понять, это зачем вам понадобилось прятать все свои находки в этом богом забытом уголке?

– Прежде всего, Сен-Клу – не такой уж заброшенный уголок. Это совсем рядом с Парижем, и вид отсюда открывается великолепный. И потом, нам, археологам, до сих пор полагалось сдавать все, что мы извлечем из раскопок, прежде всего нашему правительству, но теперь все чаще и чаще – правительству той страны, где велись раскопки. То есть, если речь идет о Египте, приходится делать подарки англичанам. А что касается меня лично, то это сильнее меня: существуют предметы, с которыми я просто-напросто не в силах расстаться, – прибавил Адальбер жалобным тоном, отчего его спутник расхохотался.

– Военные трофеи, дорогой мой! Военные трофеи! В этих случаях каждый за себя! Вот мой девиз! – провозгласил бывший казачий полковник, и в его смехе Адальберу почудились отголоски конского ржания.

Свои слова Карлов сопроводил довольно чувствительным тычком локтем в бок Адальберу, который в несущейся по дороге машине не мог ответить тем же, не рискуя жизнью.

– У меня тоже кое-что было по этой части... А вот мы и приехали!

Карлов остановил такси рядом с маленьким домиком, сложенным из песчаника и окруженным садиком. «Рено» стоял у входа, одно из двух верхних окон было освещено.

– Что будем делать? – спросил Карлов.

– Войдем, разумеется! – ответил Адальбер, открывая щеколду на калитке, преграждавшей вход в эти скромные владения, после чего они поднялись по трем ступенькам крылечка.

– Как поступим с дверью? Высадим? – предложил Карлов.

– Вам своего плеча не жалко? В таких домишках прочные двери...

И под любопытным взглядом полковника Адальбер вытащил из кармана орудие, которое вставил в замочную скважину. Через некоторое время дверь бесшумно распахнулась.

– Господи, где вы этому научились?

– Когда я был мальчишкой, то страстно увлекался слесарным делом, – кратко объяснил Адальбер, не вдаваясь в подробности.

При свете карманного фонарика, зажженного археологом, они вошли в небольшой, выложенный плиткой коридор, на другом конце которого начиналась узкая, плохо вымытая деревянная лестница. Подняться по ней так, чтобы ни разу под ногами не скрипнула ступенька, было нелегким делом, но в конце концов с бесконечными предосторожностями им удалось добраться до площадки, куда выходили три двери. Свет виднелся только под одной из них. Адальбер осторожно повернул ручку, дверь отворилась, показав неубранную комнату, посреди которой стоял человек без пиджака. Он потягивался и широко зевал, да так и застыл с открытым ртом, когда увидел перед собой двоих мужчин, один из которых, вооруженный большим армейским пистолетом, был одет в длинную серую блузу и фуражку с лакированным козырьком, какие носят шоферы такси, а второй, одетый скорее элегантно, держал в одной руке электрический фонарик, в другой – браунинг. Но все это снаряжение, видимо, не слишком его смутило, во-первых, потому, что парень был настоящим колоссом, уверенным в своей силе, а во-вторых, потому, что он явно не впервые оказывался в подобной ситуации.

– Чего вам надо? – проворчал он, медленно опуская поднятые руки.

– Чтобы ты оставил свои руки там, где они находятся! – заявил Карлов, который, к изумлению своего спутника, продолжил разговор по-русски, и хозяин комнаты ответил ему на том же языке.

– Да с чего вы вдруг заговорили по-русски? – возмутился Адальбер.

– Потому что он русский. Я даже могу вам сказать, что он с Урала, я узнал акцент... Впрочем, ничего удивительного в этом нет, потому что наш копеечный Наполеон тоже русский. Этого парня зовут Борис Карагьян, он работает на бегах и не понимает, чего мы от него хотим.

– А ведь это очень просто понять: всего только адрес твоего хозяина, приятель! В обмен на это мы не причиним тебе никакого зла, – объяснил Адальбер, для убедительности размахивая пистолетом перед носом у парня.

Но тот принялся хохотать во все горло, а потом разразился новым потоком слов на языке Пушкина.

– Оставайтесь с ним! – сказал Адальбер. – А я пойду осмотрю дом. Может, у меня появится какая-нибудь мысль насчет того, где они прячут Морозини. В таком небольшом домике вряд ли найдется много тайников.

– Идите! А мы тут еще поболтаем...

Когда речь шла о том, чтобы осмотреть какое-нибудь помещение, Видаль-Пеликорн управлялся с этим получше многих полицейских. Для начала он обыскал соседнюю комнату, где явно кто-то жил, потом ванную, спустился на первый этаж -там всю площадь занимали довольно большая комната и кухня, затем в подвал, в котором не нашел ничего, кроме полных и пустых пивных бутылок. Он со вздохом снова поднялся наверх, надеясь, что полковник добился лучших результатов... И тут раздался выстрел, потом по лестнице прокатилось что-то вроде асфальтового катка, сбросив Адальбера, наполовину оглушенного, к ее подножию. Затем хлопнула дверца и раздался звук мотора, но как раз в это мгновение по лестнице прокатилось пушечное ядро, снова хлопнула дверца, и снова послышался звук мотора отъезжающей машины...

Адальбер, еще не совсем пришедший в себя, уселся на нижней ступеньке и попытался собраться с мыслями. Впрочем, ему не составило особого труда восстановить картину: Борис, должно быть, сумел вырваться от полковника, который теперь, бросив его, Адальбера, пустился в погоню. Упрекать его было не в чем: Адальбер и сам поступил бы так же, только теперь приходилось искать способ вернуться в Париж. К счастью, до вокзала отсюда недалеко...

Адальбер поднялся, потер ноющую поясницу и отправился в кухню, чтобы выпить стакан воды и посмотреть, нельзя ли сварить себе чашку кофе: до первого поезда оставалось никак не меньше двух часов.

Найдя все, что искал, он поставил воду на газовую горелку и, зажав кофейную мельницу между колен, принялся крутить ручку, одновременно стараясь освободить голову от всяких мыслей, в надежде, что там появятся новые, более ясные. Затем, пока кофе процеживался, распространяя восхитительный запах – вполне можно быть преступником и любить качественные продукты! – он снова осмотрел дом, но ничего интересного не нашел.

Он едва успел сесть за стол и взяться за дымящуюся чашку, как у дома остановилась машина. Адальберу достаточно было немного вытянуть шею, чтобы убедиться: это было такси Карлова, а в следующую минуту и сам полковник появился в кухне и застыл от изумления перед открывшимся ему зрелищем.

– Только не говорите мне, что вы намерены здесь поселиться...

– Я и не собираюсь здесь селиться, я просто ждал, когда пойдет первый поезд, потому что не рассчитывал на то, что вы вернетесь. Хотите кофе? – прибавил он и, не дожидаясь ответа, пошел искать вторую чашку. – И, может быть, вы расскажете мне, что произошло?

– Произошло то, что нам надо было связать этого типа, – буркнул Карлов, усаживаясь напротив. – И то я не уверен, что этого было бы достаточно: настоящая стихия! Поначалу он отвечал на мои вопросы. Не слишком охотно, но, в конце концов, отвечал, и вдруг он бросился на меня. Тогда я выстрелил и ранил его. Это я понял, потому что услышал стон, но ему не составило ни малейшего труда даже после этого уложить меня на обе лопатки. Дальнейшее вам известно. За исключением того, что я за ним гнался до Версаля, где он сумел оторваться.

– А что вам удалось выяснить?

– Очень немного. Он упрямо твердил, что работает на бегах, что понятия не имеет ни о каких Наполеонах – даже о Наполеоне Первом, – и что приятель, с которым он вместе живет, сейчас в больнице, потому что лошадь его лягнула. А вам удалось что-нибудь найти, кроме кофе?

– Еще меньше, чем вам! Если только Морозини не закопали где-нибудь в дальнем конце сада, его здесь нет, потому как здесь нет ни одного местечка, где его могли бы спрятать. Впрочем, этого и следовало ожидать! Если его держат в плену, то наверняка хорошо охраняют... О боже! С ума можно сойти! Иногда я начинаю верить, что они его убили! – прибавил он внезапно севшим голосом и надавил на глаза кулаками.

Карлов переждал эту минуту волнения и только плеснул еще немного кофе в опустевшую чашку Адальбера. Потом прибавил туда немного кальвадоса из серебряной фляжки, которую всегда носил с собой и которая, должно быть, была драгоценной реликвией, оставшейся от его былого великолепия. Глотнул из фляги и сам, затем произнес:

– Эй, не раскисайте, от этого пользы не будет! Надо действовать... До конца! Даже если в конце нас ждет худшее! Так что слушайте меня!

Оторвав руки от покрасневших глаз, Адальбер выпил кофе, и в глазах его блеснул огонек удовольствия.

– Начинайте! Я вас слушаю.

– Если вам интересно мое мнение, мы уже достаточно наигрались здесь в солдатиков. Надо рассказать полиции все, что нам известно, и хватит уже покрывать эту Марию Распутину! И честно говоря, я думаю, она все врет, и на самом деле она сообщница безжалостного убийцы, а вовсе не несчастная жертва, во что нас пытаются заставить поверить... Что нам теперь нужно, так это средства, которыми располагает полиция! И тем хуже, если при этом побьются чьи-то горшки!

– Даже если одним из этих разбитых горшков окажется Морозини?

– Поди разберись, чего вам надо! Пару минут назад вы тут оплакивали его безвременную кончину... Как бы там ни было, если не заговорите вы, так заговорю я. Идем?

– Идем!

Часом позже такси остановилось перед железными воротами здания на набережной Орфевр.

Комиссар Ланглуа в эту ночь явно не ложился спать. Его всегда так чисто выбритое лицо сейчас заросло двухдневной щетиной, а настроение было – хуже некуда. Обоим приятелям от него досталось.

– И вы только теперь мне все это выкладываете? – загремел он, обращаясь преимущественно к Адальберу. – На что вы рассчитывали, начиная свое частное расследование и ни слова не сказав мне? Хотели показать, что вы умнее?

– Конечно же, нет, но попытайтесь нас понять, комиссар! Мы с Морозини пережили уже столько более или менее опасных приключений, что привыкли прежде всего рассчитывать на собственные силы. В некоторых случаях бывает преждевременно вмешивать полицию в истории...

– ...слишком тонкие для ее тупых, неповоротливых мозгов? Я знаю, что это самое распространенное мнение о нас, но признайте, что, когда главные свидетели молчат, словно воды в рот набрали... или словно они и есть преступники, можно сорваться с тормозов! Не знаю, что мне мешает посадить вас обоих под замок за сокрытие важных фактов.

– Может быть, мысль о том, что толку от этого будет немного. Особенно от того, чтобы запереть полковника Карлова. Если он оказался замешанным в эту историю, то лишь потому, что я пользуюсь услугами его такси.

– Ну, это уж вы через край хватили! – запротестовал тот. – Очень мило с вашей стороны меня выгораживать, но я требую, чтобы мне воздали должное! За царя и честь России! – прибавил он громовым голосом и потряс рукой в воздухе так, словно в ней была шашка и он во главе своего полка несся в атаку.

– А царь-то здесь при чем? – проворчал Ланглуа.

– Как бы там ни было, он остается нашим отцом, и мы, его дети, должны оставаться достойными его, – с беспредельной гордостью ответил старик. – Я намерен показать этой стране, давшей нам приют, что не все мы террористы или нищие! И меня есть право на другие стремления, кроме тех, какие присущи обычному таксисту!

Комиссар ничего не ответил. Что касается Адальбера, он готов был зааплодировать, но в эту самую минуту дверь отворилась, пропуская молодого краснощекого и вислоусого инспектора, который принес с собой свежий утренний воздух и плохую новость: полицейские, отправившиеся на бульвар Рошешуар, чтобы задержать мадам Соловьеву и охранявшего ее человека, вернулись ни с чем, поскольку танцовщица, несмотря на свою вывихнутую ногу, упорхнула вместе со всем семейством. Вчера вечером большой черный автомобиль «Рено» приехал и забрал ее и всех остальных вместе с чемоданами. По словам консьержки, она отправилась в турне...

– Турне? Какого черта! – завопил Ланглуа. – С каких это пор танцовщицы скачут на одной ножке? Ее отвезли куда-то в надежное место, вот оно что!

– И, может быть, это место не так уж далеко, – заметил Адальбер. – Вот почему машина вчера вернулась в Сен-Клу позднее обычного. Его величество переселял свою фаворитку. Остается только выяснить, куда он ее дел.

– Будьте уверены, мы уже этим занимаемся! За домом на Рошешуар и домом в Сен-Клу будет установлено наблюдение, и мы навестим человека, которого ударила лошадь, и машину попытаемся найти... если вы соблаговолите сообщить нам ее номер. Поскольку вы ведь не забыли его записать, не так ли, господа? – произнес комиссар со столь же неожиданной сколь и подозрительной мягкостью в тоне.

– Вы нас совсем уж за дурачков-то не держите, – буркнул Карлов. – Номер ведь у вас есть, потому что это та же машина, которую мы в тот раз с князем Морозини преследовали в Сент-Уане.

– А я люблю, чтобы мне все повторяли по несколько раз. Разумеется, если вы его забыли...

– Ничуть не бывало!

И Карлов продиктовал номер черного «Рено» таким тоном, каким объявлял бы войну. Но Адальбер намерен был сказать кое-что еще и осуществил свое намерение:

– Что касается этой Марии Распутиной, то она, кажется, начала процесс против князя Юсупова. Поскольку это важно, она, наверное, будет как-то связываться со своим адвокатом. Это...

– Мэтр Морис Гарсон! – рявкнул Ланглуа. – Представьте себе, я и сам уже подумал об этом, и будьте уверены, что я к нему обращусь. Вот только его сейчас нет в Париже.

– С ума сойти, скольким людям внезапно потребовалось в последнее время сменить обстановку! – вздохнул обескураженный Адальбер. – И, разумеется, по-прежнему никаких известий от Мартина Уолкера?

– А вот и есть! Его редактор получил от него весточку. Он сейчас в Варшаве.

– Так близко? Вот повезло! И чем же он там занимается?

– Профессиональная тайна! Но скоро вернется.

– Чудесно! Когда найдут труп Морозини, его, наверное, признают невиновным? А пока что...

Внезапно дурное настроение и официальная скованность Жоржа Ланглуа куда-то пропали, он сел рядом с Адальбером и попытался его успокоить:

– Послушайте, не надо отчаиваться! Если это хоть сколько-нибудь вас утешит, могу сказать, что я практически уверен в том, что ваш друг не совершал этого преступления. Вот потому-то я так и сержусь за то, что вы скрыли такие важные обстоятельства. Для того чтобы достойно делать мою работу, я должен знать как можно больше. Вам это понятно?

Адальбер кивнул, но тут же прибавил:

– Мне очень нравится эта внезапно возникшая идея его невиновности. Где вы ее позаимствовали? У магараджи Альвара?

– Я ни на мгновение не поверил его показаниям. Он сочувствует вашему другу, который ему понравился, хочет ему помочь, и это все! Нет, если я переменил мнение, то сделал это потому, что монголка исчезла.

– Вы имеете в виду служанку госпожи Абросимовой?

– ...И обвинительницу Морозини. Она исчезла с улицы Греза, и никто не видел, как это произошло. По какой причине? Тайна тайн! Никаких следов похищения, никаких следов насилия. Она, видимо, ушла своими ногами, по черной лестнице. Консьержка, – которую я, честно говоря, подозреваю в том, что в тоскливые... а может, и в другие тоже... вечера она слишком усердно прикладывается к бутылке, – ничего не видела и не слышала, и наш сыщик тоже.

– А что маркиз д'Агалар? Его тоже след простыл?

– Тоже... Он... по словам его слуги, где-то в поездке, но этот парень не смог нам сказать, где именно.

– Надо было его немножко потрясти, потеребить! – сердито произнес Адальбер. – Он бы стал более разговорчивым.

– У меня нет ни испанского сапога, ни дыбы! – сухо ответил Ланглуа. – Кроме того, против этого человека, равно как и против его хозяина, пока не выдвинуто никаких обвинений.

– Хороша ваша законность! – вздохнул Адальбер и поднялся, решив в ближайшее время навестить этого интересного типа. Может быть, даже вместе с Теобальдом и его братом-близнецом, который был просто чудо-лекарем в случаях, когда требовалось исцеление немых.

– Погодите еще минутку! – сказал комиссар. – Пока вы не ушли, хотелось бы задать вам последний вопрос. Есть ли какие-нибудь известия от княгини Морозини?

– Нет, и я этому рад. Лиза, должно быть, обиделась на мужа за то, что он продлил свое пребывание в Париже, и не торопится покинуть Австрию в надежде, что он решится сам за ней приехать. Пока что это лучше всего. Я только о том и молюсь, чтобы ей в руки не попали французские газеты. Зато, – после недолгих колебаний прибавил он, – у меня есть новости из Венеции.

– А кто там, в Венеции?

– Ги Бюто, поверенный в делах и прежний наставник Морозини. Он уже несколько дней как в курсе дела и с ума сходит от беспокойства, но мне удалось добиться того, чтобы он собрался с силами и вел дела, как обычно. А главное, чтобы ничего не говорил Лизе...

– Лизе? Вы уже второй раз называете это имя!

– Княгине Морозини. Любовь, которую она питает к своему мужу, может толкнуть ее на... необдуманные поступки!

– Лиза!.. Как красиво! – произнес Ланглуа, внезапно сделавшийся мечтательным.

– А сама она еще более красива! И я хочу как можно дольше держать ее в стороне от всех этих ужасов! – воскликнул Адальбер.

Затем, схватив Карлова за руку, потащил его вон из кабинета комиссара, забыв попрощаться...

В семь часов тридцать пять минут утра, – приблизительно в то же время, когда Адальбер с полковником покидали набережную Орфевр, – «Симплон-экспресс» прибыл на Лионский вокзал и остановился у перрона номер семь. Он уже двадцать два часа назад вышел из Венеции, но длительное путешествие не утомило пассажиров: поезд был роскошный и безупречно комфортабельный. Носильщики суетились, спеша услужить всем этим богатым и элегантным людям, но никто не обратил особого внимания на стройную молодую женщину без особых примет, если не считать очков с толстыми стеклами. Под нейтрального цвета плащом на ней был строгий костюм с юбкой по щиколотку и жакетом, который покроем отдаленно напоминал пакетик с жареной картошкой. Серая фетровая шляпка с опущенными полями надежно скрывала волосы. Костюм дамы дополняли перчатки из черной кожи и великолепно начищенные туфли на низком каблуке, а в руках она держала средних размеров чемодан и большой кожаный портфель.

Женщина просочилась сквозь толпу, ни на кого не глядя, вышла на улицу, подозвала такси и велела отвезти ее в отель «Континенталь» на улице Кастильоне.

Прибыв на место, она, словно не замечая слегка презрительного взгляда шофера, открывшего перед ней дверцу, сухо приказала ему взять ее багаж.

У стойки регистрации, не допускающим возражений тоном и не обращая внимания на инквизиторский взгляд портье, попросила номер на неопределенный срок. После чего сняла перчатки, достав из своей черной кожаной сумки ручку, спокойно заполнила карточку, развернулась и последовала за слугой, которого портье подозвал жестом. И только когда путешественница скрылась в лифте, последний дал волю своему любопытству и прочел: Мина Ван Зельден. Секретарша. Прибыла из Венеции...

Глава X

В ПАСТИ ВОЛКА

Оказавшись в своем номере, окна которого выходили в сад Тюильри, путешественница открыла одно из них, чтобы подышать свежим, пронизанным солнцем воздухом, потом разобрала чемодан, разложила вещи, оставив на поверхности лишь смену белья, позвонила, чтобы заказать завтрак, потом наполнила ванну и заперлась в ванной комнате.

Когда она оттуда вышла, завернутая в махровый халат, внимание молодой женщины привлекло ее же собственное отражение в старинном зеркале над консолью, и некоторое время она себя разглядывала, на что не решилась, пока приводила себя в порядок. Похоже, она с трудом себя узнавала. Так бледна, что глаза походят на два глубоких провала. И кажется еще бледнее из-за темных волос, которые только что выпустила на свободу из-под резиновой шапочки. И потом, эта горькая складка в углу рта... Но время явно не подходящее для того, чтобы жалеть себя самое!..

Женщина резко отвернулась от неприятной картины и села за стол, который успели накрыть, пока она была в ванной. Ей не очень-то хотелось есть, но она знала, что силы ей вскоре понадобятся. И потом, кофе был хорошим и горячим, так что от одного этого ей стало легче.

Подкрепившись, она снова оделась, гладко причесалась, скрутив волосы в узел на затылке, надела шляпку, пальто и большие очки, в которых чувствовала себя защищенной, словно под маской, взяла сумку, толстый кожаный портфель, вышла из номера и из гостиницы...

Но ушла она недалеко: всего-навсего до почты на той же улице Кастильоне, откуда позвонила по указанному номеру. Данные ей инструкции предусматривали, что она ни в коем случае не должна звонить из отеля. Она не знала, куда звонит, предписано было просто спросить Луиса. Он почти сразу же взял трубку.

– Вы только что приехали? – спросил мужской голос с испанским акцентом.

– Да.

– Где остановились?

– В отеле «Континенталь» на улице...

– Я знаю, где он. Под каким именем?

– Мина Ван Зельден.

На том конце провода послышался неприятный смешок.

– А что-нибудь попроще не могли придумать? Вечно вам, аристократам, нужны заковыристые имена...

– Это имя мне хорошо знакомо.

– Ладно. Не имеет значения. У вас с собой то, что от вас требуется?

– Да.

– Все здесь?

– Все.

– Хорошо. Тогда слушайте! Вы вернетесь в свой отель и будете тихо сидеть там до вечера. В девять часов выйдете под аркады на улице Риволи и остановитесь на углу улицы Руже де Лиля. За вами приедет машина, а до тех пор вы ни с кем общаться не должны. Все понятно?

– Если под «кем» вы подразумеваете полицию, на этот счет можете не беспокоиться.

– Не только. Мы знаем, что у вас в Париже много знакомых. Так что не делайте глупостей. Ваш муж может за это поплатиться: малейшая подозрительная фигура на горизонте – и ему больше не увидеть дневного света.

– Как он себя чувствует?

– А как можно себя чувствовать, когда ты сидишь, прикованный цепями, на дне ямы и на два дня тебе дают краюху хлеба и ведро воды? Впрочем, вы приехали вовремя, мы как раз собирались уменьшить его порции наполовину. Вы найдете, что он изменился!

И снова этот неприятный смешок. Молодая женщина так сжала трубку, что суставы пальцев побелели.

– Это все, что вы хотели мне сказать?

– Нет. Как вы одеты? У нас есть ваша отличная фотография в вечернем платье, но я предполагаю, что по улицам вы не разгуливаете завернутой в несколько километров белого атласа и в изумрудах, стоящих целое состояние.

– На мне серый костюм, плащ, серая фетровая шляпка... и очки.

– Превосходно. До вечера... и сидите тихо, да?

– Можно подумать, у меня есть выбор...

Она повесила трубку, оплатила разговор и медленно двинулась назад к отелю. Вернувшись в номер и закрыв дверь, она на мгновение прислонилась к ней, выронив портфель, и постаралась дышать поглубже, чтобы успокоить отчаянно колотившееся сердце. Потом сорвала шляпку и, бросившись на постель, разрыдалась. Напряжение, в котором Лиза жила с тех самых пор, как получила письмо, сделалось невыносимым, ноей ни разу не удавалось поплакать. Но, какой бы мужественной она ни была, все же и княгиня Морозини не могла держаться до бесконечности...

Она плакала долго, но мало-помалу рыдания, столь горькие поначалу, утихли, и жена Альдо погрузилась в сон, в чем она больше всего и нуждалась...

Проснулась Лиза уже под вечер. Ей уже целую вечность не удавалось так выспаться, и сейчас она не сразу сообразила, где находится, не сразу вспомнила, что произошло и что ей еще предстоит. Дни гнева, сменившиеся днями тоски и тревоги, и вот теперь – это путешествие, которое еще неизвестно чем завершится...

Гнев ее обуял, когда она в Вене начала получать полные негодования письма своего кузена Гаспара Гринделя, который управлял парижским филиалом банка Кледермана. Он видел Альдо ужинающим «У Максима» наедине с прелестным созданием. Правда, красавица ушла раньше его, но он последовал за ней и впоследствии несколько раз ее навещал. Первое послание Лизу раздосадовало, но она не придала ему большого значения, поскольку знала, что Гаспар, истинный швейцарец, недолюбливал человека, которого про себя называл «итальяшкой». Однако он был честен и не стал бы забавляться выдумками. Поэтому Лиза мгновенно приняла приглашение Коллоредо, потом внезапно решила побыть в Рудольфскроне, разжигая ревность мужа и то же время неприметно подталкивая его на то, чтобы к ней присоединиться. Но он и не подумал этого сделать, ухватившись за историю с убийством, свидетелем которого якобы оказался... и которое, по словам все того же Гаспара, никак не оправдывало его столь продолжительного присутствия в Париже. А потом – эта чудовищная газетная вырезка: прекрасная графиня найдена с перерезанным горлом, в руке у нее зажато страстное письмо Альдо. А сам Альдо бежал, его обвиняют в убийстве, и, к несчастью, есть свидетель, выступающий против него...

Госпожа фон Адлерштейн тотчас заверила внучку, что это обычная газетная утка, такое попросту невозможно. Или, может быть, все это подстроено, Альдо втянули в какую-то чудовищную махинацию. Нет, нет и нет! Князь Морозини не способен на дурной поступок, и того меньше – на преступление!

– Я знаю людей, детка, а этого человека особенно хорошо: я пристально его изучила. Никогда он не мог бы этого сделать! Никогда!

Конечно, такие слова приятно было услышать, даже если Лиза и знала по личному опыту, какое влияние могла иметь на Альдо красивая женщина. Ей слишком много пришлось выстрадать из-за его первого брака! И все же она тоже не верила в то, что муж мог совершить убийство.

Лиза немедленно вернулась в Венецию, и тут пришло письмо, принесенное неизвестным гонцом. В этом письме содержалось требование, чтобы княгиня Морозини лично привезла в Париж коллекцию драгоценностей своего мужа, в которой были и ее собственные.

Ей пришлось усмирять гнев старого и милого Ги Бюто, который относился к чете Морозини с поистине отеческой любовью.

– Я не соглашусь – и знаю, что всего лишь говорю то, что, без сомнения, сказал бы вам Альдо, – чтобы вы ввязывались в такое опасное приключение! У Альдо достаточно преданных друзей в Париже. Я уверен, что они прилагают все усилия к тому, чтобы его отыскать...

– Я тоже в этом не сомневаюсь, Ги, но вы ведь читали: я должна прийти лично...

– Нетрудно угадать почему: когда они вас схватят, то уже больше не выпустят. Не забудьте о том, что у вашего отца вы – единственная дочь!

– Может быть, есть какое-то средство. Мы распустим слух, что со мной случилась какая-нибудь неприятность, и я воскрешу Мину. Именно под ее именем я приеду в Париж. И постараюсь убедить их в том, что я на самом деле та, за кого себя выдаю. Для начала перекрашу волосы...

– Лиза, Лиза! У вас есть дети. Неужели вы забыли о них?

– Забыть о них? Господи помилуй, Ги, да вы заговариваетесь! Как будто вы не знаете, до чего я их люблю! Вот только отец им нужен не меньше, чем мать...

– А если они потеряют обоих родителей?

– У них останется достаточно любви, которой их будут окружать до тех пор, пока они не станут взрослыми. Есть еще моя бабушка, мой отец, вы...

– Тогда я поеду с вами! – Нет, Ги. Я должна ехать одна и как можно скорее: вы ведь прочли это письмо? Вы должны остаться здесь именно для того, чтобы защитить детей. Эти люди способны на все...

В конце концов, собрав драгоценности и переложив их из футляров в замшевые мешочки, она села в парижский поезд...

Лиза поглядела на часы. До того, как отправиться к месту встречи, оставалось еще три часа. И что ей делать эти три часа в городе, который она любила, где жили те, кого она считала не только лучшими друзьями, но своей семьей: верный Адальбер, мадам де Соммьер, а также этот необыкновенный, сбивающий с толку и очень симпатичный феномен по имени Мари-Анжелина, и потом, с географической точки зрения наиболее близкий сейчас к ней Жиль Вобрен, выказывавший ей всегда самое почтительное восхищение? Все они были здесь, совсем близко и в то же время за тысячи верст. Ей было бы так утешительно поделиться с ними своими страхами, своей тревогой. Нет, нельзя. Но разве они не разделяют с ней сейчас эти чувства, ведь все они питают к Альдо истинно дружеские, нежные чувства!

Передернув плечами, как будто стараясь стряхнуть с них тяжкий груз, Лиза снова направилась в ванную, чтобы немного освежиться и поправить легкий макияж, который еще больше отдалял ее от ее собственного образа.

И тут в дверь постучали...

Молодая женщина застыла. Потом, поскольку стук повторился, подошла к двери.

– Кто там?

– Горничная, мадам, – произнес женский голос. – Мы забыли поменять полотенца...

Лиза чуть было не сказала, что это не имеет ровно никакого значения, но побоялась, что у горничной из-за промаха могут быть неприятности.

И открыла дверь...

Первым побуждением Адальбера, когда он вышел от комиссара Ланглуа, было прихватить с собой Теобальда и немедленно отправиться на другую парижскую набережную, туда, где обитал маркиз д'Агалар. Оба были настроены решительно, готовы прибегнуть к любым, в том числе и самым сильным средствам для того, чтобы вытянуть у слуги хоть какие-то сведения. Но, к сожалению, и здесь тоже никого не оказалось.

– Он уехал вчера вечером в Бретань к больной матери, – сообщил консьерж, важный, словно церковный привратник. – Он даже оставил записочку для господина маркиза на случай, если тот вернется во время его отсутствия...

– А где сейчас маркиз, вы тоже не знаете?

– Маркиз никогда не говорит, куда едет, – проворчал тот. – Даже его слуга Гонтран, и то не всегда знает, где он. А путешествует он часто.

– А нет ли у маркиза загородного дома, или замка, или еще чего-нибудь в этом роде в провинции?

– Никогда ни о чем таком не слышал, за исключением фамильного замка в Испании. И где именно находится этот испанский замок, тоже не знаю...

Похвастаться было нечем. Многого же они добились! Впрочем, это уже не казалось странным: стоит только отвернуться, и эти люди расползаются во все стороны, словно тараканы!

– Я чувствую, – решился высказаться Теобальд, – что настроение у вас будет отвратительное, и я предпочел бы, чтобы вы сорвали его на ком-нибудь другом.

– Очень жаль, старина, но, кроме тебя, у меня под рукой никого нет! – обронил Адальбер и свирепо рванул с места, направляясь к дому. – Или сам найди себе заместителя...

– Почему бы им не стать господину Латроншеру? Вы ведь говорили, что нашли его сегодня ночью?

– Отличная идея! Кстати, совсем не лишним было бы заглянуть и в домик у железной дороги! Сейчас заброшу тебя домой и поеду туда.

И, пока маленький красный «Амилькар» катил по дороге в Сен-Клу, Адальбер слушал, как в его душе рога трубят, призывая к нападению. Ему необходимо было разрядиться, и тому, кто подвернется ему под руку, предстояло провести несколько весьма неприятных минут...

Старый дом, принадлежавший человеку из черного «Рено», принес очередное разочарование: Адальбер не увидел там ничего, чего не видел бы прошлой ночью. Никто здесь не появлялся с тех пор, как побывали они с Карловым... И потому колеса красного «Амилькара» сами собой понесли его к логову врага. Правда, остановились они в некотором от него отдалении, поскольку и цвет, и звук «Амилькара» было слишком легко узнать. Адальбер присмотрел для машины небольшую рощицу у въезда в чьи-то владения, а сам отправился пешком к логову крысы, любившей поживиться в частных музеях.

Там тоже ничего не изменилось. Улица была так же пустынна, как и прошлой ночью. Не слышно ни звука и не видно ни единой живой души. И потому Адальбер решительно перелез через ограду и направился к дому, чтобы, обогнув его, войти через кухонную дверь. За время своей достаточно долгой карьеры археологу нередко приходилось входить в дома без приглашения, и он знал, что черный ход почти всегда укреплен хуже, чем парадный. Ему хватило одного-единственного маленького инструмента для того, чтобы справиться с этой дверью, и вскоре он уже стоял в кухне, где прошлой ночью Латроншер жарил себе глазунью. Сейчас здесь никого не было, в кухне было чисто и прибрано.

Убедившись в наличии хозяйственной жилки у своего врага, Адальбер решил осмотреть дом. Первый этаж по обе стороны коридора, откуда вела лестница наверх, занимали гостиная и столовая. Но, войдя в первую же из этих комнат, Адальбер был приятно удивлен, обнаружив кое-какие из собственных пропавших сокровищ: великолепные вазы-канопы украшали столовую, которая без них была бы вполне заурядной. Что касается гостиной, тут обнаружились два больших фрагмента фресок, черная базальтовая статуя Изиды с золотыми украшениями, чудесная голова священной коровы Хатор, несущей между рогами солнечный диск, коллекция малахитовых статуэток, другие канопы и заключенное в витрину собрание бюстов, различных фрагментов и раскрашенных папирусов, которое составило бы счастье Лувра или Британского музея. Все это содержалось в полном порядке, но в такой удручающе банальной обстановке самые замечательные экспонаты выглядели грустновато: они казались сосланными в дворницкую!..

Адальбер как раз поглаживал голову бога-сокола Гора, когда услышал чей-то зевок. И почти сразу же лестница застонала под тяжелыми шагами только что проснувшегося человека, потом, в свою очередь, скрипнула кухонная дверь. Видаль-Пеликорн ошибся, Латроншер был дома, просто позволил себе подольше поваляться в постели. Правда, лег он накануне очень поздно...

На усталом лице Адальбера появилась улыбка, больше напоминавшая гримасу. Сунув руку в карман, он вытащил револьвер: пожалуй, сегодня завтрак застрянет у вора поперек горла... Однако не успел археолог войти в кухню, как у него мелькнула другая мысль: подойдя к окну, он оторвал шнуры двойных штор, повесил их на шею, чтобы оставить свободными руки, и двинулся дальше, на мгновение остановившись, чтобы прислушаться. Шум кофемолки сообщил ему, чем занят Латроншер. И тогда он вошел.

– Надеюсь, вы намололи побольше кофе, дорогой собрат, – любезно произнес Адальбер, – потому что я тоже с удовольствием выпил бы чашечку.

Черный зрачок пистолета противоречил добродушному тону, и Фруктье Латроншер отреагировал как следовало: он икнул, поднял над головой дрожащие руки, машинально раздвинул колени и выронил мельницу. Намолотый кофе просыпался на пол.

– Экий вы неуклюжий! – посетовал Адальбер и, глянув в пакет с кофе, прибавил: – Но, думаю, жалеть особенно не о чем, эта марка кофе все равно никуда не годится! А теперь, дорогой друг, соблаговолите подняться, продолжая держать руки вверх, и повернитесь лицом к этому большому шкафу.

Тот повиновался без возражений: он явно умирал от страха, однако все же нашел в себе силы пробормотать:

– Что это... чего вам... от меня надо?

– Для начала связать вас, после чего мы сможем уладить наши дела...

Он быстренько ощупал округлое, но мускулистое тело Латроншера, который был из породы фальшивых толстяков, – на самом же деле просто коренастым человеком, – исследовал карманы умилительного зеленого халатика в розовых птичках, положил револьвер, потом несколькими проворными движениями крепко связал пленника и усадил его на стул. Затем, пародируя барона Скарпиа во втором акте «Тоски», произнес:

– Ну а теперь поговорим о чистой дружбе! Мне-то казалось, я дал вам неделю на то, чтобы вернуть мне все, что вы у меня украли. Однако я замечаю, что вы не встали на этот путь и мое имущество продолжает украшать вашу гостиную. Впрочем, не все! Кое-чего недостает...

– Там еще есть наверху, в моей спальне, – неохотно признался Латроншер. – И потом, две или три вещи я продал.

– Как! Ты, гад, не только меня ограбил, – завопил Адальбер, окончательно отказавшись от каких бы то ни было вежливых формулировок, – но ты ко всему еще посмел продать часть награбленного?! Я-то думал, что ты, по крайней мере, действовал из любви к искусству! Это непростительно!

– О, я сделал это не с легким сердцем, но я небогат! Мне надо на что-то жить, а, пока вы гнались за мной по пятам, меня никто не взял бы на работу!

Мало-помалу страх его сменился гневом.

– К тому же я взял только то, что вы сами украли! Ну, так что вы теперь со мной сделаете? Выдадите полиции? Трудно вам будет объяснить свою ситуацию. Или убьете?

– Я не убийца... но ради тебя, может быть, сделаю исключение, а потом заставлю себя вырыть яму у тебя в саду. Я просто божественно орудую заступом и лопатой!

– О-о-о... Вы ведь этого не сделаете? Я-то никого не убивал...

– Что верно, то верно, не убивал, – согласился Адальбер. – Но прежде чем решить, что мне с тобой делать, я должен сходить наверх. Посмотреть, что там осталось.

Снова сунув револьвер в карман, он в несколько прыжков поднялся по лестнице и обследовал две комнаты, где ничего интересного не оказалось, затем третью, которая, если судить по разбросанной в беспорядке постели, служила хозяину спальней. В этой комнате нашлось только два украденных предмета, но зато совершенно восхитительных: две женские головки XII династии из полихромного дерева с еще сохранившимися следами росписи, Адальбер особенно их любил. Стоя на подставках напротив кровати, они создавали великолепное обрамление для окна, едва ли достойного такой чести. Адальбер подпрыгнул от радости:

– Красавицы мои! Каким же я дураком был, что бросил вас в этой богом забытой дыре! Но мне так хотелось сохранить вас для себя одного!

Произнося это объяснение в любви, он приблизился к одной из головок и принялся нежно поглаживать темные волосы, когда внезапно его взгляд привлекло нечто за окном.

Окно спальни выходило на ту сторону дома, рядом с которой была стена, отделявшая его от сада соседнего особняка, огромного старомодного здания, выстроенного, должно быть, в конце прошлого века. Оно было украшено башенками, двурогими колоколенками и разбросанными в причудливом порядке балконами. Вообще-то вид был кошмарный, и ко всему еще этот кошмар содержали не лучшим образом: одна из колоколен почти развалилась, два или три окна были выбиты, и на дорожках того, что прежде, вероятно, именовалось «парком», росла трава.

И все же внимание Адальбера привлек не странный вид этого заброшенного «замка», а толстая, одетая в черное женщина, с черным же платком на голове, завязанным под подбородком: она вышла из двери черного хода и, свернув за угол, направилась в глубину сада, где и растворилась в тени деревьев. Но он успел ее узнать: это была служанка Тани Тамара, и, как ни странно, в руках она держала прикрытое тряпкой ведро, явно не пустое.

Позабыв о своих прекрасных египтянках, Адальбер молнией слетел с лестницы, выбежал в сад и бросился к стене, по которой быстро взобрался наверх, но там, немного успокоившись, затаился под прикрытием обвивавшей стену заросли ломоноса. Отсюда он мог увидеть человека огромного роста, который расхаживал взад и вперед за домом. Ружье на плече, два пистолета и кинжал за поясом, еще один кинжал за отворотом сапога, – может, еще и гранаты в карманах? – военная мощь этого человека равнялась крейсеру, и Адальбер на мгновение задумался, что он может здесь охранять. И сразу же явился ответ: а что, если – Альдо? Надо бы поглядеть поближе, но в другой раз, когда будет не так светло.

Он поглубже забрался под свой ломонос: монголка шла обратно, по пути обменявшись со сторожем несколькими словами на непонятном языке. Но наблюдатель увидел, что она освободилась от своего ведра и теперь держит руки в карманах передника. Интересно, где она могла его оставить?

Адальбер дождался, пока Тамара войдет в дом, слез со стены и вернулся к своему пленнику. Тот за все это время не шелохнулся, так и сидел связанный на своем кухонном стуле. Казалось, он примирился со своей участью, но тем не менее поднял на победителя злобный взгляд:

– Что вы со мной сделаете? Я надеюсь, не оставите связанным на всю оставшуюся жизнь?

– Поговорим об этом позже. Пока что у меня есть другие дела...

– Но я есть хочу!..

– Ответь для начала на несколько вопросов. Ты знаешь людей из соседнего дома?

– С какой стороны? – с явной неохотой буркнул тот.

– Уж конечно, не справа, потому что справа живу я. Вернее, раньше жил. Слева, и, если ты и впрямь так голоден, советую тебе не валять дурака!

– До чего же вы разом сделались грубы, «дорогой собрат». Разве я вам «тыкаю»?

– Я всего-навсего немного опережаю полицию. Она, знаете ли, в высшей степени эгалитарна по части обращений... Буквально всех уравнивает... – поспешил разъяснить непонятное слово археолог.

– А вы что, хотите вызвать полицию? – задохнулся Латроншер. – И не боитесь того, что я ей расскажу?

– А вот это не твое дело! Давай-ка отвечай! Кто эти люди по соседству? И на этот раз не придуривайся, речь идет об убийствах... во множественном числе!

– В таком случае... Да, собственно, я мало что о них знаю, поскольку они совсем недавно появились здесь. Дом годами стоял пустым и, как вы могли заметить, уже нуждается в ремонте. Раньше он принадлежал какому-то великому герцогу или что-то в этом роде. Там никогда не было видно ни одной живой души, но несколько недель назад поселились какие-то люди. Видимо, неприхотливые, поскольку в доме явно гуляют сквозняки. Мне стало любопытно, и я начал присматриваться. Один раз я вроде бы даже видел владельца: красивый мужчина, очень смуглый и темноволосый, представительный, но чем-то неприятный. Он приехал в большой черной машине...

– «Рено»?

– Нет. На хорошей, красивой машине. По-моему, это был «Делаж». И с шофером. Он пробыл здесь всего несколько часов, потом уехал, но оставил здесь толпу народа...

– Может, это слуги, которым поручено навести порядок?

– Странные слуги! Ни разу не видел их с веником или метелкой. Если не шел дождь, они играли в шары, а в остальное время, если окно и открывалось, то только для того, чтобы выпустить клубы табачного дыма.

– С ними есть женщина?

– Нет. По крайней мере, я ни разу никаких женщин не видел. Правда, я только что вернулся из поездки... – прибавил он.

– Это верно. Вы ведь вернулись сегодня ночью, – Адальбер снова дипломатично перешел «на вы».

– А вы и это знаете?

– Мне много чего известно. Вернувшись, вы принялись жарить себе яичницу-глазунью. Откуда вы приехали?

– Из Лондона, Я ездил... ездил продавать... одну безделушку.

– Что за безделушка?

– Ну... маленький писец с эмалевыми глазами, XVIII династии, – тихо объяснил Латроншер, ожидавший бурной реакции.

Но Адальбер не отреагировал...

– С этим разберемся позже! Пока что я ищу моего друга, который вот уже... несколько дней как исчез! Возможно, что его могли привезти сюда. У вас есть телефон?

– Зачем он мне? У вас ведь тоже здесь, по соседству, его нет? Потому что вам не больше, чем мне, хочется попасть в телефонный справочник. Чтобы позвонить, надо идти на почту...

– Хорошо... Я иду туда...

– Но вы же не оставите меня в таком виде? В халате и умирающим с голоду! Клянусь, я дождусь вас!.. И даже... и даже помогу вам, потому что... стащить что-нибудь то здесь, то там – это еще куда ни шло! Но убийство! Это уж нет!..

Адальбер в нерешительности рассматривал своего пленника, его жизнерадостное лицо пупса, лысый череп, упитанное тело, втиснутое в зелено-розовый халатик. Упоительная картинка!

– Чего вам бояться? – продолжал тот. – Что я испарюсь, со всем... всем, что здесь есть? У вас на все про все уйдет полчаса, а мне понадобилось две ночи, чтобы все это перетащить! Да и то я не очень знаю, куда податься. Разве что в Мотобан, к отцу, а это не ближний свет. Доверьтесь мне хоть немножко! В этой истории я только одного и хочу: помочь вам! И больше того, знаете что! Пока вы будете звонить, я приготовлю поесть нам обоим, потому что думаю, вы там не задержитесь. А у меня в подвале есть несколько банок гусиных консервов, из дому привез... Это... это вы в полицию собираетесь звонить? – еле слышным голосом закончил он.

– Нет. К себе домой! Мне надо вызвать подмогу...

– Тогда, пожалуйста, развяжите меня! Я оденусь, гляну, что делается в доме по соседству, и займусь кухней...

Вор теперь явно был настроен добросовестно помогать, и Адальбер сдался. Взяв нож, он перерезал шнурки и был вознагражден широчайшей улыбкой:

– Вы, знаете ли, меня немного перетянули, а у меня не очень хорошее кровообращение... Вы как сюда попали, пешком пришли?

– Нет, просто оставил машину чуть подальше...

– Если это та маленькая шумная красная штучка, лучше бы вам загнать ее в сад. Она слишком приметная. Я открою вам ворота.

– Хорошо, на обратном пути загоню...

И Адальбер отправился звонить, а Латроншер, счастливый, словно дитя, прихватил корзинку и рванул в погреб, чтобы притащить оттуда свои знаменитые консервы, к которым щедрой рукой прибавил баночку паштета из гусиной печенки и пару бутылок вина. Выложив все это на кухонный стол, он побежал наверх, в спальню, чтобы переодеться к ночи, которая обещала быть захватывающе интересной. Очень веселое занятие – день и ночь присматривать за незаконно нажитыми сокровищами, – время от времени выбираясь наружу, чтобы раздобыть деньжат, – но рано или поздно это надоедает. А теперь перед Фруктье, общительным по натуре, открывалась возможность приятной перемены существования...

