Наталья Солей

РУБЛЕВСКИЙ КАЗАНОВА, ИЛИ КАСТИНГ ДЛЯ НАСЛЕДНИЦ

Счастье существует лишь на проторенных путях.

Шатобриан

Утомленный гламуром

На срочную летучку в кабинете генерального продюсера телеканала ВТВ кворум собирался постепенно и неторопливо. Общий сбор был спонтанным и несвоевременным. Конвейерное дело горело, скворчало и кипело, а тут пожалуйста, все бросай и беги выслушивать очередную, как это здесь называлось, «прокачку ситуации».

– Буду сию секунду, – очаровательным голосом, источая доброжелательность, проворковала в ответ на личное приглашение шефа его первый зам и бывшая жена Алла Миркина. Внешне она являла собой образец типичной бизнес-леди. В свои сорок лет ухоженная до планки в двадцать пять и ни днем больше, уверенная в себе блондинка с кукольным лицом. Этакая Барби в годах. Правда, из-за резкости в общении и прямолинейности она не вызывала ассоциаций с популярной куколкой. Гораздо больше напоминала комиссара в юбке, получившего задание не выбиваться из гламурного формата.

Положив трубку, Алла стерла с лица улыбку, напускная приветливость мигом куда-то улетучилась.

– Вольнов всех собирает зачем-то. Срочно. Сто против одного: у него новое увлечение, вдохновившее на очередной шедевральный проект. Боже, дай мне силы вытерпеть эти приливы и отливы, – с томным безразличием проговорила она, не двигаясь с места.

– Расслабься и прекрати обращать на это внимание. Сколько можно? Новым увлечением здесь никого не удивишь. Культурный шок охватит массы, если такового не будет. Одна ты переживаешь каждую новую пассию, как в первый раз, – невозмутимо отреагировала сидящая напротив шеф-редактор музыкальных программ Алиса Лисовская.

Она была значительно моложе своей приятельницы, однако между ними оказалось много общего. Достаточно высокая самооценка, умение по-хозяйски относиться к жизни и все формальные признаки успеха: часы Cartier, кольцо и браслет от Tiffany, идеальный стайлинг от Жака Дессанжа, обязательные в этом сезоне сапоги от Тома Форда и белый кожаный костюмчик от Роберто Кавалли. В целом очень эффектно и смело, можно сказать, сногсшибательно. Даже самые скромные внешние данные при таком обмундировании выстреливают. Именно этот катаклизм и произошел с гадким утенком Алисой, вовремя понявшей, что даже бриллиант в грубой оправе может потерять свою красоту, что уж говорить ей, обладательнице близко посаженных глаз и огромного орлиного носа? Натуральная Барбра Стрейзанд, только без ореола славы, а главное, без каких-либо предпосылок ее завоевать. Ни голоса, ни сокрушительного обаяния голливудской кинодивы у Алисы не было. Оправа – одно спасение. И Алиса стала шлифовать именно ее. Годы поджимают, а она в свои двадцать семь все еще не замужем и до сих пор не живет в доме на Рублевке, что просто недопустимо при желании владеть полным комплектом признаков успешности, которые, как ей казалось, и ведут к настоящему счастью.

Вот так, стремясь соответствовать формату успеха, Алиса, как и ее старшая подруга, стала типичным брендоносцем, точнее брендоносицей, что звучит менее благозвучно и уже не так сильно навевает исторические ассоциации, но зато отражает общую тенденцию. Все брендоносцы искренне убеждены, что обилие фирменных знаков на одежде усиливает их значимость и вес в обществе. В определенном смысле они, конечно, правы. Встречают-то по одежке. Правда, брендоносная Алла Миркина, обладающая всеми атрибутами успешности, включая проживание на Рублевке, не была образцом счастливой женщины. Это всегда немного смущало Алису, во всем подражавшую подруге, которая и сблизилась с ней именно потому, что Лисовская готова была выслушать ее излияния.

Выслушивала, сочувствовала, успокаивала и в глубине души мечтала о том, что когда-нибудь сама будет рассказывать о проблемах с собственным венценосным мужем своей почитательнице, для которой теперь уже Алиса станет образцом для подражания. Ну а пока у нее дома на Рублевке нет, мужа нет, надо слушать тех, у кого этот самый муж имеется, точнее, имелся, хотя законные узы с ним еще не разорваны.

Алиса сидела в кресле напротив подруги, вытянув вперед руки и любуясь своими пальчиками. До работы она успела заскочить в салон и сделать маникюр. Полированные, ухоженные ноготочки радовали глаз. Неотразимая Алла, некоторое время витавшая где-то в своих мыслях, вдруг решительно согласилась со своей молодой подругой.

– Точно. Все переживаю, как в первый раз. Сколько можно? – удивилась она самой себе. – Но я с этим борюсь. И вовсе не то раздражает, что у него бесконечная череда романов, а то, что у меня все в прошлом, а у него есть будущее.

– Такова женская доля. – Алиса, налюбовавшись маникюром, была готова к диалогу. – Но к ней надо относиться философски. Женщину прошлое украшает. Уайльд, между прочим, говорил, что любит мужчин с будущим, а женщин – с прошлым.

– Он так много говорил по всем поводам, что замучаешься цитировать. К тому же в этом вопросе Уайльд явно не авторитет. Писателя женщины в принципе не интересовали, вот ему и наплевать было на их будущее.

– Все зависит от самонастроя. Полно мужчин, которых интересуют женщины с прошлым. Могу сообщить тебе интересную новость. Я недавно прочитала, что время Лолит заканчивается, скоро в моду опять войдут барышни с историей, а значит, с загадкой… как Джоконда.

– Неужели?

– Научно доказано на материале многовекового опыта.

– А мой личный опыт доказывает, что пока спросом пользуются все-таки молоденькие. Но, честно говоря, эта тема меня волнует в самую последнюю очередь. Я не собираюсь заводить никаких романов.

– Так что же тебя тогда волнует? – недоумевала Алиса.

– Компания меня волнует. Недвижимость, оба ресторана, налаженное производство, да много чего еще. Волнует, что в конце концов найдется какая-нибудь барышня, которая сумеет заставить Вольнова потребовать официального развода со мной и женить на себе. Чувствую, к этому идет, и тогда все мои труды насмарку. Я могу остаться ни с чем.

– Сомневаюсь. Женить пытались многие, но, кроме тебя, сделать это никому не удавалось, – с улыбкой заметила Алиса. – Бумеранга опасаешься?

– Между прочим, в таком случае могу пострадать не только я. Жена генерального продюсера телевизионной компании – это профессия, которая требует соответствующей должности. Новая метла выметет всю прежнюю команду и наберет новую.

– Не исключено, – посерьезнела Алиса.

– Он же думает только о себе, – завелась Миркина. – Считает, что ребенку не надо ничего оставлять, кроме небольшого стартового капитала, чтобы не лишить его мотивации. Он не молод. Мужчины в нашей стране живут недолго, в среднем до пятидесяти шести. А ему, между прочим, через семь лет будет семьдесят. На том свете уже прогулы ставят. Сию секунду с ним может случиться что угодно. И кому тогда все достанется?

– Ну, если сию секунду, то тебе. – В голосе Алисы проскользнули нотки скрытой зависти.

– Меня не покидает какое-то странное чувство тревоги, – призналась Алиса. – Я ужасно нервничаю в последнее время. Стараюсь понять, что такое со мной, и не могу.

– Ты просто устала, сама себя накручиваешь. Тебе надо куда-нибудь съездить развеяться, завести роман.

– Завести роман! Вот у тебя единственная панацея от всех бед.

– Почему только у меня? Это на самом деле лучшее лекарство от хандры и необъяснимой тревоги. Ты же обожаешь психоаналитиков. Сходи, и тебе скажут то же самое. Измени привычный ход жизни и увидишь ее по-новому.

– Может, ты и права. Кстати, Вольнов именно так и делает.

– И заметь, прекрасно себя чувствует. Как сказал поэт: «Дух рыцарства переместился в женщин…» Такое время. Мужчины – безответственные создания, думают только о своем душевном комфорте, ищут муз, вдохновения, забвения в любви, избегая старости всеми доступными способами. Надо это принять, а чтобы не злиться и не хандрить, научиться поступать так же. Вот Вольнов съездил в очередной раз отдохнуть – сразу новости, и, скорее всего, опять влюбился. А ты возьми и тоже влюбись или выкинь какой-нибудь фортель. От тебя-то он точно ничего такого не ожидает. Ты можешь его встряхнуть.

– Возможно, возможно, еще и встряхну, – задумчиво проговорила Миркина.

– Вот и отлично, – облегченно вздохнула Алиса, почувствовав, что кризис бурного раздражения по отношению к начальству у собеседницы прошел. – Теперь мне ход твоих мыслей нравится. Значит, говоришь, всех собирает?

– Абсолютно. Событие планетарного масштаба, – уже со свойственной ей иронией поведала Алла.

– Может, покурим? – невинно предложила Алиса, решив закрепить достигнутое подругой душевное равновесие.

– Он уже давно ждет. Срочно надо бежать, да я и не курю в кабинете… Впрочем, видимо сегодня день имени форс-мажора. Пока нас не будет, все проветрится. – Отбросив сомнения, Алла достала из ящика стола пачку «Вога» и протянула ее подруге.

– Конечно, проветрится, – согласилась Алиса, вытягивая сигарету из пачки. – Вообще-то я бросаю, но одна сигарета в день, говорят, даже полезна.

– Врут.

– А кто не врет?

– Все врут. И мы всем врем, и нам все врут. Круговая порука. – Миркина с олимпийским спокойствием медленно потягивала сигарету, откинувшись на спинку кресла и мечтательно глядя в потолок.

– Мы уже опаздываем со страшной силой, – не слишком куда-либо торопясь, заметила Лисовская.

– И не говори. Жутко опаздываем. Надеюсь, за это время он уже проговорит свой спич о великой роли рейтинга и неизменном падении уровня культуры при ее демократизации, которую подарило людям развлекательное телевидение.

– Меня эти его «откровения» тоже укачивают. Как хорошо, когда он отдыхает на своих Багамах.

– В прошлый раз был на Багамах, а в этот на Бали. Только потом он возвращается, и в нем вдруг просыпается деловая активность. Как будто на время его отдыха наша кнопка отключается и здесь ничего не происходит. Ладно, теперь я готова все выслушать по новой, – решительно сказала Алла, резко давя в пепельнице недокуренную сигарету. – Жаль, что не сначала, но у нас же была встреча?

– И пробки, – в тон ей с невинным видом подала не менее «оригинальную» идею Лисовская.

– Не говори. Пробки – чума двадцать первого века. Рванули. Вот духи, спрей для рта, жвачка. Выбирай. Не надо раздражать шефа. Он терпеть не может табачного запаха.

– Да, не будем его раздражать, – миролюбиво согласилась Алиса, торопясь загасить свою сигарету.

Дамы проворно встали, на ходу уничтожая запах табачного дыма всеми предложенными Аллой средствами, и с видом деловой озабоченности стремительным шагом направились в кабинет шефа. Он уже озвучивал свое традиционное обращение к собравшимся. Почти все стулья по периметру огромного стола заседаний были заняты, но два почетных места возле шефа дожидались опоздавших. Вновь прибывшие стали жестами показывать, что говорили по телефону, принимая срочное сообщение, изображая горячее смущение и готовность мгновенно влиться в процесс обсуждения наболевших проблем телеканала. Вольнов, не прерываясь, тоже жестом пригласил их сесть, продолжая говорить, а собравшиеся – слушать с видом крайней заинтересованности во всем происходящем. Некоторые даже что-то старательно записывали.

Лисовская с интересом глянула, что же такое из услышанного записывает шеф-редактор программ популярной юриспруденции Оля Злобина. Оказалось, сочиняет очередное объявление о наборе авторов в свою программу, пытаясь лаконично выразить словами фантастические перспективы, обходя стороной потогонный режим ежедневного эфира. Все занимались своими делами, мыслями были далеко, а некоторые просто спали с открытыми глазами. Но вдруг забрезжило едва уловимое оживление. Настал момент истины.

– В связи со всем вышеизложенным у меня давно зародилась мысль, ради которой я вас всех и созвал. Нам необходимо производить свои собственные сериалы, – сообщил собравшимся главную весть Вольнов. – Это самый востребованный продукт. Все каналы снимают для себя, а мы почему-то до сих пор этого не делаем. Реалити-шоу и вообще все шоу хороши, но без сериалов мы теряем определенную часть аудитории, которой нужно помочь убить время между работой и сном. Этой аудитории необходима упорядоченность бытия и сознания, то есть люди должны знать, что, придя с работы в семь часов вечера и поужинав, в восемь они могут включить телевизор, чтобы встретиться с любимыми героями. На других каналах все банально, а мы сделаем бомбу. Наши героини будут чертовски красивы, а главное – в основном топлес. Страсть, любовь, фантазия. Оторваться будет невозможно.

– Понятно, а что требуется от нас? – спросила Миркина.

– Практически ничего. Мы тут с Арнольдом Мартыновичем уже провели кое-какую работу. Все просчитали. Со временем начнем отбирать сценарии – оригинальные, написанные нашими авторами, с ситкомами связываться не будем, эта ниша уже занята. Сейчас готовится пилотный вариант. Короче говоря, мы даем деньги и получаем готовый продукт по уже отобранному мной оригинальному сценарию. Думаю, это может произвести громкий взрыв. Мы давно ничего не «взрывали», пора напомнить о себе.

– Я так понимаю, Кардиналов как финансовый директор и будет курировать это направление? – не унималась Миркина.

– Только поначалу.

– Отлично. Начало – это года два, а там мы уже будем сами ориентироваться, – удовлетворенно заметила Алла.

– Именно так. А вы не хотите почитать синопсис сериала, выбранного мной?

– Так он ведь уже отобран. Скажите только, в чем суть, – озвучила общее мнение Оля Злобина.

– Собственно тема понятна из названия, – сообщил довольный собой Вольнов. – «Стриптизерши». Все действие происходит в стриптиз-клубе, за кулисами. Кто-то на работе находит мужа, кто-то теряет, и все это время готовится новое шоу. Музыка, красивые лица, великолепные фигуры топлес. Это будет иметь грандиозный успех.

Вольнов победоносно посмотрел на окружающих, но выражения лиц собравшихся не изменились никоим образом. Надо сказать, что безразличие аудитории его неприятно удивило. Сначала удивило, а потом даже немного обидело.

Владелец компании и весьма успешного развлекательного телеканала Андрей Константинович Вольнов рассчитывал на другой эффект. С утра вспомнил, что давно не общался со своими сотрудниками, а ведь есть что им сказать, чем встряхнуть, поделиться своими соображениями, наконец. Он был убежден, что в дальнейшем это несомненно наилучшим образом скажется на общем настроении, прибавит адреналина. А получилось… Никак не получилось… Грустно… Людей уже ничего не интересует, кроме денег, конечно, и даже не шокирует.

Вообще-то Вольнов был отличным организатором и прирожденным руководителем. В глубине души он тосковал по прежним временам с планерками, собраниями, звонками сверху и умелому лавированию в темных водах двойных стандартов. Правда, в советское время нынешний телемагнат был всего лишь популярным телеведущим и в полной мере проявить свои таланты не мог. Зато в числе первых сориентировался, вовремя подсуетился. Когда другие только соображали, куда бежать и что делать, он за смешные деньги приватизировал все, что только можно было приватизировать, и создал собственную телевизионную компанию с мощной технической базой. Это был уже капитал, приносивший немалые доходы и дававший возможность расширяться. Вольнов открыл два ресторана, приобрел небольшой мясо-молочный комбинат… Короче, чего у него только не было, и все это приносило отличные доходы, но излюбленным детищем все же оставалась телекомпания, и в ее работе он принимал весьма деятельное участие.

Вольнов всегда чувствовал, что хочет видеть зритель. Он сразу отказался от всяких политических предложений, от соблазна поддерживать ту или иную партию. Кто там из них победит, неизвестно, и нечего рисковать. Надо идти по пути развлечения масс. Эта беспроигрышная игра, он сделал в ней ставку, о чем ни разу не пожалел, и со временем стал владельцем целого канала. Он был богат, успешен и в свои почти семьдесят лет все еще пользовался заслуженным успехом у женщин на дрожжах былой славы ведущего некогда смелой и, как бы сейчас сказали, продвинутой развлекательно-политической программы.

Все складывалось как бы замечательно. Но сейчас на летучке Вольнов вновь почувствовал то, что его тревожило в последнее время. Эта индифферентность ко всему происходящему, потухшие взгляды, вялые реплики. Работают-то в основном молодые. Неужели уже устали? И когда же они успели?

Он оглядел всех присутствующих. Только Алла Миркина дала понять, что ей есть что изречь.

– Да, пожалуйста, вы что-то хотели сказать, Алла Григорьевна?

– Хотела, да… – Выдержав небольшую паузу, она сразу подвела итог затянувшемуся, на ее взгляд, заседанию: – Мы рады, что у нас появилось столь интересное новое направление. Перспективы отличные. Это естественно: у нас самый успешный канал. Что мы и доказываем каждый день, и, если не возражаете, Андрей Константинович, мы пойдем доказывать это дальше в сегодняшнем эфире.

– Да, конечно. В общем, у меня все. Если нет вопросов, то все свободны, а вы, Алла Григорьевна, пожалуйста, задержитесь.

– У меня эфир.

– Эфир у вас завтра вечером. Думаю, вы успеете. У меня к вам только один вопрос.

– Если только один, то успею… – неопределенно проговорила Алла, с тоской глядя на оживившихся коллег, неожиданно резво ретирующихся из кабинета шефа.

Наконец дверь затворилась, и они остались наедине. Вольнов демонстративно отодвинул бумаги, лежавшие перед ним на столе, и вальяжно откинулся на спинку кресла, всем своим видом давая понять, что беседа будет продолжительной.

– Алла, давно хотел с тобой поговорить по душам, узнать твое мнение… – он немного замялся, – посоветоваться, наконец. Ты лучше знаешь обстановку в компании. Скажи мне, что происходит?

– А что такое? – искренне не поняла Миркина, удивленно глядя на своего бывшего мужа. За долгие годы общения с ним она не могла вспомнить, чтобы в его словаре хотя бы единожды промелькнуло слово «посоветоваться». Вольнов не относился к людям сомневающимся. Он всегда все и знал, понимал, делал лучше всех. Это было его основным и глубочайшим убеждением. Мнение окружающих по какому бы то ни было вопросу его просто-напросто не интересовало. И вдруг он оставляет ее для разговора по душам, хочет узнать ее мнение, которым уже очень давно не интересовался.

«Может быть, у него нашли какую-нибудь неизлечимую болезнь?» – подумала Алла и осторожно спросила:

– Как у тебя дела? Со здоровьем все в порядке?

– Здоровье в порядке. Я не о себе, а о тех, с кем мы работаем. Что происходит? Почему такое безразличие ко всему происходящему, такое жуткое равнодушие по отношению к жизни?

– Откуда такие выводы?

– В глазах прочитал. В их пустых, тусклых глазах, которые загораются только при взгляде на Бенжамина Франклина и то когда он клонирован не менее пятидесяти раз.

– Что в этом такого? Деньги – эквивалент востребованности и значимости человека.

– Из всякого правила есть исключения. Такое исключение – творческие люди. У нас работа созидательная, мы развлекаем народ. Чтобы делать это хорошо, надо генерировать хорошее настроение, интерес к жизни во всех ее проявлениях. Откуда этот пофигизм? Почему никому ничего не интересно? Ты можешь мне объяснить? Я затеваю очень серьезный проект, у меня колоссальные планы, а тут все еле двигаются.

– Когда надо, все очень даже подвижны. Просто исключения лишь подтверждают правила. Люди работают для того, чтобы жить, а не ради удовольствия. Повторяю, твои «Стриптизерши» не имеют к ним отношения, вот им и по фигу. Этот колоссальный проект будет снимать другая команда, и, возможно, кому-то придется подвинуться, кто-то вылетит из эфира, потеряет работу…

– Никто ничего не потеряет. И «Стриптизерши» тут ни при чем. Это для внутреннего рынка. Я говорю уже о другом проекте, о выходе на международный уровень, – нетерпеливо перебил ее Вольнов.

– А нас там уже ждут? – скептически спросила Алла.

– Пока нет, но интерес за океаном появился. Не хочу пока ничего говорить, чтобы не сглазить… Сама понимаешь… Все еще очень эфемерно, но думаю, это будет мощный прорыв.

– Охотно верю. У тебя безошибочное чутье. Будем ждать, когда твои планы примут реальные очертания, тогда и сообщишь всем об этом. Международный уровень никого не оставит равнодушными. Никто не откажется претендовать на «Эмми».

– Вот именно. «Тэфи» у нас полно. Надо поднимать планку. Главное – попасть в номинацию.

– «Тэфи» – не такая уж низкая планка… – уклончиво заметила бывшая супруга.

– Ладно, мы сейчас обсуждаем другой вопрос. За двадцать лет нашей совместной жизни я успел оценить твой дипломатический дар и умение уходить от прямых ответов, лавируя в темных водах моего настроения. Ты всегда все видела, понимала, но никогда не высказывала своих соображений.

– Потому-то мы и прожили с тобой достаточно долго.

– Именно. Знаешь, ни одна женщина не сможет мне тебя заменить, и доверяю я только тебе. Потому и сейчас сам прошу: объясни мне, что происходит? Я чувствую, что-то не так, но что? Может быть, я теряю нюх? Устарел?

– Ты устарел? При твоей жажде новых впечатлений и проектов никому такое и в голову не придет. Правда, в тебе что-то все же изменилось.

– И что же?

– Ты мне льстишь, и это меня пугает.

– Почему?

– Ты мне никогда не говорил, что доверяешь только мне и все такое.

– Прецедента не было.

– Да, это верно. Только раз я высказалась по поводу твоего очередного романа – и по сей день жалею. Тогда ты тоже готов был поговорить по душам, я и расчувствовалась. И что? Ты мне сказал, что готов все исправить, что мы устали друг от друга, что я перестала тебя понимать и ты пойдешь туда, где это понимание есть. Что такое? Там тоже все закончилось? Что-то быстро.

– Нет. Все нормально. Просто у тебя опыт, житейская мудрость.

– Отлично. Значит, сначала мы перестали быть мужем и женой, а теперь ты хочешь порвать со мной и партнерские отношения?

– Напротив, хочу посоветоваться.

– Чтобы услышать то, что хочешь слышать?

– То, что ты скажешь.

– Знаешь, мне нравится моя работа и приятно, что ты решил со мной посоветоваться, а потому хочу уверить, что тревоги твои напрасны. Повторяю, все озабочены своими делами. Каждый новый конкурентоспособный проект вызывает у них настороженность. Да, люди хорошо зарабатывают, но они и работают как каторжные. Половина наших программ идут в эфире ежедневно. Это конвейер, а у тех, кто работает на конвейере, все отработано до автоматизма и думать о блеске в глазах им попросту некогда. Ты предложил замечательный проект. У тебя есть чутье. Будет высокий рейтинг, но лично этот проект никого не затронул. Все сразу сообразили, что из наших в нем никто не задействован. Это будет делать другая команда. Вот почему спокойно выслушали и побежали выполнять свою работу. Уверяю тебя, на международные перспективы отреагируют иначе.

– Секунду… ты упрекаешь меня в том, что я часто уезжаю отдыхать?

– Я об этом вообще не говорила. Сейчас у многих есть возможность раз в два месяца ездить к морю. Никто от нее не отказывается. – Чувствуя, что у Вольнова стало портиться настроение, Алла решила свернуть разговор. – Все же думаю, что тебя беспокоят какие-то внутренние разногласия и личные переживания. Я вряд ли смогу тебе помочь, мы давно стали чужими. Тебе, мне кажется, имеет смысл обратиться к психоаналитику. Там действительно окажут квалифицированную помощь.

– Спасибо, конечно, за совет, но ты прекрасно знаешь, что я терпеть не могу этих психоаналитиков и к ним не хожу. И вообще в личном плане у меня все замечательно.

– Понимаю. А что Матильда сегодня не удостоила нас чести своим присутствием?

– Не знаю. Вроде плохо себя чувствует. Не знаю, не виделись с утра…

– Ты, надеюсь, не об этом хотел со мной поговорить?

– О чем хотел, о том поговорил. Хотя ждал несколько иного разговора. Ладно, буду разбираться сам. Хочу на пару дней уехать на дальнюю дачу в Звенигород. Надо побыть одному, подумать.

– А на ближней ты уже не один?

– Ну почему? Один.

– Как-то неуверенно ты это говоришь.

– Да просто меня раздражает дорога. На дальнюю я быстрее в два раза добираюсь по Минке. И вообще на Рублевке мне нет никакого покоя. У соседей чуть ли ни каждую неделю приемы закатывают. Весна теплая выдалась. Впрочем, их никакая прохлада не останавливает. Закупили уличные обогреватели, тент стоит на случай дождя. Гуляют при любой погоде. Мне каждый раз присылают приглашения. Если я там, то неудобно не пойти, а мне сейчас не до тусовок… Мне там скучно…

– Гламурное переутомление?

– Еще какое. Не понимаю, что ты так туда рвалась?

– Ты прекрасно знаешь почему. Тогда ты был вполне доволен, сохранив свой статус обитателя Рублевки, причем не в качестве бедного родственника, а в своем собственном доме. Кстати, покупать второй дом я тебя не заставляла. Ты сам так решил, хотя, судя по частоте твоих посещений нового дома, вполне мог обойтись без него, а если бы захотел, то мог приезжать к нам с Артемом.

– Мог бы. Не знаю, зачем купил. Хорошее вложение денег. Хотя если так пойдет и дальше, то оттуда все начнут потихоньку сбегать.

– Сто лет не сбегали. С царских времен все туда рвались, и сейчас не прекратят. Вертолеты, например, заведут. Я выезжаю на работу рано. Приспособилась. Пробки меня не особенно угнетают.

– Ради понта ты готова терпеть и не такие неудобства. Ладно, если бы ты не работала, но каждый день тратить по пять часов на дорогу… Не понимаю… Все покупают дома на Рублевке, а мы что, рыжие? И мы купим. И мы хотим быть соседями президента. Может, он соберется в гости заехать, с вопросом каким-нибудь наболевшим, а тут и мы, вот они, пожалуйста, Владимир Владимирович, спрашивайте, мы мигом сообразим и дадим совет, как искоренить в стране коррупцию. У меня сосед большой спец по этому вопросу. Не помню, откуда он, короче, возглавлял налоговую службу то ли в Ростове, то ли Вологде, не в том суть. Потом приехал в Москву, стал недвижимость скупать, вот теперь соседствуем. Большая Россия, и отовсюду едут, причем все на Рублевку.

– И не говори, понаехали… – не сдержала улыбки Алла.

– Вот именно. Понаехали, и теперь ни туда, ни оттуда не выберешься. Самое престижное времяпрепровождение – стоять в пробке на Рублевке.

– Все ясно. – Алла решила резко закончить разговор, который начал заходить в тупик. – Это не для тебя, ты помнишь времена и получше… Ты принял правильное решение. Съезди, развейся… А я пойду, пожалуй…

– Да, конечно… Спасибо, что выслушала, – сказал Вольнов, криво улыбнувшись.

– Тебе спасибо, что доверяешь. Береги себя.

– Постараюсь.

Алла неторопливо поднялась с места. Можно было бы остаться и, наконец, действительно поговорить по душам, высказать наболевшее, ведь столько всего накопилось… Невысказанность же – лучший способ окончательно угробить любые отношения. Интересно, конечно, что это за международный проект он замыслил. Хотя, возможно, сказал это так, для красного словца, чтобы заинтриговать, не более того. Однако поговорить о будущем компании необходимо, и проблема возраста стоит у него не на последнем месте. Во всяком случае, отдыхает он с большим энтузиазмом, нежели работает. Но темы эти очень трудные. Она знала непредсказуемый характер Вольнова, который любое высказывание может перевернуть с ног на голову. Возможно, сейчас ему действительно необходима ее помощь, но сколько раз она нуждалась в его участии и никогда его не находила. Что ж, пусть наконец узнает, каково это, когда от тебя отдаляются те, в ком ты был уверен и на кого надеялся.

Балийский синдром

Что же произошло на острове? «Боинг» авиакомпании «Трансаэро» должен был вылететь из Москвы на Бали в половине первого ночи. Он бы и вылетел, но в последний момент оказалось, что одна из пассажирок, готовясь к двенадцатичасовому беспосадочному полету, переусердствовала и напилась в такой хлам, что ей сначала вызвали врача, а потом и вовсе сняли с рейса. Все это время приготовившиеся к взлету и оставшиеся на борту двести человек нервно молчали, прокручивая в голове вполне логичный вопрос: если такое начало, то что же будет дальше? Дальнейшие события для некоторых представлялись русской рулеткой, однако добровольно никто покидать самолет и откладывать поездку не стал. Кому суждено быть повешенным, тот не утонет – отдавая себя в руки судьбы, обреченно рассуждали пассажиры «боинга», поглядывая в иллюминаторы, откуда был виден автокар со служащими, приехавшими снимать багаж упившейся дамы.

Наконец процедура была успешно завершена. Стюардессы призвали пристегнуть привязные ремни, все оживились, стали распаковывать выданные всем носочки, пледы, беруши, повязки для глаз.

Через проход от Вольнова сидела женщина приятной наружности, явно иностранка, судя по западному выражению лица, как сформулировал для себя Андрей Константинович, неминуемо отличающему «наших» от «не наших». В чем эта западность выражается, понять он не мог. Нечто неуловимое. Потенциальная доброжелательность, что ли… У него возникло ощущение, что где-то он ее видел. Возможно, на каком-то мероприятии или на переговорах. Лицо определенно знакомое.

– Я, когда беру это в руки, – по-английски обратился Андрей к незнакомке, крутя в руках повязку, – почему-то всегда вспоминаю Венецию, их маски, карнавал. Если сделать прорези для глаз, отличная маска получится.

В ответ дама слегка улыбнулась ему, но ничего не ответила.

– Вы бывали в Венеции? – пошел на второй заход Вольнов.

– Бывала не раз, – коротко ответила дама, видимо не расположенная к беседе.

– Возможно, там я вас и видел, – сделал радостное заключение Вольнов.

– Возможно, – лаконично согласилась дама.

– Не хотите выпить? – не сдавался Андрей.

– Я бы не отказалась, но правила этого не допускают, а значит, и я не хочу.

– Приятно познакомиться со столь законопослушной гражданкой. Вольнов Андрей Константинович, – считая, что пришло время представиться, сообщил он свое имя и протянул визитку.

– Люси. Люси Магвайер. – Поняв, что сопротивление бесполезно и попутчиков так же, как родственников, не выбирают, она достала из сумочки свою визитную карточку.

Сидевшая у окна Матильда спокойно отреагировала на оживленную беседу своего спутника с соседкой слева. Правда, в свой адрес со времени отъезда из Москвы в аэропорт она услышала лишь несколько фраз, типа «где билеты?», которых уж никак нельзя было не произнести. Всем своим видом Вольнов давал понять, что тяготится ее обществом. А показательный флирт, который он завел сразу, как только самолет стал набирать высоту, – это лишь продолжение линии, проводимой им в последнее время. Эта линия должна была привести к полному разрыву их связи.

Однако Матильда категорически отказывалась замечать изменения в отношениях, которые, надо сказать, никогда не отличались особой преданностью с его стороны. Она сразу решила, что соседка через проход ей не соперница, поскольку совершенно не входит в круг вольновской избирательности. Девушки после двадцати пяти лет ему уже давно не нравятся, этой же даме определенно далеко за тридцать, если не за сорок. При нынешнем развитии косметологии определить возраст женщины – занятие трудное и малоперспективное. Для Вольнова она явно некондиция, несмотря на холеность и очевидную привлекательность.

«Нет, опасности она никакой не представляет, – оценивающе оглядев попутчицу, подумала Матильда и надела на глаза повязку. – Пусть общается с ней. Если он это делает демонстративно, то меня на испуг не возьмешь. Будет так, как я захочу. Он кокетничает с первой встречной, а я буду спать все двенадцать часов. Его старания спровоцировать меня на скандал – пустое дело. У него своя игра, а у меня своя».

Матильда заснула или сделала вид, что заснула. Вольнову было безразлично. Он тут же достал бутылку виски и вновь предложил новой знакомой составить ему компанию. На этот раз она согласилась Они немного поболтали – кто где бывал, кто что видел. Дама сказала, что летит на Бали, где условилась встретиться с мужем. Они собирались отметить очередную годовщину свадьбы. Вольнов тут же сообщил, что ни с кем не связан столь тесными узами и считает их анахронизмом. Попутчица деликатно заметила, что, по ее наблюдению, он путешествует не один.

– Не люблю ездить один. Девушка взялась сопровождать меня, но это ничего не значит.

– Совсем ничего? – искренне удивилась попутчица.

– Абсолютно, – беспечно заверил ее стареющий плейбой.

Еще совсем недавно он ни за что не сделал бы подобного заявления. Но в данной ситуации на то было две причины. Во-первых, дорожное знакомство ни к чему не обязывает. Иной раз совершенно посторонние люди, особенно в поездах, заключающих пассажиров в небольшое пространство на целые сутки, рассказывают о себе такие вещи, которых не доверили бы близким друзьям. А во-вторых, Вольнову совершенно необходимо было вслух произнести то, что давно зрело в его душе, требующей свободы. И виной тому сама Матильда, которая на протяжении уже долгого времени сопровождала его во всех вояжах. Брал он ее с собой больше по привычке, а не из желания быть вместе с ней. Поначалу она ни в чем ему не перечила, не высовывалась, знала свое место, чем и устраивала Андрея Константиновича. Но в последнее время, видимо решив упрочить их отношения простым и проверенным способом, к месту и не к месту стала говорить о детях, используя при этом дедуктивный метод – от общего к частному. Сначала она восторгалась каким-нибудь ребенком, или детской мебелью, или фильмом, но неизменно ее спич заканчивался коронной фразой:

– Ах, ну как же будет славно, когда у нас появится малыш.

Вольнов поначалу не обращал внимания на ее уловки. Но постепенно они стали его напрягать.

Она повсюду расставила свои и его детские фотографии и постоянно предлагала их рассматривать, неизменно переводя разговор на свою излюбленную тему.

– Он будет такой же красивый, как я, и такой же умный, как ты. Представляешь? – проворковала она однажды.

– С трудом. Только этот вопрос я уже слышал.

– Да, знаю. У тебя было две жены.

– Нет, его задала одна актриса Бернарду Шоу, – спокойно ответил Вольнов.

– И как он отреагировал на ее предложение?

– Спросил, а если будет наоборот?

– Ну, в нашем случае такой поворот не представляет опасности. Не такая уж я дура, а ты и вовсе красавец.

– Я и не говорю, что ты дура. Наоборот, при более чем скромных профессиональных возможностях добиться эфира и моего расположения… Это уже кое-что. Действительно, в голове у тебя кое-что должно быть, но… боюсь, ребенку этого будет маловато. Что до моей красоты, то, скажем, в женском облике я буду не так привлекателен. Не так страшен черт, как его малютки… – лениво парировал Андрей.

– Не понимаю, ты не хочешь, чтобы у нас был ребенок? Ты все время стараешься уйти от серьезного разговора, – не выдержала Матильда.

– Серьезного? О чем? – искренне удивился Вольнов. Он, как всегда, был далеко в своих мыслях, мало следил за ходом беседы, совершенно не вникая в смысл слов партнерши.

– Ты надо мной издеваешься?! – вспылила она.

– Нет, конечно. Просто я устал и никаких серьезных разговоров вести не в состоянии. Надо будет съездить куда-нибудь, развеяться. Сейчас я не готов обсуждать эту тему.

– Может быть, обсудим ее на отдыхе? – с надеждой спросила Матильда.

– Не исключено. Как пойдет, – уклончиво ответил Вольнов и с тех пор всеми силами старался свести общение с юной подругой к прожиточному минимуму. То есть заговаривал с ней только в экстренных случаях, если она забывала выключить воду в ванне и могла залить соседей. Но чаще это были короткие распоряжения, чтобы вовремя сдала в чистку костюмы, купила билеты, приготовила завтрак и все в таком духе.

В самолете, где стюардессы постоянно разносили соки и кормили каждые два часа, тем для разговора с ней просто не было.

Чем настырнее вела себя Матильда, чем конкретнее становились ее притязания, тем активнее отдалялся Вольнов, в котором зрело устойчивое желание расстаться со столь упорной претенденткой на его руку и сердце.

Конечно, новая знакомая никоим образом не могла бы претендовать на место Матильды, а тем более занять его. И дело не в том, что она замужем. Это вообще не проблема, по мнению Вольнова. Другой вопрос, что Людмила, или, как она представилась, Люси, несмотря на свою очевидную привлекательность, действительно была не в его вкусе. Совсем не юное создание, а весьма деловая прагматичная особа. Ее лицо не случайно показалось Вольнову знакомым. Люси сама подсказала ему, что они действительно встречались в коридорах студии, к тому же она изредка принимала участие в некоторых ток-шоу как знаток жизни на две страны и настроений русской эмиграции в Америке.

Люси Магвайер на самом деле была экспертом в этом вопросе. Она и сама жила на две страны, в последнее время все чаще стала появляться в России, но уезжать из Америки не собиралась, в отличие от родителей, которые, по ее рассказам, эмигрировали, как многие, в конце восьмидесятых, а в конце девяностых вернулись обратно.

Постепенно попутчики разговорились. Они давно перешли на русский. Люси поведала историю переезда ее родителей в Нью-Йорк. Они давно рвались туда – в России жизни никакой, джинсы купить – проблема, жвачку – тоже.

Вольнов лениво слушал ее, но спать не хотелось. Фильм «Пираты Карибского моря» он видел, а живая беседа сокращала время в полете. Люси вообще не могла спать в самолете, потому неожиданное общение ее тоже обрадовало. Поняв, что попутчик готов взять на себя роль слушателя, она с удовольствием стала рассказывать о себе. Для Андрея ее голос звучал «белым» шумом, сливающимся с урчанием двигателей. Но при этом он все же реагировал на все ее реплики, и вполне своевременно.

– Отец у меня совершеннейший экстремист. Не знаю, откуда это пошло, может, от воспитания, может, еще от чего-то. Всю жизнь был антикоммунистом.

– Правда? – без особого интереса спросил Вольнов, только чтобы поддержать беседу. – Я жил в другой среде. Мне это не близко.

– Знаю, знаю. Власть вас опекала. Зачем кусать кормящую руку.

– Вот именно. А вашего отца, значит, власть держала на голодном пайке?

– Ну уж нет, мой папенька в любой ситуации и при любых режимах выживет. – Она немного помолчала, как будто что-то вспоминая, и проговорила скорее себе, чем собеседнику: – Он у меня, как выяснилось, человек-загадка. Много нового о нем узнала совсем недавно. Немало мне рассказал, вот и решила приехать в Россию. – Она спохватилась и продолжила уже совсем другим тоном: – Его всегда заботил вопрос душевного комфорта. При этом он был членом партии, но тогда не было иного выхода.

– Ну да. Без этого карьеру не сделать.

– И еще, чтобы ее сделать, надо было сотрудничать с КГБ.

– Да? Я не сотрудничал, и вроде что-то получилось.

– Видимо, у вас была другая ситуация. Вообще с трудом разбираюсь в той жизни, а вы меня еще и сбиваете. Если не интересно, то я могу не рассказывать.

– Рассказывайте, у вас такой приятный голос, моторы рокочут так успокаивающе, я вспоминаю прошлое, мне кажется, что я молодой, но сейчас здесь, с вами, и меня вербует КГБ.

– Это было бы крайне непатриотично. Я гражданка Соединенных Штатов и вербую вас в ЦРУ.

– Тоже неплохо, – лениво отозвался Вольнов. Ему нравился этот безответственный треп, напоминавший о былой жизни и ничего общего с его личными представлениями о прошлом не имевший. – И как же папа сотрудничал с КГБ? Доносил, сдавал адреса, явки?

– Все проще. Следил за коллегами. Каждую неделю составлял отчеты о том, кто с кем о чем разговаривал. Но никогда правду в этих отчетах не писал, никого не подставлял. Так вы все и жили, вернее, выживали в тоталитарном режиме и при этом еще пели песни, написанные моим прадедом про утро, которое встречает прохладой…

– Господи, все в кучу: кони, люди, революционные поэты-песенники.

– Да… Насыщенная история. Но энтузиазм первых пятилеток, которым горели предки, нам по наследству не достался.

– Надо же, дедушка чуть ли не про паровоз пел, а в вас никакого патриотизма, папа экстремист.

– Я патриотка своей страны, Америки. Никакой ностальгии по России не испытываю. Меня привезли туда в десять лет, а что было до этого, я помню смутно.

Все мои воспоминания – рассказы родителей. Они были врачами-психиатрами, а еще увлекались музыкой, а их родители были технарями, инженерами, которые создавали российскую военную авиацию. Мой дед участвовал в строительстве авиационных и военных заводов в Польше, Германии, работал и в Японии. Из своих бесконечных поездок привозил папе жвачку, джинсы, пластинки, магнитофоны. Оттуда пошло увлечение музыкой: «Битлз», «Дип пепл». Папа, сравнивая то, что продавалось тогда в Москве, с теми вещами, которые ему привозил мой дед, приходил к заключению, что жить в России плохо. Он видел яркие упаковки западных товаров и не верил утверждениям, которые слышал каждый день по телевизору в выступлениях Хрущева, а потом и Брежнева, говоривших о том, что это вредно для советского сознания. Еще отец привозил ему глянцевые журналы с красивыми картинками. И этот так называемый «разврат» очень сильно на него повлиял. Этого было достаточно, чтобы привлечь внимание КГБ. Он понял, что люди, которые увлекаются западными вещами, неугодны строю.

– Господи, какой бред, – проговорил Вольнов, сбившийся со счета, какой стакан виски он допивает. – Что ж вы вернулись в такой кошмар?

– Странный вопрос. Сейчас-то все с точностью до наоборот. Отец при всех его талантах заводить знакомства не смог стать своим в Америке. Там он – эмигрант, а значит, человек второго сорта. Вернувшись же сюда, он сразу был принят в светской тусовке – его приглашают, всюду зовут на ток-шоу, он даже в кино снимается, играет американцев. К нему относятся с огромным уважением. И все потому, что он из Америки.

– Да, у нас почему-то это вызывает священное почитание. А у вас тоже не сложилось там?

– О нет, у меня все по-другому. Я американка. У меня муж – стопроцентный американец, сын рожден в Америке и при желании может баллотироваться в президенты Соединенных Штатов. Я приехала в Москву потому, что здесь полно свободных ниш. Мой муж – продюсер многих программ на национальном телевидении, а я его форматы продаю здесь. Знаете, какая любимая фраза моего отца?

– Страшно подумать.

– Он любит говорить: «Хотите избавиться от подделок, выбросите все русское на помойку». Россия может изобрести автомобиль? Не может. Россия может изобрести холодильник? Не может. Россия может сделать телевизор или видеоплеер? Не может. Если Россия не может изобрести этих предметов, то она и музыку не может изобрести, не может изобрести ценный телевизионный продукт.

– Знаете что: вы – патриотка своей страны, а я своей. Я за державу в ответе, – сразу протрезвел Вольнов. – И скажу вам, что лично я произвожу очень даже ценный телевизионный продукт, имеющий огромный рейтинг.

– Я знаю. Но ведь вы не изобретали велосипед. Ток-шоу, реалити-шоу – все это наш формат, у нас позаимствовано. А ваш «Судный час» продан вам коллегой моего мужа.

– О, я смотрю, вы там все друг друга знаете. И в курсе всех наших дел. Не думал, что вы смотрите наш канал.

– Я все смотрю. Это моя работа.

– О нет, о работе мне сейчас совсем не хочется говорить, – капризно заявил Вольнов. Мысленно он уже проклинал себя за то, что завел разговор с этой дамой. «Кой черт занес меня в эти дебри? Что за люди эти женщины. Всем что-нибудь надо. Одной ребенка подавай. Эта уже успела замучить своими американизмами и явно хочет мне что-то впарить. Отличная возможность. Никакой защиты, высота одиннадцать тысяч метров без парашюта, а у нее небось наготове целый пакет предложений. Надо держаться от нее подальше».

– А кто говорит о работе? – изумленно спросила Люси. – Вы – мужчина, который вдохновляет совершенно на другие мысли.

– На другие я сейчас совершенно не способен. Что-то многовато сегодня выпил. Пожалуй, можно уже и вздремнуть.

– Самое время. Уже светает, – легко подхватила Люси его предложение. – Надо немного отдохнуть, а то режим собью.

– Какой может быть режим в самолете? – передумав спать, опять заговорил Вольнов после довольно продолжительной паузы. Видимо, до него долго доходило странное заявление американки о каком-то там режиме.

– Режим должен быть везде, – резонно ответила она бодрым голосом. Спать ей не хотелось. – Особенно после самолета. Прилетим, поеду к массажисту, а утром пробежка.

– Да-а, женщины удивительные существа. Выживаемость на грани фантастики. Я бы завтра никуда не побежал, даже если бы меня суд к этому приговорил.

– Выносливость – признак хорошей породы.

– Значит, на ипподроме меня бы забраковали, – усмехнулся Вольнов.

– Главное, что бизнес вас не бракует. Столько лет – и на коне, – без тени лести заметила Люси.

– Бизнес – это, конечно, хорошо. Только вот…

В это время стюардессы стали разносить завтрак, что очень порадовало Вольнова.

– Отлично, а то я уже проголодался. Не кормили часа три или даже четыре.

– Да, так и до голодного обморока недалеко, – засмеялась Люси.

Многие пассажиры спали. У наших героев было такое чувство, что они летят в самолете одни. Приятное ощущение, будто совершают что-то недозволенное, а потому безумно их радующее. Как шкодливые дети, которые, проснувшись посреди ночи, пробрались на кухню, чтобы съесть весь шоколад. Этот ранний завтрак почему-то доставил им обоим огромное удовольствие и дал необычайно радостный настрой.

– Так что именно вы имели в виду, говоря «только вот…»?

– Когда? – не сразу понял Вольнов.

– Ну до того, как мы совершенно безответственно объедались в ночи.

– Секундочку, мы позавтракали. Ужин-то мы отдали врагу. Сделали все как надо. Завтрак схомячили сами.

– Да мы и похожи, наверное, были на двух хомяков. Итак, «только вот…».

– Только вот в трамвае на меня больше не смотрят, – улыбаясь, томно проговорил Вольнов.

– Ах вот почему вы летаете самолетами!

– Именно. Трамваи в Индонезию не ходят. Знаете, это Блок так говорил, когда заметил, что стал стареть. Он ведь с большой любовью относился к своей наружности. Очень ценил. Впрочем, вы вряд ли его знаете. У вас в Америке свои поэты.

– О! Похвально. Все же корни дают о себе знать. Жаль, что не могу принять на свой счет.

– Корни здесь ни при чем. Я училась в Колумбийском университете, и у нас был великолепный профессор по мировой литературе. Русские поэты и писатели читали лекции по русской литературе. Мы прекрасно информированы. Но отчего же такая низкая самооценка?

– Отчего? От времени. От его безжалостной быстротечности. У меня та же беда. Уже не смотрят.

– Я думаю, вы кокетничаете. Вы, несомненно, по трамваям-то не ездите. Все больше на машине самого что ни на есть представительского класса. А в такой машине и бедный Александр Александрович не перестал бы пользоваться успехом, доживи он хоть до восьмидесяти лет.

– Так я вам понравился только из-за машины?

– Кто это вам сказал, что вы мне понравились? – рассмеялась Люси. – А я-то переживала, что у вас низкая самооценка. Какой там…

– Конечно понравился, и самооценка тут ни при чем. Вы провели со мной всю ночь. Мы вместе позавтракали. Вы считаете, что это не повод для знакомства? – В голосе Вольнова появились бархатные нотки.

– И правда всю ночь, – невольно смутилась Люси, что ей на самом деле было не очень свойственно. – Да, что-то я сегодня разговорилась. Вам говорить не хотелось, так я болтала за двоих. Обычно я не так словоохотлива.

– Что ж, как выяснилось, мы остановимся в одном отеле. Все только начинается. Посмотрим, насколько вы объективно себя оцениваете.

– Вы думаете, наша совместная ночь будет иметь продолжение?

– Как честный человек, я просто обязан так думать.

В салоне самолета стало заметно оживленнее. Пассажиры просыпались, прохаживались, разминая затекшие конечности, стюардессы разносили соки, чай, кофе, завтраки. Проснулась и Матильда.

– Я найду вас, – одними губами сказал Вольнов, улыбнувшись Люси, и закрыл глаза, сделав вид, что спит.

Люси улыбнулась в ответ, тоже закрыла глаза и мгновенно провалилась в сон. Очнулась она, лишь почувствовав, как шасси коснулись земли, самолет затрясло, словно телегу на кочках. Эта тряска приятно бодрила после двенадцатичасового перелета. В такие моменты миссис Магвайер физически ощущала, как к ней возвращаются жизненные силы. Она оживала, будто забытый на солнце срезанный цветок, который наконец-то поставили в воду. Сердце, весь полет прижатое к лопатке тяжелой рукой ожидания турбулентности и прочих ужасов, навеянных блокбастерами, начинает радостно биться, хочется вскочить и сразу бежать на свободу, целовать землю от радости возвращения в целости и сохранности.

Люси панически боялась летать, но не признавалась в этом даже самой себе. Летать-то приходилось много и часто. Но каждый раз, садясь в самолет, она испытывала чувство неизмеримой тоски, какую наверняка переживают герои сказок, которых огромные птицы, держа клювом за шиворот, зачем-то перетаскивают через океан. Она чувствовала себя такой же маленькой сказочной героиней, болтающейся в клюве огромного животного. А вдруг тот захочет чихнуть? В томительном ожидании завершения полета воображение подбрасывало все новые и новые вопросы, рисовало жуткие картины. И так всегда.

Люси благодарно взглянула на своего попутчика, который продолжал безмятежно спать. Благодаря ему на этот раз она легко пережила свои страхи, что, правда, никоим образом не уменьшило ее радости от окончания столь долгого перелета.

На этом, казалось бы, дорожное знакомство и закончилось. Когда Люси добралась до отеля, по местному времени было уже шесть часов вечера. В номере решила не задерживаться. Как только принесли багаж, она торопливо раскрыла чемодан, не особо задумываясь, что надеть, взяла первый попавшийся открытый сарафан и легкие босоножки. Быстро приняла душ, оделась и через пять минут уже была в машине, очень быстро доставившей ее в спа-салон на трехчасовой массаж.

В отель Люси вернулась довольно поздно. Есть не хотелось, она взяла в баре свежевыжатый сок и решила посидеть возле бассейна. Из ресторана доносилась приятная музыка, вдалеке слышался шум океана, легкий ветерок смягчал сумасшедшую влажность, давая возможность постепенно привыкнуть к ней и получать удовольствие, ощущая себя буквально как рыба в воде. Люси прикрыла глаза, размышляя о том, что очень редко балует себя. Никак не могла вспомнить, когда вот так просто, безо всякого дела, проводила время. Русские – молодцы, ездят отдыхать каждый раз на две недели, она такого не может себе позволить. Все расписано по минутам…

– Я же сказал, что найду вас, – раздался рядом приятный и уже знакомый баритон. – Я привык держать слово.

Она открыла глаза и увидела своего недавнего попутчика, вальяжно расположившегося в ближайшем к ней шезлонге. Живое воплощение бонвивана и сибарита, любимца публики и женщин, аристократичный, холеный и респектабельный даже в мятом льняном костюме и легких сандалиях, он сидел нога на ногу, с удовольствием попивая что-то явно не безалкогольное.

– Красота! Не правда ли? Обожаю теплые страны, теплое море, океан. В прошлой жизни я, очевидно, был вождем какого-нибудь племени в экваториальной Африке, не иначе.

– Пусть в Африке, но непременно вождем, – улыбнулась Люси.

– Не вождем я просто никак не могу быть, ни в какой жизни.

– Ну конечно, вы же пассионарий, – сделав глоток сока, согласилась американка, входя в накатанную колею путевого разговора, как будто он прервался минут пять назад. Попутчики прекратили его ненадолго в окно посмотреть, а потом стали говорить дальше.

Вольнов никуда не торопился и, видимо, расположился в своем шезлонге надолго. Уловив, что собеседница вполне расположена к продолжительному общению, он подхватил подброшенную ею тему:

– Я – пассионарий? Да Боже сохрани!

– Все лидеры – пассионарии. Все, кто чего-то достиг в жизни.

– Вы шутите. Это вам в Колумбийском университете такое рассказывали?

– Нет, это в вашем шоу-бизнесе так о себе говорят.

– Ну, им простительно. Их дело петь, а не говорить. Все лидеры подобного рода, в том числе и я, тщеславны и амбициозны, а пассионарии – те, кто оставляет след в истории, – совершают деяния, страстно стремясь к достижению своего иллюзорного идеала наперекор всему, иногда даже во вред себе. Большей частью во вред. Так что это не про меня. Мне оттуда, – он показал на небо, – выделена энергия ровно на то, чтобы мог приспособиться к окружающему миру, а не менять его.

– Вообще-то нам рассказывали об этой теории пассионарности, но, видимо, я что-то не поняла.

– Просто сейчас она уже не актуальна. И пассионариев нет, потому что они не нужны. Жизнь прекрасна и удивительна. Смотрите, сколько цветов, через дорогу океан, рядом роскошная женщина. Я не хочу ничего менять в такой жизни. Тем более во вред себе.

– На самом деле у вас другая жизнь, в которой нет океана, но есть люди, которые вас любят.

– Я хочу эту и живу этой жизнью сегодня и сейчас. Кстати, а где ваш супруг? Когда прилетит или он уже здесь? – как бы между прочим поинтересовался Вольнов.

– Увы. Только недавно с ним разговаривала и расстроилась даже. Я зря сюда прилетела. У него в последний момент все поменялось. Ему срочно надо быть в Гонконге. Наши планы рухнули. Трех дней праздника не получится.

– Вы сколько лет вместе? – неожиданно спросил Вольнов.

– Пятнадцать.

– Солидный срок. И для вас побыть вдвоем все еще праздник?

– Представьте себе.

– Похвально, похвально.

– Понимаю, это не в вашем стиле. Вам было бы скучно.

– Ой, право же, вы из меня делаете какого-то маньяка. У меня была, правда, не одна жена на всю жизнь, а две. Не так уж и много.

– Это не считая увлечений?

– Вы думаете, у вашего супруга их, конечно, нет, – подначил Вольнов.

– Я думаю, что у моего супруга они, конечно, есть, но он не ищет новых женщин только из-за того, что ему нужны новые впечатления.

– Понимаю, – перебил ее старый ловелас, – они его сами находят. У меня та же беда. Вы, пожалуй, первая женщина, за которой я сознательно приударяю. Вот искал вас повсюду весь вечер. Обычно ищут меня.

– Ах вы, бедная овечка, – рассмеялась Люси и, немного помолчав, продолжила: – Так, наверное, все мужчины говорят. Вы правы, мой муж не исключение, но он ко мне замечательно относится, и, даже если кто-то у него и появляется, я не знаю об этом.

– Об этом не узнают. Это чувствуют, – тоном старшего наставника заметил Вольнов.

– Ну и прекрасно. Вот я не чувствую.

– Поздравляю, муж вас любит, а легкие увлечения… Они только укрепляют гармоничный брак. Каждый раз он приходит к выводу, что дома ему намного лучше.

– Что значит каждый раз? – возмутилась Люси. – Можно подумать, что он профессиональный плейбой.

– Да у меня и в мыслях такого нет.

– Он деловой человек. Продюсер, режиссер, журналист. Работает по двадцать пять часов в сутки, ведет параллельно несколько проектов, пишет сценарии…

– Сочувствую, – ощущая себя почему-то немного виноватым, проговорил Андрей.

– Чему это вы сочувствуете?! – окончательно вышла из себя Люси.

– Он так занят, а вы все одна и одна.

– Я поняла, вы свою схему подгоняете под всех. Вот вы прилетели сюда с девушкой, а она все одна и одна, хотя вы не так уж и сильно заняты.

– Я отдыхаю, а за девушку не беспокойтесь. Она сама выбрала то, что имеет, и ее это абсолютно устраивает. Она думает, что использует меня. Пока она так думает, я использую ее. Ей нужны деньги, а мне нужна свобода.

– Ничего не поняла из того, что вы сказали, ну да и какое мне до этого дело. – Люси вдруг спохватилась, понимая, что их разговор стал смахивать на выяснение отношений людей, явно неравнодушных друг к другу. – А что мы тут сидим? Раз уж так получилось, что мы с вами остались в полном одиночестве, так…

– Просто с языка сорвалось. Предлагаю сходить в ресторан.

– А потом прогуляться по побережью или пойти на дискотеку.

– Мне кажется, прогулка по побережью будет интереснее, впрочем, слово дамы для меня закон.

Вольнов встал и галантно предложил спутнице руку.

– Начнем с ресторана, а там разберемся.

Люси хотела было отказаться от его помощи, но потом все-таки воспользовалась ею, положив свою узенькую ручку на его крепкую ладонь. Когда их пальцы соприкоснулись, Андрей Константинович вдруг как-то очень странно взглянул на свою американскую знакомую. В этом взгляде было все: и удивление, и нежность, и даже испуг. В этот момент уже совсем немолодой мужчина вдруг почувствовал незнакомое ему ранее чувство.

«Неужели любовь – это вот так? – пронеслось в его голове. – Думал, никогда и не узнаю этого чувства, суетясь на ярмарке тщеславия. Все хотелось, чтобы рядом были самые красивые, самые молодые женщины. Красивее и моложе, чем у всех остальных. Никогда не искал своего родного человека, а вот оно, все же настигло. Кажется, знаю ее всю жизнь. Нашел все же свою вторую половинку».

Они посидели в ресторане, долго гуляли вблизи океана, любуясь мощными волнами, потом еще долго сидели у бассейна и говорили, говорили, говорили. Ему интересно было знать о ней все: какая она была в детстве, как в первый раз влюбилась, как выбрала профессию, что она любит, что ненавидит. Рассказывал о своей жизни, о смешных ситуациях, в которые попадал, как всегда стремился быть первым, а когда выбился, ему стал сниться один и тот же сон. Он стоит на огромной колонне, вокруг свищет ветер, так что трудно удержаться на небольшой площадке. Высота сумасшедшая, внизу не видно людей и даже дома еле различимы. И вот стоит он один на этом высоченном постаменте, как памятник самому себе, уже устал стоять. И страшно, и безысходно. Что делать дальше? Совершенно непонятно. Каждый раз он, видя этот сон, просыпается в холодном поту и каждый раз переживает настоящее счастье: это только сон, а наяву он ходит по земле, среди людей.

– Вот такие смешные у меня сновидения, – заключил свой рассказ Вольнов, допивая очередной бокал виски.

– Просто обхохочешься, – грустно улыбнулась в ответ Люси.

Ей даже стало немного жаль этого немолодого человека. Такого успешного, прожигающего жизнь в сонме ослепительных нимф, и такого на самом деле беззащитного и одинокого. Она с трудом подавила в себе желание обнять его, пожалеть.

– Однако уже светает, неплохо бы все же пойти поспать, чтобы отделить день от ночи.

– Отсортируем, – трудно выговорил Андрей Константинович. – Но завтра мы увидимся?

– Непременно, – уверила его Люси.

