Владислав Крапивин

Пять скачков до горизонта

1

В рассуждении, что «раньше солнце светило ярче, трава была зеленее, а небо голубее», всегда слышится ирония. Мол, в детстве мы всё видим в радужных тонах. Но с другой стороны… Воздух и правда был чище, реки полноводнее, а тополиные листья в середине лета не корчились от бурых лишаев. И еще одна бесспорная истина: воздуха на планете было больше. Странно, что люди не обращают на это внимания. А ведь на то, что атмосфера стала жиже и легковеснее, неумолимо указывают приборы.

У меня таких приборов два. Это барометры-анероиды (анероидами ученые люди их называют в отличие от ртутных барометров – громадных, похожих на метровые градусники и нынче почти никому не известных).

Так вот, этих пружинных барометров-анероидов у меня пара. Один я купил лет пятнадцать назад. Заплатил какую-то ерунду. Сейчас такие приборы – заключенные в резные рамки, оформленные в старинном стиле – продаются в сувенирных отделах универмагов за бешеные деньги. А в конце восьмидесятых это был вроде как ширпотреб. Я подумал, что солидная круглая штука со стрелками будет хорошо смотреться рядом с прибитым к стене штурвалом, корабельными часами и моделью старинного парусника по имени «Арабелла». Барометр и правда вписался в интерьер моей «каюты». Я откинулся на диване и стал любоваться. И… вдруг меня царапнуло ощущение: что-то здесь не то.

Да, было явное «не то».

С детства я знал, что нормальное атмосферное давление – семьсот шестьдесят миллиметров. Мне было известно это еще в первом классе. Число 760 стояло на самой верхней точке круглой шкалы барометра, точно посередине. Под напечатанным старинными буквами словом « ПЕРЕМ h ННО ». То есть при таком давлении погода ожидалась самая обыкновенная: могло светить солнышко, могли набежать облака и брызнуть легкий дождик. Низкое давление – от 720 до 730 миллиметров – обещало «БУРЮ». А высокое – от 790 до 800 – «В.СУШЬ» (то есть «великую сушь»). Так утверждал барометр, который я помнил с семилетнего возраста.

А тот, что я купил в универмаге, говорил о другом. Если верить ему, нормальное давление составляло всего 750 миллиметров ртутного столба – именно эти цифры увенчивали шкалу и предсказывали переменную погоду. Буря обещала разразиться, когда стрелка скатывалась ниже 720-ти, а великая засуха наступала уже при 780-ти. То есть современный анероид делал поправку в минус десять миллиметров. Словно у атмосферы уже не хватало сил, чтобы давить на земную поверхность с принятой ранее силой и обеспечивать погоду на прежних условиях. Куда они девались, запасы воздуха-то? Может, его сожгли в полетах авиалайнеры? (Я слышал где-то, что за один рейс над Атлантикой большой самолет сжирает около шестидесяти тонн кислорода). А может, виноваты ядерные испытания?.. Или я просто ошибаюсь, вспоминая барометр своего детства?

Чтобы проверить себя, я поехал на край города, где у самого леса, в деревянном доме, обитала семья моего младшего брата. Самого брата уже не было на свете, он умер от неожиданно свалившейся болезни, не дотянув до сорока лет, такая вот судьба. А семья, постепенно разрастаясь, жила на прежнем месте. Я помнил, что раньше у них висел на стенке книжного шкафа старый барометр. Когда-то он принадлежал отцу брата, моему отчиму.

На сей раз барометра я не увидел. Стал расспрашивать. Моя взрослая племянница отмахнулась:

Валяется где-то в углу. У него стекло разбилось, стрелки отпали…

Я охнул, бросился разгребать за шкафом всякое барахло. Нашел, вытащил беднягу. Черная стрелка беспомощно болталась на оси. Медной стрелки-регулятора не было совсем. Расколотое пополам стекло тут же вывалилось и распалось на несколько кусков.

–М-да… – я вложил в это краткое слово красноречивую оценку ситуации.

А чего? – осторожно отозвалась племянница. – Рухлядь же…

– Не рухлядь, а семейная реликвия! – И я кратко изложил историю реликвии племяннице и двум ее хлопающим глазами сыновьям ясельного возраста. Сыновья ничего, конечно, не поняли, а племянница пробормотала:

– Я про это не знала…

– Разве отец не рассказывал?

– Я не помню…

Как принято говорить, вот она нынешняя молодежь…

– Я заберу эту штуку.

– Конечно, конечно…

В сорок шестом году, когда я был худосочным тюменским первоклассником, этот барометр висел в комнатушке с обитыми некрашеной фанерой стенами, рядом с окном. Фанера делала комнатушку похожей на каюту парусника – так мне нравилось думать. Жить от этого становилось интереснее. А вообще-то жилось тесно. Мы там обитали втроем: я, мама и отчим. В доме номер тридцать два на улице Смоленской (сейчас от этого деревянного квартала не осталось и следа). Дом был частным, принадлежал двум семействам. За тонкими стенками нашего жилища, справа и слева, обитали хозяева. Кроме взрослых, там были две вредные девчонки: Лилька – моя ровесница, и Галка – на год старше. Мои отношения с ними складывались неровно…

Барометр висел справа от единственного окошка, над краем дощатого стола, накрытого обтрепанной и прожженной утюгом клеенкой. Когда никого не было в комнате, я забирался на стол коленками. Клеенка липла к ним, а оставшаяся после обеда хлебная крошка мягко клевала кожу. Я отколупывал ее от колена и совал в рот (лето сорок шестого было голодное, каждая крошка – пища). Но делал это машинально. Мой интерес был сейчас в другом – в черной стрелке барометра.

…Отчим не раз упоминал в разговорах, что этот прибор правильнее называть анероидом. Но сам он тем не менее обычно употреблял слово «барометр». Вернее, он говорил «баром э тр» – с ударением на жесткое «э» в последнем слоге. Он был старый москвич, считал себя аристократом и нас с мамой часто упрекал за нашу «вятско-чалдонскую провинциальность». Потому что мама была родом из Вятки (нынешнего Кирова), а я появился на свет здесь, в Тюмени (о чем, кстати, никогда не жалел).

«Баром э тр» был памятью отчима о прежней жизни. О молодости. Он достался отчиму в 1912 году, когда тому исполнилось девятнадцать лет. В ту юную пору отчим был уже заядлым охотником и увлекался похожим на охоту спортом – стрельбой по «тарелочкам». Эти хрупкие черные мишени размером с чайное блюдце запускали в воздух специальными катапультами, и азартные стрелк и палили по летящим целям из дорогих фирменных двустволок. Спортсмены были в английских кепи с наушниками, френчах с накладными карманами и гетрах с пуговками (я это видел на старых фотографиях отчима). Отчим палил удачно. Однажды он занял в соревнованиях первое место.

Оплачивал тот стрелковый турнир (в наше время сказали бы «спонсировал») владелец московских магазинов точной механики. После соревнований он повел призеров к себе в главный магазин и предложил им самим выбрать награды.

– Чего там только не было! – с запоздалым сожалением вспоминал отчим. – Дорогие телескопы, хронометры, морские секстаны, новейшие пишущие машинки, микроскопы… Но я был скромен и робок…

– Трудно поверить… – каждый раз вставляла мама.

– Я же говорю: это происходило во времена беспорочной юности… И вот, вместо того, чтобы стать обладателем бесценного и уникального прибора, я пролепетал: «Вот этот баром э тр, если позволите…» Хозяин, видимо, подивился непритязательности молодого чемпиона и с поклоном вручил мне сей скромный приз…

Барометр и правда выглядел очень скромно. Подкладкой ему служила тонкая коричневая доска, выпиленная в форме перевернутой замочной скважины. Внизу, на широкой части, крепился круглый анероид, а над ним был вставлен в прорезь термометр с ртутным шариком и фаянсовой плашкой. На плашке – две шкалы. С буквой «С», что означает градусы по Цельсию, и с буквой «R» – то есть по Реомюру (нынче уже забытому). Украшали доску лишь несколько плавных линий и звездочек в стиле модного в начале двадцатого века модерна и простенький сквозной орнамент.

Такие приборы можно видеть и сейчас – в фильмах о времени столетней давности или даже в магазинах, где теперь немало всякого товара в духе «ретро». Но такие товары – лишь подделка под старину. А этот барометр (который и сейчас висит у меня в комнате) – настоящая старина. Мало того, он казался мне ужасно старинным и в давнем сорок шестом году. Тем не менее, барометр был точен и работал исправно.

Задержав дыхание, я тихонько стукал ногтем по стеклу (помните, как мальчик Никита в книжке Алексея Толстого про детство этого Никиты?). От щелчка черная стрелка слегка дергалась вправо или влево. Если влево – к дождю (и возможно, к грозе). Если вправо – к солнечной безоблачности. Убедившись, что грозы пока не ожидается, я радостно вздыхал и устанавливал контрольную медную стрелку над черной – чтобы потом заметить отклонение. А после начинал разглядывать шкалу барометра.

Слова «буря», «перемhнно», «в.сушь» были напечатаны витиеватым, как в старинных журналах «Нива» буквами (такие журналы я видел у давнего приятеля Пашки Шаклина). На нижнем крае круглой шкалы виднелась мелкая надпись: «Альфредъ Мейнертъ, Москва. Кузнецкiй Мостъ.» Был ли этот Мейнерт мастером, изготовившим барометр, или владельцем магазина точных приборов, я не знал. И отчим этого не помнил. Зато он хорошо помнил старинное правописание и гордился, что до сих пор точно знает, где следовало писать «е», а где «ять». Иногда (хлебнув из четвертинки) он выводил огрызком синего карандаша на полях газеты крупные слова и внушал мне и маме:

– Ну как можно было так надругаться над русским языком! Что сказал бы Александр Сергеевич, если бы увидел, как фамилию его пишут не «Пушкинъ», а гнусно и бесхвосто – «Пушкин»! Или «Россия», а не «Россiя». Или наконец «балбес», а не «балбhсъ». Какими балбесами надо быть, чтобы придумать такое!

(Как я выяснил в последствии, «балбесъ» писался через «е», а не через «ять»; но отчим, возможно, полагал, что это слово происходит от слияния двух: «балда» и «бhсъ» – тот, что из пушкинской сказки про Балду.)

Мама при этих разговорах оглядывалась на тонкую фанерную стенку, а потом рвала и сжигала в эмалированном тазике полоски бумаги со старинными синими буквами (после этого в комнатке долго не исчезал запах горелой газеты). Вполголоса мама укоряла отчима, что три года северных лагерей (из которых он спасся чудом) не отучили его держать язык за зубами (вставными, кстати сказать, потому что настоящие зубы ему при допросе выбил следователь НКВД)…

Разглядывая барометр, я вспоминал рассказы отчима про его давнее детство, про Москву времен писателя Куприна, певца Шаляпина, ресторана «Яр» («Яръ»!) и городовых в длинных белых рубахах и с тяжелыми шашками – «селедками». «Никого они не преследовали и не угнетали. Загуляешь в компании до середины ночи, когда магазины закрыты, а водка кончилась, выйдешь в переулок, крикнешь: «Городовой!» Он тут же перед тобой, как из-под земли. «Что угодно, господа студенты?» – «Бутылочку бы, голубчик…» – «Ох уж эта молодежь…» И дует в свисток. В тот же миг откуда ни возьмись дворник. «Что прикажете, ваше благородие?» – «Бутылку водки! Ж-живо!» – «Слушаюсь!»…

–Ты и тогда без водки не мог… – вставляла мама.

– А ты не можешь, чтоб не подцепить, когда человек вспоминает счастливые времена…

Те времена ему и правда казались счастливыми. Семейство было не бедное. Совсем наоборот. Обитало оно или в большущей квартире недалеко от Красной площади, или в подмосковном Останкино (где и не пахло тогда никакой телестудией). Два брата и две сестры учились в гимназиях, ходили на катки и в театры, катались в ближнем лесу на лыжах, а летом плавали по пруду на парусной лодке с выдвижным килем. Родители не досаждали детям излишней опекой, хотя бывало, что за провинности наказывали. За мелкие – лишением сладкого блюда после обеда, а за серьезные – по всем правилам: тонким прутом, срезанном в родном останскинском парке.

– Младший брат верещал, как зайчонок, прижатый капканом, а я старался не вопить слишком громко, стискивал зубы, – с ностальгическими вздохами вспоминал отчим. Я морщился. Мне было жаль воображаемого зайчонка

Мама вставляла замечание:

– По-моему, мало тебя драли…

– А много и не надо, – добродушно разъяснял отчим. – После такой процедуры несколько недель ходишь как шелковый… – И поглядывал на меня. Я фыркал. Знал, что меня он тронуть никогда не посмеет. Пусть только попробует, мама-то рядом…

2

Отчима я не любил. Но барометр любил. Этот прибор был словно маленькой машиной времени, которая переносила меня в давние времена. Глядя на него, я представлял себе старую Москву, тогдашние заснеженные улицы, закутанных в башлыки гимназистов, извозчичьих лошадей с паром из ноздрей, шумные рынки с горячими калачами, ранние сумерки со звоном колоколов и свечками рождественских елок, мерцающими сквозь ледяные узоры окон. Тогдашняя Москва казалась мне слегка сказочной, уютной и безопасной. Это опять же по рассказам отчима, а рассказывал он умело, когда увлекался (начитанный был человек, с почти законченным университетским образованием…). Он со вкусом описывал переулки Замоскворечья, дребезжащие трамваи, редкие неуклюжие автомобили по названию «Руссобалтъ» и многочисленные лавки с вывесками, среди которых попадалась странная: на белом кафеле крупные синие буквы «ЧИЧКИН». Именно так, без привычного тогда твердого знака на конце. Владелец молочных магазинов Чичкин таким образом старался привлечь внимание покупателей. Москвичи добродушно посмеивались. А учителя, когда кто-то из гимназистов забывал о твердом знаке в хвосте слова, кончавшегося на согласную букву, пренебрежительно говорили: «Экая, сударь, у вас чичкинская орфография». И, конечно, снижали оценку.

– Впрочем, в приятельской переписке, между собой, мы тогда часто пренебрегали твердым знаком, – вспоминал отчим. – Потому что на кой черт он был нужен…

– А как же «надругательство над русским языком»? – напоминала мама.

– Одно дело литература, другое мелкая житейская суета, – ловко вывертывался отчим и поглядывал на тумбочку с электроплиткой. За тумбочкой (я знал это) была спрятана початая чекушка. «Мелкая житейская суета…»

А барометр я любил не только за его принадлежность к старой Москве. Больше – за другое. Мне казалось, что он из семейства тех таинственных инструментов, что служат штурманам и ученым на кораблях, в обсерваториях, на метеостанциях и в экспедициях, которые уходят открывать неведомые области планеты. За дальние горизонты .

Ох, все эти секстаны, барографы, хронометры, рефракторы, монокуляры, анемометры и прочие удивительные приборы, про которые я читал у Жюля Верна, Станюковича и знаменитого капитана Бадигина (да, читал в свои неполные восемь лет, вот такое «эрудированное» дитя). Мне казалось, у этих полусказочных предметов есть невидимая связь с природой. Не одна лишь прямая, но и «обратная» – то есть когда приборы не только показывают давление атмосферы, скорость ветра, температуру, точное время и высоту светил, но в свою очередь могут влиять на них. Я трезво отдавал себе отчет, что влияние это крохотное, чуть заметное – ну, как махание крыла бабочки на поток ветра. Но все-таки… И мне казалось, что если собрать вместе миллион барометров и разом передвинуть на них стрелки с грозовой погоды на «ясно», тучи тут же разбегутся и над землей засияет безмятежное солнце. Пусть не над всей Сибирью, а хотя бы над Тюменью, где выпало жить не очень храброму первокласснику Славке.

Рассуждения эти диктовались тем, что я побаивался грозы. Да чего там «побаивался»! Отчаянно трусил, если темнело небо и начинал перекатывать в воздухе свои пустые фанерные ящики отдаленный гром. А отчим, который знал о моих страхах, любил заметить, уходя с обеденного перерыва на работу:

– Вроде бы опять потемнело на горизонте. Может загромыхать…

Кстати, именно от него я услышал впервые слово «горизонт» (по крайней мере, так мне помнится). И сперва оно мне показалось зловещим. Похожим на слово «гроза». Ведь там и там столько одинаковых неласковых букв: «г», «р», «з» и будто прикатившаяся из слова «г о ре» буква «о» (не круглая, а угловатая). Лишь после, из книжек, я узнал истинный смысл термина «горизонт» – полный приключенческой синевы и призыва к путешествиям. И тогда придумал, что этот термин состоит из двух слов: «Гори, зонт!». То есть пусть зонт неба разгорается от зари. И обещает ясный день…

Мой страх перед грозой не был пустым. Однажды могучее атмосферное электричество совсем рядом со мной показало свою страшную силу. Это случилось душным июльским днем. Воздух стал серым, как от пыли, и неподвижным, небо заволокло клубящимся сумраком. Гремело пока не сильно, но многообещающе. Стрелка барометра съехала на «в. дождь» (то есть «великий дождь»). Ох, что будет…

Я съежился на своей жесткой кушетке и укрылся до носа маминым старым ватником (будто он мог от чего-то защитить!).

– Мама, закрой окно.

Мама закрыла широкую, размером во все окно створку. Но оставила растворенной форточку. Сказать «закрой и ее» мне было стыдно: получится, что окончательный трус.

Мама побрызгала из кружки на пол и стала подметать его щеткой на длинной палке. При этом напевала вполголоса. Я смотрел на форточку. За окном что-то ровно зашумело. Может, приближался «в. дождь»? Но шум был какой-то другой. Вдруг он оборвался, и наступила томительная, задавившая уши тишина. Я увидел, как в форточку вплыл мутно-желтый, наполненный грязноватым светом шар. Размером с наш круглый будильник. Шар повис над столом. Он вращался с такой бешеной скоростью, что вращение это как бы превращалось в неподвижность.

Я закаменел от ожидания неизбежной и громадной беды. Будильник вдруг бешено застучал, но время остановилось. Шар вертелся, вертелся в этом замершем времени и вдруг с невероятным треском превратился в огненную стрелу. Стрела ушла в щель на крышке подполья. На этой крышке стояла мама. Прямо у ее босоножек загорелась доска…

Дальше в моей памяти все скомкалось. Кажется, я всхлипывал и повторял: «Я говорил, я говорил… А вы все только одно… что я трус…» Мама прижимала меня, зачем-то кутала в ватник и гладила по отросшей за лето челке. С двух сторон прибежали соседки-хозяйки. Затушили тлеющую крышку подпола, потом стали всплескивать руками и говорить маме: «Господь уберег…» (Позже я понял, что так оно и есть.) Форточку, разумеется, закрыли наглухо. За ней уже шумел ливень, и этот громкий, но ровный гул вносил в мою душу некоторое успокоение: я знал, что дождевые струи ослабляют между тучами и дождем электрическое напряжение.

Минут через пятнадцать с работы примчался под ливнем отчим (его контора «Заготживсырье» была в четырех кварталах от дома, на углу улиц Герцена и Грибоедова). Он перепуганно спрашивал: не случилось ли с нами беды? Оказалось, что четверть часа назад всю округу потряс небывалый раскат грома. Видимо, в ту самую секунду. Мы-то его не слышали за взрывом нашей шаровой молнии, а ближние улицы содрогнулись от небывалого грозового удара. Кое-где в тот миг вылетели стекла, а отчима, который говорил по телефону с каким-то «Райпотребсоюзом» отшвырнуло от аппарата. И связь оборвалась.

