Новая жизнь

Святочная повесть

Новый год

— А почему на Красной площади?

Аж вперёд подалась. Пытается — рефлекторно, наверное, — придать голосу такую профессиональную нейтральность, отсутствие эмоций с заведомым превосходством в подтексте. Ещё бы — она-то отправится отсюда в свою долбаную редакцию (где распишет, разукрасит тебя по собственному усмотрению), а ты — на нары… Но видно же, что ей самой интересно. Коза.

— Потому что он туда побежал, — я пожал плечами.

— Вы бежали за ним от метро? От «Охотного ряда»?

Сколько ей лет? Да тридцатник от силы… Профессионалка хренова. Криминальный репортёр. Смолит-то, смолит — как большая. По-мужски. По-репортерски… И табачище крепкий — перебарщиваешь, дитя, блин, с позёрством… Представляю степень её самодовольства: коза козой, а бетономордые менты с ней, видишь, цацкаются, следаки пускают за здорово живёшь в собственные кабинеты (почему он, кстати, её пустил?), отморозки-рецидивисты с «перстнями судимости» по фене на вопросы отвечают… а также маньяки, психопаты, шмаляющие почём зря в людей в новогоднюю ночь под Спасской башней…

Я невольно ухмыльнулся:

— Угу. От метро.

Но первого января с утреца она таки сюда прискакала. С мешками под мутноватыми альдегидными глазами. Такая история, конечно… Экс-клю-зив.

— Вы действительно стали стрелять, когда начали бить куранты? Почему?

Почему-почему… Ты ж, коза, всё равно не поймёшь ни хрена.

— Потому что иначе б он ушёл…

И тут на меня накатило — я вспомнил, как нёсся за ним, ломился, ни черта уже совершенно не соображая, хрипя, толкаясь… Я даже, кажется, задохнулся, как задыхался там — расхристанный, шатающийся, мокрый, громко топочущий, с вытаращенными глазами и разинутой пастью. В праздничной, поддатой, укутанной-застёгнутой, всхохатывающей, нетерпеливой толпе — в раскрасневшейся, отдувающейся паром, морозно переминающейся, постукивающей ножкой об ножку, не таясь разливающей, разбрасывающей бенгальские искры, поглядывающей на часы: кто на запястье, кто вперёд-вверх — в том направлении, куда он, сука, и бежал, резвый, виляющий, словно совершенно не уставший, чесал, ввинчивался, протискивался, отпихивал… Я уже почти потерял его из виду. Я его уже почти потерял.

Я действительно мало что понимал и воспринимал — и вроде бы даже не услышал раскатившегося в небе огромного, гулкого, звонкого, победного перелива… Просто в следующий момент в руках моих заплясала эта чёртова штуковина — а толчея сказочно-послушно и быстро стекла в стороны, сминая сама себя… Наверное, я что-то орал, наверное, орали вокруг — он обернулся: на бегу, лишь немного снизив скорость. Не оглянись он, не притормози — ведь ушёл бы, ушёл, скрылся за спинами…

Лёгких не было, сердце скакало меж диафрагмой и теменем, скакала в страшно далёких и мне не принадлежащих ладонях эта хреновина — и не думая, разумеется, наставлять недлинное своё рыльце туда, куда надо… И вдруг все запнулось: стоп-кадр. Он вполоборота, и ствол, уткнувшийся-таки в него, и палец, чёртов мой палец, не могущий, не могущий шевельнуться.

А потом ударило, врезало — коротко, сочно, веско… Плёнка пошла опять.

Я увидел, что он упал, и — не чувствуя ни ног, ни рук, ничего — двинулся вперёд, а сверху било, и било, и било с равными недолгими промежутками: на каждом ударе я стрелял, продолжая идти к нему. Последние пару раз я пальнул сверху вниз — он лежал ничком у меня под ногами и уже не подёргивался. Я выронил пистолет, стоя столбом, куранты добухали своё и замолкли — и тут же прилетел, нарастая, свист бомбы, лопнул разрыв, рассыпалась пулемётная очередь, ночь накалилась зеленоватым аквариумным свечением, которое перетекло в тёмно-красное, которое расплескали серебристые искры, которые… Свистело, ухало, трещало, менялись цвета: в какое-то мгновение мне показалось, что фигура на брусчатке тоже меняется, — и аж колени подкосились… Почти сразу я и впрямь свалился — меня сшибли, принялись топтать, но ничего больше значения не имело: я понял, что — чушь, глюк, что ни хрена он, конечно, не изменился, и не исчез, и не воскрес; я понял, что я таки достал, достал, достал его, что все наконец-то кончилось.

Старый год

Они свернули на неприметную тропинку и сразу остались одни. Перешагнули волшебную границу волшебного пространства, где не было никогда воскресных гуляющих, пьяных, машин, домов, дымов, никогда не слышался всепроникающий однотонный гул мегаполиса, где навечно оцепенел пушной, мохнатый, узорный, прозрачно-сизый в тени и колко, рассыпчато, переливчато отсверкивающий на солнце лес. Но с их-то появлением и настал конец «белому безмолвию»: Мишка с Машкой, дикарски вопя, ринулись в снежную целину, посыпалась мука с кустов, снялась с закачавшейся ветки ворона. Сухой, наскоро слепленный и растерявший, как метеорит, на полпути к цели львиную долю объёма снежок угодил Олегу в ключицу. Тайка, которой попали в лицо его «осколки», ойкнула и отстранилась, Олег преувеличенно резво увернулся от следующего, совсем вялого — Мишкиного — снаряда, пригибаясь, отбежал за ближайший ствол (шлёп! — лихо кидает Марья), быстро сварганил свой колобок и принялся отстреливаться.

— Пап, а снег — это вода?

— Вода.

— А лёд?

— И лёд. И даже пар, — Олег выдул облачко, — тоже вода.

— А как это?

Олег стал объяснять про агрегатные состояния. «Вода — всегда вода. И когда она — вот — снежок, и когда она озеро, и океан, и облако…» Узкая тёплая ладонь жены тихонько легла ему на затылок, когтистые пальцы осторожно зарылись в волосы. Он подбросил намокающий в ладони снежок (Машка кинулась и не поймала), резко обернувшись, обхватил Тайку за тоненькую, несмотря на дублёнку, талию, приподнял и закружил. «А меня, а меня!» — тут же затребовали снизу.

Всё было смешно, и бестолково, и снежно, и солнечно: ПРАВИЛЬНО. «Хорошего понемножку» — какой неудачник и комплексант это придумал?… Комплексантов, вообще любого рода лишенцев Олег не любил — и никогда не искал в хорошем подвоха. Он действительно полагал, что если сейчас хорошо, то дальше будет ещё лучше — хотя бы потому, что воспринимал это «хорошо» не как лотерейный выигрыш, а как проценты со вклада: этого «хорошо» для себя и своих он умел последовательно добиваться и совершенно не собирался достигнутого терять.

Ненавидя любого рода раздолбайство (особенно в сочетании с завышенными претензиями), не понимая фатализма и презирая халяву, Олег очень хорошо знал, что идеальной семьёй обязан постоянному вниманию к нуждам и настроениям любимых, отличным здоровьем — потогонному тренажу, а отсутствием материальных проблем — добросовестной и упорной работе. Он ещё и любил свою работу. И даже гордился ею.

Ровно, без взлётов, удачливый, за свои три с полтиной десятка Олег нередко менял места работы, но очень редко — сферы деятельности. Последние восемь лет он провёл в разных амплуа на ТиВи, а в нынешнем январе прописался в программе «Я жду», и вот уже почти год программа держалась в огромной степени на нём — хотя он не был ни продюсером, ни ведущим (ведущим был известный актёр). Останкинские коллеги к их передаче относились не без покровительственной иронии (с оттенком зависти, и немалой, к рейтингу) — в силу её сентиментальности и обывательской ориентации. Со слезой там и правда был полный порядок: рыдали в голос участники в студии, всхлипывали зрители перед ящиком — но, черт же побери, это были живые человеческие эмоции по реальному поводу (а не похабный суррогат постановочных «семейных» свар перед камерой или риэлити-шоу на тему, кто кого трахнет и кто больше какашек скушает).

Олег с ребятами искали по всей России и сводили в студии потерявших друг друга людей — десятилетиями не видевшихся родственников, друзей, однополчан. Кто-то, замученный ностальгией или отчаявшийся в собственных и милицейских розысках, слал в редакцию данные, фотографии — они это озвучивали и показывали, если какой зритель узнавал пропащего — звонил, писал. Они выезжали на место.