Начинало темнеть.

Одеваясь, Латроншер бросил взгляд на соседний дом, увидел, что в задних комнатах горит свет, но больше никаких признаков жизни соседи не подавали. Решив, что у него есть более важные занятия, он спустился в кухню, облачился в большой передники, напевая, принялся готовить...

Пока ехали в черном лимузине, подобравшем ее на углу улицы Руже де Лиля, «Мина» ни о чем не думала, кроме того, чтобы наилучшим образом сыграть свою роль. Она ничего и не видела, кроме человека, составлявшего ей компанию, потому что шторки на окнах были задернуты, в том числе и на том, которое отделяло пассажиров от водителя. Последний, похоже, был в отличном настроении, она слышала, как он насвистывает. Что касается ее спутника, то казалось, будто рядом с ней на сиденье расположилась груда вещей: темное пальто с поднятым воротником, мягкая шляпа с опущенными полями, между ними – шарф неопределенного цвета; намотанный до самых глаз. Он не произнес ни единого слова, только грубо вырвал у нее портфель, который теперь нежно прижимал к сердцу. Он тяжело дышал и время от времени хихикал, выражая, должно быть, тем самым удовлетворение. Наверное, будущее виделось ему таким же блестящим, как заключенные в этом портфеле драгоценности. Его пленница искренне понадеялась, что от этого у него возникнет желание почаще мыться: исходивший от закутанного мужчины запах застарелого табака и пота был попросту невыносим, а оттого, что машину трясло, легче не становилось, она чувствовала, что ее вот-вот вывернет наизнанку!

Еле удерживаясь, она принялась шарить по карманам костюма, – сумку у нее отобрали, – в поисках носового платка, спрыснутого духами, нашла, приложила к носу и принялась вдыхать свежий лесной аромат.

Поездка продлилась около трех четвертей часа. Под конец вонючий спутник слегка отодвинул шторку со своей стороны, затем, вытащив откуда-то черную повязку, снял с «Мины» очки, сунул их ей в нагрудный карман, – не забыв мимоходом проверить упругость ее бюста, за что чуть было не получил пощечину, но успел увернуться, – и крепко завязал пленнице глаза.

Машина покинула мощеные улицы, повернула направо, покатила по засыпанной гравием дороге с выбоинами и наконец; остановилась. Пленница – насчет своего статуса у «Мины» никаких, иллюзий не оставалось – была извлечена наружу крепкой рукой, после чего ее подвели к крыльцу и заставили подняться по ступенькам, потом пройти через выложенную плитками прихожую и наконец втолкнули в комнату, где сильно пахло пылью и немного – сыростью и где лишенный ковра паркет скрипел у нее под ногами. Там с нее сняли повязку и вернули на место очки. И тогда она увидела, что оказалась в гостиной с окнами, завешенными красными плюшевыми шторами, обставленной несколькими разномастными креслами, диваном, двумя одноногими столиками и еще одним, большим и служившим письменным столом. Скудный и унылый свет изливался из позолоченной бронзовой люстры, где горели лишь три лампочки из шести. За столом сидел стройный темноволосый человек, с головы до ног одетый в черное. Его лицо было скрыто белым платком, позволявшим увидеть лишь очень темные глаза. Она вздохнула и приготовилась ждать.

Человек с белым платком на лице вышел из-за стола, подошел к ней и сорвал с нее очки и серую фетровую шляпку. И тотчас в его черных глазах вспыхнул гнев. – Вы не княгиня Морозини! – проворчал он.

– Я никогда себя за нее и не выдавала, – спокойно ответила она. – Я – Мина Ван Зельден, секретарша князя...

– Я требовал, чтобы княгиня явилась лично!

– Она бы с удовольствием выполнила ваше требование, но сделать это с ногой в гипсе и двумя сломанными ребрами было бы несколько затруднительно. Вам придется довольствоваться мной... и тем, что я вам принесла! – произнесла она, указывая рукой в перчатке на портфель, который вонючка все так же нежно прижимал к себе.

Не сказав ни слова, человек с белым платком отобрал тяжелый кожаный портфель, положил его на стол и принялся изучать содержимое. Замшевые мешочки один за другим раскрывались, выставляя напоказ сокровища: убор из аметистов и бриллиантов, принадлежавший Екатерине Великой; прелестный браслет Мумтаз Махал; два бриллиантовых ожерелья, одно из которых украшало, – правда, недолго, – шею Кристины Шведской, а другое – шею мадам де Помпадур; всевозможного вида и происхождения серьги, другие браслеты, заколки для шляп... Попадались и жемчуга, если они были соединены с драгоценными камнями, и еще здесь были более современные, но роскошные украшения, принадлежавшие Лизе Морозини. Вскоре на столе выросла сверкающая груда, которая вспыхнула и заискрилась, когда человек с платком зажег над столом яркую лампу.

Он ласкал драгоценности с такой жадностью, что «Мине» стало противно. Взяв одну, он откладывал ее, брал другую, потом возвращался к первой так, словно ему предстояло сделать выбор. Должно быть, именно так ведет себя женщина в лавке ювелира.

– Вы довольны? – отрывисто спросила «Мина». – Тогда немедленно верните мне моего хозяина!

Незнакомец оторвался от созерцания и направился к ней, покручивая на пальце принадлежавший императрице Жозефине браслет с опалами и бриллиантами.

– Весьма сожалею, но я получил только половину того, что просил. Коллекция здесь, и я благодарен вам за то, что вы ее привезли, но я хочу еще и княгиню...

– Но я же вам сказала, что...

– Что она на некоторое время прикована к постели? Что ж, я подожду!.. Он, впрочем, тоже, – прибавил черноволосый со злобной интонацией, от которой фальшивая секретарша вздрогнула. – Разумеется, для него сейчас – в его-то положении! – было бы лучше, чтобы его жена как можно быстрее выздоровела. Как он ни крепок, а любой организм рано или поздно сдает. Учитывая только что полученное мною доказательство доброй воли, я не стану приводить в исполнение свою угрозу и уменьшать порции еды. Но, конечно, это зависит от того, сколько времени мне придется ждать.

– Я хочу его видеть!

– Это не представляется мне необходимым. Мне хотелось бы пощадить вашу чувствительность, дорогая моя. Я сам некоторое время его не видел, но сейчас, должно быть, смотреть на него не слишком приятно... Так, значит, вот как мы с вами поступим: следующий поезд в Венецию уходит...

Он взял со стола расписание железных дорог и принялся листать его, переворачивая страницы до тех пор, пока не нашел то, что искал.

– Вот! Он уходит завтра вечером с Лионского вокзала. До тех пор мы подержим вас у себя, чтобы дать вам возможность отдохнуть, а завтра отвезем на вокзал, но... но некоторым образом останемся с вами... или, вернее, кое-кто проводит вас до Венеции: не беспокойтесь, это будет женщина, всецело преданная нам. Она сможет присмотреть за княгиней, когда врачи позволят ей путешествовать. Что вы думаете насчет такого плана?

– Что вы – бесчестный человек и чудовище!

Он пожал плечами и злобно усмехнулся:

– Да нет же, я весьма человечен! Так что поздравьте себя с тем, что вы так безобразны, не то я, может, предложил бы вам более приятный способ провести время... Тимур! – позвал он, повысив голос и хлопая в ладоши.

На зов явился неожиданный персонаж: коренастый человек ширины такой же, как и высоты, с бычьей шеей и явно монгольским типом лица. Хоть он и был невысок, но одарен недюжинной силой. Человек с платком указал ему на «Мину» и отдал приказ на незнакомом языке. Тимур кивнул и тотчас сжал руку фальшивой секретарши с такой силой, что ей показалось, будто она попала в тиски. Из этих лап не вырвешься!

– Спите спокойно, дорогая моя! – пожелал человек с платком. – Мы с вами увидимся завтра, перед вашим отъездом! А пока можете не волноваться: о вас позаботятся, чтобы вы не умерли с голоду... Вы принесли мне слишком красивые вещи для того, чтобы я стал экономить на вашем питании!

Оставшись один, маркиз вернулся к столу, сдернул платок и погрузил длинные жадные пальцы в сверкающую массу... В его черных глазах горел адский огонь.

Когда такси полковника Карлова с погашенными фарами и с благоразумной осторожностью въехало в маленький садик Латроншера, было уже больше десяти часов вечера. Адальбер, который уже не мог ни усидеть, ни устоять на месте, бросился к дверце.

– Долго же вы добирались! – с негодованием выдохнул он. – Чем вы там занимались?

– Прежде всего, надо было меня найти, – произнес низкий голос бывшего казачьего полковника. – И не кипятитесь! Как смогли, так и приехали, быстрее не получилось!

– Мы потеряли много времени, пока искали Ромуальда, – подхватил Теобальд. – Но, к сожалению, так и не нашли!

– Он что, уехал? В отпуск? К больной матери? Или готовит репортаж?

– Это в мой огород! – сказал Мартин Уолкер, который тем временем вылез из такси с противоположной стороны. – Я и правда должен принести вам кучу извинений.

– Должны-то должны, только не мне! – проворчал Адальбер. – Откуда вы взялись?

– Непосредственно сейчас – от вас, а перед тем – от комиссара Ланглуа. Но нельзя ли эти переговоры провести внутри? Здесь несколько свежо!

Адальбер кивнул в знак согласия, и они вошли в дом, на пороге которого поджидал их Латроншер. По пути Теобальд объяснял:

– Господин Уолкер был у нас, когда вы позвонили. Он непременно желал меня сопровождать, а поскольку я никак не мог отыскать моего брата, я подумал, что такой молодой и спортивный человек может нам пригодиться.

– Молодец, правильно поступил. А вы, – повернулся Адальбер к Мартину, – можете вы мне объяснить, почему исчезли именно в тот момент, когда были так нужны? Из-за вас Морозини обвиняют в ужасном преступлении, и все ваши собратья успели вывалять его в грязи.

– Меня оправдывает то, что я не знал о смерти графини. Рано утром я получил известие, которое могло навести нас на след...

– В Польше? Не далековато ли?

– Когда речь идет о поисках убийцы, никакой путь не кажется слишком далеким. Мне сообщили, что в Варшаве только что обнаружены рукописи Наполеона Первого и что их будут продавать с аукциона. Я подумал, что наш Наполеон не устоит и у меня есть шанс сцапать его там. Так что я отправился туда...

– И что же вы там нашли?

– Ничего. Поразмыслив, польское правительство в последний момент отменило торги. Так что я вернулся и, поскольку раньше мне удалось раздобыть одну или две французские газеты, я бросился на набережную Орфевр, чтобы рассказать о том, как мы тогда провели ночь.

– Надеюсь, вам поверили?

– О, да! Но я все же получил свое: Ланглуа был взбешен тем, что я не появился раньше. В точности как вы! Ну ладно, завтра вся пресса воздаст должное вашему другу. А мне позвольте принести искренние извинения.

Молодой человек был явно взволнован и преисполнен раскаяния. Адальбер протянул ему руку, а другой дружески хлопнул по плечу.

– При условии, что мы найдем его живым! Я почти уверен, что он здесь...

– Рассказывайте!

Теперь все пятеро собрались в гостиной, так причудливо украшенной чудесами эпохи фараонов. При виде сокровищ густые брови журналиста поползли вверх:

– Мы попали к одному из ваших собратьев?

– В каком-то смысле да. Прибавлю еще, что из окна второго этажа мы видели, как подъехала машина и сначала остановилась за домом, потом скрылась в гараже. Все огни были погашены, но нам показалось, что внутри была женщина...

– Их там много, в доме?

– Не имею ни малейшего представления! Есть, по крайней мере, двое только что прибывших, не знаю, может быть, один из них – искомый Наполеон, и должно быть, есть еще двое других, потому что наш гостеприимный хозяин видел, как четверо играли в шары. Не забудьте и нашу подружку Тамару, которая не слабее, если не крепче, любого мужчины...

– Вы в полицию не обращались?

– Конечно, нет. Прежде всего, мы не уверены в том, что нашли именно то место, где держат князя, и потом, внезапное появление людей в мундирах может означать для него смертный приговор... Идем туда?

– Давайте сначала поднимемся на второй этаж, осмотрим территорию.

Некоторое время они, стоя в темной комнате, наблюдали за соседним домом, и то, что они увидели, их совсем не обрадовало. Машину поставили в гараж, но у каждого входа, парадного и черного, ходил вооруженный часовой, и для того чтобы подобраться к дверям, надо было пересечь открытое пространство..

– И все-таки нам надо туда войти, – произнес наконец Уолкер.

– Одно решение есть, – спокойно откликнулся Адальбер. – Через крышу!

– Пробираться через эти дебри колоколенок и зубчиков по черепичным скатам? Вы с ума сошли!

– У колоколенок и черепичных скатов есть маленькие окна или слуховые окошки, как правило, ведущие на чердаки. Вы никогда альпинизмом не увлекались?

– Нет, никогда. У меня голова на высоте кружится!

– Какая жалость! А я вот увлекался. Я начал заниматься этим на Пирамидах и в Долине Царей.

Он не стал прибавлять к этому, что во времена своей работы на Второе Отделение ему случалось карабкаться и на более неприступные с виду здания.

– Давайте разделим работу между собой! Я полезу наверх, а вы постоите вон в тех зарослях бересклета, так, чтобы присматривать за часовым у заднего входа. Что касается Теобальда, он подежурит у стены и постережет лестницу, которую я сейчас попрошу у нашего хозяина, будет держать ее наготове и вообще караулить.

– А я? – проворчал Карлов. – Мне что, совсем уже заняться нечем?

– Вы составите компанию хозяину дома и будете держать такси под парами на случай, если придется смываться. А теперь, господа, за дело! Латроншер, найдите мне лестницу!

Лестница дала возможность перелезть через стену примерно на равном расстоянии от углов дома, то есть таким образом, чтобы оставаться вне поля зрения часовых. Адальбер перелез первым и бесшумно соскочил на землю. Мартин решительно последовал за ним, а чтобы победить головокружение, отважно спрыгнул с закрытыми глазами. Теобальд невозмутимо замыкал процессию. После чего каждый на цыпочках и со всевозможными предосторожностями направился в свою сторону. Адальбер успел со стены обследовать ту сторону дома, по которой намерен был взбираться, приглядел, где крупные выступающие камни, где карниз, где балкон, которые облегчили бы ему задачу, – не говоря уж о великолепном водосточном желобе. Но, подступившись к делу вплотную, он уже не был так уверен в том, что все пройдет так легко, как он вообразил. И все же неожиданно подвернулся дополнительный козырь: на третьем этаже – второй был очень высоко поднят – зажегся свет в застекленной башенке. Она и осветила ему путь. Натянув замшевые перчатки, чтобы защитить пальцы, археолог, обратившись в альпиниста, направился на штурм дома.

Начало было обнадеживающим: без особых затруднений добрался до первого балкона перед широким темным окном, за которым находилась, наверное, одна из парадных комнат, но выше стена была гладкой, если не считать завитушек, это самое окно украшавших, К счастью, ему удалось обнаружить рядом с водосточной трубой колонну, призванную, должно быть, скрыть уродство трубы. Теперь он поднимался медленнее и с большим трудом еще и потому, что начал бояться – одно не-верное движение и он окажется на земле. Ему приходилось тщательно выбирать точки опоры для рук и ступней. Казалось, прошла целая вечность, пока он добрался до второго балкона, украшенного вырезными трилистниками. Приближаясь к освещенной башенке, он все лучше различал окружающее, но это преимущество имело и обратную сторону: он и сам становился все более заметным.

Наконец мучительное восхождение закончилось. Адальбер добрался до карниза, на который опирался маленький балкончик, и со вздохом облегчения перевалился туда. Самое трудное было сделано. Перебраться на крышу было теперь Совсем несложно благодаря обилию различных архитектурных излишеств, многие из которых никакого отношения к Средневековью не имели – как, например, пухлощекий ангелочек, весело размахивающий трубой. Теперь «скалолаз» оказался на высоте башенки, которая на самом деле выглядела чем-то вроде эркера в форме фонаря и от которой его отделяли теперь всего-то два метра карниза.

Отдохнув, он уже собрался было продолжить восхождение, когда заметил в окне силуэт женщины: наверное, той самой, которую недавно привезли и которая теперь, выглянув наружу, попыталась открыть окно, а потом, не преуспев в этом, обескураженно пожала плечами и отступила.

Со своего места Адальбер плохо разглядел ее, особенно из-за того, что стекла были грязные, но что-то в этой мельком увиденной фигуре привлекло его внимание, и он подумал, что эта женщина, должно быть, пленница. Лучше всего, по его мнению, было взглянуть на нее поближе, потому он шагнул через перила балкона и, спиной к пустоте, двинулся по карнизу. Добравшись до окна, протер стекло носовым платком и, вывернув шею, сумел заглянуть внутрь. То, что он увидел, настолько его ошеломило, что он едва не сверзился вниз. Да, напротив него действительно сидела в кресле в горестной позе женщина, но этой женщиной была... Мари-Анжелина дю План-Крепен.

Он не стал терять времени на бесплодные вопросы, не стал раздумывать, как она здесь оказалась, но, окрыленный новой надеждой, принялся сначала совсем тихонько, затем все громче барабанить по стеклу.

И увидел, как она подняла голову, потом бросилась к окну, которое, впрочем, не открывалось, придвинула лицо к стеклу и едва не закричала от радости. Но почти сразу же безнадежно махнула рукой. Успокаивая ее, он приложил раскрытую ладонь к окну, затем принялся рыться в карманах, где у него хранился полный набор инструментов, необходимых человеку, желающему проникнуть в дом без разрешения владельцев. Среди прочего там был алмаз стекольщика, при помощи которого он принялся вырезать отверстие достаточно большое, чтобы можно было в него пролезть. Поняв его замысел, Мари-Анжелина приложила к стеклу подушку, чтобы уменьшить шум.

Это была долгая и довольно утомительная работа для человека, находившегося в таком неустойчивом равновесии, но в конце концов кусок стекла был вырезан и уложен на ковер, а фальшивая Мина помогла своему другу влезть в комнату. В доме было по-прежнему тихо.

– Погасите свет! – шепнул Адальбер. – Они подумают, что вы спите, а разговаривать мы можем и в темноте. А теперь расскажите мне, что вы здесь делаете, – спросил он, опускаясь в изножье кровати и утирая пот, струившийся у него по лбу, равно как и по всему телу.

– Замещаю Лизу. Она должна была принести всю коллекцию драгоценностей Альдо.

И Мари-Анжелина рассказала Адальберу о шантаже, которому подверглась Лиза, и о приказаниях, которые были отданы похитителями, точных и жестоких. Лиза должна была приехать под чужим именем и под страхом смерти, грозившей мужу, не должна была видеться ни с кем из своих друзей. Потому и выехала с коллекцией под видом Мины Ван Зельден, в прежнем своем облике верной и малопривлекательной секретарши.

– Но, – продолжала старая дева, – как только Лиза села в «Симплон-Экспресс», как Ги Бюто, оставшийся в Венеции, не смог больше выносить мысли о том, что ей предстоит встреча с такими опасными людьми. Он должен был что-то предпринять. И тогда он позвонил нам, а чтобы разговор не подслушали, отправился к аптекарю Франко Гвардини, другу детства Альдо, и позвонил от него. Он хотел, чтобы маркиза предупредила обо всем своего старого друга, бывшего комиссара полиции Ланжевена, но нам пришла в голову другая мысль. Зная план, которому должна была следовать Лиза, я отправилась к ней в «Континенталь» и мне, хотя и не без труда, удалось уговорить эту упрямицу позволить мне занять ее место. Такую роль я могла сыграть без всякого труда...

– Меня удивляет то, что вы смогли ее уговорить! Насколько я знаю Лизу... И она не выставила вас за дверь?

– О, она попыталась это сделать, но я оказалась сильнее. Кроме того, думаю, ей стало легче оттого, что она увидела перед собой дружеское лицо. Она сбросила напряжение, для начала расплакавшись, а потом не заставила себя особенно просить и рассказала обо всем, что ей предстояло сделать. Только когда я сказала, что хочу пойти вместо нее, она сделалась непреклонной: пойдет она и никто другой. Тогда мне пришлось прибегнуть к решительным мерам...

– Что вы подразумеваете под «решительными мерами»? Мари-Анжелина отчаянно покраснела, – жаль, что это зрелище пропало в темноте! – опустила голову и вздохнула:

– Нанесла ей апперкот в подбородок.

– Что нанесла?

– Проще говоря: кулаком врезала! Надо вам сказать, что я очень много занимаюсь спортом и немного боксировала... Если противник не ожидает нападения, я обычно неплохо справляюсь.

– Интересно, есть ли на свете хоть что-нибудь, с чем бы вы не справились? – произнес ошеломленный Адальбер. – И что было дальше?

– Дальше я ее раздела, связала поясами от купальных халатов, заткнула рот платком и заперла в ванной. Не беспокойтесь, дышать ей не трудно. Потом забрала ее одежду... и заняла ее место на этой встрече. Вот только наши трудности еще не закончились: исчадье ада, которое я видела этажом ниже, требует Лизу, в противном случае грозится не выпустить Альдо.

– Нетрудно понять почему: он надеется, схватив Лизу, шантажировать ее отца, чтобы получить новый выкуп.

– Вы думаете? Мориц Кледерман – крепкий орешек.

– Да, и наверняка он не позволит с легкостью собой манипулировать, но тем временем все эти отсрочки могут стоить жизни Альдо.

– Ох, и я тоже в этом убеждена. Что будем делать дальше?

– Попытаемся отсюда выбраться, чтобы впустить тех, кто остался внизу. Включите свет и кричите так громко, как только сможете... и подольше – столько, сколько потребуется, пока кто-нибудь сюда не придет.

Продолжая говорить, Адальбер взял кочергу, стоявшую у камина, и спрятался за дверью. Мари-Анжелина, со своей стороны, набрала в грудь побольше воздуха и принялась пронзительно и очень убедительно вопить: как кричала бы женщина, которую жестоко истязают. Результат не заставил себя ждать: зазвенели ключи, дверь с грохотом распахнулась, и появился человек с типично иберийской внешностью:

– Что здесь происходит? Но...

Он застыл перед Мари-Анжелиной, которая, стоя посреди комнаты, смотрела на него с кроткой улыбкой. Тем не менее больше он ни одного вопроса задать не успел, потому что Адальбер со всей силой обрушил на его голову кочергу, и он молча рухнул на пол.

– Пошли! – коротко скомандовал археолог.

Он запер дверь на ключ и, держа в одной руке револьвер, а другой схватив за руку «сообщницу», потащил ее по пыльному и совершенно пустому коридору, который вел к последней площадке широкой деревянной лестницы. Там они остановились и прислушались. В доме было тихо, никаких звуков до них не доносилось. И все же дом не спал, потому что в какой-то из комнат первого этажа горел свет, освещая лестничную клетку.

Один за другим, прижимаясь к стенам, чтобы как можно меньше скрипели ступеньки, они осторожно спустились вниз, остановившись на втором этаже, где под одной из дверей виднелась полоска света.

– Пойдем посмотрим? – шепнула Мари-Анжелина.

– Нет. Сначала впустим остальных. Нам потребуется помощь...

Они продолжали скользить вдоль ступенек, пока не спустились в просторную, выложенную плитками прихожую, где не было никакой мебели, если не считать старинного портшеза. Адальбер направился к освещенной комнате и увидел, что это была плохо обставленная гостиная с красными плюшевыми занавесками, и в ней никого не оказалось. Он жестом поманил спутницу к задней двери под лестницей и прошептал несколько слов ей на ухо. Она кивнула, показывая тем самым, что поняла, открыла дверь и окликнула часового, вышагивавшего перед дверью взад и вперед.

– Скажите-ка, голубчик! – произнесла она донельзя светским тоном. – Не могли бы вы мне сказать?..

Эффект неожиданности сработал как нельзя лучше. Удивление на короткий миг парализовало часового. На очень короткий миг, но этого оказалось достаточно: Мартин Уолкер, выскочивший невесть откуда, обрушился на него, оглушил мощным ударом кулака, а когда тот повалился, что-то сделал с его шеей, оставив его бесчувственным и безжизненным.

– Что вы с ним сотворили? – поразился Адальбер.

– Пережал сонные артерии. На некоторое время он отключился: меня научили этому в Японии. Но, может быть, надо попробовать его спрятать?

– У нас есть все, что надо!

Минутой позже часовой, связанный по рукам и ногам чулками Мари-Анжелины, с кляпом из двух носовых платков во рту, лежал в портшезе.

– Есть ведь еще и другой, перед домом, – шепнул Адальбер. – Может быть, не помещает заняться и им?

– Эй, потише! У меня нет других чулок! – простонала старая дева, которая тем временем обувалась на босу ногу, сидя на голой земле.

– Может быть, на вас есть комбинация? – услужливо подсказал Мартин. – Если порвать ее на полоски...

– Вы в своем уме? А если еще двух или трех надо будет вывести из строя, вы что, меня догола разденете?

– Ба! Это ведь ради благого дела, – ответил журналист с такой обворожительной улыбкой, что она покраснела.

– Если уж по-другому никак нельзя...

– Некогда здесь шутки шутить! – проворчал Адальбер. – Давайте выведем этого парня из строя, разбираться будем потом.

Все повторилось снова, но на этот раз оба приятеля навалились на часового одновременно: кулак Адальбера свалил его с ног, после чего пальцы Мартина сработали так же, как и в случае с его сообщником.

– Здесь есть стенной шкаф! – сообщила Мари-Анжелина, лихорадочно исследовавшая панели обшивки в прихожей. – И вроде бы крепкий: давайте сунем его туда!

– До чего же хорошая штука – целомудрие! – насмешливо заметил Адальбер. – Оно делает девушек такими изобретательными...

Запихнув часового в шкаф и заперев на ключ дверцу, они устроили короткое совещание, пытаясь подсчитать, сколько же всего жильцов в этом доме.

– Мы еще далеко с ними не покончили, – объяснила Мари-Анжелина. – Есть еще человек, который привез меня с улицы Риволи, шофер и монгол... или что-то вроде того.

– Монголка! – поправил Адальбер.

– Ничего подобного. Я же вам сказала, что это мужчина. Что-то вроде желтого танка и сильный, как медведь. Почему вы сказали «монголка»?

– Потому что здесь есть еще и служанка графини Абросимовой, и именно она навела меня на мысль о том, что надо заняться этим домом...

– Не забудьте еще и хозяина, Наполеона VI, он опаснее гремучей змеи!

– О, уж о нем-то я нисколько не забываю! Больше того, мы именно с него и начнем. Он, наверное, на втором этаже?

– Идите туда! – предложил Мартин. – А я позову Теобальда, и мы осмотрим подвал. Там, наверное, кухня, там и слуги. Если услышите выстрелы, не пугайтесь! Я никого не намерен щадить! – прибавил он, засовывая за пояс пистолет, изъятый у второго сторожа, поскольку пистолетом первого завладела Мари-Анжелина.

Что касается ружей, то их сочли чересчур громоздкими и сунули под лестницу.

Так же осторожно, как спускались, Адальбер и Мари-Анжелина поднялись на второй этаж и приблизились к двери, под которой виднелась полоска света. Археолог наклонился, чтобы поглядеть в замочную скважину, но ключ был вставлен изнутри, и он ничего не увидел. Бандит, похоже, заперся... В самом деле, когда Адальбер с бесконечными предосторожностями нажал на ручку двери, та не поддалась. Он подошел поближе к Мари-Анжелине и спросил:

– Вы не побоитесь остаться здесь и последить за этой дверью?

– Вот с этим – нет! – ответила она, потрясая пистолетом. – Тем более что я хорошо стреляю. А что вы хотите сделать?

– Пролезть через окно. На тот балкон, который к нему примыкает, забраться очень легко, потому что он расположен над крыльцом, и часового перед входом больше нет. Но, если вам придется стрелять, будьте осторожны: он мне нужен живым, чтобы узнать, где находится Морозини...

Она сделала знак, что все поняла. Адальбер снова спустился по лестнице, вышел из дома и принялся исследовать портик, который поддерживал балкон, напоминающий декорацию к «Ромео и Джульетте». Но здесь – нежданный дар небес! – на готическую балюстраду изящно карабкался плющ. Адальбер почувствовал, что за спиной у него вырастают крылья, и не прошло и пяти минут, как он достиг своей цели и приблизился к доходившему до пола стрельчатому окну. Обитатель комнаты был настолько уверен в себе, что не нашел нужным ни занавесить окна, ни повязать лицо белым платком, и археолог мгновенно узнал маркиза д'Агалара. Сидя на резном деревянном стуле за столом, на котором лежал раскрытый портфель, мерзавец держал на ладони драгоценность и любовался ею. И драгоценностью этой было не что иное, как «Регентша»...

Убедившись в том, что окно только притворено, Адальбер решил, что везение его не покинуло. Благословенная неосторожность людей, считающих себя неуязвимыми! Несмотря на усталость, Адальбер улыбнулся, покрепче перехватил револьвер и тихонько толкнул ногой створку.

– Мне очень жаль, что приходится мешать столь сладостным раздумьям Вашего Величества, – насмешливо произнес он, – но боюсь, как бы в самое ближайшее время ваш военный трофей от вас не ускользнул. Руки вверх!

Тот, скорее раздосадованный, чем испуганный, повиновался и спросил:

– Кто вы и чего хотите?

– Друг князя Морозини. Я пришел за ним и одновременно хочу забрать все то, что вы у него украли. Начиная вот с этого! – прибавил он, завладев жемчужиной и сунув ее в нагрудный карман. – Вам не объяснили, что это некрасиво – получить выкуп и не отпустить пленника?

– Я получил не все, на что рассчитывал. У меня нет никаких оснований отпускать вашего друга. Я же сказал, что княгиня Морозини должна явиться лично!

– Нетрудно угадать, зачем она вам нужна: хотите шантажировать ее отца, заполучить коллекцию Кледермана... а под занавес всех поубивать, чтобы быть совершенно уверенным в том, что вас не узнают. Хорошо придумано, но ваш план провалился! Ну, а теперь вы покажете мне дорогу, – сурово прибавил Адальбер. – Встаньте и идите вперед!

– Куда вы собираетесь идти?

– Искать Морозини! И, пожалуйста, побыстрее!

– Незачем торопиться: он мертв!

Сердце Адальбера на мгновение замерло, он стиснул зубы, но его решимость лишь окрепла:

– Тогда проводите меня на его могилу! И предупреждаю, что вам придется ее разрыть! Я в каком-то смысле уподобляюсь святому Фоме: верю только в то, что вижу своими глазами!

– Никакой могилы нет. Мы бросили его в Сену!

– Врите больше! Он бы уже всплыл.

– Только не с чугунной чушкой, привязанной к ногам... Кровь Адальбера стыла все сильнее. Этот отъявленный негодяй говорил так уверенно.

– Если вы это сделали, вы сумасшедший, потому что теперь у меня нет никаких причин вас щадить...

Оружие в вытянутой вперед руке почти касалось лица Агалара, а во внезапно ставших непроницаемыми глазах этого человека маркиз прочел свою смерть. Этот человек в него выстрелит, нет ни малейших сомнений. И он дрожащей рукой отвел револьвер:

– Я вам солгал. Он жив! И я... я сейчас отведу вас к нему.

– Надеюсь, он в добром здравии. Иначе от вас останется такая малость, что и на гильотину положить будет нечего! Идите! Я пойду следом за вами... И чтобы ни одного лишнего жеста, иначе вы покойник!

– Я не так глуп...

Выйдя за дверь, Адальбер нахмурился; он ждал, что его встретит дуло пистолета Мари-Анжелины, но ее на месте не оказалось. Это его удивило, но не слишком: он достаточно хорошо знал прихотливый нрав последней представительницы рода План-Крепен. Видимо, что-то привлекло ее внимание, и она отправилась посмотреть на это поближе.

Один за другим они размеренным шагом спустились вниз.

В прихожей Адальбер подумал, что атмосфера какая-то странная: слишком пустынно и безмолвно. Но ведь если Мартин с Теобальдом застали врасплох людей из кухни, должен был подняться шум, между тем все было тихо. Дверь в освещенную гостиную по-прежнему стояла распахнутой, равно как и двери, ведущие в сад. Адальбер подумал, что они туда и направятся, но Агалар повернул в гостиную.

– Не туда! – проворчал Адальбер. – Я уверен, что в доме его нет.

– Конечно, но я должен взять ключи, а они в этой комнате...

– В таком случае...

Они, по-прежнему один за другим, вошли в освещенную зону. Тут что-то просвистело в воздухе, и запястье Адальбера обожгла боль. Вокруг его руки обвился тонкий ремешок длинного бича. И бичом этим орудовал монгольский коротышка. Археологу показалось, будто ему оторвали руку, он выронил оружие и рухнул на истертый ковер.

– Браво, Тимур! – сказал довольный Агалар. – А я уже думал, куда это ты запропастился.

– Наверху в засаде женщина. Оглушил ее и бросил в угол.

Адальбер мысленно попросил прощения у Мари-Анжелины, виновной только в том, что ее застали врасплох, и у него защемило сердце при мысли о том, что этот негодяй может быть, ее убил...

– Где сторожа? – спросил маркиз. Тимур знаком показал, что не знает.

– Рано или поздно мы их найдем. Где все остальные?

– Здесь, дон Хосе! – произнес незнакомый голос с испанским акцентом. – На нас напали в кухне, Пабло убит, но вон того я оглушил, стукнув его по голове утюгом, – прибавил он, бросая на пол связанного по рукам и ногам человека, в котором Адальбер с нарастающим отчаянием узнал Мартина. Журналист был бледен, без сознания, по его виску струилась кровь.

– Он был один? – проскрежетал Агалар, ударив бесчувственное тело ногой в остроносом ботинке.

– Нет. Там был еще какой-то тип, которому удалось скрыться, но далеко ему не уйти. Тамара ходила туда... с собаками. На обратном пути она увидела убегавшего мужчину и спустила их с поводка. Наверное, он сейчас не слишком-то хорош с виду.

На этот раз Адальбер, не удержавшись, мучительно застонал. Теобальд, его верный, незаменимый слуга! Друг!.. На этот раз все кончено, и по его собственной вине! До чего глупо было не вызвать полицию сразу же после того, как он узнал Тамару. И все только потому, что он боялся, как бы появление толпы полицейских не ускорило конец Альдо... и еще потому, что, связанный прежним словом, он надеялся самостоятельно выбраться из этой слишком искусно расставленной ловушки!

Однако его слабый болезненный стон снова привлек к нему внимание Агалара. От кожаного ремешка Адальбера освободили, но он по-прежнему лежал на полу, и монгол придавил его затылок ногой.

– Неприятно, да, терять приятелей? – ухмыльнулся он. – Вот только я тоже кое-кого потерял и намерен заставить вас заплатить за это как можно дороже...

– Если ваша цена – это смерть, вы ошибаетесь. Если моих друзей нет в живых, мне тоже жить совершенно не хочется. Так что валяйте, убивайте!

– Будьте уверены, не премину это сделать. Но вы ошибаетесь, если рассчитываете отделаться пулей в голову. Ночь еще далеко не кончилась, времени у нас полно! Кроме того, этот дом стоит достаточно уединенно, чтобы никто не мог услышать ваших криков... Разденьте его и привяжите к столбу, вы там! Что касается вас, дорогой мой, вы сможете оценить, с каким искусством Тимур может нарезать из вашей спины ремешков своим бичом...

Минутой позже полуголый археолог был крепко привязан к толстому дубовому столбу, который едва мог обхватить обеими руками...

Глава XI

ГДЕ МИР НАЧИНАЕТ ВРАЩАТЬСЯ В ОБРАТНУЮ СТОРОНУ

Пока Адальбера привязывали к нового рода орудию пытки, после которой ему не суждено было остаться в живых, в голове у него отчаянно крутились мысли. И внезапно зародилась легкая, очень слабая надежда на спасение – благодаря тому, что маркиз полагал пустыми соседние дома, – это, к слову сказать, делало честь скромности Латроншера. Тем не менее там был не только он, но и Карлов, в чьей храбрости и решимости сомневаться не приходилось. Надо было попытаться поднять тревогу, и его единственный шанс – если в подобной ситуации вообще стоило говорить о шансах – заключался в том, чтобы орать под пыткой как можно громче.

Первый же удар бича дал ему понять, что заставлять себя кричать не придется. Жесткий ремень из кожи гиппопотама, вызвав нестерпимо жгучую боль, исторг у него вопль, а второй удар – настоящий вой: несчастному казалось, будто у него заживо сдирают кожу со спины. Но хихиканье Агалара его возмутило:

– Как вы можете утверждать, будто в ваших жилах течет кровь Наполеона, когда на самом деле вы всего-навсего сумасшедший преступник и садист...

– Не забывайте, в моих жилах течет и азиатская кровь, глупец несчастный! Продолжай, Тимур!

– Когда-нибудь... Когда-нибудь вы поплатитесь за свои...

Третий удар лишил Адальбера дара речи, боль была такой жестокой, что он едва не потерял сознание, больше того, чуть ли не молиться стал, чтобы это произошло... Пусть блаженное беспамятство придет раньше, чем четвертый удар еще глубже взрежет его плоть! Но он был слишком крепок, и, для того чтобы он лишился чувств, требовалось нечто большее. Еще два удара поразили его, не дав желаемого результата. Он закрыл глаза, ожидая еще более сильной боли, открыл рот... Раздался крик, но издал этот крик не он, и бич на него не обрушился.

С усилием повернув голову, археолог увидел монгола, падающего с ножом в горле. Ножом, который чья-то уверенная рука метнула из задней двери. И в ту же минуту в его поле зрения появились люди в пестрых одеждах. Один из них перерезал державшие Адальбера веревки. Он соскользнул на землю, и зрелище, которое теперь ему открылось, показалось ему сном, тем более что в его ушах раздалось восхитительное женское контральто. Слов он не понимал, поскольку Маша Васильева обращалась к Агалару по-русски, однако толстуха в сверкающих лохмотьях обрушилась на маркиза с такой яростью, которая не требовала перевода, настолько речь дышала ненавистью и презрением. Ошеломленный испанец слушал ее, не пытаясь отстранить, но, только когда Агалар, в свою очередь, вскрикнул, Адальбер понял, что происходит: цыганка только что во ткнула ему в грудь кинжал, который держала в руках. Агалар упал к ее ногам, и она снова занесла руку.

– Нет! – простонал Адальбер. – Мне надо, чтобы он заговорил! Он должен сказать, где Морозини...

Археолог попытался подняться, но сумел лишь встать на колени.

– Эй вы, помогите ему! – приказала цыганка, – Видите же, человек весь в крови. Сделайте что-нибудь!.. А ты прав, братишка: он должен заговорить!

Схватив одной рукой Агалара, Маша рывком подтащила его к своим коленям:

– Слышал, убийца? Говори, где князь!

– Не скажу... Я знаю, что я... умру, но пусть и он тоже умрет... только медленнее... вот... и все!

Кинжал, который Маша выдернула из груди маркиза, приблизился к его правому глазу:

– Нет, ты будешь говорить, или я выколю тебе глаз... потом второй! Убил моего брата, и теперь нечего ждать от меня жалости. Говори, если хочешь спасти, по крайней мере, свою душу, если это еще возможно!

– Делай... что... хочешь! Ты... у тебя не хватит времени...

Тело негодяя сотрясла судорога, он откинулся назад. Это был конец. Поняв это, цыганка выпустила его из рук.

– Но ведь кто-то же должен сказать нам, где князь!

Оглядевшись, она увидела, что испанец, который стерег Мартина, тоже мертв. Убит был и Тимур.

– Есть еще люди, которых мы заперли, – вспомнил Адальбер. – Один в портшезе... А другой там – в стенном шкафу.

Их извлекли наружу, но Мартин и тут слишком хорошо поработал: перед нашими друзьями лежали два бездыханных тела...

– Женщина! – внезапно вспомнил Адальбер. – Монголка! Она должна знать...

– Женщина с собаками? – переспросил один из братьев цыганки. – Алеша убил двух зверей, которые бросились на человека. А она убежала.

– А тот человек? Как он?

– Его сильно попортили! – ответил цыган, явно искушенный в тонкостях французского языка. – Но он выкарабкается!

– Я хочу его видеть!

В этот момент Агалар, который уже считался мертвым, открыл испуганные глаза. Из одного выкатилась слезинка, и все услышали, как маркиз с ужасающей печалью прошептал:

– Клянусь... спасением моей души! Я не... не убивал цыгана... и американца тоже! Это не я... Наполеон! Не я! Бог... Бог меня простит!

В его глазах навеки застыл ужас, тело в последний раз напряглось и замерло. На этот раз все действительно было кончено. Маша чуть дрожавшей рукой опустила ему веки и перекрестилась, а потом горестно прошептала:

– Перед смертью не лгут!.. Все надо начинать заново! Снова перекрестившись, она принялась читать молитвы.

– Раз уж он так раскаивался, мог бы и Альдо освободить! – в бешенстве воскликнул Адальбер. – Надо обшарить этот дом от подвала до чердака! И еще надо найти Мари-Анжелину, – прибавил он, вспомнив, наконец, о подруге.

– Вам-то как раз лучше сидеть тихо! Слышите, что говорю? Сидеть! – приказала Маша. – Сначала я промою ваши даны...

– Позже, позже, еще успеем! – отмахнулся Адальбер, надевая рубашку и куртку. – Займитесь лучше другими ранеными! – посоветовал он, указывая на Мартина, медленно приходившего в чувство, и Теобальда с перевязанной кухонным полотенцем рукой, которого только что привел Алеша.

Судя по бледному перекошенному лицу, Теобальд сильно страдал, но при виде хозяина сумел выдавить из себя улыбку:

– Пусть месье из-за меня не расстраивается!.. Все образуется! Но вам придется какое-то время самому чистить себе ботинки! И я прошу у вас прошения!

Адальбер приблизился к слуге и крепко обнял:

– Не говори глупостей! Я сам буду чистить тебе ботинки.

А потом ушел вместе с четырьмя братьями Васильевыми. Им предстояло осмотреть каждую из комнат, а в доме их насчитывалось немало. Входя в очередное помещение, они зажигали свет, выходя, оставляли его включенным, и вскоре все здание засияло огнями, как в праздник. Однако ни малейшего следа Морозини нигде не обнаружили. Зато почти чудом удалось найти в одной из колоколенок на крыше мадемуазель дю План-Крепен. Ее кинули туда, словно тюк с грязным бельем, и она едва могла дышать, но, услышав шум, застонала, и ее стоны привлекли внимание Адальбера.

– Почему вас не связали и не заткнули вам рот? – удивился он, помогая подруге спуститься на чердак.

– А вам что – кажется, я еще мало натерпелась?

Пока они спускались вниз, археолог успел рассказать Мари-Анжелине о последних событиях, но все равно она вздрогнула при виде горы тел на полу. Мартин Уолкер, который наконец-то пришел в себя, тоже смотрел на следы бойни ошеломленным взглядом и скреб пятерней во взъерошенных светлых волосах. Его висок теперь был украшен синяком размером с куриное яйцо. Но не это его заботило:

– Надо же, я все самое интересное пропустил! Теперь вам придется обо всем подробно рассказать... А Морозини так и не нашли?

– Так и не нашли! Весь дом вверх дном перевернули – и никаких следов!

– А это кто? – спросил журналист, кивнув на Мари-Анжелину. – Тоже из их шайки?

– Нет. Это мадемуазель дю План-Крепен, родственница Морозини. Она заняла место Лизы перед тем, как та должна была отдать выкуп и сдаться сама. Но об этом мы расскажем вам попозже! Сейчас надо...

– Позвать комиссара Ланглуа, и побыстрее! Хотя бы для того, чтобы пересчитать трупы и помочь нам обшарить сад.

– Вы думаете... его там закопали? – еле выговорил Адальбер, у которого перехватило дыхание.

– Нет, так я не думаю, – нетерпеливо ответил Уолкер. – Да проснитесь же, старина! Вы разве забыли, что увидели из дома по соседству? Тамара отправилась в сад с хлебом и ведром, а вернулась с пустым ведром.

– Поскольку я не видел, что было в ведре, я подумал, что она пошла выливать помои...

– ...или отнести кому-то пищу! Должны же у этого чертова дома быть какие-нибудь подсобные строения или что-то в этом роде?

– Вы правы! Пойдем поглядим! Но какая жалость, что этой проклятой бабе удалось бежать! Клянусь вам, она заговорила бы...

Внезапно раздался спокойный бас полковника Карлова:

– Вы что-то потеряли?.. Не это, часом?

Он привел на поводке Тамару, словно злобного пса: вокруг шеи у нее была обвязана веревка. Другим концом веревки Карлов связал ей руки за спиной. Монголка молчала, и ее плоское лицо дышало ненавистью, но, увидев сородича, лежавшего мертвым на полу, она завыла как волчица, потом разразилась потоком проклятий и хотела броситься на тело, однако Карлов, дернув за веревку, ее удержал:

– Насколько я понял из слов дикарки, это ее муж, – пояснил он. – Иными словами, она была куда больше предана Агалару, чем бедной Тане. Ей просто-напросто было поручено присматривать за графиней: бедняжка могла переезжать сколько угодно, она все равно тащила за собой это каторжное ядро...

– Мы позволим ей плакать сколько угодно после того, как она скажет, где Морозини! – перебил его Адальбер. – Спросите у нее, куда она в тот раз шла со своим ведром и с хлебом! И, пожалуйста, как можно более решительно! Иначе я сам этим займусь...

– Вам все равно потребуется переводчик: по-французски она знает всего несколько фраз. То, что совершенно необходимо знать прислуге.

Но монголка не отвечала на вопросы, она упрямо молчала, сжав губы в тонкую линию на восковом лице. Тем временем братья Васильевы, вооружившись электрическими фонариками, обшаривали парк. Вскоре Алеша вернулся – один, поскольку его братья продолжали искать.