– Хорошее слово. Непременно. Мне так нравится, – целуя ей руку, проговорил стареющий мачо, еле держась на ногах.

Несмотря на обильное возлияние в условиях тропической влажности, Вольнов, как истинный джентльмен, проводил даму до ее номера и в прекрасном настроении отправился искать собственные апартаменты.

На следующий день он проснулся уже под вечер. В прохладе номера с опущенными жалюзи совершенно невозможно было определить время суток. Матильда, видимо, вернулась с пляжа. По комнате были разбросаны купальник, парео, соломенная шляпа, в душе лилась вода, слышались звуки, отдаленно напоминающие пение.

«Интересно, давно она там плещется? – подумал Андрей. – Явно ждет меня, чтобы завести свою долгоиграющую пластинку о детях. Однако сегодня выслушивать эти тирады у меня совсем нет настроения».

В душе перестала литься вода. Через несколько минут оттуда вышла Матильда в белом банном халате с тюрбаном из полотенца на голове. Увидев пробудившегося Вольнова, она воскликнула:

– Ты все-таки жив? Я думала, не придешь в себя до нашего отъезда.

– Жив, но все в этой жизни относительно. Что там у нас в баре есть выпить?

– Встань и посмотри, – невозмутимо проговорила Сорская.

– Ладно, встану, посмотрю и выпью, – в тон ей пробурчал Андрей и произвел все озвученные действия. Глотнув виски, он заметно повеселел и, наблюдая за своей подругой, спросил: – Ты куда-то собираешься?

– Собираюсь поужинать. Надеюсь, с тобой. Я тут приглядела симпатичный японский ресторанчик. Прямо возле отеля.

– Отлично, – обреченно проговорил он. – Что-то я проголодался. Приму душ, и пойдем.

Стоя под упругими струями воды, смывавшими с него остатки похмелья, Вольнов неожиданно поймал себя на мысли, что ждет позднего вечера, когда вновь спустится в бар, а потом пойдет к бассейну, сядет в шезлонг и будет наслаждаться влажным теплом и шумом прибоя в компании Люси. Странно. Она совсем не в его вкусе. Не подстраивается под него, говорит, что считает нужным, не кокетничает. Взрослая, замужняя, имеет сына. Все его пассии всегда были свободны. Впрочем, к двадцати годам не у всех есть мужья и дети. Нет, с ней очень приятно проводить время. Можно выпить, она это дело поддерживает, а главное – не напрягает никакими расспросами типа с кем приехал, кем она приходится. Хотя он и не прочь об этом рассказать.

Когда Андрей вышел из душа, Матильда все еще стояла перед зеркалом, приводила себя в порядок. В номере приятно пахло кокосовым кремом после загара. Тело уже было обработано, теперь она занималась лицом, тщательно вглядываясь в слегка обгоревший нос.

– Надо же, вообще не загорала, только прошлась до пляжа, но там такие волны… Вернулась, немного поплавала в бассейне и уже обгорела.

– Вроде особой красноты нет, – вяло поддержал разговор Вольнов. – Но к вечеру может подняться температура. Тебе сегодня лучше пораньше лечь спать.

– Надеюсь, с тобой? Не пойдешь же ты и сегодня в бар на всю ночь? Иначе проспишь весь отдых. Здесь куча всяких экскурсий.

– На всех этих экскурсиях я бывал. Всех обезьян и крокодилов покормил. Хочешь – поезди сама, посмотри вулкан, слонов. Ознакомься со всем списком, займись делом и не приставай ко мне. Я хочу пойти в бар и пойду. Именно так я и отдыхаю. Моя программа – бар и массажи. Все. Не нравится? Могу посадить тебя на самолет, и лети в Москву.

– Я останусь, – покорно отозвалась девушка.

– Вот и отлично. И всегда помни о нашей первоначальной договоренности. Хочешь жить со мной – принимай мои условия игры и будешь в полном шоколаде.

– Я помню, – тихо согласилась Матильда.

Она закончила реставрационные работы на лице и покорно ждала, когда ее бойфренд выберет рубашку, соответствующую его сегодняшнему настроению. Наконец он надел новый белый льняной костюм, и они направились в ресторан ужинать. Для обеда было уже поздновато. Время близилось к семи часам вечера.

Войдя в ресторан, Вольнов мгновенно охватил взглядом зал, но та, которую он надеялся встретить здесь, видимо, еще не пришла или уже ушла, а может, и вовсе была в другом ресторане. Во всяком случае, здесь он ее не увидел. Впрочем, это вполне устраивало стареющего мачо. Намного приятнее встретиться наедине, когда отдыхающие уже расползутся, кто на дискотеку, кто по своим номерам, кто на прогулки по пляжу под тропической луной.

После ужина Вольнову пришла в голову мысль отправить Матильду на дискотеку.

– Я бы с удовольствием, – обрадовалась она. – Потанцуем.

– Потанцуем? Нет уж, уволь. Я в баре выпью что-нибудь. Ты бы мне предложила еще серфингом заняться, здесь, кстати сказать, самое место для этого.

– Прости, я думала, ты захочешь расслабиться, – замялась девушка.

– Я и расслаблюсь, но своим способом.

– Как ты можешь пить в такую жару?

– Хочу и пью, и никакие погодные катаклизмы не смогут мне в этом помешать. Это ясно?

– Ясно. Просто я подумала…

– Не надо тебе думать. Я вполне с этим справляюсь сам.

– Ты явно не в духе, – угрюмо проговорила Матильда. – Знаешь, я устала, пойду спать, а ты как хочешь. Тебе спать рано. Только проснулся.

– Это да. – У Вольнова сразу поднялось настроение. Матильда вновь стала вызывать у него теплые чувства. Иногда ее надо ставить на место, а то забываться начала. Ребенок ей нужен. Какой еще ребенок? Она полезна ему только для сопровождения. Если не будет других приключений, вспомнит о ней. Должна терпеть. Просто так, что ли, он сделал ее лицо известным, всем на зависть пустил в свою жизнь, столько ей дал…

Спровадив Матильду, Вольнов сразу направился в бар, затем вышел на веранду. Люси нигде не было видно. Он решил подняться к ней в номер, но понял, что номера этого он вчера не запомнил. В голову не пришло обратить на это внимание. Он кинулся к портье. Тот, выслушав Вольнова, протянул записку со словами:

– Миссис Магвайер просила это передать тому, кто будет ею интересоваться.

Андрей торопливо развернул записку, буквы прыгали перед глазами. Наконец он сумел вникнуть в смысл написанного: «Мой дорогой компаньон по ночному виски. Встретила знакомых, и мы договорились провести весь день вместе. Сначала поедем на местные процедуры. Это займет весь день. А потом посидим в рыбацком ресторанчике. Говорят, это единственное место на острове, где можно поесть черепаховый супчик. Так что виски в ночи выпьем завтра. Если, конечно, у вас будет настроение. С огромной дружеской симпатией, Люси М. ».

– Черт знает что это такое, – в сердцах проговорил Андрей.

Он хотел было что-то спросить у портье, но махнул рукой и пошел в бар, где довольно быстро забыл о своем несостоявшемся свидании в компании каких-то американцев. Они, тоже очень нетрезвые, с пониманием кивали в ответ на его бесконечные и однообразные вопросы сегодняшнего вечера:

– Как она могла так поступить? Какие процедуры? Какой, к чертям собачим, черепаховый суп, когда мы с ней договаривались встретиться? Что за женщина? Американка эмансипированная, мать ее. Шельма… но хочу. Хочу ее увидеть. Просто сил никаких нет.

Американцы сочувственно кивали и предлагали выпить еще, словно стремились показать, что пьянство – это не только российская особенность.

Следующим вечером, опять пропьянствовав всю ночь и проспав весь день, Вольнов лихорадочно собирался на ужин. Матильда, давшая себе обет вытерпеть все и молчать, старалась не попадаться ему на глаза. В отеле было полно соотечественников. И его и ее хорошо знали в лицо, кое-кто мог читать об их отношениях в газетах. Короче, она решила по возможности не давать пищу для разговоров по поводу того, что у них эти самые отношения уж очень странные и что они вместе нигде не появляются. Такое впечатление сложиться не должно. Слишком много сил и терпения она положила на то, чтобы все думали иначе. Как только ее ветреный друг подошел к двери, чтобы выйти из номера, она нежно окликнула его, войдя в комнату с балкона.

– О, я пропустила момент, когда ты проснулся, зачиталась, уже решила поужинать одна.

– Одна? Если ты готова, то идем вместе, – нетерпеливо бросил на ходу Андрей и открыл дверь.

– Я абсолютно готова, – быстро сообщила Матильда и побежала, еле успевая за ним. – Пойдем в тот же японский ресторан?

– Мне все равно.

Они, как всегда, что называется фасадно, то есть обращая на себя всеобщее внимание, вошли в зал ресторана. Вольнов отметил про себя, что Люси опять нигде не видно. У него сразу испортилось настроение, за столом он не проронил ни слова. После ужина Матильда сказала, что, возможно, перегрелась на солнце и ее немного знобит. Она пойдет в номер, а он уж пусть скоротает вечер без нее. Андрей, как мог, выразил на лице сочувствие и, пожелав подруге спокойной ночи, заспешил к бассейну, где начали собираться истомленные отдыхом обитатели отеля.

Он уже пропустил порцию виски, когда из-за спинки шезлонга услыхал знакомый голос Люси:

– Я так и знала, что найду вас здесь. Прекрасный вечер, не правда ли?

– О да. Великолепный, – ответил Андрей таким тоном, как будто и не было целых суток мучительного ожидания этой встречи. – Как провели время?

– Нечто неподражаемое. Совершенно случайно вечером попали на какой-то национальный праздник. Костер, танцы, фейерверки всю ночь. А вы как здесь? Плавали, загорали?

– Что-то никак не получается. Вчера встал на закате, сегодня тоже. Вот сижу у бассейна и размышляю, что с завтрашнего дня надо бы начать вести здоровый образ жизни.

– Почему завтра? А ночное купание в бассейне под луной? Вон люди плавают. И вы можете хоть всю ночь, если днем никак не получается, – игриво проговорила Люси.

– Заманчивое предложение, но я уже выпил. Не хочу, чтобы местные аборигены назавтра говорили, что русские как напьются, так лезут в воду и тонут. Нет, компот отдельно, мухи отдельно. Плавать буду завтра, – отклонил заманчивое предложение Вольнов. Она завела с ним игру в кошки-мышки, так он тоже знает правила этой забавы искушенных обольстительниц. – Я посижу, шум океана удивительно действует на нервную систему. Умиротворяюще.

– Не возражаете, если я нарушу ваше одиночество?

– Думаю, вы его уже нарушили, поскольку я не чувствую себя теперь одиноким.

– А пока я не подошла, чувствовали?

– Еще как.

– Опять вспомнили, что в трамвае на вас никто уже не смотрит?

– О да. Это самая настоящая трагедия моей жизни.

– Трагедия была бы, если б вы разорились, а все остальное не стоит огорчения.

– Вот, вот она, разница между русским и вашим, американским, менталитетом! – воскликнул Вольнов. – Ничего святого в вас нет. Никакой романтики.

– Какой такой русский менталитет? Пить без просыпу и все делать кое-как?

– Это поверхностное суждение.

– Вовсе не поверхностное. Я вот как-то ехала с одним вашим известным поп-певцом. Его останавливают за превышение скорости, но, узнав его, полицейские сразу меняются в лице: «Ой, Олег Михайлович, как же мы вас любим. А можно автограф?» О превышении скорости они уже забыли. Потом останавливают других. Они такие же граждане, но им ничего не прощают и открыто говорят: «Давай пятьсот рублей, иначе права отберем». Вот и вся ваша романтика. А у нас в Америке или даже в Европе по-другому. Остановили Пола Маккартни за превышение скорости. Оштрафовали на две тысячи долларов. Остановили Роба Стюарта, и то же самое – штраф. Сыну Тони Блэра тем более никаких скидок. У нас все равны, все едины перед законом и конституцией, а у вас свой романтичный менталитет умения уйти от закона. В вашей стране если кто-то чего-либо достиг, то всё – налоги не платят, штрафы тоже, ведут себя как хотят. Никакого понятия о демократии.

– Просто у нас любят артистов, любят тех, кто несет радость. Русская душа открыта для праздника.

– О да, празднуют здесь самозабвенно. Впрочем, мне грех жаловаться. Именно благодаря этой особенности в России так много свободных ниш и огромный простор для применения сил со стороны.

– Я никого не привлекаю со стороны. Свои в очереди стоят.

– Неужели? А Радзиевич, который привез вам «Судный час»?

– Это совсем другое дело. Мы давние приятели. К тому же все совпало. У нас был харизматичный герой, у него – программа. В результате бешеный рейтинг.

– Да, повезло ему. Если бы не вы, не представляю, что бы он делал. В Штатах у него позиции очень слабые. Его там всерьез не воспринимают.

– Люси, вы очаровательны, но даже под натиском вашего всемогущего обаяния я бдительность не потеряю. Умерьте пыл и прекратите валить конкурента. Видимо, он не совсем плох, если вы так откровенно говорите о нем гадости.

– Гадостей я не говорю. Он человек очень достойный. Просто дела у него идут не блестяще.

– Ну конечно, сказать такое – это не гадость в адрес делового человека.

– Все. Если вы так воспринимаете каждое мое слово, давайте говорить о погоде и природе, надеюсь, это не такие скользкие для вас темы.

– Я бы хотел поговорить о вас.

– А я о вас.

– О! Наши желания начинают совпадать.

– Итак, слушаю, что вы хотите знать обо мне? Я вчера вам столько о себе рассказала, хотя, конечно, не уверена, что вы хоть что-то запомнили.

– Я помню все, а в дополнение к этому еще хочу знать, как часто вы бываете в Москве и что будете делать после возвращения. Вы ведь возвращаетесь туда?

– Да, в Москву. Вы хотите продолжить курортный роман?

– А у нас роман?

– Боюсь, что нет. – Люси улыбнулась широкой голливудской улыбкой, глядя ему прямо в глаза.

– Все-таки вы этого боитесь. Так почему же нет? – азартно спросил Вольнов, не отводя взгляда. Про себя он отметил, что ему хочется до бесконечности смотреть в эти глубокие, такие ясные и спокойные, такие родные огромные глаза, хочется погладить эти великолепные густые длинные волосы, тяжелой волной спускающиеся по ее спине, хочется обладать этой шикарной женщиной, все время дразнящей его и заводящей бесконечные игры.

– Потому что любой роман должен быть на чем-то основан… на какой-то общности, что ли. У нас этой общности нет. Вы здесь с супругой, и было бы совсем не комильфо нам где-то, прячась под кустом, предаваться страсти.

– Можно сделать это в номере.

– Это уже будет не роман, а случка. Другой общности у нас тоже не может быть.

– Какой же?

– Деловой. Как правило, у меня именно на почве общего бизнеса отношения с мужчинами становятся неизбежными. Вы же не заинтересовались мною как деловым партнером.

– А если заинтересуюсь?

– Поздно. Я давно сообщила, чем занимаюсь, но вы не проявили к этому никакого интереса. Значит, вам не хочется ничего менять, не хочется ничего нового.

– Я постоянно многое меняю, а что касается нового, то хочу его всегда. Правда, у меня есть некоторое предубеждение к готовым проектам. Мне не нравятся эти программы имени дедушки Крылова, когда пироги печет сапожник, а сапоги тачает пирожник. Мне они кажутся никчемными. На сегодняшний день результатом того, что вы поставили на коньки российских звезд, наши фигуристы на чемпионате мира заняли все почетные последние места.

– При чем здесь звезды?

– Вот и я думаю, при чем? Зачем им заниматься не своим делом? Интерес к фигурному катанию поднимать? Да у нас он и так всегда был до потолка. Все рвались заниматься, потому что у нас лучшая школа фигурного катания. Окно в мир. А теперь все, кончилось наше первенство. Теперь у нас звездная самодеятельность. Признайтесь, эта подрывная работа входила в ваши планы?

– Андрей, вы из меня какую-то Мату Хари делаете. Я бизнесом занимаюсь, а не подрывной работой. К тому же не я привезла это ледовое шоу. Но должна заметить, что в Америке оно прекрасно себе идет и профессиональный спорт от этого не страдает. Вы просто завидуете. Если бы такие проекты были у вас, вы бы очень ими гордились.

– Наверное, вы правы. Конечно, особенно от боксерского проекта не отказался бы и очень гордился. Но у меня их нет.

– И потому вам они не нравятся.

– Вам тоже не нравится ваш конкурент Радзиевич.

– Ладно, один – один. И все же делового диалога не получится. Вы боитесь рисковать. Со времен холодной войны мыслите категориями идеологических диверсий. Советское прошлое сказывается.

– Да прекратите, Люси. Какое прошлое, какие враги? Просто констатировал факт. Уверяю вас, мне все это только сейчас пришло в голову, я и сказал. О чем жалею страшно. Впрочем, нет, не жалею. За это время я принял правильное решение. Мы еще станем партнерами. А сейчас пойдем выпьем и начнем все сначала. Вообще давно пора нам перейти на «ты».

– Согласна. Чтобы подчеркнуть торжественность момента, надо заказать шампанское.

– Хоть ванну.

– Хватит и бутылки, но самого лучшего.

– Будет «Вдова Клико». – Он знаком подозвал официанта. «Вдова» прибыла мгновенно.

Вольнов томно смотрел на Люси. Она многообещающе приподняла бокал, невзначай обдав его руку волной волос, пахнущих морем, чем-то невыразимо приятным и возбуждающим.

Они выпили шампанское, расцеловались. Андрей уже решил сообщить, что согласен на ночное купание под луной, но неожиданно, буквально на третьем финальном поцелуе, у Люси зазвонил мобильный телефон. Вольнов, довольный собой, предавался мечтам о том, как они будут вместе великолепно проводить время. Она же с непроницаемым видом слушала телефон. Только в самом конце решительно проговорила:

– Я вылетаю первым рейсом. Папа, не переживай. Я прилечу, и все будет нормально. – Она посмотрела на Андрея с грустной нежностью. – Мне надо срочно в Москву. У папы опять что-то не ладится, он так расстроился, что стало плохо с сердцем. Он звонил из больницы.

– О, только не это. Как я здесь буду один? – разочарованно проговорил Вольнов.

– Я и не собиралась оставаться здесь больше трех дней. К тому же ты не один.

– Это еще хуже. Но в Москве мы встретимся?

– Конечно. Я помню о том, что ты все-таки принял правильное решение и у нас впереди большие проекты. Совместные.

– Да, и я рад этому. Очень. Твои координаты, полученные еще в самолете, храню как святыню.

– Такая высокопарность пугает. Меня вполне устроит, если ты просто сдержишь свое обещание о партнерстве.

– Сдержу.

Она поцеловала своего несостоявшегося любовника и, сказав, что не любит долгих прощаний, упорхнула.

Балкон номера, в котором поселились Андрей с Матильдой, выходил как раз на бассейн, где разворачивалась эта увертюра обещающих быть пылкими и долгосрочными отношений. Сорской представилась великолепная возможность понять, что в самое ближайшее время ее ждет отставка. Она, не отрываясь, смотрела и смотрела на эту сцену, даже представляла, что может говорить этот старый, объевшийся сметаной кот, похотливо глядящий на новое лакомство, облизываясь в предвкушении новых удовольствий.

– Ненавижу. Как же я его ненавижу, – как заклинание твердила она. – Ждать больше нечего, пора начинать действовать. Он мне заплатит за все унижения, которые я от него терпела, ответит за все.

Протеже

Отсутствия на летучке Матильды Сорской, казалось бы, никто, кроме Аллы Миркиной, и не заметил. Но это только на первый взгляд. За последний год, а может, даже и два Вольнов впервые вышел на публику без ее, не всегда скромного, сопровождения. Не отметить это было просто невозможно. Особенно впечатлило собравшихся, что ни о ее отсутствии, ни о ней самой Вольнов даже словом не обмолвился, как будто ее никогда и не было. Это было странно, поскольку все, что ни делалось в последнее время на телеканале, проходило только при участии Матильды, в крайнем случае с ее одобрения, о чем непременно сообщалось всем.

– Вот мы с Матильдой подумали… – начинал Вольнов разговор о каком-нибудь проекте.

– …И она решила, – мысленно заканчивали фразу собеседники.

Несмотря на завоеванное Матильдой столь явное предпочтение, Андрей Константинович не отказывал себе в удовольствии волочиться за всеми остальными своими подчиненными женского пола, включая секретарш. Сердце его скакало, как мячик в пинг-понге, при каждом пасе отлетая с новым настроением, которое невозможно было предугадать. Однако его мозгом безраздельно владела Матильда, вкачивая туда свои незатейливые коррективы. Вольнов особенно не возражал. Сказывались усталость и лень. Он свое дело сделал, машину запустил, у телеканала, им созданного, высочайшие рейтинги. Теперь, что ни покажи, будут смотреть. И ведь смотрят. Хотя с подачи Матильды и запустили пару откровенно провальных проектов, но общая картина от этого не пострадала.

Весь телеканал только диву давался, не понимая, что происходит. Особенно удивляла не столько аморфность самого Вольнова, сколько одобрение всех этих начинаний со стороны его главного советника по финансовым вопросам Арнольда Кардиналова.

На самом деле никакого секрета в том не было. Матильда приехала в Москву из Сызрани, откуда был родом и Кардиналов. Столь необычную фамилию он себе выправил при получении паспорта. Своя казалась очень уж неблагозвучной – Кармашкин, да еще имя родители дали – Архип. Видимо, в Сызрани водилась мода на шикарные экзотические имена. И Архип Мартынович Кармашкин преобразил себя в Арнольда Мартыновича Кардиналова.

Лучше не стало, но новоиспеченному Арнольду казалось, что, изменив имя и фамилию, он будет производить более респектабельное впечатление и, кто знает, вдруг судьба тоже поменяется в лучшую сторону.

Она и поменялась. Во всяком случае, он сумел вырваться из заштатной Сызрани, поехал в Москву и поступил в институт, где был самый маленький конкурс. Студентом быстро сделал карьеру по комсомольской линии, правильно женился на единственной дочери крупного партийного чиновника и со временем пошел по стопам тестя. Тоже стал чиновником, правда более мелкого калибра.

В те давние годы он и познакомился с Вольновым. В чем-то они очень походили друг на друга. Не внешне. Кардиналов не блистал мужской привлекательностью, не обладал харизмой. Сходным было отношение к жизни, умение приспособиться к любой ситуации.

В прошлом они встречались на каких-то банкетах по случаю юбилеев, награждений, бракосочетаний. Оба сопровождали жен и скучали на этих помпезных сборищах, куда людям их круга необходимо было ходить для поддержания своего статуса точно так же, как интеллигентному человеку жизненно важно было смотреть фильмы Тарковского.

Вольнова представлять было не надо, его знали в лицо, и многие подходили к нему, как к старому знакомому. Подошел и Кардиналов, выпили, разговорились. Знакомство оказалось полезным. Тогда связи были необходимы, чтобы «доставать» всякие путевки или товары повышенного спроса.

Если бы времена не изменились, то вряд ли когда-либо их пути пересеклись. Однако они изменились, и, начав свое дело, Вольнов, перебирая, с кем он может вместе работать, почему-то сразу вспомнил о Кардиналове. Надежный, с ним есть взаимопонимание в никчемности излишней щепетильности в средствах.

Вольнов в общих чертах был в курсе того, что Арнольд развелся, занялся бизнесом, понемногу торгуя то ли землеройной техникой, то ли подъемными кранами, что-то в таком духе. Звонок в квартире Кардиналова раздался как нельзя кстати. Звонил Вольнов, прервав размышления Арнольда о том, что надо срочно менять бизнес. Последняя сделка с продажей крана «Ивановец» оказалась чуть ли не убыточной из-за очереди посредников, подключившихся к этому делу.

– Арнольд, не знаю, интересно ли тебе будет мое предложение… Слышал, ты сам открыл дело, но все же я решил позвонить тебе в первую очередь, – без всякого подхода начал Вольнов. – Короче, мне нужен финансовый директор. Перспективы огромные.

– Надо разговаривать. Огромные перспективы в наше время всегда интересны, – без особого энтузиазма в голосе откликнулся Арнольд, ликуя в душе, что выход из надвигающегося кризиса нашелся сам собой.

Кардиналов с большой душой согласился работать в набирающей обороты телекомпании. Для него трудиться под чьим-то началом было оптимальным вариантом. Он не относился к разряду лидеров, не генерировал идеи, не любил рисковать и старался не принимать ответственных решений. Его призвание – быть вторым, быть в тени. Видимо, на уровне подсознания, преобразовывая фамилию, он выразил свою подлинную сущность. Быть серым кардиналом при сильном короле, понимая, что тайное преимущество намного надежнее явного, – это то, что его больше всего устраивало.

Попав к Вольнову, Арнольд нашел настоящее место в жизни и был весьма доволен. Он умело вел финансовые дела компании, но о том, что его состояние со временем окажется ничуть не меньшим, чем вольновское, никто даже помыслить не мог. До недавнего времени лет десять он ездил на старой «девятке», которая, прежде чем тронуться с места, долго отфыркивалась и пыхтела выхлопными газами, а затем нехотя рывками набирала скорость. Эта машина была притчей во языцех всей телекомпании. Когда Арнольд въезжал в офисный двор, по гулу и кряканью мотора на всех двенадцати этажах знали о его прибытии. Кто-нибудь непременно произносил дежурную фразу: «Это моя лягушонка в коробчонке скачет», и на вечер делались ставки – заведется кардиналовский драндулет на этот раз или опять придется вызывать механика. В конце концов, когда мотор заглох окончательно, финансовый директор купил себе наконец новую машину. Причем взял самый что ни на есть скромный «ниссан». Но ездить стал на служебной машине с водителем.

В отличие от Вольнова дом он построил не на престижной Рублевке, что вполне мог себе позволить, а в неприметном месте по Рязанскому шоссе, правда, на участке в несколько гектаров. Дом этот красовался на обратной стороне медали жизни Кардиналова. Его никто не видел, хотя посмотреть было на что. Строение вполне могло соперничать со знаменитым замком, построенным Вальтером Скоттом. Вольнов и предположить не мог, что в его подчинении трудится обладатель такого великолепия.

Своей преданностью Кардиналов заслужил безграничное доверие Андрея, который советовался с ним по всем вопросам, и не только финансовым. Кого брать или не брать на работу, перспективен или не перспективен новый проект, какой строить дом, какую машину купить, к какому механику обратиться, у какого юриста взять консультацию и так до бесконечности.

Казалось бы, появление Матильды, активно начавшей заполонять собой все жизненное пространство вокруг Вольнова и внедряться в дела компании, должно было бы огорчить Кардиналова. Получалось, что она практически заняла его место. Но так было только на первый взгляд. Новую фаворитку приняли на работу не только с согласия Арнольда, но и по его настоятельной рекомендации.

Девушка произвела на него неотразимое впечатление. Эффектная, целеустремленная, к тому же родом из того же города, что и Арнольд, она вызывала у Кардиналова непонятное родственное чувство. С ней Арнольд Мартынович ощущал себя таким же молодым, как она сейчас. Оказалось, что у них есть общие знакомые, которых он помнил совсем юными. Одноклассница Арнольда, в которую он был безответно влюблен в школе, преподавала у Матильды, когда та училась в пединституте. Вообще Кардиналову казалось, что вот теперь он наконец нашел свою половинку. Да, конечно, он не очень молод, но уже давно свободен, а главное, весьма состоятелен.

Матильда эту ситуацию видела несколько иначе. Во-первых, она не знала об основном постулате Кардиналова, что тайное преимущество намного полезней явного, и видела потертого Ромео именно таковым, каким он выглядел в глазах всех. Слегка неопрятным, лишенным всякого обаяния, скуповатым и, судя по легендарной «девятке», не очень богатым мужчиной. Ей же необходима была яркая победа и неоспоримое первенство, потому своим избранником она, естественно, наметила того, кто в компании был самым главным, – Вольнова.

Кардиналов чуть не подавился, проглатывая эту пилюлю, но деваться было некуда, и он скрепя сердце отошел в сторону, проклиная себя за то, что не нашел случая, чтобы пригласить девушку своей мечты в загородный дом, который заставил бы ее повнимательнее присмотреться к скромному финансовому директору. Не успел. Однако, зная Вольнова, он был уверен, что Матильда, конечно, сумеет его увлечь, но ненадолго. И вот тогда на арену выйдет он, благородный Арнольд. Подберет и утешит поруганную провинциалку, чье сердце будет растоптано столичным Казановой. Вот тогда-то он и предстанет перед ней в полной красе, посрамив своим благородством этого доморощенного рублевского донжуана.

Покуда же этого не произошло, Кардиналов изо всех сил поддерживал свою протеже во всех ее самых безумных начинаниях, чтобы та смогла остаться в телекомпании и после того, как Вольнов ее бросит.

Время шло. Матильда не только не сдавала позиций, но за три года укрепила их до такой степени, что по компании поползли слухи, будто не сегодня завтра Вольнов собирается жениться на ней. Правда, он не торопился, но амбициозная барышня не намеревалась сходить с верного пути и уверенно двигалась к намеченной цели. Кардиналов это знал доподлинно, поскольку был верным советчиком своей подопечной и она делилась с ним всеми своими планами и переживаниями. Последним ее решением было срочно родить ребенка от Вольнова, и тогда тот уже никуда не денется.

С этим настроем она уехала отдыхать с шефом на Бали, оставив своего тайного воздыхателя страдать – ему не давали покоя сладострастные картины ее соития с Вольновым. Еще больше Арнольда приводили в отчаяние последствия этой безудержной страсти. Мудрая девушка сто раз права. Если она Андрею – в его почти семьдесят лет – родит ребенка, то он действительно никуда не денется, забудет о взрослых сыновьях, обо всем забудет. Самооценка повысится выше допустимой нормы. Да он просто с ума сойдет от радости. Арнольд судил по себе. Он бы точно ума лишился от такого счастья…

И вдруг в одночасье все повернулось на сто восемьдесят градусов. Поездка на Бали не помогла Матильде стать матерью, а вот Вольнов умудрился завести очередную интрижку. Мимолетная встреча – не более того. Но буквально через несколько дней у Андрея Константиновича откуда ни возьмись родился новый проект, о котором он непременно решил сообщить всему коллективу.

Такие спонтанные идеи нередко приходили ему в голову и при Матильде, и до нее. Вольнов был натурой увлекающейся. Ему были необходимы музы, которые вдохновляли на новые идеи. В состоянии влюбленности он чувствовал себя молодым и полным энергии. И влюбленности появлялись с завидным постоянством, сигнализируя о том, что ничего не меняется, энергии хватает на все – и на любовь, и на работу, и на новые идеи. Однако на этот раз, видимо, Матильда взбунтовалась, и такое непонимание его тонкой творческой натуры раздосадовало босса.

Арнольд понял, что его любимая протеже отсутствует именно по этой, весьма очевидной причине. Еле дождавшись окончания летучки шеф-редакторов, он заспешил в свой кабинет и, только оставшись один, быстро набрал телефонный номер Матильды. Она сразу взяла трубку.

– Матильда, что случилось? Почему вас не было на летучке? – взволнованно начал забрасывать ее вопросами Арнольд.

– На какой летучке? – удивилась Матильда. – Впервые слышу. Но я рада, что вы позвонили, Арнольд Мартынович. Мне совершенно необходима ваша помощь. Безотлагательно. Мы можем встретиться на нейтральной территории?

– Говорите где, я выезжаю.

– Хорошо. Давайте на Тверской. Там есть такое тихое место возле «Красной шапочки».

– Буду через пятнадцать минут.

Арнольд чувствовал, что у него начинают расти крылья.

«А я-то думал, что все кончено. Оказывается, все только начинается. Как же я все вовремя придумал. И она сама первая бросилась ко мне за помощью. Отлично. Все просто отлично».

Посеявшая ветер

Алла заметила за собой, что в последнее время Вольнов стал все больше ее раздражать. Как от любви до ненависти один шаг, так и от восхищения до раздражения не дальше. Любила ли она когда-нибудь Вольнова? Теперь и сама уже не знает. Она им искренне восхищалась, мечтала добиться и добилась, ее женское самолюбие было удовлетворено и амбиции тоже. То, каким Вольнов стал сейчас, – это ее творение. От женщины, которая рядом, зависят и характер и судьба мужчины. Что до судьбы, то здесь жаловаться не на что. Кто он был до встречи с ней? Да так, ничего особенного. Да, он был популярен, его знала телевизионная аудитория, в основном за счет того, что оказался в нужном месте в нужное время, но время поменялось, и он остался не у дел.

Конечно, известность ему помогала и вообще старые дрожжи еще долго поднимали его, теперь уже по коммерческой лестнице. Но руководила этим процессом, давила на педали самолюбия и тщеславия она, Алла.

А в то нужное время он оказался на телевидении только благодаря своей первой жене Елене. По сей день многие думают, что всего в жизни он добился благодаря ее связям, ее семье, хранимой великой кремлевской стеной.

Начиналось же все весьма заурядно. Простой парень из Конькова-Деревлева, живший в двухкомнатной квартире с родителями и старшей сестрой, которая вышла замуж и родила сына. Короче, пятеро взрослых и один маленький ребенок на сорока квадратных метрах. Это был сумасшедший дом. Вот тогда, под крики племянника и с неосуществимой мечтой ворваться в туалет в тот момент, когда этого очень хочется, шестнадцатилетний Вольнов раз и навсегда решил для себя, что никогда не будет жить этой ужасной жизнью, он из нее вырвется, обязательно и очень скоро.

Вырваться из родного дома можно было, лишь выгодно женившись. Ну не может же он жениться на бесприданнице и привести ее седьмой жительницей в двухкомнатную малогабаритку. Нет, конечно, плодить нищету никак не входило в его планы. И Вольнов стал искать себе подходящую партию. Несмотря на то что он был хорош собой, обаятелен и к тому же хорошо играл на гитаре, это оказалось непросто. Чтобы понять потенциал претендентки, надо было побывать у нее дома, познакомиться с родителями и произвести на них должное впечатление. Девушки влюблялись, родителей он очаровывал, но те, к сожалению, не дотягивали до нужных Андрею параметров.

Многие претендентки имели неплохие шансы. Попадались профессорские дочки, наследницы директоров магазинов и ресторанов, дантистов, но все это было не то. Не тот размах. Ведь впереди распределение, которого в советские годы трудно было избежать, но еще труднее молодому человеку устроиться на престижную работу, кроме того, совсем не хотелось терять время в армии, куда ему обязательно придется пойти после окончания университета. Пусть и один год, все равно жаль – за этот год карьеру можно сделать.

Естественный отбор невест шел своим чередом, приближалась защита диплома, а той самой единственной и неповторимой в понимании Вольнова не было. Но он твердо верил в то, что удача улыбнется ему или уж, во всяком случае, не отвернется и в последний момент подкинет выигрышный билетик. Видимо, уверенность, что он непременно встретит девушку, которая поможет ему взлететь по социальной лестнице на много маршей вверх, привела к тому, что именно так и произошло.

Зимой, уже практически перед самой защитой диплома и распределением, однокурсник Жора пригласил его на день рождения своей младшей сестры. Андрей, естественно, согласился. Соберется много девчонок, правда, они еще школьницы, десятиклассницы, ну тем лучше, будут смотреть на них, студентов факультета журналистики, открыв рот.

Вольнов сразу выхватил взглядом одну из подружек, спокойно отреагировавшую на появление блистательных, таких взрослых молодых людей в школьной компании. Кстати сказать, взрослые ребята там были и помимо них. Некоторые девочки пришли со своими молодыми людьми, тоже студентами.

Сестра однокурсника училась в очень престижной спецшколе в самом центре Москвы. Там углубленно изучали английский и французский языки. В этой школе учились дети никак не из маргинальных семей. Девочки, как на подбор, завидные потенциальные невесты, которые в девках явно не засидятся.

Лена, так звали избранницу Вольнова, была девушкой симпатичной, но, что особенно впечатлило юного Казанову, хоть на вид она была одета вроде бы неброско, на ней был пиджачок из тонкой черной лайки, по тем временам вещь шикарная и свидетельствующая об избранности ее обладательницы. Не иначе, родители какие-нибудь шишки или из-за границы не вылазят. Мало ли… Во всяком случае, за барышней явно что-то стоит, а что именно – это предстояло выяснить.

И Вольнов безотлагательно взялся за дело. Весь вечер он ухаживал за Леной, танцевал с ней, но, когда захотел проводить домой, она сказала, что живет совсем недалеко и у подъезда ее встретит папа. А потом пропала в самый неожиданный момент задолго до того, как гости начали расходиться.

Когда Вольнов обнаружил, что девушка ушла, даже не попрощавшись с ним, сестренка однокурсника Георгия доверительно шепнула ему, что Лена живет вовсе не так близко, а в высотке на Котельнической набережной и за ней к определенному времени приехала машина, вот она и ушла, что называется, по-английски.

«Это уже что-то, – обрадовался в душе Вольнов. – Кажется, я на верном пути».

Он знал, что произвел на Лену должное впечатление, она и телефон ему свой оставила, так что теперь надо действовать быстро и уверенно. С девушкой, конечно, проблем не будет, она уже влюблена и с каждым днем будет влюбляться все больше и больше, но вот родители…

В те времена отпрыски советской элиты охраной не пользовались, не посещали закрытые учебные заведения, тем более за рубежом. Образование они получали на родине, в коллективе соотечественников, как бы не имея никаких привилегий. Равенство тогда было превыше всего, но у него имелась и оборотная сторона. В те времена даже в избранные коллективы, особенно в институты (не все ведь шли в МГИМО), попадали очень одаренные ребята из более чем простых семей, нередко с периферии, у них даже были какие-то льготы. Вольнов прекрасно помнил историю, о которой у них на факультете старались не то что не говорить, но даже и не вспоминать.

Тремя курсами старше на журфаке учился внук главы тогдашнего правительства страны, второго человека в государстве, чьи портреты наравне с образом партийного лидера носили участники демонстраций, проходившие по Красной площади весной и осенью.

Внук был парнем симпатичным и неглупым, о его происхождении знали многие, но своим поведением он никогда не подчеркивал высокого статуса, полученного им при рождении, напротив, всячески его скрывал. Впрочем, так было принято во многих высокопоставленных семьях, старавшихся подчеркнуть свою близость к народу. Внук, видимо, воспринял это негласное правило очень искренне. Короче, он влюбился в однокурсницу, девушку из какого-то дальнего сибирского городка, из очень простой и, кажется, даже не очень благополучной семьи. Влюбился не на шутку. С первого взгляда. Но сразу не решился ей открыться. Два года они просто дружили, а потом все же выяснилось, что это любовь. Он с нее не сводил глаз, везде вместе – на лекциях, в библиотеке, у нее в общежитии к сессии готовились…

Так продолжалось довольно долго, на протяжении всего третьего курса, а потом наступили каникулы, которые они хотели провести вместе. Сразу после прохождения практики парень должен был поехать к ней на родину знакомиться с родителями. Девушка поехала в какую-то областную газету, а он остался в Москве стажироваться в «Известиях».

Как события проистекали дальше, никто не знает. Только, когда первого сентября все пришли на факультет, оказалось, что принц перевелся в МГИМО на международную журналистику, а Золушка пропала. Девочки из общежития, с которыми она дружила, писали ей домой, но оттуда не последовало никакого ответа. Документов ее в университете уже не было. Какова ее судьба, так никто и не узнал, явно она сложилась не так, как мечталось юной сибирячке, решившей, что своим трудом она завоюет место под солнцем. Слишком близко она к нему подлетела на крыльях любви, спалили яркие лучи эти нежные крылышки, а девочка упала туда, откуда взлетала. Выжила ли? Кто знает.

На следующий день после знаменательного дня рождения Вольнов стал допытывать Жорку, кто да кто эта загадочная Лена. Тот долго темнил, а потом тихим голосом посоветовал приобрести машинку для закатывания губ. Девушка, конечно, очень и очень, родители у нее долгое время работали за границей, недавно вернулись, но родители – это не самое главное. У нее еще дедушка есть, и не один. И оба члены Политбюро. Жора тут же припомнил ту самую безрадостную факультетскую легенду о принце и Золушке и завершил свой спич философским изречением, что «чем ближе к вышке, тем виднее задница мартышки». На его взгляд, эта народная мудрость должна была окончательно отвратить амбициозного сокурсника от притязаний на загадочную Елену.

Не тут-то было. Легенды легендами, а Вольнов решил руководствоваться другим, не менее мудрым изречением: «Кто не рискует, тот не пьет шампанского». Мысль не новая, но если повезет, то буду в нем купаться вместе с Ленкой. «А мне повезет. Я счастливчик», – принял безоговорочное решение Андрей. И ему повезло.

Препятствий их любви никто не чинил. Леночку в семье обожали и беспокоились только о ее счастье, а если девочка будет счастлива именно с этим парнем, значит, пусть женятся, как только ей исполнится восемнадцать. При возможностях и желании принца можно сделать из любого. Это легче, чем найти настоящую любовь, мудро рассудил один из членов Политбюро, в чем его поддержал и другой. А если деды сказали свое веское «да», то им никто и помыслить не мог перечить.

Принца из Вольнова сделали довольно быстро. Надо сказать, при его амбициях особых усилий и не надо было прилагать. От службы в армии освободили, и Андрей получил распределение на телевидение, где ему была открыта широкая дорога. Он стал усиленно совершенствовать свой не очень свободный английский. С помощью любящей Елены это удалось сделать в кратчайшие сроки и позволило занять место собственного корреспондента программы «Время» в Лондоне.

Именно в этом статусе он и стал супругом единственной продолжательницы рода двух членов Политбюро. Они прожили вместе двадцать вполне счастливых лет. Именно в ту пору, когда слово Политбюро обладало мощной магической силой. Когда же эта магия пропала, в жизни Андрея появилась Алла Миркина.

Нельзя сказать, что Вольнов относился к категории людей, способных испытывать чувство благодарности. Напротив, невозможность декларировать, что всего, чего достиг в жизни, он добился своим умом, своим талантом, его не то чтобы удручала, но со временем даже стала раздражать. Как бы то ни было, но он всегда чувствовал себя – как это встарь называлось на Руси – примаком, зятем, принятым тестем в дом. Когда-то такое явление встречалось редко, но слово для него было. Неприятное слово, напоминающее о том, что он как бы примазался.

Что бы Вольнов ни сделал, чего бы ни добился, главным достижением в жизни всегда только и оставалась его удачная женитьба на внучке сразу двух членов Политбюро. Это затмевало все последующие заслуги.

Алла, женщина умная, сразу поняла, на какую педаль надо давить. В середине восьмидесятых Вольнов перешел из международного отдела в редакцию новостей, где стал вести новую очень популярную программу в духе времени, которую смотрела вся страна. Он сделался чуть ли не национальным героем. Алла работала на той же программе редактором.

При всяком удобном случае она восхищалась Вольновым, говорила о его огромном потенциале, что это только начало, что его время придет и он еще заявит о себе в полный голос. Вряд ли она обладала даром предвидения и знала, что жизнь поменяется на 180 градусов, откроются новые, просто неимоверные возможности для самореализации. Она этого и предположить не могла, но женская интуиция подсказывала ей нужные слова, и они развернули Вольнова к ней лицом.

У него была безупречная репутация великолепного семьянина, преданного и любящего жену и души не чаявшего в сыне Борисе. Елена долго не могла родить. Андрей не очень расстраивался по этому поводу, представлялась возможность пожить для себя. Елена же переживала безумно, лечилась, они ездили на специальные курорты, но все тщетно. Когда же окончательно пришла к выводу, что детей у них не будет, перестала ждать и надеяться, выяснилось, что она беременна. Вольнов к тому времени уже достаточно созрел для отцовства и к долгожданному сыну отнесся с обожанием. Жене не изменял и старался быть святее папы римского. Еще бы, любая его шалость, будь таковая замечена, а замечена она была бы непременно, повлекла бы за собой необратимые последствия. Семейная честь должна была быть сохранна, как партбилет.

Но в стране повеял ветерок перемен. Почему-то так повелось, что он врывается в мир через семейный очаг, трещина между эпохами нередко проходит через семью. Социальные потрясения всегда ведут к историческому разрыву со всем, что было прежде. Люди отказываются от старых устоев, привычек, ритма жизни, работы.

Из новой жизни пропала былая система контроля и слежения, как сама сила членов Политбюро. Вольнов не собирался в рифму со сменой общественных формаций менять и свою семейную жизнь. Но он, несмотря на свой цинизм и прагматизм, обладал натурой поэтической. Сочетал в себе несочетаемое, наверное, это всегда и выносило его на поверхность. Во всяком случае, поэтическое начало одарило его редкой интуицией. Он был как птица, которая срывается с насиженного гнезда, почувствовав раньше других толчки далекого землетрясения. Вот так интуитивно он сначала впервые изменил своей любящей Леночке, а потом и вовсе поменял ее на очень активную Аллочку, больше соответствующую новому времени.

С Аллой Вольнов начал новую жизнь и новую самостоятельную карьеру. Они первые создали свою собственную телевизионную компанию, а потом Андрей Константинович стал генеральным продюсером целого канала, в чем немалая заслуга принадлежала, по глубокому убеждению Миркиной, именно ей. Правда, Вольнов, кажется, этого мнения не разделял. Он давно привык к тому, что все делает и решает сам, а остальные ему только помогают. При этом он без помощников не пропадет, на их место придут другие, а вот без него все дело встанет.

Изменив однажды и даже получив с этого отличные, на его взгляд, дивиденды, Вольнов почувствовал вкус к смене партнерш. Алла старалась не замечать измен. Она прекрасно знала правило: если мужчина ушел от одной жены, то спокойно может повторить свой подвиг. И не раз. Чтобы не оказаться в положении брошенной жены, она благоразумно молчала. И чем спокойнее она выглядела, тем яростнее бушевали бури в ее душе, но до поры до времени она решила принять выжидательную позицию. Слишком многое стояло на кону, в большой игре нельзя поддаваться эмоциям.

Американская дочь

Звонок Люси Магвайер застал Алису Лисовскую дома.

– Дорогая, звоню поблагодарить тебя за своевременный звонок. Можно сказать, спасла. Я была на грани провала.

– Мы же договаривались, – рассудительно заметила Алиса. – Ну и как успехи? Твои расчеты оправдались?

– Больше чем. Готовься к глобальным переменам. Конечно, мы еще не заключили с ним письменных соглашений, но устная договоренность уже есть. Главное, лед тронулся, господа присяжные заседатели, я разорю его, заберу компанию и наберу новую команду, а ты будешь замещать меня на время отъездов домой.

– Не верится даже, – с некоторым сомнением проговорила Алиса. – Мне казалось, все, что ты задумала, так эфемерно, так далеко…

– Ближе, чем ты можешь себе представить, – весело оборвала ее Люси. – Как только Вольнов вернется в Москву, мы встретимся и он подпишет контракт, от которого будет потом долго харкать кровью.

– Я думаю, тебе еще рано праздновать победу. Он не так прост, как может показаться, а что касается устных договоренностей, то легко может от них отказаться. Человек настроения.

– Не откажется. Он – мой. Я это чувствую. Голос крови толкнул его ко мне. Он думает, что увлечен мною как женщиной, не понимая истинной причины моей притягательности для него.

– Еще бы. Ему и в страшном сне не приснится, что ты его дочь. О Блоке что-нибудь говорил?

– Конечно. Хвост распушил, как павлин. Ждал от меня слов о его вечной молодости.

– Произнесла?

– О да, как заказывали. Рассказала историю своей семьи.

– Ты шутишь.

– Не своей, конечно. Что я, историй не знаю? Позаимствовала из эмигрантских биографий.

– Хорошо, значит, он ни о чем не догадывается, и тебе удалось его зацепить, если он мгновенно дошел до Блока.

– Не волнуйся, все идет по плану. Если сможешь, узнай дату и время его прилета, чтобы я смогла позвонить, как только он приземлится. Я безмерно благодарна за твою точную и своевременную информацию. Восемьдесят процентов успеха зависит от владения правильной информацией. Теперь еще один рывок.

– Хорошо. Я уточню, – без особого энтузиазма согласилась Алиса.

– И не грусти. Чтобы что-то получить, надо очень хорошо потрудиться. Мы с тобой молодцы и получим все, чего желаем. Целую, обнимаю, люблю, – протараторила Люси и повесила трубку.

Алиса не могла разобраться в своих чувствах после этого звонка. Она давно ждала его, но, когда дело приняло реальные очертания, ей стало немного не по себе.

С Люси она знакома давно. Их родители дружили. Алиса была поздним ребенком в семье и значительно моложе Люси, но разница в возрасте не помешала им подружиться: ведь они были коллегами. Несколько месяцев назад Люси позвонила очень взволнованная, долго расспрашивала о Вольнове, у которого работает Алиса. Потом позвонила еще раз и сообщила, что летит в Москву, есть проект, в котором может принять участие и Алиса. В Москву она собралась надолго, хотя всегда говорила, что в России ей делать нечего, она не только не вернется, но даже не понимает, как здесь работают ее соотечественники.

В Америке у нее муж, сын, престижная работа на телевидении и никаких ностальгических чувств к своей исторической родине. Скорее наоборот. В последнее время появились обида и злость. За мать, за отца. И все эти обиды шли от одного человека, который был для нее синонимом всей этой огромной страны под названием Россия.

Ее отец, Григорий Михайлович, как она узнала, будучи уже взрослой замужней женщиной, оказывается, не был ей родным, хотя любил ее и воспитывал как свою. С ее мамой, Маргаритой Григорьевной, они дружили со школы, вместе поступили в университет на факультет журналистики. Он был ее верным рыцарем, все вокруг знали о его чувствах, но она воспринимала его только в качестве друга. Гриша все думал, как ему признаться в любви к своей прекрасной даме, а пока он тихо вздыхал и боролся со своей нерешительностью, юная Маргарита встретила полную противоположность своему стеснительному воздыхателю и влюбилась в него без памяти.

Ее избранником оказался высокий блондин с голубыми глазами, красивый, как древнегреческий герой. При этом он был необычайно остроумен, умел играть на гитаре, хорошо учился, читал стихи и вовремя умел завести разговор о высоком. У девушек он пользовался головокружительным успехом, но неожиданно для всех почему-то выбрал ее, студентку-первокурсницу, скромную, неброскую, но вполне симпатичную домашнюю девочку из профессорской семьи.

Маргарита была счастлива. Она и думать забыла о тихом Грише, спешила в университет, чтобы побыстрее встретиться со своим принцем Андреем Вольновым. Они виделись каждый день, он познакомился с ее родителями, на которых произвел благоприятное впечатление. И так само собой сложилось, без всяких предложений и обещаний с его стороны, что он оказался в статусе жениха.

Как-то родители уехали на дачу, и Андрей остался ночевать у своей невесты. Так было несколько раз, а потом вдруг он неожиданно пропал. Не звонил и не отвечал на телефонные звонки. В университете она никак не могла его увидеть, то Андрей еще не приходил, то уже успел уйти. Он уже писал диплом, хлопотал о распределении, а Маргарита мучилась одним вопросом: как сообщить родителям о внезапном разрыве с уже признанным и принятом в доме женихом, а самое главное – о том, что она беременна.

В этот трудный для девушки период верный Гриша ее не бросил. Он жутко переживал Маргаритин роман с Вольновым и внезапный обрыв этих отношений воспринял с огромным облегчением. Он понимал, что Маргарита не любит его. Однако она обижена, раздавлена ситуацией, в которую попала, и он не бросит ее ни при каких обстоятельствах. Узнав, что любимая девушка ждет ребенка, он нашел самое простое решение этой, казалось бы, неразрешимой проблемы. Предложил Маргарите свою руку, сердце и надежную защиту от сплетен и пересудов.

Вольнов умудрился так ни разу и не встретиться со своей обманутой невестой. Она вышла замуж за Гришу. Андрей вскоре выгодно женился, и это активно обсуждалось по всему факультету. Кто-то восхищался, кто-то откровенно завидовал. О его романе с серой мышкой с первого курса никто и не вспоминал. Тем более что после летних каникул она взяла академический отпуск. С глаз долой, из сердца вон.

Григорий Рыбник перевелся на вечернее отделение. Родилась дочка, нужны были деньги. Он пошел работать в заводскую многотиражку. Маргарита хоть и была из профессорской семьи, но особых связей в области журналистики у ее родителей не было, они преподавали в техническом вузе. Родители Гриши и вовсе были простыми инженерами.

Надеяться было не на кого, кроме как на себя самого.

И все же молодой человек был полон энтузиазма и совершенно счастлив. Университет окончил с красным дипломом. Маргарита, сначала из чувства благодарности, а потом и сердцем, отогретым теплом любви Григория, тоже его полюбила. Дочь-красавица. Что еще человеку нужно?

Мужчине, конечно, нужна карьера, а с этим было сложнее. Гриша работал в своей многотиражке и подрабатывал внештатником везде, где только можно. Печатали его охотно, но, чтобы попасть в штат, не хватало связей, да и фамилия с национальностью тогда были серьезным препятствием на пути продвижения по служебной лестнице. И все же потихоньку он карабкался по ней.

Кончился застой. Стали намечаться перемены. На телевидении создавалась новая прогрессивная программа в духе гласности. Туда требовались корреспонденты и даже ведущий. Григорий не знал, что ведущий уже давно есть, под него-то программа и создавалась. Впрочем, его вполне устроила бы и работа корреспондента.

Но видимо, Андрей Вольнов был злым гением его судьбы. Именно под него делалась программа, и главный редактор с ним согласовывал кандидатуры на все незаполненные вакансии. Когда-то Маргарита мимоходом познакомила его со своим другом детства Гришей. Виделись они один раз. Вольнов и думать забыл об обманутой им бывшей невесте, но появление ее друга на мгновение всколыхнуло в нем неприятное воспоминание. Чтобы побыстрее отмахнуться от него, на вопрос главного редактора «Берем?» Вольнов мгновенно отреагировал:

– Думаю, нет. Я помню его по университету. Чисто визуально. Звезд с неба точно не хватал. Мне кажется, он недостаточно инициативен. Нам нужны активные, смелые, яркие ребята, люди новой формации. Каждый сюжет должен быть сенсацией. У нас есть выбор. Зачем брать первого встречного?

– Но у него хорошее перо. Много публикаций… – с сомнением проговорил главный.

– Ты спросил мое мнение, я сказал. Если это делается для проформы, то лучше не спрашивать меня вообще, – твердо сказал Вольнов.

– Значит, не берем, – быстро согласился главный. – У него, конечно, хорошие рекомендации. Ну да таких много.

И Григория на телевидение не взяли. Конечно, ему по секрету сообщили, что ведущий – зажравшийся самодур, но последнее слово за ним. Кого-то берет, кого-то нет. Устроил тут русскую рулетку.

«Ну что ж, будут и другие программы. Оно к лучшему. Мне и самому с ним работать было бы сложно», – мысленно рассуждал Григорий, лихорадочно придумывая легенду, которую расскажет Маргарите, почему его с хорошими рекомендациями не взяли на верное место, куда он так долго рвался.

Но так ничего и не придумал. У них в семье не было принято обманывать друг друга, не было фальши в отношениях. Как тут что-нибудь придумаешь?

Впрочем, кое-что он надумал. Дома рассказал все и предложил:

– Может быть, уедем в Америку?

– Что мы там будем делать? – ужаснулась Маргарита.

– То же, что и все, – жить, не завися от самодуров.

– Их везде хватает. Не все же программы на телевидении контролирует Вольнов. Ты умный, талантливый, тебя непременно возьмут. Сейчас много нового начинается.

– Дело не Вольнове. Меня и без него не взяли бы. Нужно поручительство такого человека, которому не могли бы отказать. У меня такого нет. А там будем знать, что мы иммигранты и все будет зависеть только от нас, а не от чьего-то расположения. Надо подумать о ребенке. Здесь у нее не будет перспектив.

– А там?

– А там будут, – уверенно сказал Григорий, и Маргарита поняла, что они непременно уедут. Ей этого очень не хотелось. Здесь родители, друзья, свои стены, а там все чужое. Но это ее вина, что вечный любимец фортуны Вольнов буквально вытер о Гришу ноги. Действительно, надо все начинать заново, чтобы больше в их жизни не мог появиться этот человек.

В Америке у Григория с самого начала дела пошли хорошо. Он твердо решил вырваться из иммигрантского круга общения и придумал, как это сделать. В Москве клановость охранялась очень сурово. В Нью-Йорке же картина была иная. Практически на все деньги, которые Рыбники привезли с собой, он купил себе и Маргарите клубные карты в самый престижный фитнес-центр. Языкового барьера для них не существовало, оба свободно владели английским. Потихоньку стали заводить знакомых, вернее, это делал Григорий, потом представлял их своей супруге. Образовался весьма представительный круг общения, благодаря которому Григорий смог устроиться на телевидение. Сначала в качестве режиссера, а потом и продюсера. Для эмигранта он сделал просто умопомрачительную карьеру. Купил дом в пригороде Нью-Йорка, с соотечественниками с Брайтон-Бич общение оборвалось окончательно, дочке дал престижное образование. Она вышла замуж за настоящего американца (не из иммигрантской среды), родился внук. Жизнь сулила прекрасное будущее, но прошлое все же настигло его семью.

В тот день дождь шел, не прекращаясь. Маргарита почувствовала себя плохо, она всегда себя неважно чувствовала в такую погоду. Давление, сердце – всего понемногу. Позвонила Люси, и голос матери показался ей очень уж болезненным. Она давно не заезжала к родителям, а в этот день решила непременно их навестить. Настроение поднимется, положительные эмоции – лучшее лекарство.

Однако положительных эмоций Маргарита в этот день так и не получила, правда, стресс, который она пережила, заставил ее мигом забыть о всех своих недомоганиях. По дороге Люси не справилась с управлением и врезалась в столб. Жизненно важные органы не пострадали, но, пока доставили в больницу, она потеряла много крови. Потребовалась кровь редкой четвертой группы с отрицательным резусом. Чтобы не терять времени, врачи обратились к родителям, которые уже примчались в больницу. И вот тут-то выяснилось, что ни у одного из них группа крови не подходит их дочери. Кровь, конечно, нашли, но после этого случая Григорий и Маргарита все же решили рассказать Люси правду о ее рождении, про Вольнова и о том, как он обошелся с ее матерью, а потом и с отцом. О том, что в конечном счете они ему даже благодарны. Не сложись все таким вот образом, вряд ли они решились бы сорваться из Москвы, чтобы начать жизнь заново.

В тот день в душе Люси все перевернулось. Раньше точно знала, кто она, откуда, что делает сейчас, к чему стремится, и представляла, что с ней будет по меньшей мере в ближайшие десять лет. А тут, оказывается, отец, который в ней души не чаял, ей вовсе не родной. А родной – какой-то мерзкий подонок, обманувший ее мать, походя разрушивший мечты отца.

Она была благодарна родителям, что они нашли в себе силы сказать ей правду. Ее любовь к ним меньше не стала, напротив, она была восхищена отцом, и только сейчас в полной мере поняла и оценила, как много он для нее сделал.

Люси продолжала жить привычной жизнью, все так же работала, общалась с близкими, друзьями, но в голове метрономом стучала четкая мысль: «Нет, я найду этого человека, и он заплатит за свою подлость. По счетам надо платить. Вот я их ему и предъявлю. Как только мой план окончательно созреет, я осуществлю его. И это не повредит моим амбициям встать в один ряд с Марио Кассара или Джо Сильвером. Я тоже сделаю себе шикарное продюсерское имя, которое будет синонимом хорошего кино. Кто знает, возможно, вся эта история как раз и ускорит этот процесс».