Так вот, Олег и был главным «поисковиком». Единственный минус — без конца в разъездах, что, может, и неплохо, но не сейчас, когда так хотелось и так важно было побольше времени проводить дома со своими. Хотя работа была динамичная, живая, страшно интересная: за эти месяцы Олег собрал столько человеческих историй — во всех жанрах, от надрывной мелодрамы до головоломного детектива.

Коллизии попадались самые непредсказуемые — да вот буквально последняя. Женщина прислала фото пропавшего несколько лет назад мужа. Они его показали. Удача — откликнулись быстро и многие. Интрига же заключалась в том, что почти все звонившие узнали в человеке на снимке РАЗНЫХ своих знакомых…

— Лужин Станислав Георгиевич, — прочитал Олег вслух, — шестьдесят девятого года рождения, пропал четыре года назад. Не вернулся с дежурства. Работал в Кратове — это же у нас тут, под Москвой?… — охранником.

— Ночным сторожем, — хмыкнул редактор. — Туполевские, или чьи, склады охранял. Там же эти — испытательные аэродромы…

На фотографии был мужик средних лет анфас, выражение застывшее — как на документ фотка. Лицо… даже и не знаешь, что про такое сказать. Обыкновенное. Простое русское. Шатен, глаза, кажется, серые. Без особых примет. И надо же — нескольких разных людей в нём опознали. Хотя, может, именно потому.

— Написала Лосева Зоя…

— Гражданская жена…

— Связывались с ней?

— До неё самой не дозвонились, но связались с фирмой, где он числился. Там всё подтвердили. Действительно работал, действительно пропал, без вести…

Олег проглядел список позвонивших в редакцию. Ничего себе! Один, два, три — аж четырёх разных людей увидели на фотографии… Никогда ещё такого не было.

Он решил начать с единственного москвича. Впрочем, сразу выяснилось, что след ложный. Андрей Наливаев — спортсмен, между прочим боксёр, и достаточно известный, — пропал ещё шесть лет назад: о чём в соответствующей сенсационной тональности сообщили некогда СМИ.

Пропал…

Заинтригованный Олег даже залез в подшивки. Это было странное и чем-то завораживающее (со смутно-болезненным оттенком) занятие — рыться в давно неактуальных новостях, эксгумировать позабытые сенсации, умиляться жёлтой в обоих смыслах (теперь уже и в прямом — по цвету старой бумаги) таблоидной залепухе из прошлого века. Байка, допустим, в древнем-предревнем приложении к «Комсомолке»: некий врач раз пять пытался покончить с собой — и то верёвка не выдерживала, то яд не действовал («Плейшнер восьмой раз прыгал из окна…»). Заголовочек глумливый: «С Колымы не убежишь». Ладно…

Наливаев… И правда числился не последним бойцом в полусреднем весе — хотя карьера и поведение его отягощены были скандалами и мистификациями. Довольно логичным продолжением которых стало их, скажем так, окончание. Поехал в Крым с подругой (моделью) на Новый год, подруга заявила в милицию, к поискам подключилась милиция российская — безрезультатно… Статья на первой полосе «МК»: «Кто стоит за похищением звезды российского бокса?» В «МК» уверены, что чеченская мафия, — не сомневаются, что в ближайшее время потребуют выкуп. Выкупа не потребовали. Звезда не отыскалась ни в живом виде, ни в мёртвом.

Олег придирчиво изучил снимки Наливаева, сравнил со сторожем… Н-ну, какое-то сходство есть, хотя и довольно отдалённое. Тем более боксёр сильно моложе. И в любом случае… За год работы в «Я жду» Олег наслушался самых невероятных (притом имевших место в действительности!) историй об исчезновениях и судьбах исчезнувших, но представить, как пропавшая звезда бокса объявляется — сколько?… два года спустя — в образе ночного сторожа, чтобы снова без вести пропасть! — даже он был решительно не в состоянии. Так что номер первый он вычеркнул смело.

Ещё в списке значились люди из Питера, Риги и Минеральных Вод. Впрочем, Минводы можно было, кажется, тоже вычёркивать заранее: оттуда писал какой-то явно малоадекватный персонаж (такое местами случалось) — чуть не матом хаял беспринципных телевизионщиков…

Питер ближе всего.

— Какой-то «дядя»… На улице… — У Тайки от злости даже лицо пятнами пошло. Олег очень редко видел её — человека, в общем, чрезвычайно сдержанного — в таком состоянии.

— Дал это и посоветовал поставить на конфорку? — Олег вертел в пальцах патрон: пистолетный, с тупой закруглённой пулей, но довольно здоровый, не «макаровские» 9 миллиметров. Скорее уж 7,62 к ТТ.

— Слава богу, Машка, умница, мне сказала…

— Ну что ж она, совсем, что ли, глупая…

Олег поскрёб ногтем покрывавшую патрон бурую корку. Попробовал пальцами расшатать пулю. Та неожиданно легко вышла.

— Он без пороха, — потряс гильзу над ладонью, — не пальнул бы… Пошутил кто-то.

— Ноги за такие шутки ломать надо! — За Тайкиной непримиримостью чувствовалось некоторое облегчение.

Олег привлёк её, обнял. В комнате Мишка с Машкой устраивали черепашьи бега — красноухие черепахи, девочка и мальчик, наречённые Бонни и Клайд, даром что считались водяными и жили в аквариуме, по ковру гоняли весьма шустро. Шутки… Не тот ли это, случаем, остроумец, что по телефону мне звонит? Если правда детей ещё попытается в своём шоу использовать — в натуре поймаю и в травматологию отправлю…

— Малыш, — он поцеловал жену в висок, — у меня ещё одна плохая новость.

При известии об очередном его отъезде Тайка огорчилась, вестимо, но виду не подала. Она никогда не то что не выражала — не намекала даже на недовольство мужниными отлучками: хотя Олег видел, конечно, и недовольство, и его подавление. Он чувствовал вину и благодарность. «Плохо быть деревянным на лесопилке», — по привычке то ли пожаловался, то ли покаялся, то ли посочувствовал он. Все равно уезжал в мерзковатом настроении. Как-то всё сложилось: погода (морозы — злобные, с ветром, с мелким режущим снегом — не отпускали с ноября), шуточки эти анонимные… Поначалу звонки на свой мобильный с театральными угрозами Олег и впрямь принял за тягостный розыгрыш. Но после третьего (звонили из автомата) заподозрил, что глянулся какому-то сумасшедшему. Звонивший ничего не объяснял и не требовал. Подразумевалось, что Олег сам должен понимать, за что ему грозят инквизиторской расправой. Олег, конечно, не боялся, но настроения все это не поднимало. Как он номер-то мой добыл, придурок? Хотя у кого только нет моего номера…

Поезд нехотя поволокся, дрожа и лязгая, натужно разогнался, вошёл во вкус. Темень неслась за окном, снег, снег, снег, станционные фонари под спудом коробчатых руин, сирые огоньки на границе голых пространств — только глядя туда, можно было окоченеть. Олег не глядел: медитируя по-своему, он малевал в блокноте абстракции и думал о том же, о чём думал всегда, когда ощущал неуют и неуверенность, — о жене, сыне, дочери, доме. Олег был убеждённым и искренним консерватором, безусловным адептом только и исключительно традиционных ценностей. Уснул он в самом замечательном расположении духа.

Черт… Господи… Он стоял и смотрел на ЭТО, стоял и смотрел, стоял… — а потом его повело, он рефлекторно выставил руку, рука больно ударила во что-то железное, отдёрнулась, опять ударилась — кистью, потом локтем… он судорожно хлопал глазами в кромешном мраке и раз за разом садил правой снизу в крышку вагонного столика — костяшки были разбиты об его кронштейн… Купе колыхалось и мягко погромыхивало, покряхтывало в темноте какими-то сочленениями… Олег лежал на спине мокрый как мышь, с лупящим в грудину сердцем. Опять…

В Питере он первым делом купил (мысленно извинившись перед Тайкой) сигарет: дома он не курил никогда, вообще курил очень, очень редко — но после этой ночки и этого сна никак не мог окончательно прийти в себя… Здесь стоял такой же мороз плюс, в отличие от Москвы, многократно усугубляющая холод влажность. Как они живут при такой влажности?… Небо из серых шлакоблоков, грязные сугробы, облупленные дома, жуткие подворотни — Олег не любил этого депрессивного города.

