Владислав Крапивин

Рассекающий пенные гребни

Приморская повесть

“Выпрямляйся, барабанщик!..

Выпрямляйся, пока не поздно”.

А. Гайдар. “Судьба барабанщика”.

I. Солнце в дыму

1

Перед расстрелом мальчик слушал ночных кузнечиков.

Кузнечики трещали на старом бастионе. И по всей округе трещали. А мальчику казалось, что в небе стрекочут лучистые звезды.

Часовой выпустил мальчика из каземата и разрешил подняться на площадку низкой оборонительной башни.

– Только ты это, смотри, без глупостей. Не пробуй удрать.

Мальчик лишь вздохнул. Бежать надо было вместе с Витькой и другими пленными. А теперь что? Посты усилили, нынче их не обойти. Да если бы и удалось вновь оказаться на берегу бухты, куда деваться потом? Пловец он никакой, а ширина бухты – не меньше четверти лье…

– Не бойся, Мишу, я просто полежу наверху…

– Вот и ладно. А то, если сбежишь, мне точно не быть живым… А тебе чего бояться? Попугают утром, пальнут поверх головы, да и гуляй на здоровье. Ну, разве что еще выдерут, чтобы в другой раз не дурил, но это дело не смертельное…

Пожилой добрый Мишо жалел и утешал мальчишку. Но мальчик знал, что солдат врет. Приказ о расстреле отдал сам командующий, а он никогда не отступает от своих слов. Тем и знаменит…

Площадка была засыпана землей и поросла кустиками упругой травы. Мальчик лег на спину. Жесткие метелки защекотали затылок и уши. Трава пахла сладковато и полузнакомо. А еще пахло нагретыми за день камнями и морем. А гарью и трупами не пахло совсем. За несколько спокойных, почти мирных дней этот военный запах поулегся, растаял, уступил дыханию природы. К тому же, здешний приморский бастион никогда не был в линии активной обороны. Даже при самых жестоких боях его обстреливали редко и ни разу не штурмовали. Здесь был у противника пересыльный лазарет и склады.

Стрекот кузнечиков (или звезд?) был сильным, но не утомительным. Даже ласковым.

Стоял сентябрь – время для здешних мест совсем еще летнее. Ждали равноденственных бурь, но пока над Полуостровом завис недвижный прогретый воздух. И сейчас пласты этого воздуха невидимо, но ощутимо шевелились над мальчиком. А сквозь них смотрели тысячи звезд.

Звезды были разные – яркие и еле заметные. Очень далекие и очень близкие. Некоторые – будто в пяти футах от лица. А в самой высокой дали светились облачка звездной пыли.

Иногда медленный текучий воздух шевелил гроздья звезд. Но, качнувшись, они снова делались неподвижными. Только со стрекотом раскидывали в черноте голубые и белые лучи…

Над деревней Пуль-Нуар, где мальчик жил до войны, тоже бывали яркие звезды. И мальчик любил смотреть на них из чердачного окна, из своего ветхого жилья-голубятни. Но такого несговорчиво-черного неба он не помнил. Там, если приглядеться, можно было все-таки разглядеть в небесной тьме еще более темную колокольню, что возвышалась над церковью Святого Антуана. В арочном проеме колокольни угадывался большой колокол.

Про колокол говорили, что раньше он висел на маяке. И что в первую полночь полнолуния, если встать против церковных дверей, можно услыхать, как из колокола доносится эхо голосов. Это будто бы голоса тех, кто сгинул в чужих краях – ушел на войну или на заработки и никогда уже не вернется.

Деревенский кюре отец Бастиан убеждал прихожан, что это пустые суеверия. Он был молодой, увлекался науками, любил рассказывать мальчишкам про электричество и не раз говорил в проповедях, что истинная вера не имеет ничего общего с предрассудками. Пожилые мужчины и тетушки слушали отца Бастиана с почтением, но потом покачивали головами. И многие женщины по-прежнему ходили в лунную полночь к церкви. И запрокинув лица, прислушивались со страхом.

Но ради мальчика ходить к церкви никто не станет. И даже если эхо прозвучит в колоколе, никто не услышит, не загорюет…

Мальчику стало жаль себя. Но не так уж сильно, не до слез. Потому что стрекочущие звезды успокаивали его. Словно говорили: "Не горюй, скоро будешь среди нас". Может, и правда?..

Да и какой смысл жалеть, если все равно ничего не изменишь? Что сделано, то сделано. И случись такая история снова, он поступил бы так же.

Дядюшка Жак – старый капрал Жак Бовэ – не раз повторял: "Если сделал в жизни, что задумано было, то и помирать не страшно".

Ну нет, все-таки страшно… Только сейчас этот страх был где-то в отдалении, позади усталости, позади покоя, который вместе с теплым воздухом, с кузнечиками и звездами подарила мальчику ночь.

Просто душа его устала ужасаться и мучиться. Днем-то он пережил и перечувствоал столько, что хватило бы на целую жизнь до старости. И острый ужас, когда узнал о приговоре; и отчаяние, и надежду; и тоскливое понимание, что надежда – напрасна. И… пробившуюся сквозь страх злую гордость: "А все-таки я сделал э т о! И вам их не поймать!"

Но теперь не было и гордости. Просто желание лежать так долго-долго. И чтобы звезды не смолкали…

В конце концов (он чуточку усмехнулся про себя) есть во всем этом и что-то хорошее. Не придется страдать от качки при обратном плавании. Ох какое это мучение, когда корабль с борта на борт перекладывают тяжелые валы, а человека выворачивает наружу, как мешок из-под гнилой капусты. Тогда кажется, что это, конечно же страшнее, смерти!..

2

А ведь хотел быть моряком! Потому и сбежал в Порт-Руа, когда услыхал от отца Бастиана, что военная эскадра скоро двинется к чужим берегам.

Корабли высадят многочисленный десант, и грозные батальоны, взяв штурмом приморскую крепость, прославят свою страну и любимого императора. И смоют сорокалетнюю горечь поражений четырнадцатого года! Так было написано в газетах, которые на диковинной двухколесной дрезине привозил отцу Бастиану верткий и длинноногий почтальон месье Доду.

Отец Бастиан пересказывал прихожанам статьи, но при этом поджимал губы и сердито тискал худой бритый подбородок. И однажды прямо высказался, что ему, служителю Христа, негоже одобрять смертоубийственные планы. Даже если они во славу отчизны.

Пожилые обитатели Пуль-Нуар также этих планов не одобряли. Но молодежь и мальчишки смотрели на такое дело иначе. Недаром в ходу опять был старый гимн: "К оружию, граждане, пришло время славы!" Слова эти и мелодия волновали кровь. Несколько парней – под причитания матерей и невест – подались в волонтеры.

Подался и мальчик.

Только сухопутным героем быть он не хотел. Ему виделась в мечтах палуба, на которой он ловко подносит снаряды к раскаленным от боя карронадам. От залпов летят в воздух остатки бастионов на вражеском берегу… А потом война кончается и фрегат уходит в плавание к дальним архипелагам. Как в книжках про капитанов Ла Перуза и де Бугенвиля, которые давал почитать отец Бастиан…

Мальчик не боялся, что будут о нем печалиться и станут искать. Отца с матерью давно не было на свете, старшая сестра вышла замуж за ученика аптекаря в ближнем городке, а мальчишку приютили дальние родственники.

Нет, его не обижали и даже отпускали в деревенскую школу. Все было по справедливости. В доме дядюшки Пьера и его супруги тетушки Жозефины он получал ту же порцию луковой похлебки и колотушек, что и родная их многочисленная ребятня. Но и только… И понимал он, что месье Пьер и мадам Жозефина тайком вздохнут с облегчением, когда поймут, что одним едоком стало меньше. Тем более, что пользы от мальчишки ждать не приходилось. Он, чуть выпадет свободная минута – носом в книжку. А от ученых книжников много ли проку в деревенском хозяйстве? Только огарки церковных свечек зря жег на своем чердаке. Сколько было говорено: "Не смей, а то дом спалишь", а он все свое…

В Порт-Руа среди суеты, многолюдья и погрузочной сутолоки попасть на корабль оказалось нетрудно. Труднее было таиться там до выхода в море. Ну, а дальше – то, чего он и ожидал. Сначала – крепкие руки, выдернувшие его из-за бухты толстенного каната. Подзатыльник. Краснолицый, с растопыренными бакенбардами офицер в позументах (то ли сам капитан, то ли один из его лейтенантов). "Всыпать паршивцу две дюжины линьков и выкинуть его на корм селедкам!" И, конечно, не сделали ни того, ни другого. Вступился оказавшийся рядом командир десантного батальона капитан д\'Эпиннэ. Усатый весельчак. Сказал, что такого тощего, проголодавшегося и еле живого от страха сорванца никакие рыбы есть не станут. Надо его умыть, подкормить, а там будет видно ("И сейчас же перестань реветь!").

Затем командир батальона препоручил найденыша заботам седого и грузного капрала Бовэ. Тот отвел мальчишку на нижнюю палубу, к солдатам.

Конечно, бравые пехотинцы Первого батальона Второго Колониального полка были рады мальчишке: у многих дома остались такие же. И пошел веселый разговор, что "теперь, боевые товарищи, противнику лучше сразу поднять белый флаг, поскольку с нами такая непобедимая воинская сила…"

Мальчику пообещали, что для начала его сделают барабанщиком, а затем он обязательно дослужится до офицера и вернется домой, увешанный наградами, как цыганская красавица украшениями из серебряных монет. И от невест не будет отбоя…

По правде говоря, его это не очень устраивало. Конечно, стать героическим барабанщиком (а потом и офицером!) армии его императорского величества– дело заманчивое, но морская служба казалась привлекательней. Однако мальчик решил, что дальше будет видно, а пока все идет не так уж плохо.

Но оказалось, что плохо. Ой, до чего же плохо!…

Первая же качка свалила мальчишку с ног.

Правда, не только его. Полегли и многие солдаты, такие рослые, такие здоровые. И страдали не меньше мальчика. Но ему от этого было не легче!

Мир сделался отвратительно жидким, тошнотворным, и все вокруг виделось как через грязное бутылочное стекло. И самое невыносимое, что этому не было конца…

Конечно, случались передышки. Море делалось спокойным, тяжкая слабость отступала, появлялись силы, чтобы выбраться на верхнюю палубу, глотнуть свежести. Но вскоре задувало крепче прежнего, и все начиналось опять.

Капрала Бовэ морская болезнь не брала. Но, глядя на мальчишку, он страдал не меньше его. Сажал иногда себе на колени и раскачивал как бы навстречу размахам палубы. Порой от этого становилось легче… И к концу плавания измученный мальчик знал, что самый хороший человек на свете – дядюшка Жак…

О морской службе думать уже не приходилось. Исстрадавшийся мальчик вместе с батальоном Второго Колониального полка сошел на чужой берег. Никто не стрелял, берег казался необитаемым. Громоздились пористые глыбы песчаника. Батальон построился, взяли в шеренгу и мальчика. Он был уже в солдатской одежде, с пустым ранцем за плечами. Только ружья не дали, сказали, что барабанщику не положено. Правда и барабана пока не было, обещали дать позже. Но все-таки обещали! Потому что ему ничего другого и не оставалось, как стать барабанщиком. Ну и ладно! Это тоже путь славы…

Путь этот оказался непрост. Когда мальчик напоминал о барабане, ему говорили, что не все сразу. Надо, мол, заслужить. Хорошо, конечно, маршировать под полковым знаменем впереди атакующей колонны, но сперва надо постигнуть все трудности солдатских будней.

Уже после мальчик понял, что его просто не хотели посылать под пули.

Полк ходил в атаки на бастионы противника, отбивал в траншеях вылазки противника, терял солдат в частых перестрелках. А мальчишку оставляли то при полковой кухне, то в тыловом блиндаже оружейной команды, где он чистил амуницию и отмерял в бумажные фунтики пороховые заряды для длинных ружей системы де Вилье.

А в бой его все не брали, хотя у него теперь был длинный пистолет, из которого он без промаха с десяти шагов попадал в трофейную егерскую фуражку.

И в тот отчаянный штурм бастиона под названием "Конская голова" не взяли тоже. Штурм, как и прежние, кончился неудачей, а во время отступления был убит капитан д\'Эпиннэ. Некоторые солдаты плакали. Мальчик тоже. Но это не помешало ему захватить барабан взрослого барабанщика Анри, которого ранили и отправили в лазарет на берегу Тростниковой бухты.

– Теперь-то я уж точно пойду в бой! Я хочу отомстить за капитана! Я умею играть "Марш-атаку"!

– Ладно, ладно, – успокоил его дядюшка Жак. – Только не сейчас. Наш полк отводят в резерв.

В сырых и тесных блиндажах резервного лагеря было скучно. Солдаты радовались безопасности и отдыху, а мальчик отдыхать не хотел. Он хотел воевать. И отпросился к артиллеристам, чья дальнобойная батарея стояла на склоне горы Эдуарда, напротив левого фланга оборонительной линии противника.

У артиллеристов было не в пример веселее. Правда, сперва мальчик вздрагивал от оглушительного лая чугунных гаубиц, но скоро привык. Он ловко ввинчивал в шаровидные снаряды запальные трубки, подносил к орудиям холщовые картузы с пороховыми зарядами, вместе с солдатами хватался за длинные рукояти ершей, которыми чистили гаубичные стволы.

К запальным отверстиям стволов были пристроены пистолетные замки, чтобы стрелять, дергая шнурок. И мальчику не раз давали дернуть. Трудно было разглядеть, куда именно падал е г о снаряд. Но, поскольку над далеким бастионом противника вырастал дым и порой взлетало пламя, ясно было, что стрельба ведется удачно. И, значит, был и е г о вклад в победу, которую несомненно одержит армия императора и ее славные союзники, войска королевы Виктории.

С победой, однако, что-то не ладилось. Наоборот, контратаки противника делались все чаще, а стрельба все активней. Перед бруствером батареи, а то и среди орудий теперь то и дело оглушительно лопались бомбы. Только успевай прыгать в укрытие.

Один раз мальчик не успел. Горячая волна бросила его лицом в гравий, чугунный осколок распорол рукав синей суконной курточки выше локтя.

Мальчик не очень испугался. Только оглох на время. Когда гул в ушах ослабел и боль в разбитых губах прошла, он сам – крупными стежками – зашил прореху на рукаве. И похвастался этим "шрамом" перед дядюшкой Жаком, когда тот пришел на батарею проведать мальчишку.

Капрал Бовэ почему-то не обрадовался героическому рассказу мальчика. Он сказал, что, согласно уставу императорской армии, каждый солдат обязан находиться в своем подразделении, а не болтаться, где ему вздумается. Иначе это будет не армия, а табор бродячих комедиантов. Он взял мальчика за руку и увел в свой пехотный блиндаж.

– А мой барабан никуда не девался?

– Никуда. Будешь играть на нем побудку и отбой…

Но барабанить в резервном лагере мальчику пришлось недолго.

3

Стояла уже поздняя осень, и наступили такие холода, что грязь и сырая глина окаменели. Кое-где их присыпал колючий сухой снежок. Море вдали было сизым от стужи. На барабанный сигнал подъема хмурые солдаты вылезали из блиндажей все неохотнее. Дисциплина падала. Зачем подыматься, если все равно никаких дел? Когда в караул или на работу – это понятно. А просто так чего торчать на холоде?

Да и сам барабанщик выбирался утром из-под шинели без всякого желания…

Противник не думал сдаваться. Но и не наступал. Стрельба с двух сторон делалась все реже. Стало ясно, что активных боев не будет до весны. А зимовка предстояла безрадостная. Не хватало провианта. Все чаще санитарные повозки увозили солдат в тыловые лазареты. Не раненых, а больных. Непривычная стужа донимала всех, от холода распухали пальцы.

Счастливчиками считали тех, кому удалось отпроситься в отпуск на день-два и побывать в тыловом лагере.

Точнее говоря, это был не лагерь, а настоящий городок. Его выстроили саперы и прибывшие с войсками вольнонаемные каменщики и плотники. Здесь стояли дома с квартирами для начальства и конторами всяких военных ведомств. Была двухэтажная гостиница и рестораны для офицеров. Был даже настоящий театр с просторным залом, с крытой наружной галереей, с деревянными колоннами и гипсовыми масками на фронтоне.

Городок назывался Тростевиль. Он стоял на берегу Тростниковой бухты, куда вошла часть союзной эскадры. Ядра сюда не долетали, стрельба слышалась глухо. Только зимнее солнце над Тростевилем постоянно было в красновато-серой дымке – война есть война. И все-таки казалось, что здесь кусочек мирной родины.

Среди театральной обслуги у капрала Бовэ нашелся приятель-земляк, пожилой холостяк дядюшка Давид – гримёр и парикмахер.

Незадолго до Рождества капрал сказал мальчику:

– Вот что, герой, нечего тебе здесь киснуть и мерзнуть. Отправишься к Давиду, поживешь у него до тепла. Не бойся, без тебя война не кончится.

– А как же устав? Я же должен быть в своем полку!

– Ох ты писарь-буквоед! Командир оформит тебе отпуск…

У дядюшки Давида было хорошо. Тепло, не голодно. Можно было до полудня валяться на мягком матрасе и разглядывать картинки в старых журналах с рисунками мод и причесок. Можно было, разиня рот от любопытства, гулять по улочкам Тростевиля и глазеть на пеструю тыловую жизнь.

А каждый вечер – театр! Шумные представления с музыкой, огнями, танцами! С полетом разноцветных платьев и лент, с пестрыми холстами декораций и звоном жестяных рыцарских лат… Правда, смотрел спектакли мальчик не из зала, а из-за кулис, но все равно было здорово! И так не похоже на стылую жизнь резервного лагеря! Сплошная сказка!

Мальчик почти не улавливал содержания сумбурных опереток, но их радостный вихрь захватывал его, как чудесное сновидение.

А потом дядюшка Давид сказал, что есть возможность принять участие в спектакле. Как настоящему актеру! Заболела девица, игравшая мальчишку-пажа, и нужна срочная замена.

– Я же не умею… – прошептал мальчик, млея от испуга и радостного желания.

– А чего там уметь! Надо только ходить за дамой и держать ее шлейф. Главное, веди себя по-придворному, а не как сорванец на деревенской улице. Ты же читал книжки про королей, рыцарей и пажей…

И жутко было, и заманчиво…

Мальчик и раньше ощущал некоторую причастность к театральному миру. Потому что помогал служителям ставить декорации и подметать сцену (за что получал несколько медяков). Но сейчас – совсем другое дело. Как если бы читатель сказки превратился в ее героя…

Вначале пахнувшие сладкой пудрой костюмерши обрядили хихикающего от неловкости мальчика в тугой атлас и кружева. Шумный и пузатый месье Пеньюар – главный театральный командир – показал, как носить шлейф и кланяться. И у мальчика получалось. Весь спектакль он важно ступал за главной героиней оперетты, придерживая пальцами конец длинного невесомого шелка. И казалось, что все аплодисменты – не ей, а ему.

Героиню играла любимица публики мадемуазель Катрин. Когда упал занавес, она звонко поцеловала мальчика в щеку.

– Ты самый лучший мой паж! Никогда не расставайся со мной!

И с того раза он всегда носил ее шлейф.

Они сделались друзьями.

Скоро мадемуазель Катрин забрала мальчика к себе. Он не спорил. У дядюшки Давида жилось неплохо, но тот постоянно был навеселе и дома все время клевал носом, не поговоришь по-человечески. А с Катрин можно было болтать часами и о чем угодно. Правда, нередко к ней приходили офицеры с бутылками и цветами (и где они только брали цветы в такую стужу?), но и тогда Катрин не отпускала мальчика от себя.

– Это мой верный паж!

А еще она звала его "мон пет и тамбурильеро" – мой маленький барабанщик.

И обращалась с ним порой как с малышом.

Отобрала у него суконное обмундирование, из обрезка бархатной кулисы сшила костюмчик с откинутым на плечи брюссельским воротником. По утрам целовала в обе щеки и давала чашку горячего шоколада.

В глубине души мальчик понимал, что у бездетной и незамужней Катрин – мечта о своем сынишке. Была Катрин не так уж молода, как виделось поначалу. На сцене – юная красавица, а дома заметны морщинки под кремом и пудрой. Но все равно красивая. И добрая. Мальчик терпеливо сносил ее ласки (порой они были даже приятны). Только растопыривал локти и сердито сопел, если поцелуи и пахнувшие шелком и мазями объятия становились чересчур жаркими.

Лишь однажды он заспорил и заскандалил отчаянно – это когда Катрин вознамерилась самолично выкупать его в своей привезенной из Парижа ванне:

– Вы с ума сошли? Мне двенадцать лет! Я волонтер императорской армии!

– Ах, простите, мой генерал! Я забыла, что вы уже взрослый! Ну, тогда позволено мне будет хотя бы расчесать ваши волосы?

Волосы отросли чуть не до плеч, превратились в локоны. Катрин умоляла не стричь их…

При всей приятности той жизни в ней было и досадное – частые укоры совести: он тут живет как принц, а боевые товарищи мерзнут в блиндажах…

Конечно, никакой он был не принц. Костюм – из потертой театральной тряпицы, брюссельские кружева воротника – из остатков старого платья. И спал не на перинах, а на походной койке за ширмой, в тесной комнатушке полубродячей опереточной певички. Но все-таки…

Хотя, с другой стороны, он в законном отпуске. К тому же, все равно скоро весна…

В конце февраля Катрин стала кашлять, и военный врач капитан Депардье сказал, что ей пора возвращаться домой – здешний климат погубит ее.

– Поедем со мной, мой маленький! Будем жить у моей мамы, пойдешь в школу. Или запишем тебя в хороший пансион. Станешь ученым!..

– Я же барабанщик! Солдат!

– Ты волонтер. И даже не совсем настоящий – ты не подписывал контракт. Имеешь право закончить службу, когда захочешь!

Она не понимала. У него было одно право: вернуться в полк, к боевым друзьям, к капралу Бовэ и, если надо, умереть за императора!

Катрин присела перед мальчиком на корточки. В глазах – блестящие капли.

– Господи… а з а ч е м?

– Что зачем?

– Всё это… Вся эта война?

Барабанщик пожал плечами. Война была ради победы, ради славы. И раз она не окончена, его место здесь. Он знал это нерушимо.

Хотя расставаться с Катрин было очень жаль. Он… да, он даже заплакал, когда прощались у шлюпки – та должна была увезти пассажиров на стоявший в бухте пароход-фрегат "Версаль". Катрин тоже плакала. И последний раз прижала мальчика к себе. Он опять был в форме Второго Колониального полка.

В тот же день мальчик вернулся в резервный лагерь.

Был уже март и начинала зеленеть окрестная степь. Через Большую бухту дул теплый южный ветер, трепал мальчишкины локоны. Стричь волосы мальчик не стал, оставил их на память о Катрин. Полковой устав это не запрещал.

4

Весной мальчик со своим барабаном дважды ходил в атаку. Правда, с врагом лицом к лицу не столкнулся ни разу, потому что полк двигался во втором эшелоне штурмующей дивизии. Но и здесь было опасно. Лопались бомбы, посвистывали пули. То там, то тут, взмахнув руками, падали вниз лицом солдаты. Но мальчик знал, что с н и м такого не случится. Просто потому, что э т о г о н е м о ж е т б ы т ь. И вообще казалось, что все не по правде, а как бы снова на театральной сцене, только на громадной.

Обе атаки закончились неудачей. Пришлось отходить в надоевшие траншеи. Мало того, во втором бою осколком разворотило у барабана бок. Мальчик не испугался и тогда, только очень разозлился. И с горячей досадой выпалил в сторону вражеских позиций из своего длинного пистолета.

А о барабане, по правде говоря, он не очень жалел. Тот был слишком тяжел, путался под ногами, а храбрую атакующую дробь все равно никто не слушал. В следующую атаку можно будет идти налегке. Звание барабанщика за мальчиком все равно сохранилось. И красные с желтыми галунами наплечники – тоже…

Первый общий штурм вражеских бастионов случился лишь в середине лета. Капрал Бовэ сердито сказал:

– Нечего тебе туда соваться, дело будет жаркое. Иди помогать лекарям, у них не хватает людей. Так приказал командир батальона.

Вот еще! Полковые барабанщики не обязаны подчиняться батальонным командирам. На то они и п о л к о в ы е. Так рассудил мальчик. И когда штурмовая колонна по сигналу боевых рожков выдвинулась из траншеи, он со своим тяжелым пистолетом наперевес – как с ружьем – оказался в шеренге между двух полузнакомых солдат.

– А ты куда?!

– Куда надо!

– Марш назад!

Но тут опять затрубили горнисты – и вперед, вперед!

– Да здравствует император!

Сперва быстрым шагом, потом бегом. Вверх по пологому склону – по сухой глине и сожженной траве. Медное солнце в рыжем дыму, синие дымки ружей, тяжелый топот, крики, запах горелого тряпья… Шеренги смешались, теперь каждый был сам по себе. Тот солдат, что рявкнул "марш назад!", вдруг согнулся, уткнул штык в землю, встал на колени, повалился набок… Все равно вперед!

– Да здравствует император!

Впереди тоже что-то кричали. Мальчик увидел совсем близко на склоне сложенный из мешков и длинных корзин бруствер. Туго ударял навстречу воздух. Черные орудия выплевывали желтый огонь. На стволах вздрагивали сплетенные из корабельных канатов щиты.

– Да здравствует им… – Трах! Ударило над головой, свистнуло. Солдаты по сторонам падали непрерывно. И стало наконец страшно.

Главный страх был даже не в том, что вокруг то и дело валились люди. Что-то изменилось в о о б щ е. А, вот что! Люди бежали не только к бастиону. Бежали и о т б а с т и о н а! Солдаты в незнакомых мундирах, в фуражках без козырьков, в белых перекрестьях ремней. Бойцы сталкивались, перемешивались, как-то неуклюже махали ружьями со штыками. И нарастал, нарастал крик:

– А-а-а!..

Мальчик остановился. Не было уже сил для бега. И не было понимания: что же дальше? Для чего он здесь, в этой адской сумятице? Глянул перед собой и увидел врага. Не просто одного из врагов, а с в о е г о.

Громадный дядька с растрепанной русой бородой, с измятым в крике лицом, в картузе с медным крестом приближался летящими шагами. Его ноги в высоких сморщенных сапогах будто не касались земли. Мальчик видел черную дыру открытого рта.

Надвигалась гибель. Та, которой раньше н е м о г л о б ы т ь.

Мальчик шагнул назад, оступился, упал на спину. Бородатый великан завис над ним, медленно (как во сне) поднял над плечом штык. Трехгранное железо было красным.

Мальчик шевельнул губами:

– Зачем? Не надо… – Это была неслышная, но отчаянная – на весь мир – мольба.

Штык остановился (с него упала красная бусина). По смятому лицу бородача словно провели ладонью. В синих глазах… что в них? Озадаченность? Жалость? Может, увидел, что враг – мальчишка? О чем подумал в тот миг?

Мальчик никогда не узнает об этом.

Он лежал, упираясь в землю растопыренными локтями, он не выпустил пистолет. Ствол смотрел в бородача. Мальчик нажал спуск.

Отдача вдавила локоть в рассыпчатый глинозем. Пуля рванула пряди бороды.

Наверно, она попала сквозь бороду в горло.

Бородач – громадный, как колокольня – запрокинулся. Рухнул. Штык воткнулся рядом с ним, ружье тяжело качалось. Шум куда-то ушел, стало вокруг беззвучно. Мальчик толкнулся локтями и встал. Шагнул. Нагнулся над чужим солдатом, упершись пистолетом в землю. Бородач посмотрел на него без удивления и, кажется, без боли, спокойно так. Потом стал смотреть мимо, в небо. Синие глаза мутнели. Раны не было видно под бородой. Борода дернулась и опала, рот сомкнулся, в углу его лопнул розовый пузырек.

Это что? Это… всё?

Мальчик мельком вспомнил разговоры, что такие вот бородатые воины – не настоящие солдаты, а ополченцы, пришедшие на бастионы прямо с крестьянских полей…

"Зачем я его? Он же не хотел меня убить… Или хотел?.. Я нечаянно… Нет, я нарочно…"

"Ну, пусть меня бы он не убил. А других…"

Но эта мысль не успокоила. Ничего не доказала.

"Зачем?"

Шум боя опять ударил по ушам. Теперь все бежали в одном направлении – от бастиона к траншеям. Знакомый сержант по прозвищу Мельник на бегу схватил обомлевшего барабанщика под мышку и, не сбавляя скорости, донес до своих позиций.

Мальчик думал: будут ругать. Но его, как маленького, гладили по голове и называли героем. Многие видели, как он свалил ополченца.

– Он выпалил этому голиафу прямо в бороду! – вскрикивал Мельник и махал руками, как крыльями.

– Храбрец!

– Быть тебе маршалом!

Подошел лейтенант Бордо. Улыбнулся очень красными губами.

– Какой славный мальчик, прямо херувим. Жаль, если убьют.

На Бордо косились. Он был штабной, в атаку не ходил, а сейчас пришел составлять сводку для начальства.

В похвалах и восклицаниях мальчику чудилась какая-то ненатуральность. Даже виноватость. И он понял, отчего. Сердце упало, когда кто-то из солдат сказал:

– Ты это… вот что… иди туда, к палатке. Дядюшка твой там…

У дядюшки Жака бакенбарды были такие же русые, как борода у т о г о…

А глаза… Мальчик с пронзительной тоской вдруг понял, что не помнит: какого цвета глаза у дядюшки? И теперь никогда не узнает. Потому что веки капрала Бовэ были плотно сомкнуты.

Капрал лежал в ряду других солдат, которых удалось вынести при отступлении. Тех, кто был ранен и умер не сразу.

А сколько осталось там, на глинистом склоне…

Мальчик постоял на коленях у головы дядюшки Жака. Плакал или нет, он потом и сам не помнил. Если и были слезы, то неосознанные, сами по себе. А главное было – мысли. Вернее, растущее п о н и м а н и е. В мальчика входило осознание закона войны. Это был закон Равновесия Смерти.

Главное в войне – не победа. Она может придти к той или иной стороне по воле случая или военной удачи. Она ничего не решает. Потому что обеим сторонам война несет смерти. Много смертей. Если убивают солдата в синем мундире, то убивают солдата и в зеленом – на другой стороне… Наверно, число убитых в разных армиях не всегда одинаково, но это не отменяет общего беспощадного равновесия.

И когда мальчик выстрелил в бородача, он убил дядюшку Жака.

Основное дело на войне – не побеждать. А убивать и умирать.

Зачем?

5

На следующий день было перемирие. Мальчик – усталый, с похолодевшей душой – вместе с сержантом Мельником ходил между траншеями и бастионом и через силу вглядывался в лица мертвых. Своих и т е х. Лица были похожие.

Он и раньше видел убитых, но старался не смотреть долго, защищал себя от страха и близости смерти. А сейчас он хотел п о н я т ь.

Убитые были похожи на живых, но в то же время уже не здешние, чуждые этой земле. Только если сохранялось на лице страдание, то еще земное. И в страдании – тот же вопрос: зачем?..

Трупы клали на носилки и растаскивали по разным сторонам.

Чужой усатый солдат в бескозырке с красным околышем потрепал мальчика по спутанным волосам.

– Эх ты, кроха. Тоже служивый…

Мальчик не понял слов чужого языка. Он не шарахнулся, не уклонился. Только затвердел…

Капрала Бовэ вместе с другими убитыми похоронили на солдатском кладбище, на тыловом склоне горы Эдуарда.

И война продолжалась.

Сержант Мельник отвел мальчика к старым знакомым – к артиллеристам. Чтобы тот опять не сунулся в атаку. Мальчик не спорил. И участвовать в штурме бастионов больше не стремился. Не боялся, а просто не видел смысла.

Он, как и раньше, помогал чистить орудия и подносил заряды. На войне как на войне. Но его не оставляло смутное ощущение, что там, за дымящимися брустверами вражеских бастионов такой же мальчишка вертится среди орудийной прислуги: таскает картузы с порохом, налегает на длинную ручку баника…

Однажды линию батарей объезжал командующий – блестели аксельбанты, колыхались перья над треуголками. Артиллеристы стали во фрунт. Командир батареи, раненный в руку доблестный лейтенант де Раш, представил командующему мальчика:

– Мой маршал, это самый юный участник недавнего штурма. В бою он свалил из пистолета противника-великана.

– Браво, маленький герой! – Маршал сильно склонился с седла (с плеча свесился пышный эполет) и потрепал мальчишку по щеке. Тот стоял, вытянувшись в струнку и вскинув подбородок. Маршал щелкнул пальцами. Перевитый серебряными шнурами офицер соскочил с коня, навесил на потрепанную куртку барабанщика медаль на трехцветной ленточке. Желтую, тяжелую, с вензелем императора.

Горделивое чувство на миг согрело мальчика. А потом: "Интересно, т о м у м а л ь ч и к у тоже дали медаль?"

Говорят, бывают юные барабанщики, сыновья полков – весельчаки, чертенята, шутники и танцоры, которые радуют солдат своей неугомонностью. Общие любимцы. Мальчик был не такой. Неразговорчивый он был, и ему нравилось смотреть на бабочек, которые даже сквозь вихрь войны залетали на батарею.

Любили его? Он не знал. Если и да, то не за бойкий нрав, а просто за то, что малолеток… Он и не искал ничьей любви, а привязан был только к дядюшке Жаку, да еще, пожалуй, к Катрин…

Теперь мальчик отгородился от всех постоянным молчанием. И хотел, чтобы скорее все кончилось.

А что будет дальше?

Дядюшка Жак ворчливо говорил: "Рано тебе солдатскую похлебку хлебать. Кончим воевать и поедем ко мне в Сен-Мишель. У меня там дочь, а у нее двое пострелят вроде тебя, только поменьше. Будешь за старшего. А муж у нее маляр, он тебя обучит этому делу…"

"Нет, я хочу быть барабанщиком…"

Теперь-то он с радостью бы ждал отъезда в Сен-Мишель, да вон как все поломалось…

Можно, конечно, остаться в полку. Но… зачем?

Несколько неудачных штурмов образумили армию императора. Теперь больше воевали не штыками, а лопатами. По ночам. Траншеи неумолимо приближались к бастионным брустверам, которые не смолкая громила доблестная дальнобойная артиллерия. У противника уже не было сил все время восстанавливать укрепления.

Наконец, когда от траншей до бастионов было всего полторы сотни футов, войска кинулись на яростный генеральный штурм.

В этот раз тоже не все удалось. Союзники на правом фланге – красномундирные батальоны ее величества – дружно откатились, не выдержав контратак. Но дивизия, в которую входил Второй Колониальный полк, в отчаянном броске взяла Главную высоту…

Мальчик не участвовал в штурме. На Высоту он попал, когда все уже было кончено. Его привело туда сумрачное любопытство. И смутное ожидание какого-то с о б ы т и я.

Оказалось, что бой здесь еще не совсем угас. Холм уже очистили от противника, но недалеко от вершины, в приземистой квадратной башне засел десяток защитников. Они надеялись, что высоту скоро снова отобьют, и метко палили из узких каменных амбразур. Полковой адъютант, махая платком, несколько раз подходил к амбразуре и предлагал "храбрым товарищам, которые до конца выполнили свой долг", сложить оружие. Адъютанта вежливо выслушивали, потом просили убраться и палили снова.

Наконец несколько отчаянных солдат, пригибаясь, побросали к башне вязанки хвороста и кинули в них факел. Взвился дым. Лишь тогда в амбразуру высунулся штык с белой тряпицей.

Хворост моментально раскидали.

Отошла кованая дверь, и появились закопченные, перевязанные защитники во флотских и пехотных мундирах. Впереди – молодой офицер без фуражки, с грязной повязкой на голове.

– Вы сдаетесь? – шагнул к ним адъютант.

– А вы сами не видите? – Флотский офицер сердито сунул ему в руки свою саблю.

– Могли бы сделать это и раньше, – хмуро, словно пряча виноватость, укорил его адъютант. – Столь бессмысленное сопротивление уже не геройство, а нарушение воинского этикета.

– А выкуривать противников, словно клопов, не нарушение воинского этикета? – огрызнулся моряк. И добавил тише: – Мы бы и не сдались, но с нами мальчик…

Мальчик был чуть повыше барабанщика. В бескозырке и рваном флотском мундире. Из-под околыша торчали белобрысые космы. Он смотрел устало, но без испуга. Вслед за остальными положил на землю штыком вперед длинное ружье, выпрямился, скрестил на груди руки. Встретился с барабанщиком глазами и… чуть улыбнулся.

Счастливый своей победой командир дивизии – такой же израненный и закопченный, как защитники башни, – подошел к пленным. Сказал, что восхищен их беспримерной храбростью и сегодня же снесется с командованием противника через парламентера: попросит каждого храбреца представить к награде. Затем приказал адъютанту отправить пленников в тыл и разместить с возможными удобствами.

…Бой по всей линии стихал. Война стихала… Противник добровольно оставил отбитые у войск ее величества бастионы. Удерживать их, когда потеряна основная высота, не было смысла.

Ночью войска противника без помех перешли на другую сторону Главной бухты по громадному наплавному мосту. Их пытались обстреливать, но без результата. А для преследования не было сил.

Уцелевшие жители города тоже уходили. Переправлялись кто на чем.

Город горел. Иногда гремели взрывы. Посреди бухты пылал запаленный зажигательной ракетой фрегат.

6

Защитников башни наутро отвели в длинное каменное здание флотских экипажей, уцелевшее в бомбардировках. От Второго Колониального полка назначили караульную команду – десяток стрелков. Мальчик напросился с ними.

Рядовых матросов и солдат разместили в казарме, офицеров – в командирском крыле. Взяли с них слово, что не будут делать попыток к бегству и дождутся обмена пленными, и после этого разрешили гулять по территории казарм.

Оказалось, что пленный мальчишка – офицер. Он был всего на год старше барабанщика, и в начале войны его записали во флотские юнкера, но в условиях обороны время считалось не как в мирной жизни. Месяц – за год. И за два дня до штурма вышел приказ о присвоении юнкеру звания мичмана. Вот так! Жаль только, что не успел обзавестись офицерской формой…

Юный мичман служил порученцем у начальника третьей артиллерийской дистанции и накануне решительной битвы пришел на Главную высоту с пакетом. Здесь он заночевал. Поэтому и оказался в гуще боя. И, говорят, воевал не хуже других…

Но все это наш мальчик узнал позже.

А сначала он издалека, со щемящим любопытством приглядывался к т о м у м а л ь ч и к у, когда они оба бродили по мощеному ракушечными плитами двору. На плитах лежали десятифутовые якоря со сгнившими дубовыми штоками.

Несколько раз пленный мальчик встречался с барабанщиком взглядом и, кажется, улыбался снова. Без заискивания, без вызова. Просто у л ы б а л с я.

Наконец, словно подчиняясь натянувшейся между ними каучуковой нити, они сошлись у изъеденного ржавчиной громадного якоря.

И каждый стал смотреть на сапоги другого.

Потом пленный спросил:

– Вас как зовут? – На языке противника он говорил как на своем.

– Даниэль Дегар… Барабанщик. Только барабан разбило… А вы… кто?

– Мичман Астахов. Виктор…

– Викт о р?

– В и ктор. А можно Витя…

– Вить\'а…

– Ну да. Или Витька… Если "Витька", тогда не "вы", а "ты".

Барабанщик Даниэль Дегар запустил руку в карман широких красных брюк. Вынул яблоко – их добывали в захваченных деревнях интендантские разъезды.

– Хочешь?

– Ага… гран мерси. – И растянул в улыбке широкие, в мелких трещинках губы. Лицо у него было круглое, курносое, а глаза серые.

Потом губы сжались, и мичман Астахов, то есть "Ви-ть-ка", с усилием разломил яблоко.

– Вот так лучше. Держи…

Они сели на плиту, привалились плечами к якорному штоку – Витька левым, Даниэль правым. Дым над городом во многих местах развеялся. Сильный дождь, который шел всю ночь, погасил пожары. Видны были круглые белые облака. Нигде не стреляли.

Потом они часами сидели рядом и говорили про всякое. И про свою прежнюю жизнь говорили. Витькин отец, морской офицер, умер перед войной. А его, Витьку, определили в юнкерскую роту. Мать с сестренками в самом начале обороны уехала в другой город, подальше от снарядов. Мальчишек-юнкеров, несмотря на их протесты, тоже вывезли в тыл, но Витьку перед этим отпустили проводить мать, и он будто бы случайно отстал от своей роты. И примкнул к флотскому экипажу, который занял позиции на третьей артиллерийской дистанции. Ну и… воевал как все.

– И повезло. За всю оборону – ни одной царапины.

– И у меня… Только вот рукав, – мальчик шевельнул плечом с зашитым сукном.

Потом помолчал и сказал, что застрелил бородатого солдата. Все поведал, как было. Как испугался. И как убили капрала Бовэ.

Витька проследил за полетом желтой бабочки и сказал с виноватой ноткой:

– Что поделаешь, война…

– А зачем?

– Зачем война?

– Да.

– Ну… не знаю. Это ведь… вы пришли к нам с десантом. А нам что делать? – Он будто оправдывался. А оправдываться было не в чем!

Мальчик сморщил лоб.

– Я не про то. Я вообще… про всё целиком. Нынче одни с десантом, завтра другие, каждый считает, что он прав. И убивают всех одинаково… Зачем?

– Но ты вот тоже… пошел в барабанщики.

– Так получилось. Я вообще-то хотел в моряки…

– И я! Моряки ведь не только воюют! Они делают открытия!

– Я знаю. Я читал про капитанов Ла Перуза и де Бугенвиля…

– И я читал… А еще у меня вот… – Витька расстегнул потрепанный мундирчик, достал из-за брючного пояса плоскую книгу в оранжевом потертом переплете. – Это… мама подарила, когда мне двенадцать лет исполнилось. Я с ней нигде не расстаюсь. А там, в башне, она меня от раны спасла, от осколка. Видишь? – Верхний угол у корешка был прорублен, словно острым топориком.

– По… б… н… – попробовал Даниэль на свой лад разобрать незнакомые буквы.

– Робинзон, – улыбнулся Витька и открыл титульный лист. – Издание книгопродавца Лоскутова, Санктпетербург, тысяча восемьсот пятьдесят третий год. Она тогда новенькая была… Я помню, в тот день как раз после боя с турками вернулась наша эскадра… Смотри, тут картинок множество…

– Я знаю! – встрепенулся Даниэль, – Я помню! Мне давал “Робинзона” отец Бастиан. Картинки там были такие же!

Они полистали страницы, помолчали. Наконец Витька сказал:

– Когда вернусь из плена, пойду слушателем в морской корпус. У нас всех гардемаринов перед выпуском посылают в кругосветное плавание. Ну, я, конечно, уже офицер, но все равно обязаны послать, раз я еще не был…

– Счастливый ты… – сказал мальчик.

– А ты… можешь ведь тоже стать моряком. Ну, пускай сперва матросом, а не офицером, а потом…

– Да не в том дело, кем… – И мальчик признался, как страдал во время плавания.

– Да-а… – посочувствовал Витька. – Из-за этого дела уходят на сушу даже выпускники морского корпуса. Те, кто не смог себя пересилить.

– Я точно не смогу…

– А… что будешь делать? После войны.

– Не знаю. Наверно, вернусь в Пуль-Нуар. Отец Бастиан учил меня рисовать и говорил, что получается. Попрошу поучить еще, а потом буду ходить по разным городам, делать портреты для тех, кто пожелает… А еще у отца Бастиана есть ящик со стеклом, как у подзорной трубы. С его помощью можно делать портреты и картины на металлических пластинах. Я помогал обрабатывать эти пластины во всяких кислотах, готовил растворы. Научусь еще больше и тогда заведу себе такой же ящик…

"А еще можно разыскать Катрин", – подумал мальчик. Но почему-то застеснялся и ничего не сказал.

А Витька вдруг оживился:

– Послушай! Не обязательно же путешествовать на кораблях! Сейчас все чаще стали строить воздушные шары. Скоро воздухоплавание будет таким же обыкновенным делом, как плавания по морям. Ты можешь брать с собой свой ящик, летать над всякими странами и делать картины природы. Для разных журналов и книг по географии!

Витька здорово придумал! У мальчика просто затеплело в душе от этого.

– А ты думаешь, на воздушном шаре не укачивает?

– Конечно нет! Ты там будто висишь в неподвижности, а под тобой плывут разные незнакомые страны. Я про это читал в журнале "Картины природы", который мы получали до войны.

Прошло двое суток после штурма и переправы.

Стрельбы и стычек почти не было. Обе стороны понимали, что продолжать войну нет смысла. И сил нет. Захватив Главную высоту и основную часть города на Левом берегу, союзные войска могли считать. что одержали победу. Но победа была скорее моральная, а не стратегическая. Дальше-то что? Бастионы и каменные форты Правого берега смотрели на противника тысячей могучих корабельных орудий. Атаковать берег было безумием.

Понимание своего бессилия выводило командующего из себя.

"Маршал Тюл ю ппэ ведет себя глюппэ", – острили у него за спиной адъютанты, поднаторевшие в языке противника.

"Тюл ю ппэ" или "Тюлюпп э " было прозвище маршала.

Однажды во время зимнего перемирия, когда солдаты двух армий сходились на ничейной земле и по-приятельски хлопали друг друга по плечам, какой-то пехотинец в серой шинели спросил другого – в синей:

– Слышь, а вашего главного генерала почему так смешно зовут? То есть что оно означает это фамилие? Такое заковыристое.

Разговорчивый противник, как ни странно, понял вопрос. Настоящая фамилия маршала в переводе означала "накидка" или "шуба".

– О да, очь-ень смешно! Да! Это будет как… такое пальто из мех… Ви понимать?

– А чего не понять-то? Значит, "Тулуп"!

– О да! Тюлюпп! Тюлюппэ! – развеселился "синий" пехотинец.

Понеслось от солдата к солдату, дошло до офицеров. И приклеилось прозвище к маршалу. Вроде бы, непонятное, но ехидное. Впрочем, не совсем непонятное. Кое-кто из остряков заметил, что "тюлюппэ" похоже на "тюпильон", а это слово, как известно, означает "клочок", "хохолок" и даже "пучок сухих ненужных веток". Кругловатый, низкорослый, с похожей на широкую кисточку седой бородкой и петушиными замашками, маршал вполне соответствовал новому имени.

Ну и вот, этого маршала Тюлюппэ грызла досада. Потому что взятие города ничего не решило. Да и города-то не было, одни развалины. Догорало все, что могло гореть. В разных местах продолжали греметь взрывы. Взлетали на воздух редкие уцелевшие дома, орудийные склады, брустверы запасных позиций. Каждый взрыв приводил Тюлюппэ в ярость.

На четвертый день после взятия Высоты маршал отправил на Правый берег парламентера. Барон де Люсс – изящный майор из штаба маршала – предстал перед командующим армии противника.

– Я имею честь передать вашему сиятельству заявление маршала, что он считает взрывы в сданном городе недопустимыми и расценивает их как вероломство. Это противоречит правилам, которые диктуют отношения между армиями цивилизованных стран.

Грузный, страдающий болями в пояснице князь заворочался в кресле.

– Помилуйте, барон, о каком сданном городе говорит его высокопревосходительство? Разве мы подписывали капитуляцию? Или вручили вам ключи? Брали обязательство сложить оружие? Из соображений стратегии я отдал приказ оставить прежнюю линию обороны и занять более выгодные позиции. И только. А минирование оставляемых объектов есть жестокая, но, увы, общепринятая практика оборонительных действий. А ля гер ком а ля гер, барон… Впрочем, не желая лишней крови, я не приказывал закладывать фугасы затяжного действия. Полагаю, что нынешние взрывы есть следствие пожаров в местах с брошенными боеприпасами, все их вывезти мы не имели средств…

Майор де Люсс нетерпеливо наклонил голову:

– И тем не менее, князь, я уполномочен заявить, что, если взрывы будут продолжаться, маршал примет самые решительные меры.

Естественно, барон ждал вопроса: "Какие именно?" Но князь молча смотрел на него.

– Если взрывы не прекратятся, десять пленных, взятых при штурме Главной высоты будут расстреляны на виду у вашей армии, князь. Таково непреклонное решение маршала, ваше сиятельство.

Командующий тяжело поднялся.

– Это решение не делает чести его высокопревосходительству. Уверен, что маршал не захочет жертвовать своей репутацией честного и храброго полководца и не станет выполнять обещание, данное, видимо, в минуту понятного раздражения. Что изменит в ходе войны гибель нескольких безоружных людей?.. Лейтенант Жильцов, проводите барона к шлюпке…

…А поздно вечером взлетела на воздух горжа и без того разрушенной береговой батареи Святого Гавриила…

7

Пленные не понимали, что случилось. Да и караульные солдаты не понимали. И мальчик… До сих пор к пленным относились вполне по-человечески, даже по приятельски, но вдруг прискакал лейтенант Бордо со странным приказом. Защитников башни – офицеров, матросов и солдат – заперли вместе в глухой комнате, которая раньше служила камерой гарнизонной гауптвахты. Затем выделили из караульной роты двенадцать конвойных и через весь город (который все еще дымился и местами горел) повели узников к бастиону "Каменный лев", что стоял у Главной бухты, ввиду укрепившегося на Правом берегу противника.

Конечно же, мальчик увязался следом. Он шел рядом с Витькой. Конвойные пару раз шуганули его, а потом перестали обращать внимание.

Витька не был сильно встревожен. Скорее наоборот, надеялся на хорошее:

– Наверно, будет обмен. Ваших привезут с того берега, а нас отправят к своим.

– Значит, скоро расстанемся, – печально сказал мальчик.

– Что поделаешь… Ты мне письмо напиши, когда война кончится. Хорошо? Я оставлю адрес…

– Ладно.

А на бастионе, на площадке, где выстроили пленных, лейтенант Бордо громко прочитал бумагу. О том, что завтра утром пленные будут расстреляны на виду у противника, поскольку он, противник нарушает международные нормы ведения войны. Таков приказ маршала.

Мальчик, обмякнув от навалившегося страха, смотрел на Витьку. Тот не заплакал, не дрогнул, только беспомощно округлил глаза и рот. Пленные молчали. Потом усатый унтер с плохо заросшим шрамом на лбу угрюмо выговорил:

– Ну и сука ваш маршал…

– Что есть это непонятное мне слово? – подозрительно сказал Бордо.

– То и есть, – отозвался старший из пленных, капитан-лейтенант Палей. – И ты тоже…

На приговоренных надвинулась хмурая шеренга со скрещенными ружьями, оттеснила пленников к двери каземата. Мальчика оттолкнули.

