Руслан Белов

Конец Клита

(по Плутарху)

* * *

Александр Македонский лежал недвижно. Он только что помочился, и было больно. Болезнь, приобретенная в юности, мучила не только тело, но и душу.

– Полководец, покоривший полмира, не может всласть помочиться, – размышлял он, рассматривая добрую мозаику, украшавшую глухую стену опочивальни.

На ней был изображен сам Александр.

"А глаза, глаза-то, – отвернулся от картины Затмивший Солнце. – Через тысячи лет историки будут спорить... "Глаза философа" – скажет один. "Нет, это глаза жестокосердного завоевателя" – не согласится с ним другой. И никогда они не узнают, что это глаза человека, терзаемого мыслями о следующем мочеиспускании...

...И сны об этом же. Как во время осады Тира... В одном Геракл с крепостной стены протягивает мне руку. Клит[1], мерзавец, сказал, что Геракл – это символ мужской силы и она, эта сила, на недосягаемой для меня высоте.

А другой сон – у источника я пытаюсь схватить сатира, заигрывающего со мной, но он раз за разом ускользает... Прорицатели сказали, что на их языке "сатир" означает "Твой Тир"... Намекали, что возьму все-таки это город. А сон этот приснился мне после того, как из-за боли я облажался перед Барсиной... Клит еще сказал, язвительно улыбаясь, что сатир ассоциировался у меня с Барсиной потому, что у них одинаково волосатые ноги... Понятно, откуда он знает об этом. Его-то отец не заставлял спать в походах на голой земле и снегу... Да, сон и близость с женщинами более всего другого заставляет меня ощущать себя смертным...

...А может быть, обратиться-таки к эскулапам? – продолжал размышлять Александр, несколько раз повторив для памяти сентенцию о сне и половой близости. – Они в Согдиане добрые... Нет, нет, только не это! Весь мир, от последней гетеры до супруги Дария, от нищего до сатрапа узнает, что повелитель ойкумены страдает простатитом... Да что мир! Мой простатит попадет в историю! В тысячелетия!!!

Тут в опочивальню влетел Клит.

– Валяешься, полководец? – спросил он едко. – Затащил цвет древнего мира в эту дыру и раскис. Вставай, давай, пошли в Индию!

– Да ну тебя... Индия, Индия... Прикажи лучше вина подать.

– Что, опять побрызгать толком не можешь? Давай, врача придворного позову? Скажу ему, что это у меня болит?

– Все тайное становится явным... Не могу я, Клит, рисковать своим именем. Не хочу, чтобы в будущем оно муссировалось в учебниках урологии.

– Ну и зря. Я ради него на позорище готов идти, а он выкаблучивается!

– Позорище, позорище... Кто это поверит, что у тебя, Клита, простатит? Мне сообщали, что ты каждую ночь всю Мараканду протрахиваешь... Барсина утром в раскорячку ходила, а морда веселая... Ладно, я подумаю...

– Думай, думай, полководец.

– Послушай, а ты не боишься, что я тебя, того? Ведь только ты о моей болезни знаешь?

– Как тебе сказать... – вздохнул Клит, горько усмехнувшись. – Знаю лишь, что если ты, божественный, решишь меня умертвить, то решение дастся тебе нелегко...

Александр Македонский в порыве привлек к себе товарища. Некоторое время они, растроганные, сидели голова к голове.

– Эх, давай, что ли напьемся, – наконец вздохнул Македонский. – Во хмелю у меня не болит...

К вечеру Александр опять набрался и буйствовал. Успокоившись после бани, предложил идти с войском в верховья Политимета[2], попробовать на зуб тамошние крепостицы.

– А в Индию когда? – спросил Клит, изобразив снисходительную улыбку.

– А в Индию потом....

* * *

Стояла слякотная зима 328/327 годов до нашей эры. На дорогах лежал мокрый снег, скрывавший непролазную грязь, со скал сыпались камни. Но Александру все было нипочем – его что-то влекло. Он стремился к чему-то, как вода стремится к морю. И скоро перед ним предстал Ариамаз – оплот непобежденного Оксиарта...

– Подавишься, – сказал Клит, рассматривая крепость, прилепившуюся к южной стороне неприступной скалы...

– Обижаешь, – усмехнулся Александр. – Забыл, кто я?

И призвал к себе начальника трехсот своих скалолазов и приказал ему взобраться с людьми по северной стороне скалы на самую вершину и подготовить приспособления для подъема солдат и боевой техники.

