Безымянный Владимир

Загадка акваланга

Владимир Безымянный

Загадка акваланга

Затевая открыть кооператив, Борис Фришман полагал, что сможет скопить кое-какой капиталец. Вместо этого он приобрел постоянную головную боль, страх до холодного пота и повседневную усталость. Даже название кооператива — «Сатурн», придуманное юристом, готовившим документы для исполкома, начало раздражать Фришмана, хотя до недавних пор такие мелочи его совершенно не волновали.

Семья Фришмана — он сам, жена и трехлетняя дочь жили в достаточно просторной по нынешним временам двухкомнатной квартире, записанной на имя жены, на тихой улочке в центре Гурьева.

Доставшийся главе семьи по наследству от рано умерших родителей дом подолгу пустовал и к моменту выхода в свет Закона о кооперации основательно пообветшал. Со стороны пустыря у облупившегося забора, ограждавшего дом, расторопные соседи устроили свалку, а с другой сквозь расшатанные прогнившие доски ограды частенько доносились пьяные песни — недавно вернувшийся из заключения в объятия к престарелой матери волосато-татуированный сынок с приятелями будоражили слух соседей фольклором:

— Зимой в тайге балдоха светит, но не греет…

Волею Фришмана отцовский дом был отдан в распоряжение кооператива «Сатурн». Удачно расположенный на окраине, вдалеке от городского транспорта и любопытных глаз, он пришелся по душе кооператорам. Но когда в доме начала скапливаться продукция, стоимость которой составила не один десяток тысяч, четверо компаньонов решили установить ночные дежурства — что ни говори, а на всей улице, где стоял дом, из мужчин только Борис Фришман не имел судимости, и поди знай, не придет ли в голову кому из уважаемых соседей улучшить свое материальное положение за счет кооператива.

Длинный, обрюзгший, словно траченый молью — и не подумаешь, что ему только тридцать, Даулет Сербаев, числящийся в «Сатурне» ревизором, довел решение «четверки» до сведения коллектива.

Работники зашумели.

— Зарплата неплохая, но в вашей дележке никто из нас не участвует. Сами и колотитесь за ваш товар. Я лично ночевать собираюсь дома! — выразил общее мнение сутулый лаборант Луков. Классный мастер, он не боялся потерять работу, скорее наоборот, компаньоны обеими руками держались за него — свой «золотой фонд».

Впрочем, теперь, после появления новой, несравненно более прибыльной работы, руководство кооператива не так уже тряслось над «швейкой», как год назад, в эпоху зарождения «Сатурна». Однако, что бы там ни было, а легальное прикрытие необходимо.

Даже постоянные работники кооператива, не говоря уже о посторонних, не подозревали, что основные деньги приносит компаньонам не подверженная хищениям продукция — воздух. В курсе были только четверо: трое отцов-основателей «Сатурна» — Фришман, Сербасв и Ачкасов, а также недавно примкнувший к ним маленький, с лицом, как печеное яблоко, сорокалетний Ефим Юлеев, работающий по трудовому соглашению.

Юлеев всячески пытался увильнуть от ночных дежурств.

— Я — что?.. Мое дело маленькое. Мою продукцию никто стащить не сможет… Я — завсклад на заводе… Понятно?.. Целый день там кручусь, и еще здесь целую ночь глаз не смыкать!.. Дудки! — тараторил он.

— Не суетись, Ефим! — гулким баритоном оборвал его бухгалтер Ачкасов, плотный, налитой здоровьем, почти квадратный, несмотря на предпенсионный возраст. — Все мы одной веревочкой повязаны и в радостях, и в печалях… Долю-то ты свою не на заводе получаешь. Или хочешь, чтобы мы наняли сторожей?.. Чтоб чужаки сюда нос сунули?

— Оно-то конечно… — вяло согласился Ефим, остывая.

С тех пор дежурили по очереди. Но как-то Фришман, встретившись с Юлеевым, вкрадчивым голосом спросил:

— Ефимушка, не ты сегодня ночью по «Сатурну» дежуришь?

— Ну, я, — досадливо отмахнулся Ефим. — А что, может, подменить хочешь?

— Вот именно… подменить.

Потом с таким же предложением он обращался к остальным компаньонам. Те удивленно пожимали плечами, но с удовольствием соглашались.

— Что, в родительский дом потянуло? — съязвил Ачкасов.

— Почти угадал, Ленечка, — невнятно отозвался тот.

Но причина, по которой Фришман взвалил бремя дежурств на себя, вскоре разъяснилась.

— Девицы-то хоть ничего? Не подхватишь? — поинтересовался дотошный Ачкасов.

— Пальчики оближешь, Меняю через день. Не люблю однообразия. Устаю…

— Это понятно… А как супруга? Вдруг узнает, явится ночью?

— Да как она доберется?.. Ночью в район «Сатурна» даже таксисты не соглашаются ехать… И вообще, надо ополоуметь, чтобы бросить ребенка и мчаться на другой конец города на предмет проверки супружеской верности…

— А вдруг?

— А я ей шиш открою. Калитка от дома далеко. Скажу потом, что был хорош вдребезги, спал.

* * *

Эти ночи не прошли бесследно для Фришмана: дьявольская усталость сковывала все тело, казалось, что ноет каждая косточка. Но и дома не было покоя и отдыха — его постоянно терзал страх близкого ареста, который особенно усилился после того, как компаньоны наладили «деловую» связь с заводом.

«Все, что проворачивали раньше — детские шалости по сравнению с этой новой, простой, прибыльной, но чрезвычайно опасной комбинацией. Труды мои каторжные, нерпы никакими денежками не окупятся, — кокетничал сам с собою Фришман, но тут же мысли его перескакивали на другое, томительно замирало сердце: — О!.. Нот ощущение чувствовать в карманах тугие кирпичики четвертных или червонцев в банковской упаковке! Наличман — это все!» — подводил он трезвый итог.

Фришман сидел в обшарпанном стареньком «Москвиче» Юлеева, ожидая возвращения из банка бухгалтера кооператива Ачкасова. Ширина проезжей части тенистой улочки в центре города перед столь солидным учреждением явно не соответствовала размаху развития кооперации. Тротуары, не говоря уже об обочинах, были забиты легковыми машинами преимущественно дорогих моделей. Не в диковинку были здесь и иномарки.

«Только такой сквалыга, как Ленечка, — про себя Фришман иначе и не называл Ачкасова, — мог продать мне „Волгу“ и ездить на этой развалюхе якобы для того, чтобы не привлекать внимания. А ведь тогда он одной зарплаты получал пять штук в месяц. Хорошо жилось, если бы не сволочной этот прогрессивный налог… Какие деньги через банк выкачивали! А бумажки подписывать — работа не пыльная… Страшновато, конечно… Вот и Ефимушка-юродивый пугает ревизиями на заводе. Главное, что лишний флизелин, якобы давно полученный „Сатурном“, укрыт в надежном месте. Пора бы уже и покупателям приехать… Проверки… они всегда были и будут, надо только смазывать пообильней, не крохоборничать… Даже здесь, в банке, не положишь на руку — неделю будут мотать с одной операцией. И все по правилам: то завиток подписи или цифра на печати не вышли, то цвет пасты в бланках разнится… Да мало ли!.. Предприятиям и то случается денег не дают, не то что кооперативам. Мы кто? Дойная корова, но с подозрительной родословной. А Ленечка молодец, пробивной. Со всеми банковскими мегерами, как он выражается, взасос. Точное слово, именно — взасос. Правильно сделали, что пропуск в банк оформили на его имя… Ага!.. Вот он и сам вышагивает. Смотри ты, как степенно, уверенно… Но что-то мне не нравится портфельчик, легковат. Может… Да нет! Так и есть — пустой! Какой идиот станет бросать сорок тысяч в багажник этого тарантаса!..»

Леонид Ачкасов сел за руль, хряснул всердцах дверцей и тяжело вздохнул. Все было ясно без слов, но Фришман все еще ерзал:

— Как же так, Ленечка!.. Ты же заверял, что сегодня точно будут. Или, может, попозже?

— За что купил, — не глядя на Фришмана, лениво проговорил Ачкасов. — Вот и марка на руках. Как только появятся наличные — нам первым выдадут. Я уже всех там накормил: и старшего кассира, и бухгалтера, и операционистку. Нашим бумагам — зеленая улица… Денег не подвезли.

— Так пойди к управляющему… дай сто, двести…

— Может, сам сходишь? — насмешливо сощурился Ачкасов.

— Ты же знаешь, что в банк без пропуска ходу нет.

— А кто тебе мешает на себя переоформить? Я тебе уже сто раз говорил. Думаешь, мне доставляет удовольствие пресмыкаться перед бабами?.. А ты был когда-нибудь в кабинете у того управляющего, вернее, у той управляющей?.. Там народу полно. И все свои. И не с пустыми руками. Момент ловят, чтобы незаметно сунуть.

— А ты по-стариковски, подладься к ней. За сорок тысяч и ради делового знакомства можно с любой переспать.

— Ну, ты остер! Со своими шлюхами равняешь? Я тебе уже говорил, она женщина интересная и может самостоятельно решить свои проблемы. Возле нее такие Аполлоны от кооперации вьются — не нам чета… Да, впрочем, и денег-то все равно нет.

— Так что — поехали? — упавшим голосом спросил Фришман.

— Подождем. Просто надоело в банке околачиваться. Мы и отсюда увидим, если привезут. В двенадцать все операции прекращаются. Осталось полчаса. От этого бедлама голова кругом идет. Все сожрать готовы друг друга, лишь бы деньги вырвать.

— Ленечка, так тебя же могут не пустить. Пропуск-то с десяти до одиннадцати! — испугался Фришман.

— Не боись. Боря. Я за свои действия отвечаю, — глубокомысленно изрек Ачкасов, исподлобья поглядывая в ветровое стекло. — Лишь бы броневик прикатил.

Они надолго замолчали.

Минут через двадцать Ачкасов взглянул на свои «командирские».

— Трогаем, Боря, — он крутанул ключ зажигания, «Москвич» лихорадочно задрожал, — ждать больше нечего. Видишь, расползаются, как пауки из банки, — криво усмехнулся Ачкасов. — Если и привезут, то все равно сегодня не выдадут. А у Светки день рождения. Она мне целый список настрочила, уже полдень, и на базаре особо не разгуляешься.

Пестрая толпа кооператоров прошла мимо. В открытое боковое стекло машины донеслось:

— … Вечно ждешь, как милостыню… хоть бы до конца недели кровные выцарапать… разъелись тут, кровопийцы… кормишь их, кормишь…

Ачкасов переключил скорость, «Москвич» крякнул и, громыхнув пустой канистрой в багажнике, соскочил на проезжую часть.

— Ленечка, прошу тебя, поехали со мной в контору. Вместе отгавкиваться легче… Даулет-хан ждет своей доли, и рабочим надо зарплату, — заканючил Фришман.

— Не пудри мозги. Я же тебе объяснил, что у меня забот полон рот.

— И Ефимушка ждет на заводе. Ему же нужно за материю с людьми рассчитаться.

— До завтра подождут. Не сдохнут. А чтоб тебя не побили — возьми оправдательный документ, — он протянул марку на получение денег, — пусть у тебя полежит. А ежели кто из работяг скулить будет — выдай от моего имени своими, скажем, по червонцу. С Ефимом побеседуй на предмет комиссии на заводе. Два дня не виделись. Может, пора меры принимать?.. А к Светке на день рождения приезжайте без своих благоверных… Они хоть и знают про мою деточку, но так будет лучше. Да и вам спокойней. Логично же — если у меня, старика, такая любовница, то у вас, молодых, небось, косой десяток. Ладно… До встречи, — Ачкасов притормозил. — Меня с пустым портфелем не украдут… Так что, бери тачку и дуй, успокой ребят. Пофилософствуй, деньги, мол, не самоцель, а средство для наслаждения жизнью. Вон, солнышко какое — махнуть бы тебе на Каспий, окунуться, — по отечески напутствовал бухгалтер компаньона. — Девчоночку бы хорошую прихватил… А ты только и знаешь, что по ночам коньяк лопать со шлюхами, краской и пылью дышать. Здоровье, юноша, надо беречь смолоду, иначе никогда тебе не бывать таким, как я. При силе, при теле, — подмигнул на прощание бухгалтер.

* * *

Райцентр Балыкши по сути уже давно сросся с областным Гурьевом. И пляж у них стал общим. Бледное от жары солнце над Каспием чуть-чуть ослабило свою немилосердную энергию, дочерна загоревшие купальщики, покинувшие на время полуденного зноя пляж, снова до отказа забили песчаный берег, разметав по нему цветные пятна покрывал.

У причалов лодочного парка не было ни единой плавающей единицы: немногочисленные лодки и гидропеды дрожащими точками ползали у края сияющей, как ртуть, мягко вздыхающей водной глади.

Высокий, ладно скроеный, жилистый казах-спасатель из-под руки поглядывал на подвластные ему пространства поверх картонного ящика с лежащей на нем тощей стопкой паспортов.

«Лезут, однако, куда надо и не надо… А что с ними поделаешь?.. Поорать, что ли, мегафоном?.. А какой прок?.. Да и лень орать… Вот я лучше пивка похлебаю, пока не выдохлось и не нагрелось… Один черт, случись что — не чайка — не долетишь. Лодку-то одолжил. Оно и не положено, но зато пивка подбросили… Да и что там может стрястись?» — расслабленно, предвкушая удовольствие, потянулся он за потной трехлитровкои, где еще оставалось не меньше половины… В это время в море что-то произошло — все, что было на плаву, разом устремилось к, одной точке, где, словно спина глубинного жителя, колыхалась на ленивой зыби перевернутая лодка.

* * *

Розысками утонувших майор Корнеев занимался крайне редко. Дело тут не в малозначительности события (так или иначе, речь шла о человеческой жизни!), просто постоянно накапливались, громоздились друг на друга мудреные загадки, авторов которых оставлять на свободе было небезопасно. Но, как говорится, дела не выбирают, они сами к нам приходят. А здесь все осложнялось тем, что утопленника как такового не было. Не было — и все. Паспорт, , оставленный в залог на прокатном пункте, машина на припляжной стоянке, плавающий рядом с перевернутой лодкой спортивный костюм «пума», который казах-спасатель почему-то называл «рита», да резиновые тапочки той же фирмы, подхваченные из воды подоспевшими, к месту происшествия студентами пединститута, — вот что оставил следствию бухгалтер кооператива «Сатурн» Леонид, Викторович Ачкасов взамен своего бренного тела, скрывшегося в пучине вод. Водолазы добросовестно обшарили акваторию пляжа, но ничего не нашли. Им активно помогали студенты. Красуясь перед подругами, они, час за часом ныряли с лодок, и все — безрезультатно. Конечно, без акваланга на многометровой глубине делать нечего, Каспий не деревенский пруд, утопленника в считанные минуты могло унести бог весть куда. Но и расширив круг поисков, обнаружить тело не удалось, хотя по своим габаритам безвременно почивший бухгалтер никак не напоминал иголку в сене.

«… Бухгалтер!.. Усидчивых и дотошных представителей этой мирной профессии первые же шаги кооперации зачастую превращают из чистеньких старичков в обязательных сатиновых нарукавниках в хитрых, с крепкими челюстями и, как правило, нечистых на руку дельцов», — думал капитан Талгат Куфлиев из службы БХСС. Своей флегматичностью и кажущейся медлительностью он мог ввести в заблуждение любого человека, который не знал его покороче. Постоянные клиенты капитана — пронырливые хозяйственники и хитроумные спекулянты поначалу клевали на его мнимую, нерасторопность. Но вскоре Куфлиев приобрел в их среде исключительно широкую известность, которой вовсе и не добивался.

На правах старого друга, майор Корнеев иногда считал возможным отрывать капитана от дел, казавшихся тому неотложными. И сейчас он вошел в кабинет без стука.

Куфлиев вел мирную, почти дружескую беседу с невысоким мужчиной в скромнейшего вида потертом буроватом костюме и несоразмерно больших очках, которые он протирал платком в паузах, когда не был занят приглаживанием жидких пегих волос, обрамлявших, академическую лысину. Мелкое, испещренное множеством морщин лицо его было напряжено.

— Ты надолго, Талгат? — Корнеев по себе знал, как нелегко работать, когда в кабинете посторонний, будь это даже самый лучший друг. — Освободишься — забеги.

— Минуточку! Мы уже заканчиваем. Верно, Ефим Львович?

— Воля ваша, товарищ Куфлиев. Может, еще что?.. Всегда рад помочь.

— Да уж я как-нибудь обойдусь и без ваших услуг, а вот закону послужить следовало бы. И вам бы на пользу.

— Так я…

— Вот я и говорю, — перебил пегого капитан, — если еще что вспомните — милости прошу.

Посетитель мелкими шажками выкатился из кабинета, осторожно прикрыв за собой дверь. В дверном проеме мелькнула голая, пятка.

— Раньше у тебя побогаче клиенты были, — рассмеялся майор, — хоть для визитов целые носки у них находились.

— Ну-у, носки сейчас товар дефицитный, — протянул капитан. — А что до остального… Думаю, что Ефим Львович мог бы без особого ущерба для себя сторублевками квартиру обклеить. Доказать только трудно… Ну, пусть покуражится. Кстати, тут он, конечно, переигрывает. Уж зарплаты заведующего складом худо-бедно на носки должно хватать.

— Я думал, такие устрицы только среди кооператоров водятся, — Корнеев уселся напротив капитана, — а он, видите ли, на заводе трудится.

— Ну, об этом попозже. Ты, Игорь Николаевич, знаешь мое мнение. Я еще не встретил ни одного кооператора, который интересовался бы чем-нибудь, кроме наживы. Еще как-то могу понять патентщиков, хотя и на тех пробы ставить негде. Посмотри на мордоворотов, которые торгуют на базаре блузками да юбками. Небось своими руками на товаре розочки вышивают.

— А кооперативы, — неожиданно поддержал его Корнеев, — превратились в своеобразные насосы для перекачки безналичных денег в наличные.

— О! — прищурился капитан. — Красиво излагаешь… Хлеб отбить хочешь?

— Бухгалтер у меня пропал, — майор длинно вздохнул и отвалился на спинку стула.

— То есть?

— Утонул. Да так аккуратно, что тело никак найти не можем. Свидетели видели, как переворачивалась лодка. Одному чудаку этак метров со ста даже удар головой об лодку примерещился. Но факт есть факт. Искали, но не нашли… Оно-то, конечно, течение там — дай бог. Но мне нужно другое — что там за кооператив, в котором работал мой бухгалтер? Боюсь, придется твоих орлов задействовать.

— Бери главного орла, — узкие глаза на плоском казахском лице капитана весело заискрились. — Меня бери!

— Я-то на тебя и рассчитывал, но боялся, что откажешь.

— Ну-у, как можно другу отказать?.. Как, говоришь, называется фирма твоего утопленника?

— Не без претензии. С эдаким мещанским шиком. «Сатурн».

— Хе-хе-хе, — мелко рассыпался капитан, показывая некрупные, но крепкие, ослепительно-белые зубы. — Надо же! В городе две сотни кооперативов, а на этом «Сатурне» мы с тобой пересеклись.

Майор поднял брови и уставился на собеседника.

— Удивляешься?.. Я тоже. Тип в рваных носках, — капитан кивнул на дверь, — трудится именно в этом кооперативе. По договору, так сказать — наемный рабочий. Ты, может, обратил внимание на чисто пролетарские мозоли на его руках? — усмехнулся Куфлиев.

Корнеев вспомнил пухлые розовые пальчики посетителя, протирающие очки или нежно поглаживающие загорелую лысину.

— Да, — согласился майор, — верно. Но ты же знаешь — если человек на заводе занимает руководящую должность…

— Завод — ладно, — живо перебил его капитан. — Но здесь он заявил, что в кооперативе выполняет работу неквалифицированного рабочего с зарплатой…

— Ну, не тяни…

— Мямлил, мялся, ломал сироту казанскую, но куда деться, знал, что его слова легко проверить… Так вот — три тысячи рублей в месяц.

— Неплохо нынче чернорабочие заколачивают!

— А представь, сколько получал твой исчезнувший бухгалтер? И зачем исчезать при всех этих тысячах?

— Может, он и утонул, перегруженный сверхдоходами. Почуял, что жареным запахло.

— Пока вроде и пахнуть нечему, — рассудительно возразил капитан. — Финотдел провел плановую проверку. Ничего для нас интересного не выявлено. Я сам акт смотрел. Налоги с прибыли, подоходный, соцстрах. Даже на благоустройство города один процент выделили. Целую тысячу при стотысячном валовом доходе, — усмехнулся Куфлиев.

— А сколько они существуют?

— Всего год. И выполняют исключительной общественной важности задачу: получают в Кульсарах детали со специально опыленной поверхностью, болезненно реагирующей на царапины и окисляющейся на воздухе в поврежденных местах. Каждую такую деталь заворачивают в специально выделяемую для этой цели ткань — флизелин. Затем перевозят на собственном грузовике в Гурьев, снимают ткань и в густой вязкой массе по специальному желобу транспортируют детали со склада в емкость соседнего сборочного цеха, где они монтируются в агрегат. Отсутствие механических повреждений подтверждается актами приемки, которые подписывают завскладом Юлеев Ефим Львович и механик Круглов.

— Спасибо за исчерпывающую информацию. Ты мне вот что скажи, — майор закинул ногу за ногу, — одного я видел. Доверия он не внушает.

— : Это верно.

— А второй?

— Старый пьяница. При беседе мог лишь подтвердить, что действительно видел, как кто-то где-то что-то разворачивал. Вернее, где — известно. На складе. По отзывам рабочих, мастер больше интересовался получением спирта для промывки… интересно, чего?.. От получателей агрегата пошли рекламации… Если логически рассуждать, то повреждения поверхностного слоя деталей, нарушающие нормальную работу агрегата, могут образоваться только если транспортировать их без тканевого кокона. Думаю, что «новаторы» из «Сатурна», отменив упаковку деталей, убили разом двух зайцев. Во-первых, избавились от трудоемкой ручной работы, не забывая при этом получать за нее оплату. Во-вторых — сэкономили якобы пропитавшийся машинным маслом и годный только на свалку флизелин. Его утилизацию кооператив самоотверженно взял на себя, как и доставку деталей. «Камаз» «Сатурна» привозил раз в месяц двадцать тысяч штук продукции. По раздутым донельзя расценкам вместе с надбавками за срочность, использование собственного транспорта и прочее кооперативу перечислялись заводом тридцать тысяч рублей.

— Подумать только! Полтора рубля за деталь! — изумился Корнеев. — А куда финотдел смотрел?

— Как обычно. Ты бывал в этом финотделе?

— Да заходил как-то.

— Понятно. Так вот, акт по проверке кооператива мне приносила этакая девчушка-пичужка. Думаю, ее не очень трудно надуть, а не надуть — так купить.

— Что-то ты больно категоричен.

— Редко кто в наше время выдерживает испытание деньгами, а тут еще и запрещение работникам фин-органов работать в кооперативах по трудовому соглашению… Но выход находится. Устраивают туда родственников, возлюбленных, да и небольшой ежемесячной взяткой не гнушаются. И вообще, следят-то они только за правильностью уплаты налогов, а дела производства уже на нашей совести.

— Это значит, что на совесть работников завода рассчитывать уже не приходится?

— Вот именно. Придется еще покопаться в документах «Сатурна». Не верю, что там нет финансовых нарушений. Надо и «мертвых душ» по ведомостям поискать, хотя это уже была бы явная наглость.

— Ох, видать неспроста утонул бухгалтер! — подвел итог Корнеев.

— Неспроста, да и не вовремя, — поддержал его капитан.

* * *

Отсутствие хозяина дома не сказалось на щедрости стола. Впрочем, к еде почти никто не притрагивался: рыбным изобилием на Каспии никого не удивишь, а тонкие розоватые ломтики буженины все равно уступали нежной, маслянистой, тающей во рту осетрине. Потянувшись с пьяной неловкостью за бутылкой «Пшеничной», Даулет Сербаев неожиданно опрокинул ее. Глухо звякнув, она упала горлышком в низкое широкое корытце с икрой, и водка забулькала в аспидно-черыую бугорчатую массу.

— А, хрен с ней, — успокоил сам себя Сербаев, — все равно никто ее не ест.

Икра в Гурьеве в открытую продавалась у браконьеров почти за бесценок.

Даулет перехватил бутылку, лихо наплескал в фужер и, не оборачиваясь, свободной рукой крепко сжал тугую коленку хозяйки дома. Та даже не шелохнулась, казалось вовсе не заметила грубого ухаживания соседа. Пышная грудь ее дышала ровно, но скуластое, розово-смуглое от загара лицо выглядело усталым. Меньше всего она была похожа сегодня на себя — всегда кокетливую, голубоглазую Светик.

Сидящие напротив Юлеев и Фришман то угрюмо прятали глаза, то застывали неподвижно, тупо уставившись в простенок. На водку, в отличие от Сербаева, они не налегали. Наконец, Ефим несколько раз шмыгнул косом и, почему-то пугливо озираясь, сказал:

— Знаешь, Света, ей-богу, можно поверить, что Ленька решил утопиться от ревности. До него, наверно, дошло, что ты путалась с Даулетом…

— Полегче, ты, сморчок, — погрозил увесистым, с хорошую булыгу, кулаком Сербаев.

Светлана пропустила мимо ушей перепалку компаньонов. Было не до эмоций. Фришман решил поддержать разговор:

— В конечном счете, нас интересует одно: были ли при Леньке полученные сто тысяч, а если нет, то куда он их девал. Не верю, чтобы такая кобра, как ты, не знала его планов… Ясно, как день, что он готовился заранее, раз заказал в банке вместо сорока тысяч сто. А марку, которую он мне дал, чтобы вам глаза замазать, можно только на голую задницу лепить. Мне знакомый филателист сказал, что это купон от одной из гербовых марок.

— А ты куда смотрел, паскуда! — взревел подогретый еще одним фужером Даулет, топивший в водке обиду на Светлану, не разделявшую его чувств.

Губы Светланы брезгливо вздрогнули, она смахнула руку ухажера со своего колена.

— Можно подумать — ты много видел банковских марок!

— А-а-а, мать их!..

— Вот и я столько же. Все финансовые дела вел Ленечка, и надо сказать, они у него были в порядке. — Фришман тяжело вздохнул и продолжил, едва не всхлипывая: — А теперь у нас на счету девятьсот рублей, и я не представляю, как перечислять налог с прибыли за второй квартал. А подоходный платить?.. В течение месяца нужно подать декларацию. Неуплату налога не прикрыть никакими взятками… Вот, разве, соцстрах может подождать… Пока в обкоме профсоюза очухаются — мы, может, чего и накрутим.

— Накрутим, — прошипел, передразнивая его, Юлеев, — колючую проволоку на интересное место… Я уже вам, долдонам, говорил, что на заводе комиссия. Больше необмотанный товар принимать не буду! — распалял себя Ефим. — В БХСС только и ждут, чтобы сцапать с поличным. Боюсь, дело наше горит синим пламенем.

— Всего-то и урвали вшивые копейки. А какие дела могли бы быть! — пьяно сокрушался Даулет.

— И какого я связался с вашим недоделанным «Сатурном», — снова заныл Ефим. — Пора уже по норам… Хорошо, хоть за полгода сдернули тысяч по тридцать, а бухгалтерия ваша меня не касается. Тылы на заводе я обеспечил надежные, а вот как ты, Борис, допустил, чтобы Ленька сто штук хапанул — просто в голове не укладывается!

— А им в банке что! — злобно окрысился Фришман. — Денег сняли не больше, чем на счету было. Остальное — наши проблемы… Подпись мою Леньке не впервой подделывать — мы постоянно друг за друга расписывались. Он наверняка в банке всех, кого надо, подарками замазал. Нам теперь для того, чтобы хоть по нулям раскрутиться, надо внести тысяч сорок паевым взносом. У государства долго на крючке не повисишь — разгибать надо, и быстро. Значит так, по десять тысяч каждый — вносим завтра… И тебя, Светуля, это касается. Ясно-понятно, где Ленечка на черный день денежки хранил. Не уплатим налоги — все погорим. Самое большее через месяц нас заметут.

— Это меня-то заметут? — отчетливо разделяя слова, пренебрежительно сложила полные яркие губы Светлана. — Я в ваших делах посторонняя.

— Не совсем, Светуленька, — ехидно заулыбался Фришман.

— Ну, оформлялась к вам в «Сатурн» рабочей, всего и делов… И Ефим — рабочий. Не знаю, как товарищу ревизору, — она, усмехаясь, покосилась на Даулета, — а вам, господин председатель, раскошеливаться придется. Денежки-то нравилось грести?.. Забыл, как Леня тебя из овощного лотка в хозяева поднял?.. Выбился в люди — так держи марку, — голос Светланы отвердел, налился металлом. — Да ты, мой сладкий, должен был за каждым дворником смотреть, если он в деле, не говоря уж о таком жуке, как Леня. А проморгал — плати. Денег я не дам, — она коротко ударила ладонью по крышке стола так, что откликнулись рюмки и фужеры, потом поднялась, подошла к вмонтированному в стену бару и открыла его. — Вот мое заявление о расторжении трудового договора с «Сатурном», а вот здесь, в: картонной коробочке, — она сунула все вместе Фришману, — круглая печать и угловой штамп кооператива, это Леня оставил… А ты что, мурло, руки распустил, — она секанула ребром ладони запястье Даулета, — уцепился, как за свое!.. Хватит, ребятки, дружить — давайте разбегаться.

— Ты с-смотри, царица болотная! — Сербаев даже слегка побледнел от боли, пот градом катился по его лицу. — Как в койку — так Даулетик, а как деньги вносить — товарищ ревизор?.. Да где у меня деньги?.. Семью хорошо кормил, тебе кольцо дарил. Что оставалось — пропил. Вы же знаете, ребята, — бешеными мутными глазами он обвел сидящих, — что у меня ни копейки за душой. Кончится наша работа, я больше месяца не продержусь. Заглохло с заводом — давайте, как раньше «швейку» гнать. На одних сумках проживем. Вы только внесите за меня, я потом с лихвой рассчитаюсь. С работы возьмете. Все буду отдавать. Себе чтобы только не сдохнуть… И ты, Ефим, не крысься. Как получать — так кооператор, а как отдать — заводчанин. Платить — так всем… Думаете, Даулет пьяница, ничего не понимает?.. Надо еще разобраться, почему у Бориса со зрением так плохо — не заметил сто тысяч у Лени в портфеле… Почему не поинтересовался у банковских?

— Что ты плетешь!.. С какой стати я вдруг полез бы проверять Ленечку?.. Да я в лицо знаю только операционистку Ирку, возил ее на машине в Махамбет. Родственники у нее там. Я тогда еще отбрыкивался, но Ленечка мертвого уговорит. Нужный, мол, человек, пригодится… Вот и пригодилась! Если бы не она, вряд ли мы так быстро узнали, что Ленечка все деньги схапал, — чувствовалось, что Фришман переживает промах и стремится обелить себя перед партнерами. — Я специально вчера подрулил к банку к концу рабочего дня, Дождался. Набор чик косметический, то-се, «как жизнь, лапочка, садись, подвезу». Разомлела, еще бы: на «Волге» прокатиться, музынку послушать, подарочек там… А она и говорит: «Конечно, гребете по сто тысяч, можно и на „Волгах“ разъезжать!»… Я сначала не расшурупал, какую-то чушь сморозил, а потом дошло…

— Лучше бы чуть пораньше дошло, — перебил его Даулет.

— А кто спорит? — уныло согласился Фришман и поспешил переменить тему. — Позавчера, в понедельник, тут повеселее было. Правда, день рождения — не поминки, не в обиду Свете… Хоть наш Ленечка и не явился. Не пришел — плохо, но не смертельно, как мы тогда думали… Может, Матрена его взбеленилась. С нее станется. А Даулетик, набравшись, еще и орал, что Светке надо не тряпку, что со своей благоверной совладать не может, а мужика помоложе да повеселее… Внаглую себя подсовывал. Но Светочка у нас не дура. Твердо усвоила, что переспать — одно, а держаться лучше за такую махину, как Ленечка. А может, ты все-таки знаешь, где твой ненаглядный, а, Светуля? Не похожа ты что-то на индийскую вдову.

— Отцепись, Боря. Тошно слушать. Ты хоть себе самому веришь?

— Себе — да!.. Вот еще Ленечке поверил, на свою голову… Дебил, не мог в портфель заглянуть!

— Может, и повезло тебе, что не сунул нос, — вздохнув, проговорила Светлана.

— Ты на что намекаешь!

— Плохо ты знал Леню… да и остальные тоже. Если ему что мешало на пути — убирал… Четко и грамотно. Опомниться бы не успел, как нырнул бы с ним вместе в такую комбинацию, из которой не выныривают. А так — хоть голова цела…

— Ну-ну, продолжай!

— Когда Леня после банка завез продукты, то предупредил, что мотнется на часок окунуться. Я тогда подумала — в бассейн. Не любил он на солнце жариться… Поэтому и не переживала, когда он к вечеру не вернулся… Это когда вы нахрюкались, как свиньи, и убеждали меня, что это обычные его фокусы… А он уже мертвый был.

— А кто его видал, утопленничка? Ты зубы нам не заговаривай, от своего пая отвертеться хочешь?.. Рано похоронила… и уже с Даулетом в открытую… Не боишься, что воскреснет?

— А мне без разницы, — пьяно воткнулся Сербаев. — Любовь не лужа — достанется и мужу… Хотя, какой он к черту ей муж… У Светки таких… только подолом махни…

У Светланы раздулись ноздри, она явно намеревалась ответить резкостью, но тут коброй вскинулся

Юлеев:

— Хорош базлать! Если Леня сейчас не по дну в Иран марширует, то ему до фени все Светкины шашни… Ухватил куш — и поминай, как звали. Раньше всех почуял, чем здесь пахнет.

— А почему почуял? — Даулет тяжело поднялся во весь рост и склонился к Юлееву. — Твоя подача. Кто гудел: «За производство отвечаю… никто не рюхнется… нарушение технологии никого не колышет…» Вот откуда ветер и подул… И на кой ляд тебя Борька выкопал с этими вшивыми безналичными!.. Таскали потихоньку денежки с «левака», в банк и не заглядывали… А теперь хапанули у государства за так себе двести тысяч! Не помилуют…

— Ты еще километры флизелина казенного посчитай, который вместо обмотки на сумки пошел, — неожиданно поддержала его Светлана, — да на скатерти… Ох, извините, запамятовала… Вы же у нас теперь магнаты! Тут не до сумок… Это так, для отвода глаз. Конечно — зачем запускать свое производство, когда можно гнать ткань цеховикам рулонами? Да еще и зарплату получать за изоляцию деталей… Ух, вы, работящие мои!.. Рокфеллеры мои натруженные!

