Генрих Бёлль

В темноте

– Зажги свечу, – раздался в темноте чей-то голос.

Глухую тишину нарушали лишь те слабые невнятные шорохи, что всегда слышишь, когда лежащий рядом человек никак не может уснуть.

– Свечку, говорю, зажги, – настойчиво повторил тот же голос.

По звукам стало ясно, что кто-то повернулся, откинув одеяло, встал – зашуршала солома, дыханье звучало теперь где-то сверху.

– Ну, в чем дело? – нетерпеливо спросил все тот же голос.

– Лейтенант приказал не зажигать свечу без крайней надобности, – робко ответил более молодой голос.

– Зажги, тебе говорят, сопляк паршивый! – прохрипел тот, что постарше.

Теперь уже оба стояли во весь рост, их головы были почти рядом, а струйки выдохов не пересекались. Тот, что постарше, раздраженно сопел, пока молодой рылся в своем вещевом мешке, и успокоился только тогда, когда услышал скрип выдвигаемого спичечного коробка. Чиркнула спичка, и вспыхнуло пламя – скудный желтый огонек.

Они поглядели друг на друга. Всегда, когда вновь становилось светло, они прежде всего глядели друг на друга. Они хорошо знали друг друга, даже чересчур хорошо. Они готовы были возненавидеть друг друга оттого, что так хорошо друг друга знали, знали вплоть до запаха чуть ли не каждой поры, и все же, когда становилось светло, они глядели друг на друга – тот, что постарше, и молодой. Молодой был худ, тонок, с неприметным бледным лицом, тот, что постарше, тоже был худ, да и лицо у него было такое же неприметное, только что небритое.

– Ну, – сказал старший уже спокойнее, – как тебе втемяшить в башку, что не все приказы лейтенанта надо выполнять?

– Он разорется… – начал было молодой.

– Ни черта не разорется, – резко оборвал его старший и прикурил от свечки. – Он и слова не скажет. А если что, ты скажешь, что это я, мол, зажег. Пусть меня дожидается. Ясно?…

– Так точно, ясно.

– Да брось ты это дерьмовое «так точно». Отвечай мне просто «да». И всегда снимай ремень перед сном.

Молодой со страхом поглядел на него, потом снял ремень и кинул рядом с собой на солому.

– Скатай шинель и положи под голову… Вот так… А теперь спи. Когда надо будет помирать, я тебя разбужу…

Молодой повернулся на бок, подтянул колени к подбородку и зажмурил глаза, из-под одеяла выглядывали копна взъерошенных каштановых волос, очень тонкая шея и плечи с солдатскими погонами. Слабое пламя свечи билось в окопе, словно желтая бабочка, не знающая, куда ей сесть.

Тот, что постарше, все еще сидел и остервенело курил; клубы дыма тут же поглощались сырой земляной стеной укрытия. Степа была темно-коричневая, кое-где прочеркнутая белыми, рассеченными лопатой корнями, с бордюром из каких-то луковичных корневищ поверху. Несколько досок с наброшенной на них плащ-палаткой служили потолком укрытия; в щелях между неплотно уложенными досками плащ-палатка провисала – на нее была насыпана тяжелая мокрая земля. Лил дождь, и от стен их окопа шел пар. Тот, что постарше, сидел, по-прежнему упершись взглядом в земляную стену, и вдруг заметил поблескивающую тоненькую струйку воды, которая сочилась сверху из-под перекрытия. Сперва ее задерживали неровности стены, но струйка все набухала и обтекла, наконец, эти комки земли; следующим препятствием для струйки были упершиеся в стену солдатские сапоги; вода окружила их с трех сторон, так что они выглядели прямо-таки полуостровом. Солдат постарше сплюнул окурок в лужицу и прикурил о свечку другую сигарету, а свечу поставил подле себя на ящик с пулеметными лентами. Теперь та часть укрытия, где лежал молодой, снова погрузилась во тьму; неровное вздрагивающее пламя освещало ее лишь на какие-то миги яркими, но все более редкими вспышками.