Двадцать девять скалолазов сорвались в пропасть, но остальные сделали свое дело, и на следующий день город был сдан на милость победителю.

На пир, посвященный этому событию, Александр пригласил Оксиарта. Оксиарт был поражен великодушием Александра[3] и поклялся его отблагодарить.

* * *

...Пир удался. Македонский, конечно же, напился, но никому особенно не досаждал. Уже к вечеру, когда он, зарывшись в подушки с головой, забылся, Оксиарт по просьбе Клита, позвал своих танцовщиц.

Они были так себе – смуглые, кожа в пятнах солнечных ожогов, волосы жирные... Ну, были две-три так себе, стройные, с очаровательными пупками, ну ритм держали, ну была в них откровенная самочность с блеском глаз, сверх всякой меры возбужденных богатыми одеждами македонцев. Ну и что?

Внимательный Оксиарт прочувствовав сексуальный пессимизм Клита, щелкнул пальцами... Самки моментально исчезли, и тут же появились грациозные девушки, с ног до головы скрытые белыми струящимися покрывалами. Некоторое время они танцевали с закрытыми лицами...

“Одетая женщина – это загадка... – скептически думал Клит, удобнее устроив нетрезвую голову на плече Оксиарта. – Прикрой любую женщину с головы до ног – она станет загадочной и, следовательно, желанной...

Тут покрывала спали с девушек и Клит замер, накрепко пригвожденный глазами одной из них.

– Это Рохисанг, моя племянница... – сказал Оксиарт, плечом почувствовав двукратное учащение пульса сотрапезника. – Греки и македонцы ее зовут Роксаной...

"Пантера!" – подумал Клит, пожирая глазами ее гибкое тело. – Она выберет этого пьяницу, не умеющего толком пописать! Выберет, и будет с ним спать!

Разбуженный исходившей из Клита волной страсти, из подушек вырылся опухший Александр. Не протерев склеивающихся зенок, смердя перегаром, он потянулся к кувшину с вином, но застыл, пойманный за печенки недвусмысленным взглядом Роксаны.

– М-да, Клит... – озабоченно покачивая головой, промычал Александр. – Судя по твоим пылающим глазам, у нас с тобой будут проблемы...

И поманил Роксану указательным пальчиком...

И что вы думаете? Эта девка, мобилизовав все свое трактирное кокетство, приблизилась к Македонскому и стала вешать ему лапшу на уши на весьма скверном древнегреческом. Играя глазками, она ворковала, что давно мечтала познакомиться с владыкой ойкумены, и что с детства интересуется его исключительной личностью, и что записывает его мудрые высказывания, самое любимое из которых: "Только сон и близость с женщинами более всего другого заставляет меня ощущать себя смертным" – она заворожено повторяет каждый день. Через полчаса они пили на брудершафт, еще через полчаса она сидела у него на коленях, а еще через час увлекла в свои покои.

* * *

...В покоях все было подготовлено. Еще утром тетка Роксаны две минуты рассматривала Александра Македонского сквозь дверную щель. Этих минут ей хватило, чтобы подготовить для любимой племянницы подробное руководство к действию.

– Главное, не торопись, – зашептала она в ухо Роксаны, когда та вышла из пиршественного зала по надобности. – Вот тебе снадобье, положи его в курительницу, перед тем, как пойдешь подмыться. Когда вернешься, он будет готов. Явись к нему как сновидение...

* * *

...Роксана нашла Александра в небесах, сплошь поросших маком. Оно подплыла к нему как облачко и окутала с ног до головы. Время остановилось, все клеточки повелителя ойкумены одна за другой повисли в океане чувственного счастья. Нежные ручки, алые губки Роксаны, вся ее кожа перебирали их, как струны. Еще немного, и ласкаемые клеточки Александра сложились в ленивую поначалу комету, неотрывно следующую за шелковой ладонью девушки... Иногда эта комета растворялась в сиянии другой, следовавшей уже по траектории движения губ Роксаны, а та, в свою очередь, бледнела перед болидами, возникавшими от страстных прикосновений горячих внутренних поверхностей бедер горянки, болидами, возникавшими и тут же взрывавшимися невыносимым блаженством. Мгновенная вечность растворила Александра, он уже не знал чего хотеть, когда вся освященная Вселенная кружится вокруг тебя всей своей ласковой сущностью?