— Зря ты так, Света… Принесли же черти Леню твоего ко мне на завод! Флизелин ему, технологию… А теперь все честные… А ведь ты, Боря, — Ефим толкнул локтем Фришмана, — вместе с ним уламывал меня! На воровство! Ведь не в магазине приценивались… А когда я предложил комбинацию, при которой государство Не только отдает нам флизелин, но еще и зарплату подбрасывает, так были на седьмом небе, только торговались за каждую копейку… Й ты, Боря, больше всех… как настоящий жид из местечка…

— Ха, люди, посмотрите на эту гниду, — с нарочитым акцентом сказал Фришман. — Тоже мне, ариец нашелся! Или забыл, что фамилию жены носишь? Бывший гражданин Рабинович, или как там тебя?.. Герой-разведчик с двойной фамилией.

— Фамилию взял, а теперь и сам не рад, хоть, обратно паспорт меняй.

— Что, Ефимузика, трудно с новой фамилией за бугор линять? — засмеялся Фришмак. — Хочется шкуру спасти?

— А ты сам не такой?.. Все одним мазаны. Может, кроме Даулета, который впервые в жизни пощупал нормальные деньги и сразу загудел, как ихний хан, или бей — что там у казахов?

— Знать надо, раз у нас живешь… Забыл, как прибалтов и другую торгашню заезжую на базаре размотали? Тебя жалко, тогда не достали… И не было бы ничего, и тюрьмой бы не пахло… Сумки неучтенные — муть. А за казенные деньги — и дом казенный… И не надо меня подковыривать. Сам знаю, что со своими деньгами делать — хочу — трачу, хочу — в землю закопаю. А ты давай, набивай мошну, в зоне пригодится. За такие дела мало не дают… Со слабым здоровьем можно и не дотянуть, — Даулет выпустил пар и шумно уселся.

Обычно непьющий Фришман одним махом опрокинул фужер водки и запил теплой, без газа минеральной водой. Его мутило, но не от спиртного, а от тупой бесполезной грызни.

— Кончайте, ребята. Все замазаны. Надо вместе выпутываться, а не расшушариваться по-крысиному — все равно достанут… Выделишься, Ефимушка — пожалеешь. Я ведь предупреждал, что есть под тебя номер. Ты у нас в руках, и достаточно крепко.

— Это себе оставь. Мне бояться нечего. Можешь хоть сейчас объявить. За то, в чем я виноват, сядем все.

— Может, погодим?.. Давай-ка, отвезу я тебя домой, по пути и переговорим. Тебе же спокойнее — время позднее, а места здесь — ох, сам знаешь. И не забывай, что перечислял ты заводские деньги кооперативу не безвозмездно — за каждые три безналичных тебе откалывался один самый что ни на есть настоящий.

— Барину наше нижайшее за щедрость… Знал, быты, с. кем я только не делюсь! Мне, как говорится, только крохи достаются с господского стола,

— Так договаривались. А. оплату за флизелин, а то, что ты не имел хлопот ни с банками, ни с финотделами, ни с налогами — это ты не берешь в расчет?

— Ну, правильно. Мне только этого, не хватает! — Ефим решительно поднялся.: — Разбирайтесь сами, а я пошел… Доберусь на своих двоих… И, заметьте, вносить ничего не собираюсь. Как-нибудь без меня.

Подагрически шаркая, Юлеев вышел. Светлана окинула взглядом, комнату. Даулет успел перебраться в кресло и, низко свесив голову с густой и жесткой, как проволока, шевелюрой, подремывал. Фришман мрачно молчал. Она встала, сложила, вчетверо свое заявление о выходе из кооператива и молча сунула в нагрудный карман его белой безрукавки. Тот не реагировал.

— Дорогие гости, не надоели ли вам, хозяева?.. Будем, считать, что, переговоры прошли с переменным успехом.

Фришман поднялся, отряхнул с брюк какие-то крошки.

— Имей, в виду, Боря, я тоже, ничего, вносить не буду. Деньги, которые писались на меня, я отдавала Лене. Хочешь верь — хочешь, нет. Знала — у него, надежнее, чем в, банке… По идее, без меня, он никуда и трогаться не должен. Значит, и вправду утонул… Видать, так ему и мне на роду написано….

— Получается, если б, он исчез, то ты. бы. знала?… — встрепенулся Фришман. — А о том, что заказывал на понедельник не сорок тысяч, а сто, ты тоже была в. курсе?

Светлана отрицательно покачала головой.

— Где же тогда наш драгоценный Леонид Викторович? Сроду не поверю, что такой феноменальный пловец мог утонуть. Знаешь, как он плавал?

— А если бортом по башке? Весу-то в лодочке — два центнера. Давай попробуем? На тебе испытаем…. Думаю, после этого наш, вернее — ваш кооператив полностью лишится начальства…. Не принимать же всерьез этого, ревизора… — она презрительна, ткнула холеным пальцем в грудь безмятежно похрапывающего Сербаева. — Это он для следствия ревизор, а для вас Даулешка… И то, что он по-дурости взялся за самое опасное, за «левак» — всем по душе… А беда с другой стороны подкралась. Когда Ефим заблажил, что шерстят завод, даже я сообразила — дело плохо, а уж о Лене нечего и говорить — нюх у него волчий.

— Значит, все-таки знала?

— Что он собирался делать — понятии не имела, но почувствовала неладное. Одно могу твердо сказать — без меня бы он не ушел. Так что, здесь его не ищи.

Фришман расслабленно махнул рукой и направился к выходу.

— Погоди, Боря, а этого куда? — она показала на Даулета.

— Да пусть остается.

— На кой он мне… Хотела по-бабьи прислониться, а он сам шатается… Так что забирай своего ревизора и катитесь отсюда оба. Хорошо бы навсегда. Обрыдли мне ваши «сатурналии». А теперь вы и подавно друг другу глотки рвать будете. Так что — скатертью дорога. Устала, спать хочу.

* * *

…Юлеева нашли утром. Маленький, ссохшийся, скрюченный. На месте вырванных с мясом ногтей торчали побуревшие от крови иголки. Выколот правый глаз. Скальп снят кусками. Множественные ожоги и ножевые ранения, из которых по меньшей мере два смертельных. Все говорило о том, что пытали его свирепо. Убийцы и не пытались скрыть личность жертвы — возле тела валялся заляпанный заводской пропуск.

Гибель в течение двух дней бухгалтера и рабочего кооператива «Сатурн» логично было бы связать воедино. Однако реальная ниточка к раскрытию тайны флизелиновой технологии, которую нащупал было капитан Куфлиев, непредвиденно оборвалась. Информации о Юлееве хватило ровно настолько, чтобы установить его роль в «Сатурне» и составить поверхностную характеристику его личности.

Тихий и скромный завскладом, общаясь с зависимыми от него людьми, преображался. Складские рабочие трепетали перед ним и величали не иначе как «сам» и «хозяин». Жена Юлеева — хрупкая, тихая, с ранней сединой женщина, со скорбным мужеством сносившая тяжесть обрушившегося на нее горя, чем-то неуловимо напоминала монахиню, скорбящую по усопшему родственнику, Взгляд ее поражал какой-то потусторонней отрешенностью. Она также числилась в «Сатурне» — рабочей по трудовому соглашению.

— Даже один раз расписывалась за зарплату, — бесстрастным голосом сообщила она Куфлиеву, изучавшему хозяйственную деятельность кооператива.

— На какую сумму?

— Две тысячи.

— Вам не показалось, что это многовато?

— Конечно, показалось! Но ведь я этих денег и в руках не держала, — наивно, не предполагая ничего предосудительного в своих действиях, призналась женщина. — Мне сказали, что нужно только расписаться.

Вообще, в процессе расследования обоих мрачных происшествий все, с кем приходилось сталкиваться капитану, на первый взгляд безотказно шли на контакт, словно бы изо всех сил стараясь помочь установить истину. Не был исключением и председатель погрузившегося в траур кооператива. На предложение Куфлиева явиться в горотдел он откликнулся незамедлительно.

Договорившись с капитаном, майор Корнеев присутствовал при беседе, но сидел так, чтобы не привлекать к себе внимания, в самом углу кабинета. Анкетные данные председателя он уже успел изучить, но посчитал нелишним, составить свое мнение о нем, потому и напросился к капитану.

Румяный, круглолицый Фришман, войдя в кабинет, беглым, но цепким взглядом окинул присутствующих, шумно поздоровался и прошел к столу Куфлиева. Его жесты, интонации, беспрестанно меняющееся выражение лица и даже что-то в походке являли смесь готовности услужить с некоей печалью, приличествующей моменту. Несмотря на жару, одет он был в темно-синие шерстяные брюки и черную рубашку с короткими рукавами и белыми пуговицами на нагрудных карманах.

Формальная сторона беседы Корнеева не интересовала. Он даже немного отвлекся, погрузившись в размышления. Но вот до него донеслось:

— …Сто рублей в месяц в соответствии с договором кооператив платит мне за эксплуатацию моего дома. Нам втроем прекрасно живется у жены, почему же с выгодой не использовать собственность?

— Помимо этой статьи доходов — какая у вас зарплата?

— Разная… Сразу и не ответишь. Зависит от обстоятельств.

— А вы припомните. Тем более, что завтра вы должны представить нам всю документацию кооператива.

— Да-да. Конечно… Ну, в последние месяцы я получал около пяти тысяч.

— В месяц?

— Ну, не в день же! — развеселился Фришман, но, перехватив взгляд капитана, сник и даже чуть побледнел.

— Прямо скажем, недурственно. Чуть побольше,

чем у Президента… И многие у вас такие оклады имеют?

— Извините, но опять затрудняюсь…. Не готов я. Надо уточнить. Платежные ведомости хранились у бухгалтера, а он, — Фришман развел руками, — как вы знаете…

— Да… Это ведь документы строгой отчетности, они обязаны находиться в целости несмотря ни на что.

— Но…

— Никаких «но». Поясняю… — капитан на минуту остановился, вероятно, вспоминая какой-то циркуляр. — Бумаги кооператива, равно как и другой организации, надлежит хранить в помещении таковой, и желательно в сейфе.

— У нас довольно специфические условия, — оправдывался Фришман.

Капитан стоял на своем:

— Если документы не найдутся — туго вам придется. Надо будет все восстанавливать… Так что — поищите. Терять их в вашем положении не стоит. Разве что для того, чтобы привлечь внимание органов…

— Да я не о том. Я думаю, все бумаги целы. Просто они у Ачкасова дома… Это хотя и нарушение…

— Все? — перебил его капитан.

— Нет. Только платежные ведомости и трудовые соглашения с временными работниками… Да! Еще протоколы собраний.

— Неплохую коллекцию собрал у себя ваш бухгалтер.

— Ну, зачем так? — попытался обидеться Фришман. — Устав, банковские дела, авансовые отчеты, чеки на материалы — все это хранилось у меня и сейчас со мной. Как чувствовал… Может, этого достаточно?

— Я уже не раз говорил, что мне нужны все документы. Экий вы, право, тугодум, — усмехнулся'Капитан.

— Хорошо… хорошо… — Фришман залился краской, вскочил со стула и схватил портфель, с которым пришел.

— Куда же вы, Борис Ильич?.. Успокойтесь. Те документы, что вы принесли с собой — вы их оставьте. Я вам и расписочку сейчас дам, чтобы вы не беспокоились. Остальное принесете завтра. Нам с вами посредством документов надлежит общаться… Так что — жду к девяти.

— Суета сует, — скорбно провозгласил Фришман. — Не погибли бы наши товарищи, так о нас, грешных, никто бы и не вспомнил.

— Вы думаете? — капитан оторвался от бумаг, которые передал ему собеседник. — Впрочем, можете быть свободны… Справку вам на службу не нужно? Все-таки не шутка — получаете около ста семидесяти в день.

— Спасибо. Я это через кооператив оформлю. То есть через общее собрание, оно у нас определяет зарплату каждому члену.

— Вот-вот… Не забудьте, кстати, захватить протоколы, и решения общих собраний, а также список членов кооператива и работающих у вас по трудовому соглашению. Как в исполком готовили на утверждение устава — со всеми данными.

— За этим дело не станет.

Фришман, поддерживая на яйце каменную улыбку, зашагал к двери, попутно с ног до головы оглядев Корнеева.

— Ну, как тебе председатель, Игорь Николаевич?

— Скользкий. Думаю, трудно с ним будет.

— А ведь он у нас с тобой, можно сказать, самый главный пока свидетель. Не очень-то Борис Ильич откровенничает.

— Боится изумить мир правдивой повестью о своих предпринимательских дерзаниях… Им у меня пока занимается Тимонин. А я погожу со знакомством до более выигрышного момента. И без него есть чем заняться. Тем более, что не имею никакого желания часть работы некоего, — Корнеев хитро подмигнул, — капитана взваливать на свои плечи.

— Я это понимаю как острый критический сигнал. Надо, надо нам активизировать работу с этим Фришманом. А то ведь: известно — если в поле зрения небезызвестного майора кто-нибудь попадает, то дружественным; службам остается только, облизываться. Где уж нам, рыцарям гроссбухов, соперничать, в оперативности с меченосцами розыска!

Негромко, иронически препираясь, они стояли у открытого настежь окна.

— Сильно сказано, но неточно, Знаю я эту твою самокритику. Я не твой проворовавшийся клиент, меня напускной медлительностью, не проведешь.

— Пока месяц не будет круглым, его, нельзя называть луной, — Талгат, слегка покосился на Корнеева.

— Вот-вот. Именно поэтому — открой, секрет, почёму для нас так важны недостающие документы? Ну, ведомости; там на зарплату, это, я; еще понимаю. Тут и «мертвые души», и фальсифицированные суммы, и прочее. Но трудовые договора с временными рабочими тебе зачем? Протоколы… Неужели из-за этого стоило обкладывать, допрос?

— Асу угрозыска попробую популярно втолковать кое-какие прописные истины. Мне уже приходилось возиться с кооперативами. Конечно, не с такими смертоносными, как, «Сатурн». Учет везде поставлен из рук вон» скверно. Кадрами практически никто не занимается. Бытует мнение, что достоинство кооперативов в, том, что они не держат лишних работников, дармоедов, обходятся: без всяческих инспекторов. Однако часто такая сторублевая экономия, оборачивается много тысячными потерями.

— Для государства, разумеется, — вставил, Корнеев.

— Ну. А нам потом приходится доказывать кооператорам, что в государстве ничего не исчезает бесследно. Вот, например, в платежной, ведомости напротив фамилии Иванов стоит некая сумма. Кто этот Иванов, может ответить только трудовое соглашение или договор — единственный документ, где указан адрес работника. А если и он утерян, то его придется искать среди полчищ других Ивановых.

— А. если потеряны платежные ведомости? — поинтересовался, майор.

— Тогда и искать будет некого.

— Хорошенькое дело! Тогда надо срочно просить у прокурора санкцию на арест, Фришмана, или хотя бы задержать его, чтобы он не успел уничтожить документы, — Корнеев был не на шутку взволнован.

— Не кипятись, Игорь Николаевич. Мои ребята спешки не любят. Не думаю, что стоит опасаться за судьбу документов. Их пропажа — тяжелое нарушение. Этого достаточно для ходатайства финотдела перед исполкомом о закрытии кооператива.

— А им-то что за печаль? Хапанули, сколько влезло, а теперь можно и разбегаться.

— Не все так просто, как ты полагаешь. По недавнему закону, «Сатурн», как и большинство кооперативов, не имеющих от исполкомов особых льгот, должен платить налог в размере тридцати пяти процентов.

— С прибыли?

— Вот именно. Но в нашем случае это все равно, что с оборота,

— Поясни. Я чего-то недопонимаю.

— «Сатурновцы» практически никаких материалов в госторговле не закупают, а значит, по этой статье и не списывают денег. Да и покупать нечего — прилавки пустые.

— А если не пустые?

— Все равно. Постановлением местных властей кооперативам запрещено приобретать товары и материалы оптом и в розницу. Под этим документом подписывается каждый бухгалтер кооператива. В финотделе.

— Как? Все товары не разрешено закупать?

— Почти все. Вот и приходится сырье, оборудование и прочее, что необходимо, покупать на деньги, которые выбираются через зарплату, с уплатой подоходного налога. Вот тут-то и возникают «мертвые души», на которых раскладывается определенная сумма. Но это гибельный путь. Рано или поздно, но кто-нибудь из «подснежников» обязательно проболтается.

— Прямо скажем, не тепличная у них жизнь. Не хотел бы я в их шкуре оказаться. Как же они умудряются наживать довольно солидные капиталы? Ведь всем известно…

— Прошу усвоить, товарищ майор, в рядовом производственном кооперативе честным трудом каменных палат не наживешь. Они поставлены в такие условия, что выкарабкаться могут только те, кто имеет навыки «теневой экономики», а также доки по части лавирования между разного рода запретами и ведомственными инструкциями. А проще всего — личные контакты с теми, кто контролирует работу кооператива.

— Значит, пресловутое и сто раз преданное анафеме «хочешь жить — умей вертеться» обрело права гражданства?

— Похоже, что так. Аферисты и авантюристы ловят подчас крупную рыбку в мутной кооперативной водице. Особенно так называемые торговые и посреднические «фирмы»… Неплохо, скажем, открыть брачное агентство, и с каждого одиночки, жаждущего любви, вытягивать рублей по двадцать пять за знакомство. Такая курочка при любых налогах несет золотые яйца. Недаром же кто-то из первопроходцев кооперации хвастал с телеэкрана, что таким способом за неделю нажил сто тысяч. И искренне недоумевал, почему его полезное начинание не поддержали, а лавочку прикрыли… А вот еще пример. Московские дельцы закупали колбасу с черного входа по два восемьдесят, накидывая заведующему магазином по гривеннику за килограмм, а потом через кооперацию тоннами реализовывали вдвое дороже на «площади трех вокзалов»… Нигде, кстати, не крутится столько разного жулья, ворья, торгашей и просто грабителей, как там. А сейчас ее наводнили иногородние группировки.

— Ты что-то отвлекся. Если уж речь о колбасе, то у нас ее не купить ни с заднего, и вообще ни с какого хода. А та, что в продаже — дороже, чем у любого кооператора.

— Ты прав. Дальше. Известно, что для нормальных кооперативов очень выгоден первый год работы. «Сатурн» отметил эту дату девятого июня, в понедельник.

— Погоди, Талгат, но ведь именно девятого утонул Ачкасов.

— Да, своеобразные праздники в «Сатурне»… По закону, в первый год деятельности кооператив платит только четверть налога, что-то около девяти процентов.

— Ты полагаешь, я не в состоянии тридцать пять разделить на четыре?

— Слушай, хватит! Я могу вообще не объяснять. Сам просил…

— Отставить, капитан! Запомни: даже кровная вражда не должна помешать нашим доблестным службам рука об руку прореживать густые ряды преступного мира, — с пафосом провозгласил майор.

Капитан засмеялся.

— Пока они и сами с этим справляются. За два дня из руководства «Сатурна» выбыло двое. Еще немного — и «Сатурн» будет почти не виден. Не хотелось бы преждевременно наблюдать его конец, — скаламбурил Куфлиев. — Скажу откровенно — бойкий тебе попался кооперативчик.

— Пока его криминальность не доказана, считать «Сатурн» таковым не имею права… Давай-ка лучше о налогах.

— Интересно?

— Хочу поближе познакомиться.

— Тогда пошли дальше… Во второй год… Слушай, Игорь Николаевич, может присядем? Что торчать у окна?

— Да тут вроде попрохладней… Так что там во второй год?

— Уплачивается половина налога, а начиная с третьего — полностью тридцать пять процентов. Эта льгота предоставляется, чтобы кооператив стал на ноги, чтобы не задушить его сразу же после рождения. Но некоторые дельцы приловчились ежегодно открывать по кооперативу, а в своих старых для отвода глаз осуществляют такие банковские операции, чтобы в бюджет капало рублей по двадцать в квартал. Правда, сейчас приходится платить еще и по шестьсот рублей в год за каждого квалифицированного работника. В таких фиктивных «фирмах» их обычно двое — председатель и бухгалтер. Должность ревизора, как правило, упраздняется решением общего собрания за ненадобностью. Впрочем, и эти решения — чистая фикция. «Хозяева» сочиняют протокол, какой требуется, а все остальные послушно голосуют. Кому не нравится — может катиться. Там не особо церемонятся.

— Тогда еще один вопрос. Зачем все эти сложности? Не проще ли закрыться и не морочить голову ни себе, ни людям?

— Проще, но уж больно накладно. По действующему закону, если кооператив закрывается ранее, чем истекут три года его деятельности, то все льготы отменяются. Выкладывай тридцать пять процентов. Какие поблажки, если решили урвать и разбежаться?

— А если кооператив закрыт по решению исполкома?

— Безразлично. Вот они и стараются не конфликтовать с властями и вообще — держаться в тени. Кому улыбается пополнить бюджет четвертой частью чистой прибыли? А это десятки, иной раз и сотни тысяч. Давай все же вернемся к столу и взглянем на банковскую выписку «Сатурна».

Из трех оставленных Фришманом папок Куфлиев выбрал сиреневую с надписью «Банк», раскрыл ее, внимательно всматриваясь в узкую полоску бумаги с неровными строчками цифр, которая была приклеена прямо сверху.

— Вот, полюбуйся. У них на счету свыше ста тысяч. По состоянию на… второе июля. Куда от таких денег убежишь? Конечно, после второго июля могли произойти и кое-какие изменения, но я не стану утруждать товарища Фришмана и сам запрошу более свежие данные. Пора познакомиться с «Сатурном» всерьез. Хочешь составить компанию?

— Почему бы и нет?

— Тогда давай заскочим в банк. Подвезешь?

— Ты что, вознамерился зачислить меня к себе водителем?

— Угу. И слушателем. Устраивает?

— Уговорил. Едем.

В банк поспели вовремя. Еще пяток минут, и двери за широкой спиной постового сержанта закрылись бы для клиентов, к которым в данном случае мог быть причислен Куфлиев. Охранник пропустил Талгата, впрочем, предупредив, что сегодня ничего у них не выйдет.

Он оказался прав: банковские дамы категорически отказались пойти навстречу капитану и дать нужную выписку. Что поделаешь — рабочий день окончен.

Капитан огорченно сказал ожидавшему его в машине Корнееву:

— Год уже, наверное, не был в банке и не жалею. Вечная эта духота, толчея, спешка. Нудятся какие-то унылые личности, вероятно, не получившие денег.

— Ну, уж тут-то можно использовать свое служебное положение. Чего же ты?

— А что поделаешь? Нужная операциониста куда-то ушла, внизу идет прием денег, и всех посторонних просят покинуть помещение.

Действительно, из голубого микроавтобуса, подъехавшего вплотную к массивным дверям банка, под надзором вооруженной охраны, выгружали небольшие увесистые мешки.

— Тебе бы такой. С бронированными стеклами, — кивнул в ту сторону Талгат, усаживаясь на сидение.

— Обойдемся и «Жигулями». Теперь куда двинемся получать от ворот поворот? — ухмыльнулся Корнеев.

— Предлагаю наведаться в «Сатурн»… А за выпиской завтра с утра. Свежее будет… Пока я буду возиться в банке, прими, пожалуйста, Фришмана в моем кабинете. Погостеприимней… Надеюсь, у вас будет о чем поговорить.

— Спрашиваешь! Я просто счастлив буду взять интервью у председателя боевого кооператива, в котором гибнет по сотруднику в день. Если, конечно, мы еще сегодня с ним не повстречаемся.

— Думаю, не повстречаемся.

«Сатурн» располагался на кривой, мощеной булыжником, узкой и пыльной улице. Грузовой транспорт шел здесь сплошным потоком с утра до позднего вечера, и в результате улочка превратилась в своего рода полосу препятствий. Чтобы не наглотаться пыли, боковые стекла «Жигулей» пришлось поднять. Возле прорезающей мостовую многоступенчатой выбоины, упирающейся отрогом в смердящую отбросами мусорную кучу, синел щербатый забор. На калитке с трудом можно было разобрать облупившийся номер дома.

— Талгат, ты часом адрес не перепутал? И намека на вывеску нет. Убожество какое-то.

— Зайдем, — Куфлиев толкнул взвизгнувшую калитку. От дощатого нужника, у которого вместо двери болталось полотнище грязной пленки, густо несло экскрементами. В глубине двора, между фруктовыми деревьями, серело присадистое зданьице с потрескавшимися глинобитными стенами и шиферной крышей, взявшейся от времени прозеленью. Чем ближе подходили майор и капитан к дому, тем слышнее становились голоса. Разговор, видно, шел нешуточный. Неожиданно прямо из распахнутой настежь двери шмыгнула к забору, где находилась помойка, большая плешивая крыса. Майора передернуло. Он в сердцах сплюнул и решительно переступил порог сырой и темной веранды, заставленной пачками картона, какими-то хитроумными приспособлениями из металла и дерева, бочками и банками с красками. Вонь стояла — хоть святых выноси.

Миновав узкий проход и темный коридор, майор и капитан оказались в небольшой кухоньке, где у колченогого стола, заставленного газетами, сидели четыре женщины и двое мужчин. Толсто нарезанные колбаса, сыр и осетрина, две пустые бутылки из-под водки — трапеза была в разгаре. Трое женщин были казашки — в синих рабочих халатах, невысокие, с полными усталыми лицами, они походили друг на друга, как близнецы. Четвертая отличалась от них только пшеничным цветом распущенных волос и менее смуглой кожей.

Молодой рослый ширококостный казах с плоским, багровым, неподвижным во хмелю лицом, сидел, вцепившись в стакан с прозрачной жидкостью могучими пальцами с траурной каймой под ногтями. При появлении чужих он тяжело оторвал взгляд от стакана, коротко осмотрел вошедших, досадливо чмокнул и одним глотком влил в себя содержимое.

— И… эх!.. За упокой!.. А вы что сидите? — обратился он к сотрапезникам, но те, не дотрагиваясь до еды и питья, поглядывали на незнакомцев, вероятно, ожидая разъяснений.

— Здравствуйте. Это и есть производственный кооператив «Сатурн»? — спросил Куфлиев.

— Ну, «Сатурн». Здрасть… и до свидань… — верзила, хватив лишку, был настроен воинственно.

Остальные недружелюбно помалкивали, не вмешиваясь.

— Зачем же так? — с добродушной улыбкой проговорил Корнеев. — Мы, так сказать, ваши потенциальные клиенты, и нам хотелось бы узнать, на какие услуги можем рассчитывать.

— Вы бы хоть вывеску какую повесили, — поддержал его Куфлиев.

— Вешать или не вешать — сами знаем. А в клиентах не нуждаемся, — бурчал верзила.

— Тогда позвольте узнать, с кем имею честь? — полюбопытствовал Куфлиев.

— Ха!.. Не много хочешь?.. Катитесь-ка вы отсюда…

— Стой, Даулет. Не лезь в бутылку, — вмешался другой мужчина, сутулый, с глазами, выкаченными, словно от натуги. — Я так понимаю, что это мы теперь клиенты товарища капитана. А от такой чести и хотел бы, да не откажешься. Как заметил зарубежный классик, когда шеф полиции приглашает присаживаться — неудобно стоять.

— Приятно в столь неопрятной дыре встретить знатока литературы. Как бишь, простите, ваша фамилия?

— Луков… Михаил Петрович, — выпятив мощный кадык, с готовностью представился тот. — Для вас — просто Миша. Не обижаюсь на вашу забывчивость, что ни говори, а уже десять лет прошло с момента нашего знакомства. Вы тогда приходили с проверкой в бюро выездных фотографов. Я там тоже работал, но для вас интереса не представлял. Взятки брало начальство… И сейчас совесть моя спокойна. Дальше рабочего в своей карьере я так и не продвинулся.

— Да-да… припоминаю. Вы и в то время произвели на меня впечатление своей исключительной осторожностью… И все-таки, Михаил Петрович, откройте секрет — вы что, следите за моим продвижением по служебной лестнице?.. Или мои капитанские звездочки и на рубашке в клетку проступают?

— Все растут, и вы растете. А земля слухом полнится, — уклончиво отвечал Луков.

— Мне и прежде говорили, что вы классный мастер. Грех талант в землю зарывать… особенно в наше время, когда мастеровые люди на вес золота.

— А я здесь как раз по специальности. Вон, — он махнул рукой в сторону полуоткрытой двери, — там и станок стоит. Клепаю матрицы помаленьку… Жизнью и зарплатой доволен. Рисунки на сумки-салфетки наношу… Мы, работяги, без куска хлеба не останемся, чтобы там ни было.

— Намек понял… А вот я бы с радостью в безработные. И майор, думаю, тоже. Как, Игорь Николаевич, а?

— Да разве ж они дадут? — хмуро ответил тот.

— Кстати, знакомьтесь, — Куфлиев шагнул в сторону, — майор Корнеев. Ведет следствие об убийстве гражданина Юлеева. Знавали такого?

От взгляда майора не укрылось, что в какое-то мгновение сидящие за столом напряглись, словно между ними пронеслась какая-то тень, но уже через мгновение женщины, как по команде, недоуменно-отрицательно пожали плечами. Луков потупил глаза, и только Даулет попытался было что-то сказать, но, спохватившись, только помотал кудлатой головой.

Корнеев немного сдвинулся вправо и стал вполоборота к кухонной двери. С этого места .хорошо просматривалась следующая комната с двумя стационарными швейными машинками. Там же громоздились кипы заготовок для сумок с откатанным рисунком, коробки с фурнитурой, мотки нейлонового шнура.

— Прямо скажем, не впечатляет меня ваше производство, — сложив на груди руки, начал майор. — Это ж как надо трудиться, чтобы с такой допотопной технологией заработать сносные деньги! И тем не менее! Да же я про ваши зарплаты наслышан. Одно время думал было проситься в ваш «Сатурн», да у вас с вакансиями туго. Да и найти вас трудно — сплошная конспирация, — майор ухмыльнулся.

— Мы не артисты, зачем нам реклама, — пьяно, покачиваясь на табуретке, лез на рожон Даулет. — Работы под завязку… А если появится местечко… так нам ломовики нужны, а начальством мы и своим можем поделиться.

Луков кашлянул, привлекая внимание капитана, и пренебрежительно отмахнул в сторону Даулета, мол, что с пьяного взять. Тот, однако, немедленно отреагировал: черные глазки-щелки вспыхнули злыми огоньками, булыжные кулаки сжались так, что проступили могучие лиловые вены.

Корнеев, предотвращая скандал, перехватил ситуацию.

— Но-но, уважаемый! — неожиданно весело воскликнул он. — Не надо так грозно сверкать очами, а то нам с капитаном не по себе… Вы вот шумите, что начальства вам и здесь хватает, так, может, все-таки есть кто из администрации?

Даулет, еще кипя, медленно распрямился во весь рост и, гордо выпятив и без того объемистую грудь, отрекомендовался:

— Конечно, есть… Я… Сербаев… ревизор.

— Очень приятно, это просто удача… Садитесь, товарищ Сербаев. Как же это вы допустили пьянку на рабочем месте? Будь на нашем месте участковый, могли бы и неприятности последовать. Трудовая дисциплина — это, знаете, не шутка, — наседал майор, не давая Сербаеву опомниться. — Но мы, вообще-то, по другому поводу. Капитан вот спрашивал у ваших работников — не знает ли кто Юлеева. Удивительно — никто не знает. А между тем, не такое уж у вас крупное производство, чтобы не быть всем знакомыми. Да и что скрывать, если вы только что, при нас, его поминали? Кстати, кто вам сообщил о его гибели?.. Будете отвечать сейчас или когда протрезвитесь?

Даулет, грудой оседая на табуретку, непонимающе хлопал глазами.

— Какой гибели?.. О чем вы? — его агрессивность сменилась нелепой растерянностью. — Ну, ясно, пить на работе не положено… Но у нас бухгалтер в понедельник утоп… вы же должны знать. Вот и решили помянуть бухгалтерскую душу. Если она у таких есть. Обмыть, так сказать… Чтобы не только Каспием, но и, хе-хе… друзьями и соратниками.

— Замечательно! Черный юмор расцвел в среде раскрепощенных кооператоров! Но ближе к делу. Что вы скажете относительно Юлеева? Может, вы все-таки знакомы с ним?

— Да чего скрывать, товарищ майор, знаю я его. И все знают. — Даулет потер широкой ладонью бугристый лоб. — Вы что, бабы, очумели? — обратился он к женщинам. — Это же Ефим с завода. Скажите следователю, что знаете, а то он, чего доброго, подумает, что у нас «подснежники» завелись.

Русоволосая, подстегиваемая нетерпеливым взглядом Даулета, поднялась зачем-то с табуретки, смущенно запахивая халат.

— Если это про Ефима, то мы его все знаем. Лысый такой, морщинистый. Больно самостоятельный. Не дальше как на той неделе флизелин привозил. Я его не то чтоб близко, но хорошо знаю. Он даже мне любовь предлагал…

— Ой, кому он ее не предлагал! — перебила ее одна из казашек. — Он и мне домой названивал, — она жеманно повела плечами, тяжелые груди всплеснулись в глубоком вырезе халата. — Работал у нас, верно… Только фамилией его никто не интересовался… Он вроде бы ткань доставал…

— Тебя за язык не тянут, кто кому что доставал, — резко оборвал ее Даулет, преисполняясь ревизорского величия. — Юлеев работал на заводе, с которым у нас официальный договор. В документах все проведено… А здесь швейный и накатный участки. Пожалуйста, смотрите, проверяйте. Все товары приобретены как положено. Чеки и вся документация у бухгалтера… Тьфу ты, все забываю, что он утоп… Подождите, вы что-то еще про Ефима говорили?.. Он что, тоже, что ли? — на минуту взявший себя в руки Даулет стал на глазах хмелеть, язык у него развязался.

— Не тоже, — холодно сказал майор. — Юлеев убит. Зверски. Жестоко…

Женщины охнули в один голос. Русая застыла с полуоткрытым ртом.

— …И в связи с этим много чего придется выяснять. Начнем с вас. Я понимаю, что известие не из радостных. Но вы должны понять, что в этот момент убийцы все еще на свободе, и никому не известно, кто окажется следующей жертвой.