Для осуществления задуманного необходимо было поехать в Россию. Люси навела справки о Вольнове. Узнала, что он преуспевает, является владельцем телевизионной компании, а помимо этого еще и целого холдинга, объединяющего в себе рестораны, производственные мастерские, пищевой комбинат. Узнала и о вольной жизни старого сибарита и бонвивана.

Все эти сведения предоставила Алиса Лисовская. О новом папаше Люси она знала много и доподлинно, поскольку работала в его компании. А так как Вольнов не пропускал ни одной молоденькой сотрудницы, через легкий роман с ним проходили все его подчиненные, прошла и она через ухаживания и очень короткий период временной фаворитки шефа. Потом появилась новая пассия, Алиса была мгновенно забыта. Эта история смертельно ранила женское самолюбие девушки, и она затаила на Вольнова большую обиду, в душе надеясь когда-нибудь расквитаться за нее. Так что желания и цели подруг совпали. Дочь вознамерилась разорить неверного отца, отставная фаворитка мечтала о реванше.

Люси уговорила мужа дать ей права на продажу в России его телепроектов, кроме того, задумала снять там несколько фильмов о рожденных перестройкой богатых и преуспевающих новых русских, обитателях Рублевки – места, которое может легко посоперничать с непревзойденным доселе Беверли-Хиллз.

Подготовившись должным образом, она отправилась в Москву, где потихоньку стала осуществлять свой план. Именно для этого по наводке Алисы полетела на Бали, чтобы в обстановке расслабляющего отдыха поближе познакомиться с Вольновым, заинтриговать, зацепить и быстро уехать в самый острый момент. Плод, до которого очень трудно дотянуться, особо притягателен.

Терзания пожилого ветреника

Вольнов ехал по отполированному осенним долгоиграющим дождем шоссе, сосредоточившись исключительно на вождении, отгоняя прочь какие-либо мысли. В машине было тепло и комфортно. Казалось, что все ненастья, творящиеся за мокрыми стеклами, да и вообще в жизни, обтекают машину и самого Андрея Константиновича, отдаляясь и отставая, отчаявшись когда-либо догнать несгибаемого счастливца. Он привык к мысли, что его все любят, и в первую очередь судьба. Что и говорить, такое самоощущение помогало жить, сохраняя неизменно отличное настроение.

Однако в последнее время привычный великолепный настрой стал изменять Вольнову. Все вдруг перестало складываться – и на работе и дома. Пошли сбои. Не сказать, что катастрофические, но для признанного счастливчика обидные. Собственно, загадки в его ситуации никакой не было. В его жизни появилось новое, как оказалось, очень серьезное увлечение. Люси совершенно не выходила у него из головы. Он и сам не мог понять почему. С ним такое было впервые. По-настоящему он никогда не испытывал крепких привязанностей. Уходила из его жизни одна, и всегда находилась другая, которая сразу же занимала пустующее место.

В последний раз он круто поменял свою жизнь три года назад. Принял на работу молодую девушку, приехавшую из провинции. Красивую яркую блондинку, амбициозную, жаждущую славы и быстрого успеха. Вольнову нравились такие характеры – пробивные, хваткие, неразборчивые в средствах. Он считал, что в жестких условиях надо вести себя жестко. Сам всегда таким был, а потому испытывал уважение к людям, живущим по принципу: «Победителей не судят».

Барышня была из породы победительниц и уже к третьему месяцу своего пребывания в телекомпании имела собственную программу в прайм-тайме и свой ключ от квартиры босса.

События развивались настолько стремительно, что Вольнов не успел опомниться, как девушка с весьма претензионным именем Матильда стала принимать активное участие в руководстве компании. Как ни странно, у нее это получалось. Невзначай брошенное слово, вовремя процитированный нелестный отзыв подчиненных о шефе. Новая фаворитка оказалась прирожденной интриганкой. Коллектив стало лихорадить, сотрудники делились на благонадежных и не очень, что конечно же не приносило большой пользы делу. Исчезла непринужденная атмосфера. В воздухе запахло штрафными санкциями и сменой места работы.

Правда, Вольнов не замечал нагрянувших перемен. Его в большей мере заботило ощущение угрозы личной свободе, что его, как любого мужчину, просто ужасало. К Матильде Андрея Констатиновича тянуло, она ему по-настоящему нравилась, но он был явно не готов, точнее сказать, уже не готов связывать себя с ней такими крепкими узами, как брак. У него уже было две жены, у каждой из которых по сыну. Достаточно. Наследники есть. Как супруг и отец он реализовался. Ему нравилось нынешнее состояние свободного плавания в компании приятных молодых попутчиц, но не более того.

Постепенно настойчивость Матильды стала по-настоящему пугать Вольнова. Начались ссоры, но цепкая барышня вроде бы и не замечала перемен в настроении своего избранника. Он приходил домой поздно, но она неизменно встречала его с нежной улыбкой. Ворковала, льстила, всячески ублажала, была великолепна в постели. Наутро Андрей Константинович, проклиная свою бесхарактерность, уезжал на работу, старался не встречаться там со своей подругой, опять задерживался допоздна, ужинал в ресторане, а дома повторялась все та же история. Абсолютное принятие его условий игры, нежность и кошачьи ласки.

Последнее их совместное путешествие на Бали добило его окончательно. Отец ему всегда говорил: «Андрюха, погубят тебя твои бабы». Пророческие слова. С одной стороны, опостылевшая Матильда со своими притязаниями на его свободу и полномочия в компании. С другой – такая манкая, такая притягательная Люси. И в деловом отношении их даже сравнивать нельзя. Первая – просто пробивная амбициозная интриганка, вторая же – образованная, деловитая, незаурядная. Люси даже немного пугала его своим напором. Он, словно зомбированный, подписал с ней договор о намерениях. Без консультации с юристом. Ну ничего, еще проконсультируется и во всем разберется. Как бы то ни было, общение с ней может открыть его компании новые перспективы. Голова у нее работает отлично. Но во всем надо разобраться, а особенно в себе.

Именно для этого неожиданно, не только для окружающих, но и для себя самого, Вольнов сорвался с места. Ему совершенно необходимо в полном одиночестве побыть несколько дней, в своей усадьбе под Звенигородом. Это всегда помогало.

Такие спонтанные отъезды у него уже случались. Обычно это происходило с появлением новой любовной привязанности. Да, Вольнов был влюбчив, как мальчишка, и этой своей способностью даже гордился. Еще бы – не стареют душой ветераны большого секса. Не утомили его два брака и многообразие достаточно пылких увлечений. Он любил женщин, и каждая из них приносила ему новые ощущения и впечатления. Одна, даже самая любимая, женщина с такой задачей не справилась бы. Когда же имеешь несколько возлюбленных, постоянно переселяешься из одного мира в другой. Правда, невольно приходилось обманывать их всех, так как каждая из них, естественно, считала себя единственной. Во всяком случае, хотела быть уверенной, что именно ее он любит, а со всеми остальными только спит. Такая вера, по глубочайшему убеждению Вольнова, делает женщину преданной не только телом, но и душой. И действительно, все его женщины были ему искренне преданны. Особенно Алла, которая все понимала, тяжело переживала каждую новую влюбленность неверного супруга, но всегда верила и по сей день убеждена, что по-настоящему он любил и любит только ее.

В чем-то она права. Чем больше Вольнов узнавал женщин, тем больше убеждался, что нельзя их сравнивать и говорить даже самому себе, что одна лучше или хуже другой. Он давно уже не проводил параллели не только в общении со своими возлюбленными, но и в своих мыслях. На своем собственном опыте понял, что ни одна любовь не проходит, а навсегда остается с ним и в нем, а каждая женщина, которую познал мужчина, – незаменима и незабываема. И Алла в том числе.

Правда, в конце концов ей надоело делить его с другими. Появление Матильды переполнило чашу ее терпения. Она как бы в шутку, но все же поставила вопрос ребром:

– Вольнов, ты болен, но болезнь эта излечима. Прецеденты были.

– О чем ты? – вполне серьезно спросил супруг, перед глазами которого возник мрачный плакат, оптимистично сообщавший, что СПИД касается каждого.

– О твоем донжуанизме.

– О чем? – переспросил окончательно сбитый с толку Вольнов.

– Я выяснила. Это болезнь. Как алкоголизм. Донжуанизмом называется. Ею страдают многие. Майкл Дуглас, например, тоже страдал, но потом лечился, и очень успешно.

– Я думаю, в его случае годы взяли свое, – скептически предположил Вольнов.

– Ну конечно, куда там какому-то Дугласу до твоей вечной молодости, – поняв, что разговор не получится шутейным, заворковала Алла. – Я на днях пообщалась с одним очень известным психоаналитиком, и он дал мне почитать специальную литературу. Я была потрясена. Думала, понимаю что-то в жизни, но оказывается, это не так.

– Надо же, как полезно общаться со специалистами. И что же ты узнала нового?

– Что верность в браке зависит не от желания, а от воли, – осторожно стала сообщать о своих открытиях супруга. – Порядочные мужчины не изменяют не потому, что не хотят других женщин, а потому, что уважение, любовь и страх потерять дорогие отношения удерживают их от измены. Они так глубоко прячут от самих себя вожделение к другим женщинам, что ужасаются, когда чувствуют его проблески.

– Все-таки чувствуют даже порядочные?

– Но они от этого бегут, смотрят на вожделение как на зверя в клетке своей воли.

– Ты хочешь посадить меня в клетку?

– Не я, ты сам должен посадить туда свое вожделение. Это и будет результатом лечения.

– Я считаю себя абсолютно здоровым, – резко и даже с некоторой агрессией заявил Андрей.

– Но в последнее время у тебя стали появляться увлечения, а сейчас… – растерянно проговорила Алла, уже сто раз пожалевшая, что завела такой рискованный разговор.

– Да, появляются.

– Но раньше этого не было. А Елене ты вообще никогда не изменял, – тихо проговорила супруга.

– Если бы я не изменял Елене, то мы не были бы женаты. Именно поэтому я полагал, ты понимаешь, что мне, как творческому человеку, необходимы музы. Я не могу от этого отказаться.

– Ты разве меня уже не любишь? – неожиданно для самой себя задала она роковой вопрос.

– Конечно, люблю. Но ты ведь не о любви сейчас говоришь. Ты вспоминаешь о страсти, которая была когда-то, которая дала тебе возможность увести меня от Лены. Тогда тебя мой донжуанизм вполне устраивал. Ты всегда добивалась того, чего хотела. Хотела законного брака и добилась. Но, как это ни прискорбно, страсть короче любви. Ты же сама, кажется, где-то вычитала мысль и мне еще цитировала, что брачное ложе – колыбель страсти, которая превращается в ее могилу. Зачем кричать на кладбище? Надо принимать потерю как естественное явление. Все проходит, и мы не властны над этим. Я думал, ты это понимаешь, меня всегда восхищала твоя мудрость.

– Насчет колыбели страсти я ничего тебе не цитировала.

– Значит, это я сам вычитал или кто-то другой цитировал.

– Скорее другая.

– Не исключено. Знаешь, мне кажется, уж если у нас стали возникать такие темы, нам имеет смысл некоторое время пожить отдельно, – выдержав небольшую паузу, сделал вдруг вывод Вольнов. – В разлуке все видится по-другому. Сейчас ты перевозбуждена, слезы на глазах. Я не люблю, когда женщины плачут. Чувствую себя извергом. Тебе надо отдохнуть от меня. А потом я вернусь, и мы спокойно поговорим.

– Я уже успокоилась.

– Отлично. И все же мне надо подумать. Некоторое время побыть одному…

И он ушел. Благо недавно купил квартиру недалеко от офиса, чтобы иногда иметь возможность «побыть одному», а точнее, в компании с очередной претенденткой на роль музы. Недостатка в таковых он пока не испытывал и часто повторял, что ищет свою единственную, находится в поиске большой настоящей любви.

Конечно, с его стороны это было очередное лукавство. Он придерживался позиции, что любовь порабощает мужчину, внушая страх перед возможной потерей возлюбленной. Этот страх неизбежно проявляется в поведении мужчины, и женщина чувствует его очень остро. Только безразличие к женщине дает непринужденность и свободу. Не страшно потерять то, чем не дорожишь. Женщина, как это ни странно, уважает в мужчине такую свободу и подчиняется ей, как силе. Короче: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей». Видя в мужчине готовность к разлуке, женщина слабеет перед ним, а значит, влюбляется в него. Когда женщин много, то безразличие сохраняется само собой при потере одной из них.

В свете подобных рассуждений тайная надежда Аллы на то, что Вольнов пожалеет о своем решении расстаться с ней, естественно, не оправдалась. Если честно, она вообще не рассчитывала, что он действительно уйдет. Она думала, что Андрей не захочет лишиться привычного уклада жизни. На деле же дала ему долгожданный повод к расставанию, и он мгновенно им воспользовался.

Официально они остались законными супругами, но пожилой ветреник и не думал возвращаться к прежнему образу жизни. Девушки в его жизни сменялись с калейдоскопической скоростью, при этом контингент новобранцев год от года все молодел и молодел, а сам Вольнов чувствовал себя мальчишкой. Такое ощущение дорогого стоит, особенно если ты разменял седьмой десяток.

Он, конечно, понимал, что смена фавориток лихорадит компанию, но ему казалось, что на этот раз им принято просто соломоново решение. Его новую музу никто и не увидит. Пока где-то там будут идти съемки сериала, она никого не будет раздражать, и все останутся спокойны. Ведь ничье место она занимать не будет, все ведущие останутся в компании. И почему Алла так разнервничалась? Хотя ясно, если речь идет о новом проекте, значит, появилась новая пассия. По сей день она не может привыкнуть к этому и спокойно реагировать на подобные новости. У нее явно испортилось настроение, она была жутко напряжена, и, конечно, искать у бывшей жены поддержки, расспрашивать о настроении и психологическом климате в компании было по меньшей мере глупо.

«Да, совсем нюх потерял. Спрашивать совета у обиженной женщины. Надо было придумать такое! Ей же не объяснишь, что как женщину я давно ее не воспринимаю. Сама она этого понять не в состоянии. А я даже и не задумывался над этим. Считал, что мы друзья. Хорошо еще не стал советоваться, что делать с Матильдой и как мне от нее побыстрее избавиться, хотя, возможно, этот вопрос поднял бы ей настроение. Надо было бы ей все же сообщить об отставке Матильды…»

В этот момент Вольнов заметил на дороге стройную фигурку девушки под прозрачным розовым зонтиком, тщетно пытающуюся остановить какую-нибудь из проезжающих машин.

«Интересно посмотреть на нее поближе», – подумал Андрей Константинович и притормозил машину.

Путешествие в Коньково

Вернувшись с Бали, Люси не сидела сложа руки, дожидаясь, пока Вольнов вернется в Москву. Не зря она придумала проект о баловнях новой России, плотно заселяющих Рублевку. Ее новоявленный папаша вполне вписывался в рамки задуманного – успешный, преуспевающий, из грязи в князи, а на Рублево-Успенском шоссе он уже приобрел статус аборигена.

Ее задумка открывала ей многие двери, и сейчас она решила постучаться в дверь своих свежеиспеченных московских родственников. Отсутствие Вольнова было очень кстати. Все логично. Она придет, обо всем расспросит, все увидит своими глазами. Интересно, какие они? Это же совершенно непривычный ей круг людей. По собранной информации, новые дедушка с бабушкой были людьми из рабочей среды. Впрочем, сейчас они на пенсии, есть еще тетка, у нее муж и сын, то есть ее двоюродный брат, у которого уже тоже есть дочь. Кто она Люси? Видимо, двоюродная племянница.

Все многочисленное семейство так и обитало на Юго-Западе Москвы, неподалеку от метро «Коньково», правда, не в той маленькой квартирке, где вырос Андрей Константинович, а в двух четырехкомнатных квартирах на одной лестничной клетке. Еще в советские времена Андрей посодействовал в решении извечного квартирного вопроса, чтобы он не испортил его сородичей.

Предварительно позвонив, Люси долго объясняла, кто она такая и с какой целью ей необходимо побывать дома у родственников Вольнова. Надо подготовиться к съемке, обговорить вопросы, посмотреть обстановку, просто познакомиться.

Разговаривать пришлось с мужем сестры Андрея Константиновича. Тот был не очень рад всей этой кутерьме, нехотя согласился, а потом долго и нудно объяснял, как к ним проехать и как пользоваться домофоном. Наконец, договоренность была достигнута. Люси облегченно вздохнула, положив трубку, – самый трудный этап пройден.

«Сложный контингент», – подумала она, представляя себе всю компанию. Насколько она была в курсе дела, сестра Андрея пошла по стопам родителей – работала на том же производстве, что и они. Там же познакомилась со своим будущим мужем. Продолжил семейную традицию и сын. А его дочка пока только оканчивает школу, никаких особых пристрастий не имеет. Впрочем, кажется, ведет весьма свободный образ жизни. В двоюродного дедушку пошла.

Люси была совершенно не в состоянии постигнуть, что вся эта толпа народа – ее самые настоящие кровные родственники. Своих бабушек и дедушек она знала только по фотографиям. Они уже умерли, но родители подробно рассказывали ей о каждом, и у Люси было впечатление, что она их знала, во всяком случае, понимала, откуда она, какие у нее корни, а тут, оказывается, корни совсем другие. Хорошо, что только наполовину.

Впечатление от недружелюбного настроя московских родственников, создавшееся после телефонного разговора, при личной встрече не развеялось. Конечно, ее встретили вполне радушно, но между собой они общались не то что неуважительно, это само собой, но не по-доброму, с еле сдерживаемым раздражением.

Ее проводили в большую комнату, где посередине стоял обеденный круглый стол, накрытый к чаю, с электрическим самоваром. Люси помнила такой с детства, кто-то из родительских друзей привозил в подарок из Москвы, когда она была еще совсем маленькая.

Вся обстановка тоже, видимо, сохранилась с давних времен. Ковер над диваном, стенка темного дерева, в углу два кресла и журнальный столик. Главным украшением комнаты была хрустальная люстра над столом.

Гостью усадили за стол, за ним сидели почти все члены семьи, которых ей представили. Мама Андрея Константиновича – Ксения Петровна, о таких женщинах принято говорить, что на них дом держится. Несомненно, ее голос здесь был решающим. Довольно подтянутая невысокая женщина. Гладко зачесанные волосы, собранные сзади в небольшой тугой пучок, подчеркивали не утраченную с годами яркость голубых глаз и правильно очерченные черты лица. Люси отметила, что Вольнов удивительно походит на мать. Впрочем, все, сидящие за столом были людьми одной породы, это бросалось в глаза. Все русоволосые, голубоглазые. Только женщины, кроме Ксении Петровны, излишне полные, а вот мужчины – напротив, довольно худосочные. Старшая сестра Вольнова, Анна Константиновна, хотя на первый взгляд и напоминала мать прической, но черты лица из-за полноты казались смазанными и неопределенными, а главное, ее манера общения была лишена спокойной величавости главы рода. Анна казалась женщиной бойкой и даже резкой. Такая за словом в карман не полезет. Судя по всему, ее тихий и невзрачный муж, Виталий Николаевич, был у нее под каблуком. Их сын Сергей коренастый, крепкий и такой же грубоватый, как мать. Очевидно, природа выбрала из всех Вольновых только одного Андрея и тщательно над ним поработала. Остальных слепила так, на скорую руку.

Представив жену своего внука Лиду, крепко сбитую розовощекую матрешку с мелкими светлыми кудряшками и огромными, подведенными черным карандашом глазами, Ксения Петровна стала сокрушаться:

– Вот только правнучки моей нет, Маруси, но она будет попозже. Обещала. Выпускной класс в школе. Занятий много.

– Конечно, именно в школе она сейчас и занимается, – с плохо сдерживаемой агрессией буркнул Сергей.

– Не начинай, – одернула его супруга.

– Вот ведь я дожила, про Андрюшу моего для Америки фильм снимают, – взяла инициативу в свои руки Ксения Петровна. – Жаль, Костя не дожил до этого дня. Он всегда сыном гордился. Есть чем. В такие люди вышел. Вот посмотрите, я тут фотографии приготовила.

Она открыла большой альбом и, отодвинув чашку, положила его перед гостьей. Люси стала листать, а ни о чем не подозревающая бабушка комментировала негласной внучке семейные фотографии:

– Это мы с Костей после свадьбы сфотографировались. Хотя свадьбы-то и не было никакой. Война же была. Он в госпитале лежал с сильной контузией, а я его выхаживала. Медсестрой, как только семнадцать лет исполнилось, на фронт пошла, в госпитале работала. Вот там мы и встретились. В сорок втором. У него небольшое ранение было в руку. Он потом на фронт опять уехал, писал каждый день. И я ему тоже. А в сорок третьем у нас Анечка родилась. А его с тех пор Бог берег, в таких боях участвовал, а пули обходили. Один раз в плечо ранили. Не было бы счастья, так несчастье помогло. Приехал в отпуск. Мы в ЗАГС сходили и вот сфотографировались. А в самом конце сорок четвертого, под самый Новый год, родился Андрюша. Вот он наш красавец с барабаном.

– Смешной карапуз, – в тон хозяйке дома улыбнулась Люси, продолжая листать альбом.

– А это он первого сентября, в первый класс пошел, это в пионерлагере, это уже на выпускном. А это Анечкина свадьба. Мы все рано замуж выходим. Она тоже в восемнадцать родила. Это вот с институтскими друзьями…

– А кто это? – не удержалась от вопроса Люси, увидев фотографию, на которой узнала свою маму.

– Это? – Ксения Петровна задумалась. – Сейчас не вспомню. Однокурсница, мне кажется. Всех не упомнишь.

– Да уж, всех упомнить невозможно. У него большая жизнь, много людей встречалось, – согласилась Люси.

– И то верно. Он у нас всегда умел расположить к себе людей. Они к нему тянутся.

– Это залог успеха, – дипломатично согласилась Люси.

– А вот эти фотографии со свадьбы Андрюши с Леночкой. О! Какая была свадьба! На правительственной даче. Гостей много. Из Политбюро все пришли. Подарки какие дарили. Ну вообще, конечно, жаль, что они расстались с Леночкой. Очень я ее любила. Сколько нам хорошего сделали. Мы же жили в двухкомнатной малогабаритке. Даже когда Андрюша женился, нас там пятеро оставалось. Он уже своей жизнью зажил, а про нас не забыл. Когда двадцать пять лет Победы праздновали, нас с отцом пригласил дедушка Леночки, Виктор Антонович, поздравил и говорит, что узнал о нашей жилищной проблеме. Не дело это, кавалеру ордена Боевого Красного Знамени жить в такой тесноте. Дети взрослые, им надо тоже отдельное жилье. Оказывается, за ордена, медали, боевые заслуги, инвалидность метры прибавлялись. Вот у нас и получилось аж две четырехкомнатные, хотя если бы не Виктор Антонович, то ничего бы этого, конечно, не было. Так бы и прожили всю жизнь в двух крошечных комнатках под Боевым Красным Знаменем…

– Что ж он ушел из такой хорошей семьи? – не удержалась от вопроса Люси.

– А бес в ребро. Отец всегда ему говорил: «Андрюха, погубят тебя бабы».

– Так ведь не погубили. Какую карьеру сделал.

– А счастья нет, – рассудительно сказала Ксения Петровна. – Было бы счастье, не метался бы от одной к другой. Уж не мальчик, а все хвост трубой. Жен полно, и дети есть, а семьи нет, очага нет, обогреться негде.

– Ой, бабуля, есть у него очаг, и не один. Всю жизнь прожил на Рублевке. Ему везде тепло, – ухмыльнулся Сергей. – Что тебе наша семья маленькая?

– Костя мечтал, что все дети Ани и Андрюши будут собираться за большим столом.

– Может быть, еще и соберутся? – спросила Люси.

– Да, конечно, какой там. Один сын отца знать не хочет, сын от другой жены тоже обижен: отец сказал, что денег ему никаких не оставит, и вообще не хочет в Москву возвращаться. В Англии он учится, хочет там остаться.

– Уже наследство делят, – с пониманием заключила Люси.

– Вот именно, – грустно подтвердила Ксения Петровна. – Что это за семья, когда все ждут твоей смерти, чтобы получить кусок побольше. Андрюша мой вот ничего никогда не ждал. Все сам заработал. И проживет еще лет тридцать. Мы все долгожители. Костя, правда, из-за всех своих ранений только до восьмидесяти дожил, а если бы не война…

– Так получается, что Андрею Константиновичу только шестьдесят три года?

– Конечно, если родился в сорок четвертом, – подтвердила мама Вольнова.

– Он вообще-то выглядит моложе, хоть все и говорят, что ему под семьдесят.

– Так торопятся наследники. Ни о чем, кроме денег, думать не могут. А невдомек, что сами состарятся, пока своего дождутся, а может, и не дождутся. Мне вот восемьдесят три, а я на тот свет не тороплюсь.

– Да, при его общительности претендентов на наследство, надо думать, немало, – участливо сделала еще один вывод Люси.

– И не говори, – доверительно вздохнула Ксения Петровна. Эта американская журналистка нравилась ей все больше и больше. Все понимает, ведет себя уважительно. Есть в ней какая-то теплота. «Своя какая-то. Даже странно», – мысленно удивлялась хозяйка дома.

– А он вам помогает? Вам, наверное, нелегко с такой большой семьей? – почувствовав, что можно задавать уже любые вопросы, спросила Люси.

– От него дождешься, – зло буркнул Сергей.

– Ты соображаешь, что говоришь? – накинулась на него Анна Константиновна.

– Я же не перед камерой. В камеру я скажу как надо.

– Зачем? Говорите, как чувствуете, – запротестовала Люси.

– Да он только зависть и чувствует, – тяжело вздохнул до этого молчавший Виталий Николаевич. – Можно подумать, кто-то виноват, что вырос сорокалетний оболтус, ничего не умеющий. Еще один претендент на наследство. Тоже мечтает отхватить кусок. Какое ты отношение к нему имеешь?

– Я родственник. Ты вот благодаря ему квартиру получил, а я чем хуже?

– И на том спасибо. Мы благодаря этой квартире в перестроечные годы все выжили, когда завод закрылся и без работы остались. Так мы уже с ярмарки, а ты вот все на халяву рассчитываешь. Еле на работу тебя выгнали. Опять же, если бы не Андрей, кто бы тебя взял?

– Так вы у Вольнова работаете? – чувствуя, что о ее присутствии начинают забывать, спросила Люси.

– Да, – насупившись, односложно ответил Сергей.

– А кем? – не сдавалась гостья.

– Водителем. Кем еще можно устроиться без образования? – ответил за него отец. – Впрочем, мы сами виноваты. Легкие деньги портят людей. Сдавали квартиру. Не работали. Он школу закончил, пошел в армию, вернулся, а работать не спешил. Денег хватало. Учиться не захотел. Когда опомнился, все поезда ушли, разленился, надрываться неохота.

– Да, у нас такую ситуацию называют отсутствием мотивации, – чтобы как-то разрядить нагнетающуюся атмосферу, проговорила Люси не очень понятную фразу.

– Не знаю, как это у вас там называется, а у нас это называется раз… Ладно, при женщинах не буду здесь все называть своими именами, – окончательно выговорился Виталий Николаевич.

– Вот так, и там не семья, и здесь – сумасшедший дом, – грустно проговорила Ксения Петровна. – Что за жизнь?

– Нормальная жизнь, – деликатно заговорила Люси. – В семье всякое бывает. Все живые люди.

– И то верно, – спохватилась Ксения Петровна. – Вы тут хотели поговорить об Андрее, а мы вам ничего толком-то и рассказать не можем.

– Да что вы, – искренне воскликнула Люси, – все прекрасно! У вас такая биография. Отец Андрея Константиновича прошел всю войну, вы работали на заводе, жили трудно. Это – извините за некоторый цинизм, но ничего не поделаешь – прекрасный старт для рассказа о большой карьере.

– Да какой цинизм. Родственники Леночки тоже говорили, как это замечательно для карьеры, что он из такой простой семьи. И в Советском Союзе так было, и в Америке тоже, значит, так же?

– Конечно. А теперь и в новой России. Это один из рецептов. Их немного, и все они проверены поколениями.

– Мудрая девушка. Уважительная, – растроганно проговорила Ксения Петровна. Что-то было родное в этой заокеанской и, казалось бы, такой далекой американке, хорошо говорящей по-русски. – А сама-то давно в Америке живешь?

– Давно. – Люси нравилось, что Ксения Петровна уже давно незаметно стала обращаться к ней на «ты». – Родители уехали из Москвы, когда мне было десять лет. Я там выросла. Замуж вышла за американца.

– Значит, сюда уже не вернешься, – как-то грустно констатировала Ксения Петровна.

– У меня здесь только работа. Семья там.

– Семья – это самое главное, – философски согласилась хозяйка дома.

– Вот мы и будем снимать фильм о семье. Я вам позвоню накануне съемок, приеду с оператором. Как только составим наш график, будет известен день. Вот тогда и позвоню заранее.

– Так мы все только разговариваем, а чайку-то так и не попила? – спохватилась хозяйка дома.

– Да еще успеем во время съемок, а сейчас мне уже пора, – заторопилась Люси.

– Что ж, будем ждать…

Провожали Люси всем семейством. Извинялись, обещали, что во время съемок не подведут, улыбались и в конце концов даже расцеловались на прощание.

Они еще стояли в коридоре, когда входная дверь отворилась и вошла Маруся, вылитая мать, только слегка уменьшенная копия. Она виновато улыбнулась и поздоровалась.

– На часы не смотришь? – грозно начал Сергей.

– Потом разберетесь, – строго оборвала его Ксения Петровна.

Они окончательно наконец распрощались, и Люси оказалась на лестничной клетке. Как только дверь за ней закрылась, по подъезду раскатом грома разнесся голос Сергея:

– Уже девять часов. Ты где шляешься? Другая бы на твоем месте нос из дома не высовывала, а эта все гуляет. Нагуляла уже. Может, достаточно?

– Оставь меня.

– Что значит – оставь? Ты с кем так разговариваешь?

– С тобой. Только я бы не назвала это разговором. Ты орешь, а я защищаюсь.

– Защищаешься? Лучше бы ты предохранялась.

– Сергей, да что ты тут устроил судилище? Вечно ты с накатом, с обвинениями, вот она и бежала от тебя куда глаза глядят, а теперь вот результат, – стала защищать дочь Лида.

– Так это я во всем виноват? Потрясающе. Ну уж нет. Это твое воспитание, ты всегда ее защищала, все разрешала, прощала, попустительством занималась, и теперь вот, пожалуйста.

– Так они любят друг друга. Собираются пожениться.

– Только школу закончат и тогда поженятся. На что они жить будут?

– А на что ты живешь?

– Опять попреки? Опять я не такой, как мой великолепный дядя?

– Да при чем тут это…

Голоса стихли, видимо, супруги зашли доругиваться в комнату.

«Да, ну и дела. Только я подумала, что все же они милые и приятные люди, а тут вон какие страсти. Впрочем, мне какое дело? По отношению ко мне они оказались милы и приятны. А бабушка так мне даже понравилась… Но все же спасибо судьбе, что у меня другая семья. Моя».

Гром среди ясного неба

Утро следующего дня началось со скандала. Съемки программы «Судный час» оказались на грани срыва. Шеф-редактор Оля Злобина с утра была не в духе. Она долго цеплялась то к одному редактору, то к другому. Все было не так. Истцы и ответчики были подобраны вразрез с ее представлениями о том, как они должны выглядеть по сценарию. То слишком молодые, то слишком старые, то интеллект не тот, то одеты «как лохи», при том что призваны изображать конфликт между представителями зажиточной части населения.

– Да где я найду ей бизнес-леди такую, какая она есть на самом деле? – бурчала редактор Катя, ответственная за подбор исполнителей. – К нам идут безработные, пенсионеры, домохозяйки и гастарбайтеры. Тех, кто выглядит на миллион, почему-то не прельщает перспектива за полторы тысячи рублей проторчать целый день на съемках. Нефиг писать сценарии о дележе яхт и домов на Рублевке. Стоишь тут на ушах, круглые сутки вкалываешь, а в ответ только хамство…

Катя еще долго бубнила безадресно, себе под нос, на ходу раздавая притихшим истцам, ответчикам и свидетелям тексты, отвлекая их от крика в съемочном павильоне конкретными заданиями.

– Значит, так, вы сейчас почитайте. Учить наизусть не надо. Говорите так, как вы разговариваете в жизни, чтобы было правдоподобно. Через десять минут начнем репетировать дело «Кролики на балконе».

– Думаете, не отменят съемки? – робко спросила полная пожилая дама.

– Конечно нет. За аренду павильона заплачено, – спокойно ответила Катя. – Это всего лишь технический перерыв на десять минут. Небольшая неувязка между автором и шеф-редактором. У нас такое бывает. Творческие люди всегда спорят. Такая у нас работа нервная, потому что очень творческая. Так что, господа артисты, не расслабляйтесь. Все шестнадцать запланированных сюжетов сегодня будут сняты. Никто никуда не расходится, интервью снимаем в самом конце, чтобы не задерживать Миловидова. Давайте включайтесь, читайте текст, через десять минут подойду, проверю готовность «Кроликов». За ними идут «Любители бани», потом «Брачный аферист». Остальные разбираются с текстом.

– Катя, – все же решилась робкая пожилая дама высказать наболевшее, – вы мне говорили, что для меня есть роль истца, а мне досталась роль свидетеля. За свидетеля платят меньше, и если я снимусь сейчас, то больше уже не смогу претендовать на главную роль.

– Главную? – не поняла Катя.

– То есть истицы или ответчицы.

– А, ну да, ну да… Через полгода уже можно. Я вам позвоню, – привычно успокоила Катя озабоченную проблемой выбора даму.

Но на этом вопросы не закончились. Они сыпались со всех сторон:

– И мне тоже позвоните?

– А мне?

– А заплатят нам сразу или после окончания съемок?

– Все после съемок. Я еще вернусь, пока готовьтесь…

Катя вырвалась из комнаты, где сидели, стояли, шумели, недоумевали участники программы «Судный час», плотно прикрыла за собой дверь и побежала к аппаратной. Оттуда все еще разносился оглушительный крик Оли Злобиной, не перестававшей возмущаться, что только она одна и работает, а все остальные неизвестно за что деньги получают.

На лестнице Катя столкнулась с виновницей внезапного переполоха, автором, с которым они работали в паре, Ладой Горской. Та была не то что расстроена, а скорее в недоумении. На телевидение она пришла недавно, а до этого работала в глянцевом журнале, где такое общение не было нормой.

«Злобина! Надо же так соответствовать своей фамилии. У нее это наверняка генетическое. Да, избаловалась я в глянцевом гламуре. Красота не может быть злой. Вот я там жизни-то и не знала. Зато теперь узнала. Попала из гламура на волчий конвейер. Оно мне надо было? Доработала бы в журнале и пошла бы в приличную компанию, с нормальными журналистами работать, а не с этой самодеятельностью», – чтобы не расплакаться от глупости и несправедливости, свалившейся на ее голову, мысленно ругала себя Лада. Ее сумбурный внутренний монолог оборвал чей-то взволнованный голос.

– Что случилось? Все же было нормально. Я запустила людей на площадку, ушла готовить следующую группу, а тут такой крик, – озабоченно запричитала, как всегда заведенная общением с толпой участников программы, редактор Катя.

– Ничего не случилось. Просто Злобина нашла повод отвести душу и выплеснуть какое-то застарелое раздражение на меня, как на нового человека. Видите ли, у ответчицы зубы золотые. У квартирной аферистки не может быть таких зубов. Почему не может? Она же не в кино снимается, а убалтывает бабулек на оформление пожизненной ренты. И вообще, что так орать? Я, в конце концов, автор, а не дантист. Автор пишет текст, а не подбирает исполнителей, – стараясь не выдать обиды в голосе, обрисовала ситуацию Лада. – Пойдем, кофе попьем. Она там надолго.

– Не получится. Вон уже бегут. Укротительницы строптивых. Сейчас увольнять будут.

На лестнице, ведущей в дальнюю аппаратную, где записывалась серия популярнейшего музыкального шоу «Вместо звезд», показались Алла Миркина и Лисовская, которую за глаза местные острословы прозвали оруженосцем. Что бы ни случилось, любая ситуация разрешалась только в присутствии Алисы. К этому все уже так привыкли, что даже, изменяя обыкновению, заведенному в женском коллективе, не обсуждали этот тандем, а если и обсуждали, то очень вяло, понимая старания начинающей карьеристки Алисы быть в центре всех событий, имея возможность иногда и влиять на них.

– Тебя не уволят, – поспешила успокоить бунтарка взволнованную Катю, зная, что у той отступных путей нет и она очень дорожит своей не требующей особой квалификации работой, за которую тем не менее платят вполне достойные деньги. – Я не стала ей напоминать, что подбор исполнителей – не мое дело. Так что ты – вне зоны гнева, а я и сама уйду, если Злобина передо мной не извинится. Насколько я понимаю, она даже не знает, как это делается. Что тут говорить, она и здороваться-то не умеет.

– Извиняться не будет, – успокаиваясь, согласилась Катя. – Это точно. Не тот человек. А «здрасте» свое адресует только персонам VIP. Остальные недостойны. Что поделаешь? Потомственная телевизионщица. Зачем тебе ее извинения? Брось, из-за ерунды терять работу? Поорут и утихомирятся.

– Для меня это не ерунда. Я такое хамство терпеть не намерена, я от него болею. С такими «аристократами духа» общаться – себя не уважать.

– Ну ты нашла место отстаивать человеческое достоинство, – усмехнулась Катя. Вся ее пухлая фигура, растрепанная прическа, глаза и даже вздернутый носик выражали сочувствие и недоумение нежеланию Лады повиноваться условиям игры, действующим на программе «Судный час».

– Я без работы не останусь. Я не из тех, кто назло кондуктору пойдет пешком. Ты давай себя защищай, а я пойду выпью кофе. С утра не успела.

Когда Миркина и Лисовская уже почти одолели последний лестничный марш, возбудительница спокойствия успела ретироваться в буфет. Дамы неотвратимо надвигались на Катю под жизнеутверждающие трели своих мобильных телефонов, сбрасывая по ходу движения надоедливые звонки.

– Что за шум? – уже издали стала допрашивать редактора Алла. – Что ни съемка, то ЧП. Неужели нельзя спокойно работать?

– Наверное, можно, – охотно согласилась Катя, отдавая инициативу в руки защитниц корпоративной чести.

– Но вам, судя по всему, не нужно, – саркастично сделала вывод Миркина. У нее опять зазвонил мобильный. На этот раз она решительно отключила его от сети. – Ты мне можешь обрисовать объективную картину событий? Почему остановили съемку? Аренда идет, а работа стоит…

– Да все как обычно. Ольгу не устроило то, как выглядит ответчица. Горской бы промолчать, но она, как человек новый, не вникший в нашу специфику, вступила с ней в дискуссию, дескать, выбирает редактор, а не она. Дальше слово за слово, Ольга остановила съемку, стала кричать, все как обычно, за исключением того, что Лада требует извинений.

– Чтобы Ольга извинилась? – искренне удивилась Миркина.

– Именно Ольга, – подтвердила Катя.

– Вряд ли она это будет делать, – засомневалась Лисовская.

– Ни за что не будет. Телевизионное воспитание, и вообще она сейчас обижена на весь белый свет, – констатировала Миркина. – Я не поняла, а почему нельзя было подобрать ответчицу, которая соответствовала бы сценарию? Катя, я не понимаю?

– Что опять объяснять? – уныло спросила подчиненная.

– Ладно, знаю, мало платим, ты работаешь за двоих, но и Ольга везет воз будь здоров. У нее нагрузка больше, чем у всех вас, вместе взятых. Через нее каждый месяц проходит больше шестидесяти сюжетов. От синопсиса до монтажа. Конечно, нервы сдают. Это надо понимать.

– Мы и понимаем, – согласилась Катя.

– Не все, видимо, понимают. Ладно, идем в аппаратную, приведем в чувство Ольгу, а потом успокоим Горскую, хотя там гонору и амбиций на Пулицеровскую премию. Не будет терпеть чужие срывы. Опять автора потеряли, блин-оладьи… – Миркина быстро направилась к лестнице, ведущей в аппаратную, где разгорелся скандал, по ходу обращаясь к Лисовской, видимо продолжая прерванный накануне разговор. – Вот, пожалуйста, у людей нервы на пределе. Пошли уже срывы, а его не устраивает индифферентное отношение сотрудников к общему делу. Они, видите ли, должны восторгаться его новыми проектами, а у них глаз не горит. Вот ведь придумал. Тут со старыми проектами разобраться бы.

– Вроде бы уже разобрались. Тихо как-то. Причем уже давно. Странно это… – заметила Лисовская, немного недоумевая.

Но Алла Григорьевна ее не услышала, она была сосредоточена на своем внутреннем монологе, обращенном к Вольнову.

– Вот, пожалуйста, и ответ на его сакраментальный вопрос, что не так в компании. Разве ему понять, что именно происходит? Устали люди. У них нет времени раз в два месяца отдыхать у моря. Ну так ему разве понять, что такое переутомление? Ему, отдохнувшему, вечно молодому, цветущему и к поцелуям зовущему…

Миркина влетела в аппаратную переполненная невысказанностью, желанием разрулить конфликт и как можно быстрее восстановить привычный рабочий ритм.

– Олечка, – начала она было привычный текст, но в это мгновение всем существом ощутила гнетущую неотвратимой тревожностью атмосферу, царящую в аппаратной. Это всеобщее молчание, опущенные глаза, притихшая Злобина со слезами на глазах. Бледный Миловидов, совсем не думая о том, как он выглядит в данный момент, пытается успокоить Ольгу, неловко по-отечески поглаживая ее по наращенным волосам…

Уже совсем другим, встревоженным тоном Алла осторожно спросила:

– Что-то случилось?

– Вам звонили, но не могли дозвониться… – неуверенно начал видеоинженер Николай.

– Да я отключила, замучили звонками, – упавшим голосом подтвердила Алла. – Да кто-нибудь мне скажет, наконец, что произошло?

– Алла Григорьевна, это, возможно, какая-то ошибка. Только сейчас позвонили из… милиции и сказали, что Андрей Константинович… Был дождь, дорога скользкая… Произошло столкновение, машина загорелась… Он погиб… Это все, что пока известно о произошедшем, – тихо произнес Николай, смирившись с тем, что больше никто не решается это сделать и миссия сообщить трагическую весть выпадает на его долю.

– Андрей? Погиб? – Алла медленно подошла к ближайшему стулу у пульта и опустилась на него. – Нет. Этого не может быть. Это какая-то ошибка. Быть такого не может. Он не мог. Вот так вот взять и уйти.

Она замолчала, в аппаратной никто не решался нарушить тишину.

– Выпейте воды, – раздался откуда-то издалека голос помощника режиссера.

Алла автоматически взяла протянутый ей стакан минералки с потревоженными пузырьками газа.

– Я газированную не пью, – сказала она, отставляя стакан, но потом, махнув рукой, все же сделала несколько глотков. Как ни странно, это немного привело ее в чувство. – Кто сообщил? Когда это произошло? Кардиналов знает?

– Вчера поздно вечером, на Минском направлении. Позвонили из милиции в офис, Кардиналов разыскивал вас, скоро приедет, – обрела дар речи Ольга Злобина.

– Что же сразу не сообщили? – устало спросила Алла.

– Пока милиция приехала на место происшествия, пока установили личность. Ночью не стали сообщать. Проявили, можно сказать, деликатность, – попытался объяснить Паша Миловидов, известный юрист, звезда программы «Судный час».

– Деликатность, конечно. Ты, Паша, в своем репертуаре: у тебя и милиция деликатность проявляет. А вот мы… – Алла сделала паузу, как бы стряхнув с себя навалившуюся боль, спокойно и твердо продолжила: – Это ужасно. Но у нас нет возможности сейчас расслабляться и страдать. Надо продолжать работу. Оля, ты в состоянии сидеть за пультом? Если нет, я пойму. Сама проведу съемку. Решу все конфликты.

– Все нормально, Алла Григорьевна, конечно, мы сейчас все соберемся. Из графика не выйдем, – торопливо заговорила Злобина.

– Даже если не уложимся до шести, я задержусь настолько, насколько надо будет. Из графика не выйдем, все, что на сегодня запланировано, будет снято, и конфликты я разрешу сам, тем более что их, собственно, и нет, – поспешил заверить в своей человечности светский Миловидов.

– Спасибо, Паша. Андрей всегда тебя очень высоко ценил, и не только за ум и харизму. Ты надежен и уместен, несмотря на всю свою известность, – устало констатировала Алла.

– Вам лучше поехать домой, – участливо посоветовал Паша. – Здесь все будет в порядке. О графике не беспокойтесь. Мы уж тут все сделаем как надо.

– Спасибо, ребята. Я действительно должна немного побыть одна. Алиса, у тебя там все в порядке?

– Отбирают участников. Все своим чередом. Идем, я провожу тебя в комнату отдыха, а потом…

– Никаких потом. Дома я с ума сойду. Я немного побуду одна и приду к тебе в аппаратную, – деловито оборвала ее Алла таким тоном, как будто у нее порвались колготки. Ей надо несколько минут на то, чтобы привести себя в порядок, и она вновь войдет в свою привычную колею.

Собравшиеся восприняли слова «железной леди» как руководство к действию. Все лихорадочно бросились по своим местам, на ходу вспоминая, на чем остановились и что вообще они сейчас должны делать. Главное, что-то делать и находиться в движении.

«Вот и славно. Дым идет – фабрика работает. Я тоже сейчас соберусь и поставлю мозги на место. Надо понять, что теперь делать. – С этими мыслями Алла деловито направилась в комнату отдыха для руководства. – Надо будет кофе заказать, позвонить в буфет».

Старший сын

Бар, место сосредоточения проголодавшихся телевизионщиков и участников программ, в начале дня практически пустовал, почти все столики были свободными. Маша Сергеева, известная телеведущая рейтинговой программы «Звездные секреты» и признанная красавица с огромными синими глазами и неформатной для телевидения русой косой, которая выгодно отличала ее от многочисленных коллег, делая особо запоминающейся, подошла к стойке, чтобы заказать чашечку кофе. Глаза стали привыкать к барному полумраку, девушка огляделась и заметила в самом дальнем углу свою давнюю подругу. Получив заказ, Маша, улыбаясь, заспешила за столик, где с независимым видом восседала ее бывшая однокурсница Лада Горская, отходившая после истерики, устроенной ей шеф-редактором Ольгой Злобиной. Не сказать, что она была очень уж расстроена, но определенно шокирована разразившимся скандалом, достойным торговок с одесского Привоза.

Подойдя ближе, Маша заметила, что подруга ее явно не в настроении. Обычно жизнерадостная и веселая Лада лишь слегка улыбнулась, завидев бывшую однокурсницу. Внешне они были полной противоположностью друг другу. Маша – высокая, светловолосая, синеглазая, Лада, напротив, маленькая, черноглазая, востроносая брюнетка, но при всей непохожести в них обеих чувствовалась какая-то неуловимая общность. В стиле поведения, манере говорить, похожему чувству юмора – во всем, что отличает людей одной крови, близких по духу, которым не надо долго объяснять, что да как, которые понимают друг друга с полуслова.

– Ладушка, что это ты здесь? – весело спросила Маша. – При вашем режиме съемок я думала – шаг влево, шаг вправо считается побегом, и расстрел на месте, а ты так спокойно сидишь.

– У них пока перерыв, а я уже больше не работаю, – стараясь скрыть плохое настроение, сделала еще одну попытку улыбнуться Лада.

– Секундочку, и давно?

– Уже минут десять.

– Понятно, все по отработанной схеме. С Ольгой конфликт? Впрочем, что я спрашиваю, вы с разных полюсов. Последователи различных поведенческих идеалов. Она за красных, ты за белых.

– С ней, – неохотно согласилась Лада. Ей явно не хотелось вдаваться в подробности и вновь вспоминать произошедшее.

– Из-за этого не стоит уходить, – без объяснений поняв смысл произошедшего, сразу взволнованно заговорила Маша. – Понятно, она, конечно, не подарок. Маргинальная скандальность – это ее бич. Хорошее воспитание и умение сдерживаться не ее прерогатива. Но, знаешь, она крикливая, однако не злобная бабешка. К тому же сейчас ее можно только пожалеть. Влюбилась в Миловидова, и он вроде бы поглядывал в ее сторону, а потом все заглохло.

– Что так? Неужели она и ему нахамила? – невольно улыбнулась Лада.

– Ну что ты, в его присутствии она сама нежность, трепетная лань. Его жена что-то почувствовала, а может, кто-то ей позвонил, предупредил, что скорее всего. В результате она даже на съемки приехала. Никогда такого не бывало, а тут с двумя детьми решила проведать любимого супруга. Причем так все достойно, симпатично. Миловидов глазом не повел. Никакого раздражения, был предупредителен и учтив, даже с Ольгой ее познакомил. Что называется – почувствуйте разницу. Жена у Паши, конечно, настоящая леди. Сама доброжелательность и внешне привлекательна. Точеная фигурка, красивые волосы. Ольга аж пятнами пошла. Спинным мозгом почувствовала, что проиграла сравнение маргинальности с аристократизмом. С тех пор и ходит сама не своя, на всех бросается.

– И вот так один приезд жены на него подействовал? Все-таки есть в нем нечто небанальное. – Лада даже отставила чашку кофе.

– Есть. Аристократизмом называется. Всплеск уходящей натуры. Короче, со стороны его отказ от Ольгиных притязаний выглядел мгновенным. Миловидов просто самоустранился. Учтивая вежливость и не более того. Он же к своей репутации относится трепетно. Для него жажда – ничто, статус – все.

– Надо же. Молодец, хранит свой имидж, а девушка сходит с ума. Очень романтично, если наблюдать все это со стороны. Впрочем, подобные тонкости внутренней жизни «Судного часа» меня уже не волнуют. На самом деле мне предложили более интересную во всех отношениях работу. Так что этот скандал очень даже кстати. Злобина наорала, как всегда, не по делу. Я потребовала, чтобы она извинилась.

– Хороший ход. Извиняться она не умеет. И куда теперь?

– Пока не скажу, чтобы не сглазить.

– Ладно, не говори. А я тоже, наверное, скоро уйду.

– Тебе-то зачем? – искренне удивилась Лада. – Вольнов благоволит, положение стабильное, рейтинг, известность, отличные перспективы.

– Все слишком. Такие ситуации быстро меняются с точностью до наоборот. Никогда, знаешь, нельзя расслабляться.

– Не в твоем случае, мне кажется.

– Да какой такой мой случай особенный? На самом деле я здесь достигла предела, и мне уже давно скучно. Эти гламурные посиделки: «А как вы добились успеха, а как вы?..», реалити-шоу или в лучшем случае ежедневное поддержание имиджа лучезарного Миловидова… Одно и то же изо дня в день. Никаких событий. Отставные кавээнщики здесь себя чувствуют очень комфортно, но я журналистка. Я хочу, чтобы моя работа приносила, помимо известности мне лично, пользу обществу. Да, я, как все, мечтала о медийности и стремилась к ней, но сейчас всего этого добилась, а дальше что? Я завидую тем, кто делает репортажи из горячих точек, рискует, проводит журналистские расследования, от которых у всех волосы дыбом, судьбы меняются. Я тоже хочу делать сенсационные разоблачения, мечтаю взять последнее интервью у Фиделя Кастро, которое потом будут показывать по телеканалам всего мира…

– Еще лучше у бен Ладена, а сразу после интервью застрелить его, чтобы точно оно было последним, – заулыбалась Лада Горская, уже давно забывшая о недавнем инциденте.

– Хорошая мысль, но я не говорю по-арабски, – тут же рассмеялась Маша, обрадовалась, что сумела вытащить подругу из стрессового состояния.

– Он-то говорит…

В этот момент в буфет зашел молодой мужчина высокого роста и приятной наружности. Классический блондин с голубыми глазами. На вид ему было лет тридцать пять. Глядя на него, у незнакомых людей возникало ощущение некоего дежавю и желание поздороваться. Обычная реакция на известное лицо, которое каждый день можно увидеть по телевизору. Борис Вольнов, а это был именно он, стал оглядывать пустующие столики. Он не сразу заметил девушек, запрятавшихся в самом укромном уголке, за барной стойкой возле зеркала, в котором отражались все вновь входящие.

– Ну наконец-то, – неожиданно проговорила Маша и, встав со стула, помахала рукой новому посетителю.

Борис сразу заулыбался и поспешил на зов. Подойдя к Маше, он обнял и расцеловал ее. Лада смотрела на эту картину явно с недоумением. Еще бы – девушка, которой Вольнов-старший не дает прохода, оказывается, знакома с Вольновым-младшим, и, видимо, накоротке.

– Да, Борь, познакомься, это моя давняя подруга по универу Лада Горская.

– Мы знакомы, – приветливо кивнула Борису Лада.

– Неужели я что-то пропустила? – изображая ревность, шутливо забеспокоилась Маша.

– Я не знал, что вы подруги, а то непременно сообщил бы тебе, что мы взяли нового редактора на программу, – сразу все разъяснил Борис.

– А так вот кто на самом деле настоящий нарушитель спокойствия на съемочной площадке. Вот она, конкурентная борьба, – почему-то рассмеялась Маша. С приходом Бориса у нее резко поднялось настроение. – Не долго продержался, Ладушка, твой секрет. На телевидении все тайное быстро становится явным.

– Это ты точно заметила, – придя в себя, тоже заулыбалась Лада. – Ты бы хоть предупредила, что поддерживаешь связь с конкурентами.

– Есть такое дело. Справедливости ради должен признать, что она сопротивлялась, как могла. Но под пытками искрометного обаяния сдалась, согласившись стать двойным агентом. Надеюсь, в самое ближайшее время мы окончательно перевербуем столь ценного сотрудника. Вот и подругу перетянул к нам из этих же соображений.

– Ну конечно, просто ты получаешь огромное удовольствие, переманивая людей у отца, – заметила Маша.

– Меня никто не переманивал. Увидела объявление, что идет набор команды на новую программу, и честно прошла кастинг, – стала оправдываться окончательно повеселевшая Лада.

– Истинная правда. Я отцу не соперник, – просто сказал Борис. – У него целая компания, а у меня всего лишь две программы. Всех не переманиваю, только лучших.

– Ты льстивый дамский угодник. Гены сказываются.

– Только не это. Я закоренелый однолюб.

– Неужели? Сказать можно все, что угодно, а чем докажешь?

– Переманю тебя на Первый и…

– Да я и сама давно мечтаю уйти из компании, давай уже переманивай, – быстро перебила его Маша.

– О! Это свершилось. Ну наконец-то. Очевидно, взяв на работу подругу, я интуитивно пошел правильным путем, – обрадовался Борис.

– Не исключено, хотя у меня есть и другие мотивы.

– С этого момента поподробнее, пожалуйста. – Вольнов-младший взял Машу за руку. Все это время он не сводил с нее глаз.

– Подробности письмом, – напоминая Борису, что они не одни, закрыла личную тему девушка.

– Ловлю на слове, буду ждать, – спохватился молодой человек. – Да, барышни, что будем пить? Чай, кофе? Угощаю. У меня до записи целых тридцать минут.

– Вот оно что. У тебя запись. А я думала, ты меня заехал проведать, – шутливым тоном заметила Маша.

– Конечно, тебя, чтобы договориться на вечер. Кстати, я приглашаю тебя на ужин. Запись – это так, удачное совпадение.

– Ну да, других павильонов по всей Москве не найти.

– Представь себе. Продюсеру здесь нравится. Вообще судьба так распоряжается, что наши пути все время пересекаются. Мы и встретились здесь, потому что на «Мосфильме» все было забито. Помнишь? Я тогда ничего не предпринимал. Так решили на небесах.

– Ну ты неисправим. Остапа понесло. Ты можешь не говорить на личные темы, когда за столом собирается больше двух человек? – с шутливым укором спросила Маша.

– Могу. Значит, решено? Переходишь?

– Я же сказала.

– Только учти: никаких командировок в горячие точки! Будешь просто моей соведущей.

– О, потрясающе, соведущая аналитической программы… – Маша буквально захлебнулась от восторга.

– Это будет посильнее интервью с Фиделем, – улыбнулась Лада Горская, с интересом наблюдая развернувшуюся перед ней сцену.

Дверь буфета вновь открылась, и сидящие за столиком увидели в зеркальном отражении редактора Катю, непривычно сосредоточенную и чем-то очень расстроенную.

– Кать, идем к нам, сейчас закажем тебе кофе, – позвала ее Лада. – Чувствую, из-за меня нагорело моему бедному редактору, что-то она очень огорчена.

– Какой кофе? Лада, я за тобой… Тут такое… Вы что, ничего не знаете? Тут такой ужас… – Катя хотела было начать рассказывать трагическую новость, но, заметив Бориса, замялась.

– Что случилось? Тебя уволили? – заволновалась Лада.

– Да какой там уволили. Об этом уже все забыли. Ой, даже и не знаю, как сказать.

– Да говори уже как есть, – нетерпеливо потребовала Маша.

– Ой, девочки, Андрей Константинович разбился на машине. Насмерть.

Все растерянно посмотрели на Бориса. С его лица как будто кто-то ластиком стер все краски. Никто не решался что-либо сказать. Нависла гнетущая пауза.

– Пока сам не увижу его, не могу в это поверить, – наконец сумел произнести Борис. – У меня сейчас эфир. Мне надо собраться, побыть одному. – Простите, я вас покину.

Он тяжело встал и медленно вышел из буфета. Девушки молча проводили его взглядом, не зная, как себя правильно вести в подобной ситуации.

– Ой, я сразу не заметила его, а то не стала бы говорить. Ужас, прямо перед эфиром, – запричитала Катя.

– Что тут поделаешь? Кто ж знал? Это я тебя пытать стала. Не знаю, что делать? Пойти к нему? Или лучше дать побыть одному? Не, все же пойду, пожалуй, буду поблизости, – проговорила, обращаясь в никуда, Маша и выбежала вслед за Вольновым-младшим.

– Ну дела, – еле выговорила Катя, садясь на место Маши. – Что-то теперь будет?

– Хорошего в ближайшее время точно не жди. И вообще странно как-то: человек такого уровня, с таким состоянием, вот просто так разбивается на машине? С трудом верится, – задумчиво проговорила Лада, озвучивая, видимо, только часть своего внутреннего монолога. Вдруг она спохватилась: – Ладно, ты за мной? Ясное дело, сейчас не до конфликтов, надо доснять сегодняшний блок. Все доделаю, как надо, и уйду красиво, а сейчас побежали. Ну, что сидим?

– Так я думала попить кофе. Наши «дела» пойдут минут через тридцать, – заленилась Катя.

– Какой кофе? Надо все проверить. Или ты опять хочешь меня подставить? Пошли работать.

Шоу продолжается

Шок, пережитый несгибаемой, ироничной до цинизма Аллой Миркиной, выбил ее из седла. И шок не столько от полученного известия о гибели по сию пору законного супруга, сколько оттого, что она эту весть ждала, предчувствовала, но, когда весть пришла, оказалась не готова ее воспринять, чувствуя себя едва ли не виновной в гибели Андрея.