– Мне показалось, что аж дым пошел из трубки, – живописал свои ощущения отчим.

Обсудив происшествие, взрослые пришли к выводу, что рванувший в нашей комнате «шарик» был лишь частью крупномасштабной атмосферно-электрической атаки, которой подверглись ближние кварталы. И слава Богу, что все обошлось, только пол слегка обгорел…

Во время этих рассуждений, я съеженно сидел на кушетке, продолжал кутаться в телогрейку и размазывал слезы. И тихонько икал (было у меня в ту пору такое свойство: с перепугу начинал икать). Мама утешала меня. Отчим тоже не стал в этот раз подтрунивать, сел рядом и деловито разъяснил, что сейчас бояться уже нечего. Подобные грозовые удары – явление очень редкое, и по теории вероятности (есть такая наука) в ближайшие годы мне уже не придется стать их свидетелем. А этим летом – тем более. Вот и гроза уже откатывается…

В самом деле, раскаты звучали все отдаленнее, вспышек уже не было, дождь шумел успокоительно: все, мол, позади. Мама приоткрыла оконную створку – чтобы выветрить запах гари. Я снова поежился, но спорить не стал. Со двора вошел запах мокрых тополей и огородных грядок. У крыльца ободряюще загудело жестяное ведро, которое хозяйка тетя Тася поставила под водосточную трубу.

Я взглянул на барометр. Он чуть покосился (наверно, от воздушной волны), однако службу нес. Черная хвостатая стрелка его заметно отошла теперь от контрольной медной стрелки вправо – тоже утешала меня, обещая скорое улучшение погоды.

3

…Да, но я отвлекся. Начал рассказывать, как нашел разбитый барометр среди хлама, а пустился вспоминать грозу сорок шестого года. Ладно, возвращаюсь во взрослую жизнь.

Барометр я уложил в портфель и привез домой. Застелил стол белой скатеркой, уложил на нее пострадавший прибор – как больного в операционной. Приготовил тонкие отвертки, пинцеты и клей… Для начала я склеил эмульсией ПВА треснувшую пополам фаянсовую шкалу термометра, заново укрепил ее в прорези. Потом вынул из оправы анероида осколки стекла, аккуратно насадил болтавшуюся стрелку на ось. Но это было лишь началом. Предстояло починить механизм.

Тончайшая спиральная пружинка лопнула и отскочила от валика, соединенного рычажками с круглой ребристой коробочкой. (Я с детства знал, что в коробочке заключено «безвоздушное пространство», поэтому она так чутко реагирует на колебания воздушного давления.) Кончик пружинки был надломлен, пришлось его «ампутировать». Я опасался, что это повлияет на точность показаний барометра, но делать нечего. Затем очень долго я старался вставить укороченную пружинку хвостиком в прорезь на валике. Не получалось (Не получалось! Не получалось…) Я повторял попытку за попыткой (не сломать бы только…) Время шло, а удачи не было. Но – странное дело! – я не испытывал досады ни на себя, на барометр. Мне казалось, что я лечу пострадавшее живое существо, которое можно спасти только жалостью и терпением. Кроме того, мне всегда нравилось возиться с устройствами, в которых есть медные шестеренки, рычажки, валики и пружинки. Даже простенькие механизмы от выброшенных часов-ходиков казались мне в детстве удивительными и таинственными. Завораживала зубчатая взаимосвязь одних шестеренок с другими, а всех их вместе – со Временем! (Если бы собрать миллион таких латунных машинок вместе и запустить их одновременно, можно было бы, наверно, влиять на движение секунд и минут, замедляя или ускоряя обороты шестеренок…) Что уж говорить о внутренности будильника, который мама однажды отдала мне «на растерзание»!

А лет двадцать назад я даже починил корабельный хронометр, который мне подарили балтийские моряки (у меня есть о нем роман). Затаив дыхание, натягивал слетевшую с барабана цепочку, подкручивал на балансире цилиндрические грузики, регулируя точность хода… Но в это время я был уже взрослый и при всем уважении к точной механике не ощущал мистического замирания. А вот в детстве…

Вспоминаю, как однажды меня, шестилетнего, позвал к себе старший приятель-сосед Пашка Шаклин. Кроме него, никого у них в комнате не было, но он все же приложил палец к губам (от чего я тут же проникся ощущением тайны и приключения). У высокого комода стояли наготове два табурета. Пашка встал на один, а на другой велел встать мне. Перед моим носом оказался коричневый, с бронзовыми накладками, ящик граммофона.

Граммофон был мне знаком давно. Я даже помню, как старший Пашкин брат Володя вместе с моими братом и сестрой и с их гостями-приятелями однажды танцевали под этот граммофон, хотя уже тогда, в пору патефонов и трескучих самодельных радиол, он считался старинной вещью. Да, я видел этот звуковой аппарат часто, но понятия не имел, что там внутри.

Пашка с важностью опытного мага отвел в сторону мятую трубу с тиснеными узорами, снял, поднатужившись, с оси тяжелый, покрытый пыльным зеленым сукном диск и наконец поднял верхнюю доску ящика – словно крышку квадратного сундучка.

– Смотри…

Я и так смотрел, замирая от чудесности происходящего. Из ящика, будто из сундука с кладом, пахло пылью и медью. Мне открылось множество желтых и серебристых валиков, шестеренок и рычажков, посреди которых царила свернутая в спираль стальная лента. Все было непонятно, однако в этом хитром сочетании механических деталей я чуял таинственную закономерность. Пашка с прежним значительным видом вставил в боковое отверстие никелированную ручку, завертел. Часть валиков тоже завертелась, пружина проснулась, стала закручиваться плотнее, ощутимо напрягая металлическую силу. Пашка нажал какую-то планку и сразу ожила вся внутренность граммофона. Завращались маховички, зашуршали зубчатые колесики, с мягким журчанием завертелась блестящая вертикальная ось, на которую раньше был насажен диск…

– Зд о рово, да? – шепнул Пашка, словно становясь теперь моим сообщником. Я часто закивал и обнаружил при этом, что у меня болтается отвисшая от изумления челюсть. Захлопнул рот, но ни капли изумления не растерял. А еще одним чувством была благодарность Пашке…

Зачем он показал мне все это? Решил похвастаться? Или бескорыстно захотел удивить и порадовать младшего соседа? Возможно, и так – ведь у нас было нечто вроде дружбы, хотя Пашка чаще поддразнивал меня, чем удостаивал приятельского общения. А может, он сам лишь недавно открыл для себя устройство граммофонной внутренности, и ему не терпелось поделиться?

Впрочем, об этом я размышлял много позже. А в тот момент просто погружался в пахнувшее медным окислом, сухими еловыми дощечками и старым лаком чудо. В том, что я вижу чудо, не было сомнения. Тогда мне еще были неведомы простые тайны механической звукозаписи. Я считал, что песни и музыка рождаются внутри граммофонных и патефонных коробок, а пластинки лишь подсказывают механизмам, как оформлять эти звуки, какие именно слова и мелодии выпускать наружу из своих рупоров.

…Впрочем, и теперь мне порой кажется так же. Это когда я завожу старенький коричневый патефон и запускаю на нем довоенную «Рио-Риту», песни Вертинского или тяжелые, столетней давности пластинки с прижизненными записями Шаляпина. Записи – это, конечно, важно, а все-таки главное таинство музыки рождается там, внутри обтянутого потертым коленкором чемоданчика. И никто не разуверит меня в этом детском убеждении…

Ну ладно, опять увело меня в сторону от сюжета… Пружинку я все-таки вставил. Повернул стрелку на нужное деление (как раз передали по радио сводку погоды). Круглого стекла не нашлось, я заменил его тонким плексигласом. Повесил барометр над стареньким маминым электрокамином, на котором в давнем дружном соседстве стоят дорогие мне с детства существа: зеркальце старшей сестры, мраморный кролик, суровый керамический красноармеец в буденовке… (Именно существа, а не вещи, потому что они для меня как живые, даже зеркальце.) Теперь предстояло ждать несколько часов или даже дней: как сильно будет ошибаться починенный прибор…

Он никак не стал ошибаться! Несмотря на укороченную пружинку! Хвостатая черная стрелка и теперь точно указывает миллиметры ртутного столбы, о которых сообщают в теленовостях синоптики. Честь и слава Альфреду Мейнерту с Кузнецкого Моста (неважно, мастеру или торговцу)! Прибор почти столетней давности добросовестно фиксирует нынешнее давление атмосферы (и не его вина, что оно становится слабее). А барометр, купленный в советском универмаге частенько врет. Впрочем, не сильно. И я на него не в обиде. Это даже интересно – сравнивать показания двух приборов начала и конца двадцатого века. Вроде как ты дежурный метеоролог и сидишь в заснеженной метеостанции недалеко от полюса, под радужным северным сиянием… Это опять проснулось во мне воображение семилетнего Славки.

Ну, а раз уж оно проснулось, есть смысл припомнить, что же было дальше в тот день, отмеченный шаровой молнией.

Главное – то, что во мне поселилось радостное чувство освобождения от страха. Я поверил словам отчима о теории вероятности и о том, что в будущем гроз можно не бояться. По крайней мере, в близком будущем. А нынешней грозы – тем более. Она ушла далеко, солнце зажглось за окном на мокрых листьях черемухи и на картофельной ботве.

Я вышел на двор, забрался по приставной лестнице на покатую крышу. Солнце успело нагреть ее, над гниловатым тесом поднимался пар. Казалось, он даже щекочет ноги. Мокрые доски под босыми ступнями были ласково-теплыми. Пахло сырым деревом, влажными кирпичами печной трубы и бархатным мхом, чьи пушистые валики зеленели в желобках и щелях кровельного настила. А издалека все сильнее пахло промытой тополиной листвой. Я стал дышать глубоко и весело.

Туча давно уже скатилась к самому краю неба и там казалась жалко растрепанной и нестрашной. Она открыла в синеве половинку бледной дневной луны.

Станешь тут бледной при таком солнце!

Вымытые крыши ослепительно бликовали под лучами. А вдали горели золотом верхушки городского сквера. «Гори, зонт…» – опять вспомнилось мне. Правда, настоящего горизонта, где небо сливается с краешком земли, с низкой крыши видно не было. Его заслоняли деревья и здания центральных улиц (хотя и невысокие, но все же закрывающие дальнюю даль). Зато в нескольких кварталах от меня высоко и с чудесной стройностью поднималась над крышами, ярко белела на солнце колокольня Спасской церкви. Впрочем, тогда я не знал еще этого названия – Спасская. Это просто была для меня Белая башня, знакомая с самого раннего детства, привычная и любимая. И мне было известно, что это храм , хотя и закрытый в давние времена.

Я не был верующим мальчиком (в те-то октябрятско-пионерские годы!). Но… и совсем неверующим тоже не был. По крайней мере, с уважением и пониманием смотрел, как мама иногда вынимала из сундука маленькую икону с Богородицей и мальчиком Иисусом и, перекрестившись несколько раз, аккуратно прятала ее обратно. И сейчас я вдруг вспомнил слова соседок, что маму от молнии «уберег Господь». Благодарность за это спасение, за эту послегрозовую солнечность, за окутавшую меня радостную безопасность тепло поднялась у меня в груди – так, что даже защипало в глазах. Словно только что дочитал хорошую книжку, в которой наши победили всех врагов и все, кто любил друг друга встретились и не расстанутся навеки. Я глубоко вдохнул тополиный воздух и неумело, но размашисто перекрестился на сияющую белую башню. И ничуть не боялся, что кто-то может в этот миг увидеть меня с улицы. Вернее, даже не думал про такое…

– Славка, ты чего там делаешь! – раздалось со двора. Это появились внизу мои друзья-приятели Володька и Виталик.

– Смотрю на горизонт! – весело соврал я. Впрочем, было ощущение, что говорю правду.

– Айда к Маслозаводу! Там такая лужа разлилась, можно играть в морской бой! – крикнул Виталик. А Володька добавил:

– Целый океан!

Кто же не хочет побывать в океане! Я почти кубарем скатился по лестнице, и мы побежали по мокрой траве.

…А за настоящим, далеким горизонтом я побывал тем же летом, но уже в августе. Незадолго до того, как стал второклассником.

4

Однажды в конце августа отчим собрался на загородные картофельные поля. Не знаю точно, в чем там было дело. Кажется, какой-то колхоз или совхоз попросил городских жителей помочь в уборке раннего картофеля и обещал расплатиться натурой. Видимо, работники конторы «Заготживсырье» оказались в числе этих помощников. (Кстати, не понимаю – зачем? У всех сотрудников были городские огороды, на задах той же конторы. Летом я не раз трудился там, помогая окучивать картошку тяжелой и длинной тяпкой. Не исключено, что начальство отправило работников «живого сырья» на колхозные гряды в порядке мобилизации). Не помню, ездил ли отчим копать картошку, но как-то в субботу он объявил, что ему причитается доля за «трудодни» и завтра ее надо вывезти с поля. Для этого придется с «коллегами» отправиться за город, в трудовой десант.

Мама отнеслась к такому сообщению подозрительно. Мол, знаю я эти десанты. Одна только выпивка под кустами

Отчим изобразил оскорбленную невинность. Какая выпивка?! Люди собрались работать! И, к тому же, разве картошка нам не нужна? Кажется, обещанное партией и правительством продуктовое изобилие пока не наступило (мама заоглядывалась на стены). А если его, отчима, подозревают в нехорошем, он может взять с собой Славку (меня, то есть). Пусть будет свидетель, что «ничего такого не имело места».

Я возликовал. А мама испугалась:

– В этакую даль! Пешком!

– Какая даль? Это за деревней Новые Юрты. От дома до поля всего девять километров, я подсчитал… – Отчим любил точность. – Два часа неспешного пути. А обратно вернемся на машине…

Потом он добавил, что мальчикам надо привыкать к походной жизни. Вот когда он был таким, как Славка, то…

Мама только рукой махнула. Поняла, что в данном случае у меня и отчима полное согласие.

До той поры я ни разу не бывал за пределами нашей Тюмени. А тут вон какой путь! Это для взрослых «всего девять километров», а для меня «целых девять»! Почти десять! А горизонт виден всего за шесть или семь (я где-то читал про это). Значит, предстояло путешествие за горизонт !

Рано утром я стал собираться в поход. Мама предложила пойти в легоньких сандалиях, но я храбро сказал: «Нет, в сапогах». В самом деле, это же не городская прогулка, а почти что экспедиция ! Впрочем, сапоги были не тяжелые. Низкие широкие сапожки из какого-то легонького кожезаменителя, обшарпанные и с латками в разных местах. Мама по дешевке купила их мне на толкучке – для слякотной погоды, когда приходится добираться до школы через густую уличную грязь и лужи. Отчим дал этой обуви пренебрежительное название «опорки», но я своими сапогами гордился. Думал, что они придают мне мужественный, почти солдатский вид.

Как понимаю сейчас, вид был не очень боевой. Большущая выгоревшая пилотка (мне подарил ее Пашка Шаклин) съезжала на уши. Цыплячья шея длинно торчала из разношенного ворота сизого от стирок хлопчатобумажного свитерка. Сморщенные голенища болтались вокруг тощих, обтянутых заштопанными чулками ног. Штаны были коротенькие, хотя в моем понимании почти военные, потому что мама сшила их из полинялой гимнастерки (тоже купленной на рынке). Помочи защитно-полевого цвета мне казались похожими на лямки парашютиста. А в то походное утро к ним добавились еще такие же лямки маленького вещевого мешка, который для меня выудил из своего охотничьего имущества отчим. Мешок был почти пуст, лишь побрякивали там эмалированая миска да алюминиевые кружка и ложка. Сперва я хотел сунуть ложку за голенище, но мама сказала, что это не гигиенично. И добавила в мешок два ломтя хлеба, завернутые в газету.

Поверх четырех лямок добавились крест-накрест два тонких ремешка – от походной фляжки, которую уступил мне отчим, и от его же монокуляра (половинки бинокля), в который я собирался рассматривать преодолеваемую пешим порядком местность. С перепоясанной таким образом грудью казался я себе героическим партизаном, открывателем новых земель и пилотом полярной авиации – одновременно…

Двинулись в дорогу мы около восьми часов утра. Было прохладно и солнечно. «Баром э тр» предсказал ясную сухую погоду, и у меня не было никаких дурных предчувствий. И вообще была на душе сплошная радость – предвкушение дальней дороги.

У нас оказался попутчик – незнакомый мне дядька, сослуживец отчима. Какой-то бесцветный и неинтересный. Ну и ладно! Лишь бы не лез ко мне с разговорами, как взрослый к маленькому. Через недолгое время вышли мы на улицу Республики и дошагали по ней до двух мостов – через Лог с речкой Тюменкой и через нашу многоводную (как мне казалось тогда) Туру. С высокого берега я увидел заречные дали, которые замыкал настоящий горизонт – сизая грань земли, отороченная гребешком еле различимого леса. Ну, эту картину мне приходилось видеть и раньше, не первый раз был у реки. Но ведь теперь-то мой путь лежал дальше видимой грани – за горизонт. По крайней мере, так мне хотелось думать. И укрепиться такой моей мысли помог отчим.

– Смотри, вон деревня Парфеново, а левее и дальше Новые Юрты…

– За которыми те самые поля?

– Не сразу, но вскоре…

Возможно, это было свойство моего детского зрения, но за Новыми Юртами (как стало понятно позже, через несколько лет – совсем недалекими) я не разглядел никаких полей. Деревня показалась мне уходящей дальним краем к самой кромке различимой местности. Это лишний раз убедило меня, что поля уже за чертой горизонта. И сердце сбивчиво затюкало…

Мы вышли на мост. Далеко внизу желтая вода вертела у быков-ледорезов неторопливые воронки (попробуй-ка туда попасть – ой-ёй-ёй…) Отчим хотел взять меня за руку, но я самолюбиво дернул локтем – не маленький. Хотя, по правде говоря, шагать у шатких деревянных перил, по жидкому дощатому настилу было страшновато. Ну, ничего, перешли. Двинулись по одноэтажным улочкам З а реки, что раскинулась на низком, заваленном сосновыми плотами берегу. Орали петухи… Взрослые шагали неторопливо: то ли понимали, что мне трудно поспевать за ними, то ли просто незачем было спешить (работа – не волк…) Говорили о своем. Отчим жаловался, что никак не может наскрести деньжат, чтобы купить хотя бы совсем небольшую лодку-плоскодонку для охоты на ближних озерах и заводях. Это была его давняя «занозистая» мечта. Я вспомнил, что даже в конторской стенгазете по этому поводу был помещен рисунок, который назывался «дружеский шарж» – в шуточном разделе «Кому что снится». Длинноносый понурый отчим сидел на берегу и с завистью смотрел, как счастливые обладатели лодок вдалеке палят из ружей по растрепанным перепуганным уткам. И надпись была:

Как вкусн о

Утиное мяск о ,

А лодочки нет…

Белобрысый спутник в парусиновой фуражечке понимающе кивал и говорил, что постарается найти человека, у которого можно приобрести одноместный дощаник «совсем за гроши».