– Мы ничего не нашли, потому что ничего там нет. Сад состоит из заросшего травой куска земли, маленькой рощицы, а за ним идет, довольно высоко над дорогой, нечто вроде плато с непролазными кустами... Мои братья продолжают искать, больше для очистки совести, чем ради чего-то еще. Пленника здесь нет... Ну, и где в таком случае искать дальше?

Адальбером овладела настоящая ярость. Он бросился к монголке с криком:

– Клянусь вам, сейчас она заговорит! Эта женщина знает, где он. Я в этом уверен! Она должна заговорить! Должна! Говори, черт тебя возьми! – он в отчаянии разрыдался и вцепился в женщину.

Его оттащили. На Тамару его рыдания не произвели ровно никакого впечатления, точно так же, как и само его внезапное нападение. Стоя на коленях рядом с телом мужа, по-прежнему со связанными руками, она затянула что-то тихое и монотонное, но действовавшее сильнее любых криков. И тогда в дело вмешалась Маша.

– Предоставьте это мне! – спокойно сказала она. – Я, кажется, знаю, что надо ей сказать...

Она опустилась на колени рядом с Тамарой... и запела.

У тех, кто ее слушал, мороз пробежал по коже. Никогда еще голос цыганки не был таким теплым, таким берущим за душу. Тем не менее мелодия не походила ни на одну из тех песен, какие они слышали раньше. В ней было что-то более дикое, героическое и вместе с тем отчаянное...

– Что это она поет? – прошептал Карлов. – Не понимаю... – Это, кажется, что-то монгольское, – ответил Алеша. – Понятия не имею, откуда она такое знает...

Одно было несомненно: на Тамару песня подействовала. Она повернула голову к цыганке и слушала с таким напряженным вниманием, что это ощутили все присутствующие. Вскоре, не переставая петь, Маша развязала веревку, стягивавшую запястья Тамары и, встав, протянула ей руку. Та, не отпуская руки певицы, в свою очередь поднялась. Казалось, жизнь монголки зависит от этого голоса, этого взгляда...

Рука в руке, женщины направились к двери и вышли из дома... Адальбер и Мартин хотели броситься им вслед, но Алеша их удержал:

– Пойдем следом, но на некотором расстоянии!

Ночь, до сих пор непроглядно темная, начала уступать место рассвету, и в силуэтах двух этих женщин, медленными шагами удалявшихся сквозь ленты наползавшего с реки тумана, скользившие среди деревьев, было что-то завораживавшее. Маша продолжала петь... Те, кто шли следом, старались ступать тише, они затаили дыхание, сознавая, насколько хрупка связь между певицей и той, что так напряженно ей внимает...

Наконец они вышли из рощицы и оказались на возвышенности, о которой говорил Алеша. Оттуда открывался вид на Сену, на темный массив Булонского леса и огни города. Внезапно Тамара присела на корточки среди высокой травы, принялась раздвигать эту траву, перемешанную с землей, потом, выпрямившись, поглядела на Машу. Та умолкла и протянула к Тамаре обе руки, но монголка с криком, напоминавшим рыдание, увернулась от нее, подбежала к краю земляной террасы и бросилась в пустоту...

И Маша не сделала ни единого движения, чтобы ее удержать.

Только трижды перекрестилась.

Мужчины уже были там, на этом расчищенном клочке земли. Их взглядам открылась железная крышка с ручкой, они ее приподняли. Адальбер, стоя на коленях у края отверстия, опустил руку с фонариком в яму, откуда шел тяжелый запах. То, что он увидел, привело его в ужас:

– Господи! – воскликнул он, едва не задохнувшись. – Он там... на дне этой ямы... И похоже... похоже, что он мертв!

Однако со дна колодца донесся слабый голос:

– Адаль... это ты?

– Да, старина, да, это я. Как ты там?

– Это... не имеет значения! Лиза! Где Лиза?

– Не волнуйся, с ней все в порядке! Я иду к тебе!

Затем, повернувшись к тем, кто его окружал, Адальбер спросил:

– Но как туда спуститься? Найдите мне веревку... или лестницу!

Веревка нашлась неподалеку. Она лежала в траве, и на конце у нее был крюк, при помощи которого спускали и поднимали ведро: в течение двух недель эта веревка с крюком была единственной связующей нитью, соединявшей погребенного заживо с миром живых. Федор, самый крупный из братьев Васильевых, обвязался ею и сел на землю, а двое других его держали, чтобы Адальбер мог спуститься к другу.

– Но поднять князя мы так не сможем! – заметил Федор. -Нам потребуется лестница. Вызовите пожарных! Они справятся лучше, чем мы, если он ранен. И не забудьте про полицию.

– Заодно и слесаря приведите! – проворчал Адальбер со дна ямы. – Он прикован к стене!

Прошло не меньше часа, прежде чем усилиями трех людей носилки, спущенные в колодец, были подняты по лестнице на поверхность к нежному свету неспешно поднимавшегося солнца.

– О господи! – выдохнул один из полицейских. – Каким же чудовищем был этот псевдо-Наполеон!

Морозини и в самом деле вызвал бы жалость даже у злейшего врага: истощенный, бледный, с заросшими бородой щеками, ввалившимися и лихорадочно блестящими глазами, вспухшими руками и запястьями, покрытыми струпьями и кровоточащими ранами, чудовищно грязный и распространяющий зловоние... В нем просто невозможно было узнать того обаятельного и беспечного человека, который холодной апрельской ночью покинул квартиру на улице Жуффруа, чтобы погрузиться в еще более глубокую ночь. Ко всему еще Альдо сотрясали приступы мучительного сухого кашля, услышав который археолог нахмурился: он знал, насколько его друг чувствителен к холоду, а эта весна как две капли воды походила на начало зимы. Не говоря уж о сырости, царившей на дне проклятого колодца!

– Надо немедленно отвезти его домой! – воскликнула Мари-Анжелина, которая присоединилась к мужчинам и теперь тихонько плакала в платочек. – Мы будем за ним ухаживать!

– Об этом и речи быть не может! – отрезал Ланглуа. – Ему необходима больница, и мы отвезем его в Отель-Дье.

– Комиссар прав, – подтвердил Адальбер. – Альдо необходимо как следует осмотреть. Потом мы сможем его забрать...

– До чего прекрасные слова! – усмехнулся Ланглуа. – Никак на вас снизошла мудрость? Вот только, похоже, чуть поздновато. И вам еще придется кое в чем дать мне отчет! С каких это пор для того, чтобы разобраться с преступниками, обращаются за помощью не к полиции, а к цыганам?

– Это я позвонил в «Шехерезаду» перед тем, как отправиться сюда, – вмешался Мартин Уолкер. – Вызывать вас было бы слишком рискованно!

– А теперь вы довольны? Прелестная картина охоты! Настоящая бойня...

– Вы ничего лучшего не сделали бы! Может быть, получилось бы даже хуже, потому что сейчас в нашем лагере все целы, если не считать спины Видаль-Пеликорна. Чем кипятиться, лучше бы занялись проблемой, которая теперь перед вами встала: Агалар не был Наполеоном VI. Он признался в этом перед смертью, попросив прощения у бога и поклявшись в том, что не убивал ни Петра Васильева, ни Ван Кипперта! Словом, вы должны нас благодарить, потому что мы убрали целую шайку преступников, и это не стоило ни гроша французскому правосудию!

– Мне вот тоже все казалось, будто я что-то позабыл! – усмехнулся Ланглуа. – Что ж, благодарю вас, господин Уолкер! И постарайтесь не переусердствовать в сенсационном материале, который вы непременно напишете.

– Ну, комиссар! – произнес Уолкер с обезоруживающей улыбкой. – Можно подумать, вы меня не знаете.

– Вот именно что знаю.

– В таком случае вы должны знать и о том, что я преклоняюсь перед полицией и ни за что на свете не хотел бы смутить ее покой.

Адальбер тем временем приблизился к Маше, которая неподвижно стояла в стороне, прямая и безучастная, и наблюдала за происходящим... – Что это вы пели сегодня той женщине?

Не глядя на него, она ответила:

– Песню смерти монгольских воинов. Меня научил ей один человек, он умирал, это было очень далеко отсюда... В ней говорится о славе тех, кто с честью сражался, а теперь, освободившись от ненависти, возвращается в родную степь, которую омывают золотой Онон и голубой Керулен... но не просите меня перевести ее дословно: я хоть и понимаю слова, все равно не смогла бы это сделать...

И, поправив сползший с головы платок, цыганка присоединилась к братьям...

Как и сказала Мари-Анжелина, Лиза без труда освободилась от своих пут, как только пришла в себя на банном коврике, где лежала в одной рубашке. Совершенно идиотская ситуация, над которой она сама первая охотно посмеялась бы, не будь ставка в этой игре так высока. Она очень любила План-Крепен, охотно признавала за ней выдающиеся достоинства, но на этот раз неимоверно злилась на нее за то, что та вмешалась в драму, в которой речь шла о жизни Альдо.

Вернувшись в комнату, молодая женщина прежде всего убедилась в том, что уже половина десятого, и, следовательно, машина приведена в действие, и остановить ее нет никакой возможности. Что же делать? Оставаться в этом скучном номере без всякой связи с кем бы то ни было показалось ей невыносимым, и, поскольку ее место заняла неукротимая Мари-Анжелина, она вполне могла отправиться на улицу Альфреда де Виньи, совершенно уверенная в том, что тетя Амелия сумеет ее утешить и чем-нибудь да поможет...

Внезапно заторопившись, Лиза оделась в вещи Мари-Анжелины, собрала то, что успела вытащить из дорожного чемоданчика, схватила сумку и спустилась в холл, чтобы оплатить счет и вызвать такси. В тот вечер в «Континентале» был прием, и на мгновение ей стало не по себе, потому что в толпе прибывающих она узнавала кое-какие лица. Но ее маскарадный костюм и грим оказались безупречными, в чем она и убедилась, поглядевшись в одно из высоких зеркал у входа и ловя скользившие по ней равнодушные взгляды не узнававших ее людей. Еще несколько минут – и она уже катила в сторону парка Монсо...

Но если Лиза рассчитывала, что ее появление в какой-то мере окажется сюрпризом, ее ждало разочарование.

– Наконец-то вы здесь! – воскликнула мадам де Соммьер, которая вот уже больше часа, позвякивая ожерельями, мерила шагами свой зимний сад.

– Вы меня ждали?!

– Разумеется! А что вам теперь еще остается делать, кроме как коротать время со мной? Ждать лучше вдвоем, чем наедине с собственным воображением. Я ведь, знаете ли, очень люблю План-Крепен...

– Почему же вы тогда позволили ей все это проделать?

– Потому что это было единственным толковым решением. Потому что у вас двое маленьких детей, которые в вас нуждаются еще больше, чем в отце. Наконец, потому что в жилах План-Крепен течет кровь этих безумцев, которые пересекали моря и пустыни ради обладания кучкой камней, на которые Христос разве что наступил мимоходом.

Она остановилась, поглядела Лизе в глаза, потом обняла ее и прижала к сердцу.

– Бедная моя девочка! Сколько же вам пришлось выстрадать! Простите меня за то, что я прежде всего не подумала о вас! Простите за этот резкий прием, но... но такая уж я уродилась! Если я не буду ругаться, то попросту рухну!

– Я знаю. Мой отец такой же, как вы... и я, наверное, тоже. Но мне страшно... Мне очень страшно!

Высвободившись из объятий маркизы, Лиза упала на стоявший поблизости пуфик и разрыдалась так, словно река слез прорвала все шлюзы. Госпожа де Соммьер какое-то время молча смотрела на то, как она плачет, и только нежно поглаживала рукой крашеные волосы молодой женщины, с жалостью перебирая темные пряди... Наконец она услышала:

– Почему... почему вы мне не сказали, что он полюбил эту женщину? Полюбил так сильно, что убил ее.

Поняв, что в ране Лизы действует еще и разъедающий ее яд, мадам де Соммьер подтянула к пуфу, на котором сидела Лиза, низкий стул и взяла руки молодой женщины в свои, стараясь открыть ей лицо.

– Душенька моя, да как же вы могли поверить в подобный ужас? Неужели вы так плохо знаете Альдо?

– Напротив, я слишком хорошо его знаю. Я знаю, что им овладевают внезапные страсти, с которыми ему трудно бывает справиться. Неужели вы забыли Анельку, а ведь до нее была еще и Дианора, жена моего отца!

– Ну-ну, а теперь вспомните, что было до всемирного потопа! История с Дианорой приключилась еще до войны. Что касается польки, с ней он быстро разобрался...

– Не так быстро, как вам кажется! Я была рядом с ним. Пусть даже никто меня не замечал. Так почему бы – после датчанки и польки – ему не полюбить эту русскую?

– Господи, кто вам такое рассказал?

– Человек, которому я полностью доверяю: мой кузен Гаспар. Он видел Альдо «У Максима» с этой женщиной, за которой он потом пошел. Она была, по словам Гаспара, на редкость красива, и...

– И вы все это проглотили, не дав себе труда проверить? Почему же вы сразу не приехали к нему, вместо того чтобы оставаться в Австрии?

– Да потому что я терпеть такого не могу! – воскликнула Лиза. – Ревнивая жена, которая приезжает забрать мужа и вернуть его домой, таща за ухо? Это вы, вы должны были меня позвать!

– Мы были в Ницце. И только когда прочли обо всем в газетах, поспешили вернуться... после того, как преступление совершилось. Вы и на это считаете его способным?

Лиза в растерянности пожала плечами:

– Почему бы и нет? У него в родословной века насилия, ревности, страстей...

– ... как и у любого из обитателей нашей планеты, все равно, князь он или простолюдин. Как бы там ни было, вместо того, чтобы слушать наветы – и, может быть, не такие уж простодушные! – вашего милого кузена, вам надо было позвонить Адальберу. Альдо жил у него, и он осведомлен обо всем лучше, чем кто-либо другой!

– Его друг? Больше, чем брат?.. Он ничего не сказал бы мне.

– Я в этом не уверена. Может быть, вам это неизвестно, но я подозреваю, что наш археолог с давних пор в вас влюблен... Он не стал бы сложа руки смотреть на подобную катастрофу.

И, поскольку молодая женщина хранила молчание, тетя Амелия продолжала:

– Лиза, Лиза! То, что мы вместе переживаем сегодня вечером, слишком серьезно и слишком мучительно, чтобы примешивать сюда то, что в лучшем случае может оказаться недоразумением, а в худшем – низостью!

– Вот чего быть не может! Гаспар честный, прямой человек...

– И он любит вас... Да или нет?

– Не знаю...

– Да знаете вы все! И в этом случае его взгляд на вещи, возможно, небеспристрастен...

На этот раз Лиза ничего не ответила.

Впрочем, в эту минуту в комнату вошел старый Сиприен, кативший перед собой столик на колесиках, на который он составил все то, что требуется для обычного чаепития на английский лад, с той разницей, что собственно чая здесь не было, но были шоколад и кофе... и даже ведерко с шампанским.

– Куда вы все это тащите? – бросила ему мадам де Соммьер.

– Я подумал, что, если госпожа маркиза и княгиня захотят дождаться мадемуазель дю План-Крепен, ночь может показаться им долгой... и холодной.

После чего верный слуга поправил огонь и подбросил в камин несколько поленьев.

Ночь и в самом деле оказалась долгой, но, когда Сиприен вернулся в гостиную, сходив к телефону в каморку привратника, он застал обеих женщин спящими: старшую в шезлонге, младшую в глубоком кресле, и некоторое время простоял, вглядываясь в лица, на которых даже во сне лежала печать заботы. Ну что ж, он принес хорошие новости, пусть даже господина Альдо в настоящее время везут в больницу!

И, приблизившись к хозяйке, Сиприен почтительно коснулся ее плеча и слегка его потряс...

Что касается больницы, Альдо очень недолго пробыл в Отель-Дье. Ровно столько, сколько потребовалось на то, чтобы мадам де Соммьер об этом узнала и сделала – исключение из правил! – два телефонных звонка: один – «старому другу», профессору Дьелафуа, требуя места в его клинике, другой – комиссару Ланглуа, чтобы высказать ему свое мнение насчет качества ухода, какого можно ожидать в старейшей парижской больнице:

– Вы хотите, чтобы мой племянник, ко всему, набрался еще вшей, блох и бог знает чего еще?

– Может, тараканов? Мы живем не в Средние века, мадам, и, если в Отель-Дье принимают неимущих, уличных девок и прочие отбросы общества, там все-таки слышали об асептике и антисептике.

– У него там отдельная палата?

– Нет, но...

– Вот! Вы же сами видите! Словом, если вы его туда поместили, то только для того, чтобы иметь под рукой. Хорошо еще, что не засунули его в лазарет Санте!

– Понимаю ваши чувства, мадам, но прошу вас успокоиться. Мне действительно надо задать ему еще несколько вопросов, но только в качестве свидетеля, поскольку против него больше нет никаких обвинений!

– Так-то оно лучше! Ладно, извините меня... и поймите, что мне, в моем возрасте, не хочется тащиться через весь Париж всякий раз, как я захочу его навестить. А клиника профессора Дьелафуа недалеко от моего дома...

– В таком случае поступайте, как хотите! У меня нет никаких оснований вам возражать... Но поскольку я имею... ммм... удовольствие с вами беседовать, позволите ли задать вам один вопрос?

– Почему не задать?

– Благодарю вас. Мне сказали, что княгиня Морозини сейчас у вас...

– Да. Тем не менее, если вы хотите с ней поговорить, я попрошу вас немного потерпеть. Она только что пережила кошмар, от которого еще не вполне очнулась...

– Это вполне естественно. Я подожду и пока предупрежу Отель-Дье.

Часом позже Альдо, которого в Отель-Дье вымыли и перевязали, лежал среди океана белизны в комнате с видом на деревья парка Монсо и подвергался первому осмотру профессора Дьелафуа. Впрочем, сам он об этом не подозревал. С тех пор, как его вытащили из колодца, лихорадка постоянно усиливалась, жар нарастал, и, пребывая в полубреду, князь не отдавал себе отчета в том, где находится и что с ним.

Осмотр был самым тщательным, и, завершив его, «старый друг», – которому едва ли перевалило за пятьдесят, – лично отправился на улицу Альфреда де Виньи, чтобы доложить о результатах, не скрывая своих опасений.

– У князя Морозини бронхопневмония, – объяснил профессор. – Недостаточное питание и сомнительная вода, которой его поили, тоже на пользу ему не пошли. Хорошо, что его оттуда вытащили, но лучше бы пораньше.

– Но ведь у него крепкое здоровье? – спросила Лиза, все существо которой протестовало против такого неутешительного итога. – Он всегда занимался спортом...

– Это не мешает ему иметь слабые легкие. Тем не менее сложение у него действительно крепкое, и именно на это я рассчитываю, чтобы вытащить князя из этой истории... Не отчаивайтесь, княгиня! Случай тяжелый, но не безнадежный, и я всего только рассказал вам, в каком ваш супруг состоянии сейчас...

– Но я хочу туда пойти! Я хочу его видеть!

– Нет, прошу вас пока не делать этого. Не теперь! Дайте мне еще хотя бы день или два. Думаю, князю не понравится, если вы увидите его в таком состоянии, в каком он находится сейчас.

– Вы не имеете права так говорить! Это мой муж! Мы с ним обвенчались, чтобы вместе переживать лучшие и худшие времена. И, если настали худшие, я должна быть рядом. Я приду... завтра!

Дьелафуа пожал плечами.

– Не могу вам запретить...

– А я могу только поддержать вас, – сказала госпожа де Соммьер, когда врач ушел, – но, может быть, вам надо что-то сделать со своей внешностью? В таком виде вы неузнаваемы!

Лиза встала и направилась к зеркалу над камином. В стекле отразилась женщина, чья бледность резко контрастировала с темными волосами, совсем не похожими на великолепную золотисто-рыжую шевелюру, обычно ее окутывавшую. Кроме того, эта женщина была очень плохо одета, в неизящные вещи, которые ей совершенно не шли.

– Вы хотите сказать, что я – настоящее пугало?.. Переодеться я, конечно, переоденусь, да и с цветом лица, в общем-то, можно что-то сделать. Но что касается волос, боюсь, если я начну их обесцвечивать, получится только хуже. Может быть, лучше всего коротко остричь их и подождать, пока отрастут...

– Альдо это не понравится. Он так любит ваши волосы! Не отрезайте их совсем коротко и осветлите то, что останется. Слава богу, существуют великолепные парикмахеры!

– Знаю, но до завтра мне не успеть. Я только и успеваю, что позвонить к Ланвен, у них есть мои мерки, и я попрошу их принести что-нибудь, чтобы я могла пристойно одеться.

Разумеется, одели ее не просто пристойно. Придя тем же вечером ужинать, Адальбер (проспавший весь день, как и сломленная усталостью после полной приключений ночи Мари-Анжелина) смог обнять высокую темноволосую женщину, бледную и прекрасную, в платье из креп-жоржета оттенка ледника и шарфом вокруг шеи, подчеркивавшим редкий темно-фиалковый оттенок глаз.

– Непривычно, – произнес он, отводя Лизу на расстояние вытянутой руки, чтобы получше ее разглядеть, – но далеко не безобразно. И этот цвет удивительно вам идет! Интересно, что скажет Альдо?

– Узнаем завтра. Я не хочу больше ждать, хочу поскорее его увидеть. Это я должна быть рядом с ним, а не какие-то незнакомые сиделки!

– К сожалению, и вы ничем не сможете помочь. Я перед приходом сюда заезжал в клинику: жар не спадает, и Альдо по-прежнему без сознания... Это... производит довольно сильное впечатление, даже теперь, когда его отмыли. Мари-Анжелина, увидев Альдо, когда его только вытащили на свет божий, чуть в обморок не упала...

Лиза слегка улыбнулась и взяла за руку упомянутую даму, которая мгновенно залилась краской.

– Милая! Она проявила необычайную храбрость, правда? И все же я страшно на нее разозлилась, когда пришла в себя на полу ванной в «Континентале», связанная махровыми поясами от халатов. А теперь не знаю, как ее и благодарить!

– О, я этого не заслуживаю! Я всегда обожала разыгрывать комедии, переодеваться, менять облик. Мне так понравилось быть Миной Ван Зельден...

– Да, но в ближайшем будущем вам все-таки придется довольствоваться ролью План-Крепен, – вмешалась маркиза. – Лично с меня довольно: вчерашняя комедия едва не обернулась трагедией. А пока давайте сядем за стол и выпьем шампанского в честь нашей героини!

– Шампанского! – возмутилась Мари-Анжелина. – Когда Альдо находится между жизнью и смертью!

– Он не выздоровеет быстрее оттого, что мы станем пить одну воду. Нам нужны конструктивные мысли, а для меня в этом деле шампанское почти так же незаменимо, как молитвы! Мы выпьем и за его здоровье. Впрочем, я уверена, что он выкарабкается.

И, опершись на руку Адальбера, неукротимая старая дама направилась в столовую. И никто не видел, что на глазах у нее блестели слезы...

Что касается Лизы, то, когда она назавтра во второй половине дня переступила вместе с Адальбером порог палаты в клинике профессора Дьелафуа, ее глаза были сухими, но встревоженными. Встретившая их старшая медсестра оказалась очень милой, по-матерински заботливой и толковой. Для начала она пригласила их в свой кабинет, где предложила Лизе сесть и угостила ее сигаретой.

– Вы думаете, мне необходимо ободрение? – прошептала та, неуверенно оглядываясь кругом.

– В этом нуждаются все и всегда. Жар спал. Но еще недостаточно, больной пока слаб и находится в состоянии, близком к бессознательному. Сегодня профессор настроен более оптимистично, но, когда речь идет о таком... внушающем беспокойство случае, как этот, я имею обыкновение предлагать родным, пришедшим в клинику, сделать передышку между улицей и палатой. Это позволяет им войти к больному более спокойными, а я успеваю... изменить их поведение и внешний вид, потому что надо же думать о том, какое впечатление они произведут на того, кого пришли повидать.

– О чем вы? – переспросил Адальбер.

– О том, что залитое слезами лицо, растрепанные волосы, преждевременный траур производят на больного тягостное впечатление. Слава богу, к вам это не относится, – прибавила сестра, повернувшись к Лизе и с улыбкой рассматривая костюм из черного бархата и бледно-голубого шелка, в котором княгиня выглядела такой элегантной: тюрбан из обеих материй плотно закрывал ее голову, позволяя увидеть надо лбом лишь корни темных волос.

– Мадам выглядит... безупречно!

– Вы не преувеличиваете? – со смехом произнес Адальбер.

– Нисколько! Одна моя больная на другой день после операции упала в обморок при виде черной сутаны священника. Это был друг, пришедший ее навестить, но она-то думала, что он явился ее соборовать! А теперь можете идти!

Вслед за сестрой Лиза с Адальбером прошли по пахнущему воском и дезинфекцией коридору, в конце которого виднелась застекленная дверь, ведущая в сад. Медсестра открыла дверь и отошла в сторону: перед ними был Альдо.

Лежавший на спине с вытянутыми вдоль тела руками в безупречно заправленной постели Морозини казался еще выше, и вид у него, с этим восковым, несмотря на загар, оттенком кожи, с побледневшими губами и закрытыми глазами, был довольно жалкий. Лиза села на стул, стоявший у изголовья, и взяла в свои дрожащие руки большую смуглую руку мужа, потом взглянула на стоявшую в ногах кровати медсестру.

– Он может меня услышать? – спросила она.

– Не знаю. Сегодня утром князь очень метался, но сейчас успокоился.

– Может быть, он уснул?

– Вряд ли...

В самом деле, неподвижное лицо дрогнуло. И в то же время рука, которую держала Лиза, напряглась. Стиснув ее покрепче, Лиза наклонилась к мужу.

– Не тревожься, мой дорогой, – прошептала она. – Я здесь, рядом с тобой. Это я, твоя..

Лиза не успела договорить. Морозини открыл глаза и обратил к ней мутный, бесцветный взгляд. В то же время все его тело содрогнулось. Она почувствовала, как муж вцепился в ее руку.

– Таня! – слабо выдохнул он. – Вы здесь, Таня?

Лиза так резко отшатнулась, что чуть было не упала, и вырвала руку, словно пальцы Альдо ее обожгли. Ей стало нестерпимо больно, она бросилась к побледневшему Адальберу.

– Уведите меня отсюда!.. Уведите поскорее...

– Вам плохо, мадам? – забеспокоилась медсестра. – Пойдемте со мной!

– Нет... Нет, спасибо! Я только хочу уйти... Немедленно!

Казалось, Лиза вот-вот упадет. Адальбер взял ее под руку, чтобы увести из палаты, в которой осталась медсестра, усадил в одно из плетеных кресел, расставленных у застекленной двери, взяв ее ледяные руки в свои, принялся растирать. И одновременно пытался вывести молодую женщину из состояния транса, в которое она впала. Но она ничего не видела и не слышала. Все ее тело дрожало, и он понял, что после всего, что ей пришлось вытерпеть, это испытание оказалось последней каплей, переполнившей чашу страданий. И тогда он решительно, хотя сердце у него сжалось, влепил Лизе пощечину, в то же время Моля о прощении.

Средство подействовало. Лиза перестала дрожать и подняла на обидчика оживающий взгляд. Тогда он попытался вступиться за друга:

– Лиза, Лиза! Поймите, он все еще бредит...

В это время появилась медсестра, которая сказала примерно то же самое.

– Ваш супруг еще не пришел в сознание, мадам. Не надо обращать внимание на то, что он говорит...

Лиза, поочередно поглядев на них, ответила:

– Когда человек бредит, он не лжет. Тогда его устами говорит бессознательное. Благодарю вас за доброту, мадам! Пойдемте отсюда, Адальбер!

И Лиза покинула клинику с твердым намерением больше туда не возвращаться...На обратном пути домой она отказалась выслушать пламенную речь Адальбера, который снова попытался защитить друга.

– Значит, вы мне не верите, не доверяете? Клянусь собственной душой, что Альдо не был любовником этой женщины! Он жил у меня: если что, я бы знал, правда ведь?

– И вы можете поклясться в том, что он ее не любил? Разве не бросился он к ней, как только она его позвала?

– Как бросился бы на помощь любому другому человеку, оказавшемуся в опасности. Он всего-навсего оказался жертвой хорошо подстроенной ловушки, при помощи которой Агалар мог завладеть целым состоянием, точно зная, что мы не обратимся в полицию, поскольку Альдо обвиняли в убийстве...

– О, это я вполне могу допустить!

– Тогда почему бы не допустить и того, что между Альдо и этой женщиной ничего не было?

– Из-за того, что я только что слышала. И еще из-за письма...

– Того, что нашли в руке жертвы? Одно только это обстоятельство должно было сделать для вас подозрительным подобное свидетельство. Кроме того, вы не хуже меня знаете, что почерк можно подделать. Когда в комнату Альдо принесли браслеты принцессы Бринды, вполне могли прихватить образец его почерка. На секретере лежали черновики делового письма, которое он начал писать.

– У вас, похоже, на все найдется ответ.

– Потому что во мне говорит глубокое убеждение. Выслушайте еще вот что: едва его достали из колодца, он первым делом спросил о вас, он о вас беспокоился.

Лиза легонько погладила археолога по щеке.

– Милый Адальбер! Вы и впрямь лучший из друзей, какого только можно пожелать человеку! Ради Альдо вы отправитесь в ад, распевая гимны.

– Нет, Лиза, – ответил тот, внезапно став очень серьезным. – Если бы он сделал что бы то ни было, причиняющее вам страдания, я встал бы у него на пути. Я слишком... привязан к вам, чтобы такое стерпеть.

Затем, переменив тон, прибавил:

– Вы ведь не бросите Альдо из-за этого, тем более теперь, когда он, может быть...

– ...умирает? Бог этого не допустит. А о том, чтобы его бросить, и речи быть не может. И еще меньше – о том, чтобы развестись, ведь у нас дети!

– Только из-за них? Будьте искренни, Лиза! Можете ли вы представить свою жизнь без него?

Она, не ответив, отвернулась к окну, за которым проплывали деревья Булонского леса. В самом деле, хотя до клиники было совсем недалеко, они воспользовались машиной маркизы, чтобы по возможности избежать контактов с журналистами. А на обратном пути, когда они вышли из клиники, Адальбер, чтобы дать Лизе время успокоиться, велел Люсьену ехать через Лоншан.

– Ответьте, Лиза! Мне надо знать.

– Я бы сама хотела это знать. Давайте вернемся домой! И, хотя я не склонна уподобляться Терамену, я все же скажу вам всем одновременно, что я намерена делать.

Она и в самом деле сказала это в немногих словах:

– Если вы согласны меня потерпеть, тетя Амелия, я побуду у вас до тех пор, пока Альдо не окажется вне опасности. После чего вернусь в Ишль, к детям.

– И к этому замечательному английскому исследователю? – усмехнулась мадам де Соммьер.

Ответная улыбка Лизы была печальнее слез.

– Он никогда не приезжал в Рудольфскроне. Мы встретились с ним в Зальцбурге, у Коллоредо, и я с ним танцевала. Но я уже получила к тому времени письмо от Гаспара. Оно вызвало у меня раздражение, и я надеялась пробудить ревность Альдо, чтобы заставить его приехать ко мне. Это было глупо и совершенно ни к чему... и недостойно меня!

– ...но вполне действенно, – произнес Адальбер. – Могу вас заверить, что Альдо был в ярости.

– Наверное, не в такой, как вам кажется! Я знаю, каким он бывает в подобных случаях. Если бы он и впрямь так разозлился, он первым же поездом приехал бы в Ишль, несмотря ни на какой полицейский надзор. А я повела себя как... как...

– Не упрекайте себя! Я поступила бы гораздо хуже, – вздохнула маркиза. – Я всегда мечтала о приключении с великим авантюристом, но мне встретился лишь отец Фуко. Святой! Кроме того, я уже вышла из возраста шалостей. А теперь не могли бы вы решить сомнение в его пользу?

Вместо ответа Лиза поцеловала старую даму и ушла к себе. Маркиза тут же обрушилась на Адальбера.

– Совершенно бредовая история, но мне необходимо знать правду. Можете ли вы мне поклясться, что между Альдо и этой несчастной женщиной никогда ничего не было?

– Я ничего не знал и не видел, – ответил тот, пожав плечами. – А поручиться ни за что никогда нельзя...

– Она и впрямь была так красива?

– Больше чем красива! Обворожительна... она поистине околдовывала! И все же готов положить руку в огонь и дать голову на отсечение, что Альдо к ней не прикоснулся. Он по-настоящему любит свою жену...

– Как по-настоящему любил Анельку, а до нее – Дианору Вендрамин! Мой бедный друг, все, что мы можем сделать, вы и я, это предоставить действовать времени...

– Если Альдо даст нам его, это время! Я возвращаюсь в клинику и не сдвинусь с места, пока не буду уверен хоть в чем-нибудь!

В самом деле, двое суток спустя профессор Дьелафуа мог уже поручиться за жизнь своего пациента, но решил продержать его в клинике еще две недели для того, чтобы обеспечить полное выздоровление, а главное – уберечь князя от журналистов. С той самой ночи в Сен-Клу пресса не унималась, пытаясь сократить разрыв между Мартином Уолкером, которому его положение свидетеля обеспечивало привилегию, и всеми остальными, далеко от него отставшими. Подступы к клинике осаждали день и ночь, несмотря на полицейские кордоны, при помощи которых комиссар Ланглуа пытался защитить больного.

В самом деле, помимо Видаль-Пеликорна, который трое суток оттуда не выходил, Жиля Вобрена, мадам де Соммьер, Ги Бюто, поспешившего приехать из Венеции, Мари-Анжелины Альдо навещали прочие друзья, а многие известные личности прислали свои карточки, как, например, магараджа Капурталы перед отъездом в Индию. Но чаще всех появлялся магараджа Альвара, который с первого дня присылал узнать новости и которого комиссару Ланглуа стоило большого труда отговорить от того, чтобы поставить вокруг клиники охрану из своих адъютантов.

Лиза, как и обещала, уехала, едва только больной начал выздоравливать. Перед тем у нее была долгая беседа с Ги Бюто, к которому она была искренне привязана. Суть этой беседы она изложила Адальберу, пока тот провожал жену друга на поезд до Зальцбурга, где ее должна была встретить бабушкина машина:

– Я совершенно не намерена разводиться или лишать Альдо малышей, но я не хочу некоторое время его видеть, потому что мне надо подумать. Как бы там ни было, близнецам лучше провести лето в горах, чем в сырой душной Венеции. Скажите ему, что он может мне писать, но мы с ним ни в коем случае не увидимся! Это ничего не помогло бы уладить...

– Нелегко будет заставить его проглотить такую пилюлю!.. Потому что, в конце концов, Лиза, даже если допустить, – а я этого не допускаю! – что у него была слабость к этой женщине, теперь Таня мертва.

– Вот именно! Воспоминание об умершей, может быть, еще труднее стереть, а я не хочу, чтобы он нас все время сравнивал.

Как и предвидел Адальбер, передавать это сообщение оказалось нелегко. Когда сознание Альдо окончательно прояснилось, первым делом он потребовал, чтобы к нему пришла жена. Адальбер тогда выкрутился, сказав, что Лиза больна, но настал день, когда Морозини достаточно набрался сил, чтобы услышать правду. И правда его ошеломила:

– Лиза больше не хочет меня видеть? Она в самом деле верит, будто я был любовником той женщины?

– Хуже того: она убеждена, что ты ее любишь!

– Глупо, это предельно глупо! Кто мог ей такое внушить?

– Прежде всего, кузен Гаспар...

– Им я займусь, как только...

– Не советую. Ты ведь понимаешь, что я с ним повидался. Он тебя не любит, но он честный человек, и он всего только рассказал о том, что видел своими глазами. Если ты набросишься на него, Лизе это не понравится. Впрочем, главный виновник всего не он, а ты сам...

– Я?!

– Да, дорогой, именно ты. Когда Лиза пришла сюда на следующий день после твоего спасения, ты назвал ее Таней. Я прекрасно знаю, что ты еще бредил, но что было – то было, я сам при этом присутствовал.

Ошеломленный Морозини какое-то время молчал, потом воскликнул:

– Что за глупости! Я совершенно не помню Лизу. Зато я очень хорошо помню, что в какой-то момент туманно видел Таню...

– Значит, тебе явился призрак: ты ведь и сам знаешь, что она убита!

– Потом я это понял, но клянусь тебе, что в ту минуту Таня была для меня вполне живой. Я и сейчас вижу, как она надо мной склоняется, с этим ее бледным лицом, в черном и бледно-голубом, это ее обычные цвета...

– Она... она всегда носила эти цвета?

– Всегда! Они так шли к ее большим голубым глазам.

– Ты видел голубые глаза?

– Может быть, и нет... Я видел нечто туманное, но это могла быть только она.

– Тем не менее это была не она, а Лиза. Лиза, которая сначала выкрасила волосы, чтобы сыграть роль, за которую взялась, чтобы прийти к тебе на помощь, а потом оделась в то, что ей посоветовали у Ланвен: костюм из черного бархата и бледно-голубого атласа, с прелестным тюрбаном из тех же тканей, который плотно окутывал ее голову. Теперь мне все понятно: это чудовищное недоразумение...

– Да конечно же! Так что послушай, старина! Ты как можно скорее поедешь в Ишль... или нет! Ты позвонишь ей и все это расскажешь! Нет, в самом деле, до чего же глупо все вышло!

Адальбер не стал спорить и отправился звонить, но ответ, который он принес назавтра, был именно таким, какого он и ожидал.

– Ну что? – нетерпеливо спрашивал Альдо. – Что она сказала?

– Что дело не в словах... и что вид у тебя был слишком счастливый. И она не изменила своего решения не видеться с тобой до осени...

Альдо, страшно разочарованный, вспылил:

– До чего упряма! А кто ей сказал, что к этому времени я еще захочу ее видеть? Женщины – это нечто немыслимое: ты ее любишь, не знаешь, что для нее сделать, мучаешься из-за нее, когда...

– Я могу вставить словечко?

– Какое?

Адальбер открыл было рот, чтобы высказать мелькнувшую у него мысль, потом снова закрыл, решив, что это может оказаться предательством по отношению к Лизе. А подумал он о том, что сцена в клинике лишь укрепила принятое раньше решение встретиться с мужем лишь осенью, то есть через полгода. Иными словами – тогда, когда ее отросшие волосы вернут ей ее истинный облик. Очень женское решение, но такое понятное!

– Ну что? – рявкнул Морозини. – Будешь говорить или нет?

– Нет. Подумал и решил не говорить, так что продолжай ругаться. Тебе это на пользу.

Несколько дней спустя профессор Дьелафуа позволил Альдо покинуть клинику, чтобы продолжить выздоровление у мадам де Соммьер. Весна превратила парк Монсо, куда выходило окно его спальни, в огромный разноцветный и благоухающий букет. Это было словно долгожданное избавление: Альдо уже больше не приходилось терпеть медицинских ограничений, незыблемых ритуалов измерения температуры, процедур, приемов пищи, посещений и отхода ко сну в восемь часов вечера. А главное – здесь он мог наконец позволить себе восхитительное наслаждение – закурить сигарету.

Конечно, не самое полезное занятие для человека, выздоравливающего от бронхопневмонии, но удовольствие было таким острым, что Альдо сразу почувствовал себя лучше. Для него это был первый шаг к нормальной жизни, к которой он так стремился.

Образ, который возвращали ему зеркала, болезненно напоминал тот, что он видел в них после войны. Раны на запястьях затянулись, но вся одежда висела мешком, а кожа на лице словно прилипла к костям. К тому же малейшее усилие утомляло Альдо. На самом деле, – пусть даже минутами он изнемогал от желания снова увидеть жену, – своеобразный карантин, которому подвергла его Лиза, оказался не такой уж плохой идеей. Ему невыносимо было бы чувствовать на себе ее полный сомнений и жалостливый взгляд, зная, что выглядит он – краше в гроб кладут. Ему надо набраться сил, научиться жить с прежней жадностью и вновь обрести свои страсти. Все свои страсти!

Коллекция Морозини отправилась в Венецию вместе с Ги Бюто, которого незаметно сопровождали двое полицейских в штатском. Комиссар Ланглуа пришел лично объявить Альдо, что рубиновые браслеты вновь заняли свои места в ларцах принцессы Бринды, а изумруд Ивана Грозного и, разумеется, «Регентша» были выданы Адальберу. Для Морозини это оказалось удобным поводом разгневаться.

– Ладно еще – изумруд, который приобретен самым что ни на есть законным образом в зале аукциона, но эту проклятую жемчужину я больше не хочу держать у себя! Я хочу подарить ее Лувру, и все тут! Когда ее поместят в галерею Аполлона, она больше никому не станет досаждать! А иначе из-за нее непременно будут неприятности, потому что Агалар, к несчастью, оказался никаким не Наполеоном VI, и нет никаких причин для того, чтобы «настоящий» Наполеон VI отказался от своих притязаний!

– Вы забываете о том, что не являетесь ее владельцем. Если память мне не изменяет, им все еще остается князь Юсупов.

– Она ему не нужна! Он поручил мне ее продать...

– Но не подарить, поскольку деньги, вырученные за нее, должны пойти на благотворительные цели. Так почему бы вам ее не купить?

– Вот этого не будет никогда! Она вся в крови, и меня самого из-за нее чуть было не убили! Что касается того, чтобы ее продать, смерть Ван Кипперта хоть кого оттолкнет от подобной покупки. Во всяком случае, Друо больше ее не хочет. И я не уверен, что в Англии дело пошло бы лучше...

– Попробуйте в Америке! Ван Кипперт превосходно знал, что он покупает.

– Но вот чего он точно не знал – того, что будет убит на месте. Если хотите знать, что я на самом деле думаю, комиссар, так лучше всего для меня было бы, чтобы вы поскорее арестовали Наполеона VI. Он поклялся заполучить ее даром. А теперь, когда мы знаем, что это не Агалар, наверное, придется начинать все сначала?

– А я, по-вашему, чем занимаюсь? Только вот свидетельских показаний практически нет.

– Вы нашли Марию Распутину?

– Пока еще не нашел. Ее, конечно, ищут, но у нас нет никаких улик против нее. Кроме того, если я правильно понял, она знает лишь силуэт и голос этого человека... Что не помешало ей в него влюбиться... Словом, воображение у нее работает на всю катушку!

– Но, как мне показалось, он тоже ею дорожит. Надо ее найти и начать пристальную слежку...

– Спасибо за советы, но я свою работу знаю. И вот что мне пришло в голову, – сказал Ланглуа, покосившись на большого размера карточку с великолепным гравированным гербом, лежавшую на столике рядом с Морозини. – Не хотите ли вы продать эту чертову жемчужину магарадже Капурталы? Я вот вижу, у вас здесь лежит роскошное приглашение. Вы намерены его принять?

– Когда занимаешься таким ремеслом, как мое, от подобных случаев не отказываются, но, возвращаясь к «Регентше», скажу, что здесь у меня шансов никаких нет. Да, если бы она принадлежала какому-нибудь из Людовиков, XIV, XV или XVI, дело было бы уже сделано, но Наполеон его не интересует. И потом, все та же проблема: на ней слишком много свежей крови...

– Так что же вы намерены с ней делать?

– Понятия не имею. Наверное, в ожидании лучших дней положу в сейф Французского банка. И я не могу только ею и заниматься: мне давным-давно пора вернуться в Венецию. Мой дом может существовать и без меня какое-то время, но лишь в определенных пределах...

Он не успел дальше развить свою точку зрения на этот предмет: в комнату вбежала красная и запыхавшаяся Мари-Анжелина.

– Альдо, к нам ввалилась «Тысяча и одна ночь»! Там... там магараджа! Настоящий!.. Он сияет подобно заре, и свита его почти так же сияет, как и он сам. Его люди заполонили весь дом, а меня он отстранил со своего пути с некоторым даже отвращением... Просто сказка!

Но полицейский уже опознал это фантастическое явление:

– Альвар, ни малейших сомнений!.. Я могу отсюда выйти так, чтобы с ним не встречаться?

– Комиссар! Вы его боитесь?

– Нет, но, встретившись с ним, я буду обязан посадить его под замок за дачу ложных показаний в деле об убийстве, а я не имею права развязывать дипломатический инцидент. Так как мне выйти?

– Через балкон, – ответила Мари-Анжелина, распахнув застекленную дверь. – Он сообщается со спальней маркизы.

– А маркиза не сочтет меня невоспитанным?

– Да что вы, она будет в восторге! Я провожу вас...

Они скрылись как раз вовремя: в комнате Альдо уже появился красный от спешки и гнева Сиприен, которого буквально втолкнули туда два великолепных молодых человека с газельими глазами, чьи шитые золотом туники сверкали в лучах солнца, пятнами ложившегося на ковер. Старик открыл было рот, чтобы доложить об августейшем госте, но от ярости голос у него пропал, и о приходе Джая Сингха объявил один из молодых людей. В следующую минуту состоялся выход «примадонны» в короне из рубинов. На костюме магараджи было столько золота, рубинов и огромных топазов, что он походил на извержение вулкана.

Сняв атласные перчатки, под которыми магараджа, избегая нечистых прикосновений, носил еще другие, из шелка такого тонкого, что казался почти прозрачным, он с распростертыми объятиями устремился к Альдо.

– Мой дорогой... столь дорогой друг! Какая радость видеть вас после этого чудовищного испытания! Но... в каком состоянии! – восклицал восточный владыка, и тон его голоса, казалось, понижался по мере того, как он рассматривал Морозини. – У вас не заразное заболевание? – прибавил он, довольствуясь тем, что вместо предварительно намеченных поцелуев пожал Альдо обе руки.