Да, она хотела, чтобы случилось нечто подобное, но, когда это самое нечто произошло, ей стало страшно. Вольнов уже давно перестал быть для нее близким человеком. По обоюдному согласию они поддерживали свой так называемый сепаративный брак, то есть жили каждый своей жизнью, но совместный капитал оставался целостным и незыблемым, во всяком случае, новые претендентки на него могли не беспокоиться. И без них хватало желающих откусить от огромного пирога, тех, кто имел на это законное право. Теперь и Алла уже может не тревожиться в ожидании неожиданных сюрпризов, до которых богатый стареющий ловелас мастер.

«Надо сообщить Елене, Борису», – каждый раз думала Алла, глядя на телефон. Впрочем, Кардиналов, конечно, это уже сделал, он всё всегда держит под контролем, настоящий управляющий. Правда, у него нет акций, он наемный работник, но печется обо всех делах, как будто у него тоже есть свой интерес в семейном бизнесе, которым, по сути, являлась компания, созданная Вольновым. Нельзя не сказать, что при всем желании Вольнова в свое время вырваться из-под опеки и перестать быть вечным внучатым зятем двух членов Политбюро все-таки в неблагодарности его нельзя было упрекнуть. Уходя от Лены, с помощью ее же связей он сумел приватизировать госдачу на вечно престижной Рублевке в Горках, что мало кому удавалось сделать. Он оставил все: и квартиру, в которой они жили, и эту дачу, заботился о судьбе сына, пошедшего по его стопам. Сына Андрей обожал. Поначалу Алла безумно ревновала его и не могла смириться с тем, что Андрей много времени проводит с ним, уже расставшись с семьей. Потом, несмотря на свою увлеченность бизнесом, она решила, что лучший способ заставить Андрея меньше заниматься сыном от Елены – родить своего. Она так и сделала. Когда родился Артем, связи Андрея с прежней семьей заметно ослабели и постепенно сошли на нет. Борис отца любил безумно, всю эту историю воспринимал только как предательство с его стороны и сам не захотел с ним больше общаться. В университет он поступил самостоятельно, хотя Вольнов был готов подстраховать в любой момент, но это не понадобилось. Потом отец предложил работу у себя. И на этот раз Борис не воспользовался отцовской поддержкой. Его пригласили работать на Первом канале.

Вот тогда Андрей твердо решил, о чем очень серьезно сообщил Алле, что если с ним что-то случится, то контрольный пакет акций своей компании он оставит старшему сыну, который продолжит его дело. Что же касается их общего сына Артема, ему Вольнов собирался оставить лишь некий прожиточный минимум, считая своего отпрыска лоботрясом, которого не образумит и обучение в Англии, где тот уже два года прожигал жизнь по полной программе. Андрей опасался, что готовое дело и деньги окончательно лишат его мотивации в жизни, погубят окончательно.

Такие разговоры велись как бы в шутку, так, вообще, но, как говорится, в каждой шутке есть доля шутки. Насколько Алла знала, завещания никакого не было. Она все время хотела поговорить с Вольновым на волнующую тему, но откладывала этот очень деликатный разговор. Все казалось, будет время, а оказалось, что…

– Не могу привыкнуть к мысли, что его нет. Это все-таки непостижимо, – периодически вздыхала Алла, но практичный ум не давал ей погрузиться в переживания.

Когда они решили жить порознь, Андрей оставил ей квартиру и дом на Рублевке, в котором она теперь постоянно жила. Правда, квартира с самого начала принадлежала ей, он пришел туда гол как сокол, но дом построил Вольнов. Так что и у нее и у Лены, благодаря Андрею, есть свои дома на Рублево-Успенском шоссе, предел мечтаний для очень многих, но после него осталось еще две квартиры – в центре и на Воробьевых горах, и еще один дом, тот, который он купил уже для себя, все на той же Рублевке, не говоря уже о комбинате, ресторанах… Есть над чем задуматься. Когда речь заходит о дележе наследства, люди теряют самообладание. Ну с этим еще можно разобраться, главное – сказал ли он Борису о контрольном пакете акций? Ой, надо звонить, надо разговаривать…

Шло время. Алла опять смотрела на телефон и опять не звонила. Решила перенести разговор на время после похорон. Вот только когда они будут? Почему-то вдруг их решили отложить. Борис настоял на генетической экспертизе, поскольку тело обгорело до такой степени, что опознать его было совершенно невозможно. Она не могла на это смотреть, но узнала любимую вольновскую замшевую куртку по «молниям» на карманах. Конечно, это был он, но Алла нашла в себе силы понять желание Бориса провести экспертизу. Смириться с гибелью близкого человека трудно. Первая реакция всегда одна – это ошибка.

Потому-то она и не звонила Елене. Для серьезного разговора должно прийти время, и все должны окончательно принять случившееся.

Так прошло больше месяца. Неожиданно Елена позвонила сама. Услышав ее голос, Алла поначалу даже растерялась.

– Алла? Здравствуйте, это Елена Вольнова. Вы, наверное, не узнали меня?

– Здравствуйте, Елена. Не думала, что вы позвоните. Это так неожиданно.

– Неожиданно? Неожиданно это было бы дней сорок назад, а теперь…

– Да, вы правы, теперь нам делить некого.

– Ну допустим, делить нам уже давно некого, а вот что делить – найдется, но я не по этому поводу.

– А по какому? – настороженно поинтересовалась Алла.

– Это идея Бориса. Хотя мы еще не похоронили Андрея, но скоро будет сорок дней, как его нет с нами. Так вот я хотела бы собрать всех близких, вспомнить его, пообщаться.

– Может быть, рано? Лучше, когда точно будет установлено, что он – это он…

– На самом деле все мы понимаем, что это формальность и Андрея нет, но Боря весь в отца: если вбил себе что в голову, то с места не сдвинешь. Тот наверняка так же повел бы себя в подобной ситуации. В общем, я не на поминки собираю, а хочу, вернее, Борис хочет пообщаться с теми, кто был близок его отцу, посмотреть друг на друга. У него есть важное сообщение.

– Сообщение? Имущественное? – не удержалась Алла от вопроса.

– Видимо, да. Подробностей я не знаю. Поскольку он решил собрать всех у нас, то я буквально как секретарь обзваниваю всех и приглашаю. Так вы придете?

– Конечно, как я могу не откликнуться на ваше приглашение. Правда, Артема сейчас нет в Москве. Он же учится в Лондоне.

– Я в курсе. Приходите одна. В это воскресенье, в 14.00. Устроит?

– Буду.

Алла осторожно положила трубку. Она невольно посмотрела вокруг себя в поисках поддержки или какой-то подсказки. Что это было? Почему собирает она? Почему Алле не пришло такое в голову? Как-то все неправильно получается…

Глаза натолкнулись на картину, которую ей подарил Андрей. Она всегда ее радовала и очень успокаивала. В ее доме было много работ: сначала дарили друзья-художники, потом сама стала покупать. Но эта была особенная. Нет, конечно, не Врубель и не Кончаловский. Какой-то совсем неизвестный автор. Картина завораживала не именем, была в ней какая-то магия. Или Алла ее сама додумывала…

Довольно большое полотно, а на нем просто букет сирени в банке. Настроение создавало лилово-пепельное колдовство прохладных обволакивающих весенних сумерек, и сиреневые гроздья, и темный неструганый стол, на котором они грустили. Сирень всегда грустит.

Алла очень любила эту картину и вообще любила сирень. Глядя на нее, она даже становилась мягче, забывала о своей практичности и постоянной гонке за успехом, становилась самой собой, сняв ироничную маску сильной женщины, идущей напролом к своей цели. В ней просыпалось какое-то странное состояние. Нужное слово, правильно выражающее его, она как-то нашла у Набокова, написавшего, что никогда он так не изнывал от колдовских чувств, как перед сереющей веткой сирени по мере медленно угасающего дня. Вот оно точное слово – изнывать. Изнывать от чувств, от воспоминаний.

Да, пожалуй, именно это ощущение испытывала Алла. Изнывала, глядя на картину с букетом сирени, подаренную Вольновым. Это было давно, когда они еще только поженились. Ей было очень приятно, что тогда Андрей так угадал, сделав ей этот подарок. Придумывал что-то такое, чтобы попасть в настроение. Это ему удалось.

Какое было счастливое время! Как там у его любимого Блока: «Открывая окно, я увидел сирень. Это было давно – в улетающий день». Вот он и улетел…

За раздражением и злостью на Вольнова она стала забывать о том, каким он был, и о том, что она была с ним поначалу очень счастлива. Он ведь был очень тонкий человек. Сейчас этого никто не может заподозрить, да он и сам забыл, каким был. Блистательным и романтичным. Любил поэзию, сам писал и помнил много стихов. Особенно любил Блока. В студенческие годы даже написал роботу о его творчестве, которая была отмечена на каком-то конкурсе. Видимо, из этой работы он всю жизнь и цитировал разные истории о Блоке. Как бы там ни было, но это впечатляло.

Кто бы в это сейчас поверил, прослушав его самозабвенный спич о сериале «Стриптизерши» и красотках топлес. Самое смешное, что и тогда и сейчас он был искренен. И когда пел про одинокую ветку сирени, и когда, заботясь об этом чертовом рейтинге, придумывал своих «Стриптизерш». Все делал искренне и увлеченно. В этом, пожалуй, и был ключ к его успеху.

Старинный городской романс про одинокую ветку сирени он уже давно перестал петь. Не модно. Появилась более удобная забава – караоке. Слова не надо учить, не надо носить за собой гитару. Можно просто прийти в уютный ресторанчик, снисходительно послушать нестройные голоса посетителей, а потом сразить свою юную спутницу томным баритоном, попадая во все ноты, спев прочувствованное признание о том, что ни она его никогда не забудет, ни он ее.

Возможно, романсы он забросил после того, как именно «Ветка сирени» неожиданно стала камнем преткновения в отношениях между ним и Аллой.

Это был ее первый день рождения, который они отмечали вместе. Все было очень романтично. Картина в подарок. Он читал стихи о любви, пел о ней же, рассказывал о своей первой влюбленности в детском саду. Как-то незаметно разговор перешел на первую женитьбу. О том, что Лена тоже очень любит сирень, и романс об одинокой ветке сирени он, оказывается, пел и ей тоже.

«Прекрасно, значит, вся эта программа уже обкатана, и не раз», – обиделась Алла. Правда, виду не подала и не стала перебивать Андрея, а тот увлеченно продолжал рассказывать.

– Там семья, конечно, была интересная. Советская аристократия, обожавшая всякие старинные прибамбасы. Как-то одна из пожилых особ, приближенных к дому, вспоминая свое детство, рассказывала, что летом всегда отдыхали на море, у них там был свой домик с огромным садом и розарием. Так вот у дамы день рождения в начале декабря, и каждый год садовник к этому дню присылал ей огромный букет роз. Казалось, и что такого? Но дело-то было в начале двадцатого века. Тогда самолеты не летали, почта из Коктебеля шла больше месяца, а розы приходили свежайшие. Был там свой секретный рецепт. Садовник каждый цветок втыкал в огромную картофелину и аккуратно укладывал букет в большую коробку. Упакованные таким образом розы безмятежно целый месяц добирались до Москвы. К концу пути картофелины превращались в маленькие сморщенные горошины. Множество таких историй наслушался.

– Надо же, как интересно, – старательно делая вид, что ее действительно занимают истории, рассказанные в доме его первой жены, изумилась Алла.

– Да, видимо, как-то хотели меня уесть своими барскими воспоминаниями. У нас в доме садовников не было. Ну, думаю, напрасно вы так. И сказал, что розы зимой – не фокус, а вот сирень белая, которую рассылала по всему миру Фекла Руссо Рахманинову, это что-то. Ведь простая учительница музыки, не имевшая никаких оранжерей. Чудо какое-то. Он ей и романс посвятил «Ветка сирени». Я, правда, пою городской романс, но тот тоже очень красив. Они, конечно, прекрасно знали эту легенду о музе Рахманинова. Для них стало потрясением и откровением, что ее знаю я. Попросили спеть. Надо сказать, что мои акции в этой семье резко в тот день взлетели вверх. Тогда я понял, как маленькая реплика может сыграть на человека, ну и наоборот тоже.

– А что, было и наоборот? – с неподдельным интересом спросила Алла.

– До того как я объявил о своем уходе, не было. Я не позволял себе расслабляться никогда.

– Был как натянутая струна, и в конце концов эта струна оборвалась, – постаралась повернуть разговор в более выгодное для себя русло Алла.

– Просто закончилась одна история и началась другая. Я не был как натянутая струна. Скорее, хотелось быть лучше, чем есть.

– А зачем?

– Чтобы быть лучше на самом деле, наверное, – неопределенно ответил Вольнов, думая о чем-то о своем. – Кстати, эта история, знаешь, имела ведь продолжение, – как будто только что вспомнив, решил вернуться к прежней теме Андрей.

– Ну надо же…

– Ленка подарила мне на мой день рождения букет белой сирени. Представляешь? В конце декабря?

– С трудом, – еле выдавила из себя Алла, которую уже стали раздражать откровения Андрея. Там, видите ли, он напрягался, чтобы не сказать что-либо лишнее, а с ней можно расслабиться и молотить, что в голову придет, не думая о том, насколько ей приятно или неприятно это слушать.

– Безо всяких оранжерей. Сама вычитала где-то, как это сделать, и получился букет.

– И как же это у нее получилось? – сдалась на милость победителя Алла.

– Оказывается, очень просто. Осенью срезаются ветки, на них уже есть почки будущих цветков, и замораживаются в морозилке. За полмесяца до нужного срока вынимаешь веточки, и букет распустится.

– И все? – устало спросила Алла.

– Ну нет, конечно, надо замачивать, сахар добавлять, какие-то манипуляции проделывать, но в принципе все очень просто и доступно, а эффект обалденный.

– Да, это точно, – согласилась Алла.

– Надо будет нам тоже поэкспериментировать, – весело подвел черту своим воспоминаниям Вольнов, обняв новую супругу.

– Мы придумаем что-нибудь новенькое, – в тон ему ответила Алла, уютно устраиваясь в объятиях мужа и отчетливо понимая, что раньше она Лену в лучшем случае жалела, как проигравшую соперницу, и относилась к ней, мягко говоря, безразлично. Теперь же она ее просто ненавидит, жутко ревнуя Андрея к воспоминаниям о той, другой своей жизни, как оказалось, вовсе не такой уж и унылой.

С тех пор Алла настолько часто вспоминала Елену, что ей стало казаться, будто они очень хорошо знакомы, хотя на самом деле виделись всего несколько раз. Всегда случайно. Как-то даже в одно время отдыхали в Карловых Варах. Елена была с сыном, Алла с Андреем. Именно тогда и пообщались. Очень мило поговорили, как цивилизованные люди. Со стороны это общение выглядело по-светски непринужденным, но отдых у обеих женщин был этой встречей омрачен. Андрей вел себя как ни в чем не бывало, был очень доволен возможностью провести время с сыном. Алла об этой поездке вспоминать не любила. Сто лет бы больше не встречаться с этой Еленой, но вот теперь придется.

Замок на обочине

Приглашение на день памяти Вольнова получила и Матильда Сорская. Она не меньше Аллы была удивлена столь странным звонком первой жены Андрея, но от неожиданности не стала пускаться в расспросы и согласилась прийти.

Уже закончив разговор и услышав в трубке короткие гудки, она спохватилась:

– Зачем я должна туда идти? Наверняка там произойдет какой-нибудь неприятный разговор, выяснения отношений, оскорбления даже… Но не я же, впрочем, у нее мужа уводила. Какие ко мне могут быть претензии? У меня есть свои права, и мне надо их отстаивать. Я должна быть в курсе всех событий, как бы противно это ни было. Все же надо посоветоваться с Кардиналовым. Он, наверное, знает, что бы это все могло значить.

Со дня гибели Вольнова Матильда очень изменила свое отношение к Арнольду. Теперь она смотрела на него совершенно другими глазами. Еще бы. Он протянул ей руку помощи в тот момент, когда, казалось, она буквально летит куда-то вниз, в пропасть. На ВТВ от нее отвернулись все, кто раньше лебезил и заискивал, программу ее открыто ругали, саму называли профнепригодной, не заботясь о том, слышит она это или нет. Все это говорилось, конечно, и раньше, но теперь никто не считал нужным что-либо скрывать. Ей даже никто не выразил соболезнований. Никто.

«Ну ничего. Вы все еще об этом страшно пожалеете. Вы меня еще не знаете. Это далеко не конец. Рано вы меня со счетов списываете», – мысленно причитала Матильда, делая вид, что не замечает холодной стены отчуждения, выросшей между ней и коллегами.

Единственным человеком, кто с ней разговаривал, был, конечно, Арнольд, ставший ее опорой и защитой. Это вернуло непризнанной вдове некую уверенность, что во всяком случае без работы она не останется. Ей есть на кого положиться. Есть человек, который будет отстаивать ее интересы и уже их отстаивает. Естественно, в такой ситуации она не могла отказать Кардиналову и съездила посмотреть его загородный дом. Увиденное превзошло все ее ожидания, мыслимые и немыслимые. Она была потрясена великолепием и самим Арнольдом, который оказался не просто богатым, а, судя по дому, обслуге и множеству признаков, очень богатым человеком. Более того, сам он в столь великолепной обстановке стал выглядеть вполне респектабельно и оказался очень интересным человеком. Она вдруг поняла, что никогда ни о чем с ним не беседовала. Только решала вопросы, считая его полезным, но скучным чинушей, не более того. А тут Кардиналов разговорился, и его было интересно слушать. Еще бы не интересно – он же рассказывал о своем доме, в который вложил не только кучу денег, но и немало выдумки. Ну и Арнольд! Человек-сюрприз, да и только!

Дом Кардиналова располагался на небольшой возвышенности, спускавшейся к берегу маленькой речушки, которая, по-видимому, и названия не имеет. Огромный участок огорожен высоким забором так, что дом может быть виден только со стороны этой самой речушки, на ее другом берегу вдали мастились домики заброшенной деревни. На всем пространстве вокруг дома раскинулся бескрайний газон, который вполне мог служить полем для игры в гольф. Только возле кирпичного дома с белокаменной отделкой росло несколько больших деревьев, которые, видимо, постарались сохранить во время строительства, а потом посадили еще кустарники и кое-где плющ, так что первый этаж в летние месяцы был скрыт зеленью. Но сейчас, когда зелень еще не набрала силу, сквозь ветви просматривались окна с решетчатыми переплетами и дверь в центре фасада, между белых колонн. Ни за домом, ни возле него не было никаких хозяйственных построек, все подсобные помещения размещались в цокольном этаже здания, за которым располагались внушительный бассейн и теннисный корт. Сам дом походил больше на старинный английский замок, с маленькой поправкой на современный комфорт и тепло. Если в английских замках и даже домах традиционно очень холодно, то у Кардиналова эти проблемы были решены.

В таком антураже сентенции Арнольда о том, что сейчас на Западе одно из популярнейших хобби – поиски исторических корней своей фамилии, звучали очень убедительно. Его вполне искреннее заявление, что не иметь родословной, восходящей, скажем, к пятнадцатому веку, а еще лучше к девятому веку, уже просто неприлично, вовсе не показалось Матильде смешным, и она с удовольствием слушала его, в душе соглашаясь с каждым словом. Кардиналов стал даже моложе выглядеть, что придало еще больше убедительности его рассуждениям. А что? Он еще очень даже может быть основателем большого рода. Он явно хочет и может иметь детей. Не то что Вольнов, который ни в коем случае не соглашался на ребенка и беспокоился о своем любимом Бореньке, до сих пор не простившем ему ухода из семьи и рождения ненавистного брата. Какая невидаль. Новая семья, новые дети… Все так живут, а трепетный Боря простить не может…

«Все же какая разница. Вот уж точно не все то золото, что блестит. Кинулась на яркого Вольнова, который за все расходы требовал каждый день отчет. Из любой кафешки счет ему надо было предоставлять. Шубу норковую еле выпросила. Конечно, ему же всем подарки надо было делать, всех детей содержать, всем семьям помогать продвигать таланты. То ли дело Кардиналов. Этот будет делать все только для меня. Тоже не мальчик, конечно, но пока мальчик построит такой дом, я сама уже буду совсем не девочка. Ждать и догонять – не наше дело. Вот судьба и улыбнулась простой девчонке из Сызрани. А родители были против, чтобы я в Москву ехала. Говорили, пропадешь там. Ну уж нет, не за тем ехала, чтобы пропадать. Ехала за сказкой, и вот она. Да за такой дом кого хочешь можно полюбить, тем более что он так мечтает об этом. Что ж, немного помариную для верности и осчастливлю», – умиротворенно сделала вывод из всего происходящего Матильда, вновь прислушавшись к словам Арнольда, который продолжал знакомить ее с домом, показывая холл-гостиную первого этажа и так называемую музыкальную комнату.

– Ничего в этом особенного нет. У всех имеются родословные, – продолжал излюбленную тему Арнольд. – Сейчас есть фирмы, которые занимаются генеалогическими изысканиями. Можно относиться к этому как к игре, но тенденцию в современном обществе эта игра, несомненно, отражает. Впрочем, дело не в родословной. Я знаю таких, кто кичится своим происхождением. А чем кичиться? Они нищие. Ничего за душой. Родословная – дело наживное, она требует соответствующего обрамления и подтверждения. Нужен пусть маленький, но родовой дом, усадьба или даже небольшой замок. Не важно, когда он построен, хоть в прошлом году. Но если его облику придать исторические черты, приобрести антиквариат как бы от гипотетической прабабушки, то уже можно кое о чем рассказать гостям. Когда в этом доме появится хозяйка, и гости будут наведываться. Я это приветствую, – со значением заметил Кардиналов.

– Гости? Интересно… – неопределенно заметила Матильда, разглядывая покрытые дубовыми резными панелями стены холла и украшенную скульптурой, выполненной по античным мотивам, белую лестницу, ведущую на верхние этажи. В огромном холле или, точнее сказать, гостиной тоже было на что посмотреть. Тут и резной мраморный камин, на котором красовались старинные массивные бронзовые подсвечники (очевидно, от той самой гипотетической прабабушки), и мебель в стиле королевы Виктории, китайские вазы, индийские слоны-столики, шелковые ковры на полу. Разглядывая все это великолепие, девушка даже не смогла завершить начатую фразу.

Не услышав ответа, но вполне довольный произведенным эффектом, Арнольд, заметив, с каким интересом Матильда разглядывает кресла у камина, решил польстить ей:

– Матильда, у вас просто великолепный вкус. Это настоящие кресла от Чиппендейла, известного мастера того времени. Они как бы «простеганы» множеством гвоздей. Это было характерной чертой мебели в стиле эпохи королевы Виктории. Антиквариат, – гордо уточнил хозяин дома.

– Ну, это уже не от гипотетической прабабушки, а от самих Чипа и Дейла. Не знала, что до того, как стать мультзвездами, они мебель выпускали, – развеселилась гостья.

– Получается, что так. Сначала работали на производстве, постарели, силы уж не те, вот и ушли в шоу-бизнес. Тоже не просто, но полегче, чем кресла гвоздями стегать, – легко подыграл ее настроению Кардиналов.

Матильду очень развеселило, что Чип и Дейл стегали мебель для королевы Виктории. Она живо представила себе эту картину и никак не могла успокоиться. Реплика развеселившегося Арнольда только подлила масла в огонь.

– Ой, аж слезы потекли. Арнольд Мартынович, не отвлекайтесь, вы так интересно рассказываете об исторических корнях, – насилу успокоившись и решив польстить владельцу дома, еле выговорила Матильда. – Я вас умоляю, продолжайте.

– Вам весело, значит, нравится здесь, – проговорил явно умиротворенный Арнольд.

– Не то слово, – проговорила девушка искренне, с большим чувством.

– Слово гостьи – закон. – Кардиналов чувствовал себя как кот, наевшийся очень вкусной сметаны. – Я хотел иметь дом с прекрасным парком, хотел, чтобы он стал не только местом комфортной жизни, но целым миром, в котором легче почувствовать свои исторические корни. Скажем, по теории прежних жизней. Я, между прочим, пятьсот лет назад был английским герцогом. Видимо, поэтому чувствую себя космополитом, «человеком мира», ощущаю духовную связь с мировой историей. Поэтому и дом решил строить в историческом классическом стиле, заложив свое родовое гнездо. Я ведь консерватор, к тому же, может быть, на первый взгляд это и незаметно, но натура аристократическая, ценящая комфорт, добротность и качество. Мне, знаете, не портит настроение дождливая погода, и я обожаю смотреть фильмы из жизни старой Англии. Прислушавшись к себе, я и выбрал английский стиль. Вот только не знаю, может ли понравиться мой консерватизм молодой девушке. Сейчас ведь многие предпочитают всякие хай-теки. Не правда ли, Матильда?

– Хай-тек? – Матильда точно не знала, что это за стиль, но по вопросу Кардиналова, оказавшегося явным знатоком архитектурных направлений, сообразила, что этот хай-тек нечто альтернативное тому, что ее сейчас окружает. – Нет, я его не приветствую. Мне нравится стиль, который здесь у вас. Английский?

– Именно он. Правда, я строил не по оригинальному проекту. Решил скопировать дом Вальтера Скотта. Знаменитый писатель построил его в конце восемнадцатого века, причем на это у него ушло двадцать лет. Он постоянно придумывал и достраивал все новые и новые помещения. Это превратилось в любимую игру. Дом рос вширь, а внутри наполнялся необыкновенными вещами: коллекцией уникального оружия, прекрасной библиотекой, археологическими и историческими древностями.

– Откуда вы все это знаете, Арнольд Мартынович? – искренне удивилась Матильда.

– Матильдочка, я много ездил, всем интересуюсь. К строительству родового гнезда надо подходить не торопясь, продумав каждую мелочь, посмотрев варианты, выбрав свое. Когда я увидел замок Скотта (сейчас его показывают туристам), понял, что мечтал жить именно в таком доме. Выяснилось, что он вовсе не так велик, как кажется, и на самом деле меньше многих домов на Рублевке – всего около семисот квадратных метров. Кстати, я хотел поначалу строить там, но, чтобы дом выглядел замком, на большом участке земли он должен стоять в одиночестве, тогда здание начинает звучать полифонично, вы согласны со мной, Матильда?

– Абсолютно. У Вольнова отличный дом на Рублевке и участок, как мне казалось большой, но по сравнению с вашим простором…

– Да, простор вокруг дома выглядит не менее шикарно, чем сам большой дом. Но я хочу показать вам главную мою достопримечательность. Знаете ли вы, душа моя, что досточтимый сэр Вальтер Скотт создал не только новый литературный жанр исторического романа, но и привнес в английский стиль непременный атрибут – кабинет, естественно с библиотекой?

– Нет, я об этом понятия не имела.

– Я до недавнего времени тоже этого не знал. Так вот, благодаря Вальтеру кабинет стал отличительной чертой английского стиля наряду с камином, деревянными панелями и лестницей. Все это вы уже видели, а теперь поднимемся наверх в мой кабинет. Я хоть и не писатель, но книги у меня есть. Так почему бы и не быть кабинету?

– Действительно, почему нет? – одобрительно согласилась Матильда, поднимаясь вслед за ним по широкой белой лестнице.

– Вообще английские писатели очень большое значение придавали дизайну. – Арнольд рассказывал, как заправский экскурсовод. – Оскар Уайльд в 1890 году на взлете своей славы был приглашен читать лекции в университетах Америки. И лекции он читал не по литературе, а по английскому интерьеру и дизайну, утверждая, что они имеют первостепенное значение в формировании внутреннего мира человека, в пробуждении его творческого потенциала. Уайльд считал, что английский стиль в интерьере наложил свой отпечаток на английскую литературу, так что не случайно мы спустя более сотни лет ассоциируем английский интерьер с писателями-классиками туманного Альбиона. На втором этаже, – резко перешел к демонстрации апартаментов Кардиналов, – у нас спальни – моя и для гостей… А вот и кабинет.

В книжных шкафах красного дерева стояли старинные фолианты в кожаных переплетах. На стене возле резного письменного стола красовалась, на взгляд Матильды, уникальная коллекция старинного оружия: сабли, кинжалы, мечи, какие-то древние арбалеты. Все отделано эмалью, инкрустацией, металлом. Удивительная, тончайшая работа!

– Вот, мечтаю, когда отойду от дел, заняться литературой. Сейчас все пишут. Думаю, и я сумею не хуже, – как бы оправдываясь, сказал Кардиналов.

– Уверена, у вас это получится лучше, судя по лекциям Уайльда. В таком-то кабинете! – льстиво заметила Матильда.

– Посмотрим. До этого далеко. Пока вот создаю обстановку для того, чтобы писать.

– Вам это прекрасно удается. И красиво, и респектабельно, и очень уютно, – искренне оценила гостья.

– Как вы все тонко подмечаете, – умилился Кардиналов. – Ведь именно благодаря уюту и комфорту этих домов английский стиль сохранил свою актуальность по сей день. Только со временем он стал многослойным. Предки строили дома, а следующие поколения ничего в них не меняли, лишь привносили в обстановку что-то свое. Из колоний везли плетеную ротанговую мебель для террасы, из путешествий на Восток – арабские светильники, японские ширмы и гравюры. И эти предметы в интерьере, отличаясь по тону и стилю, в целом создавали своеобразную гармонию. Вот так и сформировался совершенно оригинальный и неповторимый стиль – стиль традиционного английского дома, о котором красноречиво рассказывал Оскар Уайльд в своих лекциях по дизайну в американских университетах.

– У вас здесь тоже все это есть. Кроме плетеной мебели…

– Есть и плетеная. За домом – летняя терраса, когда тепло, мебель выносят туда.

– Потрясающе, – мечтательно проговорила Матильда.

– Рад, что вам понравилось.

– Понравилось – не то слово. Я просто в восторге. Я и подумать не могла, что… – Девушка внезапно осеклась.

– Что у такого невзрачного второстепенного персонажа может быть такой дом? Я понимаю.

– Да нет. Я не то хотела сказать, – совсем смешалась гостья.

– Не смущайтесь, Матильда. Это правильная реакция. Я сам создал свой имидж и не собираюсь его менять. Пока, во всяком случае. Я второй и должен выглядеть как второй.

Проницательная Матильда внимательно посмотрела на Кардиналова. Ох как не прост этот серый мышонок. Как же ему, наверное, опротивело быть вторым. Он и дом этот построил, чтобы себе доказать, каков он на самом деле, а как построил, так совсем невмоготу стало.

– Зачем? Первого уже нет, – сказала она, многозначительно глядя в глаза Арнольду.

– Все не так просто.

– Я не утверждаю, что просто.

– Так… Сейчас мы спустимся и пообедаем. Думаю, что в банкетном зале все уже готово, – просто сказал Кардиналов.

– У вас и банкетный зал есть? – не смогла сдержать восторженного возгласа Матильда.

– А как же. У меня как в Греции – все есть, – самодовольно заметил хозяин дома.

Они спустились в холл и прошли через гостиную в большую комнату, где в лучших традициях респектабельной жизни стоял длинный стол на двенадцать персон, сервированный на противоположных торцах.

– Сразу предупреждаю: кухня простая, русская. Рассольник, бефстроганов, салаты и десерты на усмотрение повара.

– Великолепно, – только и могла произнести Матильда, представляя себя хозяйкой этого большого дома. Каждый день она сможет садиться за этот стол, дворецкий будет молчаливо разливать вино по бокалам, приносить и раскладывать по тарелкам всякие вкусности. Мысленно она не могла не провозгласить: «Все-таки я очень удачливая и счастливая. Мне двадцать семь лет, а я без пяти минут владелица телевизионной компании и хозяйка такого дома! Ума лишиться можно!»

– Меня вот что интересует, – начал осторожно Кардиналов, подняв бокал с аперитивом. – Могла бы такая молодая, красивая девушка, как вы, Матильда, стать не только хозяйкой этого дома, но и… – Он замялся.

– Продолжательницей рода?

– Можно и так сказать. Правда, у меня уже есть сын, но он давно уехал в Америку. Жена вышла замуж. Там не получилось того, о чем я мечтал…

– А мои мечты, оказывается, вполне совпадают с вашими. Я бы смогла. Более того, я бы хотела этого, – смело заявила Матильда.

– Я и не ждал такого счастья. Все же это случилось. Не верится даже. Когда-то вы даже не смотрели в мою сторону. Значит, можно поднять бокал за устремление взгляда в правильную сторону?

– Вполне.

Они чинно подняли бокалы и отпили по нескольку глотков вина.

– Касаемо того, что было когда-то… – продолжила Сорская. – Что ж. Значит, так было надо. Все, что ни делается, – к лучшему, сами знаете. Я, конечно, давно заметила, как вы ко мне относитесь, и благодарна за все, что вы для меня сделали, и даже более того. Я чувствую, что вы мой человек и вместе мы сможем многого достичь. Но! Я не хочу дарить кому-либо то, что по праву принадлежит мне. Я практически три года прожила с Вольновым. И все об этом знают. Пусть брак был гражданским, но по закону при таком обилии свидетелей имею такие же права, как будто я была его законной женой.

– А я разве предлагаю от чего-то отказываться? Ни в коем случае. Вы получите все, и это будет справедливо. В Москве я живу скромно, и не надо разбрасываться вольновскими квартирами, а главное, акциями. По секрету вам скажу: Вольнов старался это не очень афишировать, но он ведь владеет не одним, а целой сетью ресторанов, магазинов, комбинатом, наконец. Он очень богат. Очень. И всем этим можете завладеть вы, Матильда, – со значением торжественно произнес Кардиналов.

– О, Арик, да вы просто озвучиваете мои мысли. Мы с вами далеко пойдем. Мы завладеем всем ВТВ и всеми ресторанами и магазинами.

– А вы, Маля, озвучиваете мои. Мы вместе действительно огромная сила. Я хочу выпить с вами на брудершафт. Не возражаете?

– Я и сама хотела это предложить.

– Прекрасно. – С этими словами Арнольд торжественно встал, подошел к Матильде, галантно подсел на стул, стоящий рядом, и они выпили на брудершафт. Все как положено – трижды расцеловавшись, с чувством сказав «ты».

Арнольд улыбнулся, поцеловал девушке руку и вернулся на свое место.

– Ну вот. – Она опять немного отпила из бокала и вдруг стала как-то очень серьезна и деловита. – Договоримся сразу. На людях все должно оставаться по-прежнему, никаких изменений в наших отношениях.

– Абсолютно солидарен.

Матильда решила попробовать салат, это был хороший повод выдержать паузу, чтобы задать очень интересующий ее вопрос. Наконец она решилась:

– Я удивляюсь, как вы…

– Ты, – быстро поправил ее визави.

– Да, конечно, еще не привыкла. Как ты столько времени сносил свое, скажем так, не очень завидное положение?

– По привычке. Жил по ситуации и никогда не плыл против течения. В молодости мечтал о журналистике, занимался литературой, а поступил в пищевой институт. Не хотел рисковать. Если бы не поступил, то пришлось бы возвращаться в Сызрань, а я этого никак не хотел. Потом женился. Все говорили, что очень удачно. Был при жене из хорошей семьи. Опять жил не своей жизнью. Себя ставил, если не на последнее, то вот на это самое второе место. Потом начались смутные времена, жена ушла и уехала в Америку, бизнес не заладился. Вольнов предложил работу в своей компании. Хозяин – он, а я наемный работник. Мне никогда не хватало авантюрной жилки, я не решался рисковать, вот так и попал на второй план.

– Судя по дому, не скажешь, что ты свое упустишь. Не скромничай, Арик, авантюризма тебе не занимать, – хитро улыбнулась Матильда.

– Это другое. Это просто умение правильно вести дела. Вольнов никогда ни во что не вникал, все финансовые вопросы передоверил мне. Грех не воспользоваться.

– Да, действительно, это большой грех, – усмехнулась гостья, – тем более если имеешь дело с человеком, которого считаешь менее достойным успеха, нежели ты сам.

Кардиналов пристально посмотрел на девушку. Он неторопливо взял бокал вина, медленно отпил глоток, аккуратно поставил его на стол.

– Я никогда не считал Вольнова недостойным того успеха, которого добился, – спокойно начал он. – Более того, он был настолько его достоин, что я ему завидовал. Завидовал страстно, всеми фибрами души, а зависть – это лучшее топливо для ненависти. Вот почему постепенно я его возненавидел. Ему все давалось легко, а ведь он тоже из простой семьи, как и я. Разве что родился в Москве. Ну и что? Сколько его ровесников москвичей спивается и бомжует. А он всегда был на коне. Женщины его обожали до последнего дня. Он им изменял, в грош не ставил, использовал как мог, а они были готовы все ему простить, только бы он был рядом. Он уходил, а они продолжали его любить. За что бы ни взялся, все у него получалось. Я в ужасе был от его проектов, а они становились успешными и приносили деньги. Компания расцветала, доходы росли, как снежный ком, я смог позволить себе все, что хочу, и все это благодаря ему. И чем лучше шли дела, чем состоятельнее становились все мы, а особенно я, тем больше его ненавидел. Потому что все это придумал он, это его рук дело.

Его имя на слуху, его узнавали в лицо, а я что? Финансовый директор из разряда «принеси, подай, пошел вон». Он ведь так и относился ко мне, а с его подачи и остальные. Ты вот даже и не посмотрела в мою сторону, появившись у нас. Я тебя взял на работу, уговорил его присмотреться к тебе, а ты полетела, как мотылек, на яркий свет, ослепленная его сиянием. И понятно, как можно относиться серьезно к человеку, которому говорят: «Арнольд, у меня там что-то колодки стучат, ты распорядись и проконтролируй, чтобы все было нормально». И я не мог послать его куда подальше, сказать, что я финансовый директор, а не механик. Очень доверял он мне. – Арнольд мысленно был где-то далеко, вспоминая, видимо, другие свои обиды. Лицо его стало жестким, но потом эту маску как будто кто-то стер с его лица, он улыбнулся: – Но я был терпелив, и наконец пришло мое время. Вот так, очаровательная Матильда.

Она тоже улыбалась, глядя на него и лихорадочно соображая, как же ей реагировать на весь этот душевный стриптиз. Какие, однако, бури бушуют под тихой гладью всегда ровного и спокойного настроя вольновского угодника, как за глаза вся компания называла Кардиналова. Тут возможны любые сюрпризы. Такого человека лучше иметь в близких друзьях, чем в дальних врагах. Причем в друзьях настоящих. Любящих – еще лучше. Иначе, рано или поздно, он проедет по любому, кто ему не угоден, и при этом будет говорить, что он такой незаметный, такой второстепенный. Серый-пресерый. Что ж, тем лучше, что он такой. При такой поддержке она сможет отвоевать себе вожделенное ВТВ со всеми побочными бизнесами. Да уж, она получит все, благодаря его удивительной предусмотрительности.

– Да, пришло время перемен, которые для нас будут к лучшему, – произнесла она.

– Только к лучшему, – уверенно заверил Кардиналов. – Я долго к этому шел. Я много для этого сделал.

Матильда внимательно посмотрела на хозяина дома и решила, что пора переводить тему разговора на погоду и цветы. Ей стало немного не по себе. Больших откровений она не хотела, испугавшись услышать нечто, что может лишить ее того душевного комфорта, который она ощутила, знакомясь с его замком, а главное, представляя себя его хозяйкой. Ну королевна, да и только. Вот ведь порадуются за нее родители. Будут приезжать к ней в гости из Сызрани. Будут жить в замке, потом расскажут всем знакомым. То-то они обзавидуются… И она не хочет знать, может ли на самом деле простой финансовый директор позволить себе подобную роскошь, которую, пожалуй, только ей он и решился продемонстрировать.

«Да, в конце концов, какая мне разница, откуда он взял деньги на этот дом и как решает свои вопросы. У него психология аутсайдера. Он им и останется. Но когда лидером буду я, он перестанет комплексовать, потому что в эти лидеры выведет меня сам. Эта заслуга согреет его душу, а я буду пускаться в авантюры, рисковать, принимать решения. Я получу власть, и Арнольд ее разделит со мной. Это идеальный вариант. О таком можно только мечтать», – мысленно рассудила юная карьеристка. Вслух же она томно проворковала:

– Ты мне обещал показать свой зимний сад. Там, наверное, тоже немало удивительного.

– О да. Это моя гордость, – довольно произнес хозяин и жестом пригласил гостью следовать за ним.

Кто убил Вольнова?

Маша почти бегом спешила в аппаратную студии, где записывалась программа Бориса. Конечно, сейчас она ничем не может ему помочь, но все же будет рядом, вдруг ему понадобится поддержка, вовремя сказанное слово, взгляд, понимание. Короче, она должна быть рядом, даже если он не просил об этом, иначе она не могла.

Молва о трагической гибели Вольнова уже прокатилась по всем аппаратным. Все ходили мрачные, говорили тихо, без привычной резкости. В атмосфере аппаратной программы Бориса «Актуальная тема» смешались состояния нервозности, потерянности и невысказанного сочувствия. Режиссер сидел на своем стуле, как на муравейнике, готовый к тому, что съемку придется перенести.

Однако Борис вошел в кадр. Мониторы в разных ракурсах множили его вдруг осунувшееся, ставшее от этого еще более выразительным, красивое лицо. Он был собран, спокоен, стараясь ничем не выдать своего состояния, оставив все за порогом студии. Сюда он пришел работать и проведет программу во что бы то ни стало, а потом… Но это потом, а сейчас…

– Работаем, – кивнул он режиссеру и повернулся к камере с горящим огоньком.

Запись прошла идеально. Борис, как обычно, задавал собеседникам острые вопросы, парировал, вступал в спор, блистательно делал выводы из всего сказанного.

– Что значит профессионал, – тихонько приговаривал режиссер за пультом. – Все как по маслу.

– Чего это ему стоит, – вздохнул продюсер, отходя в сторону.

Маша не отрывала глаз от мониторов. Все нормально. Но когда же закончится эта мучительная запись?

Наконец, прозвучали слова, которыми Борис всегда заканчивал свою программу: «Сегодня эта тема была самой актуальной». Маша решила спуститься в студию. Если он опять скажет, что хочет побыть один, она поймет. Но возможно, именно она в эти минуты необходима ему.

Спускаясь по лестнице, девушка увидела, как Борис быстро вышел в коридор, взволнованно разговаривая по телефону. Когда подошла к нему, он только что завершил, видимо, очень важную беседу.

– Машка, как здорово, что ты здесь, – с облегчением произнес он те самые слова, которые она больше всего ждала. Он как-то по-детски обнял ее, прижал к себе, как бы ища спасения от навалившегося горя. – Хорошо, что сразу запись. Работа – она всегда спасает. А вот вышел и понял, что один просто взвою.

– Ты не один. Как же я могла тебя оставить в такой момент? Мало ли, что ты сказал. Одному в такие моменты нельзя оставаться, – приговаривала Маша, несколько неловко поглаживая Бориса по спине, успокаивая, как маленького мальчика.

– Все-то ты у меня понимаешь. Все ситуации проходила, мудрая ты моя. Знаешь, я не верю, что он погиб. Этого не может быть, – тихо проговорил он.

– Борь, в это всегда трудно поверить…

Он немного отстранился, взяв Машу за плечи, стал убежденно говорить, глядя ей в глаза:

– Нет, не в этом смысле. Я не могу поверить в какой-то там несчастный случай. Этого не может быть. Он хорошо водит машину и всегда очень осторожен.

– Борь, ты, конечно, прости, но в его возрасте ездить без водителя…

– Это да… Но все же я сейчас еду в милицию. Хочу знать, как это все произошло. Буду требовать возбуждения дела. Я найду того, кто это ему устроил. – Он говорил так, что казалось, будто ему уже известно, кто именно виновен в аварии. Надо только это доказать. Он долго сдерживал себя, и наконец его прорвало, эмоции вышли наружу.

Маша не собиралась ни разубеждать, ни успокаивать. Если ему так легче смириться с потерей, то пусть настаивает на расследовании. А она для того и подруга, чтобы помочь перенести горе, свалившееся на него. Что бы он ни решил, она будет рядом и поддержит его во всем.

– Я с тобой, – коротко сообщила она. – И даже не думай меня отговаривать. Я тебя сейчас одного не оставлю. Тем более что тебе в таком состоянии нельзя садиться за руль. Поедем на моей машине.

– Поедем, – устало согласился Борис.

В милиции им показали все протоколы с места аварии, фотографии. Оказывается, уже и опознание успели провести. Алла Миркина узнала его куртку по очень приметным «молниям», лицо и тело обгорели до неузнаваемости. Сомнений не было: за рулем сидел он. В машине он был не один. С ним ехала неизвестная девушка, личность которой пытаются установить.

Автомобиль на большой скорости врезался в огромный грузовик, на скользкой дороге его закрутило, он несколько раз перевернулся и от сильного удара взорвался. Это несчастный случай, и возбуждать дело нет никаких оснований.

– Понятно. Возбуждать дело у вас нет оснований. Ладно. Но нельзя же опознать человека только по «молниям» от куртки. Я категорически с этим не согласен, – решительно заявил Борис, почти смирившись с тем, что его подозрения беспочвенны. – Я требую генетической экспертизы, чтобы доподлинно установить, что человек, сидевший за рулем машины, был мой отец.

– Это ваше право – требовать, – замялся капитан, беседовавший с молодыми людьми, – но, понимаете ли, такая экспертиза делается не быстро и дорого стоит…

– Я заплачу и за экспертизу, и за то, чтобы она была сделана быстрее, – мигом понял Борис намек и положил на стол капитана довольно пухлую пачечку долларов. – Думаю, здесь хватит на все.

– Я тоже так думаю, – оценив взглядом и прикинув в уме кругленькую сумму, довольно согласился капитан. – Обычно результаты бывают готовы через месяц. Вы получите их через две недели. Вот вам адрес. Сдадите кровь, оставите свой номер телефона, вам сообщат результат.

– Хорошо, спасибо за понимание, – автоматически бросил Борис и резко встал.

– Это наша работа, – улыбнулся капитан. – Если будут еще какие-нибудь вопросы, обращайтесь.

Последние слова капитана Борис не услышал. Он уже стремительно шел по коридору милицейского управления, Маша едва поспевала за ним. Только оказавшись в машине, Вольнов-младший немного пришел в себя и довольно спокойно проговорил:

– Пока не будет готова экспертиза, не разрешу хоронить.

– Но Миркина же опознала, – осторожно начала Маша, заводя машину.

– Надеюсь, никто возражать не станет. – Немного помолчав, Борис тихо проговорил: – Успеют еще наследство поделить. Радуются небось такому повороту событий…

– Не думаю, что кто-то может радоваться, – еле слышно заметила Маша, полностью сосредоточившись на дороге.

– А я думаю, представь себе, даже уверен, что многие были заинтересованы в его уходе, – опять стал заводиться Борис.

– Я не знала, что ты так относишься к отцу, – решила немного отвлечь его от навязчивой идеи девушка.

– Как?

– Неравнодушно. Мне казалось, ты его недолюбливал и сторонился, считал чужим.

– Недолюбливал? – грустно переспросил Борис. – Впрочем, конечно, со стороны именно так это и выглядело. Наверное, даже он так думал. Хотя на самом деле я его любил. Очень любил. В детстве просто боготворил. Гордился им безумно. С самого малолетства знал, что буду журналистом, как папа. Он читал мне сказки, потом, когда я подрос, самого заставлял читать. Давал мне книгу, а я потом рассказывал ему содержание, толковал, что думаю о прочитанном, кто там хороший, кто плохой. Рядом с дачей у нас конезавод был – научил меня держаться в седле, летом играл со мной в теннис… Его же все знали в лицо. Он идет со мной рядом, держит за руку, а все на него смотрят, здороваются… А потом у него началась другая жизнь. Правда, тогда мы еще часто виделись, но постепенно он отдалился от меня, потом родился мой брат Артем, и отец стал совсем чужим. Я жутко переживал. Решил, что вот поступлю в университет, стану известным журналистом, и он очень пожалеет, что так просто взял и отказался от меня. Нашел себе вторую жену, второго сына, дальше больше… Не выношу я этих, которые на чужом свое счастье строят.

– Согласна. Я тоже терпеть не могу всех этих мачех, – поддержала Маша.

– А разве твоя мама тебе не родная? – удивился Борис.

– Родная, конечно. У меня, слава Богу, мачех не было. А у мамы была, и у папы, и у маминой мамы. Целый букет мачех. И все какие-то одинаковые. Такие все женственные-преженственные… акулы, которые за квартиры, дачи, дома в горло вцепятся и, пока свое не отгрызут – не отпустят. Они отгрызли, а я осталась бесприданницей. Наследство должно передаваться из поколения в поколение. Приданое должно быть фамильным, а мои фамильные ценности у чужих теток. Теплых чувств это во мне не вызывает. Всегда все делала, чтобы не быть на них похожей. Короче, я в твоем клубе противников вторых жен.

– Принято. Но должен заметить, у бесприданниц есть мотивация многого добиться в жизни.

– Я и с приданым не пропала бы. Дело же не в этом. Унизительно, когда тебя грабят. Помнишь, у тебя из машины портфель вытащили? Обидно же?

– Не то слово – и противно и мерзко. Черт с ними, с деньгами. Там было полно бумаг, ежедневник. Даже вспоминать не хочу.

– Вот та же история и с мачехами. По сути, то же ворье. И тоже не хочу вспоминать.

Она замолчала и сосредоточенно стала смотреть на дорогу. Борис взглянул на нее с нескрываемым восхищением. Красивая и такая умница, тонкая натура, сумела-таки его втянуть в разговор, привести в чувство, даже немного успокоить, если вообще в такой ситуации можно кого бы то ни было успокоить. Точнее будет сказать, она вывела его из состояния шока. И сделала это умно. Не жалела, не дала раскукситься, наоборот, помогла собраться, не позволила остаться один на один со своими мыслями. Он невольно улыбнулся, глядя на ее по-детски серьезное лицо. Это особенно поражало в ней. Внешняя гламурность и внутренняя детскость, а еще умение сопереживать, все пропускать через себя, не проходить мимо чужого горя. Удивительный, настоящий человек, подвел итог своим размышлениям Борис, но озвучивать его не стал, а решил продолжить оборвавшийся разговор:

– Машка, такое впечатление, что ты прожила девять жизней. У тебя на любую ситуацию есть своя история из личного опыта.

– Просто я ничего не пропускаю мимо, у меня все откладывается в копилочку. Смотрю на жизнь, делаю выводы. Стараюсь следовать совету Бисмарка, учусь на чужих ошибках. Вот, например, никогда не буду второй женой. Они все заканчивают плохо. Вообще не хочу ни в чем быть второй. Только первой. Forever! Исторический опыт помогает сохранять оптимизм.

– Не всегда. Знаешь, я был с отцом в вечной конфронтации, все думал, придет время – еще поговорим, все выясним, я ему то скажу, это… Вдруг раз… А сказать некому. Пустота. В душе такая пустота образовалась. Такая тоска. Словами не передашь.

– Отчего ж. – Маша оторвала взгляд от дороги, чтобы посмотреть на Бориса. Надо отдать ему должное, он отлично держится. Боль уже ушла внутрь. Ну, там она будет жить долго: никуда не спасешься от тоски, которая перехватывает горло, независимо от того, как ты держишься внешне. Здесь поможет только время. Маша вздохнула и продолжила ему в тон: – Словами многое можно передать. Мне сегодня тоже стало страшно от мысли, что родители не вечны. Но природа так устроена, что они должны будут уйти, и… останешься с пустотой.

– Хорошо, когда природа, а тут…

– Ладно, – решительно заговорила Мария. – Слушай, тебе сейчас надо быть в действии, что-то предпринимать. Может быть, я и иду на поводу твоего настроения и поступаю вопреки всякому здравому смыслу, но давай сами проведем расследование, которое не захотела проводить милиция. Журналистское…

– Машка, как ты догадалась?

– Что? Ты это задумал?

– Но ты предложила.

– Озвучила.

Он захотел ее обнять и поцеловать.

– С ума сошел, я же за рулем, – не очень активно запротестовала Маша и, не отрывая глаз от дороги, подставила ему щеку. – Ладно, пользуйся моей добротой и любовью.

– Царский подарок. – Поцеловав ее, Борис невольно рассмеялся: – Ты меня так смотри не разбалуй.

– Хорошо, что предупредил. Действительно надо быть с тобой построже, – еле сдерживая улыбку, серьезным тоном согласилась с ним девушка.

– Кстати, а как я доберусь сегодня домой? – с невинным видом спросил Борис, с интересом ожидая ответ. – Или это похищение?

– Всего-навсего ограбление. Ой, что это я? – спохватилась Маша, чувствуя неловкость из-за неудачной шутки и сразу решив конкретно ответить на поставленный вопрос: – Как попадешь, как попадешь. Я отвезу.

– В Горки, на Рублевку?

– Ну да. Ты же там живешь.

– Будет поздно, и я тебя одну обратно в Москву не отпущу. Останешься у нас, – тоном не терпящим возражений заявил Борис.

– А я и сама не поеду. Не собираюсь тебя оставлять одного, – очень спокойно отреагировала Маша.

– Нет, все-таки самая большая удача моей жизни, что я тебя встретил! – довольно воскликнул Борис, не переставая любоваться своей подругой. – А знаешь, это же отец посоветовал мне обратить на тебя внимание.

– Серьезно? Ты мне об этом не говорил. Значит, если бы не он, так ты даже и не взглянул на меня?

– Да я и до этого взглянул, и не один раз, целую стратегию развернул. Думаю, он заметил мои старания, вот тогда и сказал, выразив таким образом одобрение моего выбора: «Вот эта вот ненормальная тебе идеально подойдет. Не упусти, а то я ее уведу у тебя».

– Вот великий стратег. А ведь все ВТВ уверено, что он мне прохода не давал, хотя на самом деле как только он меня отловит где-нибудь, так сразу пытает, как у тебя дела, какие проекты, что о нем говоришь…

– А ты мне об этом ни слова?

– Договоренность была. Слушай, а почему он меня ненормальной назвал? Или это ты сам придумал?

– Я придумал? А ты полагаешь, что можно считать нормальной успешную красивую девушку, ведущую самой гламурной, самой рейтинговой программы, которой все это на фиг не надо. Нет, она взахлеб смотрит передачу «Человек и закон», изнывая от зависти к журналистам, которые расплачиваются за свои расследования и найденные факты. Она брезгливо посещает светские мероприятия и мечтает хоть раз съездить в горячую точку, а верхом своей карьеры видит интервью с Фиделем Кастро. Если бы я тебя хорошо не знал, то был бы уверен, что ты просто выпендриваешься. То, что ты имеешь, предел мечтаний любой молодой журналистки. Выше только звезды, а ты…

– А я еду с тобой к единственному свидетелю ДТП на Минском шоссе, адрес которого я на всякий случай запомнила, просматривая протоколы с места происшествия. Те, кто мечтает о такой звездной карьере, как моя, вряд ли стали бы это делать. Они бы предпочли пойти куда-нибудь потусоваться, и уж точно их совсем не привлек бы такой зануда, каким являешься ты при ближайшем рассмотрении.

– Ты меня явно недооцениваешь. Ты правда запомнила адрес?

– Конечно, Кустанайская, 9, квартира 73.

– Отец был прав. Ты – идеал. Пожалуй, надо подумать о твоей командировке на Кубу.

– Он не говорил, что я идеал. Он сказал, что я идеально подхожу тебе, но ход твоих мыслей мне нравится.

– Так это одно и то же.

– Что именно?

– Идеал, который идеально подходит.

– Сам-то понял, что сказал? Идеал – это абстрактно. Хорош для всех, потому идеалу трудно найти одного, кому он подходит.

– Ну да, у идеала нет времени на отбор, перехватывают, кто ближе стоит.

– Вот именно, а идеальные пары создаются из двух половинок, каждая из которых вовсе не есть идеал. Когда мы жили в Последнем переулке, у нас были соседи Ира и Витя, алкоголики.

– Простите, это из личного? Из копилочки?

– Из нее. Так вот они были идеальной парой, даже умерли в один день. Всегда вместе, всегда пьяные, похожие друг на друга. Абсолютная гармония и взаимопонимание. Я как-то возвращаюсь из школы, выхожу из лифта, а прямо посреди площадки, аккуратненько так, стоят тапочки домашние и жутко воняет водкой. На улице зима, мороз, а тут тапочки. Лифт у нас между этажами останавливался. Смотрю, а внизу у дверей своей квартиры Ира убирает осколки бутылки. Я ее спрашиваю, почему тапочки у лифта стоят. А она с таким сочувствием говорит: «Так Витька из магазина пришел. Вышел из лифта и решил, что оказался в бассейне. Снял тапочки и в воду. Вот бутылку разбил. Хорошо сам не убился». Вот так жили и понимали друг друга. Он в бассейн из лифта прыгнул, она на это спокойно отреагировала. Полная гармония. Это и есть идеальная пара.

– Потрясающе. Теперь буду знать, к каким вершинам стремиться, – невольно рассмеялся Борис.

– Ну вот мы и приехали. – Маша притормозила машину. – Ты давай беги сдавать кровь, а я пока припаркуюсь и догоню тебя. Не будем терять времени.

Борис послушно вышел из машины и направился к зданию, где, судя по координатам, данным капитаном, располагалась лаборатория. Маша с нежной грустью смотрела ему вслед: «Вроде с первым шоком совладали. Уболтала. Да, не надо давать ему ни секунды свободного времени. Придется помотаться, но если ему помогает иллюзия действия, значит, надо создавать эту иллюзию. Постепенно привыкнет к потере отца и смирится с ней. Мужчины такие нежные, так тяжело переживают стрессы… Ничего, своему я помогу справиться с перегрузками».

Кастинг для наследниц

Арнольд убедил свою избранницу, что надо откликнуться на приглашение Елены и обязательно отправиться к ней в Горки. Ехать решили вместе, причем Матильда настояла на том, что вместо водителя за руль сядет она, поскольку Вольнов ей машину так и не купил и она соскучилась по вождению.

Обычно она садилась за руль, когда он где-нибудь выпивал. Вот тогда она и везла его домой на машине, которой теперь нет, о чем гражданская вдова убивалась значительно больше, чем о гибели супруга.

Елена специально назначила сбор гостей на два часа дня в своем доме на Рублевке в Горках, когда-то бывшей правительственной даче. В эти часы по Рублево-Успенскому шоссе можно было доехать без пробок и прибыть всем вовремя.

Матильда, дорвавшись наконец до руля, с удовольствием вела машину, даже не замечая, что Кардиналов всю дорогу молчит. Дар речи он обрел только тогда, когда они добрались до места. Он предложил оставить машину на небольшой парковке и пройтись до дома пешком. Открыв дверцу и ступив ногами на землю, Арнольд Мартынович облегченно вздохнул:

– Зря мы не поехали с водителем. Матильда, ты где-нибудь училась водить машину или так, полагаешься на природную интуицию?

– Ты хочешь сказать, что я плохо вожу? – обиделась Сорская. – Впрочем, я недавно за рулем, к тому же еще плохо знаю Москву.

– Москву? Да… Не хочу тебя огорчать, но это не единственное твое незнание. Ты же вообще ездишь поперек всех правил и знаков. И как тебе права дали?

– Дали? Купила. Как ты умудрился сохранить такую девственность в мозгах? Ну кто кому сейчас хоть что-то просто так дает?

– Иногда кто-то это делает и по любви, – иронично проговорил Арнольд.

– По любви? За права? Ты шутишь?