Кстати, через несколько лет отчим все-таки купил легонькую плоскодонку у какого-то заречного пьяницы. Но охотился на ней не часто – ведь надо было искать машину, чтобы перевозить лодку то на одно, то на другое озеро (а в ближних речных заливчиках, куда можно добраться «своим ходом», дичи становилось все меньше). В конце концов плоскодонкой завладел я, оснастил ее мачтой и парусом и с двумя друзьями-девятиклассниками (да еще с собакой Султаном) совершал на этом одноместном суденышке плавания по родной Туре. Как не потонули, уму непостижимо. Впрочем, где-то я уже писал про это…

По деревянной дороге – лежневке – мы наконец миновали заречную слободу, через засохшие болотца добрались до деревни Парфёново и по ее краю зашагали к Новым Юртам – они к Парфёнову почти что примыкали. Я вертел головой – здесь были для меня совсем неведомые края. Правда, раньше я видел эти деревни, но издалека, с высокого тюменского берега, а это все равно, что на картинке…

Нынче Парфёново и Юрты стали частью города, но в ту давнюю пору они были совсем отдельными поселениями. И вот я, пацаненок, никогда не покидавший своего города, оказался в «другом населенном пункте». Это факт представлялся мне полным особого значения и крайне важным для моей биографии (такое слово – «биография» – в ту пору я уже знал).

Улицы двух деревень были такие же, как на окраинах Тюмени, но я надеялся, что обязательно увижу что-то особенное, такое, чего в «нашем городе» нет. И… увидел! Удивительный дом!

Вообще-то он был такой же, как другие, разве что чуть побольше остальных. Обшитый потемневшими досками, с мятой железной крышей и кривыми водосточными трубами. Но над ним поднималась узкая остроконечная башня с круговым балкончиком и тонким полумесяцем на воткнувшемся в небе длинном шпиле.

Я задрал голову.

– Ой, это что?!

– Это мечеть, – сказал наш попутчик почему-то назидательным тоном. А отчим разъяснил:

Татарская церковь. Христианские храмы всегда с крестами, а здесь, видишь, молодая луна. Такой у мусульман символ.

А башня называется «минарет», – добавил попутчик с прежней назидательностью.

Но я уже и сам догадался! Вспомнил, что видел картинки с минаретами в книжке про Маленького Мука. И сразу представил, как сейчас медленно выйдут из-за мечети величавые верблюды с ковровыми тюками, на которых восседают невозмутимые дядьки в громадных чалмах. Но вышла обыкновенная босая девчонка с русским обличьем, лет десяти, с тощей косой, грязными коленками и в замызганном зеленом сарафане. Она тащила куда-то на веревке клочкастого пса, который упирался всеми лапами. Девчонка посмотрела на меня и показала язык. Я ответил тем же. Но этот эпизод не разрушил во мне сказочного впечатления от мечети. Все равно это был «настоящий минарет», словно где-нибудь в Багдаде. Я оглядел его от ржавой крыши до полумесяца в монокуляр. В оптическом приближении жестяной полумесяц оказался слегка помятым, но это не испортило ощущени сказкиния. Я поправил многочисленные лямки и зашагал за мужчинами.

Шагалось легко. Я храбро помотал головой, когда отчим спросил, не устал ли, обогнал его и попутчика и затопал впереди. Широкие голенища чиркали меня по ногам и при этом шуршали, словно бормотали что-то то веселым шепотом. Вода во фляжке ободряюще булькала. Пилотку я снял и сунул под лямку на плече, как солдат в жаркий день сует ее под погон.

За деревней опять потянулась болотистая пустошь, и казалось, что уж здесь-то не увидишь ничего интересного. Однако слева от дороги, метрах в ста, я разглядел непонятные строения. Было похоже на приземистый деревянный кремль с частоколом и кривыми башенками.

– Это что?

– Видать, лагерь какой-то был… – как-то неуютно отозвался попутчик.

– Пионерский? – наивно уточнил я.

– Уж куда как пионерский, – хмыкнул попутчик. – Для зэк а лагерь, мальчик. Видишь, вышки и проволока…

Тут я и сам сообразил. Вот балда! Ведь и у нас в Тюмени, совсем недалеко, на Ялуторовской, был похожий «кремль» – высокий частокол с колючей проволокой и вышки под острыми четырехскатными крышами. И все знали, что это городская тюрьма (и говорили про это неохотно, вполголоса). И что такое «зэк а », я тоже знал – от отчима. Теперь отчим шагал молча и смотрел прямо перед собой. Я виновато примолк. «Швырк-швырк», – говорили мои сапожки.

Я тоже стал смотреть перед собой и увидел, что справа у дороги подымаются высокие деревья – березы и сосны. Они стояли тесно, и было их много.

– Это лес, да? – спросил я осторожно, опасаясь опять «влипнуть» с неумелым вопросом. И влип.

– Это мусульманское кладбище. Для татарского, значит, населения, – разъяснил попутчик.

Холодок прошел под моим тонким свитерком.

Раньше я никогда не бывал на кладбище. Даже рядом не был. Правда, известное всем Текутьевское кладбище всегда синело в конце улицы Герцена, где я жил до переезда на Смоленскую, но оно было в такой дальней дали, что казалось иным, нереальным миром. Так же, как деревни, видимые с откосов над Турой. А теперь этот потусторонний мир подступил вплотную к дороге и придется идти рядом с настоящими могилами. Может, не смотреть?

Но отчим, который считал, что «мальчики должны расти мужчинами», учуял мою боязнь. Взял меня за плечо и подтолкнул с обочины к подступившим деревьям.

– Смотри, вот могила. Никогда не видел, да?

Среди вековых берез поднимался из мелких синих цветов серый камень с полукруглым верхом. Плоский, без всяких изображений и надписей. Холмик еле угадывался под травой. Видать, могила была очень старая. Звенела солнечная тишина. Я сжал в себе боязнь и шагнул к камню. Даже осторожно потрогал его, понимая, что прикасаюсь к «неведомому».

Пожалуй, мои чувства не были страхом. Я не боялся смерти. Я знал, что моя старость, и даже просто взрослость еще в таких далеких будущих временах, что о них пока просто не имело смысла думать. Это будут совсем иные времена, когда на всей Земле построят коммунизм (то есть не станет продуктовых карточек и денег, в школах отменят двойки, каждый человек получит электрический автомобиль и отдельную комнату для жилья). Люди тогда станут запросто летать на Луну и на Марс, и ученые – конечно же! – придумают таблетки для бессмертия. Но надгробный камень шевелил во мне мистические ощущения иного мира. К этому миру следовало относиться осторожно и уважительно…

– Смотрите-ка, груздь! – вдруг весело известил нас попутчик. – Да какой большущий, стервец! У самой дороги спрятался. И не червивый… Эй, тимуровец, спрячь-ка его в свой рюкзак. Дарю…

Груздь в самом деле был хорош. Очень крупный, крепкий, с воронкообразным углублением на серо-желтой шляпке. Но я не обрадовался подарку. Буркнул:

– Зачем он, один-то…

– Бери, бери, – распорядился отчим. – Дома пожарим с картошкой, будет грибная приправа.

Мне совсем не хотелось картошки с приправой из гриба, выросшего рядом с чьими-то истлевшими костями. Созвучие слов «гриб» и «гроб» тут же непрошено зашевелилось в голове. Но спорить я не решился. Пришлось снять и развязать вещмешок, положить «подарок» рядом с миской и ложкой.

–Смотри, чтобы не раскрошился, – предупредил отчим. «Раскрошится – туда ему и дорога!» – решил я.

За кладбищем болотистая низина потянулась с двух сторон от дороги. Желтели островки высохшего тростника, а кое-где, среди темно-зеленой осоки, мерцали проблески воды. Над ними носились туда-сюда сизые птицы, размером с галок. Я спросил отчима, как они называются. Тот, видимо, не расслышал, а попутчик живо откликнулся:

– Когда я был пацаном, вроде тебя, мы их звали «морские голуби». Потому как они все у воды норовят…

Мне это понравилось. Конечно, до моря были тыщи километров, но необычное птичье имя придавало местности некую романтическую окраску.

А еще такую же окраску придавали облака. Они постепенно возникали в синеве словно бы из ничего, обретали пышные, как у старинных парусов, формы, наливались солнечным светом. Вообще-то я знал, что кучевые облака могут превратиться в грозовые, но пока что опасности не было заметно, в желто-белой облачной окраске не таилось и намека на сумрачные тени.

Летали коричневые бабочки-крапивницы, попискивали пичуги. День становился жарким. Я поглотал из фляжки нагревшуюся воду. Не то, чтобы очень хотелось пить, а так, для разнообразия. Потому что дорога теперь казалась скучноватой. Впереди была все та же низина с редкими островками кустов и телеграфными столбами вдоль обочины. Вдали она сливалась с бледным небом, и сизая черта этого слияния была теперь, конечно, настоящим горизонтом. Но где они наконец, эти поля с картошкой? Неужели все еще за чертой? Я оглянулся назад. Там еле виднелись низкие крыши Новых Юрт, карандашиком торчал минарет с неразличимым месяцем, чуть ближе, но тоже далеко уже зеленело кладбище. А г о рода я не различилил. За Юртами стояло солнечное марево.

«Если смотреть с городского берега, то нас тоже не было бы видно, – рассудил я. – Значит мы уже за горизонтом. За тем, который виден оттуда…» Однако эта мысль не слишком взволновала меня. В ногах уже постанывала усталость. Поскорее бы кончился этот путь.

5

…Путь кончился неожиданно. Оказалось, что болотистая местность сменилась ровным травянистым пространством с кучками низкорослых кустов. За кустами обнаружились мужчины и женщины (человек пятнадцать), которые, сгибаясь, бродили вдоль рыхлых земляных полос. Как тут же выяснилось, это и есть работники конторы «Заготживсырье». Они собирали с гряд уже выкопанную картошку и укладывали в ящики с длинными приколоченными палками. Ящиками были носилки, работники перетаскивали их за собой. А потом самые крепкие относили ящики к дороге и высыпали картошку в приготовленные у обочины мешки. Представительная дама по имени Роза Яковлевна Грузновато (чья должность называлась «предзавкома») сухо выговорила отчиму и нашему попутчику за опоздание. Мол, их сотрудники давно уже работают, а они… Попутчик вроде бы застеснялся, а отчим не смутился. Ответил в том смысле, что в его распоряжении не было потребсоюзовской «эмки», которая доставила бы его на поле, как ее, Розу Яковлевну. А что касается других «картофельных энтузиастов», то они помоложе, потому и явились, как «ранние пташки». Роза Яковлевна поджала губки.

Остальные коллеги отчима претензий не высказывали, а изъявили только радость по поводу появления дополнительной «рабсилы». Длинный дядька по фамилии Никифоров даже предложил отметить этот факт пятиминутным перекуром и «глотком из горлышка». Но товарищ Грузновато пронзила его взглядом и Никифоров стал в два раза ниже.

Мы включились в работу. Да, я тоже включился. Снял вещмешок, монокуляр и фляжку и начал вместе с другими подбирать клубни, отряхивать их от земли и бодро швырять в ящик. Сперва такое дело показалось даже увлекательным. Ну, и ощущение, что участвую в общей важной работе, тоже придавало бодрости. Но где-то через полчаса заныла поясница. А солнце жарило все крепче. Я скинул свитерок, остался в майке.

– Ишь какой неутомимый пионер, – сказал наш попутчик, работавший неподалеку. Я глянул хмуро. Во-первых, я еще не дорос до пионерского звания, во-вторых, уловил в похвале попутчика снисходительное хмыканье.

Наконец объявили долгожданный перекур. Все ушли с гряд на границу поля. Женщины сели в кружок, мужчины стали кучкой, задымили «козьими ножками», запах махорки поплыл над полем. Потом отчим взял меня за руку. Отвел метров на двадцать. Там среди жесткой травы стоял одинокий стожок. От него вкусно пахло сеном.

– Садись, отдохнем, – солидно, как взрослому напарнику, предложил отчим (еще чуть-чуть, и скажет «давай закурим»). Мы сели и спинами завалились в сено. Звенела летняя тишина. Кучевые желтые облака стояли над нами, как солнечные острова. Сидеть бы так до вечера. Но зычный голос «предзавкомши» уже скликал всех на работу. Отчим шепотом назвал начальницу толстой дурой и поднялся. Поднялся и я.

Посиди еще, я сейчас приду, – сказал отчим. И через несколько минут вернулся с пустым мешком. – Давай-ка наберем сена, отвезем домой. Пригодится…

– Зачем пригодится? – удивился я. Ни коровы, ни козы у нас, естественно, не было. Да и у хозяев нашего дома тоже.

– Ну, мало ли… – отозвался отчим. Скорее всего, он и сам не знал, зачем нам это сено. Решил, видать: раз подвернулось под руку добро, с какой стати упускать.

– Оно же, наверно, колхозное, – строго сказал я.

– С чего ты взял, что колхозное! Какой-нибудь жулик-единоличник накосил для своей буренки общественную траву да сметал в сторонке. Не обеднеет, если мы у него позаимствуем чуть-чуть. Всего-то мешочек.

Я представил, как, вернувшись домой, вытряхну сено на дворе и буду кувыркаться в нем вместе с Володькой и Виталиком. И заодно рассказывать о своем путешествии…

Отчим сказал, что мешок – наш собственный, не казенный.

– Я его прихватил из дома на всякий случай. Смотри, легко отличить…

Мешковина была отмечена черной заплатой в виде буквы «г» – на месте вырванного углом лоскута.

Мы набили мешок сеном старательно и туго. Он разбух, но тяжелым не стал. Я легко взвалил его на голову и унес к другим мешкам. Там отчим сказал:

– Ты пока не возись с картошкой, погуляй до обеда. А то наломаешь спину с непривычки-то, она у тебя еще не закаленная… – Казался он в тот день каким-то непривычно заботливым…

Моя трудовая сознательность была не столь высокой, чтобы я снова рвался на «картофельные позиции». Рассудив, что пришел сюда не работать, а просто заодно с отчимом, как бы на прогулку, я прихватил монокуляр и отправился обозревать окрестности.

Обозревать особенно было нечего, даже с помощью оптики. Равнина, кустики, крыши какой-то деревни вдали. Я отошел подальше, оказался в чуть заметной ложбинке и, поскольку спина побаливала, лег в траву. На живот. Уперся подбородком в ладони. И тогда… Тогда я сделал открытие!

Оказалось, что вокруг нет ничего, кроме ближней земли и неба. Меня окружала травянистая поверхность с мелкими желтыми цветами (я не знал, как называются). Края поверхности – с торчащими цветочными головками – неподалеку от меня соединялись прямо с небом, где громоздились желтые аэростаты облаков. Ну, а… раз место соединения земли и неба называется горизонтом, значит, меня окружал именно горизонт. Такой, до которого я мог буквально дотянуться рукой или, по крайней мере, добросить клубком скомканной травы!

Вот это да!

Ведь пространство, окруженное со всех сторон горизонтом – это целый мир! Можно сказать, целая вселенная! Пускай крохотная, но отдельная , моя! И пусть на короткий срок, но она принадлежала именно мне!

Едва ли я думал тогда именно этими словами. Но ощущение было именно таким. Я чувствовал себя, как путешественник, открывший необитаемый материк. Или даже планету!

Не знаю, долго ли я лежал там, будучи в властелином целого мира. Над миром плыли невесомые, похожие на белых пауков семена – примета теплого августа. Время остекленело… Потом отчим издалека, из-за горизонта, окликнул, позвал меня обедать.

Все опять стало обыкновенным, но понимание, что я снова могу уйти в собственный мир, окруженный, хотя и маленьким, поросшим травяной щеткой, но настоящим горизонтом, теперь делало меня уже другим, не прежним . Я даже поглядывал на взрослых с тайной снисходительностью – они не знали мою тайну.

Черпая из ведра кружками и поливая друг другу на руки теплую воду, мы помыли (не очень старательно) руки. Я вытащил из мешка миску и ложку. Подвязанная серым фартуком тетка налила мне в миску жидкую картофельную кашу с тушенкой (вернее, с ее запахом). Хлеб я достал свой – те два ломтика, что положила в мешок мама. (При мысли о маме, оставшейся за горизонтом, сделалось немного грустно). Я сел, привалившись к фанерному ящику с палками, поставил вмиг прогревшуюся миску на колени…

Мужчины вытащили наконец бутылку с сургучной головкой и походные металлические стопки.

– Только по одной, – сурово предупредила Роза Яковлевна Грузновато. Ее заверили, что «даже не по одной, а по половиночке»…

Я сглотал картофельную кашу-похлебку, но от добавки отказался. Это «походное блюдо» (по выражению отчима) было подгоревшим и недосоленым. Ладно, скоро домой! Потому что все мешки уже были заполнены и выстроены шеренгой у дороги (в том числе и наш с сеном). Вот-вот должна была приехать колхозная полуторка. Она увезет в город и картошку, и тех, кто ее собирал.

И полуторка (расхлябанная, дребезжащая, с сердитым шофером) приехала. Шофер начал крикливо руководить погрузкой, хотя сам ни одного мешка не поднял. Наконец, когда осталось мешков пять, он заявил, что «кончай этот базар, больше машина не потянет, она не верблюд, когда такая гора, а сверху еще толпа всякой интеллигенции». Его пытались убедить, что «никакой горы нет и толпы тоже», но мужик уперся. Видать, приятно было ощущать власть над интеллигенцией, да и о машине он, конечно, беспокоился больше, чем о всяких там ни на фиг не нужных ему горожанах.

Караулить оставшиеся мешки оставили какого-то колхозного мужичка и пожилую женщину по имени Анна Кондратьевна – кажется, конторского счетовода. Мне отчим сказал, что посадит меня в кабину. Я побаивался ехать с крикливым водителем, но, с другой стороны, прокатиться в кабине, где аппетитно пахнет бензином и прыгают на циферблатах приборов таинственные стрелки, было заманчиво.

Но когда мы подошли к кабине, то увидели, что там восседает Роза Яковлевна Грузновато. Комплекция «предзавкомши» вполне соответствовала ее фамилии, и ни щелочки свободного пространства в тесноте кабины не оставляла.

–Так это что же? Ребенок должен трястись в кузове на мешках?! – вознегодовал отчим.

Шофер злорадно сообщил ребенок трястись на мешках «ни в коем разе» не будет. Возить детей в перегруженном кузове он не имеет права. «Если какое происшествие, кто пойдет за проволоку? Не вы, а я!»

Товарищ Грузновато заявила, что «эмку» она с утра отпустила, а в кузове она с ее радикулитом, язвой желудка и воспалением коленного сустава ехать не может. «Мне туда и не забраться». И добавила, что отчиму вообще не следовало брать с собой мальчика. «Потому что не пикник». Отчим заскрежетал вставными зубами. Но Роза Яковлевна другим, уже сладким голосом сказала:

– А зачем Славику ехать сейчас? Пусть отдохнет здесь, погуляет, половит бабочек для школьной коллекции. Как моя Аллочка… А когда машина вернется за остальными мешками, он поедет домой с полными удобствами…

Этого еще не хватало! Оставаться в чистом поле с какими-то незнакомыми дядькой и теткой! С какой стати! Я домой хочу!

Отчим отвел меня в сторонку.

– Ну что поделаешь с проклятой бабой…

– Тогда вы тоже останьтесь!

– Да не могу я. Скажут: сюда опоздал на работу, да обратно не поехал. Там ведь надо разгружать на складе мешки… Да ты не бойся. Для машины девять километров туда-обратно это же полчаса. Даже для такой черепахи. Оглянуться не успеешь, как вернется…

Я догадывался, что отчимом руководит не стремление участвовать в коллективной разгрузке, а возможность еще разок–другой приложиться к бутылке в компании сослуживцев. Но говорить ничего не стал. Гордо сжал губы и отошел (потому что заскребло в горле).