Женщина, узнавшая на фотографии собственного мужа, обитала в маленькой квартирке в Басковом переулке. Ольга, под сорок, выглядит не слишком. Муж — некто Эдуард Снежкин. Где? Она не знает. Она надеялась, это вы поможете его найти. То есть? В позапрошлом году ушёл от неё — и ни ответа ни привета. В милицию заявляли? Да чего заявлять — они и расписаны-то не были, а уйти он мог куда и к кому угодно — у него друзей-алкашей и девок-наркоманок… И вообще это в его стиле — выйти за сигаретами и вернуться через два месяца обдолбанным до невменяемости откуда-нибудь из Гоа. Чем он занимался-то, где работал? Работал? Ха-ха. Он никогда не работал. Он свободный художник. Гений во всех областях искусства одновременно (тихое отчаянье).

В этой бедной кухне с видом на непременный двор-колодец, рядом с этой неряшливой, плюнувшей на себя женщиной, слушая очередную из бесконечного ряда историй обыденного бытового свинства, Олег испытывал чувство, постоянно сопровождавшее его в рабочих разъездах «по регионам»: на фоне навязываемой самому себе «милости к падшим» — упрямое непонимание покорно-равнодушного всеприятия людей, их тотальной безнадёжной апатии…

Фотография? Когда Ольга показала фото своего Эдика, Олег даже решил было, что перед ним очередная ненормальная. Эдик тянул кило на сто двадцать. Минимум. Хотя… чем дольше он вглядывался, тем больше находил общего. Скажем, ежели бы кратовский сторож, отрастив волосы до задницы, стал готовиться к чемпионату по сумо — что-то бы подобное и вышло…

Словом, дело было тоже явно тухлое, но Олег решил, раз уж сюда приехал, отработать тему до точки. Кто может знать, где Эдуард сейчас? Ольга морщится страдальчески, вспоминает друзей (алкашей), ищет телефоны…

Улица Марата. Подворотня, помойка. Бывшая коммуналка. А может, и нынешняя — Олег так толком и не понял, куда попал: в сквот, на свалку, в музей альтернативного всему и вся искусства… Настя — вялая девица в дредах Олегу по ключицу. Эдуард? Какой Эдуард? Дуче? Откуда я знаю? Может, сторчался давно. Может, на Тибет уехал… Она всё-таки впустила его.

Высоченные потолки, узчайшие коридоры, прихотливо перегороженные комнаты. Хлам, лом, пачки распечаток, велосипеды, музыкальные инструменты, картины: на стенах, у стен — составленные на полу. Об одну Олег споткнулся взглядом. Несусветные, омерзительные — твари? монстры? вивисекторские соединения живой и мёртвой (растерзанной) плоти с механическими и электронными деталями: разодранные мышцы, переломанные кости, обнажённые органы, волосы, чешуя, слизь, членики, жала, яйцеклады, иглы, поршни, микросхемы, сверла, провода… Творчество душевнобольных. «А, — проследила Настя Олегов взгляд, — его, Дуче…» — «А ещё его картины есть?» — спросил, не в силах не кривиться, Олег. «Конь! — позвала как бы на последнем издыхании Настя. — Че там от Дуче осталось?»

Нашли только одну ещё, совсем на первую не похожую: на белом листе картона метр на метр — чёрный то ли символ, то ли узор, поначалу принятый Олегом за некий лабиринт. Четыре квадратные спирали. Свастика, каждый из хвостов которой бесконечно ломается под прямым углом, заворачиваясь внутрь… В комнате разило индийскими благовониями и ныл (из дохлых колонок) на одной ноте некий — не иначе тоже сугубо восточный — инструмент. Конь (чёрная рубаха, добролюбовские очечки) был, видимо, под какой-то химией. Настя взяла Олеговы сигареты — сразу полдесятка. Закашлялась: крепкие. Олег, чувствуя себя в зверинце, расспрашивал про Дуче.

Вечером в гостинице он «подбил бабки». Снежкин, оказывается, был весьма известной — правда, в весьма узком кругу — фигурой. Радикал эстетический и политический. Вступил в НБП, вышел через месяц, якшался с ультралевыми и крайне правыми. Занимался авангардной музыкой (по большей части), кинорежиссурой, литературой, скульптурой, перформансами, инсталляциями, провокациями. Снискал восторги московских эстетов из числа самых отмороженных. Печатался в «Ad Marginem». Практиковал все известные и им же изобретённые мистические практики, потреблял все доступные в Питере наркотические вещества (видимо, похерив благодаря им гормональный баланс, так и разжирел). Маргинальная звезда его взошла — года три назад — столь же стремительно, сколь закатилась: свалил, пропал, замолчал, ушёл в запой дробь астрал. Загнулся от овердозы. Уехал в Америку, где теперь гребёт бабки. Постригся в монахи: православные, буддистские, основал суицидальный культ, суициднулся. В любом случае Олега это не интересовало — ни с личной точки зрения (он терпеть не мог радикалов), ни с профессиональной.

Он механически перевёл взгляд на телевизор с отрубленным звуком. В ящике были новости, в новостях была Чечня, в Чечне была спецоперация. Промчались по улице с разбитым асфальтом два БТРа. Шевелила лопастями «вертушка» на бетонке. Камуфлированные спецребята шли цепочкой по вихляющей тропке, под близким тусклым небом тускло белели склоны, похрустывало жующе под толстыми подошвами со вшитой стальной пластиной, камешки щёлкали, срываясь вниз. Лицо и мочки онемели на ветру, хотя спина взмокла. Капитан вдруг замер, поднял руку — и тут же, без малейшей паузы, грохнуло, замолотило гулко, свистнуло придушенно, шваркнуло по камню, тюкнуло в мягкое, мать, вниз, где, всё.

Он с усилием провёл рукой по глазам, встал с кровати, подошёл к окну. Мрак и смерть были там. Он нашарил сигареты, долго не мог отыскать зажигалку. Оторвал зубами фильтр, сыпя на подоконник табаком, смял кончик, сунул в рот. Глубоко затянулся. Ночь перед ним была не московская, пряничная — а питерская, гиблая: очередной колодец, сугробы, одно-единственное гнойное окно и чёрная крышка, колодец прихлопнувшая. «В Петербурге жить — словно спать в гробу» — это из Мандельштама?…

Домой, домой.

Нет ничего проще, чем пропасть в России.

Занимаясь потерявшимися, сбежавшими, сгинувшими, колеся по этой (как всякий истинный москвич, своей Олег её не чувствовал — и имел честность себе в этом признаваться) гигантской, бесформенной и «безвидной» стране, где ничего нет прочного и постоянного, где никто не ощущает себя на своём месте — в обоих смыслах — и словно ежесекундно собирается с него сорваться, Олег регулярно и не без подспудного ужаса убеждался в страшной зыбкости всего здесь. Где даже настоящее было неопределённым — что уж говорить о будущем. Где чёткости не было ни в чертах лиц, ни в словах, ни в характерах. Где каждый готов был на что угодно — и к чему угодно. И где происходило — всё что угодно. Вопреки логике и вероятности.

Всё здесь было необязательным и взаимозаменяемым — и все (по крайней мере жили с таким ощущением). Всё здесь могло, как морок, в любой момент обернуться всем, распасться, бесследно исчезнуть. Раствориться в грязно-белом пространстве, трясущемся за поездным окном, в обморочном студенистом рассвете, смешаться с заснеженными свалками, заросшими канавами, исписанными заборами, недостроенными гаражами…

Больше ста тысяч человек пропадает без вести у нас ежегодно.

И чем глубже Олег проникался жутью перед окружающим зыбящимся хаосом, тем яснее понимал, что сам он первостепенное значение всегда, всю жизнь придавал как раз тому, что защищает от этого хаоса, — лично тебя. Тому, что сообщает твоему существованию определённость и осмысленность. Делает тебя — тобой. Не позволяет переродиться и пропасть.

Дома нашлись проблемы поактуальней — ёлку разве не пора покупать? Дело ответственное, в одиночку не делается. На ёлочный базарчик у супермаркета пошли вчетвером. «Смотрите какая!» — Машка показывала на чрезвычайно пушистое, правда, низенькое совсем деревце с двумя верхушками. Длинными, ровными, абсолютно параллельными. Олег зажмурился. «Пап, а почему она такая? Па-ап!» — «Олежка! — Тая. — Ты в порядке?» — «Да-да… Голова чего-то закружилась». — «Работаешь много» (не без упрёка).