— Зачем уговаривать, — кивнул Сербаев. — Я готов.

— Прямо здесь? — насмешливо спросил майор. — Может, по крайней мере, стоит убрать со стола? Я думаю, что после этого сообщения никому кусок в горло не полезет. А если бы вы видели, во что убийцы превратили Юлеева, то наверняка потеряли бы аппетит не на один день.

Женщины засуетились было, но Сербаев, поднявшись, отрывисто бросил.

— Хорошо. Идемте в кабинет.

По дороге прошли через комнату, как густым киселем, наполненную запахом краски. Все пространство, кроме узкого прохода и прямоугольного стола со свисающей до полу клеенкой, занимали натянутые веревки, на которых, прихваченные деревянными прищепками, сушились квадраты флизелина с недавно откатанными сочными рисунками. Знакомые надписи — «Наполеон», «Пума» — майор постоянно встречал их на улицах города и в районах области.

Кабинет, куда привел его Сербаев, напоминал убогую спальню. Треть его занимала широкая низкая кровать с пружинным матрацем. Обстановку завершали небольшой сервант, висящий на нем календарь с голой девицей и хромой письменный стол со стулом.

Майор развернул стул спинкой к столу и указал Сер-баеву на кровать.

— Садитесь.

— На магнитофон будете записывать? — поинтересовался тот. Жалобно застонали разболтанные пружины, принимая его тяжесть.

— Нет. Просто побеседуем. Итак, когда и где вы в последний раз видели Юлеева?

— Вчера вечером на ужине у Светы… Коробовой. Она работает в нашем кооперативе.

— С какой целью вы собрались и кто там еще был?

— Сбежались, — Сербаев с хрустом зевнул и откашлялся, — обсудить пропажу Ачкасова. Четвертым был Борька Фришман.

— Пожалуйста, поподробнее.

— Как прикажете. Только помню всего ничего… Я так там надрызгался, что белый свет потемнел. Фришман отвез меня домой… Все равно по пути… А эта мымра, Светка, даже ночевать не оставила. Побрезговала.

— И все?

— А что еще?.. Вру… — Сербаев пьяно качнулся на кровати, — утром я похмелился слегка… и подумал… А вдруг Ачкасов не утоп, а спрятался? Но где?.. Не у Светки — это точно. Спорить могу.

— Почему вы так уверены?

— Все, кто имел глаза и уши, знали, что наш бухгалтер жил со Светкой. Даже жена его, Матрена, и та рукой махнула… Любовь — дело добровольное. Да вот только слишком уж в глаза бросалась та любовь. В таких местах якорей не бросают, первый же шторм раз несет о скалы.

— Не отвлекайтесь.

— Хуже всего, когда убегает купец с деньгами… Власти поймают, — плохо, разбойники — беда, а если свои, у кого кровное из глотки вырвал, — вообще смерть, — Сербаев, полуотвернувшись от майора, говорил, глядя в стенку с такой неподдельной злобой, что казалось, еще минута — и ветхий саман посыпется, поплывет, рухнет.

— Оригинальные у вас аналогии. Ну, разбойников или грабителей, положим, все более-менее зажиточные люди опасаются. А вот остальные опасности…

— Никого не боюсь! — нервно перебил его Сербаев. — Все прогулял… А крохи, что семье остались, кому они нужны… Мараться об меня — им же дороже обойдется!

— Да-а-а… — многозначительно протянул майор, — самое страшное, Сербаев, — когда к тебе приходят вымогать то, чего у тебя нет. Поверьте, даже мне смотреть на изувеченного Юлеева было тошно.

— Что вы меня пугаете! — возмутился Даулет. — Весь город знает про мои загулы… А сейчас за душой у меня ни копейки. Это Ефим все копил, копил, вот и докопился. Нужна она ему теперь, его кубышка?

— Говорят, что до женщин он был охотник?

— Глазами… Ни за что не поверю, чтобы он на них большие деньги тратил. Может, по-дешевке, так… Он даже жрать не жрал по-человечески, и домашних без конца попрекал: «Икру ложками трескаете, Ротшильды выискались!» А ее, икры-то, в сезон у нас, как грязи. Так «грязью» и зовут…

Что-что, а это Корнеев знал не понаслышке. Весной и осенью тюрьма и всякого рода изоляторы переполнялись браконьерами. В борьбе с выгодным промыслом не помогали никакие меры местных властей. Вместо угодивших за решетку, являлись новые добытчики и торговцы обоих полов и самого различного возраста — от четырнадцати до восьмидесяти.

— Снова отвлекаетесь, Сербаев, — вздохнул майор. — Боремся и с этим. Но жизнь-то человеческая дороже банки с икрой.

— Не скажите, товарищ майор. Сами знаете, что в урочный час рыбинспектора на Каспии, как дохлые осетры, кверху брюхом плавают.

— Опять лирика, — покачал головой майор.

— Ладно. Не буду. Но есть ведь гады, от которых вреда больше, чем пользы. А от таких, как Ефим, и во все… Обведет вокруг пальца… Кажется, что помог тебе, а на самом деле глядишь — утопил, змей.

— А вот об этом давайте поконкретнее. Как там вас Юлеев топил? Попытаемся, может, вас спасти, если дело далеко не зашло.

— Да это я так, к слову, чтоб понятнее, — замялся Сербаев. — Не обо мне речь.

— Допустим… Вы в разговоре только что иносказательно дали понять, что Ачкасову и властей, и компаньонов надо было бояться. Власти, как я понимаю, это милиция. Но мы-то людей не топим. Надеюсь, вы не думаете, что я прикончил вашего бухгалтера оттого, что мне не по душе его моральный облик?

— Я такого не говорил, — буркнул Сербаев.

— Ладно. Но если трезво рассудить, — майор взглянул на багровую физиономию собеседника и едва замет но улыбнулся, — то многое говорит о том, что Ачкасов утонул не сам по себе.

— А с кем? — встрепенулся Сербаев, испуганно расширив глаза.

Корнеев, не ожидавший такого поворота, едва не расхохотался, но сдержал себя и ответил уклончиво:

— Всякие случаи известны… Если он вообще утонул.

— Ну, даете… — Сербаев облегченно вздохнул и снова опустил голову.

— Ладно. Идем дальше… Кого вы подразумевали, когда говорили о возможной расправе со стороны компаньонов?.. Себя, Фришмана, Юлеева?.. Но Юлеев погиб после жестоких пыток, в этом участвовали как минимум два человека. Например — вы и Фришман. Неплохо звучит: председатель и ревизор кооператива убивают бухгалтера и, скажем так, рабочего? И, как говорится, концы в воду.

— Ну, давайте, вешайте всех собак теперь на меня.

— Неужели вы и предположить не можете, — продолжал майор, не обращая внимания на реплику Сербаева, — чего хотели добиться от Юлеева его истязатели?.. Трудно поверить, что это дело рук какого-нубудь обманутого мужа, чью жену соблазнил Юлеев с помощью дорогих презентов. Зачем, казалось бы, зверские пытки — выведать наиболее пикантные подробности измены? Естественно думать, что вы с Фришманом догнали тогда ночью Юлеева, растерзали его и отвезли в машине на то место, где мы и обнаружили все это кровавое месиво… Я имею в виду труп вашего компаньона. Вам с вашими ручищами это вполне под силу.

— Да вы что городите!? — Сербаев заметно протрезвел, его бил озноб. — Это я — убийца? И вонючий пончик Фришман? Да он палец оцарапает — и в обморок упадет. Он даже в армии не служил — мамочка уберегла… Грамотная баба, держала Борьку на плаву, пока жива была. Весной и осенью весь военкомат в дубленках ходил…

— Успокойтесь, Сербаев. Это все любопытно, но речь сейчас не о том. Кто может подтвердить, в котором часу вы вернулись от Коробовой домой. Постарайтесь без импровизаций — все будет проверено до минуты.

— Кто?.. Да никто!.. Я, во всяком случае, никого не видел и ничего не слышал. Пьян был… Помню, что Борис довез меня до ворот, разбудил, я дополз до беседки, там и задрых. Мы с женой уже давно спим отдельно. Виноват, конечно, я… водочка, падла. Только из-за детей меня и терпит. Вы же знаете, у нас, казахов, разводов не любят.

— Когда ехали от Коробовой, Юлеева по дороге не встречали?

— У Бориса спросите. Я отключился намертво. Говорю же — набрался.

— Не договариваете, Сербаев, — майор смахнул пот со лба. — Неужели двух погибших мало, чтобы вы наконец, очнулись? Если вы и не убийца, я это допускаю, то из-за ваших недомолвок может случиться новая беда. И вы за это ответите как соучастник. А ОБХСС, в свою очередь, разберется в вашей трудовой деятельности в два счета, поверьте мне на слово. При случае, справьтесь у Лукова о компетентности капитана Куфлиева в работе с такого рода кооператорами. Правда, раньше они назывались цеховиками. Хоть и было это лет десять назад, но и капитан был еще лейтенантом. За это время, не сомневайтесь, опыт поднакопился. И можете…

— Что могу — сам сказал, — грубо перебил майора Сербаев. — И добавить мне нечего. Я не убивал и не воровал. И оставьте вы меня в покое! Без вас тошно.

— Вы хорошо подумали?

— Лучше некуда.

— Жаль… Смотрите, потом некогда будет вспоминать. Не все ошибки поправимы, — майор встал и вышел из кабинета. Даулет поплелся за ним.

* * *

В то время, когда майор беседовал с Сербаевым, Куфлиев в кухоньке, наспех прибранной женщинами, допрашивал Лукова. Михаил Петрович, сама благожелательность и готовность, обстоятельно отвечал на все вопросы. Правда, за его искренность трудно было поручиться.

Исповедь его, если отбросить не относящееся к делу, сводилась к следующему:

— Все, связанное с матрицами, лежит на мне. От изготовления до использования. Работы, в общем, по горло… Получаю пятьсот. Мне по-стариковски — и желать большего не надо. Вам, как своему человеку, откроюсь: иногда по старой памяти обращаются знакомые — сделать матрицу-другую. Патентщики, кооперативщики… Станок здесь нормальный, сетка есть, времени хоть пруд пруди, а хозяевам без разницы, лишь бы свою работу успевал делать… Кто хозяева? Конечно, всеми делами ворочал Леонид Викторович. Но, по моему разумению, Ефим тоже был с немалыми деньгами. Но он в своем болоте ловил… К «швейке» совершенно никакого отношения. Флизелин?.. Похоже, и доставал, и доставлял, а как, что — ей-богу не знаю. Я стараюсь в чужие дела не лезть, потому и с законом в ладу… Фришман?.. Думаю, долю получал полную. Но везде подставлялся. Как же — председатель! Он и нужен был Ачкасову как ширма… Связи, люди — все шло через Леонида Викторовича. Ему. верили. Было, было в его особе нечто притягательное… Он и меня сюда взял… Даулет недалеко от нас, работяг, ушел. Возит сумки на реализацию по магазинам, разбрасывает по базарам, раньше и сам стоял, торговал… В основном, здесь крутится, на производстве. Работать горазд. Хороший помощник, компанейский парень, веселый. От рюмки, сами были свидетелем, не отказывается… А, так это другой вопрос. Как пошли салфетки тысячами, товар в этих гнилых хоромах стал скапливаться. Начали они между собой грызню: мол, надо по ночам сторожить, чтобы, упаси бог, не обокрали. У какого-то их знакомого и продукцию, и сырье вывезли — вот они и переполошились… А здесь места, сами видите, глухие. И чужих не надо, свои урки под боком… Вот и стали ночевать здесь по очереди. И меня пытались припречь. Дескать, если что, то и весь инструмент накроется. Я — ни в какую… А потом председатель вошел во вкус. Его от ночных дежурств стало палкой не отогнать. Повадился со шлюхами производство охранять. И жене есть что сбрехать, мол, завал на работе… Я как-то случайно с приятелем проезжал мимо, уже за полночь, и специально остановился. Дай, думаю, полюбопытствую. Подтянулся, глянул через забор. Свет горит, музыка играет. Девка какая-то вывалилась из дома в чем мать родила, будка-то, вон, на улице… Что?.. Не надо подробностей?.. Понятно. Блуд, короче… Даулет тоже не дурак погулять, но он больше по части выпивки… Девчата?.. Вы зря на них время тратили. Они абсолютно ни при чем. Что приказывали, то и делали: рисунки накатывали, сумки сшивали, ручки вставляли и все в том же духе… Председатель забирал готовое, а бухгалтер, царство ему небесное, спасибо, успевал сам с бумагами управляться. Он почти сюда и не наведывался. А Даулет… Да вот он, Даулет…

В кухню вошли майор и Сербаев. За их спинами оживленно толпились работницы с влажно блестящими от спиртного глазами. Похоже было, что известие о смерти безразличного им Юлеева не особенно их взволновало.

— О!.. Да вы тут надымили, — покрутил носом Даулет. — У нас на производстве не положено, — заметил он. — Да уж ладно!.. Петрович, раз так — гони сигарету, а то от разговоров голова трещит, а без курева — уши пухнут…

* * *

Идя к машине, майор и капитан жмурились от дневного света, словно полдня просидели в погребе.

— Ну и шарашка! Не возьму в толк, как здесь можно выколачивать такую прибыль? — пожал плечами Корнеев, запуская движок стареньких «Жигулей».

Недавно перебранный, мотор с первого включения заработал ровно и мощно. Куфлиев недовольно сопел, ворочаясь на сидении — куда-то запропастилась пряжка ремня безопасности.

— А твое мнение, дружище? — повернулся к нему майор.

— Все элементарно. Если воровать у государства ткань, отстранить рабочих от дележа прибыли и вдобавок класть выручку в карман без уплаты налогов, то набегает прилично. А реализующие продукцию патентщики сами заинтересованы в строгой конспирации, так как продают якобы лично ими произведенный товар. Вся изюминка — в механизме хищения. А вот тут-то и получается, что флизелин воровать вроде и нет необходимости. Кооператив получал его у Юлеева на складе рулонами, а рулоны предназначались для упаковки деталей в Кульсарах, Надо срочно туда ехать и выяснить, как проходила загрузка «Камаза». Должны же найтись хоть какие-нибудь очевидцы. К нам, в Гурьев, на склад детали сдавались под контролем Юлеева, почти наверняка участвовавшего в хищениях. Уверен, что на них не было никакой оболочки… Таким образом, государство теряло дефицитный материал и оплачивало несделанную работу.

— Складно, — отозвался майор и тронул «Жигули».

— Не только складно задумано, но и реализовано не без выдумки. Чтобы обезопасить тылы, «Сатурн» три месяца назад подал заводу просьбу о выделении в порядке исключения за наличный расчет по кооперативным расценкам двух тысяч метров флизелина. Просьба, разумеется, заботами Юлеева, была удовлетворена. Это шесть тысяч сумок. Большего количества, по документации, в кооперативе никогда не скапливалось… Таким образом, легализация материала обеспечена. А сколько раз эта накладная прикрывала «Сатурн» — ищи-свищи. Тем более, что два участника уже на том свете. Остаются душка Фришман и рубаха-парень, с которым ты имел удовольствие беседовать. Думаю, что Сербаев маленько полиняет, как только протрезвеет и почувствует страх.

— Это все хищения. Но не забывай, что в деле уже две смерти, причем одна — насильственная, с особой жестокостью. Да и с опрокинутой лодкой я пока еще не разобрался. Хотя все свидетели утверждают, что Ачкасов был один.

— Твой следующий ход?

— Съезжу-ка я к вдове Юлеева, — как-то неуверенно сказал майор. — Конечно, время сейчас неподходящее донимать ее расспросами, но на опознании она произвела на меня впечатление не столько убитой горем, сколько… не сразу и слово подберу… Какая-то неестественная оглушенность, заторможенность. А сынок, напротив, вполне бойкий молодой человек.

— Что ж, не берусь судить. Горе каждый встречает по-своему. Подбрось меня в горотдел, займусь пока бумагами. Надо подготовиться к завтрашнему визиту Фришмана. Это ребята такие, что их голой рукой не возьмешь.

— Ты же говорил, что в банк заедешь?

— С самого утра. После двенадцати они работу с клиентами не ведут, а упрашивать не хочу. Они и до двенадцати выполняют операции так, словно делают личное одолжение.

— Могу себе представить, как они разговаривают с остальными, если вот так, походя обижают капитана милиции, — съязвил майор.

— А вот и не можешь, — живо возразил Куфлиев. — Кооператоры к ним и с подарками, и с конвертами, а я с чем — с красной книжечкой?

— Бедненький ты, сиротинушка, и на взятку-то государство тебе ни шиша не выделяет.

— Ладно-ладно. Справка моя — не бог весть какое дело. К утру наверняка подготовят. Я ведь предупредил, что заеду… А ты не забудь про Фришмана… Тормози, спасибо. Я тут уже пешочком. Тут до дома рукой подать.

При слове «дом» Корнеев грустно улыбнулся. Разумеется, он вспомнил не то унылое здание в центре Гурьева, которое имел в виду Куфлиев, а свою двухкомнатную квартирку. Семья жила своей жизнью, а он — своей. Пора бы с этим смириться. Да и что поделаешь, если времени оставалось только на торопливую еду да шесть часов сна. «Погибший Юлеев крутился, и довольно успешно, между двумя производствами. А если еще, как говорят, был и ходок, то домашние проблемы полностью легли на плечи жены».

В памяти всплыл утренний разговор с вдовой. Майор интуитивно чувствовал, что не супружеская неверность заставила окаменеть ее лицо. Нечто иное заморозило все ее существо изнутри, не пропуская наружу подлинной сути постигшей семью трагедии.

Припарковав машину, Корнеев вышел и неожиданно даже для себя помедлил и осторожно огляделся. Надо было торопиться. Найденный в кювете у обочины изуродованный труп не давал ни малейшей отсрочки следователю. Где-то рядом бродили опасные, беспощадные звери, неотличимые от обычных людей. В любой час их тропа может обагриться новой кровью. На него надеются, у него нет права тянуть и мямлить…

И все, же перед дверью, обитой потертым коричневым дерматином, майор в нерешительности простоял несколько минут, потом коротко нажал кнопку звонка. Послышался легкий шумок, дверь открылась.

— Заходите, у нас не заперто, — пригласила маленькая женщина в черном и, не оглядываясь, пошла обратно, словно приглашая следовать за собой по коридору, мимо ветхого шкафа с перекошенной дверцей.

— Это опять я, Тамара Сагаловна, Корнеев. Мы с вами…

— Помню. Я вам прямо сейчас нужна, майор?

— Извините, бога ради. Но каждый час дорог. Как говорится, след остывает.

— Но я же и так все, что…

— Вы можете нам помочь, — настаивал майор, с нажимом выговаривая это «можете», словно гипнотизируя женщину.

— Да чем же?

— Простите, но я вынужден этого коснуться… Тело вашего супруга было так обезображено, что нет ни каких сомнений — это не случайное убийство. Его пытали, а значит, хотели чего-то добиться.

— Прошу вас… — вдова обернулась, на Корнеева глянули сухо горящие, измученные глаза.

— Вы самый близкий погибшему человек. Важно каждое слово, какой-нибудь разговор, поступок, случайно зафиксированные вашей памятью, могут пролить свет на обстоятельства трагедии… Я понимаю ваше состояние, но, прошу вас, будьте до конца откровенны.

— Что же делать, что же делать? — как бы на мгновение оставшись наедине с собой, прошептала женщина. — Идемте… В его кабинет.

Комната, где они оказались, была светлой и уютной, обставленной добротной старой мебелью. Большой письменный стол, множество книг на дубовых полках. У Корнеева такой интерьер ассоциировался скорее с обиталищем кабинетного ученого. Но он не стал обсуждать этот вопрос и уселся на предложенный хозяйкой податливо-упругий стул с гнутой спинкой. Юлеева боком присела в кресло напротив.

— Не знаю, что еще добавить… Врагов у нас просто не было, — ровно сказала она, по-прежнему сохраняя странное выражение, — тем более таких, которые оказались бы способны на такое зверство…

Наступило молчание.

— Я понимаю, вам не до меня…

— Спрашивайте. Я не спешу. Похоронами все равно занимается сын Василий. Машина у него… Всю жизнь тянулись, наконец купили подержанные «Жигули»… Пусть Ефиму хоть после смерти послужат… А у Васи везде знакомые. Знаете, какая сейчас молодежь?.. Я пока хоть немного в себя приду.

— Тамара Сагаловна, вспомните, не угрожал ли кто-нибудь мужу? По телефону, в письме?..

— Ефим — он смирный был, тихий… Нет, никто и никогда… Трепали, правда, языками, что он якобы изменял мне, но я не слушала. Оно как получается?.. Иной раз мужик глянет иначе, а какой-нибудь дурехе мнится, что он ее бриллиантами осыплет — стоит только молнию расстегнуть.

—Вы уверены в непогрешимости своего супруга?

— Ну, может, Ефим и заглядывал кому под юбку, но чтобы из-за бабы его жизни лишили — не поверю…Из себя-то он у меня невидный был, а душу не каждая раз глядит. Я догадывалась, было что-то по мелочам… но деньги в семью нес… Ну, и молчала. Зачем нервы трепать?.. Я ведь тоже не красавица, да и хвораю часто по-женски… Тут понимание надо иметь.

— Мы тоже, Тамара Сагаловна, не думаем, что причиной предсмертных пыток была, так сказать, романтическая история. Вот и ищем зацепки… А что вы знаете о работе мужа?

— Хотите, верьте, хотите — нет. Ничегошеньки.

— Не знаете даже, кем работал?

— Почему же… Работал на заводе, завскладом. С какими-то деталями дело имел. Вы думаете, что из-за этих железок его могли…

— Определенного я сам ничего не могу сказать. И потому готов допустить самое невероятное… Хорошо, завод… А кооператив? Ведь вам известно о нем?

— Конечно. Я и сама писала заявление в «Сатурн», я уже говорила, и пару раз расписывалась в ведомостях… Ох!.. — впервые в ее глазах мелькнуло живое чувство — страх.

— Не пугайтесь, Тамара Сагаловна, хуже того, что случилось, не будет. Вашему мужу уже ничем не повредишь… А вдруг за этим что-то да и кроется… Он ничего вам не говорил о своих опасениях, подозрениях, каких-то неполадках?

— Он никогда не говорил о работе, а я не спрашивала. Все по своему разумению. Вот и в кооперативе иногда ночевать ему приходилось. И всегда без предупреждения… Я уже привыкла.

— А в тот день?

— С утра как пошел на завод, так и не вернулся… Вечером будто бы у Светланы, полюбовницы покойного Леонида Григорьевича, собирались, как в тот день, когда он утонул.

— Ваш муж уехал на машине?

— Машину водит сын. У Ефима прав нету… И учиться не желал. Завод — вот он, две остановки.

— Ас собой к Светлане не приглашал?

— В этот раз нет. Но как-то Ефим возил меня туда на майские праздники. Я не хотела, и не скрывала этого… Что ж получается? Я знаюсь с законной женой Леонида Викторовича, а тут нате… Но он настоял. Я подчинилась… Правда, больше он меня туда не тянул. Да и радости с этого… Мужики втроем в углу шушукались, что-то свое обсуждали. Даулет — ему недолго — напился, пробовал встрять, они его оттуда шуганули. Он вернулся к столу и начал опять водку хлестать да Светке глазки строить. Совсем ошалел! А та уставилась в телевизор на голых баб, будто самой нечем мужиков охмурять. Она и охмуряет. Даулету так улыбалась, что только дурак не заметит. А Лене хоть бы что… Ну, люди!..

— Значит, Тамара Сагаловна, вы только единственный раз побывали у Коробовой? — перебил ее майор. Надо было кончать, информация шла убогая.

— А что мне к ней ездить? Ефим говорил, я и сама убедилась, что они там не гулянки устраивают, а делами занимаются. Хоть и допоздна… Потому вчера вечером и не всполошилась. Замаялась с уборкой, в одиннадцать легла и заснула, как убитая… Как убитая, — прошелестела она, и внезапно руки ее, скрещенные на животе, безвольно упали, голова откинулась на спинку кресла, глаза превратились в узкие бездонные щелки, рот слегка приоткрылся. Поняв, что женщина в обмороке, Корнеев заметался по комнате. К счастью, во вмонтированном в книжный шкаф баре стояло несколько фужеров. Майор схватил один из них, бормоча.

— Сейчас принесу воды… Минуту… Где же у них могут быть лекарства?.. Хоть какие-нибудь капли….

Он бросился в кухню, но его остановил тихий и твердый голос:

— Спасибо, не надо, майор, никаких лекарств…

— Но, позвольте…

— Не волнуйтесь. Уже все прошло, все нормально. Минутная слабость… А вот и Васенька приехал.

В коридоре послышались громкие шаги, и через несколько секунд в кабинет ввалился стриженый ежиком невысокий крепыш в черных джинсах и темной рубашке.

«Довольно странный траур», — подумал Корнеев, вставая.

— Майор Корнеев, — назвался он. — Примите мои соболезнования, Василий Ефимович. Понимаю ваше горе, и поверьте, сейчас я больше всего хочу того же, что и вы — убийцы должны быть найдены.

— Откуда вам знать, чего я хочу?.. Отца-то не вернешь!.. Вы лучше маму пожалейте… Не ройтесь по живому, — парень говорил взволнованно, но не громко, стараясь не тревожить снова впавшую в безразличие женщину.

— Может быть, вы могли бы подсказать, где у отца хранились какие-нибудь записи, дневники или что-нибудь в этом роде? В них может оказаться след.

— Насколько мне известно, отец такой ерундой не занимался. А записную книжку он всегда держал при себе.

— Мы ничего не обнаружили. Как она выглядела?

— Старый, затрепанный зеленый блокнотик. Сколько себя помню, один и тот же. Но я в него ни разу не заглядывал. Зачем? Какие там у него дела? Завод, склад, вечные совещания. Вдобавок, еще и в кооператив зачем-то врюхался. Будто с голоду помирали. Я вот из армии год как пришел, тоже…

— Год достаточный срок, чтобы заметить что-нибудь неблагополучное.

— Я ж не шпион при отце. Если бы я знал!..

— Ну, мало ли — какая-то обмолвка, случайно оброненное слово?

— Не в моих привычках прислушиваться к чужим разговорам.

— Простите, Василий Ефимович, вы работаете или учитесь?

— Вот-вот, я был уверен, что доберемся и до этого! — вспылил Василий. — Вместо того, чтобы разыскивать убийц хорошего человека, вы нас вопросиками терроризируете!

— Можете не отвечать, — нахмурился майор.

— Нет, почему же?.. Я… присматриваюсь пока. Что ж мне, после Афгана и отдохнуть нельзя?.. Пока вы тут сами с собой боролись, я там душманов молотил. Мы там жизни клали, а вы развели здесь маленький капитализм. Отец всю жизнь на заводе горбатился, что бы купить развалюху, на которой я езжу, а торгаши на «Мерседесах» катаются!

— Вася, прошу тебя, не горячись. Не надо кричать… Тебя товарищ майор не о том спрашивает.

— Хорошо, мам… Но что от меня хотят?.. Я ведь в тот вечер не знал, где он и когда явится. Не было еще такого, чтобы я отца из гостей встречал. Ты ведь сама как-то говорила, что до дома Светы минут двадцать пешком. А этот, председатель, как его, Борис! Всегда на «Волге» раскатывает, и пьяный, и трезвый. Все у него куплены… Неужто он, скотина, подбросить не мог?.. Видно, здорово отец кому-то насолил! А кому?.. Не представляю… Ух, попадись он мне под Кабулом!.. А вам, майор, чего, еще? В доме хотите пошарить?.. Ищите, ройтесь!.. У нас все на виду.

— Успокойтесь, Василий, — Корнеев уже и сам рад не был, что затеял разговор с парнем, взведенным, как пружина.

«Не мешало бы ему психиатру показаться. Как это там сейчас называется — реабилитационный центр?» — подумал майор. И словно прочтя его мысли, Василий немедленно взорвался:

— О нервах моих беспокоитесь?.. А где вы были, когда рота моя в Кандагаре загибалась? Какие нужно иметь нервы, чтобы спокойно смотреть, как твоему лучшему другу сносит череп снайпер?.. Мои нервы там остались, когда БТР развернул и всех, кто был в кишлаке, духи — не духи, с дерьмом смешал… После мимо проезжали: горелое, грудами тряпки валяются, где старики, где женщины — не разобрать. Наша работа… Как такое человеку вынести?.. За что убивали?.. За что гибли сами?.. Теперь это, видите ли, политическая ошибка… А домой вернулся — жулье жирует напропалую. Деловые, понимаешь, люди, миллионеры, уже не подпольные, а вполне натуральные, наши, советские. А тут и мы — здравствуйте! — со своими нервами, ранами, а то и вовсе без рук без ног, без крыши над головой, без профессии. Кому мы нужны — такие?..

— Спокойней, Василий. Я тоже не от дедушки слышал, как пули свистят! — прервал взмокшего парня майор. — Надо во всех ситуациях оставаться мужчиной. Матери нужна опора. И не забывайте запирать дверь. Убийцы пытками хотели вырвать у вашего отца какую-то тайну. Не исключено, что они объявятся и здесь. Так что при любых подозрительных событиях немедленно звоните мне, — майор протянул Василию листочек с телефоном. — Уверен, что мы распутаем этот клубок, и ваша помощь понадобится.

Тамара Сагаловна после слов майора приоткрыла глаза и болезненным голосом выговорила:

— Это я не заперла. Уже в комнате вспомнила, да сил вернуться не было. Дай, думаю, присяду на минуточку… И заснула… Вот видите, какая я?.. Ефим мертвый лежит, а я сплю в кресле… Господи, да что ж это такое! — она схватилась за горло, гася рыдания.

Василий бросился к ней, пытаясь успокоить, а Корнеев, наскоро распрощавшись, удалился. И все равно он не мог проникнуться симпатией к этому человеку, пусть и погибшему мучительной смертью.

* * *

Позывные «Маяка», возвещающие, что в Москве уже девять часов утра, Корнев услышал в кабинете Куфлиева. Еще около часу после этого он впустую перелистывал бумаги в папке. Каждую справку, каждый протокол он знал почти наизусть, но возвращался к ним еще и еще, подолгу вчитываясь в каждую строку.

«Что-то непунктуален наш председатель… А может, И с ним что-нибудь случилось?» — подумал было Корнеев, но в это время, настежь распахнув двойные двери, на пороге появился хозяин кабинета. Выглядел он озадаченным, смущенным и, против обыкновения, хмурился. На ходу расстегнув пуговицу нагрудного кармана рубашки, он извлек белую полоску бумаги и пришлепнул ее ладонью к лежащей перед майором папке.

— Что, Игорь Николаевич, не явился наш красавец?

Майор хмыкнул и развел руками.

— Боюсь, что и не явится. Полюбуйся бумажечкой… Не знаю, как там у тебя, а по моей части как бы не пришлось в розыск подавать. Зря я вчера не настоял на своем в банке. Можно было еще вечером попросить объяснения у товарища Фришмана… Успеется! … Лопух я, лопух…

— Да перестань ты шуметь. Помоги лучше разобраться в этих иероглифах, — он протянул капитану обратно полоску, испещренную цифрами.

— Все очень просто. В понедельник кооператив «Сатурн», точнее его бухгалтер, снял со счета в качестве зарплаты за июнь практически все деньги — сто тысяч. По правилам полагается не позднее следующего дня перечислить с них подоходный налог — что-то порядка тринадцати тысяч. Не говоря уже о прочих платежах. А у них на счету — девятьсот рубликов.

— Погоди! Но именно в понедельник и утонул Ачкасов.

— Правильно. Но на него деньги не спишешь. На сей случай установлена солидарная ответственность всех членов кооператива.

— А если нападение на кассира с похищением денег?

— Перед получением денег в банк каждый раз подается письмо, в котором кооператив гарантирует сохранность суммы при транспортировке. И в нашем случае письмо подписали председатель и бухгалтер… Основная ответственность — на этих двоих. Поэтому те документы, которые должен был принести Фришман, могут многое прояснить.

— Теперь кое-что понятно.

— А всего и я без бумаг не понимаю. Кто у них члены кооператива, кто по договору работает, сколько каждый получил зарплаты? Ведь возмещать государству ущерб придется пропорционально заработку. Короче говоря, роль каждого кооператора можно установить только по документам.

— А если документы утрачены?

— Тогда вся тяжесть ответственности ложится на руководящую тройку: председателя, бухгалтера и ревизора.

— Причем бухгалтер канул в неизвестность, а председатель до сих пор не явился, — подвел итог Корнеев.

— Именно поэтому я тебя прошу, Игорь Николаевич, съездить в «Сатурн» за ревизором и пригласить его на беседу. Хотя бы этого не упустить. А я подожду Фришмана, может, он все-таки передумает и соизволит посетить меня. Да и еще есть чем заняться в твое отсутствие. Я ведь и половины бумаг по этому делу детально не изучил…

* * *

На этот раз штаб-квартира «Сатурна» не произвела на майора такого удручающего впечатления.

На кухонном столе Луков расклепывал пробоем кольца в готовых сумках.

— А, майор!.. Мое почтение. Чем могу быть полезен?.. Заранее предупреждаю — никого из начальства нет, Налицо исключительно работяги.

— Не скромничайте, Михаил Петрович. С вашим опытом и золотыми руками могли бы потянуть производство и посолиднее.

— Этого только не хватало. В ваши клиенты не тороплюсь. А за комплимент покорно благодарю.

— Давайте начистоту, Луков. Вам ведь не понравится, если вашу зарплату начнут по суду вычитать, как с сотрудника проворовавшегося кооператива?

— Ну, это я переживу.

— Зачем вам лезть на рожон, не понимаю. Объяснить это можно только тем, что и у вас рыльце в пушку.

— Не надо, не надо, товарищ майор. Это уже из области фантастики. Спросите у капитана Куфлиева — никогда я не имел дела с уголовщиной… Спрашивайте. Я скажу все, что мне известно. Но в чужой огород лазить не обучен.

— Поговорим в другой раз. Считайте, что убедили меня в своем пролетарском происхождении. Тем не менее, у меня еще больше окрепло желание поговорить с кем-нибудь из администрации. Скажем, с Фришманом. Ну, на худой конец, с Сербаевым.

— Сегодня с утра никого. Бориса не было с понедельника. Он тогда приехал и сообщил, что банк задерживает зарплату. И Даулет со вчера не появлялся. Ни тебе начальства, ни тебе зарплаты…

— Так куда же девался Сербаев?