Караул был составлен наполовину из прежних солдат, а наполовину из стрелков морского десанта. Всего около тридцати человек. Те, кто были не на постах, расположились в капонирах левого фаса бастиона. А пленных заперли в нижнем этаже круглой невысокой башни, сложенной из брусьев известняка. На тяжелую полукруглую дверь навесили кованый замок размером с солдатскую фляжку. Массивный ключ командир караула – незнакомый мальчику лейтенант с черной круглой бородкой – опустил в карман шинели…

Все это случилось в середине дня. И до вечера мальчик томился тоскливым ожиданием. Не просто томился. Обдумывал. Высматривал. Решал… Прежде всего среди железного хлама в разоренной кладовой нужно было найти подходящую железяку – похожую на ключ. Чтобы карман лейтенантской шинели, висевшей у входа в капонир, отвисал по-прежнему. Мальчик нашел. Это была петля оружейного ящика – с кольцом, похожим на голову ключа.

Лейтенант и два сержанта сидели за бутылкой вина. Край орудийного лафета был застелен полотенцем, на нем – каравай и красные, как кровь, помидоры. Вино в бутылке было просвечено косым лучом из амбразуры. Тоже словно кровь.

Мальчик постоял рядом с шинелью. Будто случайно тронул ее плечом и рукою. Потом шагнул в середину капонира. Только сейчас на него посмотрели.

– Тебе чего, барабанщик, – добродушно сказал лейтенант.

– Дружок у него в башне, мичманёнок ихний, вот он и мается, – объяснил знакомый сержант Кокнар (мальчик его не любил).

– Никакой он не дружок! Мы с ним рассорились! Он сказал про мою медаль, вот про эту, что она простая медяшка! И что наш император перед их императором… будто мышь перед тигром! – Это мальчик придумал в секунду. В опасности иногда вспыхивает мгновенное вдохновение.

– Ну а чего тогда здесь болтаешься? – это опять офицер.

– Я… не ел с утра. Господин лейтенант, можно мне попросить немного хлеба?

Ему дали краюху и помидор.

– И шел бы ты в свое расположение, – посоветовал офицер. – Нечего тебе глядеть на то, что будет завтра.

– Да, мой лейтенант! С вашего позволения, я сейчас отправлюсь в казармы.

– Заблудится он в развалинах. Или мародеры привяжутся – обеспокоился сержант Кокнар.

– Чего с него брать мародерам, – сказал другой сержант.

– Я не заблужусь. Я запомнил дорогу! – Мальчик отдал честь и по-строевому крутнулся на пятках.

Он на виду у многих ушел с бастиона. Потом скрытно вернулся. Ящеркой скользнул в расщелинах камней, за спинами часовых на внешнем посту. Прячась в бурьяне и наваленных всюду ракушечных глыбах, пробрался к башне. Часовой ходил с другой стороны. Душно пахло чертополоховым соком. Мальчик громко шепнул в черную щель бойницы:

– Вить\'а…

В сумраке забелело круглое лицо.

– Даня…

– Витька… Если я после заката отопру дверь, вы сумеете уйти?

– Подожди…

Витька исчез на несколько минут, и мальчик истомился ожиданием.

– Даня… Тут есть матрос, он до войны служил на этом бастионе. Говорит, что знает тайный проход к дальним причалам. Можно рискнуть. Все равно терять нечего…

– Я отвлеку часового. Вы выйдите, и его… только не убивайте, ладно?

В зарослях чертополоха с красными (тоже кровавыми) цветами мальчик дождался захода солнца. Оно быстро утонуло в тихой, с переливчатыми красками воде. Почти сразу навалилась теплая ночь.

Над полукруглой, врезанной в каменную толщу дверью горел зарешеченный фонарь. Тусклый, закопченный.

Мальчик проследил, как сменили часового. Новый солдат зевал и оглядывался. Топтался у двери. Мальчик подождал с четверть часа, потом кинул камешек в дальние кусты дрока. Часовой нацелил штык и крадучись двинулся на шум.

Хорошо, что замок оказался смазан. Колюч повернулся легко, дужка не звякнула. Сердце мальчишки колотилось будто не в груди, а в ушах, гул стоял в голове. Но двигался мальчик точно и стремительно. Плечом нажал на дверь…

Все было продумано. Два матроса выскользнули из башни и притаились снаружи. Вернувшийся часовой не пикнул, когда его скрутили. Заткнули рот, замотали голову, поясами стянули ноги и руки. Сунули беднягу в каземат, опять навесили замок.

…По наружной линии бастиона стояли часовые. На берегу тоже. Но матрос-проводник скользнул в незаметную щель вблизи башни. За ним остальные. Оказались в полной тьме. Кто-то зажег тряпичный, пропитанный оливковым маслом (от тюремного обеда) жгут.

Во мрак уходил тесный сводчатый туннель. Пошли быстро и без слов, с частым хриплым дыханием. И шли долго. Мальчики – в середине цепочки.

Наконец дохнуло морской солью, блеснули звезды. Все крадучись выбрались из туннеля. В темноте громоздились каменные обломки, обгорелые сараи. Близко плескала вода. Над ней угадывались мостки из свай.

В бухте отражалось догорающее вдали судно. Порой взлетали сигнальные ракеты. На дальнем берегу мерцали сторожевые огни противника… Да, а кто теперь противник?

Основное пространство бухты было темным. Можно пересечь незаметно. А на чем?

– Здесь завсегда полно было яликов и шлюпок старых. Нынче, видать, все увели беженцы…

– Вот окаянность…

– Вашбродь, тут вроде вельбот под пирсом… Он и есть. Господь милостив…

– Пробоина же. Потому, видать, и не взяли…

– Да какая пробоина. Сей же час заткнем. Плыть-то недолго…

– И впрямь… Доски поищите заместо весел…

Этот приглушенный разговор словно не касался мальчишек. Они стояли друг против друга.

– Даня! Уходи с нами.

– Куда я там… И выйдет, что дезертир. Нет…

– Тебя же здесь убьют. Догадаются…

– Не догадаются. Все знают, что я ушел с бастиона. К утру буду в казарме…

– Я написал тебе адрес. Вот, – Витька сунул в ладонь мальчика бумажный комок.

Они коротко обнялись. Даниэль проглотил слезы. От вельбота сказали:

– Астахов, скорее. Мальчик плывет с нами?

– Нет, – не то выдохнул, не то всхлипнул Витька. – Говорит, что не может.

Командир беглецов подошел, сжал мальчику плечо.

– Спасибо, товарищ. Не забудем до смерти. Храни тебя Бог…

И мальчик остался один. Заплескало вблизи, тронулась по воде похожая на многолапого зверя тень. И даже не крикнешь "прощай"…

Он понимал, что безнадежно заплутает во мраке. Поэтому дождался среди развалин рассвета. И двинулся мимо черных разбитых домов, по лестницам и остаткам улиц.

"Наверно, красивый был раньше город".

Вверху большой лестницы, на площадке с рухнувшей колоннадой его остановил патруль.

– Это что за ранняя пташка? Небось, спешишь со свидания? Где ты отыскал девиц?

– Да рано ему еще с девицами! Небось, шарил по домам.

– Я не шарил, я заблудился! Я барабанщик Второго Колониального полка! Был на бастионе "Каменный лев", а сейчас иду в казарму!

– Ишь ты, барабанщик! С медалью. Видать, герой… Однако, обыщите героя на всякий случай…

А в кармане – бумажка с чужими буквами, с адресом враждебной страны. И ключ! Он его сунул в карман, когда запер замок, и выбросить забыл…

8

Разобрались быстро. Мальчик поотпирался и перестал. Куда деваться-то, раз улики налицо! Он очень устал и уже не боялся.

Его почти не ругали. Незнакомые офицеры во время допроса хмуро переглядывались и пожимали плечами. А один седой майор со сдержанной жалостью сказал:

– Ох и дурак ты, братец…

Но мальчик знал, что он не дурак. Он сделал все как надо.

Его отвели опять на "Каменного льва" и заперли там, откуда бежали пленные. На тот же замок, тем же ключом.

Скоро случившееся стало известно командующему.

Прибыл лейтенант Бордо с письмом. Вошел в каземат вместе с командиром караула.

– Встаньте, барабанщик.

Мальчик поднялся с соломы.

Лейтенант Бордо официальным голосом прочитал приказ. В нем сообщалось, что завтра после восхода солнца барабанщик Второго Колониального полка Даниэль Дегар будет расстрелян на парапете бастиона. Вместо заложников, которых он столь вероломно и предательски освободил ночью. Казнь произойдет так, чтобы всю процедуру видела противная сторона.

Мальчик стремительно мертвел. Не двигался.

– У вас есть лишь одна слабая надежда, – сообщил Бордо. – Возможно, вас помилуют, если приговоренных к расстрелу пленников удастся вернуть.

Несмотря на ледяной ужас, мальчик нашел силы для улыбки: "Попробуйте, верните". Бордо понял его. Сказал значительно:

– Командующий принял особые меры.

Затем офицеры вышли. Дверь ухнула, лязгнула – и опять полумрак.

Мальчик постоял полминуты и упал в солому лицом.

Какие меры принял маршал, барабанщик, разумеется, не знал. А тот поступил, по мнению многих, весьма подло. Вновь направил парламентером барона де Люсса, который сообщил командующему вражеской армией следующее:

– Князь! Десять пленников, приговоренных к расстрелу, малодушно бежали, воспользовавшись помощью подкупленного ими мальчишки-барабанщика. Это накладывает пятно на всю вашу армию.

– Простите меня, старика, барон, вы несете вздор! Право на побег существует у всех пленных. Особенно же у тех, кого, вместо обещанного им обмена, обрекли смертной участи. А что касается барабанщика, то, как мне известно, мальчик помог несчастным из сострадания и благородства души.

– К сожалению, благородство души не спасет его от расстрела, если к тому времени беглецы не отдадут себя вновь в наши руки…

– С какой стати, майор? Это бред!.. К тому же, среди них тоже есть мальчик. Что за безбожный выбор вы предлагаете!

– Не я, ваше сиятельство, а маршал.

– Я не верю, что маршал решится запятнать себя кровью ребенка!

– Этот ребенок – солдат и подчиняется законам военного времени. А маршал никогда не меняет своих решений. Казнь неизбежна.

– Если… т а к о е случится, – глухо сказал князь, – я отвечу на это мощью всей своей артиллерии. Восемьсот девяносто орудий в течение суток будут превращать ваши позиции в щебень. Я прикажу потратить месячный запас боеприпасов, и сам государь не осудит меня за такой расход…

– Ваше сиятельство! Поскольку вы отказываетесь сообщить о требовании маршала беглецам, я считаю долгом самому сделать это. И если в них есть хоть капля благородства…

– Есть, есть. И они бы вернулись, конечно, если бы узнали про такое иезуитство… Однако, барон, изъявив намерение снестись с бывшими пленными через мою голову, вы превысили полномочия парламентера. Это дает мне основание задержать вас… вплоть до завершения всей ситуации… Лейтенант Жильцов! Примите у майора де Люсса саблю и проводите его на офицерскую гауптвахту. Проследите, чтобы барон ни в чем не имел нужды, но не имел бы также никаких сношений с кем-либо из офицеров и солдат…

В небе проступило предощущение утра. Казалось бы, звезды светили по-прежнему, но в блеске их появилась неуверенность. А в черноте неба – чуть заметная белесость. Кузнечики смолкли.

Мальчик ушел в башню, лег на солому и заснул.

Ему приснилась мама.

Вот странно, он почти не помнил ее и наяву думал о ней очень редко. А тут мама подошла, нагнулась, тронула волосы, и повеяло от нее такой нежностью, хоть плачь. Мальчик сел. Но мама уже уходила во тьму, а рядом оказался капрал Бовэ. И стало светло. И мальчик увидел, что глаза у дядюшки Жака светло-карие. Дядюшка щурил эти глаза, неуверенно отводил их от мальчика и говорил:

– Да ты не бойся. Самое поганое – это секунда, когда в тебя стреляют, а дальше уже не страшно.

Мальчик хотел соврать, что он и не боится, но опять сделалась ночь, и дядюшка Жак стал уходить в эту ночь. Мальчик кинулся было за ним, но тьма вдруг заискрилась частыми звездами (как недавнее небо!). И мальчик понял, что это не просто ночь, а громадный шелковый шлейф с блестками. Шлейф тянется за платьем Катрин, которая играет Добрую Королеву. Не мог же мальчик упустить, бросить этот шлейф. Ведь он – королевский паж!

Мальчик хотел ухватить черный шелк. Если успеет, если схватит – все станет хорошо! Он уйдет в сказку, и нынешняя страшная жизнь будет над ним уже не властна!.. Однако невесомая чернота со звездами скользнула между пальцев, как воздух…

9

Когда в бойницах засветилось утро, мальчика разбудили. Он сразу все вспомнил. Над ним стояли незнакомые сержант и солдат.

Солдат протянул чистую белую рубашку.

– Вот… надень. Так положено.

Полотно пахло свежестью.

Поверх рубашки мальчик хотел опять надеть свою синюю куртку с измызганными галунами, но сержант сказал:

– Не надо…

"Это чтобы меня лучше видели с той стороны", – догадался мальчик. Потом подумал: "Наверно, и Витька увидит…" И от этого появилась сладкая горечь.

– А медаль можешь прицепить. На рубашку, – сказал сержант. – Медали тебя не лишали.

Мальчик оторвал медаль от куртки и бросил в амбразуру. Медный кружок с трехцветной ленточкой и вензелем его императорского величества…

Было время, когда барабанщик Даниэль Дегар верил, что готов умереть за императора.

А теперь за кого он будет умирать? За Витьку. И за тех пленников, которым помог бежать… Ну, их-то мальчик почти не знал, а вот Витька… что же, это не какой-то незнакомый, чудовищно далекий император. Витька – он живой, настоящий, добрый. За него – ст о ит… Пусть он поживет на свете за себя и за Даниэля, пусть поплавает по морям, посмотрит на белый свет…

Теплая горечь нарастала в груди мальчика, намокли ресницы.

Вошел высокий длиннолицый священник (мальчик встречал его зимой в городке Тростевиле). Глядя мимо мальчика, священник сказал:

– Помолись, сын мой.

Мальчик ответил шепотом:

– Я ночью три раза прочитал "Патер ностер". Чего еще.

Священник положил ему на голову легкую ладонь, подержал немного.

– Тогда идем, сын мой… Господь милостив и дает нам надеяться до последнего мига…

Когда вышли, в мальчика весело ударило встающее солнце. Оно подымалось над развалинами, малиново-золотистое.

"Какое чистое", – подумал мальчик. Весь год солнце светило сквозь дым, но теперь дым развеялся, и мальчик впервые видел ясный восход.

Мальчика взяли за локти и заставили встать на высокий парапет. Далеко внизу было море – зеленая глубина под каменным отвесом. Погода стояла тихая, но все же у камней вода лениво ворочала космы бурых водорослей, ходила туда-сюда… А за бухтой был желтый берег со сплошной линией укреплений. Пустынный. Выжидательно притихший.

Все это мальчик видел недолго, его заставили повернуться – лицом к внутренней площадке бастиона.

Ух какие люди собрались здесь ради мальчишки! Сам маршал Тюлюппэ не поленился встать рано, пожаловал с адъютантами…

Двенадцать солдат морского десанта выстроились с ружьями недалеко от парапета. "Ну, правильно. Знакомых на это дело не поставят… Вот странно, я почему-то почти не боюсь…"

Один из адъютантов развернул очень белый лист и стал громко читать. Громко и… неслышно. Между ним и мальчиком как бы выросла прозрачная стенка и слова отскакивали от нее.

Потом адъютант что-то сказал караульному офицеру. Прозрачная стенка исчезла. Офицер с черной бородкой – тот, что вчера дал мальчику хлеб и помидор – отчетливо ответил адъютанту:

– Это не входит в мои обязанности, капитан!

– Под арест! – не то пролаял, не то прокашлял командующий императорской армией.

Офицер пожал плечами. Отцепил саблю, отдал адъютанту и пошел с каменной площадки.

Командир Второго Колониального полка (мальчик его почти не знал, тот появился недавно, вместо прежнего, раненного) официально шагнул к Тюлюппэ.

– Господин маршал, мы ждали от вас иного. Неужели вам чуждо всякое сострадание?

– Вы забываетесь, полковник!

– Прикажете и мне под арест?

– Если вы откажетесь командовать солдатами.

– В данном случае – безусловно. И надеюсь, что эта история скоро станет известна императору! – Полковник тоже отдал саблю адъютанту. И ушел вслед за командиром караула.

Мальчик наблюдал за происходящим со спокойным любопытством. Будто он – это не он. Будто во сне…

– Лейтенант! – пролаял Тюлюппэ.

– Я, мой маршал! – Лейтенант Бордо звякнул шпорами.

– Я поручаю эту миссию вам… капитан! И поторопитесь! Пора кончать! Не армия, а балаган!

Бордо встал у края шеренги.

– Солдаты! На-а прицел!

"Кажется, ведь должны завязать глаза? Черта с два! Не дам!"

Но про повязку, видимо, забыли.

Ружья поднялись. Медленно, вразнобой. Потом правофланговый усач нагнулся и положил ружье.

– Виноват, мой маршал. Я солдат, мой маршал, я не умею стрелять в ребятишек. Лучше уж прикажите встать рядом с ним…

"Вот это да", – подумал мальчик. И будто проснулся. В нем стремительно вырастала надежда.

Остальные солдаты тоже сложили перед собой ружья – как дрова.

– Вы все будете расстреляны по решению военного суда! За неповиновение и бунт!.. Кру-гом! На гауптвахту шагом марш! – В голосе Тюлюппэ прорезались петушиные ноты.

Солдаты повернулись – кто через левое, кто через правое плечо. И шеренга, ломаясь, ушла с площадки (гравий хрустел под сапогами). В спинах солдат был не страх, а облегчение.

– Лей… капитан! Вы мне кажетесь здесь единственным офицером, знакомым с воинской дисциплиной! – Тюлюппэ, видимо, забыл про притихших адъютантов. – Капитан! Я приказываю вам самому довести дело до конца!

Бордо повел плечами. Встал свободно, даже развязно. Провел языком по ярким губам. Откинул полу синей шинели, достал из глубокого внутреннего кармана длинный пистолет. "Почти как мой", – тоскливо подумал мальчик.

Стало тихо-тихо. Все знали, что Бордо отличный стрелок. В тишине он сказал с нарочитым зевком:

– Жаль. Такой красивый мальчик…

Глаза у него были, словно в них капнули оливкового масла.

Бордо заложил левую руку за спину, а правую начал поднимать на уровень плеча.

Впереди масляных глаз мальчик увидел пистолетный зрачок.

Пропуская над собой хлесткий выстрел, мальчик отчаянно выгнулся назад, толкнулся подошвами. Ахнула пустота, завертелся, засвистел мир. Зеленая, завитая в спирали вода понеслась навстречу. Сквозь ее неровную толщу видны были размытые пятна медуз.

Удар о воду оглушил мальчика. Но только на миг. Инерция тянула его ко дну, в тугую зеленую толщу. Потом нестерпимую плотность моря встряхнул, изломал на глыбы чудовищный удар. И мальчик понял в последний миг: это мстительно грянули на дальнем берегу все батареи.

"Господи, зачем?.."

***

Конец этого рассказа неясен.

Что стало с Витькой, с мичманом Астаховым, неизвестно. Возможно, что после войны он и в самом деле отправился в кругосветное плавание. А потом служил на кораблях нового, уже броненосного флота и, возможно, достиг высоких чинов.

Среди редких уцелевших жителей разгромленного города ходил слух, что одноногий яличник дед Матвей в одном из береговых, заливаемых волнами гротов нашел тело длинноволосого мальчишки. Хотел уже, помолившись, схоронить на берегу, но хлопчик вдруг зашевелился, что-то сказал не по-нашему. Вроде бы, дед выходил найденыша, только почему-то прятал от людей. Вскоре, однако, старик помер, а мальчонку так никто и не видел. Правда это или нет – разве узнаешь? В те времена, в последние дни осады, а затем – в смутные дни перемирия, случалось всякое…

Суд над солдатами, кажется, не состоялся.

Маршал был обласкан императором за славную победу. Но историю на бастионе "Каменный лев" многие офицеры ему не забыли. Как не забыли и прозвище – Тюлюппэ.

Новоиспеченный капитан Бордо за день до перемирия был убит штуцерной пулей, прилетевшей с Правого берега.

В семидесятых годах девятнадцатого века среди европейских репортеров-путешественников был известен фотограф Даниэль Дегар, автор многих снимков. сделанных в африканской саванне и на берегах Амазонки. Впрочем, сомнительно, что это т о т с а м ы й Даниэль. А если тот, значит, он все-таки преодолел морскую болезнь. Ведь в Африку и Южную Америку на воздушном шаре было не долететь. По крайней мере, в те времена. Только Жюль Верн, на радость мальчишкам, сочинил про это фантастический роман…

И в любом случае Даниэль Дегар и Виктор Астахов едва ли что-то знали друг о друге. Ведь бумажку с адресом у барабанщика отобрали при допросе…

Но конец неясен даже не из-за этой неизвестности. Грустно другое. Маленький барабанщик Второго Колониального полка никогда не узнал ответа на свой вопрос: "Зачем мир устроен так, что люди все время убивают друг друга?" И не узнал бы, доживи он хотя бы и до нынешних времен.

Потому что и в наши дни ответа нет.

II. Газетчик

1

Оська с разбега пересек пустой солнечный двор. Запрокинул голову. Поймал на затылке чуть не слетевшую бейсболку.

– Чудовище! Эй, Чудовище!

Двор обступали квадратом старые двухэтажные дома. С длинными балконами. На балконах неподвижно висело белье. Был конец мая, но стояла уже не весенняя, а густая летняя жара. В щелях ракушечных плит синел цикорий. У высохшего колодца утомленно доцветал кривой каштан-пенсионер. В этот полуденный, разморенный солнцем час на дворе должна была стоять сонная тишина. А тут – нате вам:

– Чудовище! Анаконда! Ну, где ты?!

Из-за стеклянной звякнувшей двери возникла Анка. С закутанной в полотенце головой (наверно, снова красила волосы).

– Осище, ты опять дразнишься! Я скажу маме!..

– Держи! – Оська метнул вверх увесистый школьный рюкзачок (кепка при этом все-таки упала). Анке куда деваться-то – поймала “посылку”.

– Осина ненормальная! Я все равно скажу ма…

– Скажи, что я в редакцию, а потом в порт! – Он подхватил бейсболку и замелькал навечно загорелыми икрами и локтями.

– Стой! Почему ты не в школе?! У вас же контрольная! Я скажу ма…

– Отменили! – донеслось из-под арки вместе с убегающим щелканьем сандалий.

Контрольную и правда отменили. Только не для всех, а для Оськи.

Когда на доске были написаны оба варианта с примерами и задачами, математичка Роза-Угроза вдруг скандально заявила:

– Чалка! Еще решать не начали, а ты уже пытаешься списать у соседа!

Чалка – это Оськина фамилия.

– Чего я пытаюсь списать! У него же другой вариант!

– Значит, пялишь глаза через проход в тетрадку Юхновской!

– Чего пялить, если у нее еще ни цифры не написано! – возмутился Оська. Хотя возмущаться, когда говоришь с Розой-Угрозой – себе дороже.

– Еще и хамишь! Встань сейчас же!

“Наверно, с утра полаялась с мужем”, – подумал Оська. И, видимо, эта мысль прочиталась у него на лице.

– Ты что-то умничать стал последнее время…

Оську опять дернуло за язык:

– А вам только дураки нравятся, да?..

– Что-о?.. А гуляй-ка ты, друг любезный, из класса. Отправляйся к завучу и скажи, что я сняла тебя с контрольной за подглядывание в чужие тетради. А я постараюсь, чтобы эту контрольную ты писал осенью!

“Ага, в другом пространстве”, – буркнул под нос Оська. И, уходя, довольно крепко закрыл за собой дверь.

Но в коридоре он сразу остыл. Обида еще булькала в нем, но уже не злостью, а слезами. Не хватало ему переэкзаменовки! И главное – за что?!

“Вот пойду к Ховрину и расскажу про все! Пусть напишет статью про издевательства над учениками! Или сам напишу…”

Но сначала надо было идти к школьному начальству.

К завучу Оська не пошел. Не сумасшедший же! Еще не было случая, чтобы Муза Георгиевна (старшеклассники прозвали ее Медузой Горгоновной) защитила пятиклассника перед учителем. Оська зашагал к кабинету директора (и по пути старался распалить себя снова, хоть немного).

Повезло: строгой секретарши в приемной не было, а директор был на месте. Но… там же сидела и Медуза!

– Здрасте… – Оська сумрачно встал на пороге.

– Ты почему входишь без стука! – Это, конечно, Горгоновна.

– Я постучал…

Директор – седой, тощий и утомленный жизнью – медленно посмотрел на мальчишку с мокрыми глазами.

– Сядь вон там в уголке, остынь… А мы пока закончим разговор… Муза Георгиевна, с ведомостями можно не спешить. А этим… господам из управления скажите, что у нас все-таки школа, а не канцелярия…

Они с завучем заговорили о своем, а Оська сел в закутке у шкафа на твердый пластмассовый табурет. Посапывал, дергал у колен бахрому обтрепанных штанов и поглядывал на часы. Они качали тяжелый никелированный маятник и отщелкивали минуту за минутой… И насчитали их семь.

… – Ну, так что у тебя случилось?

Оська встал, уронил табурет, быстро поднял.

– А чего… Еще не начали решать даже, я просто повернул голову, а она сразу: “Ты списываешь!” А чего там списывать-то…

– Не “она”, а Роза Ричардовна! – встряла завуч. – Стой как следует, раз ты в кабинете директора!

– Я и стою… Я и не думал даже списывать, а она…

– Это Оск а р Чалка из пятого “В” – обличительным тоном сообщила Медуза.

– Да знаю я… – вздохнул директор. – Кстати, как человек, причастный к газетному делу, ты мог бы изъясняться более связно. Ну, ладно… А почему Роза Ричардовна заподозрила тебя в преступных намерениях?

– Да просто я голову повернул! Чтобы лучше видеть доску…

– Чтобы видеть доску , провернулся к тетради соседа , – вставила Горгоновна.

– Да! – Оська сердито проглотил комок. – Потому что сбоку мне смотреть удобнее! Когда я прямо гляжу, у меня… темная полоска перед глазами. Вот так, сверху вниз… А когда я отворачиваюсь, она тоже уходит в сторону, наискосок все видно лучше… – Он честно взметнул на директора сырые ресницы. И… опять чуть отвернулся. – Я правду говорю.

– Подожди… Что за полоска? Давно это у тебя?

– Не так уж давно… То есть бывало еще в прошлом году, но не часто. А теперь почти все время.

– А родителям ты говорил про это?

– Пока не говорил… Это не очень мешает. Только если читаешь, надо голову немного вбок отворачивать…

– Так можно и шею натрудить… Ладно, об этом позже. А пока ступай в класс, скажи Розе Ричардовне, что вопрос исчерпан, и начинай решать.

Оська глянул на часы.

– Ага, вон сколько времени прошло. Я не успею решить, а она мне “пару”. И на осень…

– Суета сует… Муза Георгиевна, посмотрите в вашем журнале, какие оценки у Оскара Чалки из пятого “В” по математике в течение года.

– Я и так знаю. Сплошные тройки.

– У меня две четверки в этом месяце, – осторожно возмутился Оська.

– И двойка! – Медуза помнила все.

– Просто я тогда перепутал и не ту тетрадь принес! Разве за это ставят?

Директор утомленно встал.

– Муза Георгиевна, я думаю при таких успехах Оскара Чалки, контрольная не скажет ничего нового. Выставьте ему годовой результат по текущим оценкам.

Оська внутренне возликовал.

– Как прикажете, Олесь Дмитриевич, – сухо отозвалась Горгоновна. – Должна только заметить, что если Чалка и в будущем учебном году станет заниматься через пень-колоду, от переэкзаменовки все равно не отвертится.

– Ага, в другом пространстве. – суеверно шепнул Оська и скрестил пальцы. Тихо шепнул, но они услышали.

– Что-что? – заинтересовался Олесь Дмитриевич.

Оська уставился на сандалии и опасливо задышал.

– У них в этом году новая поговорка. – разоблачила Оську Медуза. – Ян Янович любит рассказывать детям о разных аномальных явлениях и… гипотезах. И поведал осенью пятиклассникам, что мир наш, так сказать, многомерен и в нем существует множество пространств. И что в одних пространствах жизнь совсем не похожа на нашу, а в других почти такая же, только с разницей в некоторых деталях… Хотя едва ли найдется пространство, где Оскар Чалка – отличник… Короче говоря, научная фантастика. И у наших деток теперь это на языке. Чуть что не понравилось, сразу: “Это в другом пространстве”…

Муза Георгиевна произнесла свою речь бесстрастным тоном. Но ясно было, что учителя рисования и черчения Яна Яновича Корецкого она не одобряет. И что его “научную фантастику” считает совсем не научной…

Оська и сам не понимал, сколько там науки, а сколько сказки.

Тот разговор случился в октябре. Ян Янович тогда отправился с пятиклассниками в поход, в древний пещерный город среди невысоких Меловых гор.

Днем они бродили по таинственным каменным залам, лазали в узких проходах, играли в прятки среди грубо отесанных колонн и на лестницах, вырубленных в толще скал. Ян Янович показывал высоко на стенах барельефы и рисунки с крылатыми быками. И рассказывал, что до сих пор ученые толком не знают: кто устроил в пластах известняка эти удивительные храмы, жилища и лабиринты. А вечером все расселись у костерка, разложенного посреди круглой пещеры. Вверху, в каменном своде было отверстие, и в него смотрели две звезды.

– Кто у нас дежурный по вечернему чаю? – спросил Ян Янович.

– Оська! Оська Чалка! Он уже принес воду! – загалдели девчонки.

– Оська Чалка… Ось-качалка… – задумчиво проговорил Ян Янович. – Смотрите-ка… Может быть, в этих словах не просто случайность?

Кто-то вопросительно хихикнул.

– Какая случайность? – опасливо сказал Оська.

–  Не-случайность … Знаете, что такое ось-качалка? Это важная часть особого прибора, качающегося гироскопа… Ведомо ли вам, люди, что такое гироскоп?

– Это такие волчки в гирокомпасе, – сказали несколько человек, те, чьи отцы были моряками. Но Оська настороженно промолчал.

Ян Янович, сидя у костра, неторопливо объяснил, что гироскоп – это, да, волчок. Точнее, диск на оси. У гироскопа свойство – когда он вертится, ось его не меняет свое положение в пространстве.

– Ну, вы же сами тыщу раз видели: волчок не падает, пока крутится. Такой закон физики… Но иногда ось все-таки начинает колебаться. Раскачивается. Описывает одним или двумя концами кольца. И некоторые ученые считают, что при этом раскачивается и часть пространства. И пространство это начинает просачиваться в другие, нам пока неведомые участки вселенной. Отсюда всякие загадочные события в природе, в том числе и НЛО… Когда-нибудь люди научатся проникать в соседние пространства. В тех, что похожи на наше, они смогут встретиться со своими двойниками. А в непохожих будет масса таинственного…

Ян Янович говорил серьезно. И там, в загадочной круглой пещере, у первобытного огня, во всё это верилось. А потом – не очень. Однако Оську недели две после этого иногда дразнили Качалкой. А поговорка “В другом пространстве” осталась надолго.

… – Мне кажется, Олесь Дмитриевич, следует посоветовать Яну Яновичу не загружать младших школьников излишней информацией, – заключила речь Медуза.

Надо было бы заступиться за Яна Яновича. Но Оська не посмел: еще передумают да оставят на осень. Было неловко за эту боязливость, но он уверил свою совесть, что молодой и дерзкий Ян Янович и сам сумеет постоять за себя…

– Тогда… можно, я пойду?

– Подожди. Муза Георгиевна, проводите Оскара Чалку к врачу. А ты расскажи доктору все без утайки, с глазами не шутят.

Молодой школьный врач (приятель Яна Яновича) обрадовался пациенту и занялся Оськой всерьез. Велел смотреть на свет лампочки то одним, то другим зрачком и спрашивал: не щиплет ли в глазных яблоках?

– Ничуточки не щиплет.

– А голова не болит?

– Нисколечко.

– Гм… – Врач несолидно поскреб курчавую голову. Зачем-то постучал блестящим молоточком по облупленным Оськиным коленям. Ноги при этом исправно дрыгались.

– Знаешь, дитя мое, я ведь педиатр, а здесь вопрос для узких специалистов. Я тебе выпишу направление к окулисту. В поликлинику, что на Каретном спуске.

– Там, небось, платить надо!

– С направлением школьного врача бесплатно… Слушай, а если честно, ты не придумал эту темную полоску? Ей-Богу, никому не скажу.

– Чес-слово, не придумал! Вот так вот маячит!

– Тогда выпишу бумажку…

– Андрей Гаврилович, а можно вас попросить…

– Можно, если не о страшном.

– Сходите, пожалуйста, со мной в класс. А то Уг… Роза Ричардовна не отдаст рюкзак, пока контрольная не кончится, а это еще полтора урока… А так я бы взял его и сразу в больницу!

– Что ж, идем вызволять имущество.

2

Оська бессовестно наврал доброму Андрею Гавриловичу. Он и не думал спешить в поликлинику. Раз уж судьба подарила ему лишний час, глупо было бы этим не воспользоваться. Вскоре после полудня к Хлебной пристани подойдет теплоход “Полнолуние”. Вообще-то “Полнолуние” грузовое судно, однако возит и пассажиров. Тех туристов, у кого туговато с финансами и кто не хочет тратиться на роскошь многопалубных лайнеров.

Если поспешить, можно успеть в самый раз.

И Оська спешил – на улицу Желтого Форта, где в двухэтажном особняке из пористого серого туфа располагалась редакция “Посейдон Ньюс”. Он в два прыжка перескакивал узкие булыжные мостовые, сплошь покрытые синей тенью платанов. Бегом пересекал маленькие площади с ленивыми фонтанами и бюстами адмиралов. Часто дыша, взбегал по брусчатым трапам на взгорки и весело прыгал по ступеням вниз. И так же весело прыгали в голове всякие мысли.

Только одна мысль была беспокойная. А что, если Угроза, пока Оськи не было в классе, забралась в его рюкзак? Вытащила дневник и накатала там на полстраницы “Обращение к родителям”? А потом дневник может вытащить Анка. “Ага, Осище, достукался! Мама придет, я все расскажу!”

Да нет же, не будет Анка ябедничать. Не такая уж она вредная. Не вреднее Оськи. Анакондой и Чудовищем он прозвал ее, просто чтобы позлить иногда. Скажешь “Анаконда” а она за ним – с поварешкой или полотенцем. “Ну, подожди, Оса ядовитая, я тебя достану! А потом еще маме скажу!..”

Анка была дочерью маминой подруги, которая жила далеко-далеко, почти что у Ледовитого океана. Три года назад подруга умерла (понятное дело: разве может нормальный человек жить среди таких холодов!). Анка осталась с отцом, который вскоре опять женился.

В прошлом году Анка приехала сюда поступать в кораблестроительный институт, но провалилась. Вернее, ее не приняли по конкурсу. Анка ревела и говорила, что ее не взяли из-за “иностранного подданства”. Полуостров-то теперь вместе с Южной республикой был суверенным, отделившимся от Федерации государством…

Поревев, Анка стала собираться домой. Мама сказала: “Чего тебе там с мачехой, поживи с нами еще…” Раз “еще”, два “еще”, так и прижилась. Сделалась как своя. Мама была довольна: есть помощница в доме. От мальчишки-то много ли толку, а тут все-таки женские руки. И не так страшно оставлять Оську, когда приходится уезжать по служебным делам в ближние города и поселки (мама работала в транспортной конторе, и должность ее называлась “координатор диспетчерских служб”).

Анакондой Оська прозвал Анку из-за фамилии. Фамилия была северная, крепкая такая – Кондакова. “Анна Кондакова” – это же само собой складывается в “Анаконду”! Как “Оська Чалка” в “Ось-качалку”…

Поступать в институт Анка раздумала, устроилась работать в портовый узел связи. Сутки на дежурстве– двое суток дома.

Была Анка совсем не красавица – чересчур худая и длинноносая. Но все же не уродина, такие тоже замуж выходят.

А еще она ужасно боялась всяких болячек. Оська этим иногда пользовался. “Вот наворожу, чтобы у тебя чесотка случилась, будешь знать!” Он сумел убедить Анку, что знает кой-какое колдовство. Потому что осенью пообещал ей чирей на шее, и чирей (вот удача-то!) в самом деле выскочил…

Старая дедушкина квартира была ветхая, но просторная, места хватало всем. Даже, когда отец жил дома. Но он чаще не дома был, а в рейсах. А теперь…

Ах, Аргентина, Аргентина!

Такая чудная картина!

Бананы, пальмы и креолки,

И полицейский в треуголке…

Такая вот дурацкая песенка вспоминалась, когда Оська думал об отце.

Интересно, в самом деле там полицейские в треуголках, или это так, для рифмы?

После уличной жары полутемный вестибюль редакции обдал Оську прохладой. Казалось даже, что пахнет морской солью. Может, и правда этот запах с доисторических времен застрял в пористых камнях?

За фанерной стойкой заворочалась и добродушно заворчала в ответ на стремительное “здрасте” грузная вахтерша тетя Руся. Она была в такой же, как на Оське бейсболке с надписью “Посейдон Ньюс” и в полинялой штурманской куртке. Три десятка лет тетя Руся проплавала на судах Южноморского пароходства – то буфетчицей, то коком, то смотрительницей пассажирского хозяйства, и на пенсии не смогла расстаться с флотскими привычками. Поэтому устроилась на нехлопотную должность в приморской газете.

– Привет, юнга. Какой ты с пылу, с жару, как от камбузной плиты…

– Ага! Тороплюсь! Остались газеты, тетя Руся?

– Ну, разве что специально для тебя. С полсотни еще есть.

– В самый раз!

– А куда побежишь-то с ними? В такой жаркий час люди имеют привычку сидеть в тени, а не болтаться по солнцепекам.

– Скоро “Полнолуние” швартуется.

– Так и что с того? Или мальчик не знает, что после возгорания в порту имеется приказ гнать вашего брата со всех причалов? Хоть в полдень, хоть в полнолуние. В целях противопожарной безопасности.

– Кого гнать, а кого и пропускать, – со скромным самодовольством отозвался Оська. – Главное, чтобы связи… – И он крутнул бейболку козырьком вперед. Так, чтобы и газетная надпись оказалась впереди.

Потом он прижал к груди пачку газет. Вдохнул керосиновый запах типографской краски и бумаги – знакомый, любимый.

– Спасибо, тетя Руся! Я – полный вперед! Спокойной вахты!

– Стоп, машина! А денежки?

– Ну, те-отя Руся! Какие у меня сейчас денежки! Продам и вечером принесу! Или скажите Ховрину, он заплатит, а я ему потом отдам…

– Ох, шибко он тебе волю дал, Ховрин-то.

– Не-е, не шибко! В самый раз!

– За вихры вот тебя! – Она потянулась к Оськиной голове. Его белые от солнца волосы торчали из-под бейболки, как длинные растопыренные пальцы. Оська хохотнул и прыгнул к двери.

– Постой, бесенок!.. Про отца-то что слышно?

– Нового ничего, – на миг опечалился Оська. И выскочил на солнце.

3

К Хлебному причалу можно было выбрать разные пути. Один – по кольцевому Адмиральскому бульвару. Другой – через Саперную балку, по узким каменным трапам на склонах, по тесным переулкам с белыми домиками, старинными водокачками и могучими пирамидальными тополями.

По бульвару было далеко. Через балку – опасно. Там в изобилии водились компании “малосольных”.

Мальчишечье население Города было неодинаковым. Взрослые сказали бы, что оно “делится на несколько социальных слоев”.

Те, от кого у приморской полиции постоянная головная боль, назывались “соленые”. Этакая крутая портовая братва: тельняшки, импортные гавайки и жилетки с бахромой, наколки, словечки сквозь зубы и дела – такие, за которые вполне светит “зона”. Конечно, это были большие парни, а порой уже совсем дядьки.

Тех, кто был помельче, вроде Оськи, но душой стремился в “соленые”, именовали “малосольными”.

Надо сказать, что “малосольные” были пестрым народом. Встречались там и нормальные пацаны, которые просто хотели выглядеть покруче, чтобы к ним никто не приставал. Но была и явная шпана – такая, что порой “солонее” больших.

Остальных ребят и “соленые”, и “малосольные” с ухмылкой называли “мариноваными”. И виноват в этом был ни кто-нибудь, а двухзвездный адмирал Ведерник.

Когда случился раскол и Федерация с Южной республикой начали делить общий боевой флот, вице-адмирала Ведерника назначили командующим республиканской эскадрой. Эскадра, как и вся республика, сидела на голодном пайке. Без ремонта, без топлива, без боеприпасов (про последнее жители Полуострова говорили: “И слава Богу!”). Но доблестного командующего не смущала нехватка ресурсов. Он считал, что главное на флоте – порядок, а порядок начинается с внешнего вида.

Отпущенные республикой жидкие суммы адмирал пустил на новое обмундирование. Всем офицерам и матросам велел ходить летом в белых брюках и с голубыми аксельбантами на кителях и голландках. А фуражки и бескозырки приказал украсить большущими золочеными “крабами” со скрещенными якорями и старинным гербом Южного Края.

Тот же герб и якоря были на кормовых и стеньговых флагах, которые двухзвездный адмирал заказал для всех кораблей и судов. Причем, изготовили флаги не из обычной материи, которая называлась “шерстяная рединка” или “флагдук”. Из флагдука флаги шились на всех флотах во все времена, однако адмирал счел, что она быстро выгорает и теряет праздничный вид. Он пренебрег традицией и выбрал синтетическую ткань – мягкую, шелковистую, блестящую. Поручил сшить из нее не только боевые флаги, но и комплекты сигнальных сводов – Международного и Военно-морского.

Флаги сводов используются не только для сигналов, но и для праздничного украшения кораблей. Поэтому иногда и называются – флаги расцвечивания. Пышное расцвечивание всегда было мило сердцу вице-адмирала. Ему бы позаботиться о свежей покраске боевых единиц своей эскадры, но это представлялось чересчур дорогим делом. Командующий решил, что пестрые флажные гирлянды будут отвлекать внимание от обшарпанных бортов эсминцев и крейсеров. И станут способствовать повышению боевого духа личного состава.

Может, они и правда повысили бы дух. Но тут правительство наконец усмотрело в разных делах вице-адмирала вредительство и действия в пользу соседней державы. Командующего сняли и отдали под трибунал. Члены трибунала, правда, нашли в поступках подсудимого не преступный умысел, а глупость. Вице-адмирал Ведерник был поэтому оправдан и даже сделан советником президента по военно-морским делам. И в накладе оказалась только фабрика, изготовившая массу разноцветных флагов.

Новый командующий наотрез отказался выкупать продукцию фабрики. “Мне что, больше некуда деньги девать?” Потом все же взял кормовые и стеньговые флаги, а про сигнальные сказал: “Делайте с ними, что хотите. Я вслед за Ведерником не хочу, меня-то дураком не признают и в советники не возьмут”.

Фабрика, чтобы не впасть в полное разорение, пустила комплекты в свободную продажу. Оптом и в розницу. И по причине малого спроса все снижала и снижала цены.

Первым нашел для флагов применение режиссер детского ансамбля “Маринка”, что при Клубе рыболовного флота. Кстати, непонимающим людям название может показаться девчоночьим, но в ансамбле были одни мальчишки. И “Маринка” – в данном случае не имя девочки, а морская лодка, этакий смелый кораблик. Сравните: “субмарина” значит подводная лодка, “марина” – гавань для яхт. Кстати “Маринкой” называлась и небольшая шхуна детской флотилии при этом клубе…

Ну вот, режиссер ансамбля углядел флаги на прилавке и предложил костюмерше сшить из них мальчишкам концертные костюмы.

На открытии очередного сезона на сцену в лихом матросском танце вдруг вылетела смуглая пацанва в развевающихся одежонках самых удивительных окрасок и узоров: с большими разноцветными кругами, квадратами, полосками. Каждый мальчишка был похож на пестрый флаг с коричневым древком, а все вместе – сплошной флотский праздник!

Эффект был неожиданный. Практичные мамы, измученные невыплатой денег на работе и всякими трудностями, вмиг сообразили: флаги годятся не только для концертных нарядов, но и для обычной жизни. Сразу решался вопрос: во что одевать “этих чертенят, на которых все горит”. По крайней мере, теплой весной и летом, которые в этих южных краях стоят более полугода.

Залежавшиеся было комплекты сигнальных сводов мигом смело с прилавков. Воспрянувшая фабрика принялась штамповать новые. Особенно шли в ход наборы номер четыре. Двух прямоугольных флажков – шестьдесят на семьдесят сантиметров – в аккурат хватало на просторную рубашонку и шортики для мальчишки Оськиного размера.

Скоро у таких костюмов появилось название – “юнгмаринки”. Похоже на “юнгштурмовки” что носили в давние времена. Но букву “г” произносить было трудно, и она выпала – сначала в устной речи, а потом и в ценниках магазинов. И получились “юнмаринки”.

Для шитья юнмаринок даже сложились свои правила. Можно было использовать флаги любой расцветки, но только оба одинаковые. Иногда старались, чтобы соответствующий флагу буквенный сигнал совпадал с первой буквой мальчишечьего имени. Но это удавалось не часто. Например, к какому имени приспособить флаг буквы “Ы”? К тому же, в Военно-морском и Международном сводах у одних и тех же флагов буквы были разные…

Девчонкам пытались было тоже шить флажные наряды, но это не привилось. А от мальчишечьих юнмаринок улицы и школьные дворы каждую весну теперь буквально расцветали.

Учителя и завучи сперва пытались спорить с новой модой, но скоро махнули рукой: конечно, чересчур пестро и не способствует дисциплине, зато дешево, а против этого в наше время не поспоришь. К тому же, разноцветье ребячьего племени придавало городу праздничность и повышало у жителей настроение. А это в наше трудное время тоже полезно.

Жители Города радовались. Лишь “малосольные” презирали мальчишек в юнмаринках и, в случае чего, не давали спуску…

Оська свою белую с синим юнмаринку в этом году еще не надевал. Давно пора бы, да самому искать ее в шкафу, стирать и гладить было лень, а мама и Анка постоянно заняты. И теперь он – в разлохмаченных у колен штанах из пыльного вельвета и в мятой клетчатой рубашке со следами газетной краски, с торчащими из-под бейсболки космами – мог бы сойти за “малосольного”.

Но во-первых, среди “малосольных” не было единства – чужака любой степени “солености” они не признавали за своего и могли поколотить. Во-вторых, “малосольные” не торговали газетами. По крайней мере, газетой “Посейдон Ньюс”. Тетя Руся на дух не переносила всякую шпану и ни за что не выдала бы такой ни единого экземпляра. Ну, и кроме того… как ни рядись. а по повадкам все равно видно, кто есть кто. Поймают в каком-нибудь Батарейном или Шкиперском переулке, надают по шеям, а что будет с газетами – подумать страшно.

И все же Оська решился: время поджимало. На электронных часиках (давний отцовский подарок) было уже 00.04, миновал полдень.

Оська рванул вниз по трапу среди побеленных ракушечных заборов (трап назывался “Фонарный спуск”), проскочил два переулка на дне балки. Запыхавшись, взбежал по Сухарной лестнице. Сердце под прижатой газетной пачкой прыгало и хотело выскочить. Зато опасность, кажется, миновала. Оська торопливо прошагал по людной улице Повстанцев, свернул на Малую Портовую и оказался у Девичьей ротонды.

Это была круглая площадка с белой колоннадой. Она располагалась над обрывом.

Отсюда видны были причалы, краны, пакгаузы, рельсовые пути с вагонами – все обширное портовое хозяйство с разноцветьем теплоходных труб и флагов. А дальше – громадная синева. И круглые облака. И чайки…

Но Оська лишь пару секунд любовался привычной картиной. Он сразу увидел, что “Полнолуние” уже подваливает к причальной стенке.

От Девичьей ротонды зигзагами уходила вниз ракушечная лестница. И Оська поскакал по ней —быстро, но осторожно, чтобы кожаные подошвы не скользнули по стертым ступеням.

4

Лестница не сразу привела к причалу. Был еще проход между глухими каменными стенами, который назывался Второй Портовый переулок. Он привел к решетчатому забору с воротами. У ворот дежурил усатый дядька в морской фуражке и синей форменной куртке. Это был дядюшка Оськиного соседа и одноклассника Эдика Тюрина. Когда-то Оська и Эдик были крепкими друзьями, а потом… Ну да ладно. С Эдькиным дядюшкой у Оськи сохранились прекрасные отношения.

– Дядя Лёня, здрасте!

– Привет, привет, носитель печатного слова! Проникай. Только с оглядкой. Особо опасайся тех, кто в коричневом камуфляже…

– Это кто такие?

– А ч-черт их разберет. Прислали для дополнительной охраны. То ли муниципальная дружина, то ли национальный легион. Столько их развелось… В общем, бди.

– Ага, буду бдить! Я побежал!

Хлебный причал не числился среди главных. Лайнеры и заморские сухогрузы здесь никогда не появлялись. В давние времена сюда приходили парусники с пшеницей и ячменем из разных южноморских портов. Говорят, ведущая от причала дорога зеленела от проросших между камнями семян. Сейчас на ней тоже хватало зелени, но это была обычная трава. А у причала швартовались суда местных линий и портовой службы. Ничего интересного… И все же Оське здесь нравилось.

Это место сохранило уют нешумных гаваней прошлого века. Кирпичные портовые постройки с закругленными углами и узкими окнами были похожи на старинные форты. В густой сурепке и приземистом дроке доживали свой век разлапистые якоря-пенсионеры.

Причал никогда не был военным, однако по сторонам выщербленной лестницы стояли две могучие корабельные пушки – памятники Первой осады. Кто их здесь поставил и зачем, было неизвестно. Видимо, так, для романтики. Собранные из плах лафеты были изъедены древоточцем, чугунные стволы – в ржавых оспинах. Пушки давно спали и не помнили про штурмы и абордажи. В правой пушке селились воробьи, а в левой обитал портовый кот Моня. Был Моня велик размерами и упитан, однако нрав имел деликатный. Воробьев-соседей не обижал, жил с ними по-приятельски.

Сейчас кот грелся под солнышком у левой цапфы ствола.

– Моньчик, здравствуй! – Надо было бы погладить котяру, да руки заняты газетами. Оська взбежал по ступенчатому лафету к стволу, оседлал теплое от солнца орудие. Вынул правую ногу из расхлябанной сандалеты (она осталась на приступке лафета). Голой ступней погладил кошачью спину. Моня благодарно муркнул, встал, выгнулся, потерся щекочущим боком о мальчишкину ногу.

– Будем торговать?