Отчим поспешно переговорил с Анной Кондратьевной, которая пообещала «не спускать с мальчика глаз». И машина укатила. Наш бывший попутчик зачем-то помахал мне (совершенно по-дурацки!) из кузова своей парусиновой фуражечкой.

Я ощутил себя брошенным посреди пустыни. Сел, прислонившись к мешку с сеном. Обида разъедала глаза. Чтобы не пустить слезу при Анне Кондратьевне и незнакомом мужичке, я ушел опять в ложбинку, лег в траву и оказался внутри своего горизонта. Это слегка утешило меня. Но через какое-то время Анна Кондратьевна стала меня звать, кричать, чтобы не отходил далеко. Я не стал унижаться до споров, снова сел у мешка, привалился к нему. И кажется, вздремнул. И очнулся, с пониманием, что прошло уже немало времени…

Я с самого начала был почему-то уверен, что машина не вернется. По «закону подлости», который при разных случаях любил поминать отчим. И полуторка-развалюха с вредным водителем в самом деле не приехала. Ни через час, ни через два.

– Половина пятого уже, – сумрачно сказала Анна Кондратьевна, глянув на часики. – А он, окаянный, застрял невесть где. Через два часа с пастбища Зорька вернется, корова моя, а доить некому, если не приду вовремя… Видать, придется пешком. Ты как? Пойдешь или будешь ждать тут?

У меня застонали спина и ноги. Но оставаться здесь с чужим деревенским дядькой! А если машина не вернется вовсе, тогда что?

–Я пойду!

Анна Кондратьевна поговорила о чем-то с мужичком. Наверно, разъяснила ему, что, поскольку колхозная машина не пришла, то пускай он, представитель здешнего хозяйства, и караулит мешки, а у нее больше нет возможности. Тот и не спорил. Ему, видать, все равно было, где проводить время.

И мы пошли…

6

Обратный путь был долог и тягостен. Во-первых, накопилась усталость. И не только в мышцах, но и, так сказать, в душе. Я ведь был уверен, что домой поеду на машине и в мыслях своих ничуть не был готов к обратному пешему маршу. Во-вторых, Анна Кондратьевна шагала широко, видать, торопилась к своей недоенной Зорьке. Правда, она часто спохватывалась, оглядывалась на меня и замедляла шаги, но скоро забывалась и опять добавляла скорость.

Я не жаловался, старался не отставать. И в конце концов приноровился к ритму. Но все равно было трудно. Тем боле, что вещмешок был теперь не пустой. Отчим его чуть не наполовину насыпал картошкой. Это когда еще мы собирались возвращаться на полуторке. Он сказал:

– Мешки-то сперва на склад повезут и в какой день выдадут, еще неведомо. А тут сразу свежая картошечка, на ужин, с постным маслицем.

Я даже облизнулся. И отчим облизнулся. Наверно, представил, как перед таким аппетитным ужиным сделает глоток из припасенной в укромном уголке чекушки. Насыпая картошку, он забыл про спрятанный в рюкзачке груздь, а я нее стал напоминать. Если этот кладбищенский гриб рассыплется в труху, туда ему и дорога…

Впрочем, картофельный груз не казался мне тяжелым, я о нем почти не думал. Гораздо больше беспокоили ноги. Мои «опорки» разболтались и все заметнее чиркали жесткими кромками голенищ по икрам, натирали сквозь чулки кожу. И пятки стали болеть. Я боялся, что на них появились мозоли. Кроме того, я после обеда все-таки по-солдатски сунул за правое голенище ложку (мамы-то рядом не было), и теперь она тоже ощутимо скребла ногу.

Наконец я попросил Анну Кондратьевну остановиться. Сел на краю дороги, снял сапожки, постанывая, стянул чулки, затолкал все это имущество (вместе с ложкой) в мешок, поверх картошки. На пятках и правда были пузыри, я морщась, потрогал их мизинцем. Погладил помусоленными ладонями натертые голенищами места, скомандовал себе «раз-два-три» и рывком поднялся. Анна Кондратьевна помогла мне снова надеть рюкзачок, фляжку, монокуляр. Ободряюще сказала:

– Вот и молодец, босому-то оно куда как легше. Только гляди, ногу не наколи…

Я не боялся наколоть ногу. Все лето я то и дело бегал босиком, кожа на ступнях была крепкая…

Босому и правда стало легче. По крайней мере, на некоторое время. Теплый воздух обвевал ноги, ступни щекотали растущие у края дороги травинки – я шел у самой обочины.

Миновали кладбище, и теперь я не обратил на него внимания. Потом оказались в Новых Юртах. Мне почему-то казалось, что я снова увижу девчонку с собакой и она опять покажет мне язык. Но увидел только сидевшую на заборе тощую кошку (она язык не показала, лишь зевнула). На мечеть я взглянул мельком, теперь она не напоминала о восточных сказках…

Прошли и вдоль Парфёнова. Ноги наливала ровная тугая усталость, но я к ней уже притерпелся. Ко всему притерпелся. Кроме мысли, какой еще далекий путь впереди… Несколько раз нас обгоняли грузовики и Анна Кондратьевна поднимала руку: думала, что подберут нас, утомленных путников. Но машины равнодушно проскакивали вперед, оставляя за собой теплую пыль и запах бензина.

Чтобы подбодрить себя, я иногда начинал размышлять, что все-таки есть у меня радость, которую не прогонит никакая усталость. Мое открытие! Мое умение окружать себя собственным горизонтом и оставаться один на один с землей и небом, в мире, где только трава, бабочки, птицы и облака… От этих мыслей и правда становилось легче.

Однако облака, о которых я вначале думал с удовольствием, начинали внушать беспокойство. Они становились грузнее, гуще. У некоторых начали темнеть бока. В воздухе появилось предощушение грозы (не обязательной, но возможной), которое я умел чувствовать загодя не хуже «баром э тра». Не хватало еще оказаться посреди поля под молниями и ливнем! Я попытался утешить себя тем соображением, что большой опасности все равно не будет. Ведь отчим объяснял про теорию вероятности. Но тут же возникло здравое возражение, что он мог и соврать. Разве мало он врал маме и мне! Вот и сегодня тоже: обещал, что придет машина, а где она, в какое провалилась место? Я даже назвал шепотом такое место самым подходящим словом, и от этого опять стало легче. Но тут же я сцепил пальцы замочком – чтобы погода не обиделась на меня за неподходящее выражение и не наслала в отместку грозовую тучу…

Наконец, когда вышли на лежневку, ведущую мимо «лагеря», через сухие тростники и болотца с морскими голубями, впереди открылся город. Он стоял на высоких откосах, поэтому видны были только прибрежные крыши и церковные башни. Я тогда не знал их названий, но помнил каждую. И сейчас различал хорошо. Вон справа купола двух церквей старинного монастыря (он всегда казался мне сказочным городком). Вон в самом центре панорамы моя белая башня. Иногда я называю ее «книжной», потому что в этой бывшей церкви теперь библиотека и я туда записан, в детский отдел. А рядом с ней не видная отсюда, но все равно реальная школа, в которую скоро опять придется ходить, во второй класс (об этом я вспомнил без удовольствия). Недалеко от «книжной» башни – еще одна, стройная, так и рвущаяся в небо. Говорят, скоро эту церковь опять сделают действующей, то есть разрешат молиться в ней верующим… А левее остальных – небольшая колокольня, рядом с которой я никогда не бывал, видел ее только издалека, если ходил с мамой и отчимом на пристань. Что в ней нынче, я не знал, но всегда радовался, если замечал эту башню над крышами и заборами протянувшихся вдоль реки улиц.

И теперь я радовался всем башням города сразу! Они были, как маяки для плывущего из дальних морей матроса (на звание капитана я не претендовал). Одно только плохо: если я смотрел на башни в половинку семикратного бинокля, они казались близкими, прекрасно различимыми (хотя и прыгали от моих шагов), а когда отрывался от окуляра, башни как бы уносились от меня в недосягаемую даль. И сразу становилось ясно, что еще шагать да шагать…

А облака над далеким городом, над дорогой, над моей головой громоздились уже совсем не по-доброму, и в них все заметнее набухала сизая краска. То, что соберется гроза, уже не вызывало сомнения. Вопрос только в том: застигнет ли в пути или позволит добраться до дома? Ох, кажется, не позволит…

Впрочем, в тревожных размышлениях была и польза: они отвлекали от усталости и заставляли топать поспешнее…

Все когда-то кончается. Под синими сгустившимися тучами перешли мы мост, дошагали до старинного здания музея с колоннами и деревянной пожарной вышкой. Здесь Анна Кондратьевна сказала:

– Мне ведь теперь в другую сторону, в Затюменку. Доберешься один-то, знаешь дорогу?

Чего ее было не знать! Вон, за несколько кварталов отсюда, за круглой «Ленинской» баней, за красным польским костелом с колоколенкой-малюткой, белеет моя башня. А от нее и от школы я в прошлом учебном году топал домой каждый день – всего-то семь кварталов!

Я заверил Анну Кондратьевну, что доберусь благополучно. Мне хотелось, чтобы она скорее ушла и не заметила, как я боюсь надвигающейся грозы.

– Ну, а если дождиком накроет, переждешь на каком-нибудь крылечке…

Пережду, – нервно сказал я. Гремело уже недалеко, а один раз над баней проскочил желтый зигзаг.

Крупный дождь ударил, когда я прошел два квартала. Я укрылся под узорным чугунным навесом кирпичного особняка (там, кажется была поликлиника). Струи лупили по доскам тротуара так, что те даже прогибались. И гремело крепко, и сверкало недалеко. Я вздрагивал. Но… видать, сказались прошлые переживания и усталость и боялся я грозы не как прежде, а словно по привычке. Будто даже не я, а кто-то другой, на кого я смотрю со стороны. Когда гроза откатилась (и утомленный мой страх – тоже), я сел на ступеньку и протянул ноги под слабеющие струи. Дождь ласково смыл с ног боль и утомление. Правда не надолго, а до той поры, когда я снова двинулся в путь.

Но теперь это был уже недалекий путь к дому. Пробилось солнце, засветилась над башней радуга, запахло как всегда после свежего дождя – тополями и сырыми досками тротуаров. И я затопал гудящими ступнями по этим доскам, по бликующим лужам… Вот и школа, вот и улица Дзержинского, вот поворот на улицу Герцена… Здесь ноющая боль в ногах и спине снова усилилась. Словно подвергла меня последнему испытанию. Можно было свернуть в старый, родной для меня двор, где я жил раньше, целых семь лет, зайти в гости к старшей сестре и ее мужу. Они тут же начнут кормить и поить меня, мазать на пятках мозоли, уложат отдыхать… Но мама-то, наверно, уже с ума сходит от тревоги. Да и вообще… во мне жило понимание, что всякий трудный путь надо проходить до конца.

И я прошел. По Герцена, по Первомайской, по Смоленской. Пересек мокрый, искрящийся от дождя двор. Прошлепал по пахнувшему жареным луком и примусом коридору, потянул обитую фанерой дверь, встал на пороге, увидел маму, отчима. И… расплакался.

7

Не разревелся я, а именно расплакался. Тихо и неудержимо. Капли начали падать с подбородка на половицы и на босые ступни, чиркать по перетянутыми лямками свитеру. Плакал не от усталости, не от боли в ногах, а, видимо, от всех переживаний и от обиды.

Мама подскочила, прижала (и от нее пахло мамой – ее руками, волосами, теплым утюгом от кухонного передника).

– Господи, где ты пропадал! – (На макушку мне тоже упала капля.) – Что с тобой случилось? Я всех обегала: куда ты девался…

– Да… – всхлипывал я в передник. – Сказали, что обратно на машине, а сами… Попробуйте-ка пешком туда-обратно… почти двадцать километров…

Отчим топтался рядом и негодующе выговаривал:

– Да как же так… Она же обещала… Ну я ей…

– Молчи уж, – сказала мама. – Кинули ребенка в картофельной борозде…

Почему то эти слова – «в картофельной борозде» – показались мне особенно горькими, и я расплакался сильнее.

…Ну, всё в конце концов проходит – и слезы, и первые расспросы, и горячие радости, по поводу благополучного конца приключений. Через четверть часа я лежал на кушетке, мама зачем-то растирала мои ноги полотенцем, смоченным в слабом растворе уксуса, и оба они – мама и отчим – слушали мой уже спокойный, без слез, рассказ о путешествии. Почему-то их обоих больше всего удивляло (и даже восхищало!), что я принес домой картошку.

– Почему ты ее не высыпал? – допытывалась мама. – Тащил такой груз!

А я только пожимал плечами (хотя в лежачем положении это было не совсем удобно). Выбросить картошку из вещмешка мне в дороге ни разу не пришло в голову. Ну, по правде говоря, не такая уж это была тяжесть. Мама потом взвесила на безмене – оказалось четыре с половиной кило. А кроме того, это же была пища. Продовольственный продукт ! У меня, пацаненка, все свое детство прожившего впроголодь, рука не поднялась бы выбросить то, что можно съесть. Лишь кладбищенский груздь вызывал у меня сомнения. Но картофельные клубни размололи гриб в труху, и мама выкинула его останки в помойное ведро. А потом стала кормить меня овсяным киселем с молоком (кто сейчас помнит, какое это восхитительное блюдо?).

Отчим, слушая меня, взрывался время от времени театральным негодованием:

– Нет, как она могла! Стерва! Я с ней поговорю!.. – Это он о «предзавкомше» Грузновато. Оказалось, что незадолго до моего возвращения, он ходил к Розе Яковлевне домой, и та «обрисовала ситуацию». Водитель полуторки, когда привез мешки на склад, заявил, что второго рейса делать не будет, потому что у него бензина осталось «на кошкин чих» – только чтобы дотянуть до колхозного гаража. А оставшиеся мешки, мол, не его дело. «И неча на меня орать, как старшина в окопах, я вам неподчиненный». Роза Яковлевна принялась хлопотать о другой машине, выпросила в соседней конторе фургончик марки «Додж» (тогда, после войны, этих американских «доджей», «студебеккеров» и «шевроле» в советских учреждениях было немало – помощь союзников). Поехала снова на поле («хотя я и так вся была разбита»), привезла оставшиеся мешки в город. «Но вашего мальчика и Анну Кондратьевну мы ни на поле, ни на дороге не видели. Наверно, они поехали на попутной машине…»

– И как она могла вас не увидеть! Куриная слепота! Дрыхнула, небось, в кабине! – шумно возмущался отчим. Конечно, он чувствовал себя виноватым, что оставил меня там, в поле. И теперь вину эту прятал под шумным возмущением. А мама ему ничего не отвечала и смотрела косо. Мол, будет у нас с тобой потом отдельный разговор. Не выдержав таких взглядов, отчим вдруг заявил, что пойдет к этой «доцветающей розе» снова и выяснит все подробности. Чтобы поставить вопрос на профсоюзном собрании. А сначала, прямо вот сегодня, сейчас, выскажет ей про все это дело свое мнение один на один. Простыми интеллигентными словами. «А потом вырву ей из толстой задницы ноги!»

– Не валяй дурака, – сказала мама. Но отчим, булькая от жажды справедливости, устремился за дверь.

Мама только рукой махнула. Понимала, что он, поостыв на улице, к «мадам Грузноватой» не пойдет. Лишь бы не повстречал какого-нибудь одного знакомого и не завернул с ним в ближнюю подвальную забегаловку, которая у них именуется «Метро»…

В этот момент пришли мои приятели – Володька и Виталик. Тревожились: нашелся я или нет. Потому что мама недавно ходила к ним, узнавала: не «застрял ли» я у ребят по дороге домой (вещь маловероятная, но каких только вариантов не придумаешь, тревожась о сыне!).

Сейчас мама, гордясь мною, поведала Володьке и Виталику о моем трудном путешествии, а я скромно похвастался лопнувшими мозолями на пятках.

– И всю поклажу дотащил, ни выбросил ни одной картошечки, – снова похвалила меня мама. Будто я мог на ходу выбрасывать клубень за клубнем!

– Картошка это ништяк, – небрежно прокомментировал я. – А вот почти двадцать километров в сапогах малость запомнились… – И я опять поболтал в воздухе натертыми ногами. Слегка царапнула совесть: ведь пройденных километров было все-таки не двадцать, а восемнадцать. Но… я же говорил «почти». И, к тому же, если прибавить то, что я ходил еще там, по полю, то, может, два десятка и наберется.

Приятели оценили мой «подвиг». Володька – со сдержанным пониманием. Он вообще был немногословным и мудрым, да и постарше меня и Виталика, перешел в третий класс. А Виталик – всегда шумный и возбужденный (так, что пузырьки на губах) – восхищался мной от души. Сравнивал мои доблести со своими и великодушно отдавал мне предпочтение:

– Да-а! Мы с тетей Ларой в июне были у тети Маруси в Падерино и там заплутали в бору и прошли пятнадцать километров. Но, конечно, это меньше, чем ты. Да еще я не в сапогах был, а в тапочках, и без груза…

Я просто физически, всей кожей, ощущал, как растет в глазах приятелей мой авторитет. И это было чрезвычайно важно. Потому что за последние недели ему, авторитету этому, несколько случаев нанесли ощутимый урон.

Недавно мы втроем на улице играли в красных конников (рубили деревянными саблями крапиву), а мимо проходил незнакомый дядька с рослым рыжим псом. Пес шел без поводка. Ему не понравилось, как мы замахиваемся сосновыми клинками, он загавкал и бросился к нам. Виталик храбро укрылся за Володькой. Тот повел себя еще храбрее – врезал псу по морде. Дядька ухватил своего «волкодава» за шиворот и, ругаясь, оттащил. Но я все это узнал позже. А в тот решительный момент с ревом кинулся во двор и захлопнул калитку. (Кстати, такой случай был уже не первый.)

Потом я объяснял, что это у меня «нервные последствия» (повторял мамины слова). Мол, в раннем детстве на улице Герцена меня напугал скандальный соседский шпиц Марсик и с тех пор страх перед собаками «растворился в моей крови».

Володька сочувственно кивал. Он меня никогда не упрекал за все мои грехи: вранье, хитрости и (мягко выражаясь) недостаток храбрости. Это был славный такой, светловолосый и тонколицый мальчишка, рассудительный и умелый во всех делах. Мне очень хотелось быть похожим на Володьку, но порой он подавлял меня своей снисходительностью, больше, чем Виталик своими шумными разоблачениями. Впрочем, Виталик в тот раз не упрекал меня, а просто добивался полной правды. Хлопая пузырящимися губами, он требовал:

– Ты только не ври! Скажи сразу, что струсил, и тебя поймут! Просто честно скажи!

Но я не мог так честно. Я продолжал про Марсика и застарелый нервный испуг. Тогда Виталька усилил нажим:

– А если ты окажешься на фронте и на тебя фрицы выпустят стаю учёных собак? Тогда что?

– Балда ты! Какие фрицы? Их давно всех разбили!

– Ну, какие-нибудь другие враги!

– На фронте у меня был бы автомат! Я бы их всех… очередями…

– А здесь у тебя сабля была! Володька собаку по носу, а ты – драпать!

– Володька ведь, а не ты!

– Да, я тоже испугался! Но хоть не побежал!..

– Хватит вам, – негромко сказал Володька. – У каждого свой характер. И потом он укрепляется, когда люди делаются взрослые…

Я понимал, что Володька жалеет меня, и стыдливо сопел.