— Трудно сказать. У него в городе дружков, как собак нерезанных. Если ударился в загул — днем с огнем не сыщешь. Но не сегодня-завтра появится. Мы ведь и в субботу работаем.

— Да, суровые у вас условия, нечего сказать.

— Эксплуатация! — широко улыбнулся Луков.

— Вы когда кого из них увидите, то передайте, чтобы нам позвонили, или сами позвоните. С женщинами я особо распространяться не буду. На вас надеюсь. Кстати, ваши дамы сегодня работают?

— Конечно. Желаете взглянуть? — Луков начал снимать фартук.

— Я сам, провожать меня не требуется. Не отвлекайтесь.

— Была бы честь предложена… А что до работы, так я вам одно скажу — хреново на дядю пахать. Вам-то что, а я уже полтора месяца ни копейки не видал. Чем так, лучше бичевать.

— Ну, Луков, тут уголовный розыск бессилен, — усмехнулся майор.

Женщины в кооперативе располагались со своими станками и приспособлениями в двух смежных комнатах. По их спокойному виду нетрудно было предположить, что работали они не терзаясь меркантильными соображениями. На приветствие ответили нехотя, но работу не прервали — сдельщина диктовала свой жесткий ритм. Одна из казашек, держащая на весу матрицу — деревянную рамку с натянутым капроном, казалось, была озабочена лишь тем, чтобы на сетке не застыла краска. Ее напарница снимала с рамки откатанные половинки сумок и развешивала их. Настежь распахнутые окна не помогали — в помещении стояла тяжелая смесь запахов краски, сиккатива и растворителей.

Швейная машина в соседней комнате стояла рядом с окном, но женщина, сшивающая сумки, постоянно морщилась и терла переносицу, словно вот-вот собиралась чихнуть.

Лишь русоволосая, вдевавшая шнуры ручек в кольца, ответила усталой улыбкой.

Разговор женщины не поддержали, избегая обсуждать с милиционером внутрикооперативные дела. Желание оградить свой мирок от возможных посягательств извне перекрывало даже естественный интерес к ходу расследования.

Докучать расспросами Корнеев не стал. Общее впечатление о здешнем производстве и о людях он составил. Сейчас его больше интересовали те, кто все это организовал.

Уходя, Корнеев заглянул в кухоньку. Луков, все так же горбясь, сидел за столом.

— До скорого, Михаил Петрович.

— Чего там, — пробурчал недовольно Луков, — теперь от вас не отвяжешься.

* * *

Дом Сербаева из красного выветрившегося кирпича за зеленым забором отличался от соседних разве только тем, что был рассчитан на две семьи. Ближняя калитка оказалась заперта, и майор вошел в следующую. Замурзанная девочка лет пяти сообщила ему, что мама дома, а где папа — сна не знает.

Появившаяся на крыльце высокая дородная казашка огорченно всплеснула полными руками:

— На минуту нельзя оставить! Только что купала!

— Здравствуйте. Прощу извинить за вторжение, но мне нужен товарищ Сербаев. Я не ошибся адресом?

— Нет, все верно, — казашка, покраснев, застегнула нижнюю пуговицу выгоревшего ситцевого халата. — Это мой муж. Но живет он в другой половине дома, — она казалась совершенно растерянной, — иногда. И не скажу — есть ли он сейчас. Днем он обычно на работе.

— Я прямо оттуда… Простите, не представился. Майор Корнеев. Расследую преступление, имеющее отношение к кооперативу «Сатурн». Поэтому показания вашего мужа просто необходимы. Мы с ним предварительно беседовали, он говорил, наверно?

— Нет, мы сейчас редко разговариваем. Я пойду узнаю — дома ли он.

Казашка нырнула в маленькую калиточку, разгораживающую дворы, и свернула за угол.

Помедлив секунду, майор двинулся следом. На дверях второй половины дома болтался массивный замок. Корнеев оглянулся. Из большой беседки с окнами, затянутыми розовой противокомариной сеткой, показалась Сербаева с хрустальной пепельницей, полной окурков.

— Нет его. Похоже, и не ночевал, — она высыпала содержимое пепельницы в стоящее неподалеку ведро.

— То есть вы хотите сказать, что не знаете, где ваш муж провел сегодняшнюю ночь? — нарочито удивился майор.

— Да какой он мне муж! — вспыхнула Сербаева. — Как связался с этим проклятым «Сатурном» — будто с цепи сорвался… Раньше, может, и бедновато жили, но хоть по-человечески. А теперь — не просыхает. Деньги, понимаете, завелись… Сгори они ясным огнем, эти кооперативы!.. Дочке недавно купили конфет с лотка — так все лицо обсыпало!.. Подумать — четыре рубля килограмм!.. А там продуктов на пятак. Только и дел, что коробка красивая. Конечно, так можно тысячи загребать. А зачем эти тысячи?.. Жизни нету, совести нету, ничего нету…

— Простите, не знаю, как вас величать?

— Мария Умаровна.

— Скажите, пожалуйста, Мария Умаровна, когда вы в последний раз видели мужа? Он не собирался уезжать? Может, вещи какие-то прихватил с собой? Давайте выясним.

— Другую половину дома он летом редко открывает, спит в беседке…Там ни стелить не надо, ни ключом в замок попадать. Я туди и еду ношу. И вчера приносила. Потом посуду убрала, а он наелся и лежал, курил. Да и какой теперь из него едок?.. Из-за водки и горячее есть перестал. Настрогаю сыра, колбасы, балыка…Пиво еще уважает. Мне всегда продавщицы оставляют… Рубль за бутылку, но куда денешься?.. Все ему. И вчера днем три бутылки взяла…

— Мария Умаровна, я совсем не об этом вас спрашивал.

— Як тому и веду. С работы вчера приехал, как обычно, в шесть. Выпивши крепко… По утрам пиво на опохмелку — это у него первое дело. А сейчас зашла — стоят две бутылки нетронутые. И окурки горой в пепельнице, а он, какой бы пьяный ни был, всегда или сам вытряхнет, или наружу выставит.

— А может он утром перекурил на воздухе, а пепельницу занес обратно в беседку.

— Ну, вы скажите! Не похмелился и закурил, и пепельница полная?.. Да он до пива сигареты в рот не возьмет. Это уже когда зальет глаза — хоть пачку подавай.

— И все же, когда вы его в последний раз видели?

— В семь вечера еду относила, — со вздохом сказала Мария Умаровна. — Вон там, на кушетке сидел. Коньяк цедил… Ох, когда уж он перебесится!.. Я иногда думаю… наверное, хорошо, что он сюда перебрался… хоть дети его красную рожу не видят. И знай бубнит: «Вот развяжусь, тогда и брошу»…

— Что значит «развяжусь»?

— Мне кажется, это он о работе. Вообще, спросишь его про этот кооператив — волком огрызается. Тебя еще, говорит, там не хватало, везде нос суешь… Да вы садитесь, товарищ.

— Мария Умаровна, — Корнеев согнулся на краю небрежно прикрытой цветным покрывалом кушетки, — посмотрите, пожалуйста, не взял ли ваш муж документы и деньги?

— Нет, нет, что вы! — всполошилась женщина. — Не может быть!

— Да вы не волнуйтесь. Просто мне необходимо срочно переговорить с вашим мужем, а если он уехал в командировку… Я ведь знаю, что в «Сатурне» командировочные удостоверения оформлять не обязательно.

— Верно, — успокоилась Сербаева и опустилась на маленькую, но ладно сколоченную табуретку. — В последнее время он что-то в Кульсары зачастил. Он ведь сам и «Камаз» ихний водит… Даулет вообще умница, когда не пьет. На все руки мастер. Им любую дырку затыкали, и здесь, и на прошлой работе. Конечно, он мне многого не говорит, но у меня глаза есть.

— А как насчет денег?.. Не скупой?

— Не имею привычки в мужнины карманы лазить, — обиженно поджала губы Мария Умаровна. — Может, где и есть на черный день. Не мое дело… А на хозяйство давал — не бедствовала. Чего ни попросишь — все купит…Вы вот спрашивали про документы. Так Даулет паспорт всегда с собой носит… Пьет ведь… вот и предъявляет документ, чтобы хоть «до выяснения личности» не задерживали… Ох, и любят же таких патрульные! Глядишь потом — и карманы пустые, и за почки держится.

— Ну, вы уж всех под одну гребенку…

— Может и так.. .Вы только моему не проговоритесь, о я тут наболтала.

— Не беспокойтесь. Я не из болтливых.

— По мне, так пусть лучше карманы выворачивают, чем в вытрезвитель или, чего доброго, на несколько суток… А так — паспорт покажет, «штраф» заплатит… И все шито-крыто. Иногда и домой подвозят. Прямо такси!

— Да уж, комфорт, — майор про себя ругнулся.

— Я это к тому, что вчера тоже какая-то машина шумела прямо под окнами. Как раз программа «Время» шла. Слышала, как калитка хлопнула, но не встала… Много чести его гостям…

— И часто у него приятели бывали?

— А чего не бывать? Выпивка на столе, крыша над головой, жена под ногами не путается… Как не зайти? Это раньше у алкашей кроме стакана ничего не водилось, а сейчас и машины, и всякое. Да и мой за год работы в «Сатурне» не меньше чем «Жигули» пропил.

— Значит, после семи вечера вы мужа не видели? И кто приезжал, тоже не знаете?

— Ну, ясно же… Да если бы он человеком был, я бы и гостей не чуралась. А то куражится при них… Не раз бывало: сготовишь бешбармак, принесешь чаю, а он как вызверится: «Кто просил, дура!» — при воспоминании о прежней обиде у Марии Умаровны мелко задрожала нижняя губа. — Еще и с матеркам… А сам доволен… Еще бы — повелитель, с женщиной справился!.. А мне перед людьми, хоть они и пьяницы, ей-богу, стыдно…

Кое-какие сведения о Сербаеве майор все же получил, но, видя, что ответы на вопросы все более становятся похожи на пространные монологи о пагубном действии горячительных напитков, стал прощаться:

— Спасибо, большое спасибо вам, Мария Умаровна. Передайте мужу, когда появится, чтобы срочно зашел или позвонил. На всякий случай оставляю номер телефона. Может, побеседуем вместе, устроим подлечиться. Стыдиться здесь нечего.

* * *

Исчезновение Сербаева и неявка Фришмана с документами кооператива беспокоили майора. «А не заехать ли мне к председателю „Сатурна“ домой?.. — подумал он и решил, — нет, лучше посоветоваться с Куфлиевым, чтобы случайно не спутать его планы».

Войдя в кабинет капитана, Корнеев мысленно похвалил себя за предусмотрительность. Куфлиев оживленно беседовал с Фришманом. Откровенное уныние читалось на его все еще румяном, но за ночь поросшем редкой неопрятной щетиной лице. Куфлиев же, наоборот, был улыбчив и язвителен.

— Разрешите доложить, Игорь Николаевич. Вы имеете счастье видеть перед собой гражданина Фришмана, которого прождали целую вечность сегодня утром. А он, видите ли, имел намерение оставить у секретаря документы и скромно удалиться в неизвестном направлении. Скромность, скромность-то какова! Деликатность — редчайший дар в эпоху всеобщей гласности! И не повстречай я его десять минут назад у выхода, пришлось бы отложить нашу беседу, обещающую быть столь содержательной.

Корнеев подсел к столу, отодвинув в сторону портативную пишущую машинку и поправив вентилятор таким образом, чтобы воздушный поток попадал и на него.

— Значит, я не помешаю?

— Ни в коей мере. Скорее, наоборот.

— А вот Борис Ильич что-то не выражает восторга. Он, наверное, опасается, что я захочу узнать причину его опоздания. Ну, надеюсь, что не легкомыслие тому виной.

— Я уже говорил товарищу капитану, что, как назло, пробил два колеса одно за другим. Сами знаете, как вулканизируют… Хорошо, камеры запасные были. Пришлось перемонтировать… Кошмар! Кто у нас «волговской» запаской поможет? Частных не густо, таксисту план гнать надо, а не благотворительностью заниматься…

— Ага, — заметил не без яду капитан. — Так все ваши беды от того, что приходится пользоваться «Волгой»?.. Тяжело, конечно, понимаю. Но — пора и за дело. В выписке, полученной мною сегодня в банке, — последняя банковская операция «Сатурна». Хотелось бы поподробнее узнать о судьбе злосчастных ста тысяч.

— Деньги получил Ачкасов. Лично я их не видел и в руки не брал, — коротко ответил Фришман и опустил голову.

— Выходит, что кооператив ограблен бухгалтером?.. то ж вы до сих пор молчали?.. Подавайте заявление — будем расследовать. Вы гарантировали благополучную доставку денег, почему же государство должно страдать? Не дай бог, ограбили бы банк — вы бы не приняли никаких оправданий. И что за необходимость такая возникла — снимать почти всю сумму, оголяя счет?

— Лично у меня — никакой. Я и в банк не вхож — пропуска нет. Да и желания. Вся эта казуистика — штампы, подписи, марки, бланки. Не успеешь оглянуться — завернут платежку, что-то не так. А не то и просто вспомнит кто-нибудь, что с праздником забыли поздравить.

— Попрошу вас остановиться на взятках. Вы ведь согласны, что место вымогателей должны занять честные люди?

— Талгат Мухтарович, мы ведь не на митинге… У Ачкасова, разумеется, было несколько платежных поручений и требований с моей подписью — на случай, если какое-нибудь забракуют. А печати вообще всегда у Ачкасова хранились.

— Но ведь он должен был держать их в сейфе.

— Как я мог не доверять собственному бухгалтеру?.. Талгат Мухтарович, заявление о пропаже денег я вам вручил. Вы специалист, вам и карты в руки.

— Вы правы, Борис Ильич…Будем искать, поверьте, не менее тщательно, чем искали бы государственные. Тем более, что в значительной степени так оно и есть: с этой суммы вы должны уплатить около тридцати тысяч налога.

— Несомненно.

— И с государством я вам советую все-таки рассчитаться. Время уплаты налогов за второй квартал уже прошло. Сегодня у нас…

— Тринадцатое, — подхватил Фришман. — Не мое число. Вечно у меня проблемы с тринадцатым, — он извлек из щегольского кейса несколько бланков и протянул Куфлиеву. — Из этого следует, что сегодня я внес на счет кооператива «Сатурн» паевым взносом двадцать семь тысяч своих кровных. А вот проведенные банком платежные поручения по налогам: с прибыли за квартал, отчисления на соцстрах и даже подоходный, как если бы взятое Ачкасовым было выдано в качестве зарплаты… Таким образом, на нашем счету осталось всего сто рублей, но с бюджетом мы в расчете.

— Неплохие у вас заработки, если эдакую сумму запросто внесли.

— Врагам бы моим так запросто. С кровью оторвал. А насчет заработков — товарищ капитан в курсе. Все законно, документы в порядке.

— Как же, как же, — Кулиев открыл верхнюю папку из стопки, — особенно резко заработки пошли вверх с тех пор, как с заводом сотрудничать начали. Что, выгодно детали упаковывать?

— Разве по зарплате не видно?.. Впрочем, должен признаться, что работа тяжелая, кропотливая, изнурительная… Но жаловаться грех. Не знаю, правда, как дальше…

— И это понятно, — сверкнул зубами Куфлиев. — Кто еще будет так принимать выполненную работу, как покойный Юлеев? Нетрудно догадаться, что такие головокружительные номера больше не пройдут — кому охота рисковать, когда ОБХСС рядом ходит. Вот почему и заявление о пропаже не спешили подавать. С такой работой и сто тысяч недолго наверстать.

— Не очень понимаю, на что вы намекаете? Кажется, речь идет о какой-то противоправной деятельности? Тут, конечно, нужны доказательства и доказательства, — Фришман явно наглел. — Хорошо бы еще и свидетелей, Юлеева, например… Ох, ради бога, простите. Совсем упустил из виду, что бедолаги уже нет в живых.

Корнеев с любопытством посматривал то на Фришмана, то на Куфлиева, пока не решил вмешаться:

— Вы, по-моему, как-то расслабились, товарищ председатель. Так сказать, немного потеряли ориентацию. Но послушать любопытно. Редко кто из приглашенных сюда бывает так раскован и независим. Рад, конечно, что дела кооператива в порядке, но меня интересует другое — куда это подевался ваш ревизор? Нет ни дома, ни на работе. Или у вас свободное посещение?

Куфлиев оторвал взгляд от бумаг:

— Мне тоже есть о чем поговорить с обладателем довольно затейливой подписи в акте проверки собственного кооператива. Да и в протоколах набор автографов ограничен: Фришман, Ачкасов, Сербаев. А, собственно, чего это я? У вас ведь и членов кооператива больше нет. Все остальные — по трудовым соглашениям. Вы даже жену свою не приняли, — листал бумаги Куфлиев. — Испугались, должно быть, что долю в прибылях потребует?.. Вот и Юлеёв с супругой пять же — по договору… Ну, Луков — само собой. Он всегда предпочитал держаться в тени. Прекрасная позиция… Так… мужчин больше в списке нет. Зато еще ять женских фамилий… Коробова Светлана Николаевна, в некотором роде вдова Леонида Викторовича… Если не ошибаюсь, это из ее дома Юлеев отправился в небытие?

— Не ошибаетесь, — насупился Фришман.

— Четверых женщин я видел сегодня в кооперативе, — вставил майор. — Трудятся.

— И Коробова? — изумился Куфлиев.

— Как же!.. — опередил майора Фришман. — Станет Светка ручки марать!.. А так все законно. Кооператив из трех членов допускается… Исполком разрешил брать на каждого троих по договору. Нетрудно сосчитать… А вот Сербаев — парень непредсказуемый. Как с ним дальше быть — ума не приложу.

— Это верно. Но меня интересует другое — как же вы теперь будете работать без материала? Завод, пожалуй, теперь не то что «левак», но и за деньги откажется отпускать ткань… Из-за вашей «экономичной» транспортировки агрегаты один за другим идут с браком. Заказчики вопят, штрафы, естественно. Думаю, найдут они себе партнера понадежнее, или, на худой конец, своими силами обойдутся.

— Не беда. На первое время флизелин есть.

— Если прикинуть, то материала вашим швеям хватит на месяцы. Товару лежать — одни убытки… Придется искать каналы сбыта. Или уже? Поделитесь — мы вам не конкуренты, нас бояться нечего… Кстати, а почем сейчас флизелин?

— Так не годится, товарищ капитан. Вы меня просто оскорбляете. То «левак» какой-то, то краденым якобы торгую…

Куфлиев посмотрел на силившегося принять оскорбленный вид Фришмана.

— Приношу извинения, если чем-то задел вас. Но мы еще не кончили работать. А с вами это просто удовольствие, люблю смелых людей. Вы ведь смелый человек?

Не то слово, — мысленно поправил капитана Корнеев, — скорее скользкий, со взрывчатым Даулетом, пожалуй, попроще». И тут же спросил:

— Так когда вы в последний раз виделись с Сербаевым?

— Устал я повторять. У Коробовой. Позавчера. Домой его отвез. Напился он. Тут еще и Светлана ему отвод дала, хотя поначалу и делала авансы. Боится без прикормки остаться. Она-то баба видная, но не на панель же ей? А другого ремесла она не знает.

— Исчерпывающая у вас информация, Борис Ильич. А вы-то, по-председательски, со Светланой… — Корнееву было противно выговаривать все это, подпуская еще и некоторую игривость, но приходилось — необходимо было разобраться, что за клубок отношений сплелся в этом «Сатурне».

— Нет-нет, со Светой у меня ничего не было, — запротестовал Фришман.

— Ну, хорошо, Борис Ильич, остается положиться на вашу искренность. Подумайте, может быть есть что-то еще, что вы хотели бы сообщить нам? Мы ведь еще увидимся, и не раз… А пока — не хочу мешать высокоценной деятельности вашего кооператива…

— Да какое там высокоценная! — вскинул руки Фришман. Ирония дошла и до него.

— Ладно. Но прошу запомнить: в таких делах молчание свидетелей редко приносит им пользу. Убийцы на свободе, рядом с нами, и оградить от них людей, и вас в том числе, можно лишь при полном взаимном доверии.

Бравая ухмылка застыла на губах Фришмана.

— Как это рядом? Почему? Может, заезжие какие-то случайно наткнулись на пьяного Ефима… Что-то я раньше не слышал, чтоб у нас так людей мордовали…

— Что ж, тогда все, — пожал плечами Корнеев.

— Прощайте! — тотчас подхватился Фришман, и то словно ветром сдуло.

— Что это он ершится, Талгат? — спросил майор, когда двери захлопнулись. — Деньги потерянные на психику давят, что ли? Однако не часто попадаются такие обязательные дельцы.

— Да ему это на руку, — Куфлиев отбросил папку достал из ящика стола сигарету. — Будешь?

— Нет. Ты же знаешь.

— А мне уже можно. Первая у меня всегда после двенадцати.

— Объясни, почему Фришману выгодно?

— Простая арифметика. Хочет он того или нет, аналоги платить надо. Члены кооператива отвечают своим имуществом. А членов-то в «Сатурне» всего трое, один погиб… Фришман вовремя сообразил, что лучше уплатить по-хорошему, не привлекая внимания финотдела, чтобы что-нибудь не всплыло. Но теперь он у меня на крючке, и я добьюсь полной ясности… Есть, правда, и другая сторона. В случае неплатеже способности исполком «Сатурн» закроет и обяжет внести в бюджет предоставленную налоговую льготу. А это ни много, ни мало тысяч шестьдесят. Фришман правильно рассудил — пусть кооператив работает и приносит доход. Сумки там или еще что-то, а с голоду помрут. Конечно, на базаре торговать сложнее, чем подписывать накладные бестоварных операций. Но все равно он будет ворочать значительными суммами. Он мгновенно уразумел, что главная опасность для него исходит от нас.

— Хитер… В одном я не могу не согласиться с Фришманом — в нашем городе, насколько я помню, не было еще таких зверских убийств.

— Думаешь — гастролеры?

— Аллах его знает. Тебе проще — твои клиенты поспокойнее и поделикатнее.

— Я бы не стал так категорически. Сейчас у преступников все реже встречаются четкие амплуа. Не удивлюсь, если и здесь мы столкнемся с какой-нибудь криминальной помесью… А теперь, дорогие гости…

— Понял, понял… Ухожу…

— Не держи зла, Игорь Николаевич… Мне позарез нужно заняться сатурновскими гроссбухами. Выйдешь на Сербаева — не забудь и меня пригласить. Как говорится, ты — мне, я — тебе, — и капитан погрузился в чтение разложенных на столе материалов.

Еще в коридоре Корнеев услышал истошный телефонный звонок. Вытащив на ходу ключ, он отпер кабинет и бросился к столу.

— Корнеев?.. Привет!.. Красиков из ГАИ. Был приказ все по «Сатурну» сообщать тебе. Так вот, имеется персональный подарочек…

— Не тяни!

— …тонн этак на восемь. И даритель налицо. Он, правда, не очень к тебе спешил, но мы уговорили. А вот второй ушел. Так что придется тебе заняться «пальчиками» и прочим. Парень, когда с машины слезал, все там облапал.

— Где ты, Паша?

— Дуй прямо к выезду на Макат. Только скорость на радостях не превышай, а то у меня сейчас месячник безопасности.

— Выезжаю, — коротко бросил в трубку Корнеев.

Громадину рефрижератора сторожили канареечно-желтые «Москвич» и мотоцикл. В «Москвиче» рядом с массивным Красиковым горбился смуглый паренек. Рядом, опираясь о крышу, высился затянутый в кожу гаишник. Другой сосредоточенно целился радаром в переливающееся над асфальтом марево.

Корнеев подал руку Красикову:

— Между прочим, мне метров за пятьсот встречные сигналили фарами, предупреждая о вашем таборе.

— Это и есть профилактика, — капитан назидательно поднял большой палец. — Даже такой лихач, как ты, смиряется. А вот этот хлопчик, — он показал на сидящего в «Москвиче», — оказался очень беспокойным. С виду у него все, как у людей, — и накладная на его имя выписана, и число сегодняшнее, да только не учел малый, что в горотделе только и разговору, что о «Сатурне». Давно у нас про такие дела не слыхали. Надо было этому… — капитан глянул в накладную, — Абишеву помощнее подыскивать прикрытие для краденного груза.

— Ну, уж и краденного, — усомнился Корнеев, — Документы-то в норме… Это что, интуиция?

— Скорее логика. Какой же еще, если он от моих орлов драпал, аж пятки сверкали. А бумаги… — поболтал рукой в воздухе капитан. — Как появились печати у кооперативов, так хорошо, если у половины грузов на дороге документы не липовые. Поначалу наши тормозили водителей с подозрительными накладными и передавали ОБХСС. Ну, пока там суд да дело, все, что требуется, задним числом заносилось в книги — и левое становилось правым. Мы уже рукой махнули на эту кооперацию. Кому, скажи на милость, хочется отвечать на бесконечные кляузы, если не дай бог подозрения не подтвердятся? Сразу начинается: и сроки перевозки сорвали, и товар испортили, и «транспорт стоит по их вине». А теперь завели моду устраивать спектакль: тот, что рядом с водителем, как вот сейчас, утверждает, что он посторонний, уходит, а сам тем временем связывается с дружками для принятия контрмер. А водитель, подождав пока попутчик скроется, вручает нам ключи от машины, документы и старается всеми правдами и неправдами тоже уйти. Мол, разбирайтесь сами… А этот вообще бежать надумал…

— Неужели ты догнал? — засомневался Корнеев, выразительно посмотрев на объемистый живот Красикова.

— Ты не косись, Гошенька. Слава богу, не в Америке живем. Там, говорят, даже генералов кросс бегать заставляют. А у нас просто: окликнул, предупредил, стрельнул для порядка в воздух — он и плюхнулся на землю. Теперь ходи, за патрон отчитывайся.

— Отчитаешься.

— А то! — весело подтвердил капитан. — Знать бы, что важную птицу задержали, из личных запасов недостачу восполнил бы… Ладно, шучу. Пошли посмотрим, что ли? Небось, не терпится? Сержант пока приглядит.

На дверях автофургона не было даже пломб. Когда они с характерным лязгом распахнулись, Корнеев увидел множество одинаковых серых рулонов. Такие же валялись и в «Сатурне». Флизелин.

— Неужели пустышку вытянули? — огорчился капитан. — И в накладной указана материя. Чего было бежать?.. А я еще палил…

— Не торопись, Паша. Это неважно, что накладная правильно оформлена. Тут дело в отправителях и получателях. Ну-ка, ну-ка, — Корнеев взял у Красикова накладную, — кому это там рулончики? Ага… Ташкент, кооператив «Юлдуз»… Прекрасно!.. Куда ни посмотри, кооперативы в поте лица вытаскивают нашу экономику из кризиса. Если бы еще и сырье не воровали — цены бы им не было.

— Цена-то солидная — два трупа. Или уже больше?

— Ишь ты, кровожадный какой!.. Пока один. Второй не найден, так что пока молчок… Ты лучше скажи, сколько тебе тот тип предлагал, чтобы ты отвязался?

— Начал с десятки, — побагровел капитан. — На сотне застопорился. Недорого ценят нас сатурняне, или правильней — сатурновцы?

— Что в лоб, что по лбу. А вот кто он на самом деле — мы очень скоро узнаем. Ты вот что мне скажи, Паша, как его попутчик выглядел?

— Здоровенный такой казах. Я его как следует не рассмотрел. Мне водитель был нужен. Ну, что там — стрижен коротко, джинсы темные, рубашка с короткими рукавами, синяя кажется. Лицо — он только раз обернулся — крупное, темное, угрюмое.

— Не красное?

— Да нет, вроде обычное. Но я даже не уверен, что смог бы его опознать.

— А твои ребята?

— Спроси.

Однако никто из инспекторов ничего не мог добавить, все занимались водителем.

* * *

Открытое окно и широколопастный вентилятор не спасали от удушающего зноя. А тут еще задержанный курит одну сигарету за другой. Волнение его понятно. В чем заключается его участие в преступных действиях, Корнееву придется выяснить в первую очередь. Смуглый, остроносый парень угрюмо поглядывал на майора из-под густых сросшихся бровей.

— Итак, Абишев Хаким Исмаилович, уроженец села Ганюшкино, 1968 года рождения. Все верно?

— Да чего там…

— Я имею в виду не ударения. Это ваши подлинные имя и фамилия?

— А то! Уголовного нашли… Все настоящее.

— Значит, вы работаете в кооперативе «Сатурн» экспедитором?.. И именно сегодня, как указано в накладной, председатель и бухгалтер поручили вам доставить груз в Ташкент?

— Ну, ясно! — отрывисто бросил Абишев.

Майор коротко хмыкнул.

— Председателя скоро доставят сюда для очной ставки. Прошу вас учесть следующие обстоятельства. Бухгалтер кооператива «Сатурн» исчез или убит два дня назад. Похищена крупная сумма денег.

— Не знаю я, кто там исчез, — Абишев снова потянулся за сигаретой, но майор жестом остановил его. — И о деньгах ничего не слышал. Мне сказали вези — я и повез.

— Кто сказал? Ваш начальник? На работе?

— Ну что вы измываетесь! Вы же выяснили уже, что я нигде не работаю. Ну и что? Прошли те времена — за это теперь не судят.

— Это напрасно вы так думаете. И вообще, тому, кто замешан в особо крупных хищениях и тем более в убийствах, смешно бояться получить год-другой за паразитический образ жизни. Преступление — труд большой и зачастую нелегкий.

— Да вы что говорите?.. Какие преступления? — глаза парня гневно вспыхнули, он судорожно сжал кулаки. — Ничего я не знаю, ничего не скажу. Сами разбирайтесь. Мне доверили груз везти. А кто он там — председатель кооператива или Совета Министров — мне до фени. Я у него документы не спрашивал… Он меня работать нанимал, а не воровать…

Корнеев видел, что задержанный озлоблен. Пережал … Того и гляди вообще перестанет отвечать. Лишняя затяжка. А как дорого время!

— Ладно, Абишев, незачем нам ссориться. Вы попали в очень неприятную историю и выпутаться сможете только в том случае, если полностью доверитесь нам. Взгляните-ка, это один из работников кооператива «Сатурн», вернее то, во что его превратили убийцы.

Абишев внимательно всмотрелся — и его передернуло.

— Это не липа — человек действительно из «Сатурна», еще двое пропали без вести, причем один из них при трагических обстоятельствах.

— Не надо меня накачивать, — Абишев расстегнул ворот грязноватой рубашки.

— Я — майор уголовного розыска, так что мне дешевить незачем. Моя задача — срочно встретиться с теми, кто впутал вас в эту авантюру, даже не намекнув, чем она может окончиться. Хочу услышать ответ на вопрос — кто был с вами в машине?.. Со слов сотрудников ГАИ я уже примерно представляю его внешность, но вы могли бы помочь более основательно. Учтите, от ваших показаний выиграете прежде всего вы.

«Сказать?.. Нет?.. — лихорадочно соображал Абишев. — Как бы беды не было. Вдруг он блефует? Надо хорошенько обмозговать. Не принимать все за чистую монету… Как этот бил себя в грудь: только до Маката доедем, а там — все, верняк!.. Даже из города не вышли. Сразу ясно было: если попадусь, то он свалит… Случайный попутчик!.. Это я — случайный… Что в машине товар краденый — как дважды два… Но зачем же людей так увечить?.. Может, все-таки заливает майор?.. Молчать? А завтра всплывает моя судимость — и все, кранты… Надо потянуть…»

— Товарищ майор, клянусь — ничего о нем не знаю… Ну, назвался Рашидом, сказал, что председатель кооператива. Давайте лучше завтра поговорим. Может, ночью что и вспомню.

— Не тот случай. Тут люди гибнут, а вы в молчанку играть собираетесь. Для меня совершенно очевидно, что вы в этой истории с боку припеку, но нам важны абсолютно все детали…

В дверь нерешительно постучали. Майор досадливо поморщился, но тотчас просветлел, увидев в дверях кабинета Фришмана.

— Милости просим, Борис Ильич! А где же капитан? Неужто опять разминулись?.. А он так ждал сегодняшней встречи!

— Как же… разминулись. Побежал в свой кабинет, не побоялся оставить меня одного. Знает, что из вашей конторы так просто не выберешься.

— Ну-ну. Просто капитан глубоко верит в вашу порядочность. Честному человеку даже у нас все дороги открыты.

— Смеетесь… А это у вас кто — стажер? Ну, теперь держись уголовный мир! Ну, вот и товарищ Куфлиев… Я же говорил, — за развязностью Фришмана проступало тайное беспокойство.

Корнеев решил слегка умерить его пыл.

— Борис Ильич, как у вас со зрением? — участливо осведомился он.

— Пока не жалуюсь. Обхожусь без очков.

— Тем более странно. Что же вы своего работника не признали? — майор кивнул на Абишева. — А ведь такие ценности ему доверяете!

Абишев сидел, уставясь в пол, и после слов Корнеева даже не пошевелился.

— Какого работника?.. Впервые вижу, — всполошился Фришман. — Заявляю официально… И о ценностях ничего не знаю, это что-то новенькое!..

— И подпись не ваша? — Куфлиев аккуратно поло

жил взятые со стола накладные в раскрытую папку.

— Позвольте, позвольте, — сунулся к столу Фришман и стал, не касаясь бумаг, всматриваться в закорючки. — Чистейшей воды подделка. Похожа, конечно, но не моя. Десяток экспертиз подтвердит.

— Обойдемся и одной. Так, подведем итоги: подпись не ваша, товар — тоже, сидящего здесь гражданина вы не знаете, верно?

— Все верно, товарищ капитан. А могу я задать вопрос этому молодому человеку?..

Куфлиев неожиданно резко поднялся, заслонив своей гибкой фигурой Абишева от Фришмана, а затем с утрированной любезностью приобнял Бориса Ильича за плечи и развернул к выходу.

— Уж вы не обессудьте, Борис Ильич, но я вас попрошу минуту обождать. Что-то много загадок накопилось, мы тут маленько посовещаемся, — с этими словами он захлопнул за Фришманом дверь.

— Не признал вас председатель кооператива. Так-то, Абишев. Плохо ваше дело. И вы молчите… Ничего не надумали?

— Нет, — еле слышно пробормотал тот» отрицательно мотнув головой.