Купили, конечно, большую — под самый потолок. Даже выше — снизу придётся отпиливать. Пока поставили на балкон — наряжать решили на католическое Рождество, чтоб до Старого Нового года достояла.

Кстати, о «работаешь»… С 25.12 по 13.01 у нас в стране, как известно, мёртвый сезон. Олег подумал, что, дабы спокойно гулять вместе с народом, стоит «закрыть» этого Лужина до Кристмаса. Тем более что остался, собственно говоря, последний кандидат.

Виктор Упениекс. У-пе-ни-екс. Латышская фамилия? А не подорвал ли попросту мой сторож за границу? — пришла вдруг мысль. Мало ли от кого — что я про него знаю?…

Из Риги звонил «друг и коллега» (как он сам представился) Виктора, некий Марк. Олег даже не знал, что в Латвии их смотрят. Для начала он сам связался с Марком по телефону.

Клал трубку Олег со странным чувством, которое не мог толком для себя определить. Чувством, переходящим в предчувствие — тоже, впрочем, пока предельно аморфное… Ехать было, собственно говоря, не к кому. Виктор У-пе-ни-екс — ну да, пропал с концами. Целых пять лет назад.

Олег понял, что его привычная рабочая деятельность пересекла некую жанровую границу. Он был на незнакомой территории. И кажется, не слишком гостеприимной. По некоей (самому не очень ясной) ассоциации он вспомнил про угрожающие звонки. Когда они начались?… А ведь…

Да. Да! После показа фотографии Лужина они и начались…

В окошке циферблата «Тиссо», показывающем даты, — 22. Олег набрал своего туроператора и заказал авиабилеты в Ригу и обратно.

На Ленинградке по дороге в Шереметьево привычно слиплась одна сплошная пробка. Светало мучительно и бесконечно. Плохо быть деревянным на лесопилке — Олег вместе со всеми тихо матерился, мял баранку, перестраивался, втискивался, газовал, тормозил. Он не мог сказать, где именно заметил этот «гольф». Старый, красный, довольно раздолбанный. Но, заметив его, вспомнил — не сразу, — что в последние дни видел неоднократно точно такой же у собственного подъезда. Ещё подивился: «Кто у нас на развалине-то эдакой ездит?…» Он, разумеется, и не думал обращать внимание на номер, он и сейчас не обратил бы внимания на саму машину — но с некоторых, недавних совсем, пор Олег стал предельно внимателен. Так что теперь постоянно косился в зеркало. «Гольф» прилежно проводил его до самого второго терминала. Ну-ну. На сей раз номер — московский — он запомнил.

Ту-154 раз за разом таранил бесконечные облачные слои — и таки продрался к небу и свету… чтобы через полчаса опять кануть в белесую баланду. После Москвы Рига показалась Олегу совсем маленькой и насмешила провинциальной неофитской претензией на европейский столичный гештальт. С Марком они «забились» в ресторане при супермаркете Maxima. За прозрачной стенкой все — дома на том берегу замёрзшей Даугавы, две невысокие высотки (совдеповский пенёк да стеклянистый новодел), Вантовый мост, небо — было одного безнадёжного цвета. Вкус никогда не пробованного рижского бальзама напоминал что-то — Олег не вспомнил что.

Марк с Виктором были совладельцами небольшой строительной фирмы. Они её и открыли. От Марка — связи в бизнесе, от Вити — стартовый капитал. Дело только пошло, отбили выгодный подряд, стали раскручиваться — и вдруг Витя пропал.

— И что, до сих пор ничего не прояснилось?

— Никаких концов… Хотя его действительно искали — я проплатил… Вы же понимаете ситуацию: партнёр исчезает, а ты один остаёшься с бабками…

НАТО не НАТО, ЕС не ЕС, подумал Олег, — а все те же новорусские полублатные расклады. Все те же малоподвижные тяжёлые ряхи над отличными костюмами, неприступная вальяжность голоса и манер. Бизнесмены…

— А у вас у самого нет предположений?

— Витя пришёл с серьёзными деньгами. Я не спрашивал, как он их заработал. Возможно, там не всё было чисто… Если честно, я давно не верил, что он может быть жив. Но эта ваша фотография… Жена телевизор смотрела…

Олег положил снимки рядом на стол. Упениекс: голый череп (лыс? брит?), валик усов, улыбается в объектив вполоборота. Олег переводил взгляд с него на Лужина. И обратно. И опять.

— Когда, вы говорите, Виктор пропал?…

Обратный рейс был поздно вечером — Олег под густым снегом шерстил Старый город на предмет сувенирных лавок: ничего не привезти Тайке было бы свинством полным. Что у них тут в Латвии — янтарь?… В магазинчике напротив собора Петра увидел серёжки из оправленного в серебро тёмного dzintars'а. Авторская работа, двести пятьдесят баксов. Не сувенир — подарок. За поводом не надо было бы ходить дальше Нового года, но Олег уже купил недельную путёвку на всех четверых в Эмираты. И тут вспомнил (и устыдился, как мог забыть) — в январе же годовщина знакомства.

Возвращался он, как возвращался всегда — с удовольствием: в любимый город, большой, богатый и уверенный в себе, к любимым людям, ждущим его… Олег думал — в который раз, — что может с полным правом считать себя человеком, у которого ВСЁ ХОРОШО. И подавитесь. И не пытайтесь меня пугать, сипеть в трубку страшным голосом… Всё. Хорошо.

Всё.

В тощем «редакторском» досье он нашёл письмо женщины Лужина, с которого всё началось. Лосева Зоя… телефон. «Номер набран неправильно. Положите трубку и наберите ещё раз». Ладно.

Олег выудил письмо из Минвод. «Сколько можно… вы на своём телевидении… поливать помоями человека, который… хотя виноват только в том, что честно выполнял приказ…». Автор — Евгений Холмогоров, демобилизован по ранению, служил в Чечне с Костей Рейном, какового и опознал на снимке.

Рейн, Рейн… Ах во-от оно что! Ещё одна звезда медиа, однако. Полтора года назад сержант-контрактник Константин Рейн якобы лично расстрелял трёх чеченцев, которые потом оказались не кровавыми ваххабитами, а мирными поселянами. Взялся кто-то, значит, отделить первых от вторых… Рейна, демонстрируя правовую беспристрастность, закатали в СИЗО. Что было потом, Олег не знал. Он позвонил подполковнику Милютину — к программе «Я жду» милицейские чины относились тепло, патронировали даже. Попросил разузнать про военного преступника. Однако же назавтра подполковник был противу обыкновения сумрачен и официален. В историю с сержантом порекомендовал не лезть, этим теперь занимается ФСБ — «лучше, Олегович, вообще про это забудь». Забудь… Тут и захочешь — не дадут.

В Минводах снега не было, но ветер по улицам мел жёсткий, морозный… По одинаковым, голым, под прямым углом пересекающимся улицам с дырявым асфальтом, вдоль одинаковых прямоугольников совдеповской серийной застройки — они тут не свихиваются от такой энтропийной геометрии?… Трепал объявление на столбе: «Куплю полдома на Собачевке». Олег живо представил себе эти полдома (неровный разлом гнилой стены, обнажившееся квартирное убожество) на этой Собачевке (шелудивые рослые дворняги у кривых щелястых заборов). А ведь кто-то хочет туда — и даже деньги платить готов…

Общение с Холмогоровым оказалось чрезвычайно тягостным занятием. Когда пять часов спустя, залитый плохой водкой («по жизни»-то Олег почти не пил), измученный необходимостью следить за бесконечной и непредсказуемой сменой настроений собеседника, мотаемого меж остервенелой обидой на весь мир, агрессивным алкогольно-блатоватым панибратством и пьяным же бессмысленным фатализмом, Олег вышел из ободранного подъезда «хрущобы» на улицу без единого горящего фонаря, он так и не понял, что испытывает — сочувствие или презрение — к этим несчастным и опасным мужикам. Таким крутым-витальным — и таким круглым неудачникам. Никогда никому не верившим и все равно проданным всеми и кинутым.