Так же тошно мне было и в том случае, когда я наконец решился прыгнуть с дровяного сарая в кучу опилок. Эта куча осталась после того, как Лилькин и Галкин отцы долго пилили привезенные с лесосклада бревна (целую поленницу наворотили). Девчонки бесстрашно сигали в опилки с высоты, а я никак не мог решиться. Заберусь на сарай, посмотрю и с захолодевшим животом лезу по дровяному штабелю обратно. Объясняю это дело тем, что недавно, прыгая с качелей, подвернул ногу и теперь опасаюсь снова «повредить связки». Зловредные Галка и Лилька, хихикая, рассказали Володьке и Виталику, как «наш Славик чуть не обоссался на крыше да так и не прыгнул».

– Да нога же болела! – взвыл я.

– У тебя чуть что – сразу нога болит, – напомнил Виталик. – Скажи лучше честно, что испугался. Я вот боюсь и не скрываю…

Выхода не было. Я рывком взлетел по штабелю на сарай, сжал в животе мгновенный ледяной страх и ухнул в опилки. И… ничего. Встал живой-невредимый. И уже смотрел победителем, но… вдруг подкатила неудержимая икота. Как тогда, после шаровой молнии. Крупные « и ки» выскакивали из меня через короткие равномерные промежутки, как большие деревянные шарики.

Девчонки заржали.

– Не обоссался, так обик а лся, – сообщил длинная отвратительная Галка.

–Дура… ик… Это от сотрясения… ик… желудка…

– Скажи честно, что от испуга, – уточнил Виталик.

– Сам ты от… ик-спуга…

– Ну, чего вы, – остановил спор Володька. – Бывает, что от сотрясения…

Но я-то понимал, что он видит меня насквозь. Как и в тот раз, когда играли в «океанскую эскадру».

Тот случай был самым ранним из подорвавших мой чахлый авторитет, но запомнился мне больше других. Более горько, что ли…

Случилось это в тот день, когда в комнате рванула шаровая молния, а потом я, уже успокоенный, любовался с крыши сверкающим после дождя городом и белой башней. Тогда меня Володька и Виталик и позвали навстречу морским приключениям.

На улице Первомайской, в квартале между Смоленской и мостом через лог стояло тогда (а, может, и сейчас стоит) двухэтажное кирпичное здание, которое называлось «Маслозавод». Или говорили еще «Молокозавод». Там выпускали всякие молочные продукты. Перед Маслозаводом дорога слегка понижалась, образовывала длинную пологую выемку. Разумеется, после каждого дождя там появлялась лужа. Чем обильнее дождь, тем шире и глубже «водоем». А в тот день он получился «ну, прямо океанский». Так выразился Виталик. Он был в одних трусиках и первым ринулся бороздить водную стихию. Володька скинул свои длинные брюки (предмет моей и Виталькиной зависти), повесил их на штакетник у тротуара и тоже пошел бурлить ногами. Его сатиновые трусы вздувались, как черный парашют. Я ступил в воду последним.

На мне были штаны с лямками – те, в которых я потом путешествовал на картофельное поле.

– Да сними ты их! – посоветовал Виталька, возникая передо мной в ореоле брызг.

– У меня под ними ничего нету…

Я врал. Под штанами были, конечно, трусики, но «самодельные», из полинялого трикотажа. Мама сшила их из своих старых рейтузов – приходилось экономить на всем. И я боялся, что сейчас увидят и захихихикают: «Девчоночьи!» По крайней мере, Виталик бы точно захихикал. Да еще уточнил бы: «Я не дразнюсь, а правду говорю…» И я начал осваивать «морской простор», не сняв штанов.

Мы изображали военные корабли.

Глубина была где-то по щиколотку, а где-то и выше колен. Опасаясь, что слишком забрызгаю штаны, я не носился по воде очертя голову, как Володька и Виталик, двигался «со средней скоростью». Объявил, что я тяжелый броненосец, а броненосцы, как известно, корабли солидные, неторопливые.

– Просто ты боишься, что за штаны дома влетит, – уточнил «правдоискатель» Виталик.

Но я боялся не этого. Думал, что придем после игры к Володьке во двор (там у нас было что-то вроде «штаба»), и он скажет: «Да не стесняйся, тут же посторонних нет. Сними их, посиди в майке, а они высохнут на заборе». И опять придется врать: мол, надо скорее домой, мама ждет… А он, Володька-то, всегда чует вранье.

В общем, сидело во мне этакое внутреннее опасение, не дававшее развивать большие скорости. Конечно, я отставал, когда надо было совершать маневры в кильватерном строю.

Играть нам никто не мешал. Прохожие огибали лужу далеко по краям, по высоким дощатым тротуарам, и на нас поглядывали без интереса. Машины проходили редко. Легковые сюда вообще не совались, а если вдруг появлялся какой-нибудь ЗИС или студебеккер, мы пережидали в сторонке, пока он с бурленьем и плеском пересечет синюю от небесного отражения и сверкающую от солнца лужу. Говорили, что налетел ураган…

Чтобы отвлечь внимание Володьки и Виталика от своей тихоходности, я предложил передохнуть и придумать для всех для нас название корабля. Написать его у каждого на груди «химическим» (то есть чернильным) карандашом. Карандашный огрызок лежал у меня в кармашке штанов.

Виталик тут же сообщил, что он будет миноносец «Стремительный». И я, обмакивая грифель в воду, вывел это длинное слово повыше Виталькиного живота.

Володька сказал, что он крейсер «Варяг». Виталик выхватил у меня карандаш:

– Дай, я напишу! Я быстрее, а то ты долго возишься!

Конечно, он быстрее! То ли тринадцать букв, то ли шесть!

Впрочем, написал он всего пять букв – кривым полукругом в широком вырезе выгоревшей Володькиной майки. Тогда я со значительным видом взял у Виталика карандаш и вывел в конце слова большой «твердый знак». А Виталику важно сказал:

– Экая у вас, сударь, чичкинская орфография…

Виталик, видимо, не понял ни одного слова (разве что «у вас»). Открыл пухлый рот, округлил похожие на черносливины глаза. Но Володька быстро сообразил:

– Все правильно. Раньше так писали, в старину.

Виталик надулся. Не любил он, когда прав кто-то другой, не он. Я протянул ему карандашик:

– А на мне напиши «Петр Великий». Был такой броненосец…

Про «Петра» я знал из рассказов отчима, он любил иногда поговорить об истории старого флота, о Севастополе и Порт-Артуре.

Но раздосадованный Виталик заявил, что на мне лучше написать слово «Черепаха». Потому что знаменитый царь Петр был смелый и никогда не боялся забрызгать морскими волнами штаны.

– Я не дразнюсь, а говорю так, потому что правда…

Тут во мне взыграла обида. Дело в том, что Володька вроде бы хихикнул при Виталькиных словах. Или показалось? Все равно! Горячая жидкость закипела в глазах.

– Я боюсь, да?! На, смотри! – И я с размаха сел в воду. Так, что она заплескалась выше живота.

Затем я вскочил, швырнул в Виталика огрызком карандаша, повернулся и зашагал прочь, вспенивая лужу коленями. Со штанов текло, из глаз тоже текло – пожалуй еще сильнее. И, чтобы этого не увидели, я не оглянулся на неуверенный Володькин оклик: «Славка, подожди!» Только и оставалось – уйти, показывая спиной оскорбленную гордость.

Впрочем, Володька и Виталик все равно догадались, конечно, что я разревелся. И что в моем плюханьи в лужу была не отвага, а слезливая обида и боязнь прослыть окончательным трусом. Я чуял эту их догадку и ничуть своим поступком не гордился. Наоборот, вспоминал со стыдом. Даже с б о льшим стыдом, чем бегство от собаки и противную икоту после прыжка с сарая…

Но вот теперь, своим дальним походом за картошкой, я как бы зачеркнул былое малодушие и вырос в Виталькиных, да и в Володькиных (это главное!) глазах. И в своих тоже…

8

Неизвестно, побывал ли отчим вторично у Розы Яковлевны Грузновато и устроил ли ей обещанный скандал. Возможно, просто посидел со знакомыми в подвальной «американке». Но, тем не менее, вернувшись, он изложил новые подробности. Оказалось, что привезенные на «додже» мешки сгрузили не на конторском складе, а на дворе у «предзавкомши», поскольку склад был уже закрыт.

– Это она, хитрая лиса, нарочно устроила, чтобы причитающуюся ей долю сразу оставить у себя… А твой мешок, Славка, тоже там.

– Какой еще мой мешок? – удивился я хмуро (потому что все еще был сердит на отчима).

– Да с сеном! Забыл, что ли? Ты завтра сходи да забери…

– Зачем оно мне, это сено…

– Ну, мало ли зачем! Пригодится. Да и сам мешок хороший, крепкий еще. Не оставлять же его этой вредной бабе! Сходи, она недалеко живет, на Большом Городище…

– Ничего себе «недалеко»! У ребенка еще ноги не зажили! – вмешалась мама.

Но я вдруг подумал, что, если завтра притащу с Большого Городища такой трофей, приятели зауважают меня еще сильнее. Не говоря уже о Лильке с Галкой.

В Большом Городище мне случалось бывать редко, да и то с кем-нибудь из взрослых. Думаю, что и Виталик, и даже Володька никогда не ходили туда самостоятельно. Но теперь, после похода «за горизонт», такая прогулка мне казалась делом совсем простым. Ну, не заблужусь же я в своем собственном городе!

Мама покачала головой, но спорить больше не стала.

Наутро отчим объяснил мне дорогу и даже дал пятьдесят копеек, чтобы некоторую часть пути я смог проделать на автобусе.

Тогдашние тюменские автобусы были «открытого типа». А проще говоря, обыкновенные тряские полуторки со скамьями в кузове. Пассажиры забирались туда по укрепленной сзади железной лесенке. Забрался и я. И честно хотел купить у кондукторши билет, чтобы проехать по улице Республики от Первомайской до остановки «Главпочта». Оттуда недалеко было до Перекопской и Земляного моста, ведущего через лог прямо к Большому Городищу. Пожилая добродушная тетка с кожаной сумкой и рулонами билетов на груди глянула на меня жалостливо.

– Ты куда это, цыпленок, собрался один-то?

– По делам, – солидно сообщил я, протягивая на ладошке пятаки и гривенники.

– Убери свою мелочь, деловой человек. Небось, еще в школу не ходишь, можно пока и без билета…

Первым порывом было возмутиться: я, мол, уже почти второклассник! Но здравые соображения тут же взяли верх. С такими деньгами я мог потом отправиться на родную улицу Герцена и вдоволь наиграть в чику с прежними друзьями-соседями – Толькой Рыжим, Семкой Левитиным, Амиркой Рашидовом. Игра могла быть долгой – пока не продую все до последнего пятака (насчет выигрыша я не питал иллюзий, важен был интерес). В общем, я пожал плечами, сказал тетке спасибо и опустил денежки в единственный кармашек на штанах.

Кататься на машинах мне приходилось редко. Я с удовольствием трясся на дощатой скамейке, вертел головой, и радость от поездки была такая, что вылез из полуторки я не у почты, а на две остановки дальше, у начала Затюменки. Ну и ладно! Дорогу я все равно знал!

Я запрыгал вниз по спуску, что вел к двум мостам – через Туру и через лог с речкой Тюменкой. Прыгалось легко. Потому что под уклон и потому что был я нынче не в сапогах, а в невесомых сандаликах на босу ногу. На скользких истертых подошвах я съехал по тропинке в глубину лога, перешел вброд Тюменку (глубины-то меньше, чем до колен) и стал подниматься по откосу другого берега – по извилистой дорожке среди высокой, жесткой, но не кусачей травы. Там, наверху, по моим соображениям, должны были начинаться улицы Большого Городища. Но я ошибся…

Городище с его старыми деревянными домами и высокими елями было и правда недалеко, но за еще одним руслом разветвленного лога. А участок, на который я выбрался, оказался квадратным островком. Рукава лога охватывали его с четырех сторон. Мне тут же пришло в голову, что именно здесь в старину стояла татарская крепость, на месте которой казаки потом построили наш город (эту историю рассказывала мне мама, когда мы ходили в музей, где я видел старинную пушку, кольчуги и скелет мамонта).

Я ничуть не огорчился, что тропинки меня вывели не прямо к Городищу, а на этот необитаемый остров.

В самом деле необитаемый! Никого, кроме меня! Только редкие бабочки кружили над травой. Трава была невысокая (возможно, скошенная в недавнюю пору), но кое-где над ней белели крупные ромашки.

Я лег в щекочущую траву, подпер щеки, и опять, как вчера, оказалось, что вокруг меня – только горизонт. Очень близкий. Он был щетинистым от частых травинок, но все равно – горизонт. Линия, где небо (ясное, густо-синее) соединилось с окружившей меня безлюдной землей. Я опять оказался в своем собственном мире .

Когда я стал большим и начал писать книжки, строгие люди, которые называются «критики», не раз упрекали меня, будто я часто ухожу в этот наполненный тишиной и травой мир и отгораживаюсь от мира настоящего (с его бурной действительностью и социалистическим строительством) собственным горизонтом. Но об этом как-нибудь в другой раз. А пока я никаких книжек не писал (только выдумывал иногда сам для себя всякие сказки), и было мне всего-то неполных восемь лет. И по правде говоря, мне это нравилось. Вот если бы еще каникулы были подлиннее…

Ну, в конце концов я поднялся над травянистым горизонтом во весь рост – надо было двигаться к цели путешествия. Мурлыча «Врагу не сдается наш гордый «Варяг»« («Варягъ»!), я опять съехал на подошвах в лог и вновь поднялся по склону. Теперь уже и вправду к Большому Городищу.

Не помню уже, на какой улице жила мадам Грузновато, но дом отыскал я легко. И храбро вошел во двор (знал, что собаки здесь нет). И мешки увидел сразу, они стояли у поленницы. Мой мешок – с черной заплатой в виде буквы «Г» – стоял с краю. Подходи и забирай! Так я и собрался сделать. А с Розой Яковлевной (которая сейчас, конечно же, на работе) пусть потом объясняется отчим.

Но исполнить задуманное так просто не удалось. Тонкий (и противный) голос окликнул меня с крыльца:

– Эй, тебе чего!

На ступеньках стояла Аллочка Грузновато, дочка Розы Яковлевны. Тощая девчонка с рыжей челкой и с болячками на губах и на коленках. Я ее немного знал, то есть мы однажды видели друг друга на огородах у конторы «Заготживсырье». Но она меня, судя по всему не помнила. Потому что подбоченилась и спросила:

– Ты кто такой?

Независимым тоном я сообщил, кто я такой и зачем пришел:

– За своим мешком!

– А мешки трогать нельзя! Их еще будут распределять ! Так мама сказала.

Вот дура! Неужели она подумала, что я поволоку на себе мешок весом в несколько пудов!

– Мой мешок распределять не надо. Потому что он мой . Вот этот!

– Пфы… – Аллочка оттопырила губу с самой большой болячкой. – Этот п-жалста. Мама говорила, что его вообще надо выкинуть.

– Твоя мама шибко любит распоряжаться, – мстительно сообщил я. – Вчера заняла мое место в машине, а я топал до города пешком, все ноги натер…

Алка сжала кулаки и прищурилась.

– Ты мою маму не трогай, а то как приварю по кумполу. Полетишь со двора впереди мешка…

– Ага, одна приварила и сразу обкакалась, – сообщил я в ответ с достоинством, но без лишней сердитости. Сразу почуял: если сцепимся, правда будет на Алкиной стороне. Потому что Роза Яковлевна для меня вредная тетка и недруг отчима, а для нее, для Алки, она – мама . И ничего с эти не поделаешь. К тому же, Аллочка Грузновато хотя и была моя ровесница, но выше на полголовы. С такими жилистыми и злющими девчонками (вроде как мои соседки Лилька и Галка) связываться опасно. Поэтому, не продолжая спора, я взвалил мешок на голову и гордо двинулся со двора.

Был мешок большой, но совсем легкий. Без всякого труда я «пешим ходом» – по логу вдоль речки, до моста на Первомайской, а там и к себе на Смоленскую – доставил поклажу домой.

Мы вывалили сено в дворе у Володьки. Оно вспухло большой кучей. Даже удивительно, как его столько помещалось в мешке! Мы втроем кувыркались в нем, как сбежавшие из цирка обезьяны (по словам Володьки). Вбирали в себя свежий сенный запах. Радостно хихикали, когда сухие травинки щекотали нам руки, ноги, щеки. Мы словно выбрались за город, на луга, где такого сена – до самого горизонта…

Володька затеял игру в рыцарей. С деревянными мечами и фанерными щитами, верхом на палках-лошадях, мы сшибались в поединках, а после, когда «вылетали из седел», сцеплялись на сене в рукопашную. А победителя награждали затем спелым помидором или огурцом, который подносили торжественно, будто королевский приз. Потом, правда, все равно делили награду на три части, но победителю по справедливости доставалась самая крупная доля…

Мы играли на этом сене и в начале сентября, который оставался теплым, как август. А утомившись бранными утехами, лежали рядышком, смотрели на пухлые, совсем еще летние облака и рассказывали друг другу новости.

Однажды Володька сообщил:

– Нас сегодня водили на экскурсию, к реке. Показывали с берега, что такое горизонт. Потому что мы теперь изучаем природу…

Я хотел напомнить, что совсем недавно видел этот самый горизонт и побывал именно за ним – когда путешествовал на картофельное поле. Но Володька продолжал рассказ:

– Учительница сказала, что горизонт за рекой хороший, но самый лучший, это когда в открытом море. Там ровная-ровная линия, а ты будто в середине большого синего круга…

Здесь я хочу сделать отступление и рассказать про горизонт в открытом море.

9

В 1962 году (который был далеким будущим в моем тюменском детстве, а теперь, в начале двадцать первого века, стал еще боле далеким прошлым) я отправился в отпуск на черноморские берега.

В ту пору я был уже человек самостоятельный, прошлой весной защитил диплом на журфаке, больше года проработал в свердловской «Вечерке», собирался перейти в любимый журнал «Уральский следопыт», а совсем недавно, в мае-июне, «оттрубил» полуторамесячные военные сборы (в должности командира гаубичного взвода, обалдеть!). И вот, с облегчением стряхнувши наконец форму с погонами младшего лейтенанта, я предвкушал себе радости южной жизни. Но перед этим заглянул на несколько дней в родную Тюмень – навестить маму и братишку.

Брату в ту пору исполнилось пятнадцать. В сорок шестом году его еще не было на свете (вернее, он был «в проекте»; Галка и Лилька, делая значительные лица, сообщали Володьке и Виталику: «Славкина мама в интересном положении »). Потом этот «проект» превратился в реальность – сначала в ревучего младенца, затем в большеглазого дошкольника в матроске, потом в ученика средней школы, облаченного в идиотскую наробразовскую форму той поры – широченные штаны, гимнастерку с ремнем и фуражку военного образца.

Поздний ребенок – особая забота родителей. Рос Олежка (мы все его звали тогда – Лёка) мальчиком излишне опекаемым и упитанным. В то время больших проблем с продуктами уже не было, и мама, помня мое полуголодное детство, старалась, видимо, исправить несправедливости судьбы, воспитывая младшего сынишку. Он упрямился, отказывался от обильных обедов, но мамин аргумент был неотразим: «Пока не поешь, на улицу гулять не пойдешь». Вот и поспорь тут! На улице друзья и свобода… Однако к восьмому классу, Лёка стал проявлять характер («Переходный возраст», – пояснял его отец, мой отчим). Назначил себе диету, взялся за спортивные занятия и к пятнадцати годам превратился из Лёки в худого, даже ломкого, Олега. Стал в меру самолюбив и строптив, но в общем-то остался внутри ласковым и добродушным пацаном. И мы с ним отлично ладили.