– Да засни же ты, наконец, черт бы тебя побрал! – сказал тот, что постарше. – Слышишь, ты должен поспать!

– Так точно, должен, – ответил тот слабым голосом, но все же было ясно, что он еще более далек ото сна, чем прежде, когда не горела свеча.

– Погоди минутку, – сказал тот, что постарше, смягчившись. – Еще одну сигарету выкурю и погашу свечу. Пусть нас затопит в кромешной тьме.

Он курил и поглядывал в темную часть укрытия, где лежал его товарищ. Лужа все увеличивалась; он сплюнул в нее второй окурок и прикурил новую сигарету; по дыханию рядом он понял, что парнишке заснуть никак не удается.

Тогда он взял лопату и соорудил у входа в укрытие земляной вал, а чуть ближе к середке – еще один. Лужу, в которой мокли его сапоги, он тоже засыпал, кинув туда лопату земли. Никаких звуков, кроме приглушенного шума дождя, не доносилось в блиндаж. Земля, которую навалили на плащ-палатку, постепенно насыщалась влагой, и сверху капало все больше.

– Черт-те что, – пробурчал тот, что старше. – Уснул ты наконец?

– Нет.

Тот, что старше, кинул третий окурок на земляную насыпь и задул свечку. Затем натянул на себя одеяло, поудобнее разместил ноги и, тяжело вздохнув, улегся. Было совсем тихо, совсем темно, и тишину снова нарушали только те невнятные шорохи, что всегда раздаются, когда лежащий рядом человек никак не может уснуть.

– Вилли ранен, – сказал вдруг тот, что моложе, после нескольких минут молчания. Голос его был ничуть не сонный, даже бодрый.

– Ну да! – удивился тот, что постарше.

– Точно, ранен, – чуть ли не с торжеством подтвердил молодой. Он был явно рад, что может сообщить важную новость, которая еще не дошла до товарища. – Его ранило, когда он оправлялся.

– Скажи-ка! – снова удивился тот, что постарше, и снова выдохнул. – Ну и везет же некоторым, чертовски везет! Вчера вернулся с побывки, а сегодня уже ранен, да еще когда оправлялся! Красота! Здорово его стукнуло?

– Нет, – со смехом ответил молодой. – Но и не легко – перебита кость руки.

– Перебита кость руки! Только вчера вернулся из отпуска, пошел оправиться, и хлоп, перелом руки. Ох, и везет же некоторым! Ну, а как дело-то было?

– Пошли они, значит, вечером к роднику, – с увлечением принялся рассказывать парнишка. – Набрали воды в канистры и только стали спускаться вниз по склону, как Вилли обратился к фельдфебелю Шуберту: «Разрешите оправиться, господин фельдфебель». – «Придется потерпеть», – ответил фельдфебель. Но Вилли было уже невтерпеж, он отбежал на несколько шагов, спустил портки, а тут как бабахнет! Граната. Ребятам пришлось натягивать ему штаны. Левая рука у него была перебита осколком, правой он поддерживал левую; так с полуспущенными штанами и доковылял до санитара. Тут они принялись хохотать, все хохотали, даже сам фельдфебель Шуберт.

Последние слова он добавил смущенно, словно хотел извиниться за собственный смех, который был не в силах сдержать.

Но тот, что постарше, не смеялся.

– Света! – вдруг гаркнул он. – Давай сюда коробок. Хочу света!

Он чиркнул спичкой и продолжал раздраженно:

– Раз уж меня никак не ранит, то пусть будет хоть светло! Хоть светло! Они обязаны обеспечить нас свечами, если хотят воевать. Хочу света! Света хочу! – заорал он снова и снова закурил.

Молодой приподнялся, достал банку тушенки, зажал ее между коленями и принялся ковырять в ней ложкой.