Я понимаю — война… Впрочем, ты — контрактник, ты сам себе выбрал войну. И вообще, если вдуматься, война — тоже способ уйти от вопросов, на решение которых почему-либо не хватает духу… И приходится, как это ни обидно, признать, что мясорубка — действительно жуткая, кто спорит, — тебя жевавшая, вовсе не оправдывает твоей несостоятельности в мирной жизни…

Ничего, кстати, по существу дела Холмогоров не сообщил: вместе с Рейном они служили полгода, сдружились ещё и на том, что оба из Минвод. Своих «чехов» тот покрошил, когда Женя уже валялся в госпитале. В историю с расстрелом он, с одной стороны, не верил, с другой — считал, что правильно Костя их в расход пустил, всех бы так, и вообще мы там жизнью каждый день рискуем, а эти ваши суки купленные…

До гостиницы было далеко, Олег хотел поймать такси или просто мотор — но улицы все тянулись мёртвые, ни людей, ни машин. Он, конечно, подозревал, что это произойдёт — и это, конечно, произошло. Четверо. Телки-переростки — даже на походке печать тяжёлого детства. Переходить загодя на другую сторону было унизительно, а когда Олег понял, что ни черта не обойдётся, — поздно. «Курить дай», — классическая идиома озвучена была так, что он сразу почему-то понял, что просто лопатником они не удовлетворятся — будут калечить…

Двоих он свалил, остальные сразу побежали. Ни хрена в них не было, даже блатного куража — ничего, кроме шакальей рефлексологии. Один из упавших ворочался, прикрывал локтями морду, коленями живот — думал, Олег станет добивать ногами. Второй валялся без сознания. Олег сунул в рот разбитые костяшки. Плохо быть деревянным на лесопилке, подумал непонятно в чей адрес.

Из-за этих ли выродков, из-за сивухи ли, от которой он давным-давно благополучно отвык, из-за чего ли ещё — в обшарпанном, относительно чистом, но отдающем неистребимой совдепией номере его вдруг схватила совсем какая-то непереносимая тоска. Ввинчиваясь лбом в плоскую подушку с застиранной наволочкой, он с ненавистью повторял про себя: я — вполне ещё молодой, крайне небедный, успешный в профессии столичный житель, абсолютно счастливый в семейной жизни… Он вспоминал лицо жены, интонацию, с какой дети произносят: «папа»… К рассвету провалился.

«Минеральные» менты, к которым Олег отправился наутро, тоже смотрели «Я жду» и помочь взялись охотно… да не смогли: оказалось, что Константин Рейн в городе прописан никогда не был.

Чего-то подобного Олег ждал. Ещё до отъезда он, не вняв совету подполковника, послал запрос в пресс-службу ФСБ — хотя там ему могли прояснить лишь конец всей истории. Что же касается её начала и течения…

В самолёте он, выложив на откидном столике пять фотографий, раз за разом тестировал в голове уже готовую версию. Как вербуют в Чечню, он знал — и кого (среди прочих)… Авангардная музыка, авангардная живопись… идеальный способ быть музыкантом и художником, не умея ни играть, ни рисовать…

По пути из аэропорта, стоя в пробке, прямо из машины набрал Питер:

— Ольга, простите, если я лезу в то, что меня, наверное, не касается, но, возможно, это поможет найти… (как его там?) Эдуарда… Как долго вы его знали? Сколько времени прошло между тем, как вы познакомились, и тем, как он пропал?

— Да немного совсем… Меньше года на самом деле…

Новый год

— Так вы что, хотите сказать, что это был один человек?

Подследственный смотрел странно. С какой-то едва намеченной усмешечкой:

— Ну сами подумайте. Сроки прикиньте…

Кира подумала. Как могла — в нынешнем состоянии… Прикинула.

— Н-ну, допустим… Что же он — постоянно, чуть не раз в год, менял имя, внешность, место жительства, профессию? Зачем?… Скрывался?

Подследственный молчал. Усмешечка пропала.

— И кто он был на самом деле?

— А вы не догадались?

— А, ну да… Всё равно не понимаю, — мотнула она плохо соображающей головой, — зачем вам было его убивать? Вы тут вообще при чём?

Кира увидела, как лицо его — не фигурально, зримо — темнеет и оседает внутрь себя.

— Была причина, — с усилием выговорил он после долгой паузы, не глядя на Киру.

Старый год

Потом Олег опустился на локти, почувствовав потной грудью её соски, поймал губами губы, зацепил языком язык, возя животом по животу, стал тяжело и постепенно разгоняться по новой, прерывисто дыша; слабые руки, чуть царапая, скользили по его мокрой спине, он немного отстранился, работая все более быстро и отрывисто, зажмурился, переходя в режим отбойного молотка, зашипел, выруливая на финишную прямую, приближаясь, приближаясь, широко открыл глаза… — и его срезало на полном ходу. Вышибло из себя самого. Не было горла — заорать. Женщина под ним лежала навзничь, запрокинув голову и разбросав руки, вся её одежда была вертикально распорота спереди, открывая грудь, живот, пах — смотреть туда было совершенно невозможно, но он стоял и смотрел, стоял в этой прихожей и смотрел на всё ЭТО, стоял… «Олег!… Олег, господи, что с тобой, господи, Олег?!»

Он долго и свирепо плескал на себя ледяную воду, утёрся, медленно отнял полотенце от лица, непонимающе глядя в зеркало. К чёрту, к чёрту, Новый год — и в Эмираты, и знать ничего не хочу… «Олежка, твой мобильный!…» Определитель пасовал. Олег сбросил звонок.

У Зои Лосёвой по-прежнему предлагали положить трубку.

До Кратова от Москвы на машине было минут сорок. Плоско, бело, серо, безлюдно, почему-то одинаково бедственно выглядящие (даже когда вполне опрятные) домики, «ПРОДУКТЫ ТАБАК НАПИТКИ 24», одинокие алкаши, мёрзнущие на пустых автобусных остановках. Посвист электрички с недальней железной дороги. Здешний центр: кирпичные многоэтажки, очередь бабок с колясками у закрытого детского магазина, глухой забор рынка. Из полудюжины таксофонов — ни одного целого.

Дальше, за развязкой, справа от дороги потянулись решётчатые металлические ограды с колючкой поверху. Раньше тут были испытательные площадки почти всех ведущих авиационных КБ — что-то теплилось даже сейчас. Туполевские «проходные»: шлагбаум, ворота, будка.

Станислав Лужин числился в маленькой местной охранной фирмочке — её директор, он же кадровик, такого прекрасно помнил. Хмыкнул сочувственно-пренебрежительно:

— Хороший мужик Славка был, только квасил здорово. Его несколько раз уже увольнять хотели: вы понимаете, что это такое — пьющий сторож. Рано или поздно точно бы уволили… Если б он сам… не уволился, так сказать.

— Действительно во время дежурства пропал?

— Во время новогоднего! Прямо в ночь на первое число. Как, куда — никто ни хрена не понял. Взломано ничего не было. Исчез. Инопланетяне, блин, похитили… Знаете, некоторые говорят: всё, с первого января начинаю новую жизнь. Ну вот и Славка, видать, начал…

Про жену Зою директор, однако же, понятия не имел. А у него была жена? Гражданская? Ну, попробуйте поговорить с Максом Лотаревым — его соседом по общежитию. Макс там по-прежнему живёт.

Общага производила сильное впечатление. Макс, провинциал, приехавший некогда штурмовать Москву, но зависший здесь, кантовался в ней уже который год. Да, поддавал Стас будь здоров. Зоя? Да нет, сколько я Стаса знал — около года, получается, — у него вообще никакой постоянной бабы не было… Он как-то не по этой части был: больше вон по той — Макс кивнул на пустую бутылку из-под «Гжелки» под столом. Лосева? Никогда про такую не слышал.

За бумажной стенкой с безысходным чернорабочим упорством жили личной жизнью: механически-равномерные бабские вопли звучали то как кваканье, то как лай…

Но круче всего тут был сортир. Бессмысленно подёргав ручку сорванного бачка, Олег оглядел мельком настенные росписи. Открыл дверь, шагнул наружу… Шагнул назад, осмотрелся внимательно.