Услышав о моих «черноморских» планах, Олег печально завздыхал, и я не долго думая предложил:

– Махнем вместе!

Деньжата у меня были – отпускные там да еще гонорар за кое-какие публикации…

В моем архиве сохранилась карта железных дорог Советского Союза. На ней мы с Олегом старательно отмечали весь наш путь. В пути, кстати сказать, хватало приключений.

Например, такое. На тонком перешейке, по которому составы подкатывали к паромной переправе через Керченский пролив, наш поезд остановился. Сказали, что не меньше, чем на полчаса. Мол, такой обычай. Перешеек был совсем узенький. В нескольких шагах с одной стороны – Черное море, с другой – Азовское (где какое, уже не помню). Многие пассажиры устраивали здесь короткое купанье – этакий ритуал первого приобщения к южным радостям. Некоторые бултыхались в Черном море, некоторые в Азовском, а наиболее поворотливые успевали обмакнуться в оба.

Мы решили окунуться в Азовское. Потому что Черного-то нам еще хватит впереди. Лихо скинули штаны и майки, поплескались на прогретом мелководье, сплавали немного от берега и обратно, встали по колено в воде и… увидели, как наш поезд, набирая ход, катит в сторону паромной пристани!

Ух как мы рванули по береговой полосе, усыпанной смесью песка, гальки и мелких ракушек. Одежда – в охапках, штанины полощутся по воздуху! И почти догнали свой вагон, елки-палки! Оставалось прыгнуть на подножку. Но… в этот самый момент вагон пересек запретную границу паромной зоны. Этакую черту, проход через которую бестолковым пешим личностям был запрещен. У нас на пути встал стрелок в полинялой гимнастерке и мятой фуражке, с длинной мосинской трехлинейкой в крепких лапах.

– Стой! Назад!

– Да ты что, спятил?! Вот наш вагон! Там наши шмотки!

– Назад! Буду стрелять!

Вот кретин!

Мы бросились назад – хвостовой вагон ехал еще по «нейтральной территории». Прыгнули в задний тамбур (кстати, не мы одни, а еще с полдесятка таких неудачников). Там торопливо натянули брюки, майки и сандалии. В этот момент вагон как раз пересек сторожевой пост. Стрелок увидел нас, осклабился. Для него такая ситуация была привычна: гонять бестолковых штатских туристов, чтобы потом догоняли поезд на такси или еще как-нибудь. Что ни говори, а власть греет душу человека, особенно власть, подкрепленная незыблемой военной инструкцией…

Мы кратко (на ходу же!), но образно разъяснили этому блюстителю железнодорожной безопасности: а) кто он такой; б) куда он должен засунуть свою винтовку (прикладом вперед, чтобы штык торчал как жало); в) что станет с железнодорожными войсками, если там будут служить такие недоумки. Стрелок с мосинской винтовкой улыбался, но уже без прежнего веселья. Однако сделать ничего не мог. Оставить пост и прыгнуть к нам в тамбур не позволял устав…

Через несколько вагонов мы добрались до нашего купе, брякнулись на койки и начали хохотать. Хотя, если разобраться, могло все кончиться печально. Ведь наши деньги и документы, пока мы плюхались в Азовском море, оставались в вагоне. Не запрыгни мы в хвостовой тамбур, куда девались бы там, на перешейке, без копейки-то? И без всяких удостоверений личности…

– А как ты думаешь, патроны у него в винтовке боевые? – вдруг посерьезнел брат.

– А фиг его знает, – сказал я, хотя был уверен, что боевые…

Мы приехали в Севастополь, быстро сняли комнатку у старушки недалеко от Исторического бульвара, и я повел брата в центр, к Памятнику затопленным кораблям. Там тогда еще не было нелепой бетонной трибуны и разрешалось купаться. Олегу, конечно же, хотелось увидеть настоящее море, а не мелководные заводи, как у переправы. Мы вышли к площади Ушакова. Неподалеку стоял (да и сейчас, по моему, стоит) кинотеатр «Дружба», расположенный в бывшей лютеранской церкви. У входа висела большущая афиша нового фильма: «Человек идет за солнцем»!

Про этот фильм в то время много писали, много его хвалили (впрочем, и ругали тоже). Очень хотелось мне его посмотреть! Но в Свердловске я это сделать не сумел, потому что таскал тогда на себе «хэбэшную» робу офицера-»партизана» в лагерях под Чебаркулем. И вот – подарок судьбы!

– Олег, зайдем! Такая удача!

Брат заупрямился. Про эту кинокартину он ничего не слышал, он хотел скорее на легендарные берега.

– Ну, это же всего полтора часа! Ты не пожалеешь! А Черное море никуда за это время не денется!

Славный у меня был братишка. Подулся еще с минуту и махнул рукой:

– Давай…

Он и правда не пожалел. Фильм понравился ему не меньше, чем мне. Ч у дное кино про семилетнего мальчугана, который услышал где-то, что если шагать без остановки вслед за солнцем, то обойдешь вокруг земного шара. Вот и отправился по просторам большого города!..

Чудилось в этой истории что-то похожее на мои мечты и сказки о горизонте, о путешествиях за убегающую зыбкую черту. Особенно в конце фильма, когда не догнавший солнце мальчонка стоит на краю туманного пространства и видит, как алый исполинский шар уходит за кромку земли…

Печали в конце кинокартины не было. Потому что пришло раннее утро, снова появилось солнце, а мальчика ждали новые дороги…

– Ну? – спросил я у брата, когда вышли на яркий свет.

Олег показал большой палец. Он, кажется, даже мурлыкал мелодию Таривердиева, под которую маленький герой кинокартины целый день (то есть целый сеанс) отважно шагал за солнцем. И потом эта музыка была с нами всю поездку. Чуть задумаешься на ходу или в вагоне, и вот уже под ритм шагов, под стук колес, начинается в голове:

Динь-да, динь-да, динь-да…

Да-динь-да-динь, да-динь-да-динь,

Да-динь-да, динь-да…

Топают по асфальту, по камням, по ступеням сандалики неутомимого кругосветного путешественника…

…Вот сейчас, набивая на компьютере эти строчки, я сделал перерыв, отыскал на полке пыльную кассету со старым фильмом, вставил в магнитофон. Вернутся ли прежние ощущения? Не окажется ли память пыльной и потертой, как эта вот коробка с фильмом?

Нет, все тоже… Опять южный город, опять ажурная тень каштановой листвы, и будто бы снова мой брат Олежка шагает рядом со мной по ракушечным плитам. Ничего не постарело за сорок с лишним лет.

Молодец он, режиссер Михаил Калик! Спасибо ему за это кино. И за другие фильмы спасибо: за «Колыбельную», за «До свидания, мальчики!»…

Конечно, фильмы такого режиссера тогдашняя власть не могла проглотить, не поперхнувшись. Режиссер стал неугоден власти и уехал из страны. И долго-долго мальчик не мог шагать за солнцем на экранах законопослушных советских зрителей. Но в конце концов зрители стали не такими послушными. Запреты полетели в тартарары. Кино показали снова, и я сумел записать его на простенький, как электроплитка, магнитофон, подаренный мне на пятидесятилетие ветеранами флотилии «Каравелла».

И снова та музыка… Мелодия давней молодости…

Интересно, где он теперь, тот мальчик начала шестидесятых? Кем стал? Как сложилась его жизнь?.. Пошарил я в интернете – ничего не нашел… Но что бы ни случилось, а семилетний путешественник, задумавший обойти планету вслед за дневным светилом, жив всегда, ст о ит нажать кнопку… Пойдем вместе, мальчик! Ну, не со мной, конечно, а с тем семилетним Славкой, который все еще сидит у меня внутри со своими фантазиями о горизонтах и заморских странах…

Когда пишешь воспоминания, случается, что какая-то мелочь вдруг выстраивает за собой цепочку ассоциаций, и цепочка эта уводит тебя далеко от основного содержания. Сопротивляться этому трудно. Вот и нынче… Просматривая фильм, я лишь на этот раз обратил внимание на интересную деталь. Там колхозный парнишка, стремительно подружившись с городским мальчиком, угощает его в кузове грузовика арбузом и режет этот арбуз необычным ножом – серповидным, заточенным с внутренней стороны. Это специальный боцманский нож! Такой в точности подарил мне когда-то мой друг, художник и писатель Евгений Пинаев, немало побороздивший моря в должности матроса, корабельного плотника и боцмана (у него даже прозвище такое – Боцман!) А познакомились мы с Евгением Ивановичем на океанском паруснике «Крузенштерн, когда он стоял в Большой бухте Севастополя. Женя был тогда на «Крузенштерне» матросом и судовым художником, а я с тремя свердловскими мальчишками напросился на барк в гости. Помню, что Пинаев чистил свою прокуренную трубку свайкой – это такое толстое шило для такелажной работы, принадлежность боцманского ножа…

Там, на «Крузенштерне», снимался фильм «Рыцарь мечты» – про юность Александра Грина. А оператором был Вадим Дербенев, который вместе со сценаристом и режиссером Каликом в шестьдесят первом году работал над картиной «Человек идет за солнцем»… И опять знакомая мелодия Таривердиева зазвенела в ушах как бы отмеряя шаги неутомимого мальчишки: «Д и нь-да, д и нь-да, д и нь-да…» Но шел уже не шестьдесят первый, а шестьдесят седьмой год. Брата со мной не было, он тянул солдатскую лямку в алтайском стройбате… А рядом с оператором Дербеневым не было режиссера Калика. И где он теперь, спросить я не решился, знал, что у того наступили нелегкие времена…

Перечитал эти абзацы и думаю: по всем правилам следовало бы выкинуть их из текста, как не имеющих отношения к «теме горизонта». Но все-таки кой-какое отношение прослеживается. Дело в том, что в те дни, прямо на палубе «Крузенштерна» у меня сложились несколько стихотворных строчек. Получились они довольно неуклюжие, ни в какие стихи потом не вошли, но вот сейчас вспомнились – по законам той цепочки, о которой я писал недавно.

…И барк уйдет за грань прибрежных зон —

Он в путь давно и прочно снаряжен —

И синий струнно-тонкий горизонт

Он взрежет словно боцманским ножом…

Видите, все опять возвращается к «горизонту».

После нескольких чудесных дней в Севастополе мы с Олегом сели на теплоход «Аджигол» и поплыли в Одессу, чтобы уже оттуда отправиться поездом в обратный путь, на Урал.

В отличие от знаменитых тогда лайнеров – «России», «Адмирала Нахимова», «Петра Великого», «Молдавии», «Победы» – «Аджигол» был суденышком небольшим, тесноватым, не очень комфортабельным. Однако, мы были довольны. Неплохо устроились в двухместной каюте и приготовились к морскому путешествию.

Но случилось непредвиденное. В середине рейса, вдали от берегов, «Аджигол» стало ощутимо покачивать. Под безоблачным небом шла пологая, совсем не штормовая, но все-таки заметная зыбь, маленький теплоход охотно, словно играючи, переваливался с борта на борт среди ее склонах. Вроде бы сплошное развлечение для любителей морской экзотики. Однако моего братца, увы, стало укачивать. Да так, что он даже раза два сбегал в туалет, чтобы вернуть Нептуну недавно съеденный в корабельном салоне обед.

Я сочувствовал. Сидел на краю Олеговой койки, утешал, как мог, заставлял грызть полусухой, купленный в буфете лимон. Олег бледно и виновато улыбался…

Иногда я все же выходил на палубу, чтобы полюбоваться открытым морем. Здесь был единственный отрезок линии Батуми-Одесса, где берега со всех сторон скрывались за горизонтом. Можно представить, что ты в Атлантике, а не вблизи от черноморских гаваней. Я уже не первый раз плыл этим рейсом. Заранее предвкушал, как удивлю и обрадую Олега «безбрежной» синей картиной. И вот на тебе!..

Наконец я не выдержал. Очередной раз спустился в каюту и сказал авторитетным тоном старшего брата.

– Вот что, дорогой мой, ты должен пересилить себя. Сейчас вокруг судна чистый круговой горизонт. Где и когда ты еще сможешь увидеть открытое море? Потом будешь жалеть и выть от досады, что пропустил такое. Поднимись!

– М-м… – сказал брат и помотал головой на скомканной подушке.

– Не «м-м», а собери силы и вставай. Мужчина ты или тряпка?

Олег явно не считал себя мужчиной, потому что снова сказал «м-м…» и попытался отвернуться. Но я ухватил его за плечо. И… да, тряпкой он все-таки не был. Сжал зубы, встал на гнущихся ногах, ухватил меня за локоть, икнул и вместе со мной выбрался по трапу на воздух.

Мы оказались на пассажирской палубе недалеко от кормы. К счастью, никого не было (видимо, не только Олега уложили на койки безобидные волны). Мой братец обвел измученным взглядом синее пространство с редкими белыми барашками, лег животом на планшир и отдал владыке морей последнюю дань. Потом выпрямился и глянул укоризненно: «Этого ты хотел?»

Я хотел не этого. Я сказал:

– Тебе надо представить, что ты часть моря. Рассчитай раскачку зыби так, будто сам вызываешь ее. Впишись в ее ритм. И тогда перестанешь обращать на волны внимание…

– Ага, только что вписался в… ик… ритм, – отозвался брат с жалким остатком язвительности. Но… ветер уже сушил на его лице невольные слезинки и капли пота. Трепал волосы. Шевелил ресницы. И Олежек вздохнул по-новому. Неуверенно повертел головой.

– А ведь правда… открытое море…

– Пойдем выше…

С верхней палубы видны были все стороны горизонта. Лицо брата все еще казалось измученным, однако появилась и улыбка. Кажется, он и правда начал «вписываться в ритм». В нем даже проклюнулась склонность к метафорам:

– Мы будто посреди громадной синей тарелки. Она будто летала, летала в космосе и бухнулась на планету…

В те времена разговоры о летающих тарелках были не столь распространенными, как сейчас. Если и просачивались какие-то слухи, то сразу объявлялись происками буржуазной пропаганды. Но я зацепился за эту тему – с единственной целью: отвлечь Олега от оставшихся ощущений морской болезни. Поговорили о загадках вселенной, о недавних полетах космонавтов, о том, что «и на Марсе будут яблони цвести» (верилось тогда в такое). А потом я (вновь цепочка ассоциаций!) спросил:

– Слушай-ка, а я не рассказывал тебе, как охотился за летающими тарелками?

– Не…

– То есть не за тарелками, а за тарелочками. Но летали они не хуже космических!.. Это когда твой отец снова увлекся стрелковым спортом.

10

Насколько помню, случилось это в начале сорок восьмого года. Отчим вернулся откуда-то возбужденный, но трезвый. И сообщил, что он записался в спортивную команду. Мама как раз укладывала малыша Лёку в кроватку. Оглянулась и без лишней дипломатии сказала:

– В твоем-то возрасте?

Отчиму было тогда уже пятьдесят пять лет. Правда, выглядел он крепким, поджарым, а растущий животик прятал под ремнем черного полувоенного костюма.

На мамину реплику отчим не обиделся и снисходительно объяснил, что не собирается бегать, прыгать или выступать на боксерском ринге (хотя в давние годы случалось). Он будет заниматься стрельбой по тарелочкам. На специальном стенде. Там стрелк и с двустволками выстраиваются шеренгой перед специальными тумбочками с оружием и по очереди лупят одиночными и двойными выстрелами (дуплетами) по тарелочкам, которые выбрасываются в небо специальными метательными машинками. А что? Во время охоты на уток он, отчим, промахивается редко, за что пользуется среди приятелей заслуженным уважением. С какой стати он будет мазать по летающим мишеням? Ведь получал же призы в юные годы!

Мама сказала «дай-то Бог», но тут же выразила опасение, что независимо от стрелковых удач и неудач заканчиваться состязания будут в забегаловке «Метро» или в другой «американке». Отчим добродушно отверг эти «клеветнические измышления» и начал готовить боеприпасы для первой стрельбы: взвешивать на аптечных весах порох и дробь и набивать картонные патроны двенадцатого калибра…

Надо сказать, что отчим не зря верил в свой успех. После первых же соревнований он явился домой со скромно-загадочным видом.

Мама тем не менее привычно принюхалась и спросила:

– Ну что? «Победила дружба»? – (Уже в те времена была в ходу эта фраза, которой утешали спортсменов-неудачников).

– Отнюдь… – сдержанно отозвался отчим. – То есть дружба, конечно, победила, но и сам я… кое-что… – И вытащил из охотничьей сумки завернутый в газету небольшой хрустальный кубок. Оказалось – приз за третье место. И весь вечер в доме было праздничное настроение. Даже Лёка прыгал в своей младенческой кровати, держась за деревянную решетку, как за корабельный поручень. Мама не сказала ни слова, когда отчим вслед за кубком осторожно достал из сумки (под названием «ягдташ») красноголовую четвертинку…

Вскоре отчим уже носил на своей черной гимнастерке круглый значок с изображением стрелка и зеленой ленточкой третьеразрядника. А потом появился значок с синей ленточкой – второй разряд…

Правда, однажды отчиму сильно не повезло. В траншее под стендом он помогал налаживать машинку-катапульту, и она, заряженная, вдруг сработала и выбросила твердую тарелочку ему в лицо… Много дней потом голова отчима представляла сплошной марлевый кокон. Однако, это не ослабило его спортивного энтузиазма. Он и после занимал в соревнованиях призовые места…

Случалось, я помогал отчиму снаряжать патроны. Взвешивал заряды, вставлял особой машинкой в гильзы капсюли-пистоны, похожие на крохотные зеркальца. Особой острой формочкой вырубал из старых валенок пыжи для пороха. И в награду за старания отчим однажды взял меня с собой на стенд.

Кажется, это произошло летом сорок восьмого, после третьего класса. Я был горд. Но мне хотелось быть на соревнованиях не просто зрителем, а иметь хоть какое-то отношение к команде, за которую выступал отчим. И я «поимел». Отчим присвоил мне звание «активного болельщика» и попросил маму пришить на рукав моей ковбойки нашивку спортивного общества.

Он состоял тогда в обществе «Большевик». Вот парадокс! Человек, немало пострадавший от власти большевиков и совершенно беспартийный, оказался в команде с таким названием! Но, видимо, выбирать не приходилось… Кстати, потом «Большевика» переименовали в «Искру». Видимо, начальство сочло, что слишком партийное имя не годится для спортивного общества. Тем более, что эмблема была не совсем «революционная» – красный флаг с зеленой полосой посередине (на ней и выделялось слово «Большевик»), опоясанный какой-то непонятной окружностью. Эмблему сохранили, но вписали в нее новое название. Но это уже позже, где-то через год…

Впрочем, идеологический смысл нашивки меня ничуть не занимал. Главное, что я стал почти членом команды. Гордо заправил ковбойку в широкие брюки (они были из материи, похожей на мешковину, зато длинные, сшитые по всем правилам), и лихо бросил на плечо ремень игрушечного автомата…

Об этом автомате я уже где-то рассказывал, но придется упомянуть снова – «для связности содержания». После войны на складах оружейных заводов остались, видимо, немалые запасы деревянных прикладов для «пистолетов-пулеметов Шпагина (ППШ)». Теперь уже ненужные. И догадливые люди пустили их на игрушки для мальчишек. Вместо железных стволов и дисков приделывали к прикладам деревянные и продавали это «оружие» (точно помню!) по тридцать рублей. Сумма немалая (по крайней мере для мамы), но и не столь уж большая – самая мелкая порция мороженого, стоила, например, трёшку. Когда я закончил первый класс (как-никак событие!) мама вняла моим мольбам и купила этот ППШ. Конечно, деревянные детали выглядели слишком игрушечно, однако приклад радовал своей подлинностью, и мы с Володькой и Виталиком про очереди палили из укрытий очередями по воображаемым врагам. То есть вертели ручку трещотки.