— Смотрите, не пришлось бы пожалеть…

* * *

«…Это по делу, что в камере свет тусклый — не так глаза режет. И сигареты майор разрешил, а ведь не положено. Неплохой он мужик. Но свободу за курево не продам, хотя за решеткой, особенно в первые дни, тянет по-страшному… А, один хрен, следователь еще подкинет. Я ему пока нужен… Мои-то накрылись… В доход государства… Статья-то будет „с конфискацией“ — верняк! Ну, изымайте, изымайте — в кармане всего две сотенные, да и те Рашидовы… Что это там майор про какие-то „особые хищения“ дудел? Не в масть. В лагере насмотрелся расхитителей — их за километр видать. А Рашид такой же, как я, алкаш драный… Да, это они сегодня такие вежливые, а как расчухают, что у меня судимость — по-другому заговорят. Тоска, и года на свободе не погулял. Я им так и заверну… Сидел, мол, по мелочи, и сейчас старое вспомнил — решил машину угнать, не на продажу, а так — покататься захотелось. И попутчика подобрал, чтоб не скучно было… А про путевку спросят?.. Кстати, почему сегодня об этом молчали? Ждут, что „в сознанку“ пойду?.. Может, и вправду расколоться по мелочевке, пока хуже чего не прилипло? Дело-то, видать, грязное, мокрое… Начать с того паскудного фотографа… Ну и козел!.. Без языка в казахский аул торговать завалился! Я уж думал, что вся эта мура анилиновая давно перевелась: Высоцкий, Гойко Митич, Пугачева, индианки голопузые и даже целующаяся парочка в рамке из голубков с бессмертным призывом — „Люби меня, как я тебя“… Я тогда в магазине с этой мымрой воевал — не дает в долг, хоть сдохни. Правильно, конечно, — кто там собирался отдавать… Но боится… Я когда с зоны пришел, сразу заметил — зауважали меня люди. Поначалу и поили, и кормили. Потом, конечно, меньше. Прям хоть работать иди — на бутылку-то надо. Еще и участковый привязался — долбит и долбит. Оно бы, конечно, лучше не связываться с работой, но с неба же не свалится… Я как углядел того чудика в окно, сразу смекнул — ага! Стоит со своей сумищей через плечо, башкой крутит, будто ищет кого… Бросил я продавщицу — и к нему. Тот сумку на землю поставил, ждет… Драться, что ли, собрался?.. Это нам запросто. Нет, вроде спокойный. На бутылку сходу кинул. Звать Гена. Правда, ныл что-то про государственные деньги, сдавать, мол, придется Ну, это нам известно, хватало на соседних нарах таких радетелей за народное добро. Сговорились: мне полсотни и по окончании работы пузырь. Без меня он сроду бы свою мазню не расторговал. В домах одни старики да дети, те и другие больше десяти слов по-русски не знают. С моей помощью часа за два Генкина сумка опустела, зато карман припух… Зелененькую отстегнул. А куда ему деваться?.. Я уж было решил — что-то много он денег везет из наших краев, не меньше пятисот набралось. Мигнуть бы ребятам — они неподалеку вертелись — и остался бы он в трусах. Но передумал: мало ли нынче всякого жулья с крышей развелось — может и заявление подать. Мочить за такой пустяк, когда весь аул нас вместе видел?.. А он вдруг пристал ко мне, как репей — поехали да поехали с ним в город, и все тебе тут… Понял, видно, что без местного делать ему здесь нечего, выгодней поделиться… И то сказать — хоть бы на казаха похож был, а то так, тьфу — плюгавый, плешивый, лет тридцати, а присмотришься — так и все сорок… Говорил, что привез из Саратова полтыщи картинок, значит, и мне кое-что обломится… Эх, знать бы тогда, чем все это кончится, обежал бы его десятой дорогой, как холерного… Да что Генка! Сам виноват… А как ладно все началось!.. В Гурьеве я, понятно, бывал не раз, но на гостиницу „Ак-Жайик“ только косился да слюнки глотал. Еще в поезде Генка сказал, что у него там двухместный номер, снял на неделю, так что с жильем проблем нет. Но ключа мне не выдадут, карта гостя выписана только на него, так что я буду жить нелегально. Это его устраивало, хотя вполне мог меня оформить. У меня и паспорт был, и права я на всякий случай взял… Мало ли… За три дня распродали картинки. Без приключений. И все благодаря мне — не любят у нас приезжих, которые набивают карманы за счет казахов… Правда, получилось не очень-то справедливо. У меня три сотенных в кармане, а у него на две тысячи больше. Рисковали-то одинаково, когда по домам шлялись. Видно, он и сам это почувствовал, предложил отметить конец работы в ресторане… Расслабился, все обещал, что через неделю приедет и снова подработаем. А ты мне сегодня мое отдай!.. И от твоего не откажусь! Иди знай, приедешь ты сюда или в другую сторону подашься? Верить теперь никому нельзя. Лучше уж синица в руках… Вобщем, концовку вечера не очень помню. А Генка после коньяка и вовсе в осадок выпал, до водки не дотянул. И зачем ему понадобилось этого Рашида за стол приглашать?! Нет чтобы тихо-мирно надираться с другом… Правда, Рашид помог Генку до номера дотащить, сам бы я не справился. И куда только этот олух-швейцар смотрел?.. Руки чесались отшить этого краснорожего верзилу, да я и сам на птичьих правах, чуть шум — и все, пиши пропало. Генка лыка не вяжет, бормочет что-то вроде „поезд, ехать надо“. А Рашид еще и бутылку с собой прихватил. И куда в него лезет? Наконец и его проняло, заперся в туалете… Вытащить из нагрудного кармана у Генки бумажник, выпотрошить его и воткнуть назад — минута… Рашид о его существовании вряд ли догадывался, в ресторане расплачивался я… Когда он, весь мокрый, вернулся, я наотрез отказался от водки, тем более что закуской ему служила водопроводная вода. Рашид принялся за бутылку сам. Я ему сказал, что Генка что-то лопотал о поезде, о том, что боится опоздать — он ноль внимания. Тогда я вышел, поймал такси и через двадцать минут был на вокзале. И здесь я пролетел. О том, что через час идет „Москва — Душанбе“, причем прямо через Ганюшкино, знал не я один. Я-то, идиот, на самом деле собирался мотануть в Москву, не сходя в своей дыре… Можно было таксисту сунуть сотню — он бы на любую ближнюю станцию меня подбросил, там бы и сел. Это я сообразил, когда рядом со мной выросла туша Рашида. И Генка с ним, конечно!.. Будто и. не пил, протрезвел с перепугу. А уж у Рашида морда — хоть прикуривай. И постовой сержант неподалеку косится. Двери открыл под светящейся надписью „милиция“ и что-то вовнутрь говорит. Кинуться бы к нему, попросить, чтобы защитил. Ну да, Генка про деньги скажет, и Рашид подтвердит… Рашид… Он все же свой, казах. Вон, стоит, огромный, как бабушкин шкаф. Такие всегда добрые. Может, сжалится, ну, стукнет раз для порядка. И действительно, тот будто мои мысли прочитал. Подошел, ухмыляется, обнял за плечи так, что у меня дыхание перехватило, уговаривает: „Не трепыхайся, Хаким. Не надо волноваться. С кем не бывает по пьянке. Идем скорей отсюда, а то, гляди, еще один мусор высунулся. Заметут всех“. Я и пошел, как телок на убой. Рассопливился, слезу пустил. Может, действительно, ничего страшного? Простят. О работе с Генкой придется забыть… Ладно, забьюсь в аул. Черт с ним… В механизаторы подамся… Но как бы отвязаться от них?.. Может, и с денежками… Черта лысого. Такси свободных сколько угодно — к поезду подоспели, „Москва — Душанбе“, который без меня уйдет… „В гостиницу!“ — скомандовал Генка и уселся рядом с водителем, мы с Рашидом — на заднее сидение. Они бы с радостью меня между собой зажали, да таксист так не повезет. Вразброс ему безопасней, если что. Генка сразу деньги потребовал. Я, конечно, отдал. Тот пересчитал — и в карман… Рашид ему напомнил: „А за помощь?“ Генка отвалил ему сотню, но тот недовольно засопел. Отвалил еще. Тут уж и я набрался духу: „Гена, мои триста тоже у тебя. Кровные, заработанные…“ А он ни звука. Чувствую, что и Рашид ждет ответа… Вот так и подкатили к гостинице. Генка выскочил из машины первый и сказал, что в номере разберемся. Тут я смекнул, что снова пролёт… Генка проплыл мимо заспанного швейцара, ткнул ему под нос визитку, подмигнул, покосился на нас с недоумением и пошел себе. Я ему: „Стой!“. Он пожал плечами, остановился, на вопрошающий взгляд швейцара отрицательно покачал головой. Нас с Рашидом, конечно, не пропустили… До утра мы отпивались у гостиницы, глаз со входа не спускали, но наш приятель не появился. А в восемь, когда дежурные сменились и посторонних начали пускать по паспортам, я поднялся наверх. Номер убирала горничная. Я спросил — где жилец, а она мне сквозь зубы: „Выехал“… Здрасте! Сквозанул через черный ход, который мы не догадались перекрыть. Облапошил нас фотограф. Ну, Рашид не особо огорчился. Генка ему хоть двести отвалил, а меня и вовсе с носом оставил, без копейки, даже билет не на что взять. Что называется — поработал на дядю. Рашид в припадке злости рассказал, как было дело… Он разбудил фотографа, когда сразу после моего ухода, полез к нему в карман, вытащил бумажник и ничего там не обнаружил… Во всем виновата моя жадность. Надо было хоть пару бумажек оставить. Рашид наверняка сгреб бы их и преспокойно смылся… А еще лучше — сработали бы вдвоем — и привет родственникам. Блатным за честь облегчить торгаша, просвещал меня Рашид, и я угодливо поддакивал, боясь, чтобы он не бросил меня одного в чужом городе. „Да-да, — кивал я, — это твари. Их у нас в зоне и за людей не считали“. Как я и рассчитывал, после этого Рашид потеплел: „Так ты торчковый?.. И мы, двое блатных, не ушурупали, как одного спекулянта обработать?.. За что сидел?.. Сколько?“ Оно, конечно, можно было и натрепаться. Подобрать статью посолиднев, срок побольше, но фуфло все равно рано или поздно наружу вылезет. Мой ответ почему-то обрадовал Рашида. „За угон, говоришь?.. И прав лишили?“ Я ответил, что с правами порядок, и покрутил удостоверением перед его носом. „Всегда с собой и наготове. Водить только нечего…“ Но Рашид уже тащил меня за собой… Таксист привез нас в Балыкши, к заброшенной стройплощадке на пустыре. Отсюда до Каспия было рукой подать, метров пятьсот. Здесь кончалась полоса унылых заборов и сносный асфальт, дальше дорога была настолько разбита, что таксист сокрушенно покачал головой и отказался ехать. Мы и не настаивали. Прошли стройплощадку и какой-то короткий переулок, завернули за угол последнего дома. И тут перед нами возник могучий „Камаз“-рефрижератор. „Вот он, наш красавец! — воскликнул Рашид. — Теперь слово за тобой, водила!“… Открыть дверь не повредив для меня секундное дело… Пока Рашид изучал бумажки из найденной в кабине папки, поднося каждый листок к самому носу, я решил проверить, чем загружен рефрижератор. И по документам и в действительности рефрижератор оказался загружен до отказа материей в рулонах. В накладной значилось, что гурьевский кооператив „Сатурн“ отпускает ташкентскому „Юлдузу“ тридцать тысяч метров флизелина. Графы с датой и фамилией шофера пустовали. „Закрыл фургон? Смотри, чтоб никто не засек!“ — осторожничает Рашид. „Да чего дрожать? Накладная полупустая. Ты же говоришь, что машина уже несколько дней тут стоит. Кооператоры милиции боятся больше нас — не иначе, позаимствовали эти километры у государства. Вот бы сдать органам!..“ „Ладно, тоже мне, патриот, нашелся. Заведешь машину?“ — недовольно спросил Рашид, шутка ему не понравилась. „Я такие и до зоны ногтем заводил… Сейчас выгонять будем?.. Какая моя доля?“ „Обожди, — скривился Рашид, — куда его выгонять? У тебя есть кому сбыть ткань в таком количестве?“ „Зачем тогда огород городить, если пристроить некуда?.. Слушай, весь же базар „швейниками“ забит. Патентщики и кооперативщики хватают все ткани подрят. Им что краденное, что купленное. Вон в газетах пишут…“ „Ты что, обалдел? Базарные индивидуалы стучат через одного. Выслуживаются перед участковыми. Учти и другое. Даже если все нормально, у тебя по скольку будут брать? Па сто-двести метров. Это со сколькими же людьми придется контачить? На каком нас захомутают: на третьем или пятом?.. Но есть мысль. Пошли“. На окраинной почте долго отбивались от нашего заказа. Усатая толстуха лениво кочевряжилась: „Ташкент? Немедленно? Да мы со справкой вообще срочных не даем. Вот если бы вы хоть номер знали… Нет, и не уговаривайте. Там, может, десяток этих „Юлдузов“!.. Ташкент — не Гурьев“. „Заплатим за два срочных“, — давил Рашид. „То есть как?“ — заинтересовалась телефонистка. „Заплачу лично вам за второй заказ, без всяких квитанций. Не обеднеем“. Толстуха наконец сдалась и застрекотала в микрофон: „Центральная?.. Да, Валюша, это я. Слушай, мне Ташкент по срочному… Да сестра там у меня замужем за кооператором… Беременная… Не говорила никогда? Значит, случая не было… Я ей с проводником лекарство передавала, надо поезд встретить… Спасибо, милая, записывай…“ Тут Рашид вскочил со стула и кинулся к окошечку. „Есть, есть телефон! Вот он!“ — на угловом штампе бланка заказа, приколотого с тыльной сороны накладной, от руки были вписаны все координаты „Юлдуза“… Связь дали быстро. Прижавшись ухом к трубке с тыльной стороны, я слышал весь разговор не хуже Рашида: „Юлдуз“?.. Кто? А, Сулейманов, председатель? Это из Гурьева звонят по поводу „Сатурна“… Один его поставщик. Вы меня не знаете… Это неважно. Вам флизелин нужен?.. Это хорошо. Тридцать километров устраивает?.. Сейчас в „Сатурне“ кое-кто болен. Вы меня понимаете?» — Рашид подмигнул мне, мол, туману подпускаю. На другом конце провода помолчали несколько секунд, потом сказали: «Понимаем, но не вполне. Чего вы хотите?» «Берете флизелин? Только без лишних формальностей. Я вам тридцать километров — вы мне деньги. И разбежались. Если годится — назовите вашу цену, если нет — ищите в другом месте». «Хорошо, но обычно сырье мне всегда доставляли в Ташкент». «Доставим». «Привозите. Плачу двадцать»… Рашид, не отрываясь от трубки, хлопнул меня по плечу. Мог бы и полегче — с такой ручищей. «Чувствую, что договоримся. Значит так, я привожу флизелин, а вы без разговоров рассчитываетесь. Я, признаться, с „Сатурном“ в ссоре. Все, готовьте двадцать». «Согласен. Только меньше надо трепаться по телефону. Может, выслать денег на дорогу? В разумных пределах, конечно». «Обойдемся». «Кого хоть ждать?» «Увидишь на месте. Мимо не проедем. Адрес есть»… Недаром так неспокойно было на душе, хоть Рашид по дороге только что не пел. Ему все казалось стопроцентным. На пустом месте всходили хорошие деньги. И надо же, было этому гаишнику прицепиться!.. Фамилия в накладной настоящая, число сегодняшнее. И что это за инспектор, который не берет? Переодетый сыщик?.. Но тот бы не дал Рашиду уйти и вообще не стоял бы в одиночку на посту… А, теперь все равно. Может, надо было вчера колоться?..»

…И завтрак кончился, а к следователю Абишева все не звали. Снова его начали терзать сомнения: «Ну, какого я вчера лепил из себя партизана? А теперь что? Нет, не может быть, чтобы они на меня плюнули… Морально давят. Этот Корнеев грамотный мент. Только не на того напали. До первой отсидки, может, и сломали бы… Все равно, хватит кобениться, за угон много не дадут, а за чужие грехи расплачиваться охоты нету…»

— Абишев, на выход!

Иной раз и лязг засовов кажется музыкой — так гложет неопределенность.

«Гляди-ка, будто на свободу. А может, и вправду?.. Дворик миновали. Гля, на машине повезут! Куда, интересно?.. Ну, уж не для того, чтобы извиниться за задержание… Долго едем… Стали. Все, что ли?.. Точно, стучит ключом по будке… Хорошо-то как на воле! А вот и Корнеев. Так и знал, что без него не обойдется б настроением у него что-то не то… Сидит мрачный. Но держит себя… Буду подлизываться…»

— Товарищ майор, я подумал и решил все рас сказать.

— Вы расскажете даже больше того, что решили, Абишев, — проговорил майор, жестко глядя на приведенного. — Садитесь и посмотрите, что вышло из вашего вчерашнего молчания, — он протянул Абишеву снимок.

«Господи, что это?.. Я-то тут при чем?.. Неужели это Рашид?… Не лицо, а кровавое месиво… Израненные руки в ожогах… неестественно вывернута правая сломанная нога с торчащими осколками костей… Голова пробита… А это что? — содрогнулся Абишев. — Из-под ногтей торчат иглы, едва не длиннее пальцев. Он же здоровый был, как бык!.. Он или не он?..»

— Клянусь, товарищ майор, я не знаю, кто это… А про машину все скажу, как на духу.

— Не сомневаюсь. Лучше бы вчера.

— Промашка вышла.

— Тогда не тяните сейчас. Каждую минуту может случиться подобное. Звери же орудуют.

— Но я-то при чем? Тихо-мирно в камере припухал… Ни за что, можно сказать…

— Вы напрасно это, Абишев. Не исключено, что только благодаря охране и запорам вы остались целы. Вашего сообщника Сербаева, которого, кстати, звали вовсе не Рашид, только жена смогла опознать по характерной татуировке на плече — пронзенной мечом розе.

— Но я… — попытался вставить слово Абишев.

— Вы оказались в зоне интересов опасной преступной группы, которая не только любой ценой охраняет свои тайны, но и пытается проникнуть в чужие. Теперь и от вас зависит, чтобы цепь кровавых дел оборвалась. Хотите сравнить этот снимок с фотографией предыдущего покойника?

— Ничего я не хочу. И к смерти этого Рашида — или как там его — я непричастен. Я не уверен даже, что это и есть мой случайный знакомый. Я был с ним знаком всего сутки. Наколок его не изучал, в паспорт не заглядывал.

— Давайте говорить по существу, — Корнеев спрятал снимок.

* * *

«…Похоже, что этот Абишев действительно по прихоти случая оказался в „Камазе“, — размышлял Корнеев. Выговорившегося подследственного уже увели. — Ткани там было на десятки тысяч, стоимость готовой продукции могла быть в несколько раз больше. И нет оснований не доверять Куфлиеву, который утверждает, что почти половина флизелина, обнаруженного в машине, получена „Сатурном“ для упаковки деталей. Другая половина могла „разбежаться“ по базарам в виде сумок и салфеток. Сербаев, отвечавший за учет продукции, уже ничего не скажет».

Перед глазами Корнеева снова возникла жена Сербаева, когда тело перевернули и на плече открылся заплывший кровоподтеком узор татуировки. Женщина коротко, хрипло, как раненый зверь вскрикнула и рухнула в глубоком обмороке. Зрелище обнаженного, скрученного и изуродованного тела потрясло даже ко всему привыкших работников милиции. Старый шрам в форме полумесяца под соском Даулета выглядел, как след детской шалости, по сравнению с зияющими ранами.

«Что им нужно, этим садистам, от тающего на глазах „Сатурна“? Из четверки компаньонов жив-здоров остался только Фришман. И неясно — его ли охранять или от него?.. Так или иначе, установить за ним постоянное наблюдение надо не откладывая. Чересчур агрессивно действует бандитская группа… По свидетельству соседей, Сербаев был чемпионом своего квартала в единоборстве на руках. Даже если принять во внимание, что мускулы его в известной степени одрябли за год беспробудного пьянства, все-таки одиночке не под силу справиться с таким верзилой». — Корнеев, восстанавливая в памяти подробности дела, механически перелистывал страницы объемистого рабочего блокнота. Неожиданно взгляд его задержался на одном из многочисленных адресов. «Мать честная, куда же я раньше смотрел! Светлана Коробова. Её дом на улице рядом с пустырем, возле которого стоял сатурновский „Камаз“, груженный флизелином, — Корнеев заглянул в одну из папок, лежащих на столе. — И по схеме выходит, что между стоянкой „Камаза“ и домом Коробовой — не более двухсот метров… Неплохо. А от стоянки до пляжа — метров пятьсот, замечательно!.. Попробуем здесь потянуть чуть посильнее. Протокол ее допроса, который провел Тимошин, так ничего и не прояснил… Надо самому нанести визит этой таинственной даме. Слишком много событий пересекаются здесь».

Но ни в этот вечер, ни в следующий в доме Коробовой свет не зажигался. Лишь серая овчарка день и ночь уныло бродила по двору, брезгливо лакала из огромной посудины, вероятно, уже прокисшую от жары похлебку. На майора, заглядывающего в калитку и громко стучащего щеколдой, она почти не обращала внимания. И все же у Корнеева не было законных оснований в отсутствие хозяйки проникнуть в дом. Последним ее видел старик сосед у автобусной остановки в компании с «наштукатуренной» брюнеткой. Это всполошило майора. Исчезновение даже на час любого причастного к «Сатурну» человека внушало тревогу, а тут целых два дня! Она, конечно, птица вольная, незамужняя. Оставшись без любовника, а возможно, и без обоих любовников, могла же она закатиться куда-нибудь?

Светлану Коробову разыскали в понедельник. Она находилась в больнице с сотрясением мозга — пострадала при ограблении своей подруги Татьяны Троепольской у комиссионного магазина. Подруга лежала здесь же, этажом ниже, с травмой черепа. Попали они туда в субботу и уже чувствовали себя сравнительно неплохо. Во всяком случае, для допроса. Коробову, в частности, Корнеев застал в момент выписки. В соблазнительно коротком халатике на голое тело, она имела вид далеко не болезненный. Слегка кокетничая, она отвечала на вопросы майора в кабинете, любезно уступленном главврачом.

— Светлана Николаевна, тысячу извинений, что тревожу вас.

— Я уже пришла в себя, — улыбнулась слегка тронутыми помадой губами Коробова, — с радостью отвечу на любые вопросы, лишь бы помочь поймать этих бандюг. Подумать только!.. Среди бела дня напасть на беззащитных женщин, бить по голове! Я уже не говорю, что получили обе поровну, но у Таньки еще и деньги взяли… крупную сумму.

«Положим, Троепольская пострадала куда больше, — с оттенком неприязни подумал майор, — но оставим это на совести Коробовой. Она, судя по всему, из тех, которые ощущают только собственную боль»,

— Да, разумеется, — кивнул Корнеев так, что нельзя было понять, то ли он соглашается с тем, что обе женщины «получили поровну», то ли сочувствует Троепольской, лишившейся денег. — Но, Светлана Николаевна, давайте вспомним все с самого начала.

— Хочу попросить вас, пусть наш разговор останется между нами. Даже Татьяне не говорите о том, чем я с вами поделилась. Вы внушаете доверие, я думаю, на вас можно положиться. Мне, одинокой женщине, это сразу бросается в глаза.

— Право, я ничем не заслужил таких комплиментов. Но вы-то, Светлана Николаевна, с вашей внешностью, умением себя преподнести, — решил поддержать игру Корнеев, — и…

— Ах, оставьте, майор. Вы же знаете: не родись красивой… Мне бы хоть капельку счастья… А эта неделя меня просто сокрушила… Началось с того, что в понедельник утонул Леонид.

— Ачкасов?.. Пожалуйста, об этом поподробнее.

— Неужели и это вас интересует? Насколько я поняла, этим происшествием занимается следователь Тимонин. Я с ним уже беседовала…

— Тимошин, — поправил майор, — но, может быть, вы упустили какие-нибудь детали?

— Не исключено. Я была совершенно выбита из колеи… Так вот, Леня около часу дня вернулся с базара. Привез мясо и фрукты. Я была вся в хлопотах, готовила стол — день рождения как-никак. Впрочем, в моем возрасте это уже совсем не в радость. Но хочешь-не хочешь, гостей принимать изволь. Леня покрутился на кухне и уехал. Куда — понятия не имею. Он никогда ни в чем не отчитывался и сердился, когда я спрашивала. О чем хотел — сам говорил. Он сильный был. Не та стать, что у нынешних мужиков… Хотя вот и вы, похоже, из таких, хоть и много моложе…

— Вы все-таки про Ачкасова, Светлана Николаевна, — перебил ее майор, — бог с ними, с моими достоинствами.

— Сейчас таких мало. Вымирают, как мамонты… Широко человек жил. И в деньгах не скупился, давал легко, весело. И трений из-за них между нами никогда не возникало… А вот? теперь одна я осталась и боюсь… Нет во мне силы, — Коробова потупилась и поправила задравшийся халатик. — Даже Даулету, этому буйволу, и то слабо против Лени. Видимость только…

— Давайте закончим с днем рождения, — мягко на помнил майор.

— Ну, а когда Леня не пришел, меня словно что-то толкнуло — беда случилась. Жена его не смогла бы удержать. Любил он меня. И день рождения без него прошел, как похороны. Даулет, как чувствовал, сразу заприставал, чего при Лене никогда не мог себе позволить. А может, перебрал и расхрабрился… Ох, не могу я про это больше… Тошно на душе, — заколыхалась Коробова. — Так и стоит Леня перед глазами.

— Хорошо, достаточно… Оставим это. А как вы по знакомились с Троепольской?

— Ее я давно знаю, — — Коробова поудобней уселась, заложив ногу за ногу, уже не стесняясь того, что круглые крепкие колени совсем заголились. — У нас тут один араб учился, так она с ним любовь крутила. Тот диплом получил и отчалил в свою Арабию. Танька осталась на седьмом месяце. Да вы знаете, как у нас на таких смотрят. Короче, Танькиной дочке уже год, а в доме даже с едой не густо.

— Это имеет какое-то отношение к ограблению? — перебил майор.

— Стала бы я распространяться, если бы не имело, — обиженно поджала губы Коробова.

— Тогда я весь внимание.

— Но представьте себе — недавно заявляется к ним какой-то сириец, земляк Танькиного Фатхи, и вываливает на стол компьютер в фирменной упаковке: проснулась совесть у красавца. Фатхи, мол, передает, что вызвать к себе не может, а эта игрушка — ребенку на молочишко… Танька сразу ко мне — помоги продать аппарат. У меня, конечно, есть на примете кое-кто из перекупщиков, но в компьютерах они, сами понимаете, ни шиша не смыслят. А привести с улицы — рискованно, можно так влететь, что и не очухаешься. Так и стояла эта коробка, а в доме ни рубля… Вдобавок ко всему, дуреха Танька в надежде на компьютерные деньги нахватала в долг тряпок… Ума не приложу, чем теперь будет расплачиваться… Да и Танькина мать на психику давила. Фатхи она всегда ненавидела, а как попала в дом эта буржуйская игрушка — двери открыть боится. Топор у входа стоит — наслушалась рассказов о грабежах. Ну, и накаркала.

— По-моему, мы наконец-то приблизились к сути дела.

— Приблизились, — согласилась Коробова. — Танька сама додумалась, я бы ей ни за что не посоветовала — продать компьютер через комиссионку, то есть отстегнуть семь процентов. А ей что — дармовое. Короче, назначила она цену — тридцать тысяч, чтобы побыстрее. Сейчас такое правило — любую цену ломи, но если вещь не продалась в течение месяца, будь любезен, еще один процент отстегни невесть за что. В Танькином случае — триста рубликов… Не слабо? Вот где грабеж! Но ей повезло. Во вторник выставили, а в среду купили. И вот, заваливается ко мне Танька в пятницу вечером. Сияет, как медный таз. Оказывается, деньги в понедельник должны были выдать, а она договорилась на субботу. Довольна до смерти: в воскресенье успеет на барахолку за обновками… А меня просит с ней в комиссионку подъехать. Одной-то боязно — ну-ка, почти двадцать восемь тысяч! — сладко прищурилась Коробова.

— И вы согласились?

— Как видите, — развела руками Светлана. — Уговорили таксиста подождать — чего уж мелочиться!.. И пошли. Деньги были уже приготовлены в кассе. Таньку даже куда-то внутрь впустили. Вышла довольная, сумку толстую к груди прижимает. Я ее толкаю, мол, не привлекай внимание. Где там!.. А возле магазина всегда народ. Вышли, и машина вроде рядом… И вдруг все поплыло перед глазами. Удар я успела почувствовать, — Коробова замолчала, словно заново переживая случившееся.

— И все? — нарушил молчание майор.

— Врать не буду… Кажется, видела, как падает Татьяна. И какой-то мужчина, крупный, в темном., .

— В магазине возле кассы или по пути хвост за собой не заметили?

— То есть? — подняла тонкие подчерненные брови Коробова.

— Я имею в виду — не увязывались за вами подозрительные типы?

— Ах, знаете, — вспомнила Светлана о взятом сна чала игривом тоне, — я обычно не смотрю на мужчин, это не в моих правилах…

— Кто из ваших знакомых знал о получении денег?

— Да никто. У меня и близких знакомых осталось после всех этих ужасов раз, два и обчелся… Леня утонул, Юлеева убили, даже Даулет, и тот не появляется.

Майор смолчал о судьбе Сербаева и поспешил перевести разговор:

— Все, кого вы перечислили, работали в кооперативе «Сатурн». Какое отношение вы имеете к нему?

— Я уже говорила Тимо… Тимо…

— Тимошину, — подсказал майор.

— …что никакого. Но о кооперативе знала многое. В моем доме, откровенно говоря, была «сатурновская» штаб-квартира. Так решил Леня, и я не перечила.

— Но ваша фамилия значится в списках кооператива.

— А, это! Я Лене не могла отказать. Как-то заехали с ним в кооператив, тогда еще у него «Волга» была. После Нового года, что ли… Леня дал листок бумаги и велел написать заявление о приеме на работу в «Сатурн» рабочей.

— Вы знаете, что пользуясь этим, на ваше имя вы писывали зарплату — до двух тысяч в месяц.

— А хоть миллион! Все это баловство. Леня мог выписать себе любую сумму. Кто бы ему запретил?

— Видимо, не хотели привлекать внимания чересчур большими суммами. Вот вы и предоставили им эту возможность.

— Не пытайтесь навесить мне криминал. Я за них не расписывалась, так что с меня взятки гладки.

— Верно, Светлана Николаевна. Экспертизой установлено, что в платежных ведомостях ваша подпись подделана. Как говорится, и невооруженным глазом видно. Заботился о вас Леонид Викторович, берег от неприятностей. — Корнеев с удивлением заметил, что глаза женщины увлажнились, горечь и испуг мелькнули в них. Не больше чем на мгновение она потеряла над собой контроль, но тут же взяла себя в руки — вскинула голову и призывно заулыбалась.

— Ну, что ж. И любил! Я для него была не только постельной забавой, — с вызовом бросила женщина. — И он для меня был вовсе не случайным прохожим.

— Простите, что касаюсь ваших интимных отношений, но я просто не представляю, как Ачкасов мог так запросто взять и оставить такую умную и тонкую женщину. Ведь инсценировку с лодкой он готовил загодя. В этом нет ни тени сомнения. Неужели вы ровным счетом ничего не знали? Не бойтесь, это не для протокола.

Женщина молчала, отвернувшись к окну. Пришла пора ходить последним козырем. Только полные тупицы да люди с необыкновенно богатым криминальным опытом могут против этого устоять. Корнеев начал издалека:

— Не будем сейчас о похищенных деньгах. Кстати, в этом случае пострадало не государство, а компаньоны, из которых в живых на сегодня остался только Фришман… — майор умолк, поглядывая на Коробову, давая ей время освоиться с услышанным. Она и в самом деле насторожилась, и когда вопрос был уже готов сорваться с ее языка, Корнеев сказал будничным сухим тоном: — Даулет Сербаев найден мертвым со следами жестоких пыток. Его неузнаваемо изуродовали, страшнее, чем Юлеева.

Полное, холеное лицо женщины залилось зеленоватой бледностью, а секунду спустя вспыхнуло алыми пятнами. Она охнула, крепко сжала веки и уткнулась в ладони.

— Неизвестные мерзавцы не щадят никого, кто мешает им. Их никто не видел, и отсутствие всяких свидетельств увеличивает страшную опасность. О чем-то они хотят дознаться у причастных к «Сатурну» людей. Трудно предположить, кто окажется следующей жертвой. Боюсь, что у вас, Светлана Николаевна, большие шансы. Конечно, в наши обязанности входит оберегать вас, но гарантию мы можем дать только при полной вашей откровенности.

— Господи!.. — по щекам Коробовой часто сбегали мелкие слезы, она их растирала ладонями. — Что же это такое?.. Знала я, товарищ майор, знала, что Леонид собирался исчезнуть. Я ведь была ему больше, чем жена. А с Даулетом… нет, ничего не было. Ну, поощряла его ухаживания, нарочно, чтобы компаньоны думали, что Леню уже забыла, к другому под бок подбиваюсь. Как плохо… Жили, любили не таясь… А люди не терпят, когда кто-то счастлив. Завидуют… Сроду бы Леня не полез в разные махинации, если б можно было нормальным путем приобрести все, что нужно… Все, все кругом повязано взятками. Глядишь, и в магазин волокут, чтобы товар приняли, и в финотдел, чтобы налогами не удавили, а других дармоедов — в банках, бэхээсэсе, санстанциях, исполкомах, пожарках!.. У кооператоров праздники — не красные дни в календаре, а черным-черные.

— Спокойней, Светлана Николаевна. Все это общие рассуждения. Заметьте — никто и никогда не называет конкретных вымогателей, а должностные рэкетиры втихомолку руки потирают и продолжают обкладывать данью все больше и больше народу. Татарское иго…

— Я, товарищ майор, в жизни не встречала ни одного самого крохотного начальничка, который жил бы на зарплату. Или чтоб от взятки отказался. Чем выше — тем больше… Я-то с ними раз в году сталкивалась, а Леня каждый день…

— Надо изобличать и наказывать.

— Всех не накажешь. Им на смену придут такие же. Система. А, что там! Леню-то не вернешь. А мне как-то жить надо… Я ведь не дура, понимаю, что все мое лучшее — в прошлом. И красота уходит, и второго Лени не будет.