– Нисколько, Ваше Величество! – ответил тот, встав, чтобы поприветствовать своего гостя. – Я, собственно, никогда и не был заразным, а теперь и вообще выздоравливаю...

– Я так счастлив! Какая ужасная история! Все ваши друзья очень перепугались. А я, наверное, больше всех, меня словно ранили: такое чувство, словно у меня отняли брата!

– Ваше Величество проявляет ко мне беспредельную доброту, и я знаю, какую великодушную помощь вы старались мне оказать. Не могу выразить, до какой степени я вам признателен...

– В таком случае, – произнес магараджа, прикрыв глаза и оставив между веками лишь узкую желтую щелочку, – почему бы не вернуться к тому, о чем мы условились до этих страшных испытаний: оставьте в покое «величество» и зовите меня просто Джаем Сингхом!

– Может быть, это окажется нелегко, но я обещаю попробовать...

Когда красавцы-слуги скрылись из виду, магараджа демократично пододвинул кресло, чтобы быть поближе к Альдо, но не забыв при этом прихватить несколько дополнительных подушек. При этом его взгляд, как прежде взгляд Ланглуа, упал на картонку с гербом, и он улыбнулся:

– А-а-а, я вижу, вы получили приглашение из Капурталы?

– Да, в самом деле. В сопровождении очень любезного письма от принца Карама.

– Надеюсь, вы туда поедете? Это позволит нам встретиться под небом моей великолепной страны. Но мне вот что пришло в голову: почему бы нам не отправиться туда вместе?

– Вместе?

– Ну да. Выезжайте чуть пораньше и навестите меня в Альваре! Это позволит мне показать вам, выдающемуся эксперту, кое-какие редкие драгоценности, которыми я обладаю. И потом, в Альваре есть такие архитектурные жемчужины! А после мы вместе поедем к Джагаду Джиту Сингху. Мой личный поезд удобнее, чем поезд вице-короля...

– Не сомневаюсь, что это приглашение адресовано также и моей жене, которая привыкла, чтобы ее встречали с такими же почестями, как и меня самого. Я не могу навязывать...

– Бросьте, бросьте! Ничего неудобного в этом нет. У меня тоже есть жены, которые никогда не покидают дворца. Принимать княгиню Морозини будет для них истинной радостью. Я много путешествую, и они, конечно, чувствуют себя немного одинокими: подобный визит принесет им радость и свет... О, не отказывайте мне! Мы проведем вместе несколько прекрасных дней... Кроме того, – прибавил магараджа после небольшой паузы, – собираясь сегодня к вам, я намеревался предложить вам одну сделку.

Как только слово было произнесено, Морозини почувствовал себя свободнее. Вот, наконец, твердая почва, на которой ему нравится передвигаться, а глядя на этого человека, при малейшем движении рассыпавшего тысячи искр, он подумал, что сделка может быть интересной. Как бы там ни было, они сменят тему...

– Какого же рода сделка? – спросил он.

– Мне хотелось бы купить жемчужину, о которой так много пишут в газетах. Ту, что принадлежала великому Наполеону! Можете ли вы показать ее мне?

– Ее здесь нет. Этот дом принадлежит моей двоюродной бабушке, маркизе де Соммьер. Речь идет о даме преклонных лет, живущей с не менее пожилыми слугами, а «Регентша» оказалась несколько... опасной драгоценностью. Впрочем, я так или иначе должен предупредить вас об этом.

Альвар взмахом руки отмел предупреждение.

– Можете ли вы, как специалист, описать мне ее?

Для Морозини это было проще простого. Он даже поймал себя на том, что впал в некоторый лиризм, описывая восхитительный блеск жемчужины, ее форму, ее мягкое сияние, не забыв упомянуть и о чистоте и высоких достоинствах бриллиантов, с которыми она была соединена. Магараджа буквально впитывал его слова, а когда речь закончилась, с энтузиазмом воскликнул:

– Великолепно! Я уже в точности вижу ожерелье, которое велю сделать и в котором она займет главное место. Цена значения не имеет, я ее покупаю!

Альдо едва не закричал от радости. Ему показалось, что над его головой раскрылись небеса и он услышал пение ангелов! Проклятая жемчужина уедет в Индию, окажется вне пределов досягаемости «Наполеона VI»! И эта ходячая выставка драгоценностей даже не обсуждает цену! Цену, благодаря которой жизнь маленького Лебре будет обеспечена, и можно будет помочь другим несчастным.

– Думаю, – сказал он, стараясь сдержать ликование, – что вы не пожалеете об этой покупке! Насколько я знаю, это одна из двух прекраснейших жемчужин в мире, и, если вы окажете мне честь посетить меня завтра, она будет вас ждать.

– Дело, в том, что завтра меня здесь уже не будет! Я с первым же судном возвращаюсь домой...

– Но тогда...

Успокаивающе кивнув, Альвар тихонько похлопал в ладоши в определенном ритме: появился одетый в синее человек с портфелем под мышкой.

– Один из моих секретарей, – представил вошедшего Альвар. – Вот что я вам предлагаю: он сейчас даст вам чек на половину суммы, о которой мы условимся...

– Одну минуту! – перебил его Морозини. – Я прошу у вас прощения, но я не привык так работать. Я беру деньги только в обмен на выбранную клиентом драгоценность. Вы можете получить жемчужину сегодня вечером... даже, если надо, через час. Тогда вы за нее и заплатите, и не будем больше об этом говорить.

– Тсс! Тсс!.. Я не так представляю себе это дело. Я вам уже сказал, что не собираюсь брать ее с собой, а если хочу уплатить вам половину ее стоимости, то только для того, чтобы скрепить наш уговор. Другая половина суммы будем вам вручена... как только вы приедете в Альвар. Когда, перед отъездом в Капурталу, вы сами принесете ее мне! И тогда удовольствие от нее станет в сотню раз больше... а для вас это составит всего лишь небольшой крюк.

Ангелы внезапно перестали петь...

Часть III

СОКРОВИЩА ГОЛКОНДЫ

Глава XII

ВОРОТА ИНДИИ

Морозини и Видаль-Пеликорн с живейшим удовольствием ступили в Бомбее на твердую землю. Несмотря на заботу и комфорт, царившие на «Иррауади», пакетботе, который вез их из Марселя, обоих почти все время нещадно укачивало. Если не считать медленного подъема по Суэцкому каналу и плавания по Красному морю – до чего приятная интермедия! – дядюшка Нептун не переставал на них дуться, чтобы не сказать больше. Ласковое Средиземное море во второй половине октября показало себя злобным, а выйдя в Индийский океан, они попали в хвост циклона, который только что, слава богу, не полностью разорил индийское побережье. В частности, к большой радости жителей города и пассажиров кораблей, порт Бомбей от него не пострадал. И вот теперь большое белоснежное судно смогло без труда причалить и высадить несчастных пассажиров, испытывающих невероятное облегчение оттого, что оказались, наконец, на суше, но уже потных от влажной жары, неизменно стоявшей в этом большом порту.

– А что бы с нами было, если бы сейчас был не прохладный сезон! – вздохнул Адальбер, усевшись в машину, которой предстояло отвезти их в отель, и обмахиваясь пробковым шлемом. У меня ощущение, что я оказался в парилке...

– Сегодня ночью ты, скорее всего, замерзнешь, – ответил? глядя на то, как солнечные стрелы пронизывают туман и вонзаются в воду, Альдо, которому любая жара была нипочем.

Все здесь было совсем иным, необычным! Он понимал, что стоит на пороге неведомого мира, и именно о нем, этом мире, он мечтал с детства: перед ним лежала Индия! Короткое слово, но такое выразительное, что не нуждается ни в каких определениях, потому что само по себе наполнено красками, ароматами пряностей; сверканием драгоценных камней и блеском алмазов на тюрбанах, плывущих среди высокой травы над спинами слонов, укрытых расшитыми золотом попонами. Правда, в настоящую минуту действительность предстала совсем другой: город был окутан серым туманом, приглушавшим краски, и, хотя Морозини знал, что где-то в этой огромной стране его ждет обещанное великолепие, все же сейчас он не только не видел сверкания, но и не ощущал никаких волнующих запахов. Их заглушали испарения тины, гнили и раскаленного масла, к которым временами примешивалось еле уловимое благоухание курений.

И все же, оказавшись перед отелем – огромным караван-сараем, украшенным четырьмя минаретами с центральным павильоном, над которым высилась, подобно исполинской клубничине, громада купола, – Альдо немного утешился: стоило рассеяться туману, и показалось синее небо, по которому плавно летели белые птицы... Напротив, на другом конце овальной площади, которой завершался приморский бульвар, над портом возвышалось нечто вроде триумфальной арки из желтого базальта: это величественное сооружение было выстроено в 1911 году для увековечения посещения Индии королем Георгом V. Внушительная, пожалуй, даже тяжеловесная арка, казалось, всем своим каменным весом наваливается на пеструю толпу. Здесь были нищие, заклинатели змей, прорицатели, торговцы амулетами, обнаженные святые люди с посыпанными пеплом волосами, горбатые коровы и маленькие продавцы фруктов: народ цвета мела и земли, представленный во всем своем разнообразии, среди которого мелькала порой грациозная фигурка женщины, задрапированной в сари нежных тонов. Эта триумфальная арка называлась Воротами Индии, и имя свое получила недаром...

Стоя рядом с машиной, откуда гостиничные слуги извлекали багаж, венецианец неспешно осматривался: ему казалось, что он попал в декорацию, где будут разыгрывать «За восемьдесят дней вокруг света». Но вдруг из толпы «статистов» вырвалась молодая женщина, вооруженная «Кодаком», и побежала через площадь так, как это делают фотографы, то есть не обращая ни малейшего внимания, куда мчится. При этом она то и дело оборачивалась, выискивая наилучшую точку для съемки. Дальше все произошло мгновенно: девица-фотограф влетела в груду багажа, едва не упала, ухватилась за первое, что подвернулось ей под руку, – а подвернулось ей плечо Адальбера, – потеряла свой белый шлем и расхохоталась.

– Sо sorry!– начала она. – I am... Но археолог уже ее узнал.

– Леди Мэри?.. Господи, какая приятная встреча!

– И неожиданная, – подхватил Альдо. – Мэри, что вы делаете в Бомбее?

Онемев от удивления, она поочередно разглядывала их так, словно они свалились с неба. А насмотревшись, наконец выговорила:

– Привет, это я должна вас об этом спросить! Ну и откуда же вы взялись?

– Да с корабля, разумеется! – объяснил Альдо, которого эта внезапная встреча привела в полный восторг, и наклонился, чтобы поцеловать крестную своей дочери.

Но она закричала:

– О боже! Чуть не забыла... Увидимся позже!

И, ограничившись этими краткими разъяснениями, нырнула в двери отеля. Почтительно склонившиеся служащие едва успели открыть перед ней двери. Двое друзей, которых она так неожиданно бросила, в полном недоумении смотрели, как Мэри Уинфилд, одна из двух лучших подруг Лизы, исчезает в недрах отеля, куда и они вскоре за ней последовали.

– Что это на нее нашло? – удивлялся по дороге Адальбер, несколько даже оскорбленный таким поведением. – Не понимаю, какая муха ее укусила!

Дело в том, что, начиная с крестин близнецов, он испытывал некоторую слабость к молодой англичанке, не меньше ценя ее юмор и энергию, чем хорошенькое, неизменно улыбающееся личико, светлые, такие же непокорные, как у него самого, кудри и искрящиеся ореховые глаза, придававшие ей вид бесенка, задумывающего очередную проказу. Мэри, так же презиравшая условности, как и Лиза, одна была в курсе выходки дочки швейцарского банкира, бросившей фамильные дворцы ради того, чтобы облачиться в лишенную элегантности одежду Мины Ван Зельден, выдающейся секретарши. Дочь чудовищно богатого члена Парламента, она покинула родительский дом и предпочла поселиться в Челси, чтобы развивать свой талант художника. Впрочем, талант действительно был, и, хотя раздражал ее семью, ей самой начинал приносить лестные заказы.

Альдо снисходительно и философски пожал плечами:

– Мэри никогда ничего не делает, как другие. Незачем и задаваться вопросами на ее счет. Ты же слышал собственными ушами: увидимся позже. А пока давай примем душ и переоденемся!

Отель «Тадж-Махал» размерами мог сравниться, может, только с дворцом какого-нибудь из правителей, где полным-полно переходов, внутренних дворов, двориков, застекленных галерей. Глядя на его затянутые красным бархатом стены, большие вентиляторы с медленно вращающимися лопастями под потолком, на огромные люстры богемского хрусталя и армию слуг в красно-белых одеждах, наши путешественники почувствовали себя так, словно попали в некий шлюз между Западом и Востоком, но с явным креном в сторону последнего. В холле было столько народу, что он напоминал рынок, с той только разницей, что здесь толпились люди разных национальностей и рас, и объединяло всех лишь одно: материальное благополучие.

Войдя в свой номер, просторный, как внутренность вокзала, отчего огромная кровать под белой москитной сеткой казалась игрушечной, Альдо бросился к секретеру, где были приготовлены конверты и бумага, набросал короткую записку, сунул ее в конверт, на котором написал имя леди Уинфилд, и, позвонив слуге, велел передать письмо по назначению.

– Я только что послал записочку Мэри, пригласил ее с нами пообедать, – сообщил он Адальберу, который зашел проведать друга и взглянуть, как он устроился.

– По-моему, отличная мысль! Слушай, а не кажется ли тебе, что нам хватило бы одного номера на двоих? У меня ощущение, что я живу среди пустыни...

– Никто не мешает тебе эту пустыню заселить. Я совершенно уверен в том, что, стоит только кликнуть, и набежит целая толпа баядерок, – со смехом сказал Альдо.

– В такую жару? Ты смерти моей хочешь! Да еще эта штука еле вертится, – зло прибавил археолог, указав на вентилятор, лениво гонявший воздух под потолком.

– Позвони! Его заставят вертеться побыстрее. Я тоже, пожалуй, об этом попрошу...

В самом деле, через несколько минут блестящие лопасти завертелись вихрем, правда, воздух не стал от этого свежим и прохладным. Только душ принес некоторое облегчение, но, облачившись в смокинг и потратив кучу времени на завязывание галстука, Альдо начал жалеть о том, что не может облачиться в просторную местную одежду. Правда, он плохо представлял себе, как бы выглядел в тюрбане.

Ночь упала внезапно, словно театральный занавес, принеся с собой легкую прохладу. Впрочем, этого уже было достаточно для того, чтобы человек мог думать не только о своем самочувствии. Леди Уинфилд ответила, что рада будет пообедать с друзьями, и к семи оба спустились вниз, чтобы встретить ее.

Они нашли Мэри на большой, уставленной цветами террасе, которая примыкала к холлу и служила баром. И, хотя это бар был почти полон, там царило спокойствие, какое всегда наблюдается там, где собираются «люди из хорошего общества»: играл невидимый оркестр, велись неслышные разговоры. Леди Уинфилд, одетая в медового цвета вечернее платье с украшениями из топазов на шее и в ушах, приканчивала то, что принято называть крепким виски, а когда слуга-бой приблизился, чтобы принять заказ, попросила еще порцию. Казалось, настроение у нее превосходное, и для начала она попросила извинения за то, что так внезапно покинула их у входа в отель.

– Я заметила в холле почтового служащего и тут же вспомнила, что забыла принести вниз приготовленное письмо. А теперь объясните мне, наконец, что вы оба делаете в Бомбее?

– Мы здесь только проездом, – ответил Альдо. – Нас пригласили на праздник по случаю юбилея магараджи Капурталы.

– Как вам повезло! Это будет главное событие года здесь. Но... не рановато ли вы приехали? Если я правильно помню, все произойдет только 24-го числа этого месяца?

– Мы немного задержимся в пути. Мне надо уладить одно дело с другим правителем... – Он немного поколебался, но все-таки задал вопрос, который жег ему губы: – У вас есть какие-нибудь новости от Лизы?

И тотчас пожалел об этом, поняв, что придется давать объяснения, а может, и обо всем рассказать, но Мэри, казалось, совсем не удивилась. Альдо вздохнул свободнее.

– С августа ничего, – ответила она. – А до того я провела несколько дней в Ишле с ней и близнецами...

– Как они? – прошептал Альдо, у которого задрожал голос и слезы выступили на глаза.

Собеседница тепло улыбнулась ему, и ее рука, довольно крупная и крепкая для женщины, легла ему на рукав.

– Все здоровы, а близнецы – настоящие чертенята, которым всегда будет необходимо присутствие отца...

– Поскольку вы, Мэри, как мне кажется, в курсе дела, вы должны знать, что это зависит не от меня... пусть даже я виной тому, что все так печально сложилось. Едва вернувшись в Венецию после того, как я лежал и выздоравливал у тети Амелии, я написал Лизе. Написал длинное письмо, которое осталось без ответа.

– Я тоже написал ей письмо, – сказал Адальбер, – и, если мне она все-таки ответила, ее послание отнюдь не поощряло к продолжению переписки. Очень мило, любезно и вежливо она попросила меня заниматься своими делами. Общий смысл был таков.

– Узнаю ее стиль, – смеясь, произнесла Мэри. – Не зря она родилась в Швейцарии: вот уж кто не станет ходить вокруг да около!

– Это скорее можно считать достоинством. Но что неприятно, – заметил Адальбер, – Лизе ведь присуще и швейцарское упрямство тоже. Почему она не хочет допустить, что мы все время говорили ей одну только правду?

– А по-вашему, эту правду так легко было выслушивать? Поменяйтесь ролями, попробуйте встать на ее место! Ей лучше, чем кому-либо другому, известно, какой успех у женщин имеет Альдо... и до какой степени он к этому чувствителен. Честно говоря, думаю, я сама реагировала бы так же...

– А вам не кажется, что я тоже могу обидеться? – вступил в разговор задетый за живое князь. – Она нимало не колебалась, выбирая, чьим словам верить: моим или кузена Гаспара!

– Вы с ним виделись, с кузеном Гаспаром?

– Никак не мог этого сделать. К нему ходил Адальбер.

– И хуже всего то, – вздохнул последний, – что этот самый Гаспар оказался хорошим парнем. Он прямо посмотрел мне в глаза и заявил, что рассказал только о том, что видел сам. А когда я ему намекнул, что в услугах частного детектива никто не нуждался, ответил, что давно любит Лизу и воспринимает всякое покушение на святыню, каковой является ее счастье, как личное оскорбление. Конечно, после этого мы могли и подраться, но это мало что изменило бы...

– Ну и хорошо сделали, что не пошли на скандал. Честно говоря, Альдо, я считаю, что в вашем теперешнем положении время работает на вас, а вам остается только быть терпеливым и... благоразумным!

Сказав это, Мэри одним духом осушила второй стакан и поднялась:

– Может, пойдем пообедаем? Я жутко проголодалась... Идя следом за молодой женщиной в большой обеденный зал, где цветы клонились под ветром, поднятым вентилятором, Альдо проворчал:

– Благоразумным, благоразумным! Как прикажете это понимать?

– Понимайте так, что в Индии полным-полно очаровательных женщин с большими томными глазами, – именно таких, которых мужчинам немедленно хочется взять под свое покровительство, – бросила Мэри, не оборачиваясь.

– Почему же Лиза сама не приехала проверить? Ее ведь тоже пригласили в Капурталу, а она даже не соизволила ответить. Я-то надеялся, что ей захочется взглянуть на такое исключительное зрелище.

– Вы сами по себе исключительное зрелище, – со смехом произнесла Мэри, пока Адальбер отодвигал от столика легкое кресло, помогая ей сесть. – Лиза пресытилась исключительными зрелищами, только и всего!

– Нет, Мэри, вы несносны! Вы все обращаете в шутку! Давайте сменим тему: не хотите ли все-таки поведать нам, что вы делаете здесь, да еще совсем одна? Вы еще не в том возрасте, чтобы играть в иссушенную солнцем старую путешественницу.

– О, я, как и вы, здесь только проездом, и в качестве официального лица, потому что еду в Дели к вице-королеве. Леди Уиллингдон хочет, чтобы я написала ее портрет.

– Браво! – захлопал в ладоши Адальбер. – Вот это и называется признанием. Ваша душенька довольна, леди Мэри?

– Да-а-а... Хотя официальные портреты часто бывает скучно писать. Мне куда больше нравится изображать уличных певиц, или танцовщиц из Ковент-Гарден, или, например, старого пастора. Им есть что сказать, они даже могут сказать куда больше, чем какая-нибудь дива в вечернем платье, застывшая под водопадом бриллиантов. Но, слава богу, у вице-королевы оказалось умное и живое лицо. Правда, она обожает сиреневый цвет, от которого я не в восторге, но наказание будет не слишком суровым, – зато я увижу страну... Кстати, насчет страны! Альдо, вы ведь сказали, что собираетесь перед тем, как ехать в Капурталу, побывать еще у одного правителя? Я не ошиблась?

– Да, в самом деле...

– У кого же?

Морозини, занятый тем, что диктовал заказ метрдотелю, не ответил. Вместо него это сделал Адальбер:

– Мы едем к магарадже Альвара.

Мэри вздрогнула, и в ее прелестных ореховых глазах появился испуг:

– О, нет! Неужели вы поедете к этому... ммм... ненормальному?

– Вы его знаете?

– Лично – нет, хотя видела один раз на приеме. Допускаю, что на первый взгляд он может показаться привлекательным, он любит покрасоваться и, наверное, это один из самых богатых людей среди равных ему по положению. Пожалуй, Альвара можно даже назвать красивым, но для того, кто умеет, как я, читать по лицам, физиономия этого человека выражает самую холодную жестокость. Знаете, какое у него любимое развлечение, когда он у себя? Привязать молоденького мальчика, наполовину растерзав его, к двум повозкам, в которые впряжены волы, и пустить упряжки по самым плохим дорогам.

– Фу! Да он настоящий мерзавец! – поморщился Адальбер.

– Тем не менее, он считает себя святым, поскольку строго исполняет религиозные законы. Он может до бесконечности рассуждать на темы индуистского мистицизма и реинкарнации.

– Это я знаю, – улыбнулся Альдо, без особого удовольствия вспомнив долгий день, проведенный в «Кларидже». – Но справедливости ради уточню: он умеет дружить, умеет проявлять великодушие и доказал мне это... – Я же сказала, что он любит покрасоваться. Дружить – это совсем другое дело! Вот сейчас расскажу вам одну историю, которая произошла в той самой делийской резиденции, куда я направляюсь. Вице-королева непременно хотела заполучить Альвара на какой-то праздник. Для начала он отказался под тем предлогом, что там гостей непременно сажают в кожаные кресла, а его религия, чрезвычайно уважающая священных коров, запрещает ему какой бы то ни было контакт с их шкурами. Он, впрочем, вообще утверждает, будто никогда не прикасался к коже и носит только шелковые перчатки.

– Точно. И даже две пары, – заметил Морозини.

– Вы и это уже знаете? Ладно, продолжу. Желая доставить ему удовольствие, вице-королева велела покрыть всю мебель ситцем с цветочным рисунком – магараджа обожает розы! – и сообщила ему об этом. После этого он приехал в Дели на одном из своих «Роллсов», который из осторожности внутри застелил коврами, и вышел оттуда лишь на строго необходимое время. Но это еще не все, что он проделал с хозяйкой дома: он ее самым прямым образом унизил!

– Как? Женщину? Вице-королеву?

– Да! Приглашенный на большой обед, он явился роскошно одетый и буквально усыпанный бриллиантами. Во время обеда леди Уиллингдон долго восхищалась одним бриллиантовым кольцом, которое Альвар носил поверх тонкой шелковой перчатки, призванной уберечь его от нечистых прикосновений. Сняв кольцо, он нехотя протянул его вице-королеве. Оная естественно, надела кольцо на палец – ей было интересно, как оно смотрится на ее руке. Однако у этикета, принятого при дворе этой благородной дамы, есть один мелкий недостаток, общий с правилами хорошего тона, введенными королевой Мэри: если ей у кого-нибудь понравится та или иная вещь, считается... ну, скажем, хорошим тоном ей эту вещь подарить. И Альвар это отлично знал.

– Ну и...

– Чего вы меня торопите? Ничего не скрою, не волнуйтесь. Итак, все ждали, что кольцо станет собственностью хозяйки дома, но магараджа и не подумал дарить перстень. Наоборот, решив, что его бриллианты слишком долго гостят на руках вице-королевы, которая не уставала ими любоваться, он попросил вернуть ему кольцо. Если это, конечно, можно назвать «попросил»! Потом он подозвал слугу, велел тому наполнить чистой водой хрустальный стакан и опустил туда кольцо, чтобы очистить его от чужого прикосновения, потом вытер его скатертью и спокойно надел на палец. Можете себе представить, какие лица стали у вице-королевы и всех присутствовавших при этом англичан?

– Хамство немыслимое, – согласился Альдо, – но ненаказуемое. Мне куда меньше нравится история про повозки с быками...

– Я с вами согласна, но рассказала все это исключительно для того, чтобы отговорить вас ехать в Альвар. С вами там только несчастья и могут приключиться...

Адальбер рассмеялся:

– Только не с ним, дорогая моя! Магараджа обожает Альдо и обращается с ним с невероятной почтительностью...

– Именно это больше всего меня и тревожит! У него пять жен, но кому не известно, что он – педераст? Все его «адъютанты», из которых иным не больше десяти-двенадцати лет, прошли или пройдут через хозяйскую постель: не случайно же он всегда выбирает слуг за красоту! И красоту определенного типа!

Морозини успокаивающим жестом положил ладонь на руку молодой женщины:

– Дорогая моя, я ведь не желторотый птенчик. Мне за сорок, и меня уже не пугает ваш индийский Калигула. Впрочем, мы не собираемся задерживаться у него надолго: почти сразу вместе с Альваром мы отправимся в Капурталу.

– Ну и замечательно! Зачем ехать к Альвару? Если у вас есть с ним какие-то дела, лучше решить их в Капуртале!

– Это невозможно! Я должен передать магарадже купленную им у меня драгоценность. Это непременное условие.

– Что за бред! Верните ему деньги и продайте эту вещь кому-нибудь другому.

– Нет, милая моя! Эта драгоценность – настоящее проклятие, и я был слишком счастлив, когда нашел для нее покупателя. И потом, я дал слово. Так что не мучайте себя понапрасну и верьте: все пройдет хорошо.

– Да и я всегда буду рядом! – с широкой улыбкой заключил Адальбер. – А уж вдвоем-то мы с ним справимся, и не таких повидали...Мэри Уинфилд не ответила. Ее задумчивый взгляд поочередно задержался на лицах обоих мужчин, сидевших рядом с ней, и наконец остановился на лице Морозини.

– И все-таки хотела бы понять... – продолжала она. – Вы ведь сказали, что Лиза была вместе с вами приглашена в Капурталу? Так вот, если допустить, что она приняла бы приглашение, что бы вы сейчас с ней делали? Взяли бы с собой в Альвар?

– Разумеется.

– Надо же! – вздохнула Мэри, взяв у Альдо предложенную ей сигарету. – И какая она умница, что отказалась! Дело в том, дорогой мой, что ваша жена даже не вышла бы из здания вокзала: ее усадили бы в поезд и отправили в Дели, а может, вернули бы в Бомбей.

– Вы, должно быть, шутите? Альвар говорил мне совершенно иное.

– Нисколько не шучу. Ни одна европейская женщина никогда не удостаивалась позволения провести сколько бы то ни было времени у этого милого парня. Так что я повторяю свой вопрос: что бы вы делали в таком случае?..

– Ни к чему и спрашивать! Естественно, уехал бы вместе с ней...

– А ваше дело чести?

– Ох, до чего же вы несносны!.. Вы меня просто измучили своими нападками, но я начинаю радоваться тому, что Лиза но я поехала со мной... а прежде так из-за этого огорчался!

– Что ж, видите, и я вам хоть на что-нибудь да сгодилась. Когда вы уезжаете?

– Завтра вечером. А вы? Может быть, поедем вместе до Джайпура, где у нас пересадка на Альвар, вам оттуда удобней ехать дальше, в Дели?

– Удобно-то удобно, и я бы с удовольствием, но мне надо остаться здесь еще на несколько дней. У меня в этом городе друзья, и, поскольку не каждый день приезжаешь в Индию, я хочу этим воспользоваться...

– Что ж, вполне естественно. Собственно говоря, вице-король ведь наверняка поедет в Капурталу... Так, может быть, увидимся там?

– Каким образом? У вице-королевы и без того слишком много багажа, чтобы она стала обременять себя еще и портретисткой... Нет-нет, увидимся позже, дорогой мой... если вам удастся вырваться живым из когтей тигра.

– За что я вас люблю, дорогая моя, так это за ваш оптимизм! Не хотите напоследок сказать нам что-нибудь более приятное?

Мэри немного подумала, покраснела, потом, глядя князю прямо в глаза, произнесла:

– Берегите себя! Я уже видела, как плачет Лиза. Я не хочу увидеть ее под вдовьим покрывалом. Это ее убьет. Помните об этом!

И, не дав ему времени даже вздохнуть, Мэри Уинфилд переменила тему: как опытная путешественница по стране, она теперь принялась доказывать двум друзьям, что между индийскими поездами и Восточным экспрессом нет ничего общего...

Около полуночи Морозини и Видаль-Пеликорн покинули Бомбей, так его и не увидев. Пожалуй, и времени у них на это было маловато, но главное – не было желания. Этот большой портовый город, сырой, суетливый и удушливый, им не нравился. Может быть, причиной тому были грифы, выполнявшие задачу могильщиков. Альдо и Адальберу показали возвышающиеся над пальмами Башни Безмолвия, башни смерти, где этих отвратительных птиц дважды в день кормили трупами приверженцев Заратустры. Смысл– действа был чудовищно прост: для того чтобы не осквернять Мать-Землю, обнаженные тела раскладывались на покатых концентрических террасах мощных башен, а затем, когда от трупов оставались только кости, сбрасывали останки в центральный колодец... Одного этого было достаточно, чтобы у друзей пропало всякое желание гулять по городу.

– Я даже крематорий на Пер-Лашез выносить не могу, – вздохнул Адальбер, – а здесь и пяти минут бы не выдержал.

Так что наши герои с чувством явного облегчения заняли места в соседних, но не сообщающихся купе, в которых им предстояло провести не меньше двух дней, поскольку движение поездов не подчинялось никакому расписанию.

Ночь стояла почти прохладная, и Альдо, несмотря на возмущенные протесты своего слуги Рамеша, решил хотя бы на время отказаться от тройной защиты двери: стекла, ветки от насекомых и деревянной створки. Сегодня вечером вентилятор под потолком казался ему бесполезным, и, пока поезд начинал свое медленное продвижение к северу, в сторону Дели, венецианец стоял, облокотившись на окно, и, вдыхая пряный воздух этой завораживающей страны, мечтал о том, чтобы чудесная, но столь обременительная драгоценность, которая сейчас мирно дремала в его чемодане, безвозвратно затерялась на ее просторах.

Вскоре пришлось закрыть окно: локомотив выплевывал тучи мелкого угля. Под суровым взглядом Рамеша Морозини наконец решился лечь в постель, и оказалось, что он прекрасно себя чувствует на этом несколько жестковатом, но достаточно широком ложе. Поблагодарив Рамеша улыбкой за пожелание доброй ночи, он почти сразу уснул и спал сном младенца до тех пор, пока его не разбудили, предложив чашку горячего чая и сообщив, что он должен готовиться идти завтракать в вагон-ресторан. Там князь застал Адальбера, который глаз всю ночь не сомкнул, а потому пребывал в довольно хмуром настроении...

– Ты хоть заметил, что этот поезд больше десяти раз останавливался? Просто дилижанс какой-то, честное слово! Как можно спать в таких условиях, – кипятился он, набрасываясь на яйцо всмятку так, словно оно-то и было во всем виновато.

– Может, тебе надо было попросить твоего боя рассказать тебе сказку или спеть колыбельную? Здесь поезда покрывают большие расстояния и останавливаются во всех более или менее крупных пунктах на своем пути. Ты к этому привыкнешь.

– До чего у тебя счастливый характер! А пыль? Ты и к ней привык тоже?

Вентиляторы отгоняли пылинки от столов, но они тем не менее продолжали невинно кружиться в чудесном утреннем солнечном свете.

– Все равно ничего другого не остается! Тебе надо постараться поспать днем. Тем более что, если верить «расписанию», мы должны в три часа прибыть в Джайпур, чтобы пересесть на другой поезд, в три часа утра – учти!.. И придется два часа ждать поезда на Альвар...

– Куда мы, я полагаю, тоже прибудем среди ночи? – проворчал археолог. – Похоже, в этой стране поезда отправляются и прибывают всегда между полуночью и рассветом. Они что здесь, не могут поступать, как все люди?

– Если учитывать дневную температуру в жаркий сезон, это не кажется таким уж глупым!

– Ну да, конечно! Особенно если учесть, что ночью здесь собачий холод!

Адальбер решительно не хотел сдавать позиции. Позавтракав, Альдо закурил сигарету, чтобы скоротать время до следующей остановки. Преимущество отдельных купе состоит в том, что можно спокойно наслаждаться всеми дорожными радостями, не слыша недовольных выступлений соседа...

Странное вышло путешествие: монотонный стук колес отмерял части фильма, в котором ровно ничего не происходило. Альдо смотрел через стекло на унылый пейзаж. Остались позади пышные окрестности Бомбея с их оранжерейной жарой. Теперь они ехали по бескрайнему пространству, покрытому высохшей травой, напоминающему саванну, где изредка встречались рощицы пыльных деревьев или искривленные кустарники, а с ветки на ветку лениво перепархивали птицы. Иногда картину несколько оживляло стадо газелей. Единственным развлечением служили остановки на маленьких станциях: там целые семьи индусов, одетые в пропыленные одежды из хлопка, сидя на голой земле, ждали поезда. Кое-где на перрон выходила корова, с пресыщенным видом пережевывая пучок травы. Время от времени попадался оазис с неподвижным прудом или же словно выросший из желтой земли пик скалы, на котором, подобно одинокому стражнику, несущему ненужную тысячелетнюю службу, гордо торчали стены форта. И тогда достаточно было появления нескольких тюрбанов и сари на ближайшей станции, чтобы Морозини вообразил целую историю о любви и войне, о пленной принцессе, влюбленном поэте и диких завоевателях, которые, ворвавшись в ворота, находят лишь пепел костра, куда бросилась, спасаясь от них, прекрасная дева...

По правде сказать, ему не приходилось напрягать воображение, потому что Рамеш оказался хоть и не слишком красноречивым, но хорошим гидом, всегда способным сказать ему название места и поведать, что там происходило когда-либо. И потому Альдо, невольно завороженный этими рассказами, не отходил от окна и доехал до Джайпура, не открыв ни одной книги и газеты из тех, которые прихватил с собой.

Двухчасовая остановка в Джайпуре оказалась невероятно утомительной. Альдо знал, что столица Раджастана, несомненно, самый крупный в Индия центр драгоценных камней, была, кроме того, одним из самых красивых и интересных индийских городов. Однако приходилось довольствоваться тем, что можно было увидеть со стороны вокзала.

– Никто нам не помешает осмотреть город на обратном пути, – философски заметил Адальбер. – После юбилея будет некуда торопиться, времени предостаточно.

Сама мудрость говорила его устами, поскольку и речи не могло быть о том, чтобы нарушить программу и заставить ждать непредсказуемого магараджу. Разве не расписал он едва ли не по минутам путешествие того, кого называл своим «братом»? Последнее обстоятельство несколько тревожило Адальбера:

– В полученных тобой указаниях ни слова не говорилось обо мне, и у меня Не сложилось впечатления, что я тоже являюсь членом его семьи...

– Ты входишь в мою семью, и он это знает. Я сказал ему, что мы вместе совершаем путешествие в Индию. Значит, он ожидает твоего появления...

Тем не менее, когда в четыре часа утра они вышли из поезда на продуваемый ветром перрон прелестного маленького альварского вокзала из розового песчаника, то обнаружили там тонкую фигуру адъютанта в тюрбане, двух вооруженных до зубов воинов и слугу, держащего на подносе дымящуюся чашку чая. Одну-единственную... и Морозини гневным жестом от нее отказался:

– Насколько мне известно, капитан, нас здесь двое! И Его Величеству это тоже известно. Почему же здесь только одна чашка?

– Этот обычай исполняют лишь по отношению к почетным гостям, – объяснил офицер. – Ваше сиятельство может видеть, что мы пришли встречать другого гостя магараджи, – прибавил он, кивнув тюрбаном на только что сошедшего с поезда персонажа в меховой шубе и папахе, который шел к ним, волоча за собой чемодан.

– Кто это? – полюбопытствовал Морозини, видя, что никто не собирается избавить новоприбывшего от громоздкого багажа.

– Знаменитый астролог из Бомбея, Шандри Пател. Извините, мне придется ненадолго отлучиться!

Он отошел в сторону, щелкнув пальцами, подозвал двух солдат, которых путешественники поначалу не заметили, и указал им на астролога. Те направились к нему, забрали чемодан и, ухватив каждый за свою руку и не обращая ни малейшего внимания на протесты путешественника, потащили его к военной машине, стоявшей неподалеку от внушительного «Роллс-Ройса».

– Куда его везут? – не скрывая изумления, спросил Морозини.

– В тюрьму, – ответил офицер с таким видом, словно это было само собой разумеющимся делом.

– И он добровольно отправляется в заключение? Специально для этого приехал? – удивился Адальбер, припоминая, что видел в вагоне-ресторане этого кругленького человечка с оливковым лицом. Он казался тогда неизменно довольным собой и изображал знатного вельможу.

– Он приехал, потому что Его Величество его пригласил.

– Если Его Величество имеет обыкновение так принимать гостей... – начал Альдо, поворачиваясь, чтобы вернуться в вагон.

– Нет, ваше сиятельство! Это совсем другой случай. Если этот человек приехал, значит, он плохой астролог.

– Почему вы так решили?

– Я ничего не решал. Так думает магараджа. Он плохой астролог, потому что не сумел прочесть по звездам, что по прибытии его ждет тюрьма. Извольте следовать за мной, господа!

– Что ж, – прошептал Адальбер на ходу, – думаю, нас ждут сюрпризы... Хорошо же это все начинается!

– Единственное, что остается, это не слишком здесь задерживаться, – так же тихо ответил Альдо. – Я постараюсь уладить дело за один день, и мы уедем.

– Ох, чует мое сердце, нелегко будет это сделать! Не забывай, он пообещал тебе охоту на тигра!

– Но я терпеть не могу любую охоту!

Дальше спорить было некогда: они подошли к длинной машине, мягко отливавшей серебром в свете узкого лунного серпика. Слуга открыл дверцу с гербом перед Морозини, который тотчас отстранился, пропуская вперед друга. Это, несомненно, было нарушением протокола, поскольку тот явно не считался почетным гостем, но венецианец был твердо намерен играть по собственным правилам. Адъютант промолчал, только с трудом сглотнул, и Альдо стало его жаль.

– Ваш хозяин оказал мне честь назвать меня своим братом, – объяснил он с самой обезоруживающей улыбкой. – Я постараюсь ему внушить, что эта великая честь не отменяет моей привязанности к давним друзьям.

И он присоединился к Адальберу на подушках, которые, как и вся внутренность машины, были покрыты тигриными шкурами... Это не привело его в восторг. Самый грозный из всех хищников, казалось, стал символом этого государства: у его правителя были тигриные глаза и, наверное, те же свирепые инстинкты. Инцидент на вокзале достаточно красноречиво говорил о его холодном и жестоком юморе. «Надо выбраться отсюда как можно скорее», – подумал он. Оставалось выяснить, насколько это будет легко. Туманное предчувствие подсказывало ему, что они с Адальбером, несмотря на изысканный комфорт роскошной западной машины, только что попали в давно прошедшие времена, где все зависело от воли одного-единственного человека. Адальбер, должно быть, думал так же, потому что Альдо внезапно услышал:

– Как бы там ни было, мы не станем болтаться здесь после даты, назначенной для отъезда в Капурталу.

– Похоже, и тебе неспокойно? Адальбер поморщился.

– Атмосфера не располагает к безмятежности. Этому типу слишком нравятся тигры. И теперь они мне повсюду мерещатся. Один даже на дверцах нарисован, поддерживает вместе с быком герб этого господина. Да и на самом гербе изображен катар, знаменитый индийский кинжал, на лазурном поле. Уж очень все это вместе мало успокаивает!

– Согласен, но должен же здесь, как и во всех индийских государствах, существовать какой-нибудь британский резидент? О, смотри, до чего красиво!

Забыв о своих смутных страхах, Альдо только что увидел Альвар на рассвете, и это зрелище оказалось невыразимо прекрасным... Огромный город расстилался у гор Аравалли, отделявших эти места от бесплодных равнин севера Индии. Над ним возвышался увенчанный крепостью пик скалы, а внутри, за огромными стенами и глубокими рвами, простиралась синяя водная гладь, в которую уходили широкие беломраморные ступени, с изящными беседками с тонкими колоннами и золочеными куполами. Вдоль маленького озерца шла узкая набережная, обводившая ряд сказочных дворцов и храмов, перемежавшихся садами. Удивительные сочетания красок, от чуть розовато-белого до глубокого пурпура, и все это оправлено в золото и серебро, вспыхивает искрами, а вверху летают белые голубки. Это похоже было на Багдад «Тысячи и одной ночи», на небесный Иерусалим. Обоим гостям могло бы показаться, что они очутились в раю, если бы не почти осязаемая угроза, исходившая от древней крепости с ее неприступными стенами, напоминавшими о том, что они призваны внушать страх.

У подножия гор, спиной к синему озеру, стоял окруженный садами дворец магараджи, Виней Вилас Махал. Его монументальные ворота, которые стерегли стражи в красно-золотых одеждах с длинными копьями, распахнулись перед роскошной машиной. Колеса мягко зашуршали по посыпанным песком дорожкам, затем по плиткам из красного и цвета слоновой кости мрамора.

Когда машина остановилась, откуда-то из-под плит внезапно выросла целая толпа слуг, одетых в белое, но из машины никто не вышел. Только капитан, который встречал их на вокзале, а потом занял место рядом с шофером, извинившись, скрылся во дворце.

– Этому типу непонятно, как поступить со мной, – проворчал Адальбер. – Пошел за распоряжениями...

А пока у них было время полюбоваться огромным двором, и впрямь великолепным со своими беседками с колоннами в виде лотосов и множеством балконов с куполами. Над центральным павильоном реял флаг магараджи, бело-красно-сине-желтый, с тем же гербом, что и на машине. Но в то утро Адальбер был совершенно не склонен проявлять терпение.

– Мне очень хочется попросить шофера отвезти меня в гостиницу. Должна же быть в таком большом городе хоть какая-нибудь гостиница!

Альдо не успел ответить: офицер появился снова, а рядом с ним – невысокий худой человечек с медным лицом под белым тюрбаном и огромным носом, одетый в длинный сюртук, украшенный перламутровыми пуговицами. Альдо сразу его узнал: это был секретарь магараджи.

– Мне доверена величайшая честь приветствовать вас, господа, и проследить за вашим размещением. Его Величество поручил вас моим заботам до вечера, когда в честь вашего приезда будет дан большой обед...

– Магараджа сейчас отсутствует? – коротко и резко спросил Морозини, недовольный, поскольку он намеревался уладить дело с жемчужиной как можно скорее. – Мне казалось, он назначил встречу на сегодня?

Лицо секретаря озарилось широкой улыбкой, он снова склонился, сложив руки перед грудью:

– Вчера, сегодня, завтра... Что значит время? В Индии его не существует, а здесь – в особенности! Его Величество охотится с гостем, присланным Британским музеем в Резиденцию. По пути сюда поезд пересек большой охотничий заповедник Сариская, угодья государя...

– Возможно. Ночью в ваших поездах ничего не разглядеть. Мне и в самом деле показалось, что, подъезжая, мы видели какие-то лесистые холмы, пруды...

– Здесь полным-полно дичи, – лирическим тоном изрек секретарь. – Здесь водятся леопарды, дикие кошки, антилопы и, разумеется, господин тигр. Его Величество очень гордится своим заповедником и хотел показать его нежданному гостю.

– Он тоже охотник?

– Нет. Ботаник... но в заповеднике можно всякое найти.

– Хорошо. А пока нам хотелось бы отдохнуть и, главное, смыть с себя эту пыль...

– Более чем справедливое желание! Примите мои извинения!

Человечек хлопнул в ладоши. Два роя босоногих слуг завладели багажом путешественников... и потащили его в двух противоположных направлениях. Морозини тотчас запротестовал:

– Мы живем в разных частях дворца? Но здесь, наверное, достаточно просторно для того, чтобы нас поселили вместе?

– Здесь не гостиница, – сказав это, секретарь сплюнул на землю. – И потому апартаменты приглашенных находятся в разных местах. В чем были бы почести, если бы они селились рядом? Достопочтенные гости встретятся сегодня вечером за обедом. Им едва хватит дня для того, чтобы оправиться после долгого и трудного путешествия...

Ничего не поделаешь, пришлось подчиниться. Обменявшись сокрушенными взглядами, друзья последовали каждый за своими чемоданами. Морозини, со своей стороны, войдя в боковую дверь, оказался в широком коридоре с полом, выложенным черными мраморными плитками. Мебели здесь не было, зато стены украшали яркие фрески. Коридор заканчивался путаницей квадратных садов с прохладными фонтанами, ажурных галерей и дворов, которая заканчивалась крутой лестницей, а та вела к другой галерее, в середине которой перед путешественником, наконец, открылись резные и раскрашенные створки двойной двери: он был на месте, и высокий худой слуга, одетый лучше других, уже раскрывал его чемоданы.