– Я вовсе не это имел в виду. Дорогая, не надо понимать все буквально.

– Ладно. Надеюсь, ты не так низко меня ценишь.

– В данном случае я ценю свою жизнь. Проехав с тобой, я теперь понимаю, почему в автокатастрофах людей погибает больше, чем в войнах. С такими водителями, как ты, и террористов не нужно. Ты вполне справишься. Я просто поражен, как мы вообще доехали.

– Ну доехали же, – мило улыбаясь заметила Сорская. – Не надо быть таким нудным. Ты же видишь, я вся на нервах. Не понимаю, что за комедию придумала Елена? Зачем она хочет со мной встретиться? В чем хочет разобраться? Ну смешно просто. Предмет-то баталий сгорел, причем буквально в огне сгорел. – Тут она, спохватившись, весьма наигранно закончила: – Это, наверное, было ужасно…

– Да уж. Сгорел, как свеча. И все же придется пройти эту неприятную процедуру.

– Хоть я не очень понимаю, для чего это нужно, но, заметь, всегда прислушиваюсь к твоим советам, и потому решила пойти. К тому же у меня тоже есть для нее маленький сюрприз.

– Да, Тильдочка, я думаю, это будет эффектно.

– Ой, только не называй меня так. Маля мне нравится намного больше. А так я сразу вспоминаю Вольнова. Он звал меня как собачонку. Тильда, Тильда, к ноге. Спасибо, Каштанкой не назвал. Да еще с этими его «сю-сю-сю» и масляными глазками. – Она брезгливо поморщилась. – Ах да, забыла. О покойниках либо хорошо, либо ничего.

– Вот именно, главное, при Елене об этом не надо забывать.

– Ой, думаю, там никто особенно-то не рыдает, но я, конечно, должна быть безутешной. Настоящая-то вдова – я. – Сорская быстро изобразила скорбную мину на лице и стала искать нужную тональность в голосе, причитая: –  Какое горе, какое горе…

Пройдя вдоль длинного зеленого забора, они остановились у ворот, рядом с которыми была калитка. Кардиналов нажал на кнопку домофона, однако никакого ответа не последовало.

– Нас, кажется, не ждут, – немного растерянно проговорил он.

Некоторое время пара стояла, топчась возле калитки. Вдруг в ней что-то щелкнуло, домофон зашипел и наконец выдавил из себя: «Проходите». Калитка открылась.

– Видимо, техническое оснащение здесь не менялось со времен первых репрессий. Все как было. Сплошной раритет, – ехидно заметила Матильда.

Они зашли в калитку и сразу попали на сосновую аллею, ведущую к большому желтому дому с белыми колоннами. Дорожка аллеи не была мощеной, а только засыпана песком, так плотно и ровно утрамбованным, что казалось, будто ноги ступают по асфальту. Перед домом дорожка стала шире и наконец уперлась в огромное крыльцо, какие обычно бывали в русских усадьбах. Казалось, сейчас на это крыльцо выбежит граф Нулин, крикнет жене: «Не жди меня!» – и отправится в дорогу.

Но к ним навстречу никто не только не выбежал, но даже не вышел. Они поднялись, открыли незапертую дверь и попали в большую прихожую, где стояли огромные напольные часы. Слева от входа на вешалке из мореного дуба со множеством крючков висели плащ и куртка.

– Кажется, мы первые, – недовольно пробурчал Кардиналов.

– Да, лучше бы мы посидели в машине, – в тон ему согласилась Матильда.

Навстречу к ним вышла пожилая женщина, по виду домработница или экономка. С вежливой улыбкой она сообщила:

– Извините, у нас еще не все готово. Елена Алексеевна просила подождать. Прошу следовать за мной.

Она жестом указала на дверь, куда надо следовать, и прошла вперед. Проведя гостей в большую светлую гостиную, домоправительница удалилась с чувством хорошо исполненного долга.

– Как все непросто. Просит подождать, следуйте за мной, пока располагайтесь. Пришли ровно в два, а нас просят подождать? – стала закипать Матильда, не без любопытства оглядывая обитель первой супруги Вольнова.

Они так и остались стоять на том месте, где их покинула домоправительница. Матильда, оглядываясь, ощущала себя экскурсанткой в музее. Высокие потолки, печка, выложенная изразцами, тяжелые портьеры, на полах ковры ручной работы, массивная кожаная мебель, высокие фарфоровые вазы с портретами, по всей видимости, бывших обитателей этого дома. Портреты, но уже живописные, висели и на стенах. Картин было много, но все разностильные – сочные натюрморты и помпезные букеты, сцены из военной жизни, вручение хлеба-соли важному гостю… Очевидно, все подарено по случаю юбилеев или награждений, во время официальных поездок. В целом же во всем этом чувствовалась своя гармония и красота в стиле советского соцреализма. А что? Красота была и тогда. Не случайно многие состоятельные люди сейчас вкладывают деньги в работы именно этого периода, скупают и сидят на них, как сфинксы. Во всяком случае, чего нельзя отнять у живописцев прошлого века, так это того, что они умели хорошо рисовать.

В большой стеклянной горке теснились всевозможные сувениры с непременными гравированными табличками. Матильда успела разглядеть рог для вина, расписные блюда, бокалы, бюстики и фигурки, выточенные из мрамора, фарфоровые бисквиты, кубки, бокалы – чего там только не было. Рядом на стене – коллекция боевого оружия. Несколько сабель и шашек, и тоже все с дарственными надписями, искусно украшенные инкрустацией, эмалью, камнями. Всем, чем можно.

Мебели немного, но вся сделана основательно, на века. Несмотря на то что этой обстановке, по-видимому, было много лет, выглядело все это монументальное великолепие очень респектабельно, никакой потертости, кругом стерильная чистота и ощущение свежести. Кардиналову антураж был хорошо знаком, а потому мало интересовал. Он стал немного нервничать, что его протеже может растеряться в этом оплоте прежней элитарности. (Матильда, конечно, не могла так сразу отвыкнуть от провинциальных привычек, хотя и стремилась развить свой вкус.)

– Маля, будь выше этого, – стал он, как тренер перед решающим раундом, наставлять свою подопечную. – Она специально так делает, чтобы тебя позлить, а ты сразу ведешься. Игнорируй такие мелкие выпады. Тогда злиться будет она.

– Да, ты прав. Прав. Ты мне так всегда помогаешь, Арнольд. Спасибо, что и здесь не бросил на съедение хищникам. Мне, конечно, любопытно, но и страшновато как-то. Вот уж не ожидала такого выпада из прошлой жизни Вольнова. Кажется, я ее недооценила. Чувствую себя здесь как на даче Сталина. Как в прошлом веке.

– Мы и есть в прошлом веке, причем в лучшей его половине, – тихо сказал Арнольд.

В это время дверь соседней комнаты отворилась и в гостиную к потерянно стоящим гостям вышла Елена Алексеевна. Она вовсе не была похожа на раритет в духе сталинского классицизма. Напротив, изящно и дорого одетая, очень стильная, стройная и весьма моложавая особа. Плюс обаяние и приятные манеры, умение держать себя просто и свободно, выглядя при этом сдержанно и корректно. Настоящая леди. На ее фоне подчеркнутая эффектность ярко накрашенной блондинки Матильды очень проигрывала.

– Рада, что сумела потрясти ваше воображение, – издали заговорила хозяйка, обращаясь к Матильде и давая понять, что слышала ее последнюю реплику. – Хоть мы и незнакомы, но слухами земля полнится, а теперь представился случай увидеть вас. Здравствуйте, Арнольд Мартынович.

Кардиналов ответил почтительным кивком и, подойдя к хозяйке, поцеловал ей руку, затем чинно подвел к своей спутнице.

– Все же я представлю вас друг другу, – галантно обратился он к хозяйке дома. – Матильда, Елена Алексеевна, любезно пригласившая нас сегодня в свой дом.

Обе дамы сдержанно кивнули. Хозяйка жестом пригласила сесть в кресла, которых в комнате было довольно много. Не исключено, что когда-то в этой гостиной решались вопросы государственной важности, приезжали большие люди и сидели в этих самых креслах, доброжелательно принявших в свои объятия и новых посетителей старого дома. Пока гости располагались поудобнее, дамы исподволь разглядывали друг друга. Несмотря на разницу в возрасте, молодая гостья все больше проигрывала хозяйке дома. Рядом они выглядели как леди и горничная. Одна была спокойна в своем величии, другая суетлива и чрезмерна во всем. В тоне голоса, в макияже, слишком короткой, особенно для данного случая, юбке, чересчур яркой блузке. Гостья почувствовала это и немного сникла.

– Точность – вежливость королей, – любезным тоном заговорила Елена Алексеевна. – Вы на редкость пунктуальны. Впрочем, Арнольд Мартынович, вы всегда отличались обязательностью во всех делах. С годами все же что-то остается неизменным.

– Характер труднее изменить, чем политический строй. Кстати, вы, Елена, вообще не переменились с тех пор, когда мы с вами общались, – в тон хозяйке заметил Кардиналов.

– Да, характер – это судьба. Что до отсутствия перемен, то вы мне, конечно, льстите. Двадцать лет бесследно не проходят. Спасибо Андрею, он помог сохранить нашей семье этот дом, пока Боря не встал на ноги, помогал поддерживать привычный образ жизни. Это теперь мы уже сами справляемся, но по-прежнему считаем Вольнова членом нашей семьи, потому Борис, по праву старшего сына, захотел, чтобы я сегодня собрала всех, кто был близок его отцу. Хотя сын и настоял на переносе похорон, но Андрея нет с нами уже сорок дней. Надо его помянуть.

– Так ведь Борис по сей день не верит в гибель отца, – осторожно заметил Кардиналов.

– Не верит. Это я говорю о поминках, а он решил всех собрать из каких-то своих соображений. Ну да он об этом сам сообщит, – неопределенно сказала Елена.

– Видимо, речь пойдет о судьбе компании? – стал допытываться Кардиналов.

– И об этом тоже. Завещания Андрей не оставил. Потому нам всем самим надо определиться, понять, кто какое место занимал в его жизни. Это непросто. Он всех бросал и всем изменял, но и со всеми поддерживал отношения, всем помогал, и все считали его единственным мужчиной своей жизни.

– Не надо обобщать, – не выдержала Матильда. Она немного освоилась и решила восстановить реноме, хотя бы в собственных глазах. – У меня совсем другая ситуация. Вы не все знаете.

– А вы уверены, что знаете все? – спокойно спросила Елена.

– Конечно, – засуетилась Матильда, – я прожила с ним почти три года, не отлучаясь ни на один день. Если бы ни этот несчастный случай, – Матильда несколько наигранно всхлипнула, – мы бы прожили много счастливых лет. В отличие от вас. С вами он мучился и терпел, потому что попал в престижную семью, ушибленную Кремлевской стеной. Он многое получил от вас, но и сам потом всего добился. Кстати сказать, не с вами, а с другой и тоже законной женой, к которой ушел от вас. Выбирать не приходилось, лишь бы вырваться. И вот когда он всего добился, стал по-настоящему свободен, он выбрал женщину по любви. В конце концов, он заработал право на счастье с той самой единственной женщиной, которую любил.

– Это с кем же? – с улыбкой спросила Елена. – С девушкой, которую нашли с ним рядом в сгоревшей машине? Уж не знаю, к кому он в последние дни пылал горячей страстью, но в ее огне горели явно не вы. Андрей и в последний момент своей жизни оказался верен себе и неверен всем остальным. Я думаю, что и сейчас там, куда попал, он уже завел очередную интрижку.

– Вы хотите сделать мне больно? – От зажима и неуверенности в себе гостья становилась все более агрессивной и дерзкой. – Да мне все равно, что вы там скажете. Хоть залейтесь желчью. Мне плевать и на вас и на его интрижки. Вы сто раз могли устроить свою жизнь, а не копить злость, чтобы сейчас ее выливать на всех подряд. Вы все ждали, что он вернется к вам. Да у него и в мыслях такого не было. В страшном сне не виделось. Вы были в прошлой жизни, а он жил будущим. И в последнее время этим будущим для него была я, нравится вам это или не нравится. Он хотел от меня ребенка, продвигал меня, везде со мной бывал, хотел жениться. И об этом знают все, и вы, и его законная жена, и все друзья, и его дети, и вся телекомпания давно признала, что я его фактическая жена, об этом даже газеты писали.

– Да, мне говорили. Желтые газеты любят писать о таких адюльтерах, – невозмутимо согласилась Елена.

– О каких таких? – слегка оскорбилась Матильда.

– Когда стареющий ловелас находит себе молоденькую пиранью, которая, как ей кажется, победила всех, кто был до нее, и выиграла джекпот, – с невинным видом пояснила Елена.

– Сейчас время такое, – нервно запричитал Кардиналов, выразительным взглядом давая понять своей протеже, чтобы она хоть немного сдерживала себя. Он был недоволен агрессивным срывом Матильды, который дал повод Елене назвать все вещи своими именами. – У желтых газет миллионные тиражи. К тому же сейчас вся пресса такая, желтая, а телекомпании необходим пиар. Мы на ушах стоим, придумывая поводы, чтобы нас освещали в прессе, чтобы были все время на виду. Без скандала нет пиара. Что бы ни говорили, лишь бы говорили. Вы зря так болезненно реагируете. Обо всех известных людях что-нибудь пишут. Просто каждый из нас обращает внимание на то, что касается его лично, а обыватель проглатывает всю порцию целиком, и у него в подсознании остается только название канала, который ему захочется включить после всей этой информации. Даже очень известное имя надо поддерживать, постоянно напоминая о себе.

– Мне кажется, что лучше это делать в Forbes, – улыбнулась Елена. – Впрочем, очень многое зависит от тех, кто рядом. Когда-то Вольнов считал, что если падать, так с высокого коня, целовать – так королеву. С годами планка опустилась туда, куда она опустилась. Кстати, в Англии сейчас стоит вопрос о том, чтобы ведущие теленовостей читали их в обнаженном виде. Имеет смысл перенять этот опыт, раз уж вы ступили на такой путь раскрутки своего канала.

– В нашем развлекательном формате нет теленовостей и нет их ведущих, – вполне серьезно отреагировал Кардиналов.

– Вам не повезло. Такой великолепный ход пропадает, – иронично посочувствовала Елена.

В этот момент звонок возвестил о чьем-то новом приходе. Хозяйка дома, извинившись, вышла из комнаты. Как только дверь за ней закрылась, Кардиналов обрушился на Матильду:

– Маля, я же предупреждал. Надо вести себя предельно сдержанно и корректно. Что за глупое бахвальство, кто кого любил, зачем ты вспомнила про газеты? Оглянись, ты не понимаешь, что здесь упоминание о желтой прессе будет только раздражать. Елена не из тех, кто легко принимает реалии нашего времени. Ну надо же голову включать. Зачем сразу так восстанавливать против себя?

– Арик, прекрати. Можно подумать, я пришла сюда, чтобы с ней подружиться. Да что бы я ни сказала, ее взбесит любое мое слово. Человек относится ко мне с предубеждением, которое не переломить, да я и не собираюсь этого делать, у меня на сегодня совсем другая задача.

– Внешне все должно выглядеть очень достойно. Сенсацию надо преподносить эффектно, сидя на боевом коне, а не из-под копыт сбесившейся кобылы.

– Да какая разница, как что выглядит. Я ее вижу в первый и последний раз, мне плевать, какое я произвожу на нее впечатление. Не собираюсь разыгрывать из себя паиньку. Какая есть, такая есть. Она вон вся разэтакая и при этом совершенно одна и никому не нужна. Собрала всех, а ее еле вспомнили и недоумевают, какое она вообще имеет отношение к Вольнову.

За дверью, ведущей в прихожую, послышались голоса. Через некоторое время в гостиную вошла Миркина в строгом, но элегантном черном платье. Как всегда энергичная, уверенная в себе. Вечная хозяйка жизни и положения. Хотя на этот раз видно было, что она напряжена и с трудом скрывает волнение. Увидев Кардиналова и Матильду, она немного успокоилась и даже очень любезно с ними поздоровалась.

– Такая тишина, я решила, что пришла раньше всех. А тут вы. Замечательно. А то я как-то странно себя чувствую. С Вольновым всегда все непредсказуемо, даже уход его какой-то странный. Поминки без похорон… Все не по-людски как-то… Даже не знала, что надеть. Впрочем, черное всегда уместно, – проговорила она, окинув взглядом Матильдину блузку цвета фуксии.

Алла присела в свободное кресло напротив тех, где расположились Матильда с Кардиналовым.

– А хозяйки нет? – спросила она в некотором замешательстве.

– Вышла куда-то. Сейчас вернется, – спокойно сообщил Арнольд.

– С организацией похорон определились? – чтобы заполнить напряженную паузу, спросила Миркина. – Арнольд, ты контролируешь ситуацию?

– Алла, успокойся, – сказал Арнольд, понимая, что необычность обстановки совсем сбила его визави с толку. – Андрей числится пропавшим без вести. Пока не проведут генетическую экспертизу, есть надежда, что он жив. Правда, это делается скорее для проформы. Понятно, что за рулем своей машины сидел Андрей. Но в жизни всякое бывает. Тело обгорело до неузнаваемости. Чтобы быть в полной уверенности, что погиб Вольнов, надо делать экспертизу, на которую потребуется не меньше месяца.

– А, ну да. Ну да. Я помню. Значит, если человек за рулем машины – это не он, то… Он будет числиться пропавшим без вести лет пять? Н-да… – стала размышлять она, как будто это только сейчас пришло ей в голову. – А я-то…

– Обрадовались, наверное, раньше времени? – не удержалась от колкости Сорская.

– Не надо судить о людях по себе, моя милая…

Она готова была развить свою мысль, но в этот момент в комнату вернулась хозяйка дома. На ее лице играла дежурная любезная улыбка. Она была вполне удовлетворена тем, что ее тактический ход удался. Встреча с ненавистной разлучницей не оказалась гнетущей. Весь первоначальный запал Миркиной обрушился на собственную преемницу.

– Арнольд Мартынович, вам сегодня выпала почетная миссия знакомить меня с моими, даже не знаю, как назвать…

– Молочными сестрами, – со свойственной ей, подчас излишней прямолинейностью неловко пошутила Миркина. – Мы когда-то уже знакомились, но это было так давно, что стерлось из памяти. Столько лет не встречались и вот наконец нашли время и место…

– Могли бы еще столько же подождать, но, видно, судьба такая, – холодно осадила ее хозяйка дома, проигнорировав напоминание об их прежнем знакомстве.

– Елена Алексеевна, позвольте все же вам официально представить нашего вице-президента Аллу Григорьевну, – сумел наконец вставить слово Кардиналов.

– Не буду лукавить, говоря, что мне очень приятно. Просто так надо, – завершила торжественную церемонию представления Елена, жестом приглашая гостью сесть.

– Хорошо бы знать, кому это надо? – начав как бы между прочим, ни к кому не обращаясь, постепенно стала заводиться Миркина. – Это все как-то странно. Я готовлюсь хоронить мужа, день назначен, все оповещены, и вдруг почему-то кто-то решает все отменить. Это же прихоть, не более того. Маленький мальчик Боря не может смириться с потерей папы и устраивает форменное издевательство над обрядом, традициями. Андрей лежит неотпетый. Мы тут на поминки собираемся, потому что так надо Боре.

– Я думаю, вам это тоже надо, – спокойно отреагировав на выпад Миркиной, сказала Елена.

– Я как-нибудь обошлась бы, – с сарказмом бросила Алла.

– Ну а мне это точно не надо было, – тут же подсуетилась Сорская, чувствуя, что направление главного удара антипатии хозяйки сместилось в сторону вновь прибывшей Миркиной и она может перевести дух, набираться сил, потихоньку огрызаясь. – Я считаю, что Андрей Константинович был незаурядным человеком и не мог принадлежать одной женщине. Он прожил несколько жизней, и теперь каждая из нас должна скорбеть по-своему, а не участвовать здесь в грызне непонятно из-за чего.

Елена Алексеевна даже не удостоила взглядом ярко-розовую блондинку, как она мысленно окрестила Матильду, глядя на ее ядрено-розовую кофточку. Зато Миркина, наконец, нашла объект, чтобы выплеснуть свои эмоции и раздражение. Она завелась буквально с полоборота:

– Понимаю, о чем вы скорбите, госпожа Сорская. Теперь вам, увы, придется пробиваться самой, что-то придумывать, а этого вы не умеете. Для этого все-таки надо немного поучиться, хоть для приличия. Вы можете только влезать на чужие места, а мы что? Хозяин барин. Сказал заменить ведущую, мы и меняем. Рейтинг падает, реклама летит фанерой над каналом, а Матильда Сорская свято убеждена, что «ап», и она уже звезда, она уже покорила Москву. Теперь-то и взаправду придется покорять.

– Вы меня еще не знаете, – прошипела Сорская.

– Узнали уже достаточно для того, чтобы понять, что ваши данные намного ниже ваших амбиций. Ну да не беда, найдете новую жертву и опять присосетесь к кому-нибудь. Правда, сочувствую, ведь такие, как вы, барышни в Москву каждый день пачками приезжают. Все хваткие, цепкие. Только познакомились с мужчиной, на следующий день уже вместе живут. Мужик доволен: ради него бросают все, а она просто решила свой квартирный вопрос и при этом получила все сразу и сейчас. Ждать некогда, и лучше взять все готовое у тех, кому, как вы считаете, это уже не нужно. И так считает каждая. В общем, бешеная конкуренция растет день ото дня.

– Это вы не выдержали конкуренции. Вот и беситесь.

– Девочки, не ссорьтесь, – взмолился Кардиналов. – Алла, ну не время и не место. Ты же не на планерке. И потом, должна же быть какая-то этика в общении.

Он видел, с каким чувством собственного достоинства и превосходства наблюдает всю эту сцену Елена Алексеевна, и ему было жутко неудобно и обидно за Матильду, которая в своей дерзости только проигрывает и начинает походить на рыночную торговку. Однако его слабая попытка примирить враждующие стороны успехом не увенчалась. Более того, он невольно подлил масла в огонь и дал Миркиной выйти на новый круг обличений.

– Пампусики мои, – еще больше завелась она, – мы вдруг об этике вспомнили. Это ты, старый интриган, создал в телекомпании атмосферу подозрительности и напряженности. Попробуй не то слово сказать в адрес твоей протеже, и можно лишиться работы. Это же ты пел в уши Андрею, какой дивный ум, какая коммуникабельность, как она сумела со всеми найти общий язык, как ее все сразу полюбили в коллективе. Народ у нас сообразительный. Зачем рисковать, что-то говорить, если руководство в таком восторге? Ну какой режиссер осмелится сделать замечание этой звезде из Мухосранска, у нее же там была своя программа «Пока все спят». О, простите, конечно же вы выходили в эфир в прайм-тайм, сразу после вечерней дойки.

Кардиналов, видя состояние Сорской, готовой вцепиться в волосы обидчице, поспешил на помощь своей протеже, понимая, что любое его вмешательство – это вызов огня на себя. Ну да он готов к этому.

– Алла, прекрати, – решительно вмешался он. – Ты что, с цепи сорвалась? Теперь все можно, да? Теперь, когда Андрея нет, ты сразу осмелела, почувствовала себя хозяйкой?

– А вот вопросы собственности тебя не касаются, – зло проговорила Алла. – Твоя забота «шифер и кровля». Хотя круг обязанностей у тебя в последнее время, я смотрю, расширился. Ты теперь у нас субсидируешь сериалы, пиаришь свою протеже. Пиарь дальше. Только какие события будешь освещать? То ты из кожи вон лез, чтобы всем вдолбить в голову, что она жена Вольнова, а теперь, ну ясное дело, вдова. Ты уж старайся. А то ведь работенку ей надо будет искать. Кстати, и тебе тоже.

– Ты успокоишься когда-нибудь? Кстати, не тебе решать, где я буду работать, – нервно проговорил Кардиналов, резко встал и заходил по комнате.

До этого не проронившая ни слова и лишь улыбающаяся одними глазами Елена Алексеевна вдруг неожиданно приняла сторону Миркиной.

– Почему это не нам? Не успокаивайтесь, Алла. Мне тоже очень интересно послушать, – сказала она. – Я для того и пригласила вас, чтобы прояснить, что и кому решать. Ваш диалог производит яркое впечатление. Что касается работы, то к этому вопросу мы вернемся, когда соберутся все, кто должен участвовать в этой встрече.

– Решили собрать здесь клуб бывших жен и любовниц и все вместе дружно меня ненавидеть? Что вам остается? Не смогли добиться того, чего сумела я, а теперь вы все просто пухнете от зависти и злобы, – ощетинилась Матильда, переводя стрелки с Арнольда на себя. Ей терять нечего, а его акции не должны так резко падать. Он ей нужен живым.

В прихожей раздался какой-то шум, дверь приотворилась, и домоправительница знаком попросила хозяйку выйти из гостиной.

– Простите, я ненадолго, надо дать кое-какие распоряжения, – сказала Елена Алексеевна и вышла из комнаты.

– Потрясающе, только страсти закипают, хозяйка – брык и выбегает куда-нибудь, – вслед ей проговорила Сорская.

– Что тут такого? Она в доме главная, и все вопросы решает только она, – активно вступилась Алла. Ее совершенно потрясла демонстративная поддержка Елены. Одним словом быстро определила расстановку сил: кто за белых, кто за красных. Справедливо рассудила. Алла – законная жена и основная наследница Вольнова. Елена хоть и бывшая жена, но ее сына Бориса Андрей мечтал видеть своим преемником на месте главы компании. Получается, что они вместе. А эта Матильда с Кардиналовым – люди посторонние, и сегодня они должны будут это понять и принять, заняв самое последнее место при разделе большого пирога.

– По лагерям разбились? Против меня решили объединиться? Ну-ну, посмотрим, что у вас получится, как долго вы вот так вместе будете, – с издевкой проговорила Сорская.

Елена Алексеевна вернулась очень быстро, и не одна. За ней, стараясь не обращать на себя внимания присутствующих, вошли четыре девушки словно с рекламы красящего шампуня. Представительницы всех мастей и оттенков волос. Это особенно бросалось в глаза, поскольку все четыре, как и подобает случаю, были одеты в черное. Алиса Лисовская с волосами черными как смоль, светло-русая Маша Сергеева, рыжеволосая Лариса Мартынова и Люси Магвайер с каштановой копной волос. При такой разнообразной гамме их попытка тихо влиться в уже собравшуюся компанию не удалась. Да и вообще вновь прибывшие девушки были не из тех, кого можно не заметить и пройти мимо. Все стройны и очень хороши собой, из той категории барышень, которые всегда находятся в центре внимания не столько в силу своей красоты, сколь благодаря очень мощной женской харизме, обаянию, притягательности. Хотя бы по этой причине их появление не могло пройти незаметным. Все они пришли с цветами. Сами в черном и с белыми букетами. Живописное зрелище. Только цветы у всех были разные – каллы, герберы. Вслед за ними в комнату вошла домоправительница с огромной вазой. Поставив ее на журнальный столик между диванами и креслами, она неторопливо забрала у девушек цветы, определила их в вазу, невольно составив очень красивый букет, после чего чинно удалилась. Все это время в комнате царило гробовое молчание.

Вновь вошедшие, за исключением Люси Магвайер, были связаны давней историей. Когда-то редактор Алиса Лисовская и ведущая Лариса Мартынова пришли к Вольнову с проектом новой программы «Неформальный разговор со знаменитостью». Андрею понравилась концепция. Сняли пилот, ведущая Лариса сразу произвела яркое впечатление. Программа получила огромный рейтинг, и через некоторое время Мартыновой предложили перейти на главный канал страны. Вольнов был возмущен предательством Ларисы. Решил закрыть программу, чем еще больше повысил акции перебежчицы. Брошенную вероломной подругой Алису Лисовскую он демонстративно повысил, сделав ее шеф-редактором музыкальных программ. Но на этом история не закончилась. Буквально через несколько дней он объявляет кастинг, и программа возрождается, получив новую ведущую Марию Сергееву и новое название «Звездные секреты».

Так что у каждой из вновь прибывших девушек были резоны недолюбливать друг друга. Потому их совместное появление вызвало немалое удивление. Но если Кардиналов и Миркина поняли, что это лишь случайное совпадение, то Сорская расценила организованный приход столь внушительной делегации по-своему.

Она обратила внимание на то, что появление всех девушек явно не было неожиданным для Елены Алексеевны. Она даже приветливо улыбалась им, чего не делала, встречая гостей, прибывших чуть раньше. Более того, она благодарила, что пришли, говорила, что волновалась, а вдруг они не найдут времени приехать. Очевидно, что все они были знакомы и раньше. Рассаживаясь в креслах, вновь пришедшие обменивались комплиментами с хозяйкой, перебивая друг друга. Вся эта картина не могла не озадачить гостей, наблюдавших ее. Сорская, которая давно потеряла всякое желание сдерживаться и думать о том, что она говорит, вновь пошла на поводу у своих эмоций.

– Прямо-таки курултай бывших жен, фавориток и даже мимолетных курортных любовниц. У вас тоже есть какие-то права на наследство? – приветствовала она вошедших, с неприязнью глядя на Люси, появление которой было неожиданным для всех.

– Мы встретились у калитки. А пришли, чтобы выразить соболезнование и почтить память человека, которому многим обязаны. Он ввел нас в профессию, поверил… – начала было за всех говорить Маша.

– Простите, Маша, – перебила ее Люси. Она даже встала, чтобы видеть всех и все видели ее. – Я прекрасно понимаю, что именно мое появление здесь вызывает недоумение. Я хочу представиться тем, кто меня еще не знает. Меня зовут Люси Магвайер. Я гражданка Соединенных Штатов и в Москве работаю над долгосрочным проектом для нашего телевидения, снимаю фильмы о баловнях новой России, обитателях Рублевки. Кроме того, представляю интересы нашего национального телевидения, где есть проекты, которые могут привлечь внимание и иметь огромный успех у российской аудитории. В рамках этой деятельности буквально на днях я подписала с господином Вольновым договор о намерениях. Но здесь я не только по этому поводу…

Сообщение о договоре прозвучало новостью для всех спутниц Люси, исключая лишь Алису. Удивлена была и Елена Алексеевна. Судя по всему, первоначальные приветствия были лишь проявлением гостеприимства. Люси Магвайер в этом доме была новым человеком. Во всяком случае, тем, кто только что узнал о каком-то там американском договоре, хотелось бы так думать.

– Что? О чем вы говорите? – возмутилась Миркина. – Какой договор? Какие намерения? Я, вице-президент, впервые слышу об этом. Арнольд, ты в курсе?

– В общих чертах. Андрей мне говорил о выходе на международный уровень, о том, что ведет переговоры, говорил о кладезе идей, где он почерпнул свою идею с сериалом «Стриптизерши», говорил, что возможна номинация на «Эмми». Правда, пока все на уровне составления смет. Все еще на воде вилами писано. Я так думал, до сей минуты, во всяком случае.

– Да какой договор? Кого вы слушаете? – взбеленилась Матильда. – Нет у нее никакого договора. Андрей никаких договоров не подписывал. Я это точно знаю. Сама видела. С этой дамой он познакомился на Бали. Она там его всячески обхаживала, видимо, действительно имела какие-то виды, но ничего не вышло. Они разговаривали, пили на брудершафт, но никаких бумаг при этом не было.

– Должна вас огорчить, мы встретились в Москве после вашего прилета именно для подписания этих самых бумаг в деловой обстановке. Кстати сказать, по тому, как вы общались на Бали, ваши с ним отношения нельзя было назвать очень доверительными. Он все время старался быть один, то есть без вас. Так что ваши заверения в том, что вы в курсе его планов и намерений, звучат неубедительно. Насколько я поняла из его поведения и нескольких реплик, он вообще хотел с вами расстаться.

– Не вам судить. Вы его совсем не знаете. Андрей человек увлекающийся и непредсказуемый. У него таких увлечений, как вы, было воз и маленькая тележка, но потом он всегда возвращался ко мне, – стала возмущаться Сорская.

– Да помолчите вы! – прикрикнула на нее вышедшая из оцепенения Алла Миркина. – Не об этом сейчас речь. Что за договор? Он у вас есть?

– Конечно, но знакомиться с ним вы будете в присутствии моих юристов, его составлявших.

– Зачем юристы? – с тревогой спросила Алла.

– Чтобы они могли дать вам квалифицированные ответы по всем вопросам, которые у вас возникнут.

– И что, много вопросов может возникнуть? – осторожно спросил Кардиналов.

– Достаточно. Там много подводных течений. Вам понадобится время, чтобы во всем разобраться.

– Интересно, значит, нам понадобится время, – стала рассуждать Миркина, начиная понимать, что этот договор – какая-то страшная мина замедленного действия, которая может своим взрывом разрушить планы всех здесь присутствующих, – а Вольнов подписал все с ходу?

– Ну почему вы так думаете? – улыбнулась Люси.

– Потому что я знаю его. Увлекаясь, чтобы произвести впечатление, он любил делать широкие жесты, не задумываясь об их последствиях. Потом, спустя время, начинал думать, ломать голову, как выйти из сложившейся ситуации. Теперь я понимаю. Все ясно. Вот о чем он хотел поговорить со мной перед отъездом. Да и поехал-то он подумать именно об этом.

– Алла права, – поддержал ее Кардиналов. – Андрей никогда особо не вникал в финансовые документы. У него же российская манера подписывать, не вчитываясь. Ему можно было подсунуть все, что угодно.

– Напрасно вы делаете из Вольнова какого-то недоумка. Не такая уж он бездумная марионетка, как вам бы этого хотелось, – урезонила Люси Кардиналова.

– На каком основании вы позволяете предъявлять мне такие обвинения? – занервничал Арнольд.

– На основании своих наблюдений. Прежде чем начать совместный бизнес, я навожу справки о своем партнере, собираю всю информацию, необычайно интересная картина вырисовывается.

– И где же вы эту информацию собираете. По принципу «Одна баба сказала»?

– Есть и более достоверные источники.

– Понятно, это Радзиевич, – сделала вывод Миркина. – Навязал нам свой «Судный час», а теперь хочет подмять под себя весь канал.

– Успокойтесь, Радзиевич – мой конкурент. Когда я подомну под себя весь канал, его там уже не будет.

– Вы думаете, у вас это получится? – не сдавалась Миркина.

– У меня это уже получилось, – смело заявила Люси.

Она медленной модельной походкой прошлась по комнате и села в кресло, окинув присутствующих взглядом, чтобы оценить произведенный эффект.

– Сначала надо почитать контракт, а потом уже говорить, у кого что получилось, а у кого нет. Приглашайте ваших юристов. Не будем откладывать это знакомство, – быстро проговорила Миркина, с вызовом оглядев присутствующих.

Общее молчание подтвердило то, что она выразила коллективное мнение.

– О’кей, – легко согласилась Люси и взялась за телефон. Ей быстро ответили, видимо, звонка ждали и были наготове. Судя по тому, что возмутительница всеобщего спокойствия даже не объясняла, куда надо ехать, приглашенные были где-то неподалеку или уже в пути. Во всяком случае, положив трубку, миссис Магвайер сообщила, что юристы подъедут в течение часа.

– Поверить не могу, что Андрей подписал какой-то кабальный договор, – опять запричитала Миркина. – Как такое могло произойти?

– А я вам расскажу. Обожаю рассказывать об удачно проведенных деловых сделках.

Контракт

У Вольнова зазвонил мобильный, как только у самолета, приземлившегося в аэропорту Шереметьево остановились двигатели. Сквозь аплодисменты пассажиров, искренне радовавшихся удачному завершению столь долгого перелета и выражавших свою благодарность пилотам за то, что они произвели легкую посадку да и вообще долетели, Андрей услышал голос Люси, легко узнаваемый по едва уловимому характерному акценту.

– Как прошла посадка? – прожурчала она на другом конце провода.

– Шикарно. Так хотелось в Москву, что вот сейчас, когда приземлились, даже не чувствую усталости после перелета, – весело ответил Вольнов.

– Значит, мы можем встретиться даже сегодня?

– Конечно. Я прекрасно выспался в самолете. Сейчас по Москве одиннадцать? Через пару часов буду дома. Мы можем вместе пообедать.

– Великолепно. Я знаю очень милый ресторанчик на Пятницкой. Называется «Вилла „Роза“». Встретимся там в пятнадцать, нет, для верности в шестнадцать часов. Подойдет?

– Абсолютно. – Вольнов с довольным видом положил мобильник в карман и даже стал что-то напевать себе под нос.

– Кто звонил? – стараясь не показать своего недовольства, спросила Матильда.

– Деловой партнер. У меня в три часа очень важная встреча. Мне надо собраться с мыслями. Я не расположен сейчас к разговорам, – безапелляционно закрыл тему Андрей и больше не проронил в адрес своей попутчицы ни единого слова.

Водителю, встречавшему их в аэропорту, он сказал, чтобы тот сначала заехал на Воробьевы горы. Там он оставил Матильду и поехал на другую квартиру, неподалеку от офиса.

До встречи оставалось еще два часа. Вернувшись домой, Андрей Константинович сразу отправился в душ. Упругие струи окончательно взбодрили его, смывая возможную усталость, которой он, правда, не чувствовал. Волнение в ожидании долгожданной встречи тонизировало, добавляло адреналина в кровь, держало настроение в приподнятом радостном состоянии.

В ресторан «Вилла „Роза“» он явился на двадцать минут раньше назначенного времени. Посетителей было мало. Стильная, очень респектабельная и в то же время по-домашнему уютная обстановка настраивала на романтический лад, создавала иллюзию новой, доселе неизведанной, но на редкость привлекательной, сладостно манящей жизни. Он был приятно удивлен, увидев за одним из столиков свою прекрасную незнакомку. Именно так он мысленно окрестил Люси с самой первой их встречи.

Она обворожительно улыбалась. Выглядела просто сногсшибательно. Над тяжелыми блестящими волосами, как бы небрежно подколотыми, явно поработал стилист из дорогого салона. Одета она была с изысканной элегантностью, но подчеркнуто строго. Никаких декольте и обнаженных рук. Весь ее вид говорил, что встреча носит прежде всего деловой характер.

Вольнов устремился к столику, за которым сидела Люси. Она благосклонно протянула ему навстречу руку, он поцеловал ее, почувствовав на губах шелковистую гладкость и запах шоколада.

– Ты восхитительна, – искренне проговорил он, с трудом справляясь с волнением. – Не представляешь, как я рад видеть тебя. Ждал этой встречи, как мальчишка, и сейчас чувствую себя, будто мне семнадцать лет и я пришел на первое свидание.

– Я тоже чувствую себя очень необычно, вот даже пришла раньше времени, – призналась Люси.

– Мне кажется, мы испытываем одни и те же чувства, – взволнованно проговорил Андрей Константинович, беря ее за руку.

– Возможно, – уклончиво согласилась Люси, подумав: «Знал бы ты, друг дорогой, что пытаешься соблазнить собственную дочь».

– Слышу сомнение в голосе. Ты не веришь в мою искренность?

– Верю, но я не думала, что наше столь недолгое знакомство тебе запомнилось и что настрой, неизбежный теплыми ночами под пальмами под шум прибоя, сохранится и в суете мегаполиса.

– А я не успел погрузиться в эту суету.

Официант раздал им меню. Вольнов стал с интересом изучать его. Люси листала страницы, даже не глядя на них.

– Что, даже в офис не заехал? – искренне удивилась Люси.

– Нет, конечно. Нет такой необходимости. Механизм давно отлажен. Главное – подобрать правильную команду. Я это в свое время сделал. Все идет как надо. Что бы ты хотела заказать?

– Я не голодна. – Люси явно была сосредоточена исключительно на деле. – Завидное хладнокровие для делового человека. Редко встречала такое.

– Я щедро плачу людям, и они не хотят потерять работу, стараются. Но так нельзя. Закажи хоть что-нибудь, или я это сделаю сам.

– Хорошо, я закажу. Понимаешь, никто не хочет потерять хорошую работу, но контролировать все же надо.

– Люси, я контролирую. У меня свой стиль работы. Мне неинтересно об этом говорить.

– А о чем тебе интересно говорить?

– О том, что ты любишь, о том, что хочешь заказать, о тебе, о нас.

К столику подошел официант, готовый принять заказ, устремил вопросительный взгляд на Люси.

– Я буду морковный фреш и овощи на пару. Есть у вас?

– Конечно. Это все?

– Все.

– С тобой выгодно ходить в ресторан, – несколько обиженно проговорил Вольнов. Обратившись к официанту, сообщил, что голоден зверски, но, чтобы не смущать даму, съест пока только один стейк и закажет вина.

– А начнем с того, что выпьем по бокалу красного. Дама не возражает?

Дама не возражала, и официант удалился.

– Хочешь говорить о нас? Захватывающая тема. – Люси как-то странно посмотрела на своего визави. – О нас… Многогранно звучит. Тебе не кажется?

– Звучит многообещающе, но, если это тебя пугает, давай поговорим о тебе.

– Я столько рассказала о себе еще там, на Бали, что теперь мне остается сообщить только свою группу крови.

– Видишь, а говоришь, все рассказала, а столь важную информацию мне не сообщила. О себе могу сказать, что у меня редкая группа, четвертая.

– Неужели? – несмотря на то что для нее это не было особой новостью, все же удивилась Люси. – Смешно, но у меня такая же. Четвертая. Если с кем-нибудь из нас что-то случится, можем спасти друг друга.

– Ты меня уже спасла из омута рутинной жизни. Мне кажется, мы знакомы сто лет, ты все обо мне знаешь, я знаю многое о тебе.

– Никто не может знать все. Даже о себе, не то что о других.

– То что не знаешь, то чувствуешь. Мне этого достаточно.

– Здесь не могу не согласиться.

– А я чувствую. – Вольнов, взял Люси за руку. – Даже не могу выразить словами, что я чувствую. Мне хочется горы свернуть, мне хочется начать всю жизнь заново.

– Андрей, ты действительно как мальчишка. Вся жизнь впереди… – немного отстраняясь, проговорила Люси.

– Только хвост позади, хотела ты сказать? – ухмыльнулся Вольнов. – Да, увы, не мальчик. Но я и не стар и даже не суперстар.

– Не надо скромничать, в своем деле ты не то что звезда, я бы сказала, Большая Медведица телевизионного бизнеса. Кстати, должна тебе сообщить важную вещь.

– Очень важную?

– Для меня – несомненно. Не помню, говорила я тебе, что снимаю здесь проект «Баловни новой России» об обитателях Рублевки?

– Что-то такое припоминаю, но лучше расскажи еще раз.

– Что рассказывать. Хочу снять фильм и о тебе. Уже начала. Была дома у твоей мамы. Чтобы понять человека, необходимо знать, откуда он пришел, в какой семье вырос.

– Вот как? – Андрей Константинович поначалу слегка напрягся, даже перестал улыбаться, но длилось это всего несколько секунд. – Ну что ж, очень по-американски. Приходишь домой, раздеваешься, вдруг включается свет, и толпа людей радостно орет: «Сюрприз!»

Официант принес аперитив, что очень обрадовало Вольнова.

– В конце концов сюрприз оказывается приятным, – сказала Люси, поднимая бокал.

– Надеюсь, так и будет. Давно мы вместе не пили вина. За встречу?

– За встречу. – Американка пригубила бокал.

Вольнов внимательно посмотрел ей в глаза. Сделал глоток вина. Поставил бокал.

– Ты очень привлекательная женщина. Тебе часто говорят это?

– Андрей, когда ты так говоришь, мне кажется, ты отвечаешь хорошо выученный урок с многократно отрепетированными интонациями.

– Неужели я произвожу впечатление такого примитива? Каждой женщине я говорю то, что хочу сказать только этой женщине. И никогда не повторяюсь, тем более не шпарю штампами из учебника по обольщению женщин.

Вольнов слегка обиделся, но старался не показывать виду, что его задело замечание Люси. Он поменял тон, сделав его скорее дружеским, нежели сладострастным, и решил вернуться к прежней теме разговора.

– И что стало понятно из встречи с моими истоками? – небрежно спросил он, взяв бокал.

– Многое. У тебя очень милая мама. Она мне понравилась. Умная и, по-видимому, была красива.

– Да, мама единственная женщина, которая меня всегда понимала и… прощала.

– Было за что?

– О да. Ей трудно пережить мой образ жизни, характер.

– Я это поняла.

– Жаловалась? Она с посторонним никогда этим не делится.

– Можно понять не только по словам. Сам сказал: что не знаешь, то чувствуешь.

– Конечно, а говорили-то о чем?

– Так, ни о чем. Мама показывала фотографии, рассказывала об отце, как поженились, говорили на отвлеченные темы. Я всегда задаю вопросы отвлеченные.

– Например? Спроси что-нибудь у меня.

– Например?

Официант принес заказ под огромными полукруглыми крышками. Он торжественно поставил на стол эти маленькие планетарии эффектным движением, очень похожим на пассы иллюзиониста перед тем, как тот неожиданно откуда-нибудь вытащит кролика. В данном случае кролики должны были быть под крышками. Однако, когда крышки убрали, никакого зверья там не оказалось, зато взору представились очень красиво оформленные, хотя и достаточно простые с кулинарной точки зрения, блюда. Пока шло представление с крышками, Люси успела придумать вопрос для примера и, как только официант удалился, сразу его задала.

– Итак, вопрос. У тебя есть дома книги? Библиотека?

– И не одна. Сколько жен, столько библиотек. Уходил, оставлял, собирал заново. Обожаю покупать книги, собирать их, очень ревностно к ним отношусь. Никогда не любил давать кому бы то ни было читать свои книги. Обычно всегда забывают возвращать. И все же приходилось с ними расставаться.

– Приходилось? Мог бы остаться и с женой и с книгами. Кто заставлял?

– Никто не заставлял. Так складывалось. Наверное, хотелось новых впечатлений.

– Но расставаться было трудно? – не унималась Люси.

– Расставаться всегда трудно. Больно даже. Но это плата за новые впечатления и ощущения.

– Книги, значит, для тебя как женщины? Источник впечатлений?

– Да, именно так. Точно подмечено. Иногда смотрю на книги, стоящие у меня в кабинете, и понимаю, что к большинству из них я не притронусь после того, как прочел или просмотрел их в первый раз. Многие сейчас купят книжку, почитают, а потом стараются избавиться от нее. Я этого не понимаю и не думаю избавляться от книг. Вдруг мне когда-то захочется почитать или просто полистать ту или иную. Я покупаю новые книги, потому что испытываю при этом наслаждение, отличное от чтения. Перелистывание новой книги – это само по себе счастье. Каждый раз я попадаю в новый, неизведанный мир, получаю новые впечатления.

– А получив, ставишь на полку и покупаешь новую, даже если она намного хуже той, что у тебя есть?

– Даже глупая книга приносит наслаждение, когда я впервые раскрываю ее. Впрочем, здесь главное отличие книги от женщины: чем книга умнее, тем больше она меня влечет, а красота обложки не имеет для меня значения.

– А в женщинах, значит, ты ценишь только обложку.

– Поначалу, конечно, но к красоте быстро привыкаешь, перестаешь ее замечать, и если женщина не очень умна, то глупость побеждает ее красоту. От такой женщины бежишь сломя голову.

– Да у тебя целая философия, вполне оправдывающая образ жизни, который так не нравится твоей маме. Прямо-таки новый Дон Жуан.

– Я? Ни в коем случае. Никогда никого не соблазнял, не добивался, мужей-командоров не убивал.

– Вот я и говорю, что новый Дон Жуан, а еще лучше – Казанова. Тот не прикладывал никаких усилий, чтобы завоевывать женщин. В его времена такое могли позволить себе только исключительные экземпляры, зато в наше время мужчинам нет необходимости самозабвенно добиваться женщин, как они это делали в прошлые века. Теперь вы избалованы своей малочисленностью и жуткой конкурентной борьбой, развернувшейся вокруг вас.

– Да, борьба идет нешуточная. По себе знаю.

– Только не надо думать, что ты такой исключительный и за тебя ведутся кровопролитные битвы. Борются за любого, кто может называться мужчиной. Куда-то постепенно вы пропадаете. У нас, в Америке, женщин, достигших брачного возраста, на восемь миллионов больше, чем мужчин. В России, я думаю, картина не лучше.

– Судя по тому, что на телевидении работают практически одни женщины, мне кажется, ты права. Хотя я как-то не задумывался об этом.

– Ну да, ставил книжки, а заодно и женщин на полки: вдруг когда пригодятся, а пока пусть подождут. Читательский спрос падает. Читатели и мужчины вымирают, как мамонты.

– Их просто рождается меньше.

– Так вот, чтобы их рождалось больше, нам и надо объединить наши усилия.

– Это уже становится интересным. Правда, у меня уже есть дети, но почему бы и нет…

– У меня тоже есть ребенок, а у тебя помимо законных, наверное, полно побочных детей.

– Кого нет, того нет.

– Откуда такая уверенность? Возможно, стоят где-то по полочкам книги, ставшие мамами с маленькими детишками.

– Я бы знал. Они бы не стали держать это в тайне. Отличный способ заарканить мужчину.

– Не всегда. Впрочем, – спохватилась Люси, – мне трудно судить, я не сталкивалась с подобными ситуациями.

– Ну и прекрасно. Так я готов. К тебе или ко мне?

– Мы можем это сделать и здесь.

– Здесь? Это для меня, наверное, слишком смело. Но если ты настаиваешь… – Вольнов немного растерялся.

– Андрей, ты что, серьезно думаешь, что я тебе делаю гнусное предложение, и прямо здесь? Успокойся, здесь мы подпишем с тобой контракт, о котором договорились еще на Бали. Надеюсь, ты не забыл своего обещания.

– Напомни, пожалуйста, – заерзал Вольнов.

– Ты сказал, что мечтаешь о сотрудничестве со мной и подпишешь любой предложенный мной договор, рассмотришь все мои проекты.

– Прямо так и сказал?

– Представь себе, а ты разве этого не помнишь?

– В общих чертах что-то припоминаю. А вот о том, что, если я подпишу этот контракт, в стране будет больше мальчиков рождаться, мы не договаривались.

– Договоримся. Один из моих проектов – для семейного просмотра. О счастье. О семейном счастье. Кстати сказать, твой любимый Блок к тридцати годам часто вспоминал фразу Шатобриана, которую любил цитировать и Пушкин: «Счастье существует лишь на проторенных путях». Они все мечтали о простом семейном счастье в обыденной жизни. Все нововведения в этой области приводят человека к одиночеству.

– Слушай, замучила ты меня своими знаниями, полученными в Колумбийском университете. Давай лучше поедим, а то все уже остыло.

– А я боялась, что мне их не хватит. Когда готовилась ехать в Россию, специально читала то, что пропустила во время учебы. Думала, здесь живут такие духовные люди, они говорят о литературе, о судьбах мира. Надо поднабраться умных цитат.

– Это тебе удалось. – Вольнов, все время отвлекавшийся от своего стейка, решил все же подкрепиться и, возможно, взять небольшой тайм-аут. Напоминание о договоре, который он, оказывается, обещал подписать, его немного насторожило. Вольнов стал тщательно отрезать каждый кусочек, еще более тщательно пережевывать, что давало возможность говорить медленно и делать большие паузы. – Конечно, страна у нас духовная, но, знаешь, если ты будешь руководствоваться этими своими представлениями о России и в бизнесе, то боюсь, что рейтинга не будет. Люди устали от наставлений, нотаций, они хотят отдыхать и развлекаться. Жизнь трудная. Не все могут позволить себе сидеть в таком ресторане с шикарной женщиной. Здесь все это воспринимается мило. Признаюсь, давно, общаясь с красивой женщиной, я себя не чувствовал как на коллоквиуме. Все время боюсь обнаружить незнание по какому-нибудь вопросу.

– Неужели ты думаешь, что я не изучила рынок? – Наблюдая за Вольновым, она тоже решила слегка поклевать заказанные овощи. Еда помогала избегать шероховатостей и напряженности в разговоре. – Знаю я спрос, и мои проекты будут этому спросу соответствовать. Кстати, дарю идею до подписания договора, чтобы ты мне поверил.

Она сделала паузу, как бы увлекшись поеданием цветной капусты, выжидая вопроса от Вольнова, который, наконец, был вынужден его задать:

– Что за подарок? Надеюсь, не мина замедленного действия.

– Как посмотреть. На вашем канале нет сериалов. Это большое упущение. Я сериалами не занимаюсь, но идею могу предложить. О жизни стриптиз-клуба. Страсти, ревность, любовь, измены, и все – топлес. У нас такое возможно только на кабельных каналах, у вас возможностей больше. Такой сериал будет пользоваться успехом, рынок еще не насытился таким продуктом.

– Топлес, говоришь. Из огня да в полымя. Но… это, пожалуй, действительно может быть интересно. Даришь?

– Дарю. В качестве бонуса за подписание контракта.

– А в чем фокус?

– В том, что больше ты ни с кем из моих соотечественников уже не будешь иметь дело. Только со мной. Денежные вопросы оформляем отдельными соглашениями по каждому конкретному проекту. Сейчас мы подписываем договор о намерениях на год. Если сработаемся, продлим, насколько захотим. Год, чтобы понять друг друга.

– Монополизируешь мой канал?

– Скорее тебя, и всего лишь на один год.

– Что ж, – Вольнов многозначительно улыбнулся, – не возражаю. Я и так не собирался иметь никаких дел с твоими соотечественниками. У меня нет комплекса неполноценности при взгляде на Америку. Я не считаю, что там все идеально, а у нас все плохо, скорее наоборот. Для меня, во всяком случае. Но ты – другое дело. Что ни говори и как ни хорохорься, ты – наша, хоть и строишь из себя деловую американку.

– Вот и отлично, – улыбнулась в ответ Люси. – Кстати, вон за тем дальним столиком, – Люси показала в конец зала, где два молодых человека пили кофе, – сидят мои юристы, которые все подготовили и сейчас покажут тебе контракт и ответят на все твои вопросы.

– В принципе ты на все вопросы уже ответила…

Люси знаком подозвала молодых людей, явно ожидавших ее сигнала. Они мигом сорвались с места. Бумаги были наготове. Вольнов с тоской посмотрел на довольно пухлый контракт, насчитывающий страниц сорок. На самом деле он обычно подписывал все соглашения не глядя. Деталями занимались либо Кардиналов, либо Алла Миркина. Сам он в это вникать не любил.

А во что вникать в данном случае? Договор о намерениях, никаких обязательств с его стороны, только обещание не искать других партнеров. Да он и не собирался их искать. Вольнов довольно долго листал документ, некоторые страницы внимательно перечитывал, опять возвращался, опять перечитывал. Наконец произнес:

– Что ж, все нормально, – и легко подписал, победоносно взглянув на Люси. – Итак?

– Итак, ты умеешь держать слово.

– А ты?

– И я это умею, но мне не нравится, когда деловая сделка превращается в торги.

– При чем тут торги?

– Вот и я думаю. При чем? Все должно развиваться. В отношениях должна быть эволюция. А ты, значит, решил, что подписал контракт, и готово. Теперь в постель?

– Мне кажется, что мы уже прошли необходимые этапы. Постель была бы вполне эволюционна и логична, если уж ты решила назвать все вещи своими именами.

– Я так не думаю. К тому же на сегодняшний вечер у меня совсем другие планы.

– Другие? – недовольно спросил Вольнов.

– Да, я обещала родителям заехать к ним. Впрочем, мы можем поехать вместе. Я тебя с ними познакомлю, – невинно предложила Люси.

– Знакомиться с родителями? М-да. Пожалуй, отложим этот торжественный момент до лучших времен. Ты говорила, что твой папа был в больнице? Он выздоровел?

– Да, вчера выписали, и я должна его проведать. Ему необходимы положительные эмоции.

– Ты хорошая дочь.

– Да, родители – самое дорогое, что есть у каждого из нас в жизни. В отношениях отцов и детей предательство недопустимо.

– Да, – задумчиво согласился Вольнов, – ты, конечно, права. Родители – это защита. Щит, который стоит между тобой и смертью. Когда теряешь кого-то из них, понимаешь, что скоро наступит и твой черед уходить.

– Но в свою очередь и ты для своих детей щит. В природе все мудро устроено. Теряешь защиту родителей. Получаешь заботу детей. Их любовь… Если, конечно, не отказался от нее сам.

– Кто ж отказывается от любви?

– От любви детей, к сожалению, многие отказываются, повинуясь страсти или расчету, – неожиданно резко сказала Люси. – Думают, что идут непроторенными путями, что у них все не так, как у примитивных обывателей, женившихся раз и навсегда, на всю жизнь, до гроба. Они стремятся сделать свою жизнь вечно молодой, а в результате оказываются в полном одиночестве. Их отказ от любви ребенка, который проще называется предательством, возвращается к ним. Сам знаешь, все возвращается – и хорошее и плохое.

– Это какой-то юношеский максимализм. У меня полно друзей, женившихся во второй раз на молодых. Они действительно продлевают свою молодость, но никто из них не одинок.

– Это иллюзия. Неизвестно, что творится в их душах.

– Не хочу с тобой спорить. Видимо, у тебя есть свои мотивы так рассуждать. И вообще, у меня такое ощущение, что ты как будто уличаешь меня в чем-то.

– Я вовсе не тебя имела в виду. – Люси спохватилась, что наговорила лишнего, и действительно получилось очень адресно. Она лихорадочно стала выруливать из ситуации, которую создала, поддавшись своим эмоциям. – Это так, к слову. Я просто сейчас очень много размышляю о таких ситуациях. Придумываю новый проект о счастье, которое существует только на проторенных путях. Это, знаешь, будут истории любви, построенные на чужом несчастье. Они все заканчиваются плачевно.

– Боюсь, что это слишком мрачно.

– Зато поучительно. У нас такие истории пользуются бешеным успехом. Впрочем, Россия подражает Америке, той, какой она была лет двадцать назад. Для вас, возможно, это еще не актуально. Так сделаем актуальным. Будем возрождать семейные ценности.

– Надо посмотреть синопсис, пилот. Так, на пальцах, это не разговор. Пока, боюсь, это не наш формат. Есть специальные каналы для семейного просмотра.

– Это твой формат. Все будет очень глянцево и гламурно.

– Посмотрим, посмотрим.

– То есть как это посмотрим? А наш договор? Ты что, хочешь платить мне неустойку?

– За что? – удивился Вольнов.

– Как за что? За упущенную выгоду. Я трачу время, средства. Готовлю проект, а ты говоришь: посмотрим. Теперь я твой равноправный партнер. И если я предлагаю проект, то он автоматически проходит.

– Такого не может быть, – искренне возмутился Вольнов.

– Не надо так нервничать. Посвяти сегодняшний вечер чтению нашего совместного договора, и ты поймешь, что может. Но оснований для возмущения нет. Уверяю тебя, ты будешь в восторге от всех моих предложений. В наших отношениях никогда не возникнет форс-мажора.

– Мне кажется, он уже возник.

– Это только кажется. С непривычки. Давай лучше выпьем за наше общее дело. Уверяю тебя, нас ждет большой успех.

– За будущий успех нельзя пить. Плохая примета, – мрачно заметил Вольнов.

– Хорошо, выпьем за нас. Чтобы мы были довольны друг другом. Кстати, тебе же понравилась идея «Стриптизерш»?

– Да, мне кажется, это должно вызвать интерес.

– Чтобы поднять тебе немного настроение… Вот, посмотри на досуге. – Люси достала из сумки какую-то папку и положила перед Вольновым.

– Это еще что такое? – настороженно спросил он.