Освещенные желтым пламенем свечи, они молча сидели рядом.

Тот, что постарше, жадно курил, а молодой ел тушенку. Его детское лицо так и лоснилось от жира, а в растрепанных волосах застряли крошки. Куском хлеба он выскребал со стенок консервной банки налипший жир.

Вдруг стало совсем тихо: дождь прекратился. Они замерли и поглядели друг на друга – один с сигаретой в зубах, другой с куском хлеба в дрожащей руке… Тишина была немыслимая, и только несколько мгновений спустя, едва переведя дух, они услышали, что с плащ-палатки еще кое-где падали редкие капли.

– Черт возьми, интересно, стоит ли еще часовой на посту? – спросил тот, что постарше. – Что-то ничего не слышно.

Молодой сунул в рот хлеб, отшвырнул пустую банку в угол, на солому, и сказал:

– Не знаю. Они ведь должны предупредить, когда нам заступать.

Тот, что постарше, разом вскочил на йоги, задул свечу, надел каску и отодвинул плащ-палатку. В образовавшуюся щель в укрытие хлынул не свет, а холодная сырая темень. Тот, что постарше, загасил сигарету и высунул голову.

– Проклятье! Ни черта не видно! Эй! – грел:им шепотом позвал он. – Э-э-эй!

Потом его черная голова снова нырнула в укрытие, и он спросил:

– А где соседний блиндаж?

И тот, что моложе, поднялся на ноги и стоял теперь рядом с товарищем, тоже высунув голову в щель.

– Тсс! – вдруг резко и тихо приказал старший. – Кто-то ползет…

Они оба уставились в темноту, туда, где был передний край. В глухой тишине и в самом деле слышно было, что кто-то ползет. И вдруг раздался такой странный звук, что оба вздрогнули: казалось, кто-то с размаху шмякнул об стенку живую кошку – это был хруст костей.

– Черт подери, – сказал старший. – Что-то здесь неладно… Где стоит часовой?

– Вон там, – ответил тот, что моложе, нащупал в темноте руку товарища и указал ею направо. – Там. Там и соседний блиндаж.

– Погоди, – сказал тот, что постарше. – И дай-ка на всякий случай мой автомат.

Снова до них донесся ужасный хруст костей, и в воцарившейся затем тишине они услышали, что кто-то ползет.

Старший двинулся по грязи, время от времени замирая и прислушиваясь, пока, наконец, отойдя от укрытия на несколько метров, не услышал еле уловимый звук голоса и не увидел слабое мерцанье света откуда-то из-под земли; он ощупью нашел вход в блиндаж и позвал:

– Эй, малый!

Голос умолк, огонь тотчас погас, а потом чья-то рука отодвинула край плащ-палатки и над землей показалась голова.

– Что случилось?

– Где часовой?

– Как где? Вон там.

– Где, я спрашиваю?

– Эй, новичок! Эй!

Но ответа не было. Не было и слышно, чтобы кто-то полз. Вообще ничего не было слышно. Вокруг лежала темнота, густая немая темнота.

– Черт те что… Странно, – сказал человек, вынырнувший из земли. – Эй, ты… Алло! Он же только что стоял вот тут, в двух шагах от нашего укрытия.

Солдат вылез на поверхность земли и стоял теперь рядом с пришедшим.

– Там кто-то ползет, – сказал пришедший. – Это точно. Сейчас этот гад притаился.

– Надо поглядеть, – ответил тот, что вылез из земли. – Пойдем поглядим.

– Гм… Во всяком случае, тут должен стоять часовой.

– Вы и заступайте – ваш черед.

– Да, но…

– Тише!…

Было слышно, что шагах в двадцати от них кто-то ползет по земле.

– Что за дьявольщина!… Правда, ползет, – сказал тот, что вылез из земли.

– Быть может, это иван… один из вчерашних… Очнулся теперь и пытается уползти.

– А может быть, их разведчик.