Посередине большой комнаты стояла огромная кровать с серебряными ножками, застеленная покрывалом из пурпурно-серебряной парчи, она одиноко возвышалась среди великолепных ковров теплых расцветок, под большой красно-золотой люстрой венецианского хрусталя. Другой мебели почти не было, разве что несколько старинных расписанных сундуков и нескольких кресел с пурпурными и золотистыми подушками. На стенах, в высоких нишах, коллекция чудесной восточной живописи под стеклом, и повсюду – цветы в высоких вазах, стоящих на полу. Смежная со спальней ванная, где тоже суетились слуги, была не менее роскошной. Морозини впервые видел углубленную в пол ванну из розового кварца с золотыми кранами и золотым кругом душа над головой. Здесь, среди этих стен, где куски такого же розового кварца чередовались с крохотными зеркалами, стоял массажный стол, а на чем-то вроде туалетного столика столпились флаконы с этикетками лучших парижских парфюмеров и целая коллекция кремов и лосьонов, на которые Морозини поглядел неодобрительно.

Что касается духов, для себя Альдо их терпеть не мог, делая исключение только для любимой лавандовой воды, и наблюдаемое тут изобилие ароматов и притираний создавало у него ощущение, что он оказался в туалетной комнате куртизанки. Особенно если прибавить к этому целые кипы розовых полотенец и халатов, украшенных золотыми иероглифами. Он жестом подозвал слугу, который разбирал чемоданы, тот представился, назвавшись Аму и объяснив, что приставлен к Альдо и будет служить ему все время его пребывания во дворце.

– Ты вполне уверен, что эти покои предназначены именно Для меня? Здесь столько духов, кремов, все эти хрупкие штучки... Я ведь все-таки не женщина!

Слуга еще шире распахнул и без того огромные темные глаза.

– Это самая красивая комната во дворце после покоев Его Величества, сагиб, – заикаясь, объяснил он. – Она близко от комнат хозяина, сагиб, и хозяин предназначает ее для тех гостей, которых любит. То есть она редко служит... – прибавил Аму, понизив голос почти до шепота. – Но, если надо ему сказать, что сагибу комната не нравится...

На этот раз в текучих зрачках слуги отразился подлинный ужас, и Морозини пожал плечами:

– В таком случае ничего не станем ему говорить... Случалось мне жить в помещениях и похуже этого, – прибавил он с беспечной улыбкой, очаровавшей уже стольких людей. – Но не мог бы ты сказать мне, в какой части дворца поселили джентльмена, который прибыл вместе со мной?

Жест Аму, говоривший о полном его неведении, подразумевал одновременно и то, что для него проблема совершенно не имеет значения, и улыбка Альдо исчезла.

– Дело в том, – сухо произнес он, – что этот человек – мой самый дорогой друг, и я хотел бы знать, где он. Когда ты это выяснишь, немедленно отведи меня к нему...

– Боюсь, это будет нелегко, сагиб... Тем не менее Аму, склонившись со сложенными перед грудью руками, растаял подобно белой тени, оставив Морозини наедине с наполненной ванной, где на поверхности воды плавали лепестки роз. Делать ему было больше нечего, а помыться все равно необходимо, и он блаженно погрузился в воду, чтобы избавиться от желтой пыли, облепившей тело подобно второй коже. Энергично отскреб пыль, сполоснулся под душем и почувствовал себя так, будто родился заново. Потом растерся перчаткой из конского волоса, сбрызнул себя лавандовой водой и, обернув бедра одним из дурацких розовых полотенец, принялся бриться, сожалея в эту минуту о легкой руке Рамеша, своего боя, которого оставил на вокзале, дав ему достаточно рупий, чтобы тот мог дождаться его, Альдо, возвращения. Сожалея, потому что собственная рука венецианца сегодня была не такой уверенной, как обычно, и он порезался.

– Сагиб мне позволит? – Аму, подошедший бесшумно, ибо ступни были босыми, оказался рядом с ним и мягко, но непреклонно завладел бритвой, потом обработал ранку.

– Ну что? – спросил Морозини, – ты знаешь, где мой друг?

– Я главным образом знаю, где нет друга сагиба.

– То есть?

– Его нет во дворце. Пока тебя сюда вели, его увезли в машине, на которой вы оба приехали... Пожалуйста, сагиб, не двигайся, а то я тоже окажусь неловким... а для меня это будет позором!

– Не понимаю. Я видел, как он ушел следом за своим багажом в другую сторону от того двора, где все еще стоял «Роллс-Ройс», на котором мы прибыли сюда:

– Машина потом снова подобрала его в садах...

– Немыслимо! – проворчал Альдо, чувствуя, как им овладевает гнев. – И ты не знаешь, куда его отвезли? Надеюсь, все же не на вокзал? Потому что если это так, то собери мои чемоданы: я тоже уезжаю, как только покончу дела с твоим хозяином...

– Нет, нет, нет, сагиб! – простонал несчастный и перепуганный Аму. – Магараджа не мог бы сделать подобной веши. Твоего друга отвезли к Диван-сагибу.

– Диван-сагибу?

– Это... это первый министр. Очень мудрый и очень важный человек, твоему другу будет у него хорошо. И потом, – поспешил прибавить слуга, – Диван-сагиб будет на обеде сегодня вечером, и твой друг вместе с ним.

– Ты абсолютно в этом уверен?

– Уверен, сагиб! Совершенно уверен! Ты можешь положиться на Аму!

– Я только того и хочу, но не мог бы ты объяснить мне, почему мой друг должен жить у этого Дивана, а не здесь? Не потому ведь, что здесь не хватает места?

– Конечно, дело не в этом, но дворцовый астролог сообщил, что ты приедешь вместе с нечистым человеком, которого опасно оставлять здесь... Это не помешает другу сагиба прийти на обед, но, поскольку он не будет здесь ни мыться, ни... делать другие вещи, все это не так страшно.

– А Диван не боится нечистоты?

– С ним все по-другому: он мусульманин! У него совсем другие опасения.

Сказав все это, Аму удалился, чтобы проследить за тем, как накормят его нового хозяина перед тем, как тот предастся необходимому после долгого путешествия отдыху.

Оставшись один, Альдо подумал, что его пребывание здесь начинается не приятным образом, и чем короче оно окажется, тем лучше: в Капуртале он должен быть через две недели, а это не ближний свет. И вообще, о том, чтобы провести еще столько дней здесь, теперь-то уж и речи быть не может!

«Два дня! – решил он. – Я отвожу этому ненормальному максимум два дня. После чего уезжаю в Дели. Это даст нам с Адальбером время посмотреть город перед тем, как отправиться на праздник по случаю юбилея...»

Успокоив себя таким решением, Морозини, в общем, довольно приятно провел день. А потом наступил вечер...

В половине девятого за гостем пришел Аму, чтобы провести его по лабиринту галерей, лестниц и дворов до зала приемов, который предшествовал пиршественному залу и где приглашенные хозяином люди обычно пили коктейли и другие напитки по своему выбору.

Как и все остальные, это помещение было огромным и все целиком отделано белым мрамором. Князь полюбовался высоким сводчатым потолком, украшенным чудесной резьбой. В середине зала располагался декорированный цветами бассейн с фонтаном, к нему сходились два больших ковра, чьи мотивы, казалось, были навеяны этими самыми цветами. За широкими окнами виднелся освещенный парк, на краю которого оркестр магараджи играл английскую музыку – наверное, в честь ботаника, чей лысый череп, затерявшийся среди разнообразных тюрбанов других гостей, отражал огни громадных люстр с подвесками. Здесь были одни мужчины, человек двадцать самое большее, и на их пестром фоне магараджа выделялся, как исполинская розовая лилия среди поля первоцветов: сверкал бриллиантами и рубинами, которыми усыпаны были розы, вышитые на его бархатной тунике, сияние довершала диадема, словно ореолом ракет венчавшая его высокомерное лицо. Среди приглашенных мелькали слуги в бело-золотистых одеждах, поднося им на серебряных подносах стаканы с разноцветными напитками.

Когда вошел Морозини, разговоры разом прекратились. Бросив своего ботаника, Альвар устремился к почетному гостю, протянув ему обе – затянутые в перчатки! – руки и сияя улыбкой, открывавшей все зубы. Довольно, впрочем, красивые зубы...

– Мой друг!.. Мой драгоценнейший друг! Какую радость дарит мне ваше присутствие! Вот уже много недель я жду этой минуты. Хорошо ли вы доехали?

– Превосходно, Ваше Величество, но я...

– Идите, идите сюда, я представлю вам людей, которым выпало счастье обедать вместе с вами!

Взяв Альдо за руку, магараджа увлек его к другим гостям, среди которых были преимущественно крупные государственные чиновники или военные. Альдо поздоровался сначала с ботаником, сэром Джошуа Китингом, который описывал бородачу в тюрбане удивительные свойства новой разновидности Prosopis cineraria, более известной в Индии под именем кхейры и считающейся там почти священной, – он только что открыл в охотничьем заповеднике эту неведомую разновидность, и достоинства ее наверняка должны были оказаться поразительными. Здесь Морозини удостоился лишь небрежного пожатия руки и взгляда, который за невозможностью пройти поверх головы – роста у ботаника было маловато! – на краткое мгновение уперся в его галстук. Затем настал черед Дивана – сэра Акбара Гохинда, – и венецианец сразу понял, что имеет дело с сильной личностью и что этот человек ему нравится. Его узкое лицо с тонкими чертами и умными, задумчивыми глазами обрамляла седая бородка. Не слишком высокий, он тем не менее выглядел весьма элегантно в скромном тюрбане без украшений и черной шелковой тунике с алмазными пуговицами. Руки у него были поразительно красивыми, улыбка – дружеской. Мысль о том, что Адальбер остановился в доме этого человека, успокаивала («Вот только куда ты подевался сейчас, Адальбер?»). Археолога нигде не было видно...

Заметив, что князь ищет кого-то глазами, и перехватив его взгляд, первый министр спросил:

– Вы ищете вашего друга?

– Да, сэр Акбар. Мне сказали, что его отправили к вам, и я очень благодарен за то, что вы его приютили, но, признаюсь, я не слишком хорошо понимаю... – Я предпочел бы сам вам об этом сообщить, друг мой, – перебил явно недовольный Альвар. – Но в наших дворцах сплетни так быстро распространяются...

– Здесь так просторно и так много народу, неудивительно, что ветер быстро разносит новости. Сегодня днем я хотел повидаться с господином Видаль-Пеликорном, но мне сказали, что он... наносит визит Диван-сагибу...

– Я этому очень рад! – с улыбкой и легким поклоном произнес тот. – Это широко образованный человек, с которым мне приятно будет подолгу беседовать...

Но магараджа желал покончить с этим вопросом лично.

Просунув руку под локоть Альдо, он увлек его к одному из высоких окон, нетерпеливым жестом отстранив слугу с подносом.

– Не обижайтесь на то, что мои дружеские чувства к вам заставили меня временно удалить вашего друга. Я бы с удовольствием пригласил его во дворец в... другое время и при других обстоятельствах, но я непременно хотел, чтобы никто третий не встревал между нами. Да и звезды так посоветовали. Нам надо поговорить о стольких вещах, касающихся высочайших устремлений человека!

– Монсеньор, – произнес Морозини, – я приехал полюбоваться вами в вашем родовом замке, взглянуть на ваши коллекции. И если вы об этом не забыли, завершить сделку, но, боюсь, высочайшие устремления человека мне несколько чужды. Другими словами, я рассчитывал провести под дружеским кровом всего лишь несколько часов. В каком-то смысле – каникулы в удивительной обстановке дома истинного волшебника.

Эта маленькая лесть под конец разгладила складку, которая начала было появляться между бровей Джая Сингха. Слегка поколебавшись, он рассмеялся:

– Каникулы! Великолепное определение, мне нравится! Будут вам каникулы, дорогой князь... и больше того. Но пойдемте же обедать!

Опередив Морозини, а также ботаника, несколько сбитого с толку появлением нежданного конкурента, и старого Дивана, тихонько потиравшего руки, магараджа направился в пиршественный зал, где был накрыт нескончаемо длинный стол красного дерева, за которым между приглашенными оставалось большое расстояние. Разумеется, стол был роскошным со всеми этими хрустальными подсвечниками, чередующимися с золотыми блюдами, полными фруктов, и изобилием цветов, какие свойственны роскошным столам. Посуда тоже была из золота, и Морозини слегка приподнял брови: ему впервые в жизни доводилось есть из таких драгоценных тарелок. Выглядели они впечатляюще, но лично он предпочел бы хороший фарфор. Все это слегка напоминало прием у нувориша!

Джай Сингх сел на одном из концов стола, устроившись на чем-то вроде трона, заваленного парчовыми подушками, так что его ноги оказались на высоте столешницы. Рядом с ним стояло запертое на замок золотое блюдо: его собственный обед, который он съест, когда ему заблагорассудится, ведь и речи не может быть о том, чтобы он ел то же, что и гости. Морозини и сэра Джошуа поместили по обе стороны этого монументального сооружения. Соседом Альдо справа был Диван, соседом ботаника – один из командующих армией Альвара. За спиной у каждого гостя стоял слуга в белом, прямой и неподвижный, словно колонна, и готовый мгновенно исполнить малейшую его прихоть.

Начался балет огромных золотых блюд, нагруженных множеством закусок, большинство которых были Альдо неведомы, хотя в честь иностранных гостей решено было устроить обед на европейский лад. Окинув взглядом собрание многоцветных тюрбанов, окаймлявших стол словно цветочным бордюром, Морозини наклонился к Дивану:

– Не можете ли вы сказать мне, сэр Акбар, почему, принимая английского ученого, магараджа не пригласил других британцев? Должен же здесь быть резидент, как в других индийских государствах?

– Да, он у нас есть, – вздохнул старик, аккуратно поднося ко рту ложечку с икрой. – Только его никогда нет на месте. Сейчас, например, он в Дели. Он часто туда отправляется, оставляя в Резиденции лишь горстку подчиненных.

– И Его Величество позволяет ему такую свободу?

– Скажите лучше, он такую свободу поощряет! Когда сэр Ричард Блоунт находится здесь, он становится мишенью для стольких дурных шуток, что старается появляться во дворце как можно реже.

– Дурных шуток?

– Да, у Его Величества незаурядное чувство юмора. У британского резидента тоже, замечу в скобках, но, когда этот бедняга находит в своей ванной комнате выводок скорпионов или когда одному из тигров Его Величества позволяют погулять по садам Резиденции, сэру Ричарду это почему-то не слишком нравится. О, конечно же, слуг, виновных в таком упущении, сурово накажут, но все равно, как нарочно, стоит сэру Ричарду оказаться здесь, и он тотчас сталкивается с мелкими проблемами такого рода.

– Вы сказали, что слуг сурово наказывают?

– Его Величество приказывает обычно повесить их на деревьях в Резиденции. И присылает извинения. Леди Блоунт, во всяком случае, больше не желает приезжать в Альвар. Его Величество от этого в восторге, поскольку ненавидит европейских женщин. Он говорит, что они плохо пахнут...

– Европейские женщины или женщины вообще? Я ни одной не видел в этом дворце...

– И все же они есть, и недалеко...

Подняв голову, сэр Акбар показал Альдо взглядом верхнюю часть зала, где была расположена галерея, закрытая мраморными панелями с тонкой ажурной резьбой.

– Вы хотите сказать, что они там, наверху?.

– Да, это в самом деле так. Не сомневайтесь, существует и законная «магарани», и еще три других жены более низкого ранга, родившие правителю детей. Есть еще и сестры, и тетушки. Поверьте мне, женская половина плотно заселена. Просто государь очень строго соблюдает «пурда»[7]. И эти галереи устроены нарочно для того, чтобы женщины могли невидимо для нас принимать участие в церемониях...

Во время этого короткого диалога магараджа беседовал с ботаником. Альдо услышал последние слова:

– Мы рады, что вы нашли у нас то, что искали, сэр Джошуа. Значит, теперь больше ничто не мешает вам продолжить ваше ученое путешествие?..

Блаженное выражение, разлитое на лице ученого, подернулось тучкой непонимания:

– Продолжить путешествие, Ваше Величество? Я пока об этом не думаю. Я, конечно, уже нашел интересные образцы, но вовсе не уверен, что исчерпал все богатейшие возможности этого чудесного края, и собираюсь завтра же отправиться в поля...

– Тсс, Тсс, Тсс... Вы ни-че-го в этом не понимаете. А я говорю вам, что вы найдете образчики куда интереснее у моего соседа из Бхагатпура. Его охотничьи угодья больше моих, и растительность там совершенно удивительная! Так что я отдаю распоряжения насчет вашего отъезда... Нет-нет, не благодарите меня! Для меня это истинное наслаждение – помогать науке...

Дело было решено, прибавить нечего. Магараджа утратил интерес к гостю, которого так быстро спровадил, и внезапно осознал, что голоден. И, пока для его сотрапезников продолжался балет блюд, он велел поставить перед собой огромную золотую посудину с замком и отпер замок ключом, который подал ему один из слуг с тревожными глазами. Впрочем, этого странного человека окружали только молодые слуги, сменявшие таких же молодых адъютантов в дорогих шелках, но у всех без исключения был взгляд затравленного зверя, который Морозини успел в свое время заметить в «Кларидже».

Когда открылся купол риса ослепительной белизны, на котором были разложены всевозможные продукты – дичь, мясные шарики, овощи, яйца, а вокруг – множество маленьких тарелочек с разноцветными пряностями и приправами, воцарилась тишина. Сняв перчатку, Джай Сингх скатал шарик из риса, присоединил к нему кусочек дичи и обмакнул все это в красноватый порошок. Прикрыв глаза, поднес еду ко рту – и тут же выплюнул с воплем, за которым последовал поток слов. Диван перевел Альдо суть монолога:

– Яд!

– Что? В этой горе пищи – яд?

Старик устало пожал плечами:

– Если Его Величество так говорит, это, должно быть, правда... Думаю, вам не понравится то, что за этим последует...

Дальнейшее было стремительным и ужасающим: два стража схватили слугу, который принес ключ, и подтащили к высокому трону правителя. Тот жестом велел подать золотую чашу с крышкой. Другой страж взял на ложку немного риса, опустил его в чашку и вытащил покрытым сверкающими осколками.

– Толченое стекло! – шепнул Диван, но его голос был заглушён воплями несчастного, которому пришлось проглотить три ложки адской смеси, после чего его, наполовину задохнувшегося и стонущего от боли, увели из зала, где как ни в чем не бывало возобновился разговор. Магараджа вымыл руки, снова надел перчатки, взмахом руки велел унести роковое блюдо и с любезной улыбкой обратился к Морозини:

– Забудем об этом инциденте! Нам, правителям, то и дело приходится становиться жертвами... заговоров такого рода. Сегодня вечером я поем только немного фруктов.

Оцепенев от ужаса и отвращения, Альдо ничего не ответил. Его позеленевшие глаза не отрывались от лица палача, посмевшего претендовать на его дружбу.

– Ну же, друг мой, придите в себя! – продолжал Альвар шелковым голосом. – Происшествия вроде этого случаются то и дело, приходится быть бдительным. Сейчас мы с вами выпьем немного коньяка, это поможет забыть о жалком недоучке-убийце.

Альдо одним глотком осушил протянутый ему стакан, потом встал и поклонился со сдержанностью, достойной британского офицера:

– С позволения Вашего Величества, я предпочел бы удалиться. Я внезапно ощутил усталость от путешествия...

– Хорошо, хорошо! Идите отдыхать, милый Морозини. Мы увидимся завтра. Вас проводят в ваши покои.

Выходя из-за стола, Альдо мимоходом заметил испуганное лицо ботаника и перехватил озабоченный взгляд сэра Акбара, но ему нестерпима была мысль о возможности остаться пусть даже на минуту в этом роскошном зале, где только что несчастного мальчика постигла страшная и явно незаслуженная кара. Князя раздирали два противоречивых желания: задушить этого монстра с его сверкающим ореолом и бежать со всех ног из этого дворца, из этой страны, снова оказаться в подрагивающем вагоне поезда, который унесет его в другое место, как можно дальше отсюда! И то, и другое было неосуществимо: убить Альвара означало подписать собственный смертный приговор, а то, что Адальбер гостил у Дивана, мешало покинуть город, оставив друга на растерзание мстительному магарадже.

Вернувшись в свою комнату, где рассчитывал найти Аму, Морозини увидел другого слугу, стоявшего у двери, которую юноша открыл с глубоким поклоном.

– Ты кто? А где Аму?

Слуга приподнял тяжелые веки, показав зрачки, словно плавающие в черной воде:

– Аму болен. Я Рао... и к твоим услугам, сагиб!

– Спасибо. Сегодня вечером я в тебе не нуждаюсь. Можешь идти.

Не настаивая, слуга удалился, предоставив Морозини задаваться вопросом о том, что означает эта внезапная болезнь человека, который превосходно себя чувствовал несколько часов тому назад. И что вообще означают события этого странного вечера. Откуда взялось внезапное обвинение в том, что подсыпали яд в огромное блюдо, на которое для отравления потребовался бы килограмм мышьяка или стрихнина. Несомненно, все это было подстроено, а может быть, попросту предназначалось для того, чтобы дать понять именно ему: следует ублажать человека, для которого человеческая жизнь так мало значит. В этом заключалось предупреждение. И, может быть, угроза...

Альдо взял из портсигара сигарету, закурил и подошел к окну, чтобы подышать ночной прохладой. Окно выходило во внутренний двор, за стены которого цеплялись красные и белые бугенвиллеи. В цветнике, разбитом на восточный лад, то есть расчерченном на квадраты, цвели гвоздики, вербена и роза. Местечко было бы прелестное, не будь оно так наглухо закрыто. Наверное, туда нелегко было бы добраться, пришлось бы обходить дворец, размеры которого превращали его собственное родовое жилище в скромный особнячок. Кроме того, под внутренней галереей, между колоннами показалась воинственная фигура стража, вооруженного длинной кривой саблей.

Венецианец несколько минут постоял, дыша ночным воздухом, прислушиваясь к отзвукам странной музыки, которую исполнял оркестр магараджи.

Докурив, он решил лечь: надеялся, что сон поможет ему прояснить мысли, и потом, действительно чувствовал себя усталым. Разделся, разбросав вещи по ковру, затем направился в ванную, чтобы в последний раз на сегодня принять душ и почистить зубы. Но, взяв приготовленный для этого стакан, обернутый в розовую шелковую бумажку, нашел внутри тонкий листок, скрученный в плотную трубочку. Развернув его, Морозини прочел единственное, но малоутешительное слово:

«Уезжайте!»

Глава XIII

БАЛА КИЛА

Когда Альдо Морозини, которого провожал Рао, вышел из главного входа дворца, его уже ждала длинная синяя машина «Бугатти» с шофером, с ног до головы одетым в белое. Похоже, слуга с бегающими глазами окончательно заменил Аму. С утра, когда еще не рассвело, Альдо разбудила записка магараджи, приглашавшего его немедленно совершить прогулку в обществе хозяина. Почти сразу появился и Джай Сингх, и гость, привыкший к роскошным нарядам хозяина дворца, с трудом на этот раз его узнал. Сейчас, одетый совсем просто, в белые галифе, твидовую куртку и рубашку-поло, на голове – маленький белый тюрбан без всяких украшений, на руках – замшевые перчатки, он был сам на себя не похож, казался моложе... и был в превосходном настроении.

– Вчера вам пришлось пережить средневековый вечер, – сказал магараджа с улыбкой, которую умел делать обольстительной, – и, поскольку вы не привыкли к нашим нравам и обычаям, я подумал, что легче всего вам будет вернуться в наше время, совершив утреннюю прогулку в одном из тех автомобилей, которые я так люблю водить сам.

И действительно, закутав голову в неожиданное на нем синее покрывало, Джай Сингх сел на место водителя, а тот символическим жестом открыл перед гостем крохотную дверцу, которую князь легко мог бы перешагнуть.

– Погода сегодня идеальная, – снова заговорил магараджа, – и я хочу показать вам мою страну...

Было раннее утро. Небо окрасилось в розовые тона, милые сердцу здешнего хозяина, но у самой земли оно делалось ослепительно алым. Вот-вот солнце должно было вынырнуть из-за горизонта и начать свой дневной путы.

– Яне слишком рано вас разбудил? – участливо спросил магараджа из-под своего покрывала.

– Нисколько, монсеньор. Мне всегда нравилось смотреть, как встает солнце. А здесь это зрелище особенно красиво...

– Не правда ли? Вот потому у нас существует обычай приветствовать дневное светило. Слушайте!

В самом деле, где-то в садах, по которым рассыпались занятые поливкой люди, сгибающиеся под тяжестью бурдюков с льющейся из них водой, послышались нежные звуки.

– Особая флейта, которая служит только для этого...

Но конец фразы потонул в реве мощного мотора, и машина сорвалась с места, издавая треск рвущегося шелка и рассыпая из-под колес мелкий голубоватый гравий. Впечатляющий отъезд, разогнавший Птиц... и садовников. Джай Сингх вел машину так, словно они с ней были одни на свете, и Морозини, любивший скорость и хорошие автомобили и, как полагается истинному итальянцу, прекрасно умевший их водить, уже спрашивал себя, не пора ли прочесть молитву. Так, на всякий случай...

Ракетой промчавшись по садам, магараджа направился к гряде холмов, не снимая ноги с педали газа и не обращая внимания ни на тучу белой пыли, которую он поднимал, ни на то, что могло за ней скрываться. В то утро рассталась с жизнью не одна домашняя птица, погиб под колесами и молодой кабанчик, отважившийся вылезти из родного логова. Царственный водитель пробормотал что-то нечленораздельное, но не остановился. Равно как и тогда, когда перед ним оказалась женщина с кувшином на голове – он отбросил ее на ковер сухой травы.

– Остановитесь, монсеньор! – запротестовал возмущенный Морозини. – Что, если вы убили эту женщину...

– О, беда невелика, убив, я избавил бы ее от скорби, подстерегающей всякое живое существо, и от ужасов старости. Но нет, она уже поднимается, – прибавил адский водитель, мельком глянув в зеркальце заднего вида.

Женщина и в самом деле поднялась с земли, но с трудом, а ее кувшин был разбит вдребезги.

– Прошу вас, остановитесь, Ваше Величество! Я хочу выйти...

– Чтобы на вас с воплями набросилась вся семейка и содрала с вас все вплоть до рубашки? Вы шутите, дорогой мой? Поверьте, я знаю их лучше, чем вы.

Он смеялся, очень довольный собой, а его пассажиру очень хотелось задушить весельчака этим нелепым синим покрывалом или хотя бы покинуть навсегда, но ни того, ни даже другого не сделаешь... Глупо ведь выскакивать из машины на полном ходу, рискуя жизнью... И бешеная гонка продолжалась —по высоким травам, через колючки, а время от времени и по неглубоким заболоченным озерцам, по берегам которых росли старые деревья с искривленными ветвями и блестящими после только что закончившегося сезона дождей, дочиста вымытыми листьями. Они выехали из горной долины, в которой помещался Альвар, и дорога, казалось, убегала в бесконечность. Джай Сингх, поглощенный радостью вождения, с застывшей на лице улыбкой, не произносил ни одного слова, ни о чем не рассказывал. Странный у него был способ знакомить со своей страной...

– Куда мы едем? – спросил Морозини.

Машина остановилась так резко, что пассажир чуть было не вылетел из нее поверх невысокого лобового стекла.

– Сюда. Здесь проходит граница моего государства, – сказал Джай Сингх, указывая на железную дорогу и стоящий рядом столб, выкрашенный в цвета Альвара. – Мы вернемся другой дорогой. Так вы все посмотрите.

Резкий разворот, от которого взвыл мотор, – и снова бешеная гонка, но уже в обратном направлении. Если они и ехали другой дорогой, Морозини этого не заметил. Теперь пыли было еще больше, чем по дороге туда. Время от времени в поле зрения показывались горы, которые становились все ближе. Перед ними лежали холмы, и машина, вдруг резко вильнув вправо, стала все на той же бешеной скорости по ним подниматься, так что пассажиру показалось, будто он попал на «американские горки». Что касается Джая Сингха, он откровенно развлекался, хохотал, словно мальчишка, перескакивая через канавы, проваливаясь в рытвины или взлетая по склону, чтобы через мгновение скатиться с другой стороны.

– Вы не находите, что мы как будто бы в Луна-парке? – со смехом спросил он. – Обожаю Луна-парк! Когда я приезжаю в Париж, то провожу там целые часы. Меня это приводит в восторг! А вас нет?

– Не помню, чтобы я туда ходил...

– Что ж, так у вас будет хоть какое-то представление об этом чуде. Хотя там ощущения куда сильнее!

Сильнее? В знаменитом парижском «Scenic-railway» вас везли по совершенно гладким рельсам, не имеющим ничего общего с этой дорогой, где сплошные рытвины и выбоины. Умение по ней проехать делало честь талантам водителя, но пассажиру от этого легче не становилось. Впрочем, путешествие закончилось после довольно крутого виража... прямо в ворота парка, к счастью, защищенные густыми зарослями гибискуса, смягчившими удар.

Дворцовая стража прибежала, чтобы извлечь своего правителя из кучи листьев и цветов, а в благодарность получила залп ругательств на хиндустани, но таких выразительных, что Альдо не потребовалось перевода. После чего Джай Сингх сорвал с себя покрывало и сел, скрестив руки и недобро глядя перед собой, а один из слуг побежал во дворец. Никто из ехавших в «Бугатти» не был ранен, но Морозини подумал, что хозяин дома мог бы и осведомиться о его здоровье. А тот упрямо молчал до тех пор, пока не появился «Роллс-Ройс», внушительный и красивый, несмотря на то, что был выстлан изнутри розовыми коврами. И в эту минуту, внезапно вспомнив о госте, Джай Сингх велел ему сесть в машину и занял место рядом с ним, проворчав:

– Никуда не годится! Сам не знаю, почему я так люблю эти проклятые машины! Ту теперь только выбросить!

– Она не так уж сильно Повреждена, Ваше Величество, и жаль было бы...

– Что? Как можно оставлять у себя вещь, ставшую несовершенной? Я бы такого не стерпел. Эту машину похоронят среди холмов, как и другие...

– Другие?

– Да. Я всегда велю хоронить автомобили, которые провинились и не справились.

– Какая жалость! Ваша «Бугатти» – благородная машина...

– Вот потому она и заслуживает погребения вместо того, чтобы быть выброшенной на свалку как лом. Не волнуйтесь, у меня есть еще две. Я всегда их покупаю по три.

Пока слуга провожал князя в его покои, Морозини пытался запомнить дорогу, чтобы потом без труда найти выход из этого лабиринта, выстроенного из мрамора и розового песчаника. Магараджа сказал ему, что у него день поста, поэтому Альдо будет обедать один, и они встретятся под вечер, чтобы посетить сокровищницу. А значит, можно осмотреть город, который казался ему очень интересным, а попутно выяснить, где находится резиденция Дивана и встретиться с Адальбером, которого ему очень недоставало.

Тем не менее пришлось вступить в переговоры с Рао. Заместитель Аму непременно желал его сопровождать под тем предлогом, что гость рискует заблудиться или его обворуют бесчисленные нищие, встречавшиеся на каждом шагу.

– Я должен присматривать за тобой, сагиб! Это мой долг.

– Что ж, я освобождаю тебя от этого долга. Я люблю осматривать города в одиночестве.

– В таком случае позволь мне хотя бы проводить тебя через дворец, чтобы тебе не пришлось делать большой крюк в парке. Ты окажешься сразу перед священным бассейном, в самом центре города...

Предложение показалось Альдо разумным, хотя Морозини совершенно не доверял этому слишком открыто улыбавшемуся лицу и фальшиво доброжелательному взгляду. Но, в конце концов, знать, где находится другой выход, ему не помешает, совсем наоборот, всегда может пригодиться... И все же проход по дворцу подверг его память чересчур суровому испытанию: здесь было слишком много коридоров, слишком много двориков, слишком много подъемов и спусков, слишком много разнообразно убранных комнат... В конце концов они оказались на широкой лестнице, чьи лоснящиеся ступени спускались прямо– в воду, в которой отражалось синее небо. Город был здесь, он открылся перед Альдо, и ему почудилось, что дышать сейчас легче, чем во время утренней гонки через поля. Все здесь было красиво и гармонично. Навстречу попадались женщины в ярких или нежных покрывалах: пурпурных, оранжевых, охристых, коричневых, шафрановых, – индианки напоминали оживших персонажей картин или фресок во дворце. Одни, в ожерельях из цветов, двигались к храму, другие направлялись к людным улицам, из которых главная пересекала Альвар во всю длину. Удивительная триумфальная арка, нечто вроде восточных ворот с башенками и бирюзовой мозаикой, вызывала в памяти Самарканд. Все здесь кипело жизнью и красками, завораживающим видением воскрешая прошедшие века. Горбатые быки с крашеными рогами важно шествовали среди лавок, и никто не обращал на них внимания, уступая дорогу лишь слону, несущему на спине раскрашенное седло с балдахином и разноцветными занавесями и погонщика в алом тюрбане. И все же одна вещь поразила Морозини. Несмотря на яркие краски, на богатство отдельных зданий с резными крашеными карнизами, с красивыми балконами, с окнами, прячущимися за плитами ажурного мрамора, большая часть этого огромного города оставляла впечатление бедности.

В самом деле, здесь было слишком много нищих, слишком много облезлых домишек среди пышных садов и богатых жилищ. Улицы были грязны, несмотря на множество подметальщиков, которым поручено было следить за состоянием мостовых и тротуаров, но они, похоже, нисколько об этом не заботились. Даже главная улица, та, что, проходя под восточной аркой, вела к уступам горы, на которой возвышался форт Бала Кила, не избежала общей участи. Толстые, высокие стены форта, символа прежних правителей, высились над пиком скалы и продолжались вниз, словно тянущиеся к городу и обхватившие его когти... Это напоминание о войне находило отклик в фигуре воина в парчовом одеянии, с кривой саблей на шелковой перевязи, чей тяжелый взгляд давил на толпу, которой он словно бы и не видел. Затянутой в перчатку рукой он вел под уздцы коня, украшенного почти так же пышно, как и он сам...

Едва увернувшись от маленькой повозки, которую на отчаянной скорости гнал стройный молодой человек в тунике цветов Альвара, – не иначе, один из многочисленных адъютантов магараджи, – Альдо поневоле вошел в лавочку ткача, где громоздились свертки тканей для сари, от простого синего хлопка до драгоценных муслинов, украшенных золотой или серебряной вышивкой или сверкающей каймой. Ткач, восхищенный выпавшей ему редкой удачей, посещением европейца, тотчас стал показывать ему свою работу. В самом деле, он умел делать удивительные вещи: двусторонние сари, разного цвета с лица и с изнанки.

– Наша местная специальность, сагиб! – заявил он. – Настоящая тайна, которой другие завидуют. Только здесь умеют делать эти великолепные ткани! Я – дворцовый поставщик, магарани и раджкумари дарят меня своим доверием...

Радуясь случаю заполучить богатого покупателя, хозяин лавки начал читать своего рода лекцию, одновременно изливая на прилавок потоки чудесных материалов нежных или ослепительных цветов. Альдо решил поддаться на уговоры и купить сари для Лизы. Она замечательно будет носить эту благородную и вместе с тем прелестную одежду. Он выбрал бледно-зеленое с золотой вышивкой, нити которой на изнанке отливали светло-голубым. Что-нибудь купить – разве не лучший способ завязать разговор с продавцом?

– Думаю, вы и Диван-сагиба тоже обслуживаете? – небрежно спросил Морозини, поглаживая мягкий муслин, который он надеялся сам задрапировать на теле Лизы: как же она будет в нем хороша!

– Вроде бы да, но можно сказать и нет, потому что Диван-сагиб стар, его жена – у него всего одна супруга! – тоже, и у нее столько красивых вещей, что она редко что-нибудь покупает...

– Кстати, – продолжал Морозини, пока продавец заворачивал свое творение в кусок шелка, как в простую бумагу, – я хотел бы нанести ему визит. Можете ли вы показать мне, где он живет?

– Конечно, сагиб, конечно! Это очень легко. Сейчас я вам покажу...

Вручив венецианцу пакет, он проводил Альдо до выхода на улицу и показал ему на пышно цветущие за аркой деревья, поднимающиеся над высокой белой стеной с простыми низкими воротами из резного кедра.

– Это вон там! Всего несколько шагов, сагиб! Примите мою благодарность, сагиб! Будьте уверены, что я сохраню.

Морозини уже отошел от него и не слышал окончания речи, но когда он достиг указанных ворот, то внезапно заметил, что по обе стороны от него словно из-под земли выросли два дворцовых стража, которых сопровождал офицер.

– Мне кажется, вашему сиятельству пора возвращаться в свои апартаменты, – чрезвычайно почтительно сказал он.

– Позже! – сухо ответил Морозини. – Прежде я хотел бы нанести визит первому министру.

– Его, несомненно, нет дома, ваше сиятельство, – с огорченным видом произнес офицер. – В этот час Диван-сагиб всегда находится рядом с Его Величеством... а Его Величество уже ждет ваше сиятельство. А ждать магараджа не любит.

– А я не люблю, чтобы мне указывали, как поступить! Еще не настало время, когда я должен присоединиться к вашему хозяину. И если Диван отсутствует, может быть, вы позволите мне продолжить прогулку?

На лице офицера было теперь написано отчаяние:

– Магараджа специально послал меня за вашим сиятельством. Он заметил, что ему не терпится вас увидеть...

Настаивать на своем было бы жестоко, подумал Альдо, который под огорчением молодого человека разгадал настоящую тревогу. Все ту же тревогу!

– Как хотите, капитан. Мы возвращаемся, но я попрошу, чтобы ваши люди остались сзади. Мне совершенно не хочется передвигаться по городу в окружении двух солдат...

– Вполне естественно. Я, со своей стороны, провожу вас... как можно скромнее.

В этот момент ворота, у которых они разговаривали, открылись, и появился Диван собственной персоной. Морозини тотчас испепелил взглядом молодого капитана:

– А мне только что сказали, что вы во дворце, Диван-сагиб. Но, получается, это не так?

Старый министр тонко улыбнулся.

– Это всего лишь вопрос времени. Я сейчас туда иду... Но вы, я думаю, хотели узнать о своем друге?

– Больше всего мне хотелось бы его увидеть!

– Это невозможно! Вы знаете, что его мне доверили, и Его Величеству не понравилось бы, если бы были нарушены его приказания. Но не беспокойтесь, – поспешил прибавить старик, видя, что у Морозини вырвалось гневное движение, – у него все в порядке. Он отправился с двумя моими сыновьями охотиться на кабана. Мы пойдем вместе?

Руководствуясь тем принципом, что из беседы с умным человеком всегда что-нибудь да узнаешь, Альдо согласился, и они прогулочным шагом двинулись ко дворцу, а военные слегка отступили.

Магараджу они нашли в одном из дворов дворца, там, где располагался слоновник, высокое, словно собор, здание, в котором помещалась целая дюжина этих благородных животных. Правитель, одетый с той же простотой, что и утром, разговаривал со старшим погонщиком в этой своеобразной «конюшне», но тотчас прекратил беседу, увидев князя и своего министра.

– Мне очень жаль, дорогой друг, что пришлось за вами посылать, – извинился он с той обольстительной улыбкой, какая появлялась порой на его лице, – но я освободился раньше, чем рассчитывал, и мне вас недоставало...Магараджа о чем-то коротко переговорил с Диваном, и тот удалился, после чего Джай Сингх взял гостя за руку:

– Начнем же нашу экскурсию! И, поскольку мы встретились в этом дворе, я покажу вам самую странную повозку, какую вам когда-либо доводилось видеть.

И в самом деле, в глубине слоновника стоял какой-то двухэтажный монстр, ярко и обильно разукрашенный... Хотя без этой экзотической нотки он был бы точь-в-точь лондонский автобус...

– Это сделано для того, чтобы впрягать сюда четырех слонов, – пояснил Джай Сингх. – И это позволяет возить довольно много людей в труднодоступные места. Но пойдемте же смотреть мои сокровища! Я думаю, вы останетесь довольны... Начнем с гаражей...

Гаражи того стоили: в них выстроились несколько десятков автомобилей, среди которых были два синих «Бугатти», близнецы осужденного сегодня утром на погребение, шесть «Роллсов», в том числе и устланный коврами и застеленный тигровыми шкурами, и еще три или четыре машины, обитые внутри шелком, бархатом или парчой. Ничего особенно удивительного во всем этом здесь, в стране магараджей, не было, поражала воображение только своеобразная карета с мотором: огромный золотой «Ланчестер», в точности воспроизводивший экипаж, в котором ездят короноваться английские короли. Разумеется, лошади отсутствовали, на их месте был капот, украшенный гербом Альвара с тигром и быком по бокам.

– Хотите прокатиться? – предложил Джай Сингх.

– Да нет, – со смехом отказался Морозини, – я люблю машины, но все-таки предпочитаю им драгоценности...

– Тогда не стану больше томить вас ожиданием. Альдо привык к роскошным коллекциям, ему пришлось немало их повидать, начиная с коллекции его собственного тестя, но, когда он вошел в залы, где были собраны сокровища Альвара, у него закружилась голова. Поддавшись своей страсти к волшебным камням, он даже забыл на мгновение, что оказался здесь не только и не столько ради собственного удовольствия. Залы шли анфиладой, и в каждом были неприступные бронзовые двери и не менее неприступные резные мраморные окна. В первом зале в застекленных, но укрепленных шкафах хранились чудесные вещи: многочисленные короны магараджи, его ожерелья, браслеты, украшения для тюрбанов, разложенные так же искусно и защищенные так же надежно, как в витрине какого-нибудь ювелира с Вандомской площади. Ослепленный сокровищами, Альдо подумал, что этот странный правитель сказочно богат. Он не знал, чем восхищаться в первую очередь, и тут его взгляд упал на стоявшую отдельно в застекленной нише и освещенную снизу рассеянным светом чашу, вырезанную из огромного цельного изумруда. Остановившись перед ней словно вкопанный, он не мог сдвинуться с места, и хозяин дома почувствовал его волнение. Магараджа молча открыл стеклянную дверцу и, достав чашу, вложил ее в задрожавшую руку потрясенного Морозини:

– Неужели вы нашли Грааль, чашу, в которую собрали кровь Христа? Предание говорит, что она была сделана из цельного изумруда...

– В таком случае ее должен был найти великий император Акбар, мой предок, потому что эта сказочная чаша принадлежала ему. Она, похоже, взволновала вас?..

– Никогда не думал, что увижу своими глазами подобное чудо, – прошептал князь-антиквар, а его длинные, сильные и нежные пальцы все гладили и гладили чашу.

Но в конце концов ему пришлось с ней расстаться, и чаша вновь заняла свое место в хрустальной нише. Затем он полюбовался ожерельем из божественно ограненных рубинов, множеством украшений из жемчуга, бриллиантов и изумрудов. Только сапфиров здесь не было, потому что этот камень считался если и не приносящим несчастье, то, по крайней мере, нежелательным! Все вместе выглядело очень красиво, хотя порой оправы казались чересчур тяжелыми; но ведь в индийских драгоценностях золото значит почти так же много, как и камни.

Затем Морозини увидел поразительную коллекцию нефрита, достойную китайского императора, и удивился ей: он-то думал, что только Китай способен порождать такие чудеса...

– Но все это лишь видимость, – внезапно вздохнул человек, который, однако же, всегда покрывал себя этой видимостью в изобилии. – Великий Рамакришна написал: «Когда вы признаете, что мир нереален и эфемерен, вы откажетесь от него и избавитесь от всех ваших желаний...»

– Я до этого еще не дошел, – со смехом сказал Морозини. – Да и вы тоже, Ваше Величество, поскольку, слава богу, вы чудесно умеете носить на себе истинное великолепие и, думаю, находите в этом удовольствие. Что вполне естественно: ни вы, ни я не достигли еще возраста отречения. Кстати...

Он вынул из кармана замшевый мешочек, в который положил «Регентшу», вытащив ее из свернутых носков, достал жемчужину и, взяв за бриллиантовую подвеску, положил на бархатную подушку, приготовленную для извлекаемых из витрин драгоценностей.

– Вот она – «Регентша», императорская жемчужина, которую вы попросили меня вам привезти. Что вы о ней думаете?

Руки в шелковых перчатках схватили драгоценность с жадностью, удивительной для такого богатого человека. Они ощупывали и гладили ее, они ее словно бы рассматривали и вдыхали. Странные тигриные глаза светились, как глаза хищника, подстерегающего жертву:

– Она восхитительна! Еще прекраснее, чем я думал! Ах, я предчувствую, что, когда ее вставят в ожерелье, она станет одним из любимых моих украшений. Но для нее надо найти достойное обрамление – может быть, бриллианты? Я сегодня же вечером созову моих ювелиров...

Магараджа снова убрал жемчужину в мешочек, сунул его в карман, затем, обняв Альдо за плечи, поцеловал:

– Спасибо, друг мой, спасибо! Эта великолепная жемчужина навсегда соединит нас! Пойдем, я хочу еще кое-что тебе показать!

Все это, несомненно, было очень лестным, но Морозини, как хороший коммерсант, задался вопросом, не забыл ли магараджа на радостях, что должен выплатить ему вторую половину условленной суммы, и вообще, как бы там ни было, он, Морозини, совершенно не хотел, чтобы его что-нибудь, пусть даже долг, навеки соединяло с этим полуварваром. Но, наверное, заговорить в такую минуту о деньгах было бы верхом неприличия. Они всегда успеют этим заняться, когда уедут из Альвара в Капурталу.