– Мр-р…

“Полнолуние” уже подвалило к пристани. Матросы тащили канаты с петлями-огонами к чугунным кнехтам. Судно вообще-то небольшое, но когда рядом – великан. Высокие черные борта, белая, с трехэтажный дом рубка, широченная желтая труба с синей полосой и белой буквой “Р” в черном круге… Вот уже трап спустили, показались первые пассажиры.

Да, здесь не главный морской вокзал, но все-таки пассажиров встречали приветливо. Включился динамик, раздался “Приморский вальс”. Пора включаться и Оське!

Он вскочил на ствол – босой ногой и сандалетой. Пачка газет – над головой.

– Дамы и господа! Приморская газета “Посейдон Ньюс” приветствует вас на причале нашего замечательного Города!

Вообще-то Оська не был артистом. Наоборот! На уроках он стеснялся читать выученные наизусть стихи. А заставить его играть в школьном спектакле было совсем немыслимо. Но в такие вот моменты, с газетой, на Оську накатывало вдохновение. Всякое смущение отлетало прочь. Он был уже не просто пятиклассник Чалка, а человек, принадлежащий славной “Посейдон Ньюс”. Ее частичка. Звонкий ее голос.

От этого голоса выше взлетели чайки, усвистал с лафета Моня, а пассажиры заоборачивались, заоглядывались на ступенях.

– Дамы и господа! Честное слово, газета “Посейдон Ньюс” рада вам на этом берегу! Жителей Города она поздравляет с возвращением домой! Тем, кто приехал по делам, желает успеха в этих делах. А тем, кто хочет познакомиться с Городом, обещает много-много интересного! Покупайте “Посейдон Ньюс”! На наших страницах вы найдете все, что нужно! Адреса и телефоны фирм! Схему Города с музеями, интересными местами и театрами! С гостиницами и ресторанами! Объявления о спектаклях и концертах! Последние события на Южноморском побережье! Расписание движения судов и автобусов!.. Рассказы об истории нашего удивительного Города!.. И главное! Самое главное! Продолжение захватывающей повести о приключениях таинственного брига “Мальчик” и его капитана!.. Пожалуйста, сударыня… Два экземпляра? Пожалуйста!.. Постой девочка, надо ведь десять грошей, а у тебя пять… Ну, ладно, ладно, бери… Ой, простите, у меня нет сдачи… Спасибо, сударь!.. Новейшие сообщения о радостях и трудностях приморской жизни! Лесовоз “Кир” вез наркотики! Горная обсерватория “Нора” провела съемку неопознанного летающего объекта! Начальство Южноморского пароходства опять наплевало на интересы моряков!.. Спасибо, сударь… Благодарю вас, капитан!..

Оська, нагибаясь с лафета, подавал газеты в протянутые руки. Только успевай! А карманы его тяжелели от латунных грошиков и никелевых гривенников, распухали от скомканных бумажек…

Поток пассажиров прошел, а несколько газет еще осталось. Кому бы их? Оська весело обвел причал глазами и… встретился взглядом с опасностью. С той, о которой забыл.

Сразу было видно, что опасность . Парень в пятнистом комбинезоне, с дубинкой и наручниками у пояса, с коротким автоматом “Дуче” под локтем. Он с ухмылкой глядел на Оську бесцветными глазами и перекатывал за щекой жвачку.

У военных камуфляж зеленый, у полиции – сизый, а у этого – серо-коричневый, правду сказал дядя Леня. И кепочка незнакомого фасона, с серебристой плямбой-кокардой.

Коричневый еще раз перекатил во рту жвачку, переступил разлапистыми ботинками. Выше ботинок – кирзовые краги с брезентовыми ремешками. Даже на высоте, на пушке, Оська учуял, как от ног охранника разит пропотевшей кирзой и кожей.

– Ну, ты, коммерсант долбаный, – лениво, почти доброжелательно сказал парень. – Слазь, пошли к начальству. Найдем в карманах спички – пойдешь к следователю. Не найдем, тогда проще – вздрючим на месте… – Он был уверен, что перепуганный пацан никуда не денется.

В таких случаях главное, чтобы не ослабели от страха ноги.

– А чё я сделал-то? – плаксиво сказал Оська. Сел опять на ствол, сунул ногу в сандалию. Покрепче, чтобы не слетела при беге.

– Слазь, кому говорю… – Коричневый локтем шевельнул автомат.

– Я больше не буду…

– А ну, живо!

– Ладно, я щас… – Оська сделал вид, что покорился судьбе. Начал сползать, но тут же взлетел на пушку ногами. И скачком – на конец ствола. Будто хочет прыгнуть оттуда на парапет лестницы! Коричневый рванулся к парапету. А Оська – назад! С пушки на ступени и вверх, вверх! А потом – в тесный проход между кирпичными складами.

Коричневый ухал башмаками шагах в пяти позади. Звякал наручниками. Толкало Оську в спину злое дыхание.

– Стой, подлюка! Хоть кто буду, выстрелю!

Видать, новичок. Опытный вояка разве стал бы связываться с мальчишкой! Хотя кто знает этих коричневых…

Легче бежать, когда машешь двумя руками, но Оська левым локтем прижимал газеты. Он не боялся убытка, но бросать “Посейдона” под вонючие башмаки этого фашиста… А если поймает?.. Черта с два!

Оська знал здесь все закоулки. А коричневый дурак не знал. Оська сворачивал за склады и будки, прыгал по ступеням и кремнистым тропинкам. Охраннику каждый раз надо было тормознуть и сообразить. Оська выигрывал метр за метром.

– Стой, крысеныш! Стреляю!

Неужели и правда выстрелит, скотина? Добраться бы до дыры! Этим лазом в каменном заборе Оська пользовался, когда у ворот был незнакомый вахтер.

Дыра была в самый раз для мальчишки, а громиле придется попотеть. Оська с разбега толкнул себя в отверстие, ободрал о ракушечник локоть и ногу, но не потерял ни мига. За стеной – уже не портовая территория, а жилой район. Вверх уходил тесный переулок: побеленные заборы, зеленые калитки. Там, наверху, рыночная площадь, от нее ходят автобусы. Прыгнуть в отходящий – и привет. А в случае чего, люди заступятся за мальчишку. Не очень-то горожане любят всяких камуфляжников с автоматами…

Сердце бухало, но силы еще были. И даже азарт был: попробуй догони!

А громила попался настырный. Видать, заело, что упускает салажонка. Протиснулся-таки следом. И опять башмаки бух-бух-бух!

– Догоню… оторву все, что есть… гнида…

Посреди переулка валялся сухой лошадиный череп. Откуда он? Неважно! Оська пяткой толкнул череп назад, под ноги врагу. Тот запнулся, выругался по-черному (или по-коричневому?). И все равно не отставал. Дыхалка у бандюги была тренированная. А у Оськи дыхание уже кончалось. Но все же он рвался вперед. И зеленые калитки по сторонам мелькали, как сорванные ветром листья… И вдруг одна впереди распахнулась!

Двое мальчишек выскочили навстречу. Поймали Оську в две охапки. Дернули за собой. Он оказался за калиткой. А она – трах! – захлопнулась наглухо. Один мальчишка с маху заложил в скобы тяжелый брус. Серый пес-чудовище подлетел, взревел яростным лаем. Не на Оську, а на удары, которые посыпались в калитку снаружи.

Ребята дернули Оську в сарайчик. Пес на дворе бесновался.

– У того гада автомат. Пристрелит собаку, – выдохнул Оська.

– Не посмеет, – уверенно отозвался старший мальчишка – круглолицый, с дерзкими серыми глазами. – Это будет нападение на частный дом. За такое сейчас не хвалят.

Младший хихикнул. Он был ростом с Оську, смуглый, с черным ежиком волос и широким ртом. Поманил Оську за поленницу мелких акациевых дров:

– Айда…

И тут Оська забоялся. Не попал ли он из одной беды в другую? Плен у чужаков – дело безрадостное.

Кто они?

Старший был в изодранных джинсах и обвисшей тельняшке. Младший в красно-синей юнмаринке, но замызганной, порванной и “по-соленому” подпоясанной широким флотским поясом. Босой, с перемазанными чем-то вроде мазута ногами…

Пес на дворе, однако, не смолкал. А в калитку опять бухнули – раз, другой…

– Айда, – повторил чумазый. И Оська шагнул за ним.

5

За поленницей была дверь – еле заметная, под цвет каменной стены. Сразу и не разглядишь. Дверь ушла в глубину. Старший замигал фонариком и шагнул через порог. Младший за ним. Приглашающе оглянулся на Оську. Тому куда деваться? Шагнул тоже. Хотя опасение нарастало в нем.

Сначала был каменный коридор. Такой узкий, что можно коснуться стен локтями, если растопырить.

Шагов через тридцать коридор круто свернул, и все оказались в сводчатом подвале.

Ярко горела электрическая лампочка. Высвечивала неровный известняк стен. Пол тоже был каменный, из булыжников, похожих на панцири черепах. После уличной жары воздух казался зябким. И пахло как на скалистом берегу. В камни явно просачивалась морская влага.

Оська быстро глянул вокруг и не удивился. Под Городом было немало всяких подземелий: и древних катакомб, и пороховых погребов эпохи Первой осады, и бункеров, оставшихся от Второй Мировой. Оська знал, что наверху, рядом с рынком – остатки каменного приморского бастиона, крайнего в старой линии обороны. Сохранились две круглые приземистые башни из желтого песчаника и такая же низкая стена с бойницами. За стеной – никакой романтики: дворики, сарайчики, мастерские…

Про все это Оська подумал мельком. Его интересовали (и тревожили!) люди здешнего подземелья. Людей – кроме тех, что привели Оську – было трое. Разный и непонятный народ. Лет примерно от восьми до двенадцати. Самый маленький – полуголый, в красных трусиках – висел вниз головой на самодельном низком турнике. Его рыжие лохмы касались “черепахового” пола. Глядел рыжий на Оську сумрачно. Двое других, белоголовых, оставили круглые зеленые бутыли, которые зачем-то пристраивали горлышками друг к другу. Посмотрели тоже неулыбчиво. На одном, обормотистом, была трикотажная рубаха с бело-зелеными поперечными полосами и обтрепанные, как у Оськи, штаны до колен. А другой – не чета своему приятелю . Белобрысые локоны расчесаны на пробор, черные брючки отглажены, поверх белой рубашки синяя безрукавка, а у ворота – галстук-бабочка. Ну, будто в театр собрался. Или сам артист.

“Артист” подошел, смерил Оську спокойным карим взглядом. Спросил старшего:

– Кого это вы доставили к нам, Мамлюча?

В спокойствии “артиста” и в странном прозвище другого – “Мамлюча” какой-то! – опять почудилась угроза. Этакая деловитая безжалостность к жертве.

Длинноволосый сероглазый Мамлюча сипловато объяснил:

– Он драпал от легионера. Чуть не попал к нему в лапы. Но достался не ему, а нам.

“Достался нам”!..

Что оставалось делать?

Оська знал, что у “малосольных” и даже у “соленых” есть кое-какие правила. Если человек сразу признает себя побежденным и не “возникает”, его не трогают. А если и “трогают”, то не очень. Деньги и другое ценное, скорее всего, отберут, но мучить не станут. Жаль, конечно, заработанных гривенников и грошей, да ладно уж, быть бы живу… А может, удастся договориться, чтобы деньги взяли не все, а половину? Должна же быть у людей хоть капля совести!

Оська опустил к ногам оставшиеся газеты. Выпрямился, положил на затылок ладони. И, щурясь на лампочку, вздохнул:

– Хорошо, я сдаюсь…

И услышал молчание. Подождал, оглядел “захватчиков”. Те смотрели с интересом, но без злорадства. Рыжий, маленький, упал с турника, встал на четвереньки и засмеялся – словно ложка зазвенела в стакане:

– А зачем ты сдаешься?

– Да, зачем? – сказал “артист” и пригладил локоны.

– Ну… я думал, вы меня это… в плен… – пробормотал Оська. Все получилось ужасно глупо. Но рук с затылка он все же не убрал.

– Ты решил, что мы грабители? – радостно спросил рыжик.

– Я думал… вы “малосольные”… – выговорил Оська. И засопел от стыда. И встретился с серыми глазами Мамлючи.

Мамлюча сказал уже не сипло, а тонко:

– Ох, ну до чего одичал народ… Не малосольные мы и… никакие. Просто люди… Гляди-ка, локоть ободрал. Вертунчик, принеси зеленку.

Рыжий Вертунчик ускакал в дальний угол и тут же возник рядом – с темным пузырьком в ладони. Крутнулся на пятке.

Мамлюча взял Оськин локоть тонкими прохладными пальцами.

– Ну-ка… сейчас увидим, кто терпеливее: мальчишки или девочки…

“Ох, да это же девчонка!” – дошло наконец до Оськи.

Он не пикнул от кусачей зеленки, только жмурился – будто не от боли, а от удовольствия.

Господи, как же хорошо, что есть на свете просто люди.

Стыдно, конечно, что так перетрусил, но радость была сильнее. Оська постарался подуть на перемазанный зеленкой локоть и вспомнил:

– А еще нога…

Мамлюча присела на корточки, мазнула вдоль Оськиной ноги мокрой щиплющей тряпицей. Темные капли забрызгали газету.

– Ой… – совсем по-девчоночьи огорчилась Мамлюча.

– Не беда! Все равно их уже не продать.

– Ты торгуешь газетами?

– Ну да! Я их почти все распродал пассажирам с “Полнолуния”, а тут этот пятнистый с автоматом!.. Они там думают, что это мальчишки тогда склады подожгли, вот и ловят! Совсем психи…

– Это и не мальчишки вовсе, а наркоманы с Сизой слободы, подал голос от бутылей растрепанный белобрысый пацан. – Чтобы отвлечь следы от контрабанды. Все знают…

– Да, но “сизых” ловить опасно, вот и валят на ребят, – добавил “артист”.

Он поддернул на коленях брючки, присел рядом с Мамлючей, двумя пальцами взял газетный лист.

– “Посейдон”… А про бриг “Мальчик” есть продолжение?

– На четвертой полосе.

– Любопытная история. Интересно, скоро ли кончится?

– Через три номера, – сказал Оська. Со скромной гордостью за причастность к газете. – Но там еще много будет всего. Приключения всякие и вообще… Если хотите, я расскажу, я до конца читал.

– Расскажи! – подобрался вплотную чумазый, в красно-синей замызганной юнмаринке (его называли ласково – Гошенька).

– Где ты читал? – недоверчиво сказал “артист”.

– В редакции. И дома… Это написал мой друг.

И опять наступило молчание. Недоверчивое. Неприятное даже. Вертунчик, сидя на корточках, глянул вверх укоряюще:

– Ох и врешь.

– Да не вру я! Нисколечко!

– Ты хочешь сказать, что писатель Яков Ховрин твой друг? – с холодной вежливостью уточнил “артист”.

– Ну… да.

То, что для него было привычно, им казалось немыслимым.

– Как докажешь? – прищурился Вертунчик.

– Ну… честное слово.

– Нет, ты как следует поклянись, – потребовал тот, что в полосатой рубахе (он тоже подошел ближе). – Ольчик у тебя есть?

– Ну… есть. – Оська запустил руку за ворот. Вынул висевший на цепочке шарик.

Ольчик – это вроде как талисман. Какая-нибудь мелкая штучка. Старинная монетка, медальон, значок, крошечная куколка, дырчатый камешек… Те, кто ходят без крестиков или шестиконечных звездочек, носят ольчика на шее. Но можно и в кармане или у пояса, как брелок. А если ольчик – плетеная фенька, можно у локтя, на запястье или даже под коленкой, вон как у Вертунчика. Главное, чтобы ольчик был всегда с тобой. Без него ты просто неполноценная личность.

Откуда взялись ольчики, никто не знает. Некоторые знатоки говорят, что раньше ольчиками служили колечки – самодельные перстеньки и браслеты. Так, мол, и появилось название: “колечки” – “кольчики” – “ольчики”. А учитель Ян Янович, любивший говорить о странных явлениях и загадках вселенной, однажды на уроке рисования рассказал такую историю. Будто бы в других пространствах у мальчишек разных стран и городов была мода на амулеты, которые назывались “йхоло”, “холо” или “оло”. А потом это просочилось к нам – когда очередной раз качнулась ось Всемирного Гироскопа и между пространствами появились щели. И добавил, что, возможно, ольчики и правда обладают некоторой волшебной силой. Потому что они заряжены так называемой “энергией желаний”.

Не все рассказ Яна Яновича приняли всерьез. Но в волшебную силу амулетов многие верили. По крайней мере, обманно клясться на ольчике почти никто не решался. Соврешь – а потом неприятностей не оберешься…

– Ну-ка покажи, – велели Оське. Он осторожно раскрыл ладонь.

Оськин ольчик был размером с вишню, только не красный, а янтарный. Крупная ягода из эпоксидной смолы с серебристой петелькой. Сквозь смолу можно было увидеть неровный блестящий кубик с острием. Приглядишься – это крошечная, отлитая из металла церквушка.

Ребята переглянулись. Непонятно как-то.

Вертунчик насупленно сказал:

– Это не твой.

– А чей же? Твой, что ли? – возмутился Оська .

– Вертунчик хотел сказать, что ты не имеешь на него права, – с прежней холодной вежливостью разъяснил “артист”.

– Это почему?!

– Потому что такие бывают лишь у тех, кто спускался по Цепи .

– Ну… я и спускался, – почему-то смутился Оська. Его смущение приняли за неумелую ложь. И кажется, тоже смутились. За него, за незнакомого хвастуна. Лишь тот, что в полосатой рубашке (курносый и безбровый) непримиримо буркнул:

– Врать-то – не узлы вязать…

– Не вру я! В прошлом году спускался!

Сказать, что делал это дважды, он просто не посмел. Решат, что вовсе заврался.

– Тогда расскажи, как это было, – потребовала Мамлюча. – Про все, что чувствовал! А мы проверим.

– Вы, значит, тоже спускались?

– Мы – нет. Но есть человек, который это делал. Он-то тебе не даст соврать.

– Это Чип , – гордо сказал Вертунчик. Словно сам спустился по Цепи.

– А где он, Чип-то? – встревожился курносый и полосатый.

– Да вот он! – крутнулся на корточках Вертунчик. – Чип, здравствуй!

На фоне темного коридорного хода стоял мальчик. Тонкорукий, тонконогий, с головой-луковкой на шее-стебельке. В ярко-желтой с черным кругом на груди юнмаринке.

Оська мигнул. Потом встал…

Потом они шагнули друг к другу. Вокруг Оськи не стало ни подвала, ни ребят. Кроме вот этого, в желтом. А еще – свистящая пустота. Ветер, который качает немыслимо тяжелую цепь… Они шагнули еще, еще, сошлись вплотную. Постояли секунду. И обнялись…

III. Мальчик с брига “Мальчик”

1

В прошлом году Оське однажды выпало стать капитаном клипера. И он выиграл Большую Гонку.

Случилось это в сентябре.

Сентябрь в ту пору был сплошным праздником.

Вначале состоялся песенный фестиваль “Спелые каштаны” – по всем городским эстрадам горланили и тряслись косматые гитаристы в черных очках и длинноногие девицы в сверкающих мини-бикини.

После состоялся карнавал “Приморская осень” – с ночными шествиями и маскарадами .

А в конце месяца отмечали историческую дату: полтора века с окончания Первой осады.

Снова были маскарады и парады. По площадям браво маршировали солдаты и матросы в старинной форме. Здесь были мундиры и тех, кто оборонялся, и тех, кто осаждал город. Приехали иностранные делегации, встречались с командирами разделенного надвое Флота. Гости и хозяева поднимали бокалы и с умилением вспоминали, как их предки, проявляя одинаковую доблесть, целый год убивали друг друга.

На старых бастионах отремонтировали несколько карронад и палили из них.

Через Большую бухту протянули наплавной мост – почти такой же, как полтораста лет назад. Теперь можно было, купив билет, проехаться по мосту туда-сюда на старинной артиллерийской фуре.

По ночам, затмевая звезды, разгорались трескучие фейерверки. Обе эскадры, пользуясь случаем, уничтожали залежалые пиротехнические средства…

А у школьников был двойной праздник! Городское начальство потратило деньги на торжества и не смогло выплатить зарплату учителям. Те забастовали. “Долой пир во время чумы!” “Детей не могут учить голодные педагоги!” Дети с этим соглашались. И даже вместе с учителями ходили иногда на митинги. Но не часто. Больше болтались в парках с аттракционами, глазели на ряженых гренадеров или жарились на пляжах – поскольку над Полуостровом еще стояло жаркое перезрелое лето.

Обычно Оська и его друг Эдик Тюрин гуляли вместе. Но в тот день, в последний четверг сентября, Эдик уехал куда-то с отцом. Будто нарочно судьба так подстроила!

Оська искупался, повалялся на городском пляже у памятника Парусной Эскадре и пошел по Приморскому парку. Просто так. Смотрел на пеструю жизнь. И вдруг увидел белый клипер!

Трехмачтовый корабль с многоэтажными выпуклыми парусами нарисован был на голубом рекламном щите. А ниже – во-от такие желтые буквы: “Аттракцион! Большая Гонка чайных клиперов! Каждый может стать отважным капитаном, пересечь океаны и получить великолепный приз!”

Оказалось, что за тесно растущими кипарисами огорожена серебристой сеткой лужайка. На ней – сборный бассейн, разделенный на четыре дорожки. На пластиковых бортах бассейна лежали животами два десятка пацанов. Этот пестрый народ молотил по воздуху ногами и азартно вопил. Ветер задирал на спинах разноцветные юнмаринки. Летел этот ветер из квадратных черных раструбов. Они были похожи на старинные уличные репродукторы, только громадные. Неподалеку гудел и шипел резиновыми шлангами компрессор на колесах. Эти звуки смешивались с песенкой:

Мальчик, не бойся матросской работы,

Ну-ка, смелее тяни кливер-шкоты!

Но громче компрессора, шумных “маринованых” мальчишек и динамика был дядька у входа на лужайку с бассейном. Толстый, веселый, в белой морской фуражке и адмиральских эполетах.

– Юные моряки славного Города! У вас есть шанс отправить в парусное путешествие собственный корабль! Возрождаются знаменитые гонки чайных клиперов! “Катти Сарк” и “Фермопилы”! “Ариэль” и “Флайинг клауд”! “Голден фиш” и “Тайпинг”! Маршрут Сидней – Портсмут! Покупайте сертификаты на владение славными клиперами! Всего два гривенника!..

Пара гривенников – это немало. Но Оська не пожалел. И получил у дядьки в эполетах плотную бумажку размером с открытку. На ней буквами с завитушками было оттиснуто, что “владелец данного диплома является капитаном клипера “Робин Гуд” и участником Большой Гонки от Австралии до Европы”.

Оська прошел за сетку. Недалеко от бассейна стояли несколько раскладных столов. Улыбчивая тетя, похожая на повариху, выдала Оське пенопластовый корпус кораблика размером с ладонь. А еще – лучинки для мачт и лист бумаги для парусов. Оснащать клипера “капитаны” должны были сами. Садись к столу и работай.

Вдоль столов ходил “морской консультант”. Веселый, как и дядька у входа, но не толстый, а худой, как шест. С рыжими ненастоящими бакенбардами. Наряженный английским морским капитаном парусных времен. Помогал тем, кто просил. Но Оське помощь была не нужна.

Он крепко воткнул палочки в пенопласт, разорвал бумагу на квадратики, оснастил три мачты нижними парусами, марселями и брамселями, Но поставил паруса не сплошь, а так, чтобы задние не заслоняли от ветра те, что впереди. Из плоской щепки смастерил рулевое перо. Потом нащупал в кармане большую пятигрошевую монетку, ребром вогнал ее в мягкое днище кораблика. Получился полукруглый киль. На него Оська возлагал главную надежду. Металлический плавник будет строго удерживать корабль на курсе.

Участников было много, но каждая гонка длилась не больше пяти минут. Это вместе с церемонией награждения. Оська дождался своей очереди. Лег животом на стартовый край бассейна. Поставил на воду клипер “Робин Гуд и придержал его пальцами за руль. Искусственный ветер вздернул на нем рубашку до лопаток, поставил торчком волосы на затылке.

Дядька с ненастоящими бакенбардами крикнул:

– Старт! – и махнул сине-белым (как Оськина юнмаринка) флагом.

Оська отпустил клипер. Он не стал толкать кораблик, чтобы не сбить с курсовой линии. Доверился ветру. И ветер не подвел! Подхватил “Робин Гуда” и легко погнал по солнечным зигзагам взъерошенной воды. Сердце Оськи запрыгало от предчувствия победы.

Соревновались четверо. Оське досталась дорожка номер три. А на четвертой, справа от Оськи, оказался щуплый мальчишка в лимонной, без всяких фигур юнмаринке. Видимо, сшитой из гладко-желтых флагов “Кэбек” (то есть буквенный сигнал Q). Волосы мальчишки были в тон одежде. И на макушке они торчали пучком – будто хвостик на луковице. Но тогда, глянув на соседка, Оська подумал не про лук, а про здешнюю сурепку – вездесущую траву пустырей и обочин: тонкие стебли и яркая желтизна мелкоцветья…

Желтенький “Кэбек” оказался главным соперником.

Двум корабликам слева не везло. Первый двигался прямо, но медленно. Второй делал зигзаги, а потом наткнулся на скорлупу каштана, ее за секунду до того принесло воздушным потоком. Распорядитель с бакенбардами длинным удилищем освободил маленький клипер и выудил скорлупу, однако время было потеряно.

“Робин Гуд” бежал первым, но кораблик желтого мальчика постепенно догонял его. И Оська почуял, что рано праздновал в душе победу.

Бассейн был десять метров длиной. “Капитаны” и зрители кучками двигались вдоль пластиковых бортов следом за корабликами. Зрители весело галдели. Чем быстрее кораблик желтого мальчишки догонял Оськин клипер, тем громче был шум. Оська начал злиться на бестолковых болельщиков и на “Сурепкина” (так он мысленно обозвал соперника). И стиснул на бедре кармашек со своим тогдашним ольчиком – крошечным оловянным барабанщиком.

Видимо, ольчик “сработал”. Клипер “Сурепкина” подскочил на крупном гребешке ряби, дернулся, у него повернуло на грот-мачте верхний парус. Кораблик изменил курс, ткнулся в пограничные оранжевые поплавки. Застрял между ними носом.

– Помогите! Скорее же! – тонко крикнул желтый мальчишка распорядителю. Тот был на другом краю бассейна. Протянулся удилищем через воду, но не достал.

“Робин Гуд” между тем тоже сбавил скорость. Запрыгал на мелкой зыби, почти не двигаясь к финишу. “Да пошел же ты!” – Оська стиснул кулаки и зубы. Но игрушечный клипер был благороднее своего капитана. Поджидал попавшего в беду соперника.

“Сурепкин” упал животом на широкий борт бассейна и пытался дотянуться до кораблика. Не мог: ширина дорожки была метра полтора. Тогда он вскочил, уперся в барьер ладонями и перемахнул через него. С плеском рванулся к своему клиперу. Освободил! Повернул парус. Примерился, чтобы поставить кораблик на воду посреди дорожки.

– Эй, постой! Так нельзя! – Это подскочил наконец распорядитель в английском мундире. – Извини, дорогой, но ты снимаешься с дистанции. Дай сюда клипер.

“Сурепкин” с опущенной головой выбрался из бассейна. Молча отдал кораблик. И встал, уронив руки.

Распорядитель подергал наклеенные бакенбарды.

– Жаль, но тут ничего не поделаешь. Ты нарушил правила. Поправлять корабли на дистанции могу только я.

Желтый мальчишка вскинул голову. Не сказал, а почти крикнул – дерзко и слезливо:

– Но вас же не было рядом!

– Я… подоспел быстро. Кто же виноват, что так получилось? В настоящих гонках тоже случаются аварии. И… не надо плакать.

“Сурепкин” не плакал. Только смотрел в сторону, наматывал на пальцы намокшие края лимонных шортиков и переступал раскисшими кроссовками. Они пузырились.

– Ну… можно так, – сказал распорядитель, прилаживая к щеке отклеившуюся бакенбарду. – Если хочешь, мы дадим тебе шанс еще в одной гонке. И тому капитану, чей клипер столкнулся со скорлупой. Договорились?

“Сурепкин” дернул колючим плечом.

– Вы же не понимаете… Все теперь бесполезно.

Вокруг сочувственно молчали. Желтый мальчик ссутулился и пошел прочь. Мокрые кроссовки чавкали на его ступнях.

“Робин Гуд” между тем устал ждать, благополучно закончил дистанцию и клюнул барьер на финише. Ему жидко похлопали. Оське тут же вручили приз: легкую коробку в разноцветной фольге.

В коробке оказался голубой пластмассовый пистолет для стрельбы шариками от пинг-понга. Шарики лежали тут же, десять штук. Детсадовская игрушка. Ну да ладно, все-таки приз. Пустую коробку Оська затолкал в мусорную урну. Шарики распихал по карманам. Бело-синие карманы оттопырились. Потом Оська вспомнил, что не вынул из оставленного у бассейна кораблика пятигрошевую монету. Вернуться? Нет, не хотелось…

Победа почему-то не радовала. Будто он выиграл гонку обманом. Но, конечно, это была ерунда!

Чтобы развеяться, Оська пострелял по воробьям. Никакого зла им Оська не хотел, пластмассовые невесомые мячики не могли повредить пичугам, если даже попадешь. Да попробуй-ка попади! Только ищешь потом шарики в траве и непролазном дроке.

Один шарик срикошетил от платана и улетел за кривой запертый киоск. Оська прыгнул за ним.

За киоском сидел в траве “Сурепкин”.

Он прислонился к синей пластиковой стенке и обнял колени. Белый мячик лежал у его кроссовок. “Сурепкин” не смотрел на мячик. И на Оську не взглянул. Теперь он плакал по-настоящему. Крупно переглатывал слезы, пальцами смазывал их со щек. Потом притих, почуяв постороннего…

– Я… за шариком, – неуверенно сказал Оська.

“Сурепкин” толкнул к нему шарик ногой. Не сердито, а так. Бери, мол, и не мешай, когда у человека горе.

Оська нагнулся, взял. Пошел. А шагов через пять остановился.

Может, у мальчишки и правда горе? Настоящее? Неужели из-за проигрыша в этой смешной гонке?

Оська обернулся. “Сурепкин” поднял плечи и затвердел. Убраться бы отсюда и делу конец! Что ему, Оське, до этого незнакомого пацана? Плакса к тому же… “А сам не плакса, да? Мало, что ли, в жизни ревел – и от настоящих бед, и от пустяков!”

Оська шагнул назад. Раз, другой… Иногда чтобы подойти к человеку с хорошими словами, надо не меньше смелости, чем для драки.

Оська переступил в траве и сказал мальчишкиной макушке с желтым хвостиком:

– Если бы он случайно не застрял… твой кораблик… он бы обязательно первым пришел.

– Вот именно, – буркнул “Сурепкин” себе в колени. И плечи отмякли.

– Ну, тогда вот! – с облегчением сказал Оська. – Это, значит, твой приз. По справедливости… – Он стукнул по мокрыми от слез коленкам “Сурепкина” пистолетом. – Бери. А мне он даже и ни к чему…

“Сурепкин” вскинул лицо. Взметнул на Оську желтый взгляд – так, что искры с ресниц.

– Господи! Да при чем тут это ! Приз какой-то…

– Значит… просто обидно, да? – выговорил Оська. “Ну, чего я к нему пристаю?”

– Не в этом дело… – “Сурепкин” стал смотреть перед собой. И вдруг вздохнул – весь содрогнулся этим вздохом. – Я желание загадал. Думал, что исполнится, если побе…дю. Побеждю… тьфу! Он мотнул головой и опять полетели брызги – по Оськиным ногам. Как от мелкого дождика.

Оська осторожно спросил:

– Важное желание, да?

– Еще бы… – Видать накипело на душе у мальчишки, раз признался незнакомому.

Оська сел на корточки рядом.

– А ты, значит, веришь в загаданные желания?

“Сурепкин” глянул быстро и насупленно.

– А почему не верить? У меня раньше почти всегда получалось. Если сделаю, что задумал, желание исполняется… Только не надо загадывать невыполнимое…

“А сейчас было какое?” – чуть не спросил Оська. Не посмел. Сказал деловито:

– Если один раз не вышло, можно ведь попробовать снова.

– Это уже не будет считаться…

– Если то же самое условие, то не будет. А если задумка более серьезная… то есть суровая даже… тогда подействует.

– А какая суровая? – “Сурепкин” быстро вытер ладонями лицо. И смотрел нетерпеливо.

– Ну… например, мне рассказывала одна знакомая, она с Севера приехала. Там у них есть город Старотополь, а в нем церковь с якорями у двери. И все пацаны знают: если чего-то очень хочешь, надо сделать кораблик и поставить там перед образом Богородицы с Младенцем. Только прийти к нему надо до восхода, церковь открыта днем и ночью. Поставишь кораблик, зажжешь свечу и прошепчешь желание. А потом весь день, до заката, нельзя ни есть, ни пить, ни с кем разговаривать. И надо все время помнить, про что загадал…

– Этот Старотополь ого-го где… – со всхлипом вздохнул “Сурепкин”.

– Ну и что? У нас же тоже есть такая церковь, особенная. “Никола-на-Цепях”. В ней образ Николая Угодника с корабля “Святой Николай”. Корабль сгорел во время Первой осады, а икону спасли…

– К ней тоже надо ставить кораблик? Ох, жалко, я тот не взял. Но можно ведь другой, да?

– Там вообще не надо кораблика. И даже в церковь заходить не обязательно, тем более, что она обычно закрыта… – Оська говорил быстро, потому что чувствовал: желтый мальчишка буквально наливается надеждой. – Нужно только постоять у двери и подержаться за ручку. Там такие вот ручки, медные, старинные… И шепотом сказать желание… И не надо потом голодать и молчать, как в Старотополе, не обязательно это…

– Как-то слишком уж просто… – недоверчиво выдохнул “Сурепкин”.

– Не просто… – Оська поежился. – К церкви-то еще попасть надо. А она над бухтой, где Саламитские скалы. Там стометровый обрыв, и она как раз посреди обрыва, на площадке. А к площадке сверху цепи тянутся. И вот… надо по такой цепи.

– А другого пути, что ли, нет? – помолчав, прошептал “Сурепкин”.

– Есть, конечно. Только тогда желание не сбудется… Да про это все пацаны знают, хоть кого спроси…

– И они всегда исполняются… желания?

– Наверно, да. Мое, по крайней мере, исполнилось.

– Ух ты… А это здорово страшно спускаться по цепи? – “Сурепкин” не скрывал, что ему – страшно.

Оська вспомнил, подумал. Поежился опять.

– Ну… так. Средне…

– Значит, у тебя было большое желание? Раз ты полез…

– Было… Отцовское судно арестовали в Аргентине. За какие-то долги пароходства. Отец был старший помощник на этом теплоходе, на “Соловьевске”. Их задержали в Росарио-де-Санта-Фе, это порт на реке Парана, а мы сидим тут и ничего не знаем. Оказалось потом, что полиция там опечатала рацию и весь экипаж арестовала… Мама в слезах, Анка… ну, это наша родственница, она тоже. Ревут, когда вдвоем. А меня увидят – и улыбаются: “Ничего, ничего, не бойся, скоро все будет хорошо”. А чего уж там хорошего… – Оська снова зябко повел плечами. – Нету ничего хуже на свете, когда неизвестность… Ну, я пошел на обрыв… И полез…

– А желание? – нетерпеливо сказал “Сурепкин”.

– Пришел домой, ржавчину смыл, а мама говорит: “У нас радость, радиограмма от папы!”

– Значит, все хорошо?

– Ну… да. То есть их еще не отпустили, только капитан прилетел, чтобы здесь дела с долгами улаживать, а папа там остался за него. Но теперь-то у них на “Соловьевске” все в порядке, продукты есть, тюрьма больше не грозит. А то ведь сперва всех в тюрьму посадили, говорят: ”Есть сведения, что везете наркотики”. Потом оказалось, что это просто для испуга. Наш консул вмешался, всех вернули на судно…

Оська, рассказывая, все еще сидел на корточках. А желтый мальчишка уже стоял над ним – с высохшим лицом, танцующий от нетерпения.

– Пойдем! Покажешь, где эта церковь!.. Или надо обязательно до восхода?

– Да хоть когда можно. Только…

– Пойдем! – И он признался с неожиданным жаром: – Я понимаю, я не зря тебя встретил!

– Значит… очень большое желание? – неловко сказал Оська.

– Да! Не меньше, чем твое… Если хочешь, я расскажу!

Оська хотел. Но вспомнил еще одну примету.

– Сейчас не надо. Про желание лучше никому не говорить, пока не спустишься по Цепи.

– А далеко эта церковь?

– Если есть деньги, можно на автобусе. Минут двадцать.

– У меня есть!

Оська вручил пистолет встречному, обалдевшему от радости первокласснику.

– Держи! На память о чайных клиперах!

И они с “Сурепкиным” зашагали из парка.

2

На автобусе, что ходит от центра вокруг Большой бухты в Каменку, доехали до остановки “Гора Артура”. На самом деле гора была еще далеко, а здесь тянулась улица Матросских вдов – старая, односторонняя, с побеленными домиками среди кривых акаций.

От дороги до обрыва было шагов двести. Между улицей и обрывом лежал обширный пустырь. Кое-где торчали остатки бетонных дотов. Пространство сплошь покрывала уже высохшая до серости трава-мартынка. Высокая и твердая.

– Поищем тропинку? Или напрямик?

– Напрямик, – нервно сказал “Сурепкин”.

Затрещали ломкие стебли. Шипастые шарики хватались за штаны, за подолы рубашек, оставляли на коже белые царапины. “Сурепкин” иногда тихо ойкал, поджимал и почесывал ноги. Сразу видно, непривычный.

В мартынке шипел ветер. Не сильный, но какой-то неуютный.

В автобусной толчее Оська и “Сурепкин” молчали, а теперь молчать было неловко.

– Меня зовут Оська…

– Полное имя, значит, Осип, да?

– Нет. Оскар.

– Ух ты, – почему-то удивился “Сурепкин”. – А меня: Норик…

Странное было имя. Но Оське понравилось. Сразу. И он после этого никогда уже не думал о желтом мальчике: “Сурепкин”.

– А как полное?

– Не догадаешься?

– Не-а…

– Никто никогда не может догадаться. Полное имя – Норд… Отец захотел, чтобы так назвали. Он был геолог и весь такой… северный герой. И всегда у него на уме Нансен да Амундсен. Да Роберт Скотт… Ну и хотел, чтобы я был такой же. А я вот…

– Чего… вот? – Оська сбоку неловко глянул на Норика.

– Отец сказал один раз: “Какой человек может получиться из мальчишки, если он боится взять в руки безобидного ужа”…

– Подумаешь! – Оська сразу невзлюбил “героического” папашу. – Во-первых, любой мальчишка уже человек. А во-вторых, каждый человек чего-нибудь боится. Петр Первый боялся тараканов, это все знают… А я например… темноты боюсь, если дома один. И что теперь? Не жить на свете, что ли?

– Ну, я что-то похожее и ответил… А кроме того, я в герои не собираюсь. Раз такой дохлятик. Снаружи и внутри.

– Никакой ты не дохлятик. Нормальный, – насупленно сказал Оська.

– Ты же не знаешь… Да ладно! Лишь бы спуститься…

А Оська жалел уже, что ввязался в это дело.

“Зачем ты сболтнул про Цепь? – спросил он себя беспощадно. – Хотел показать, какой ты отважный?”

“Да вовсе же нет! Правда же помочь хотел, вот и все! Раз он плакал…”

“А если вместо помощи… наоборот?”

У самого обрыва среди мартынки виднелись две бетонные площадки – шагах в двадцати друг от друга. На каждой лежал громадный каменный полуцилиндр. Словно два обломка черной великанской колонны положили на бок и наполовину утопили в бетоне. От площадки до круглого верха было выше головы. Через эти полуцилиндры, как через барабаны брашпилей, были перекинуты якорные цепи. Тоже могучие, видимо, от крейсеров или старых линкоров. Каждое “колечко” цепи – с большой калач, какие продаются в булочной на Катерном спуске.

Один конец каждой цепи был впаян в бетон (и, наверно, закреплен глубоко под площадкой). Второй спускался к кромке обрыва и, коснувшись ее, уходил вниз.

Оська вспрыгнул на площадку, Норик за ним. Он все потирал исцарапанные ноги.

– Возьмись за цепь, – велел Оська, – а то свалишься от непривычки.

Норик послушно вцепился в якорное звено. Нагнулся, глянул под обрыв.

– О-о-о… – вырвалось у него. Он даже не попытался скрыть испуг. Оглянулся на Оську – рот округлен, глаза тоже круглые.

Саламитские скалы нависают над оконечностью Большой бухты желто-серыми сплошными обрывами. За многие века их толща была источена людьми, как старая причальная свая морскими червями торедо. Там и древние убежища, и средневековый пещерный монастырь, и катакомбы всякие, и бункеры, и цеха подземных (вернее, подкаменных) заводов. И капониры старых береговых батарей. Во времена Второй Мировой были там и обширные склады боеприпасов. Когда пришлось отступать, моряки склады подорвали.

От взрыва гигантские глыбы известняка ухнули вниз. На свежих изломах камень был белый, как сахар. Обломки завалили под обрывом рельсовые пути. Потом пришлось пробивать через завалы новые коридоры и туннели.

На месте обрушенных пластов открылись пещеры, штольни и монастырские кельи.

Когда врагов вышибли из Города и скинули с обрывов в море, в одной келье морские пехотинцы нашли потемневшую икону. Образ Николая Чудотворца, покровителя моряков. Из надписи на обороте доски узнали, что этот образ попал в монастырь со сгоревшего в прошлом веке фрегата “Святой Николай”. Уцелел он тогда в пожаре, сохранился в те годы, когда красные власти разрушали монастыри, не пострадал в пустой пещерной молельне и в момент страшного взрыва.

Матросы взяли икону с собой, берегли до конца войны. Прятали от командиров, потому что вера в Бога и святых была в ту пору под запретом. Впрочем, командиры были всякие: многие знали и молчали. И сами украдкой шептали молитвы матросскому защитнику.

У одного такого командира, отставного капитана второго ранга, и хранился потом святой образ много лет.

Через полвека после войны, когда власть переменилась и почти никто уже не спорил, что Бог все-таки есть, старые моряки решили поставить церковь. В память о всех, кто в разные времена погиб в морях и на побережьях, и с молитвой о тех, кто ходит по морям нынче…

Место для церкви выбрали необычное.

Когда после взрыва рухнули известняковые пласты, на половине высоты открылись несколько стальных арматурных балок. Они торчали из спаянного со скалой бетонного монолита. Похоже на зубья громадного гребня. И оказалось, что снизу к тому месту ведет извилистый ход со ступенями.

Десять лет назад (когда Оська был грудным младенцем) на балках настелили крепкую квадратную площадку. Широкую, метров двенадцать. На площадке срубили бревенчатую церковь. Получилась она маленькая, но все же не часовня, а настоящая церковь. Так говорили взрослые. А Оська, по правде говоря, не знал, чем церковь отличается от часовни, кроме размера…

Любители романтики разнесли слух, что на бревна для церкви пошли мачты от старых парусников, собранные там и сям по всему побережью. Но это, конечно, легенда. Если там и были мачты, то чуть-чуть. А в основном пущен был в дело груз лесовоза “Кавказ”, разбитого штормом на отмели у Лазаревского мыса.

Церковь получилась непривычного для здешних мест вида. Будто перенесли ее сюда из края северных озер. С острой шатровой колоколенкой, с маковками, покрытыми деревянной чешуей. А колокола, конечно, – все корабельные, с названиями фрегатов и броненосцев, когда-то ходивших по водам Южноморья…

К наружным углам площадки протянули две якорные цепи. Может, могучие балки и без того удержали бы маленькую церковь (по крайней мере, снизу она казалась легонькой, как елочная игрушка). Но строители сочли, что запасные крепления не помешают. К тому же, цепи придали сооружению особую красоту. Подчеркивали, что церковь – морская.

Так и стали ее называть – “Никола-на-Цепях”.

Когда солнце светило с запада, золоченый крест был виден все судам, входившим в бухту по линии Чернореченского створа. Крест горел правее створных маяков – на фоне желтых от вечерних лучей обрывов…

В первые годы от туристов не было отбоя. Приходилось даже устанавливать очередь, чтобы слишком много народу не скапливалось на площадке. Цепи цепями, а все-таки… По праздникам ветераны флота собирались там на молебен.

Но ветеранов становилось все меньше. Туристы со временем стали менее любопытными. Поглазеют издалека. и ладно, а пилить почти в конец бухты на автобусе, да потом забираться на полсотни метров по крутым ступеням… И регулярных служб у Николы-на-Цепях не было. Говорят, раз в неделю приходил туда священник, но и то не всегда.

А тут еще вмешалась политика: владыки двух православных ведомств – Северного и Южного – заспорили, кому принадлежит церквушка на Саламитских скалах! Спорили, спорили, да разом и отступились. Оказалось: никому не нужна. Хлопот с ней больше, чем пользы… Вот и стоял Никола-на-Цепях над бухтой, полузабытый прихожанами и церковным начальством. Почти всегда безлюдный. Лишь по святым праздникам на шатровой башенке бодро звякали корабельные колокола – сторож-звонарь не забывал обычая.

В те же праздники несколько эсминцев Чернореченской минной базы скрещивали на церквушке лучи прожекторов. И она как бы оживала: вспыхивала золотом крестов, играла алюминиевым блеском деревянных лепестков на маковках и кровле, светилась потускневшей, но еще заметной желтизной бревен. Повисала в темной высоте, как бы явившись из забытой сказки…

Спуститься по одной из цепей на площадку считалось у пацанов Города большой доблестью. Решались немногие. Даже среди самых крутых “малосольных” находились лишь единицы. Остальные говорили, оттопырив губу: “Псих я, что ли, зря башку-то ломать…” Однако “психов” уважали. Если у тех имелись доказательства подвига.

У Оськи свидетелей спуска не было, не похвастаешься. Но он и не хотел. Наоборот. Не хватало еще, чтобы узнали мама и Анка! Он даже Эдика Тюрина не взял с собой. Тот, конечно, был надежный человек, но вдруг испугался бы и начал отговаривать. Так же, как сейчас Оська – Норика…

3

– Давай оставим это дело. Я тебе сдуру посоветовал. Хлопнешься – одна пыль останется…

Они, ухватившись за якорные звенья, оба смотрели вниз.

Далеко под обрывом бежал среди акаций и желтых глыб зеленый поезд. Белел домик – станция “Черная речка”. Суетились у пирса пассажирские катера. Дальше на зеленой воде щетинились крутыми форштевнями сизые эсминцы под флагами Южной республики. А ближе к середине воды стоял на якорях серый крейсер под флагом Федерации. По палубе сновала вахта в оранжевых жилетах – крошечные, как божьи коровки, человечки… За бухтой – многоэтажки Правобережного района, зелень старинного кладбища, а дальше – плоские светло-синие хребты.

Площадка внизу казалась не больше газеты, а церковь на ней – как макет со школьной выставки…

Весь громадный простор дышал запахами моря, солярки с ближних кораблей и нагретого зноем известняка.

Впрочем, сейчас уже зноя не было. А запах соленой воды был сильнее других. Его приносил с открытого моря все тот же неуютный, шипящий в траве-мартынке ветер. Море распахивалось за выходом из бухты. Оно было золотисто-палевым от невысокого солнца. Уже вечерело.

– Норик, поглядели и давай домой…

– Почему?

– Ну… ты не обижайся, но ты же боишься.

Первый испуг у Норика прошел, и все же он не стал отпираться.

– Да… А если не боишься, какая заслуга?

– А если боишься, можно сорваться.

– Ты разве не боялся?

– Боялся… но, по-моему, не как ты…

Тонкие оттопыренные уши Норика стали темно-розовыми. Оська уже заметил: эти уши чуть чего наливаются краснотой.

– Откуда ты знаешь, как я боюсь?

– Я же вижу, – пробормотал Оська.

– Тогда… иди домой. Показал – и спасибо. Я теперь справлюсь сам.

Ага, “иди”! И жди потом, как в вечерних новостях сообщат: “Сегодня при попытке спуститься по цепи к церкви на Саламитских скалах…” И потом живи до конца дней преступником…

Оська увидел будто наяву, как летит вниз легонькое тело Норика. Не прямо, а кругами – словно желтый кленовый лист.

Норик сказал с жалобным упрямством:

– Ты разве не понимаешь? Мне теперь обратного пути нет. Если бы я не знал про эти цепи – другое дело. А если решил, а потом не пошел – это же как предательство. И тогда… самое страшное. Сбудется не то, что хотел, а… обратное.

“Что же такое должно у него сбыться?”

– Но пойми же ты! Это же… если по правде говорить, это всё предрассудки! Колдовство на пустом месте! Ничего же в самом деле от него не зависит…

– А зачем же ты сам тогда полез? Или… наврал?

Сказать бы, что наврал… А если после этого что-то случится с отцом? Да и вообще – тут была уже граница, за которой вранье немыслимо.

– Нет. Я правду…

– Вот видишь.

– Но пойми же ты! – выдал Оська чуть не со слезами. – Я же… помру от страха за тебя, за дурака! – “И отвечаю”, – добавил он мысленно.

– Ладно, – вдруг бодро отозвался Норик.

– Что “ладно”?

– Ты прав. Пойдем отсюда!

Оська молчал несколько секунд. Облегчения не было. Была ясная догадка:

– Ага! А потом ты придешь снова! Один! Да?

Побледневшие было уши Норика стали теперь вишневыми. Он опять поджал ногу и начал скрести ее с ненастоящим усердием.

”Если он придет сюда один, я буду уже ни при чем. Кто я ему? Нянька, что ли?” Но это Оська подумал уже так, без попытки уговорить себя. Никуда он не уйдет. Потому что этот желтый пацан уже не мимолетный знакомый. Он… неслучайный в его, Оськиной, жизни Норик. Наверно, такая судьба. Они уже будто товарищи, у которых одна тайна – еще смутно различимая, но важная. И какое-то родство душ. Еще мало ощутимое, но есть оно, есть… Норик этого пока не чует, а Оська…

С последней надеждой Оська предупредил:

– Имей ввиду. Если даже спустишься нормально, внизу еще одна опасность. Церковный сторож. Лютый старик. Вроде боцмана со старинного флота. Попадешься – линьки обеспечены.

– Что обеспечено?

– Линьки. Короткие веревки такие с узелками. Для воспитания по-морскому. Потом, говорят, неделю больно сидеть.

– Но ты ведь не попался?

– Бог миловал. А для тебя это только хуже. Если одному повезло, у другого шансов меньше в два раза.

– А он… если поймает, за ручку на двери подержаться уже не даст?