Вскоре, правда, жестяная трещотка ослабела и стала издавать ржавое повизгиванье. Ствол и диск разболтались. В конце концов я забросил автомат под кушетку и надолго забыл о нем. Вспомнил, когда переезжали на другую квартиру – со Смоленской на Нагорную, поиграл немного и забросил опять. У меня в то время была уже подаренная отчимом берданка (списанная, из охотничьего утиля). Из нее можно было даже стрелять, если вставить укороченный патрон нестандартного двадцать восьмого калибра. Я, впрочем, не стрелял, а вскоре разобрал берданку и сделал из ее затвора пистолет (стальной, похожий на настоящий!). Игрушечный же автомат меня тогда уже, конечно, мало интересовал.

Но теперь, перед походом на стрелковый стенд, я решил, что автомат с настоящим прикладом вполне может служить учебным ружьем. Буду его вскидывать к плечу, целиться в летящие мишени – в общем, набираться опыта. Диск я отломал, а ствол заново приколотил двумя крепкими гвоздями…

На стенде взрослые стрелки одобрили и мое оружие и меня самого. Потому как нашивка! Тут же дали мне прозвище «Большевичок», угостили бутербродами и холодным чаем из большой бутылки.

И началась пальба. Сперва я почти оглох, еле сдерживался, чтобы не зажимать уши. Но постепенно притерпелся. Начал «болеть». Аж подпрыгивал от азарта! Однако не забывал и «тренироваться», что вызывало веселое одобрение у других зрителей.

Отчиму в тот раз везло, он был в прекрасном настроении. И во время обеденного перерыва он рассказал мне, что есть способ подзаработать. От способа этого пахло приключениями…

Стрелковый стенд находился в дальнем конце Сада судостроителей (его еще по старой памяти называли Загородным). Над высокими откосами. Откосы эти был те самые, что в центре города тянулись вдоль Туры, над водой. Потом они все дальше отодвигались от реки, давая место пристанским постройкам, железной дороге, заводским цехам. А еще ниже по течению между рекой и обрывами раскинулось заболоченное пространство – с камышом, осокой и зеркальцами воды. Такое широкое, что Туру за ним было и не разглядеть. Правда, заречный пейзаж выглядел знакомо: с деревнями Парфёново и Новые Юрты, со старыми кладбищами, полями, дорогами, рощицами и дальним синим горизонтом. Но сейчас меня все это не интересовало. Интересным было болото. Потому что именно туда падали тарелочки, уцелевшие после неудачных выстрелов.

Отчим сказал, что пока нет стрельбы, тарелочки можно собирать и потом сдавать «мастеру Боре», которые ведает изготовлением и учетом этих мишеней.

Я скинул сандалии, подвернул выше колен штаны и с тем же азартом, с которым недавно болел за «большевиков», бросился на промысел.

Мазали стрелки нередко. Поэтому черные тарелочки теперь то и дело попадались на глаза. Некоторые косо торчали в камышах и траве, а были и такие, что плавали в лужицах, как приготовленные для мытья блюдца. Я ломился к ним через болотные заросли. К счастью, глубоких трясин там не было.

Такой охотой занимался я не один, были там еще несколько мальчишек. Но все не вредные, не драчливые. Не выхватывали друг у дружки добычу, если успевали к ней одновременно. «Ладно, бери, ты раньше успел…» Честное слово, я потом редко встречал такое миролюбие в мальчишечьем кругу. Один из ребят – рыжий голубоглазый мальчик в тюбетейке – даже подсказал мне: «Большевичок, вон там, в кустике сзади тебя, есть одна. Я еще сверху видел, как она падала…» У меня даже затеплело внутри. «Спасибо…» Не за тарелочку спасибо, а за то, что этот мальчишка – такой …

Набрал я тогда не меньше десятка. Конечно, измазался, изрезал осокой ноги, а один раз даже провалился по пояс (бедные мои брюки). Потом нам закричали с откоса, что пора убираться, и мы пошли сдавать трофеи.

Хозяйство «мастера Бори» располагалось в траншее под стрелковой площадкой. Был Боря худым щетинистым парнем с костылями (наверно, инвалид недавней войны). Во время стрельбы он по команде спортсмена («Дай!» – кричал тот) дергал рычаг маленькой катапульты, и тарелочка со свистом летела из амбразуры. А в свободное время Боря штамповал эти тарелочки на особом устройстве. Из жидкой горячей смолы. От нее пахло разогретым асфальтом. Запах знакомый – как раз тем летом начали асфальтировать нашу центральную улицу Республики. Наверно, изготовленных тарелочек не хватало, поэтому Боря охотно принимал у нас выуженные из болота. Лишь бы не было на них дырок и трещин. (Он щелкал по этим блюдцам ногтем, как продавец в посудном магазине). К ребятам Боря относился с пониманием. Говорил: «Сам был пацаном, помню…» И даже разрешал иногда дернуть рычаг катапульты. «Только вмиг после команды, не мешкайте!» Мы не мешкали.

Платил Боря, по нашим понятиям, вполне справедливо – то ли по пятаку, то ли по гривеннику за тарелочку, не помню. По крайней мере, в тот, в первый раз, я ушел от него с весьма отяжелевшим нагрудным карманом ковбойки.

Дома я всю заработанную сумму великодушно предложил маме – как вернушийся с охоты добытчик (и чтобы мама не очень ругала добытчика за перемазанный вид). Но она и не ругала. Вернула мне денежки, налила в таз воды и велела:

– Иди, мойся, чучело…

…Зимой искать тарелочки было легче. Они с маху врез а лись в глубокий снег, и черные следы падения были хорошо видны по всему заглаженному вьюгами пространству.

Те зимние охоты мне запомнились даже больше, чем летние.

Особенно помню один день январских каникул. Я пошел в Сад судостроителей сам по себе, отчим отправился туда раньше. Дорога теперь была известная: до центра, потом вдоль по всей улице Орджоникидзе, а дальше до сада рукой подать. По пути решил заглянуть на улицу Герцена, к давнему знакомому Пашке Шаклину, он обещал дать мне почитать редкую в ту пору книжку «Собака Баскервилей». Был Пашка семиклассником, я учился в четвертом, разница немалая, но все же приятельские отношения между нами сохранялись. Видимо, по инерции, в память о временах, когда мы были соседями по дому.

Книгу Пашка дал, но разговаривал со мной нехотя и торопливо. Он спешил в школу, к началу городской военной игры. (Тогда такие игры еще не назывались «Зарницей», но, как говорится, «имели место».) Я про эту игру знал. О подготовке к ней было написано в нашей школьной стенгазете (называвшейся, естественно, «За учёбу!», причем фанерную букву «ч» хулиганы-семиклассники иногда выламывали из деревянной газетной рамки). Но четвероклассников «на войну» не брали, маленькие еще. А Пашка готовился и был во всеоружии. Телогрейку подпоясал широким ремнем, солдатскую ушанку украсил картонной кокардой с «армейской» эмблемой своей школы № 25 – синий квадратик, очерченный с двух сторон таким же синим угольником. Было у Пашки и оружие: деревянный ручной пулемет с трескучей вертушкой. Как оглушительно она трещит, Пашка мне продемонстрировал и любовно погладил некрашеный приклад, на котором синел тот же значок, что на шапке. Но тут Пашкин взгляд упал на мой «фабричный» автомат, который, я оставил в уголке у двери.

– Ух ты! Это что за фиговина?

Я тут же объяснил, что «фиговина эта – не игрушка, а учебное оружие, с которым я тренируюсь на стрелковом стенде, «отрабатываю реакцию» (по словам отчима)».

«Всамделишный» вид моего автомата, видать, произвел на Пашку впечатление.

– Слушай, дай мне эту штуку на игру, а?

Что было делать? Получив от Пашки «Собаку Баскервилей», не мог я ему отказать в просьбе.

– Ладно. Только имей в виду… – И я честно предупредил, что трещотка в автомате работает так себе. И показал, как именно. Ржавый вой «стреляльного механизма» Пашку смутил. Он заколебался. Но все же решил:

– Ни фига! Стрелять стану из пулемета, а этот пусть будет для боевого вида…

До Пашкиной школы нам было по пути. Мы вышли на Первомайскую и затопали валенками по спрессованному снегу на досках деревянного тротуара. Доски под снегом поскрипывали. Солнечный морозец тоже поскрипывал и слегка цапал за щеки. Иногда мы с разбега ехали на подшитых подошвах по накатанным ледяным дорожкам. Настроение было подстать погоде.

Но через квартал, у тогдашнего Дома пионеров, я перешел через дорогу, к заиндевелой решетке Городского сада. Потому что Пашку нагнали одноклассники. Когда Пашка оказывался среди ровесников, со мной он делался насмешливым и вредным. Наверно, не хотел, чтобы его заподозрили в дружеских чувствах к малявке. Поэтому я заранее отвалил в сторону.

Через мостовую я видел, как Пашкины соратники рассматривают мой автомат, потом послышалось повизгиванье хлипкой трещотки и язвительные смешки. Семиклассники явно не одобряли это оружие (может, потому, что завидовали). Пашка пожимал плечами и что-то отвечал с веселой небрежностью Мол, я и сам понимаю, что это детсадовская игрушка. Потом он крикнул мне:

– Эй, забирай свою пукалку! Нам она не годится! – Он схватил автомат за ствол и метнул через дорогу, тот запрыгал про укатанному снегу.

Я перелез через штакетник, подобрал свое оскорбленное оружие и увидел, что деревянный ствол изрядно расшатался.

– Сам сперва выпрашивал, а теперь ломаешь, зараза! – крикнул я Пашке.

– Иди, не пикай! – отозвался он.

Тогда я наградил Пашку нехорошим словом, которым называют человека, страдающего расстройством кишечника. Знал, что догнать меня и отобрать книгу он не сумеет, да и не станет опускаться до такой мелкой мести. Он и не стал. Пообещал только издалека, что потом поймает и надает пинков… ну, понятно, по какому месту.

Я, ускорив шаги и оглядываясь, проорал:

– Все равно ваша паршивая школа продует эту игру! А наша займет первое место!

Это я уж так, от бессильной злости. Глупо было рассчитывать, что маленькая семилетка номер десять окажется впереди знаменитой на весь город Двадцать пятой школы. В ответ на мою дурацкую угрозу семиклассники заржали (противно так!)…

11

Если в начале дня случается неприятность, рассчитывать, что дальше все будет хорошо, не приходится. Я расстроился, предвидя новые пакости судьбы. И оказался прав. Отчиму в тот день в стрельбе не везло, он был хмур и не выполнил свое обещание. Накануне говорил, что даст мне пальнуть из своего (вернее, казенного) двуствольного «зауэра» по тарелочке, а нынче сказал, что нельзя. Мол, не успел приготовить для меня патрон с половинным зарядом, а у полного заряда такая отдача, что я полечу вверх тормашками.

Признаться, я в глубине души даже обрадовался. Потому что (это уж совсем в глубине) тогда еще побаивался стрелять из таких вот охотничьих громыхальников. Но всем своим видом продемонстрировал оскорбленное достоинство и ушел в траншею к мастеру Боре. Стал помогать ему разжигать железную печурку под котлом со смолой.

А погода, синхронно моей печали, стала пасмурной, воздух быстро теплел. Я насупленно смотрел, как заречную даль накрывает сизая дымка. Но… зачем я себя обманывал? Ведь, по правде говоря, бессолнечные мягкие дни с такой вот синевато-пепельной раскраской мне нравились. Дальние пейзажи, на которые летом я не обращал внимания, в этом зимнем полусвете обретали добродушную таинственность и уют зимних сказок Андерсена…

Кстати, однажды я в своей другой, уже взрослой, жизни купил альбом голландского художника Питера Брейгеля и там вдруг увидел картину, которая показалась мне очень знакомой. Называется она «Die Jager in Schnee» (по смыслу – «Охотники, идущие по снегу»). Трое мужчин с копьями на плечах , с бредущей позади людей сворой утомленных собак вышли на заснеженный край высокого берега. Слева, за голыми деревьями, у кирпичной торговой лавки с кривой вывеской горит костер, кто-то что-то жарит на нем. А вдали видны под ранними сумерками высокие скалы, городок с острыми крышами и застывший пруд, на котором различимы фигурки беззаботных конькобежцев. И хорошо так, спокойно. Понятно, что уставших охотников ждет в их домиках горячий кофе, добрый огонь в очагах из грубо отесанных камней, мерцание игрушек на рождественских елках… Знакомым – по книжкам Андерсена – был и этот городок, и каток, похожий на тот, что у нас на Туре, рядом с занесенной метелями водной станцией, и – главное! – зеленовато-сизое, гаснущее небо ласковой зимы, во время которой есть место и уличным забавам, и волшебным историям у камина…

А меня тоже ждал вечер с растопленной на кухне печкой и удивительной историей про собаку-призрака и отважного Шерлока Холмса (вот она, книжечка-то, за пазухой!). Так что жаловаться на жизнь вовсе не стоило…

Пальба наверху стихла, объявили перерыв. И я, по заведенной традиции, устремился вниз по склону – к заметенному болоту, где из-под синеватого снега торчали черные камыши.

Оказалось, что нынче здесь охотников за тарелочками почти нет. Лишь в отдалении маячила темная фигурка. Сперва я решил, что мальчишка. Но мы, выуживая из-под мелких торосов тарелочку за тарелочкой, сходились все ближе, и я наконец увидел: девочка. В беличьей шапочке с длиннющими, до пояса, ушами (была тогда такая мода и для девчонок, и для мальчишек). В куцем пальтишке и новых черных валенках на тонких, упрятанных в шерстяные чулки ногах… Мы делали вид, что не смотрим друг на друга, однако в конце концов почти столкнулись лбами над чернеющей в снеговом покрове пробоиной. И начали суетливо разгребать этот покров, путаясь варежками и тихонько сопя. И я, и, видимо, она понимали, что дело не в добыче, и что это такая вот неожиданная игра, и почему-то стеснялись и старались скрыть смущенье под молчаливой деловитостью.

Я нащупал тарелочку первым. Выдернул наружу. И сказал:

– На…

Ну, во-первых, все-таки девочка, а я в своем сознании был рыцарем (хотя и опасался стрелять из двухстволки). А во-вторых, ее стопка тарелочек, чернеющая рядом, была ниже моей.

Мы сидели в снегу на корточках друг перед другом. И девочка посмотрела на меня из-под шапки. И… даже в зимней предсумеречной тени я увидел, какие у нее глаза…

Вот из-за этих-то глаз (а вовсе не из-за вредного Пашки и своих огорчений) затеял я нынче рассказ о том зимнем дне. Только из-за них… Глаза были желто-золотистые, как янтарь и словно выбрасывали короткие пушистые лучи. Лучи эти запутывались в ресницах и превращались в два светящихся овала, в середине которых темнели большие зрачки с искрами. Так, по крайней мере, казалось мне в те секунды. Я внутри себя стремительно растаял – словно снеговик, чудом оказавшийся посреди Сахары. Остановил дыхание и заморгал.

– А почему ты… мне… – выговорила девочка, и слова ее вылетели из губ, словно кусочки пушистой теплой ваты.

– Потому что… у тебя же меньше… – пробормотал я, продолжая таять, хотя, казалось бы, дальше некуда.

Девочка больше не спорила. Взяла мою тарелочку в облепленные снегом варежки осторожно, словно блюдечко с горячим чаем. И продолжала смотреть на меня… И неизвестно, что было бы дальше, но вмешались посторонние события. Вверху началась пальба – один дуплет, второй… Видимо, никто из взрослых не заметил, что внизу лазят по снегу мальчишка и девчонка. Да и мудрено было заметить: мы сидели у самого подножья крутизны, куда не всякий дотянется взглядом.

В общем-то ничего страшного не было, прямые выстрелы зацепить нас не могли. Однако сверху редким дождиком посыпалась ослабевшая на излете дробь.

Левой рукой ухватил я свои тарелочки, правой вцепился в девочкин локоть.

– Бежим!

И мы побежали к высокому, как мыс, земляному выступу, за которым нас уже совсем не могли ни задеть дробинами, ни увидеть. А там бухнулись в снег. Сели друг против друга. Нерешительно засмеялись.

Девочка, не выпуская стопку тарелочек, вдруг откинулась на спину и заболтала в воздухе ногами.

– Снег набился в валенки…

– Подожди… Давай!

Я вскочил, сдернул с ее ноги валенок, быстро и старательно вытряс из него снежные крошки и даже горячо подышал в пахнущую шерстью внутренность. Надел снова. Потом так же поступил с другим валенком. На чулке, на пятке, заметил круглую дырку и замигал от нежной жалости: ведь холодно, небось, от снега-то…

Девочка села. И… снова те же глаза.

– Спасибо… – И получилось это у нее красиво, слегка растянуто: «Спа-асибо…» Я не удивился. Именно так, по-особенному, и должна была говорить эта девочка. Не то что какая-нибудь там Лилька или Галка со Смоленской. Или Алка Грузновато…

– Да ладно, чего там… – неловко пробормотал я. Впрочем, смущение перед чудесной незнакомкой естественно для рыцаря, и я не казался себе смешным.

А она вдруг заговорил опять. Вроде и шутливо, но и с озабоченностью:

– Вот уж не думала, что когда-нибудь снова попаду под обстрел.

– А ты попадала? – разумеется, спросил я.

Она кивнула (колыхнулись длинные меховые уши):

– Да. Только давно, в Ленинграде. Я плохо помню…

Больше расспрашивать я не посмел. Потоптался рядом, слушая не стихающую пальбу. Ничем похвастаться в ответ я не мог, никакие доблестные эпизоды мою биографию не украшали. Не будешь ведь рассказывать, как в августе сорок шестого «мужественно» дотащил с поля четыре кило картошки, или как этим летом решился самостоятельно переплыть Туру. Ничего героического в этом заплыве не было, потому что, во-первых, отчаянно трусил, а во-вторых, река от жары изрядно пересохла, половину оставшейся ширины можно было пройти вброд… Или припомнить шаровую молнию? Но там-то какой героизм? Икал только…

Я понимал, что сейчас бояться надо не ружейного огня, а рассерженных взрослых. Узнав, где мы были во время стрельбы, они, конечно же, ощутят себя виноватыми (не досмотрели!), а потом вину свалят на нас! И устроят головомойку!

Я протянул руку.

– Вставай, пойдем в обход, а то увидят, и нам влетит…

Девочка закивала опять.

Мы выбрались наверх в стороне от стенда, к заснеженным березам. От них уходила через сугробы тропинка – к пролому в решетке сада. Я думал, девочка пойдет со мной к мастеру Боре, сдавать трофеи, но она кивнула на тропинку:

– Мне туда…

– А мне… туда… – я растерянно кивнул назад. А что еще я мог сказать?