А пока они перешли в другой зал, где хранились рукописи, которые составили бы счастье Ги Бюто. Среди прочего здесь была «Махабхарата», много веков тому назад написанная на свитке бумаги шестидесяти шести метров длиной, и написанная так мелко, что буквы можно было разглядеть только в лупу. Впрочем, Морозини остался довольно равнодушным к этому подвигу. Ему куда больше понравился роскошный экземпляр «Гулистана», «Розового Сада» персидского поэта Саади, датируемый XIII веком, богато иллюстрированный изысканными миниатюрами.. Альдо с удовольствием полюбовался бы еще этими сокровищами, но Джай Сингх, подобно музейному смотрителю, предвкушающему час закрытия, вдруг заторопился, ветром пронесся мимо коллекции музыкальных инструментов, показал Альдо еще несколько салонов: Зеркальный, Охотничий, где стены исчезали под множеством трофеев и где обитало семейство набитых соломой и с большим реализмом выполненных тигриных чучел, и остановился лишь в большом зале аудиенций, Дурбаре, где возвышался трон из чистого золота. Стены и потолок зала были покрыты золотыми арабесками, оставлявшими место лишь для большого пурпурно-золотого портрета принца, сплошь покрытого драгоценностями до самой усыпанной рубинами шапочки, над которой, словно маленький громоотвод, торчал рубиновый султан... Принц опирался на кривую саблю в ножнах из нефрита и бирюзы, а рядом с ним стоял большой щит, украшенный шестью изумрудными кабошонами. Красив этот человек был необычайно: черты лица, наполовину скрытого короткой бородой, были так же чисты, как и у самого магараджи.

– Мой дед, Банай Сингх, – представил Альвар. – Это был великий раджпутский правитель и истинный воин: раджпут никогда не расстается ни со своей саблей, ни со своим конем.

Может быть, так оно и было в действительности, но не на картине, где никаких коней художник не изобразил. Тем не менее Морозини приветствовал предка так же, как это сделал и сам Джай Сингх.

– Поскольку вы выходили в город, вы, наверное, заметили на берегу внутреннего озера великолепное здание из темного песчаника с десятью куполами белого мрамора: это мавзолей моего деда, но его называют Рани Музи Чатри, преклоняясь перед вдовой, Рани Музи, которая после смерти Баная Сингха стала «сати». Это означает...

– Что она живой взошла на погребальный костер мужа, – перевел Альдо. – Я надеюсь, что вы, Ваше Величество, навек изгнали из своей страны этот чудовищный обычай?

– Англичане этого потребовали, но... очень трудно после того, как ты умер, помешать народу соблюдать обычаи... а безутешной вдове последовать за супругом и обрести святость... А теперь идемте! Я хочу показать вам еще кое-что интересное! Морозини уже начал уставать, но ему все же пришлось последовать за хозяином в очередную комнату, по сравнению с другими – небольшую. Это была столовая, центр которой занимал стол из литого серебра с выгравированными на столешнице сверкающими волнами. Посередине стоял серебряный канделябр со множеством ветвей, украшенный причудливыми цветами и лианами, предмет, на вкус Альдо, скорее фантастический, чем красивый.

– Великолепно! – сказал он, не вдаваясь в ненужные подробности.

– А главное, эта очень забавная штука. Попробуйте приподнять подсвечник!

Морозини наклонился, – чтобы дотянуться, ему пришлось почти лечь на стол, – взялся за подножие канделябра... и внезапно оказался его пленником: две лианы, пробужденные, должно быть, его движением, обвились вокруг запястий князя, заставив его застыть в очень неудобной позе. Джай Сингх, расхохотался, отчего Альдо пришел в негодование:

– Что еще за чертовщина? Я не нахожу это забавным!

– Ну, друг мой, это всего лишь шутка! Игрушка, если угодно. Но очень полезная: у меня ни разу его не украли. Один Вишну знает почему, но почему-то эта вещь очень соблазняет моих молодых адъютантов. Но стоило им прикоснуться к вожделенному канделябру, – они немедленно становились пленниками, причем в позе, дающей возможность истинному любителю оценить красоту тела хорошо сложенного подростка!

По спине Морозини потек холодный пот, а к гневу примешалось отвращение: он слишком хорошо понял, на что намекал Джай Сингх... Несомненно, это была одна из причин, которые делали взгляд этих мальчиков постоянно испуганным, чтобы не сказать больше. И все же Альдо овладел собой и спокойно, ледяным тоном произнес:

– Соблаговолите меня отпустить! Мне не нравятся такие шутки... и еще меньше обращение такого рода с мужчинами. Кем бы они ни были!

Джай Сингх перестал смеяться и поспешил освободить гостя, рассыпаясь в извинениях. Это всего лишь маленькое развлечение. Никогда он не позволил бы себе насмехаться над тем, кого считает своим братом...

– Пойдем выпьем чего-нибудь, чтобы сгладить это дурное впечатление. Все это забавы, недостойные таких людей, как мы. Завтра я покажу тебе свое истинное сокровище, не имеющее ничего общего с земными благами. Завтра я познакомлю тебя с моим Учителем, с человеком, который открывает передо мной врата святости. Благодаря ему я имею право носить титул Радж Риши, что означает «учитель веры» и «святой человек»... Завтра я покажу тебе свет...

Несмотря на лирический порыв магараджи, Альдо все это не слишком-то успокоило. Учитывая странный способ существования Джая Сингха, венецианец спрашивал себя, перед какого рода сумасшедшим ему предстоит раскланиваться... Он уже принял решение: после этого визита к «святому человеку» он распрощается с Джаем Сингхом, заберет Адальбера и вместе с ним уедет в Дели, где они проведут несколько дней перед тем, как отправиться на торжества по случаю юбилея правителя Капурталы. Разумеется, не забыв потребовать уплаты второй половины суммы, о которой они условились!.. Ему очень не нравилось в этом роскошном дворце, полном скользящих теней, хоть это и были всего-навсего бесчисленные слуги.

Назавтра, выходя во двор к магарадже, он ожидал увидеть автомобиль или, может быть, коня, на котором ему предстояло отправиться к Учителю – Альдо представлялось, что святой человек должен жить в храме или в какой-нибудь хижине, но Джай Сингх, одетый в темное монашеское платье с капюшоном, с покрытой синим покрывалом головой, сидел в седле с балдахином на спине слона.

– Учитель живет вон там, – объяснил он, указывая на форт Бала Кила. – Так он ближе к небу, а его благословение распространяется на всю мою страну...

Альдо с улыбкой кивнул. Прогулка могла оказаться приятной, и ему впервые предстояло прокатиться на слоновьей спине. Плавно покачиваясь в седле в такт мерному шагу слона, они проплыли над городом, видя повсюду одни только согбенные спины, затем дорога круто пошла в гору, внизу поросшую пыльными деревьями, на которых резвились стаи обезьян, но выше лежала каменная пустыня, нагромождение скал, заканчивающееся у старых стен с закругленными зубцами, каждый из которых был прорезан бойницей. С каждым шагом слона пейзаж становился все более суровым, сбоку от тропинки открылась пропасть, крутые склоны казались все неприступнее. Они приближались к старому форту. Здесь царило молчание, шум города отступил. Никого кругом, только гриф время от времени тяжело пролетал над древними камнями, описывая концентрические круги. Джай Сингх молчал, положив руки на разведенные колени. Казалось, он молился: покрывало возле его губ шевелилось от дыхания, но с них не слетало ни единого звука.

Наконец они оказались у подножия стен, которые, несмотря на размеры слона, отсюда казались еще выше, чем из долины. Кое-где стены осыпались, но в других местах на них еще сохранились резные деревянные павильоны, в прежние времена служившие, должно быть, сторожевыми башнями. С этой высоты – несколько сот метров над городом – видны были километры укреплений, уходивших в бесконечную даль: Великая Китайская стена, да и только, разве что немного потоньше, но такая же неприступная.

– Мои предки умели защищать свои земли, – произнес Джай Сингх, на время оторвавшись от молитвы.

– Вижу. Это производит впечатление.

Но они уже прибыли на место. Войти в форт можно было через единственные, внушительных размеров ворота, которые с глухим звуком открылись перед слоном и тотчас закрылись снова. Внутри оказался просторный двор, за ним – старый дворец. Здание выглядело бы пустым, если бы не двое слуг, которые простерлись ниц, перед тем обменявшись несколькими словами с магараджей. Тот снял свое синее покрывало.

– Учитель Чандра Нанду нас ждет.

Они шли через залы, дворы и галереи с остатками былой роскоши: фресками с золотыми вкраплениями, позолоченными резными потолками, ажурными колоннами, мраморными балконами, но чем дальше они продвигались, чем глубже заходили в наиболее древнюю часть, в самое сердце старого форта, выстроенного в десятом веке, тем более суровой и простой делалась обстановка. Наконец они оказались на вершине башни, в середине круглой пустой комнаты, где на вытертом ковре сидел, скрестив ноги, старик с бритой головой, одетый примерно в такое же платье, какое носил магараджа. Рядом с ним – кувшин с водой и миска с пшеничными лепешками-чапати, но больше Альдо ничего не успел разглядеть: Джай Сингх, уже стоявший на коленях, простерся ниц, вынудив его сделать то же самое.

– Он может многому вас научить, – настойчиво прошептал магараджа, – но надо оказать ему уважение, которого он вправе ожидать, потому что перед нами, наверное, величайший святой во всей Индии...

Затем, усевшись по-турецки на некотором расстоянии от старика, он заговорил с ним на хиндустани, а Альдо воспользовался этим, чтобы получше изучить того, кого Джай Сингх называл своим Учителем. Лицо, полностью выбритое, как и вся голова, было поразительно красивым, несмотря на частую сетку морщин. Наверное, все дело было в крепких и вместе с тем тонких костях черепа. Глаза же, глубоко ушедшие под густые белые брови, были не черными, а светло-зелеными, словно океанские глубины, пронизанные солнечным светом. Взгляда поймать не удавалось: по большей части сморщенные веки были полуопущены, но, когда Чандра Нанду открывал глаза, – а это случилось за все время разговора лишь один или два раза, – это помеченное следами времени лицо казалось невероятно молодым...

Наконец через несколько минут магараджа встал и, снова простершись перед Учителем и поднявшись, повернулся к гостю:

– Тебе оказана великая честь и тебе выпала огромная удача. Учитель соглашается оставить тебя у себя... на несколько дней!

Морозини мгновенно вскочил:

– Что?.. Да об этом никогда и речи не было!

– Знаю, знаю, но я не представлял себе, что Чандра в тебе увидит исключительное существо. Он хочет получше тебя узнать. Ты не можешь отказаться, – внезапно твердым тоном произнес магараджа, – потому что это означало бы оскорбить его... и меня тоже! Оставайся здесь! Ты увидишь, в один прекрасный день ты станешь меня благодарить.

– Скажите мне, что я сплю. Мы говорим на разных языках...

– Он сумеет объяснить тебе все, что ты должен знать.

– Я вполне удовлетворен тем, что уже знаю, и у вас нет на меня никаких прав!

– У меня нет, но у него – да, с тех пор как он признал тебя достойным у него учиться. Я знал это с первой нашей встречи. Я сказал тебе: ты – мой брат, и ты станешь им в еще большей степени после того, как его послушаешь.

– Я не останусь здесь ни одной лишней минуты! Сразу после этой экскурсии я собирался объявить вам, что уезжаю в Дели ближайшим поездом, и именно это намерен сделать. Я попрощаюсь с этим стариком, как подобает, и вернусь в город...

В глазах Джая Сингха зажегся холодный, свирепый огонь, способный испугать человека менее решительного, а главное – менее разгневанного, чем Морозини. И все же в словах, которые произнес Альвар, прозвучала явственная угроза:

– Ты останешься здесь... потому что этого хочу я: не обманывайся на сей счет! Если ты думаешь, что мы пришли сюда одни, – ошибаешься. Мои солдаты последовали за нами, они будут охранять эту часть форта. И ты не сможешь выйти, разве что у тебя, как у птицы, отрастут крылья. Впрочем, я не советую тебе этого делать, и знай: если та откажешься от случая, который я тебе предоставляю, ты погибнешь, и весьма неприятным образом. Так что слушай то, чему тебя научит Чандра Нанду, потому что слушать Учителя – величайшая удача, какую только жизнь могла тебе подарить! А потом, когда ты станешь таким, каким тебе изначально суждено было стать, ты разделишь мою жизнь, мои богатства... и мое сердце.

– Нет, я правильно думал, вы и в самом деле сумасшедший! Вы забыли о том, что внизу у меня остался друг и что он будет меня искать?

На красивом лице Альвара вновь появилась жестокая улыбка.

– Твой друг не станет искать тебя, князь. По моему приказанию сыновья Альвара увели его на охоту, а у нас охота, если не остерегаться, дело очень опасное. Может произойти несчастный случай... особенно если встретишься... с тигром.

Минутой позже руки Альдо сомкнулись на горле Джая Сингха, который от удивления пискнул по-мышиному.

– Ты ведь не мог этого сделать, исчадье ада? Ты не мог погубить этого человека! А если все-таки сделал, я убью тебя, мой «брат», и немедленно! Что-то подсказывает мне, что твои верноподданные будут мне за это признательны...

Альвар, не способный произнести ни слова, только менял цвета – по его лицу прошли все оттенки радуги. Он уже задыхался, но внезапно запястье Альдо оказалось словно в тисках, и ему пришлось разжать руку: хрупкий старик, который, казалось, спал, пришел на помощь своему ученику, не произнеся ни единого слова. Потом снова впал в свое медитативное оцепенение, а Альвар, упав на колени, поднес обе руки к своему несчастному горлу. Затем поднялся наподобие кобры, которая готовится напасть, но все же отступил к двери.

– Ты останешься здесь до тех пор, пока не научишься благоразумию и не станешь относиться ко мне с должным уважением, – прорычал он, угрожающе наставив на Альдо палец. – А если этого не произойдет, мои тигры полакомятся твоей нечистой плотью...

Предупредив движение Морозини, который готов был снова броситься на него, магараджа поспешно скрылся за дверью, и окованная железом створка захлопнулась за ним. Добежав до двери, Альдо понял, что она заперта. Он рванулся к узким стрельчатым окнам, в которых синело небо. И вдруг услышал за спиной:

– Оставь надежду выбраться через окно! Оно слишком узкое! Кроме того, ты упал бы с высоты в сотню метров.

Он вздрогнул, обернулся... Да, это говорил Чандра Нанду. Его глаза цвета весенней листвы, теперь широко раскрытые, смеялись.

– Вы говорите по-английски?

– И по-французски тоже, если тебе так удобнее. И еще на нескольких европейских языках... Как видишь, мне не составит никакого труда преподать тебе мудрость Древних Книг...

– Не знаю, какого рода мудрость вы внушали своему ученику, но мне не с чем вас поздравить! Если он – святой человек, Тамерлана можно считать божеством.

Старик рассмеялся.

– У нас будет еще много времени, чтобы об этом поговорить. Садись рядом со мной!

Произнеся эти слова, странный Учитель хлопнул в ладоши. Появился один из двух слуг, которых Альдо видел во дворе, – словно чертик из табакерки, поднялся из люка, устроенного в полу комнаты, и низко поклонился, сложив руки на груди. Старик отдал ему какой-то приказ, и тот снова скрылся в люке, но почти тотчас вернулся, неся поднос, на котором стоял кувшин со свежей водой, лежали фрукты и чапати. Морозини удивился:

– Она не заперта на ключ?

– А тебе бы этого хотелось? Ты здесь у меня в гостях... пусть даже выходы из форта охраняют воины.

– Так всегда бывает?

– Нет. Такие меры предосторожности приняты впервые – в твою честь. Обычно я довольствуюсь – и прекрасно довольствуюсь, поверь мне! – двумя моими учениками. Их я стараюсь научить наилучшему способу достичь Нирваны.

– Альвара вы обучали этому же? В таком случае вас не за что похвалить.

– Тут особый случай. Мне действительно похвалиться нечем. Я живу в этом старом форте с тех пор, как прежний магараджа его покинул, перебравшись в более удобное жилище. Мне здесь нравится, потому что никто не препятствует мне творить добро. Местные жители свободно приходят ко мне. И, когда молодой Джай Сингх вбил себе в голову, что должен достигнуть святости, я сделал все, чтобы ему помочь, хотя прекрасно знал, что ничего у него не выйдет. Когда умеешь читать, всегда нетрудно произносить священные тексты. Их поэзия действует на человека, а Джай Сингх восприимчив к красоте, но он берет из моего учения то, что его устраивает, и отбрасывает все остальное. С тобой наверняка все пойдет куда легче...

– Не думаю. Я не принадлежу Азии, и мой Учитель, перед которым я преклоняюсь, – Иисус Христос. Простите меня!

– Мне нечего тебе прощать, но, если бы ты прочел некоторые отрывки из наших священных книг, ты бы увидел, что между нами и истинными христианами расстояние не так велико. Знаешь ли ты, что в «Упанишадах» сказано: «Мир рожден любовью, его поддерживает любовь, он идет к любви и входит в любовь...»?

– Я этого не знал. Иисус не сказал бы лучше... Но, если вы проповедуете эту доктрину, каким образом получается, что Джай Сингх, называющий себя вашим последователем, стал тем, чем стал? И что вы с этим миритесь?

– Я мирюсь с этим как с роковой неизбежностью, как с грозой, с которой ничего не поделаешь, можно разве что попытаться смягчить участь тех, кого она поражает. Совершив особенно гнусное преступление, он спешит ко мне, посыпав голову пеплом, и, когда он мне исповедуется, я вынуждаю его хоть как-то загладить причиненное зло... Хочешь пример? Каждый год, в день своего рождения, он заставляет свой народ, который, поверь мне, небогат, дарить ему груду денег, равную ему по весу... но затем эти деньги раздают самым бедным... Когда он предается беззакониям, а потом приходит просить наказания, я стараюсь сделать так, чтобы это наказание пошло на пользу близким жертвы. Несколько раз, пригрозив навеки от него удалиться, я сумел заставить его отказаться от дурных намерений. К несчастью, обычно, когда он приходит плакать у моих ног, бывает уже слишком поздно! Зло становится непоправимым, и тогда я на несколько месяцев прогоняю его с глаз долой.

– И он на это соглашается?

– Да, потому что больше всего на свете он боится, что я его покину. Такое уже случалось дважды. Во время праздника один его шурин, совершенно пьяный, требовал от магараджи, чтобы он нашел ему девку, чтобы провести с ней ночь. В конце концов Джай Сингх сказал ему, что пришлет самую красивую из своих наложниц, но при условии, что все будет происходить в полной темноте и они не обменяются ни единым словом. Тот, обезумев от похоти, готов был согласиться на любые условия. Его ввели в темную комнату, где уже ждала молодая женщина, которой он долго наслаждался. Внезапно комнату залил яркий свет, и несчастный увидел, что занимался любовью с родной сестрой, одной из жен Альвара. Назавтра оба покончили жизнь самоубийством... Я тогда уединился в горах и в течение полугода не пускал к себе магараджу. Он целый месяц провел перед пещерой, в которой я жил, умоляя меня о прощении, терпя голод, холод и палящее солнце, плача и клянясь, что больше никогда так не поступит. Я бросал ему еду, как собаке. Наконец мы вместе вернулись сюда, и в течение целого года он был для своих подданных лучшим из правителей. А потом все началось сначала!

– Он сделал что-то похожее?

– Нет. Все было... по-другому. Принцесса из его семьи отказалась стать «сати»: он велел бросить ее тиграм вместе с ребенком.

– О боже, нет!.. Неужели он такое сделал?

– Конечно, сделал, и это было не впервые. Других несчастных уже постигла такая же страшная участь, но тогда я об этом не знал...

– Вы снова уехали?

– Это не потребовалось. Вице-король узнал о драме, и Джай Сингх, чтобы его не сместили с престола, бежал в Лондон, где у него есть весьма могущественный друг, сэр Эдвин Монтегю, государственный секретарь по делам Индии. Как бы случайно поменяли вице-короля. Альвар вернулся домой. И снова припал к моим ногам.

– Тиграм! Бросить женщину и ребенка на съедение тиграм! – пробормотал Морозини, который уже не слушал... – Похоже, это его любимый способ избавляться от тех, кто ему мешает... Вы его слышали? Именно эту участь он уготовил самому дорогому моему другу... И со мной будет то же, если я не подчинюсь его воле! Мерзкий негодяй!..

– Успокойся!.. Он в самом деле отдел приказ Дивану... но Диван – мудрый человек. И, наверное, устроил так, чтобы твой друг исчез каким-нибудь другим способом... думаю, он где-нибудь его спрятал!

– Да услышит вас господь! Но мне-то что здесь делать?! – внезапно закричал князь. – Я-то нормальный человек, хороший муж, отец, христианин, и никогда, слышите, никогда я не соглашусь вести ту жизнь, на которую это чудовище решило меня обречь! Я хочу уйти отсюда... и как можно скорее!

– Не кричи так громко! Я не глухой, а сторожа понимают только свой язык. Совершенно бесполезно поднимать шум и вопить.

– Если вы мудрый человек, вы должны понять, что я не могу смириться, что все это меня возмущает!

– Я и не советую тебе смиряться: я советую тебе успокоиться. Ты должен... притвориться.

– Притвориться?

– Ну да. Джай Сингх думает, что, если мне удавалось порой смягчить его сердце, твоему тоже не устоять. Конечно, нам потребуется время...

– У меня нет времени. Самое большее – через неделю я должен быть в Капуртале, куда приглашен магараджей! И на этот раз – очень хорошим человеком!

– Да. Вот только слишком любит праздники... Я его знаю.

– Он приезжал сюда?

– Нет. Я много лет назад встречался с ним в Париже... когда еще не был святым человеком. Ну, поешь немного! Потом посмотрим...

От Чандры Нанду, бесспорно, исходило умиротворение. Деля с ним скудную пищу, Альдо поймал себя на том, что ведет разговор о самых разных предметах, не имеющих, однако, никакого отношения к Нирване. Мудрец, который оказался еще старше, чем выглядел, много путешествовал, много читал, много видел и много помнил. Ему не стоило никакого труда разговорить «ученика», которого привели к нему насильно. Так что последний, почувствовав к нему доверие, в конце концов спросил:

– Мне не хотелось бы подвергать вашу жизнь опасности, но что вы мне посоветуете?

– Прежде, всего успокоиться и смириться с тем, что тебе придется провести три или четыре дня в моем обществе. Может быть, мое гостеприимство покажется тебе несколько сдержанным, но рядом со мною ты сможешь, по крайней мере, расслабиться, спокойно спать, думать...

– ... о способах бегства? Вы мне поможете?

– Я бы только того и хотел, но на первый взгляд проблема представляется неразрешимой. Иди взгляни!

Они подошли к двери, и старик ее открыл. Тотчас перед ними скрестились два копья, что вызвало у мудреца гнев. Он сухо произнес несколько слов, и стражи склонили головы, потом бросились бежать вниз по лестнице.

– Стража перед моей дверью! – проворчал Чандра. – Никогда еще он на такое не осмеливался! Он, видно, очень тобой дорожит... и это не облегчит тебе задачу...

– Почему? Мы ведь можем выйти?

– Не обольщайся! Эти два солдата всего-навсего спустились ниже по лестнице, но я не думаю, чтобы я смог прогнать их совсем, потому что Джая Сингха они боятся еще больше, чем моих проклятий. Но давай выйдем отсюда!

Они в свою очередь прошли по каменной лестнице и оказались на площадке с остатками резного деревянного павильона. Когда они наклонились к зияющему отверстию, которое когда-то было окном галереи, в лицо им ударил ветер. Глазам открылся бескрайний горный пейзаж, они залюбовались освещенными солнцем далями, осенними красками земли и камней, переливами темного золота. Но то, что увидел Альдо внизу, привело его в отчаяние: стена башни заканчивалась метрах в пятнадцати внизу узким карнизом, покрытым камнями и кустарником. А дальше еще метров на пятьдесят отвесно вниз уходил уступ скалы, на котором стояла крепость...

– Я ведь тебе сказал, что, если бы только у тебя были крылья... —. с печалью в голосе произнес старик. – Это единственное место, через которое ты можешь выйти, не встретив часовых. И Джаю Сингху это прекрасно известно.

– А люк, через который вошел ваш слуга?

– Люк ведет в комнату, где нет никаких отверстий, кроме двух бойниц. Именно там живут слуги, и там хранят все, что нам может потребоваться. В центре этой комнаты устроен колодец, который уходит в недра земли...

– Оттуда берут воду? Каким образом? Там должна быть веревка?

– Есть цепь, очень длинная и очень крепко прикованная. Она продержалась много веков, выдержала много осад. Ее нельзя снять, чтобы сделать орудием твоего побега.

– О господи!.. Но как же тогда быть?

– Молиться тому богу, которого ты призываешь бездумно, и молиться с силой и верой. Может быть, Он над тобой сжалится? Я могу дать тебе лишь помощь сочувствующей души.

– Не могли бы вы убедить Альвара вернуть мне свободу? Например, вы во сне получили приказ с небес.

Старик улыбнулся.

– Я и в самом деле мог бы... но не теперь! Твой мучитель раньше чем через неделю не появится. А вот тогда мы посмотрим...

– Неделя! – вздохнул удрученный Морозини. Что за проклятье его преследует: стоило ему вырваться из одной подземной тюрьмы, как он тут же оказывается в другой среди облаков. Конечно, на этот раз тюремщик относится к нему с симпатией, и не надо все время быть настороже, но поможет ли ему Чандра бежать? Несмотря на почитание, с которым Джай Сингх относился к старику, он вполне мог его убить, если тот упустит добычу. Альдо и думать не хотел о том, что может стать причиной гибели этого кроткого и обходительного человека. К тому же смерть в когтях Джая Сингха легкой быть не может...

Вечером, пока Учитель, поднявшись на вершину башни, читал свои молитвы, Альдо изучал большой зал, где его держали в заточении. Через люк пленнику просунули матрац и одеяла, чтобы он не страдал от ночного холода, сделав таким образом ему уступку, как западному человеку: Учитель довольствовался соломенной подстилкой. Стены были совершенно голые. Самый суровый из монастырей мог показаться уютным местечком по сравнению с жилищем Чандры Нанду...

Ужин оказался таким же скудным, как и завтрак, но Альдо не жаловался: свежая вода, фрукты и чапати стали для него здесь лучшей в мире пищей, но он так нервничал, что боялся всю ночь не сомкнуть глаз, о чем и сказал.

– Я помогу тебе, – ответил Чандра. – Ложись.

Сев у изголовья импровизированного ложа, Чандра Нанду положил голову Альдо к себе на колени и принялся ее массировать легкими движениями, произнося непонятные слова. Альдо чувствовал, как тревога, тоска, беспокойство и возмущение понемногу его покидают. Он расслабился и тихонько соскользнул в сон еще до того, как старик снял его голову со своих колен.

Так прошла первая ночь.

Четыре следующих дня Морозини нечем было заняться, кроме того, чтобы слушать Учителя и говорить с ним. Учение было простым, слова кроткими и исполненными веры.

– Я всегда и неизменно простираюсь перед богом, который присутствует в огне и воде, – говорил Чандра. – Бог пронизывает все на свете, он в ежегодном урожае, в цветах и в деревьях...

Или еще:

– Отдавая, ты получаешь. Мудрый никогда не рождается, никогда не умирает...

И еще он говорил:

– Ограниченный человеческий разум видит не достаточно далеко. У него нет доступа в страну богов...

Все эти слова приводили Альдо в восторженное удивление своей ясной простотой.

– Иисус говорил почти так же. Тогда что же нас разделяет?

– Многие ненужные человеку вещи, такие, как цвет кожи, способ истолковывать божественные слова, а главное – безумие, потребность в могуществе и уверенность каждого в том, что он лучше своего брата...

– И этому ты учил Джая Сингха? С трудом верится!

– И все же это правда. Но его уши слышат только то, что им хочется услышать. Он вывел из моего учения, что оно, несомненно, пригодно для большинства смертных, но не для него. Он считает, что принадлежит к сонму божеств...

– Так я и думал: он сумасшедший!

– Тем не менее он вовсе не безумен, когда речь идет о его интересах. Никто не может сравниться С ним в ловкости и хитрости. Он начинает бредить лишь тогда, когда речь заходит о его будущей жизни. Считая себя поистине святым, он полагает, что ему не придется возвращаться на землю в ином обличье. По его мнению, цикл его реинкарнаций завершится апофеозом...

– Как ему хорошо, что он заботится лишь о своей будущей жизни, – вздохнул Альдо. – А меня тревожит моя теперешняя жизнь. Если я должен всю ее провести в этом месте...

Сухая рука Чандры легла на руку Альдо.

– Не думаю, что твое предназначение – остаться здесь. Тебе подвернется случай... и скоро.

– В самом деле? Случай? Какой? И когда?

– Успокойся! Я говорю тебе то, что приходит на ум... то, что я чувствую... но больше ни о чем не спрашивай! Пойдем лучше вместе со мной смотреть на звезды! Ночь должна быть ясной...

Они поднялись на площадку, и Морозини полной грудью вдохнул прилетевший с севера ветер. День выдался слишком тяжелый, напряженный, и прохладная свежесть воздуха бальзамом омывала его разгоряченное тело. А ночь и в самом деле обещала быть великолепной: мириады звезд украшали ее такими алмазами, перед которыми все сокровища мира казались обычным песком. Будто сам небесный Иерусалим в сиянии огней приближается к слепой, погрязшей в грехах земле!

– Вот видишь, – сказал мудрец, – когда небо облекается таким великолепием, мне случается провести здесь всю ночь, проникаясь его красотой, потому что...

В это мгновение что-то просвистело у них в ушах, затем послышался глухой удар. Стрела почти вертикально вонзилась в стропила колоколенки. К ней тонкой бечевкой, конец которой исчезал в пропасти, была привязана записка... Развернув записку, Альдо сел на пол, чтобы при свете зажигалки прочесть ее, не рискуя быть замеченным:

«Тяните за нитку до тех пор, пока в ваших руках не окажется привязанная к ней веревка. Затем положитесь на друга и на свою удачу...»

Подписи не было. Чандре незачем было читать записку, чтобы понять, что означает бечевка, он уже тянул за нее. Наклонившись над пропастью, Альдо смутно различил чей-то силуэт на скалистом уступе с другой стороны пропасти.

– Там, кажется, человек? Ты знаешь, кто это?

– Может быть, посланец Провидения... Или твой злейший враг. Выбирать тебе.

– А что будет с вами, если я сбегу?

– За меня не переживай. Джай Сингх никогда и пальцем меня не тронет: я для него представляю собой нечто вроде страховки с того самого дня, как он узнал, что его смерть прямо связана с моей...

Веревка теперь была надежно закреплена. Альдо обнял старика.

– Спасибо!.. От всего сердца спасибо! Храни вас бог! И шагнул через парапет.

Глава XIV

ЦАРСКАЯ ОХОТА

Хорошо иметь веревку для побега, но, когда веревка гладкая, а ты с отроческого возраста не занимался такими упражнениями, бросаться в пустоту, имея лишь эту ненадежную опору, довольно неуютно; и все же Альдо, охваченный навязчивой идеей вновь обрести свободу, готов был без колебаний броситься и в огонь. Стараясь не смотреть на бездну под ногами, которую не могла скрыть даже ночная тьма, и глядя вверх, на звезды, он крепко ухватился за пеньковый жгут и, упираясь ногами в стену, начал спускаться.

Спуск показался ему бесконечным. Вершина башни недостаточно быстро отступала к небу, однако ускорить движение было бы безрассудством. Сжав зубы, постаравшись забыть о горящих ладонях, с бешено колотящимся сердцем, он методично двигался навстречу своей свободе. Наконец дружеские руки обхватили его за талию, помогая встать на каменном, поросшем кустарником уступе. И знакомый голос прошептал:

– Не бойся, сагиб! Это я, Аму... Надеюсь, ты меня не забыл?

– Аму? Но как ты здесь оказался? Я думал, ты...

– Умер, да? Как мой несчастный брат Удай, которого магараджа заставил проглотить толченое стекло?.. Узнав об этом, я сразу же бежал, посоветовав тебе поступить так же.

– Это ты бросил мне записку в стакан в ванной?

– Да, сагиб. Когда я узнал, какого человека так ждали, чей приезд так подготавливали, я понял, что тебя ждет; я захотел тебя предупредить, но было слишком поздно: ты уже не мог ускользнуть от него, от этого демона. Тогда я постарался за тобой присматривать, и, когда увидел, как тебя на спине слона увозят в форт Бала Кила, я понял, что из тебя хотят там слепить другого человека, послушную игрушку. И тогда я сделал все, что мог...

– Почему? Ты ведь почти меня не знаешь.

– Я быстро догадался, что ты – добрый и смелый человек... но мы плохо выбрали место для разговоров, и твои трудности еще не кончились: теперь нам надо спуститься вниз. Здесь уже не так круто, и ты можешь держаться за камни... Но сначала покажи мне руки.

Кожа на ладонях и впрямь была содрана, исцарапана, руки кровоточили. Аму вытащил из кармана кусок ткани, разорвал его на длинные полосы и перебинтовал раны. В это время на них свалилась веревка. Аму улыбнулся:

– Я вижу, старик стал твоим другом. Она еще может нам пригодиться, эта веревка... чтобы обвязаться. Ты будешь спускаться первым, а я стану тебя держать...

– А сам ты сможешь спускаться без страховки? Я уже столько раз взбирался и спускался по этим склонам! Я ведь родился здесь...

Этот человек был действительно послан Альдо самим Провидением! И князь подумал, что, если он выберется отсюда, надо будет обязательно отблагодарить этого ангела-хранителя, который внезапно проникся к нему такой невероятной преданностью.

Второй спуск и в самом деле оказался менее крутым, чем первый. К тому же здесь было много камней и кустов, за которые можно было ухватиться. Наконец, через несколько столетий и после трех остановок, которые позволили Аму догнать спутника, они оказались на тропе – пусть неширокой и тоже довольно крутой, но такой, по которой можно было идти, а не ползти. Добравшись до большого камня, Аму вытащил из-под него сверток с одеждой, похожей на свою собственную: штаны, широкая рубашка, напоминающая тунику, старая куртка, сандалии и длинная полоса материи, чтобы сделать из нее тюрбан.

– Ты должен все это надеть, сагиб, потом я выкрашу твое лицо, руки и ступни жидкостью из этого пузырька. А затем провожу на вокзал, и мы дождемся поезда на Дели, он пройдет здесь завтра ночью...

– Но все-таки объясни мне, почему?..

– Потому что благодаря тебе вице-король, может быть, узнает правду о Джае Сингхе Кашвалле. Ты большой сагиб, он к тебе прислушается. Я – бедный человек... и у меня убили брата!

В его голосе звучала такая скорбь, что Альдо почувствовал, как в нем растет сильное желание помочь Аму и его соотечественникам сделать все, чтобы избавить их от бездушного палача и садиста.

– Если благодаря тебе, Аму, я отсюда выберусь, клянусь честью, я сделаю все, чтобы здесь воцарилась справедливость...

– Спасибо, сагиб! Это будет нелегко: он так богат, и у него могущественные покровители. Но пусть он хотя бы подольше живет в Европе, которую так любит. Когда его здесь нет, мы можем чувствовать себя спокойно, потому что Диван-сагиб – мудрый и справедливый человек.

– Я постараюсь сделать для тебя то же, что ты сделал для меня. Я уверен, что магараджа когда-нибудь не вернется вовсе из Европы!

Превращение совершилось быстро. С выкрашенными руками и ногами, одетый в старье, которое припас для него Аму, Морозини сделался похожим на любого жалкого индийца и смог, не привлекая ничьего внимания, пройти по ночному городу. Поскольку местного языка венецианец не знал, Аму посоветовал ему молчать – и вообще не открывать рта со слишком белыми зубами, равно как и глаза держать опущенными, чтобы его не выдал их редкий в этой стране голубой цвет... В индийских городах по ночам жизнь кипит, потому что каждый старается избежать невыносимой дневной жары, но никто не обратил внимания на Аму и Альдо, и они беспрепятственно добрались до вокзала. Там Аму подвел спутника к колючему кустарнику и сказал:

– Ожидание будет долгим. Мы проведем здесь весь день и половину следующей ночи. Постарайся отдохнуть. Делай как я!

Подняв вытертый воротник своей куртки, он улегся на землю под кустом, прикрыл глаза свисающим краем тюрбана и уснул так же спокойно, как если бы лежал в мягкой постели. Морозини последовал его примеру: он так устал, что уснул бы, должно быть, и на доске с гвоздями...

Сильный удар ногой в бок резко вернул Морозини к действительности... Повернувшись, он впустил в глаза солнечные стрелы и на мгновение ослеп. Тем временем чьи-то руки энергично встряхнули его и привели в вертикальное положение:

– Если ваше сиятельство ждет поезда, – произнес насмешливый голос, – вы рискуете прождать довольно долго. И нехорошо вот так бросать столь великодушного правителя, как Его Величество.

Теперь, когда один из сикхов, сопровождавших этого человека, воин исполинского роста, заслонил Альдо от солнца, он смог узнать секретаря магараджи, смотревшего на него с злобным удовольствием.

– Его Величество, – продолжал тот, – будет весьма разочарован, увидев своего гостя в столь плачевном состоянии...

– Вот это мне совершенно безразлично, поскольку я не имею ни малейшего желания снова его видеть. И потому намерен спокойно дождаться поезда...

– Что? В таком виде? Без багажа? Тсс! Тсс! Тсс!.. Это неразумное решение. Кроме того, перед тем, как уезжают, принято прощаться!

Тут он отдал приказ, и два солдата, схватив Альдо за руку, потащили его к военной машине вроде той, которая несколькими днями раньше увезла злополучного астронома. Морозини, потерпевшего крушение всех надежд, утешала лишь мысль о том, что Аму нигде не было видно. Куда он подевался? Конечно, Аму не мог его предать, это Альдо и в голову не пришло, славный парень слишком старался вытащить его из форта. Но в таком случае как его смогли так быстро обнаружить? Этот вопрос он и задал секретарю, пока машина везла их во дворец. Тот рассмеялся:

– По правде сказать, мы вас никогда и не теряли из виду. У нас многие ведут ночную жизнь и всегда найдется кто-нибудь, кого интересует все более или менее странное. Так что один из подданных Его Величества смог наблюдать ваш... акробатический исход из старого форта и проследил за всем, что последовало... до самого вокзала. Убедившись в том, что вы не тронетесь с места до прихода поезда, этот честный человек как можно скорее отправился во дворец... К сожалению, вашего спасителя мы не нашли. Когда мы пришли сюда, вы спали под кустом в полном одиночестве. Но я не теряю надежды его поймать...

Альдо выслушал это с облегчением. Если бы несчастный Аму попался в лапы этим людям, его, наверное, скормили бы на завтрак тиграм... Оставалось выяснить, какая участь была уготована ему самому...

К величайшему удивлению князя, его не бросили в тюрьму и даже не отвели к Джаю Сингху. Его попросту отвели в его апартаменты... чтобы он вымылся и переоделся, поскольку и речи не могло быть о том, чтобы оскорбить зрение и обоняние магараджи, предъявив ему непокорного гостя в таком виде. Но на этот раз приведением Альдо в порядок занималось с полдюжины слуг. Его мыли долго и тщательно, все это заняло не меньше часа, потому что краска Аму оказалась весьма стойкой; затем его облачили в галифе, рубашку и куртку защитного цвета, надели на голову шлем... и связали руки за спиной. Он не протестовал: к чему напрасный труд?

В таком виде Морозини вывели в парадный двор, где уже ждал слон и, на его спине, – магараджа под своим синим покрывалом. При помощи лесенки Альдо взобрался к Джаю Сингху, который сидел безмолвно и неподвижно, словно изваяние. Не выдержав, Альдо заговорил первым:

– Что за комедию вы разыгрываете... брат мой? – прорычал он, уже не сдерживая гнева.

– Комедию? – ответила шелковым голосом статуя под синим покрывалом. – Где вы видите комедию? Разве я не пообещал вам еще в Париже, что мы поохотимся на тигра? Я просто-напросто держу слово...

– Поохотиться на тигра? Со связанными руками? Вы меня дураком считаете?

– Я считаю вас предателем... человеком, которого я хотел привести к святости и который жестоко меня оскорбил. Мое раненое сердце взывает о мести. И все же я, как видите, устраиваю для вас царское развлечение... Разумеется, эта охота закончится прискорбным для вас образом. Она закончится несчастным случаем... печальным для меня... и мучительным для вас. Но я постараюсь, чтобы от вашего тела осталось достаточно много и чтобы вас можно было узнать...

– Вы посмеете это сделать? Убить гостя, на которого вы не имеете никаких прав?

– Я не собираюсь вас убивать. Повторяю, вы станете жертвой несчастного случая!.. Больше мне прибавить нечего.

По знаку его руки в перчатке слон, окруженный загонщиками, слугами и воинами, вооруженными копьями, тронулся в путь. Альдо больше не стал разговаривать с этим монстром и попытался собрать все свое мужество перед лицом ожидавшей его ужасной смерти, которую хотел встретить с достоинством, как подобает князю Морозини. Он принялся беззвучно молиться, чтобы не дать приблизиться к себе милым образам тех, кого любил и кого больше никогда не встретит на этой земле. Только бы не думать о Лизе, о том, что он больше не сможет сжать ее в объятиях! Не думать о близнецах, которых он не увидит выросшими! О дорогих друзьях, которые станут оплакивать его... Но до чего же это было трудно, господи! Слова молитв таяли, словно туман, под напором прекрасных и нежных образов, от которых он хотел бежать! Теперь ему хотелось, чтобы все произошло скорее... Альдо нестерпим был торжественный шаг слона, несущего его на пытку.

Так они прошли через парк и оказались на просеке, проложенной саблями в джунглях, среди высокой травы и перепутанных стволов деревьев. Впереди слона, указывая дорогу, шагали люди. Альдо невольно шарил взглядом по травам, стараясь угадать, откуда покажется могучий желтый зверь с черными полосами, где сверкнут острые клыки, где заскребут землю длинные когти, которые разорвут его на части... Уготованная ему смерть была ужасна, и князю пришлось призвать на помощь всю свою гордость, чтобы не трястись, хотя его захлестнул неодолимый страх... Морозини казалось, что пытка длится вечность...

Наконец они присоединились к группе загонщиков, собравшихся у неглубокого пруда, вода в котором под этим неясным светом блестела подобно ртути. Они прибыли на место.

Джай Сингх обменялся несколькими словами с предводителем своих людей, одобрительно кивнул и сказал:

– Ваш палач недалеко, ждать придется недолго. Спускайтесь!.. И прощайте!

Пожав плечами, Морозини повернулся к нему спиной и отдался в руки пары слуг, которые помогли ему спуститься на землю.

– Идите прямо вперед! – приказал магараджа. – Вам помогут.

И в самом деле, следом за ним двинулись два стража, подталкивая его в поясницу наконечниками копий. Но внезапно осужденный обернулся и в последний раз взглянул в лицо убийце:

– Меня ждет жестокая смерть, но она в сто раз лучше той, которую господь уготовит тебе и которая не будет иметь конца, потому что тебя ждет ад! Прощай... святой человек!

Снова отвернувшись, венецианец с гордо поднятой головой двинулся вдоль пруда к окаймлявшим тихую воду высоким травам. Он уже почти вошел в заросли, когда ему показалось, будто в нескольких шагах от себя он видит желтое пятно. И Альдо закрыл глаза, ожидая страшного удара и молясь о том, чтобы в падении удариться головой о камень и избежать худшего...

Он чувствовал, что зверь здесь, что зверь готов прыгнуть, и в самом деле послышался шорох травы... за которым немедленно последовал выстрел. Открыв глаза, он увидел в нескольких шагах от себя тигра, убитого наповал. Он обернулся. Что же, все это было шуткой? Он думал, что сейчас увидит перед собой стоящего в седле магараджу с ружьем в руках и улыбкой до ушей.

И тут ему показалось, будто в глазах у него двоится: перед ним был второй слон со множеством людей в униформе на спине. Стрелял один из этих людей. Другой уже спускался, чтобы со всех ног устремиться к нему... на бегу он потерял шлем, показались взъерошенные соломенные волосы. Длинноногий английский офицер на бегу кричал:

– Все в порядке, Морозини? Вы целы?

Минутой позже они стояли лицом к лицу, и Альдо рассмеялся нервным смехом, перемежаемым слезами, но от этого ему вдруг стало легче:

– Макинтир! Что вы здесь делаете? Я думал, вы в Пешаваре! Он не успел услышать ответ. Внезапно лишившись сил и сознания, он упал на землю...

Обморок длился недолго. Несколько пощечин и основательная порция виски вернули князя к жизни. Действительность повернулась к нему веселым лицом его друга Дугласа Макинтира, офицера на службе у Его Величества Георга V, крестного дочери Альдо Амелии. Стоя на коленях рядом с ним, Макинтир все же обеспокоенно на него поглядывал.

– Похоже, вы вовремя появились, старина, – улыбнулся Альдо. – Отличный выстрел! – прибавил он, кивнув на мертвого хищника.

– О, это не я! Стрелял майор Хопкинс, адъютант генерала Хартвелла, советника вице-короля, который ждет нас сейчас во дворце.

– Кто ждет? Вице-король?

– Нет... Генерал Хартвелл, – пояснил Макинтир. – Вам повезло: Хопкинс – лучшее ружье во всей индийской армии. Ну и Напугали вы нас! Когда мы приехали в Альвар и Диван сказал, что магараджа увез вас довольно странным способом охотиться на тигра, мы поспешили вас догнать... но еще минута – и было бы слишком поздно.

– Минута? Вы хотите сказать – секунда. Я должен поблагодарить вашего майора Хопкинса, – прибавил Морозини, поднимаясь с большим проворством, чем можно было от него ожидать. – Но... куда подевался Альвар?

В самом деле, второй слон вместе с магараджей куда-то исчез.

– Что с ним будет? Насколько я понимаю, он был застигнут на месте преступления?