– Это синопсис и сценарий моего мужа. Для нашего телевидения слишком шокирующий.

– Шокирующий? Хорошо. Посмотрю, насколько слишком.

– Тебе понравится, – обезоруживающе улыбнулась Люси, взяв его за руку. – Андрей, мне надо уже уходить. Я так счастлива, что нашла тебя, что у нас сложилось такое взаимопонимание. Нас ждет большое будущее. Уверяю тебя.

– Я в этом не сомневаюсь, – натянуто улыбнувшись, проговорил Вольнов.

Люси быстро удалилась, а Вольнов решил немного выпить. Почему-то из всего разговора ему больше всего запомнились рассуждения американки об отказе от любви детей, который она расценивает как предательство.

Нет, лично он никого никогда не предавал. Если и оставлял кого-то, то ведь он же встречал другую любовь, в сердце рождалось большое чувство, окрылявшее его…

Получается, что только его это чувство окрыляло, а его детям ломало крылья? Неприятно такое вдруг осознать. Он никогда не задумывался об этом, жил чувствами и был горд, что способен их испытывать. Но выходит, что он всегда поступал просто как банальный эгоист…

«Нет, выпить надо определенно», – сделал Вольнов самый логичный для себя вывод. Одному этого делать не хотелось. Он решил позвонить Кардиналову. Пусть посидит, составит компанию, а заодно можно будет порешать с ним деловые вопросы, дать почитать сценарий. С сообщением о контракте Андрей Константинович, правда, пока решил повременить.

Продолжение кастинга

Приблизительно так и рассказала Люси историю подписания контракта, опустив, конечно, лирические подробности. Наибольшее возмущение вызвал ее рассказ у Миркиной и Матильды, которая бросала продолжительные взгляды на Кардиналова, ничего не сообщившего ей о встрече с Вольновым в ресторане, о проектах, о сериале. С ним она решила разобраться позднее, когда останутся наедине, а с этой американкой необходимо что-то делать прямо сейчас. Правда, Матильда еще не знала, что именно, и пока просто захлебывалась от бешенства.

– Значит, все-таки это вы позвонили, как только мы приземлились. Я догадывалась, но не думала, что у вас хватит на это наглости, – зло проговорила она.

– Вы считаете, что наглость – это исключительно ваша прерогатива? – быстро отреагировала Люси.

Матильда на этот раз сдержалась, метнув испепеляющий взгляд на Кардиналова, который старался делать вид, что ничего особенного не происходит, хотя в душе у него поднялась буря гораздо более сильная, чем могла себе представить его подруга. Он не придал особого значения разговорам Андрея о новых проектах. Думал, что это очередная блажь, и не более того. Но подписание контракта может грозить серьезными последствиями. Причем самое неприятное, что невозможно пока предугадать какими.

– Так это, значит, благодаря вам мы получили столь шедевральный проект под названием «Стриптизерши», или как там его… И как это я раньше не сообразила! – воскликнула Миркина. – Это же чисто американская история, у них и фильмов полно таких было. И с Деми Мур, и еще с кем-то там, не знаю я ту звезду, но тоже какая-то знаменитость. Молодцы. Сделали микс из всего этого и сбросили нам. На вашем целомудренном телевидении такое не пройдет, а у нас пожалуйста, хоть сто серий. Своей кабацкой культурой с Брайтон-Бич подготовили почву такие вот бывшие эмигранты. Сначала поехали за колбасой, а теперь решили вернуться и разрушить нашу самобытность окончательно, добить нас своей массовой культурой.

– Да гори он огнем, этот сериал и вся массовая культура вместе с ним. Вы о другом подумайте. Очевидно, что в компании кто-то крысятничал, работая на эту американку, – стала возмущаться Сорская, – и мне интересно, кто это. Кто так хорошо информировал эту цэрэушницу?

– Вы мне льстите. Я занимаюсь бизнесом, а не шпионажем.

– Да кто вас разберет. Я ничему, например, не удивлюсь после всего услышанного, – озадаченно проговорила Миркина, потрясенная каким-то своим неожиданным открытием. – О времени прилета знали только трое: Матильда, Кардиналов и я. Матильда в данном случае вне подозрения, Кардиналов тоже вряд ли.

– Что значит вряд ли? Я ничего никому не говорил, – возмутился Арнольд.

– Значит, это я, – сказала Алла утвердительно. – Да, я вспомнила. И говорила я это… Алиса, я вспомнила, это же ты у меня интересовалась, когда прилетает Вольнов, каким рейсом, а я, наивная душа, тебе и выложила. Думала, это так, ничего не значащий разговор, ан вот оно что. Вот зачем ты со мной так сблизилась. Боже! Какая я дура. Я с тобой откровенничала. А ты, сума переметная, вытягивала из меня информацию, использовала меня. Не прощу себе этой глупости.

– Да, ты всегда считала меня дурнушкой и неудачницей и сама использовала как отстойник какой-то для сброса всего накопившегося негатива, всей ненависти, в которой ты захлебывалась, а теперь тебе трудно пережить, что мы вдруг поменялись ролями.

– Какая же ты дрянь, – искренне возмутилась Миркина. – Пригрела же я змею на груди. Карьеристка.

– Да, карьеристка. А что, делать карьеру – преступление?

– Таким способом – конечно.

– А есть способ построить карьеру в чистых перчатках? Назовите пример. Из здесь присутствующих вряд ли найдутся достойные. Копни любую карьеру, такие скелеты из шкафов повалятся – мало не покажется.

Гримаса долго скрываемой горечи, смешанной со злобой, исказила и без того не самое красивое лицо Алисы. Она еле сдерживала слезы, ее выдающийся орлиный нос покраснел и распух. Теперь она плохо вписывалась в компанию красавиц, в которой поначалу выглядела вполне органично благодаря всем подобающим гламурным примочкам, над которыми потрудились не в одном салоне и бутике.

– Я никого не использовала, не переступала через людей! – в полемическом запале выкрикнула Миркина.

– О да, конечно, это про вас, – спокойно осадила ее Елена Алексеевна. – Вы в моем доме будете рассказывать, что ни через кого не переступали и никого не использовали? А через меня вы разве не переступили?

– Но… – Алла растерялась, и все нужные слова вылетели из головы, но все же она, как могла, парировала этот удар. – Я его не заставляла. Это было его решение. Андрей – человек увлекающийся, творческий, живущий чувствами…

– Да, знаю, к нему пришла любовь. А продолжать прежнюю жизнь без любви – безнравственно. Нравственные категории постоянно видоизменяются. Простите за грубость, но в народе о таких решениях говорят просто: «Сучка не захочет, кобель не вскочит». Еще раз прошу меня простить, но фольклор бывает грубоват в своей прямолинейности.

Алла сумела усмирить свое раздражение. Что и говорить, Елена в этом раунде отправила ее в нокдаун. Осознав поражение, Миркина сумела подавить в себе бьющий через край полемический задор и, стараясь настроиться на как можно более миролюбивый тон, неловко произнесла:

– Это все же другое…

– Да все то же самое. В любом случае, когда человека используют, переступают через него, предают, он страдает, переживает, у него падает самооценка, разрушается экология души, – спокойно сказала Елена Алексеевна и отвернулась от Аллы, демонстрируя всем своим видом, что и этот разговор, и сама бывшая соперница ей больше не интересны. Чтобы не возникло замешательства или неловкой паузы, она тут же обратилась к Люси: – Как скоро подъедут ваши юристы?

– Вот-вот должны появиться, – сухо ответила американка, поправляя, как всегда, изысканную прическу.

– Что-то вы еще скрываете, – пристально глядя на нее, проговорила Елена, не обращаясь ни к кому, а скорее констатируя свои, пока только ей понятные наблюдения.

– Да все там липа. Даже если такой контракт и существует, надо еще узнать, в каком состоянии Вольнов его подписывал. Может быть, она его зомбировала, – опять пошла в наступление Сорская.

– Не надо судить по себе, Тильда, – не выдержала пришедшая в себя после стычки с Аллой и решившая идти до конца в выяснении отношений Алиса Лисовская. – Не все пользуются твоими методами.

– По себе? При чем тут я? – вдруг разнервничалась Сорская.

– При том. Ты думаешь, я никогда не расскажу то, что знаю? После того как меня тут обвинили во всех смертных грехах, а до кучи в измене родине и сотрудничестве с американской разведкой, мои прежние секреты кажутся мне смешными.

– Ты хочешь посмеяться публично? Что ж, правильный ход. Уйти от удара и перевести стрелки на ближнего.

– Такой день настал. Все тайное становится явным. Пусть становится.

– Отлично, давай, разоблачай. Раскрывай свои, а заодно мои секреты. Слушайте все, готовится страшное разоблачение. Хочешь меня объявить ведьмой, затягивающей в свои сети мужчин всякими приворотами? – с издевкой произнесла Сорская. – Тоже мне секрет Полишинеля. Вы эту тему обсосали в своих сплетнях так, что она блестит медным пятаком и столько же стоит. Говорила мне мама: «Не делай добра – не получишь зла». Пожалела я некрасивую девочку на свою голову. Сил не было слушать бесконечные причитания: «Ах, что мне сделать, чтобы он не сбежал? Все, что зарабатываю, трачу на то, чтобы выглядеть на миллион. Ничего не помогает. Почему мне так не везет с мужчинами? Ах, ты это умеешь, помоги!» Связалась на свою голову. Теперь вы будете на меня всех собак вешать, что я Вольнова привораживала. Мракобесие какое-то. Просто я знаю психологию мужчин и такую недотепу, как ты, учила азам науки, как им нравиться, чтобы не сбегали. Я ведь помогла тебе. Получила ты своего возлюбленного, как он ни сопротивлялся.

– Все равно ненадолго. Я была, конечно, редкой идиоткой, на дурацких хитростях и уловках счастья не построишь, – с горечью сказала Алиса, всхлипывая.

– Ну не такие уж и дурацкие. Цель-то была достигнута, – цинично заявила Сорская. – Наконец-то нашла себе мужичка.

Все, кто находился в гостиной, оторопело наблюдали эту картину, совершенно не понимая, что происходит.

– Алиса, ты что удумала? Час от часу не легче. Ушам не верю, – пришла в себя обалдевшая Миркина. – Тоже мне нашла образец для подражания. К кому ты за помощью обратилась? Она тебя за человека не считает, смеется над тобой, а ты к ней со своими женскими проблемами: помоги, посоветуй. Уж если так приперло, лучше бы со мной посоветовалась. У нас же целая программа по эзотерике была.

– Одно дело – программа, а другое – жизнь. Я была в полном отчаянии. Одна да одна.

– Ты же мне всегда говорила: лучше голодай, чем что попало есть, и лучше будь один, чем вместе с кем попало…

– Да мало ли что я говорила… – окончательно разрыдалась брендоносная Алиса.

– Тоже мне великий психолог. Все надо в лоб заявлять? Тогда услышите? – язвительно спросила Сорская, глядя на Аллу.

– Ну да, я, конечно, не столь успешный пример в личной жизни, – не обращая на нее внимания, подошла Миркина к расстроенной Алисе, уже простив ей все обидные высказывания. Она обняла ее и, гладя по голове, как маленькую девочку, стала утешать, тихо приговаривая: – Мне казалось, что у тебя все хорошо. Ты же меня всегда так ободряла. На все знала ответ, а тут пожалуйста. Ну понадобились тебе маги, пришла бы ко мне. Я же их всех знаю, самых крутых и недоступных.

– Ты же смеялась над этим. Не верила, – сквозь слезы еле выговорила Алиса.

– Да уже давно верю во все, – успокаивая девушку больше тоном, чем смыслом сказанного, стала говорить Миркина, продолжая гладить Алису по голове. – Такое видела. Мужика приворожить – это вообще плевое дело! Любит не любит, не в этом дело. Встает у него только на одну. Он помечется, помечется, закомплексует, что дело вообще труба и надо из большого секса уходить, а тут она, спасительница, с которой все получается. Кто хочешь не сбежит. Бежать-то некуда! С другими он импотент. Конечно, это ненадолго, и потом они на самом деле болеют от этого, иногда до смерти, но это небольшие издержки производства. Одну колдунью знаю, так она меняет сексуальную ориентацию. Легко. Правда, за десять тысяч долларов, но логику ее можно понять. Умение лишать человека воли стоит больших денег, и надо платить. Верить я в это верю, только пользоваться этим… Ой, я не знаю. Да что же это…

Миркина старалась как-то развеселить Алису, но у нее это плохо получалось. Она глазами просила прийти ей на помощь, глядя то на Елену, то на подруг Алисы, которые явно не ожидали такого поворота событий и от растерянности не знали, что говорить.

– Да я не пользовалась этим, – запричитала Алиса сквозь слезы, глядя на Сорскую. – Ну так, самую малость. Мне было на все плевать, лишь бы добиться своего, но, когда я опомнилась, увидела, что любимый человек живет со мной и мучается. И жить не хочет, и уйти не может. Я сама ушла.

Тут Маша Сергеева опомнилась, подошла, присела с другой стороны и тоже обняла Алису, которая постепенно стала успокаиваться.

– И правильно сделала, что ушла. Не переживай. Это не ты манипулировала человеком, а тобой манипулировали. Так ведь, Матильда? Когда по компании поползли всякие слухи, решила из Альки щит себе сделать? Дескать, все так поступают? А зря. Никто вас и не собирался разоблачать и устраивать охоту на ведьм. Какое сейчас это вообще имеет значение? Да и раньше… В отношения двоих нельзя вмешиваться. Хотят – привораживают друг друга, хотят – любят, хотят – расходятся. Каждый выбирает свой путь.

– Хорошо еще, что Сорская – женщина, – в своеобычной манере решила внести ноту оптимизма в завершение темы Миркина. – Мог бы быть и мужчина, а это совсем не подъемная история.

Лариса Мартынова до сей минуты не проронила ни слова. Когда-то они были с Алисой подругами. Вместе придумали программу, вместе пришли на ВТВ, с ходу попали в штат и стали набирать рейтинг. Харизматичная Лариса – ведущая, невзрачная Алиса – редактор. Их тандем так и звали сначала Лариса-Алиса, а когда рейтинг взлетел, то уже более ядовито Лиса Алиса. Конечно, не любили и завидовали в основном ведущей Ларисе Мартыновой за ее яркость и удачливость. Рыжая, зеленоглазая, с ослепительной голливудской улыбкой, никогда не сходившей с ее запоминающегося лица, а самое главное, за что ни возьмется, все получается на двести процентов. Алису недолюбливали за компанию, считая, что она от безвыходности (поскольку сама с такой внешностью на экран попасть не может) вкладывает свой интеллект, готовя для Лары оригинальные вопросы, страхует ее по суфлеру, поскольку та сама и двух слов связать не сможет. Однако когда тандем распался и Лара Мартынова самостоятельно стала работать на Первом, стало понятно, что она вовсе не такая дура, как этого хотелось бы многим. В состоянии сама вести любую программу и прекрасно себе обходится без страховки. Это ли послужило причиной резкого разрыва между бывшими подругами или то, что Лариса так внезапно ушла на Первый, никому ничего не объясняя, даже Алисе, а может, еще на какие-то подводные рифы запутанных взаимоотношений с шефом натолкнулся корабль дружбы под названием «Лиса Алиса», трудно сказать. Так или иначе, надежное когда-то судно пошло ко дну. Открытой конфронтации не было, но если девушки на каком-либо мероприятии неожиданно встречались, то обе делали вид, что незнакомы. Потому, услышав голос Лары, зареванная Алиса сразу затихла и удивленно посмотрела в ее сторону. Та произнесла ничего не значащую фразу, просто поучаствовала. Однако Алиса поняла, что звезда главного канала небезразлична к ее переживаниям, и для нее это оказалось очень важно.

– Старые богатые дядьки не западают на таких же старых и богатых. Они за десять тысяч молоденьких мальчишек себе зомбируют. Так что в этом отношении, можно сказать, даже повезло, – улыбнулась Лариса бывшей подруге, которая тут же заулыбалась ей в ответ.

– Ну надо же, какие вы все теперь разговорчивые стали, шуткуют тут между собой, – усмехнулась Сорская. – При жизни Андрея я и не подозревала, что на его, можно сказать, поминках возникнут такие оживленные и циничные дебаты. Где ж вы раньше были со своими магическими познаниями? – повернулась она к Миркиной. – Что ж не спасли своего замечательного Вольнова для себя или еще для кого? Ассортимент большой. Вон сколько понабежало. Главное, теперь ни перед кем не надо комедию ломать. И все стали такими, какие есть на самом деле, прекрасно понимающими, что романтическое счастье только в книжках, которые уже давно никто не читает. Что вы знаете об этой жизни? С какими трудностями сталкивались? Вы всегда были защищены, сначала родителями, потом мужем. Я тоже захотела защиты и стабильности. Чем я хуже вас? Ну да, вы считаете, что мы по разные стороны баррикад, но при этом вы так же, как я, считаете, что все мужчины одинаковы, только доходы у них разные, и битва идет именно за эти доходы.

– И то правда, книжки действительно сейчас не читают, – тут же подхватила Миркина. – Это когда-то провинциальные барышни много читали, были эталоном искренности и чистоты, не знали, что такое алчность, стремились учить детей, строить школы, облагораживать окружающую среду. Теперь все иначе, теперь они действительно по другую сторону баррикад, там, где все средства хороши ради денег, денег, денег… Читать им некогда, они готовятся к завоеванию столичных пространств и успешно завоевывают. Это раньше они лимитчицами были, а теперь дур на тяжелую работу ехать нет. Зачем же? На панель намного перспективнее, благо она теперь не только на Тверской, в любом офисе филиалы имеются. Как выяснилось, и у нас тоже. Тут и магию, оказывается, в ход можно пустить, и вот он, самый главный Хозяин, у тебя в кармане. Впрочем, на самом деле в магию, как и все здесь, я не очень верю. Это, по-видимому, важно как психологическая поддержка, а в основном срабатывает натиск, умение взять за горло и никаких моральных ограничений. К тому же такие провинциальные барышни очень удобны в быту. Их ничто не обижает, не оскорбляет, они не ревнуют и не скандалят, они все терпят ради главной цели – денег. Когда нет чувств, то все можно вытерпеть, чтобы урвать кусок побольше. Да и откуда взять чувства? В эту профессию они идут лет в тринадцать, а к двадцати уже устают. Душевная старость, экзистенциальный вакуум – деньги необходимы, чтобы оплачивать дорогущие сеансы у модных психоаналитиков.

Повисла неловкая пауза. Присутствующие в замешательстве не знали, как реагировать на все эти откровения. Такое ощущение, что сегодня все пришли, чтобы избавиться от долго тянувшего душу груза, и теперь торопятся побыстрее его сбросить.

Обличительный монолог Миркиной особого сочувствия не вызвал. Елена Алексеевна лишь улыбалась, думая о чем-то своем. Когда бывшая разлучница закончила пламенную речь, она лишь обронила:

– При чем тут провинциальные барышни? Алчность никогда не была понятием географическим. А что, Алла Григорьевна, сеанс у психоаналитика действительно так дорого стоит?

– Да, это дорогое удовольствие.

Она хотела было оседлать своего любимого конька, но тут спохватилась, поняв, что ее страстная речь обернулась против нее же самой. Чем в глазах Елены она сама, Миркина, лучше Матильды и тех самых ненавистных ей провинциалок, мечтающих урвать кусок побольше? Да ничем. Она и сама такая была. О своей душевной старости и поведала.

– Что-то я сегодня не форме, – совсем другим тоном проговорила Алла. Она вдруг сникла, присела и казалась совсем маленькой, как будто из нее, как из спущенного шарика, вышел весь воздух. Пока воздуха хватало, она все же продолжала говорить: – Конечно, Елена, я сама была разлучницей. Но это было помутнение разума. Никаких корыстных мотивов. Что тогда у Андрея было? Тогда все начинали с нуля, и он с моей помощью оказался в нужном месте в нужное время и благодаря этому стал тем, кем он стал. Это же очевидно.

– Никто и не умаляет, Алла, ваших заслуг, – спокойно согласилась Елена. – Хоть история не терпит сослагательного наклонения, я думаю, что при характере Андрея он не пропал бы ни в какой ситуации. Сложилось так, как сложилось, но при его характере иначе сложиться и не могло. Я долгое время, Алла, считала вас виноватой во всем. Мне и сейчас так легче думать. Трудно признать, что вы были тогда молоды и хороши собой, а я постарела и перестала его устраивать. Все очень просто. Он боялся старости. В конце концов, он и вас бросил так же, как меня. Богатый мужчина не имеет возраста, в отличие от нас. Любить он не способен. Ухаживать, делать подарки, потрясать воображение, возить по разным странам, о, это он может! Но любить… Поэтому никогда и не переживал и легко менял одну на другую, легко терял, легко находил, а точнее, в последнее время находили его. Вот и плачевный итог, – она посмотрела на Матильду, – классическая хищница. Ну, наверное, его это устраивало. Хотя даже погиб он, не изменяя себе, в обществе очередной барышни.

– Какая глупость! – возмутилась Сорская. – Он мог просто кого-то подвозить по дороге. Мне он не изменял. И я знала обо всех своих предшественницах. Знаю и то, что вам, Алла, он в память о вашей угасшей любви подарил треть акций своей телекомпании.

– Госпожа Сорская! Я его законная жена, нас связывали любовь и общее дело. Мы вместе поднимали компанию, и во многом благодаря моим усилиям она имеет популярность, рейтинги, рекламу. Я на свою треть акций имею абсолютное право. И нечего считать чужие деньги.

– Это не чужие деньги. Я к ним имею самое непосредственное отношение.

– Девочки, не надо ссориться, – обрел дар речи совсем было зачахший Кардиналов. – Здесь еще летает дух нашего Андрея, а вы начинаете какой-то раздел имущества.

– Какой-то? Да все же сбежались, только чтобы не пропустить этот самый раздел! – не на шутку рассвирепела Матильда.

В этот самый момент в прихожей раздался звонок и невольно грозившие разразиться большим скандалом страсти вновь слегка улеглись. Впрочем, такое затишье очень походило на тушение пожара на торфяном болоте. Сверху с огнем вроде бы справились, но основной очаг все разгорается и разгорается где-то в глубоких недрах, и, когда пламя вновь вырвется наружу, справиться с ним можно будет только направленными взрывами.

Вообще в этот день большая гостиная Елены очень походила на заминированное поле битвы, где столкнулось сразу несколько противников. Каждый сидел в своем окопе и отстреливался то длинными, то короткими пулеметными очередями. Пока перестрелка шла между одними, другие напряженно следили за ходом событий, готовые в любой момент включиться в бой. На время прихода новых участников сражения объявлялось временное перемирие.

– Наверно, это наконец-то ваши юристы пожаловали, – предчувствуя недоброе, пробурчала Миркина.

– Не думаю. Только что они мне прислали сообщение, что стоят в пробке. Так что это кто-то другой, – успокоила ее Люси.

Большая родня

Пока шла передислокация сил противников, хозяйка вышла встречать новых гостей, и повисла неловкая пауза. Из соседней комнаты уже перестали слышаться звуки переставляемой посуды. Очевидно, там все было уже давно готово. В гостиной все явственнее ощущался аромат чего-то печеного. Запах старинного домашнего очага, настраивающего на миролюбивый лад. Чтобы сбить в очередной раз создавшееся напряжение, Маша Сергеева решилась нарушить тишину, продолжив прерванный разговор:

– Что касается того, что Андрей Константинович кого-то случайно подвозил, то я не верю в случайности. – Она посмотрела на окончательно успокоившуюся Алису Лисовскую и, встав с кресла, продолжила, расхаживая по комнате: – Впрочем, просто или непросто оказалась какая-то девушка в его машине, с Сорской, насколько я знаю, он мечтал расстаться. Просто почему-то не мог уйти. Жалел. Ей же жить негде. А он всем всегда помогал. Кто из собравшихся скажет, что это не так?

– Думаю, никто, – за всех ответила Лариса Мартынова, решительно тряхнув рыжей копной волос.

– Ну уж кому, как не тебе, знать об этом, – сразу же отреагировала на ее слова Сорская. – Где бы ты была, если бы Андрей не занимался твоей карьерой? Ты такая же провинциальная выскочка. Чем ты лучше меня? А ваши гнусные инсинуации по поводу желания Вольнова со мной расстаться я просто игнорирую.

– Можно подумать, что твоей карьерой он не занимался. Только не в коня корм. Слов, правда, понахваталась, а толку ноль. Он на все интервью ходил с тобой. Шанс был прозвучать, но кроме недоумения это ничего не вызвало, ты всегда умудрялась сказать что-нибудь на редкость неуместное.

– Ты просто завидуешь, потому что он тебя бросил ради меня.

– Ой, держите меня семеро, – рассмеялась ей в лицо Лариса. – Он меня бросил? Да я бы только свистнула, и он был бы со мной. Вольнову никогда не были интересны женщины сами по себе. Его вдохновлял талант рядом. С тобой же он скисал, толстел и был не способен что-то придумать. Ты его тянула вниз. Превратила в банального обывателя. Утром вместе за ручку на работу, вечером пришли с работы, поужинали, посмотрели телевизор и спать. С тобой он задыхался от тоски. Понимал, что перестает быть творческим человеком. Начал пить. Он и поехал куда глаза глядят, чтобы разобраться в своей жизни, понять, что для него главное и кто ему нужен рядом.

– Он в Звенигород поехал, чтобы новый проект обдумать.

– Понятное дело. Дома в своем кабинете он уже давно не мог работать.

– Ну и с тобой он не был особенно счастлив, – с ненавистью глядя на сильную соперницу, заявила Сорская.

– Я ему и не обещала неземного счастья. Я была им увлечена, как интересным, очень известным и очень талантливым журналистом, успешным бизнесменом. Мне это было необходимо, потому что да, я действительно приехала поступать в институт из провинции. Потом попала в телекомпанию и очень благодарна судьбе за это. Я многому научилась у Вольнова. Он создал меня такой, какая я есть. Благодаря ему меня пригласили на Первый канал. Конечно, я могла не согласиться на такое предложение, но это было выше моих сил. Я мечтала об этом всю жизнь. Иметь свою программу на Первом! Это такое счастье! Самое настоящее. А он это воспринял как предательство, мне кажется, даже стал ревновать к моему успеху. В чем-то он, конечно, прав. Это было не очень честно с моей стороны. Он меня создавал для своего канала. А я не удержалась от соблазна и сбежала от него в большую жизнь, чтобы звучать на всю страну, чтобы узнавали везде, везде, везде…

– Мы все это понимали, – коротко поддержала бывшую партнершу Алиса, ободрительно ей улыбнувшись.

– Лара, на самом деле прекрати грузиться, – живо поддержала ее Маша. – Все ты правильно сделала. Твой долгий путь все знают, сколько пришлось пройти, ты и училась, и по голове получала. Ты помешана на своей профессии. Алла Григорьевна говорила о тех, кому надо все сразу и сейчас, не прикладывая к тому никаких усилий, беспокоилась о перенаселении московской панели. У тебя другая психология. Ты – клинический трудоголик. И ты не тот человек, который может стоять на месте. Я уверена, сложись у самого Вольнова такая ситуация в молодости, он бы поступил точно так же, как ты.

На этих словах в гостиную в сопровождении мужчины средних лет и молоденькой девушки вернулась Елена Алексеевна. Подхватив последнюю реплику, она с грустной улыбкой поддержала Машу:

– О да, и, надо сказать, поступал так не раз. Он всегда старался прыгнуть выше головы, и это ему удавалось. В юности поставил себе цель выбиться из нищеты и серости и выбился довольно быстро. Он молодец, но помогали ему очень многие люди. Одни – ничего не требуя взамен, другие – надеясь на отдачу, но он уходил от всех, потому что хотел идти дальше, взбираться выше.

– Так жизнь устроена. В этом нет предательства, – подхватила Маша, видно было, что эта тема ее по-настоящему волнует.

– А Вольнов считал, что есть, – безапелляционно заявила Сорская. – Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку. Мало ли что он делал в жизни, но другим он этого не позволял. Он требовал преданности.

– Вот именно это качество он и нашел в вас. Как в том анекдоте: наконец-то я нашел время и место, дорогой брат, чтобы написать тебе письмо.

– Ваша ирония неуместна.

– Согласна, общение с Арнольдом Мартыновичем – это несомненный залог вашей истинной преданности Вольнову.

– А при чем здесь Арнольд Мартынович?

– Вот и я думаю, при чем тут он? – вмешалась в диалог Лара Мартынова. – Этот вопрос у многих возник, но как-то мы никак не доберемся до ответа на него. Правда, я могу несколько прояснить ситуацию…

Кардиналов смотрел на всех, как на малых детей, которые по своему недомыслию и слабой информированности очень много не понимают, но если он вмешается, то все встанет на свои места.

– Я и сам могу это сделать, – с чувством собственного достоинства проговорил старый демагог. – Матильда сейчас тяжело переживает потерю близкого человека и просила меня проводить ее на эту встречу. У нее даже обмороки бывают, и я, конечно, любезно согласился помочь ей.

– Сделаем небольшой перерыв в презентации деятельности Армии спасения в лице Кардиналова, – невольно пришла на помощь Арнольду хозяйка дома. – Вы так ожесточенно пикируетесь, что я никак не могу представить вам родственников Андрея Константиновича – его племянника Сергея и его дочку Марусю. Получается, Маруся у нас кем приходится Андрею Константиновичу?

– Внучатой племянницей, надо думать, – быстро отреагировала Алла Миркина, в замешательстве глядя на уже весьма заметный животик юной родственницы. – И, судя по всему, ему надо было готовиться стать дедом.

– Точнее будет сказать, отцом, – мрачно сообщил главную новость дня племянник Сергей, терпеливо дождавшись наконец, когда все собравшиеся дамы дадут вставить хоть слово в бесконечной череде выяснения своих запутанных отношений. Очевидно, надеялся, что его заявление станет топором, который разрубит этот гордиев узел, и выяснениям придет конец. Однако эффект получился обратный, как от подлитого в огонь масла. Но пожар разразился не вдруг, а лишь когда до присутствующих все же дошел смысл сказанного.

Сразу переварить подобное известие удалось не всем. Люси, до того момента взиравшая на все происходящее несколько отстраненно, с чувством переполнявшего ее превосходства, дольше всех находилась в ступоре. Сначала ее взгляд надолго остановился на Сергее. Затем она перевела его на маленькую пухленькую девчушку с двумя хвостиками на голове. Маруся не испытывала никакого смущения, она мило всем улыбалась, дескать, дело житейское, чего не бывает между близкими родственниками. Ничуть не смущаясь незнакомой обстановки, не обращая внимания на остолбеневших гостей дома, она прошлась по гостиной и удобно устроилась в большом кожаном кресле, стоящем возле печки.

Первой в себя пришла хозяйка дома:

– Я правильно поняла, Сережа, ты хочешь сказать, что Маруся беременна, а отцом ее ребенка является Андрей Константинович? – осторожно спросила она, все еще надеясь, что ослышалась.

– Все всё правильно поняли. Марусе только шестнадцать, и она беременна от моего родного дяди. Все усвоили?

– А почему вы раньше молчали? – опомнилась Миркина. – У нее уже живот заметен. Срок уже месяцев… Сколько?

– Пять, – спокойно уточнила Маруся, привстав, чтобы взять яблоко из вазы с фруктами, стоящей на журнальном столике неподалеку от ее кресла.

– Пять месяцев, и вы только сейчас, когда Андрея нет, пришли с этой вестью? А почему вы ему не сообщили о его якобы отцовстве при жизни? – вскипела Миркина.

– Он знал, я ему рассказала, – сообщила Маруся, хрустя яблоком.

– И что сказал он? – Миркина даже притихла.

– Сказал, что будет думать. Аборт было поздно делать. Я не знала, что беременна. У него и спросила. Почему у меня раньше были месячные, а теперь опять нет…

– Что значит опять? Это что – вторая беременность? – не удержалась от вопроса Лариса Мартынова, с лица которой даже улыбка пропала, что было совершенно не свойственно ее натуре.

– Нет, ну вы странные какие, – досадуя на непонятливость взрослых женщин, стала объяснять Маруся. – У меня тринадцать лет не было никаких месячных, потом стали приходить, а теперь опять пропали.

– Это же просто Содом и Гоморра в чистом виде, – только и смог выговорить по-настоящему потрясенный Кардиналов, невольно вскочив с места и заметавшись по комнате.

– Значит, он тебе объяснил, почему они пропали? Инженер женских… Сказать «душ» язык не поворачивается. Все остальное неприлично, – с горькой усмешкой проговорила Елена Алексеевна.

– Объяснил. Дал адрес врача, к которому я пошла. Там все сказали точно и еще сказали, что аборт делать нельзя, потому что срок уже четырнадцать недель.

Возникла невольная пауза. Все присутствующие в комнате в недоумении переводили взгляд то на Марусю, то на Сергея, то оторопело смотрели друг на друга.

– Да, такого я не ожидала даже от него. В голову не могло прийти. Как такое вообще могло произойти? – растерянно спросила Миркина, обращаясь в никуда.

– Дядя Андрей сказал, что может взять меня на работу. Ну я пришла к нему, – решив, что ей задали совершенно конкретный вопрос, стала рассказывать Маруся. – Он показал офис, потом привел в свой кабинет, стал угощать чаем, конфетами. Сказал, что пока должности для меня нет, но он что-нибудь придумает. Сложность в том, что мне тогда было четырнадцать лет.

– О Боже, – тихо простонала Елена Алексеевна, медленно опускаясь в кресло. – Не могу поверить.

– А почему «дядя Андрей»? Он же тебе дедушка, – мрачно поинтересовалась Лара Мартынова.

– Я всегда его так называла, с детства привыкла. Он мне всегда делал подарки, я его любила. А в кабинете он сказал, что я, оказывается, стала уже совсем взрослая, что теперь он будет дарить другие подарки. Потом попросил его поцеловать. Потом сам меня поцеловал. Потом…

– Все, что было потом, в общих чертах понятно, судя по результату, – не выдержала Миркина.

– А куда родители смотрели? – все же задала Алиса Лисовская вопрос, который интересовал всех. – Вы что ж, ничего не замечали? Вы же знали, каким был Вольнов. Надо было быть начеку. Зачем эти подарки? Зачем отправили к нему дочь?

– Да нам и в голову такое прийти не могло! – в сердцах воскликнул Сергей. – Я вообще думал, что это случилось у нее с одноклассником. Решил с ним поговорить по-мужски. Она месяц назад сообщила, что беременна, что выйдет замуж за отца ребенка. Я еще возмущался, на что они будут жить. Это уже совсем недавно она призналась.

Пока он говорил, Люси смотрела на него, не отводя глаз. Сергей старался не встречаться с ней взглядом.

– Как только узнала, что он погиб, – сделала вывод Миркина.

– Нет, как раз накануне, – с вызовом парировал Сергей.

– Так вы с ним разговаривали на эту тему? – не сдавалась Алла.

– Договорились встретиться, обсудить.

– Встретиться, обсудить… Морду надо бить за такие вещи, – стала возмущаться Лариса Мартынова.

– Что бы это изменило? – резонно ответил Сергей. – Живот рассосется? Ей придется рожать. А если с ребенком что не так? При таком близком родстве всякое может быть. На все нужны деньги. Он и должен был заплатить за все.

– Прекрасный источник дохода нашли, – зло проворчала Миркина. – Это вы на семейном совете постановили?

– Алла, не надо здесь демонстрировать ненависть, которую ты всегда испытывала ко всем нам за то, что бабушка не приняла тебя. Она человек старой формации. Она о беременности даже не знает. Как можем, скрываем, а уж о том, что отец ребенка Андрей… Если она вдруг об этом узнает, то просто не переживет. Да и мои родители вряд ли смогут такое пережить. Об этом знали только мы с Лидой и сам Андрей. Хотели все сделать тихо. Собирались отправить ее куда-нибудь учиться, как бы… Чтобы родила, а там дальше думали бы. Что теперь без Андрея делать, ума не приложу. Завещания ведь никакого нет…

– Вот потому-то все и сбежались. Решили по понятиям делить? Так вот что я вам скажу. Это чистой воды выдумка, – безапелляционно заявила Матильда, уже оправившаяся от шока. – Этого быть не может, потому что не может быть никогда. Будем называть вещи своими именами, раз уж здесь такие сокровенные секреты раскрываются. У Андрея Константиновича уже не те возможности, чтобы с одного раза кто-то от него забеременел.

– Ну знаете, раз на раз не приходится, – резонно заметила Маша Сергеева.

– Вам виднее, возможно, в вашем случае было иначе. Может быть, и у вас ребенок от Вольнова? – язвительно парировала Сорская. – Даже если он и спал с девушкой, это не значит, что ребенок именно от него. В конце концов, когда он родится, это можно будет легко проверить, сделав генетическую экспертизу.

– Сама-то поняла, что сказала? – с усмешкой спросила Маша.

– А что такое? – не поняла Матильда. – Хотите сказать, что экспертиза будет дорого стоить? Я готова оплатить, чтобы уличить во лжи эту самозванку.

– Они близкие родственники, – не выдержала Люси. – Что покажет эта экспертиза? Что у них одни и те же гены? Одинаковая четвертая группа крови?

– Что ж, поздравляю. – Миркина подошла к Сергею и картинно пожала ему руку. – Точный расчет и сильный ход.

– Секундочку, – взволнованно заговорила Елена Алексеевна. – А вы, Люси, откуда знаете, что у Вольнова четвертая группа крови? Что, при подписании контракта с человека, как на загранпаспорт, снимаются отпечатки пальцев и устанавливается группа крови?

– Я просто сказала, наобум. Случайно назвала самую редкую группу крови… – несколько растерянно стала оправдываться Люси.

– Я сразу поняла, что у вас есть своя заготовка, – нетерпеливо перебила ее хозяйка дома. – Давайте, сообщайте свою сенсацию. Сейчас выяснится, что у Вольнова есть дети и в Америке. Говорите, теперь уже нас ничем не удивишь. Инцест и педофилию мы уже пережили. Очередь за вами.

– Хорошо, если вы так настаиваете, пожалуйста. Я специально приехала в Москву, чтобы вступить в партнерские отношения с Вольновым. Более того, я узнала, что он летит отдыхать на Бали, и полетела тем же самолетом, предварительно выяснив номер рейса и даже места. Все это для того, чтобы познакомиться с ним как можно ближе и в кратчайшие сроки завоевать его особое расположение, чего я и добилась. Впрочем, судя по тому, что сегодня услышала, я зря так все усложняла. Все это можно было сделать и в Москве.

– И то правда, но когда ставка высока, то цель оправдывает средства. Так какова все-таки ваша цель? Почему вы проявили такую заинтересованность? Неужели слава Вольнова дошла и до Америки? – не унималась Елена.

– Слава и деньги здесь ни при чем. Просто хотела познакомиться… со своим биологическим отцом. – Видно было, что Люси не так легко далась эта фраза.

Каждый из присутствующих по достоинству оценил услышанную новость, но на бурные изъявления эмоций ни у кого уже не было сил. Даже если в этот момент объявили бы, что в районе Рублево-Успенского шоссе приземлился неопознанный летающий объект с детьми Вольнова на борту, это тоже мало бы кого удивило.

– Родственники множатся в геометрической прогрессии, – мрачно констатировала Миркина.

– Да, час от часу не легче, – согласилась Елена. – Но что-то в этом духе я и ожидала услышать. В вас есть что-то его напоминающее. Непредсказуемость ходов, наверное…

– У меня, надеюсь, другая непредсказуемость. У меня прекрасные, чудные, самые лучшие на свете родители. Отец, тот, кто воспитал меня, редкий человек, очень многое для меня сделавший. Я случайно узнала, благодаря этой самой, довольно редкой, четвертой группе крови, что он мне не родной, что есть еще и биологический отец, подаривший мне жизнь. Поверьте, в сорок лет узнать такую новость – непростое испытание. Я даже рассердилась, что меня так долго обманывали. А потом поняла, почему это произошло. Узнала, что он оставил мою маму в положении, просто сбежал, потому что нашел очень выгодную партию. – Она улыбнулась Елене Алексеевне. – Вас. В чем приношу вам свои искренние соболезнования. Ну да это я ему простила. Но когда узнала, что он помешал моему отцу занять место на телевидении, оставил без работы только потому, что не хотел никаких напоминаний о своем прошлом, просто возненавидела его. После того случая отец и решил уехать в Америку. Мой папа удивительный, очень талантливый человек. Он сделал там, в чужой для него стране, то, что мало кому удается. Он сделал американскую карьеру. Хотя, думаю, если бы Вольнов не поставил ему подножку, то он и здесь добился бы многого, возможно, даже больше, чем всеми уважаемый Андрей Константинович. Благодаря моему папе, который меня воспитал, у меня очень счастливо сложилась судьба. Вы скажете, зачем нужно было это знакомство с Вольновым? Я отвечу. Чтобы знать о себе все. Знать и понимать, откуда ты, кто ты – очень важно. Генетику еще никто не отменял… Мне надо было все увидеть самой, чтобы никогда не упрекнуть себя, а вот если бы… Все «если бы» надо проверять и отрабатывать. И знаете, я просто счастлива, что приехала сюда, познакомилась с ним, со всеми вами, услышала все, что здесь говорилось. Сейчас я искренне благодарна Андрею Константиновичу за то, что он сбежал и не женился на моей маме. Спасибо вам за это, Елена Алексеевна, огромное.

Люси отвесила низкий поклон в сторону хозяйки дома и продолжила:

– Я жила в дружной, любящей семье искренних людей, преданных друг другу. Я никогда об этом не задумывалась. Это сейчас я понимаю, как мне на самом деле повезло. Мое счастливое детство подарило мне душевное здоровье на всю жизнь. Это дорогого стоит.

Эмоциональный выплеск Люси немного оглушил всех присутствующих. Она говорила так искренне, что ее слова не могли не вызвать у них сочувствия.

– Да… Теперь многое становится понятным, – задумчиво проговорила Елена Алексеевна. – Вот так неожиданно все тайное неизбежно становится явным. Поверьте, я ничего не знала о том, что у Андрея кто-то был, ждал ребенка. Я бы, наверное… Не знаю даже…

– Для него это было, по-видимому, одно из приключений. Обо мне он и не знал ничего. Просто пропал. Так что вы тем более ничего не могли знать.

– Понятно. А зачем вам нужен был этот контракт? Решили отомстить? Разорить? Что? – продолжала расспрашивать Елена.

– Использовать. Хотя поначалу, не скрою, хотела захватить его бизнес, продать по частям. Хотела его разорить. Но чем больше я узнавала этого человека, чем больше узнавала о нем, тем больше жалости он вызывал во мне. Отца я в Вольнове, как ни старалась, увидеть не смогла. Предо мной предстал стареющий мачо, уставший от жизни, но цепляющийся за нее всеми силами. А еще я увидела совершенно выхолощенного, некогда творческого человека, который панически боится признаться себе в том, что он уже ничего не может, что ему не по силам тянуть канал. У него нет идей. Он устарел. Мстить ему сейчас – это добивать лежачего. Я вполне удовлетворена тем, что больше чем наказал он себя сам, я его наказать просто не в состоянии.

– Слышал бы он, что, оказывается, вызывал жалость. Я думаю, это было бы для него большим ударом. Он всегда больше всего боялся казаться смешным, жалким и ущербным.

– И добился того, что именно так его и воспринимали все окружающие, – безжалостно произнесла Люси.

– Так, значит, контракт… – осторожно вмешалась Миркина.

– А контракт вступил в силу, и мы теперь будем работать вместе. Хотите вы этого или нет. Я планирую заработать на этом хорошие деньги.

– Разорив нас? – мрачно спросила Миркина.

– Зачем? Вы будете тоже зарабатывать, благодаря моим проектам.

– Таким, как ваши «Стриптизерши»?

– И таким тоже. Я считаю, что надо зарабатывать деньги, а не сидеть тут и не делить неизвестно что, выясняя, кто имеет больше прав на наследство, на которое даже нет завещания. То, что Вольнов мой биологический отец, никакой силы не имеет. Вы сами вынудили меня сказать об этом. Как наследница, я вам не опасна. А те права, которые я имею по контракту, они мои, и с ними вы ознакомитесь в самое ближайшее время.

– Могу себе представить, – зло пробурчала Миркина. – Даже интересно посмотреть. Значит, грядут перемены? И что, команда будет меняться?

– Секундочку, – рассудительно заговорил Кардиналов, – подписание одного контракта – это еще не повод говорить о смене команды, формата, сетки вещания. Почитаем, потом поговорим. Мы создавали этот канал, и у нас есть право голоса. Вольнов не мог единолично решать такие вопросы. Пусть ваши юристы не торопятся, как в прошлый раз, быстренько на ходу сообщать нам принципиальные вещи. Встретимся в офисе, куда мы пригласим и наших юристов. Будем разбираться обстоятельно.

– Вот именно, – тут же поддержала его Сорская. – А то у всех, оказывается, столько прав, что те, кто их на самом деле имеет, не могут слова вставить.

– Вы вставляете свои пять копеек везде и всегда. Уж вам грех жаловаться, – огрызнулась Миркина.

– Алла, у тебя ужасный язык, ты в состоянии опошлить самую невинную ситуацию, – неловко стал защищаться Кардиналов.

– Алла Григорьевна, конечно, язва та еще, но в пошлости ее трудно обвинить, – вступилась за Миркину Лариса Мартынова. – Вы первый. Хотя и не спорю, ваш альянс с Сорской довольно пошлое впечатление производит. Впрочем, он и по сути, несомненно, такой же.

– Лара, для таких заявлений нужны доказательства, – резонно заметила Елена Алексеевна.

– Мне они не нужны, – ухмыльнулась Лариса. – Арнольда Мартыновича я знаю не первый год, и когда-то мы с ним имели долгие доверительные беседы. Это было время, когда я только набирала обороты, и Вольнов решил делать на меня ставку. Вы помните те времена, любезный Арнольд Мартынович?

– Конечно, чудные были времена. Какие виделись перспективы.

– Особенно ваши личные, – усмехнулась Лариса Мартынова.

– Мои личные перспективы – перспективы компании. Моя работа – это и есть моя личная жизнь, – наигранно провозгласил Арнольд.

– Арнольд Мартынович, давайте без речей на трибуне, и не надо так скромничать и все время уходить в тень. Ваша роль и в жизни телекомпании, и в личной жизни Вольнова, и в личной жизни каждой из нас всегда была немаловажной, если не определяющей.

– Вы мне льстите, Ларочка. Я скромный финансовый директор. Как говорит Алла, моя компетенция – это шифер и кровля. На большее я и не претендую.

– Арнольд Мартынович, скромность украшает тогда, когда больше нечем украситься, а с вашим опытом интриг, умением разделять и властвовать скромничать ни к чему. Знаете, я ведь помню все наши беседы в вашем кабинете, в буфете. Вы были так проникновенны, так убедительны, я вам почти поверила тогда, во всяком случае, сделала для себя серьезные жизненные выводы.

– Я рад, Лариса, что оказался полезен вам. Значит, и мой вклад есть в том, что вы стали столь известной особой.

– Есть, несомненно, есть. На меня особенно произвел впечатление ваш девиз «Тайное преимущество намного ценнее явного» и рассказ о вашей покойной подруге, артистке то ли из Таганрога, то ли из Самары.

– Из Сызрани, – любезно поправил Кардиналов.

– Простите, из Сызрани, не в том суть. Вы состояли с ней в дружеской переписке до самой ее смерти, у нее рак был, если мне память не изменяет. Жутко жалостливая история. Как вы ей советовали гнобить людей, придумывали весьма изощренные способы. Ей бы о душе подумать, а она все вам писала, советовалась с вами, как бы ей напакостить еще кому-нибудь. Интрига вас сближала. Когда нет возможности пробиться за счет таланта, то она становится весомым оружием, а главное – никакой расплаты, все исподтишка, все завуалированно. Эту свою страсть вы привнесли и в телекомпанию, создав недоброжелательную, лживую, мерзкую атмосферу наушничества и бесконечной зависти. Вольнова вы ведь ненавидели люто и завидовали ему во всем. Завидовали и не прощали шефу его удачливости, финансовых успехов, успехов у женщин, его умения жить легко и красиво. Но вы не могли без Вольнова, без его имени компания бы не прожила, а потому вам необходим был контроль и рычаги управления этим человеком. И вот тогда вы сделали ставку на меня, предложив сотрудничество, предлагали даже свое содействие в покорении его сердца. Это я уже потом поняла, что таким образом вы выясняли, в каких отношениях я с ним состою. Им можно и нужно управлять, говорили вы, потому что он самовлюбленный бабник, и необходима женщина, которая наконец приберет его к рукам, причем к вашим рукам, и вот тогда вы станете абсолютным монархом телекомпании, а Вольнов, он так, для представительства, истинным хозяином будете вы. Судя по всему, благодаря Матильде вы своей цели достигли. Нашли наконец стукачку, даже убедили Андрея Константиновича, что она всеобщая любимица.

– Ну надо же, – оживилась Миркина, – а я думала, что это замечаю только я одна. Оказывается, обо всем происходящем у нас не знали только два китайца в Китае. Воистину, не может быть обманут тот, кто не обманывает сам себя.

– Это вы о себе? – спросила Елена.

– Нет, о Вольнове.

– Здесь вы правы, он всегда был доволен, когда ему говорили то, что он хотел услышать. С помощью лести из него, как, впрочем, из многих людей, можно было веревки вить.

– Этим рукоделием Кардиналов занимался неустанно, – ехидно поддержала Миркина.

– Ну все. Мне это надоело, – завелась Матильда. – Ну прямо-таки ангелы во Христе, а я тут стукачка-злодейка, сговорилась с интриганом и кукловодом Кардиналовым. Вы на себя-то посмотрите. Вы же все сбежались охранять свои куски пирога. Кто о контрольном пакете акций размечтался, кто – заграбастать весь эфир, кто уже должности делит, особенно те, у кого дела на Первом идут так себе. Я уж не говорю о квартирах, доме, комбинате и прочих прелестях бизнеса. Все же пришли урвать свое. Все одинаковые. Вы все решаете свои проблемы, которые так удачно можно уладить благодаря смерти Андрея, а обвиняете в этом меня.

– Никто никого не обвиняет, – изображая собой голубя мира, невинно проговорила Миркина. – Просто подводятся итоги и выясняются, наконец, отношения. Кстати, а что там на Первом? Я, видимо, что-то пропустила?

– Алла, это даже я знаю. Хотя совершенно в стороне от ваших дел, – устало усмехнулась Елена Алексеевна.

– Да здесь нет никакого секрета, – с вызовом стала объясняться Лариса. – Все это произошло на глазах миллионов зрителей. В прямом эфире разгорелся скандал между двумя любовниками из Думы. Один приревновал другого и даже не дал себе труда сдержаться. Я не смогла разрулить эту ситуацию, поскольку просто обалдела от таких откровений. Я и подумать не могла, что такое возможно в эфире. Но мне это не повредило, наоборот, наш рейтинг вырос еще больше. Я не из-за этого скандала хочу уйти с Первого. Просто теперь я имею силы и опыт, чтобы определять эфирную политику в масштабах всего канала, а там это невозможно, быть же пешкой в большой игре мне уже не интересно.

– Не совсем так. История с любовниками действительно была смешная и дала рейтинг, – решила внести ясность Алиса Лисовская. – Проблемы у Лары возникли из-за другой истории. Тоже в прямом эфире. Одна участница в запале высказалась нелицеприятно об известном бизнесмене, а тот озлобился на обеих. И на ту, что высказывалась, и на ту, что вопросы задавала.

– Мне приятно, что ты так внимательно смотришь мои программы, – улыбнулась ей Лариса.

– Хорошие программы, отчего же не посмотреть, – доброжелательно отозвалась Алиса.

– А поподробнее, что за мен, что за гостья? – живо заинтересовалась Миркина. Телевизионные интриги были ее любимым развлечением.

– Да обычная история, – нехотя стала рассказывать Лариса. Эта передача вызывала неприятные воспоминания. – Был когда-то деятель по фамилии Грибной, сейчас о нем уже никто и не помнит, а в свое время очень активный господин. Возглавлял акцию по снесению памятника Дзержинскому с Лубянки, активно боролся со всеми советскими символами. Тем не менее с политикой у него не очень получилось. Очень любил блефовать, а такие в политике долго не живут. Ушел в творчество. Стал фотографировать и книжки писать. По его сценарию даже ставилось что-то вроде спектакля в труппе, что называется театром Кирилла Ганина (для информации: это тот режиссер, на которого правонаследник Булгакова подал в суд за издевательство над романом «Мастер и Маргарита»). Книжки пишет все больше о женщинах. Сначала делал интервью с самыми богатыми, потом с самыми успешными, потом с проститутками, содержательницами притонов и потом даже жиголо и сутенерами.

– Какая прелесть! – не удержалась от брезгливого возгласа Елена Алексеевна.

– Вот одна из тех, кого он определил как самую успешную, пробилась ко мне на программу. Кто-то за нее просил или заплатил, не знаю, но пришла. Дорвавшись до эфира, стала сразу взбивать вокруг себя пену и в запале об этом Грибном наговорила кучу всяких гадостей. Дескать, ни ей, ни кому-либо из тех, у кого он брал интервью, не понравилось то, что оказалось опубликованным. Она потребовала снять свое интервью, на что Грибной заявил, что сделает это только в том случае, если она заплатит ему три тысячи долларов, поскольку он и его девочки работали. Он разговаривал, они писали. Всю эту историю она рассказывала в красках, в лицах, в ролях. Эфир еще не закончился, а Грибной уже звонил начальству. Спасло то, что возмутительница спокойствия оказалась протеже самого высокого начальника. Мне порекомендовали ее больше не приглашать, на этом мои проблемы и закончились, а у них между собой склока идет по сей день.

– Хорошая история для рейтинга. Я смотрю, ты на Первом канале закалилась в жарких боях. Только вряд ли это дает тебе право думать, что, разогнавшись там, можно у нас творить в масштабе всего канала. Получается, что сами мы никак не справимся? Уж как-нибудь. Нам тут и заграница помогать собралась. Так что креатива на канале уже по ноздри.

– При других обстоятельствах справились бы, конечно, – без эмоций в голосе сказала Лариса.

– А что у нас с обстоятельствами приключилось?

– Приключилось то, что я тоже являюсь акционером канала.

– Вот оно! Приехали, – удовлетворенно констатировала Сорская.

– Откуда же это у вас акции? – с явным недоверием поинтересовалась Миркина.

– Часть подарил Вольнов, – победоносно сообщила Лариса. – Я хоть и трудоголик, раненная на карьере, как считает моя коллега Маша Сергеева, но все же женщина, причем привлекательная. Смешно было бы думать, что Андрей Константинович пройдет мимо моей женской неотразимости. Роман был недолгим, но память у меня о нем осталась самая наилучшая. Да, вот такая небольшая часть акций. Треть свободных акций у вас, милая Алла Григорьевна, а остальные две трети у меня. Вольнов подарил мне не так уж и много, но тем самым навел меня на прекрасную мысль. Я стала потихоньку скупать, ну не сама, конечно (впрочем, сейчас это не важно), акции у других акционеров. Вот так, Алла Григорьевна, незаметно в конце концов я тоже стала совладельцем телекомпании.

– Успокойтесь обе. Это еще ничего не значит. Контрольный пакет все же у Бориса. Завещания нет, но Андрей всегда об этом говорил и ему и мне. Так что вы рано начали передел власти, – торжественно заявила Елена Алексеевна. Она даже встала и вышла на середину гостиной, чтобы ее видели все.

В этот момент встала и Сорская. Она внимательно выслушала хозяйку дома, затем, выдержав небольшую паузу, чтобы обратить на себя всеобщее внимание и сделать тем самым свое сообщение самым ударным, начала говорить, очень медленно и четко произнося каждое слово:

– Значит, так, девочки, все выступили с тронными речами? А теперь послушайте меня. Вы все прибежали к новой хозяйке телекомпании, сын которой, как вам кажется, владеет контрольным пакетом акций, а значит, ее слово будет очень веским в дележе остального вольновского состояния. В угоду ей вы все ополчились против меня, чтобы показать свою лояльность и преданность. Вы сильно просчитались. Да, наши отношения с Вольновым не были узаконены. Он не хотел, видите ли, ранить своих близких. Не хотел расстраивать стариков родителей. Но я была главной женщиной в его жизни, и, чтобы доказать это, он написал незадолго до своей смерти завещание. Все люди предчувствуют смерть. Он не оказался исключением. Может, поэтому, а может, чтобы просто доказать свою любовь, Андрей завещал мне все свое движимое и недвижимое имущество, все, что ему принадлежало. Все юридически оформлено и заверено у нотариуса. Со всеми документами, дорогие дамы, можно ознакомиться у нотариуса, координаты которого узнаете у Арнольда Мартыновича.

– Народ безмолвствует, – прокомментировала Маша Сергеева, чтобы как-то разрядить нависшую в гостиной гнетущую тишину.

– Я еще не все сказала, – продолжила Матильда, взглядом уничтожая Машу. – Чтобы сообщить эту, возможно, не очень радостную для вас весть, я и пришла сюда, а вовсе не для того, чтобы участвовать в ваших дурацких разборках и выяснениях отношений. Кто, после кого и как долго был с Вольновым, что он кому сделал, кого любил и кто у него родился… Теперь, я думаю, для всех очевидно, кого он любил. Юридически запротоколировано, и спорить с этим бессмысленно. Собственно, это и все, что я хотела вам сообщить, а теперь хочу со всеми вами попрощаться. У меня, знаете ли, полно дел.

Матильда праздновала победу, все вокруг притихли, и в этот момент раздался голос юной Маруси:

– Вы тут все говорите и говорите. А ведь на поминки собрались. Мы и пришли, чтобы салатиков поесть. Запахи всякие уже давно идут.

– И то правда, будущую мать нехорошо голодом морить. Она за двоих ест. Проголодалась, наверное! – воскликнул Кардиналов, довольный такой амортизацией сообщения Матильды, которое, как он считал, она сделала совершенно ни к месту, не вовремя, слишком рано, что может повлечь за собой всякие неприятности. Особенно несвоевременным был объявленный ею уход, но об этом, кажется, все сразу забыли.

Елена Алексеевна растерянно проговорила:

– Действительно, простите ради бога, прошу всех к столу.

– А что, все, кто должен прийти, уже собрались? – деловито спросила Маша.

– Бориса еще нет, – с показной заботливостью заметил Кардиналов.

– Борис будет чуть позже. Он задерживается. А так все в сборе. Прошу к столу. Продолжим разговор там. Все равно этот поток уже не остановить, а те из нас, кто не так активно принимает участие в общей беседе, смогут основательно подкрепиться, – сказала Елена Алексеевна, улыбнувшись Марусе, сразу заметно оживившейся, услышав ее слова. Будущая мама времени зря не теряла: стоявшая неподалеку от ее кресла на столике ваза с фруктами была уже наполовину опустошена. Барышню мало волновали семейные разборки и все эти склоки. Она хотела поесть чего-нибудь вкусненького, всяких деликатесов. За этим и пришла.

Хозяйка дома встала и знаком попросила гостей следовать за ней в соседнюю комнату.

Банкет без поминок

Сообщение Матильды произвело ожидаемое ею впечатление. Все находившиеся в гостиной притихли, и реплика Маруси, напомнившей о еде, была спасением для многих. Сразу говорить никому не хотелось, да и что тут скажешь. Только Люси Магвайер с нескрываемым интересом наблюдала за всем происходящим, да еще Маша Сергеева почему-то улыбалась. Первой за столом заговорила именно она.