Среди полустёртого мата и изображений в стиле примитивизма постоянно — на стенах, на двери, крупнее и мельче, аккуратно и бегло — повторялось давнее, большей частью совсем поблекшее, но ещё различимое: четыре перекрёстно соединяющиеся квадратные спирали, свастика, каждый из загибающихся хвостов которой продолжает загибаться внутрь. Картина Снежкина. И — ещё какое-то неуловимое воспоминание засвербило на периферии…

Он спустился в полутёмный подъезд. В светлом проёме двери стоял неподвижный мужской силуэт. Олег замедлил шаг. Остановился. Человек в дверях не шевелился. Он смотрел сюда, внутрь, на Олега — но Олег против света не видел его лица. Он вдруг остро пожалел, что даже газовой завалящей пушки у него с собой нет. «Ты понял, почему ты сдохнешь?» — живо вспомнился сдавленный телефонный голос.

Олег оглянулся: пролёт наверх, пролёт вниз, в подвал. Чёрный ход тут какой-нибудь есть?… Когда он — через секунду — опять повернулся к дверям, там уже никого не было. Под ноги, звеня по цементу, прыгало что-то маленькое. Олег припечатал ботинком, поднял — патрон… На улице завёлся автомобильный мотор.

Он подбежал к дверям. Красный потрёпанный «гольф», хрустя льдом луж и вздрагивая в колдобинах, выползал со двора. Олег слетел с крыльца, «фольксваген» газанул. В машине сидел всего один человек — но лица его Олег не разглядел и сейчас. Он метнулся, поскальзываясь, к своей «ауди».

Когда Олег, опасно юзя на наледях, вырулил на улицу, «гольф» был уже кварталах в четырёх. На нормальной дороге Олег догнал бы этот мусорник в два счёта, догнал бы и подрезал или вообще выбросил на обочину: «ауди» чуть не вдвое тяжелее… — но здешняя дорога нормальной не была. Это вообще была не дорога, а полоса препятствий. «Фольксваген» вильнул в переулок.

Невнятно матерно рыча, вывихивая руль, объезжая ямы, Олег крутил теснющими дворами, где у маленького «гольфа» появилось даже какое-то преимущество. Но его водитель этих переулков тоже не знал — так что в какой-то момент упёрся в тупик. Ну все, козлина… — Олег затормозил, заблокировав ему выезд. Красная жестянка сдала задним ходом, громко протаранила мусорный контейнер, скакнула вперёд, резко выворачивая вправо, разметала пирамиду картонных ящиков, вынесла секцию сетчатого рваного забора и, задрав корму, нырнула с небольшого откоса. Т-твою мать… Олег дёрнул рычаг коробки передач. По-собачьи зарываясь в сугробы, «фольксваген» пер через захламлённый пустырь.

Они по очереди миновали свалку, стали на какой-то дохлый просёлок и запрыгали по нему. Олег подтянулся, почти нагнал, газанул, чтоб нагнать совсем… его бесконтрольно повело и гулко, смачно, с лязганьем зубов врубило задом в заснеженную кучу смёрзшегося песка. Он вдавил педаль — колеса провернулись вхолостую. Ещё раз… Потные ладони соскользнули с баранки. Олег с усилием выпрямился. Тупо и безрезультатно погазовал.

Вынул из кармана патрон, поднёс к свету. Пистолетный, довольно здоровый. От ТТ, скажем. Олег соскоблил с него ногтем бурую корку. Ухватив пальцами, с неожиданно малым усилием вынул пулю. Потряс гильзу над ладонью — пороха не было. Он повертел её. Сзади отпечатался след бойка.

Олег откинулся на подголовник… «Гольф», как сказал Олегу знакомый мент, которого он просил пробить номер, был зарегистрирован на какого-то Владимира Рутковского…

Обыкновенный снимок «мыльницей». Два кореша-контрактника, Рейн и Холмогоров, позируют на фоне «зелёнки». Если приглядеться, на правом загорелом литом плече Рейна видна небольшая татуировка. Если взять лупу, разглядишь узор — четыре соединяющиеся крест-накрест квадратные спирали.

Можно уехать за границу, можно затихариться на должности ночного сторожа, можно изображать гения всех искусств, не обладая талантом ни в одном, можно завербоваться на войну — но профессиональным боксёром ты за год не станешь. А притворяться выйдет — до первого боя…

Про Наливаева в Сети было порядком, несмотря на срок давности. И не только про исчезновение. Олег ознакомился с имеющимся и опять поехал в библиотеку рыться в подшивках.

Вся карьера пропащего была, оказывается, цепочкой скандалов. Недолгая карьера, хотя и стремительная — что само по себе тогда у многих вызывало вопросы. «Почему никому не известный боксёр в обход всех правил ведёт бои с титулованными профессионалами?…» Кстати, бои он вёл весьма успешно: победа нокаутом, победа техническим нокаутом… Ага, сговор, все куплено, о результатах договорились заранее! «Неужели деньги теперь — единственный критерий в боксе?…» В очередной раз недобрым словом поминается Дон Кинг. «Кто этого Наливаева знал всего год назад?…» Так, а вот интервью в «Спорт-Экспрессе» с самим фигурантом. «Что вы думаете по поводу обрушившихся на вас обвинений?» Андрей (пожимая плечами): «Плохо быть деревянным на лесопилке». Эта фразочка и в заглавие вынесена…

Олег посидел, глядя перед собой. Порылся в карманах, нашарил пачку «Житана», заглянул. Встал, пошёл в курилку. Вытянул предпоследнюю сигарету, оторвал фильтр, примял кончик. Пацаны-студенты на него косились.

Кутузовский был отлично вычищен (правительственная трасса!), и даже машин в это время в обе стороны шло относительно немного — Олег позволил себе разогнаться (хотя вообще водителем был крайне аккуратным и даже скоростные режимы местами соблюдал). Потом поддал ещё. Пошёл на обгон.

85, 87, 88 километров… Он, как VIP-кортеж, гнал в крайнем левом ряду, оставляя позади «бэмки», «пежо», японские мыльницы, отечественные мусорники… 90… Олег отстегнул ремень безопасности. 95. Ещё. 100…

Он крутанул руль влево и вышел на встречку. С визгом шин шарахнулась тачка, ещё одна — впритирку. Третья. Вой тормозов.

Олег вильнул влево, вправо: не уклоняясь, а ища встречи, чувствуя неустойчивость машины на такой скорости. Очумело ревели сигналы. Ещё кто-то успел отвернуть — совершеннейшим уже чудом.

Автобус.

Олег нацелился в лоб. Тот тормозит, начинает тормозить, конечно, не успеет. Рёв. Две секунды. Одна. Все.

Метрах в пяти перед бампером «скании» Олег выкрутил вправо.

Неведомо как удержался на колёсах. Ещё правее, притормаживая. Вернулся на свою полосу. Стал смещаться к тротуару. Успеть бы срулить куда-нибудь — пока менты не очнулись…

В редакции ещё все были, но ввиду приближающихся праздников никто уже толком не работал. Олег уклонился от алкогольного предложения, внеся озабоченным лицом диссонанс в общий настрой.

— Олег, — позвала секретарша Наташа, — тебе факс был.

Он пошёл за ней.

— Кошмар какой… Над чем это ты работаешь? — Наташа протянула оторванный кусок ленты. Отксеренная и, вероятно, увеличенная фотография — мутно-зернистая, теперь «чебэшная». Из тех, что делаются ментами на месте преступления. На фотографии была женщина: лежала навзничь, запрокинув голову и разбросав руки, вся одежда вертикально распорота спереди, открывая грудь, живот, пах. И из-за плохого качества, преувеличенной контрастности, густой пятнистой черноты снимка только ещё жутче смотрелась широкая яма под подбородком, вертикальный разрез от межключичной ямки до лобка, лужа под трупом и потёки на попавшей в кадр стене.

На противоположной стенке узкой прихожей она тоже была — щедрый, глянцево блестящий в электрическом свете, такой яркий на светлых обоях, окружённый продолговатыми запятыми брызг мазок. На полу, казалось, её вообще по щиколотку. Попало даже на дверь в большую комнату — кляксы краснели на стекле, на отражающейся в нём наряжённой ёлке: стекло было полупрозрачным, и отражение двоилось: два ствола, две торчащие верхушки… Он стоял и смотрел на это, стоял и смотрел, стоял… — а потом его повело, он отшвырнул дверцу сортирной кабинки…

Сплюнул, высморкался, нажал слив. На внутренней стенке унитаза все равно остались бурые брызги. Он долго полоскал рот, тёр руки. Моргал в зеркало. На чужих ногах вернулся в кабинет. Включил компьютер. Internet. Зоя Лосева. Найти.