– В этом нет никаких сомнений... но не стройте слишком больших иллюзий! Если бы вы умерли, неприятностей было бы больше, но все равно Альвар выкрутится. Он скажет, что вы были неосторожны и захотели спуститься вниз, чтобы убить тигра.

– Без ружья и со связанными за спиной руками? Вы смеетесь надо мной, лейтенант?

– Капитан! – поправил его шотландец. – Вы должны знать, что лорд Уиллингдон, вице-король, направил нас сюда с приказом избегать, насколько возможно, дипломатических осложнений. У магараджи высокие покровители, с ним надо обращаться деликатно.

– Но вы ведь можете рассказать о том, что видели своими глазами?

Дуглас смущенно шмыгнул носом, сорвал травинку, погрыз ее, потом вздохнул:

– Мы сможем свидетельствовать... только если нас попросят. А версия будет такой, что вы были слишком неосторожны, и...

– И вы меня спасли? С этим я согласен, но у вашего магараджи тоже было ружье. Он мог мне его одолжить... или, по крайней мере, не дать мне встретиться с тигром. Мне кажется, что я сплю, старина! Такое здесь правосудие, в Индии?

– Знаю, знаю, но правосудие – это одно, а политика – совершенно другое. И, поскольку вы живы, и вы...

Он остановился и покраснел, не решаясь договорить. Но Морозини без труда угадал его мысль:

– ... и я не англичанин. Дело в этом?

– Да, с англичанином Альвар никогда бы не посмел проделать нечто подобное.

– Что ж, вот я и предупрежден, – с горечью сказал Морозини. – Но объясните мне хотя бы, каким чудом вы здесь оказались... как раз вовремя, чтобы предотвратить мою встречу с Шер-ханом.

– За это надо благодарить Дивана и Видаль-Пеликорна. Когда сэр Акбар понял, что магараджа не намерен вас отпускать, он притворился, будто отправляет Адальбера на охоту вместе со своими сыновьями. На самом деле они посадили его в поезд, идущий в Дели, на первой же станции за Альваром, а потом вернулись с громкими криками, что произошло ужасное несчастье и они потеряли нашего друга. А он, приехав в Дели, поспешил в Резиденцию с письмом, которое дал ему Диван для вице-короля. Ему тем легче было получить аудиенцию, что он встретил Мэри Уинфилд, и леди Уиллингдон, которая терпеть не может магараджу Альвара, взяла его под свое покровительство. В результате вице-король отдал приказ, чтобы приготовили его поезд для делегации, которую он посылает в Альвар... и вот мы здесь! Я очень рад, старина! – прибавил Макинтир и с внезапным порывом радости хлопнул Морозини по плечу. – Для милой княгини Лизы это было бы слишком большим горем!

Альдо подумал, что сам он не так уж в этом уверен, но оставил свои горькие мысли при себе. Зачем портить настроение Макинтиру, который, будучи влюбленным в Лизу, остался тем не менее верным другом ее мужа... Но, все же не удержавшись, Морозини слегка поддразнил шотландца:

– Но, я думаю, друзья вдовы постарались бы ее утешить? И вы первый?

– Мы зря потеряли бы время! – сурово глядя на него, ответил капитан. – Княгиня Лиза не из тех женщин, которых можно... утешить.

Продолжать разговор на эту тему было бы дурным тоном.

Возвращение во дворец оказалось весьма живописным. Магараджа, мгновенно облачившийся в свой розовый бархат с бриллиантами, торжественно принимал сэра Уильяма Хартвелла в большом зале Дурбар, где давались аудиенции самым высоким посетителям. Когда Морозини и Макинтир присоединились к ним, англичанин устремил на венецианца взгляд, полный безмолвных упреков. Неприятные темы ни в коем случае затрагивать не следовало, и Альдо воздал должное проницательности своего друга Дугласа: и речи не могло быть о том, чтобы хотя бы упрекнуть этого индийского сатрапа, который только что попытался вкусно накормить его особой свое любимое животное. Впрочем, Альвар заговорил сам – после того, как Альдо искренне поблагодарил майора Хопкинса, который спас его от тигра.

– Замечательный выстрел, майор! – сказал он. – Вы, наверное, один из лучших стрелков не только во всей Европе, но и во всем западном мире.

Комплимент доставил Хопкинсу удовольствие. Майор кирпично покраснел и горячо пожал руку спасенному.

– Мне, увы, редко удается вволю пострелять, – жизнерадостно сказал он. – В садах Резиденции не так много крупных хищников, но на этот раз господин Случай сделал так, что голова зверя на короткое мгновение оказалась у меня на прицеле. Нам обоим повезло.

– Особенно мне, и я никогда не смогу в полной мере отблагодарить вас...

– Надеюсь, – сладчайшим голосом произнес магараджа, обращаясь к князю, – что, если вам случится охотиться на тигра, вам больше не придет в голову злополучная мысль пытаться застрелить его с земли. Это очень, очень неосторожно...

Морозини погрузил взгляд своих потемневших глаз в зрачки наглеца:

– Я всегда слыл неосторожным... и даже отчаянно храбрым, Ваше Величество! Не будь у меня этого недостатка, я никогда бы сюда не приехал. Но, прибыв всего-навсего заключить сделку, я не предполагал, что мне окажут честь, пригласив на охоту, куда обычно приглашают лишь государей или других правителей.

– Каждый получает по заслугам, дорогой мой, и я очень сожалею о том, что вы уезжаете, но сэр Уильям, который был так добр, что лично привез мне письмо от Его Высочества вице-короля, не желает задерживаться. Поэтому я отдал приказ приготовить ваш багаж, и поверьте, сделал это не с легким сердцем...

– Надеюсь, Ваше Величество не сомневается в том, как мне жаль так скоро покинуть его? Я никогда не забуду столь щедрого гостеприимства!

Лица улыбались, но в желтых глазах горел свирепый огонь, а зеленые были полны презрения. Морозини с почти британской сухостью кивнул и вместе с Макинтиром и в сопровождении слуги вернулся в свои апартаменты.

Войдя в комнату, Дуглас на мгновение оцепенел, потом расхохотался:

– Вы здесь живете? Можно подумать, это спальня куртизанки!

– Да, не правда ли? На самом деле я думаю, что наш дорогой Джай Сингх рассчитывал, что ему удастся заставить меня сыграть эту роль. Дайте мне пару минут! Я сейчас переоденусь и пойду с вами, – прибавил князь, отправляясь в ванную, чтобы наскоро принять душ и одеться в чистое.

Выйдя оттуда, он увидел, что Макинтир уже не один: секретарь стоял рядом с ним и держал в руках футляр, который и протянул Морозини:

– Его Величество просит меня вернуть вам этот предмет, князь, – с поклоном произнес он. – Надо вам сказать, что по размышлении магараджа решил, что вещь его не интересует, и он надеется, что вы не против вернуть ему уже выплаченную сумму.

– Ни малейших возражений! – с холодной улыбкой ответил Морозини.

Достав чековую книжку, он написал на листке требуемую цифру, подписался и протянул чек секретарю.

– Я получил франки, но предпочитаю вернуть в фунтах стерлингов. Может быть, ваш хозяин предпочел бы рупии, но эта монета не имеет хождения на Западе...

Секретарь поджал губы, поклонился и вышел, а Альдо со вздохом открыл футляр: дерзкая в своем великолепии, «Регентша», подобно Аргусу, смотрела на него сотней бриллиантовых глаз... Макинтир восхищенно присвистнул:

– И она не интересует Альвара? Что же ему тогда надо? До чего хороша жемчужина! В нашей Лондонской Башне нет ни одной такой же большой! Вам, конечно, совсем нетрудно будет продать ее кому-нибудь еще!

– Зря вы так думаете! Это куда труднее, чем вам кажется! – вздохнул Морозини, засовывая в карман злополучную драгоценность, которая никак не хотела с ним расставаться.

На маленьком вокзале из розового песчаника ждал, под военной охраной, поезд вице-короля. Этот ослепительно белый, сверкающий лаком в солнечных лучах поезд с английским гербом был символом английского могущества на всем протяжении индийской сети железных дорог. Держась на почтительном расстоянии, пестрая, но, по большей части, жалкого вида толпа робко смотрела на больших бородатых сикхов с блистающим оружием, так мало походивших на обычных людей. В жилах каждого из них, – как правило, все они были шести футов ростом, – текла смешанная арабская, турецкая, персидская, афганская и татарская кровь, но ни капли индийской. Это были свирепые, гордые, великолепные воины, почти никогда не слезавшие с коней: самый прекрасный эскорт, какой может пожелать для себя любой государь... Они резко контрастировали с теми, кто сейчас пожирал их глазами. Морозини скользнул по ним взглядом, но его взгляд остановился на человеке, стоявшем рядом с одним из них, чуть позади. У этого человека было такое печальное, такое испуганное лицо, что Морозини не выдержал. Он направился к толпе, схватил Аму за руку и повел за собой, а сикху, который пытался этому воспротивиться, повелительно бросил:

– Этот человек – мой слуга. Я думал, что он потерялся, – и затем, обращаясь к индийцу, лицо которого при этих словах просияло, прибавил: – Иди туда, где багаж!

– Это ваш слуга? – удивился Макинтир, ни на шаг от него не отступавший. – Странно он выглядит!

– Видели бы вы меня сегодня на восходе солнца и на этом же самом месте, вы бы мой вид тоже нашли странным. Если Аму останется здесь, он погибнет. А я обязан ему жизнью, мы вместе пережили необычайное приключение.

– Надо, чтобы вы потом мне об этом рассказали. А пока...

Макинтир сделал Аму знак следовать за ним, отвел его к вагону, предназначенному для багажа и для слуг, коротко отдал несколько приказаний и оставил юношу там обезумевшим от радости и признательности.

Минутой позже красивый белый поезд тронулся с места и, провожаемый Диваном и офицерами Альвара, двинулся в сторону гор, чтобы позже перебраться на ветку, идущую от Бомбея к столице Индии...

Отель «Ашока», менее шумный и не такой огромный, как бомбейский «Тадж-Махал», был выстроен в прекрасном парке неподалеку от стен старого города Дели, что делало его более приятным и удобным для отдыха. Морозини нашел Видаль-Пеликорна на затененной зонтиками террасе. Адальбер, сидя перед полупустым стаканом, с видимым раздражением прислушивался к разговору между членами американской семьи, расположившейся под соседним зонтом, и торговцем якобы персидскими коврами, который весьма лирически, хотя и на довольно плохом английском, расхваливал свой великолепный товар, вышедший прямым ходом из машины, которая трудилась где-нибудь в окрестностях Манчестера.

При виде друга Адальбер издал восклицание, вскочил так резко, что опрокинул стакан и, не обращая на это ни малейшего внимания, схватил Альдо за руку и потащил в отель.

– Наконец-то ты появился! Я уже начал опасаться худшего.

– А худшее и в самом деле едва не произошло, старина! Еще чуть-чуть – и мною бы пообедал роскошный тигр. Если бы у майора Хопкинса рука оказалась не такой твердой...

– Неужели негодяй Альвар осмелился на такое?

– Он еще и не на то способен! Давай чего-нибудь выпьем, мне это просто необходимо!

Они устроились в баре, почти пустом в столь ранний час. Заказали ледяной мятный джулеп и принялись рассказывать друг другу о своих приключениях. Альдо со вздохом завершил свой рассказ такими словами:

– И ты еще не знаешь самого интересного!

– И без того уже неплохо. Что же там еще могло произойти?

– Вот это!

И Альдо выложил перед другом открытый футляр синей кожи, в котором нежилась «Регентша», кокетливо поглядывая из-под своей бриллиантовой «шапочки».

– Ты ее забрал? – выдохнул Адальбер.

– Как же – «забрал»! Он сам мне ее вернул. После того, как я отказался принять участие в его игре, жемчужина перестала интересовать этого негодяя. Она была только приманкой, необходимой для того, чтобы завлечь меня в его логово...

Археолог взял жемчужину, положил ее на ладонь и залюбовался:

– А ведь она очень красива... и история у нее интересная! Обычно все дерутся из-за королевских или императорских драгоценностей, а эта никак не может пристроиться! Никто ее не хочет. Даже ты!

– Ты забыл о нашем друге Наполеоне VI?.. Видишь ли, я думаю, что вернусь к своему первоначальному намерению: предложу ее Лувру. А участь маленького Лебре я уже обеспечил!

– Но ты забываешь про подопечных Юсупова!

– И они без помощи не останутся! Я достаточно богат для этого. И потом, может быть, музей даст мне денег за жемчужину...

– Мне нравится твой оптимизм! Стоит только подумать, что мы проделали весь этот путь, ты не раз рисковал жизнью, чтобы вернуться к тому, с чего начали! Просто плакать хочется!

Морозини беспечно пожал плечами:

– Будет что внукам рассказывать. А потом, может быть, в Капуртале на нее найдется покупатель, – прибавил наш неисправимый авантюрист. – Когда мы должны выезжать?

– Завтра. Как видишь, ты приехал вовремя.

– А пока что пойду-ка я к себе в номер. Поезд у вице-короля, может, и белый, а вот уголь по-прежнему остается черным!

Пока Альдо на лифте поднимался наверх к Аму, сияющему и облаченному в новую одежду, купленную на деньги, которые дал ему новый хозяин, Адальбер попросил портье вызвать машину и, убедившись в том, что Альдо добрался до номера, покинул гостиницу.

Встретились друзья за столом, и, не дав Альдо ни слова вставить, Адальбер сообщил ему, что он приглашен на чай к вице-королеве, что нисколько Морозини не обрадовало. Во-первых, он не любил этих женских болтливых светских мероприятий, а во-вторых, без труда догадался о том, чему был обязан этим лестным приглашением: он наверняка должен был играть там бесславную роль диковинного зверя и рассказывать свою историю толпе скучающих женщин.

– Я предпочел бы, – сказал князь, – встретиться с ее мужем. Прежде всего для того, чтобы его поблагодарить, а потом, мне есть что ему рассказать...

– Одно другому не мешает! Лорду Уиллингдону случается зайти на чашку чаю к жене. Ну-ну, не строй из себя медведя! Ты, по крайней мере, получишь удовольствие от встречи с Мэри Уинфилд! Портрет уже начат...

– И правда, совсем забыл. Я очень люблю Мэри. Она сейчас единственное, что связывает меня с Лизой. Для меня это так драгоценно!

– А узы брака ты позабыл? Их тоже не стоит сбрасывать со счетов... и потом, не падай духом! Иди принарядись! Там будет множество красивых женщин...

– Вот это меня и пугает! Ну, в конце концов...

Незадолго до пяти часов оба друга, одетые с иголочки, сели в машину, выбрались из города, двинулись вдоль берега притока Джамны, самой большой реки Раджпутаны... и тут же оказались в джунглях: если не считать самой дороги, по которой они ехали, здесь не было ни малейших признаков цивилизации. – Ты уверен, что мы едем в Резиденцию? – спросил Морозини.

– Совершенно уверен. Это кусочек священной земли, его оставили в таком виде, чтобы почтить память британских солдат, погибших во время знаменитого восстания сипаев. Но мы уже почти на месте.

И в самом деле, еще несколько оборотов колес – и заросли раздвинулись, открыв вход в до того английский парк с ярко-зелеными газонами и цветниками, что Морозини вскрикнул от удивления:

– Можно подумать, мы в Англии! До чего неожиданно!

– Но вполне понятно. Ты можешь в этом положиться на англичан: они будут избегать ностальгии, насколько возможно. По-моему, они и на Северном полюсе способны устроить английский сад!

Все было на месте: теннисные корты, площадка для крикета, футбольное поле. Повсюду виднелись беседки, коттеджи, предназначенные для персонала, а среди всего этого – большое здание в колониальном стиле, простое и приятное со своими верандами, покрытыми вьющимися растениями, где болтали группы женщин в светлых платьях и мужчин в летних костюмах. На могущество того, кто обитал в этом доме, указывали лишь часовые у подножия широкой лестницы.

– Англичане, – прибавил Адальбер, – находят эту Резиденцию слишком скромной и с нетерпением ждут окончания строительства огромного дворца в новой части Дели. Наверное, он больше будет соответствовать имперскому размаху, но мне кажется, что я предпочел бы жить здесь...

И в самом деле, атмосфера здесь была очень приятная, можно сказать, добродушная. До посетителей долетал шум разговоров на фоне английской музыки. Адальбер взял друга под руку.

– Пошли! – весело сказал он. – Пойдем поздороваемся... и не делай такое лицо! Ты похож на христианина, которого собираются скормить хищникам.

Войдя на половину вице-королевы, Альдо почувствовал себя так, словно его засунули в середину букета орхидей. Все здесь было сиреневым: занавеси, ковры, ситцевая обивка мебели, даже сама леди Уиллингдон была одета в муслин того же оттенка, а на плече у нее была приколота орхидея. Возраст ее было трудно угадать: аристократическое и высокомерное лицо обрамляла рыжая шевелюра, при виде которой Альдо вздохнул, склоняясь над рукой в аметистовых кольцах.

– Ах! – воскликнула леди Эмили. – Вот и наш путешественник, который забрел к этому коршуну Альвару. Дамы, – прибавила она, возвышая и без того звучный голос, – я обещала вам князя Морозини? Вот он! Вы можете задавать ему любые вопросы, какие пожелаете! Я рада видеть вас, князь! Здесь слишком редко бывают гости с Запада! Надеюсь, вы простите нам наше любопытство... но прежде мы напоим вас чаем!

Именно чаепития Альдо больше всего и боялся! Сидя рядом с вице-королевой, с чашкой в руке, он подвергался перекрестному огню вопросов дам, которые оказались доброжелательными и, к величайшему его облегчению, вскоре оставили тему злодеяний Джая Сингха Кашваллы, перейдя к драгоценностям, знаменитым и обычным, благодаря которым князь-антиквар приобрел свою почти всемирную репутацию. Собственно говоря, леди Эмили так плотно завладела им, что мало кто из дам осмеливался вмешаться в их диалог, и, когда она наконец оставила Морозини, чтобы встретить бельгийского посла и его жену, Альдо тотчас оказался во власти Мэри Уинфилд, давно подстерегавшей удобный случай.

– Наконец-то мы можем поболтать с вами, Альдо! – вздохнула она. – Стоит вам где-нибудь появиться, и все дамы тотчас липнут к вам, словно пчелы к сотам!

– Сжальтесь надо мной, Мэри! Вы ведь не станете просить меня рассказать обо всем, что было после Бомбея? Этим займется Адальбер. А я вам скажу только одно: вы были совершенно правы, когда отговаривали меня туда ехать. Вот и все!

– Согласна! Поговорим о другом... Но, если вы хотите избежать некоторых особ, повсюду вас подстерегающих, пойдемте смотреть набросок портрета леди Эмили! Я, в общем, им довольна, она, впрочем, тоже, но я хотела бы услышать мнение просвещенного любителя...

Она увела венецианца из большого салона в маленькую комнату окнами на север, выходившими прямо в огромные заросли сиреневого гибискуса. В этой комнате, на некотором расстоянии от помоста с креслом, стоял мольберт. На спинке кресла модель оставила сиреневый, расшитый золотом шарф…

Портрет уже был не только начат: на туманном фоне с удивительной силой выступало лицо, на котором художница любезно разгладила морщины, тогда как все остальное, тело, и роскошное – разумеется, сиреневое! – платье были лишь намечены, равно как и диадема на рыжих волосах.

– Великолепно! – сказал Альдо и со смехом прибавил: – Однако вы пошли на некоторые уступки, этой леди Уиллингдон лет тридцать!

– Не все ли равно, если главное здесь есть? Мэри чудесно схватила эту смесь гордости и простодушия, которая составляет самую суть характера леди Эмили. Что до меня, я искренне считаю, что этот портрет станет одной из лучших ее работ...

Ошеломленный Альдо повернулся на звук знакомого голоса и теперь смотрел, не в силах поверить своим глазам, на высокую молодую женщину в муслиновом платье цвета нильской воды и такой же зеленой легкой шляпке, из-под которой выбивались блестящие кудряшки. Она же на него и не глянула, спокойно продолжая разбирать творение подруги.

– Лиза! – выдохнул он. – Скажи мне, что я не сплю! Она повернулась к мужу, и он увидел, что она улыбается, что она красива, как никогда прежде, и его сердце растаяло от любви, хотя он все еще не решался к ней приблизиться.

– Нет, ты спишь, – возразила она. – Спишь и видишь сон. Мы оба видим сны, но зато кошмар уже кончился. О, любовь моя, мне было так страшно! И я так на себя сердилась...

Наконец-то она в его объятиях! Наконец он может вдыхать ее запах, обнимать ее, касаться губами нежной кожи! В течение бесконечно долгой минуты они молчали. И, может быть, продолжали бы целоваться, если бы Мэри Уинфилд покашливанием не предупредила их о том, что надвигается толпа любопытных дам с вице-королевой во главе.

– Вам лучше бы спуститься в сад, – посоветовала она. – Там сейчас чудесный воздух, и, если вы немного поищете, найдете кусты жасмина и роз, которые никто еще не сумел убедить перекраситься в сиреневый цвет...

Продолжая говорить, художница открыла перед ними застекленную дверь, за которой начиналась лестница в несколько ступенек. Лиза со смехом взяла мужа за руку.

– Ты всегда знаешь, что сказать, Мэри, и в какой момент это надо сказать... Надеюсь, твоя крестница будет на тебя похожа.

– Вот уж точно нет! Я – единственная в своем роде... и так оно даже лучше... Ну, бегите! Я слышу, что птичий двор уже почти что здесь.

Держась за руки, как дети, они спустились в прохладу сада, где их приняла каменная скамья под кустами жасмина... и в течение долгих минут ни один звук не нарушал тишины этого безмятежного уголка. Только легкая зеленая шляпка, лежащая на еще более зеленом и чудесно подстриженном газоне, указывала на то, что здесь кто-то есть...

Лиза опомнилась первой:

– Ты знаешь, что в британских садах запрещено заниматься любовью? Так решила королева Виктория!

– Пусть она катится ко всем чертям! Лиза, Лиза... я слишком тебя хочу!

– Я тебя тоже, – призналась молодая женщина, – но муслин – слишком нежная ткань, было бы неприлично вернуться в Резиденцию в лохмотьях!

– Тогда давай вернемся! Я увезу тебя в гостиницу!

– Надо все-таки немного выждать, любовь моя! Мы так долго ждали...

– Вот именно! Мне кажется, мы натерпелись достаточно, и объявляю тебе, что больше я с тобой не расстанусь! Даже если мне в один прекрасный день придется отправиться в Перу за сокровищами инков! Никогда, Лиза, никогда больше я с тобой не расстанусь дольше, чем на сутки!

Он снова прижал ее к себе, ища ее губы, но она со смехом его оттолкнула:

– Нет, Альдо! Не теперь!.. И вообще, ты недостойный отец: ты меня даже не спросил о близнецах.

– Думаю, с ними все в порядке, иначе ты бы мне уже об этом сказала. Что ты с ними сделала? Привезла с собой?

– Ты в своем уме? В эту страну, где на каждом углу можно что угодно подхватить? Они в Цюрихе, у моего отца. Знаешь, он не очень хорошо себя чувствует, – с грустью прибавила Лиза. – Он крепкий человек, но никак не может оправиться после смерти жены. В присутствии двух наших маленьких дьяволят ему лучше: он их обожает.

– И все равно мы за ними поедем и заберем, как только вернемся. Если так будет продолжаться, все будут знать, как они выглядят, кроме меня.

Лиза вытащила из висевшей у нее на запястье муслиновой; сумочки две фотографии.

– Вот! – сказала она. – Перед моим отъездом папа уж взял к ним здоровую девицу в помощь Труди. Без меня ей одной было бы не справиться, а мне не хотелось довести нашу помощницу до нервного срыва.

– С ними так сложно? – спросил Альдо, глядя на две живые мордашки с одинаковой плутовской улыбкой, и прибавил, уже начиная таять: – По-моему, они просто прелесть.

– Да! Да! Да! Они совершенная прелесть! – заверила его Лиза. – Но вся проблема в том, что они начинают сами это понимать и склонны этим пользоваться...

– Собственно говоря, – снова заговорил Альдо, потихоньку засовывая фотографию в карман, – давно ли ты сюда приехала?

– Одновременно с Мэри. Мы были на одном корабле, и...

– ...и, значит, ты была в «Тадж-Махале», когда я там жил? – понял Альдо и нахмурился.

На его жену это не произвело никакого впечатления.

– Вот именно! Я даже видела тебя из окна своего номера. Где ужасно скучала!

– Но почему же ты тогда?.. Ты считала, что я еще недостаточно наказан? О, Лиза! Когда ты поняла, что я никогда тебя не предавал? Что я никогда не любил эту женщину?

– Думаю, в глубине души я была в этом уверена всегда, и когда я тебя увидела, то чуть было не побежала к тебе. Но ведь уже решила не показываться до Капурталы... И потом, Мэри сказала мне, что у тебя дела с магараджей Альвара, и я подумала, что будет бесполезно и даже опасно обременять тебя присутствием женщины...

– Это было бы, главным образом, губительно для моего душевного покоя. Я бы не пережил, если бы знал, что ты в пределах досягаемости этого монстра...

– Нет, это я уже не жила, милый! Мы выехали в Дели первым же поездом, чтобы сообщить леди Уиллингдон о твоем неосторожном поступке. Она разделила наше беспокойство и предупредила мужа. Которому, правда, ты создал проблему, потому что – не британский подданный...

– Я заметил! – сердито отозвался Альдо. – Альвар умышленно хотел меня убить, а ему даже ни словечка упрека не досталось!.. Разве что по щечке не похлопали со словами: «Тсс! Тсс!.. Такой большой мальчик и так плохо себя ведет! Пора кончать с ребячеством!»

– Не преувеличивай! После приезда Адальбера и его рассказа, основанного на словах Дивана, лорд все-таки послал ближайшего советника... и лучшего стрелка во всей армии! На всякий случай.

– Это правда, и жаловаться мне не на что, поскольку я жив!.. И нашел тебя! Давай уйдем отсюда!

И все же им пришлось выждать подходящего момента, чтобы распрощаться. Вице-королева, разумеется, нашла вполне естественным, что княгиня Морозини уходит с мужем. Эта англичанка была сентиментальной, и встреча, произошедшая под кровом Резиденции, преисполнила ее радостью, она почувствовала себя доброй феей, – конечно, феей Сирени! – и это ей очень понравилось. Более практичная Мэри, целуя Лизу, шепнула ей, что сунула в машину, которая должна была увезти чету, маленький чемоданчик со всем необходимым на ночь.

– Остальной твой багаж поедет с нами в поезде до Капурталы, – прибавила она. – Что касается Адальбера, я оставляю его здесь. Он уже знает всех в Резиденции и поужинает с нами...

Об ужине Лиза и Альдо не могли даже и думать, сегодня вечером, в этой гостинице на краю света, они снова стали такими, какими были вечером после свадьбы на маленьком постоялом дворе на берегу Дуная, или в Иерусалиме, когда Лиза в невероятных тряпках вернулась в отель «Царь Давид» к мужу, Который уже отчаялся снова ее увидеть. Правда, в тот раз беременность молодой женщины заставляла их быть осторожными. Но женщина, которую сейчас держал в своих объятиях Альдо, была тонкой, словно лиана, и вовсе не просила быть поосторожнее, совсем наоборот...

Ближе к полуночи голод вернул их к действительности. Альдо заказал шампанское и сандвичи, и они поужинали посреди разоренной постели – достаточно большой, чтобы там поместилось куда более многочисленное семейство.

– Такое впечатление, что у нас пикник! – заметила Лиза, с явным удовольствием потягивая шампанское.

– А что, тебе уже случалось бывать на пикниках в костюме Евы? Надо мне поинтересоваться поближе твоими поездками в Австрию!

– В Австрии такого не делают. Пикник – английская особенность... и лучше одеваться потеплее. Но признаюсь, что здесь... на берегу реки...

Она потянулась со сладострастной грацией, от которой кровь у ее мужа закипела. Оттолкнув поднос, он набросился на нее:

– Согласен, при условии, что крокодилом буду я. Реки здесь кишат крокодилами, душенька, но, если сегодня тебя кто-нибудь съест, то это будет твой супруг.

Остаток ночи и часть дня протекли незаметно, Альдо и Лиза потеряли всякое представление о времени. Тем не менее приближался час, когда надо было отправляться на вокзал. Пока Альдо принимал душ, Лиза как хорошая жена приводила в порядок его багаж. Занимаясь этим, она наткнулась на замшевый мешочек и открыла его. «Регентша» сама собой скользнула в ее руку, и молодая женщина на мгновение залюбовалась драгоценностью.

– Так вот эта знаменитая жемчужина! – произнесла она. – Какое чудо! Я никогда еще не видела такой большой...

Альдо, вышедший из ванной с полотенцем вокруг бедер, нахмурился и осторожно взял жемчужину из рук жены.

– Я предпочел бы, чтобы ты к ней не прикасалась, ангел мой! С тех пор как это чудо, как ты ее называешь, вошло в мою жизнь... в нашу жизнь, все только и делало, что рушилось.

Лиза с удивлением взглянула на мужа:

– Да ты стал суеверным, как я погляжу? Ты и правда убежден, что такая прелестная вещь может иметь хоть какое-то влияние на жизнь человека... или нескольких? Я не думала, что ты до такой степени итальянец.

– Во-первых, я не итальянец, а венецианец! Во-вторых, я не знал, что ты до такой степени швейцарка! Спроси-ка у своего отца! Он тебе скажет, что нет такого коллекционера драгоценностей, который бы не знал, что некоторые камни приносят зло. Например, Большой Голубой Бриллиант Людовика XIV, который, даже в уменьшенном виде и совершенно неподходящим образом переименованный, продолжает источать злую энергию даже и в бронированной витрине Смитсоновского института. Я это знаю: на себе испытал... Но разве мы не говорили уже на эту тему в другое время и в другом месте? Правда, не с тобой, а с некоей Миной. Которая, впрочем, была не более понятливой. И ты отлично знаешь, что нам пришлось перенести, когда мы с Адальбером искали камни с пекторали, а потом – изумруды Пророка?

– Ваши неприятности шли от людей, а не от самих камней!

– Я никогда и не утверждал обратного. Опасными их делает алчность, которую они возбуждают...

– Как бы там ни было, похоже, эта красивая жемчужина не хочет с тобой расставаться? Что ты теперь собираешься с ней делать?

– Наверное, отдам в Лувр! – растерянно пожав плечами, ответил Альдо. – Я знаю, что в мире существуют и другие музеи, но, поскольку ей следовало бы называться «жемчужиной Наполеона», а сам я – наполовину француз, я думаю, что ее место во Франции...

И, чтобы закрыть тему, Альдо снова засунул «Регентшу» в свернутые носки...

На следующую ночь, в белом лаковом, похожем на шкатулку поезде, к которому прибавили много вагонов, они вместе со свитой вице-короля отправились в Капурталу.

Глава XV

ПРАЗДНИК В КАПУРТАЛЕ

Капуртала была одним из самых маленьких индийских государств, но при этом одним из самых процветающих. А до чего хорош был розовый город с его маленькими домиками и роскошными зданиями, казавшимися декорацией на фоне лиловых склонов Гималаев, их заснеженных вершин и чистого безоблачного неба над ними! Оказалось, что во владениях Джагада Джита Сингха нет нищих: для тех, кто был в нужде, предусмотрели просторное здание, где о них заботились. Для Индии это было удивительное явление.

Чета Морозини и Видаль-Пеликорн, хоть и прибыли вместе со свитой вице-короля, были тем не менее отделены от официального эскорта. В то время как все прочие рассаживались по традиционным «Роллс-Ройсам» и «Бентли», им была подана великолепная длинная серебристо-голубая машина, которая и доставила троицу во дворец. Здесь для почетных гостей были приготовлены апартаменты.

Дворец оказался поразительным! Вместо ожидаемого непомерного нагромождения башен, башенок, колоколенок, ажурных мраморных окон, дворов и садов путешественники увидели посреди парка, напоминавшего бессмертное творение Ленотра, типично французское строение. Первоначально предполагалось сделать дворец копией Версаля, но огромный центральный павильон, увенчанный плоским куполом, уводил слишком далеко от сооружения Мансара. Кроме всего прочего, он был розовым!

Альдо и Лиза получили в свое распоряжение большую спальню, маленькую гостиную и обычные «удобства». Все это было обставлено в стиле Людовика XVI. Кроме того, им, как выяснилось, полагалось некоторое количество из трех сотен дворцовых слуг: один был приставлен к ванной, другой должен был делать массаж, оказались среди них и специалисты по распаковке багажа, по цветам, лакомствам и сигаретам... Был даже и такой, в чьи обязанности входило объявлять программу на день и сообщать, который час.

– Торжество специализации! – весело констатировала Лиза. – Но, похоже, это не слишком нравится Аму, – прибавила она, глядя, с каким непреклонным видом тот завладел одеждой ее мужа и ее собственными платьями, намереваясь их погладить. – Но ведь он должен был к этому привыкнуть?

– Нет. Альвар не так щедр с гостями, там мне полагался всего один слуга. С чем я себя сегодня и поздравляю!

– Думаешь, он приживется в Венеции?

– Многие его собратья прижились в Англии и даже в Шотландии, а Венеция куда приятнее с точки зрения климата. Меня вообще-то больше смущает то, как встретит его Дзаккария...

– Ты ровным счетом ничего не понимаешь! Аму – такой милый, такой обаятельный мальчик! Кроме того, он тебя спас, так что наш дворецкий будет его попросту обожать... но поостережется это показывать! А пока давай позовем слугу, который ведает программой, и выясним, что мы должны делать...

Собственно говоря, делать им было ничего не надо, кроме того, чтобы поужинать и поприсутствовать, вместе с несколькими французскими друзьями магараджи, в числе которых был незнакомый Морозини писатель Франсис де Круассе, в качестве зрителей на фейерверке, военном параде и других церемониях, устроенных в честь вице-короля и иностранных послов в Дели. Милый принц Карам и его жена, прелестная Сита, особенно много занимались гостями, стараясь, чтобы они не чувствовали себя «декоративным элементом». Ведь день рождения магараджи еще не наступил...

В самом деле, два дня спустя белый поезд ушел, увозя с собой Мэри Уинфилд, опечаленную тем, что не сможет увидеть великолепное зрелище – прибытие других правителей. Какими бы роскошными ни были британские мундиры, особенно форма легендарных бенгальских улан, художница догадывалась о том, что все это ни в какое сравнение не идет со сказочным разнообразием красок и сокровищ, которые выплеснутся на Капурталу. Но она состояла при вице-королеве, в отличие от четы Морозини и Видаль-Пеликорна, которые были приглашены самим магараджей... Единственным утешением для Мэри служило то, что капитан Макинтир тоже уезжал.

И все же Альдо и Адальбер с легкой тревогой смотрели, как пустеют просторные и элегантные шелковые шатры, раскинувшиеся на два километра в дворцовом парке, а английский флаг сменяют эмблемы различных правителей. Их общую мысль облек в слова археолог. Когда они, покуривая сигары, прогуливались в затихших на время садах, он спросил:

– Думаешь, он посмеет явиться?

– Ты про Альвара?

– А про кого же еще? Ты ведь прекрасно знаешь: он приглашен, – и разве не предполагалось, что мы должны прибыть сюда в его собственном поезде?

– Да уж, не преминет явиться! Скажи, пожалуйста, а что могло бы этого негодяя остановить, если его преступления все еще не заставили британское правительство сместить такого магараджу?

Ни тот, ни другой в этом не сомневались, и еще того менее – Аму, прибежавший наутро с первой чашкой чая: он никому другому не позволял ее принести. Впрочем, Альдо и Лизу уже разбудила пушка, которая вот уже час как не переставала грохотать.

– Он приехал, князь сагиб! Хозяин страха только что приехал сюда! Ты слышал пушку?

– Да мы только ее и слышим, – ответила Лиза, не отрываясь от чашки с чаем. – Только не говори нам, что он имеет право на все эти почести!

– Нет. Только на семнадцать залпов[8], но поезда правителей прибывают на вокзал один за другим. Вот потому пушка почти не умолкает. Что до него самого, я только что его видел в этой машине с тигриными шкурами, с которой он не расстается. Что с нами со всеми теперь будет?

– Ничего, Аму! – ответил Морозини, пытаясь успокоить слугу своей обворожительной улыбкой. – Здесь Альвар не дома, а наш хозяин – не такой человек, который потерпит, чтобы притесняли кого-то из его гостей.

– Притесняли? – переспросил Аму, услышавший это слово впервые.

– Чтобы им причиняли зло. А что до тебя, то ты теперь не у него на службе, а у меня.

– О, за себя я не боюсь! Я слишком маленький человек, чтобы он помнил мое лицо, я боюсь за тебя, хозяин! Ты от него ускользнул, а он никогда не забывает...

– Не переживай. Здесь он уже ничего не может сделать.

Впрочем, на самом деле Морозини, знавший способность магараджи Альвара творить зло, был не так уж в этом уверен, но не хотел тревожить Лизу. И пообещал быть настороже. Что касается Адальбера, тот проявил себя оптимистом:

– Здесь будет столько народа, что этот чертов Альвар тебя даже и не увидит. Я провел все утро на вокзале, смотрел, как прибывают правители. Столько было разных красок и так сверкали драгоценности, что у меня глаза разболелись.

– Значит, ты его видел?

– Ну да. Розовый, как леденец, а вокруг целый кордебалет из эфебов с глазами испуганной лани, но, поскольку я демократично смешался с толпой, он меня не заметил...

– Бог его знает: заметил – не заметил... – вздохнул венецианец. – Глупо ты поступил. Толпа народу – еще не причина для того, чтобы проявлять неосторожность...

Несмотря на внешнюю безмятежность, Альдо чувствовал себя менее уверенно с тех пор, как знал, что Джай Сингх живет в тех же стенах, что и он. Конечно, князь к этому готовился, но, может быть, все-таки благоразумнее было бы увезти Лизу подальше от этого гадючника. Хотя так трудно было устоять перед великолепием готовящегося зрелища: фантастического скопления драгоценных камней, из которых иные считались прекраснейшими в мире и при этом почти никогда не покидали Индии. Такого случая больше не представится... Вот только Лиза, Лиза!.. Он не должен был позволять ей оставаться, зная, что сюда приедет Альвар! Этот демон ненавидел женщин, презирал их, и не было для него большего удовольствия, чем заставить их страдать. Когда злодей увидит Лизу, он сразу поймет, что перед ним – лучшее средство задеть самую чувствительную струну ускользнувшего от него пленника и отомстить ему...

– Мне надо было заставить Лизу уехать вместе с Мэри Уинфилд и леди Эмили! – подумал он вслух. – Вот только я – проклятый эгоист! И потом, сам же поклялся не расставаться с ней больше чем на двадцать четыре часа!

– Ты до такой степени боишься? – спросил Адальбер, о присутствии которого Альдо позабыл. – Но ты ведь не думаешь, что Альвар посмеет...

– Не заставляй меня без конца твердить, что он способен на все...

Венецианец явно не один так думал. В это мгновение показался секретарь магараджи, который пришел просить князя Морозини соблаговолить последовать за ним к его господину.

Альдо застал Джагада Джая Сингха в большом дворцовом вольере, огромной теплице, где среди пышно цветущих растений летали разноцветные попугайчики, гималайские синие птицы и большие бразильские попугаи, один из которых при виде хозяина закричал: «Да здравствует Франция!» Среди цветов были красиво расположенные бассейны с китайскими рыбками, гуляли розовые фламинго, черные ибисы, золотистые фазаны, плавали белые лебеди...

Магараджа Капурталы в малиновом тюрбане без всяких украшений, который очень шел к его кроткому и вместе с тем энергичному лицу с шелковистыми седыми усами, стоял у одного из бассейнов и бросал рыбкам хлебные крошки. Когда Морозини вошел, он взял его за руку и подвел к каменной скамье рядом с кустом сиреневых орхидей.

– С самого вашего приезда у меня не было времени поговорить с вами так, как хотелось, но я надеюсь, что вы на меня не сердитесь.

– Конечно, нет, монсеньор! Когда принимаешь столько народу, просто невозможно с кем-нибудь уединиться. Разве я не понимаю?

– И все же нам надо поговорить. Лорд Уиллингдон рассказал мне о некоторых... по меньшей мере, неприятных событиях, которые произошли с вами по вине Альвара. Меня это не удивило, потому что я уже давно не питаю никаких иллюзий на его счет. В течение многих веков Индия страдала от подобных деспотов, но, увы, лично у меня не было никаких оснований его не пригласить. Знаете, политика иногда требует...

– Надеюсь, вы не станете давать мне объяснений, а тем более – оправдываться или извиняться? – остановил его Морозини. – Ваш юбилей – очень большой праздник, на котором должны присутствовать все прочие правители. Что касается меня, не являющегося правящим государем, я без труда пойму, если вы пожелаете, чтобы... я удалился, если мое присутствие может хоть в какой-то мере нарушить ход подобного события.

– Да ничего подобного! Напротив, я непременно хочу, чтобы вы остались. Прежде всего – как друг. И потом, присутствие такого эксперта усилит блеск праздника. Более того, ходу подчеркнуть: я не боюсь за вас, я знаю, что вы способны защитить себя, равно как наш дорогой Видаль-Пеликорн.

– В таком случае не понимаю, к чему вы клоните, монсеньор!

– Я хотел поговорить о княгине Морозини... Вы знаете, с каким нежным восхищением я отношусь к красивым женщинам, – в отличие от Альвара! – а ваша жена удивительно хороша собой. И моя невестка Бринда, которую вы уже знаете и которая лишь мельком ее видела, хотела бы залучить ее к себе в покои... до тех пор, пока правители не разъедутся по своим государствам. Как вы думаете, княгиня Лиза – ведь ее так зовут? – согласится на это? Она, разумеется, не будет лишена ни одного из праздников, потому что Бринда принимает гостей вместе со мной и моим старшим сыном Тиккой, и я не признаю «пурда». Вот только княгиню не увидят рядом с вами. А Бринда уверена, что она будет носить сари грациозно и элегантно. Что вы об этом думаете?

– Что вы, монсеньор, лучший и деликатнейший из людей. Спасибо! Благодарю вас от всего сердца!

Лиза приняла приглашение с улыбкой, за которой скрывалось облегчение. С тех пор, как они начали ждать появления Альвара, Альдо сделался нервным, и почти так же нервничал Адальбер. Зная, что она надежно защищена, они оба почувствуют себя лучше, а главное – у них будут развязаны руки, они смогут встретить врага лицом к лицу, и встретить достойно.

– В конце концов, мы ведь на самом деле не расстаемся, а если это можно считать расставанием, то оно продлится всего несколько дней. И потом, может быть, окажется забавно пожить на женской половине... при условии, что ты не заведешь нечто подобное у нас...

– Ты смерти моей хочешь? – поинтересовался Альдо, целуя жену отнюдь не супружеским поцелуем. – По-моему, тебя, Амелии, Лидии и прочих наших преданных служанок более чем достаточно, хватит с меня и этих женщин!

– Мужлан!

И Лиза смеясь ушла вслед за слугами, которые пришли взять ее багаж.

Теперь, когда одной проблемой стало меньше, можно было более спокойно ждать неминуемого столкновения. Оно произошло в тот же вечер-Дворец этой ночью облекся в волшебное одеяние. Миллионы крохотных язычков пламени плясали в чашах из розового с золотом стекла, озаряя на индийский лад террасы, балконы, крыши и едва ли не каждую архитектурную деталь. Для того чтобы не разрушить чары, на этот раз золото и краски гостиных лишили электрического света, и теперь они отражали огоньки тысяч свечей в высоких канделябрах. Все это сияло среди буйства роз и жасмина. Наверное, все с той же целью – сберечь гармонию – и избежать черно-белых пятен среди этого праздника красок, Альдо и Адальбер в конце дня вместо своих западных костюмов получили от дворцового портного кафтаны из золотой парчи, узкие брюки из той же ткани и тюрбаны цвета красных пионов, какие принято было носить в этой стране. К нарядам была приложена записка от магараджи, который просил гостей сегодня вечером оказать ему такую любезность и одеться в национальные костюмы.

– Он, наверное, рассчитывает на то, что в этой одежде мы затеряемся в толпе, – решил Адальбер, принимая различные позы перед зеркалом. – Хорошо еще, что кожа у нас с тобой достаточно загорелая, – благодаря загару мы будем не слишком выделяться...

Конечно, европейцы были выше ростом большинства приглашенных, но, в общем, получилось неплохо! Пожалуй, за исключением тюрбанов.

– У меня такое ощущение, будто на моей голове раздавили клубничину, – пожаловался Адальбер.

– А по-моему, мы очень хороши собой, – с довольным видом отозвался Альдо. – И это куда приятнее носить, чем накрахмаленный пластрон и воротничок с отогнутыми уголками! Особенно в этих краях!

– О, ты-то, конечно, и в лохмотьях нищего выглядел бы отлично! Породу не спрячешь! А мне остается надеяться только на то, что никто не станет смеяться.

У входа в гостиные они встретили единственного француза, который остался в Капуртале. Присутствие господина де Круассе объяснялось его тесными связями с семьей магараджи и тем, что он начал долгое путешествие по Индии. На нем был в точности такой же золотистый костюм, как на них, но его длинное, бледное аристократическое лицо выглядело совсем неплохо под раджпутским тюрбаном со свисающим краем, выдержанным в тех же тонах, что и остальная одежда.

– Ваш тюрбан, – заметил Морозини, – выглядит куда естественнее наших! Сразу видно, что вы – привилегированный гость.