Но нет... Почувствовав, что жертва растворена лаской и более не существует, не хочет существовать физически, Роксана впилась губами в губы владетеля Ойкумены, вонзилась ноготками, вклеилась кожей и Вселенная, только-только казавшаяся невозможно совершенной, взорвалась сверхновой и, умножившись тысячекратно, превратила все, что было и все что будет в облачко несуществующего праха...

* * *

...Они появились на пиру под вечер. Взглянув на их довольные лица, Клит понял, на что они потратили эти бесконечные два часа. И, вмиг сожженный ревностью, едко шепнул Александру:

– Она, небось, напела тебе, что простатит, наряду с подагрой и эпилепсией – это болезнь великих?

Македонский в единое мгновение покраснел от ярости и поискал кинжал. Но не нашел – от уязвимого и яростного Александра все колюще-режущее пряталось подальше.

– Плюнь на все, береги здоровье, дорогой, – проворковала ему на ухо Роксана (сама нежность пополам с невинностью). – Кстати, кажется ты что-то хотел объявить?

Александр с нескрываемым презрением оттолкнул Клита, обернулся к пирующим соратникам и побежденным и, потребовав тишины поднятой рукой, торжественно провозгласил:

– Я отпускаю от себя Барсину, дочь сатрапа Бактрии и Согдианы. И как только я возьму Хориену, состоится моя свадьба с Роксаной – прекраснейшей из земных женщин.

* * *

Хориену Александр Македонский брал театрально – хотел произвести на Роксану впечатление. Крепость была со всех сторон окружена ущельями и рвами. Александр начал с того, что свел в округе весь лес, затем приказал соорудить из него помост над одним из рвов – с тем, чтобы, не замочив ног, взять последний оплот Согдианы. А чтобы рабочих не постреляли, одновременно с помостом повелел возводить со стороны крепости стену с навесом. Все эти действия так поразили обороняющихся, что те сдались. Впрочем, злые языки утверждали, что на самом деле исход событий был предрешен подброшенным в крепость письмом Роксаны. Стремясь ускорить свадьбу, она убедила ее защитников в том, что счастливый новобрачный не только пощадит сдавшихся, но и щедро их вознаградит.

* * *

Свадьбу решили сыграть в Хориене. Александр часами валялся в спальнях или пиршественном зале с Роксаной. Роксана хихикала, мяла ему ручки и говорила один комплимент за другим, да так быстро, что Македонский не успевал хвастаться.

За день до свадьбы Александр признался Роксане, что Барсина, дочь Артабаза, была его единственной женщиной. Клит в этот момент находился в зале и, услышав признание Македонского, рассмеялся:

– Вряд ли ты, Александр, стал бы великим, если переспал хотя бы с тремя...

Македонский вспыхнул как спичка, поискал оружие, но, найдя лишь яблоко, кинул им в Клита. И конечно, попал в переносицу – в чем, в чем, а в боевых искусствах ему не было равных... Роксана звонко рассмеялась и внимательно посмотрела Клиту в глаза. Поймав ее взгляд, тот понял, кого она изберет себе в тайные любовники. Ее бесстыдство мгновенно опустошило Клита, и он ушел, механически стирая с лица яблочное пюре.

Еще утром (до ссоры) Македонский попросил Клита лично присмотреть за овцами, отобранными для шашлыка: по его рецепту они должны были быть накормлены чищенными, чуть забродившими апельсинами за полтора часа до заклания. И Клит, пропустив кувшинчик вина, пошел к ним: обещался – значит обещался.

И вот, когда Клит возился с овцами, Александр потребовал его к себе. Он всегда мирился первым. Присланный им телохранитель, сказал, что полководец желает угостить Клита фруктами, только что привезенными из Персии. Тот немедленно явился на зов, и овцы, которым понравилась кормежка апельсинами, увязались за ним... Естественно, Александр не преминул пошутить над фактом появления своего лучшего полководца в компании дружно блеющих баранов. Но Клит сдержался – виноград и благоухающие дыни, возлежавшие на золоченых блюдах, смягчили его своим аппетитным видом.

Но судьба есть судьба, и все случилось так, как должно было случиться. Когда Клит, перестав ревновать, принялся за пятый ломоть дыни, Роксана польстила бухому Александру по поводу бескровного взятия им великой Хориены:

– Хориенцы, увидев, как рубят пирамидальную арчу и как закрывают ею бурный поток, так перепугались! И как только, милый, тебе пришла в голову эта великолепная идея?