Но до этого момента прошло немало времени. Войдя в комнату, гости были потрясены красотой убранства столовой и сервировкой стола, занимавшего почти всю комнату. Окна были зашторены тяжелыми темными портьерами, над столом горела огромная хрустальная люстра, ее свет отражался во всех хрустальных бокалах, фужерах и маленьких рюмочках, блиставших на столе, покрытом белоснежной скатертью. Тарелки, всевозможные салатницы, блюда, соусницы – все из одного, видимо, парадного сервиза, сделанного под кузнецовский фарфор. Хотя не исключено, что сервиз был подлинным. Прежние обитатели этого дома не гнушались держать дома музейные ценности. Приборы полностью: и вилки и ножи. Все говорило о том, что данное застолье никакого отношения к поминкам не имеет. Скорее, семейный ужин в честь погибшего неизвестного. Пока неизвестного.

Маруся не зря рвалась за этот стол. Она села поближе к блюду с рыбными закусками и сразу стала заполнять свою тарелку семгой и осетриной, блинами с икрой, поглядывая на салаты и прочие закуски, которые планировала отведать. Остальные чинно расселись за столом. Немного помявшись, приступили к трапезе. Маша Сергеева, из уважения к хозяйке, тоже украсила свою тарелку зеленью и закуской, которая стояла поблизости. Но как только представился удобный момент, заговорила:

– День сюрпризов, открытий и откровений сегодня, мне кажется, удался на славу. Но еще не вечер. Видимо, все осмысливают столь неожиданную новость, озвученную нашей уважаемой Матильдой Сорской. Оно и понятно: поворот неожиданный. Но знаете, я тоже хочу кое-что сообщить всем собравшимся. Не знаю, к какому разделу отнести это известие – приятное, неожиданное, для всех по-разному, наверное. Короче, мы тут объединили усилия двух каналов, нашего и Первого, и начали журналистское расследование причин гибели Андрея Константиновича Вольнова. Потому я здесь, и, конечно, заявление Матильды Сорской будет учтено в ходе следствия, которое сделает свои выводы по этому поводу.

Матильда, уже забывшая о своем желании покинуть данное собрание и решившая восстановить утраченные силы заливной осетриной, чуть не подавилась ею. Даже не проглотив то, что было у нее во рту, она тут же накинулась на Машу.

– Не устраивайте цирк, девушка. Вы мне мелко и бездарно мстите, потому что ваш нежный роман с Вольновым рухнул, как только он увидел меня. Милиция уже установила, что Андрей погиб в результате несчастного случая. А ваши журналистские расследования… А собственно, проводите, если вам от этого легче будет, – с вызовом оборвала она свою тираду.

– Это ты, Матильда, вечно капала Андрею на Машу, – резко осадила ее Алиса Лисовская. – Но ее программа – одна из самых рейтинговых, в отличие от всех твоих. А расследование… это интересно. Они что-то обязательно накопают. Во всяком случае, выяснят, кто погиб вместе с Андреем, а то никого не интересует, как погиб, почему, – сразу стали сферы влияния делить. С ума сойти можно. Совсем мы человеческий облик потеряли.

Маша благодарно улыбнулась Алисе и продолжила:

– Ну, в этом вы действительно сможете убедиться, посмотрев нашу программу, которую мы уже давно снимаем. И в гостиной, и в этой комнате установлено несколько скрытых камер. Телевизионщиков, я думаю, это не должно шокировать. Уже сейчас понятно, что в эфир мы давать эту программу не будем, но для себя, для архива компании, мы ее должны сделать – в память о нашем шефе. Эта идея принадлежит не столько мне, сколько Борису Вольнову, который установил здесь все оборудование и внизу в машине с самого начала наблюдает за всем происходящим.

– Ну, все на продажу! Что ты хочешь этим доказать? – стала возмущаться Сорская, но за бравадой ей не удалось скрыть возникшее волнение.

– Что хочу, то, думаю, и докажу. Имей терпение. А мы работаем. Итак, я хочу восстановить ход событий, которые произошли накануне трагедии. Что было до того, как Андрей Константинович выехал из дому? С кем из присутствующих он общался в этот день?

– Я разговаривала с ним по телефону, – охотно сообщила Лариса Мартынова, довольно живо уминающая наваленные на тарелку разносолы.

Миркина, сосредоточенно жуя и что-то вычисляя в уме, наконец очень уверенно сказала:

– Я виделась с ним, он заезжал на студию. Сначала была летучка, а потом мы с ним немного поговорили.

– Понятно. Елена Алексеевна, вы тоже виделись?

Матильда удивленно посмотрела сначала на Машу, затем на хозяйку дома.

– Да, к нам он тоже заезжал, – не обращая внимания на всеобщее удивление, сказала Елена Алексеевна, одновременно оглядывая стол – хватает ли предложенных закусок, не надо ли вызвать домоправительницу, чтобы принести следующие блюда.

Понимая, что игра начата давно и участие в ней неизбежно, Кардиналов тоже вспомнил тот день:

– Да, я его видел, причем, как вы помните, Маша, в вашем обществе.

– Что вас искренне возмутило.

– Отнюдь, скорее удивило.

– Еще бы. Наш пострел везде поспел, – тут же ехидно проговорила Сорская.

– Если вам от этого легче, то можете думать то, что вы пытаетесь всем тут навязать. Со временем вы поймете, что эти ваши попытки обречены на провал. Итак, ваша очередь, Матильда.

– Ну… – Сорская немного замялась, не зная, что ей сказать.

– Хорошо, – заметив ее замешательство, продолжила Маша, – мы будем составлять картину в хронологическом порядке, а потому начинаем с вас. Утром вы первой его видели. Расскажите, что он говорил, почему захотел ни с того ни с сего уехать куда-то? Зачем?

– Да какое это имеет отношение к несчастному случаю? – очень недовольная вопросами Маши, стала возмущаться Сорская.

– Должны же мы понять, в каком состоянии он ехал. А может быть, он с собой покончил? Вы же нам тут сообщили о завещании. По вашим словам, он готовился к смерти и предчувствовал ее. Теперь важна каждая мелочь.

– Вы задаете глупейшие вопросы. Утро было никакое. Мы по утрам обычно мало общаемся.

– Ну а этим утром ничего особенного не было? Возможно, тревога какая-то или еще что-то необычное?

– Что вы ко мне привязались? – вдруг раскисла Матильда, чуть не плача. – Не видела я его тем утром. Не знаю, что он там предчувствовал. Он ночевал этой ночью в своей мастерской на Воробьевых горах. Он задумал новый проект и там над ним работал.

– Вот как? – выражая всеобщее удивление, удовлетворенно оглядывая оживившуюся публику, воскликнула Маша.

– А что в этом такого? Я предоставляла ему полную свободу и никак не ограничивала его. Я же понимала, что живу с творческим человеком, которому иногда просто необходимо побыть одному.

– Видимо, даже на Воробьевых горах у него это не получилось, и он решил сбежать на самую дальнюю дачу, – злорадно подлила масла в огонь Миркина.

– Почему сбежать? Вы придумываете какие-то небылицы, потом сами в них начинаете верить и выдаете за истину.

– А потому, что вы бесконечно долбали его, чтобы он вернулся. Звонили беспрестанно. Он же ушел от вас после того злосчастного репортажа с нашей корпоративной вечеринки по случаю включения в номинацию на «Тэфи». Это было сразу после вашего возвращения с Бали.

– Это ложь, гнусная ложь, он никуда не уходил! – со слезой в голосе громко выкрикнула Матильда.

– Сами знаете, что это чистая правда, – не унималась Миркина. – Да Андрей сам об этом рассказывал на каждом углу. Его вдруг взбесило, что Арнольд пригласил своего придворного желтого журналюгу, и тот накатал совершенно бесстыдную «джинсу», где главным достижением всей телекомпании, в которой работает более трехсот человек, является то, что Матильда Сорская, не имеющая на самом деле никакого представления о телевидении, будучи гражданской женой Вольнова, занимает теперь все ключевые позиции. И по фигу «Тэфи», не важны планы и новые проекты. Важно только, в чем была одета наша девочка с голубыми волосами и фарфоровой головой. Кстати, пошло делать себе имя, понося первую супругу, с которой Андрей не живет уже двадцать лет, но которой действительно многим обязан. Хотя надо признать, во всем этом так называемом пиаре есть доля и его участия. Когда мы были вместе, я постоянно оберегала Андрея от проявлений глупости. Действительно, карьера мужчины во многом зависит от женщины, которая рядом с ним.

– Вы хотите сказать, что я мешала его карьере?

– Возможно, его счастье в том, что он сам погиб раньше своей карьеры. Впрочем, он всегда был счастливчиком.

– Ну да, на этот раз ему крепко повезло, – иронично согласилась Маша Сергеева и вновь обратилась к Сорской: – Так вы вообще не общались с ним в этот день?

– Почему? – с вызовом спросила та. – Он позвонил мне. Сообщил, что решил уехать в Звенигород, что хочет в тишине подумать о своей жизни.

– Он звонил при мне, – подтвердила не перестающая жевать Миркина. – Действительно сказал, что уезжает, а еще сказал…

– У нас был очень короткий разговор, – быстро прервала ее Матильда.

– Однако он успел сказать, – упрямо продолжала Алла, явно получая удовольствие и от того, что может насолить сопернице, и от поедаемых деликатесов, – что хочет с вами расстаться и чтобы к его приезду вы все-таки покинули квартиру и переехали в другую, которую он для вас давно снял.

– Вы это все придумываете. У него и мыслей таких не было. Он мне такого никогда не говорил.

– Вы, милочка, думаете, что он никому не рассказывал о ваших взаимоотношениях? – пришла на помощь блефующей Алле Лариса Мартынова, решившая сделать небольшой перерыв в еде, поскольку еще ожидалось горячее и она предусмотрительно оставила для него силы и место. – Да здесь все знают, как вы потихоньку перетаскивали к нему свои вещи, и в один прекрасный момент оказалось, что все они в его квартире, а уйти вам некуда: одна в Москве, никого нет. Ну сирота казанская, пардон, сызранская.

– Какой трогательный способ накинуть человеку петлю на шею. Современные девушки на редкость сообразительны, – как бы между прочим, заметила Елена Алексеевна, подкладывая Марусе телятину.

Будущая мама уплетала за обе щеки. Ее папа тоже не отставал и даже не прислушивался к тому, что происходит за столом. Он свою тяжкую миссию выполнил, а теперь все пусть идет как идет. Единственный вопрос, который по-настоящему волновал Сергея, так это то, что за столом никто не пил и не предлагал никаких тостов. При этом выпить было что, и немало, на любой вкус. Неподалеку от него дразняще стояла слегка запотевшая бутылка какой-то очень навороченной водки. Таких бутылок он даже не видел. Хорошо бы отведать, но как?

Мучаясь этим вопросом, пока за столом не стихали битвы и расследования, он все же решился протянуть руку и взять бутылку. Никто на это движение не обратил внимания, так все были увлечены разговорами. Сергей налил себе рюмочку, посмотрел вокруг, и, не встретив никакой поддержки или желания выпить с чьей-либо стороны, осторожно опрокинул ее в себя. После этой процедуры он заметно повеселел. Бутылку решил больше от себя не отпускать, поставил поближе, чтобы не тянуться за ней, и через некоторое время повторил свой маневр, найдя себе занятие на весь банкет. О том, как они доедут до дома, беспокоится не приходилось. Сюда, по просьбе Бориса, их довез водитель. Значит, и обратно отвезут. Все же повезло с родственниками, подумал Сергей и решил выпить еще одну рюмочку. Исключительно за их здоровье.

А в это время Маша Сергеева продолжала развивать тему наиболее распространенных технологий, испокон веков помогающих умелым обольстительницам.

– Да эти приемы стары как мир. У меня было две мачехи-бабушки и одна мачеха-прабабушка. И каждая приходила в дом именно таким вот способом. Одну из них еще в детстве я сама имела счастье наблюдать, о других знаю понаслышке. Все дамы были отнюдь не современные девицы и родились аж в начале прошлого века. Так вот, сначала забывают зонтик, потом кофточку, потом приносят домашние тапочки и халатик, и постепенно у мужчины путь к отступлению завален их шмотками.

– Да иди ты со своими бабушками знаешь куда? – огрызнулась Сорская и демонстративно отвернулась к Кардиналову, который старался не обращать на себя внимания, а только тихонько и постоянно что-то жевал. – Может быть, мне нальет хоть кто-нибудь вина? На трезвую голову с этими… Общаться просто невозможно.

Кардиналов кинулся исполнять ее желание. Тут же наполнил бокал, который она выпила, как стакан газировки.

– Ну надо же, и куда подевался наш респект? – тут же отреагировала Лариса Мартынова. – Что, уже нет надобности корчить из себя светскую даму и выламываться, как свинья на веревке? Поперла сущность?

– Да вы мне все противны. Не знаю, зачем я вообще все это терплю…

На этот раз Матильда уже сама взяла бутылку вина и налила еще один бокал, но пить почему-то передумала, только пригубила.

– Вынуждена, потому что боишься, что уйдешь, а тут произойдет нечто важное, а ты не будешь об этом знать, – сказала Маша, решившая наконец тоже что-нибудь съесть, и взяла в рот оливку.

– Ты права: я вытерплю весь этот балаган до его окончания, – с вызовом ответила Матильда, устраиваясь поудобнее, картинно откинувшись на спинку старинного дубового стула.

– Вот и отлично, – вполне удовлетворенная ходом событий, продолжала Маша Сергеева. – Алла Григорьевна, так о чем вы беседовали с Вольновым?

– Это было после трех часов дня. – Алла тоже решила выпить бокал вина и только поднесла его к губам, но, услышав обращение к себе, поставила его на стол. – После летучки попросил меня задержаться. Он был какой-то усталый. Сказал, что недоволен настроениями в компании, что совершенно запутался в ситуации, смысла которой просто не в состоянии понять. Короче, ему надо побыть одному, чтобы разобраться в том, что происходит.

– Наверное, что-то действительно происходило, – поддержала пространные рассуждения своей преемницы Елена Алексеевна. – Не скрою, его визит к нам в тот день меня удивил. Андрей Константинович давно у нас не бывал. Да и зачем? С Борисом он всегда мог пообщаться на работе, а со мной… А тут позвонил, потом приехал. Правда, звонил и до этого. Извинялся за статьи в желтых газетках. Благодаря им я имела возможность, сама того не желая, хоть и со стороны, но наблюдать за событиями его жизни. Теперь проблемы нет. Обо всем пишут. Во всяком случае, о всяких скандальных историях – это уж обязательно, а в жизни Андрея таких историй хватало. Ну, в конце концов, какое мне дело до его увлечений и романов. Но та самая последняя грязная статья в желтой газетенке, где как бы с его слов написано, что он никогда не любил меня, а я, выходя за него замуж, знала, на что шла, и вообще он наконец-то нашел единственную и неповторимую женщину своей жизни… Меня эти желтые откровения, скажем так, не порадовали. Кто давал право втаптывать меня в грязь ради непонятно кого, только потому, что этому «непонятно кому» пришла в голову мысль сделать себе имя за мой счет?

Елена Алексеевна выразительно посмотрела на Матильду, но та сдержалась, стиснув зубы, и хозяйка дома продолжила:

– Хоть Андрей и позвонил, я все равно его не ждала. Он целый месяц звонил, говорил, что приедет, что надо поговорить, и не приезжал, а тут вдруг позвонил и приехал. Извинялся, что для него было не свойственно. Сказал, что не понимает, как такое могло быть напечатано, что он сам расстроен, не говоря уже о том, что спит и видит, как расстаться с этой своей девушкой, которая не хочет уходить, несмотря на то что у них каждый день скандалы и он гонит ее из дома. Она все терпит, говорит всем, что у них великолепные отношения, да еще подтвержденные какими-то купленными щелкоперами, с которыми она расплачивается его же деньгами. Мы долго разговаривали. Мне его стало даже жалко. Он сидел как большой провинившийся ребенок, понимающий, что поступает плохо, но не знающий, что делать, чтобы поступать хорошо. Больше всего Вольнов переживал, как Боря ко всему этому относится. Они почти не общались. Борис начал его просто избегать. Я уж тогда не стала ему говорить о его решении при встрече не подавать отцу руки. Мы, правда, эту историю с ним практически не обсуждали, но он все же сказал, что не уважает людей, которым голос плоти заглушает голос совести, что человеку нельзя жить только по физиологическим законам, что стыдится отца, который просто смешон.

За столом все притихли. Даже Маруся на некоторое время перестала есть. Елена Алексеевна говорила тихо и очень спокойно, никого не обличая, не возмущаясь, просто констатируя не очень приятный факт. Матильда старательно делала вид, что все, сказанное хозяйкой дома, к ней не имеет никакого отношения. Племянник Сергей, вздохнув, решил налить себе еще одну рюмку водки. Миркина что-то рассматривала в своей тарелке, опустив глаза. Алиса Лисовская и Лара Мартынова обменялись многозначительными невеселыми взглядами. Только Люси, пожалуй, испытывала в глубине души искреннюю радость.

Вроде бы и не было особенного повода радоваться. Однако Люси принадлежала к породе несгибаемых оптимистов и любую ситуацию рассматривала позитивно. Слушая все, о чем здесь говорилось, она думала о том, до чего же к ней благосклонна судьба. И к ней, и к ее маме, счастливо живущей с любящим и любимым, на редкость преданным человеком. Девочки, как правило, повторяют модель взаимоотношений родителей в своей семье. Люси не стала исключением. Немалую роль сыграло то, что у нее было счастливое детство, дружная семья, ее всегда обожали. Как же она любит своих родителей, свою семью, как гордится отцом, и не столько тем, что он многого достиг в жизни, сколько тем, что он нормальный цельный человек, способный на большие чувства, на великодушные поступки.

При этом она прекрасно отдавала себе отчет, что Андрей Константинович – человек, несомненно, незаурядный. Седьмой десяток разменял, а женщины на него летят как мухи на мед. Отставные забыть не могут, молодые стремятся узурпировать власть над ним. И женщины все, как бы они тут ни собачились, не какие-нибудь примитивные маргиналки или недалекие пустышки. Нет, амбициозные, успешные, состоявшиеся, красивые, незаурядные. Все без исключения. О Матильде речь не идет. Наверное, им с Вольновым было интересно. Его внимание им льстило, они боялись его потерять, а теряя, кто злился, кто просто переживал. Ну прямо Лиля Брик в мужском обличье. Говорили же, что она обладала какой-то непередаваемой магией, никак особенно не обольщая мужчин, но свободно вступая с ними в близкие отношения. Причем с какими мужчинами! С самыми изысканными, самыми талантливыми. Со стороны, конечно, это выглядит очень авантажно, оттого она и стала легендой. Вольнов также может стать легендой. Он ведь тоже особых усилий не прилагал, чтобы очаровывать всех своих дам. И его стиль отношений с ними со стороны выглядит, наверное, весьма необычно, богемно, исключительно. Для истории – шикарно. Вблизи, правда, тяжеловато.

Люси не хотела бы оказаться на месте Бориса. Характером он пошел явно не в отца, а потому тяжело переживал, наблюдая его образ жизни. Несмотря на упорно пропагандируемую средствами массовой информации свободу нравов, сын Казановы был старомоден и очень стыдился отца. Люси тоже стыдилась бы и переживала. Короче, самое настоящее счастье, что Вольнов ей только биологический отец. Счастье, что она теперь все знает о нем. Счастье, что ее воспитывал другой, настоящий и действительно родной папа. Андрей же Константинович со всей своей харизмой здесь никому родным не был. Никто особо и не страдает, что он погиб. Ну да, считается, что он вроде бы и не погиб, а как бы числится пропавшим без вести. Так это ж в милицейских сводках, а по сути… Нет ведь человека, а говорят о том, есть завещание, нет завещания, у кого сколько акций и как все делить. Только в этой связи и спорят, кого он больше любил, кого меньше. О нем никто не плачет. Прожил большую и вроде бы красивую жизнь, столько женщин вокруг, а никто не грустит. Одна мама дома. Она единственная, которая все ему прощала, только она. Даже сюда не пришла, чтобы не присутствовать при всех этих откровениях и дележе.

Лариса Мартынова сидела в ожидании вопроса в свой адрес, но Маша, смущенная монологом Елены Алексеевны, ничего не спрашивала. Поняв, что ее ожидания тщетны, Лара все же решила нарушить неловкую паузу, нависшую над столом.

– Я позвонила ему, наверное, после вашего разговора. – Она выразительно посмотрела на Елену Алексеевну. – Он ехал в машине и был очень расстроен, никак не мог сосредоточиться на теме нашего разговора. Я приглашала его принять участие в своей программе, посвященной номинантам премии «Тэфи». Он нехотя согласился, сказал, что у него сейчас не то состояние, чтобы обсуждать что-то. Узнав, что запись только через неделю, обрадовался и попросил дня за два ему позвонить. Сказал, что тогда будет в состоянии обсудить все интересующие меня вопросы. Я спросила, как он себя чувствует. Ответил, что в принципе нормально, а потом добавил, что через два дня вообще все будет прекрасно, потому что он сегодня же поедет в Звенигород на свежий воздух, развеется, и все будет хорошо. Короче, в его участии я могу не сомневаться, он не подведет. Я так поняла, что решение уехать было очень спонтанным и неожиданным даже для него самого.

Голос рыжеволосой Ларисы вернул Машу, как и Люси, задумавшуюся о своем, к действительности. Выслушав коллегу по цеху, она жестко сказала:

– Понятно, – затем резко посмотрела в сторону своих оппонентов и задала главный вопрос: – А теперь, госпожа Сорская, скажите, пожалуйста, каким числом было оформлено завещание господина Вольнова?

Матильда заметно занервничала, сразу повернулась к Кардиналову, глазами прося его прийти на помощь, что тот не замедлил сделать:

– Оно было заверено нотариусом за неделю до гибели Андрея Константиновича.

– И вы в этом принимали участие, Арнольд Мартынович? – не очень искренне удивилась Маша.

– Все финансовые документы компании проходят через меня.

– Мне кажется, завещание – это сугубо личное, в крайнем случае семейное дело. Впрочем, все возможно. Вольнов вам доверял безмерно. Это знают все.

– Рад, что вы признаете очевидные вещи.

– Кстати, об очевидном. Довольно странно, что в период очень сильных разногласий с Матильдой Сорской господин Вольнов составляет и юридически оформляет на нее завещание. Никому это не кажется неожиданным?

– Человеческая душа – потемки. Возможно, он таким образом хотел примириться с ней, – с видом человека, который знает намного больше, чем говорит, попытался закрыть вопрос Кардиналов.

– Но, судя по тому, о чем свидетельствуют люди, близко знавшие Андрея Константиновича, – не сдавалась Маша, – он был инициатором намечающегося разрыва и больше недели не жил в одной квартире со своей гражданской женой, по ее же свидетельству.

– Повторяю, человек сложен, – тоном врача, разговаривающего с тяжелобольным пациентом, вновь завел свою песню Кардиналов. – Очень часто его слова, особенно в разговоре с людьми хоть близкими, но не настолько, чтобы быть с ними до конца откровенным, не совпадают с его глубинными устремлениями. Я знаю Вольнова очень много лет. Поверьте, он никогда так никого не любил, как Матильду. Это была его лебединая песня.

– Ну надо же, какой, оказывается, Андрей Константинович скрытный, – с усмешкой глядя на Кардиналова, проговорила Лариса Мартынова, – но при этом на редкость предусмотрительный человек. Помирать собрался, сразу нашел свою лебединую песню и, чтоб уж больше не париться, тут же завещание накатал и погиб. И все молчком, чтобы никто ничего не заподозрил, не узнал обо всех его планах.

Кардиналов с видом явного превосходства оглядел всех сидящих за столом, потом с улыбкой посмотрел на Мартынову:

– Зря вы иронизируете, Ларочка. Вот тут все время публикацию в газете поминают. А кто ее инициатор? Разве я? Нет, мои милые дамы, все сплетни обычно исходят от того человека, о котором эти сплетни и разносятся. Сам Андрей Константинович все рассказал журналисту и подписал готовый материал. И мне все время говорил, что Матильду надо продвигать. Дескать, в шоу-бизнесе весь пиар на том, кто с кем спал, строят, и он замечательно работает. Мы тоже так будем.

– Альберт, ты запудришь мозги кому хочешь, – ухмыльнулась Алла Миркина. – Я уверена, что эти мысли ты ему внушил, а потом убедил, что это его слова. Твою методику старого лиса-интригана я наизусть знаю.

– А он что? Маленький? Он мне тоже мог сказать, что я интриган, и не идти у меня на поводу? Но шел же.

– В этом ты прав. Шел, – неожиданно легко согласилась с ним Алла. – Потом жалел страшно, но это уже задним числом. А после сожаления забывались, и в следующий раз, все зная и понимая, почему-то опять шел на этом коротком поводке. Да еще чрезвычайно возмущался, когда я ему говорила, что Арнольд, как Карабас-Барабас, дергает его за ниточки. На меня за такие слова злился, а ты был вне зоны досягаемости его раздражения.

– Слушайте, террариум единомышленников, мы же о другом говорим, – стала терять терпение Маша. – Я так понимаю, что, по-вашему, Арнольд Мартынович, нет ничего странного в том, что, сомневаясь в своей подруге, стремясь с ней расстаться, человек решает написать завещание, чтобы оставить ей все движимое и недвижимое имущество? После этого он с ней расстается и через неделю погибает. Логика просто безупречная.

– Машенька, милая, никогда не делайте выводы из того, что человек говорит. Он, как правило, поступает совсем иначе. Вы все тут отталкиваетесь от слов Андрея Константиновича. Возможно, он что-то и говорил, но, когда хотят расстаться, берут и расстаются, а не рассказывают об этом до бесконечности.

– Судя даже по сегодняшнему сообщению самой госпожи Сорской, – довольно ехидно заметила Лариса Мартынова, – дело все-таки пришло к расставанию. По инициативе Вольнова.

– Теперь об этом можно только гадать. Она по сей день живет в его квартире.

– Да, это серьезный аргумент, – усмехнулась Миркина. – Такую даму и дустом не вытравишь с жилплощади в центре Москвы. Только вы забываете, что сам он в этой квартире не жил. Переехал в другую.

– Милые бранятся – только тешатся. Он много раз уезжал, потом вновь возвращался, – рассудительно возразил Кардиналов. – Заметьте при этом, до недавнего времени ни у кого не получалось попасть так надолго в его квартиру. Несмотря на то что претенденток было хоть отбавляй и всем пелась одна и та же песня – люблю, куплю, полетим. А вы, Маша, своей рафинированной порядочностью меня всегда раздражали. Всем верите, за всех переживаете, а люди вам за это на голову буквально… скажем так, садятся. Вы ни пробиться со своим хваленым талантом, ни жизнь свою устроить не в состоянии. Меня просто бесят такие чистоплюйки, как вы.

– Редкое откровение. Для меня ваше отношение ко мне – не новость. Вы не можете простить моего везения. И не надо лукавить, что я достичь ничего не могу. Быть ведущей одной из самых рейтинговых программ – не так уж и мало. Впрочем, я понимаю, что именно это вас и бесит. Вы стараетесь не замечать моих успехов. Именно вы в первую очередь всегда и ставили мне подножки и пакостили при первой возможности, каждым своим словом и жестом выражая классовую ненависть ко мне. О таких, как вы, еще Мережковский писал в своем «Грядущем хаме», выросшем из бывшего лакея…

– Я вас умоляю. – Кардиналов театрально воздел глаза к небу. – Только не надо давить меня интеллектом и устраивать здесь литературный ликбез. Да, не знаю, не читал и не собираюсь этого делать. Прекрасненько обхожусь без вашего Мережковского. И пожалуйста, не надо на меня вешать всех собак. Сейчас выяснится, что я во всем виноват и бросил Матильду в объятия Вольнова, который питал к вам самые нежные чувства. Да нет же. Матильда из тех людей, которые всегда добиваются своей цели. Она источает запах сильной рыбы. Мужчины слышат этот запах и плывут на него, чем бы они ни занимались до этого. Я слегка помогал ей, но в остальном все достижения – ее личная заслуга. Меня восхищают такие женщины, и я при всех это откровенно заявляю. Более того, могу заверить всех, что она не останется одна в столь трагическую для нее минуту. Я всегда буду рядом с ней, чтобы оттенять блеск этого бриллианта.

– Надо же, какая самоотверженность. Вы это так сообщили, как будто я на вас претендую. Боже избавь. Во-первых, я не хочу вонять рыбой, во-вторых, симпатия такого облезлого мухомора, как вы, меня совсем не прельщает, а в-третьих, Андрей Константинович, возможно, и питал ко мне нежные чувства, возможно, я бы на них и ответила, но только так уж получилось, что он познакомил меня со своим сыном. И все наши «нежные разговоры», которые вы здесь непрестанно поминаете, велись именно о нем, поскольку Андрей Константинович очень переживал разлад с Борисом, случившийся в последнее время, и не без вашего участия, о чем тут уже говорили. Он искал способ загладить свою вину, найти повод наладить отношения.

– С вашей помощью? – пытаясь иронией скрыть свое недовольство, спросил Кардиналов.

– И с моей помощью тоже, – ответила Маша. – Вас не устраивает, что через меня, или то, что, несмотря на все ваши усилия, Вольнов не собирался отказываться от сына и хотел с ним примирения? Или то, что он видел в нем своего преемника, подумывал отойти от дел и передать компанию Борису?

– Да у Андрея и в мыслях такого не было. Уж я-то знаю. Маша, у вас очень богатое воображение, – сделав вид, что не придал никакого значения ее словам, проговорил Кардиналов. Он, старательно выражая на лице беспечное спокойствие, протянул руку к бутылке вина, всем своим видом показывая, что у него есть дела и поинтереснее, нежели перепалка с этой юной самозванкой, совершенно не отвечающей за свои слова, а главное, не владеющей ситуацией.

– Не такое уж богатое. У тебя, Арнольд, выдумки побольше, – вмешалась Миркина. – Отлично придумал. Она, значит, получает все вольновское состояние по завещанию, а ты потом на ней женишься.

– Вы сами говорили, что есть разница между тем, что человек говорит и что делает, – не собиралась сдавать своих позиций Маша Сергеева, даже не заметившая реплики Миркиной.

Однако Кардиналов почему-то решил, что ему намного безопаснее отвечать Алле, нежели продолжать дискуссию с Машей. Возможно, его уже давно распирало желание сообщить всем о своих планах по отношению к Сорской. Тщеславие победило осторожность, и он стал обстоятельно объяснять:

– Это будет не скоро. Когда начнет притупляться боль от потери. На это требуется время. Когда оно придет, я собираюсь предложить Матильде стать моей законной женой. Не какой-то там гражданской сожительницей, а супругой. Она достойна более уважительного к себе отношения, нежели то, с каким сталкивалась раньше.

– Судя по всему, раньше все было не так уж и плохо, если она стала абсолютной наследницей, – опять прицепилась к нему Маша. – Что-то у вас сегодня в логике постоянные сбои.

Сорская, молча наблюдавшая всю эту сцену, поняла, что Арнольда занесло и он начал выдавать информацию, которая может дорого обойтись им обоим. Она всячески пыталась его остановить, наступала ему на ногу, толкала в бок, но, разгоряченный битвой с Машей Сергеевой, Арнольд был в таком зашоре, что ничего не воспринимал. Матильда стала лихорадочно соображать, что же делать? Но в конце концов поняла, что ничего не может придумать, и тем не менее начала свою импровизацию, не очень задумываясь, к чему она приведет. Главной своей задачей на данный момент Матильда видела спасение завещания, на которое было потрачено столько сил, столько терпения. Обо всем остальном можно будет договориться потом.

– Вы что, Арнольд Мартынович? С чего вы взяли, что я собираюсь замуж за вас или за кого бы то ни было? Я уже была замужем, хоть все и считают, что если брак не зарегистрирован, то он не действителен. Жили мы как муж и жена, бок о бок каждый день, и я поняла, что построение отношений – большой и тяжкий труд, когда надо идти на компромиссы, подчас приносить себя в жертву. Теперь же я хочу отдохнуть и насладиться результатами своего труда. Я стала богатой наследницей не для того, чтобы делить свое состояние с кем-то, а чтобы его приумножать. Самостоятельно.

Кардиналов вдруг опомнился, как-то сразу потух, обмяк, все краски разом слиняли с его лица.

– Матильда, как вы можете? Вы же говорили… – начал он было.

– Вот так и могу, – резко оборвала она его, глядя ему в глаза и призывая поддержать ее игру. – Вы только что с отвращением поносили наивность и доверчивость, в чем я с вами абсолютно солидарна. Однако вы не последовательны. Да мало ли что я говорила вам? Тогда была одна ситуация, а теперь совсем другая. Да, я вас использовала. Мужчинам очень нравится, когда их используют. Они испытывают от этого садистическое наслаждение. И я всегда рада доставить его им.

Кардиналов недоуменно и очень расстроенно смотрел на Матильду. Она с ужасом стала понимать, что все сказанное он воспринял буквально, считая, что она одним залпом потопила корабль его мечты, который он возводил несколько лет и только сегодня решил спустить на воду.

Арнольд Мартынович хотел, чтобы все увидели и поняли, что он вовсе не так прост. Что он мужчина, которого предпочли блистательному, несмотря на возрастную потертость, Вольнову. Что женщине важен не только внешний лоск, но и преданность, любовь и надежная защита. Он хотел, чтобы ему позавидовали. Внешне осудили, а в душе позавидовали. Но нет. Эта женщина так и не оценила его жертвенной любви. Он, как прежде, жалок и одинок.

– Значит, только использовали? – почти закричал он от бессилия и обиды. – Когда я был нужен, когда вы все время рыдали, жалуясь, как тяжело вам с Вольновым, тогда я был и очаровательным, и умницей, и единственным мужчиной, который мог бы привлечь ваше внимание.

– Штучка посильнее «Фауста» Гете получается… – злорадно прокомментировала Миркина.

– Арнольд Мартынович, что с вами? – Сорская не на шутку испугалась. Его как подменили, будто кто-то туго закручивал гайку и вдруг у нее сорвалась резьба. Шлюзы, сдерживающие огромные потоки воды, держались на одной этой гайке. И вот вода вырвалась наружу, и мутный бурлящий поток теперь уже не остановить ничем.

– Со мной? Все отлично. Обычное дело. Меня использовали, вытерли об меня ноги. Причем сделали это публично, выставили на посмешище. Дескать, сиди и знай место, старый дурак.

– Я этого не говорила, но, судя по вашему поведению, так оно и есть, – сквозь зубы процедила Матильда, испепеляя Кардиналова взглядом.

– Я, конечно, знал, что тебя в этой жизни волнуют только деньги, но что до такой степени… Что же это за продажность такая…

– Мама дорогая, пришел момент истины, – злорадно прошептала Миркина, боясь своим голосом привести Кардиналова в чувства и сбить его с пути, на который он ступил.

– Да заткнитесь вы! – прикрикнула на нее Сорская, отчаявшаяся достучаться до помутненного сознания своего покровителя, семимильными шагами переходящего в разряд покровителей бывших. – Арнольд Мартынович, что же это у вас за любовь такая? Чуть что не по-вашему, так вы меня уж сразу и в продажные девки записали?

– Психология нищенская, а потому продажная, – простонал оскорбленный поклонник. – Конечно, на панели ты не стояла. Цену себе знала, и знала, кому ее называть. Брала реванш за тяжелое детство, красивой жизни хотелось, такой, как по телевизору показывают. Самой пробиваться – кишка тонка. Вот и присосалась к папику Вольнову, а я еще и содействовал этому, как мог, чтобы бедной девочке помочь пробиться в люди. Шмотки, завтраки, обеды и ужины в ресторанах, салоны красоты, загранпоездки. Вот оно, твое представление о красивой жизни, ради которой ты пустилась во все тяжкие. Ни гордости, ни чести, готова снести любое унижение. И ведь сносила все от Вольнова.

– От него сносила, а вот от вас точно не буду. Мне такой любви не нужно. Спасибо, вовремя открылись. Деньги мне ваши не нужны. У меня свои будут.

– А что ж за тяжести в детстве у тебя были, Матильда? – искренне недоумевая, спросила ее Лариса Мартынова.

– Да вам меня никогда не понять. – Сорская с ненавистью оглядела всех сидящих за столом. Одна против всех. Надо же, какими глазами они все на нее смотрят. Кто с ненавистью, кто с презрением, кто с жалостью. Ничего, когда она своего добьется, будут смотреть кто с восхищением, кто с завистью. У нее тоже появится дом, где она будет чувствовать свое превосходство в любой, даже самой невыгодной для себя ситуации, ей тоже представится случай собрать за обильным столом всех недругов и недоброжелателей и сказать им все, что захочет. Впрочем, зачем откладывать. – Вы все жили в любви и благополучии, а я никогда ничего не имела, – после паузы вновь продолжила говорить Матильда. – Мои подруги ходили в фирменных джинсах, жили в красивых квартирах, а в нашей семье денег еле-еле хватало на самые примитивные вещи и еду. Я так жить не хотела. Мои родители и бабушка всегда говорили мне, что внешность – это мой капитал, и справедливо хотели получать с него дивиденды и побыстрее. Мне надо постоянно им помогать. Легко вам рассуждать, живя в Москве в полном шоколаде.

– Еще в каком шоколаде, – с грустной усмешкой согласилась Лариса. – Я в детстве жила в Киеве, донашивала за братом куртки и джинсы. В начале девяностых каждая семья переживала свои потери и чуть ли ни нищету. Тогда было, конечно, несладко, но теперь-то я понимаю, что получила отличную мотивацию в жизни. Я мечтала уехать в Москву, чтобы учиться, а потом стать знаменитой, ну как все, короче. И я добилась того, к чему стремилась.

– Этого хотят действительно все, но пути у всех разные. Семьи разные, а потому и судьбы не похожи одна на другую. Здесь нельзя никого осуждать. Кому родители помогают, а кто сам должен им помогать. Все так непросто, да и время такое сложное, – примирительно сказала Елена Алексеевна.

– Как удобно спрятаться за время и все на него списать, – недовольная соглашательскими настроениями хозяйки дома, пробурчала Лариса.

– Времена не выбирают, в них живут и умирают, – поддержала ее Алиса Лисовская крылатой цитатой.

– Это точно, – вступилась Маша. – Я хоть и росла в Москве, но шоколада особенного не припомню. Когда мне было девять лет, родители разошлись. Мама осталась одна, и время пережили сложное, сейчас странно даже вспоминать, что такое могло быть. У меня тоже не было фирменных шмоток, иногда денег и на продукты не хватало. Мама у меня в Останкине работала, а когда произошла реорганизация, многие остались без работы, и она в том числе.

– Странно, – удивилась Елена Алексеевна, – почему она не обратилась тогда к Андрею? Они же знакомы еще по работе в редакции информации?

– Не то что не обращалась, а Вольнов сам позвал ее в новое дело, он как раз тогда набирал свою команду, но тут вмешался замечательный Арнольд Мартынович. Я же характером в маму, а он, как вы знаете, терпеть не может людей подобного склада, потому что понимает, что манипулировать ими невозможно, а главное – его интрижки сразу будут раскрыты. Он все сделал, чтобы место, которое предложил ей Андрей Константинович, мама не получила.

– О, я помню то время в Останкине, – несколько отрешенно проговорила Миркина. – Многие остались без работы, кто в бизнес ушел, кто в Лужники пошел торговать. Ну был период! Ох, если бы тогда не Вольнов, я даже не представляю, что было бы со мной.

– С твоим характером не пропала бы, так же как не пропала и ее мамаша. Сидела бы она у нас рядовым редактором, а так стала известной журналисткой. Правда, благодарить за это она должна не меня, а все того же Вольнова. Я к той истории не имею никакого отношения, как бы вы, Маша, ни хотели сбросить всю вину на меня. Кого брать на работу, кого не брать, Андрей решал самолично, никакой ответственности за свои обещания не нес. Тогда у него завелся новый роман, и место понадобилось для новой пассии, а отказ свалил на меня, как он это обычно делал. Сталинский стиль руководства осуществлял. Все считали, что он ничего не знает, – всех расстреливает Берия. Так и у нас. Шеф ничего не знал, все злодеяния совершал я. Наивные. Для того я ему и нужен был, этим и ценен.

– Сейчас, конечно, говорить можно все, что угодно, – не очень уверенно проговорила Маша.

– Просто все тайное когда-нибудь становится явным, – победоносно произнес Кардиналов, продолжая вынашивать свою обиду на Сорскую.

– Возможно… – Маша была неприятно удивлена открытием, которое сделал для нее Арнольд. Он, конечно, ударил ее под дых. Защищать интересы человека, оскорбившего твоих близких, трудно. Однако она собралась с силами и закончила начатую мысль: – Ты, Лара, права. Все эти испытания отличная мотивация, чтобы чего-то в жизни добиться, несмотря ни на что. Приобрести стартовый капитал, который никто не в состоянии будет у тебя отобрать. Внешность со временем теряет ценность. Другое дело капитал, как возможность зарабатывать деньги своим трудом. Нормальные деньги, дающие независимость, при которой не надо искать очень богатого спутника жизни, а потом ждать, когда он уйдет в лучший из миров, чтобы наконец пожить обеспеченной и счастливой жизнью. Мама научила надеяться только на себя. И хотя мне тогда телевизионная журналистика казалась недостижимой вершиной, я постепенно, постепенно стала на нее взбираться. И вот реальность превзошла все мои самые дерзкие мечты.

Кардиналов слушал Машу с нескрываемой злобой. Ее сентенции Арнольда сейчас даже не раздражали, а мешали. Собственные страдания волновали его значительно больше, он был вне себя от распирающих чувств и не мог не продолжить выяснения отношений с Матильдой, вероломство которой выбило его из седла.

– Да вы тут все своего не упустите. Каждая пришла со своим стартовым капиталом. Кто с амбициями, кто с внешностью. – Дальше его пламенная речь была обращена только к Матильде. – На самом деле внешность – капитал очень надежный, только надо им разумно распорядиться. Ну ты-то это умеешь. Твоя семья получила – по их меркам – отличные дивиденды. Это я выставлял тебя всегда в выгодном свете, подсовывал Вольнову липовые рейтинги на твои программы, которые никто не смотрел, это я сделал тебя хозяйкой канала, я даже помог тебе оформить завещание у нотариуса…

– Великая сила – оскорбленный и отвергнутый мужчина, – удовлетворенно произнесла Миркина в гробовой тишине.

– Подождите, – осмыслив до конца последнюю фразу, сказанную Кардиналовым, обратилась к нему Елена Алексеевна. – Арнольд Мартынович, это как же вы помогли этой особе оформить завещание? С этого момента поподробнее, пожалуйста.

Эти слова подействовали на управляющего как холодный душ. Высказавшись до конца, он получил разрядку, нервное напряжение отпустило, он как будто очнулся после бреда, с ужасом оглядывая развалины, в которые он превратил возводимое им здание своего будущего счастья. Он увидел бледное лицо Матильды, с глазами полными тревоги и страха, увидел ошарашенные лица всех, кто сидел за столом.

– Нет, ну, конечно, помог, – начал он выбираться из ситуации, навороченной им в считаные минуты. – Она же ничего не понимает в юридических вопросах, не знает, к кому обратиться.

– Но вообще-то завещание не ее, а Вольнова, – справедливо возразила Елена Алексеевна. – Я думаю, это он должен был разбираться или не разбираться в юридических тонкостях и куда-то ходить.

– Оля Злобина любит рассказывать такие истории. К ним в редакцию полно писем приходит о наследстве. Они собирались прийти с Миловидовым, но потом почему-то передумали, – вспомнила Маша.

– Хорошо, что не пришли. Нам тут еще их разбирательств в отношениях не хватало, – ухмыльнулась Миркина.

– Там никаких разбирательств быть не может. Миловидов не хочет, чтобы до жены дошли хоть какие-то разговоры о его отношениях с Ольгой. В отличие от Вольнова для него семья очень многое значит, он никогда ее не предаст. Потому все симпатии и сомнительные ситуации пресекает на корню. Нет отношений – нет сплетен. Все Ольгины попытки где-то с ним появиться он просто не замечает. Точнее, делает вид, что не замечает, – поставила точки над «i» Маша Сергеева. – Жаль, конечно. Ольга дала бы исчерпывающую информацию, но она погрязла в своих личных переживаниях.

– А Боря придет? – вдруг спросила ее Алиса Лисовская.

– Конечно, должен быть с минуты на минуту. А он тебе нужен?

– Нет, но если будет еще и Борис, то тем более хорошо, что они не пришли, – прервала ее значительным тоном Алиса Лисовская. – Нас бы тогда за столом могло оказаться тринадцать человек.

– И что из того? – не поняла Маша.

– Алиса права, – поддержала ее Елена Алексеевна. – Это плохой знак. Тринадцать человек к несчастью для самого молодого или для того, кто первый встанет из-за стола.

– И что с ним будет? – озабоченно спросила Маша.

– Умрет. Такое поверье, – как бы извиняясь, проговорила хозяйка дома.

Машу почему-то эта информация озадачила, но она все же вернулась к теме, с которой ее сбило замечание Алисы.

– Да, так что касается завещания, его можно оформить задним числом у знакомого нотариуса, естественно, за хорошее же вознаграждение. Люди и пишут в «Судный час» о таких случаях, когда всплывает несколько завещаний одного человека, и поди разберись, какое настоящее. Родственники годами судятся. Помимо этого, завещатель может даже не подписывать свое завещание, скажем, если он тяжело болен и рука у него дрожит. В этом случае подписать может любой человек, который находится с ним рядом в этот сложный момент. Такой у нас закон.

– Да Арнольдику и не надо никаких других подписей! – возопила Миркина. – У него пустых листов с подписью Андрея целая папка. Любая экспертиза признает.

– Судя по всему, это и не важно. Другого завещания ведь нет, – заметила Елена Алексеевна.

– Да, верно, – согласилась Алла. – Принцип здесь простой – кто первый встал, того и тапки. Матильда – редкая умница, узнала, что Андрей погиб, и тут же сообразила историю с завещанием. Не теряла времени любящая вдова.

Сорская, сверкнув глазами в ее сторону, зло проговорила:

– А кто из вас время терял? Вон как резво сбежались. Однако вы можете говорить что хотите, но завещание оформлено при жизни Андрея.

– Это просто невозможно. Я в это не верю, – решительно заявила Мартынова. – Вольнов – человек, живущий одним днем, не мог заняться оформлением завещания. Во всяком случае такого, забыв о своей семье, детях.

– Он так изменился в последнее время. Может, его и впрямь воли лишили? – высказала предположение Алиса Лисовская.

– Все намного проще, – развеяла сомнения Маша, – обошлось и без зомбирования, видимо, не захотелось тратить большие деньги. Сколько, вы говорите, Алла Григорьевна, стоит лишить человека воли? Десять тысяч?

– Это ориентацию поменять, а просто заставить что-то подписать намного дешевле, – деловито отозвалась Миркина.

– Короче, – подвела итог Маша, – на зомбирование решили не тратиться. Да и зачем? Арнольд Мартынович все юридические формальности взял на себя. Будучи давним клиентом нотариуса, который обслуживает компанию, он дал ему это завещание вместе с другими бумагами, тот и заверил. Вот так все просто. Это было сделано действительно при жизни Вольнова. Так что ирония ваша, мадам Сорская, по поводу бессмысленности нашего расследования была не совсем уместной. Начали мы его давно, как только узнали о случившемся. Хотя оснований вроде бы и не было никаких. Мы поехали в милицию, поговорили со следователем, который занимался расследованием обстоятельств этого дела. Его там сразу определили как несчастный случай. Никаких дознаний, никаких экспертиз. Пробили номер машины, узнали имя владельца – и вот вам пожалуйста, получите труп.

Маша обратилась в сторону, очевидно, к одной из камер, установленных в комнате, и сказала в нее:

– Боря, присоединяйся к нам. Надо, наконец, рассказать о нашем расследовании и его результатах. – Затем она опять обратилась к сидящим за столом: – Мы рассматривали все версии, в том числе и самоубийство. Причиной тому могли послужить не только семейные проблемы, но и какие-то серьезные деловые осложнения, а потому мы просмотрели все бумаги и юридические документы, поступившие на имя Вольнова, зарегистрированные им отправления – все за последний месяц. И вот тут-то и всплыло это завещание, которое проводилось как документ компании, видимо, для пущей убедительности. Для нас с Борисом это было шоком.

Как только Маша сделала паузу, чтобы перевести дух, послышался голос Маруси. Она уже давно ерзала на стуле и пыталась задать волнующий ее вопрос. Но возможность никак не представлялась. Застольная пикировка заполняла собой все звуковое пространство, не давая проникнуть в нее посторонним репликам. И все же Маруся наконец изловчилась вставить свой вопрос, обращенный к хозяйке дома:

– А горячего сегодня не будет?

Елена Алексеевна невольно улыбнулась, взглянув на родственников, истомившихся в ожидании новых гастрономических изысков, интересовавших их намного больше споров и расследований. Они не относились к категории тех людей, кому интересен процесс. Их интересовал результат. Судя по перебранке, дошедшей уже до взаимных оскорблений, до конечного результата было еще очень и очень далеко, доморощенные расследования тоже особого доверия у них не вызвали. Другое дело еда, она никогда не теряет своей актуальности.

– Горячее сейчас подадут.

Тут же открылась дверь, ведущая на кухню, и домоправительница с кухаркой вкатили сервировочный столик, заставленный красивыми кастрюльками, прикрытыми запотевшими стеклянными крышками. Видимо, они давно уже ждали команды, истомившись не меньше Маруси.

Маша, взглянув на все это кулинарное великолепие, с недоумением посмотрела на Елену Алексеевну, но та лишь слегка пожала плечами. Большинство сидевших за столом кастрюльки мало заинтересовали.

– Предлагаю тем, кому интересны результаты нашего расследования, перейти в гостиную. Остальные присоединятся позже – после горячего и десерта. Елена Алексеевна, я понимаю, это совсем не по протоколу, но у нас встреча, мягко говоря, без галстуков.

– Чтобы тут все не перевешались, – мрачно пошутила Лариса Мартынова.

– Да какие уж сегодня протоколы, – сокрушенно согласилась Елена Алексеевна. – Конечно, проходите в гостиную. Разговор незастольный предстоит.

За столом одобрительно закивали.

– Действительно, не до еды сейчас, – согласилась Алиса Лисовская.

– Лично я все же горячего отведаю, – поколебавшись, не согласилась с ней Миркина. – Я присоединюсь попозже.

Матильда с видом оскорбленной невинности молча встала и направилась в гостиную. Кардиналов, как побитая собака, потрусил за ней.

– Прекрасное предложение. Силы мы подкрепили. В еде у вас русский размах. Всего много. Насыщаешься от одного взгляда, – произнесла Люси Магвайер, давно мечтавшая встать из-за стола.

Гости плавно стали перемещаться в гостиную, оставив за столом самых стойких бойцов – Марусю с отцом и Аллу Миркину.

За окнами уже смеркалось. Огромные напольные часы у окна пробили шесть раз. С последним боем часов в гостиную вошел Борис. Несколько напряженно улыбаясь, пожелал всем доброго вечера.

– Боря, – обрадовалась Маша долгожданной поддержке. Ей было трудновато держать оборону и сообщить сенсационные подробности их расследования. Она с облегчением передала всю инициативу в сильные мужские руки, но ни в коем случае не расслабилась и была готова в любую минуту прийти на подмогу своему верному рыцарю.

Борис, подождав, когда все рассядутся по своим местам, сразу перешел к главному:

– Начнем с того, что я с самого начала не поверил в несчастный случай. Шестым чувством не принял, а когда мы узнали о завещании, то стал вырисовываться явный мотив. Еще бы: человек составляет завещание, а через неделю погибает. Согласитесь, удивительное стечение обстоятельств.

Он обвел взглядом присутствующих. Вид у всех был несколько недоуменный. Никто не мог понять, к чему он клонит, за исключением Кардиналова. Тот явно напрягся, встретившись взглядом с сыном Вольнова, манерой общения сейчас напоминавшего легендарного Эркюля Пуаро накануне разоблачения самого зловещего преступления.

– Тут у вас на редкость занимательные беседы происходили. Однако за обсуждением сильного запаха рыбы, идущего от Матильды Сорской, ты, Маша, не спросила Арнольда Мартыновича, когда они виделись с отцом и о чем разговаривали.

– Такой же хам, как его папаша, – брезгливо пробурчала Сорская, прихватившая с собой со стола бутылку вина, из которой постоянно пополняла свой бокал. – Вот уж точно – на осине апельсины не растут.

– Пардон, мадам. Я лишь процитировал Кардиналова. Мне кажется, он подобрал для вас мощный, потрясающе емкий образ. Но не будем отвлекаться на лирику. Так когда вы, Арнольд Мартынович, виделись и о чем разговаривали с господином Вольновым в тот злосчастный день?

– Я не помню. Было уже около четырех часов. О чем мы разговаривали, прекрасно знает Маша Сергеева, так как я подсел за столик в буфете, где они мило беседовали на свои обычные темы.

– И тем не менее о чем с ним вы разговаривали? – настаивал Борис.

– Да ни о чем серьезном. Он сказал, что уезжает, и попросил, чтобы я позвонил механику. Что-то у него там стучало. Вот и все. Механика я вызвал, тот наладил что нужно, и Вольнов уехал.

– А потом не приехал…

– Это и есть основной вывод вашего расследования? – ехидно спросила Сорская.

– Как вы нетерпеливы, как нетерпеливы. Это лишь начало расследования, в ходе которого были найдены свидетели этого происшествия, проведены экспертизы, многое выяснилось. Впрочем, понимаю, вам это не интересно. Вы ведь и так все знаете?

– Да что мы можем знать? – искренне возмутилась Сорская. – Знаете, так рассказывайте, что вы тут целый спектакль разыгрываете.

– Возможно, вы правы. Только мы здесь все артисты, а вот постановщик этого спектакля… – Борис с интригой в голосе обратился к Кардиналову: – Как вы думаете кто?

– Вы меня подозреваете? – задергался Арнольд.

– В чем, Арнольд Мартынович? Вас можно в чем-то заподозрить? – издевательски поинтересовался Борис, но, взглянув на Машу, явно неодобрительно относящуюся к взятому им вдруг тону шпаликовского мальчика, мгновенно посерьезнел и сухо продолжил: – Поехали мы, как уже здесь рассказывала Маша, к следователю, который ведет дело, поняли, что следствие стоит на месте и никто ничего не собирается расследовать. Под нажимом выяснилось, что во время аварии произошел сильный взрыв. Разбираться в этом никому не хотелось, и фон взрыва вообще решили не заносить в материалы дела. Ну, дескать, бензина было много, он и взорвался. Короче, мы поняли, что от ментов добиться ничего невозможно, и решили сами заняться поисками свидетелей этого происшествия.

– Какие свидетели могут быть на загородном шоссе? – с сарказмом в голосе спросил Кардиналов.

– Свидетели есть всегда, только их надо найти, – философски парировал Борис.

– Ну все. Сейчас начнется подтасовка фактов, показания лжесвидетелей, а это уже выше моих сил. Я больше просто не в состоянии находиться в этом дурдоме. Кажется, я достаточно выслушала здесь оскорблений в свой адрес? Вы все отвели душу? Ну и наслаждайтесь своим удовлетворенным самолюбием. А я здесь больше и минуты не останусь. С меня достаточно.

Сорская хотела лишь немного сбить обличительный пафос Бориса, перевести разговор в другое русло. Она резко встала, ожидая, что сейчас все начнут ее останавливать и уговаривать остаться, но этой реакции не последовало.

– Вас никто не держит здесь силой. Никто, никогда и нигде вас не держал. Идите, – спокойно произнес Борис.

Стало понятно, что ее уход вполне вписывается в его планы, остальные тоже никак не реагировали на желание Сорской уйти. Она оказалась в замешательстве. К Кардиналову теперь за помощью не обратишься. Он было дернулся ее остановить, но, вспомнив, что они тут публично наговорили друг другу, решил не вмешиваться в сложившуюся ситуацию. Нависла пауза. Немного помедлив, она решительно сорвалась с места и выбежала из комнаты под стук своих каблуков. Было слышно, как сильно хлопнула входная дверь.

– С госпожой Сорской еще будут разговаривать по этому делу, и не раз, – объяснил мотивы своего поведения Борис, – поэтому я просто не хотел, чтобы с нашей помощью они с Кардиналовым давали одинаковые показания. Все, что надо было нам узнать сегодня, она уже сообщила. Большей информацией она не владеет, в отличие от вас, Арнольд Мартынович.

Кардиналов всем своим видом изображал благонадежность.

– Боря, вы хотите расследовать дело с завещанием? Оно настоящее, уверяю вас, – заискивающе проговорил финансовый директор.

– Кто бы сомневался в ваших способностях? Конечно, настоящее. Дело не в завещании, а в вашем, как бы это поинтеллигентнее выразиться… сговоре в убийстве моего отца.

– Боря, ты насмотрелся криминальных расследований. Опомнись, что ты говоришь. Мы с твоим отцом были друзьями. Я помню тебя с шестилетнего возраста.

– Должен сказать, что и тогда вы мне уже не нравились. Но детство мое прошло, и у нас с вами давно лишь официальные отношения. Продолжим общение на «вы». Мы с вами друзьями никогда не были и не будем. С такими друзьями, знаете, врагов не надо. Правда, отца вам как-то удалось убедить в том, что вам можно доверять.

– Конечно, можно. Я вел все дела компании, пока он разбирался со своими бесконечными романами. Где бы мы были все, если бы не я?

– Мы бы сейчас были с отцом.

– В том, что его нет, вы обвиняете меня?

– Именно так.

– Это серьезное обвинение. Но даже если вы так убеждены, что против вашего отца готовился заговор, то где у вас доказательства? Их ведь нет и быть не может.

– Вы в этом так уверены?

– Абсолютно, – пытаясь оставаться невозмутимо спокойным, заявил Кардиналов. Сохранять эту маску ему становилось все труднее и труднее. К горлу подкатывал ком, сердце то колотилось, то сжималось от страха. Было ощущение, что он сорвался с большой высоты и летит вниз в лихорадочном поиске хоть какой-то кочки, за которую можно зацепиться, но найти ничего не может.

Где он допустил просчет? Ведь все было продумано досконально. Никаких сбоев произойти не могло.

Накануне аварии

Даже люди, мало знакомые с Кардиналовым, в состоянии были заметить, что с ним творится что-то невообразимое. Срывы, нервозность, агрессивность, резкость суждений – все это было абсолютно нехарактерно для него. Видимо, сказались дни редкого нервного напряжения, он стал сгибаться под грузом ноши, которую взвалил на себя почти два месяца назад.

Начиналось все вполне невинно и не предвещало никаких трагических последствий. Шел жуткий ливень, время было за полночь. Арнольд ехал по Бульварному кольцу. Он всегда вел машину очень осторожно, скорость никогда не превышал и внимательно смотрел не только на дорогу, но и по сторонам. На удивление машин было мало, и он еще издали заметил стоящую на тротуаре девушку. Видно было, что она вымокла до нитки, но не двигалась с места. Кардиналов насторожился. Поведение девушки ему показалось странным. Уж не задумала ли она покончить счеты с жизнью под колесами его автомобиля?