Поисковая система выбросила всякую дребедень: форумы, хотмэйлы, имя с фамилией по отдельности. Олег кликнул вторую страницу ссылок, собирался уже закрывать… Стоп. Да! Он кликнул ссылку. «Запрашиваемый URL не может быть доставлен». Кажется, это был электронный архив какого-то издания. Искомое словосочетание имелось в предложении: «Жертва была опознана как Зоя Лосева, двадцатисемилетняя москвичка…» Олег набрал подполковника Милютина.

Лосеву убили семь лет назад, тридцать первого декабря. Будучи одна в квартире (её гражданский муж, врач «скорой помощи», как раз дежурил), она открыла дверь — вероятно, кому-то, кого знала, — и этот знакомый первым делом прямо в прихожей острым лезвием (скорее всего, медицинским скальпелем) перерезал ей горло. Следов борьбы не было… Олег листал извлечённое из архива дело. Протокол осмотра места преступления… Протокол первичного осмотра трупа…

«…указывает на то, что убийца обладает навыками хирурга…»

Зою вскрыли и выпотрошили. Протокол допроса свидетеля. Владимир Рутковский, гражданский муж Лосёвой, утверждает, что убийца — некто Анатолий Градов, тоже врач «скорой», близкий друг семейства.

«Следователь: На чём основывается ваша уверенность?

Свидетель: Я знаю. Я просто знаю.

Следователь: Вы располагаете какими-нибудь доказательствами?

Свидетель: Нет».

С этим Градовым было не очень понятно. Вроде его хотели допросить — для начала как свидетеля. Но не допросили: он то ли сбежал, то ли пропал… Из материалов дела не понять. Рутковский… Олег поднял голову от бумаг. Что-то страшно знакомое. Владелец красного «гольфа»! Он залистал записную книжку, чтобы в этом удостовериться, — руки вдруг онемели. Пачечка перевёрнутых листиков скользнула обратно. Олег непослушными пальцами снова их перевернул, нещадно сминая. Открыл нужный разворот. Весь изрисованный квадратными спиралями, соединяющимися лабиринтиками, модифицированными свастиками.

Олег отлично помнил, когда, по привычке механически чертя ручкой, замарал этот разворот. Когда ехал в Питер. То есть ещё ДО знакомства с творчеством Снежкина…

Звонящий представился сотрудником Федеральной службы безопасности и сказал, что хочет поговорить с Олегом в частном порядке по поводу его запроса касательно Рейна. Они договорились встретиться в кабаке при Доме журналиста.

Алексей, чекист, был не старше Олега, в меру нагловат, в меру деловит, несколько раз кивал приятельски проходящим мимо хищникам и падальщикам пера. С Олегом он сразу выразил желание перетереть без обиняков — с тем только условием, что всё останется между ними. «Вам я расскажу — но чтоб вы сами поняли: говорить ещё кому-то, копаться дальше во всём — не стоит. Все равно ж ничего не добьётесь, а неприятностей наживёте. Так как — договорились?» Олег кивнул.

Константин Рейн без малого год назад — без совсем уже малого, в новогоднюю ночь — исчез из камеры изолятора, где сидел под следствием. Паническое расследование не дало никаких результатов. Сбежать вроде не мог. Никак. И тем не менее. Что говорить общественности и как комментировать — никто так и не придумал. Не напишешь же в пресс-релизе «растворился в воздухе».

Под стать невероятной байке и тон у Алексея сделался доверительно-заговорщицкий: вишь че творится, и на нашу старуху проруха бывает, только это — между нами… Хотя глубокая неудовлетворённость эфэсбэшника всем, что связано было с Рейном и его историей, показалась Олегу искренней. «Чего его под следствие отдали — его ж не судить, а лечить надо было. Он же там совсем крышей поехал. Вы б его видели. Успокоительные жрал, махру всякую пачками сандалил — вон, я смотрю, у вас „Голуаз“… Так он такое же крепкое садил как подорванный и знаете ещё чего делал — фильтр у них отрывал всегда…»

Оттепель: снизу вода, сверху мокрый снежок — шматы с ладонь. Машина входила в лужи, как амфибия. Вдруг сыпануло градом. «Наливай-йя, нали-вай-йя, наливай-йя…» — глумилась по радио «Текила-джаззз». Олег вёл как пьяный.

Бред же, бред, такого ж не бывает, совсем все охренели, что ли, рикошетило беспорядочно. В прошлом году собой я был собой, и в позапрошлом, у меня была моя работа, меня же все знают — коллеги, друзья, семья… Ну ладно, с Тайкой мы встретились в этом январе — как раз вон подарок купил на годовщину (как всегда, гордился, что Машка с Мишкой меня — а не настоящего отца — папой называют!…). Ладно, в «Я жду» — тоже в начале года устроился. Но ведь куча же народу работала со мной раньше в других программах, всё же меня знают — с Катькой, первой женой, в конце концов, шесть лет прожили…

На Садовом опять вмёрз в пробку. Чувствуя себя полным параноиком, схватил телефон — набрать Катьку. В записной книжке был её номер… Где же он?… Что за чёрт… Рука с мобильником вибрировала все сильней. Из старых друганов кого-нибудь… Ну, допустим… например… например… Сзади с ненавистью сигналили.

Красный «гольф» дежурил у подъезда. Олег на него и не глянул — не попадая пальцами, набрал код, кнопку лифта жал так, словно сквозь стену продавить хотел. «Ты уже, Олежка?» — обрадовалась Тайка раннему возвращению. Не отвечая, он распахнул тумбочку под телефоном, схватил истрёпанный блокнот. Залистал бешено, разрывая страницы. Хоть кого-нибудь из старых знакомых — имя, номер… (…Гопники в Минводах. Два удара — два нокаута. Бой крутого боксёра-профи… Знаешь, что напоминает вкус рижского бальзама? Вкус рижского бальзама!…)

Рванул дверцу шкафа — посыпались фотоальбомы. Расшвыряв прочие, схватил свой. Один картонный лист перевернул, другой. Он уже думал — будет пусто: нет. Куча фоток. Вот молодой блондин на ринге: пот, бешеный прищур над перчатками. Вот некто толстый и волосатый на сцене — ловит опущенный микрофон раструбом саксофона. Вот — «пёс войны» в камуфляже на броне, автомат поперёк колен. Вот — двое врачей в халатах у дверцы реанимобиля, один чем-то знаком…

Он захлопнул дверь ванной, защёлкнулся, швырнул на полку над раковиной фотографии, собранные за последние десять дней на просторах бывшей большой родины. Разложил аккуратно — в ряд. Беспорядочно накидав на морду пену, стал широко водить бритвой по усам, чуть вьющейся бородке. Было больно — он не обращал внимания. Сбрил кое-как. Уронил станок в замусоренную волосами раковину. Кровь выступила: он чувствовал тёплые капли на губе, щеках… Точно так же, как чувствовал их тогда, в той прихожей — капли попавшей на лицо чужой крови. Распрямившись над женщиной, он содрал с себя перепачканный халат, кое-как вытер чистой полой руки, бросил его под ноги. Огляделся — заляпаны были обе противоположные стены, а на линолеуме крови, казалось, вообще по щиколотку. Попало даже на дверь в большую комнату. Он стоял и смотрел на всё это, стоял и смотрел — а потом его повело, и он вынужден был опереться на стенку. Но он быстро справился с собой: в конце концов, крови навидался на работе…

Чего-то не хватало.

Вспомнил: Володька кивает на его кулак, мерно, со звяканьем встряхивающий словно бы монетки. Володька знает, что не монетки. «Чего ты их с собой постоянно таскаешь?» — Володька заинтригован. «Типа талисмана», — загадочно ухмыляется он…

Он вынул из кармана два патрона от ТТ, слегка размахнувшись, бросил вперёд — глуховато стукнув по обоям, те шлёпнулись в багровую лужу. Он развернулся, отомкнул замок, шагнул через порог, захлопнул дверь. Уже на ходу, сообразив, обтёр ладонью лицо. Стянул с носа очки и только тогда впервые поднял глаза на зеркало…

Новый год

— Скажите, — Кира на секунду опустила глаза, пережидая очередной приступ дурноты, — а зачем надо было это все — ну, письмо в передачу?…

Рутковский хмыкнул — без злорадства:

— Должен же он был хотя бы понимать, за что я его кончу…

Да псих, псих, стряхнула Кира наваждение. За время этого интервью — одного из самых странных в её жизни — она чуть не поддалась гипнозу параноидальной логики визави… Впрочем, любой психиатр скажет, что единственный способ наладить контакт с сумасшедшим — это следовать поначалу логике его бреда.