– Даст, – честно сказал Оська. – Не зря же рисковал человек. Но потом линьки по всем правилам. И даже отбрыкиваться нельзя, потому что желание тогда не исполнится…

– Ну… и не буду отбрыкиваться. Лишь бы исполнилось.

Ну, чем еще можно было его разубедить?

– Смотри, – вздохнул Оська, – как надо лезть вниз. Держишься крепко, но не до судорог. Ногу ставишь на эту перекладинку, как на ступеньку… – В звеньях якорной цепи были перемычки (есть у них специальное морское название, но Оська его забыл). – Одну руку можно отрывать, когда стоишь двумя ногами. А ногу менять – если двумя руками держишься… Если устанешь или закружится голова… или чересчур страшно сделается, прижимайся к цепи всем телом. И лицом. И закрывай глаза. И говори: “Цепь, ведь я твое колечко, мы с тобой срослись навечно”… Отдохнешь и спускайся опять. Вот так…

Все это Оська показывал на цепи. На том ее куске, который шел от камня до обрыва.

– Понял? Теперь попробуй сам…

Норик стал пробовать. Перебирал суставчатыми конечностями, как большое насекомое. Незагорелые части рук и ног высовывались из короткой юнмаринки, показывая, что загар мальчишкин недавний, непрочный… Норик прижался к цепи, шумно подышал. Спросил:

– Получается?

– Вроде бы получается…

– Ну… тогда я пошел, да?

У Оськи уже было холодно и пустовато внутри. Как в тот раз .

– Постой. Я пойду первым.

– Ты?! Зачем?!

– Балда! Чтобы держать тебя, если скиснешь!

Оба помолчали, глядя в разные стороны. Норик тихо и решительно заявил:

– Тогда я не полезу.

– Ага! Не полезешь сейчас ! Придешь потом, без меня…

Норик молчал, светясь красными ушами.

Оська сказал:

– Как хочешь. Тогда я полезу один.

– Зачем?!

– А просто так!

Норик посмотрел… и все понял. Не разойтись им на этом обрыве. Он глянул вверх. В небе – уже не синем, а сероватом – летели пепельные клочки облаков.

– Кажется, портится погода…

– Наверно. Осень ведь. В это время начинаются равноденственные шторма… Но за ближние полчаса еще не испортится… – Оська понимал, что Норик просто хочет спровадить его домой… Или уже не хочет?

– А это ведь наверно не будет считаться, если вдвоем? Для исполнения желания-то… – сказал Норик нерешительно.

– Будет, будет! Главное – подержаться за медную ручку… Давай скорее, а то и правда рассвистится. – Ветер уже нервно дергал их юнмаринки.

Это было совсем не так, как в прошлый раз. Оська теперь почти не боялся за себя – не до того было. Зато он отчаянно боялся за Норика. Впрочем, и за себя тоже: если с Нориком что-то случится, это, значит, и с ним, с Оськой! Они с Нориком теперь как бы на одной оси… “Ось-качалка”… Нет, не надо качаний.

Цепь – такая тяжелая, такая монолитная – все же ощутимо колебалась под мальчишечьими телами. А ветер стал плотнее – неустанно трепал юнмаринки. Ровно гудел в ушах. И цепь гудела, передавая телам отдельную от колебаний тонкую вибрацию звука.

Норик опускался довольно умело. Не проявлял боязни. Хотя кто его знает? Глянешь вверх и видишь над лицом только босые незагорелые ступни. Обувь оставили наверху. Иначе нельзя. Кроссовки и сандалии скользили бы на круглых перемычках цепных звеньев… Они называются… “контры… форты…” тьфу! “Контрфорсы”! Папа же говорил!

– Норик, ты как там?

– Не знаю… Кажется, ничего…

Вот балда! Нет чтобы сказать “нормально”.

– Держишься?

– Да… Пока держусь…

“Пока”! Ничего себе…

– Ты делай, как я говорил! Закрой глаза и прижмись!

– Ладно!

Однако он равномерно опускал то одну ногу, то другую. Толчок – толчок. Толчок – толчок…

Цепь заметно провисала. Поэтому сперва скальный обрыв был совсем близко, и это слегка успокаивало: все же рядышком земная твердь. Но твердь постепенно отдалялась, и вокруг нарастала пустота. Шумела, шумела ветром, трепала рубашки. Оська вдруг будто глянул на себя и Норика издалека – с платформы станции “Черная речка”. Они как два флажка на цепном фале: один желтый, другой клетчатый, с бело-синими квадратами. Интересно, что означает такой двухфлажный сигнал, буквы “Q” и “N”?

“Ку, Эн… Почти “Куин”. “Королева”. Ох, при чем тут королева?”

А что, если заметят снизу и на станцию прикатит полиция? Пожалуйте, господа “маринованые”, в фургон с решетками!.. Хотя такого ни разу не случалось… Так же, как и того, чтобы кто-то загремел. Но если всем, кто спускался раньше, везло, у Оськи и Норика больше шансов загреметь… Что за подлые мысли! Не смей!

– Норик, ты держишься?

– Кажется, да… Голова почему-то кружится…

– Зажмурься! Спускайся на ощупь!

– Я так и делаю! Давно уже…

“Как давно? Сколько времени прошло? Далеко ли до площадки?”

Посмотреть бы вниз, но нельзя…

– Оська… Я почему-то ослабел весь…

– Держись! – Оська толкнул себя вверх на три звена – рывком! Уперся головой в костлявый зад Норика, грудью прижал его ноги, обхватил их вместе с цепью.

– Зажмурься крепче! Не смотри никуда, отдышись!.. Помнишь: “Цепь, ведь я твое колечко…”

– Да. Я повторяю…

– Ты не бойся! Мы ведь уже совсем близко от церкви.

– Правда?

– Конечно!

– Тогда пошли…

– Ты можешь?

– Да.

И опять: толчок – толчок, толчок – толчок. Колебание цепи в пустоте…

Когда-то цепи покрыли черной краской. Теперь она отскакивала чешуей, царапала ноги и ладони. Порой до крови. И язвочки ржавчины въедались в кожу. Ну да пусть, лишь бы скорее вниз. И даже сторож внизу уже не страшен. “Кажется, его зовут Сильвер, как в “Острове сокровищ”, – вспомнил Оська рассказы пацанов. Тех, кто будто бы попадал Сильверу в лапы…

Справа показался крест колокольни – Оська увидел его краем глаза. Ух, значит позади две трети пути.

– Норик, мы правда уже близко…

– Оська! Я зацепился!

Оська глянул вверх. Край штанины у Норика наделся на головку нагеля – это такой болт на могучей такелажной скобе, она соединяла две смычки цепи. Какой олух поставил ее сюда вместо специального круглого звена! Решили, что, если не на корабле, то можно!

– Сделай шаг вверх!

– Ось… я не могу. Правда…

– Тогда вниз! Пусть рвется!

– Не пускает…

– Сильнее вниз!

Материя треснула.

– В порядке?

– Ага… Только распластал…

– Наплевать. Починим как-нибудь… Не бойся, уже скоро площадка…

Крест колокольни ушел вверх, показались чешуйчатые маковки и луковичный купол.

Еще вниз…

– Норик, теперь правда совсем близко!

– Да, я вижу…

Справа был уже сруб, кованая решетка окна. Сейчас, если даже свалишься, то не беда. Лишь бы не мимо площадки… Вот и все! Оська прыгнул на доски. Вытянул руки, принял в охапку обмякшего Норика.

Но тот не долго был обмякшим. Секунд пять. Потом отвердел, осторожно (даже ласково так) освободился. Виновато улыбнулся, прижал к бедру разорванную штанину. Оперся о точеные поручни площадки, глянул вниз, торопливо отошел от края.

– А где же дверь?

– С той стороны. – Оська прочно взял его за руку. И пошли.

Норик шел осторожно. Видать, ощущал под площадкой еще одну громадную пустоту.

Они оказались у резного крылечка со столбиками.

– Ой… – Оська выпустил руку Норика.

Массивных медных ручек с шариками и завитками не было. И медных крестов на половинках двухстворчатой двери не было. Только дыры от винтов… Правда, кто-то уже побеспокоился, прибил новые ручки, самые простые, как в дешевой квартире.

– Жулье, – горестно сказал Оська. – Это те, кто воруют цветной металл. Мало им корабельного кладбища, добрались и сюда…

– Значит, все зря? – Норик уронил руки.

– Да что ты! Почему зря? Можно взяться и за такую ручку! Ведь это же все равно вход в церковь ! И там – святой образ.

– Думаешь, его не украли?

– Конечно, нет! Смотри, дверь не сломана! А она ведь всегда бывает закрыта! Если бы хотели украсть, сломали бы!

Подергали дверь. Она и правда оказалась прочно запертой.

– Норик, ты не сомневайся! Берись за ручку и говори желание! Не зря же ты спустился сюда!

Оськина горячность убедила Норика. В самом деле, не зря же он преодолел такую жуть высоты!

Норик вцепился в ручку тонкими пальцами с ободранными костяшками. Виновато оглянулся на Оську. Тот сразу отошел. Даже отвернулся.

Норик, наверно, шептал свое желание. Неслышно. Зато по-прежнему шумел ветер. Внизу прокричал тепловоз, прогрохотали вагоны. Коротко взвыл ревун пассажирского катера у Чернореченского причала. Где-то далеко в городе играл оркестр, потом бухнула пушка. Наверно, опять развлекали туристов на бастионах Главной высоты.

Норик тронул Оську за плечо.

– Я – всё. Теперь куда нам?

– Теперь просто!

И Оська повел Норика к черному сводчатому входу в скальной стене, за церковью.

Оказалось, что и теперь не просто. Идти-то пришлось в полной темноте. Но того страха, что на цепи, конечно не было. Все-таки каменная твердь под ногами. Узкий коридор в толще камня шел вниз по спирали.

– Норик, ты держись за меня. А другой рукой за стену. И не бойся, тут все ступени ровные. Нащупывай их ногами, не торопись…

– Ось, а привидения здесь не водятся? – Норик уже шутил.

– Не знаю, в прошлый раз не встретил… Да какие тут привидения! Рядом с церковью нечистая сила разве бывает?

– А разве нет? Ты читал “Вий” Гоголя?

– И читал, и кино смотрел… Ну и что! Это же просто повесть, фантастика! А по правде их, наверно, вообще не бывает…

– Ну да, “не бывает”. А полтергейст?

– Полтергейст это не привидения, а инопланетяне, которые тут, на земле, отстали от своих и одичали…

– Откуда ты знаешь? Вот ка-ак схватит нас такой одичавший… А-а!!

– Что?!

– На острый камешек наступил.

– Гляди внимательней…

– Как тут глядеть-то? Я не кошка.

– Я сказал: гляди – запятая – внимательней. То есть будь осторожней.

– У тебя по языку, наверно, одни пятерки…

– Нет, четверки тоже иногда бывают. За почерк, – скромно признался Оська. – По всем языкам… Мама говорит, что я слишком языкастый.

– Ось… давай постоим.

– Устал? Ну давай…

Шероховатые камни ласково холодили голые подошвы. Это было особенно приятно потому, что ступни ныли. Эти самые… контрфорсы… изрядно надавили их там, на цепи. Сколько их всего было, звеньев-то? Говорят, около четырехсот. Ступать пришлось через одно, значит, примерно двести контр… тьфу… форсов! Ого-го…

– Ось… я не устал. Я просто хочу сказать про маму. Про мою. То есть про желание… Я же обещал, что скажу, когда спущусь и загадаю…

– Да… – выдохнул Оська, почуяв тайну.

– Я… здесь лучше, чем на свету. Потому что…

“Потому что заплачешь” – догадался Оська. И сжался от близости чужого горя. Да, наверно, уже и не чужого. Еще не понятного, но ясно, что большого.

Он взял Норика двумя руками за локоть.

– Ты говори. И… ничего не бойся.

– Знаешь, Оська, мама в тюрьме…

Тьма сгустилась и сделалась твердой, как застывший асфальт. Оська перестал дышать. А Норик. видно, испугался его молчания:

– Ты не думай, она ничего плохого не сделала!

– Я и не думаю! Что ты!

– Они… понимаешь, там, где я жил недавно, в Федерации, есть специальный женский комитет. Для защиты молодых солдат. Ну, над которыми всякие там дед ы и дембели издеваются или которых в горячие точки отправляют против их желания… Новобранцев ведь нельзя туда… А весной началось в Саида-Харе. Ты слышал?

– Еще бы! Телевизоры только про это и кричали.

– Там, видать, войск опять не хватило, вот и стали посылать самых молодых. Которые еще и стрелять-то не умеют толком. Да и в кого стрелять, зачем? Кроме генералов, никому не понятно… Тогда женщины взяли и перегородили путь эшелону…

– Значит, у тебя есть старший брат? – догадался Оська.

– Нет. Но у других-то есть. И братья, и сыновья… Мама сказала: “Так доберутся когда-нибудь и до тебя”. И пошла в комитет… Они вышли на насыпь и встали в несколько рядов. А некоторые легли на рельсы. Машинист, конечно, – на тормоза. Сперва всякие разговоры, уговоры. Потом понаехал спецназ. Водомёт подогнали. Ну и началось…

– А солдаты? Они что, так и сидели в вагонах, как кролики? Там же… их мамы…

– А они заперты были. Даже и не поняли ничего… А спецназ – на женщин. Сомкнутым строем… г-герои… Там груда щебня была для ремонта насыпи. Ну, когда эти вояки пошли с газом и палками, женщины в них камнями… А как им быть, безоружным? И какому-то подпоручику расцарапали щеку…

– И всех арестовали, да? – прошептал Оська.

– Не всех. Одиннадцать человек. Сказали, что они зачинщики. Зачинщицы… Держали, держали в изоляторе… Ну, конечно, разные газеты начали их защищать. И адвокаты. А толку мало… В июле их выпустили, а недавно забрали снова. В октябре суд будет…

– И ты загадал, чтобы он кончился оправдательно?

– Ну да…

– Норик, так и будет!

– Хорошо бы… А меня до суда хотели в интернат забрать, потому что я жил у знакомых. Знакомые переправили меня сюда, здесь мой дядя. Он хороший… Отсюда не вытащат, заграница все-таки…

– А почему ты не с отцом? – спросил Оська. И охнул про себя. Вспомнил слово “был”. “Был геолог…” – Он… погиб, да?

Норик шевельнул локтем.

– Не погиб, а ушел. И уехал за тридевять земель. Два года назад еще. Он же майор запаса, вот и сказал маме: “Я думал, ты нормального сына мне вырастишь, а ты… его уродуешь. И сама…” Это потому, что как раз тогда она в комитет записалась. “Стране, – говорит он, – нужны настоящие мужчины, которые не дрогнут в нужный момент…”

“Ты и не дрогнул…”

– Конечно, у него были и другие причины. Кто-то там, на стороне… Но главная вот эта: что я не оправдал надежд…

– По-моему, ты всё оправдал…

– Ну уж… Ты же видишь, какой я.

– Какой?

– Чуть не помер на цепи.

– Ты же не помер! Ты все сделал как надо! Не всякий решится… даже ради мамы.

– Ты вот решился без всякого страха… Ради отца.

– Я? Без страха? Да я там десять раз чуть штаны не замочил! И тыщу раз клялся. что больше никогда…

– Ага ! А сам – второй раз…

– Потому что…

Тут многое можно было сказать. Но это трудно даже в темноте. Да и слова не подберешь. Оська лишь покрепче взялся за локоть Норика.

– Пошли.

– Да…

Скоро внизу забрезжил свет.

– Вот и все. Почти… – прошептал Оська.

Оказалось, что не все. Выход закрывала решетка, которой раньше не было.

Это была калитка, сваренная из арматурных прутьев. Снаружи – увесистый замок. Оська просунул руку, покачал его.

– Влипли…

– Наверно, эту решетку поставили от жуликов. Когда они украли ручки и кресты. – догадался Норик.

Правильная догадка. Только от нее было не легче. Потоптались. Норик сказал:

– Что будем делать?

– Я вот ни настолечко не имею никакого понятия, что нам делать, – горько признался Оська.

– Обратно я не заберусь..

– Никто не заберется. Чего об этом говорить.

– Ось…

– Что?

– Но ты не думай, что я жалею. Я все равно рад, что спустился по цепи… мы спустились. И я загадал…

– Да… Хорошо, если бы и про нас кто-нибудь загадал бы. А то мы… тоже как арестанты… Сижу за решеткой в темнице сырой…

– Если бы знать хотя бы: долго ли сидеть?

– Может, сторож придет, – неуверенно понадеялся Оська. – Будут, конечно, неприятности, но не убьет же до смерти…

– Хоть бы пришел… Если я не появлюсь дома до темноты, дядя Игорь и тетя Зоя начнут звонить в полицию и в больницы. А потом – вот он, явился красавчик! Да еще в разодранных штанах…

“А мама!.. И Анка… Они же с ума сойдут!”

Но Оська победил в себе панику. Глянул на часики.

– До заката еще больше двух часов. Знаешь что? Давай спокойно подождем полчаса. Вдруг что-нибудь случится? Кто-нибудь придет?

– А если не придет?

– Ну… тогда одно остается. Подняться на площадку, махать руками и орать: “Спасите наши души!”

– Легче уж вниз головой, – вздохнул Норик. Видимо, у него еще оставалось чувство юмора. Капелька.

– Давай ждать…

Они сели у решетки на корточки. И… вдруг почувствовали, что не знают, о чем говорить.

Чтобы сломать неловкость, Оська спросил:

– Твои дядя и тетя, они что, очень строгие?

– Ничуть. Но трясутся надо мной, как над маленьким, своих-то у них нет. Они оба из-за меня заработают инфаркты…

Никто не появлялся. Кричали тепловозы, и вдали снова играл оркестр. В шумном веселом городе. На воле.

– Норик, ты где раньше жил?

– В Среднекамске. Там речной порт и всякие заводы. Слыхал?

– Конечно. По географии проходили. Я сразу понял, что ты не здешний.

– Как понял?

– Ну, во первых, ты не слышал про Николу-на-Цепях. А во-вторых – вот… – Оська двумя пальцами приподнял желтый рукавчик. – Тут у тебя загар, а выше почти нет. Значит, он недавний. Наши-то пацаны коричневые с головы до пят. У меня даже зад коричневый, хотя я без трусов сроду не загорал.

– Тогда почему?

– Потому что загар наш со временем расползается по телу и остается навечно… Вот сам увидишь, если дело дойдет до линьков… – У Оськи тоже осталась капелька юмора.

Норик чуть посмеялся, потом вздохнул и прижался лицом к решетке. В него светило снаружи солнце. Золотило хохолок и просвечивало тонкие уши. Норик покачал замок.

– Если бы ключ какой-нибудь подобрать… Тут, кажется, несложный механизм. У тебя никакой железки нет?

– Подожди-ка! – Оська вскочил, хлопнул себя по бедрам. Остро ударился о ладонь сидевший в кармане барабанщик. “Ольчик, выручай!”

– Норик, смотри!

– Что?.. Ой, да он же оловянный, мягкий…

– Это лишь называется “оловянный”. А на самом деле из какого-то твердого сплава.

– Он не пролезет в замок…

– Подожди…

Ноги солдатика крепились к тонкой подставке размером с гривенник. “Прости меня, маленький. Другого выхода нет…” Оська сунул подставку в щель на каменном полу, потянул на себя барабанщика. Подставка легко отломилась.

Ножки барабанщика были похожи на стержень ключа с двойной бородкой.

Царапая о железо запястья, Оська опять просунул руки к замку. Солдатик ногами легко вошел в скважину. Но и только. Самодельный ключ не поворачивался. И застрял. Оська перепуганно задергал его, вытащил.

– Не получается.

– Ось, послушай…

– Что?

– Кто-то, кажется, есть там, в коридоре.

Оська замер. И надежда в нем, и страх. Но нет…

– Ничего не слыхать.

– Слыхать. У меня уши во какие… как радары. Всякий дальний звук ловят.

Оська притих снова. Теперь и ему показалось: кто-то есть в скальной толще.

– Я пойду, разведаю.

– Нет, вместе.

Крадучись, нырнули во тьму коридора. Прошли десятка два шагов, свернули раз, другой. Сперва тьма впереди была прежняя, непроглядная. И вдруг мазнул стену оранжевый проблеск.

На цыпочках, со ступеньки на ступеньку, добрались до нового поворота. И увидели то, чего не заметили по пути вниз. В конце короткого тупика светилась красноватая дуга – щель над полукруглой приоткрытой дверью. Из-за двери уже явно слышались шаги. И покашливание.

– Логово Сильвера? – шепнул Норик.

– Наверно.

Подобрались к двери и увидели в щель обширную каменную келью. Она была заставлена, завешена по стенам корабельным имуществом и обрубками дерева. Горела неяркая лампа. Зато огонь камина, вырубленного в известняковой стене, был сильный и горячий.

Между камином и голым дощатым столом ходил туда-сюда старик с большущей лысой головой, со щетиной на обвисших щеках. Седая щетина искрилась от огня. На лысине горел блик. Старик то ли напевал, то ли бормотал что-то. Он был похож на шкаф, обтянутый тельняшкой и старыми парусиновыми штанами. И двигался как шкаф. Словно воздух вокруг превратился в застывшие глыбы, и старик, хромая, расталкивал его плечами.

– Почему мы раньше-то не заметили огня? – прошептал Норик.

– Наверно, дверь была закрыта… Ну, как? Будем сдаваться?

– А чего еще-то…

Оська взял Норика за руку. Надавил плечом заскрипевшую дверь. Оба понуро шагнули через порог.

Норик шепотом сказал:

– Здравствуйте…

4

Старик если и удивился, то не сильно.

– А, птенчики… – Голос его был глухой и… щетинистый какой-то. Как щеки. – Сверху прилетели?

Они еще сильнее нагнули головы. Отпираться было глупо.

От камина несло по ногам густым теплом. В зябкости скального помещения это было приятно даже. Но вообще-то приятного мало…

– А идите-ка к свету, господа хорошие, – непонятным тоном пригласил старик. Оська и Норик побрели на середину кельи.

– Поворотись-ка, сынку… – Старик тяжелой рукой крутнул Оську. А потом и Норика. – Ну, ясно, что сверху. Вон сколько всего собрали на себя с цепи. Акробаты, будь вы неладны. Одно расстройство с вами…

Не понять, сердито он говорил или просто так. Ровно как-то, без интонаций.

Оська и Норик переминались. Под ногами теперь были не камни, а половицы.

Старик отошел к стене. Она была увешана корабельными фонарями, спасательными кругами, мотками тросов разной толщины. Есть там короткие с узелками?.. Старик со скрипом открыл железный шкафчик, зашарил в нем. Сказал, не оглянувшись.

– Ты, желтенький, давай-ка снимай штанишки.

Норик часто задышал.

– А я… после него, да? – с печальным пониманием уточнил Оська.

– У тебя разве тоже порваны? – Старик обернулся. В заскорузлых пальцах его была граненая игла с похожей на шпагат нитью. Видать, парусная.

– У меня… да, – тут же нашелся Оська. – Только чуть-чуть, у кармана. Я сам зашью, дома!

Норик обрадованно выбрался из штанов, отдал их старику. В плавках и рубашке отошел к камину. Затанцевал там, потирая ссадины. Старик сел на табурет, надел желтую материю на растопыренные пальцы.

– Распорол, однако… Ну, ладно, тонкой работы не обещаю, а прочность будет с гарантией. – И заработал изогнутой иглой-великаншей.

Странно: не ругал, не грозил, не упрекал. Или это еще впереди?

Оська осторожно спросил:

– А почему внизу решетка? Раньше не было.

– От ворья решетка, – подтвердил старик догадку ребят. – Повадились нехристи. Вы, небось, наверху сами видели двери-то… Жулики, они всегда снизу лезут. Кто сверху, по цепям, тот без корысти. По глупой своей лихости или по другим причинам, но не для наживы…

– Мы не по лихости, – негромко сказал от камина Норик.

Старик вскинул на него от шитья глаза.

– Глянь-ка сколько царапин у тебя. Высветились на огне. Ну, герой…

– И Оська тоже, – сказал Норик.

– Похоже, что тоже… Ты, значит, Оська? – Старик обернулся.

– Да. А он – Норик.

– Ну и ладно. А я Иван Сергеич, как Тургенев, который про Муму написал. А чаще Сильвером кличут. Слыхали, небось?

– Слыхали, – признался Оська.

– А почему Сильвером? – спросил Норик.

– “Острове сокровищ” читали, небось?.. Ну вот. По причине одноногости, значит. – И он деревянно притопнул правой, явно неживой ступней.

Оська и Норик виновато молчали.

– Норик, ты вот что. Возьми-ка из шкафчика зеленый бутылёк. Намажь все ранения себе и другу. Там такая жидкость лечебная…

– Щипучая, наверно, – безразличным тоном заметил Оська.

– А вот и нет. Не щипучая, не жгучая. Этот рецепт я специально для внучки составил, когда вот такая была, – Старик поднял над коленом ладонь с иглой между пальцами. – Не хотел, чтобы кроха роняла слезы, когда болячки мажут. Я ее, боль-то, и сам не переношу. Даже самую малую. С той поры, как ногу оборвало…

– На войне, да? – тихо спросил Оська.

– Не на войне, после уж… Был такой, как вы. Пацаны отыскали в бункере круглую железяку и давай расковыривать. Думали, коробка с патронами, а оказалась мина… Ума-то не было… Двоих на месте положило, а мне вот ногу напрочь, по щиколотку…

Старик, видимо, не впервые рассказывал свою историю. Говорил спокойно и все махал иглой.

– Такое вот дело… Говорят, что при этих случаях шок бывает и человек сперва боли не чувствует. Какое там “не чувствует”. Помню, я аж задохнулся от нестерпимости и в глазах краснота. Хорошо, скоро в бессознательность впал. И очнулся уж в госпитале, после операции… С тех пор вот и не терплю ничего болезненного, просто аллергия на это, выражаясь по-научному. И другим никакой боли не желаю…

Оська и Норик мазали ссадины маслянистой жидкостью. Она и правда не щипала, холодила только.

Норик сказал с виноватостью:

– А говорят, что вы линьками тех, кого поймаете…

Вот болтун! Напрашивается, что ли?

Старик перекусил нитку.

– Держи работу… Мало ли что про меня говорят. Это потому, что я сам велю так говорить. Тем велю, кто здесь побывал. Чтобы другим неповадно было… Потому немногие и лазают. За все время десятка полтора было таких героев. В основном тех, кто у Николы Чудотворца просил что-то заветное… Вы ведь, наверно, с тем же, а?

– С тем же, – шепнул Норик, натягивая штаны. И спохватился: – Спасибо. Крепко так зашито.

љ– Носи на здоровье… А с какой просьбою к Николе спустились, я не спрашиваю. Не каждый скажет. Главное, чтобы сбылось. Дай вам Николай Угодник удач…

Да, ничуть не свирепый был Сильвер. Наоборот. У Оськи даже в глазах защипало.

Сильвер спросил:

– Чайку хотите?

Чай у легендарного Сильвера – это разве не заманчиво? Еще одно приключение. Оська глянул на часики. Солнце заходит в семь, а была только половина шестого.

– Конечно хотим! Норик, время еще есть.

– Да.

– Вот и ладно. А то гости у меня не часто, больше все один…

Сильвер выставил на дощатый стол три щербатые фаянсовые кружки. Вышел куда-то и скоро вернулся с булькающим чайником – синим с черными оспинами отбитой эмали. Прямо на доски высыпал из холщового мешка крупные сухари. Белые и черные вперемешку. Стукнул о стол стеклянной сахарницей с кусками рафинада.

– Ну, давай к столу, босоногий экипаж.

– Мы свои башмаки наверху оставили, – оправдался Оська за себя и за Норика.

– Понимаю… А я вот босиком постоянно гулял. До десяти годов, когда случилось это… До сих пор снится порой, что мальчишка я и бегаю по берегу, ракушки ищу. И будто камушки колют ногу, которой нет уже полвека… Ну, садитесь, садитесь.

Оська впервые в жизни пил чай вприкуску. Норик, кажется, тоже. Колотые куски сахара надо было макать в кружку, а потом сосать их. Вкуснотища такая! Старик макал и сухари. А Оська и Норик с треском кусали их сухие – зубы-то крепкие. И поглядывали по сторонам.

В углу белела зачищенным деревом коряга с вырезанными головами Горыныча. На стенах среди канатов и фонарей висели деревянные маски. Смешные и страховидные. И всякие фигурки.

– Иван Сергеич, это вы сами вырезали? – не сдержал любопытства Норик.

– Кто же еще… Я ведь с малолетства-то хотел в моряки, как вся наша ребячья братия тогда. Ну, а после того случая какая служба? Рыбачил, правда, в артели, яличником был в Большой бухте, когда катеров еще не хватало. А потом вот увлекся этим занятием, деревом. Удивительное, скажу вам, искусство, когда в него вникнешь. Скульптуры для парков и скверов вырезал, рамы для картин. А особое дело – иконостас в этой церкви. Сам до последнего узора все придумал, сам все резал из разных пород. И раму особую для чудотворного образа – тоже. С той поры и прикипел, можно сказать, к этой церкви, определился то ли в сторожа, то ли в старосты. Хотя, по правде говоря, по молодости особо верующим не был…

– А образ тот… с ним, значит, все в порядке? – осторожно спросил Норик.

– Про это не беспокойся, в порядке. Можно сходить, посмотреть, если будет желание. Не сейчас, конечно. Нынче вы умаялись, куда уж вам наверх. Три сотни ступеней…

У Оськи сразу заныли ноги. А Норик быстро спросил:

– Значит, нам можно еще придти?

– Ну а чего ж… Только не по цепям. Про это договорились?

– Договорились! – честно откликнулись оба. Не сумасшедшие же они, чтобы соваться на цепи снова!

– Вот и ладно. А в память нашего уговора дам вам по одной вещице…

“Прямо как дед Мороз в сказке”, – мелькнуло у Оськи.

Все из того же шкафчика на стене (видимо, корабельного рундучка) Сильвер, хромая, принес что-то на ладони.

– Вот…

Это были два желтых прозрачных шарика. В каждом сквозь янтарную выпуклость виднелась блестящая церквушка. Крошечная. Сделана она была удивительно тонко, заметны были отдельные бревнышки и булавочные головки маковок. И окошечки. И даже паутинчатый крест над колоколенкой.

–  Эта самая церковь, – шепотом сказал Норик.

Сильвер кивнул:

– Она…

– Просто ювелирная работа, – неловко, но искренне похвалил Оська.

– А я и ювелир маленько. Хотя нынче пальцы уже не те… – Сильвер пошевелил ими, узловатыми пальцами. – Серебро добыл из проявителей, из старых растворов и вот смастерил из него десяток таких…

Оська пригляделся внимательней. Да, церквушка была именно эта , не спутаешь. Только без цепей. конечно. Зато цепь была снаружи – продетая в петельку на шарике. В каждом звене цепочки – перекладинка. Едва ли Сильвер мастерил эти якорные цепочки сам. Не было нужды. Они продавались в магазине “Юнга” – для корабельных моделей.

– Делал я эти шарики на продажу, вроде как сувениры, – вздохнул Сильвер. – Да потом поперек души стало продавать их. Решил, что пускай будут хорошим людям на память. Всего-то и раздал штук семь. Таким вот верхолазам, вроде вас.

– А мы… что ли, такие уж хорошие? – с заминкой от стеснения пробормотал Оська.

Сильвер бледными глазами посмотрел на него, на Норика.

– Ясные вы. Не всегда встретишь таких… Даже среди тех, кто сверху приходят, не всегда…

“Что же во мне ясного?.. Вот Норик, он, наверно, и правда… такой…” Оська аккуратно надел цепочку на шею. Норик тоже.

Помолчали.

Норик опять повертел головой и спросил:

– А все вот эти вещи… круги и штурвал вон тот, и фонари, они с настоящих кораблей?

– Конечно. Это я собирал помаленьку много лет подряд. Как говорится, из любви к несбывшейся морской профессии… Да здесь у меня не всё, главное-то в других местах. Помещений тут, слава Богу, хватает. Хотите взглянуть?

Ясное дело, они хотели! Оська покосился на часы. С полчаса еще можно был погостить у Сильвера.

Сильвер по короткому проходу привел их в другое помещение. Это была уже не келья, а маленький зал. Вспыхнули под сводом очень яркие лампочки, лысина Сильвера празднично засияла.

– Ну, просто музей! – вырвалось у Оськи.

Была здесь уйма корабельных вещей. Такие же, как в келье, круги, фонари, штурвалы, а еще – тумбочки для морских компасов (нактоузы!), громадный судовой прожектор, несколько якорей ростом с мальчишек, какие-то фигурные балясины в отверстиях дубовой балки, могучий деревянный кругляк (наверно, обрезок старинной мачты)…

Но самые главные были деревянные фигуры. В рост человека.

Оська сразу догадался, откуда они! Это украшения старых парусников! В прошлые века такие скульптуры укрепляли на форштевнях, под бушпритами бригов и фрегатов. Деревянные рыцари, богини, сказочные звери и герои мчались впереди корабля над волнами и рассекали пенные гребни…

Фигур было пять. Две пышнотелые девицы, рыцарь со щитом и в шлеме с поднятым забралом, еще один рыцарь – точнее, витязь: в русском шишкастом шлеме, в панцире из квадратных блях и с луком, который он держал вытянутой рукой в кольчужной рукавице. Видно было, что лук не прежний, а сделан недавно – из светлого дерева с натянутой капроновой тетивой. И стрела была новая – с покрашенным серебрянкой наконечником и с настоящим пером.

Пятая скульптура, поменьше других, была в полутени, в дальнем углу, сразу не разглядеть…

Оська и Норик одинаково приоткрыли рты:

– Ух ты…

– Вот это да…

Впрочем, на девиц оба взглянули искоса, с подчеркнутым отсутствием интереса. Те были голые. Правда, одну спереди слегка прикрывали длинные, распущенные и как бы прижатые ветром волосы. А другая была с рыбьим хвостом. Зато груди у “рыбы” – ну, прямо хоть надевай этот… бюстгалтер.

Сильвер бесцеремонно похлопал волосатую по пухлой руке.

– С тендера “Наяда” красавица… А эта со шхуны “Русалочка”. Хороши?

– А он? – Оська и Норик вместе обернулись к рыцарю. У него на треугольном щите был вырезан вздыбленный зверь, не поймешь какой.

– Это… Я его, голубчика, выменял у одного очень старого любителя, нынче уже покойного. Он, любитель то есть, утверждал, братцы мои, что данный благородный воин со знаменитого клипера “Ланселот”. Хотелось бы верить… Знаете, что такое клипера?

Оська и Норик переглянулись.

– Еще бы!

– Вот и чудесно… А этот вот герой, с луком, тоже с клипера. Только не с английского гонщика, а с русского, военного. Назывался “Стрелок”. Были такие на закате парусной эпохи. Ходили на них в экспедиции к дальним островам, возили курсантов-гардемаринов вокруг света. Надо сказать, славные были времена…

Дерево фигур было темного, серо-кофейного цвета. Местами его проточили морские черви – словно по скульптуре пальнули крупной дробью. Кое– где лохматились древесные волокна. И несмотря на всю свою пораненность, побитость фигуры казались живыми. Ну, не такими живыми, конечно, как люди, а будто в них таился сказочный дух. Волшебные мысли, таинственные планы. В зябком, спрятанном под скалами зале тихо дышали морские легенды.

Наверно, старые мастера вселяли в этих деревянных скульптур живые души.

Сильвер, кажется, думал о том же.

– Я вот жалею, что не жил века два-полтора назад. Резал бы я из дерева таких вот красавцев для кораблей, всего себя в них бы вкладывал…

“И нога тогда уцелела бы”, – мелькнуло у Оськи. Чтобы Сильвер не уловил эту мысль, Оська торопливо спросил:

– А там, в углу, кто?

– Там… это, можно сказать, ваш дружок.

В углу стоял мальчишка. Он слегка откинулся, прижимаясь лопатками к известняку. Ноги его были полусогнуты – видимо, раньше ступни касались форштевня. А теперь мальчик пальцами ног упирался в срез низкого бревенчатого кругляка.

Длинные локоны были откинуты ветром. Пухлый рот приоткрыт, взгляд направлен в морскую даль. Наверно, и сейчас мальчик видел летящую навстречу пену.

Вода прилепила к телу одежду: подвернутые до колен широкие штаны и рубашку с распахнутым воротом. Сквозь нее даже проступали мальчишкины ребра…

Был он ростом чуть побольше Оськи и Норика. И, кажется, постарше. А может быть, такой же. Левая рука мальчика отведена была назад, пальцы растопырены. Возможно, раньше ладонь, как и ступни, касалась бруса-волнореза. А правую руку мальчик вскинул над плечом. Но… она была не вся. Обломал ее кто-то над согнутым локтем. Чья-то злая сила.

Мальчик, видимо, не чувствовал боли. По-прежнему стремился вперед. Но Оська смотрел, смотрел на расщепленный обломок, и вдруг ниже локтя горячо рванула боль. Может, такая же, какую испытал Сильвер, когда оторвало ногу. Но это лишь на миг. Оська даже не двинулся, только прикусил губу.

Норик торопливым шепотом (словно защищая Оську) проговорил:

– Можно ведь снова сделать руку.

– Можно, – покивал Сильвер. – Да пока не знаю как.

Все глядя в мальчишкино лицо, Оська спросил:

– Кто он?

– Мальчик с брига “Мальчик”. Тут, как вы, наверно, догадались, есть особая история.

Оська догадывался. Норик, видимо, тоже. Потому что сразу попросил:

– Расскажите!

– Ну, что ж, можно… – Сильверу, кажется, не хотелось расставаться с гостями.

5

Сильвер сел на обрезок мачты. Оська и Норик – на два плетеных кранца у его ног. И Оська уже не вспоминал про часы. Вернее, вспомнил, но не те, которые неумолимо двигают время, а старинные, бронзовые.

Те часы стояли на полке в магазине, где торговали всякой стариной: фарфоровыми статуэтками, мраморными письменными приборами, медными подзорными трубами, офицерскими кортиками прошлых времен, иконами… Кстати, как можно торговать иконами? Сильно верующим Оська не был (так, иногда перекрестится на всякий случай, вот и все), но образа – это же святые предметы! И вдруг – давайте за них деньги! Вон, Сильвер даже шарики с крошечным Николой-на-Цепях продавать не стал (Оська украдкой потрогал шарик на цепи – из него будто излучалось тепло)…

И все же в магазине Оське нравилось. Он и Эдик Тюрин по дороге из школы часто забегали сюда посмотреть на редкости. Особенно – на часы. Те, что раньше стояли, наверно, в каком-то богатом доме.

Циферблат был вделан в куб из темного мрамора. А на кубе – бронзовые фигурки. На бухте корабельного троса сидел старик в помятой фуфайке и с круглой шкиперской бородкой – сразу видно: бывалый моряк. У ног его пристроились два мальчика. Обыкновенные, вроде Оськи и Эдьки, только не в юнмаринках. Один в матросском костюме, другой в косоворотке, в мятых, порванных на коленке штанах и в большом картузе. Как Петя и Гаврик из всем известной книжки. Но не они, конечно, а просто приморские пацаны. Старый шкипер им рассказывал какую-то историю. Мальчишки запрокинули головы и буквально растопырили уши…

Потом часы продали…

А теперь бронзовый старик и ребята будто ожили – здесь, в музейном подземелье…

– Этот бриг называли сперва не “Мальчиком”, – неторопливо рассказывал Сильвер. – Было у него поначалу, говорят, другое имя. “Даниэль”, вроде бы. Так звали этого мальчишку, когда он еще был живой-настоящий. А появился он в здешних местах издалека. С иностранным десантом приплыл, когда началась тут Первая осада…

– Это значит, он против наших воевал? – шепотом уточнил Норик. Вроде бы, без укора в адрес мальчишки, но и без радости.

– С кем пришел, за того и воевал. Это уж у кого какая судьба… Да и едва ли он воевал как солдат. Был, говорят, барабанщиком, а из барабанщиков какие вояки? В атаки они, да, ходили, боевые марши играли храбро. И случалось, убивали их. А сами они… из палочек ведь не постреляешь. Ну, не знаю. Не в этом дело. История эта про те дни, когда осада уже почти кончилась.

Союзники заняли, значит, Главную высоту и взяли там десяток пленных. Те, говорят, держались до последнего, да потом уже не стало сил… И Даниэль этот подружился с пленным мальчишкой. Хотя пленный не барабанщик был, а чуть ли не в мичманском чине уже. Из морских юнкеров паренек. Годов им было одинаково, оба ребятишки, почуяли друг в друге, наверно, одинаковые души. Вроде бы и противники, а чего им было делить в той войне? Да и к пленным тогда относились по-человечески. Можно сказать, как к боевым товарищам.

Беда пришла негаданно. Был у союзников маршал, один из главных командиров. С норовом, видать. Попала ему вожжа под хвост. “Почему в городе, который мы доблестно завоевали, тут и там гремят взрывы?”

И поставил он нашим ультиматум: если взрывы не прекратятся, он расстреляет пленных.

А как они прекратятся, если всюду пожары и погреба с боеприпасами? Когда отходили на Правый берег, всё вывезти не сумели…

Пленных вместе с тем мальчонкой-мичманом заперли в каземате и пообещали наутро устроить казнь…

– А Даниэль их освободил! – рванулся Норик.

– То-то и оно… Раздобыл где-то ключ, обманул часового, помог беглецам пробраться мимо охраны, они отыскали у дальнего причала шлюпку. И благополучно переплыли к своим…

– А барабанщик? С ними? – нетерпеливо сказал Оська.

– Нет. “Не хочу, – говорит, – быть дезертиром”.

– А что с ним стало? – опять привскочил Норик.

– Про то не знаю… И мичман этот ничего больше про Даниэля не знал… Остапов или Остатков фамилия мичмана, точно я на слух не разобрал, когда мне эту историю рассказывали. Старик рассказывал, ветхий совсем, он уже плохо говорил… Я – старик, а он был вовсе… Это тот, у которого я Ланселота выменял. За рыцаря-то он с меня английский компас взял и адмиральскую подзорную трубу, а Даниэля отдал просто так, после уже. “Мне, – говорит, – скоро помирать, ты забирай его, чтобы не осиротел пацан. Я, – говорит, – к нему как к живому привязался, только руку сделать не сумел. А ты сделай…”

– А откуда он деревянный-то взялся? Что за бриг “Даниэль”? – поторопил Сильвера Оська.

– Я к тому и веду… Мичман Остапов, так мы его будем называть, служил в нашем флоте до семидесятых годов того века. С турками еще воевал. А потом вышел в отставку капитаном второго ранга. Похоже, что не поладил с начальством. И, чтобы с морем не расставаться, купил себе маленький купеческий бриг. Видать, деньги у него водились. Да и пенсия у отставных флотских офицеров была тогда немалая… Купил, значит, оснастил заново и назвал “Даниэлем”. Потому что всегда помнил дружка, которому обязан был жизнью… Заказал мастеру вырезать деревянного мальчика, чтобы тот был носовой фигурой на бриге, по обычаю старых парусных судов…

Ну, “Даниэль” – это как бы официальное имя. А среди народа стали звать судно “Мальчиком”. Бриг “Мальчик” – и никак иначе. Из-за этого парнишки под бушпритом. Сильно он полюбился морякам… Хотя, по правде говоря, “Мальчик” не долго был бригом. Скоро Остапов переоснастил его под марсельную шхуну. Это вроде южноморских дубков, что были тогда очень в ходу. Возили они из порта в порт пшеницу, дыни, табак и всякую другую местную продукцию. Короче говоря, занимались коммерцией… Но Остапов ей занимался мало. Не раз он уходил в дальние моря, и, говорят, случались с ним истории похлеще, чем в “Острове сокровищ”… И конец был загадочный, тоже как в романе. “Мальчик” пропал…

Через много лет, уже перед Второй Мировой, нашли его на пустынной отмели у Греческого лимана. Место гиблое, люди там бывают редко.

Рангоута уже не было, а корпус почти сплошь засосало в песок. Оказалось, что наполовину, с кормы, “Мальчик” сгорел. Нос, однако, сохранился в песке. И вот он уцелел, Даниэль. Без руки только…

Отыскали “Мальчика” рыбаки. Сняли фигуру, хотели передать в Морской музей, да тут началась война. Пролежал наш Даниэль в какой-то пещере, где укрывались партизаны, уцелел и в ту пору. Мой знакомый, старик тот, в тех местах как раз и партизанил. А после войны забрал мальчика себе… Вот так, господа гардемарины…

– А люди? – неуверенно спросил Норик. – Ну, Остапов и те, кто с ним были… они куда подевались?

– Про то неведомо. По крайней мере, в “Мальчике” следов людей не нашли. Ни скелетов там никаких, ни одежды… В общем, загадочная история.

– А другие истории… – Оська поудобнее устроился на мягком кранце. – Ну, те, которые случались с Остаповым и “Мальчиком”. Вы их знаете?

– Кое-какие слышал. И от старика Тараса Гаврилыча, царство ему небесное, и от других… Не все, конечно. Однако, даже их, дорогие вы мои, хватило бы на целый роман.

– Ну, хоть одну… – жалобно попросил Норик.

– Это можно… да вам, небось, домой пора?

– Ой, мамочка! – Оська наконец глянул на часики. Вскочил. Было двадцать минут седьмого.

– Вот и оно, что “мамочка”… – Сильвер тоже поднялся. – Приходите в другой раз. Будут и другие истории…

– А можно завтра? – торопливо сказал Норик.

– Хоть каждый день. У вас вот эти штучки на цепочках теперь как постоянный пропуск…

С карманным фонариком Сильвер проводил мальчишек до решетки. Достал ключ. Кряхтя, повозился с замком.

Оська погладил в кармане своего ольчика. Барабанщика. Может, он, как Даниэль, тоже помог бы пленникам – открыл бы в конце концов замок. Если бы Норик в ту минуту не услыхал Сильвера…

Жаль стало маленького – пострадали у него ноги. Как рука у Даниэля…

– Иван Сергеич! А когда вы сделаете руку Даниэлю?

– Сделать не хитро. Надо только понять: какая она была? Что он нес в ней?

– Может, факел? – спросил Норик. – Освещал беглецам дорогу?

– Я уж думал про это. Но нет. Факел заметили бы часовые…

– Иван Сергеич! – Оська затанцевал от радостной догадки. – Он держал в руке ключ! Тот, которым открыл замок!

– Ишь ты… – Старик выпрямился. Расцвел улыбкой. – А ведь правда… Так и порешим. Спасибо твоей лохматой голове, – он узловатой пятерней взъерошил Оськины волосы (“патлы”, как выражалась Анаконда). Потом растворил решетку.

– Ну, летите, птенцы. Да прилетайте опять, не забывайте Сильвера…

Жары уже не было совсем, ветер стал резким. Желтое солнце висело над морем в дымке, обещавшей скорую непогоду. Низко висело. Как утонет – сразу тьма.

Не было времени, чтобы по немыслимо длинным скальным лестницам карабкаться наверх – за обувью, спрятанной в траве-мартынке у края обрыва. Придется топать домой босиком.

– Тебе влетит? – спросил Оська.

Норик беззаботно отмахнулся.

– Скажу, что промочил кроссовки, когда брызгались у колонки, и оставил сушить на дворе у знакомых ребят… А ты?

– Придумаю что-нибудь.

– А завтра придем и заберем, да?

– Конечно! И сразу опять к Сильверу… Только не по цепи!

– Ох, это уж точно, – засмеялся Норик.

Самый удобный путь домой был теперь на пассажирском катере от Чернореченского причала. Катер за четверть часа добежит до Адмиральской пристани. А там до Оськиного дома – еще десять минут. Норику тоже было недалеко – он жил в Боцманской слободке над рынком.

Катер как раз подвалил к пирсу.

– Норик, бежим!

Босиком-то по тропинке с гравием не очень побежишь, они еле успели. Запрыгнули последними. Сердитая с виду кондукторша тут же надвинулась на них.

– Это что за босая команда к нам пожаловала? Билеты брать будем?

У Оськи денег не было совсем. У Норика хватило бы на автобус, но на катере – в три раза дороже.

Оська разжалобил кондукторшу тут же сочиненным рассказом. Они, мол, сидели на мостках, бултыхали в воде ногами, а кроссовки и сандалии поставили на краешек. И положили в кроссовку бумажные десять гривенников – чтобы не намокли в кармане, если они, дурачась, спихнут друг друга в воду. А тут какая-то шальная моторка, от нее волны во-от такой высоты! Вмиг смахнули обувь с досок. Обе пары – буль-буль на глубину. С деньгами.

– Теперь еще и дома попадет, – притворился печальным Норик.

– Вот и хорошо, что попадет, – с удовольствием сказала кондукторша. Но прогонять не стала.

На Адмиральской пристани они расстались. Уже синели сумерки и густо пахло водорослями.

– До завтра, Норик!

– Да! До завтра!

– Ровно в двенадцать!

– Да! Наверху у цепи!

6

Назавтра Норик не пришел.

…Оська уже с утра чуял неладное, смутно было на душе. Может, от того, что день начинался пасмурный, со штормовым ветром. В окна стучали сорванные с ближнего дерева каштаны. Осень стучала…

Анка, ворча, разыскала в шкафу старый Оськин свитер и вельветовые штаны. Не длинные, до колен, но плотные, в самый раз для нынешней погоды.

– А субмаринку свою давай сюда. Надо стирать да чинить… Вон как извозил-то!

– Не субмаринку, а юнмаринку. Свихнулась на битлах… – Анка “балдела” от песни “Желтая субмарина”.

– Все равно. Где тебя вчера носило?

– Где надо, там и носило… Некоторых чудищ “не спросило”.

– Вот скажу маме…

– О-о, как же ты мне надоела! Наколдую опять чирей, тогда узнаешь!

– Я тебе наколдую! Шваброй по одному месту.

– Сама швабра…

– А ты… Ой, что это? Я палец поцарапала! – Она вынула из кармана юнмаринки крошку-барабанщика. – Таскаешь всякий хлам…

– Положи обратно!

– А как стирать?

– Приспичило тебе стирать! Все равно теперь не носить ее до будущего лета… – И опять стало тревожно.

А про барабанщика он решил: пусть пока живет в привычном кармане, отдыхает, залечивает помятые ноги. Потому что теперь был у Оськи другой ольчик – шарик с крошечной церковкой в янтарной глубине. На якорной цепочке.

Оська погладил шарик под футболкой и полез головой в нелюбимый свитер..

– Ты куда опять нацелился из дома? Мама велела, чтобы читал учебники! Думаешь, если забастовка, то заниматься не надо?

– Куда надо, туда нацелился.

– Я скажу ма…

– Чирей, чирей, народись! С Анакондой подружись!.. Ай! – Домашняя туфля попала ему между лопаток. – И после этого я должен сидеть дома? С риском для жизни?