– Где же наш часовой, черт его дери?

– Ну что, пошли посмотрим, что к чему?

– Пошли.

Словно по команде, они распластались на земле и поползли. Снизу все выглядело по-другому: всякий ничтожный бугорок казался горой, заслоняющей горизонт, и лишь иногда где-то впереди мелькала чуть более светлая тьма – небо. С пистолетами в руках продвигались они метр за метром по грязи.

– Фу ты, дьявольщина! – зашептал тот, что вылез из земли. – Тут валяются эти… вчерашние…

Пришедший тоже тронул рукой мертвеца – холодный, словно налитый свинцом мешок. Вдруг они замерли не дыша – совсем близко снова раздался этот чудовищный хруст – будто кто-то со всего маху дал кому-то по морде, потом они услышали чье-то сопенье.

– Эй, кто там? – крикнул тот, что вылез из земли.

В ответ на этот крик все звуки смолкли, чувствовалось, что кто-то совсем рядом сдерживает дыхание, и, наконец, раздался робкий голос:

– Это я.

– Фу ты, дьявольщина! Чего ты здесь делаешь, вонючая задница! Только людей пугаешь! – заорал тот, что вылез из земли.

– Я ищу тут кое-что…

Те, что ползли, встали и двинулись на голос.

– …ищу себе башмаки, – продолжал объяснять тот, но они уже стояли над ним; их глаза привыкли к темноте, и они различали вокруг валяющиеся на земле трупы – штук десять – двенадцать, похожие Ўна черные корявые пни, и над одним из этих пней стоял на коленях часовой и возился со шнурками.

– Какого черта ты не на своем посту? – сказал тот, что вылез из земли.

Вдруг пришедший кинулся на землю и склонился над мертвецом. Тогда часовой уткнул лицо в ладонь и принялся тихо и трусливо выть, словно зверь.

– Ой! – охнул пришедший и тихо добавил: – Зубы тебе нужны? Золотые коронки? Да?

– Что, что? – не поняв, переспросил тот, что вылез из земли. А часовой завыл еще громче.

– Ой! – снова вырвалось у пришедшего. Казалось, вся тяжесть земли придавила ему грудь.

– Зубы? – переспросил гот, что вылез из земли. Он тоже стремительно опустился на колени и вырвал из рук часового матерчатый мешочек.

– Ой! – только и произнес он и выразил в этом звуке всю меру человеческого отвращения.

Пришедший отвернулся, приставил дуло своего пистолета к голове часового и нажал курок.

– Зубы! – пробурчал он, когда отгремел выстрел. – Золотые зубы.

Они медленно поплелись назад и ступали очень осторожно, пока не отошли от того места, Где валялись мертвецы.

– Теперь вам стоять, – сказал тот, что вылез из земли, прежде чем снова исчезнуть под землей. – Ваш черед.

– Да, – ответил пришедший, медленно побрел по грязи к своему блиндажу и тоже скрылся под землей.

Он сразу понял, что молодой все еще не спит, в тишине по-прежнему раздавались те слабые невнятные шорохи, которые всегда раздаются, когда лежащий рядом не может уснуть.

– Зажги свечу, – тихо сказал пришедший. Желтое пламя, вздрогнув, слабо осветило их яму.

– Что случилось? – с ужасом спросил тот, что моложе, увидев лицо товарища.

– Нет часового, – сказал он. – Заступай!

– Хорошо, – послушно сказал парнишка. – Только дай мне, пожалуйста, часы, чтобы я вовремя разбудил подсменного.

– На, держи.

Тот, что постарше, присел на солому и закурил. Он задумчиво глядел на мальчишку, который надел ремень, шинель, подвесил к поясу гранату и устало склонился над автоматом.

– Ну, все, – сказал малыш, – будь здоров!

– Будь здоров.

Тот, что постарше, задул свечу и остался в полной темноте, совсем один, в земле…

Content

Генрих Бёлль
В темноте