— Ваша правда, Светлана Николаевна. Расскажите вы мне толком, как вы его потеряли?

— А просто. Сказал мне как-то, что уйдет на дно, не дожидаясь грозы над «Сатурном». Нутром опасность чуял. Не то, что его компаньоны, дурачье. Обрадовались, кинулись грести, забыли, что за сегодняшним днем — завтрашний. Все равно ответ держать заставят. Вот Леня и решил наше будущее обеспечить… Как, когда уходить будет — не сказал. Но когда я услышала, что он утонул, сразу сообразила, что операция началась. Правда, сначала обидно было, что приурочил он ее к моему дню рождения. Потом дошло, что это такой сюрприз. Ждала. Надеялась.

— И до сих пор надеетесь?

— Разве бы я сказала тогда, — печально улыбнулась Коробова.

— А как вы поняли, что план сорвался, и с ним действительно стряслась беда?

— Да очень просто, — Коробова заколебалась, но, видимо, решив договаривать до конца, продолжила: — Открытка на главпочтамт не пришла. Я каждый день ходила.

— А вдруг еще не поздно? Сами знаете, как почта работает.

— Поздно. Я чувствую

«Похоже, не все вы договариваете, Светлана Николаевна, — подумал майор. — Не стали бы вы открываться перед следователем так легко. Для чего-то вам надо было сообщить мне про открытку. Отвлекающий маневр?..»

— Не опасались получить послание, написанное Леонидом Викторовичем после его смерти? Все ваши намерения могли пойти прахом.

— Леня не малое дитя. Текст на открытке я написала сама, своим почерком… Что-то случилось ужасное…

— Иными словами, вы полагаете, что Ачкасов действительно погиб и это случайно совпало с получением в банке денег кооператива, хотя именно с ними он планировал скрыться. Беда в том, что ни деньги, ни тело до сих пор не обнаружены.

— Не знаю… но что-то случилось. И теперь еще эти

ужасные убийства!

— Вы с Ачкасовым наверняка часто бывали на море. В каких отношениях он был с водной стихией?

— Ближе, чем со мной, — Коробова улыбнулась. — Великолепно плавал с аквалангом и без. Мог часами лежать на воде… В прошлом году в мае в Джубгу ездили. Людей в кемпинге почти не было. Дельфины осмелели — прямо к берегу подходили, так Леня с ними наперегонки пробовал. Уже и спасатели приставать начали, мол, в Турцию уплывет. Успокоили их парой бутылок…

— Ачкасов пил?

— Очень мало. Радовался воде, как мальчишка. Многие бабоньки ласково на него поглядывали — их задохлики рядом не смотрелись. Признаюсь, ревновала чуть-чуть.

— Где он хранил акваланг?

— Понятия не имею. У меня в доме есть его комната. Она до сих пор заперта. А взламывать дверь боюсь. Знаете, все казалось, сделаю это — значит окончательно признаю его смерть. Я там ни разу не была, с тех пор, как начала с ним жить. Он и убирал сам. Может, там и акваланг… Вот что, меня все равно выписывают, да и главврач уже несколько раз заглядывал — намекал, что пора закругляться… Поедем вместе и откроем. Сами посмотрите, что там.

— Заманчиво, — сказал, поднимаясь, Корнеев, — с удовольствием отвезу вас домой. Но заметьте — ордера на обыск у меня нет.

— Я вас умоляю, зачем эти формальности!..

Процедура выписки много времени не заняла. Состояние здоровья Коробовой медикам опасений не внушало.

— Светлана Николаевна, вы переодевайтесь, собирайте вещи, я не буду мешать, — сказал майор. — Встретимся у главного входа. Об одном попрошу — не заходите к Троепольской. Она сейчас беседует с моим сотрудником — не будем им мешать. Чувствует она себя неважно, и врач разрешил непродолжительную беседу только в интересах следствия. Увидитесь позже.

— Хорошо. Я, между прочим, уже пыталась проведать Таню, но меня к ней не пустили. Вы не знаете — как ее дела?

— Все будет в порядке. Жду вас внизу.

Спустившись этажом ниже, Корнеев заглянул в палату к Троепольской. У ее кровати сидел лейтенант Тимошин. Лицо его лоснилось, кожа имела свинцовый оттенок. Опять язва допекает. Слегка наклонившись, он участливо беседовал с пострадавшей. Майор перехватил на мгновение вспыхнувший заинтересованный взгляд женщины, но тотчас веки ее устало опустились.

— Татьяна Степановна, прошу извинить за вторжение. Тимошин, можно вас на минутку?

В коридоре Корнеев сказал: — Слушай, Юра, прекрати терзать человека. Она же в полуобморочном состоянии, разве не видно?

— Вы напрасно это, товарищ майор, — обиделся Тимошин. — Я и пяти минут не пробыл в палате. Ждал конца обхода. Скоро заканчиваю. Да и толку не много. А что было после удара — и вовсе не помнит.

— Травма серьезная?

— Открытой раны нет, но последствия могут быть серьезные.

— Ну, ты известный пессимист. Слушай внимательно. Я в управлении появлюсь, может быть, только ближе к вечеру. Поэтому до моего приезда выясни, что нового у Куфлиева, и пора начинать оформление передачи материала по этому ограблению из райотдела к нам.

* * *

Коробова уже ждала, стоя вполоборота к дверям на залитой бетоном площадке у входа, как бы непроизвольно похлопывая себя по левому плечу средним и указательным пальцами правой руки. «Знакомо! — подумал майор. — Сигнал опасности». При появлении Корнеева она резко опустила ладонь на ремень покачивающейся у бедра черной лаковой сумочки, поправила выбившуюся прядь волос и вернула руку почти в прежнее положение, но уже со свободно разжатой кистью. Майор сделал вид, что не заметил ничего подозрительного, сбежал по ступенькам и галантно распахнул дверцу «Жигулей».

— Прошу, Светлана Николаевна.

Женщина опустилась на сидение. Перед тем как последовать ее примеру, майор тщательно протер и без того чистое боковое зеркало. Пока он этим занимался, ему удалось осмотреть пространство позади себя, но того, кто мог принимать сигналы Коробовой, обнаружить не удалось. Перед больницей было сравнительно безлюдно, так как в полдень передачи уже не принимались, а время выписки еще не наступило. Спешили одинокие прохожие, кое-где у тротуара стояли редкие машины. Среди пестрых частников виднелись «шашечки» салатной «Волги», понизу густо забрызганной грязью.

«После вчерашнего дождя мойку не прошел, — машинально отметил Корнеев. — Как только его из парка выпустили?» Впрочем, на капоте виднелась надпись: «Арендный подряд».

«А, новые экономические веяния… Та еще аренда. Внес план и твори, что угодно… Государству выгодно, и водитель, надо думать, не внакладе… Ишь, какая ряшка! Говорят, у таксистов это профессиональное — от сидячей работы… Одно странно, обычно на подряде они как угорелые мечутся по городу в поисках пассажиров, а этот отвалил голову на спинку и храпит… Замучался, бедолага… Впервые вижу, чтоб таксист спал на улице. Лица не вижу, только подбородок расплывшийся, а вот номер может пригодиться. Установить личность водителя, вздремнувшего в арендованном такси, не помешает, ибо остальные машины — пусты, прохожие тоже ведут себя спокойно…»

Краем глаза Корнеев уловил настороженный взгляд Коробовой и приказал себе расслабиться, затем, вновь пользуясь зеркалом, убедился в отсутствии сопровождения.

— Вы так уверенно ведете машину, словно вам уже случалось подвозить меня домой, — усмехнулась Коробова, успокаиваясь.

— Работа такая, — неопределенно ответил майор и остановился.

— Прибыли. У этой калитки я немало времени провел впустую, высматривая вас.

— А я тем временем от головной боли места себе не находила.

— Сочувствую. Ваше исчезновение очень встревожило меня.

— Приятно сознавать, что хоть кто-нибудь беспокоится о тебе, — сказала Коробова, открывая калитку. — Проходите, я сейчас собакой займусь. А машину можете так и оставить, ничего с ней не случится.

Собака с визгом бросилась навстречу хозяйке. Коробова ласково огладила ее со всех сторон и придержала за ошейник.

— Идите на крыльцо. Веранда не заперта.

Майор поднялся по деревянным ступенькам, снял крючок и отворил дверь в небольшую галерейку. Сзади послышался лай отпущенной собаки, и тотчас ее морда с разгону ткнулась в придерживаемую Корнеевым дверь, когти заскребли по дереву.

«Психологическая атака…» — криво усмехнулся майор, рука машинально дернулась подмышку за пистолетом.

— Фу, Диана1 . Место!.. Ах ты, бесстыдница! Вот как ты гостей принимаешь! — журила хозяйка собаку, поднимаясь на веранду. — Сейчас откроем, — Коробова отомкнула массивный навесной замок и сделала приглашающий жест. Однако майор вежливо посторонился, пропуская хозяйку.

Миновав короткий коридор, выложенный паркетом, они оказались в просторной комнате, обставленной компактной, подобранной со вкусом мебелью. Пронзительно зеленели березы на фотообоях.

— Налево — его комната, — кивнула Коробова. — Если хотите посмотреть, то давайте примемся за дело. А то я уже начинаю колебаться, — она пошарила наверху шкафа, нащупала ключ и привычно отперла дверь.

— А вы говорили, придется взламывать! — не удержался майор.

— Я надеялась, вы откажетесь. Но по дороге поняла, что все равно не отстанете. Так лучше уж сразу. Идите сами. Я не могу… Не готова. Все мерещится, будто… Ладно… Смотрите там, что хотите, а я пока тут приберу.

«Что это? Редкостная по убедительности игра или совершенно несвойственная подобным дамам чувствительность? И все ради того, чтобы меня разжалобить?» — подумал майор.

— Светлана Николаевна, я не имею права входить в эту комнату без вас. Понимаю, что тяжело, но ничего не поделаешь. Раз уж решились… — и майор, не то поддерживая, не то деликатно направляя Коробову, следом за нею переступил порог. Здесь совершенно не чувствовалось нежилого запустения.

— Смелее, Светлана Николаевна, не волнуйтесь.

— Не обращайте внимания. Делайте свое дело. Если что выяснится, мне легче станет. Я посижу пока.

Корнеев пододвинул единственный в этой комнате стул, а сам в раздумье присел на подоконник. Осматривать, собственно, было нечего. Не понимать этого хозяйка не могла. Обстановка была более чем скромной. Стол, накрытый клеенкой в бледных цветочках; высокий, наполовину застекленный сервант, на полках которого вразброс стояла дюжина тонкостенных стаканов; две самодельные полки, заполненые потрепанными книжонками, и небольшой черно-белый телевизор.

Корнеева заинтересовала лежащая на верхней полке общая тетрадь в зеленом коленкоре. Поглядывая на хозяйку, он нерешительно протянул руку.

— Господи!.. Да смотрите же!.. Я помогу…

Коробова рывком присела на корточки перед сервантом и обеими руками распахнула нижние дверцы. На пол полетели кусок материи, такой же расцветки сумка, небольшой топорик в чехле и паспорт на акваланг.

Корнеев повертел паспорт в руках.

«Ну-ну… Дата выпуска — тридцатое декабря 1988 года… И это все. К сожалению, ничего больше. При таком многообещающем начале…»

Зеленая тетрадь была заполнена вырезками из различных газет, в которых шла речь о налоговой политике по отношению к кооперативам, — информация общедоступная, никакой ценности для следствия не представляющая.

— Светлана Николаевна, я тетрадочку возьму посмотреть. Не возражаете?

— Берите что хотите, — раздраженно сказала Коробова. — Ему уже ничего не может повредить.

— Паспорт налицо, а акваланга нет. Странно… — бы размышляя вслух, сказал Корнеев, но его слова вызвали неожиданную реакцию.

— Вот именно. Здесь его нет. В других комнатах и быть не может. В машине на стоянке тоже не оказалось… Кому после этого верить?.. Уплыл, выходит, мой миленький! Теперь вы его ловите. Верно сказано, что больнее близких никто не ранит.

Кое-как успокоив Коробову, майор переворошил книжные полки. Мелькали названия и имена авторов множества монографий и справочников по экономике. И ничего больше.

Уже выходя, Корнеев задержался в галерейке:

— А ваши соседи через три дома… — он махнул влево. — Вы знакомы?

— А что такое? — удивилась Коробова. — Джумангалиевы? Здороваемся. А вообще, они все лето в рыбхозе. Поженились недавно. Дом у них развалюха развалюхой, привести в порядок — кучу денег надо. Вот и вкалывают. Молодые, силы и здоровье есть — остальное приложится.

— А вы случайно не видали стоявший за их двором «Камаз»?

— Это грузовик такой?

— Именно. Длинный автофургон. Простоял там не сколько дней, до пятницы. Думаю, он вам попадался на глаза.

— Погодите минутку, я собаку переведу в другое место, и вы получите ответ на ваш вопрос.

Вернулась она быстро, распахнула дверь:

— Прошу — и двинулась по мощеной дорожке вглубь сада. Впереди забелела стена пластиковых тарных ящиков.

— Чувствуется размах, — заметил майор. — Из од них пустых бутылок можно особняк построить…

— Леня говорил, что выбрасывать посуду нехорошо, а сдавать — несолидно. «Боржоми», соки, пиво он завозил машинами. Еще и подшучивал, мол, если что случится… проживешь на стеклотаре. Да где там… Собака в день по три бутылки сливок получала…

— Вы, Светлана Николаевна, пригласили меня осмотреть недвижимость?

— Нет. Хочу, чтобы вы убедились, что отсюда никакого обзора. Разве с яблони высматривать этот ваш «Краз».

— «Камаз»…

— Пусть так. Я в них не разбираюсь… А что, угонщики? — голос женщины внезапно сел. — Вы так переживаете, словно он золотом груженый.

— Золотом не золотом, но груз довольно ценный, кстати, имеет непосредственное отношение к «Сатурну» — детищу Леонида Викторовича. Ведь не станете же вы отрицать, что кооперативом руководил он, а вовсе не Фришман?

— Что же тут отрицать? Но ведь Лени нет, а я чем могу помочь? Господи, со всех сторон несчастья… смерти, какие-то пропажи, угоны. Я от этого просто с ума сойду!

— Ради бога, Светлана Николаевна! Я больше не буду вас тревожить и сейчас покину ваш дом, но на прощание прошу прислушаться к моему совету. Спустите собаку, хорошо заприте калитку и не принимайте никого, кроме самых близких людей. Рядом орудует банда, чтобы достичь своих целей они не пощадят никого. Терять им нечего, да и чувствуют они, что остались считанные дни до их захвата.

— Это правда?.. Вы действительно напали на их след? — заволновалась женщина. — Ох, скорее бы…

— Действительно, — сказал Корнеев.

Когда майор уходил, он слышал как Коробова, вняв его наставлениям, с грохотом задвигает мощный железный засов на калитке и спускает с цепи собаку.

* * *

Куфлиев вернулся из Кульсары разочарованным. Скорее по привычке, чем по необходимости, усевшись за стол, он стал перелистывать папки с «сатурнов-скими» документами. Когда появился Корнеев, Куфлиев приветствовал его вялым взмахом руки.

— Присаживайся куда-нибудь.

— Как поездка?

— Дела там, дорогой Игорь Николаевич, неважные: никто ничего не знает, никто ни за что не отвечает… В обязанности кладовщика в Кульсары входило только отпускать представителю «Сатурна» указанное в требовании количество деталей. Сербаев приезжал туда уже с флизелином, который получал у Юлеева в Гурьеве… А может и без флизелина. Что происходило в примыкающем к заводу помещении, не интересовало никого… Не удалось также выяснить, на чем основывалось такое безразличие, а с гибелью Сербаева надежда распутать узел в Кульсары приближается к нулю. Глупо думать, что тамошний кладовщик будет стучать сам на себя. Да и не знал он наверняка механики хищения… Копать надо в Гурьеве. Ах, жаль, что нет у нас всезнающего Юлеева…

— А что, Юлеев в одиночку принимал продукцию?

— Считай, что так. Перед поездкой в Кульсары я разговаривал с механиком Кругловым, который вместе с Юлеевым подписывал акты приемки. На вопрос, сколько ему осталось до пенсии, он, деликатно потупившись, признался, что ему всего сорок пять. Судя по лицу, не меньше тридцати из них он беспробудно пьет… Учитывая, что в распоряжении завсклада все запасы спирта, можно смело утверждать, что механик действительно ничего не видел. Если наши предположения о размахе хищений подтвердятся, то этот «специалист» получит срок, достаточный, чтобы осознать вред, проистекающий от дармового спирта, — мрачно пошутил Куфлиев.

В дверь осторожно постучали, и в проеме появилась масляная физиономия Фришмана.

— Милости просим, Борис Ильич. Из всех членов «Сатурна» вы единственный не оставляете нас своим вниманием.

— Все шутите, товарищи. А между тем три человека погибли. Хороши, нечего сказать, шуточки…

— Ну, об Ачкасове я бы те взялся говорить так определенно. Пока, несмотря на все старания, тело его не обнаружено, — сказал майор.

— И какая хитрая бестия стоит за этими убийствами! — начал Куфлиев. — Единственный, на мой взгляд, вероятный мотив преступлений — желание избавиться от свидетелей и соучастников. Если предположить, что и Ачкасов погиб, то единственный, кому выгодно такое развитие событий, — это вы, Борис Ильич. Ведь, на сколько я понимаю, других партнеров у вас не было?

— Минуточку, товарищ капитан, товарищ майор! — обеспокоенно завертел головой Фришман. — О чем вы говорите?.. Какие партнеры? Тоже мне, мафия… Я сроду не старался выглядеть самым честным евреем на свете. Бывало кое-что, но это все в прошлом. Да и грехи-то были, матерью клянусь, не уголовные, а так — дребедень хозяйственная. Стыдно даже вспоминать об этом.

— А мы и не спрашиваем, — осадил его Куфлиев.

— Нет, это замечательно! Вы всего-навсего шьете мне три убийства… да еще и с применением пыток! — не унимался Фришман, ерзая на стуле. — Боря Фришман — садист! Ну, потеха… Да я, если хотите знать, после тех снимков куска мяса в рот взять не могу. С души воротит… И представить страшно, кто пошел на такое зверство. Не Луков же с работницами, требуя недополученную зарплату, ха-ха! Я, кстати, намерен с ними рассчитаться из собственных средств…

— А может, кто-то из вашего окружения?

— Да никто! — категорически перебил капитана Фришман.

— А что вы скажете, — вмешался в разговор сидящий у окна Корнеев, о ташкентском кооперативе «Юлдуз», том самом, которому адресовались тридцать километров флизелина? — он снова раскрыл папку. — Все-таки на накладной печати «Сатурна».

— Ни сном, ни духом! — он поползал глазами по накладной. — Ну, подпись, это ясно, не моя… а печати всегда у Ачкасова хранились. Мне их Коробова в среду отдала. У нее дома, при свидетелях.

— Свидетели надежные?.. Подтвердят?

— Ну, зачем вы так? Это же Юлеев и Сербаев.

— Да-а-а, Борис Ильич, факты не в вашу пользу. Давайте-ка вернемся к «Юлдузу».

— Клянусь чем угодно, я даже не подозревал о его существовании. Да и какой мне резон продавать флизелин, когда его можно переработать у себя. Любой коммерсант знает, что товар продавать выгоднее, чем сырье. Что я — слаборазвитая страна?

— Но, положим, производство ваше от нее недалеко ушло, — усмехнулся Куфлиев. — Но есть кое-что и похуже — документы на такое количество материала отсутствуют. А раз так, то флизелин ворованный, что и подтверждает нам, что детали при транспортировке не упаковывались. Значит, кроме наказания за хищение придется возвращать государству деньги за невыполненную работу… Так что и ваш благородный жест — просто заблаговременный расчет с частью долгов. Для суда, правда, — это факт положительный. Одним словом, Борис Ильич, советую набраться мужества и рассказать все как есть. Как председатель вы всегда служили прикрытием, так неужели вы и теперь собираетесь выгораживать запутавшихся дельцов?

Фрипшан увял. Улыбка застыла на его лоснящемся лице, как приклеенная. При последних словах капитана он поднял голову и быстро взглянул на него:

— Если бы я знал, чего вы от меня хотите. Я понимаю так — виноват, значит, сажайте, потом все равно выпустите. Я на вас за этот незаконный акт даже жаловаться не буду — вот честное мое слово.

«Намекает на желательность изоляции», — подумал Корнеев, и решил проверить, верна ли его догадка:

— Вы, Борис Ильич, словно путевку в престижный санаторий выпрашиваете. Неужто так в тюрьму хочется?.. Боитесь, что ли?.. Так поделитесь вашими подозрениями, а мы проверим. Не стесняйтесь…

— Ошибаетесь, товарищ майор, не угадали. Просто тюрьма — место тихое, охрана надежная. Что-то в последние дни много событий, и все — рядом. И поверьте, я ни сном, ни духом…

— А где «Камаз» вашего кооператива? Уж это председатель знать обязан…

— На стоянке, скорее всего. Где ему быть?.. Вы же наслышаны, что всеми серьезными делами у нас заправлял Ачкасов, так что я до сих пор концов не найду… Когда Сербаев отправлялся в рейс — он оформлял документы и забирал машину. Мне оставалось только бумаги подписать… Но этих накладных на тридцать километров флизелина я не подписывал, и про «Юлдуз» действительно впервые слышу… Только Леонид мог бы рассказать обо всем этом, да что теперь уж…

— Не отчаивайтесь, может статься, и расскажет, — без всякой иронии пообещал Корнеев. — Давайте пропуск подпишу.

Едва за председателем закрылась дверь, капитан и майор обменялись понимающими взглядами.

— Ну, гусь! — засмеялся капитан. — Неспроста ему в камеру захотелось. Уважить, что ли?

— Не вводи государство в расходы. Каждый его шаг под контролем. Следить за ним — одно удовольствие, семью отправил в деревню, сам безвылазно сидит дома. Сегодняшняя поездка к нам — первая за все время… Запас продуктов, очевидно, в доме есть — голодной смертью не помрет. Машина прямо перед подъездом, сигнализация включена: стоит только прикоснуться к «Волге», как врубается сирена и зажигаются все огни. Наши видели, как вечером какой-то паренек случайно оперся на капот, так, бедняга, отскочил, как ужаленный, от такой светомузыки… А боится Борис Ильич другого… Правда, на помощь не торопится звать.

— Из двух зол…

— К сожалению, он выбрал большее. Если только сам не является его источником… Ладно, Талгат, думай, а я пойду к себе. Надо переварить информацию.

К удивлению майора, дверь в его кабинет оказалась открытой. За столом по-хозяйски расположился лейтенант Тимошин.

— Не ожидали, Игорь Николаевич?

— Честно говоря, я думал, ты корпишь в райотделе над материалами Троепольской.

— Дело в том, что райотделовцы, когда узнали, что мы берем себе это ограбление, в два счета передали мне дело, обеспечили транспортом, да еще и пообещали переадресовать сюда свидетеля, вызванного на сего дня. И еще. Когда я уходил из больницы, то не поленился опросить дежурных медсестер. Оказалось, что нашими потерпевшими интересовались. Само по себе это неудивительно: женщины молодые, симпатичные, незамужние…

— Не тяни кота. Кто конкретно?

— Большой такой молодой казах спрашивал о здоровье Коробовой именно в то время, когда вы разговаривали с ней в палате.

— За ним, конечно, не проследили? Ах, да… Но что ему в Коробовой? Ведь двадцать восемь тысяч не у нее похитили?

— Вот тут-то, может быть, и собака зарыта… Вы увеличили сумму ровно в семь раз.

— То есть?

— У Троепольской взяли всего около четырех тысяч рублей. Остальную сумму по ее просьбе магазин перевел на специально открытую, впервые в жизни, заметьте, — сберкнижку. Конечно, это не входило в обязанности кассира, но помогла коробка конфет… Если бы вы видели, как Троепольская радовалась, что предусмотрительно условилась об этой операции.

— Значит, все это шло извне?

— Без всякого сомнения. В комиссионном знали, что основная часть денег переводится на счет Троепольской. Четыре тысячи — не тридцать… Из-за них вряд ли кто пойдет на прямой разбой в центре города. Свидетели показывают, что действовал одиночка. Среднего роста, худой, пружинистый. Похож на казаха, но не уверены. Мнения расходятся. Достоверно одно — узкоглазый брюнет. Был одет в серые свободные рубашку и брюки, черные туфли на толстой, видимо, каучуковой подошве, потому что, по словам очевидцев, прыгал здорово… Нанеся Троепольской короткий мощный удар кастетом, он, возвращая назад руку, попутно оглушил Коробову. Две жертвы одним махом. Потом он ударил носком башмака подмышку падающую Троепольскую, вырвал из ее рук сумку и двумя прыжками скрылся в соседнем дворе.

— Наверняка его подстраховывали.

— Безусловно. Но как отличишь в толпе?

— Ладно… Дальше.

— Двор, в котором скрылся преступник, имеет три выхода на оживленные улицы. Продавщица овощного ларька, расположенного рядом с одним, утверждает, что там долго стояло такси, но когда машина уехала — не заметила. Номеров не запомнила. Обычная «Волга».

— Не густо. Но все равно — будем искать. Конечно, таких…

Его прервал стук в дверь.

— Войдите! — откликнулся майор.

— Мне к вам? — в дверях стоял еще молодой, но уже расплывшийся и обрюзгший казах, двойной подбородок буквально стекал на грудь. Голос у него оказался пронзительно-пискливым.

— Ахан Кельбаев? Милости просим, — пригласил Тимошин. — Присаживайтесь. И снова, пожалуйста, расскажите все по порядку. Раз уж нам передали дело Троепольской — Коробовой, то хотелось бы услышать о происшествии из уст главного свидетеля. Можно сказать, участника…

— Хорощ участник, — Кельбаев дышал тяжело и шумно, поминутно вытирая громадным платком пот с крупного жирного лица.

— Не скромничайте.

— Правду говорю… И видел-то я не больше остальных.

— .Хорошо, давайте сначала.

— Было так. Тормозят меня в .Балыкшах у большого гастронома две девушки. Просят подвезти в центр, к комиссионному. Пообещали — не обидим… Чего не отвезти?.. Молодые, красивые, с деньгами…Подкатили, значит, к магазину. Девушки сказали, что минут через пять-дееять вернутся, а чтоб я не переживал — червонец сунули… Сижу, «Футбол-хоккей» читаю. Вход в магазин метрах в двух позади. Вылезать неохота, жарища такая, что и пошевелиться лень. Все окна в машине открыты. Конечно, болтали они по пути о каких-то деньгах… Ну, не Чикаго же у лас… Вдруг слышу — шум какой-то, крики женские… Пока вылез — они обе уже лежат на тротуаре. Нашлись люди — погрузили их ко мне в машину, и я мигом в больницу. Недалеко здесь… Жаль, такие девушки славные… Ну и все. Так и в райотделе показал. Третий раз меня таскают.

— До этого вы знали потерпевших? — спросил Корнеев.

— Никогда. Они такие, что увидишь — не забудешь.

«Да ж твоя личность запоминается неплохо, — Корнеев, стоя у окна, с удовлетворением посматривал на знакомые номера грязно-салатной «Волги». На капоте виднелась надпись: «Арендный подряд».

«Что же ты, голубчик, делал сегодня у больницы? Неужели не узнал меня, или полагаешь, что я тебя не приметил?..»

— Так вы, Кельбаев, определенно утверждаете, что раньше не встречались с потерпевшими?

— Сто процентов. Память у меня хорошая, — пискливый голос завибрировал, выражая высшую степень искренности.

— Это неплохо, — Корнеев отошел от окна и сел напротив Кельбаева. — А возьмем-ка для примера ваши сегодняшние маршруты. Все помните?

— Абсолютно. Работал полдня. Остальное время — по милициям разъезжал… Я же на подряде, деньги вы за меня не внесете, а вызывать вызываете…

— По порядку, — нахмурился майор.

— Ну, начал, как обычно, с автовокзала…

Добросовестно перечислялись самые разные места, но о больнице — ни слова. Даже район, где она расположена, не всплывал.

Когда шофер умолк, Корнеев отпустил его. Попрощавшись, Кельбаев грузно направился к выходу, но майор окликнул его:

— Подождите минуту в коридоре.

— Думаете, что это тот тип, который справлялся в больнице о Коробовой? — Тимошин вопросительно взглянул на майора…

— Не думаю, а уверен. Нужно установить за ним наблюдение.

— Да нас слопают, Игорь Николаевич!.. Фришман, Коробова, теперь еще и этот!.. Где людей брать?.. Тем более — таксист, по всему городу мотается.

— Не твоя печаль. Люди выделены… Да и сдается мне, не так уж и долго придется вести его.

— Вам видней… Выяснилось, кстати, еще одно не маловажное обстоятельство: за Сербаевым в его последний вечер приезжала домой тоже «Волга». Цвет и номер свидетель в темноте не разобрал, но в модели машины уверен.

— Неплохо. Все, что касается «Волг», держать под особым контролем. Иди, обеспечь сопровождение, а пока пригласи Кельбаева ко мне, я его помариную минут десять. Хватит?

Тимошин кивнул и вышел. Таксист снова одышливо втянулся в кабинет.

— Товарищ майор, вы что-то хотели спросить?

— Да. Присядьте. Я вас не задержу, — Корнеев прошелся по кабинету и снова занял удобную позицию у окна. — Попробуйте еще раз вспомнить разговор в машине по пути следования. Не ускользнуло ли что?.. У нас, правда, есть показания самих потерпевших, но хотелось бы получить объективную информацию от непредвзятого свидетеля.

— Если б знал заранее… Надо припомнить.

— Я вас не тороплю.

Корнеев отвернулся от таксиста и смотрел в окно. Вот перед горотделом появился лейтенант Тимошин, значит, распоряжение о наблюдении за Кельбаевым отдано, и можно отпускать свидетеля.

— Так как? — спросил майор, резко поворачиваясь.

— Не знаю, насколько это важно, — замялся Кельбаев, — но где-то на полдороге Коробова заохала, полезла в сумочку, потом сразу успокоилась, передала подруге бумагу со словами: «Показалось, что квитанцию дома оставила… Вот память — забыла, что коробку открывала…» Может, и не точно, но смысл такой… Все. Больше ничего добавить не могу… Это поможет вам?

— Спасибо. Старайтесь побольше вспомнить, а мы отберем нужное… Если что — заезжайте… Ваш пропуск…

Лейтенант Тимошин вошел в кабинет, энергично потирая руки.

— Ну как, товарищ майор, в больницу заглянем?.. С фотографией Кельбаева?

— Успели-таки щелкнуть?.. Тогда едем. Ребята нормальные за ним пошли?

— Пока только Айдар. А на ной тут двое, и так людей не хватает.

— Тоже верно. Парень вроде толковый.

— Во всяком случае, водитель классный. Таксиста не упустит.

* * *

— Эта поездка, дорогой товарищ лейтенант, носит сугубо ритуальный характер, — говорил майор. — Что именно Кельбаев, заходил в больницу справляться о Коробовой, я уверен и без консультации с медсестрой. У нас с ним сегодня уже вторая встреча. Первая, между прочим, состоялась как раз здесь, — майор затормозил. — Так что в больницу ты иди один и постарайся выяснить, что за квитанция хранилась у Коробовой, и как давно. Короче, занимайся вплотную свидетелями, в райотделе могли что-нибудь упустить… Я сейчас в «Сатурн», посмотрю, как им работается в отсутствие руководящих кадров.

В «Сатурне» его ждал сюрприз. «Вот те раз, — изумился Корнеев, останавливаясь у ограды кооператива, — прямо наваждение. Снова „Волга“… Никак Борис Ильич, презрев опасности, наведался на родное производство? С чего бы это? А не преувеличен ли его страх? Может, не его надо охранять? Не свернуть ли за угол, переждать, пока он удалится? А, все равно столкнемся рано или поздно, да и неплохо дать почувствовать жулику, что его делишками интересуются. А где же ребята из наблюдения?»

— Добро пожаловать, товарищ майор! — браво приветствовал его Луков. — Вверенный мне коллектив, вдохновленный зарплатой, трудится на радость домохозяйкам.

— Вы, Михаил Петрович, самый обязательный человек в «Сатурне». У вас бы поучиться Борису Ильичу. Где он там у вас?

— Что вы, товарищ майор, он уже полчаса как уехал!

— Погодите, так что, Фришмана нет?

— Могу под присягой подтвердить. Что ему тут делать?.. Производство теперь на мне, денежные вопросы — это к начальству. Вот вчера позвонил я Фришману насчет зарплаты. Пообещал, что завезет, и завез… Я и инспектору вашему так объяснял. Можете спросить. Мне от властей скрывать нечего.

— Какому инспектору? — удивился майор.

— Утром заезжал. Удостоверением махал. Или что-то не так?

— Ну-ну… А как он выглядит? Фамилию запомнили? О чем спрашивал?

— Так это не ваш сокол залетел?

— Не болтайте попусту, — отрезал майор.

— Явился он, — сказал Луков, потирая то затылок, то шею, — сразу, как мы открылись. Невысокий, жилистый… На улице жарища, а он в костюме и при галстуке. Спрашивал про Фришмана, откуда флизелин, сколько осталось… Одним словом, этакие обэхээсные вопросики. Ну, мне это все до лампочки. Да и ткани у нас осталось — кот наплакал…

— Фамилия? — перебил майор.

— На кой ляд мне его фамилия? Красную книжку в руках у него видел, а остальное — не мое дело. Это нача…

Майор не стал слушать дальше и поспешил покинуть кооператив. Как на зло, трубки у обоих ближайших таксофонов оказались отрезанными.

«Чертова дыра, — нервничал Корнеев, — случись что, и скорую не вызовешь. Хорошо, хоть машина под рукой».

Третий телефонный аппарат — у запертого на огромный амбарный замок подрайона милиции, к счастью, был цел. Дежурный отозвался сразу:

— Корнеев?.. Наконец-то. Похоже, что попала к нам та рыба, которую вы ловите.

— Докладывайте.

— Трое неизвестных похитили Фришмана.

— Где именно?

— У ворот собственного кооператива. Ребята из наблюдения проехали мимо машины Фришмана, обогнули квартал и из-за угла наблюдали всю картину похищения.

— Какие меры приняты? — осипнув от волнения, спросил майор.