– Хоть бы скорее твой папа вернулся! Он тебе устроит риск!

– Папа мне никогда ничего не устраивает! У нас дома только женский гнёт.

– Это я тоже скажу маме… Ну куда пошел?! Отвечай сейчас же!

– К Сильверу пошел! К одноногому! Думаешь, вру?

Перепалка слегка улучшила настроение. Но в автобусе у Оськи опять заныло в груди.

Уже от остановки он увидел, что у камней с цепями никого нет. А было на часиках двенадцать ноль-ноль. Оська пошел через пустырь. В сером небе летели сырые сизые клочья. Ветер теперь не шипел, а свистел в ломких стеблях мартынки.

У бетонных площадок никого не оказалось (до той поры Оська надеялся: вдруг Норик прячется за камнем с перекинутой цепью?).

Внизу по свинцовой бухте бежали барашки. Пассажирские катера мотало у пирса. У горизонта, на дальних хребтах лежали набухшие сыростью облака…

Оська нашел в траве у бетона кроссовки Норика и свои сандалии (сейчас он был в кедах). Значит, Норик не приходил!

Почему?

Может, не отпустили, потому что вчера пришел поздно? Но за обувью-то должны бы выпустить из дома. Кроссовки не такие, что на выброс, почти новые.

А вдруг случилось что-то… совсем нехорошее?

Или Норик просто опаздывает? Возможно, он по своей натуре такой неаккуратный человек. Ну и пусть! Лишь бы пришел!

Оська томился на ветру минут сорок. Пока не понял сердцем: Норик не придет.

Но в чем же причина?

Неизвестность хуже всего.

Адресов друг другу они не оставили. Зачем, если твердо решили встретиться завтра!

Что теперь делать? Поехать в Боцманскую слободку? Там полтора десятка переулков, не одна сотня домов. Можно, конечно, походить, поискать. Но… если найдешь, тогда что? Вдруг Норик нарочно не пришел? На кроссовки наплевал, лишь бы не встречаться больше. Может, затаил на Оську какую-то обиду? За что?

А что Оська вообще знал об этом пацане с головой-луковкой и тонкими ушами? Ну, спустились вместе по Цепи. Ну, была минута откровенного разговора в темноте. Ну… да, казалось потом Оське, что они знают друг друга давным-давно. Это ему, Оське, казалось. А Норику? Может, уже и не помнит про вчерашнее знакомство…

Оська озяб – не столько от ветра, сколько от одиночества.

Надо было все-таки позвать с собой Эдика. Это даже требовалось по законам дружбы. А то ведь получалось, что Оська завел товарища на стороне, тайком от старого друга. Оська это понимал. И все же звать Эдьку не решился. Потому что они… ну, как с разных планет: уверенный, крепкий Эдик и хлипкий “негерой” Норик. Эдьке Норик душу не открыл бы никогда. В самой даже кромешной темноте…

Длинными извилистыми лестницами Оська долго спускался с Саламитских скал к станции Черная Речка. Потом – опять немного вверх, к решетчатой калитке у каменного коридора.

Замка на калитке не было. Наверно, Сильвер ждал ребят.

Конечно, ждал! Недаром в коридоре на полу светил похожий на пузырь в сетке фонарь! Не то масляный, не то керосиновый. И полукруглая дверь была открыта настежь – в оранжевую от каминного пламени келью.

– Ося! Здравствуй, мой хороший! А где твой желтенький друг? – Вот так, сразу.

Оська чуть не заплакал.

– Если бы знать. Я ждал, ждал… Весь просвистелся там наверху. Наверно, что-то случилось…

– Ну, почему обязательно “случилось”! Забежишь сегодня к нему, узнаешь…

– Знать бы, куда забежать!

И Оська рассказал, как познакомился с “желтеньким другом”.

Пока рассказывал, успокоился, отогрелся у камина. Подумал, что, может быть, все еще наладится, встретятся они. И Сильвер сказал, сидя на своем чурбаке:

– Все будет по-хорошему. Увидитесь. Не береди себя.

– Я не бере… дю. Не бережу…

– Бередишь. И не только за него тревожишься. Ну, за него – это понятно. А еще за себя. Вот подружились, мол, а он меня тут же позабыл. А он не позабудет, не бойся. Он не такой…

“Не такой”, – благодарно подумал Оська.

А Сильвер продолжал:

– Я его сразу… как-то душой принял. Может, потому, что был у меня когда-то дружок похожий. Ну, не видом похожий, а тоже такой вот, с хорошим сердцем… Митей звали…

– А сейчас он где? – неосторожно спросил Оська. Дернуло за язык.

– Сейчас… Никакого “сейчас” уже полсотни лет нету… Мне тогда ногу, а его – сразу… И главное – несправедливость какая! Он там и оказался-то случайно. Бежал куда-то по своим делам, увидел нас и свернул. Последнее помню: подбегает издалека, беленький такой, в новой матросочке, будто с праздника. “Эй, ребята, у вас там что?” И тут как ахнет…

Оська сидел съеженный, будто ахнуло только что. “А если и с Нориком такое же ?“ Потому что случается и сейчас иногда: найдут, начнут колупать… В разных штольнях и погребах еще полно этого “добра”.

Он стиснул под свитером шарик: “Защити Норика! Ну, пусть не приходит, только чтобы уцелел!”

Сильвер, видать, почуял, что сказал лишнее.

– Да ты не переживай, дело давнее… Ты вот взгляни, я тут вчерашний твой совет обмозговывал насчет руки… – И протянул кусок картона.

То ли углем, то ли толстым грифелем была на картоне нарисована кисть мальчишечьей руки. С зажатым в пальцах фигурным ключом.

– Вы прямо настоящий художник, – вздохнул Оська. Тревога слегка отпустила его.

– Настоящий, не настоящий, а рисовать нужно, если с деревом работаешь. Без эскизов-то никак… Мне учиться надо было, да не вышло с молодости. Самоучкой сделался. Ну, правда, книг перечитал не меньше иного профессора. Я без них и сейчас не могу. Тебе, наверно, трудно понять. Вы, нынешние, больше у телевизора. А теперь еще компьютеры эти со всякими играми-страшилками. Поглядел я как-то…

– У нас нет компьютера, – слегка обиделся Оська. – А книги я тоже люблю. У нас их дома вот такие полки, от низу до потолка, особенно про море. Еще дедушкины. И папа собирал с давней поры, когда еще школьником был и курсантом… Всякие старинные есть, я до них пока не добирался.

– А ты доберись. Может, что-то и про “Мальчика” отыщешь в них, и про Остапова. Такое, чего мы не знаем…

– Ну, вы ведь и так многое знаете. Истории всякие…

– Кое-что да… Например, вот случай в Караимском проходе…

И Сильвер поведал, как Остапов помогал спастись пленным йосским повстанцам, вывез их на “Мальчике” с тюремного Ящерного острова.

– Взяли они ветер с зюйд-оста, а за ними охрана, паровые катера у них. Может, “Мальчик” и ушел бы на прямом курсе, но тут на пути Караимские скалы, надо делать поворот оверштаг. А на этом всегда теряется скорость. Остапов видит: дело безнадежное. Но не сдаваться же! И направил он “Мальчика” между скалами во-от в такой проход! – Сильвер свел у груди развернутые ладони. – Там и шлюпки-то еле проходили, и вдруг стотонный парусник… Это как в Библии написано: “Скорее верблюд пройдет в игольное ушко…” А “Мальчик” прошел! Сейчас бы сказали – научная фантастика. А тогда про фантастику не слыхали и только скребли затылки. Особенно моряки. Потому что знали: нет там пути для судов крупнее баркаса…

Сильвер явно старался развлечь и утешить Оську. А может, и себя.

В какой-то мере удалось…

Перед тем, как уйти, Оська вынул из холщовой сумки кроссовки Норика. Сумку он взял из дома и на обрыве сложил в нее обувь.

– Отдайте, если придет. Я сперва хотел оставить их, где лежали, да вдруг кто-нибудь найдет и стащит, Или раскиснут от дождя. А у вас он обязательно появится… если сможет.

– Думаю, появится.

– Вы тогда ему дайте мой адрес… Есть, где написать?

– Пиши на обороте, – Сильвер опять протянул картон с рисунком. И плотницкий карандаш. Оська старательно вывел крупные буквы. Словно от этой старательности зависело, найдет его Норик или нет.

– А можно еще посмотреть на… те фигуры?

– Пойдем…

В подземном зале опять зажглись яркие лампочки. Оська мельком глянул на “взрослые” скульптуры (на девиц – очень мельком) и подошел к Даниэлю.

“Это ты помог Остапову провести в скалах бриг?”

Даниэль смотрел вперед. Но почудилось Оське – чуть шевельнулись деревянные губы.

“Ты молодец, – шевельнул губами и Оська. – И у тебя скоро снова будет рука”.

– Скоро снова будет рука… – Это подошел и Сильвер. – Только вот прорисую поточнее ключ… Он, конечно, по правде-то был не такой большой и фигурный, ну да ведь здесь-то надо… чтобы повыразительнее, так сказать.

– Потому что ключ это символ, – нашел Оська нужное слово. – Да?

– Правильно ты говоришь, лохматый, – и Сильвер, как вчера, взъерошил Оськины волосы (а в них были два колючих шарика травы-мартынки).

И так же, как вчера, дошел Сильвер с Оськой до калитки. Круглый фонарь по-прежнему освещал проход, стоял на полу.

– Иван Сергеич, он тоже корабельный?

– Тоже. С дубка “Милая Елена”.

– У вас тут целый музей. Наверно, туристы заходят, когда в церковь подымаются?

– Да нет, не заходят… Была у меня такая мысль, хотел, выражаясь по-научному, организовать экспозицию. Можно было бы и подзаработать. Да потом не по нутру стало. Понимаешь, Ося, очень уж для меня эти вещи… свои. Сросся я с ними. С этими дамами, да с рыцарями, да с мальчонкой порой даже разговариваю, как с живыми. А тут вдруг чужие люди начнут ходить. Это все равно что любопытных с улицы в свой дом пускать…

– А вы здесь и живете?

– Ну, не совсем… По прописке я проживаю за бухтой, в Каменке. Там я, значит, и числюсь: с сыном, с его женой и внучкой. Но чаще – здесь. Говорят, подкаменная влажность вредна для организма, но я к ней притерпелся. А-дап-тация, если по-современному. Наоборот, не могу уже без этого климата… Ну, забегай.

– Конечно!

И Оська запрыгал по каменной тропинке к причалу. Не весело запрыгал, а по привычке. Потому что скакать и прыгать ему за одиннадцать лет жизни приходилось больше, чем ходить размеренно и солидно…

IV. Горький лед

1

У Сильвера в том году Оська больше не бывал. Однажды собрался было, но навалилась печаль. Представил, как увидит стоящие у камина кроссовки Норика. “Да, Ося, так он и не пришел…”

К тому же, начались осенние будни. Правда, случались еще теплые дни, можно было даже купаться. И пятый “В” по теплу сходил с Яном Яновичем в поход, в пещерный город. Но все равно было уже не лето. И учительская забастовка кончилась, пошли уроки: каждый день по шесть, по семь – догоняли упущенную программу. Школьный народ возмущался, конечно: “Вы бастовали, а нам теперь отдуваться, да?” Но с такими, как Горгоновна да Роза-Угроза много не поспоришь. “Два очка” в дневник – и иди жалуйся хоть в парламент…

О Норике Оська вспоминал часто. И по-прежнему строил горькие догадки.

“А что, если он тогда пришел домой, а тетушка и дядюшка ему: “Почему у тебя штаны зашиты такой дратвой? Где ты был?” А Норик, он ведь, судя по всему, не очень умеет врать. Поотпирался сперва, а потом и выложил, что лазил по Цепи с одним мальчиком… “Что за мальчик?” – “Ну, мы в парке познакомились…” – “Это он подбил тебя заниматься такой смертельной акробатикой? Не смей больше знаться с такой шпаной!”

Однажды во сне к Оське пришла догадка: надо загадать желание – пусть Норик появится опять. А чтобы это сбылось, надо еще раз спуститься к Николе-на-Цепях. Правда они с Нориком обещали Сильверу не делать этого, но во сне запреты не действуют.

И Оська в какой-то новой, незнакомой юнмаринке, зеленой с черным (таких флагов даже и не бывает) сразу оказался на цепи. Ловко, без боязни полез вниз. Мимо летели серые клочки спустившихся с осеннего неба облаков, хлесткий ветер трепал одежду и волосы, но все равно было не страшно, радостно даже…

Но не успел он спуститься и на десяток звеньев, как все изменилось. Пропали облачные клочья, ударил сбоку синий резкий свет, а на обрыве над Оськой возник не то солдат, не то полицейский в какой-то нелепой розовой форме со шнурами, в гусарском кивере. И с тяжелым автоматом. У автомата был тупой толстый ствол – как у старинного пулемета “Максим”.

Лица у солдата не было, просто ровный розовый блин с черными дырочками глаз и рта. Рот шевельнулся,

– Руки вверх, – бесцветно произнес солдат. И навел автомат.

Оська хотел объяснить, что не может выпустить цепь. А солдат расставил розовые сапоги и начал давить на спуск. Оська отчетливо видел похожий на сардельку палец солдата. Выход был один: Оська раскинул руки, толкнулся ступней от контрфорса и полетел вниз (опять же такое бывает лишь во сне). Жуть падения охватила Оську. Но все же он соображал: надо упасть не на камни, а в воду. И ладонями он, как воздушными рулями, пытался направить полет.

Вода ударила по телу тугими подушками. Плотная, гулкая. Обтянула на Оське юнмаринку – материя стала как вторая кожа. Его потянуло в черную глубь. “Вот и все. Тону”. Однако глубина не приняла Оську. Толкнула вверх, где зелень воды просвечивали желтые лучи. И оказалась вода не мутной и мазутной, как у Чернореченского причала. Была она чистая, прозрачная.

Оська вынырнул, отплевался от соли. Солнце вспыхнуло на ресницах. Непонятная сила – будто большая ладонь – выбросила Оську из воды по колени. И понесла вперед. Над пенными гребешками. Они мчались навстречу, иногда вырастали, и Оська разбивал их грудью. Пена ударяла в лицо, Оська смеялся. Было весело и бесстрашно. Оська вдруг понял, что сзади над ним гудят паруса. И тогда он догадался! Вскинул правую руку, и в ней оказался тяжелый сверкающий ключ! Тот, что отопрет все двери, откроет все тайны.

“Теперь-то я точно увижу Норика!”

Оська, отдувая шипучую пену, стал смотреть вперед. Среди гребней маячил кораблик. Возможно, тот пенопластовый клипер Норика, что когда-то застрял в поплавках. Рассмотреть его мешала темная размытая полоска, вертикально вставшая перед глазами. Оська досадливо заморгал, искры на ресницах выросли в солнечные шары, стали лопаться, рассыпаться фейерверками, и все исчезло…

Такой вот был сон – страшное начало, а конец хороший. С надеждой. И все же утром Оська снова чувствовал тревогу. Тем более, что полоска в глазах не исчезла. Нет, она не маячила все время, но порой возникала перед взором – как проведенная размытой тушью линия. Иногда сплошная, иногда частый пунктир из неясных пятнышек. Бывало, что она раздваивалась – если смотреть как бы мимо нее, вдаль… Что за напасть!

Чаще всего полоска появлялась, когда Оська смотрел на ярко освещенную страницу. Приходилось поворачиваться боком. Темная линия вместе с туловищем отъезжала в сторону и не спешила за взглядом, когда Оська вновь переводил глаза на книгу.

Скоро он приспособился читать, глядя на листы чуть сбоку. И неудобства не испытывал. И про полоску ничего никому не говорил. У мамы и без того хватало проблем. На работе всякие сложности, а главное – отец капитально застрял в Аргентине (“где небо жаркое так сине”… тьфу!). Капитан “Соловьевска”, прилетев на родную землю для выяснения дел, тут же сказался больным. Пароходство назначило капитаном старшего помощника Чалку.

Тоже мне радость – быть командиром арестованного судна! Отец присылал по Интернету сообщения в пароходство: для начальства и для семьи. Связь оплачивало русское консульство, но больше ничего оно сделать не могло. Из сообщений следовало, что выбраться домой пока никак не удастся. Капитан обязан отвечать за судно и за людей, заботиться о пропитании экипажа и следить, чтобы аргентинские власти не творили произвола. И тянуться это будет до тех пор, пока пароходство не расплатится с долгами “Соловьевска”.

А пароходство не спешило.

Мама однажды сказала в сердцах:

– Ну а чем там не жизнь? Заморский город, вечное лето, красавицы-креолки… Да шучу, шучу! Тоже мне, еще один капитан Чалка. Копия… – Это потому, что Оська буквально проткнул мать возмущенным взглядом. Как можно такое про папу?!

Конечно, она ничего такого всерьез и не думала. Вместе с другими женами моряков несколько раз ходила к директору пароходства: когда же он позаботится о “Соловьевске” и его экипаже? И облепленный адмиральскими шевронами директор клялся, что позаботится в самое ближайшее время… как только появятся деньги.

В общем, весь октябрь дома у Оськи было пасмурное настроение. У Анаконды вскочил на шее очередной чирей, и она приписала его Оськиным проискам. Оська злорадно подтвердил. Анаконда завопила:

– Тогда расколдовывай немедленно!

– Чирей, чирей, ты созрей, чтобы лопнуть поскорей!

– Когда это “поскорей”?

– Послезавтра.

– Мне надо сегодня!

– Чудовище! Это же закон природы, против него колдовать бесполезно.

– Я скажу маме…

С Эдиком у Оськи тоже что-то не клеилось. Тот был старше на восемь месяцев. В ноябре, к своим двенадцати годам, он получил от отца компьютер и торчал перед ним часами. Оська, конечно, тоже торчал в первые дни. Эдька великодушно уступал другу место за клавиатурой. А были и такие игры, где можно вдвоем. Но скоро Оське это приелось. Игры какие-то все про одно: прорваться через лабиринт, убить монстра (так, что красные брызги во весь экран), перепрыгнуть через пропасть, запастись оружием, опять кого-нибудь расстрелять… Выберешься на новый уровень, а там снова – прорвись, убей, перескочи…

Эдька заметил Оськины зевки.

– Не притворяйся, что надоело.

– Не надоело, а… домой пора. Если поздно приду, Анаконда опять: “Ма-аме скажу…”

И он шел читать “Властелина колец” или “Водителей фрегатов”. Про них в компьютере ничего не было. По крайней мере, в Эдькином. Да и вообще – одно дело, когда напрягаешься у экрана, другое, когда удобно устроился под лампой и уплыл в дальние дали. Пускай за окнами хоть самая отчаянная непогода…

Помня просьбу Сильвера, Оська однажды разыскал на верхней полке и прочитал от корки до корки старинный том “История морских катастроф”. Нет ли там чего-нибудь про бриг (то есть про шхуну) “Даниэль”? Или “Мальчик”… Нет, ничего не было.

Огорченный Оська опять пошел к Эдику. Тот, хотя порой и хмыкает насмешливо, но все же единственный друг. С кем еще поделишься печалями?

Правда, про “Мальчика” говорить Оська не стал. Не для Эдьки этот секрет. Он просто пожаловался на сумрачное настроение и на то, что все погано: и дома, и в школе (куча троек и две “пары” по математике), и вообще в жизни.

– Прямо завыть иногда хочется…

– Не надо выть. Все еще наладится, – снисходительно утешил Эдик. Его лицо румянилось от экрана, где расцветал розовый пейзаж.

– Наладится, жди, – буркнул Оська. И выдал недавно родившуюся у пятиклассников поговорку: – В другом пространстве…

Эдька глянул странно. Как-то нерешительно и вроде бы приглашающе.

– А можно ведь и правда в другое пространство… в натуре. Чтобы жить, не горевать…

– Ты это о чем?

– Будто не понимаешь. Нюхнул, ухватил кайф и “цвети, душа, как подсолнух”. Универсальное лекарство от всех печалей…

– Клей “Универсал”, что ли?

– Дошло…

– Идиот, – убежденно сказал Оська. – Дебил малосольный. Это же… как наркомания. Начнешь – потом не выберешься!

– Да кто тебе сказал?! Взрослые просто лапшу вешают! Ради своего спокойствия. Их послушать, дак ничего нельзя! Курить нельзя – а сами!.. Водку пить нельзя – а сами!.. И вообще… ничего нельзя. А сами… Никто еще не помер от “Универсала”. Наоборот…

– Что “наоборот”?

– Ты просто как новорожденный теленочек. Ничего не знаешь. А у нас в классе уже половина пацанов пробовала.

– Не ври!

– Ну, не половина… а все равно многие.

– И ты?

Эдька неопределенно повел плечом.

– Если ты… правда… – беспощадно выговорил Оська, – я с тобой больше… никуда… и никогда…

– Да ладно, ладно, – хмыкнул Тюрин. – Чего ты расплакался? Я пошутил.

И Оська сделал вид, что поверил.

А через неделю, когда еще одна двойка (несправедливая!) от Угрозы и после этого крикливая нахлобучка от мамы – со смешным обещанием “сдать в детский дом” – и новое сообщение по сети от отца, что по-прежнему с долгами ничего не ясно, и скандал с Анакондой из-за ее потерявшегося дурацкого шарфика… в Оське будто лопнуло. Он побежал к Эдьке (это рядом, через двор) и, проглотив слезы, отчаянно сказал:

– Ну! Как это делается?

И случился тот ужас…

Собрались недалеко от дома, где жил их одноклассник Борька Сахно по прозвищу Сухой Боб. Кроме Боба, Эдьки и Оськи, был еще коротышка Саньчик из шестого “А” и незнакомый пацан, которого называли Бул и нька. Холод был, пахло бензином и помойкой. У одного гаража лежала бетонная балка. Присели на нее, ледяную. Боб достал целлофановые пакеты. “Ох, а если кто узнает…” – запоздало толкнулось в Оське. Булинька сидел рядом.

– Ты не бойся, – суетливо шептал он, потирая ладошки. – Сперва непривычно, а потом во как… – Он даванул в пакет пахнущую бензином гусеницу, сдернул с Оськи шапку. Натянул ему на голову шелестящий мешок – жидкий клей размазался по щеке и подбородку. Сладкий запах удушающе забил рот, нос, даже уши. Оська задергал руками, желая сорвать пакет.

– Да ты постой, постой, – донеслось из другого мира. – Ты потерпи трошки… сейчас будет кайф…

Сдернуть пакет не удалось, воздуха не было, Оська судорожно вдохнул то, что под пакетом…

…Полетели желтые бабочки. Густо, солнечно. А может, не бабочки, а цветы. И не только желтые, а всякие. И очень крупные, пахучие. Они сложились в узор, и в узоре этом была какая-то веселая загадка. Вроде головоломки. Разгадаешь, и случится небывалая радость. Но разгадать Оська не успел, узор изменился, из него сложились две клоунские рожицы – такие уморительные, что Оська зашелся неудержимым смехом. А рожицы рассыпались тоже. И Оська понял, что яркие пятна – это уже не цветы, не клоуны, а разноцветные юнмаринки ребят, которые мчатся по лугу на лошадях. И к Оське подвели золотистого коня. Никогда Оська раньше не ездил верхом, а тут мигом взлетел на лошадиную спину, ударил босыми пятками гнедые бока – и вперед! Навстречу луговому ветру и множеству солнц следом за желтой юнмаринкой далекого всадника.

– Норик! Подожди!

А солнца гасли. А цветы серели. А небо темнело. Чернело оно, опрокидывалось на луга, наваливалось ватными глыбами, сбило Оську с коня, задавило душной тьмой…

…– Снимай, скотина! Он же помрет!

Холодный воздух рванулся внутрь Оськи.

– Тряхните его! Булинька, гнида, ты куда смотрел!

– А я чего? Я ему как всем…

– Паразит… Оська, подымись!

Как подымись? Куда подымись? Непонятно, где верх, где низ. Земля встала торчком, гаражи мчались на Оську. Подкатила тугая теплая рвота, его вывернуло прямо на ноги…

– На ветер его надо, чтобы выдуло всё!

Да! На ветер! На ледяной беспощадный ветер, чтобы он вычистил из Оськи всю эту нестерпимую муть! Чтобы упасть и умереть спокойно…

Его поволокли под руки. Кажется, на улицу, на обочину. Зачем? Спасительного ветра не было и там. Оську опять вывернуло наизнанку. Свет пасмурного дня был нестерпимо резким. Оська упал на колени. Рядом завизжали тормоза. Оську отпустили, стих за гаражами частый топот.

Крепкие руки рванули Оську вверх. Кажется, незнакомый дядька. Пусть делает, что хочет, хуже все равно уже не будет… Дядька замотал его в какой-то брезент.

– А то разукрасишь мне всю машину…

Он затолкал Оську на заднее сиденье. Автомобиль рванулся. Оська закрыл глаза. Опять подкатило… Нет! Не надо!..

Потом Оську несли, стаскивали с него одежду – всю, до ниточки. Пусть. Все равно умирать…

Обжигающе горячая (или обжигающе холодная) вода ванны, сверху тугие, тоже обжигающие струи… Пена… Оська наконец приоткрыл глаза. Увидел, что моет его не дядька, а высокая седая старуха. Мыла она крепко, с нажимом, поворачивала и терла, как куклу. Пусть… Не было сил ни для спора, ни для стыда. Только…

– Ой… горячо…

– Терпи, добрый молодец. Скажи спасибо, что живой…

Правда живой? Ой…

Старуха выволокла его из ванны, растерла тремя решительными взмахами, закутала во что-то. Сунула к губам чашку.

– Пей.

В чашке было холодное, горькое, пахнущее аптекой…

– М-м-м…

– Пей сейчас же! – И шлепок.

Он сглотал. И сразу опять:

– М-м-м… – разглядел унитаз, сунулся к нему головой. Выплюнул все…

– Вот и хорошо. – Старухины руки снова подняли его. – Яков! Уложи это чадо, пусть отойдет…

И вновь пришла темнота – но уже не тяжелая, а спасительная, без мук…

Очнулся Оська ранним вечером. За окном незнакомой квартиры была густая синева. Горела на столе лампа. Хозяин квартиры стоял над Оськой и глядел с высоты своего роста. Оська смутно вспомнил, что во время всей суеты старуха называла этого дядьку Яковом.

Лицо у Якова было не просто худое, а чересчур. Одна щека более впалая, чем другая, словно втянута внутрь. И на ней кривой белый шрам. Рот был большой и насмешливый. Продолговатые, непонятного цвета глаза сидели так широко, что, казалось, будто уголки их выходят за виски. А над узким лбом клочками торчала темная шевелюра с проседью.

Несмотря на проседь Яков был не старый. Примерно как Оськин отец, а то и моложе.

– Ну? – высоким голосом сказал Яков из-под потолка. – Очухался?

Оська шмыгнул носом. Прислушался к себе. Стыдливо сказал:

– Ага…

– Тебе повезло, – усмехнулся Яков. – Ты принял самую подходящую дозу. Не такую, чтобы помереть, но достаточную, чтобы понять, какая это… блевотина.

Оська содрогнулся и тяжело задышал. Он помнил, что с ним было. Скомканно, обрывками, но помнил.

– Перебирайся в кресло, я поправлю постель.

Оська зашевелился и понял, что он в большущей пижамной куртке на голое тело. Сел. Качнул головой. Она не кружилась, только была какой-то чересчур пустой… Боясь нового приступа дурноты, Оська неловко перебрался в кресло. Натянул подол на ноги.

Яков разгладил простыню, взбил подушку – словно готовил постель для кого-то еще.

– А одежда? – боязливо спросил Оська. – Она где?

Яков шагнул к столу.

– Одежда подождет. Она пока ни к чему. По крайней мере, штаны. Мы еще не закончили программу. Была санитарная часть, а теперь, после антракта, предстоит воспитательная.

“О-о-о…” – раздалось внутри у Оськи. Похоже на вскрик Норика на обрыве, когда тот ужаснулся высоты. Оська съежился и замер.

Яков со стола взял длинный тонкий предмет.

– Известно тебе, что это такое?

– Ну что… линейка это… – бормотнул Оська.

– Правильно. А точнее, половина раздвижной штурманской линейки. Для нашего дела хватит и этой половины. Очень радикальное средство для прочистки мозгов и повышения здравомыслия у начинающих токсикоманов. Путем резкого соприкосновения с их кормовой частью…

Оська ощутил полную неспособность к сопротивлению. И покорность судьбе. Как тогда, при первой встрече с Сильвером. Но из последних слабеньких сил выдавил:

– Это же… нельзя…

– Почему, позвольте вас, сударь, спросить?

Оська опять засопел.

– Ну, потому что… нарушение прав человека… – “Вот дурак-то…”

– В самом деле? – ядовито отозвался Яков. – Допустим. Но похож ли ты был на человека, когда там, на улице… пардон, заблевал всю обочину?

Оська тряхнула судорога. “Так тебе и надо, скотина”, – сказал он себе. Но не было сил злиться даже на себя. И спорить не было сил. И все же он возразил жалобно:

– Но сейчас-то… я ведь уже похож… немного…

– Гм… – Яков похлопал о ладонь линейкой. – Я вижу, у нас нестыковка мнений. Значит, нужен третейский судья. Знаешь, кто это такой?

– Это… третий человек, что ли?

– Именно! И для этой роли лучше других подойдет твоя мама. Позвоним ей и спросим, как она отнесется к намеченной воспитательной мере. Когда узнает про все, что случилось…

“Этого еще не хватало! Мало она, что ли, изводится из-за отца!” Зареветь бы отчаянно: “Не надо! Пожалуйста!” Но вместо этого он слабенько попытался обратить дело в шутку:

– А ябедничать нехорошо…

– А нюхать всякую дрянь хорошо?

– Я… это случайно. Первый раз.

– Догадываюсь. Вот и надо принять меры, чтобы первый и последний… Ну что? Звоним? – Он потянулся к телефону рядом с лампой.

– Вы же… все равно не знаете, куда…

– А ты не скажешь? Будешь молчать, как партизан на допросе?

– Буду, – неуверенно пообещал Оська.

– Ты думаешь, я так глуп? Пока ты тут… отдыхал, я случайно заглянул в твои карманы. И обнаружил читательский билет городской детской библиотеки, в котором и прочитал твое почтенное имя. Думаешь, трудно выяснить, где живет пятиклассник Оскар Чалка со своим семейством? У меня, друг мой, в компьютере вся адресная книга…

На столе и правда поблескивал экран монитора.

– А у нас дома нет телефона.

– А на работе у твоей мамы, Маргариты Петровны Чалка, есть. И компьютер, кстати, не нужен. С Маргаритой Петровной я встречался по делам службы этой весной. Несколько раз. Очень славно беседовали. Думаю, найдем общий язык и сейчас… И номер помню: тридцать девять, ноль три, пятьдесят два. Правильно?

Это был абсолютный конец. Но зареветь все равно не получалось.

– Так что же? Звонить? Или разберемся сами?

– Не… – горько вздохнул Оська.

– Что “не”?

– Не звонить…

– Я так и думал. Тогда укладывайся, – Яков подбородком показал на разглаженную постель. – Исполним процедуру с соблюдением всех протокольных норм.

Оська сделал последнюю безнадежную попытку:

– Я больше не буду.

– Ну-у, друг мой! Если бы это старинное заклинание избавляло всех виноватых от заслуженной кары… Ну что? Ты исчерпал все свои аргументы?

– Все… – полностью сдался Оська.

– Тогда пожалуйте…

Слабо обмирая, Оська начал выбираться из кресла. Яков оглянулся на дверь.

– Мама! Как там новое платье короля? Готово ли?

Дверь открылась. Оська опять вжался в кресло, натянул на ноги пижаму. Седая старуха (вернее, старая дама) внесла на плечиках отутюженный пиджачок и брюки. Прямо как в ателье каком-нибудь. Другой рукой, на ладони, она держала сложенное стопкой белье – рубашка там и все остальное. И сверху – янтарный шарик с цепочкой.

– Прошу, – она протянула одежду Якову. И удалилась. Ее прямая спина выражала по адресу Оськи все, чего он заслуживал.

Яков протянул плечики и белье Оське.

– Обряжайся… чудо заморское.

– А… это?

– Что?

– Ну… – Оська боязливо посмотрел на линейку.

– В следующий раз. Когда захочется снова нюхнуть чего-нибудь, приходи. Доведем дело до конца.

Оська за нерешительной дурашливой ноткой спрятал радость и стыд:

– Ладно…

Он укрылся за спинкой кресла и начал суетливо переодеваться. Чувствовал себя так, будто его и правда отделали штурманской линейкой. С соблюдением этих… протокольных норм. Но вместе с одеждой возвращалась и некоторая уверенность. Когда в штанах – ты все-таки личность.

– А куртка?

– На вешалке. Надевай ее, обувайся, и я отвезу тебя домой… Или сперва крепкого чаю? Будет полезно.

От мысли, что надо глотать горячую жидкость, Оську опять замутило.

– Нет! Я пока… не хочу.

– Ну, смотри. Тогда одевайся, а я пойду, раскочегарю свой “Мерседес”.

– Да не надо! Я на автобусе доберусь!

– А ты хотя бы знаешь, где находишься? На улице Старых партизан.

– Ну и что? Не так уж далеко.

– Не спорь. Для собственного спокойствия я должен быть уверен, что домой ты добрался без приключений. – Яков первым пошел к двери и вдруг оглянулся.

– А что, Оскар Чалка, от отца нет в эти дни новостей?

– Давно уже ничего не было… А вы и про отца знаете!

– Друг мой! Я первый репортер газеты “Посейдон Ньюс”. Я знаю все, что касается дел в пароходствах и во всей южноморской жизни. Кстати, зовут меня Яков Сергеевич Ховрин. Или просто Ховрин. Так меня по традиции именуют все знакомые… Пошли.

Никакой у него был не “Мерседес”, а старенькая “Лада”. Но завелась она, несмотря на холод, сразу. Ховрин велел Оське сесть сзади. Выехали со двора. Горела в машине яркая лампочка. Оська увидел в переднем зеркальце продолговатые, ехидные глаза Ховрина.

– Яков Сергеевич…

– Ховрин!

– Да… Можно, Ховрин, вас попросить?

– Смотря о чем…

Опять стало стыдно до слабости, но Оська выдавил:

– Вы… пожалуйста, не говорите маме… про все, про это. Никогда, ладно?

– А что? Ей и так хватает проблем?

– Ну да…

– Конечно. Муж в другом полушарии, а тут еще сынок подался в токсикоманы.

– Я ведь сказал же, что это случайно!

– И больше – ни за что на свете?

– Ну конечно же!

– Ладно…

– Значит, не скажете? Честное слово?

– Сударь! Я даю слово лишь в самых крайних случаях. Обычно же говорю просто “да” или “нет”. В данном случае говорю “да”. В смысле “нет”. То есть не скажу…

Оська откинулся на спинку. Поверил.

– Только вот приятели твои… – Ховрин требовательно смотрел из зеркальца.

– Я им скажу, чтобы они тоже! Никогда!..

– Похвальное намерение. Надеюсь, они прислушаются. Но сейчас я не об этом. Не разболтают они про тебя?

– Они же не дураки!

– Да?

– Ну… не совсем дураки. Понимают же, что им тогда тоже влетит!

– Не дураки они, а свиньи, – вздохнул Ховрин. – Бросили тебя. А еще друзья…

– Там… только один друг был. Остальные так…

– “Один” тоже свинья…

– Он просто растерялся, – защитил Оська Эдика. – Он же все равно уже ничего не мог, когда появились вы…

– Все равно свинья.

– Нет, – тихо сказал Оська. – Он мой друг.

– Ну… тебе виднее.

Въехали на Оськину улицу, на Вторую Оборонную. У арки Оська умоляюще сказал:

– Не надо во двор. Тут я сам…

– Ладно, гуляй…

Оська выбрался из кабины. Был уже совсем темный вечер, светил недалекий фонарь. Оська постоял переминаясь. Выговорил:

– Спасибо… Ховрин…

– На здоровье. Хотя не мне спасибо надо говорить, а маме моей Анне Матвеевне. Она с тобой возилась.

– Ну… ей тоже… – И Оська незаметно поежился, вспомнив нестерпимую ванну.

– Передам. Ладно, шагай… сын капитана Чалки. Кстати, мой адрес: улица Старых Партизан, три, квартира семь. Будет нужда, приходи.

– Это… за линейкой, что ли?

– А хотя бы. Но не только. Можешь и вообще…

И уехал.

2

Мамы еще не было дома. Анка спросила:

– Ты что такой вяленый? Даже зеленый.

– Не знаю. Голова что-то кружится.

– Небось, опять с Тюриным полдня сидели за компьютером.

– Сидели…

Вот и все.

Утром в школе Эдька начал, конечно, подъезжать:

– Ну, куда он тебя увез? Что там было?

– Что было, то и было… Не бойся, никого я не назвал. Да он и не спрашивал.

– А кто это такой?

– Знакомый один, – соврал Оська. И добавил: – Журналист.

– А он твоей мамаше не настучит?

– Он не такой… А про вас он сказал, что вы свиньи.

Эдька не стал спорить:

– Мы перетрухнули… Ну, а что было делать-то? Он тебя хвать – и в машину. Мы подумали: раз увез, поможет…

Когда шли домой, Оська сумрачно сказал:

– Ты вот что. Кончай это дело навсегда. А то… я тебе морду набью.

Эдька, который в шуточной борьбе укладывал Оську одной рукой, покладисто вздохнул:

– Ладно, завяжу. Не бей мне морду.

– И остальным скажи…

– С ними сложнее. Я им не указ.

– Сдохнут ведь однажды…

Эдик Тюрин опять стал самим собой.

– Теленочек ты, Ося. Просто ты перебрал дозу, вот и скрутился. А вообще-то от этого не сдыхают, а наоборот, имеют удовольствие.

Оську опять передернуло:

– Погань такая…

Эдька вздохнул рассудительно:

– Поганое и приятное в жизни всегда рядом. Погляди вокруг.

– Врать-то – не узлы вязать…

– Ты, Осик, еще маленький. Не вырос из юнмаринки.

Оська поморгал:

– Ну и… не вырос. И не хочу… А ты, что ли, вырос? Подумаешь, дожил до двенадцати!

– Да я про нее в переносном смысле.

– В каком переносном?

– Про твое отношение к жизни. Про психологию…

Надо же!

– Ты хоть знаешь, что такое психология? Ты же не читаешь ничего! А в твоем компьютере про это нет!

– В компьютере нет, а в телевизоре есть. Надо чаще смотреть. Телевизор – современный источник знаний. А ты все еще живешь во времена Жюль Верна.

– Тоже в переносном смысле?

– Во всяком… Тогда детки до пятнадцати лет ходили в матросских костюмчиках и слушались воспитательниц…

– Или командовали кораблями, – вспомнил Оська Дика Сэнда и бригантину “Пилигрим” (возможно, она похожа была на “Мальчика”).

– Знаю, кино смотрел. Это исключение… А сейчас тем, кому четырнадцать, паспорта дают. И даже разрешают жениться, по новому закону.

Оська на ходу отступил в сторону, смерил друга взглядом.

– Тебе вроде бы еще не четырнадцать. И жених из тебя, как… из канарейки страус.

Эдька не обиделся и сейчас.

– Нынче все ускоряется. Два года – это один момент.

– Ну и женись, дубина, если приспичило. Только не говори папочке. А то он тебя женит, как тогда… за подглядывание в девчоночьей раздевалке.

Напоминать про это было жестоко, но Оська не удержался. Эдька однако и здесь проявил снисходительность.

– Я же говорю: теленочек ты, Ося.

С друзьями-приятелями часто говорят про то, о чем дома и вообще со взрослыми заикнуться немыслимо. И Оська в прямых выражениях разъяснил Тюрину, почему тот поспешил думать о женитьбе. Вот потому-то и потому-то…

– И потому, что читать не любишь. Почитай хотя бы книжку для детсадовцев “Откуда берутся дети”. А то не будешь знать, как с женой обращаться.

Эдик сказал, что обойдется без учебных пособий. Потому что в этом деле главное – практика.

– А практика-то у тебя откуда? – изошел ехидством Оська. – У тебя ее все равно, что у этой бабы…

Про бабу Оська сказал, потому что она оказалась рядом. Ее лепили на газоне трое малышей. Был конец октября, и ночью навалило густого липкого снега. Такого не случалось в здешних местах лет пятьдесят. В прошлом году в это время еще росли цветы, а тут вон что! И это при разговорах о всеобщем потеплении климата!

Эдик проглотил и сравнение с бабой. А Оське больше не хотелось ругаться. Он пнул ботинком снежный ком.

– Неужели вся зима будет такая? Тогда можно каток залить…

– Где?

– На той площадке, где футбол гоняем. Будет настоящий хоккейный корт.

– А вот фиг, – выдал информацию Тюрин. – Никакого корта. Скоро там поставят гаражи.

Площадка была недалеко от Оськиного двора. Позади трехэтажного длинного дома, на плоском курганчике. Вокруг стояли хозяйственные постройки, поэтому сюда вела накатанная дорога.

Оська сказал, что тревожную новость надо сообщить ребятам. Сам забежал к нескольким пацанам, чтобы собрались на площадке. Поскорее!

Пришли семеро. Эдька почему-то не пришел, хотя обещал. На площадке два дядьки с колышками и какой-то штукой на треноге размечали территорию.

– Извините, но это наша площадка, – сказал им Владик Величко, самый воспитанный из всех.

– Была ваша, – добродушно согласился усатый тип в стеганке. – А теперь кыш…

– Как же “кыш”, если…

– А ну брысь!

Вот и весь разговор.

Полдня Оська кипел негодованием, поругался из-за этого с Анакондой, а вечером рассказал про все маме.

Мама тоже возмутилась. Обошла соседок. Утром несколько женщин сходили в управление микрорайона. Там им сказали, что управление имеет право распоряжаться местной территорией. Денег управлению не хватает на жилищный ремонт, вот оно и решило сдать площадку в аренду гаражному кооперативу “Вега”.

– А как же дети? Им теперь и в мячик поиграть негде!

– Детям оборудуем другую площадку… когда придет время и будут деньги.

Оська узнал о таком разговоре, когда мама пришла на обеденный перерыв. И просто забулькал от возмущения. И опять побежал за ребятами. За Эдькой не побежал. Тот утром в школе сказал, что вчера его не выпустил из дома отец – за двойку по истории. И сегодня выпустит едва ли…

На площадке с разметенным снегом никого не было. Но торчали всюду аккуратные колышки. Можно было их выдернуть, но что это даст?

Трое друзей-первоклассников – Тараска, Дима и Павлик – сказали, что надо раздобыть взрывчатку и, когда появятся гаражи, устроить “во-от такой тарарах!”. Эту дурь им простили за храбрость и малолетство.

– Надо устроить пикет! С плакатами! – кипятился Оська. – Они придут, а мы стоим стеной! Не будут же драться с пацанами!

– Раскидают, вот и все, – возразил умудренный жизнью Андрейка Варан, Оськин сосед по дому.

А деловитый и упитанный Жора Кисляк сообщил:

– Мне батя такой плакат напишет на том самом месте… Опять буду три ночи на животе спать. Он, папаша-то, сам подал заявку на один из гаражей на этом месте…

– Многие ребята не захотят спорить, – подал голос Владик Величко. – У одних отцы тоже на гаражи здесь рассчитывают, другие просто побоятся… чтобы не спать на животе. Вот если бы нашелся взрослый, у которого какая-то власть…

И Оська подумал о Ховрине.

Ох как боязно было идти. А не идти – еще хуже. Это… ну, как бы пообещал лезть по Цепи вместе с Нориком, а потом отступился.

Улица Старых Партизан, дом три, квартира семь…

Дом был старый, двухэтажный, вроде Оськиного. А квартира на первом этаже. У двери Оська долго не решался позвонить. Вздыхал и топтался. И дотоптался: его увидели в глазок.

Дверь открыла знакомая седая дама.

– А я слышу: кто-то пыхтит. Старый знакомый. Заходи…

Он шагнул.

– Ты, конечно, к Ховрину?

– Ага… Да.

– И, конечно, по срочному делу?

– По срочному…

– А он в редакции. Если очень срочно, надо идти туда

– Я адреса не знаю… – Оська тискал в кулаках шапчонку со следами растаявшего снега.

– Подожди. – Мать Ховрина ушла. Из-за прикрытой двери скоро послышался ее приглушенный голос.

Потом она вышла опять.

– Ну, раздевайся, проходи. Я позвонила, он сказал: “Сейчас приеду”.

“Ой… – ёкнуло в Оське. – А может, он решил, что я насчет линейки? Да нет, с этим не спешат…”

Оська стряхнул куртку и ботинки. Вошел в комнату.

– Посиди, он будет скоро… – И хозяйка оставила Оську одного. Он вдруг ощутил, как колотится сердце. “Неужели он специально из-за меня сорвался и приедет?”

Стал ждать и оглядываться.

Кабинет Ховрина? Знакомый (ох, какой знакомый!) узкий диван. Кресло под тигровым пледом. Широкий стол с компьютером и еще с каким-то аппаратом. Кучи папок и бумаг с отпечатанным текстом. На стене большущая фотография под стеклом: клипер “Катти Сарк” на полном ходу. У Оськи дома, в папиной комнате, такая же. (Как Оська в прошлый раз ее тут не заметил? Видать “хорош” был!).

Некрашенный стеллаж. На одной из его стоек, на гвозде, морской бинокль – тоже почти как у Оськи дома (подарок Эдьки на день рождения – тот его выпросил у деда)…

А еще на стеллаже – закрывая несколько рядов книг – висела карта. Все Южноморское побережье Республики и прилегающих территорий и акваторий. Оська видел такую в пароходстве, когда заходил туда с отцом. Настоящая морская карта: с компасными картушками, с цветными колечками маяков, с квадратами меркаторской сетки координат…

На карте было много цветных линий. Всякие рейсы и границы.

Опять зашла хозяйка. Оська насупился на краешке стула. Хозяйка села напротив. Теперь она не казалась суровой. Ну да, прямая, нос с горбинкой, гладкая седая прическа с ровным пробором, сжатый рот. Но в глазах не было строгости. А были, кажется, огоньки любопытства.

– Как тебя зовут, юноша? Я не запомнила в тот раз.

– Оська… Можно Ося…

– Ося… Я когда училась в школе, у нас в классе тоже был Ося.

– Он, наверно, Осип. А я Оск а р.

– Он – Остап. Остап Гальчик. Маленький такой, славный, его все любили. Девочки называли “Ос е нька”…

“Ох, не надо грустных историй! Вроде тех, что у Сильвера, про Митю…”

– А теперь Ос е нька – заслуженный артист в республиканской опере, баритон. Подумать только – этакая веснушчатая кроха была, как божья коровка, и вдруг —баритон. Знаешь, что такое баритон?

– Ну… между тенором и басом, да? – Оська поджал под кресло ногу, потому что заметил: на носке, на большом пальце дырка.

– Умница… Ос е нька. – Она, как Сильвер, взлохматила ему волосы. Только руки были другие – легкие, с очень длинными пальцами. Наверно, старая пианистка.

– У меня папа пел баритоном, когда был курсантом. У них в училище был хор… Оська говорил это, глядя в сторону. Темная память о недавнем висела над ним.

Мать Ховрина чуть нагнулась к нему, глянула внимательно. Сложила руки на коленях.

“Ее зовут Анна Матвеевна”, – вспомнил Оська. И, глядя на тонкие сухие пальцы, выговорил:

– Анна Матвеевна… простите меня… за тот случай…

– У-у, голубчик! Нашел что вспоминать! Случаи бывают всякие, без того не проживешь… Ховрин мой… это я сейчас его часто зову, как все, Ховрин, а тогда он был Яшенькой… он в пятом классе однажды с мальчишками накурился до одури американскими сигаретами “Фрегат”. Притащили его домой такого же зеленого и… ну, в общем, дальше некуда. И так же я его отскребала… Ты только ему это не вспоминай… И у всех таких случаев есть две стороны. Хорошая – та, что с той поры он больше не курил. Даже в армии… А в твоем случае… ну, как бы мы без того познакомились?..

Тяжесть отваливалась от Оськи, как подтаявшая ледяная кора. Он даже забыл про дырку на пальце. И от благодарности чуть не поклялся, что он тоже больше никогда… Но тут пришел Ховрин. Шагнул быстрый, деловой, даже прицельный какой-то. Без намека на прошлое..

– Итак – Оскар Чалка. Что-то случилось?

– Да!

И Оська рассказал.

– Напишите про них, пожалуйста! Чтобы не трогали нашу площадку! Не имеют же права!

Ховрин сел в кресло, расслабился.

– А почему я? Это ваша проблема, пацанов с твоей улицы. Ты и напиши.

– Я?!

– Ты. А мы напечатаем.

– Я не знаю, как…

– Очень просто. “Я живу на Второй Оборонной, там у нас всегда была детская площадка. А недавно…” И так далее.

– У меня не получится.

– А зачем тогда пришел? На готовенькое? Добрый дядя заступится, а ты будешь ждать в сторонке?.. Вон бумага, вон ручка на столе… Или можешь прямо здесь, – Ховрин шагнул к столу, включил компьютер. – Знаешь клавиатуру?

Оська немного знал, познакомился у Эдика. Они на его компьютере, дурачась, печатали друг другу послания… Куда теперь деваться-то? Тяжко вздыхая, он придвинулся вместе со стулом.

– Откроем новый файл, который так и назовем: “Ося”, – уже не сердито сказал Ховрин. И настучал клавишами: “Osja”. – Все готово, приступай. Сперва трудно сочинять, а потом пойдет. Я таким же был, когда начинал.

– В газете? – недоверчиво оглянулся Оська.

– В отряде юных журналистов. При Клубе рыболовного флота… Отчаянный, кстати, был отряд. И назывался соответственно – “Последняя граната”.

– Почему?

– Во времена Второй осады был в морском батальоне парнишка двенадцати лет. На передовой, прямо в окопах, выпускал для моряков самодельную газету. И вот разрисовывал он как-то цветными карандашами листок, а тут на окоп пошли танки с крестами… Была у мальчишки под рукой граната. Ну, он из окопа танку навстречу… Неужели не слышал про это? Да на улице Морских Пехотинцев ему памятник стоит!

Памятник Оська знал. Бронзовый мальчишка в распахнутом ватнике и… да, с гранатой.

– Но там же просто его имя, а ниже написано: “Всем детям, погибшим при защите Города”. А про газету и про танк – ничего…

– Когда ставили памятник, эту историю и так все знали. И были уверены, что никто не забудет никогда… Ну, жми на алфавит!

У Оськи все же не зря пятерки за изложения и сочинения. Это ведь не иксы-игреки, любимые детки Розы-Угрозы…

– Только с ошибками будет, потому что часто пальцы не туда тыкаются…

– Исправим.