Девочка сделала два шага к тропинке, оглянулась и улыбнулась (ох, как славно она улыбнулась!). Шагнула еще, оглянулась опять и помахала варежкой. И я помахал ей. И отвернулся, и пошел туда, где обалдевшие от спортивного азарта стрелки лупили по летающим мишеням из своих дурацких «зауэров» и «симсонов». Видимо, спешили закончить соревнования до густых сумерек. Теперь их занятие казалось мне совершенно бессмысленным.

Я шел, не разрешая себе (а вернее, не осмеливаясь) оглянуться на уходящую девочку. Вот ведь как получилось, думал я… Даже не сказали друг другу как зовут… Надо было отдать ей свои тарелочки… Хотя она, скорее всего, отказалась бы… Но, может, сказала бы еще раз свое «спа-асибо…»

Я чувствовал: больше мы не увидимся. Почему-то был уверен, что она приезжая. Наверно, оказалась здесь в гостях у родственников на каникулах и скоро укатит домой, далеко куда-нибудь (возможно, в Ленинград). Но было мне хорошо, что она все равно есть . Знал, что буду вспоминать эту коротенькую встречу даже в те бесконечно далекие годы, когда вырасту. И снова мне будет делаться немного грустно и приятно, как сегодня…

Интересно, где теперь эта девочка, кем она стала? Может быть, и она вспоминает иногда тот случай на заснеженном болоте, под откосом? Ведь бывает, что минутные эпизоды детства держатся в памяти не менее крепко, чем важные события…

Я думал про девочку и дома, вечером, когда сидел у приоткрытой печной дверцы с книжкой про ужасную болотную собаку. Книжка была такая, что мурашки между лопаток, но… все-таки я иногда отрывался от нее и, улыбаясь, думал опять про лучистые глаза. И про пушистую шапку с длинными ушами. И даже про дырку на пятке. И ночью, когда дочитывал страшную историю под одеялом, с фонариком, думал снова. Потому повесть не казалась мне чересчур жуткой…

На следующий день я пошел к Пашке, чтобы вернуть прочитанную книгу и заодно помириться, Я знал, что Пашка не будет сводить счеты, когда останемся один на один. Так и случилось. Он встретил меня добродушно, пообещал дать рыцарский роман «Квентин Дорвард» («Когда сам дочитаю») и угостил кедровыми орешками. Я осмелел и напомнил:

– Помнишь, ты обещал мне показать марки, которые собирал в пятом классе?

Пашка вытащил с полки из-под книг объемистый конверт, вытряхнул на кленку стола свое филателистическое богатство. Ух ты! Я мало разбирался в коллекционных вопросах, но все равно понял: богатство! Здесь были марки довоенных серий, посвященных всяким арктическим открытиям; марки, напечатанные в дни смерти Ленина (в красно-черных рамках); марки с советскими военными орденами и с боевыми самолетами нашей авиации. Были и заграничные! И даже дореволюционные – с двуглавыми орлами и портретами Петра Великого…

Задрожавшими пальцами я стал разгребать это сокровище и даже принюхиваться к нему. А Пашка небрежно сказал:

– Да оставь, дома разглядишь…

– Как… дома? Почему?

– Потому что забирай себе. Мне они уже без интереса…

Я проявил сдержанность, не стал вопить от восторга, только выговорил: «Спасибо…» Кажется, получилось «спа-асибо», как у той девочки. Потом я, млея от благодарности, подарил Пашке крохотный пакетик с крупными зернышками черного («дымного») пороха, которые «прибрал» со стола, когда помогал отчиму заряжать патроны. Если такое зернышко бросишь на раскаленную плиту, оно вспыхивает ярким взрывом величиной с ромашку. И мы растопили плиту и устроили салют (пришлось потом открывать форточку).

Пороховая забава повернула мои мысли к военным делам, и я вспомнил:

– Ну, а как там вчера на игре-то?

Это я без всякой задней мысли спросил, но Пашка, видать, усмотрел в моих словах ехидство. Вмиг набычился:

– А чего ты хвалишься? Тебя там все равно не было!

Я захлопал глазами. Мне было неведомо то, что Пашка знал еще накануне. Оказалось, что мое вчерашнее пророчество – выкрикнутое просто так, наобум – исполнилось. Наша десятая школа (правда, в союзе еще с одной – кажется, двадцать шестой) в самом деле заняла первое место! Вот поди ж ты, какие бывают чудеса! Потом я даже старательно покопался в себе: нет ли у меня склонностей к предсказанию будущего. Но оказалось, что нет. И слава Богу…

…Все эти истории (в том числе и про девочку) я рассказал брату там, на верхней палубе «Аджигола».

Олег уже пришел в себя и кивал с хитринкой. Потом заулыбался:

– Ты занимаешь меня своими «мемуарами», чтобы отвлечь от морской болезни…

– Ну… да. Но не только для этого. Просто приятно вспомнить детские годы.

Брат опять покивал…

На следующий день мы были в Одессе. А там… Ну, Одесса есть Одесса, хватило интересного. Но больше всего запомнился один случай. Не хочу повторяться, просто приведу страничку из своего «Литературного дневника». Эту запись я сделал, вспоминая Олега в марте девяносто седьмого года, когда брату должно было бы исполниться пятьдесят лет.

«В Одессе Олегу очень понравился увиденный в киоске сувенир: зажигалка-браунинг. Мы купили два таких пистолетика – ему и мне. Вскоре выяснилось, что свой пистолетик Олег потерял, выронил из кармана.

И… вдруг мой пятнадцатилетний братик начал ронять слезы – так ему стало жаль потерянный пистолетик. Да, на шестнадцатом году человек иногда еще совсем дитя.

Я тут же предложил ему свой пистолет, но Олег замотал головой. Ведь радость-то была именно в том, что у нас два браунинга – у него и у меня.

Денег у меня было совсем не густо, а зажигалки стоили дороговато. Но я все же вернулся к киоску и купил Олегу новый пистолетик. Брат тихо и виновато радовался, совсем как маленький мальчик.

А я до сих пор радуюсь, что тогда сделал эту покупку. Если бы не так, всю жизнь мучила бы совесть».

Теперь совесть не мучает. По крайней мере из-за того случая… Мучает лишь печаль, если вспоминаю давние годы, когда рядом был братишка. И все же хорошо, что он был…

…А в тот день, вернее уже поздним вечером, в поезде «Одесса – Москва», мы стояли в коридоре у окна и смотрели, как в южной темноте летят назад огоньки. Олег вертел в пальцах никелированный браунинг-зажигалку. Потом вдруг потерся щекой о мое плечо и сказал негромко:

– Спасибо…

Подмывает желание написать, что сказал он это с той же интонацией, как когда-то девочка под откосом стрелкового стенда. Но не хочется врать. Он произнес это «спасибо» скомкано и торопливо. И все равно у меня затеплело в душе.

– Да ладно, чего там… – пробормотал я. – А зажигалки и правда хороши. Будет память про путешествие…

– Я не про зажигалку, – объяснил он в полголоса. – То есть и про нее, но… спасибо, что показал мне открытое море…

Вот так.

Насколько я знаю, больше брат никогда не видел открытого моря…

12

Однако вернусь в Володькин двор, в тот сентябрьский день, когда мы валялись на растрепанном сене и рассуждали про горизонты.Я согласился с Володькой, что да, морской горизонт, наверно, «самый-самый горизонтальный». Но тут же решил, что пора поделиться с приятелями своим недавним открытием.

– А зато я знаю, как сделать, чтобы горизонт стал совсем рядом.Будто тыодин-одинешенек на всем земном шаре.

– Так не бывает, – сразу сказал Виталик.

– А вот и бывает! Сам видел!

– Лучше скажи честно, что ты это придумал. Тогда мы не будем смеяться, – пообещал Виталик.

– Смейся хоть до лопанья пуза! А я правду говорю!

Володька смотрел молча и внимательно. Он был умнее Виталика (да и меня тоже). И, конечно, сразу уловил в моих словах правдивую суть. И наконец спросил:

– А как это? Можешь показать?

– Конечно, могу! Только не сейчас…

– Ага, сразу заотпирался! – уличил меня правдолюбивый Виталик.

– Ничего не заотпирался! Просто надо идти в специальное место! Пойдем завтра!

Назавтра был то ли праздник Победы над Японией (в те времена нерабочий день), то ли просто воскресенье. И мы, свободные от школы, с утра отправились по известному только мне маршруту. Я отказался заранее открывать свои секреты, это придавало нашей прогулке загадочность и серьезность настоящей экспедиции. Виталик нетерпеливо канючил, чтобы я рассказал, в чем дело. Володька был снисходительно терпелив – как бы подыгрывал мне.

Я повел ребят по дну лога, вдоль речки, этот путь оказался не длинным, и скоро мы очутились у подножья того острова, где я несколько дней назад радовался своему робинзоньему уединению и близкому горизонту.

День стоял безоблачный и совсем летний, начало сентября снисходительно дарило нам дополнительный кусочек каникул. Пахло бурьяном, коноплей и полынью. Пушистые семена почти неподвижно висели в воздухе. Мы стали подниматься по склону, зашуршала на тропинке сыпучая глина. И вот наконец плоская поверхность острова, на котором когда-то (по моему убеждению) стояла древняя крепость. Ромашки, клевер, колоски подсыхающей травы…

Я выбрал место, где трава пониже.

– Ложитесь на пузо, лицом к земле…

– А зачем… – начал Виталик, но увидел, что Володька лег сразу, и тоже плюхнулся на живот. И сказал придирчиво:

– Ну и что?

Я лег между Виталиком и Володькой. Васильковое небо с ватными комками облаков висело над нами. А кругом лежала травянистая поверхность. Ровная, как стадион. Лишь кое-где торчали над ней ромашки и мохнатые головки растений с неизвестным названием, а больше ничего не было.

– Смотрите, – выговорил я многозначительным шепотом. – Небо соединяется с землей совсем рядом. Это и есть близкий горизонт…

С полминуты мои друзья молчали. Потом Володька сказал удивленно:

– А ведь правда…

И мне было очень дорого это признание.

Но Виталик на этот раз не согласился с Володькой, хотя обычно признавал его авторитет.

– Вовсе это никакой даже не горизонт!

– А что по твоему?! – взвинтился я.

– Ничего! Просто трава, вот и все! Таких горизонтов не бывает!

Но я был не лыком шит! Зная, что Виталька заспорит, я запасся научным доказательством. Со мной была кирзовая полевая сумка (ее подарил мне Коля, муж моей старшей сестры). И в сумке лежала пухлая книжка, которая сохранилась у меня и мамы еще с довоенных времен, от папы. Растрепанный, без корочек, «Энциклопедический словарь Ф. Павленкова», изданный почти сорок лет назад, в 1907 году. Я умел искать в нем объяснения всяким хитрым понятиям. И я знал, что там написано на странице 531 (даже закладку сделал). Между словами «Горизонтальный» и «Горилла» (с портретом этой самой гориллы) были строчки:

« Горизонтъ – видимая наблюдателю часть земной поверхности, а также кругъ, ограничивающiй эту часть». Дальше было еще что-то – про астрономию и другие хитрости, но это уже не имело значения. Для доказательства хватало первой фразы. И я со сдержанным торжеством прочитал ее Виталику и Володьке. И добавил:

– Вокруг нас что? Земная поверхность. А что ее окружает? Круг, который видим! Значит, это и есть горизонт. Читайте сами…

Виталик и Володька сдвинули над словарем головы со стриженными макушками.

– Правильно, – сказал мудрый Володька.

Но Виталик заспорил и сейчас. Причем его аргументы носили уже политический характер:

– Ну и что? Эта книжка до революции напечатана, сразу видно. А тогда в книжках врали для обмана трудового народа!

– Не все же, кто писал, врали, – попытался урезонить его Володька.

– Все! – отчаянно заявил Виталик, чувствуя, что теряет позиции.

Я добил его новым доказательством:

– Пушкин тоже писал до революции. По-твоему, и Пушкин врал?

Против Пушкина не попрешь. Виталик засопел. И сделал вид, что разглядывает портрет гориллы. Володька осторожно, необидчиво так сказал:

– Вить, ты же всегда справедливый. Ты должен признаться, что здесь вокруг нас горизонт.

Виталик посопел сильнее, бормотнул:

– Ну, ладно…

А Володька глянул вдоль плоского травяного ковра и вдруг прошептал:

– Смотрите, на горизонт села бабочка.

В самом деле, там, где небо соединялось с близкой кромкой земли, на тонкой травинке качалась коричневая бабочка-крапивница. Ей, наверно, нравилось качаться. Она то складывала, то развертывала крылышки, радуясь солнцу. Да, было еще сплошное лето. И мы некоторое время лежали молча, погрузившись в теплые запахи трав…

Но Виталик не был бы Виталиком, если не попытался бы все-таки настоять на своем. Он пожевал стебелек, выплюнул и упрямо заявил:

– А все равно этот горизонт не настоящий. Мы встанем, и он пропадет. И кругом будет все не так.

Володька повернулся на спину, глянул в небо и рассудительно ответил:

– Ну и что? Тогда будут другие горизонты…

Сказал ли он это просто так, или был в словах его, третьеклассника, самому ему еще неясный до конца глубинный смысл?

Мы не знали в тот день, что очень скоро Виталик уедет со Смоленской и мы о нем больше никогда не услышим. Наша с Володькой дружба в будущем году станет крепче, серьезнее как-то, но следующей осенью уеду и я. На другой конец города. А это в детстве порой то же самое, что в другую страну.

В общем, другие горизонты…

Но про них – другие истории…

***

Вначале я хотел на этом закончить повесть. Но – вот ведь совпадение! – накануне я снова увидел девочку. Ту, с которой повстречался в давние годы на замерзшем болоте. Увидел во сне. Может быть, потому, что перед этим думал о ней. А может быть, судьба просто позволила мне еще раз вернуться в город моего детства, а там возможны любые чудеса.

Я часто возвращаюсь по ночам в свой Город и уверен, что это не простые сны, а, скорее, переход в иные, оставшиеся за гранью повседневного мира, но все же реальные миры.

Город был, как всегда, знакомый и в то же время слегка загадочный. С запутанными переулками, мостами, скрипучими лестницами и говорливыми ручьями в глубине темных оврагов. С обветшавшей резьбой просторных деревянных ворот, жестяным кружевом дымников на печных трубах, с чисто-белыми колокольнями над крышами и тополями…

Я вернулся сюда десятилетним мальчишкой, но за спиной ощущал опыт прежней прожитой жизни, написанных книжек, обретенных и потерянных друзей. Однако этот опыт не тяготил меня, ощущения мальчишества было главными, я был пацаном в стоптанных сандалиях на босу ногу, в подвернутых до колен штанах, в расстегнутой на груди и завязанной узлом на животе ковбойке… Я шел вдоль заросших клевером и подорожником обочин к Саду судостроителей. Сам не ведал, зачем… Я знал, что время уже не то, не середина двадцатого века, что отчима давно нет, что скорее всего нет в саду и стрелкового стенда. Но зачем-то же мне надо было туда! Впрочем, в этом «надо» не ощущалось тревоги. Наоборот, хорошее такое ожидание.

Я прошел сквозь запущенный сад, спустился по откосу. Здесь, на кромке твердой земли между заросшим склоном и болотом, я и увидел девочку.

Теперь, летом, она была в зеленых резиновых сапожках на загорелых, с белыми царапинами, ногах. И в платьице с рисунком из мелких разноцветных листьев. Но все в той же беличьей шапке с ушами до пояса.

Она стояла против меня и смотрела знакомо так. Будто расстались только вчера. Я застеснялся и вместо «здравствуй» пробормотал:

– Чё ты в шапке-то? Лето ведь…

Девочка слегка удивилась:

– А как бы ты иначе узнал меня? – (Получилось: «А ка-ак бы…»)

Скажет тоже – как ! По глазам, конечно! Глаза были те самые .

Но я не посмел объяснить ей это, застеснялся. А она склонила к плечу голову и предложила:

– Пойдем…

Я не стал спрашивать – куда. Была во мне спокойная радость. Девочка сняла шапку (открылись рыжеватые локоны) и зашагала впереди, вдоль откоса, оглядываясь чуть лукаво. Потом вдруг ойкнула, поджала ногу.

– Что с тобой? – испугался я (и почему-то вспомнил дырку на зимнем чулке).

– Кажется, кто-то прыгнул мне в сапог…

– Ну-ка! – Я тут же сел, сдернул сапожок с ее согнутой ноги. Девочка ухватилась за мое плечо и забавно взвизгнула. Потому что из резинового голенища длинным скачком вылетел крохотный лягушонок. Блестящий, салатного цвета. Приземлился в двух метрах перед нами и глянул черными глазами-пузырьками. Словно ждал чего-то.

– Хорошо, что я его не раздавила!

Я согласился, что это очень хорошо. И хотел шагнуть, но девочка теплыми пальцами взяла меня за руку.

– Не будем его пугать. Давай спрячемся.

И мы быстро легли рядышком в невысокую, росшую у тропинки траву.

Впрочем, тропинки сразу не стало. Болота и откосов не стало тоже. Я понял, что мы теперь на опоясанном рукавами лога острове, где я когда-то показывал друзьям свой горизонт.

Этот горизонт окружал нас и теперь. А лягушонок сидел в метре от меня и девочки – будто специально выбрал глинистую проплешинку среди травинок.

Мое ухо пощекотал теплый девочкин шепоток:

– Ты как думаешь, за сколько скачков он допрыгает до горизонта?

– Не знаю…

– И я не знаю…

Лягушонок помог нам решить задачку. Прыгнул раз, второй, третий… Потом еще два раза, то есть всего пять. А шестым скачком он отправил себя за горизонт…

Я зажмурился, вцепился в травинки, понимая, что сон (или не сон?) стремительно уходит от меня. И подумал, что опять не успел спросить: как ее зовут?..

Ну, вот теперь все. Я «достукиваю» клавишами последние строчки. Выпрямляю спину, смотрю выше монитора. Над столом картина со старым городом и белой Спасской церковью. Ниже картины – фотографии. На одном снимке – я неполных десяти лет. С белобрысой короткой челкой, в мятой тенниске, в широких (первых в жизни) длинных брюках из той самой «почти мешковины». Рядом на табурете мой братишка Лёка в тюбетейке, ему год и три месяца. За нами – плывущий по реке колесный пароход с неразборчивым названием. Не настоящий, а декорация. Но хотя и нарисованное, а все равно лето. Тем более, что за дверью фотомастерской – лето настоящее. И хорошо нам там, в июле сорок восьмого года двадцатого века…

Надо возвращаться оттуда в двадцать первый век, а что-то не хочется, холодно. Середина января две тысячи шестого… Стрелки обоих барометров – столетнего и современного – хотя и с расхождением, но небольшим – показывают на начало слова «дождь». Низкое давление. В прежние времена, если дело было зимой, это обещало мягкую снежную погоду. А сейчас за окном минус тридцать шесть (это на фоне постоянных разговоров о всеобщем потеплении климата!). Что-то не то нынче в земной атмосфере… Но барометры не виноваты! Их дело – фиксировать деления ртутного столба, а не человеческие глупости, разрушающие природу.

Вот собрать бы миллион анероидов и разом перевести стрелки еще левее, куда-нибудь на число 710! Может быть, тогда родится над нашими местами циклон, который ураганным, но теплым ветром изгонит лютые холода?

А еще лучше – собрать миллион механизмов от часов-ходиков и с их помощью раскрутить назад время. Спросите – зачем? Ну… так. По крайней мере, я узнал бы имя девочки с янтарными глазами…

Content

Владислав Крапивин
Пять скачков до горизонта

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12