– Как, как... – ответил Клит за Македонского. – Деревья он начал рубить, потому как пирамидальная арча – это символ недостижимой для него эрекции, а текущая вода, которую он помостом закрыл – символ эякуляции...

...Александр побледнел и поискал кинжал. Не найдя, кликнул стражу (и сделал это на македонском языке, что было знаком крайней опасности). Стража явилась, но, увидев, что верховный лыка не вяжет, не стала ничего предпринимать. Тогда Александр велел трубачу подать сигнал тревоги. Заметив, что тот медлит, свалил наземь ударом кулака и стал остервенело топтать. Воспользовавшись паузой, друзья вытолкали Клита из пиршественного зала.

Оказавшись во дворе среди хохочущей прислуги, Клит обнаружил себя обозреваемым многочисленными зеваками из числа местных жителей, обезумел (как же, при Роксане выбросили на улицу, в пыль, к простолюдинам из простолюдинов!) и хотел покончить с жизнью, бросившись на свой кинжал. Но тут в голову пришли обидные стихи и он, глотнув из услужливо протянутого кувшина, вошел в другие двери пиршественного зала, хамски улыбаясь и громко декламируя:

В чем виновен бедный Клит,

О, боги?

В том, что мучит простатит?

Убогий!!!

Все было кончено в секунду – Александр выхватил из рук телохранителя копье и всадил его в сердце Клита. Убедившись, что тот мертв, вырвал копье из груди друга и попытался себя убить. Само собой разумеется, попытка эта была точно соразмерена с контрдействиями привыкших ко всему телохранителей. Через минуту они скрутили Македонского и потащили в спальню. Рыдания из нее доносились всю ночь.

* * *

На следующее утро Македонский вызвал к себе Каллисфена, придворного историографа и распорядился перенести случившееся накануне событие на год назад. Причиной ссоры приказал изобразить недовольство Клита его, Александра, насмешками над македонцами, потерпевшими поражения от Спитамена. После того, как Каллисфен выполнил приказ и переписал историю, Александр дал ему десять лет без права переписки.

* * *

P.S.

Роксана получила по заслугам. Александр Македонский решив, что фактически она убила Клита, убила легкомысленным поведением, после так себе индийского похода женился сначала на Статире, дочери Дария III, а потом и на Парисатиде, дочери Артаксеркса III. С одной из них Роксана расквиталась. Будучи на седьмом месяце, она заманила Статиру к себе и отравила мышьяком.

* * *

Еще кое-что из Плутарха...

* * *

После самосожжения Калана Александр созвал на пир друзей и полководцев и предложил им потягаться в умении пить, назначив победителю в награду венок. Больше всех выпил Промах, который дошел до четырех хоев; в награду он получил венок ценою в талант, но через три дня скончался. Кроме него, как сообщает Харет, умер еще сорок один человек.

* * *

На пути в Вавилон к Александру присоединился Неарх, корабли которого вошли в Евфрат из Великого моря. Неарх сообщил Александру, что ему встретились какие-то халдеи, которые просили передать царю, чтобы он не вступал в Вавилон. Но Александр не обратил на это внимания и продолжал путь. Приблизившись к стенам города, царь увидел множество воронов, которые ссорились между собой и клевали друг друга, причем некоторые из них падали замертво на землю у его ног. Вскоре после этого Александру донесли, что Аполлодор, командующий войсками в Вавилоне, пытался узнать о судьбе царя по внутренностям жертвенных животных. Прорицатель Пифагор, которого Александр призвал к себе, подтвердил это и на вопрос царя, каковы были внутренности, ответил, что печень была с изъяном.

* * *

Александр Македонский, как и Иисус Христос, умер в 33 года. Умер в Вавилоне, скорее всего, от цирроза печени.

Примечания

1

Близкий друг Александра по прозвищу Черный. Спас великому полководцу жизнь в битве при Гранике, начальной точке азиатского похода. После смерти Клита полк, которым он командовал, долгое время назывался его именем. См. Плутарх "Избранные жизнеописания".

2

Река Зеравшан

3

Конечно же, великодушие Александра было конъюнктурным. В начале войны с согдами только в долине Политимета он уничтожил более 150 тыс. человек.

Content

Руслан Белов
Конец Клита
(по Плутарху)

Примечания