Ховрин дождался, когда на экране набралось с десяток строк, взял телефонную трубку.

– Сашк о !.. Воскресная полоса еще не сверстана? Включи свою керосинку, передам одного юного автора. Вечная тема – дети и гаражи… Да. Ты этим письмом займись сейчас же, выясни: кто, по какому закону и за сколько. А потом прокомментируй со свойственным тебе публицистическим запалом, от души… Сашенька, я понимаю! Но вдруг? И все равно нельзя же оставлять без внимания. Тем более, это крик неокрепшей детской души, еще не потерявшей веру в справедливость и логику…

Оськино сочинение так и заканчивалось: “Ну, кто-то же должен отстоять нашу справедливость!” И в заключение он так нажал клавишу, что восклицательные знаки побежали строчкой. Пришлось их стирать – все, кроме первых трех…

Ховрин хитрыми нажатиями кнопок передал в редакцию Оськин текст и опять расслабился в кресле.

– Честно скажу: мало шансов, что будет толк. Чиновники зажрались непотребно. Однако… свою гранату мы все-таки бросили.

Анны Матвеевны в комнате уже не было. Но она, видимо, все слышала через дверь. Сказала из прихожей:

– Рыцари пера, вы кончили искоренять людское зло? Ос е нька, ты как относишься к горячему какао с пончиками?

Оська в этот день не обедал.

– О-о!! – отозвался он, словно опять пустил восклицательные знаки строкой.

Воскресным утром Оська сбегал на перекресток и купил свежий “Посейдон Ньюс” (пять экземпляров!). Оськина заметка напечатана была на предпоследней странице. Жирным шрифтом. С полной подписью: “Оскар Чалка, пятиклассник школы № 7”. А ниже его текста была небольшая статья под названием “Опять виноваты ребята?”. И с подписью: “А.Таранец”.

В статье говорилось, что чиновному начальству и хозяевам фирм наплевать на всё, кроме прибылей, собственных машин-иномарок и теплых кресел. И на ребят им наплевать, и на законы об охране детских учреждений и площадок! И назывались всякие фамилии. А в конце этот Таранец прямо обещал, что рано или поздно носителям указанных фамилий придется держать ответ.

Мама назвала статью “зубодробительной” и посмотрела на Оську с тревогой.

– А ты не боишься, что тебя съедят?

– За что?!

– Не исключено, что некоторые детки названных начальников учатся в вашей школе.

Оська дернул головой (отгоняя темную полоску).

– Пусть учатся. Хоть детки, хоть сами эти…

– И как это ты додумался пойти в газету?

– Ну… додумался… – Не рассказывать же маме, как он познакомился с Ховриным.

Оська чувствовал себя если не героем, то… человеком, вовремя бросившим гранату.

“Посейдон Ньюс” читали в городе все.

В прежние времена это была небольшая городская газетка – из тех, что называют “бульварными” и “желтыми”. Рассказывала о всяких происшествиях, сообщала горожанам приморские сплетни и слухи, печатала гороскопы, и старалась, чтобы побольше было густосоленой морской романтики, до которой так охочи туристы. Отсюда и название – “Новости Посейдона”. Известно, что Посейдон – древний бог морей, океанов и всяких других водных пространств… Впрочем, и сейчас “жареной” корреспонденции на страницах было немало. Но года три назад начали появляться и такие материалы, от которых вдруг “запахло настоящим порохом” (так сказал однажды отец). Начали крепко чесаться крупные начальники. Стали подавать на газету в суд – за “клевету”, за “оскорбление чести и достоинства”. Газета обычно лихо отбивалась от обвинителей и потом печатала язвительные судебные отчеты. Она выросла в размерах, увеличила тираж, ее зауважали не меньше, чем знаменитый “Голос Республики”. Видимо, в газету пришли работать “настоящие ребята”. Возможно, бывшие воспитанники “Последней гранаты”.

Некоторые читатели говорили теперь, что надо бы изменить прежнее игривое название. Но редакция справедливо полагала, что не имя красит газету, а газета – имя.

Оська был уверен, что его заметку и статью А. Таранца прочитали многие школьники. И не ошибся. Утром в понедельник на Оскара Чалку одни смотрели одобрительно, а другие как на придурка.

Сухой Боб с сожалением сказал:

– Бедняжка. Ты знаешь, кто ведает “Вегой”? Они купят тебя, твоего ”Посейдона” и всех кого хочешь. С потрохами.

– Во! – Оська показал ему дулю с острыми костяшками. И в этот миг подошел Эдик Тюрин. С розовым лицом и сжатыми губами.

И сказал Тюрин:

– Предатель.

– Я?!

– Ты!

Оказалось, что Эдькин отец тоже хотел получить гараж на той площадке. А теперь дело могли тормознуть.

Разговор был в классе, перед уроками. Кругом стояли и слушали.

– Но ты же не сказал мне про это!.. Да ты сам предатель, вот! Надо было отца уговорить, чтоб не лез туда! А ты… ради вашего гаража – против всех ребят!

– Не против всех, а против таких вот психов! Была бы у вас машина, ты бы так не рассуждал!

– Так же в точности рассуждал бы!

– Ну, значит совсем без мозгов. Что дороже? Детский писк на площадке, или машина?

– По-моему, дороже… совесть, – совсем негромко сказал Оська. Неуверенно даже. Но что еще он мог сказать?

Кто-то хихикнул.

– Ну-у, ты у нас сознательный, – протянул Тюрин. – Были раньше такие хорошие мальчики, назывались пионеры. Ходили под барабан и бесплатно помогали старушкам. Очень примерные.

– Ага, – вздохнул Оська. – Одному даже памятник есть. Такой примерный был мальчик, что с гранатой на танк… Тоже был пионер…

– Слыхали, – вздохнул Эдик. – Были герои в легендарные времена… Ну, иди, иди, подрывай танки…

– Но поимей ввиду, – вставил свое слово Сухой Боб, – что он не только танк подорвал, но и себя той же гранатой…

– Очень похожий на тебя недоумок, – подвел итог Тюрин.

Нет, они не подрались. Во-первых, звонок уже тарахтел, а во-вторых… ведь с первого класса были “не разлей-вода”…

Просто после уроков Оська принес домой Тюрину морской бинокль.

– Вот твой подарок. Возьми, пожалуйста, мне его не надо.

– Вот спасибо, хорошо, положите на комод… А вот твой конструктор. И книжка “Два капитана”, ты в прошлом году подарил. Извини, я так и не прочитал, все не было времени. Я думаю, оба капитана это переживут.

– Переживут. До свиданья.

– Всего хорошего, господин журналист. Но в газету больше не пиши. В журналистов иногда стреляют из-за угла.

– Спасибо за совет, господин стрелок. Не промахнись…

После этого в классе Оська и Тюрин друг на друга не глядели.

3

Гаражи все-таки поставили. Через неделю. Оська позвонил Ховрину и пришел к нему домой (было опять воскресенье).

– Яков Сергеевич…

– Ховрин!

– Да… Ховрин, что теперь делать?

– Существовать дальше. И учиться переживать поражения. Их еще о-о-о сколько будет у тебя. Закаляйся… И заходи в гости.

И Оська стал существовать дальше. И заходить к Ховрину. Иногда – в “Посейдон Ньюс”.

В редакции было шумно и… редакционно, иначе не скажешь. Воздух пропитан был приморскими новостями, городскими скандалами, удивительными историями – всем, что называлось “свежая информация”. Она, эта информация, сыпалась частыми строками с мониторов, летела листами с факсов, булькала и трещала в телефонных трубках.

И постоянная перекличка:

– Любочка, где твоя рецензия на концерт этих авантюристов из группы “Гребной винт”?

– Сашко! Нужна твоя полемическая шпага, чинодралы из мэрии хотят устроить на Восточном бастионе павильон для дискотеки!

– Ховрин, свяжись с Рыбачьим портом! У стенки обледенел траулер “Хризантема”, грозит оверкилем, а капитан не хочет вызывать спасателей, боится, что много придется платить!..

Оська присаживался в уголке большой комнаты, которая называлась “секретариат”, никому не мешал, впитывал в себя газетную жизнь и ждал, когда освободится Ховрин. Чтобы по дороге из редакции обсудить всякие дела.

Но чаще Оська приходил к Ховрину домой. Если того не было, он сидел с Анной Матвеевной. Она снимала с головы наушники плейера и принималась расспрашивать Оську про его дела. Про жизнь.

Однажды Оська честно сказал, что жизнь унылая. От отца никаких веселых известий. С другом расстались. Учителя приходят на уроки злющими (конечно, не все, но многие). Будто школьники виноваты, что опять задержали зарплату! А тут еще погода совершенно сошла с ума! Идешь утром в школу, и хочется сунуть голову за пазуху – день за днем эти ледяные западные ветры…

В самом деле, синоптики сообщали, что полвека не было на побережье такой зимы. Если бы просто холод и снег, то ладно. Однако штормы несли на сушу сырые вихри: брызги и морось. Город обрастал мутно-зеленым, как немытые бутылки, льдом. Лизнешь его, а он соленый и горький… И настроение такое же, как этот лед.

Самое скверное, что ветры ни на час не стихали. Днем и ночью тонко звенели в доме стекла, хотя мама и Анка заклеили все щели.

Мама похудела – от всяких мыслей об отце и от этой вот безысходной стужи (так, по крайней мере, казалось Оське).

Вечером подойдешь к окну, а за ним – темень и свист. Небо, вроде бы, безоблачное, но звезды в нем тусклые, как старые канцелярские кнопки…

Анна Матвеевна слушала Оську и соглашалась. Да, есть от чего захандрить.

– Но есть, Ос е нька, и средство от такой унылости.

– Какое?

– Дневник… Да нет, не школьный с отметками, а личный. Со всякими записями. Хочешь, подарю тебе толстую тетрадку? Будешь записывать в нее все хорошее, что вспомнится. Мысли и впечатления. И события. Это очень помогает навести в душе порядок.

Оська подумал.

– Ладно… Спасибо.

Тетрадка оказалась в клеенчатой, зеленовато-голубой с волнистыми разводами корочке. Наверно, она была из старых времен, из молодых лет Анны Матвеевны. Так нравилось думать Оське. Впрочем, листы были обыкновенные, в клеточку.

Вечером Оська сел с тетрадкой у лампы.

– Уроки готовишь? – с удовольствием сказала мама.

– М-м, гм… – Это можно было понимать как угодно.

Для “прогоняния” унылости и согревания души надо было написать что-нибудь про лето. Но летом Оська был неразлучен с Эдиком. И всякая страница хранила бы печаль прерванной дружбы.

“Да нет у меня никакой печали!”

“Хоть самому себе-то не ври!”

“Я не вру!”

“Тогда пиши”.

“Не хочется почему-то…”

Надо было бы рассказать в дневнике и про Норика. Про Николу-на-Цепях, про Сильвера. Но Оська боялся. Ведь пришлось бы писать, как лезли по Цепи. А вдруг мама или Анка найдут дневник и прочитают? Вот шум-то будет!.. Но это не главная причина. Главной было суеверное опасение. Оське чудилось, что если все это доверит он бумаге, то словно попрощается с Нориком. И тогда они уж точно больше не встретятся. А пока надежда на встречу все-таки жила.

О чем же писать-то? И не стал Оська прятаться от печали.

Он горько и честно рассказал в дневнике про гаражи, про свою заметку в газете (даже вклеил ее в тетрадь) и про то, как все кончилось с Тюриным.

Ну а после записывал всякие отдельные случаи – что было, что видел, что вспомнилось. Не по порядку, а как придет в голову.

Однажды Анна Матвеевна спросила:

– Ну, Ос е нька, что с моей тетрадкой? Небось, лежит чистенькая?

Оська похвастался, что записал уже двадцать две страницы.

Ховрин был здесь же. И сразу навострил уши.

– Что за страницы?

– Да так, пустяки всякие…

– Дай почитать! Я же во какой любопытный!.. Или там сердечные дела?

– Да ничего там сердечного!

Тогда Ховрин пристал: “покажи” да “покажи”. Оська мялся и упирался.

– В тебе нет ни капельки благородства, Оскар Чалка! Это даже непорядочно! Я же тебе показывал свои черновики!

Это была правда. Ховрин давал ему почитать наброски повести про свои студенческие годы: как он с третьекурсниками-историками был на раскопках древнегреческих развалин, как они там откопали гончарную мастерскую, как пели по вечерам под гитару, а звезды купались (просто бултыхались!) в темном море. И как он, Яша Ховрин, слегка влюбился в маленькую смуглую Свету Селенчук. А главное – как пришло ощущение, что он не просто Ховрин, а частичка громадной жизни. И что он связан со множеством людей. Даже с той семьей гончара, что жила в древнем городе две тысячи лет назад…

Оське понравилось. И он тогда сказал сердито:

– А почему вы это не дописали?

– Как-то все не мог собраться. А потом стало казаться, что чушь…

– Никакая не чушь. Наоборот!

– Может, ты и прав. Надо будет перечитать…

И сейчас Оська понял, что никуда не денешься, долги надо платить. На следующий день принес тетрадь и, сопя от неловкости, сунул Ховрину.

Ховрин внимательно прочитал все страницы (Оська вздыхал и томился). Ховрин мизинцем поскреб шрам на вмятой щеке.

– Кое-что можно было бы чуть поправить и напечатать…

– Что? – перепугался Оська.

– Да вот, хотя бы самое начало. Лирическая публицистика, если можно так выразиться. “Вот так и закончилась дружба,,,”

– Ой, я не хочу про это!

– Видишь ли… ты не хочешь, а многих людей эти строчки заставят вздохнуть и задуматься. Можно ведь убрать из текста имена и лишние узнаваемые детали. Главное тут – настроение. Это будет не частный случай, а, так сказать, обобщение…

Ховрин умел уговаривать.

Заметку (или как это еще называется?) напечатали через неделю. Начиналась она словами “Был у меня друг, настоящий…” А кончалась так: “Теперь уже ничего нельзя изменить. Тут даже бесполезно сравнивать, кто больше виноват. Просто мы оба оказались разные, только сначала про это не знали. Будто долго шли по одной дороге, и вдруг развилка…”

В классе Оську почему-то не поддразнивали, даже ничего не говорили. Только поглядывали с пониманием. А Тюрин… он даже и не поглядывал. Просто держался так, будто никакого Оскара Чалки нет и никогда не было на свете.

А потом поместили в “Посейдоне” еще одну Оськину заметку. Над заголовком было написано: “Странички из дневника”. А название – “Мурка и горький лед”. Конечно Ховрин кое-что поправил, вычеркнул, расставил абзацы. Но в общем-то осталось все почти так, как в тетради.

“Наш город совсем заледенел, будто его злой волшебник перенес в другое пространство, в антарктическое какое-то. Всюду ледяная кора и сосульки-сталактиты. И обидно, что даже сосать их нельзя – сплошная соль и горечь.

На нашей улице есть старинный дом, у него в фундаменте углубления, будто пещерки. Там раньше были подвальные окошки, а потом их замуровали.

Однажды я иду мимо этого дома из школы, а у фундамента сидят на корточках три первоклассника: Павлик, Тарасик и Дима. Три друга. Сидят и спорят и что-то копают. Я подошел. Оказалось, что одну квадратную пещерку сплошь перекрыли сосульки – будто толстенной ледяной решеткой. А за этой решеткой мяукает кошка. Как она туда попала? Она уже еле слышно мяукала, словно была без сил.

Павлик, Тарасик и Дима старались выломать сосульки, но те были могучие. Я говорю:

– Что вы такие несообразительные! Надо палкой, как рычагом!

Они обрадовались, побежали, нашли обрезок железной трубы, разбомбили лед. Дима вытащил кошку. У нее на усах были застывшие капли и между пальцами ледышки. Дима поскорей засунул ее под куртку и сказал:

– Мурка, Мурка, сейчас пойдем ко мне домой, к бабушке.

Я спросил:

– А бабушка тебя не выгонит с бродячей кошкой?

Он даже обиделся:

– У меня бабушка не злодейка, а наоборот.

И они убежали.

Назавтра я повстречал их в школе.

– Дима, как там Мурка?

Дима сказал, что она ожила. Сегодня угнала от бабушки клубок шерсти и гоняла по всей квартире. Но бабушка не сердилась.

– А мы ей рыбок жареных принесли, – сказали Павлик и Тарасик.

Хорошие они люди, эти три друга. И бабушка у Димы хорошая. И Мурка тоже…”

И снова стояла подпись: “Оскар Чалка, пятиклассник”.

В классе два балбеса – Гошка Плюх и Юзька Заноза – при виде Оськи запели известную дурацкую песенку: “Жила на свете кошка Мурочка, не зная никаких забот…” Оська спокойно прошел мимо.

Анка смотрела на Оську с нескрываемым уважением. Мама им гордилась, показывала газеты соседкам и на работе. Ховрин вскоре сказал:

– Завтра возьми свидетельство о рождении и приходи в редакцию. Получишь гонорар за свои труды.

– Гоно… что?

– Деньги, святая ты невинность…

– Разве за это платят? – удивился Оська.

– А как же! Это твоя работа.

– За прошлые разы не платили…

– Вот теперь за все и получишь.

Деньги оказались небольшие. Хватило на две бутылки фанты да на две шоколадки – маме и Анке. Но все же – первый в жизни заработок!

Когда Оська (вместе с Ховриным, конечно) пришел его получать, у окошечка кассы стояли несколько человек. Ховрин представил Оську главной редакторше: толстой, басовитой и черноволосой даме:

– Оксана Дмитриевна, это и есть Оскар Чалка.

– Рада познакомиться, коллега. Пишите дальше.

Уже дома у Ховрина Оська спросил:

– А почему она сказала “коллега”? Я же у вас не работаю.

– Как это не работаешь? Одна заметка – случайность, две – тенденция, три – постоянное сотрудничество. Ты теперь наш нештатный корреспондент… Надо бы тебя окрестить соленой водой в честь бога морей и нашей газеты. Два литра за шиворот…

– Хорошо, что здесь нет соленой…

– Сгодится и пресная. Головой в раковину… Мама, воду сегодня не отключали? Вот и чудесно!

– Ай!..

Развеселившийся Ховрин ухватил Оську поперек туловища и хотел потащить на кухню.

– Спасите! Анна Матвеевна, он меня утопить хочет! Пусти, куда ты меня тащишь! Ой… Простите…

Ховрин бухнул его на диван.

– Не надо извиняться. Все друзья говорят мне “ты”. Обращения на “вы” я требую только от чиновников.

И Оська стал говорить Ховрину “ты”. Правда сперва с непривычки еще “выкал” порой, но скоро привык.

Однажды Оська пришел и увидел, что на столе прислонен к компьютеру цветной фотоснимок: среди заснеженных деревьев стоят женщина в рыжей шубке и мальчик лет семи – в красной куртке и в большущей меховой ушанке.

– Это кто?

– Это… вот прислали вчера. Моя супруга и мой наследник, Александр Яковлевич.

– А… они где? – И Оська застеснялся.

– Предвижу невысказанные вопросы. Отвечаю сразу: нет, развода не было. Просто она уехала к родителям в Федерацию, потому что там, говорит, безопаснее. Особенно для Шурки. Это произошло четыре года назад, после… одного случая. Когда мою физиономию, и без того малосимпатичную, лишили симметрии… – Ховрин опять привычно поскреб шрам на щеке.

– А что за случай?

– Как-нибудь потом, коллега…

– А… они где живут?

– В Лесногорске. Это почти рядом с большим городом Среднекамском. Слышал о таком?

– Слышал… – И чуть не сказал “Какая же там безопасность?” Но прикусил язык. Пришлось бы рассказывать про Норика. А Оська не хотел. Все из-за того же суеверного опасения.

– А вы … видитесь иногда?

– Видимся. Иначе бы я совсем извелся… особенно без Шурки. Думал даже: не похитить ли пацана?

– Ну и похитил бы!

– Технически это дело не трудное. Да нельзя такому мальчонке без мамы… Я по себе знаю. Семь лет было, когда родители развелись. Уж как я любил отца! Но когда встал вопрос – с кем жить? – в маму вцепился накрепко… Впрочем, у разных людей бывает по-разному…

“А если… у мамы и папы случится такое же? Нет, не надо!” – Оська торопливо нащупал под свитером шарик.

Ховрин взял снимок, хотел спрятать в стол. Дернул ящик раз, другой. Нет, заело. Ховрин рванул изо всех сил. Ящик выехал из стола почти целиком, Ховрин подхватил его, Оська тоже. На пол полетели всякие бумаги. А в ящике… Оська увидел там плоский вороненый пистолет.

Делать вид, что не заметил, было глупо.

– Ух ты…

Ховрин тут же прикрыл пистолет листами. Вдвинул ящик толчком.

– Дитя ненаглядное! Нигде, никогда, никому ты не скажешь, что видел здесь. Договорились?

– Конечно… Потому что он без разрешения, да?

– Что за чушь! Все разрешения, какие полагаются, у меня есть. Потребовал и получил, когда… в общем, опять же после этого. – И Ховрин снова тронул шрам. – Но мы договорились: про такие дела как-нибудь потом.

Перед новым годом Анна Матвеевна и Ховрин сделали Оське подарки. Она – зеленовато-голубую, под цвет тетрадки, шариковую ручку. Он – синюю кепку-бейсболку с вышитой золотом надписью “Посейдон Ньюс”.

– Фирменный заказ. Вручается только работникам редакции и самым приближенным к газете людям. Дождись весны и носи с гордостью, как адмиральскую фуражку.

Анна Матвеевна с удовольствием поправила бейсболку на Оськиных волосах.

– По Ос е ньке и шапка…

…А другой новогодний подарок, неожиданный и чудесный, сделала Оське и маме судьба. Прилетел домой отец!

Он вернулся не насовсем, а лишь на две недели, чтобы продвинуть какие-то дела и решить какие-то вопросы в пароходстве. Потом он должен был опять улететь в порт Росарио-де-Санта-Фе, где томился в аргентинском плену ни в чем не виноватый “Соловьевск”. Судьба теплохода должна была решиться к весне и тогда уж папа окончательно вернется домой. Но даже и эти две недели были сплошным праздником. С елкой, с гостями – папиными друзьями, с прогулками по городу, который наконец оттаял, потому что со Средиземного моря пришел теплый циклон. Ветер теперь пах лимонами, а на газонах проклевывалась зелень.

За столом папа своим баритоном пел любимые песни: “Море шумит”, “В ненастный день у мыса Горн”, “И все-таки море останется морем…”

Мама в эти дни расцвела, а то ведь была похожа на девочку из кино о блокадном Ленинграде.

Лишь последний день папиного отпуска был грустным. Но тут уж ничего не поделаешь.

В середине дня мама поехала провожать отца в аэропорт. Оську уговаривали остаться. Он уговорился довольно быстро, потому что не любил проводы – в них никакой радости, лишь томление и скрытые слезы.

– Лучше сходи к своему Ховрину, – посоветовала мама. – Ты за все каникулы не был у него ни разу.

Оська послушался и побежал.

Он позвонил. Услышал, как Ховрин сказал через всю квартиру:

– Толкайте, не заперто!

Вот новости! А еще пистолет держит в ящике…

В квартире было не прибрано. Куртка Ховрина упала с вешалки и лежала на полу. Оська повесил ее. Вошел к Ховрину. Были задернуты шторы. Ховрин сидел спиной к Оське у включенного компьютера. Не оглянулся.

Оська сразу сказал:

– Ховрин, что случилось?

Он не стал угрюмо молчать и томить Оську.

– Мама умерла.

Оська где стоял, там и сел на пол.

Так они сидели с минуту.

Оська встал, подошел, обнял Ховрина сзади, уткнулся подбородком в обтянутое свитером плечо.

– Когда?..

– Девятый день сегодня…

– Господи… И я ничего не знал.

– Я подумал: пускай будешь помнить ее живую. А похороны… успеешь еще в жизни наглядеться на это дело. К тому же праздник у тебя, отец приехал…

– Ну и что? Я бы… – И вдруг Оська почувствовал бесполезность слов.

Ховрин высвободил плечи, грудью лег на стол, обхватил затылок.

– Она сразу. От сердца… Я пришел, а она сидит, глаза прикрыты, наушники на ней… Я окликнул раз, два и вдруг понял… Наушники снял, а в них еще музыка, Семнадцатая соната Бетховена, ее любимая… Теперь каждый день слушаю и думаю: на какой же ноте это случилось?

Оська переминался у него за спиной.

– А почему в “Посейдоне” объявления не было? Я каждый день газету видел, но там ничего… Обычно ведь печатают: “Выражаем соболезнование…”

– Я не стал давать. Зачем? Что это изменит…

“Небось, чтобы я не увидел”, – подумал Оська. Он шагнул назад, зацепил пяткой пустую бутылку, она укатилась к дивану, звякнула о другую.

– Ховрин… а ты на работу-то ходишь?

– Я отпуск взял.

– И теперь сидишь и пьешь? – Это у Оськи получилось без укора, с опаской.

– Иногда.

– Ничего себе “иногда”… Везде бутылки…

– А что прикажешь делать?

– Я не знаю…

Что бы он делал, если бы такое… с мамой… – Оська перепуганно вцепился в шарик под свитером. Потом все-таки сказал:

– Все равно что-то надо… Может, работать?

– А я работаю.

– Как же работаешь, если пьешь? Так не бывает.

Ховрин выпрямился на стуле. Включил лампу, обернулся. На его вмятой щеке чернела тень. А от лица – водочный дух.

– Еще как бывает… Многие классики на том и держались.

– Ты пока еще не классик! – Оська решил, что Ховрин разозлится в ответ и на душе у него полегчает. Но Ховрин тихо сказал:

– Я работаю, Оська. Я тут один очерк почти закончил. Или даже маленькую повесть. Сейчас допечатаю и дам почитать. Подожди полчаса…

Оська собрал и унес на кухню бутылки. Там на спинке стула висела зеленая шерстяная кофточка Анны Матвеевны. Оська погладил ее, всхлипнул. Включил над раковиной тугую сердитую струю. Холодной водой (горячая не шла) яростно вымыл множество тарелок и чашек. Пропылесосил полы. Ховрин его не останавливал, щелкал на клавиатуре. Потом откинулся на спинку.

– Ну, вот и все… Если хочешь, читай. На опечатки не обращай внимания. А я пока вот так… – Он лег на диван. Навзничь.

Оська сел к монитору. Спиной он ощущал тоску и тяжелую усталость Ховрина. И все же взглянул на экран. Там был заголовок: “Солнце в дыму”. А пониже заголовка строчки: “Перед расстрелом мальчик слушал кузнечиков…”

Оська читал целый час. За окном стало темнеть. Ховрин тихо дышал на диване. Спал? Или ждал, что скажет Оська?

– Я кончил… – Оська со стулом отъехал от компьютера.

– Ну и что? Только не утешай, мне утешения сейчас – нож острый…

– Ховрин, честное слово, здорово.

– Я же сказал: не…

– Я не утешаю! Я честно говорю! Но не в этом дело…

– А в чем?

– Ховрин, ты откуда все это узнал?

– Прочитал в Морской библиотеке. Наткнулся на воспоминания одного офицера из армии противников, участника той войны. Его рассказ перевели у нас в начале двадцатого века, когда отмечали пятьдесят лет с окончания Первой осады… Ну, использовал этот материал, а немало и придумал. Потому и не знаю: очерк это или повесть…

– А что было дальше, знаешь? Ну, с Даниэлем, с Витькой?

– Откуда? Разве что поднапрячь мозги и тоже придумать?

– Придумывать не надо! Ты не слышал про бриг “Даниэль”?

– Про… какой бриг? – Ховрин медленно поднялся.

Оська сел рядом и начал рассказывать все. Про Норика, про Цепь, про Сильвера, про его истории о парусном судне “Мальчик”.

– Только капитана Сильвер называл не Астахов, а Остапов. Так ему послышалось…

Они долго еще говорили о всех этих делах. Потом Ховрин сказал, что отвезет Оську на машине домой.

– Нет уж! Можешь на меня злиться, но лишняя беда тебе ни к чему. Остановит патруль, а от тебя… как из ресторана.

– Ну тогда хоть провожу до автобуса.

На остановке Ховрин еще раз напомнил:

– Значит, завтра в два, в редакции. И сразу едем к твоему Сильверу.

– Только больше не пей. А то как поведешь машину? – И смягчил суровые слова, щекой тронув рукав Ховрина.

Дома никого не оказалось. Ну, Анка на дежурстве. А мама?

Самолет отца улетал в шестнадцать десять. Если вылет задержится, мама попрощается с отцом и после шестнадцати все равно поедет домой, так она обещала Оське. Ну, пусть не сразу, а где-то через полчаса сядет она на автобус. Ну, пусть еще всякие задержки. Но все равно в шесть-то часов вечера мама должна была оказаться дома! Тем более, что знает Оськину слабость – как не любит он по вечерам быть в квартире один…

А сейчас часы показывали без четверти восемь.

Оська посидел у черного окна. Походил из угла в угол. Звенела тишина. Звенела тревога. Сильнее, сильнее, нестерпимее.

Ну, что же случилось?

Какой идиотский у них дом, ни у кого из соседей нет телефона!

Раньше можно было побежать к Эдьке, позвонить от него… Хотя куда звонить? В аэропорт? Не находится ли там среди провожающих Маргарита Петровна Чалка, о которой тревожится сын Ося? Или в дорожную службу: нет ли в последние четыре часа несчастий с автобусами? Да кто станет отвечать мальчишке…

Неизвестность – это пытка, это проклятие! Это самое подлое изобретение дьявола, если он есть. А он, кажется, есть… Но ведь Бог тоже есть! Господи… – Оська вспомнил, опять взялся за шарик.

Мама появилась в половине десятого.

– Заждался, Осик? Понимаешь, на дороге оползень. Пришлось всем пассажирам толпой идти два километра по раскисшей дороге до станции Ахчидол, на электричку. Да там еще ждать… Ты не ужинал? Сейчас я сделаю омлет, чай заварю…

Оська слушал с каменным лицом.

– Осик, да ты что? Ну, кто же виноват! – Она думала, он сердится. А он сдерживал слезы. Не просто слезы – рыдания…

Не сдержал. Выскочил в прихожую, сунулся лицом в одежду на вешалке.

Мама вышла, повернула его, прижала к себе.

– Ну хватит, хватит. Ведь ты уже большой…

– Ну и что… же… что… большой… Ховрин вот тоже… большой… а, думаешь, не плакал?

– Боже, а что с Ховриным?

Потом он, конечно, успокоился. Поужинал. Даже телевизор посмотрел. И наконец лег.

Мама помедлила, пришла к Оське, прилегла рядом. От нее пахло чуть-чуть духами, влажными волосами, порошком для мойки посуды… и вообще мамой.

“Господи, неужели и она тоже когда-нибудь?.. – Но с небывалой силой Оська скрутил и отбросил эту мысль. Повозился и прошептал:

– Мама… она говорила мне “Ос е нька”…

– Маленький ты мой…

– То “большой”, то “маленький”, – вздохнул он.

– И то, и другое… А что, Анна Матвеевна была очень старая? Или болела?

– Не такая уж старая. Старики до девяноста живут, а ей шестьдесят пять… У нее сердце… Ховрин говорил: “Она его на меня всё истратила, всю жизнь изводилась: “Как там мой Яшенька?” А я разве думал про нее, когда лез везде очертя голову?..” Так он сказал.

– Я ведь тоже сегодня за тебя страдала. Понимала, что беспокоишься… А тут как назло – две электрички проскочили напроход, не остановились, хотя обязаны были по расписанию… Несколько мужчин уже начали агитировать: чтобы третья не проскочила, давайте перекроем линию!

– Этого еще не хватало! А если бы тебя в тюрьму, как маму Норика?

– Чью маму?

Оська повздыхал, поворочался… и рассказал про “желтого мальчика”, с которым познакомился в сентябре. И какое у того было тайное желание, и как они ходили к Николе-на-Цепях, чтобы мальчишка подержался за церковную ручку. Только каким путем ходили, Оська уточнять не стал. Чего лишний раз терзать мамино сердце…

– А на другой день он не пришел, хотя мы очень крепко обещали друг другу… И не знаю, что с ним случилось.

– И тебя это до сих пор мучает, Осик?

– Ну… да. И грустно как-то…

– Но ты же можешь написать в свой “Посейдон” заметку. Рассказать про мальчика и попросить, чтобы он откликнулся.

– Ой… правда. Я спрошу Ховрина.

Забегая вперед, надо сказать, что Оська так и сделал. Через три дня сочинил вот что:

“В конце сентября в Приморском парке я познакомился с мальчиком в желтой юнмаринке. Мы участвовали в Гонке клиперов, это игра такая. И потом в тот день было у нас еще много приключений. Мы договорились встретиться на другой день, но в назначенном месте его не оказалось. Я ждал, ждал… Его зовут Норик. Если он меня помнит, пусть откликнется – пусть напишет мне по адресу газеты “Посейдон Ньюс”.

Вместо подписи Оська поставил две буквы: О.Ч. Норик поймет, а посторонним это ни к чему.

Письмо напечатали в разделе “Бесплатные объявления”. И Оська целую неделю жил надеждой. Однако Норик не откликнулся…

Но все это было потом. А в тот вечер, с мамой, Оська долго еще не спал. Рассказывал маме про сокровища Сильвера, про бриг “Даниэль”, про очерк Ховрина “Солнце в дыму”. Мама слушала внимательно и не говорила “пора спать”.

А позади этой долгой беседы они с мамой прятали тревогу. Папин самолет еще не одолел и половины пути. А самолеты в наше время… То и дело слышишь про них всякие сообщения…

Но для большого беспокойства уже не было сил. Оська уснул с шариком в кулаке, и как награда за горести и тревоги, опять пришел к нему “летящий сон”. Как он мчится над зелеными волнами – сквозь пену, радуги и солнечные брызги. И все было бы совершенно радостно, если бы не мешала темневшая перед глазами полоса.

4

Оське и Ховрину повезло. Ведь Сильвера могло не оказаться в своей пещере. Но Оська постучал висячим замком о решетку, и почти сразу во тьме коридора замаячил желтый свет. Сильвер вышел с фонарем.

– Иван Сергеич, здрасте! Вы меня помните?

– Оська…

– А это… Яков Сергеевич. – Оська почему-то постеснялся представить Ховрина по фамилии – Он из газеты “Посейдон Ньюс”.

Нельзя сказать, что Сильвер обрадовался корреспонденту.

– Ну, Оська… привел гостя. Если про меня напишут, сюда попрут любопытные. А мне это зачем?

– Не напишу, если не позволите, – пообещал Ховрин. – Хотя про вас я и так знаю, без Оськи. Про ваш иконостас газета писала дважды…

– То про иконостас, а то… Ну, пошли. Я, Оська, нашего пацана, Даниэля, можно сказать, совсем привел в прежнее состояние.

Все так же горели дрова в камине. Будто они там никогда не гасли. Мало того, в зале с фигурами тоже горел очаг. Блики метались по стенам со спасательными кругами и тросами, по деревянным рыцарям и дамам.

Даниэль был выдвинут из угла, его с трех сторон подпирали короткие жерди. Теперь деревянный мальчишка был наклонен вперед – наверно, так, как полагалось ему под бушпритом брига.

А правая рука… она будто выросла из обломка заново! Тонкие пальцы сжимали поднятый над плечом ключ.

Была рука светлее остального дерева, но это, если приглядеться. А вообще-то весь Даниэль был коричнево-орехового цвета. И он… помолодел, если можно такое сказать про мальчишку. Будто вырезали его лишь недавно. Сильвер убрал с фигуры мелкую щепу, заделал круглые дырки от морских червей, зачистил неровности. Кроме того, он отшкурил всю фигуру и заново покрыл ее морилкой и лаком. Одежда, ноги и руки Даниэля блестели, как обхлестанные встречной волной.

А на лице лака не было. Матовое, смуглое, оно казалось живым. Даниэль неотрывно смотрел в морскую даль, но в то же время, кажется, прислушивался ко всему, что вокруг.

– Привет, – шевельнул губами Оська.

И как в первый раз, губы Даниэля шевельнулись в ответ. Чуть-чуть. Оська заметил это. И странное чувство слияния – будто он это и есть Даниэль, а Даниэль это он, Оська, – вдруг согрело его трепетным тревожным теплом.

Откуда это? Почему?..

Даниэль смотрел вперед и загадочно молчал. Мол, сам разбирайся, если хочешь.

…А Ховрин оглядывался и разинул рот, как мальчишка.

– Ховрин! Да ты не туда глядишь! Главное – вот! Даниэль! Мальчик с брига “Мальчик”!

– Я вижу, вижу! Я смотрю, только не сразу. Я подступаю осторожно… Даже не верится…

Сильвер вдруг толчком распрямился у очага (он в него подбрасывал дрова).

– Ховрин?

– Ну… да… – сказал тот. Оське показалось, что бесстрашный Ховрин слегка оробел.

Сильвер, тяжело хромая, пошел к Ховрину. И опять старик напомнил Оське обтянутый одеждой шкаф.

Сильвер взял узловатыми пальцами локти Ховрина.

– Значит, это ты? Твои были “Черные штольни”?

– Н-ну да… А что?

– Ты говоришь “что”. Тебе за это руки целовать надо. Стольких ребятишек спас от погибели… Оська, ты что же сразу-то не сказал?

– Да он не знает, – вздохнул Ховрин. – Он тогда еще маленький был, газет, наверно, не читал…

– Сейчас-то я не маленький! – дерзко, почти капризно заявил Оська. – Почему я ничего не знаю? Вы говорите, а я… как деревяшка! – И тут же мысленно попросил прощения у Даниэля. “Деревяшка” Даниэль был живым и тоже хотел все знать.

Несколько лет назад в штольнях на краю Каменки погибли двое мальчишек. Отыскали боеприпасы – ну и вот… Бывало такое и раньше. И после того, кстати, бывало. Но в тот раз стало известно, что мальчишки не баловались, не расковыривали находку просто так, а умело, со знанием технологии, выплавляли из найденного фугаса тол. А в фугасе оказался донный взрыватель…

Зачем выплавляли, для кого? Ховрин начал “копать”. Один. Потому что полиция “ужималась, как старая дева, услыхавшая неприличный анекдот” и все объясняла обычной случайностью. Ховрин докопался, что пацаны работали по заданию взрослых. Забирались в заброшенные подземные склады и бункера через такие узкие проходы, в которых большие дядьки наверняка застряли бы. Да и рисковать эти “дядьки” не хотели. Зачем? Пацаны вытаскивали старые мины и снаряды, вытапливали из них – как были научены – взрывчатку и сдавали “готовую продукцию” заказчикам. И было мальчишек не меньше полусотни. Целая организация. Те, кто “заказывал музыку”, сумели добиться, чтобы ребята держали языки за зубами, была там дисциплина. Надо сказать, платили эти гады мальчишкам немало.

Добытую взрывчатку тайная фирма “Черные штольни” продавала всем, кто требовал, лишь бы расплачивались “по прейскуранту”.

– А спрос на всякую такую “начинку”, сам знаешь, немалый, – сумрачно сказал Ховрин Оське. – И в то время, и нынче. Наживаются продавцы этого товара, как нефтяные короли в арабских странах…

Они – Ховрин, Оська и Сильвер – сидели на чурбаках у камина. Было жарко от огня, но Оська зябко потирал ладони.

– Ховрин, а как ты всех их разведал-то?

– Ну, про это написано. Если хочешь, дам потом старые газеты… Брали всю верхушку в тайном бункере, за Остряковкой. И не полиция брала, а сводный отряд морпехов Республики и Федерации – под тем соусом, что территория эта примыкает к военной базе федеральной бригады. Сперва даже крик поднялся о вмешательстве во внутренние дела Республики, не все знали, что наши ребята тоже там не сидели без дела и что есть соглашение о совместной борьбе с преступностью… А когда этих гадов взяли живыми-тепленькими, пошла раскрутка. Оказалось, что у некоторых крупных чинов был в этих “Черных штольнях” свой немалый интерес… Ты говоришь “всех разведал”. В том-то и беда, что не всех. Остались те, кто кинул гранату, когда я мирно и беззаботно катил по Приморскому шоссе из аэропорта. А главное – те, кто поручил кинуть… Хорошо, что почти все осколки мимо, только машину подырявило, да вот… – Ховрин привычно скребнул шрам на впалой щеке.

– Ты великое дело совершил, Ховрин, – увесисто сказал Сильвер. – Тех двух мальчишек, конечно, не вернуть, но скольких ты избавил от такой же судьбы…

– Самое трудное было в том, что ребята все молчали, – вздохнул Ховрин. – Те гады сделали их заложниками. Заложниками друг друга, заложниками страха… Заложники – это вообще нынешняя примета жизни. Выдумка дьявола: делать так, чтобы невиноватый страдал за чужие грехи… И когда тех сволочей брали в бункере, они ведь тоже: двух пацанят заперли с собой и орут: “Взорвемся вместе с сопляками, если не уйдете!” Хорошо, что десантники сработали как надо…

– Ховрин, – сказал Оська, – это ведь не только в наши дни. Выдумка про заложников… Те, кого спас Даниэль, тоже были заложники. Ты же сам писал…

– Это верно. Дьявол и тогда не дремал.

Помолчали. Сильвер встал, перебрался к столу, начал возиться с чайником. Оська оглянулся на него и шепотом спросил Ховрина:

– После этого дела тебе и дали… то, что лежит в ящике?

– После него…

– А ты носишь его с собой?

– Иногда.

Сильвер в тот раз немало порассказал о капитане Астахове (а не Остапове). О разных приключениях брига “Мальчик”. О том, как бриг ускользал от всех погонь, выходил невредимым из самых страшных бурь и помогал спастись людям, которых преследовали враги и злая судьба.

– Я, конечно, понимаю, что многое здесь от легенд. Так сказать, устное морское творчество. Но было, наверно, что-то и по правде, без того и сказки не сложились бы…

Оська оглядывался на Даниэля. Тот, конечно, знал, где быль, а где легенды. Но говорить не собирался. Пусть Ховрин решает сам, когда станет сочинять повесть о второй, о таинственной жизни Даниэля Дегара.

…А в каменной келье у камина стояли кроссовки Норика. Где он? Что с ним?

Договорились, что Ховрин и Оська еще не раз придут к Сильверу. Поговорить, послушать новые истории. Ховрин обещал показать Сильверу написанное. И сказал, что писать будет лишь о Даниэле и Астахове, а о морской коллекции Сильвера не обмолвится ни строчкой. Пока тот сам не захочет.

– А с чего бы мне этого хотеть? – проворчал Сильвер. – Чтобы сюда народ ломился с утра до вечера? Да чтобы тетушки из Морского музея канючили: “Подарите нам кого-нибудь из них…” – Он кивнул на деревянных девиц, Ланселота и стрелка.

Ховрин спросил: можно ли подняться в церковь?

Поднялись.

Пасмурный свет входил через окна-щели в бревенчатых стенах. Деревянное кружево иконостаса выступало из полумрака и как бы повисало в воздухе, словно сотканное из желтого свечения. Среди узоров темнели слабо различимые иконы.

Сильвер зажег несколько свечей.

Образ Николая Угодника был в отдельной раме – тоже из деревянных кружев. Свеча звездочкой отражалась в потускневшей позолоте оклада. Белобородый старик смотрел неулыбчиво, но без строгости. Просто устало. И будто жалел Оську, Ховрина и Сильвера. И говорил: “Не горюйте”…

Оська погладил под свитером шарик. Молиться Оську никогда не учили, и он просто подумал: “Пусть все будет хорошо, ладно?”

Потом Оська и Сильвер вышли на площадку, а Ховрин задержался в церкви еще на минуту. Наверно, с мыслями о маме…

Над бухтой и хребтами лежала сизая мгла, но кое-где она раздвинулась, и видны были пухлые белые облака. И ветер был мягкий.

– Да, теплом запахло… – Сильвер погладил неприкрытую лысину. – Глядишь и доживу еще до одной весны…

Конечно, он дожил. Все дожили. В начале апреля зацвел миндаль. В мае началось настоящее лето.

Ховрин напечатал в “Посейдоне” свое “Солнце в дыму”, а затем пошла и вторая часть – “Бриг “Мальчик”.

Оська тоже кое-что написал для газеты. Заметку про выставку детских рисунков в Морском музее и рассказик “Его зовут Энрике” – про аргентинского мальчишку, который подружился с моряками “Соловьевска”, часто прибегал к ним на судно и однажды помог раздобыть лекарства, когда заболел радист Гоша Вертовский. Про этот случай рассказывал зимой отец.

На “Соловьевске”, кстати, остались теперь только шестеро: капитан Чалка, второй штурман (которого назначили старпомом), радист, боцман и два матроса. Жилось им там голодно, приходилось подрабатывать на загородной ферме, но близились торги, и отец сообщал, что “теперь уже скоро…”

В конце марта Оська начал торговать газетой. Не только ради заработка. Просто ему это нравилось. Мама сперва не хотела его пускать, пугалась. Ей казалось, что мальчишки-газетчики – это отвратительные хулиганы и беспризорники. Но Оська сказал:

– Это смотря какую газету продавать! Для “Посейдона” нужна ин-тел-ли-генция.

Мама засмеялась и махнула рукой. У нее теперь были новые заботы, медицинские.

Анка в конце зимы влюбилась. В портового радиста Шуру Гайчика. Расцвела, пополнела и реже грозила Оське “я скажу маме”. А если грозила, Оська обещал:

– Вот наколдую, не будет у тебя счастья в личной жизни!.. Ну ладно, ладно, не буду колдовать. А то у тебя сразу нос набухает.

Даже в школу Оська ходил в бейсболке с надписью “Посейдон Ньюс”. Чтобы завистники не стащили кепку в раздевалке, Оська брал ее на уроки с собой, прятал в рюкзаке.

– Газетчик, – иногда хмыкал Тюрин среди своих дружков. – С буквы “г” начинается…

Оська плевал на это.

А потом пришел тот день, когда охранник в коричневом камуфляже, стремительный бег по лестнице, незнакомые ребята, подземелье и…

– Норик…

– Оська…

V. Ватер-штаг

1

– Я тебя сразу узнал, хоть ты и не в юнмаринке, – сказал Норик. И уши его знакомо порозовели.

Оська и Норик сидели на верху полуразрушенной башни, между зубцами. Под башней был заросший скальный уступ. За уступом – небольшой откос, под которым тянулась тропинка. По ней на рынок и от рынка спешили разноцветные тетеньки. Но они были “в другом пространстве”. А в этом – только двое: Норик и Оська.

Компания Мамлючи поняла: встретились два друга, которым надо побыть вместе. Их проводили на верх башни и оставили одних.

– Я тебя тоже узнал, неловко сказал Оська, – хотя ты нынче не совсем желтенький, а с черным кругом…

Вот ведь ерунда какая! Казалось бы, столько всего надо сказать при встрече, столько спросить, а язык мелет всякие пустяки…

Они поболтали ногами, стукая пятками о желтые камни. Норик объяснил:

– Я просил, чтобы тетя Зоя сшила новую рубашку совсем желтую, как старая. Но она желтых флагов в магазине не нашла, только такие…

– Это сигнал “Индиа”, буква “И”– сказал Оська.

– Да?! – старательно обрадовался Норик. – Тогда хорошо! Потому что моя фамилия тоже на букву “И” – Илькин. Подходит… А штаны прошлогодние остались, от старой юнмаринки. Те, что старик зашил. Сильвер… Вот… – Норик пальцем провел по боковому шву.

– А ты… больше не заходил к Сильверу?

– Нет… – Норик искоса глянул на Оську и опять постукал о камень пятками. – Я же неделю назад сюда вернулся. А тогда… Ты, наверно, думаешь: почему не пришел? Да?

– Думаю, – вздохнул Оська и стал смотреть на свои сандалии.

– Я не мог… Я в тот вечер, когда мы разошлись, шел домой и попался этим… всяким “малосольным”. Мелкие такие гады, но много, штук семь… Прижали к забору и давай трясти: “Деньги есть?” У меня была мелочь, помнишь, от автобуса осталась… И не жалко даже, но почему вдруг я им обязан отдавать?! Ну и начал отмахиваться…

Оська понял, что густо краснеет. Вспомнил, как поспешно сдался компании Мамлючи. Хорошо, что под загаром краснота почти неразличима…

– …А они все навалились и давай карманы выворачивать, рубашку изодрали в клочья, надавали мне по всем местам, руку чуть не сломали. Я уж думал, совсем забьют, а тут эти ребята. Мамлюча и мальчишки! Как налетели на тех! Особенно Бориска. Ну, это который с бантиком…

“Вот так “артист”!” – подумал Оська

– …Налетели, и от тех только пух и перья!.. А потом меня домой проводили… Я сперва думал, что все нормально кончилось, а утром проснулся и встать не могу. Голова кружится… ну и всякое такое. У меня это бывает. Четыре дня лежал, а на пятый – телеграмма из Среднекамска: маму освободили. Меня сразу на самолет – и туда…

Оська обнял себя за плечи. Сказал, глядя перед собой:

– Ты не думай, что я забыл про главное. Я все время хотел спросить, но боялся… Значит, с мамой все в порядке? Исполнилось желание?.. Норик…

А он тоже смотрел перед собой. Пальцы втиснулись в камень.

– Сперва было в порядке. Освободили… Ну, не совсем, а до суда, с подпиской о невыезде. Но адвокаты говорили, что суда не будет, потому что… ну, подстроено же все, это каждому было понятно! Генералы хотели, чтобы больше никто не протестовал, вот и склеили дело. А оно стало рассыпаться… И мы совсем успокоились, а недавно маму вызвали… и опять в изолятор…

Норик чуть вздрогнул, и Оська понял: сейчас заплачет. И придвинулся, вжался своим плечом в плечо Норика. А что он еще мог?

– …За мной отец приехал, чтобы увезти к себе в Краснохолмск. А я не хотел… Я сразу – к маминым друзьям, а они со мной в аэропорт. Как раз одна их знакомая летела сюда, мне оформили билет. Еле деньги наскребли… Понимаешь, здесь лучше! По километрам дальше от мамы, а на самом деле ближе, чем если бы я в Краснохолмске был. Дядя Игорь и тетя Зоя почти каждый день звонят маминому адвокату, он говорит, что все будет хорошо. Он с другими адвокатами добивается, чтобы маму и ее подруг судил суд присяжных. А присяжные-то их точно оправдают, потому что в Среднекамске митинги в их защиту… Ведь никто же не хочет, чтобы солдат опять в мясорубку! В Саида-Харе кончилось, а в Йосской области началось опять…

– Это из-за нефти, да?

– Ну да. А еще из-за власти. Генералы власть делят, а мы все как заложники…

“Заложники!” – толкнулся в памяти давний разговор с Ховриным. Там, у Сильвера…

– Норик… а ты все-таки думал пойти к Сильверу?