— А вы не опасались, что, поняв, он поступит так, как поступил?

Кира знала: звонок от жены Олега Водопьянова поступил минут в десять двенадцатого — меньше чем за час до того, как самого Водопьянова расстреляли на Красной площади. Жена, Таисия, сказала, что к ним в дом вломился сумасшедший с пистолетом и, угрожая ей и её детям, потребовал сказать, где находится её муж.

— Что сбежит? — Рутковский пожал плечами. — Я всё время следил за ним… Ну да, переоценил себя…

— А он всё-таки недооценил вас… Как вы думаете, почему он не уехал куда-нибудь подальше, а остался в Москве?

— Зачем ему было уезжать? Ему надо было только дождаться первого января. Ищи его потом…

— Зачем вы пришли к его жене? Думали, она знает, где он скрывается?

— А что мне оставалось делать? Несколько часов до Нового года… Один раз он так уже ушёл, — добавил он тоном, от которого Киру передёрнуло.

— И вы стали угрожать пистолетом её детям?

— Сначала я вообще представился старым другом Олега, и мы с ней прекрасно по душам потрепались. Она сама мне вывалила — как она перепугана… Она не понимает, что с Олегом произошло, куда он вдруг пропал…

— Чего же вы не ушли?

— Ха… Знаете, в чём прикол? Он любил её, — Рутковский криво осклабился. — Вы что — такой роман, женился через два месяца знакомства, обоих её детей на себя повесил… А тут — ещё несколько часов, и все, он её забудет навсегда. Я надеялся, что он если не придёт, то хотя бы позвонит.

— И он позвонил?

— Ну, вы, я вижу, и сами все знаете.

— Не все. Как вы поняли, откуда он звонит?

Ещё более кривой оскал:

— Она мне сказала. Тая…

— Я имела в виду — как вы поняли, что она поняла, где он?

— Она взяла трубку. Они совсем недолго разговаривали. И она не спросила: «Где ты?» Любая бы спросила — первым делом. Я сообразил, что она это определила по номеру, с которого звонят.

— Он звонил с городского?

— Да, из квартиры её двоюродного брата на Новинском.

— А зачем он звонил с городского? Не с мобильного, не с автомата?

— Вы у меня спрашиваете? Сглупил…

— А почему она вам сказала? Она же уже поняла, от кого Олег скрывается… А! Вот тут-то вы и стали угрожать пистолетом детям!

— Что вы думаете, я правда собирался в них стрелять?

— В Водопьянова вы высадили всю обойму…

— Было бы две — две бы высадил. Ленту пулемётную…

После паузы, давясь словами, добавил:

— Он очень круто лажанулся, когда решил, что я его не найду…

— Н-да, — Кира тщательно затушила сигарету.

— Значит, она раскололась. И вы поехали на Новинский. И что дальше?

— Звоню в дверь. Слышу — кто-то там есть. Тая сказала, что он в квартире один, брат её уехал. Не открывают. Я вышибаю дверь. Смотрю — балкон. Он на соседский балкон перелез. Я за ним. Он на улицу, к метро…

— К метро? Почему не к машине?

— Я тоже не понял. Машина его там же стояла, у подъезда, я видел. Ключи, наверное, забыл.

— Ключи были при нём.

— Откуда вы знаете?

— Протокол читала… Значит, вы преследовали его по улице, на метро. Почему вы не стреляли сразу?

Подследственный помолчал.

— Там везде народ был. И милиция. Я всё-таки сначала надеялся завалить его так, чтобы не попасться.

— А когда поняли, что до боя курантов не успеете, — на все плюнули?

Он не ответил. Кира перевела дух. Полезла за новой сигаретой. Ну и история. Она уже представляла, какую бомбу из неё сделает. Так что, может, и не напрасен был её сегодняшний утренний героизм… От одного воспоминания о пробуждении тошнило. Вы гудите всю ночь, накачиваетесь в хлам, падаете засветло… — а в полдесятого вам звонит знакомый следователь и предлагает эксклюзив с психом, открывшим стрельбу ровно в двенадцать на Красной площади. С ментами у их газеты дружба была, конечно, с интересом: причём со стороны ментов не только пиаровским, но и простым денежным. Хотя за такое интервью и денег не жалко. Даже встать с тягчайшего бодуна, сесть за руль со всеми своими промилле… Ладно, доехала — и слава богу.

— Но он-то, Водопьянов, — собралась с мыслями Кира, — не мог не понимать, что вы его намерены во что бы то ни стало укокошить?

— Надеюсь…

— Тогда почему он в вас сам не стрелял?

— Из чего?

— Из пистолета. При нём нашли «макарон». С полной обоймой.

Псих хлопал глазами. Ей даже немного смешно стало:

— Смотрите, что получается. Он сбегает у вас из-под носа, ложится на дно, несколько дней ничего о себе не сообщает паникующей жене — а потом вдруг звонит ей с городского. Имея ключи от машины — бежит к метро. Имея пистолет — не достаёт его, хотя знает, что вы собираетесь его убить…

— Что вы хотите этим сказать?

Понятия не имею, подумала Кира. А произнесла зачем-то:

— Подумайте. Может, он и не хотел вовсе от вас убежать?

— Зачем тогда вообще бегал?

— Я имею в виду — подсознательно не хотел?

Что я мелю? — поразилась она себе.

— Бред, — поморщился Рутковский.

Но Кира видела, что выбила его из колеи. Прежней столь странной в допросном кабинете самоуверенности в нём не было. Он, кажется, занервничал.

— А как вы думаете — зачем он убил вашу женщину?

Псих вытаращился на Киру. Набычился:

— Вы это о чём?

— Вы ведь никогда не могли этого понять, правда? Каких только причин не выдумывали — но все они смотрелись одинаково неубедительно…

Она испытывала странное ощущение — словно её подзуживал кто провоцировать подследственного. На хрена? Дался он мне…

— С первого января начинаю новую жизнь… Таким вот интересным образом. Это ж постараться надо было… А зачем? Неужели вы верите в то, что он так от кары за содеянное бегал?

— А зачем, по-вашему? — он поднял глаза. Что-то и них странное было, в этих глазах.

— Вы его сколько знали как Градова?

— Меньше года…

— Вот именно. Он же не от вас бегал. И не от милиции.

Рутковский прикрыл глаза, медленно запрокинул голову:

— От себя… — едва слышно.

— Представьте: это ж как надо было обрыднуть самому себе! И вдруг в какой-то момент в какой-то из этих жизней… а может, не в момент, и не в одной жизни… он или понимает, или догадывается, или чувствует, что кем бы он ни был — все равно остаётся собой…

— Дайте закурить… — сипло сказал псих.

Она протянула ему пачку.

— Почему он тогда не повесился? — Рутковский, держа сигарету в руке, посмотрел на неё.

— Когда-то, — Кира бросила ему спички (сигареты у Петьки украла, а зажигалку забыла. Не сообразила — и то: сколько лет уже не курила…), — я читала заметку про одного врача, который несколько раз пытался покончить с собой. Он и вешался, и травился, и стрелялся. Верёвка обрывалась, отрава не действовала. В пистолете все патроны оказались почему-то без пороха…

Он затянулся:

— Н-ничего себе… — о сигаретах, отстраненно.

— «Дукадос». Испанские.

— Выходит, я просто на него поработал… — псих покачал головой. — Помог… Избавил… С-сука, — наросший на сигарете пепел упал на пол. — Да если б я знал — пальцем бы его не трогал… Охранял бы…

Кира подвинула ему пепельницу. Подследственный посмотрел на неё бессмысленно, потом ткнул сигаретой в кучку оторванных фильтров.

Он как-то разом сдулся, обмяк, замолк. Плохо быть деревянным на лесопилке, несколько невпопад подумала она (чьё это дурацкое выражение?… не помню) и выключила диктофон.

Она шла по бесконечному коридору ментовки — сумрачно-тоскливому, как все бесконечные казённые коридоры, а в пустой с похмелья голове бессмысленно крутилось непонятно откуда залетевшее: «С Колымы не убежишь…»

2005[1]

Notes

1

Сокращённый вариант повести опубликован в рождественском номере журнала «Афиша» за 2005 год.

Content

Новая жизнь
Святочная повесть

Notes