— Можете не волноваться. Обложены плотно. Группа выехала — будь здоров!

— Где они сейчас?

— У лесополосы со стороны Черемушек.

— Свяжитесь с ними, передайте, что немедленно выезжаю к ним.

Плюнув на дорожные знаки, майор выжинал из своих «Жигулей» все, на что они были способны. Единственной мыслью было — успеть.

У въезда в лесок перед «кирпичом» стояли ветхие «Жигули». На водительском сидении, боком, свесив ноги наружу, сидел, развалясь, распаренный рыжий мужик и с наслаждением потягивал из бутылки пиво. Он, казалось, совершенно отрешился от мира и блаженствовал, пользуясь отсутствием жены и автоинспекции. Но Корнеев знал, что «мужик» занят вовсе не пивом, отрешенность — чистой воды игра.

Майор притормозил невдалеке, открыл капот и склонился над мотором, из-под локтя осматривая окрестности.

Впереди маячила еще одна фигура — нетвердо держащаяся на ногах, с демонстративно расстегнутой ширинкой. Внезапно гуляка, якобы отходивший по нужде, преобразился и энергично, не скрываясь, махнул рукой. Вероятно то, что происходило на поляне в придорожном лесу, достигло кульминации, пришла пора вмешаться.

Майор захлопнул капот и, пригибаясь, бросился в заросли. Туда же заспешил и «любитель пива». Со стороны примыкающих к дороге переулков появились разношерстно одетые, спортивного сложения парни и устремились в том же направлении…

* * *

…Фришман сидел смирно, перепуганно поглядывая на похитителей. Руки его были надежно прикручены к молодой липе. За ним пристально следил широкоплечий верзила, время от времени: любовно поглаживая ствол зажатого в руке пистолета. Смахивающий на него, но помельче статью, парень рубил туристским топориком валежник и складывал его в аккуратную невысокую кучку. У серой «Волги», облокотившись на капот, лениво перекатывая сигарету во рту, покуривал коротко стриженный блондин в леткой, оттопыривающейся у пояса полотняной куртке. Корнееву он был знаком — Фролов, рецидивист, освободившийся два года назад после третьего срока, который получил за мошенничество. Врачебная комиссия признала Фролова инвалидом второй группы — нажил в колонии туберкулез. После освобождения устроиться на работу и не пытался. Однако не бедствовал, пользуясь в своем кругу большим авторитетом. Мошенник, конечно, не боевик, но все меняется в этом мире.

Отметив, как четко рассасываются по лесополосе ребята из группы, Корнеев, бесшумно подкравшийся к самой поляне, где назревали события, сосредоточился на происходящем, ловя удобный момент для захвата. Сейчас он старался не пропустить ни одного движения, ни единого слова участников драмы.

«Дровосек», видимо посчитав, что хвороста уже достаточно, с топориком в руках, на полусогнутых, ядовито ухмыляясь, приближался к Фришману.

— Ты, пархатый, наверно плохо себе представляешь, что с тобой будет, — он говорил громко, отчетливо, словно щелкали сухие деревяшки. — Я из тебя сделаю такое, что стервятник клевать не станет. Дружков своих видал? Так вот, можешь мне поверить — это еще семечки. Времени не было поработать как следует, — от вытащил зажигалку из кармана просторных брюк, и укус пламени заставил Фришмана отдернуть голову. Слышно было даже, как его затылок глухо ударился о ствол дерева. Сунув топор под мышку, «дровосек» со вкусом раскурил длинную коричневую сигарету, и продолжил: — А вот здесь нам никто не помешает побеседовать с пристрастием. Знаешь, что самое противное, когда человека сжигают? Очень уж громко кишки лопаются… Но ты у нас умница, не будешь же ты доводить нас до крайностей… Одно из двух — либо ты скажешь, где товар, или — приступим…

Он выхватил из-под мышки топорик и приставил лезвие к уху Фришмана.

Медлить было больше нельзя. Тем более, что группа захвата уже успела рассредоточиться вокруг поляны и ждет только сигнала.

— Руки вверх! Бросай оружие! Вы окружены! При сопротивлении стреляем! — с пистолетом в руке майор бросился к мучителю Фришмана.

Тот затравленно оглянулся и резко опустил топорик вниз. Туго брызнула кровь, ухо Фришмана багровым комком упало на траву, с полувзмаха бандит рубанул председателя по ключице, которая сухо хрустнула. Большего он не успел. От выстрела Корнеева (так хотелось обойтись без крови!) на его белой футболке мгновенно расплылось темное пятно, рука с топориком повисла. Скорчившись, он покатился по земле, злобно матерясь, и изловчившись, левой рукой выхватил из кармана брюк маленький пистолет. Корнеев выстрелил еще дважды. Пальцы разжались, и пистолет остался на траве рядом с успокоившимся владельцем.

На поляну выскакивали парни из группы захвата. Укороченный автомат, который Фролов успел извлечь из-под куртки, дал короткую очередь — и его хозяин с простреленной головой рухнул наземь. Широкоплечий верзила, воспользовавшись суматохой на поляне, «щучкой» нырнул в кустарник, перекатился через голову и запетлял между деревьями, наугад отстреливаясь. Внезапно ноги его подсеклись, и он упал на землю, запутавшись в почти невидимой нейлоновой нити. Двое рослых сотрудников навалились на него. Умолк пистолет, руки верзилы мгновенно были стянуты на спине стальными наручниками. Но тот уже не сопротивлялся. Когда его привели на поляну, оба его компаньона лежали рядком на побуревшей от крови, истоптанной траве.

Фришман болезненно стонал и вздрагивал под руками перевязывавших его сотрудников. Лицо его походило на запекшуюся маску, а безумно вытаращенные глаза не отрывались от валявшегося в траве уха. Наконец его отправили в больницу вместе с «дровосеком», находившимся в бессознательном состоянии. Труп Фролова — в морг, а закованного в наручники единственного не пострадавшего члена банды доставили на допрос.

Впрочем, спешка оказалась напрасной. Бандит безразлично молчал, позевывая, и отказался даже отвечать на вопросы об анкетных данных.

— Какой-то мрачный дебил, — раздраженно заметил Тимошин, когда арестованного увели. — Не думаю, что в ближайшее время его удастся разговорить.

— Другого выхода нет, лейтенант. Надо бить в этуточку. Фролов мертв, второй пока без сознания, врачи говорят, что оклемается не скоро, но показания, очевидно, дать сможет.

— Если захочет.

— Тем не менее, через несколько дней попытаемся. Это профессионалы. Заметь — документов нет у всех троих, методы пыток самые изощренные — чувствуется опыт.

— А каков арсенал!

— И заметьте — ни клочка бумаги, ни одного лишнего предмета с собой, даже расчески…

В приоткрытой двери появилась лысина эксперта.

— Игорь Николаевич, все готово. Можно выезжать…

Добротный пятистенок Фролова Корнеев посещал не впервые. Пять лет назад здесь ему уже приходилось бывать. Казалось, ничего не изменилось: как и в прошлый раз понятыми без особой радости согласились быть тихие старики-соседи, так же мягко уступил громоздкому, потемневшему от времени ключу знакомый замок. Бесшумно отворилась обитая изнутри дерматином дверь. Сырой и прохладный воздух в доме приятно контрастировал с уличной жарой.

В одной из комнат стояли рядом две низких кровати. Между ними помещалась широкая табуретка, накрытая замызганным листом ватмана, испещренным цифровой вязью какой-то карточный игры, рядом с полупустой бутылкой коньяка валялись карандаш и рассыпанная колода карт. Так что Фролов не страдал от одиночества.

В доме было сравнительно прибрано, однако отсутствие женской руки бросалось в глаза. Порядок был, но вроде того, который нехотя поддерживает дежурный в лагерном бараке. Найденные вещи достаточно полно характеризовали хозяина: обрез с патронами, неплохая коллекция холодного оружия, баллончик «Черемухи», около десяти тысяч рублей большей частью двадцатипятирублевыми купюрами, несколько золотых изделий в синей фарфоровой вазочке и видеокомплекс. Кассеты были подобраны специфически — исключительно боевики.

На кухне в двойном дне табуретки обнаружился обычный шприц и полдюжины одноразовых. Стерилизатор открыто стоял на шкафчике, а в аптечке среди множества упаковок с лекарствами помещался граненый стакан, до половины заполненный сухим морфием. В комнате «улов» оказался скромнее, но неоценимый для следствия — два паспорта с ташкентской пропиской, принадлежавших участникам схватки в лесу.

Один из понятых, иссохший высокий старик, рассказывал:

— Два квартиранта появились здесь с неделю назад. На вид парни смирные, даже выпившими их не видели. Они пешком и не показывались. Уезжали с Фроловым на его «Волге», на ней же и возвращались.

— А про хозяина дома что скажете? — спросил Корнеев.

— Я, да и все соседи считали, что он парень неплохой, хоть и в тюрьме за какие-то грехи отсидел. Бог ему на то судья…

* * *

— Везет людям, — подытожил капитан Куфлиев, когда майор рассказал о результатах обыска у Фролова.

— Ты это о паспортах?

— Нет. О командировке. Думаю, тебе срочно придется вылетать в Ташкент. А я там за всю жизнь не удосужился побывать.

— Ты прав. Сидеть на месте и ждать информации оттуда вряд ли разумно. Все затянется.

— Вот-вот.

— Кстати, Талгат, что слышно от Айдара?

— Упустил таксиста, — тяжело вздохнул капитан, — потому и на глаза не показывается.

— Как же так?

— Тот как рванул против движения, аж пыль из-под копыт. Айдар вдогонку. Но пока пропускал какой-то грузовик, таксиста и след простыл. Предупредили авто инспекцию, но те все молчат.

— Не одно, так другое, — огорчился майор. — А говорили: Айдар, как сядет на хвост…

Капитан промолчал.

— Ладно, — Корнеев прищелкнул языком, — пойду по начальству.

— А я арифметикой займусь. Любопытные цифры намечаются.

* * *

В том, что командировка необходима, полковника долго убеждать не пришлось. Нервотрепка началась потом. Надо было непременно попасть на вечерний рейс — следующий был через три дня. Привычка моментально сниматься с места позволила майору до минимума сократить сборы.

Из дремоты Корнеева вывели щелчки в ушах, характерные для потери высоты при снижении. Затем последовал тупой толчок от соприкосновения с бетоном посадочной полосы. В ташкентском аэропорту, несмотря на то, что время нерабочее, его встретили. Забронированный в гостинице одноместный номер оказался вполне приличным.

В семь утра белая «Волга» уже ждала у дверей гостиницы. Майор спешил — это было вызвано не столько стремлением успеть поработать до наступления жары (а она в Ташкенте похлеще гурьевской), сколько желанием застать председателя «Юлдуза» еще в постели.

Кое-какие сведения о Батыре Ахмедове имелись только в райотделе. Тридцатилетний врач-нарколог развил бурную активность в сфере кооперации отнюдь не по своей специальности. Правда, первая попытка еще имела отношение к медицине. Опираясь на сваи якобы уникальные природные данные, Ахмедов брался лечить алкоголизм, все виды наркоманий и многое другое, не пользуясь ничем, кроме игл для акупунктуры. На его несчастье, представитель райэпидемстанции, изучая поданные в исполком документы, запросил официальную информацию о новоявленном целителе. Оглашенных на комиссии сведений с лихвой хватило, чтобы Ахмедов, не дожидаясь конца заседания, покинул зал.

Заняться индивидуальной врачебной практикой его вынудили неприятности. «Золотое дно» в районной наркологической консультации пришлось покинуть в срочном порядке — поток жалоб жен и родственников алкоголиков, отдававших «исцелителю» последние деньги (и немалые) за вшивание чудодейственной ампулы, не иссякал. Подавляющее большинство ампул оказались заполненными дистиллированной водой. Главную же роль в развенчании Ахмедова сыграли толстухи. Лотошницы, торговки овощами, в среде которых он черпал свою клиентуру, месяцами посещавшие дорогостоящие сеансы «глобального» похудения без малейших результатов, были неукротимы в своей ярости.

Волна возмущения Ахмедовым улеглась так же быстро, как и возникла. От ответственности ему удалось уйти, но от занятий модной медициной пришлось отказаться.

В следующий раз на заседании комиссии кооператив «Юлдуз» представлял бухгалтер. Получив одобрение, новый производитель товаров широкого потребления приступил к работе. По закону, поощряющему использование отходов производства, «Юлдузу» были даже предоставлены льготы в налогообложении. В подтверждение кооператив представил чек, свидетельствующий о закупке флизелина на гурьевском заводе.

Производя исключительно «фирменные» «лейблы» для умельцев, шьющих джинсы, куртки и прочее, «Юлдуз» стал получать неплохие доходы. Представители кооператива в погоне за сырьем покрывали тысячекилометровые расстояния.

Корнеев и его коллега — ташкентский розыскник Уйгунов оказались перед полированной дверью светлого дерева. Коротко пискнул звонок. Не сразу донеслись шаги, и только после длительных переговоров и разглядывания удостоверения в телескопический глазок дверь наконец-то открылась. Высокий молодой мужчина с густой бородой, запахивая толстый махровый халат в тигровых полосах, разглядывал их спокойно, как бы с легкой насмешкой. На официальное приглашение проследовать в горотдел милиции он ответил полным согласием, однако голос его несколько потускнел.

Разговор в просторном кабинете, любезно предложенном коллегами Корнеева, начался без предисловий — время поджимало.

— Каким образом вы узнали о том, что в Гурьеве есть флизелин?

— В нашей республике специальным постановлением запрещено кооперативам покупать сырье. Кроме того, конечно, которое и даром никому не нужно.

— У меня есть данные, что в Ташкенте имеются

отходы флизелина.

— По сумасшедшим ценам, и некондиционные. Гурьев — ближайшее место, где можно достать материал без особого труда и за приемлемую плату. В захолустье еще не научились ценить это сырье. Нас устраивали даже мелкие лоскуты, которые там вывозились на свалку. Это еще и экологически вредно.

— Когда вы связывались с заводом?

— В начале января, узнал от знакомых…

— От кого конкретно?

— Извините, не помню, — улыбнулся в бороду Ахмедов. — Толкался на базаре в рядах кооператоров, подсказал кто-то. Вместе с нашим сотрудником Жангалневым в середине января вылетел в Гурьев. Не помню точно, кажется, в четверг.

— Возьмите календарь.

— Ну, вот! — обрадованно воскликнул Ахмедов. — Двенадцатое января, четверг.

— Продолжайте.

— На заводе, в отделе сбыта, нам сначала отказали, ссылаясь на нежелательность каких-либо отношений с кооперативами, но потом передумали и согласились.

— Кто конкретно отпускал, когда и сколько?

— Как и положено, подписывал документы начальник отдела сбыта. Фамилия — ей-богу, вылетела из головы. Отходов купили на полторы тысячи. Вес указан в накладной… Да я и декларацию подавал… Могу добавить, что в Гурьев летали за мой счет. Кооператив оплатил нам все расходы… Авиабилеты приложены к отчету о командировке.

— Что еще можете добавить?

— Договорились, загрузили контейнер, и через две недели груз пришел. Все официально, — пожал плечами Ахмедов.

— Где сейчас Жангалиев?

— Минуточку… — Ахмедов кончиками пальцев потер складку на лбу. — Ах, да!.. Снова поехал в Гурьев. У нас кончается сырье. Отпустит нам завод — хорошо, нет — перебьемся.

— Вы собираетесь получить сырье именно на заводе? Контактов с другими предприятиями или кооперативами не поддерживаете?

— Нет. А что вы имеете в виду? Может, я неверно понял суть вопроса?

— Думаю, верно. Не стоит валять дурака, — начал закипать майор. — Жангалиев задержан в Гурьеве за совершение опасных преступлений, — он открыл папку и бросил на стол пачку фотографий. — Смотрите, это он, в больнице… А это — его напарник, Мансуров. Вглядитесь — тоже ваш работник?.. А вот, — майор веером рассыпал фотографии, — члены кооператива «Сатурн», сотрудничавшего с вами. Далеко не все из них живы. После того, что Жангалиев совершил на наших глазах с председателем «Сатурна» Фришманом — и надо думать, не без вашего ведома — у вас, Ахмедов, остается один выход — говорить все. Под видом кооператива вы создали, банду грабителей и убийц! Когда сообщники…

— Да какие, к черту, сообщники!.. Тоже мне, нашли убийцу и грабителя! — взорвался Ахмедов. — А вы что молчите?.. — он стремительно обернулся к Уигунову. — Фотки они мне суют — Мансуров, Мансуров. Может, и Сидоров, я ему паспорт не выдавал. Но весь Ташкент вам скажет, кто этот Мансуров. Если это не Джекки, то я осел. И связаться с ним — значит остаться не только без денег, но и без головы… И вся ваша контора не поможет.

Корнеев вопросительно глянул на Уйгунова, тот ответил успокоительным жестом:

— Потом, майор. Меня, Ахмедов, интересует все-таки, откуда у вас такие исчерпывающие сведения о Джекки, вернее, Рахмате Мустафине?

— Или я на Луне живу? Да каждому кичкине известно, что Джекки — живой труп. Надо же додуматься — замочить вора в законе!.. Отчаянный парень, жестокий. Такие хоть и долго не живут, а перед смертью им не попадайся. Сам о пуле молить будешь, пока он из твоей шкуры ремни резать будет… Ведь знали блатные, что вы его в одиночке держите… Да после суда все равно в зону выходить. Ох, его там и ждали!..

— Ладно, — оборвал его Корнеев, — довольно блатной лирики. Об этом я получу информацию из другого источника. Вернемся к следственной прозе.

— Мне скрывать нечего. Я просто хотел доходчиво объяснить, что пойти на контакт с Джекки — значит жди вскоре гостей… И не за внеочередным налогом…

— Повторяетесь.

— Жангалиев действительно мне что-то говорил о дружке, с которым поедет в Гурьев, но кто это — я не поинтересовался. Зачем? Мне главное, чтобы флизелин доставили в целости и сохранности.

— Зачем Жангалиеву понадобился дружок?

— Для страховки. В Гурьеве тоже народ не лыком шитый. Перехватят — и плакали мои денежки. Да и груженую машину легче вести попеременно. В четыре руки за два дня можно управиться. У нас день промедления — и пошли убытки от простоя. Лучше переплатить за экстренную доставку. Тем более, что Жангалиеву я ежемесячно платил некоторую сумму просто так. Положено, знаете ли…

— Вы хотите сказать, что Жангалиев осуществлял

связь между «Юлдузом» и ташкентской мафией?

— Это уж как знаете, но не вздумайте занести в протокол… Откажусь. Да и связь хороша, нечего сказать, — обходилась нам в половину доходов. Но это еще по-божески. Вон пацаны наперстки крутят за жалких десять процентов.

— Опять отклоняетесь.

— Извините. Профессиональное недержание речи. Я вот что хочу сказать. В «Сатурне» вашем сидят тупые кретины, переводящие высококачественный флизелинна салфетки… Трудно нам было договариваться с заводом. Два дня пришлось потратить. Нет-нет, не поду майте — никаких взяток.

— Где вы в прошлый раз жили в Гурьеве?

— Да, знаете, два дня… — уклончиво начал Ахмедов.

— Конкретнее. И без фантазий — все равно сегодня же проверю. И Жангалиев в наших руках. Так что — точность и точность.

— Ради бога, — Ахмедов погладил бороду. — Ну, жил у случайного знакомого.

— Фамилия, адрес, приметы?

— Зовут Славик. Где живет, может, и показал бы, но не уверен. Чужой город, полгода уже прошло. Высокий, светловолосый — вроде вас, и худой.

— Этот? — майор достал из дела фотографию пятилетней давности. — Или вам удобнее в профиль?

— Чего там тянуть… Ну, он, он — Фролов. Все равно все знаете.

— А ну как не все? Любопытно сравнить показания. Слушайте, Ахмедов, неужели вы и вправду решили, что вам удастся подчинить своей воле матерых уголовников? Они же вас, таких деловых, толкают на роли главарей, а потом вами же и прикрываются… Вас же и оговорить — раз плюнуть — дескать, заставили творить разные зверства, используя гипноз, внушение и прочие штучки.

— Вы их слушайте, — голос кооператора дрогнул. — Если всерьез, то с этим Фроловым я и знаком-то всего три дня…

— При каких обстоятельствах?

— Когда на заводе нам дали от ворот поворот, у меня в кармане болтались тридцать тысяч наличными, я их рассчитывал потратить на сырье… Краем уха я слышал, что в Гурьеве недорогие машины, поэтому решили в субботу утром съездить на авторынок — может, что подходящее подвернется…

— Что, «Жигули» разонравились? — съязвил Уйгунов.

Корнеев недовольно нахмурился: тактически неверно обрывать человека, идущего на контакт. Но Ахмедов как ни в чем не бывало заметил: — Я же «Волгу» мечтал приобрести. Пусть не новую… На базар примчались затемно. Нас там только и ждали… Всего три «Волги» в наличии. Одна — ржавая развалюха, другая — ноль на спидометре. Семьдесят штук просили — не осилить. Третья — ухоженная, четыре года машине. И цена нормальная. Хозяин сказал тридцать, так ни копейки и не уступил. А сам заморенный, высокий, худущий, ну, чисто труженик полей, премированный машиной… Ладони черные, как положено, только мозолей что-то не чувствовалось, когда по рукам ударили… И говорил сладковато… Тут меня сомнения покусывать начали. «Волге» этой, на мой взгляд, цена тридцать пять, а той все сорок. Тут только на перепродаже можно заработать прилично, но почему-то ни один из местных не клевал на эту наживку. Поразмыслил я, но списал опять же все на провинцию. Поехали в комиссионку, — Ахмедов вопросительно посмотрел на майора.

— Продолжайте…

— Так вот, от базара до комиссионного дорога не близкая. Я продавцу сразу сказал, что за деньгами в одно место заехать нужно — с собой не вожу. Покривился он, но согласился. Подъезжаем к вокзалу. «Жди, — говорю, — мигом друг с деньгами будет»… Жангалиев подъехал минут через пятнадцать. Попутку долго искал. С деньгами — все честь по чести… А денежки какие!… Сотенные да полтиннички — одну к одной подбирал. Пересчитали… Плотная стопочка, приятная, в кулечке, розовой резинкой перетянутая…

— Ох! — не выдержал майор.

— Минуту. Все это в конечном счете относится к делу.

— Ладно, — вздохнул Корнеев, — валяйте дальше.

— Тут откуда ни возьмись, как по заказу, постовой заглядывает в стекло: «Это что за инкассация?» Фролов, а это был он, как раз кончил пересчитывать, и я, как бы для безопасности, накрыл пачку «барсеткой». Маленькая такая сумочка, чуть больше купюр по размеру, пустая… Почти. Хорошенькая сумочка. Таких в Гурьеве еще не делают… Постовой отошел. А Жангалиев сумочку прихватил, и — шмыг из машины на улицу, на ходу объясняет, что, дескать, с милицией у него свои отношения. И — ходу… А пачка, разумеется, лежит на сидении как лежала… Фролов ее в карман — и поехали, машину переоформлять… Тут раз — остановка. И светофор вроде зеленый… Не успел я сообразить что к чему, как дверцы распахнулись, и два мордоворота зажали меня с двух сторон. Так зажали, что и маму родную не помянуть… И по карманам… А этот знай гонит подальше от центра.

Раздражение майора прошло, он с любопытством слушал Ахмедова.

— Ну, не густо они на мне нажились! — он иронически скривился. — В карманах рублей восемьдесят, да в «кукле», что Фролов получил, — триста… Когда выяснилось все — отослал хозяин работничков. А что делать — сам лопухнулся.

— Почему же, все-таки около четырех сотен дернули, — вмешался капитан, тоже внимательно слушавший Ахмедова.

— Да нет. Деньги мне вернули — не из-за чего срамиться перед залетными.

— Даже по земле не покатали? — спросил майор.

— Честно говоря, стоило бы, но Фролов не велел. Понравилась ему наглость, с которой мы попытались его «кинуть» в родном городе… Все эти «куклы», «барсетки» и прочее фуфло нигде уже не проходят… Считают до последней бумажки. Остается одно — грабить. Конечно, многие ждут с заявлениями… Приходится толще отстегивать вашим, простите, коллегам, чтобы надежней прикрывали… А потому приходится активней работать… Заколдованный круг…

— Полегче, Ахмедов! Знаете конкретных взяточников — прошу дать показания, нет — извольте…

— Успокойся, капитан, — майор невольно поморщился. Уж очень все это в лоб. — Продолжайте, Ахмедов.

— Я-то ни о каких связях Фролова с милицией не осведомлен, — зачастил кооператор, почувствовав поддержку со стороны майора. — Мне и незачем было в Гурьеве прикрытие. А он среди своих стоит неплохо, и наших, ташкентских, знает. Ну, я и высыпал с десяток кличек серьезных ребят, попутно сказал, что приехал за флизелином, но дело не выгорело. Фролов обещал помочь. На том и расстались… Жангалиеву я об этом в гостинице рассказал. Деньги мы решили приспособить в аэропортовекой камере хранения — мало ли что…

— Это, пожалуй, поближе к главному, — заметил майор.

— Уже близко… В воскресенье Фролов привел к нам в гостиницу человека. Солидный, в возрасте. Это оказался Ачкасов. Он сразу показал образец флизелина. Материал — пальчики оближешь. И цена, можно сказать, бросовая. В Ташкенте за такой втрое переплатил бы — и радовался. Обговорили… Поставки раз в квартал… И это подошло. Мне до конца марта надо было оборудование перестроить, договориться о реализации, потому что с таким количеством сырья производство — ого как! — расширялось.

— Значит, вы все-таки Ачкасова чем-то ублажили?

— Я видел его всего один раз. В дальнейшем за все отвечал Жангалиев. Если что-то незаконно — претензии к нему. Я никаких бумаг с «Сатурном» не подписывал.

— Предусмотрительность — сестра свободы, — хмыкнул майор. — Вас пока никто ни в чем не обвиняет. Ну, а Фролов? Ему-то что от этих сделок с флизелином?

— Клянусь аллахом — ничего!.. Когда мы с Ачкасовым обо всем договорились, я у Фролова спросил, что он предпочитает — комиссионную сумму или постоянный процент?.. Он на меня волком глянул: «Ты, никак, за спекулянта меня держишь?.. Гуляй пока. Я своего не упущу. Не хватало, чтобы ташкентская братва считала, что у нас жулики торгашами заделались…» Я хотел возразить, но тут телефон зазвонил. Мы переглянулись. Знакомых — никого. Может, девки балуются? Бывает, проститутки берут у администраторов раскладку по комнатам, смотрят, где подходящие клиенты, потом вызванивают работу. А мы кооператорами и записались…

— Это уже не по теме, — заметил майор.

— Как сказать, — не согласился Ахмедов. — Звонили-то девки, да не те. За делами мы упустили из виду, что поселили нас только на два дня — какая-то областная конференция. И администрация, дождавшись рас четного часа, поспешила сообщить нам, что пора выметаться к лешему. Завтра нам быть в Гурьеве просто необходимо — требовалось оформить документы на флизелин. Не скандалить же? Попробовали, уговорить поднявшуюся к нам дежурную — глухо… Ачкасов, тот засобирался, моментально вспомнил о неотложных делах, что с него взять — торгаш. А Фролов сказал: поехали ко мне. Ну, мы и поехали. И не пожалели. К деньгам нашим он отнесся равнодушно. Курили, крутили старые видеокассеты. Я вообще не люблю садистов-каратистов на экране — их и кругом хватает, особенно у нас, в Ташкенте. Но что поделаешь — репертуар фильмотеки не больно блистал разнообразием… Сотоварищи мои обкурились, начался у них бесконечный треп… Короче, в понедельник, как я уже говорил, мы получили флизелин.

— Попрошу поподробнее — как это вдруг завод сменил гнев на милость?

— Юлеев мертв, но я все-таки скажу. Ачкасов мне объяснил, что в.Дальнейшем сырье будет отпускаться через «Сатурн», а Юлееву я могу полностью довериться. И действительно — на заводе в понедельник меня встретили как родного. Деньги за материал я перечислил, так что перед государством, чист, как родниковая вода. А то, что они там без меня ворочали — пусть сами и расхлебывают.

Взгляд кооператора светился, абсолютной искренностью. Грешно было не поверить, но Корнеев решил взять грех на душу:

— Знаете, Ахмедов, давайте не будем замутнять наши доверительные отношения. Нам известно, что «Юлдуз» получал в этом году сырье из Гурьева помимо вашего контейнера. Или будем выяснять это с помощью ОБХСС?

— Нет уж, увольте. Надеюсь, мы обойдемся и без посредничества этой внимательной организации, — натянуто улыбнулся кооператор. — Я просто подумал — зачем вам вся эта хозяйственная кухня, если вы расследуете уголовные преступления.

— Меня интересует и это.

— Извольте. Кооператив действительно в этом году в марте еще раз получил флизелин. Но я опять-таки не имею к этому отношения. В Гурьев ездил Жангалиев, он и пригнал оттуда «Камаз» с сырьем. И в этот раз он за ним поехал. Я выдал ему сорок тысяч, однако он заявил, что в одиночку не поедет и возьмет с собой человека, так будет спокойней. «Боюсь, — сказал он, — всех, в том числе и Фролова». Но без флизелина — зарез, и пришлось согласиться. А куда денешься? Я и подумать не мог, что он берет с собой Джекки. Это же все равно, что влезть между ворами и полоумным убийцей. Клянусь, я не имею ни малейшего отношения к гурьевским жутким делам… Правда, когда мне позвонили из Гурьева и предложили купить флизелин, я заподозрил неладное. Но велел приезжать, надеялся разобраться на месте. Я решил, что те, кто звонил, каким-то образом украли у «Сатурна» сырье…

Когда Ахмедов ушел, Корнеев расслаблено вытянул ноги и сполз на краешек кресла, потом не удержался и откровенно зевнул.

— Рахим, так что это за легендарный Джекки, который освятил своим пребыванием нашу гурьевскую тюрьму? Ахмедов любопытно рассказывал об этом борце против воровских традиций. Я даже заинтересовался не на шутку. Правда, его деяния у нас не больно смахивают на подвиги Робин Гуда.

— А, Игорь-джан, ты сам ответил на свой вопрос. Бандюга матерый. Не случись срыва — сам бы стал «законником». Данные подходящие. Из тридцати — двенадцать лет за решеткой.

— Надо полагать — с карцерами, БУРами и прочими прелестями? И от звонка до звонка? — майор встал и прошелся по кабинету, разминаясь. — Ты расскажи, а я погуляю по кабинету. Ничего?

— Какой вопрос?.. Путано жил мужик. Дали ему сначала девять лет. Через два года, за день до своего дня рождения, он шилом проткнул одному заключенному голову, смертельно ранив его, тем же шилом проколол почку вольнонаемному, случайно оказавшемуся свидетелем убийства. Один умер, другой выжил, и Мустафину добавили три года. Это потолок для несовершеннолетних. Естественно, перевели на строгий режим. Грубый, дерзкий, с бычьей шеей, немало он крови попортил администрации колонии. И не только ей… В карты по причине отсутствия сообразительности он, как правило, не играл, но однажды сорвался. Проиграл. Сумма получилась по лагерным масштабам приличная… А дальше неясно — не то товарищи собрали, не то ограбил кого-то прямо в зоне. Во всяком случае, рассчитался.

— Давно он на свободе?

— Джекки?.. Это как посчитать. Если без перерыва, то уже восемнадцать дней. Освободился он года два назад. И сразу взялся за дело. Потерпевшие сигнализировали анонимно. Мы регулярно узнавали о вымогательствах, о настоящем терроре, но — никаких доказательств.

— Да. И у нас хватает таких преступлений. Иногда кажется, что не наведывались бы к нам в провинцию гастролеры, то и потише было бы. А то что-то чересчур часто постреливать стали.

— Это с одной стороны и хорошо, что постреливают. Чего ты удивляешься? Стреляют — значит еще не окончательно установилась мафиозная структура. Хуже, когда тишь да гладь. Прямой симптом того, что имущие безропотно платят дань рэкетирам, а те, кто отказывается — беззвучно исчезают в назидание остальным… Все начиналось с того, что шестнадцатилетние сопляки сбились в группку и завели моду брать с индивидуалов на базаре дань — по четвертаку с носа. Те уперлись было. Тогда одному товар кислотой облили, другому стойку с шитьем в грязь опрокинули… Невольно призадумаешься. А когда перемазали красной краской пару модных машин перламутровых тонов — начали платить. Уж лучше потерять четвертак дома, чем на ВАЗе пятьсот за подбор цвета. Нужный колер все равно не получишь…

— На этой стадии детские игры, вероятно, и кончились, — вставил майор.

— Разумеется. В небескорыстные игры молодых моментально вмешались «старшие товарищи». Бойкие юноши исчезли. Двое из них, правда, попали с переломами в больницу. И снова никаких жалоб и заявлений… Молчат и торговцы, хотя — это доподлинно известно — продолжают безотказно платить, но уже серьезным угрюмым «дядям».

— Странный у тебя тон, — заметил, остановившись посреди кабинета майор. — Игривый какой-то. И без надежный в то же время.

— Не надо так, Игорь-джан. Я все-таки верю, что боремся мы не впустую.

— И только?

— Хочешь для разрядки курьезный случай из базарной жизни?

— Давай, — майор снова зашагал из угла в угол.

— Наши спекулянты привыкли к любым неожиданностям. Но и они были озадачены, когда какой-то паренек вынес продавать дамский лифчик и запросил за него триста рублей… Я не говорю, что такой цены не бывает — валютные путаны, конечно, платят и побольше, но они обычно отовариваются у клиентов, или в «Березках», но уж, конечно, не на рынках. Впрочем, сам я это диво не видел, но говорили, что действительно «фирма».

— Ну?

— Подходит к этому парнишке девушка — высокая грудь обтянута белой полупрозрачной маечкой. И, заметь, без лифчика. Соски так и торчат сквозь тонкую ткань.

— Живописно излагаешь, капитан. Прямо, как очевидец.

— Сыщик без воображения — пустое место.

— Не отрицаю; И что же дальше?