– Я хотел сразу, как приехал. Но… я побоялся.

– Понимаю, – горько сказал Оська. – Ты подумал: как бы снова не было обмана, да? Тогда спустились по Цепи и желание сперва исполнилось, а потом опять беда…

– Да нет же! Обмана не было! Просто дело еще не кончено! А кончится хорошо… Потому что вот… – Норик выдернул из-под желтого ворота шарик на цепочке. – Я его беру в руку, и он сразу теплеет…

Уши Норика опять порозовели, но он смотрел Оське в лицо и глаз не отводил. И только сейчас Оська разглядел – глаза у него того же цвета, что янтарная смола шариков.

– Я другого боялся, Ось…

– Чего?

– Что приду и узнаю… тебя там больше не было, и где искать – непонятно…

– А я про тебя в газету писал. Вот в эту… – Оська шевельнул на коленях нераспроданные экземпляры. – Чтобы ты откликнулся… Ну, вроде объявления…

Норик помолчал и сказал виновато:

– Я не знал. В Среднекамск эта газета не ходит. А тетя Зоя и дядя Игорь не читают объявлений… Ось, я думал, что ребята помогут тебя найти! Они же здешние, весь город знают. Я уже собрался их попросить… Это хорошие люди. Они меня вон как тогда отстояли… И в этот раз, когда я приехал, они меня так встретили… ну, будто своего…

– Я понял, что хорошие, – неуверенно сказал Оська. И ощутил укол ревности. И тут же обругал себя идиотом. Норик, видимо, ничего не почуял, весело объяснил:

– Мамлюча такая отчаянная! Ее все “малосольные” в Боцманской слободке боятся.

– Потому и прозвище такое? “Мамлюк” – это ведь что-то вроде разбойника.

– Нет! Это сокращенная “Мама Лючия” Потому что “Лючия” – имя, а “Мама”… Ну, она о всех в своей компании заботится так… по-матерински…

Оська сразу почуял: за оживленностью Норика – снова тревога за маму. Чтобы отвлечь его, он спросил первое, что пришло в голову:

– А те двое… они что мастерили из бутылок?

– Бориска и Вовчик? Ты не поверишь! Машину времени! В виде песочных часов… Они говорят, что открыли новый закон природы: из бутылки со знаком плюс в бутылку со знаком минус песок течет быстрее, чем обратно, хотя полагается одинаково. Они этой машиной хотят регулировать время, управлять им… А может быть, и проникать в другие пространства… Ну, конечно, им не очень верят, а они все равно… А Вертунчик вот что мне подарил… – Норик завозился, полез в кармашек рядом с крепким швом Сильвера, вытащил темный металлический кружок с петелькой, с выпуклой буквой N и венком из листьев.

– Медаль! Старинная!

– Ну да! Он ее здесь нашел, среди камней… Ось, может, это та, которую выбросил Даниэль?

– Значит, ты читал про Даниэля?!

– Да! Тетя Зоя из всех газет с зимы вырезки делает, сшивает в книжку… Я сразу понял, что это тот самый Даниэль, про которого Сильвер рассказывал! Который там, у него…

– Ты его теперь не узнаешь. Сильвер ему руку с ключом сделал. И вообще… как бы оживил его…

– Ось, сходим к Сильверу?

Это был не только о Сильвере вопрос. Это было: “Мы ведь больше не потеряем друг друга?”

– Конечно, сходим… Твои кроссовки до сих пор там у камина стоят. Я их принес с обрыва, и Сильвер не убирает. Он говорит: “Мне кажется, желтенький все равно когда-нибудь придет. Потому что… – говорит, – у него сердце такое…

– Какое?

– Ну, хорошее… говорит…

Норик опять поцарапал пятками сандалет камень.

– Вообще-то… сердце у меня как раз не очень. У меня порок…

Оська притих. Зябко стало.

В детском саду, в который когда-то ходил Оська, была девочка Галя Золотайко, и говорили: “У нее порок сердца”. Тихая такая девочка, ребята знали, что ей бегать и прыгать нельзя. Все в догонялки или в мяч играют, а она в уголке с куклой… Потом ее увезли в больницу, а через месяц ребята узнали, что Гали больше нет… Оська тогда думал, что не “порок”, а “порог”. Такой порог, за которым сердце останавливается…

– И я, придурок ненормальный, потащил тебя на Цепь… – тихо сказал он. – Зря Сильвер не выдал мне линьков, болвану…

– Да при чем здесь ты!! Я же сам… А если бы мы не полезли, ничего бы и не было. И с Сильвером не познакомились бы… и вообще…

“Не подружились бы”, – мысленно закончил Оська.

…Они говорили еще целый час. О том, как жили зимой, о Сильвере, о Даниэле, о Ховрине. Разглядывали медаль…

– Норик! А почему ребята зовут тебя “Чип”? – вспомнил Оська.

– Потому что я сам так сказал. Они даже еще и не знают, что я Норик. Иначе бы они точно откликнулись на твое объявление…

– Но почему – Чип?

– Меня многие так зовут. Это сокращенно от “Чиполлино”. Потому что голова-луковица…

– Никакая не луковица, – проворчал Оська. – И “Норик” – лучше…

– Да они ведь не дразнятся! Это просто как имя. Как “Мамлюча”, как “Вертунчик”. Они даже наоборот… чуть ли не героем меня считают… За то, что отбивался тогда от “малосольных” так отчаянно… И еще я им про Цепь рассказал, они сразу поверили… Знали бы они, какой я герой на самом деле…

– А чего? – буркнул Оська. – Ты такой, как надо…

Они договорились встретиться завтра. После уроков, здесь же, на бастионе. И на всякий случай, чтобы не теряться больше, решили обменяться адресами. У Оськи была с собой шариковая ручка-брелок. Он зашарил по карманам в поисках бумаги. Достал мятый листок.

– Нет, на нем нельзя… – Это было направление к окулисту, которое дал школьный врач Андрей Гаврилович.

Оська написал адреса Норика и свой на полях газеты “Посейдон Ньюс”, оторвал полоску, спрятал. Все газеты отдал Норику.

– Пускай ребята читают.

И они разбежались

Оська прыгал вниз по ступеням, заталкивал на ходу в нагрудный карман медицинскую бумажку… Затолкал, замедлил шаги, задумался. А ведь завтра в школе могут спросить: был ли у глазного врача?

Конечно, можно соврать, что пришел, а приема там нет. Но как-то не хотелось примешивать вранье к радости от встречи с Нориком. Да и темная полоска – вот она, опять маячит перед глазами. Не очень беспокоит, но и… не радует.

И трудно разве заглянуть в поликлинику? Недалеко же…

2

В поликлинике было прохладно и пахло как в аптеке. Девушка в окошечке регистратуры глянула в Оськину бумажку.

– Иди с этим направлением прямо к доктору, к Фаине Аркадьевне, в десятый кабинет. На второй этаж.

Оська всегда готов был к худшему, думал: у кабинета очередь. Оказалось – никого. Стукнул в дверь, приоткрыл, сказал:

– Здрасте…

Врачей было двое.

За столом – крупная дама с высокой бронзовой прической. Несомненно, Фаина Аркадьевна, потому что второй был мужчина. Сухонький седой старик. Он занимался необычным для врача делом: обвязывал шпагатом что-то квадратное, плоское, обернутое желтой бумагой. Наверно, портрет или картину.

– Фуражечку-то сними, – утомленно напомнила Фаина Аркадьевна. – В школе разве не учили?.. Что у тебя?

– Ой… – Оська сдернул бейсболку. – У меня вот…

Докторша глянула в мятый листок.

– Где ты его так изжевал… О скар Чалка. Ладно, пошли. Андрей Гаврилович звонил про тебя. Почему сразу не явился?

– Я не знал, что надо сразу… – И подумал: “Вот счастье, что пришел. Как бы завтра оправдывался?”

Они вошли в полутемную комнату. И началось. Сперва расспросы, потом: “Посмотри на эту лампочку… Левым глазом… Правым… Ты не знаешь, где левый, где правый?.. Не жмурься… Не дергай головой!”

– Она сама дергается! Такая резь!

И правда, глаза резало от острого луча, бьющего прямо в зрачки. И слезы градом.

– Что за нежности! Не дошкольник… – Она встала, открыла дверь. – Владислав Евгеньевич! Не могли бы вы на прощанье дать небольшую консультацию?

– Если небольшую… Так сказать, прощание-завещание…

– Ой! Я не это имела в виду. Я… дело в том, что здесь какой-то непонятный случай. Такое впечатление, что этот… Чалка просто морочит всем голову…

– Ничего я не морочу, – сказал Оська ей в спину…

Фаина Аркадьевна вышла, стала говорить за дверью неразборчиво. Потом позвала:

– Иди сюда, загадка природы.

Старый Владислав Евгеньевич был ну в точности Айболит. Или доктор из фильма-сказки “Приключения желтого чемоданчика”. Бородка клинышком, бодрый взгляд. Он сел посреди комнаты на стул, поставил Оську перед собой. Тот моргал и сердито вытирал слезы. Владислав Евгеньевич взял его за кисти рук.

– Итак, Оск а р… Ты Ося, да?

– Да.

– Повтори, Ося, все вышесказанное. Темная полоска периодически возникает у тебя перед глазами. Так?

– Так… Она не всегда перед глазами. Я глаза отведу, а она остается там, где была… ну, как бы перед грудью. Я уже объяснял. Будто темный шнурок натянут от козырька до пупа… до пряжки. Вот так, – ребром ладони Оська провел от лба до пояса.

– Понятно… То есть не совсем, но… давай дальше. Подробнее.

– Иногда она двоится. Это если вдаль глядеть. А если прямо на нее, то одна…

– Сплошная полоса?

– Бывает, что сплошная. А бывает, что из отдельных пятнышек.

– Похоже на цепочку?

– Что?.. Да! Только ее очень нерезко видно…

– М-м… А скажи, Ося, можешь ты ее убрать усилием воли? Постараться, чтобы она исчезла?

– Я… да. Если очень постараюсь. Напрягусь, и она тает… Но потом забудусь, и она опять. Будто… напоминание какое-то.

– Напоминание? О чем?

– Я не знаю… – Оська смутился. Это сравнение выскочило из него само собой. – Вообще-то она, полоска эта, почти не мешает. Только иногда приходится смотреть чуть-чуть сбоку…

Оська все больше тревожился: не уложили бы в больницу на обследование! Только с Нориком встретились – и на тебе!..

– Она правда почти не мешает!

– Подожди… Рассмотрим ситуацию с другой стороны. Когда ты вошел и… не сразу снял фуражечку, я заметил на ней надпись “Посейдон Ньюс”. Ты имеешь отношение к этой газете?

– Да. Я ее продаю… И пишу в нее иногда…

– О! Я имею дело с корреспондентом!

– Ну… просто несколько моих заметок напечатали.

– Чу-дес-но… Я не ошибусь, если скажу, что тебе известны повести, напечатанные в этой газете. “Солнце в дыму” и “Бриг “Мальчик”. А?

– Известны, конечно!

– Читаешь постоянно?

– Да я уже всё прочитал! В рукописи.

– Пользуясь редакционными связями?

– Ага… Ховрин, который это написал, он… мой хороший знакомый. – Сказать “мой друг” Оська не решился. Подумают, что хвастает. Тем более, что Фаина Аркадьевна прислушивалась издалека с подозрением.

– Так-так-так… Ося Чалка. Все это любопытно. А скажи, тебе нравится в этих сочинениях мальчик Даниэль?

– Нравится… Только при чем он тут? – Это получилось сердито и жалобно.

– Видишь ли… возможно, ни при чем, но… еще вопрос. Тебе не приходилось представлять себя на месте Даниэля?

– Мне?.. Не знаю. Ну, может, когда читал…

– Я говорю даже не про живого Даниэля, а про того, под бушпритом. Про деревянного мальчика, который выводил бриг из всех трудностей и опасностей?

– Я не знаю… Я не представлял себя им специально. Только видел несколько раз во сне, как мчусь над волнами, сквозь пену. Рассекаю грудью гребни. А за мной паруса…

– Вот видишь!

– Ну… а что здесь такого? Дело даже не в том, что я читал, я тогда про эти повести еще и не знал. Ведь часто снится то, что видел по правде…

– А когда ты видел Даниэля по правде, голубчик?

Оська прикусил язык.

– Когда же, Ося? – опять сказал Владислав Евгеньевич. Очень ласково и очень настойчиво.

– Осенью… Только я не могу сказать, где…

– О-о-о! И не надо! Ты мог его видеть только в коллекции одного замечательного человека по прозвищу… секрет, секрет. Пиратский… – Он глянул на Фаину Аркадьевну.

– Вы его знаете?

– С первого класса. Мы с ним тогда дрались из-за девочки Оли Кокошко, которая на обоих нас не обращала внимания… А во взрослые годы я лечил его глаза. Художнику необходимо хорошее зрение… Итак?

– Что?

– Значит, ты близко знаком… с главным героем?

Оська подумал и сказал:

– Это я придумал, что в руке у него ключ. То есть догадался… Я и один мой друг.

– Тогда еще вопрос… Хотя нет! Постараемся решить его визуально! Помоги!

Владислав Евгеньевич легко встал, шагнул к стене, взялся за упакованный в бумагу квадрат. Тот был Оське до плеча. Они с Оськой (который ничего не понимал) поставили эту штуку на сиденье стула, прислонили к спинке. Стул пошатнулся от тяжести. Доктор дернул узел шпагата, рывком раскидал упаковку…

Оську ударило ветром. Хлестким, холодным. Прямо с холста.

На картине был шторм. Серые и сизые клочья туч летели из деревянной резной рамы, как из выбитого окна. Летела и пена – с гребней зеленых вздыбленных волн. Главная волна посреди картины была как гора. С ее скользкого склона мчался на зрителя трехмачтовый корабль. Ну, не точно на зрителя, чуть в сторону, потому что виден был лишь один борт. А еще – вздыбленная корма, перехлестнутая гребнями палуба.

Парусов – почти черных от сумрака и влаги – было немного. Один треугольник на носу, фор-марсель, нижний парус на грот-мачте да чуть заметная в брызгах и штормовом полусвете контр-бизань. Оно и понятно: в такую погоду лишние паруса – гибель.

На носовой палубе фрегата видна была фигурка моряка – наверно, капитана. В красном камзоле и ботфортах. Он стоял спиной к зрителю, почти грудью к ветру. Покачнулся, взмахнул руками и смотрел вверх: наверно, на фор-стеньге заело какую-то снасть. Шторм разметал волосы капитана, отнес в сторону шпагу на портупее…

– …Называется “С попутным штормом”, – услышал Оська. – Она, дорогой мой, восемнадцать лет провела в этом кабинете. Вместе со мной. А сегодня мы покидаем это уютное помещение, потому что уходим на пенсию. То есть я ухожу. А картину забираю с собой, поскольку она моя, так сказать, приватная собственность. Не совсем удобно лишать коллег возможности видеть это полотно, они к нему тоже привыкли, но я без картины, увы, не смогу…

Оська понял, что доктор говорит это не для него, а для Фаины Аркадьевны. И тот уловил Оськино понимание.

– Впрочем, это присказка, а сказка вот о чем. Знаешь, как называется вон та деталь рангоута?

Оська знал. Наклонный ствол, опутанный снастями и устремленный вперед назвался “бушприт”. Вернее, было даже три названия, поскольку ствол состоял из трех частей. Сам бушприт и его два продолжения – утл е гарь и бом-утлегарь.

Так Оська, слегка гордясь, и отрапортовал доктору.

– Ты явно сын моряка. Я прав?.. Ах, да! Капитан Чалка, который в Аргентине! Как я сразу не сообразил! Кстати, они вернулись?

– Пока нет… А при чем тут моя полоска?

– Смотри. Что под бушпритом?

– Фигура на форштевне. Только непонятно, какая.

Коричневая фигурка была обозначена двумя-тремя мазками. К тому же, виднелась она сквозь брызги и пену.

– Неважно, какая она. Главное – то, что перед ней. Вот… – доктор мизинцем чиркнул по полотну.

От конца (от нока!) бушприта к форштевню натянута была тугая цепь. С нее стекала вода.

– Это цепной ватер-штаг. Смотри, как он стоит. Прямо перед фигурой. У нее перед глазами. Будь фигура живой, она видела бы размытую полоску из пятнышек. А если ватер-штаг из троса – тогда сплошную…

Не по себе стало Оське. Жутковато. Словно дохнули на него другие пространства .

– Но я же… не деревянная фигура.

– Конечно, нет, голубчик. Конечно, нет… Но у тебя, видимо, богатое воображение. Ты невольно стал ощущать себя мальчиком Даниэлем, который мчится над волнами. Поэтому натянутый ватер-штаг всегда перед тобой. Неотъемлемая часть корабельной оснастки… Ты понял меня?

– Да… – шепотом сказал Оська.

Он понял не все.

“Ведь я же никогда не думал об этом… ватер-штаге. Даже не помнил, что он есть у кораблей… И полоска появилась, когда я еще не читал повестей Ховрина…”

“Но ты уже знал Даниэля”

“Ну и что?”

“Ты сам сказал: напоминание…”

“О чем?”

– …Так что здесь проблемы не для окулиста, – услышал он опять доктора. – Скорее уж для невропатолога. Но это, если полоска не исчезнет. А мне кажется, ты справишься с ней сам. Поменьше игры воображения, побольше игр на свежем воздухе… Хотя я понимаю: морская романтика отпускает свои жертвы неохотно. А ты ведь наверняка хочешь стать моряком. А?

– Не знаю… Наверно, морским журналистом. Чтобы плавать и писать обо всем…

– Тем более, тем более! Тем, кто пишет, воображение необходимо. Но надо держать его в узде!

“Но я же ничего не воображал! Оно само…”

– Ты меня понял, голубчик?

– Да… спасибо, Владислав Евгеньевич. Я пойду?

– До свидания. И помни, дорогой: побольше свежего воздуха, поменьше книжек о морских приключениях. По крайней мере, на ближайший месяц…

Он был очень хороший человек, этот старый доктор…

В коридоре Оську догнала Фаина Аркадьевна.

– Вот что… Ося. Если через неделю твоя полоска не исчезнет, зайди ко мне. Можно без записи. Я дам тебе направление к невропатологу. Возможно, потребуется консилиум.

– Ладно… – Оська знал, что не зайдет. – Фаина Аркадьевна…

– Что, голубчик? – сказал она тоном старого доктора.

– А та картина… Владислав Евгеньевич ее сам рисовал? – Оська знал, что бывают врачи-художники.

Она не удивилась вопросу.

– Нет, дорогой мой. Картину написал его младший брат. Он был преподавателем в художественном училище.

– Был? – вырвалось у Оськи.

– Да… Несколько лет назад он собрался в командировку, автобус в аэропорту захватили бандиты, взяли пассажиров в заложники. Петр Евгеньевич стал требовать, чтобы отпустили хотя бы детей, и один террорист застрелил его…

“Столько совпадений… – думал Оська, шагая к дому. – Ватер-штаг, заложники, Сильвер… Наверно, и раму для картины вырезал он. Надо будет спросить… Но при чем тут мое воображение? Владислав Евгеньевич ничего не понял про Даниэля. Или понял, но промолчал? Может быть, врачам запрещено говорить про то, что выходит за рамки науки?”

“А что выходит? Сам-то ты много понимаешь?”

Но тревоги уже не было. Ушла тревога, и вместо нее – радость ожидания неведомого, этакий праздник души. Оська опять ощутил себя на пороге таинственного “другого пространства”, но теперь в тайне этой не было страха.

А главное – Норик! Норик, Норик…

Оська открыл дверь своим ключом. Бесшумно. Он любил открывать бесшумно, чтобы напугать Анаконду.

На этот раз получился вообще цирк! Оська шагнул в прихожую, когда Анка из ванной спешила в комнату. Был на ней тюрбан из полотенца, а больше… ну, ни лоскуточка.

– А-а-а!! – Она грянулась о дверь и заголосила уже из комнаты: – Хулиган! Я скажу маме!

Оська перепугался. Но лишь на миг. Завопил в захлопнувшуюся дверь:

– Сама такая! Почему я хулиган?!

– Сколько раз говорила: не входи тайком!

– В колокол, что ли, бить?! Я же не знал, что ты гуляешь тут как в бане!

– Бессовестный!..

– Я же еще и бессовестный!.. Да ладно, уймись ты. Подумаешь, не видал я, что ли, голых девиц…

– Что-о?! – Анка, закутанная в мамин халат, возникла на пороге. – Где это ты их видел?.. А-а! Ты после двенадцати смотришь такие передачи! Ну, я точно маме скажу!

– Бестолковое ты чудовище, Анаконда! Как я могу их смотреть, если телевизор на кухне, а вы с мамой сами там до ночи… Я их в другом месте видел. И даже хватался за них всячески и таскал с места на место.

– Я скажу ма… Где таскал?! Зачем?

– У Сильвера, в его музее. Русалку и Наяду передвигали, когда генеральную уборку делали.

– Тьфу на тебя! Они же деревянные!

– А ты хотела, чтоб какие?

– Балда! Это же скульптуры! На них надо смотреть как на произведения искусства…

– А я так и смотрю. А ты как думала? Я и на тебя так же смотрел, хотя ты, конечно, не наяда… Ай! – Это потому, что Анка ухватила его за локоть и дала крепкого шлепка.

– Господи, какое счастье, что Василий Юрьевич приезжает! Уж он-то за тебя возьмется…

Василий Юрьевич был отец.

– Когда приезжает?! Чудовище! Говори немедленно! А то…

– Через пять дней. Пришла радиограмма…

– Анечка! – Оська повис у нее на шее и чуть не уронил. – Я тебя люблю! Я тебя так люблю, больше, чем твой Гайчик!.. Ну ладно, ладно, не больше, а так же!

Он получил еще один шлепок и, радостно сопя, предложил:

– Хочешь, наколдую, чтобы он любил тебя крепче всех до старости? И чтобы скорее получил квартиру! И чтобы у вас было двенадцать детей – розовых, здоровых, как в рекламе о памперсах… Ну, хорошо, не двенадцать. Сколько скажешь, столько и наколдую. А ты мне за это сейчас выстирай юнмаринку. Хорошо? И погладь. А то она где-то с прошлого года перемазанная, мятая валяется.

– Сам ты мятый и перемазанный! Мы с тетей Ритой еще в марте генеральную стирку провернули. Возьми в большом шкафу, на средней полке…

– Анка, я тебя правда люблю, хотя ты и Чудовище!

Юнмаринка пахла… да, летним ветром, честное слово. Она стала чуть покороче, но по-прежнему была просторной. В невесомой этой одежонке Оська ощутил новый приступ радости. Этакую крылатость.

– Анн е т! У тебя есть жетон для автомата?

– Еще и жетон ему…

И все же она принесла жетон.

– Держи, обормот… И еще вот это. Забыл про него, а потом будешь спрашивать.

– Ох… – Это был металлический барабанщик. Оська и правда забыл о нем. Осенью оставил в кармане юнмаринки – и с концом.

– Маленький ты мой, прости меня…

“Может, все зимние невзгоды от того, что я забросил этого ольчика? Конечно, есть шарик, но старых ольчиков забывать нельзя. Как старых друзей… А кроме того, он ведь барабанщик , как Даниэль”.

Нет, солдатик не был похож на Даниэля. Прямой, с барабаном, с крошечным неразличимым лицом. И все-таки, все-таки…

Ноги барабанщика-малыша были теперь без подставки, чуть согнутые, исцарапанные кромками замочной скважины…

– Я тебя вылечу. А пока иди в карман, будем снова вместе…

С автомата у булочной Оська позвонил в редакцию.

– Ховрин! Привет!

– Я работаю.

– А я про работу и звоню! Послушай! Помнишь, ты писал, как Даниэль выбросил медаль? Это по правде было или ты придумал?

– Ну… так сказать, доля авторского воображения. А что? Разве плохая деталь?

– Замечательная! На том бастионе, у рынка, ребята в самом деле нашли такую медаль! Среди камней!

– Ух ты! Можно будет взглянуть?

– Можно!

– Любопытно… Хотя, конечно, это просто совпадение. Мало ли кто из солдат мог ее потерять…

– А может, твое воображение было правильным! Бывает, что сперва воображение, а потом правда!

– Оська, – вдруг сказал Ховрин. – Норик нашелся, да?

Ховрин давно все знал про исчезнувшего Оськиного друга. Но как он догадался сейчас?

– Ты будто сквозь стены видишь…

– Чего там видеть, если ты булькаешь от радости. Приводи его ко мне, познакомимся.

– Ховрин, в редакции есть книга Свода сигналов?

– М-м… не знаю. Посмотрю.

– Посмотри в ней, что значит двухбуквенный сигнал И Эн…

– Именно так? А не Эн И?

– Не-ет! Норик же был на Цепи сверху, надо мной!

– Но ты говорил, что он совсем желтенький, юнмаринка “Кэбек”…

– Это в прошлом году! А сейчас “Индиа”!

– А вы что, и сейчас туда собираетесь? Опять? Голову откручу!

– Да не собираемся мы! Просто… ну, посмотри, ладно?

– А если сигнал… какой-нибудь неподходящий?

– Тогда… лучше скажи, что не нашел книгу.

И Оська поскакал к дому. Летучий, бело-синий, как сигнальный флаг буквы N. Уроков на завтра была куча! Каникулы на носу, а задают на всю катушку!.. Норику хорошо: у них в Федерации уже каникулы, он прилетел сюда шестиклассником, а несчастный Оскар Чалка, все еще в пятом… Но даже эти мысли не испортили настроения.

Царапалось в глубине души другое. Он-то радуется, что Норик нашелся, а у того… Да, и у Норика радость, но за ней каждый миг тревога: “Мама…”

А что Оська мог сделать?

Оказалось, что мог…

З

Конечно, не одного Оськи была эта затея. Он там даже и не первую роль играл. Это Мамлюча достала катер. Вошла в сговор с каким-то дальним родственником, парнем лет двадцати. Тот, правда, сказал:

– Имейте в виду, в это дело я встревать не буду. К борту доставлю, а дальше вы сами. Там, где оружие, меня нет и нет…

А без оружия было не обойтись.

Оказалось, что Мамлюча и мальчишки в здешних подземельях откопали немало “всякого такого”. Отчистили, привели в порядок. Был даже пулемет с дырчатым кожухом на стволе и похожим на патефонный диск магазином.

И патронов хватало. Причем, они были не тусклые, не зеленые от старости, а новенькие. Как золоченые орехи. Оська при свете фонаря пересыпал их, ронял, и они падали ему на колени, как холодные гирьки…

Снарядили магазины. Мамлюча сунула в карман драных джинсов черные лимонки.

Оська выбрал себе немецкий автомат с длинным прямым рожком и пистолетной ручкой. Не тяжелый…

Трудных задач было много. Самая первая – проскочить на выходе из бухты боны заграждения. Надо было идти впритирку за каким-нибудь большим судном, тогда не заметят. Или примут за лоцманский катер…

Так и сделали. Оська плохо помнил, как выходили из бухты. За каким-то черным сухогрузом. Все сошло гладко. И вот они уже на внешнем рейде.

Ночь была темная и звездная. Моторы рокотали глухо, и даже здесь было слышно, как на берегу трещат ночные кузнечики. “Или звезды?” – подумал Оська. По горизонту мигали маяки и огни на плавучих буях. С веста шла пологая зыбь, катер то подымал нос, то плавно уходил им вниз. Оську стало слегка укачивать. Начало казаться даже, что это сон. Будто катер – не катер, а парусник, и у него под бушпритом фигура: летящий над волнами Даниэль с ключом… Или это был уже сам Оська?

Он тряхнул головой. Он был не под бушпритом, а на палубе катера, с автоматом под локтем. Встречная волна пошла сильнее, стали залетать брызги. Рядом в темноте дышали мальчишки. Чумазый Гошенька, “артист” Бориска, его растрепанный белобрысый друг Вовчик. И увешанный ольчиками рыжий Вертунчик. И еще несколько ребят, Оська их не знал.

А Норика не взяли. Даже ничего ему не сказали. Потому что, если сорвется – как он это вынесет? С его-то “порогом сердца”…

Мамлюча была в рубке, рядом с хозяином катера (кажется, его звали Максимом). Следила за курсом по шлюпочному компасу. Катер был просторный – человек двадцать могло поместиться. Корпус из гладкого пластика, обводы как у гоночного судна, моторы – два могучих “Беркута”. От такого не уйдет самый современный теплоход, не то что эта посудина “Согласие”.

Было рассчитано, что курсы катера и “Согласия” пересекутся в открытом море, через час быстрого хода.

Так и случилось. Стало вырастать на горизонте светлое пятнышко, потом разбилось на отдельные огни – белые и разноцветные.

И вот уже катер идет параллельно грузному теплоходу. Не совсем параллельно, все и ближе, ближе к правому борту с ярким зеленым огнем. Мамлюча оказалась рядом с Оськой. Какая-то странная, незнакомая, бледная в зеленом свете нависшего фонаря. Подняла мегафон, постаралась говорить хрипло:

– На “Согласии”! Лоцманская служба Городского водного района! Сбавьте ход до самого малого, будем швартоваться! Имею важное сообщение!

– Почему не по телефону! – донесся зычный радиоголос.

– Секретно! Лично для капитана! Чрезвычайная ситуация!

“Согласие” стало замедлять ход. Катер шел уже совсем у борта. Его мотало в бурунах, бегущих вдоль судна от форштевня.

– Спрячьте оружие, – велела Мамлюча.

Оська сунул автомат под юнмариночную распашонку. Холодный металл как бы приклеился к телу.

Сверху засветил белый фонарь, сбросили кранцы и два трапа.

Швартовка на ходу – дело не простое, но как-то справились с этим. Кто и как, Оська не разобрал. Он увидел перед собой некрашенные круглые перекладинки штормового трапа. Вцепился. Его тут же ударило о железную обшивку. Она воняла ржавчиной и гнилью, как затонувшая на корабельном кладбище наливная баржа… Вверх, вверх! Не терять ни мига! Об этом договорились еще на бастионе!

– Что за детский сад! Вы куда?! – И ругань. Это экипаж “Согласия”.

– Молчать! Руки за головы! – Очередь в воздух. – Никому не двигаться! Где капитан?!

И вот они в рубке. Желтый свет. Белесые листы карт, белые круги часов и репитеров. Капитан – похожий на того, что в парке командовал гонкой клиперов. Бакенбарды, голубая форма…

– В чем дело? Я протестую! Я…

– Тихо! Застопорить машины! Отключить связь! Нам известно, что вы везете политических заключенных! Список этих лиц – сюда! Заключенных – на палубу!

Капитан потянулся к судовому телефону. Оська от пояса дал по аппарату очередь. Автомат резко рвануло назад, от кожуха телефона полетели клочья.

– Сказано: отключить связь! Руки!..

Капитан вскинул руки – из голубых рукавов вылезли белые манжеты.

– Но как я отдам команду в машину?

– Пошлите матроса!

– Я протестую!

Новая очередь. Не Оськина, чья-то еще. По штурманскому пульту.

– Стоп машина! Арестованных женщин – наверх!

…И вот они стоят у борта – с неразличимыми лицами, в серых робах с номерами.

– Спускайтесь, пожалуйста, в катер!.. Максим, помоги им!..

– Уходим, ребята!.. Капитан, у вас пять минут, чтобы спустить плот или шлюпку и покинуть борт! На шестой минуте ваша пиратская посудина пойдет ко дну! – Прыгая в катер, Мамлюча звонко прилепила к обшивке магнитную мину. – Максим, полный вперед!

От включенной скорости Оську рвануло назад, он еле устоял. В сандалиях было скользко: в них по ногам текли от колен теплые струйки. Оба колена он рассадил о железные клепки обшивки. Боль такая… Но наплевать! Главное – победа!

– Здесь есть мама Норика Илькина?

– Да! Да! Это я! Что с Нориком?!

…А с Нориком было все в порядке.

Стремительно встало солнце. Никто не оглянулся на ухнувший за спиной взрыв. Бил навстречу голубой свет, била пена. Катер шел вдоль пустынного берега к заброшенному пирсу. А Норик бежал у самой воды и кричал:

– Мама! Мама! Ма-а-ма-а!

VI. Время раздавать солдатиков

1

– Ма-а-ма-а! – Это за окном.

Было утро, было солнце, и пятилетний Оськин сосед Руслан вопил на дворе. Ст о ит матери выйти из дома, как он сразу начинает голосить с подоконника.

И не было катера, не было автомата, ребят, освобожденных пленниц. Лишь колени болели еще по-настоящему. Оська поглядел на них, откинув простыню. Никакой крови и свежих ссадин.

А ведь все было точно как по правде! Все запахи, все звуки! Холод стального автомата, страх в глазах подлого капитана! И бегущий вдоль прибоя Норик…

– Ма-а-ма-а!..

Не встретит нынче Норик маму. Одно остается: смотреть ночью в бинокль на огни теплохода “Согласие”, который пройдет в нескольких милях от берега…

Но и бинокля еще нет, нужно его раздобыть.

Хорошо, что уже каникулы. Не надо рваться между школой и по-настоящему важными делами.

Первое дело – к Ховрину. Он сегодня работает дома.

Мама с папой еще спят. Ночью не могут наговориться, а утром не добудишься. Пусть спят, пока отпуск.

– Оська! Ты куда? А завтрак? – Это бдительная Анаконда услыхала на кухне, как он в прихожей застегивает сандалии.

– Я у Ховрина поем! Мне надо к нему срочно!

Ховрин встретил его с намыленным лицом и бритвой в руке.

– Птичка ранняя не знает ни заботы, ни труда…

– Ага, “не знает”! Куча забот!

– Ну?

– Ты можешь дать до завтра твой бинокль?

– Если меня очень-очень попросят. И поклянутся больше не приставать сегодня и не мешать работать.

– Поклянутся! – Оська вскочил на стул, бинокль висел высоко на стойке стеллажа. Оська снял его, вынул его из чехла направил на распахнутое окно. Глянул со стула, как с капитанского мостика. Крутнулся. Юнмаринка разошлась на груди и животе.

– Ты где это пузо расцарапал? Будто тебя кошки драли!

– А! Это вчера, когда купались. Там один салажонок лет семи застрял между подводных плит. Нырнул балда под них, в проход… у них игра такая: проплывают там, как Ихтиандр… Нырнул и засел. Минута протянулась, его друзья видят: его нету – и в рёв. Пришлось нырять, а там края у плиты как акульи зубы… – Оська поведал это со скромной гордостью.

– Постой! Малыш застрял, а ты нырнул и вытащил?

– Ага! У меня такое свойство теперь обнаружилось: я могу через любую узкость проникнуть. Как бриг “Мальчик” между Караимскими скалами.

– Я тебе оч-чень не советую соваться в подводные узкости. И в любые…

– Оставлять, что ли, было там этого малька?

– Я не про данный случай, а вообще…

– А я про данный. Потом мы с Мамлючей и Нориком всю мелкоту оттуда прогнали. Мамлюча пообещала им ноги выдергать, если еще вздумают нырять под плиты…

– Хоть один умный человек есть а вашей компании, это Мамлюча.

– Там все умные! Вовчик и Бориска машину времени делают! Называется “хронокачалка”. Потому что я им про ось-качалку рассказал, и они хотят песочные часы установить на такой оси. Эти часы – главная часть машины. Будут колебания оси, значит, будут колебания временн о го потока… Так они говорят… И тогда может открыться щель в другое пространство.

Ховрин сказал, что ближайшее такое пространство в районе поселка Рыбачий Сад, там детская психиатрическая больница.

Оська надулся. Наполовину всерьез.

– Ладно, не разбухай… Как по-твоему, что такое “ИО”?

– Исполняющий обязанности?

– Сам ты… Я говорю про двухфлажный сигнал. Ты же просил узнать!

– Я просил про И Эн!

– Ах, ах, ах! Какое негодование… Не думай, что я глупее тебя. Смотри…

Ховрин выволок со стеллажа могучую книгу с кожаным корешком. На темном переплете были оттиснуты двуглавый орел, мачта с флажками, штурвал, якорь и рамка из каната. И слова: “Международный сводъ сигналовъ”. Ховрин плюхнул книгу на диван. Безошибочно открыл страницу с пестрыми флажками.

– Это что, по-твоему?

Рядом с бело-синим “шахматным” флагом, похожим на Оськину юнмаринку стояла буква “О”.

– Вот так-то, голубчик! Можешь радоваться соответствию флага своему почтенному имени. Причем, полному соответствию. Ведь флаг буквы “О” так и называется – “Оскар”. Правда, ударение на первом слоге, а последнюю букву обычно проглатывают, но не будем придираться к мелочам.

Это было здорово! Но… непонятно. Оська пробежал глазами таблицу. Многие флаги были не с теми буквами, что он знал. Хотя желтый с черным кругом – как и полагается, “И”.

Оська глянул на титульный лист.

– У-у! Да этому своду сто лет!

– Новый я не нашел, эти книги только на судах… Да зачем тебе новый? Я думал, для тебя важнее время, когда бегал по морям бриг “Даниэль”.

“А может, правда?”

– А что сигнал-то означает? Который ИО!

– Ты не поверишь! Смотри сам, найди двадцать первую страницу, раздел “Соединенно”…

Оська нашел. Прочитал: “ИО. Будем держаться соединенно для взаимной поддержки (или помощи)”.

– Ну что? Разве не для тебя с Нориком сигнал?

– Ховрин… Ты специально так подыскал?

– Что специально? Флаги выбирал для ваших юнмаринок? Или эту книгу печатал в давние времена?.. По-моему, это судьба.

“По-моему, тоже…”

Оське очень захотелось оказаться рядом с Нориком. Чтобы они, как флаги, соединились в один сигнал!.. Но вспомнил: сегодня Норика едва ли что-нибудь обрадует…

– Ладно, я пойду…

– Гуляй… Кстати, зачем тебе бинокль-то?

– Не мне, а Норику… – Оська погрустнел еще больше. – Он хочет ночью смотреть с балкона в море. Там около полуночи будет идти теплоход “Согласие”. А на нем – его мама…

– Что за чушь ты несешь!

– Никакая не чушь! Ее и других женщин, которых решили судить, переправляют в Цемесск. Это дядя Норика, Игорь Данилович, разузнал. Потому что в Среднекамске дело рассыпалось, а власти там хотят, чтобы этих женщин все равно засудили! Чтобы для других была наука: не протестуйте больше, не мешайте отправлять солдат, куда генералы приказали! Потому что в Саида-Харе стрельба вроде бы поутихла, а в Хатта-даге и на границах Йосской области новые заварухи. Им, генералам-то, как без того? Не воюешь – не живешь… – Это Оська повторил слова Норика. Но от души.

– Подожди ты с генералами… Почему именно Цемесск? Где он и где Среднекамск! Бред какой-то…

– Потому что тот спецназовец, которому покарябали рожу, оказывается, из Цемесска. Был в Среднекамске на какой-то… этой… стажировке. Учился, как лучше с тетеньками сражаться. И теперь какие-то прокурорские начальники потребовали: пусть дело передадут в цемесский военный суд. А он уж всем подсудимым выдаст на полную катушку, не то что присяжные заседатели в Среднекамске…

– Откуда это стало известно?

– Я же говорю, от дяди Игоря. Он сумел это разузнать. Говорит, по каким-то “каналам”.

– Ну, а почему их морем, а не сушей везут?

– Не хотят рисковать. Поезда у Хатта-дага все время атакуют террористы, а другой линии на Цемесск нет.

– А из какого порта пойдет “Согласие”?

– Их привезут в Карск. Там федеральная военная база, у нее своя ветка. А в Карске посадят на теплоход.

– Ловко… Это тоже дядя Игорь узнал?

– Да. Норик говорит, что у него какие-то связи… Он даже узнал, что “Согласие” выходит из Карска сегодня в шестнадцать часов. Значит, мимо нас пойдет ночью…

– Ну и что Норик увидит в бинокль? – горько сказал Ховрин.

– Не знаю. Может, хоть огоньки. И будет знать, что мама там где-то…

– До чего же сволочной мир, – сказал Ховрин. Сел к столу, положил на него сжатые кулаки.

Оська обошел его, заглянул в лицо. Оно было твердым и… таким, когда Ховрин обдумывал какую-нибудь жгучую газетную тему.

– Ховрин… что-то можно сделать?

Лицо обмякло.

– Что? Разве только вместе с Нориком поглядеть в бинокль. И помахать руками…

Обмяк и Оська. Оглянулся на морскую карту – она висела на стеллаже, закрывая книги.

– Ховрин, а за сколько миль от берега пойдет “Согласие”?

– Это нетрудно узнать. Вот он, рекомендованный курс… – Половинкой штурманской линейки Ховрин ткнул в карту. Там тянулся мимо Полуострова четкий прямой пунктир. – Его придерживаются все суда, идущие с запада на Цемесск. По крайней мере, иностранные.

– А это что за красная линия?

– Граница территориальных вод Южной республики. Точнее, граница двенадцатимильной зоны.

– Ховрин… Значит “Согласие” пойдет через наши воды?

– Ну… да… Ну и что? На это есть специальное соглашение.

– Ховрин… А разве гражданские суда имеют право возить заключенных через чужие воды? Папа рассказывал, что одного чилийского капитана за это упекли в тюрьму…

– Мало ли что бывает в Южной Америке! Капитана “Согласия” в тюрьму не упекут. У него наверняка есть специальное разрешение.

– Кто ему даст? Наши морские власти? Они с федеральными грызутся, как… ну, в “Посейдоне” же не раз писали про это!.. Да нету у него разрешения! Их тайно везут! Дядя Игорь это тоже узнал!

– Он кто, твой дядя Игорь? Агент Ноль-ноль-семь? Полковник Абель? Штирлиц?

– Он не мой, а Норика… И никакой он не агент, а инвалид, на коляске, просто у него всюду много знакомых, – тихо сказал Оська. У него стали подло намокать глаза.

Ховрин так же тихо спросил:

– Ты что предлагаешь? Арендовать нам с тобой у какого-нибудь старика ялик и высадить на “Согласие” десант?

Оська такого не предлагал. Но недавний сон придвинулся вплотную. Будто встречный ветер опять обтянул юнмаринку. И озноб от шеи до пяток… Не зря же этот сон! Он будто напоминание. Как… полоска ватер-штага перед глазами

Но ведь не скажешь это Ховрину! Опять вспомнит больницу в Рыбачьем Саду.

– А если сообщить пограничникам?

– Боюсь, что не для них такое дело…

– Но, может, есть кто-то, для кого это дело? Ховрин…

– Боюсь, что ни для кого, кроме нас с тобой и Норика. Уж властям-то на эти проблемы точно наплевать.

– Но мы же поддерживаем Йосскую область! А эти женщины – они тоже против войны в ней…

– Политик ты, как из меня балерина.

– Значит, совсем ничего нельзя сделать?

Ховрин пожал плечами. Оська угрюмо сказал:

– Ты бы… не пожимал плечами… если бы…

– Если бы что?

Будто прыгая с обрыва, Оська выдал ему:

– Если бы там была твоя мама… – И начал стукать по ноге биноклем, который держал на ремешке. И безнадежно смотреть в окно. И ждать, когда Ховрин скажет: “Пошел вон! И больше тут не появляйся!”

Ховрин дотянулся, мизинцем уцепил Оську за резинчатый пояс на шортиках. Подтянул к себе, поставил между колен. Глянул в глаза.

– Моей мамы нет… ни там, ни вообще. Это во-первых. Во-вторых, мама всегда говорила, чтобы я не совался в безнадежные авантюры. И сейчас она сказала бы то же самое.

– Сперва сказала бы, да. А потом…

– Что?

– Потом сказала бы: “Ховрин, по крайней мере, не забудь пистолет…”

– Балда! – Он отцепил палец. Резинка хлопнула Оську по животу. Оська подскочил.

– Ховрин! Ты что-то придумал?!

– Я придумал, что сейчас ты уберешься с глаз и не появишься у меня до завтра!

– А ты?

– А я… черт с тобой, я позвоню кое-куда, проконсультируюсь… и вообще. Да ты чего сияешь-то? Все равно шансов никаких… Ты пойми: если даже на судне обнаружат арестованных, если доставят на берег, потом их все равно выдадут властям Федерации.

– А как же политическое убежище?

– О-о-о! Дипломат! Министр иностранных дел!.. Брысь! А то сам будешь искать убежище!

– До завтра!..

Оська выскочил в прихожую. Сердце радостно колотилось. Ховрин, когда начинал какую-то “раскрутку”, обязательно говорил: “Никаких шансов”. А сам уже – как взведенная пружина…

Оська нащупал босыми ступнями снятые у порога сандалеты… и оглянулся на приоткрытую дверь комнаты. Отодвинул сандалетку пальцем. Притих. Все притихло – снаружи и внутри.

У двери была прибита вешалка. На ней, кроме куртки и плаща, висела с зимы потертая шубка Анны Матвеевны.

Раньше было бы немыслимо то, что Оська сделал сейчас. Он хлопнул входной дверью, вернулся к вешалке… Ховрин узнает – не простит. Но… отчаянное желание знать, что будет дальше, словно сдвинуло Оську в другое пространство – где всё как сон. Продолжение того сна. Оська просто не мог уйти. Он тогда… словно предал бы Норика.

Абсолютно бесшумно, гибко, стремительно Оська скользнул за шубку. Присел за ней на высокой полке для обуви. Вдохнул запах саржевой подкладки и меха. Вдохнул обморочную тревогу…

В комнате Ховрина сперва было тихо. Потом – щелк – он снял трубку. Аппарат был старый, с диском, диск зажужжал.

– Пункт досмотра? Зинченко на вахте?.. Юра, ты очень занят? Отпросись на десять минут, выйди на улицу, позвони с автомата…

Потом Ховрин минут пять ходил по комнате – в такт ударам Оськиного сердца. Резко затарахтел звонок.

– Да, я… Юра, ты слышал о теплоходе “Согласие”? Ну да, тот, что переделали из траулера… Контейнеры возит? Ну, контейнеры само собой, но, говорят, не только… – И Ховрин вдруг заговорил по-английски.

Оська учил английский со второго класса. И неплохо учил. Но сейчас разбирал лишь отдельные слова. Смысла уловить не мог совершенно. Пока Ховрин вдруг снова не высказался на привычном родном языке. Так высказался, что у Оськи будто кипятком обдало уши.

– … Туда их и еще раз!.. Ну, а может быть, это даже лучше? Меньше начальства, меньше запретов. Имеете же вы право на инициативу!.. А если… Да знаю, знаю! У тебя погоны, у меня голова… Вспомни, что говорил в “Последней гранате” наш добрейший шеф-командор Дмитрич: “Выдернул чеку – швыряй”… Нет, Юрочка, в том-то и дело, что я уже, кажется, выдернул… Извини меня, сентиментального дурака, я уже очень большой мальчик, но я знаю, каково без мамы… Что? Нет судна? И это – самая главная проблема? Вы же имеете право просить любое ведомство выделить вам плавсредство для экстренной операции. Куда пошлют?.. А!.. Гриша Остапчук не пошлет.. “Кто-кто”! Капитан “Маринки”!.. Даже выход оформлять не надо, она за бонами, у пирса Ковалевской базы… Ну, вот именно, парусная прогулка. А что? Всегда можно сказать: для маскировки и конспирации… Не угонится? Она при ровном ветре дает до пятнадцати узлов, а та старая калоша не выжмет больше десяти… Ну и что же, что гафельная! Шхуна “Америка” тоже была гафельная, а стала легендой… Вот именно, тоже станете легендой, если все окажется правдой… Ну да… Сколько у тебя человек?… Знаю, помню… Да, понял, в двадцать один ноль-ноль…

Трубка – щелк!

Неужели это случится? Может, опять сон?

То, что сейчас – не сон, стало ясно немедленно. Ховрин шагнул в прихожую, откинул шубку, взял Оську за ухо.

– Ай… Ой…

– “Ой” будет чуть позже, – неласково пообещал Ховрин. – А пока скажи: какой ты к черту шпион, если, прячась, оставляешь у порога обувь?

– Я… уй!

Ховрин за ухо ввел его в комнату.

– Итак…

– Что… – просопел Оська, ежась и переминаясь. А в душе была музыка. Потому что Ховрин начал делать это . А раз начал – не отступит, надо знать Ховрина.

– Подслушивал?

– Я не хотел… Это само получилось.

– Тебе не кажется, что твое поведение – громадное свинство? – вполне сердито спросил Ховрин.

– Не кажется, а на самом деле Я понимаю, – покаянно сообщил Оська. Голова ниже плеч, пятки врозь, коленки вместе, пальцы суетливо мнут юнмаринку. Все как полагается у отчаянно виноватого пятиклассника. То есть уже шестиклассника…

– Скажи еще “я больше не буду”.

– Я больше не буду!

– Не поможет… По-моему, за тобой давний должок, еще с осени… – Ховрин взял со стола линейку. – Кажется, пришло время…

– Ладно! – радостно согласился Оська. – А потом возьмешь меня с собой?

– Че-во?.. Куда?!

– На “Маринку”.

Ховрин с пистолетным щелчком положил линейку. Крепко взял Оську за плечо. Пальцами вздернул его подбородок.

– Сейчас ты пойдешь домой. Или гулять. И помни: если хоть одному человеку… не только человеку, а даже воробью или бабочке ты пикнешь о том, что слышал здесь… это принесет массу бед многим людям. И ты забудешь сюда дорогу.

Но и эта суровость не сломила Оську

– Мне обязательно надо с вами!

– Да ты соображаешь, о чем просишь?

Оська освободил плечо. Сел на корточки, обнял коленки. Глянул на Ховрина, как малыш на дерево.

– Ховрин, разве я прошу? Я тебя молю изо всех сил! Без меня у вас ничего не выйдет.

– Это почему?!

– Не знаю. То есть я знаю, но не могу объяснить… А если пойду с вами, принесу удачу. Я вас к ней приведу! Я… Даниэль…

– Господи… кто?

– Я Даниэль! У меня перед глазами ватер-штаг!.. Ну, считай, что это такая примета! Моряки же верят в приметы!… Может, у меня это главная цель!

– Рыбачий Сад, улица Яблочная, дом один. Главного врача зовут Евгений Кузьмич…

– Издеваешься… Ховрин! Ты же сам сказал: это просто парусная прогулка! Ну не будут же они с теплохода стрелять по яхте! А на “Согласие” я не сунусь! Даже на палубу “Маринки” не высунусь, буду сидеть в рубке как мышь! – В этот момент Оська верил, что так и будет. – Ховрин, я же не за себя прошу! Просто без меня у вас ничего не выйдет!

– Встань… Идиотизм какой-то… Тебя все равно не пустят родители.

– На парусную прогулку? С Ховриным? С тобой хоть в Антарктиду!

2

Конечно, Оську отпустили. Мама давно была знакома с Ховриным. Папа не знал его лично, однако наслышан был о знаменитом Оськином друге.