– Ну уж нет, барышня. Этот номер у вас не пройдет, – пробурчал себе под нос Арнольд и сбавил скорость. Увидев, как девушка встрепенулась, заслышав звук приближающейся машины, он включил фары дальнего света. Казалось, что все ее тело напряглось в ожидании необходимого – для того, что она задумала, – момента.

Именно в этот самый момент Кардиналов резко затормозил и остановился. Девушка уже успела соскользнуть с бордюра на мостовую и застыла в оцепенении, прижавшись к бамперу его машины. Еще немного, и суицид удался бы на славу.

Кардиналов тяжело перевел дыхание, с благодарностью вспоминая всех святых. Девушка все еще стояла у машины и рыдала. То ли от радости, то ли от шока, то ли от той беды, которая привела ее к решению броситься под колеса автомобиля.

Прошло минут пять. Девушка рыдала, Арнольд сидел в машине. Наконец он понял, что ему придется выйти и как-то успокоить барышню, иначе она будет реветь на его бампере до самого утра.

Кардиналов нехотя вышел из машины. Дождь хлестал такой, как будто над местом, где он остановился, стояло ведро с водой, и вот именно сейчас его решили опрокинуть. Арнольд подбежал к девушке с желанием побыстрее отогнать ее от машины и увидел ее зареванное и измазанное растекшейся тушью и губной помадой лицо, мелкой дрожью вздрагивающие плечи, услышал ее еле слышное:

– Простите, простите, пожалуйста.

Он не выдержал и строго, чтобы она сумела его понять и услышать, приказным тоном быстро сказал:

– А ну садись в машину.

Тон подействовал. Девушка безропотно села в машину, где пыталась успокоиться, но безрезультатно. Кардиналов понял, что сейчас разговаривать с ней бессмысленно: начнет сетовать, чтобы ее пожалели, потом будет себя жалеть еще больше. Поэтому он молчал. Постепенно всхлипывания прекратились.

– Куда тебя отвезти? – сурово спросил Кардиналов.

– Я тут близко живу, в Уланском переулке. Я сама дойду.

– Уже дошла, – проворчал Арнольд. – Довезу до Уланского. Покажешь, где тебя высадить.

Некоторое время ехали молча.

– Тебя как зовут, самоубийца? – спросил наконец Кардиналов, чтобы нарушить гнетущую тишину. Он не хотел вникать в чужие проблемы и мечтал как можно скорее избавиться от несчастной девушки.

– Неудавшаяся, – попыталась улыбнуться она. – Простите.

– За что? За то, что неудавшаяся? – невольно улыбнулся Арнольд.

– За то, что выбрала вашу машину. Саша меня зовут.

– Александра, значит? Ладно, прощаю.

– И спасибо, что остановились… – еле слышно проговорила она.

– На здоровье. Только не смей реветь. Понапридумала тут черт-те чего, а теперь от страха в себя не можешь прийти, – в сердцах проговорил он.

– Это так, – тихо согласилась Саша.

– С жизнью расстаться каждый дурак может. Ты попробуй переживи все, что тебе ниспослано, – назидательно сказал Кардиналов. – Здесь направо?

– Да, – коротко ответила девушка и замкнулась. Она была согласна с замечанием своего спасителя. Если бы еще кто рассказал, как это пережить. Но вслух ничего не произнесла.

– Когда я учился в институте, – понимая ее состояние, примирительно начал Арнольд, – был у нас один парень. Геной звали. Красивый, здоровый, умница. Жить и жить. Влюбился он в одну нашу однокурсницу, но без взаимности. И что, ты думаешь, он сделал?

– Как я?

– Как ты, но только хуже. Уксусную эссенцию выпил. Спасти было невозможно, но умер он не сразу. Мучился два дня. Это было ужасно. Как он кричал, как умолял врачей спасти его. О той девчонке, когда умирал, не вспомнил ни разу. Стоила она его жизни? Нет, конечно, но он это понял очень поздно, непоправимо поздно.

– Спасибо вам, – только и смогла выговорить Саша. – Вот здесь направо, и возле последнего подъезда остановите, пожалуйста. Я приехала.

Машина остановилась возле обшарпанного старого дома, еще не отреставрированного. Дому явно было больше ста лет. Чего он только не повидал на своем веку, а сейчас уже наверняка совсем доходил до точки под гнетом коммуналок, в которые превратились некогда роскошные апартаменты. Глядя на заплеванные, загаженные широкие лестницы, некогда украшенные зеркалами, о прежней роскоши можно было только догадываться, подъезды, расписанные по всем правилам маргинального вкуса граффити, метастазами разъедающие стены и психику тех, кто имеет несчастье здесь жить и видеть столь варварское самовыражение нищих душ.

Кардиналов посмотрел на несчастное существо, съежившееся на правом сиденье. Ему стало жаль девчонку, и он все же задал вопрос, который не собирался задавать, избегая информации о столь далекой от него, необустроенной жизни.

– Так что случилось?

– Ничего хорошего.

– Это я понял, а поконкретнее. Может, я смогу чем-то помочь, – неожиданно для самого себя сказал Кардиналов и удивился своим словам.

– Вы? Зачем вам это надо? – искренне изумилась Саша.

– Как зачем? Люди должны помогать друг другу.

– Ну я вряд ли смогу помочь вам.

– Зато я могу.

– Не думаю, – безнадежно вздохнула Саша, но все же начала свой невеселый рассказ.

Родилась в Костроме. Родители пили. Как только окончила школу, решила попытать счастья, подалась в Москву, говорили, что здесь есть возможность найти работу, а если повезет… Многое, что может быть. Все Золушки и лягушки только в Москве и могут найти своих принцев. Саше повезло. Принц нашелся. Настоящий москвич. Со своей комнатой в коммуналке. Когда-то он тоже приехал в Москву, устроился дворником – и вот результат. Правда, Валера любил выпить, причем крепко, любил по-мужски погулять с друзьями, отдохнуть до такой степени, что домой его приносили как дрова, а потом два дня отсыпался.

Постепенно «отдых» стал более активным, заканчивалось все, как правило, грандиозной дракой. В одной из таких драк Валера умудрился по пьянке прирезать своего собутыльника. Получил срок за непреднамеренное убийство, три года. Попал под амнистию и через год был уже дома.

Год тюрьмы для Сашиного мужа бесследно не прошел. Он вернулся другим человеком – агрессивным, озлобленным, раздражительным. Устроился грузчиком в магазин, через месяц уволили все за ту же пьянку. Так было везде, куда бы он ни устроился. Потом и вовсе решил не работать, но деньги откуда-то стали появляться, а с ними и новые друзья. Они приходили ночью, днем, подолгу о чем-то договаривались. Саша, конечно, понимала, что Валера ступил на дорожку, которая приведет его туда, откуда он совсем недавно вышел, но сказать ничего не могла. Она стала его бояться. И уйти не могла – некуда.

Обращался он с ней все хуже и хуже. Если у него было плохое настроение, мог побить. Просто так, потому что раздражала. Так она потеряла ребенка. Он избил ее, беременную, до полусмерти. Сашу еле спасли, о детях с тех пор мечтать не приходилось. Врачи сказали, что теперь она не сможет иметь детей.

Сашу это известие не очень огорчило. Она была почти рада. Рожать ребенка от такого отца – это неправильно. Что он увидит, этот ребенок?

Деньги у Валеры водились, иногда даже вполне приличные, но он их быстро спускал, а Саше устраивал скандалы, упрекая, что в доме нечего есть, издевался, как хотел. После одного из таких скандалов она и метнулась на улицу куда глаза глядят, пробежала два квартала и решилась…

– Да, тут я действительно вряд ли чем смогу помочь, – задумчиво проговорил Кардиналов, думая о чем-то своем. В голове у него зарождался смутный, еще не оформившийся план. – Впрочем, познакомь меня со своим мужем. Провожу я тебя, чтобы больше не обижал.

– Он не послушает вас, – в ужасе стала отказываться Саша.

– Все будет хорошо. Доверься мне. Я найду с ним общий язык, – пообещал неожиданный благодетель, и они вышли из машины. – Какой этаж?

– Третий, – неохотно откликнулась девушка.

Кардиналов решительно направился к подъезду, Саша скрепя сердце понуро шла за ним. Они поднялись по плохо освещенной, расписанной черными клешнями граффити лестнице и остановились у огромной двери с множеством звонков, половина из которых уже давно не работала.

Девушка открыла дверь, и они очутились в темном коридоре. В самой дальней комнате горел свет. Оттуда доносились невнятные голоса. Подойдя ближе, Кардиналов услышал женский голос, урезонивавший кого-то, кто отвечал короткими фразами.

– Что ж ты за изверг такой? До чего девку довел? Выскочила в непогоду. Хороший хозяин собаку не выгонит, а ты человека.

– Я не хотел.

– Он не хотел. А что ты вообще хочешь? Только жрать и спать?

– Денег хочу много.

– Так зарабатывать их надо, а не пить.

– Я зарабатываю.

– Ты воруешь, пока не поймали. И деньги эти шальные. Как пришли, так и ушли, проку от них никакого. Хорошую девку губишь. Ей двадцать лет, а уже все в жизни повидала, хоть в петлю лезь.

– Да типун тебе на язык, – отбрехивался, судя по голосу, не очень трезвый мужик.

На кухне, заставленной обшарпанными тумбочками эпохи соцреализма, стояло еще три стула. Два из них возле окна с открытой форточкой. Подоконник украшала банка из-под кофе с окурками, захватанная до такой степени, что понять, какой именно марки кофе, было невозможно. На потолке ярко горела лампочка, освещая стены василькового цвета, самого любимого советским народом и к тому же немаркого. Долгие годы в него красили все подряд.

На стульях возле окна сидели мужчина и женщина. Они курили.

Во всю эту красоту и зашел Кардиналов, вслед за ним самоубийца-неудачница. Увидев дорого одетого мужчину, сопровождающего зареванную Сашу, насквозь промокшую, с размазанной по лицу тушью, собеседники сразу смолкли и оторопело смотрели на столь необычное в здешних краях явление. Молодая женщина, только что отчитывавшая, по всей вероятности, своего соседа, просто потеряла дар речи. Она была в бигуди и коротком цветастом халатике. Придя в себя от неожиданности, барышня буквально в считаные секунды испарилась с кухни.

– Валера? – строго спросил Кардиналов молодого парня, очень похожего на цыгана.

Правильные черты лица, черные глаза, вьющиеся волосы, трехдневная щетина. Впечатление он производил довольно зловещее. В один миг остатки хмеля улетучились. Он мобилизовался и резко, но без агрессии ответил:

– Да. А в чем, собственно, дело? Что случилось? – В голосе послышались даже тревожные нотки.

– Поговорить надо. – Арнольд оглянулся, ища, куда бы присесть. Увидел только что освобожденный соседкой стул, опустился на него.

Саша, поняв, что она здесь лишняя, быстро ушла в ванную, чтобы умыться. Когда вернулась, разговор подходил к концу. Она вошла на фразе Кардиналова: «И без глупостей. Жену не обижай, а то все наши договоренности я тут же аннулирую».

Валера несколько напряженно улыбался, но, кажется, остался вполне доволен беседой.

Кардиналов посмотрел на вошедшую Сашу и удивился. Он ведь так и не рассмотрел ее ни на улице, ни в машине. Оказалось, что она очень даже миленькая. Светло-русые волосы, голубые глаза, пухлые губки. Все при ней. Из-за невысокого роста она казалась моложе своих двадцати лет, но это только на первый взгляд в полутьме васильковой кухни. Образ жизни и нищета, конечно, наложили свой отпечаток.

«Однако, если ее привести в порядок – косметолог, стоматолог, – очень даже будет привлекательна», – отметил для себя Кардиналов. Он еще не знал точно, зачем все это ему пригодится, но был уверен, что судьба не случайно привела его к этим людям. Для чего-то они ему понадобятся. Но пока пусть будут уверены, что им нужен он.

Ничего особенного он Валере не сказал. Дал сто долларов. Пообещал, что, если будет работа, соответствующая его квалификации, он даст знать. Самую последнюю фразу сказал при Саше.

На этом ночное приключение могло бы закончиться. Но события стали развиваться таким образом, что неоформившийся план Арнольда Мартыновича обрел отчетливые черты.

На следующий день в очередной раз позвонила Матильда, жаловалась, что Вольнов опять весь вечер пил в ресторане, а когда пришел, сообщил, что не хочет так больше жить, что ему надо побыть одному.

Вот тогда-то и родилась дерзкая идея с завещанием, которую Кардиналов довольно быстро воплотил в действительность.

С появлением завещания ему не давала покоя мысль о том, что завещатель на этом свете засиделся. И как только в голову Кардиналова закралась мысль, что хорошо бы помочь завещателю отправиться в лучший из миров, он тут же вспомнил о Саше и Валере.

– Не зря, ох не зря я встретил этих маргиналов.

План Кардиналова созрел в одночасье и был на удивление прост. С самого начала знакомства он не называл своего имени и никаких своих координат новым знакомым не оставлял. Периодически навещал их сам и взял для связи их номер телефона, чтобы в экстренном случае позвонить из автомата. К ним на встречи он приезжал на такси.

Суть плана была такова. Дождавшись удобного момента, точно зная маршрут передвижения Вольнова, Арнольд звонит по телефону, сообщая о времени и месте операции. Время позднее, Саша стоит в назначенном месте, голосует. Андрей, конечно, остановит машину, чтобы подвезти симпатичную девушку в коротенькой юбочке туда, куда ей надо. А надо ей будет в спальный район. По дороге девушка видит голосующего знакомого соседа. Просто так Вольнов никогда не посадит в машину какого-то мужика, но при таком раскладе деваться будет некуда. Хотя, конечно, нужно применить немалые актерские способности. Ну да Саша справится.

Она и в самом деле была весьма артистичной натурой. Долго разыгрывала из себя овечку, а на самом деле оказалась не такой уж наивной и невинной. В ту ночь она действительно чуть не попала под колеса его машины и безумно была благодарна Арнольду, что этого не произошло. Супруг Валера промотал все деньги с последнего заказа, а других пока не было. Ей же деньги были нужны позарез, ее ломало, срочно надо было уколоться, она устроила истерику, выбежала на улицу и решила свести счеты с этой жизнью. Довольно банальная история.

Поговорив с Валерой в тот же вечер, Кардиналов понял, что к нему можно обращаться по любому вопросу. Увезти в лес, закопать, подставить, отравить. На все руки мастер. На редкость полезный тандем для услуг деловому человеку. Саша нередко помогала своему сожителю, легко согласилась помочь и на этот раз. Без нее попасть в машину Вольнова Валере будет невозможно. Его задача основная. Он к таким привык и будет действовать по накатанной схеме. Заставив Вольнова выехать за окружную, там на шоссе под покровом ночи Валера оглушит его, а потом имитирует аварию. На полной скорости машина врезается в столб. Вольнов погибает, Матильда становится наследницей, а исполнители возвращаются в Москву и получают хорошее вознаграждение.

Решение Вольнова поехать в Звенигород значительно упростило задачу. Чем дальше от Москвы, тем лучше. Кардиналов сообщил номер и цвет машины, по какому шоссе поедет жертва, но в последний момент исполнители заявили, что ловить Вольнова где-то за городом они не договаривались, и потребовали увеличить вознаграждение вдвое.

– Вот и связывайся с маргиналами, – в бешенстве швырнув трубку уличного автомата, прошипел Арнольд. – Ладно, все придется делать самому.

Он уже давно похоронил Вольнова, и то, что тот может задержаться на этом свете еще несколько дней, его уже никак не устраивало. Он торопился, хотел все сделать сразу и сейчас. Такой случай, когда будущий покойник поедет по достаточно пустынному, по сравнению с Рублевкой, Минскому шоссе, упускать просто никак нельзя.

Кардиналов лихорадочно обдумывал новый план. Тут он вспомнил, что Вольнов просил его проконтролировать механика, который должен что-то подправить или заменить. Это знак свыше, решил Арнольд и отправился в автосервис.

Механик Артем не удивился прибытию финансового директора. Он, правда, не предполагал, что его давний знакомец занимает столь солидную должность. Судя по тому, как он добросовестно следил за автомобилем шефа, Артем считал его кем-то вроде денщика при руководстве. Даже удивлялся, что за такую работу, очевидно, очень неплохо платят. Арнольд и одет не дешево, и вон какую фигуру себе нахрякал. Любит покушать, на то и работает, лениво рассуждал механик под нескончаемые наказы Кардиналова, что надо сделать с машиной.

Как бы в подтверждение мыслей Артема о порочной страсти Арнольда к чревоугодию тот явился в мастерскую с огромным пакетом фруктов и ворохом сырокопченых деликатесов.

– Надо положить в багажник, чтобы хозяину было чем развлечься, как приедет на место. Ужин-то ему там приготовят, но он любит всякое такое. Вот спонсоры подарили. Пусть берет с собой…

Арнольд открыл пакет, чтобы механик смог удостовериться в эксклюзивности продуктов. На самом верху красовалась банка икры, внизу светился балык в вакуумной упаковке, сыр камамбер и прочие вкусности, не очень, кстати сказать, полезные для организма.

– Нажористо, – одобрительно присвистнул Артем. Он достал ключи и отдал их Арнольду. – Сами положите в багажник. Правда, там канистра с бензином, как вы просили, но она запаха не пропускает, так что думаю, все будет нормально.

Кардиналов медленно открыл багажник, долго искал, куда бы получше пристроить пакет с продуктами. Наконец нашел нужное место, захлопнул багажник и отдал ключи.

На этом он свою миссию посчитал выполненной. Да и не была она особенно сложной.

После неожиданного отказа горе-киллеров выполнить свою работу в нужные сроки Кардиналов, совершая мозговой штурм, внезапно вспомнил, что Вольнов обладает одной замечательной особенностью. У него совершенно отсутствует обоняние. Не то что не различает запахи, а вообще их не слышит.

– А почему бы и нет? Для меня риск минимальный, практически нулевой, а для него русская рулетка. Обойдется, будем искать новый шанс.

Арнольд Мартынович сделал ставку на канистру с бензином, которую сначала попросил поставить в багажник машины Вольнова, – дескать, дорога дальняя, мало ли что, должен быть запас. Когда ставил пакет с продуктами в багажник, просто открутил крышечку. Получилось все само собой, без помощи киллеров: бензин постепенно будет проливаться, а потом достаточно закурить сигарету – и дело сделано.

Зловещий случай был на стороне Кардиналова, и в этот вечер случилось невообразимое. Видимо, финансовый директор так страстно желал гибели своего друга и соратника, что это все, в конце концов, и произошло. Бензин в багажнике только поддал жару в костер, разгоревшийся на Минском шоссе.

Единственное с самого начала, как только стало известно о гибели Вольнова, смущало Арнольда: тот был в машине не один. Однако милиция квалифицировала аварию как несчастный случай, и никто особенно в этом деле копаться не собирался, что весьма устраивало Кардиналова и до недавнего времени поддерживало в отличном расположении духа.

И вдруг выясняется, что ведется пусть и журналистское, но расследование. Появились свидетели, проводятся экспертизы. Арнольд не был готов к такому повороту событий. Он занервничал. Именно из-за потери контроля над ситуацией он сорвался на Матильду, его стало штормить и заносить. Финансовый директор потерял управление не только ситуацией, но и самим собой.

Борис, ты не прав

С приходом Бориса Арнольд неимоверными усилиями воли заставил себя хоть немного собраться. Он понял, что сейчас ему предстоит отвечать на самые неожиданные вопросы, и ему необходимо из этого испытания выйти достойно. Жаль, Матильда ушла. Обиделась на него. Справедливо обиделась. Что на него нашло? Как он мог? Нервы подвели. Но Матильда его поймет, а вот с Борисом нервы надо взять в кулак. Как будто в рапиде, он видел перед собой энергично расхаживающего отпрыска Вольнова, который походил на отца все больше и больше, слышал его слова, тоже звучащие все медленнее, начинавшие растягиваться и превращаться в рык. Кардиналов сжал кулаки, резко встал и очень жестко заявил:

– Повторяю, у вас нет доказательств.

– А показания вашего знакомого механика, рассказавшего, что вы положили в багажник машины пакет?

– Это был пакет с продуктами. Можно подумать, что я на его глазах прикрепил пластиковую бомбу. Пакет с продуктами всего-навсего.

– С продуктами, значит? Интересно. А вот знаете, экспертиза выявила в багажнике машины следы взрывчатых веществ.

– Это блеф. Такого быть не может. Я сам осматривал багажник, как вы знаете, и там ничего не было, – уверенно парировал Кардиналов.

– Кроме того, там находилась еще и канистра с бензином. Костер получился впечатляющий.

– Даже если, как вы говорите, экспертиза показала, что в машине была взрывчатка, где доказательства, что ее положил туда я? Кстати, все возможно, у вашего отца, Борис, было множество недоброжелателей. Я не знаю всех тонкостей его деловых взаимоотношений. Могу только догадываться о них. Но вполне возможно, что кому-то Вольнов перешел дорогу, не выполнил какие-то обязательства. В большом бизнесе всякое случается. Против меня у вас ничего нет и быть не может. Если бы у вас что-то было, вы мне бы уже давно это предъявили.

– Арнольд Мартынович, мы же ведем журналистское расследование, у нас все на эмоциях, а предъявлять вам доказательства будут в другом месте, где вы сможете и протокол подписать, и к суду подготовиться.

– Борис, чтобы мне попасть в то самое место, где вам пригрезилось меня увидеть, тоже ведь нужны доказательства. А у вас, душа моя, их нет.

– Пока нет. Просто основной свидетель по этому делу находится сейчас в больнице, но, как только врачи дадут добро, он начнет давать показания, и думаю, будет достаточно оснований и доказательств увидеть вас именно там, где я и мечтаю вас увидеть, – на скамье подсудимых.

– И что же это за свидетель? Столетняя старуха, проходившая мимо трассы с ведрами и коромыслом?

– Ну зачем же? Наш свидетель значительно больше посвящен в суть произошедших событий, нежели заблудившаяся в лесу бабка с коромыслом, как вы изволили здесь выразиться. Он их участник.

– Какой участник? – неуверенно спросил Кардиналов.

– Вы все-таки заинтересовались? И кажется, занервничали?

– Борис, ты, простите, вы не правы. У меня нет повода нервничать. Другой вопрос, любопытно, что за свидетель?

– Свидетели. Их двое. Есть основной и есть еще водитель КамАЗа, с которым столкнулась машина отца.

– И он свидетель?

– Не подозреваемый точно. Машина, которая с ним столкнулась, въехала к нему под колеса со встречной полосы.

– Это я знаю. Вы отвлеклись, а кто основной свидетель?

– Вы его хорошо знаете.

– Так назовите имя.

В это время у Кардиналова зазвонил мобильный телефон. Он не сразу нашел трубку, поэтому можно было заметить, что он сильно нервничает. Разговаривая по телефону, на все вопросы он отвечал только односложное «да». Чем дольше продолжался разговор, тем растеряннее он становился. По его лицу пронеслась целая буря эмоций, в глазах замаячил ужас. Полученное сообщение совершенно опустошило его. Окончив разговор, он молча оглядел всех присутствующих, ища у них поддержки, за которой не стоило обращаться.

– Этого же просто не может быть. Мы ведь только что… Звонили и сообщили, что Матильда попала в аварию. В тяжелом состоянии ее повезли в Склифосовского. Ничего не сказали. Что, как? Прямо с места аварии звонили, она была еще в сознании и попросила сообщить. Боялась, что не узнают, не найдут, не помогут.

– Она сильно пострадала? – с искренним участием спросила Маша.

– Ничего не известно. Но главное, она жива. Так. Я должен быть там. Но как? Она же уехала на машине.

– Вас отвезет наш водитель, – предложил Борис.

– Спасибо. Я позвоню вам сразу, как все узнаю. Мы продолжим, продолжим этот разговор, но сейчас я должен знать, что с ней.

– Позвоните обязательно, – без особого сочувствия в голосе проронил Борис. – А разговор, конечно, продолжим.

Кардиналов ушел, оставив в замешательстве всех, кто был свидетелем этой сцены.

– Не копай другому яму – попадешь в нее сам, – сделала вывод Лариса Мартынова.

– Вот и не верь, что зло наказуемо, – в тон ей проговорила Алиса Лисовская. – Действительно, все возвращается.

– Арнольду на самом деле воздалось по заслугам. Ведь он на старости лет, похоже, влюбился как мальчишка. Неподъемное испытание в его годы, – задумчиво сделала вывод Миркина.

– Да, на шекспировском уровне. Мне его даже жалко стало. И Матильду жаль. Хорошо жива осталась… – поддержала Маша.

– Что за всепрощенчество? – резко оборвала ее Лариса. – Да что хорошего, что она жива? За свои подлости и ответила. Мне, например, ее совсем не жаль. Как ты можешь такое говорить, Маша?

– А мне тоже жаль, – неожиданно встала на сторону Маши Елена Алексеевна. – Никому такого не пожелаешь. Даже человеку, к которому особых симпатий не чувствуешь. Правильно говорит Маша, и хорошо, что может так говорить.

– Жизнь – жестокая штука, Елена Алексеевна, не мы их, так они нас. Надо уметь за себя постоять, дать отпор, поставить на место, уметь отомстить. – Казалось, что рыжие волосы Мартыновой встали от возбуждения дыбом и она вся горит огнем праведной мести.

– Я думаю, простить труднее, чем совершить все перечисленные вами, Лариса, «подвиги». Для себя простить, чтобы не истекать злобой, которая делает человека таким же несчастным, как зависть.

– Возможно, вы и правы, Елена Алексеевна, знаете, у всех разные стартовые возможности. Вы при всех сложностях отношений с Андреем Константиновичем все же действительно никогда не были один на один с жизнью. У вас всегда был тыл. Вы, даже сами того не ведая, легко выиграли конкурентную борьбу вон с мамой Люси.

– Я не думала, что участвую в борьбе.

– Никакой борьбы и не было, – вступилась Люси. – Был простой расчет. Кстати, я не собираюсь никому мстить за это. Сначала, как я уже говорила, была такая мысль, но сейчас не хочу. Моя судьба, благодаря этому расчету, сложилась прекрасно. В роли стороннего наблюдателя я себя чувствую значительно комфортнее, нежели в роли активной участницы жизни, сложившейся вокруг Андрея Константиновича.

– Однако контракт вы заключили, – напомнил ей Борис.

– Месть и бизнес – разные вещи. Мне выпал неожиданный шанс, и я его использовала. Я мечтаю работать в России. При всей увлеченностью массовой культурой, в этой стране есть огромный потенциал. Здесь еще можно противостоять попсе, способной сгубить любую культуру. Кстати, вашу компанию, которая уже давно не развивается, она уже сгубила. И хотя в ней работает много талантливых людей, но главная-то голова устала. Андрей Константинович устал и хотел той жизни, к которой его всегда тянуло. Он жаждал красоты и развлечений. Это помогало ему создавать иллюзию молодости. А вы все не смели ему сказать, что он просто стар и должен отдать руководство молодому преемнику.

– Интересно, как вы себе представляете подобный разговор? – серьезно спросил Борис.

– Именно так и представляю. Но для этого был необходим кто-то со стороны. Я идеальный вариант. И дочь, и не наследница, и не испытываю пиетета перед Вольновым, которым заражены все вы. Что бы вы тут ни говорили, а войди он сейчас сюда, вы же все будете счастливы, что все останется по-прежнему, что глава всему будет он, такой удачливый, такой нестандартный человек, бросающий вызов всем общепринятым нормам и все еще думающий, что он может все. Не спорю, когда-то мог, но время его прошло.

– Жесть, – многозначительно промолвила Маша.

– Она права, – согласилась Елена Алексеевна. – Это так. Мы все, что угодно, могли говорить, злились на него, раздражались, но в глубине души свято верили в его исключительность и незаменимость. Не то что в компании, которую он создал, даже в личной жизни. Посмотрите: я одна, хотя у меня и были вполне достойные предложения, но после Андрея мне все мужчины казались пресными и неинтересными.

– Надо было лучше приглядываться, – не удержалась Миркина. Она уже давно присутствовала в гостиной, но долгое время принимала несвойственное ей пассивное участие в разговоре, но тут не смогла смолчать.

– Кто бы говорил, что ж вы не пригляделись?

– А я до последнего дня была его законной женой, – с вызовом отрезала Алла.

– Числилась и держалась за это руками и ногами, – язвительно заметила Лариса Мартынова.

– Те, кто не числился, тоже особо не торопились, – спокойным голосом продолжала Елена Алексеевна. – И вы, Лариса, по сей день одна, и Алиса пыталась вырваться из этого порочного круга, аж в магию ударилась.

– Я? – Лисовская растерянно посмотрела по сторонам: слова хозяйки дома ни у кого не вызвали даже капли удивления. – Вы все знали об этом? Что я с Андреем…

– Тот еще секрет Полишинеля, – пробурчала Миркина. – Я даже рада, что ты нашла, наконец, выход из этого тупика, решила карьеру делать.

– Под девизом «заграница нам поможет», – не удержалась от колкости Мартынова.

– А ведь Елена права. Вольнов был гуманистом. Когда-то был так хорош, что себе не принадлежал. Все людям. Всех осчастливил, – миролюбиво заключила Миркина, глядя на готовую расплакаться Алису.

– Зато Матильда не одна, – вспомнила Маша.

– Это потому, что ей достались остатки былой роскоши, – рассудила Миркина.

– Вот так всегда и бывает, от чего бежишь, о то и спотыкнешься, – в никуда произнесла Елена Алексеевна, вспоминая о своем.

– Я ни от чего не бежала, – мгновенно отреагировала Алла.

– Это я о себе. На роскошь среагировала… – почему-то стала оправдываться Елена. – Вы правы, Лариса, Вольнов нас здесь всех объединил, но все мы очень разные, из разных жизней влились в океан его жизни. Ужас, как пафосно сказала, аж самой странно. Ну да ладно. Наверное, я многого не испытала, не знаю тягот, лишений, но это не значит, что я не могу понять, чего стоит жить, испытав все это. Я прекрасно понимаю и стремление жить красиво. У всех здесь свои критерии. Вы меня образом жизни попрекнули. Дескать, предел мечтаний, и стремиться ни к чему не надо. Но и у меня было стремление к красивой жизни в молодости. Только я ее понимала по-своему. Мне хотелось любви, как в романах, сказки, приключений, чтобы все слишком, все по высшему разряду. Блистательный Вольнов был из этой сказки, прекрасный принц. Небогатый, но красивый, веселый: куда ни придет, всегда в центре внимания, мне все завидовали, им восхищались. А маме моей он не нравился. Правда, он об этом даже не догадывался. Один раз она попыталась со мной поговорить. Была уверена, что у него кто-то был, что он кого-то обманул ради выгодной партии. Но я ничего не хотела слушать. Впрочем, это ничего не изменило бы. Я тогда ей сказала, что мне все равно, кто был у него до меня. Она не стала со мной спорить, только рассказала маленькую историю из своей жизни. Суть ее я тогда не поняла. По-настоящему, наверное, постигла ее только сегодня. А история такая.

Мама моя была из тех, кого называют «золотой молодежью», папа ее, мой дедушка, с юности в десятке первых людей страны. Летом жили в этом самом доме, вокруг друзья того же круга. Одному из мальчиков подарили машину. Тогда – не наше время, машины были у считаных людей, героев труда, у тех, кого знала вся страна. И вот мальчик посадил друзей в машину, и поехали они кататься по всей округе. Это сейчас Рублевка – государство в государстве, а тогда стояли госдачи, вокруг деревни, проселочные дороги. И вот неслись они по этим проселкам, в деревнях все врассыпную, куры, истошно кудахтая, разлетаются так, что только перья повсюду, как снег. Такие кадры часто можно в кино увидеть. И вот веселые ребята с госдач чувствуют себя киногероями, хохочут, веселятся. Опять деревня, опять куры вразлет, а они мчатся дальше, пугать следующую деревню. И вот тут мама, сама не зная почему, обернулась и увидела, что осталось позади их замечательного автопробега. Стоят понурые люди, а на дороге лежат раздавленные куры, те самые, так весело, по-киношному, вылетавшие из-под колес. Когда увидела эту унылую картину, ей стало не по себе. С тех пор мама перестала участвовать в таких прогулках. Конечно, понимала, что в жизни всегда так: кто-то веселится, а через дорогу кто-то плачет. Сделать так, чтобы никто не плакал, невозможно. Но стремиться к тому, чтобы никто не плакал по твоей вине, надо обязательно.

Елена Алексеевна улыбнулась. Хотела еще что-то сказать, но передумала. Она почувствовала, что ее не очень поняли. Только Люси живо отреагировала:

– Да, это самая настоящая притча. О цене красивой жизни. Можно фильм снимать. Мне кажется, пришло время.

– Оно и не уходило, – вышел из задумчивости Борис. Он подошел к матери и поцеловал ей руку.

– Странно слышать от американки, что у нее есть желание делать такой некоммерческий проект, – пренебрежительно высказалась Лара Мартынова.

– Ну это как снять. Если есть талант и мастерство, то можно снять фильм о поисках доказательства теоремы Ферма, который будет смотреться лучше самого забойного блокбастера. Только это очень трудно сделать, повторяю, нужны талант и мастерство, – четко определил свою позицию сын Вольнова.

– Простите меня, но это прошлый век. Сейчас все, кто живет полнокровной жизнью, несутся по встречной полосе на бешеной скорости, и оглядываться нет ни времени, ни возможности, ни желания. Надо мчаться вперед в сжатом времени, на разрыве аорты, – не собиралась сдаваться Лариса. – Это сегодняшняя жизнь, и фильмы должны быть адекватны сегодняшнему дню. Американцы это умеют делать… – она сделала многозначительную паузу, – но, видимо, не все.

– Я русская, – с олимпийским спокойствием парировала Люси. – А об Америке у вас, уважаемая, явно превратные представления. У нас сейчас стараются вернуться на проторенные пути, к вечным ценностям. Вспомнили, что нет ничего дороже семьи. Правда, вы хотите сами пройти весь путь отказа от этих ценностей. Но мне кажется, нет смысла повторять чужие ошибки.

– Что же касается гонок по встречной полосе, то рано или поздно перед вами окажется КамАЗ, и разрыв аорты будет гарантирован, – в тон ей проговорила Маша.

– Ну дожили, всякие американки нас будут учить жить! – стала закипать Лара.

– Все, не будем сейчас уходить в концептуальные споры. Простите, что меня вдруг потянуло на воспоминания. Все люди разные, не всем интересны такие истории, – примирительным тоном решила прекратить надвигающуюся дискуссию Елена. – Борис, вы с Машей обещали рассказать о том, что узнали в результате своего расследования.

– Да, вот именно вы знаете все, а мы ничего, – поддержала ее Миркина. – Расскажите, наконец, о свидетеле и о роли Кардиналова.

– И о результатах экспертизы. Кстати, когда будут результаты генетической экспертизы?

– Собственно, она уже давно есть, – как само собой разумеющееся, сообщил Борис. – Эта была главная сенсация сегодняшнего вечера, которую мы приготовили для неожиданно выбывших его участников.

– О-о-о! Да не томи, – запричитала Миркина.

– Подождите, не все сразу. Маша здесь уже начала восстанавливать события того злосчастного дня. С кем отец разговаривал, какое у него было настроение, как ехал, кого подвозил.

– Вы знаете кого? – спросили Бориса сразу с нескольких сторон.

– Узнали, а теперь узнаете и вы.

Шла Саша по шоссе

Андрей притормозил машину, в открывающемся окне правой передней дверцы показалось миловидное личико сероглазой блондинки с пухлыми губками.

Вольнов даже не стал спрашивать, куда ей надо, открыл дверь и пригласил девушку сесть в машину.

– До Звенигорода подбросите?

– Я туда и еду, но, если бы нам было не по пути, все равно не смог бы отказать такой красавице и отвез бы вас в любую точку на карте.

– Серьезно? Бывают же люди! А я тут стою уже минут пятнадцать. Хоть и под зонтом, а все равно уже промокла. Никто даже не подумал остановиться. Не хотят воду в машину впускать. Но я заплачу.

– Воды я не боюсь, сиденья кожаные. Ничего с ними не будет. А уж деньги оставьте себе. Мне достаточно вашей красоты и милого общества, которое скрасит мое одиночество хоть на время нашего недолгого совместного пути.

– Вы меня прямо-таки завалили комплиментами, – засмеялась девушка, смело взглянув на неожиданного поклонника.

– Я вас где-то видела, такое впечатление, что мы с вами знакомы. Вы из Звенигорода? – Присмотревшись, она вдруг воскликнула: – Ой, нет, конечно, я вас узнала, вы же тот самый Вольнов из телевизора! Я выросла на ваших программах.

– Неужели? Прямо-таки выросли?

– Ну конечно, мама очень любила смотреть ваши репортажи, даже была в вас влюблена, поэтому я тоже не пропускала ни одной вашей передачи.

– Какая милая у вас мама.

– Мама – прелесть, мечтала, чтобы я тоже журналисткой стала, но не получилось.

– Что так?

– Не до учебы, знаете ли, было. Ой, смотрите, неужели? Это же Валера, сосед наш. Что это он так поздно? Видимо, тоже автобуса не дождался, пешком пошел. Может, мы его подберем, а то неудобно, я, как королевна, на машине проеду мимо соседа, а ему еще топать и топать.

– Я вообще-то не останавливаюсь на трассе, – сбавляя скорость, нерешительно проговорил Вольнов, – но в знак нашего давнего знакомства, конечно, не могу отказать столь преданной зрительнице…

– Поклоннице, – кокетливо поправила симпатичная девушка, многообещающе взглянув на известное лицо, открывая при этом дверцу машины. – Что это она не открывается?

– У меня всегда все двери блокированы. Сейчас открою.

Машина уже остановилась возле мужчины, шедшего вдоль дороги, но он продолжал идти дальше, явно не слыша и не видя, что происходит вокруг, из-под капюшона огромного прорезиненного плаща, какие обычно носят дорожные полицейские.

«Интересно, как это она узнала его в таком одеянии? Хотя рост, конечно, впечатляет», – невольно отметил про себя Вольнов.

– Валера, ты? – окликнула девушка атлета в плаще.

Тот мгновенно обернулся и заулыбался своей знакомой, вроде бы даже не очень удивившись тому, что встретил ее поздним вечером на загородном шоссе в шикарной иномарке.

– Я, конечно, а ты как здесь? – обрадованно спросил он.

– За тобой приехала, – весело рассмеялась блондинка, – садись. Этот господин любезно согласился нас подбросить до дома.

Валера довольно резво забрался в машину, не особенно интересуясь приглашением хозяина, который не был в восторге от нового попутчика. Он долго копошился на заднем сиденье, сворачивая свой плащ, наконец угомонился. Немного помолчав, сделал бесцеремонно комплимент водителю:

– Шикарная тачка, шеф. Только почему-то сильно бензином пахнет.

– Валер, какой он тебе шеф? Это же Андрей Вольнов, известный телевизионный ведущий.

– Пахнет? Я не чувствую, – удивленно проговорил Вольнов, но не стал вдаваться в объяснения, что сам он не различает запахов, а новому пассажиру что-то показалось. Девушка же ничего не сказала, значит, не заметила. Гораздо интереснее было поговорить о себе, любимом. – Ведущим я был уже очень давно. Сейчас занимаюсь организацией процесса.

– Надо же, как повезло. И от дождя спаслись, и со знаменитостью познакомились. Кстати, меня Валера зовут.

– А меня Саша, – представилась девушка, как-то странно взглянув на своего знакомого.

Андрей Константинович посмотрел в зеркало и встретился глазами с Валерой. Его насторожил этот взгляд. Он не успел сформулировать, что в нем показалось необычным, неприятным даже. Вдруг в глазах потемнело, потом в бешеном вихре закружились какие-то лица, непонятные тени. Вольнов потерял сознание.

– Жми на тормоз! – закричал Валера своей подруге.

Машина остановилась. Они быстро вытащили Вольнова и волоком потащили подальше от дороги.

– Подожди. Куртка на нем клевая. Давай снимем, а то перепачкается вся, – деловито предложил подельник.

Вернувшись в машину, он надел на себя куртку Вольнова. В боковом кармане в бумажнике лежали документы, деньги, кредитки.

– Смотри, какой улов. Надо кредитки обналичить по-скорому.

– Как ты это сделаешь? Тебя сразу поймают. Не боишься? – недовольно спросила Саша.

– Ну не в первый раз.

– Ты его убил? – опять спросила она.

– После такого удара еще никто не выживал, – самодовольно ухмыльнулся Валера.

– Это у тебя не в первый раз? Так вот кулачищем по башке?

– Ой, только давай обойдемся без этого праведного гнева. Ты же знала, на что шла. Надо было оставить его живым, чтобы он нас потом опознал? Мы за него еще и с нашего благодетеля денежки сдерем. Представляешь, как он обрадуется, когда узнает, что мы все-таки выполнили его заказ. Но это попозже, когда все уляжется. Сейчас поживем на денежки от машины.

Саша молча вытащила из сумки пачку сигарет.

– Не вздумай здесь курить, жуткий запах бензина. Не чувствуешь, что ли?

– Чувствую, но вроде проветрилось, пока мы его выгружали.

– Да ни фига не проветрилось. В такой тачке и так воняет. Надо бы проверить, что там с баком, а то я ведь договорился с покупателем. Он нас в Звенигороде уже ждет. Надо поднажать, чтобы успеть заехать в какой-нибудь автосервис.

Саша недовольно спрятала пачку, но через некоторое время опять достала ее. Стала вытаскивать сигарету. Валера выхватил у нее из рук приготовленную зажигалку, сигареты, открыл окно и со злостью выбросил.

– Ты что себе позволяешь? – закричала Саша. Нервы ее окончательно сдали, и она набросилась на обидчика с кулаками.

Он стал отбиваться. На какой-то миг выпустил руль из рук, машина потеряла управление. Валера опять быстро схватился за баранку, но в это самое мгновение его ослепили фары огромной фуры, непонятно откуда вдруг выскочившей прямо перед ними. Столкновение оказалось неизбежным. Машина от сильного удара несколько раз перевернулась и превратилась в огромный костер.

Трагедия на дороге

– Очнулся отец в больничной палате. Долгое время ничего не мог вспомнить, даже как его зовут. Нашли его неподалеку от дороги, без памяти, отвезли в районную больницу. При нем ни денег, ни документов.

– Так он жив? Да что ж вы сразу не сказали? Это просто садизм. Ну как вы могли? – радостно загалдели со всех сторон.

– Простите, мы планировали все совсем иначе сделать, – стала оправдываться Маша, – но не могли предположить, что с Матильдой такое случится. Мы намеревались провести шоковое дознание, но в шоке оказались сами.

– Так Андрей жив? – со слезами радости на глазах воскликнула Миркина.

– Да. Мы с Машей объездили все больницы в радиусе ста километров от места происшествия и нашли его живого, но… не очень здорового.

– Какие молодцы. Как вам в голову пришло объезжать больницы? – стала расспрашивать Люси.

– Мы нашли водителя КамАЗа, с которым столкнулась машина отца. Он, конечно, ничего толком сообщить не мог. Сказал, что помнит только, как из тьмы на него выскочила машина и глаза чернявого парня, полные ужаса. Потом столкновение, и все.

– Чернявого парня? – удивилась Люси.

– Вот именно. Никто на это внимания не обратил. В такой ситуации можно и цвет волос перепутать. А с другой стороны, перепутать классического арийца с цыганом трудно. Словом, зацепившись за эту нестыковку, как за спасательный круг, мы стали объезжать больницы.

– Так что же произошло? – все расспрашивала Люси.

– По всей видимости, он был оглушен сзади. С него сняли куртку, а самого выбросили из машины: без документов, телефона, денег. Кто-то из проезжавших водителей увидел его на обочине дороге, подобрал и привез в больницу. Там, пока он не пришел в сознание, не знали, кто он такой.

– Мы приехали, – продолжила рассказ Бориса Маша, – все выяснилось, но в интересах следствия, кроме Елены Алексеевны, решили никому не сообщать о том, что Вольнов жив.

– А почему и в чем вы подозреваете Кардиналова? – озабоченно спросила Миркина.

– Дело в том, что личности людей, погибших в машине, тоже установлены. По голове Вольнова бил человек, числящийся в картотеке на Петровке, он уже сидел за непреднамеренное убийство. Недавно вышел, нигде не работает. Через него выяснили и личность девушки, его сожительницы. Мы с Борей сами опрашивали знакомых этих людей, показывали фотографию Кардиналова, и соседка по коммуналке опознала его.

– А почему показывали фото Кардиналова? С таким же успехом можно кого угодно было показывать, его бы и узнали, – засомневалась Лариса Мартынова.

Маша Сергеева готова была разъяснять до бесконечности:

– Я прекрасно помню разговор Кардиналова и Вольнова перед самым отъездом. Арнольд сам предлагал услуги своего механика, и как-то очень навязчиво. Мы поговорили с этим механиком, и его рассказ о сумке с продуктами вообще поставил нас в тупик. Да Вольнов сроду не будет на газетке в пути или на кухне что-то есть. Не нужны ему были никакие продукты с собой, он бы ему еще бутерброды в дорогу дал и термос с чаем. Вот потому и решили показывать фото Арнольда Мартыновича, и не зря.

– Коммунальная соседка его опознала в момент, – подхватил Борис. – Они дружили и жили в соседних комнатах. Кардиналов приходил к погибшим, и они тогда были очень довольны его визитом. Соседка в квартире видела его только один раз. Но общались с ним погибшие постоянно. Потом они стали хвастать, что поедут в ближайшее время на Кипр, причем могут позволить себе отдыхать целый месяц. Вот так: сумка с продуктами, потом завещание на имя Матильды Сорской, подписанное Вольновым, – все навело нас на версию, что это никакой не несчастный случай. Именно Кардиналов «заказал» своего друга, как он любил называть моего отца, но, как я думаю, спланировал гибель исполнителей. Все концы в воду. Возможны, конечно, и другие варианты. Сейчас это уже не установишь, исполнители погибли. Не исключено, что они решили не проливать кровь и, посчитав, что машина стоит намного больше того, что им заплатят за убийство, самовольно изменили план заказчика. Сознательно или случайно, но они спасли отца. Он и в самом деле редкий счастливчик.

– Я все понимаю, кроме того, зачем Кардиналову все это надо было? – все еще недоумевала Миркина.

– Что здесь непонятного? – удивилась Люси. – Старческая любовь, зависть к сопернику, желание получить компанию – все очень даже понятно. Непонятно другое. Вы тут с самого начала говорили о постановщике всего этого представления для двух зрителей, но так и не назвали его имя.

Борис и Маша заговорщицки переглянулись. Молодой человек галантно предоставил девушке раскрыть главную интригу всего мероприятия. Маша, выдержав паузу, торжественно сообщила:

– Видимо, вы уже догадались об этом. Да, идея собрать здесь всех принадлежит именно Андрею Константиновичу. Мы только вели расследование, и наша задача состояла в том, чтобы разыскать его самого, но вся эта ситуация показалась ему очень удобной, чтобы одним махом избавиться от Кардиналова, которому он уже давно знает цену, и от Матильды, ну и вообще…

– Теперь не важно, чем закончится следствие, – поставил последнюю точку Борис. – Конечно, доказать причастность Кардиналова к организации устранения отца, его сговор с Матильдой будет сложно, поскольку, если дело дойдет до суда, хороший адвокат при таком малом количестве улик выиграет дело, и наша «сладкая парочка» выйдет сухой из воды.

– Возмездие их уже настигло. Матильда в больнице, а Кардиналов при любом раскладе работать в телекомпании не будет, – рассудила Миркина.

– А где сейчас Андрей Константинович? – озвучила Лариса Мартынова вопрос, который интересовал всех.

Маша немного растерянно посмотрела на своего соратника. Тот тоже не был уверен, что точно знает, как поведет себя отец. Мог только высказать предположение.

– Он был со мной в машине, хотел эффектно появиться в самом финале. Но наверное, теперь он понимает, что всем, кто здесь присутствует, трудно будет с ним встретиться. Такой душевный стриптиз пришлось понаблюдать, что как-то неуютно себя ощущаешь от переизбытка информации. К тому же ему кто-то позвонил, и он договаривался о встрече.

Елена Алексеевна согласно кивнула:

– Не думаю, что он поднимется сюда. Это все надо переварить и ему и нам. Ему всегда говорили только то, что он хотел слышать. А сегодня, конечно, он пережил непривычные ощущения. Правда, я получила огромное моральное удовлетворение и очень благодарна ему за то, что он решился и спровоцировал этот, как сказала Аля, душевный стриптиз. Я почувствовала такую легкость внутри, все отпустило, все обиды ушли, знание трансформировалось в понимание, что нельзя два раза войти в одну и ту же реку. Это жизнь, и она продолжается.

Борис подошел к матери и нежно обнял ее:

– Прости, устроили мы тебе встряску.

– Я сама согласилась на это. Оказалось, что мне это надо было, несмотря на давность лет, обида не отпускала.

– Правда? Значит, отпустила? Точно?

– Абсолютно.

– Ну и отлично. А то меня совесть мучила. Зато теперь я понял, отчего во времена Достоевского русские люди любили выяснять отношения. После того как все называется своими именами, как-то по-другому смотришь на многое. Чтобы переварить все, что здесь так азартно наговорено, действительно надо время. Это точно. Что касается отца, то, зная его, думаю, сейчас он поедет куда-нибудь поужинать… И конечно, не один.

Неловкую тишину, которую вызвала последняя фраза Бориса, нарушил настойчивый звонок в дверь.

– Это звонок Андрея. Его ни с кем не спутаешь, – устало проговорила Елена Алексеевна.

– М-да… Все же на Первом все как-то проще. Останусь-ка я лучше там, где была. Там тоже жизнь продолжается, и вполне содержательная, – сделала для себя вывод Лариса Мартынова.

В ожидании прихода Вольнова каждый по-своему выражал эмоции. Алиса Лисовская стала заметно нервничать, посматривая на двери, думала о том, как бы ей понезаметнее ретироваться.

Миркина смотрела на всех остановившимся взглядом. Елена Алексеевна выражала всем своим видом полное безучастие к происходящему. Маша Сергеева подошла к Борису, взяла за руку, и они вместе сели на один диван с Еленой Алексеевной. Люси превратилась в само внимание.

Наконец дверь отворилась и вошел Андрей Константинович. Живой, но не очень здоровый. Голова у него была перебинтована, он заметно похудел, осунулся, но при этом общее впечатление было такое, будто значительно помолодел.

Следом за ним вошла ничем не примечательная молодая женщина среднего роста, чувствовавшая себя вполне уверенно в непривычной обстановке, на фоне которой она выглядела бедной родственницей. Что связывало эту скромно одетую, невзрачную серую мышку с респектабельным Вольновым, трудно было себе представить. Но, судя по острому оценивающему взгляду исподлобья, девушка была совсем непроста и очень целенаправленна в своих устремлениях.

Он картинно встал в дверях, оглядев всех присутствующих победоносным взглядом.

– Сочувствую. Слухи о моей смерти оказались сильно преувеличенными. Для многих это будет ударом. Да не комплексуйте вы очень уж сильно. Никаких открытий для меня не было в ваших откровениях. Я приблизительно все так себе и представлял. В большей или меньшей степени.

Он величественно подошел к Люси:

– А вот вы, девушка, меня удивили. Порадовали даже. Редкая выдумщица. Дерзкая. Очень возможно, что вы действительно моя биологическая дочь. Но только это ничего не значит. В бизнесе, знаете, ничего личного. Я, конечно, выслушаю ваши предложения, но… Сразу вам скажу, я ничего не собираюсь менять. Я не считаю, что я стар, и не чувствую никакой усталости. Так что все будет по-прежнему. Без американских душеспасительных инъекций. Договор мы расторгаем. – Он победоносно оглядел всех присутствующих и продолжил свою тронную речь: – Да, все будет по-старому. Кроме одного. Я женюсь. Предварительно, конечно, разведясь, – обворожительно улыбнулся он Алле. – Познакомьтесь, это Татьяна. Она меня выходила. Я решил, что в моем возрасте жениться надо на медсестре. К тому же с ней я счастлив. Сегодня отмечаем сороковой день счастья. Кстати, у нее двое детей, и я их усыновляю. Так что число наследников растет в геометрической прогрессии. Шучу. – Он широко улыбнулся, сделал небольшую паузу, погладил повязку на голове и продолжил: – Вот и все мои новости. А теперь, может, пройдем в столовую? Я голоден как волк. Тут у вас, как обычно, наготовили всяких вкусностей, – подмигнул он Елене. – За столом поболтаем, что да как.

Даже не поинтересовавшись, какое впечатление произвело его сообщение на собравшихся, он развернулся и по-хозяйски отправился в соседнюю комнату, жестом приглашая всех следовать за ним. Однако его примеру никто не последовал.

Присутствующие в гостиной молча проводили его взглядом. Через мгновение из-за открытой двери столовой послышался радостный визг Маруси:

– Дядя Андрей, живой! Ура! – Судя по грохоту упавших стульев, видимо, она вскочила и бросилась к нему на шею.

– Живой, конечно, живой! Как протекает беременность? Смотри, береги наследника, – довольным голосом зарокотал Вольнов. – Племяш, Серега, ладно тебе, не раскисай. Не на похоронах, все ж теперь нормально. Ты же знаешь, я вас не оставлю. Я уже все решил. Ребенка заберу к себе. Кстати, познакомьтесь, Татьяна, невеста моя. Она в курсе, согласна на все. Будет у меня трое детей. Маруську замуж отдадим за богатого. Хочешь за богатого?

– Еще как хочу, дядя Андрей, – радостно сообщила Маруся.

– Ты, я смотрю, Серега, времени тут зря не терял. Уже принял на борт. Меня не дождался. Ну, я думаю, мы с тобой сейчас еще выпьем за мое чудесное воскрешение.

– Выпьем, – с радостной готовностью отозвался Сергей, но тут же спохватился: – А тебе можно?

– Мне можно все, – самодовольно заключил Вольнов.

Голоса стали раздаваться не так отчетливо, видимо, вся компания уселась за стол.

– Вот он вас и отблагодарил за расследование, – прослушав весь этот радиоспектакль, невесело заметила Миркина.

– А мне не нужна его благодарность. Главное, чтобы остался живым, – устало проговорил Борис. Он сидел возле погрустневшей Маши, то обматывая свою руку ее длинной золотистой косой, то разматывая ее. Казалось, он был полностью поглощен этим занятием.

– Если бы они пришли чуть раньше, за столом оказалось бы тринадцать человек, – задумчиво произнесла Алиса. – Видимо, не обязательно, чтобы все вместе сидели. Все равно цифра сработала.

– Значит, судьба такая, – сказала Елена Алексеевна, и непонятно было, относятся ли ее слова к несчастью с Матильдой или вообще ко всему происходящему.

– Так, значит, все остается по-прежнему и еще хуже? – не отставала Алла от Бориса.

– Конечно, будет по-прежнему, – отстраненно согласился он, продолжая манипуляции с Машиной косой. – Кстати, Люси, вы все еще собираетесь внедряться на ВТВ или…

– Или! – с готовностью выпалила американка, решившая в этот момент, что она постарается, даже встретившись с Вольновым когда-нибудь лицом к лицу в лифте, избежать с ним какого-либо общения.

– Мы можем объединить наши усилия. Может, обсудим ваши проекты?

– С удовольствием, – заулыбалась Люси. – Мне очень хочется поработать в Москве.

– Поработаем, – улыбнулся в ответ Борис, крепко обняв Машу. – Нам нужна слаженная команда. Будем создавать собственную телекомпанию.

– Но ты же должен стать его преемником. Ты должен работать вместе с отцом, – сделала последнюю попытку Миркина.

– Зачем? Ему этого не надо. И мне тоже. Алла Григорьевна, милая, ну я же не Павлик Морозов. Отец такой, и ничего его не исправит. Я не собираюсь его менять – это уж точно, но и предавать его не собираюсь. И надеяться на него тоже не хочу. Никогда не хотел. Я всегда надеялся только на себя. Пусть доживает свою жизнь так, как хочет. Знаете, художника надо судить по законам его творчества. Я ему не судья, мне просто не нравятся его законы, и сам я не хочу по ним жить.

– А нам-то теперь всем что делать? – с отчаянием в голосе спросила Миркина, выражая общее настроение.

– То же, что и раньше. Разве что попробовать жить своей жизнью, стараясь ни от кого не зависеть.

– Сказать легко. Не зависеть невозможно.

– Если сделать это своей целью, то возможно. Знаете что? – В голосе Бориса настойчиво стали пробиваться бодрые нотки. – Предлагаю всей компанией отправиться поужинать. Я, между прочим, проголодался, с утра ничего не ел. Только вот туда, – он махнул головой в сторону столовой, – меня что-то не тянет. Предлагаю двинуться в ресторан. В мой любимый, в нашу рублевскую «Дачу». Это недалеко. Там классно, вам всем понравится. Выпьем, посидим. Обсудим дальнейшие планы. Как предложение?

– Отличная идея, – неожиданно оживилась Елена, – сто лет не была в ресторане.

– Рад, что тебе понравилось. Отправляемся?

– Я только за, – радостно согласилась Маша.

– Конечно! – весело поддержали остальные гости.

– Я только отдам распоряжения. – Елена Алексеевна торопливо вышла и уже в прихожей присоединилась ко всей компании, пребывавшей в отличном расположении духа.

Как только входная дверь за ними закрылась, в гостиную вышел Вольнов. Он в недоумении оглядел пустую комнату. В дверях, ведущих в прихожую, показалась домработница. Андрей нетерпеливо окликнул ее:

– Полина Федоровна, а где все?

– Ушли, – лаконично ответила та. Несмотря на очевидное давнее знакомство, всем своим видом она демонстрировала, что не собирается пускаться в долгие объяснения.

– Как ушли? – не удержался от вопроса ошеломленный Вольнов.

– Как обычно. В дверь.

– Ничего не велели передать?

– Велели к концу ужина подать десерт, – бесстрастным тоном сообщила Полина Федоровна.

Некоторое время они стояли друг против друга. Терпеливо, с каменным выражением лица, ждущая окончания разговора домработница и совершенно растерянный бывший хозяин дома и жизни.

– Значит, говорите, десерт в конце ужина… Ну что ж, он удался. Весьма, весьма удался, – пытаясь улыбнуться и сделать вид, что все идет как и должно, выдавил из себя Андрей Константинович. – Только подавать уже ничего не надо. Все уже наелись. Мы скоро уходим.

Полина Федоровна величаво удалилась. Оставшись один, Вольнов, немного постояв в нерешительности, присел в кресло. За дверью столовой раздавались смех и звон бокалов. Племянник Сергей о чем-то оживленно беседовал с его новой невестой. Они, кажется, даже не заметили, что он вышел из комнаты.

А здесь его уже никто не ждал.

Content

Наталья Солей
РУБЛЕВСКИЙ КАЗАНОВА, ИЛИ КАСТИНГ ДЛЯ НАСЛЕДНИЦ

Утомленный гламуром

Балийский синдром

Протеже

Посеявшая ветер

Американская дочь

Терзания пожилого ветреника

Путешествие в Коньково

Гром среди ясного неба

Старший сын

Шоу продолжается

Замок на обочине

Кто убил Вольнова?

Кастинг для наследниц

Контракт

Продолжение кастинга

Большая родня

Банкет без поминок

Накануне аварии

Борис, ты не прав

Шла Саша по шоссе

Трагедия на дороге