– Ничего подобного! Я тоже получил эту красную штуку, но, благодарение господу, второй сын магараджи Биканера спас мне жизнь, лично накрутив этот тюрбан, – со смехом объяснил француз. – Конечно, сохранилось ощущение, что на голову мне нахлобучили курочку фазана, но видели бы вы меня перед тем!

Продолжая говорить, он тревожно похлопывал себя по бокам.

– Вы что-то ищете? – спросил Адальбер.

– Сигареты! Я знаю, что они где-то здесь, но мне еще не удалось определить, в какой из внутренних карманов я их засунул... А что, княгини Морозини сегодня вечером нет с вами? Надеюсь, она не больна?

– Нет, благодарю вас. Лиза с принцессой Бриндой, которая хочет оставить ее при себе на все время праздников. Я думаю, моя жена тоже будет в национальном костюме...

– Только княгине удается его носить куда лучше, чем нам! Посмотрите! Вот же она!

И в самом деле, в эту минуту появились дамы, и Альдо от души улыбнулся, глядя на свою очаровательную жену, идущую рядом с принцессой Бриндой, которая по случаю праздника надела светло-коралловое сари, затканное золотом, и великолепный рубиновый гарнитур – в том числе и браслеты, в свое время украденные покойным Агаларом! А Лиза выглядела ослепительно в бирюзовом сари с ожерельем и тяжелыми серьгами из изумрудов и бриллиантов, идеально подходивших к обручальному кольцу, с которым она никогда не расставалась.

– Ну знаешь, – восхищенно присвистнув, заметил Адальбер. – Я и не знал, что ты на такое способен!

– Успокойся! Эти драгоценности – не ее. Ее собственный гарнитур чуть поменьше, но она предпочла не брать его с собой в такую долгую поездку.

Трое мужчин поклонились Бринде и ее подругам, затем устроились у окна, чтобы ничего не пропустить из великолепного представления – прибытия правителей. Первыми, разумеется, вошли хозяин дома, его старший сын и его зять, молодой раджа Бунди. Все склонились перед ними. Впервые Джагад Джит Сингх украсил свой белый тюрбан чудесным украшением, специально заказанным по этому случаю ювелиру Шоме: от огромного изумруда ввысь устремлялась стрела из камней поменьше, а по бокам расположились почти такие же крупные завитки из бриллиантов. Даже для Индии это была редкостная драгоценность, затмившая блеском все, в том числе и золотое платье, пересеченное широкой голубой лентой. Раскланявшись с присутствующими, государь и молодые принцы заняли свои места, чтобы встречать сменяющих друг друга правителей. Для Морозини настало время любоваться сказочными сокровищами Индии, куда более живыми сейчас, чем в витринах.

– Мне кажется, что я присутствую на генеральной репетиции феерии! – пробормотал Франсис де Круассе, который был человеком театральным и знал, о чем говорит. – О! Вот и Аврора на снегу! Это напоминает рассвет, озаряющий ледник Гималаев.

В самом деле, вошел магараджа Кашмира, впереди него адъютанты, одетые в пастельные тона от розового до сиреневого. Сам он был усыпан жемчугом в таком количестве, что цвет одежды различить было невозможно. Ни одного драгоценного камня! Только жемчуг, но никогда Морозини не видел столько жемчуга сразу!

– Ты мог бы показать ему твою жемчужину, – шепнул Адальбер. – Она не разрушила бы ансамбля. Напротив...

– Собственно, почему бы и нет? Но давай подождем продолжения...

Набоб Паланпура писателя не вдохновил: конечно, изумруды у набоба были, и довольно красивые, но их здесь и у других было не меньше! Зато при виде следующего гостя француз тихонько присвистнул:

– А вот этот похож на императорского колдуна! Только взгляните на эту рубиновую трость и на это платье, – настоящий поток лавы! Невероятно!

Следующий вошедший исторг у всех троих одинаковое восторженное восклицание. Магараджа Патиалы, один из двух или трех богатейших правителей Индии.

– Он напоминает пикового короля или Франциска Первого! – выдохнул Круассе.

Очень высокий, с лицом, обрамленным черной бородой, которую невидимая сетка удерживала в форме веера, этот человек, казалось, был сплошь одет в бриллианты. Они струились по всему его телу, разве что глаза не прикрывали. Но здесь Морозини знал, с чем имеет дело, и без всякого труда высмотрел среди прочих ожерелий великолепное колье, как и «Регентша», прежде принадлежавшее к числу драгоценностей французской Короны.

– Взгляните, господа! Вы видите на его шее чудо, пришедшее от нас: бриллианты, подаренные Наполеоном III императрице Евгении по случаю рождения наследного принца...

– Господи! – прошептал Адальбер. – Как только, это женственное украшение могло оказаться на такой мужественной груди? Все те же дурацкие торги 1887 года?

– Конечно! И на этот раз ничего назад не получить! Наш камень почти и не виден среди этого разгула бриллиантов!

Наполовину ослепленные, трое мужчин с удовольствием встретили появление магараджи Биканера и его сыновей.

– Мой спаситель! – вздохнул Круассе. – Полюбуйтесь же элегантной простотой этих правителей пустыни! Со своим потемневшим золотом и приглушенным пурпуром они напоминают мне богов осени! Не знаю, как вы, а я действительно нахожу их великолепными! И какая элегантность!

– Вполне разделяю ваше мнение. Магараджа Патиалы ослепителен, но, признаюсь, у меня слабость к этим людям!

Альдо еще немного поболтал с Круассе во время образовавшегося «антракта». Несмотря на странную внешность, писатель был – само очарование, а разговаривать с ним, благодаря его чувству юмора, оказалось истинным наслаждением. Но внезапно француз умолк, а затем в воцарившейся вдруг тишине воскликнул:

– О господи! От этого у меня прямо холодок по коже! Разумеется, его восклицание относилось к появлению Альвара.

«В его ушах сверкали маленькие бриллиантовые люстры. Его чистое и варварски красивое лицо освещала свирепая, насмешливая улыбка. На нем не было тюрбана, его заменяла маленькая синяя шапочка, усыпанная звездочками, а платье цвета ночи было украшено светилами. На его затянутых в перчатки пальцах блестели красные и зеленые камни. От него словно исходил сумеречный свет...»[9]

Медленным, почти торжественным шагом Джай Сингх двинулся к хозяину дома, не глядя на него. Полузакрытые желтые глаза магараджи Альвара обшаривали разноцветное собрание.

– Он ищет тебя, – прошептал Адальбер. – Он, наверное, уже знает, что ты не передумал и приехал...

– Пусть поищет! – ответил Альдо, презрительно пожав плечами. – Мало шансов, что он узнает меня в таком наряде.

Но не успел князь договорить, как опасные зрачки остановились на его лице. Улыбка магараджи стала еще более ослепительной, и Морозини понял, что узнан. Тем не менее Альвар не сделал ни малейшей попытки приблизиться, пока продолжали входить другие правители, более или менее пышно наряженные. Присутствующие следили за ними с уже ослабевающим вниманием, как если бы во время фейерверка после заключительного залпа выпустили несколько менее интересных ракет. Нельзя сказать, чтобы среди этих правителей не было особенно роскошно украшенных, но даже для Альдо сверкающих драгоценностей оказалось слишком много, он устал на них смотреть... А тут и время ужина пришло.

Столы были накрыты в Дурбар-холле, огромном прямоугольном зале, окруженном галереей с частыми деревянными решетками. Мягкий свет заливал эти длиннейшие столы, столь же великолепные, как и те, что когда-то готовились принять гостей к ужину в Версале. Магараджа оставался верным своей любви к Франции, и столы были уставлены бесценной посудой, чередующейся с горами фруктов и снопами цветов. Вокруг суетилась сотня слуг в ярко-синих туниках с серебряными поясами и малиновых тюрбанах. Зрелище незабываемое, но оно не отвлекло Морозини от снедающей его тревоги. Благодарение Браме, он хотя бы сидел достаточно далеко от Альвара, – может быть, удастся спокойно поужинать... Тем более что Лиза, сидевшая между принцем Карамом и магараджей Биканера, тоже находилась не так уж близко от этого негодяя. Адальбер предупредил ее, и теперь она великолепно играла роль гостьи принцессы Бринды, даже не глядя на мужа.

Пиршество было, как и ожидалось, долгим и торжественным, но Альдо не слишком скучал благодаря Круассе: тот, сидя между двумя сыновьями магараджи, оживленно беседовал с ними по-французски, и Морозини охотно участвовал в разговоре. Но даже самое лучшее когда-нибудь кончается, и после того, как дамы удалились, мужчины встали из-за стола, чтобы соблюсти традицию питья кофе, одновременно любуясь вспыхнувшим в парке фейерверком.

В это время магараджа Капурталы приблизился к своим французским гостям, чтобы принять поздравления и доставить себе удовольствие немного поговорить на их языке, и все было хорошо, но внезапно совсем радом раздался слишком хорошо знакомый Альдо голос, который произнес также по-французски:

– Не понимаю, как мой брат Джагад Сингх мог пригласить на такой большой праздник бесчестного человека.

Ласковое лицо хозяина дома приняло замкнутое и решительное выражение:

– А я плохо понимаю, как ты осмеливаешься под моим кровом выдвигать, тем более кому-то из моих дорогих гостей, столь тяжкое обвинение! И потому прошу тебя удалиться. Все равно не стану больше тебя слушать.

– С вашего разрешения, монсеньор, я хотел бы узнать об этом чуть больше. В чем меня обвиняют? – сдерживая гнев, поинтересовался Альдо.

– В том, что вы меня обокрали. Этот человек привез мне драгоценность, за которую я еще в Европе заплатил половину ее стоимости. Я принял его как брата, а он, уезжая, увез бесценную жемчужину, которую я приобрел. Может быть, он и князь, но при этом он нечестный торговец и...

Мерзавец не успел договорить: звучная пощечина, которую влепил ему обвиняемый, не дала ему продолжить и даже на мгновение помешала дышать.

– Вы лжете и ответите за это! Монсеньор, – прибавил князь Морозини, обращаясь к хозяину дома, – мне крайне неприятно нарушать столь блестящий и прекрасный праздник, но этот человек меня оскорбил! И это после того, как пытался меня убить! Я вправе требовать удовлетворения... при помощи оружия!

– У нас не существует дурацкой западной дуэли, где противники царапают друг друга шпагами, которые только для женщин и годятся, – проскрежетал Альвар. – И вашему «дорогому гостю» прекрасно это известно! Напротив, это меня запятнала его нечистая рука, меня – Раджа Риши! И я требую, чтобы его прогнали... разумеется, после того, как обыщут его комнату. Я уверен, что там найдут мою жемчужину.

Альдо собирался ответить, но тут властно и холодно вмешался магараджа Капурталы, предварительно убедившийся в том, что все гости увлечены зрелищем играющего огнями парка и никто не заметил столкновения.

– Ничего подобного не будет! Вы находитесь в моем доме и в моем государстве, где вас – и одного, и другого – не только защищают, но и сдерживают законы гостеприимства. Никаких дуэлей... и никаких оскорбительных обысков! – А главное, бесполезных! – отозвался Морозини. – Жемчужина действительно у меня: этот негодяй вернул мне ее, сказав, что больше она ему не нужна, и потребовав отдать уже выплаченные им деньги. Что я и сделал, немедленно выписав чек. Клянусь в этом памятью моих предков и честью моего имени!

– Я тоже готов свидетельствовать, что это так, если Ваше Величество выразит такое желание, – прибавил Адальбер. – Очень жаль, что вице-король, а с ним генерал Хартвелл и майор Хопкинс уже уехали! Они могли бы рассказать, каким образом князю Морозини удалось покинуть Альвар не лежа в гробу!

На губах магараджи Капурталы появилась легкая улыбка:

– Не беспокойтесь, дорогой друг! Я более осведомлен, чем предполагает правитель Альвара. Лорд Уиллингдон кое-что мне рассказал. А теперь окажите такую любезность: вернитесь, пожалуйста, все на праздник!

Альдо молча поклонился, но Альвар, взбешенный и не нашедший слов, чтобы добавить, покинул террасу... Адальбер смотрел ему вслед и видел, как тот с гибкой быстротой хищника растворился в золотистых джунглях, которые их окружали. Он не заметил человека, одетого в цвета магараджи Патиалы, бородатого и смуглого, чьи светлые глаза наполовину скрывались под темными веками. Этот человек исчез следом за ним...

– Что, по-твоему, он намерен делать? – спросил Адальбер у друга чуть позже, когда вечер закончился и они возвращались домой. – Вернется к себе?

– Нет, не думаю. Во всяком случае, не раньше даты, назначенной для его отъезда, то есть через сорок восемь часов. Не забывай о том, что завтра – великий день, день юбилея, и наш магараджа будет принимать почести от своего народа и от равных себе. Альвар не может уехать, не потеряв лица.

– Тем хуже! Его сегодняшнее нападение было довольно смелым. Интересно, что он нам еще приготовит?

– Поживем – увидим! – ответил Альдо, устало пожав плечами. – Главное, что Лиза в стороне от его выходок!

Дома их ждал сюрприз: Аму, который обычно спал на ковре в гостиной у входа в спальню, сейчас лежал поперек двери, вытянувшись во всю длину. Его так основательно оглушили, что привести верного слугу в чувство стоило большого труда. Совершенно очевидно было, что парень хотел преградить кому-то доступ в спальню хозяина, где теперь все было перевернуто вверх дном. Тот, кто это сделал, наверное, остался доволен: «Регентша» исчезла...

Все, что смог рассказать, придя в сознание, славный малый, не слишком проясняло ситуацию: он стелил постель, услышал шум в гостиной и, естественно, пошел посмотреть, что там делается. На пороге получил жестокий удар по затылку!.. Иными словами, Аму ничего не видел. Что касается осмотра места происшествия, из него два друга тоже мало что вынесли: нападавший не оказал им такой любезности и не оставил там ни пуговицы, ни клочка тюрбана, ни коробки спичек или окурка сигары, как сделал бы персонаж хорошего детектива. Кроме всего прочего, грабитель взял только жемчужину.

– Хочешь знать мое мнение, нам и улики никакие не нужны, – вздохнул Адальбер, опускаясь в кресло и наливая себе стакан виски. – Все совершенно ясно: наш дорогой Альвар прислал одного или нескольких сбиров, чтобы забрать жемчужину, только и всего!

– Меня удивляет только одно: с тех пор, как мы здесь, нас окружает толпа слуг, у каждого из которых своя специальность. Не скажешь ли ты мне, почему в таком случае Аму оказался один на один с вором?

– По двум причинам: прежде всего, этот человек наверняка был одет в дворцовую униформу, и потом, он воспользовался моментом, когда все смотрели фейерверк. Индийцы до него охочи, и к тому же это одно из немногих проявлений светской жизни, в которых слуги могут принимать участие наравне с хозяевами: для этого достаточно иметь глаза.

– Согласен, но они могли бы вернуться! Ракеты уже давно погасли.

– Уже поздно, а у них длинные дни. Кроме того, ты забываешь, что Аму обожает играть роль сторожевого пса. Как бы там ни было, все довольно ловко подстроено: ты во всеуслышание заявил, что забрал «Регентшу», и, если сегодня вечером ты скажешь Джагаду Джиту Сингху, что ее у тебя украли, он мог бы, если бы Альвар снова взялся за свое, подумать, что ты нашел простой способ избежать суда: жемчужины у тебя больше нет, значит, ты никак не можешь ее вернуть этой сумрачной скотине.

– Плохо себе представляю, как бы я мог в такой час пожаловаться нашему хозяину. Утром начнется большой парад. У Джагада Джита Сингха не так много времени, чтобы отдохнуть, если он вообще успеет лечь в постель. Я думаю, он скорее захочет собраться с мыслями перед этим торжеством, на котором мы получили привилегию присутствовать. Единственные из европейцев, не считая Круассе! И я больше не хочу портить праздник.

– Другими словами, ты решил промолчать?

Альдо порылся в карманах, нашел портсигар, закурил, в задумчивости выпустил несколько клубов дыма и наконец улыбнулся:

– Да.

– Но ведь это обойдется тебе в целое состояние?

– Не спорю, но я так рад, что безвозвратно утратил эту проклятую жемчужину! Если она причинит Альвару хотя бы половину тех неприятностей, которые я ему от всей души желаю, я буду счастливейшим из людей! К сожалению, мне об этом уже узнать не придется!

– Но ты всегда можешь подключить свое воображение! – заметил Адальбер, вновь придя в отличное настроение и выбравшись из кресла. – А пока давай поможем Аму привести в порядок твою спальню..

Назавтра маленький городок Капуртала выглядел особенно розовым. Дело в том, что в ожидании кортежа слонов, который должен был доставить магараджу, наследника и принцев в парадный двор Старого Дворца, где их ждали «вассалы» и высокопоставленные чиновники, женщины города в праздничных покрывалах всех, оттенков розового собрались на террасах.

Еще на одной террасе, за стенами дворца, устроенной напротив трона и прикрытой от жгучего солнца большим сине-золотым тентом, устроились наши друзья. Морозини и Видаль-Пеликорн, вновь одетые в строгие визитки, присоединились к Франсису де Круассе, который встретил их со всей сердечностью. Накануне француз ухаживал за принцессами и совершенно не заметил столкновения.

– Я думаю, – начал он, – что мы сейчас будем присутствовать при исключительном событии, но мне очень хочется выйти на улицу, чтобы посмотреть, как приближается кортеж.

– Там огромная толпа, вас попросту раздавят, – ответил Альдо.

В самом деле, по всей длине главной улицы, как и в Альваре, разрезающей город надвое, сине-белые солдаты твердо сдерживали нетерпеливо напиравшую толпу, которая старалась прорваться за заграждения.

– Видно и отсюда будет неплохо, – откликнулся Адальбер. Обширный двор наполнялся людьми, почти на всех были золотые одежды и малиновые тюрбаны, и каждый стоял на строго отведенном ему протоколом месте.

– Может быть, все-таки попробовать? Ведь завтра я с самого раннего утра уезжаю в Амристар и Лахор, – я уже попросил подать мне ужин пораньше...

– Но праздник-то закончится только завтра поздно вечером. Разве вы на нем не будете?

. – К сожалению, нет, у меня очень насыщенная программа, и завтра вечером меня ждут у губернатора Лахора!

– Нам будет вас недоставать, – искренне сказал Морозини.

– Мне вас тоже, но мы наверняка встретимся в Париже. А сейчас я должен отлучиться.

И француз направился к лестнице, ведущей ко входу во дворец.

Ожидание затягивалось. Наконец послышался первый пушечный залп: кортеж вошел в городские ворота. Ослепительное зрелище! Пять слонов с пурпурно-золотыми попонами, с длинными золотыми цепями вокруг шеи и камнями в ушах, величественно двигались вперед, гордо неся на спинах седла из позолоченного серебра с золотыми балдахинами. В первом, недвижный, словно идол, усыпанный бриллиантами и рубинами, сидел магараджа. Один.

Первый залп заставил всех, кто был во дворе, вскочить на ноги. Они стояли все время, пока продолжалось триумфальное шествие их правителя, которого приветствовали с таким энтузиазмом, что крики заглушали пушечный гром. Наконец «он» появился, и все склонились подобно цветам под ветром, когда правитель-юбиляр следовал к своему трону. Затем началась долгая церемония с вручением подарков: каждый приближался, кланялся, вручал свой дар, пышный или скромный, например, корзинку фруктов, но всех равно благодарили улыбкой, несколькими любезными словами и поцелуем. Затем начались песни, танцы, молитвы. А потом – речь магараджи, произнесенная на хиндустани и, следовательно, непонятная для европейских ушей. Речь продолжалась до тех пор, пока заходящее солнце не окрасило гранатовым светом снежные вершины Гималаев.

В течение почти всей церемонии Альдо наблюдал за своим врагом. Альвар, вызывающе глядевший из-под своей сверкающей короны, сидел неподвижно, как статуя, ни с кем не говорил и не проявлял ни малейшего интереса к происходящему вокруг. Чувствовалось, что он-то присутствует здесь ради соблюдения приличий, но сердцем, полным ненависти, находится где-то далеко... Морозини остро осознал это, когда его взгляд на мгновение встретился с взглядом тигриных глаз. В них вспыхнул огонь злобной радости, который Альдо, естественно, приписал удовлетворению оттого, что злодей вновь завладел «Регентшей». Теперь великолепная драгоценность принадлежит ему и при этом не стоила ни единой рупии... В общем, торжество противника выглядело довольно убого, и Морозини ответил на его взгляд презрительной улыбкой. И тогда на короткий миг Альвар рассмеялся. Не в силах понять, нем вызвана его внезапная веселость, Альдо перестал о нем думать.

Морозини понял это лучше, когда все церемонии закончились и он вернулся в Новый Дворец, где осталась с другими женщинами принцесса Бринда. Большой Дурбар был местом, предназначенным для мужчин, женщины могли лишь глядеть сквозь решётки Старого Дворца, а Бринда ненавидела все, что напоминало «пурда». Разумеется, Лиза оставалась с ней. С приближением вечера они, как обычно, вышли в сад, чтобы посмотреть, как в лучах заходящего солнца вспыхивают снега Гималаев и подышать ароматами земли, нагретых за день солнцем цветов и деревьев.

Принцесса и княгиня медленно шли по розовому песку, который под деревьями становился лиловым. Внезапно из тенистой аллеи выбежал слуга и бросился к Лизе:

– Мадам, мадам! – закричал он по-французски, – ваш муж... о, прошу вас, идите скорее!

И тотчас скрылся там, откуда пришел. Молодая женщина последовала за ним, убежденная в том, что с Альдо произошло какое-то несчастье, а потому не тратившая времени на раздумья. Но, когда она добежала до ближайшего перекрестка, этот человек уже скрылся из виду, и Лиза остановилась, готовая закричать от ужаса: выбравшись из брошенной корзины, перед ней медленно поднималась, вставая на хвост, змея – королевская кобра с высунутым раздвоенным языком, готовая броситься...

Лиза инстинктивно отступила назад, прижав руки ко рту, чтобы не позвать на помощь: в ответ на крик кобра непременно напала бы на нее. Глаза молодой женщины наполнились ужасом. Она так испугалась, что даже не думала о близкой смерти: она попросту была парализована, не способна связно мыслить.

Но час Лизы еще не пробил. На ее счастье, один из садовников, несший на голове тяжелую корзину овощей, предназначенных для дворцовой кухни, решил пройти как раз через эту тенистую рощицу. Он мог бы убежать, но оказался смелым человеком: увидев молодую женщину, такую красивую в сари цвета зеленой воды, и готовую броситься на нее змею, парень рванулся вперед, обрушил на рептилию свою корзину с овощами, сам навалился сверху и принялся громко звать на помощь. На его крики сбежались дамы и стража из дворца, от которого они были неподалеку. Бесчувственную Лизу унесли, а один из стражей через корзину пристрелил кобру.

К тому времени, как пришел Альдо, рядом с Лизой, которая, вполне естественно, билась в истерике, находился врач магараджи, француз.

– Вам лучше увидеться с княгиней позже, – посоветовала принцесса, рассказав о том, что не могло быть ничем иным, как покушением. – Правду сказать, не представляю, кто бы мог на такое решиться. Ипочему? У Лизы здесь только друзья...

– Несомненно, мадам, но у меня есть враги. И я знаю, где найти убийцу. С вашего позволения...

Альдо коротко поклонился и убежал, а за ним, разумеется, последовал Адальбер, у которого тоже не было никаких сомнений насчет личности виновного. Ненадолго заскочив к себе, чтобы взять оружие, они промчались через уже освещенный парк и очутились рядом с тем из роскошных шелковых шатров, в котором обитал Альвар со своей свитой. Альдо твердо решил убить преступника, не дав ему и рта раскрыть, как только тот окажется перед ним.

– А ты не боишься его людей? – на бегу поинтересовался Адальбер.

– Нет, скорее всего они на руках отнесут нас обратно. А если нет, что ж, будем защищаться, только и всего.

Но ни того, ни другого не произошло. Когда они добежали до лагеря, где еще реял флаг раджпутского принца, они нашли только нескольких слуг из дворца, которые убирали в шатре перед тем, как вынести мебель и свернуть ковры под присмотром одного из интендантов магараджи. Этот интендант и сообщил нашим друзьям, что об отъезде Альвара было объявлено еще с утра, и он сел в поезд сразу после Дурбара. В этот час он должен быть уже далеко...

– Теперь ты понимаешь, почему он смеялся, этот мерзкий гад? – в ярости спросил Морозини. – Он сделал так, чтобы я потерял то, что больше всего люблю. И я ничем... ничем не мог помешать ему! А теперь он навсегда останется недосягаемым...

– Пока он в своей стране – должно быть. Разве что ты хочешь туда вернуться?

– С ума сошел?.. Видишь ли, иногда я начинаю сожалеть о том, что мы живем не в Средние века. В то время можно было собрать армию, взять врага в осаду, загнать его за укрепления и в конце концов убить его так, как он заслуживает...

– Разрушив все и предав население огню и мечу? Странные у тебя мечты, старина!.. А хорошей дуэли тебе бы не хватило?

– Два дюйма железа или пуля? Для такого монстра этого слишком мало!

– А знаешь, я согласен с тобой, но думаю, тебе еще представится возможность расквитаться с ним по своему выбору. Не забывай, что этот сатрап обожает Запад и в один прекрасный день он к нам вернется. Вот тогда и поглядим...

– Республиканские законы его защитят. Тебе хочется кончить жизнь на эшафоте?

– Ни за что на свете... но я бы с удовольствием, к примеру, спустил его на дно колодца! – произнес Адальбер с явным удовольствием. – А мы бы потом этот колодец наглухо закрыли, чтобы знать, что он оттуда не выберется. Вот такая месть мне подходит! Китайская пытка десяти тысяч кусочков оставляет слишком много грязи...

– Ты прав: помечтать всегда можно! Пойдем-ка к Лизе и будем тоже готовиться к отъезду. Мне немного надоела сказочная Индия...

Лиза уже спала. Врач сделал ей успокаивающий укол и теперь не сомневался в благополучном исходе. Если кто-то и может умереть от страха, то никак не эта красивая молодая и здоровая женщина.

– Может быть, вашу супругу еще разок-другой посетят ночные кошмары, но могу вас заверить, что через два дня ее можно будет посадить на корабль...

Подбодренные этим сообщением, наши друзья вернулись в свои апартаменты, чтобы избавиться от гнетущей официальной одежды, поужинать и немного отдохнуть, но застали там секретаря магараджи, который разговаривал с Аму.

– Его Величество просит вас к себе, господа! – сообщил посланец юбиляра. – Только что произошло нечто серьезное...

– Да, я знаю, моя жена чуть было не умерла.

– Мм... кое-что другое. Его Величество очень недоволен. У него сейчас магараджа Патиалы.

Нежданный гость явно больше ничего рассказывать не хотел. И незачем было его расспрашивать.

– Хорошо, – вздохнул Морозини. – Мы идем с вами.

Они и в самом деле застали обоих правителей в одной из маленьких гостиных личных покоев магараджи, где Патиала казался громоздким на фоне хрупких маркетри и нежных шелков мебели в стиле Людовика XVI. Этому исполину больше подходили массивные троны и заваленные подушками просторные диваны. Прислонившись к колонне, скрестив руки на груди, покрытой его знаменитыми изумрудами, он явно сдерживал неистовый гнев и лишь рассеянно глянул на прибывших. Обо всем рассказал своим мягким голосом магараджа Капурталы.

– Друг мой, – произнес он, обращаясь к Альдо, – я узнал о несчастье, которого вам удалось избежать, но, если вы не против, мы поговорим об этом позже. Вот перед вами один из самых близких моих друзей, который только что был необъяснимым образом обокраден.

– Кража? – удивился Альдо. – Как это могло случиться? Шатры правителей охраняет вооруженная стража, а свита Его Величества – одна из самых внушительных...

– Несомненно, но, когда перед возвращением в Патиалу его слуги стали собирать ларцы с драгоценностями, оказалось, что одной вещи, и не самой мелкой, недостает.

– Это невероятно и, конечно, прискорбно, но какую помощь можем оказать мы? Я – эксперт... а не полицейский.

– Наша полиция уже занимается этим, но я думаю, что эта кража вам кое о чем напомнит. Речь идет о бриллиантовом колье императрицы Евгении...

– Великолепная драгоценность, которую я особенно люблю! – взревел Патиала. – Если вора найдут... а я надеюсь, что его найдут, я задушу его собственными руками!

– Французская вещь, – с дерзкой улыбкой произнес Морозини. – Вы же не думаете...

– Нет-нет-нет, пусть вам такое и в голову не приходит! – вмешался Джагад Джит Сингх. – Если я попросил вас прийти, то потому, что вам эта кража напомнит о другой истории. На месте ожерелья лежало вот это.

И он протянул Альдо прямоугольный листок, на котором было всего несколько слов: «Позвольте мне взять то, что мне принадлежит!» И подпись: Наполеон VI...

На несколько минут в элегантно обставленной комнате воцарилось ошеломленное молчание. Только и слышно было, что журчание водопадов за открытыми окнами, в которые вливалась ночная прохлада.

– Неслыханно! – выдохнул Адальбер. – Как он мог сюда добраться?

– Несомненно, смешавшись с другими приглашенными! – проворчал Патиала.

– Вы прекрасно знаете, что нет, – резко перебил его магараджа Капурталы. – Вы и сами говорили, что к вашему шатру не приближался ни один иностранец. Значит, это должен быть кто-то из...

– Или любой индиец в ливрее магараджи, – невежливо перебил хозяина взволнованный Морозини.

Несмотря на сумрачный вид гостя, Джагад Джит Сингх расхохотался:

– Я плохо себе представляю цветного, претендующего носить такое славное имя, как имя Императора.

–.Тем более что ему приписывают русское происхождение, – продолжил Альдо. – Хотя одно время его считали испанцем. Если поиски здесь ничего не дадут, надо будет предупредить комиссара Ланглуа с набережной Орфевр, поскольку до сих пор вор объявлялся только в Париже... Ланглуа должен знать, что его дичь забрела сюда. Он сможет, по крайней мере, проследить за прибывающими судами, поездами...

– Хорошо бы еще знать, как выглядит Его сомнительное Величество, – подсказал Адальбер.

– Ланглуа – человек методичный, организованный, умный. Он великолепный полицейский, и я не сомневаюсь, что ему удастся схватить вора, потому что тот, несомненно, вернется в Париж.

Пока что обыскали дворец, город и парк, откуда один за другим уезжали приглашенные правители, что совсем не облегчало дела. Между дворцом и вокзалом непрерывной чередой двигались машины, и это еще больше затрудняло задачу, тем более что большинство правителей, к величайшей ярости Патиалы, отказались предоставить свой багаж для осмотра. И внезапно у Морозини мелькнула мысль:

– А что, если он уехал с Альваром? Этот человек, похоже, прекрасно знал, где искать драгоценности, которыми хотел завладеть. Он ведь должен был знать, что Джай Сингх забрал у нас «Регентшу»?

– В таком случае лучше бы ему на свет не родиться; теперь я недорого дал бы за его шкуру. Послушай, а ведь, может быть, он ограбил и твою комнату? – предположил Адальбер.

– Нет, он слишком хорошо воспитан – обязательно оставил бы визитную карточку. Ты знаешь его привычки...

– Да, но это означало бы слишком рано сообщить о своем присутствии, а я напоминаю тебе, что он нацелился на нечто большее, чем бриллианты Евгении...

И в самом деле, никто ничего не нашел. Вор и его сказочная добыча растворились в ослепительной, но при этом несколько суетной атмосфере праздника, в котором участвовало столько разных людей. Пришлось смириться...

Патиала отправился в Дели убеждать вице-короля связаться со Скотленд-Ярдом, а чета Морозини и Видаль-Пеликорн на несколько дней задержались в Капуртале, наслаждаясь вновь обретенным покоем. Им удалось посетить французский лицей, новую современную больницу, Дворец Сокровищ, где хранились драгоценности Короны, старинное оружие, ценная мебель и великолепная коллекция восточной живописи. Но только мужчинам дано было право посетить зал по соседству с покоями Джагада Джита Сингха, стены которого были украшены великолепной коллекцией портретов особого рода: разнообразнейшие изображения нагих женщин...

Тем временем принцесса Бринда повела Лизу в гости к первой жене магараджи – той, что никогда не покидала дворца среди садов, полных ярких цветников и птичьего щебета, расположенного на некотором расстоянии от города. Поскольку эта супруга так и не смогла дать магарадже детей, она сама избрала для себя «пурда», несмотря на уговоры мужа, которому наносила визиты раз в год.

– С возрастом и учитывая, что тех магарани, которые ее сменили, уже нет на свете, она могла бы вновь занять свое место рядом с моим свекром, – объяснила Бринда, – но она отказывается это сделать...

– Она, наверное, была очень красива!

– Она и сейчас красива, но слишком строго придерживается традиций. Новый Дворец ей не нравится, там она чувствовала бы себя потерянной. А здесь она живет так, как жили все ее предшественницы, и я искренне надеюсь, что умрет прежде мужа. Иначе она вполне способна занять свое место на погребальном костре.

– И сжечь себя заживо? – в ужасе переспросила Лиза.

– Да. Она такая. Вот потому мы все воспринимаем как благословение то, что она поражена тяжкой болезнью, а у моего свекра железное здоровье...

– Но, в конце концов, она не смогла бы действительно осуществить этот немыслимый план! Ваш муж и его братья воспротивились бы этому. Здесь у вас современное государство...

– На ее стороне священники, брамины, которые осуждают современность. Вы правы, ей не позволили бы сделать это публично, но мы уверены, что она совершила бы свое жертвоприношение в стенах собственного дворца... Вот видите, что такое Индия! Удивительное соединение людей, желающих идти к будущему, и других, которым хотелось бы воскресить прошлое... Вы, западные люди, не можете этого понять.

– Но ведь она так мило меня приняла! А ведь я – европейская женщина.

– Да, но у вас, в ее глазах, есть два достоинства: вы княгиня... и вы не англичанка. Это много значит.

– А я просто счастлива, что встретилась с ней...

Лиза знала, что надолго сохранит в памяти образ женщины в серебристо-серых одеждах, напоминающих оттенком ее же волосы. Хотя первая жена магараджи была маленького роста, она казалась высокой, потому что была сложена с изяществом и совершенством танагрской статуэтки и, наверное, благодаря тому, что держалась очень прямо, с уверенностью женщины, чьи ноги никогда не знали притеснения европейской обуви.

Впрочем, дело было и в том, что в ее жилах текла древняя кровь многих поколений принцесс.

– Мне хотелось бы стать такой, как она, когда состарюсь, – призналась Лиза Альдо вечером. – Несмотря на возраст, у нее почти нет морщин, держится великолепно, а когда видишь ее глаза, вообще обо всем остальном забываешь. Они такие длинные, такие темные, словно она носит маску...

– Но это и есть маска, можешь быть в этом уверена! И не завидуй ей: я уверен в том, что ты станешь чудесной старой дамой! А поскольку мы будем стариться вместе, мы и не заметим стигматов времени, потому что никогда не перестанем любить друг друга...

Назавтра личный поезд магараджи – целая симфония меди и драгоценных пород дерева – увез в Дели трех последних гостей, присутствовавших на празднике в Капуртале. В Дели они провели всего два дня, посетили Красный форт и пообедали в Резиденции. И еще узнали, что Мэри Уинфилд и Дуглас Макинтир объявили о своей помолвке. Свадьба состоится весной, в Шотландии, и за свидетелями далеко ходить не придется.

Затем началось долгое путешествие до Бомбея, но для Альдо и Лизы, запершихся в своем купе под охраной верного Аму, время пролетело на удивление быстро. Они были вместе, они возвращались домой, где они, наконец, увидят близнецов.

– Думаешь, малыши меня узнают? – с беспокойством спрашивал Альдо. – Если они продолжают в прежнем духе, то вполне способны выгнать меня из дому...

– Это скорее ты можешь их не узнать! Что до них, то, когда я уезжала, они по утрам и вечерам целовали твою фотографию.

– А ты?

– Я тоже, – призналась Лиза, устраиваясь поуютнее в объятиях мужа. – Кто-то же должен был подавать им пример...

ЭПИЛОГ

На этот раз телефонная связь между Парижем и Венецией была на удивление хорошей. Альдо слышал ясный и четкий голос комиссара Ланглуа так, словно тот сидел напротив него в большом рабочем кабинете со старинными панелями двух оттенков серого, обрамлявшими незаконченную фреску Тьеполо. И то, что говорил этот голос, было захватывающе увлекательным.

– ...Это произошло в замке Гробуа, поблизости от Парижа, где принцесса да ла Тур д'Овернь, урожденная Ваграм, давала русский праздник в честь кого-то из великих князей. Для того чтобы оживить этот праздник, она наняла труппу Васильевых. Не знаю, известно ли вам, но у принцессы есть драгоценности, подаренные некогда Наполеоном одной из ее прабабок, жене маршала Бертье, принцессе де Ваграм.

– А главное, ей удалось выкупить пару бриллиантовых серег, принадлежавших императрице Жозефине, – прибавил Морозини, который лучше всех в этом разбирался.

– Да, это так, и я попросил ее, разумеется, не афишируя этого, не надевать их в этот вечер, но оставить в своей комнате и не слишком старательно прятать. И прибавил к этому, что хочу воспользоваться ими, чтобы расставить ловушку одному нашему «приятелю». И принцесса на это согласилась.

– Вы крупно рисковали. Он очень ловок, мы с вами оба кое-что знаем на этот счет...

– Несомненно, но и я не так глуп. Я был убежден в том, что Наполеон VI непременно клюнет на такую приманку, тем более что в замке в тот вечер было много народу, в том числе – дополнительные слуги, несколько газетных фотографов, жандармы у ворот замка. Разумеется, среди персонала были мои люди, присутствовал и ваш покорный слуга в вечернем костюме. На время я смешался с толпой гостей, а потом незаметно отправился наблюдать за комнатой принцессы. Произошло то, что я и предвидел: во время ужина, когда, как и в «Шехерезаде», пели цыгане, наш вор, переодетый лакеем, пробрался в комнату принцессы. Ему не стоило никакого труда отыскать знаменитые серьги, но я был там и схватил его. Мы стали драться и... признаюсь, я оказался побежденным. Он ускользнул от меня и выскочил в окно, а я тем временем по свистку поднял на ноги всех моих людей. Не буду в подробностях рассказывать вам о том, как мы гнались за ним по парку, это эпическая и... кровавая история, поскольку он без колебаний стрелял в преследователей, которые, разумеется, отвечали тем же, но этот человек, как некогда Распутин, казалось, был заговорен от пуль. И если в конце концов он рухнул наземь с перерезанным горлом, то убил его нож, брошенный Машей Васильевой...

– А разве она не пела?

– Сами понимаете, свисток наделал шуму. Все бросились наружу...

– Браво! Но не томите меня, комиссар! Скажете ли вы мне, наконец, кто он такой?

– Скажу. Мартин Уолкер. На самом деле его звали Борис Куликов, и он был внуком Бережковской. Не скрою от вас, что я об этом подозревал, сопоставив несколько мелких событий, его долгую отлучку из газеты ради репортажа в Азии и кражу ожерелья у магараджи Патиалы. Впрочем, мы нашли у него и ожерелье, и много других вещей. Он собрал немало сокровищ.

– Вы сказали «был»? Он умер?

– Да. Маша бросает нож еще лучше, чем ее братья. Я оставил ее на свободе под надзором, потому что, убив Уолкера, она спасла жизнь моим людям. Ей придется отвечать перед судом, но она отделается условным заключением. Прибавлю к этому одно: эта женщина так счастлива, что смогла отомстить убийце брата, что и на эшафот бы взошла с песней... Удивительная женщина! Алло... Алло! Я перестал вас слышать!

– Я здесь, но, признаюсь, вы меня несколько расстроили. Я хорошо относился к этому парню, который не побоялся рисковать, чтобы вытащить меня из когтей Агалара.

– Мне он тоже, представьте себе, нравился. И, если бы он только воровал, еще куда ни шло, можно было бы обойтись с ним помягче, но он был и безжалостным убийцей, и...

На этом месте телефон, который, должно быть, устал вести себя безупречно, принялся трещать и издавать нечленораздельные звуки. Через какое-то время Альдо повесил трубку и откинулся на спинку кресла, машинально отыскивая сигареты, с которыми так хорошо думается. Трагический конец истории оставил у него во рту горький привкус. Люди никогда не перестанут его удивлять: до чего же много масок скрывает их истинное «я»...

– Ты спишь? – насмешливо спросила Лиза. Он и не слышал, как она вошла.

– Вот, смотри, – продолжала она, – почтальон только что принес тебе пакет из Парижа.

Пакет был довольно большой, размером с коробку от ботинок, завернутый в плотную бумагу и надежно обвязанный бечевкой. Альдо взял с секретера работы Шарля Буля венецианский стилет, разрезал веревку и развернул бумагу. Там и в самом деле оказалась обувная коробка – от Вестона! – а в ней другой пакет, поменьше, таящий в себе еще один, и так далее, словно вложенные одна в другую матрешки.

– Это шутка? – спросил Морозини, чей кабинет был теперь завален картоном и бумагой. – Наверняка удачная шутка Адальбера!.. Нет, все-таки...

Князь умолк. Он только что обнаружил под всеми этими упаковками маленькую коробочку из светлого дерева, обвязанную крепкой красной бечевкой и запечатанную сургучной печатью.

– Господи! Что это может быть? – сказала Лиза, с интересом наблюдавшая за процессом распаковки. – Кстати, хочу тебе сообщить, что, если это и от Адальбера, он скрылся за псевдонимом. Речь идет о некоем Галлуа.

Но Альдо не слушал жену. Он только что открыл коробочку и со стоном упал в кресло.

– О нет! Только не это!

Совершенно круглая и чистая, кокетливая и очаровательная, «Регентша» улыбалась ему из-под своей алмазной «шапочки», нежась на ложе из черного бархата.

Сен-Манде, июнь 2001

ДЛЯ ТЕХ, КТО ХОЧЕТ УЗНАТЬ ОБ ЭТОМ ПОБОЛЬШЕ

Пропавшая в России во время Октябрьской революции, «Регентша», которую называют также «Жемчужиной Наполеона», вновь после семидесятилетнего отсутствия появилась в восьмидесятых годах в Женеве, на аукционе «Кристи», причем так и не удалось выяснить, кто ее продавал. Она была куплена молодым, тридцатипятилетним кувейтским банкиром, который захотел подарить ее сестре на тридцатилетие.

Что касается магараджи Альвара, он был свергнут с трона в 1933 году, когда совершил особенно гнусный поступок, который настроил против него и его народ, и англичан: после игры в поло, где Джая Сингха особенно преследовали неудачи, он свалил всю вину на своего пони, облил его бензином и поджег.

Выбрав местом изгнания Париж, он жил там с двадцатью пятью слугами, не отказывая себе ни в чем, особенно в коньяке. Высшее французское общество, как и английское, его отвергло. Он же этого никак понять не мог и потому страшно разгневался, когда его не пригласили на коронацию короля Георга VI, отца королевы Елизаветы. Он вообще часто впадал в гнев и во время одного из таких припадков упал с мраморной лестницы и сломал позвоночник. Его отвезли в больницу, где он и умер после долгих мучений 20 мая 1937 года. Согласно последней воле преступного магараджи, его набальзамированный труп был перевезен в Альвар, где он в последний раз появился сидящим на заднем сиденье своего золотого «Ланчестера» с рулем из слоновой кости. Он был одет в розовое, мертвые глаза прикрыты темными очками, руки в шелковых перчатках лежали на золотом набалдашнике трости. После этого зловещего появления его тело исчезло в пламени костра, а душа, несомненно, отправилась в преисподнюю...

Примечания

1

Большой мебельный магазин, торгующий в кредит. (Здесь и далее прим. автора.)

2

Дворец, на месте которого сейчас стоит дворец Шайо.

3

Резиденция Муссолини в Риме.

4

Нечто среднее между длинной курткой и платьем.

5

На сюртуке-визитке их не бывает.

6

Полицейские на велосипедах. Они носили темно-синие пелерины, слегка напоминавшие крылья.

7

Буквально: «занавес», означает замкнутую жизнь женщин.

8

Правители, в зависимости от их ранга, имели право на приветствие определенным количеством пушечных залпов.

9

Франсис де Круассе. Мы совершили прекрасное путешествие. Grasset, 1930.

Content

Жюльетта Бенцони
Жемчужина императора

Часть I «РЕГЕНТША»

Глава I ЦЫГАНКА

Глава II В КОТОРОЙ НАЧИНАЮТСЯ НЕПРИЯТНОСТИ...

Глава III МАЛЕНЬКИЙ КРАСНЫЙ АВТОМОБИЛЬ...

Глава IV УЖИН «У МАКСИМА»

Глава V ОЖИВЛЕННЫЕ ТОРГИ

Часть II КРОВЬ НА ПЕРВОМ ПЛАНЕ

Глава VI ГОСТИ МАГАРАДЖИ

Глава VII БЕЗУМНАЯ НОЧЬ

Глава VIII КОШМАР

Глава IX ГДЕ АДАЛЬБЕР НАХОДИТ ТО, ЧЕГО НЕ ИСКАЛ...

Глава X В ПАСТИ ВОЛКА

Глава XI ГДЕ МИР НАЧИНАЕТ ВРАЩАТЬСЯ В ОБРАТНУЮ СТОРОНУ

Часть III СОКРОВИЩА ГОЛКОНДЫ

Глава XII ВОРОТА ИНДИИ

Глава XIII БАЛА КИЛА

Глава XIV ЦАРСКАЯ ОХОТА

Глава XV ПРАЗДНИК В КАПУРТАЛЕ

ЭПИЛОГ

ДЛЯ ТЕХ, КТО ХОЧЕТ УЗНАТЬ ОБ ЭТОМ ПОБОЛЬШЕ

Примечания