– Валяй, обретай морскую практику, – сказал папа.

Мама, правда, удивилась:

– А почему парусная прогулка ночью?

– Потому что в это время всегда ровный ветер, – вывернулся Оська. – северо-западный бриз.

Но впереди был еще целый день. И Оська помчался к развалинам бастиона номер семь, который враги когда-то называли “Каменный лев”.

Компания была в сборе. Укрывались от нарастающей жары в бастионном подземелье. Мамлюча – в новой просторной тельняшке и с большущей серьгой-полумесяцем в ухе – под лампочкой зашивала разодранную рубашку чумазого Гошеньки. Вертунчик раскладывал на каменном полу многочисленных ольчиков: патронные гильзы, крабьи клешни, стеклянных гномиков, старинные монетки и осколки древних греческих амфор.

Гошенька сидел рядом и убеждал Вертунчика, что столько ольчиков у одного человека быть не может: они со своим волшебством запутаются между собой.

– На тебе вон еще и браслеты всякие, как на папуасе!

– У меня же просто коллекция! А главный ольчик – вот! – Вертунчик вытащил из-под желто-красной полосатой юнмаринки (буква Y, “Янки”) дырчатый зеленый камешек на шнурке. Такие камешки назывались “морские бусинки”, их собирали на пляжах и делали из них ожерелья.

Вовчик и Бориска возились с “машиной времени”. Две трехлитровые шарообразные бутыли из-под вина “Изабелла” они соединили железной муфтой и укрепили муфту на дюралевой оси. Эту ось изобретатели заново (который уже раз!) привязывали к двум диванным пружинам, установленным на деревянной площадке.

“Ось-качалка”. Ее колебания должны были сказаться на работе песочных часов – на движении песка, который перетекал из бутыли в бутыль. Как именно скажется, было пока неясно. Однако во многих книгах написано, что пространство и время неразделимы, значит, колебания временн о го (песочного) потока могут вызвать изменения в природе нашего пространства и открыть проходы в его нерушимых до сей поры границах.

Это была Оськина идея. Вовчику и Бориске она пришлась по душе, и они воплощали ее в жизнь

Норик стоял рядом и помогал воплощать. Раскручивал моток проволоки и давал советы.

Он заулыбался навстречу Оське. Оська протянул ему бинокль. Норик шепнул “спасибо” и перестал улыбаться.

Никто не стал трогать бинокль и говорить “дай посмотреть”. Все знали, зачем он Чипу.

Мамлюча бросила зашитую рубашку Гошеньке и сказала, что сейчас пойдут купаться за Стеклянный мыс.

– Ты, Оська, только не кидайся больше спасать всяких балбесов как очумелый…

– А если опять застрянут?

– Ну, осторожнее хотя бы. Пузо не обдирай.

– Ладно… Я его случайно ободрал. Вообще-то я обычно в любую щель без царапин могу пролезть. И выбраться из любой… тесноты. Индейским способом. Нас Ян Янович в походе учил, учитель наш. Вот давайте, свяжите мне руки и ноги, и я через пять минут освобожусь!

Сперва решили попробовать. Но Вовчик и Бориска не дали веревку, которой привязывали ось. А связывать проволокой Мамлюча не разрешила. “Нечего тут зверство устраивать!” И Оська в глубине души был рад. Еще ведь неизвестно – освободился бы или нет?

– А ты, Чип, – велела Мамлюча, – больше не заплывай к черту на кулички. А то случится какая-нибудь сердечная аритмия…

– Да ничего не случится! У меня уже все почти прошло.

Норик не раз убеждал ребят, что сердце у него идет на поправку.

– Врачи говорят, что с возрастом все само собой ста-би-ли-зи-ру-ет-ся… Хотели раньше операцию делать, а теперь раздумали.

– А пока не ста-ли-би… Язык сломаешь! Пока не это, держись рядом. Чтобы в случае чего вытащить тебя за уши. Иначе – во! – Мамлюча показала крепкий коричневый кулачок.

Чипа с грубоватой ласковостью опекали. Он не обижался. И сейчас не обиделся. Сказал только, что в соленой воде потонуть практически невозможно по причине ее большой плотности.

– Я даже в пресной-то не тонул ни разу, у нас в Среднекамске. – И опять погрустнел. Мамлюча взяла его за плечо, что-то шепнула в ухо. Чип слегка улыбнулся.

– Свистать всех наверх! – скомандовала Мамлюча.

– Подожди! – в два голоса завопили изобретатели. – Дай мы запустим машину! – Бориска добавил: – Пусть работает, пока мы гуляем. – А Вовчик: – Вот увидите, когда мы придем, что время бежало здесь быстрее, чем снаружи. Или медленнее – Он повернул тяжелую от песка бутыль-колбу донышком вверх.

Оська потрогал на груди шарик. Сжал в кармане барабанщика. Оглянулся на Норика. Шепотом сказал Вовчику и Бориске:

– Неважно, быстрей или медленней. Главное, чтобы оно работало на нас…

Оба понимающе наклонили белобрысые головы – одна с локонами и пробором, другая косматая.

…Потом все шагали по горячим от солнца улицам, прыгали по каменным трапам – загорелые, вольные, беззаботные дети приморского города. Казалось, что беззаботные. Тем, кто смотрел на них. Взрослые не знали о заботах угловатой девчонки с атаманскими повадками и пятерых быстроногих пацанов. Не знали о конструкторских муках Вовчика и Бориски; о страхах Вертунчика, которому каждую ночь снилось, что у него умерла бабушка (а она и правда могла умереть, несмотря на волшебную силу многих ольчиков внука, потому что была очень старая). Не знали о горькой жизни Гошеньки, у которого одинокая пьющая мамаша орала каждый день, что отдаст “сопливого бродягу” в интернат. Не знали про горькие думы Мамлючи, чей отец недавно ушел из дома. И про боль Норика, про суровые планы Оськи не знали тоже.

Впрочем, про Оськины планы никто и не должен был знать. Даже Норик. Иначе вцепился бы намертво: “Я с тобой!” А разве ему можно туда – с его-то “порогом”…

– Норик! – окликнул Оська. И на ходу рассказал про старинный сигнал ИО. Сигнал тех времен, когда жив был бриг “Даниэль”.

Норик ничего не сказал, только взял Оську за руку. И так они пошли рядом – “соединенно”.

3

Снова было похоже на сон. Даже больше, чем тогда, в настоящем сне. Там гудел моторами современный катер, а сейчас бежала под ровным “северо-западным бризом” двухмачтовая гафельная шхуна. Как в каком-нибудь фильме про пиратов. Уже обошли маяк на Казачьем мысу, и теплый ночной ветер дул теперь не в лицо, а в спину и левый бок. “Бакштаг левого галса”, – подумал Оська.

“Маринка” не спеша обгоняла пологие невысокие волны. Иногда на волнах смутно светились пенные гребешки.

Ветер ставил торчком воротник юнмаринки, прижимал ее к спине. Иногда Оську дергал озноб. Но не от теплого ветра, а от нервов.

“Господи, неужели теперь это не сон? Неужели мы правда идем на перехват?”

“Идем на перехват” – это тоже были слова из кино или книжки про морские приключения. Оська постеснялся бы сказать их вслух, но… как ни крути, “Маринка” действительно шла на перехват грузового теплохода “Согласие”. И тихо бурлила вода, и пахло солью, и, как в недавнем сне, долетал с берега еле слышный стрекот ночных кузнечиков. Или казалось?

У штурвала стоял капитан “Маринки” Гриша Остапчук, знакомый Ховрина (“У него все хорошие люди в Городе знакомые!”). Трое матросов дежурили у шкотов. На корме, в открытом кокпите, курили четверо – в светло-серых рубашках с темно-зелеными погончиками таможенной службы, с нашивками спецпатруля… Впрочем, сейчас ни погон, ни нашивок было не различить. Сигаретные огоньки лишь изредка выхватывали из темноты неулыбчивые лица. Они совсем не яркие, эти огоньки. Звезды гораздо ярче. Они даже ярче маячных сигналов.

Ховрин стоял у грот-мачты, рядом с капитаном. Оська рядом с Ховриным.

– Возьми мою ветровку, – сказал Ховрин, когда Оська опять вздрогнул.

– Не надо. Я не от холода… а от всего…

– Ясно… Ты первый раз на паруснике?

– На яхте ходил с папой и его друзьями. Но не на такой громадной.

– Надеюсь, тебя не укачивает?

– Да ты что! – Это во сне его чуть не укачало, а здесь вот ни на столечко! Хотя… сонная обморочность незаметно подкрадывалась и сейчас. Будет ли конец этой ночной гонке?

И снова как во сне возникло у горизонта светлое пятнышко. Только не впереди, а справа.

– Выключить мачтовые огни, – скомандовал капитан. На фок-мачте погасли зеленый и красный фонари.

“Маринка” и “Согласие” сближались. Причем шхуна слегка обгоняла теплоход.

Капитан крутнул штурвал влево – Оську и Ховрина качнуло.

– Ребята, я привожусь, долой паруса!

Запели блоки. Гафели пошли по мачтам вниз, собирая в складки парусину. Съежились треугольники грота-стакселя и кливеров.

– Мотор…

Сразу застучало внизу. На фок-мачте зажглись два белых огня – знак того, что судно идет под мотором.

Но это же демаскировка!

Однако, прятаться уже было не нужно. Оська услышал, как в кокпите один из патрульных сказал в микрофон рации:

– На “Согласии”! Вызываю капитана… Таможенный контроль, капитан. Прошу застопорить машину, принять яхту к борту… Это не шутки, мы на службе. И вас прошу не шутить, вы в территориальных водах Южной республики… Не советую, капитан. Сторожевик в полутора милях, между вами и границей, и мы с ним на связи…

Теплоход делался все ближе, огни нарастали, слышна была негромкая музыка. Румба какая-то…

И вот он, борт с желтыми кружками иллюминаторов.

Трап не понадобился. В борту был овальный вырез, открывающий доступ к нижней палубе, что тянулась вдоль кают. С рубки “Маринки” прыгнуть в самый раз!

Попрыгали. Начальник патруля, Ховрин, потом трое таможенников. Оська – следом.

– А ты куда! – окликнул капитан Гриша.

– Я сейчас… Мне Ховрин разрешил, – сдавлено отозвался Оська. И капитан, видимо, поверил.

Будь что будет! Не мог Оська остаться. Он сейчас действовал как тогда, в прихожей у Ховрина. Толкала его неведомая сила. Сердце будто остановилось, но дышать было легко, в ногах – пружинистая сила.

Он отстал на несколько шагов и, пригибаясь, двинулся за последним патрульным. Желто светили редкие плафоны. На Оську никто не оглянулся.

Запах грузового старого судна – как на отцовском “Соловьевске” (где-то он теперь, проданный с торгов?). Трапы, трапы… В стуке ботинок не слышны были мальчишкины легкие шаги. Встречный матрос глянул удивленно, ничего не сказал.

Верхняя палуба, открытая дверь рубки… Оська пристроился за спиной патрульного, у самого входа.

Капитан был не тот, что во сне. Грузный, с рыхлым лицом, с похожей на платяную щетку прической. Голос у него оказался неожиданно тонким. Скандальным.

– …Вы знаете, господа, во что обходится непредвиденная остановка на курсе? Компания снимет с меня голову! К тому же, это беззаконие! Какой может быть досмотр посреди рейса!

У командира патруля было смуглое лицо, тонкие усики и гвардейские манеры.

– Сожалею, капитан… Понимаю вас, капитан. Ничего не поделаешь, в этом водном районе сейчас действует особый режим. В связи с растущей активностью террористов и торговцев наркотиками… По поводу задержки мы выдадим вам оправдательный документ.

– Вы что же, собираетесь искать наркотики? Здесь, в открытом море? Переворачивать все судно?

– Да что вы, капитан! У нас и времени нет! Проверим бумаги, и только. Это пустая формальность. Выборочный контроль на транзитной линии. Мы сами понимаем малую эффективность этих мер, но поскольку есть приказ… Попрошу свидетельство регистра…

“А когда же они будут искать арестованных? Когда?”

– …У вас регистр Белла, капитан? Хорошо… Но срок последней регистрации уже истек…

Бабье лицо капитана сморщилось, как резиновая маска.

– Боже мой, командир! Сейчас девяносто процентов каботажных судов ходят с просроченными свидетельствами! В конце концов, это даже не ваше дело! Ваше дело груз, не так ли?

– Не совсем так, но… ладно, оставим пока это. Попрошу судовую роль и список пассажиров.

“Вот оно…”

– Роль пожалуйста! А пассажиров, слава Богу, нет и никогда не было. Мы чисто грузовое судно…

Командир оглянулся на Ховрина. Ховрин мягко и внятно сказал:

– У нас есть информация, что на “Согласии” находится группа лиц… так сказать, особого контингента.

Оська видел Ховрина со спины, но понял – тот смотрит в лицо капитану.

Капитан молчал с полминуты. Но не отводил глаз, только морщился, как от скрипа по стеклу.

– Да, – наконец выговорил он. – Для информации были некоторые основания. Пароходство и… особые службы делали мне такое предложение. Я категорически отказался. Такого дела мне еще не хватало!.. Кстати, у меня есть письмо по этому поводу и заверенная копия моего ответа… Боцман!

Кроме капитана, из экипажа здесь были двое. Высокий, очень худой штурман (он безразлично стоял у судового пульта ко всем спиной) и крепкий широколицый дядька. Он качнулся вперед в ответ на оклик.

– Боцман, принесите из моей каюты желтую кожаную папку. Она у изголовья на полке.

Боцман был не похож на боцмана. Он похож был… пожалуй, на того охранника, который в мае гонялся за Оськой. Правда, не в камуфляже, а в сизой робе, и старше того, но взгляд такой же… Да все они похожи, такие …

Боцман не сказал обычное “есть, капитан”, молча шагнул к двери мимо патрульных. Те на него оглянулись. И Ховрин оглянулся. И увидел Оську.

Ховрин сказал бесцветно:

– Марш в яхту. Живо. Дома поговорим…

Оська спиной вперед выкатился из рубки. И по трапам – вниз. Быстро, но… бесшумно. Будто чуял что-то.

Суровость Ховрина не обещала хорошего, и все же не это было главное. Главное… то, что вдоль ограждения нижней палубы, пригибаясь, шел боцман. Тоже бесшумно.

Разве каюта капитана внизу? На “Соловьевске” все каюты комсостава были на верхних палубах.

Не стукнуть бы подошвой, не выдать себя. Оська, цепляя сандалии друг за дружку, тихо стянул их, оставил на палубе. Босиком-то – как кошка…

Он крался за боцманом почти до кормы.

Какая опять сила двигала Оськой? Даниэль? Память о сигнале двух флагов? Азарт? Инстинкт? Или догадка, что должен сбыться недавний сон? По крайней мере, Оська ни на миг не усомнился, что поступает как надо. Пускай Ховрин хоть заживо сожрет его!

Кормовая палуба была заставлена контейнерами. Горел гакабортный огонь – бросал свет в море, но отраженных лучей хватало, чтобы смутно видеть все вокруг.

Оська присел на корточки. Урчали под палубой двигатели – на холостом ходу. Волна была заметнее, чем во время плавания на “Маринке”. Пологая зыбь медленно поднимала корму, держала ее несколько секунд, уходила к носу, и корма мягко опускалась. Контейнеры еле слышно поскрипывали.

Боцман оглянулся. Но Оська, укрывался во тьме, съежился, вцепился в трос, притянувший контейнер к палубе. Трос чуть заметно вздрагивал (или это сам Оська?).

Боцман шагнул дальше.

Один контейнер стоял отдельно, позади всех, прикасаясь к другим лишь торцом. За ним была пустая палуба.

Правду говорили, что “Согласие” переделано в сухогруз из большого траулера. На палубе был виден слип – такой пологий и широкий спуск, по которому сбрасывают в море громадные сети – тралы.

Боцман у бортового ограждения нагнулся над кнехтом – двойной швартовой тумбой с перекладиной. Завозился… Что он делает?

Оська вытянул шею и… услышал голоса. Очень глухие, с неразборчивыми словами. Будто… из другого пространства.

Но нет, не из чужого пространства были голоса. Из отдельного контейнера. Оська понял это, когда услышал стук. Изнутри кто-то бил кулаком!

Громадный дощатый ящик с железными скобами был камерой!

А боцман разматывал с кнехта тяжелый трос. Тот, что охватывал контейнер и не давал ему отделиться от остальных!

Не будет троса – и при первом же сильном качке контейнер скользнет к слипу. И еще, еще… Сколько качков надо, чтобы контейнер подъехал к слипу и плавно ушел в море? Сколько минут?

Заорать? Кинуться в рубку? А если он не успеет?

Оська, забыв про осторожность, не сидел уже, а стоял. И не сразу понял, что белые квадраты юнмаринки светятся в темноте. А когда понял – поздно! Боцман летел к нему в длинном тренированом прыжке.

– А… – и твердая, как дерево, ладонь захлопнула Оськин рот.

– Ты откуда, поскрёбыш?.. А! Ты – с ними! Сявка сыскная. Нам свидетели ни к чему…

Оська забился в боцманских лапах. Толку-то! Комарик в кулаке гориллы…

– Потрепыхайся, рыбочка. Напоследок – оно приятно. Поживи еще чуть-чуть…

– М-м…

– Помычи, теленочек. Как перед ножичком…

Зловещая ласковость палача обволокла Оську ужасом. Не отпуская Оськин рот, боцман прижал невесомого мальчишку к вонючему туловищу.

– Ну-ка, моя птичка… – Тряпичный жгут врезался Оське между губ, между зубов, чуть не разорвал щеки. Видимо, это был скрученный боцманский платок. Он впитал в себя вонь хозяина: запахи табака, мочи, водки, немытого тела… Оська захрипел. Боцман намертво стянул концы платка у него на затылке.

– Теперь давай ручки… Вот так. Хороший мальчик… – Кожаный брючный ремешок стянул Оськины запястья за спиной.

Боцман качнулся в сторону, чем-то скребнул по железной палубе. И холодный металл обнял Оськино горло. Как стальные пальцы.

Оська понял, что это. Такелажная скоба. Вроде той, которая на Цепи помешала Норику, только поменьше – как раз, чтобы плотно охватить мальчишкину шею.

Боцман поднес Оську к контейнеру, прижал затылком к доскам, сунул в скобу винтовой нагель. Задергал пальцами – закручивал, гад! И не просто закручивал, а просунул нагель еще в одну скобу – в плоскую, привинченную к контейнеру.

Оськина шея оказалась прикованной к железной полосе. Причем так, что голова была скручена набок, как у птенца со свернутой шеей. Ноги едва доставали до палубы, и он стоял на пальчиках…

– Гуд бай, рыбка. Жаль, нет времени посмотреть на твой последний танец.

Это был выродок. Оська слышал про таких. Про тех, кому чужие муки слаще всякой радости. Он читал, как такие сволочи в Саида-Харе связывали по двое пленных ребятишек и сталкивали в пропасть. Как заливали им в горло мазут…

Боцман похлопал Оську по перекошенной щеке и ушел.

Вот и всё…

Что Оська мог? Только колотить пяткой в контейнер. Заколотил. В ответ послышался стук. Голоса… Не разобрать. Какая разница? Они все равно не помогут. Да и колотить долго было нельзя. Приходилось стоять на пальцах одной ноги, а это больно…

И шею больно. И стянутые руки…

А может, его найдут?

Не успеют… Опять медленно, длинно качнуло, и контейнер проехал еще полметра к слипу. Оська, двигаясь с ним, затанцевал на пальчиках, как балерина, чтобы не оторвало голову. Сколько это еще будет длиться? Минуту? Две?..

А потом контейнер будет плыть или сразу пойдет ко дну? Наверно, сразу, эти гады все рассчитали. А если и поплывет, Оське-то не легче: он задохнется без опоры…

Так что же это? Смерть?

Когда не стало Анны Матвеевны, Оська не раз думал о смерти. О том, что чувствует, видит и думает при этом человек. Будет ли потом сплошная тьма или откроется новое пространство? Одно он знал точно: это будет очень не скоро, через вечность. А оказалось – сейчас. В жутком капкане.

“Я не хочу-у-у!!”

Его никогда не найдут. И никто ничего не узнает. Никаких доказательств. Контейнера нет. Непослушный мальчик по пути на яхту сорвался в море, крикнуть не успел…

Опять качнуло. Опять он пробежался на цыпочках, спасая шею от боли и вывиха.

“Ну, помогите же кто-нибудь!.. Ольчики! Шарик! Барабанщик!.. Даниэль!

“Замри”, – сказал Даниэль.

“Замри, – сказал Даниэль, – и думай. Ты еще жив”.

“Я и дальше хочу…”

“Вспомни…”

“Что?.. Что?!”

“Как хвастался утром… Про свое умение… Как Ян Янович рассказывал про индейцев. Как они избавлялись от пут, когда белые брали их в плен… Вспомни, что ты тоже – гибкий, изворотливый, ускользающий от беды…”

“Я не знаю, что делать…”

“Расслабь руки… Да не так, совсем расслабь! Сделай их мягкими, как тряпка… Представь, что их можно вытянуть в тонкий скользкий жгут… Еще… Еще, тебе говорят! Пошевели пальцами… Кистями… Попробуй за что-нибудь зацепить ремень…”

Оська попробовал… Зацепил! То ли за вылезший из доски гвоздь, то ли за шуруп…

“Подергай…”

“Я дергаю… Ай!” – Это опять поехал контейнер.

“Не бойся… Не бойся, Оскар Чалка. Вовчик и Бориска включили машину, время работает на тебя… Тяни руки вверх… Еще… Наплевать, что больно! Умри от боли, но тяни! Дергай! Раз, два… десять… сто, сто один!..”

Правая рука вышла из ременной петли.

Оська, ломая ногти, разорвал на затылке узел платка, закричал… Не получилось крика, один кашель. А следом страх: вдруг на крик раньше других прибежит боцман!

Он нащупал сзади, за скобой головку нагеля. Не отвернуть… Этот гад затянул ее своими пыточными пальцами намертво… Был бы гвоздь какой-нибудь… Нет гвоздя… Но есть вот он! – Оська извернувшись, дотянулся до кармана на бедре. Выдернул ольчика-барабанщика.

Теперь Оськина жизнь зависела от размера отверстия на головке нагеля. Войдут ли в него крошечные ножки солдатика?

Вошли!

Не сломаются ли? Хотя и не олово, но все-таки мягкий сплав, не железо.

Оська нажал. Не идет… Нажал отчаянно! Ножки барабанщика согнулись. Но… давление шевельнуло нагель в резьбе. Еще… еще…

Скоба загремела о палубу. Оська упал на колени. Двумя руками поставил, как кукольную, свою голову прямо (что-то хрустнуло в шее, наплевать!).

Теперь вверх, в рубку! Стой… а если контейнер вот-вот уйдет по слипу? Опять качнуло…

Оська лихорадочно оглянулся. Трос, который недавно обтягивал контейнер, теперь свободно тянулся по правому борту. Сплетенный из проволоки, он был толщиной в Оськину руку. Оська ухватил конец. Господи, да это же для паровой машины работа!.. Даниэль!..

Он потом сам не верил, что справился с такой тяжестью. Обволок трос вокруг контейнера. Заложил за крюк на торце – чтобы приподнять над палубой, подтянул конец к швартовому кнехту. Но как закрепить-то? Обмотать – не хватит сил… На конце была петля – угон – только маленькая, на тумбу не надеть…

“Скоба…” – сказал Даниэль.

Оська выпустил трос, бросился к месту, где уронил скобу… Вот она! А нагель? Вот счастье, откатился недалеко!

А трос опять уехал от кнехта! Обдирая ладони о ржавую проволоку, Оська снова подтащил конец. Надрывая мышцы, обнес пудовый трос вокруг тумбы (он еле гнулся). Запустил в огон скобу… Еще немного… Ну! Он подтянул концы скобы к тросу, толчком вогнал нагель в ушки, с трудом повернул головку. Опять вставил ножки барабанщика в отверстие головки, надавил… Всё!

Теперь бы только не встретиться с гадом!

Не встретился! Несколько матросов шарахнулись от сумасшедшего мальчишки.

А гад был в рубке. Стоял рядом с капитаном, который что-то плаксиво кричал таможенникам и махал бумагой.

– Ховрин! На корме у слипа контейнер с людьми! Может уйти в воду!.. Это вот он… – Оська окровавленным пальцем ткнул в боцмана.

Да, тот и правда был не человек. Только у фантастических тварей бывают вспышки такого слепого бешенства.

– С-сучёныш! – Он искривился, выдернул маленький тупой пистолет.

Пропуская над собой выстрел, Оська выгнулся назад, полетел за порог, грохнулся затылком.

Но за миг до тьмы он увидел, как боцман уронил пистолет, как зажал простреленный локоть.

Да, Ховрин это умел – вот так, не целясь, от кармана…

4

Оська открыл глаза и увидел звезды.

Он понял, что лежит в кокпите “Маринки”.

Видимо, он был без памяти недолго, несколько минут.

Ему терли щеки и лоб холодной сырой тряпкой. Высокий голос произнес:

– Да ничего страшного. Это не от ушиба, а от нервов.

Вот как, значит в экипаже “Маринки” есть и девушка! А он и не разглядел в сумерках при посадке. Тупо и несильно болел затылок…

Звезды заслонил силуэт Ховрина.

– Ты как, Оська? Живой?

– Ага…

Из-за силуэта взлетела, врезаясь в созвездия, красная ракета.

– Ховрин, это зачем?

– Сигналят сторожевику. Сейчас подойдет.

Оська спросил про главное:

– Их спасли?

– Конечно… Это ты задал трос на контейнере?

– Я… Все ладони ободрал, он ржавый…

– Люсенька, обработай ему ладони.

– Сейчас, сейчас… Дай-ка твои лапы, герой, – и включила фонарик. Ладони защипало. Не сильно…

– Ховрин, а что… с теми?

– Ребята держат их на мушке. Подойдут погранцы, займутся…

– Я не про них? Я про тех… кто в контейнере.

– Все в порядке. Перевели в кают-компанию… Оська нам тут придется еще постоять. Протокол, объяснения, всякая бюрократия. Ты поспи… – Ховрин укрыл его ветровкой.

– Нет, я не хочу… – И тут же уснул.

Когда проснулся, “Маринка” бежала под парусами навстречу пологой зыби. Ветер так и не стих к утру. Оська сел. За кормой синел рассвет, справа, на берегу, переливались редкие огоньки.

– Ховрин…

– Я здесь. Что-то болит?

– Ничего не болит… – Хотя все еще болел затылок. – Только во рту противно.

В нёбо и язык впиталась вонь боцманского платка.

Ховрин дал пластиковую бутылку с кока-колой. Оська долго полоскал рот, прежде чем сделать глоток.

– Какая поганая у него тряпка…

– Какая тряпка?

– Боцмана. Которой он мне рот заткнул…

– Кто заткнул? Оська, ты не бредишь?

– Ох, да ты же не знаешь… Он меня скобой к контейнеру… а в рот платок…

– Стоп! Расскажи подробно.

Оська рассказал подробно.

– …И на горле, кажется, ссадина… ну да! Вот…

– Не знал я. Точно всадил бы в гада всю обойму…

– Разве ты его не застрелил?

– Да что ты. В мякоть у локтя…

– Я видел… Я думал, через локоть в грудь…

– В сторону…

– Ну и ладно. А то еще заставили бы доказывать, что не виноват.

– Доказывать все равно придется много. Эти ребята из патруля, они же заварили кашу по своей инициативе. То есть по моей… Без санкции высокого начальства. Конечно, при некоторых обстоятельствах они имеют право, но… Еще неизвестно, как начальство отнесется… Впрочем, вина этих морячков налицо. Тайная провозка заключенных, попытка убийства с целью сокрытия следов… Контейнер-то поймали буквально за хвост. Спасибо твоему тросу, задержал на время, а потом полетела скоба…

– Ой…

–Что?

– Я потерял барабанщика. Ольчика… Наверняка там, на палубе. Ховрин, можно вернуться?

– Нельзя, – серьезно сказал Ховрин. – Я понимаю, но нельзя. Судно же под арестом. Сейчас его конвоируют в гавань погранзоны…

– Жалко барабанщика.

– Жалко… Но, значит, такая у него судьба, Он сделал все, чтобы спасти тебя, и… ушел… Ах, какая досада!

– Что?

– То, что сразу мы не знали твою историю. Надо было там же внести в протокол. Теперь попробуй доказать, что этот подонок хотел утопить тебя с контейнером.

– Не все ли равно?

– Можно было бы впаять ему еще одну статью: покушение на жизнь несовершеннолетнего.

– Да он же все равно покушался! Когда стрелял в меня!

– Не стрелял он, не успел. Это я выстрелил. А он теперь будет говорить, что хотел только попугать…

– А мне показалось, что выстрелил, – с сожалением пробормотал Оська.

– В такой момент чего не покажется…

– Ховрин… Знаешь, как обидно было умирать? Главное, совсем рядом со своими. И ты недалеко, и яхта у борта, а никто не слышит, как я мычу… – Оська всхлипнул.

Ховрин не стал утешать. Сел рядом, положил Оськину голову себе на колени, стал гладить волосы. Оська глотнул слезы и прошептал:

– Я только не понимаю: почему он меня сразу не кинул за борт. Со скобой на шее… Меньше возни было бы.

– Наверно, рассчитал: если откроется, его не смогут обвинить в убийстве. “Я, – скажет, – просто привязал мальчика к контейнеру, чтобы шума не было…” Всех убеждал бы в этом… а может, и себя…

– Ховрин, а вот такие, как он… они люди?

– Увы. Как ни странно, да… Только другой породы… Хорошо, что он не успел выстрелить. Мог бы и попасть. Что я сказал бы тогда твоим родителям?.. Господи, а что я скажу им теперь?

– Ничего. Прокатились на яхте… Я маленько ободрался, зацепился за трос.

– Сегодня – ничего. Завтра – ничего. А потом все станет известно. Я же не могу не дать материал в газету. А тебе, наверно, придется давать показания, ты один из главных участников… Мама и отец после этого не подпустят тебя ко мне на полмили…

– Ховрин, ты же ни при чем! Я сам полез на “Согласие”… Можешь даже отлупить меня за это линейкой!

– Спасибо за разрешение.

– Ховрин… а с мамой Норика и с другими теперь что будет? Их… куда?

– Сперва, наверно, поселят на погранбазе. А там будет видно…

– Их не выдадут?

– Едва ли. После истории с контейнером наше правительство не захочет выглядеть пособником убийц…

– А когда Норик сможет увидеть маму?.. Ховрин, ты чего молчишь?

– Ось…

– Что?!

– Не вскакивай… Я сразу хотел сказать, да не решался…

– Что?! Они убили ее?!

– Нет, что ты! Но ее и еще двух женщин не оказалось среди арестованных.

– А где они?!

– Те, кто был в контейнере, сказали, что этих троих отделили еще при посадке. Увели куда-то…

Вот так… Минуту назад была в Оське усталая радость победителя, и разом – нет ее! Только боль в затылке и ободранных ладонях. Только опять гадкий запах во рту. Только…

– Оська! Только не вздумай снова слезы пускать!

“Слезы, не слезы – какая разница? Это ничего не изменит. Ни-че-го…”

Между кокпитом и бортом была неширокая полоса палубы. Оська лег на нее грудью. Свесил руки и голову. Внизу, в метре от палубы, бежала назад бурливая вода. Зыбь по-прежнему подымала и опускала “Маринку”, только быстрее, чем ночью – потому что шла навстречу. Потом сделали поворот, и ветер опять стал почти попутным. Вода была зеленой и прозрачной, потому что совсем рассвело. Открылся Город. Из-за него выплывало золотое солнце.

Каким праздничным, каким победным был бы этот рассвет, если бы…

А теперь что? Теперь еще хуже, чем прежде. Раньше хоть было точно известно – везут в Цемесск. А теперь где искать ее, маму Норика? После того, что случилось, упрячут неизвестно куда.

“Это я виноват…”

Видимо, сказал это Оська вслух.

– Ни в чем ты не виноват. Наоборот.

– Ага. Скажи еще: “Ты сделал все, что мог”.

– Ты сделал все, что мог. Даже больше…

– Норику от этого будет не легче.

– Да. Но тебе должно быть легче.

– С какой стати? Если ему плохо… Что я ему скажу?

– Пока ничего не надо говорить. Сперва попытаемся что-то узнать… Может, все еще повернется по-хорошему.

Но Оська не верил, что повернется по-хорошему. Раз уж сорвалось, покатится под уклон. Всё хуже, хуже…

Но почему вышло именно так ? Может, потому, что он потерял барабанщика?

А если бы не потерял? Не все ли равно… Оська чувствовал, что злые дела множества взрослых людей сильнее волшебства всех на свете ольчиков… если даже верить в это волшебство всерьез…

Шарик на цепочке вдавился в Оськину грудь. Оська повозился, вытащил шарик, зажал в кулаке. Гладкая бусина быстро затеплела. Словно даже толкнулась в ладони…

“И ты не можешь помочь, – без упрека, устало сказал ему Оська. – И Даниэль…”

Но все же где причина неудачи? Ее не могло быть! Оська же чувствовал! Всё шло по велению доброй судьбы! Даже машина времени работала на успех! В неудаче была дикая неправильность – словно нарушение законов природы!

А может, все это опять сон?

…– Ховрин, – сказал из рубки девичий голос, – тебя на связь. Подойди.

– Кто?

– Командир Юра…

Ховрин легко хлопнул по Оськиной спине.

– Подожди. Не вздумай кидаться за борт. Я сейчас…

Миновали маяк на Казачьем мысу. Потянулся желтый берег с развалинами древнегреческого полиса. Солнце брызгало навстречу. Оська закрыл глаза…

– …Ось…

– Что? – И глаз не открыл.

– Ось… – осторожно сказал Ховрин. – Юра сообщает: те трое нашлись… Да тихо ты! Черт… Как пружина… Их держали почему-то отдельно, в трюмном отсеке. Теперь они все вместе…

– И она ?

– И она… Капитан раскололся. Кричит: “Я не виноват, меня заставили, мне угрожали!” Все валит на боцмана, который оказался и не боцман вовсе, а начальник конвоя… Ось, а вот это не надо. Теперь-то зачем реветь? Не смей.

– Буду… – И Оська уткнулся носом Ховрину в грудь.

Минут через двадцать подошли к пирсу. Здесь стояли катера и парусники Ковалевского яхт-клуба.

Еще издали Оська увидел Норика. Тонкую фигурку в желтом, с черным кругом на груди – будто мишень.

Как он узнал? Как отыскал эту загородную базу? На чем приехал в такую рань?

Едва шхуна чиркнула бортом о кранцы, Оська вылетел на пирс.

– Чип, привет! – Он уже смыл забортной водой слезы.

Норик не ответил и смотрел мимо.

– Норик… ты чего?

– Ничего… Я вчера вечером зашел к тебе, а мама твоя говорит: “Он ушел в плавание на ночь”.

– Ну… да…

– И не мог позвать меня? – полушепотом сказал Норик.

– Я… не мог. Честное слово.

– Ну… тогда хотя бы не скрывал, что идешь на яхте. Ты ведь знал про это с утра.

– Знал…

– Боялся, что буду проситься с тобой?

– Да, – вздохнул Оська. Потому что это была правда. – Ты стал бы проситься, а тебе нельзя.

– Хватит уж нянчиться с моим сердцем! – Норик метнул в Оську ощетиненный янтарный взгляд. – Я вам не инвалид!

– Не в этом дело! Дело в том… что…

– В том, что это измена, – тихо и неумолимо сказал Норик. – Говорил про сигнал: “Держаться вместе, соединенно”, а сам…

Повернулся и пошел. Локти торчали, лопатки сердито двигались под юнмаринкой, словно хотели сбросить со спины черный круг-мишень.

Он уходил, как уходят насовсем.

Этого еще не хватало!

Оська бросился следом. Мелкий гравий врезался в босые ступни – сандалии-то остались на “Согласии”. И попал под ногу торчащий из гравия булыжник…

Что ж, природа требует равновесия. За победы и радости надо чем-то платить. Оська заплатил болью в пальцах правой ноги и разбитым локтем. Сел, помотал головой. С локтя крупно закапало на гравий.

Норик уже не уходил. Обернулся, уронил руки, смотрел на Оську, округлив рот.

– Ч-черт, и платка нет… – Оська, морщась, зажал локоть.

– У меня есть, вот. Чистый…

– Спасибо, Норик…

– Дай, я замотаю… Ух как рассадил.

– Сон в руку, – вздохнул Оська. – Хотя во сне была нога. Даже обе…

Норик непонимающе молчал. Затянул узел. Потом сел на гравий рядом, проговорил – без упрека уже, а со скрытой виноватостью:

– Думаешь, мне так уж хотелось на яхту? Просто обидно… Я боялся…

– Не бойся, Норик…

– Я боялся, что ты не вернешься к середине дня. А мы с тетей Зоей после обеда уезжаем в Цемесск. И когда я вернусь, неизвестно. Вдруг больше… совсем…

Словно ощущая спиной и плечами тяжесть ночных событий, Оська сказал:

– Не поедете вы в Цемесск, Норик.

– Почему?!

– Не поедете. Не надо вам…

“Но почему?” – заметался в глазах Норика возмущенный вопрос.

“А вот потому”, – улыбчиво шевельнул губами Оська.

Возмущение у Норика метнулось опять. Пропало. Вместо него – удивление… догадка… недоверие… надежда…

– Ось…

– Да, – сказал Оська. – Да, Норик… – И стал тянуться зубами к узлу на локте, будто хотел поддернуть платок. Думаете, это легко? Тянулся, тянулся… чтобы не разреветься снова.

5

В сентябре опять забастовали учителя. И вновь был на улицах Города праздник.

Оська, Норик и Вертунчик шагали к бастиону мимо рынка, вдоль бетонной решетки. Главная торговля шла на рыночной площади, но и здесь, снаружи, было немало продавцов. Вертунчик уже несколько раз приценивался к безделушкам из мелких раковин, к брошкам и подвескам из камушков. Просто так. В карманах желто-красной юнмаринки Вертунчика не было, конечно, ни грошика.

– Барахольщик ты, Вертун, с тобой не соскучишься, – сказал Оська.

– Ага, – сказал Вертунчик.

– Сережку-то зачем прицепил? – спросил Норик. – Не девочка же…

– Пацаны тоже носят, сколько угодно… – Вертунчик потрогал у мочки уха спиральку из желтой проволоки. – А Бориска и Вовчик говорят, что в ней повышенная энергетика.

– На тебе и без того вон сколько энергетики бренчит, – заметил Норик. Сережка – уже сплошное излишество.

– Не-а!

Вот и поговори с ним.

Для Норика последнее украшение Вертунчика было новостью. Потому что Норик неделю пролежал в больнице на обследовании. Кардиограммы там всякие, анализы… Только сегодня выписали.

– Говорят, в ближайшее время не помру, – сообщил он.

Оська плюнул через левое плечо. Мысленно…

У бетонной решетки сидели старики и бабки, торговали самодельными щетками, клетками для птиц, морскими губками и сушеными крабами.

– Может, и Сильвер где-то здесь, – вспомнил Оська. – Он теперь начал резать из вишневого корня курительные трубки со всякими фигурками. На продажу. Жить-то надо, пенсия – кот наплакал…

– Открыл бы музей для всех, продавал бы билеты, вот и жил бы как миллионер, – легкомысленно заявил Вертунчик.

– Думаешь, так легко? – умудренно вздохнул Норик. – Бюрократы заедят. Музей-то надо регистрировать, налоги платить, всяким чиновникам взятки давать…

О бюрократах Норик знал не понаслышке. Они с мамой этим летом хлебнули всякого: жилье, прописка и все такое прочее. Мама Норика не хотела менять гражданство, а без этого нигде не брали на работу. Еле устроилась в портовую библиотеку. Ну да ладно, по сравнению с прошлым заботы эти были не страшные.

Оськин отец тоже с трудом нашел работу. Стал капитаном буксира “Сотник”. Не хотелось ему, моряку дальнего плавания, в портофлот, да что поделаешь, не сидеть же до бесконечности в резерве. Зато мама была довольна: папа почти каждый вечер дома.

Анка сперва стеснялась отца. Не раз она заводила разговор, что надо ей искать отдельное жилье. Сколько можно стеснять семейство Василия Юрьевича Чалки!

– Ладно, пока одна была. А когда появится этот… – И она смотрела намокшими глазами на свой округлившийся живот.

Анкин ненаглядный Шура Гайчик оказался “мерзавцем, подонком и паршивым уголовником”. Заявил, что женится на Анке, если только у нее не будет детей. Ни-ко-гда! Анка дала ему оплеуху, и любовь кончилась. Теперь Анку ждала обычная для многих судьба мамы-одиночки.

– Не выдумывай, – сказала ей Оськина мама. – Никуда ты от нас не поедешь. Вместе будем управляться с обоими.

“С обоими” – потому что в семействе Чалок тоже ожидалось прибавление, раньше, чем у Анки, совсем уже скоро. Недаром папа приезжал на Новый год…

“Ох и ясли будут дома, ох и вопли! – думал иногда Оська с содроганием. – Ну ладно, в крайнем случае буду убегать к Ховрину”.

Ховрин после случая с теплоходом “Согласие” выпустил несколько громоподобных репортажей. Их перепечатали газеты Федерации. Шум был на весь белый свет. Дело женщин быстренько закрыли. Не тронули даже тех, кто вернулся домой. Мама Норика не вернулась. Главным образом – из-за сына: тот отчаянно не хотел уезжать от друзей…

Оську ни на какие допросы не вызывали. Ховрин постарался, чтобы Оська остался в тени. Конечно, приятно быть героем, но мамино спокойствие дороже. Да и безопасность – штука не лишняя…

Сам Ховрин получил несколько писем, в которых неизвестные личности обещали ему скорую и мучительную гибель. Но, кажется, обошлось.

Ховрин съездил на две недели в Среднекамск, привез новое фото жены и сына и опять с головой ушел в работу. Издательство “Парус” готовило к выпуску его книжку о бриге “Мальчик”.

Кроме того, Ховрин разыскал в Морском архиве кое-какие материалы о капитане Астахове и собирался писать о его дальнейшей судьбе. Оказалось, что бриг “Мальчик” был выброшен на берег ураганом и загорелся от упавшего в рубке фонаря. Спасти судно не было возможности. Капитан и его экипаж по мелководью, плавнями ушли на территорию “вольного города Льчевска” поскольку им грозила погоня. И после этого у капитана Астахова было еще немало приключений…

Самое удивительное, что ни Ховрин, ни Оська и никто на свете не слышали о городе Льчевске. Где он? Может, в другом пространстве? В этом следовало разобраться…

Отчаянные ребята из таможенной спецгруппы, которая взяла “Согласие”, не получили орденов и повышения званий. Но и погон не лишились – это уже хорошо…

И вообще все было хорошо. Только Сильвер начал сдавать. Даже его гладкая лысина сморщилась и стала похожа на печеное яблоко. Недавно он сказал Оське:

– Тело сохнет, а душа сопротивляется, вот ведь как. По ночам все чаще вижу себя мальчонкой, как ты и Норик. Будто бегаю с дружками по песку у моря. Просыпаюсь и ничего понять не могу. Не верю сперва, что мне седьмой десяток. А потом… В общем, несправедливость природы какая-то.

Сейчас Оська рассказал про это Норику и Вертунчику.

– А коллекцию свою он хочет отдать Морскому музею. Ну, может, не сейчас еще, а когда совсем уж… Сын заставляет его в дом перебраться. “Хватит, – говорит, – жить как подземный отшельник, ты там совсем здоровья лишишься”…

– И Даниэля отдаст в музей? – насупился Норик.

– А вот и нет! – с удовольствием сообщил Оська. – Даниэля он отдаст капитану Грише на “Маринку”. Они ее там сейчас ремонтируют. Хотят сделать так, чтобы больше походила на старинную. Бушприт удлинят. А под бушпритом – Даниэль. Снова пойдет в море.

– Имя девчоночье, а на носу пацан. Так разве бывает? – усомнился Вертунчик.

– “Маринка”… это даже и не имя, если говорить точно… – Оська повторил рассуждения капитана Гриши. – Это, скорее, тип судна. Есть еще две таких шхуны, в Карске и в Заветном. Их тоже называют маринками, а имена – “Том Сойер” и “Легенда”… А эта будет “Мальчик”. В память о бриге капитана Астахова.

– Нас-то хоть прокатят? – ревниво спросил Норик.

– Там будут сменные ребячьи экипажи. Мы можем сделать свой.

– А медкомиссия? – опасливо спросил Норик.

– Ну какая там комиссия! Ведь не вокруг же света… В их флотилию всех берут, даже близоруких.

– Ось… а полоска больше не появляется?

– Не-а…

Темную полоску – тень ватер-штага – Оська больше ни разу не видел после той ночи на “Согласии”. Наверно, потому, что сделал свое дело – спас заложников.

У конца решетчатого забора, на пустом вытоптанном пятачке земли, сидел на корточках мальчик. Странный такой. Среди уличной пестроты он был… ну, как полоска незасаженной земли на яркой клумбе. В черных брюках, в черной футболке с длинными рукавами. И косая длинная челка мальчишки была очень темная. Из-под нее он поглядывал на прохожих.

Был он помладше Оськи и Норика, постарше Вертунчика.

Прохожие, может быть, удивлялись сумрачному виду мальчишки, но ничуть не удивлялись другому – тому, что перед мальчиком раскрыт обшарпанный чемодан и в нем почти до верха насыпаны солдатики. Всякие. Пластмассовые, оловянные, бронзовые, из дерева и пластилина. Пехотинцы, мотоциклисты, знаменосцы, рыцари, гусары, легионеры Цезаря…

Почти все знали, что есть в Городе особый обычай. Когда мальчик подрастает и кажется ему, что пора кончать игры в солдатики, он выходит на улицу, в парк или к рынку, садится на обочине и вот так открывает для прохожих свои сокровища. Бери, кто хочет!

Люди проходят и берут. Взрослые для своих детей, ребятишки для игр. Только нельзя жадничать и хватать горстями. Даже “малосольные” чтут закон: не налетают, не пытаются разграбить. Берут как все и как все говорят спасибо.

Оська, Норик и Вертунчик сели на корточки у чемодана. Мальчик взглянул из-под челки без улыбки, но по-доброму. И глаза не черные, как весь он, а серые…

– Можно? – спросил Оська.

– Конечно… Только по одному солдатику.

– А выбирать можно?

– Пожалуйста.

Норик выбрал тяжелого конного рыцаря.

Оська – барабанщика. Не такого, как прежний. Тот был из белого сплава, а этот – медный. И мундир не такой, и на голове не кивер, а фуражка. Но все равно барабанщик. Он, конечно, не станет ольчиком, но будет хотя бы памятью о старом.

Вертунчик взял оловянного матросика. И спросил:

– А можно для Бориски и Вовчика?

– Ну, возьми… если отдашь им.

– Я отдам… – Вертунчик взял еще гусара на коне и гладиатора. Подумал и задал новый вопрос:

– Ты ведь вроде бы не такой уж большой. Разве уже не играешь?

Оська и Норик с двух сторон дернули любопытного Вертунчика: зачем суешься в несвое дело. Но мальчик не удивился, не обиделся.

– А я в солдатиков никогда не играл. Это не мои, а брата… А он уже большой…

Что-то было в его голосе необычное. Какая-то скрытая жалоба, что ли. И тревога…

И Оська, Норик, Вертунчик не встали, не пошли сразу прочь. Норик шепотом спросил:

– А брат… С ним – что?

Наверно, увидел мальчишка сочувствие. Понял: эти трое чуют что-то.

– Брат… он совсем большой. А все не расставался с ними. А весной ушел в Хатта-даг, добровольцем. И пропал там, четыре месяца нет писем… Мы думаем, может, все-таки живой, в плен попал или в заложники. Мама уехала туда, искать, а сестра, она тоже большая уже, нашла чемодан и говорит: “Играл, играл в войну и доигрался… Не могу видеть, сердце болит. Иди раздай их, может, это принесет удачу…”

– Много он накопил их, – вздохнул Вертунчик. Наверно, не знал, что еще сказать.

– Много… А я загадал: если раздам их по одному за сегодняшний день, тогда… все будет хорошо.

Оська нащупал на груди шарик: “Пусть будет…” Но это был его шарик, а не мальчика.

Когда отошли, Норик придержал шаги.

– Ось! А если сказать ему про Цепь? Чтобы он как мы… Тогда, наверно, точно у него сбудется. А?

– Наверно…

– Идем!

– Не идем.

– Почему?

– А если он загремит? Было у мамы два сына, а… сколько останется?

– Но мы же полезем вместе с ним! Как ты тогда со мной!

– Я вот тебе полезу! Мы обещали Сильверу, что никогда…

– Обещали. Но раз такое дело…

– Тебя рано выписали из больницы, вот что, – сумрачно сказал Оська. – Надо было еще голову подлечить.

Норик надулся. Он иногда умел так…

– Ты сам подумай, – извиняющимся голосом начал Оська. – Ты один у матери. Если брякнешься, ей как жить?.. У меня-то все-таки проще: если что – будет скоро замена…

– Кому голову-то лечить надо? – язвительно спросил Норик.

Вертунчик выступил в роли примирителя.

– Ось! Когда маленький будет, вы как его назовете?

– Не знаю. Родители не хотят придумывать заранее, они суеверные. Вроде меня… А Чудовищу я сказал: “Анка, если будет мальчик, назови Оскаром, в мою честь…”

– А она? – покосился на Оську Норик.

– Я думал, она скажет: “Фиг тебе!” А она: “Ладно. А если девочка?” – “Тогда пусть будет Мамлюча!” Она: “Что-о?”

Посмеялись. Потом Норик остановился.

– Ребята. Он ведь не раздаст солдатиков за сегодня. Их там полный чемодан…

И опять вмешался Вертунчик. Все же он молодец, Вертун-побрякун!

– Бежим к нашим! Расскажем! Потом пусть каждый бежит в свой двор, собирает всех знакомых. А те – еще! День-то впереди большой!

И они побежали.

Впереди Вертунчик – бренча амулетами, которые висели на шее, на рубашке, на запястьях и под коленками.

Потом Норик – которому вообще-то бегать нельзя, но если очень-очень надо, то все-таки можно.

И Оська – который опять видел перед собой тугую линию ватер-штага.

1998 г

Content

Владислав Крапивин
Рассекающий пенные гребни
Приморская повесть

I. Солнце в дыму

1

2

3

4

5

6

7

8

9

II. Газетчик

1

2

3

4

5

III. Мальчик с брига “Мальчик”

1

2

3

4

5

6

IV. Горький лед

1

2

3

4

V. Ватер-штаг

1

2

З

VI. Время раздавать солдатиков

1

2

3

4

5