— Повертела эту штуку, полюбовалась, но как за такие деньги без примерки брать? А ну как не подойдет? Не долго думая, скидывает девушка маечку. Базарные ротозеи слетелись моментально — зрелище получилось действительно впечатляющее. Толкаются, толпятся, вопят, глаза таращат… Девица надела, застегнула, как полагается — все в точку. Потом, совершенно спокойно сняла, аккуратно сложила и сунула в лифчик обратно в пакетик. Надела маечку, рассчиталась и была такова… А теперь поди, посчитай, сколько было вырезано кошельков из брюк, кофт и сумочек во время спектакля. Побей меня аллах палкой, все было организовано карманниками, а их мог надоумить на это только Джекки. Он в это время уже три дня на свободе гулял.

— У него что — дар организатора?

— Авторитет в лагерной «отрицаловке» и злобный напор составили Мустафину определенное положение в воровской иерархии. Правда, не такое высокое, как ему хотелось. Положению соответствовали и доходы. Но он был физически не в состоянии подчиняться даже своим более матерым собратьям. Поэтому шел напролом, и «работал» на свой страх и риск… Когда забирал выручку у продавшего машину дынь лотошника из торгового кооператива, тот, бедняга, и не сопротивлялся — знал, что его хозяин уплатил мафии положенное, и та обязана прийти на выручку… Найти Джекки для выяснения отношений труда не составляло. Он просто опешил, когда увидел у своего дома две машины, а в каждой по трое мордоворотов… В лес сними поехать согласился, так как интересовался, что же ему хотят сообщить… Переговоры шли напряженно, но известная дистанция сохранялась. А вот когда, один из так называемых «получал» — двухметроворостый бывший боксер — перешел к открытым угрозам, сопровождая их техническими терминами в адрес мамы Джекки, у каждого его уха свистнуло по пуле из как бы самопроизвольно прыгнувшего из рукава в ладонь Мустафина пистолета. Второй он уже нарочито медленно вытаскивал из-за пояса, куражась, посмеиваясь и поигрывая тяжелым длинноствольным «ТТ».

— Откуда тебе известны эти подробности?

— Джекки сам рассказал, когда оказался в таком положении, что скрывать подобные мелочи было просто смешно. Воспроизвожу дословно: «Руки вверх! Ноги на ширину плеч! Повернись!.. Шаг вперед!.. Теперь ты, длинный, боксер сраный, живо на спину!.. А вы, двое, — с носка. Вижу, вижу, силушки у вас не занимать. Добросовестно работайте, вздумаете филонить — пуля в стволе от возмущения может не сдержаться… Будешь помнить, паскуда недоразвитая, свою масть… Я говорить с вами ехал, дело объяснить… Деньги не на мак себе брал. В зоне люди поддержки ждут! Лю-у-у-ди, а не крысы-торгаши… Молодцы, стараетесь! Красивый парень стал… Можете продолжать, а я поехал. Ну-ка, ты, рыжий, кинь сюда ключи от твоей мусорки… Машину потом у моего дома заберете. Вопросы появятся — прошу в гости. Но учтите, холостой стрельбы больше не будет…»

— Ну, память у тебя! Чем же все это кончилось?

— Ошалевшие кооператоры со своими прихвостнями бросились к покровительствующим ворам, поняв, что с Джекки мускульной силой не сладить… Авторитеты, как заведено, благодушествовали в известной чайхане… После ритуального часового ожидания, в почетную комнату, отгороженную от остального мира пологом, впустили пострадавшего овощника. Конечно, председателя кооператива, а не лоточника. Предстать перед знаменитыми «паханами» — большая честь для простого смертного, в том числе и кооператора любого ранга. Председатель докладывал стоя, но таким тоном, словно валялся в ногах. «Я ведь всегда плачу вовремя, — ныл он, — и по договору, а сколько товару гниет, не продается… А тут среди бела дня грабят… Я просто в трубу вылетаю, уж лучше закрыться. И конфетники от его поборов, страдают… Мы так надеемся, что не оставите нас без поддержки!..»

— Да, дела у вас тут… И что же решили «паханы»?

— В то время, как решалась судьба Джекки, сам он, по его словам, накачивался морфием, и довел себя до полубредового состояния. Он сидел в теплом халате у окна с зажатым в руке пистолетом. А те, что должны были прийти за «Жигулями», на которых он приехал из лесу, все не появлялись. Вдруг без стука распахнулась калитка, и в сумерках замаячили человеческие фигуры… Джекки понял — это Шамиль, только он никогда не стучится, а статус «вора в законе» любого обязывает к гостеприимству… Шамиль умер сразу — пуля пробила сердце. Сгорбленный после несчастного случая на лесоповале, он, чудом выжив в лагерной больничке, озлобился на всех и вся. Лютовал нещадно, с наслаждением лично «уговаривая» недовольных и приговоренных… Вероятно, с этой миссией и пожаловал к Джекки, но тот опередил… Шедший сзади детина-телохранитель при выстрелах моментально рухнул наземь. Характерный булькающий хрип дал знать о том, что хозяин в его услугах нуждаться перестал. Выстрелов больше не было, но на всякий случай со двора он выполз по-пластунски. Там уже поджидал его тоже не собирающийся лезть под пули взбесившегося Джекки водитель. После этого Мустафин спокойно сдался сотрудникам милиции, подъехавшим на выстрелы… Тупое оцепенение от наркотиков и ужаса, сменилось полным безразличием.

— Прямо шекспировские страсти.

— Дальше больше… Находясь под следствием, месяцами Джекки обреченно метался по камере-одиночке, куда его посадили, чтобы оградить от самосуда… Срок заключения имел для него чисто символическое значение. Слишком заметной величиной в уголовном мире был плешивец Шамиль, чтобы его убийце позволили остаться жить… Во время суда небольшой зал был пуст — воровской мир игнорировал изгоя, одной ногой стоящего на том свете. Была, впрочем, еще вероятность, что они сменят гнев на милость и явятся в последний день — на объявление приговора… Но эта возможность осталась неиспользованной. Трое длинноволосых усатых парней, вооруженных автоматами, разоружили худосочный конвой, состоявший из малолеток, приковали солдатиков наручниками к креслам и благополучно скрылись вместе с Мустафиным.

— Совершенно бесследно?

— Полностью… Синие «Жигули», стоявшие у здания суда, до сих пор не найдены. Номер, само собой, фальшивый. Парики и, возможно, накладные усы свели на нет все усилия по созданию фотороботов. В недоумении не только мы, но и весь воровской мир — кто мог осуществить такую акцию. Сейчас Мустафин — отверженный, Каждый, имеющий отношение к воровскому «закону», должен если не лично его прикончить, то сообщить о его местонахождении «авторитетам». Он как граната с выдернутой чекой, зажатая в руке психопата.

— А ты не допускаешь мысли, что именно такой человек и нужен кому-нибудь?

— Не думаю. Вору связаться с ним — значит на влечь на себя ненависть дружков. А пользы от неуправляемой ракеты почти никакой, всегда зато есть опасность, что она накроет того, кто ее запустил. Причем, учти, Мустафин никому ни за какие деньги служить не будет. Не тот характер.

— А если в благодарность за освобождение?

— Это идея! — темно-карие глаза Уйгунова вспыхнули, — Если это так, то может сработать одна моя версия. Но об этом после. Что тебя еще интересует?

— Значит, перед тем как Мустафин объявился у нас в Гурьеве, здесь его…

— И близко не было, — подхватил капитан. — Обыскивать его дом — даром время терять. Как стоял опечатанный, так и стоит. Мы с него глаз не спускаем, но надежд, что хозяин объявится, никаких, а теперь, когда он в ваших руках — тем более, — улыбнулся Уйгунов.

— Он и в ваших был, — парировал майор. — М-да, Любопытная история.

— Она станет более любопытной, если я расскажу кое-что о братьях Жангалиевых.

— Ну-ка, капитан!

— Жайгалиев-старший, который арестован вами, пять лет назад купил в Ташкенте дом, где и поселился с двумя братьями. Оба сейчас дома. Почти никуда не выходят. Правда, сегодня младший ездил в магазин — купил буханку хлеба и ящик пива. Сам знаешь, на прилавках одни консервы из морской капусты.

— У нас тоже, — покрутил носом майор.

— Но их братья что-то не жалуют. Живут неплохо, хотя явных доходов нет. Правда, старший работает, или работал в кооперативе «Юлдуз», младшие — бездельничают… В хозяйстве две машины — «Москвич» и синие «Жигули», подозрительно смахивающие на те, что были использованы при похищении Джекки. Конечно, номера другие. Пробовали поэкспериментировать — пририсовывали парики и усы на фотографиях братьев — получалось нечто отдаленно похожее на лица участников налета. Но под такие доказательства ордер на обыск не получишь.

— Но после ареста старшего брата… — Именно!.. Надо срочно выезжать с обыском, а шо двое младших, напуганные задержкой «кормильца», могут уничтожить какие-то улики, если уже не уничтожили…

* * *

Сколько ни нажимали на круглую кнопку звонка на воротах — дом безмолвствовал. Между тем братьям деться было просто некуда — за домом следили.

Учитывая возможность вооруженного отпора, оперативники перелезли через забор с четырех сторон одновременно. На требование выйти наружу никто не реагировал.

Первым влетел в оказавшуюся незапертой дверь на веранду могучий старшина, и тут же распластался на полу, зацепившись за чью-то ногу и получив жестокий удар в глаз. Исмаил Жангалиев тут же стал у стены с поднятыми руками, шаловливо поигрывая пальцами. Он гостеприимно улыбался вбегающим оперативникам, стараясь не наступить на пистолет, выпавший из бесчувственной руки старшины на пол.

На высоком пороге комнаты, тоже с поднятыми руками, сидел младший брат. Это об его протянутые ноги споткнулся неосмотрительный старшина. Врезавшись затылком в косяк после неожиданного удара Жангалиева-среднего, он все еще находился без сознания.

Заполнившие веранду и комнату оперативники бегло обыскивали братьев.

— Вы, чем меня лапать, лучше олуха своего разоружите, а то он очухиваться начинает. Как бы ненароком кого-нибудь не продырявил, — насмешливо сказал средний брат, кивая в сторону старшины. Тот, словно в подтверждении слов Жангалиева, еще не полностью придя в сознание, судорожно нащупал лежащий на полу пистолет и нажал на спуск. Грохнул выстрел, старшина окончательно очнулся, рывком сел, недоуменно поглядывая то на оружие, то на грозящего пальцем Уйгунова.

— Не переживайте, гражданин начальник, жертв нет. За продырявленную стену счет не выставлю. Боюсь ущерба похуже, — потешался Исмаил.

— Почему вы оказали сопротивление? — спросил капитан.

— Какое же это сопротивление? Типичная самозащита. Мы думали, нас посетили обнаглевшие грабители, — притворная улыбочка плавала на лице Исмаила.

— Вам же кричали в мегафон, что это милиция!

— Ай-яй!.. Сказать все можно. Я вон соседа посылаю на три буквы, а он, чурка волосатая, жаловаться бежит. Знать бы, что власть пожалует — красный флаг бы вывесили. А то, понимаете, влетает верзила с пистолетом… Я только в последний момент сообразил, что такие быки могут только в милиции работать, да вот руку не смог удержать, — юродствовал Исмаил. — А теперь, — улыбка мигом слетела с его лица, — зачем пришли?.. Какие бумаги имеете?

— С обыском. Вот постановление.

— Ясно, — Жангалиев мельком взглянул на документ, — отдай это тому менту, что с пистолетом вломился, вместо больничного листа. С чем в сортир сходить я и без твоих бумажек найду. Ладно, работай, сыщик, пока твоя власть…

Младший брат, Закир, застыл в кресле, угрюмо уставившись в пол. Исмаил, выговорившись, устроился рядом, закрыл глаза, вытянул ноги и даже как будто задремал.

Пять часов кряду лучшие специалисты горотдела исследовали собственность братьев. Единственное, что внушило подозрение не столько розыскникам, сколько понятым — двум потертого вида мужчинам — были запасы съестного: икра в миниатюрных стеклянных баночках, крабы и прочие деликатесные консервы, ящик цейлонского чая, три ящика армянского коньяка. Но обвинить братьев в спекуляции не было ни малейших оснований.

Допросы, как и следовало ожидать, ничего не дали. Не только Исмаил, но и мрачный Закир откровенно смеялись над бездоказательными обвинениями. И не было ни одной, даже крохотной, улики. Многочасовая процедура снятия отпечатков пальцев по всему дому тоже не дала результатов. Влажной уборкой здесь не пренебрегали. Не то что «пальчиков» Мустафина, а и вообще никого из посторонних. Ни единого. Затворничество Жангалиевых подтверждалось. Отпечатки пальцев старшего брата, идентифицированные по старым дактилограммам, взятым из дела по ограблению ювелира, попадались редко. Попутно выяснилось, что наказание он отбывал в одной колонии, даже в одном бараке с Мустафиным, а попал туда при переводе с усиленного режима на строгий по приговору суда за попытку побега.

Разморенный жестоким ташкентским зноем, с ног валящийся от усталости, поздним вечером Корнеев вернулся в гостиницу. Наскоро приняв душ, он забылся тяжелым тревожным сном. Только многолетняя привычка заставила его подняться рано утром, чтобы не опоздать на самолет.

К его удивлению, в машине, присланной к гостинице, сидел капитан Рахим Уйгунов.

— Думал, проспишь — будить приехал.

— Так я тебе и поверил!.. Говори — что случилось?.. Мне какая-то чушь всю ночь снилась. И знаешь, только сейчас понял, какой же я дурак!..

— Погоди… Я тут тебе пару небольших дынек организовал. Тут, понимаешь, Алайский базар по дороге. Я и подумал — друг побывал в Ташкенте, а домой — ничего. Не годится.

— Рахмат, Рахим! — Корнеев приобнял капитана за плечи. — Кто бы еще придумал!

— Садись, а то опоздаем… Ты знаешь, я сейчас угадаю, почему ты себя дураком величал.

— Давай!

— Потому что еще на день в Ташкенте не остался. Шашлыки не попробовал. Плов. Манты, — Рахим хитро прищурился.

— Ох… — вздохнул майор. — Слушай, Рахим, я ведь действительно совершил ошибку, и может быть непоправимую… Когда ты мне выложил про Джекки, надо было срочно сообщить в Гурьев, чтобы его в одиночку перевели.

— А что, твои не догадаются?

— Кто его знает, но я-то, осел! Никогда не прощу себе…

— Да брось ты мучиться. Пока долетишь — я свяжусь.

— Спасибо, друг.

* * *

О возвращении своем Корнеев не предупреждал. Зачем? Старенький «жигуленок», надежно пришвартованный возле линейного отделения милиции, вряд, ли мог соблазнить угонщиков.

Домой заезжать было некогда. В управлении он тотчас же поспешил к Тимошину. Худое лицо: лейтенанта, когда он увидел в дверях кабинета своего начальника, как будто еще больше осунулось.

— Поздно! — выдохнул он вместо приветствия.

— Что поздно? — закричал майор.

— Поздно нас предупредили. Мустафин покончил с собой сегодня ночью.

— Не может быть!.. Сам? — заметался по кабинету Корнеев. — Это инсценированное убийство! Немедленно проработать версию соучастия охраны!.. Кто был в камере с ним?

— Игорь Николаевич, — устало сказал Тимошин, — все проверено. Но кто мог знать?.. Мустафин состоял в опасной банде…

— Я об этом и без вас знаю!.. Я спрашиваю — кто был в камере? — с яростью отчеканил майор.

— Двое. Такие, что пробы ставить негде. Клюев и Пашков. Первый из группы торговцев икрой. На нем — убийство: двух рыбинспекторов. Он мне заявил: «Сам порезался, змей. Эту тварь вам на меня, не повесить. Утром встал, а он дохлый валяется…» Клюев не новичок в блатных делах, знает цену каждому слову.

— А этот… как его?.. Пашков?

— Тоже в перспективе тянет на десятку. Не имею понятия, как с этим быть. Если убийство — той Клюев, и Пашков замешаны в равной степени. Да и за что они его могли убить?..

— Ладно. Сейчас мы самого Клюева попросим поведать, что там ему снилось. Поехали… Кстати, а что с таксистом?

— Пропал.

— Как пропал?

— Даже мать не знает, где он… Но она не особенно волнуется. Говорит, что он иногда по несколько дней домой не показывается. У какой-то девицы трется, а где она обитает — неизвестно.

— Ф-фу-у! Подарок за подарком. Вы в автопарке наводили справки?

Тимошин стал накаляться.

— Я сам туда дважды ездил. Диспетчер сказал что-то вроде: «А нам плевать. Вот когда еженедельную выручку вносить перестанет — поищем. Так что — ждите до четверга. А его личные дела нас не интересуют».

— Хоп, майли, — как говорят узбеки. Едем к Клюеву, пока и этот не наложил на себя руки, — усмехнулся майор, .

Тимошин промолчал. Гроза миновала…

Клюев — большеногий, рыжий, небритый, в ответ на предложение закурить сцапал со стола пачку сигарет и спички, аккуратно разместил их в кармане черной куртки и выжидательно уставился на Корнеева мутными заплывшими глазками.

— Клюев, я тут не собираюсь разводить антимонии насчет гражданского долга и прочего. Все это вещи дат тебя далекие. А интересует меня странное самоубийство Мустафина.

— Я уже давал показания.

— Насколько я осведомлен, ваша непричастности к гибели рыбинспекторов все еще не доказана?

— Что это — то «ты», то «вы»?… Давай уж на «ты», что ли?

— Ладно. Так вот, не такой уж ты и зверюга, каким хочешь казаться… Я одного понять не могу. Ты ночей не досыпал, на рожон лез, деньгами, не считая, сорил, подарки дорогие таскал. А теперь, когда тебе худо — некому и передачку принести?

— Почему же? — криво улыбнулся Клюев. — Ты вот мне сигареты и спички принес, И еще… Что это за сверточек там на столе?

— Сахар, — ответил недоуменно майор.

— Вот видишь, а ты говорил — некому. Но это все дешевка, зря денежки потратил.

— Мне на такие подарки государство выделяет, понял?

— Гражданин следователь, не лени люрбатого. Твое государство за копейку удушится. Среди всех воров — главный вор.

— Я вижу, у вас, Клюев, сегодня игривое настроение, — майор встал, подчеркнуто избегая смотреть на пузатый пакет на столе — эквивалент его июньского талона на сахар.

— Ты вскочил чего? — лениво осведомился Клюев. — Что, попал? Да не возьму я твой сахар. Вот сигареты оставлю. Не сдохну, тюрьма — не пустыня… Люди меня знают… А вот бабы — да, суки продажные, твоя правда… Сколько я им перетаскал! А когда червонец впереди замаячил — мигом кто куда… Если ты за меня узнавал, то понял, наверно, что дешевкой я никогда не был… А про этого, которого к нам в камеру подсадили… я скажу. Встречались, было дело. Я его сразу узнал… Про то, что Шамиля ухлопал — на весь Союз гремело. Блатной телефон пошустрее вашего ТАССа. И без брехни… И нашлись же твари, помогли ему бежать. Не поймали?

— Нет, — машинально ответил майор.

— Слабаки… Я этому Джекки, когда он появился, все выложил, что думал. А он стал молоть, что, дескать, не хотел, ничего в темноте не видел, стрелял в ноги, а по причине горбатости Шамиля — в сердце угодил… Ты-то веришь в этот бред?

— Слушай, Клюев, кто кого допрашивает?

— Я просто с тобой беседую. Как это у вас там — имеете право не отвечать на мой вопрос.

— Да нет уж, — отвечу. Думаю, Мустафин узнал Шамиля, и сразу понял, зачем тот к нему пожаловал. Поэтому и открыл огонь.

— Ия того же мнения. Хоть и с горбом был Шамиль, но похлеще любого культуриста… Какую силищу сгубил, паскуда!.. Ну, я и обрадовал Джекки, что наши, гурьевские, в восторге от его визита. Жаль, что камера такая тесная. Побольше бы народу, а то как его пришьешь, когда все на виду?

— И пришил бы?

— Не тот вопрос, — широкой ладонью Клюев провел по своему обросшему лицу, как бы снимая усталость. — Я этому Джекки общие понятия втолковываю, а он сидит и смотрит по-дурному, как обкуренный. С таким опасно ночь под одной крышей ночевать. Но и я не мокрая курица, чтобы со страху из камеры ломиться. Глянули мы в глаза друг другу — и все поняли… Ведь тот, третий — за меня. Ему во как надо поближе к «закону» притереться. Но все равно в такой компании вредно спать. Ну, мне не привыкать — тысячи ночей на Каспии проторчал… словом, встает Джекки под утро — и за тапки, подошву отдирать. Я глаза полуприкрыл и смотрю: знаю, что блатные в тюрьму в подметках проносят. Достал он бритву, на ладонь бросил, вроде бы даже понюхал, Я уже прикинул, куда бить, когда он ко мне нагнется. Нары-то рядом… Смотрю — лег… Заворочался, застонал. Потом выругался и пробормотал вроде того, что, будь оно все проклято, вытащил из-под себя руку и начал вены полосовать… Бритва, — Клюев сглотнул слюну, — видать, острая была — он почти и не мучался… Лучше бы мне, паскуда, дал сначала побриться, а то выдают одну «Неву» на троих. Как кабан, щетиной оброс… Хоть бы уж в тюрьму перевели… Посодействуйте, а?.. Ведь девятые сутки в КПЗ, совесть надо иметь!

— Я тебе, Клюев, помогу, раз уж так в тюрьму не терпится. Но интересно: неужели ты такой толстокожий?.. Ведь человек рядом кончался. Из ваших…

— Был из наших, — мрачно перебил Клюев, — да сплыл. А насчет жалости, — оживился он вдруг, — когда вены режешь — держи руки в воде, лучше в теплой, тогда и боли нет. Ну, поганить питьевой бачок ему бы никто не позволил, а вот в парашу — милости просим… Хоть с головой. Как раз не остыла с вечера…

— Оставь, Клюев, ты эту чернуху для камеры.

— Не злись, начальник. Где с человеком и поговорить по-человечески, если не в тюрьме. Ты что, недоволен беседой?

— Да нет, в общем, доволен, — вполне искренне заверил майор.

* * *

Тимошин ждал на улице в машине. По выражению лица майора он понял, что посещение Клюева оказалось небезрезультатным.

— Ну, как? — спросил он.

— Относительно… — усаживаясь за руль, сказал майор. — Теперь я окончательно уверен, что Мустафин — самоубийца. Ты, однако, не радуйся — ошибку-то мы все равно допустили. В одиночке он вряд ли бы решился.

— Почему?

— Собственно, это Клюев своими разговорчиками довел его до такого состояния. Но с него — взятки гладки… Слушай, Юра, — майор лукаво взглянул на лейтенанта. — Мвжет, используем немного служебного времени в шкурнических целях?

— Что, в сауну махнем?

— Ну, нет, — отмахнулся майор, — В багажнике лежат две великолепные узбекские дыни. Одну завезем к тебе, другую — ко мне, а потом заедем в больницу к раненым.

— С чего бы такие дары? Вроде я не заслужил.

— Я тоже. Идиот, не сообразил позвонить из Ташкента…

Через час они были в больнице.

— Как там наши подследственные, не надумали дать какие-нибудь показания? — облачаясь в белый халат, спросил майор.

— Трудно сказать. Как ни странно, я больше рассчитываю на Жангалиева. Фришман при всяком мало-мальски серьезном вопросе только закатывает глаза, якобы от слабости.

— А ты не расстраивай товарища председателя. Помягче надо с. Борисом Ильичом. А что Жангалиев?

— Врач заверил, что сегодня должен прийти в сознание… Ну, ладно, мне к Фришману налево, а вы попытайтесь добиться у медицины разрешения на допрос. С ними труднее, чем с прокурором… А вот и наш доктор, легок на помине, — Тимошин кивнул головой на седовласого величественного человека в ослепительном халате, спускавшегося по лестнице со второго этажа. — Все, я побежал, вы уж тут сами…

Корнеев пошел навстречу седому.

— Добрый день, Иосиф Аронович. Майор Корнеев. Я по поводу нашего пациента.

— Печально, но факт: что-то в последнее время у нас с вами многовато общих пациентов. Кого вы имеете в виду?

— Жангалиева.

— Его состояние, — Гофман поверх очков изучающее посмотрел на майора, — в целом не внушает опасений. Когда его доставили к нам, я опасался худшего.

— Значит, его уже можно перевести в тюремную больницу?

— Я понимаю, что для вас накладно держать здесь охрану, но я бы посоветовал еще денек подождать с транспортировкой.

— Я рад, как бы это «и звучало, за Жангалиева, однако хотел всего лишь переговорить с ним. А раз прогноз такой оптимистический, то, пожалуй, завтра и займемся его перебазированием.

— Буду весьма признателен. Идемте. Ваш террорист занимает отдельную палату, а у нас хронически не хватает мест и для приличных людей, — заметил Гофман. — Здесь, — он открыл дверь. — Нравится?

Комнатенка была темновата, серые панели поглощали и без того слабый свет.

— Недурственно, — пробурчал майор. — Извините… — он мягко отстранил Гофмана и закрыл дверь перед самым его носом.

Взгляд Жангалиева из-под сплошных бинтов был вполне осмысленным. Похоже, что в отличие от Фряшмана, он не собирался спекулировать положением больного.

Лейтенанта, стоявшего у окна, Корнеев попросил пойти прогуляться по коридору, а сам присел на стул у изголовья подследственного.

— Не стану скрывать, Жангалиев, тяжести вашего положения. И обещать ничего не буду. В компании с опаснейшими преступниками вы натворили такого, что отвечать придется по полной строгости закона. Как бы это ни звучало, но жизнь вашу может спасти только чистосердечное признание… Времени для раздумья у вас было достаточно. Нам уже известно многое… Достаточно сказать, что я только что из Ташкента.

— Не валяй Ваньку, — прохрипело из-под бинтов. — Я ведь видел тебя… вас, при задержании. Ташкент — не ближний свет.

— Тем не менее, у нас накопилось столько фактов, что картину преступления можно составить и без вашего участия.

— Не тони волну, — откашлялся Жангалиев. — Фролов в морге, Джекки будет молчать. Я — последняя ваша надежда, — карие глаза его оживились, в них мелькнул злорадный огонек. — И если вам нужны показания, то мне нужны гарантии.

— Чего? — майор задал вопрос неожиданно, так, что раненый вздрогнул.

— Жизни, — выдохнул он. — Хотите верьте, хотите нет, но лично я никого не убивал.

— Вот и рассказывайте. Чтобы чужая вина к вам не прилипла. И зря вы думаете, что Мустафин будет молчать потому, что ему якобы все равно не уйти от смерти. Здесь, вдали от ташкентских «авторитетов», он отбудет срок, а через какое-то время еще и в гору пойдет за свои заслуги в блатном мире. Так что его стремление все свалить на вас, выставить вас главарем шайки — вполне объяснимо. Суд, конечно, примет к сведению раскаяние. Но раскаяние того, кто признался первым, не дожидаясь, пока следствие припрет его к стенке фактами и показаниями сообщников.

— Сладко поешь, майор, — снова вздохнул Жангалиев. — А вот гарантии твои слабоваты.

— Зачем торговаться? Я мог бы наобещать с три короба, но приговор-то не от меня зависит… А жизнь будет спасена, если убедительно докажете свое неучастие в убийствах.

— Ладно… — после минутного размышления проговорил Жангалиев. — Включайте диктофон, чего там… Что раскалываться придется — я загодя просчитал. Жутко увяз.

— Тогда начнем, — майор нажал клавишу.

— Только я буду медленно… Мне еще трудно говорить.

— Хорошо. Не волнуйтесь.

— В воскресенье мы с Джекки прилетели в Гурьев за флизелином.

— Как встретились с Мустафиным?

— Не ушурупаю? О чем это вы?

— Если решили, так говорите правду. Или мне напомнить, как вы стояли у двери в зале суда с автоматом при похищении Мустафина? Вас опознали по фотографии, отретушированной париком и накладными уса ми, — пошел напролом майор, хотя в Ташкенте Рахим говорил лишь об отдаленном сходстве.

— Учча! Ачча!.. Ну, стоял… И скрывать не собираюсь. По сравнению с тем, что вы мне шьете — это детская шалость… Я тогда же и паспорт на имя Мансурова Джекки сунул.

— Где паспорт взяли?

— У знакомых карманников купил… Черт-те когда. Сам понимаю, что дуру слепил, когда согласился его освободить. И братьев под удар поставил… Надо же, против «закона» пошел!.. А что я мог поделать?.. Он мне в лагере жизнь спас. Не побоялся ни ножа, ни «авторитетов». Джекки тогда и сам никто был. Это потом его слово силу набрало. Трудно он поднимался… Из-за меня на рога полез. Я тогда поклялся — что бы ни случилось с этим человеком — жизнь за него отдам…

— Но вы же не один рисковали!

— Про братьев ничего показывать не буду. Они в других делах не замазаны, а налет на суд все равно не докажете… Да и зачем вам чужая территория… Не на вас ведь висит?

— Этот вопрос пока оставим открытым. Дальше. О Фролове.

— В апреле в Гурьев я прилетал один. Жил у Фролова. Как и договорились, Ачкасов приезжал к нему домой — так распорядился наш председатель. Когда Ачкасов попросил авансом половину денег, Фролов поручился: «Дай. Он нормальный торгаш. Дом имеет, и вообще — бегать от нас не станет. Понимает, что мы его и на дне морском достанем… Я отвечаю». Я тогда подумал — а кто за тебя ответит, но ничего не сказал и пятнадцать тысяч отвалил… Похоже, что Ачкасов через Фролова блатным долю отстегивал.

— Вроде как Ахмедов в Ташкенте — через вас.

— И все-то вы знаете. Не отрицаю… Дома мне теперь места нет. Узнают, кто Джекки побег сварганил — не помилуют…

— Ближе к теме.

— Утром встретил на стоянке у вокзала «Камаз» с флизелином. Перемерять не стал — в таких делах не размениваются… Зато Ачкасов деньги мусолил долго и нудно. На купюру не сошлось. Думал по второму кругу пойдет… Все-таки дерьмо народ — торгаши… Накладную мне выдали, в машину посадили — и пошел я крутить баранку по трассе. Ехал спокойно. Правда, на одном перегоне какие-то бродяги на дорогу вылезли. Подвези! Просто под колеса ложились. Ну, когда там разбираться, если в машине товару на двести тысяч. Не сойди с трассы эти «тормозильщики», передавил бы, как мух…

— Верю.

— А что делать, вы же с преступностью паршиво боретесь.

— И тут мы виноваты?

— Ну. Остановят, груз отберут, самого в песках зароют. Никто и не узнает, где… Пригнал, значит, я машину в Ташкент — и с ходу переродился… стал честным трудом на хлеб зарабатывать… Знаю, что нехорошо. А что делать?

— И обратно отгоняли?

— Что я — шестерка? Назад попер ее наш кооперативный шофер. Это только к товару «чеетняков» подпускать нельзя.

— Сколько раз на машине из Гурьева сырье привозили?

— Матерью клянусь — один. Второй — это уже сейчас… Я сказал Ахмедову, что возьму напарника, а то опасно на дороге. Работают какие-то щенки без понятия, авторитетов не признают…

— Ахмедов спрашивал, с кем едете?

— Нет. Ему это до фени… Ему флизелин нужен.. И денег на двоих дал. Конечно, если б знал, что беру Джеки — в штаны бы наложил. Трус он, а к блатным делам липнет… Все расспрашивал меня, интересовался воровскими законами, братвой. Смех, да и только — и хочется, и колется…

— Когда вы прилетели?

— В воскресенье.

— Восьмого мая?

— Точно… Восьмого. В семь вечера. Пока тачку поймали, то-се, в восемь подрулили к Фролову. В гостиницу и не пытались. Джекки хоть и с документами, а все же лучше не светиться. Встретил Фролов нормально. По-своему неплохой парень. Мы планчика привезли, курнули… Азия! Разговор пошел, а там и поплыли… Была у меня мысль Джекки в Гурьеве пристроить, во Фролов вдруг заговорил об убийстве Шамиля, грозился, если встретит того, кто пришил — своими руками задушит. Значит, и здесь не выйдет. Сник мой дружок, потом обдолбился и уснул…Мне нельзя было — ждали Ачкасова. Объявился он, и требует не половину вперед, а все. «Не верите, — говорит, — будьте здоровы!.. Всегда найду, куда товар сплавить. По нашим временам: сырье — золото. И вообще, опасаюсь. Вы — блатные, я — торгаш. Вам меня кинуть — только зачтется… А чего, собственно? Вот ключи от машины, номер вы знаете. Документы в кабине. Решайте!» Ох, и не хотелось же мне на ночь глядя деньги отдавать… Вот и не верь после этого приметам… Тридцать тысяч как копейка! Еще и Фролов возник: «Ты чего? Деньги как в банке. Будет стоять ваш трайлер, как обычно, у вокзала. Я отвечаю». Когда мы утром на условленном месте прождали четыре часа, то поняли, что дело плохо. Остался я на месте, а Фролов с Джекки по Гурьеву кинулись. Вычесали все, что только можно. А я стоял, как статуя, пока в восемь они меня не подобрали. Уже и мент коситься стал… То, что Ачкасов с деньгами забежал, узнали ближе к ночи.

— И что вы думаете об этом?

— Может, для вас он и утонул. Хотя вы тоже не фрайера. Ну, кинул, падло, своих дружков, а нас-то за что?.. Фролов аж почернел: «Найдем гниду — на куски порвем. Убивать сразу не будем… Бабок этот „Сатурн“ накосил немало. Все возьмем…» Джекки тоже: «Будем вместе искать. Ты за него ручался, ты за него и ответишь. Как только деньги у нас — мочить надо крысу. Я закаялся: живых свидетелей; оставлять. Сам оформлю ему командировочку…» Фролов даже не обиделся. Когда люди свои, е понятием, то и слова стреляют…

— С чего начали поиск?

— Перво-наперво утром подъехали к бабе Ачкаеова.

— К жене, что ли? — притворился непонятливым майор.

— К какой, к лешему, жене. К Светке Коробовой.

— Продолжайте.

— Выбрали время, когда работяги по заводам расползлись — мало ли как дело повернется, — и к ней. Во дворе собака большая, овчарка. Да только Светка сама ее упрятала, когда нас увидела. У Джекки глаза — что там твой Кашпировский — почище пистолета. Вошли мы в дом… Стала темнить, что ничего о сырье не знает, сама осталась без гроша. Хотели кончать, а она в ноги: «Мальчики, милые, что хотите, только не убивайте.» И вьется ужом, из халата выскакивает Мне без разницы… А вот Джекки после тюряги потешился… Искусница… Почуяла все же, что мы ее потом. все равно замочим, и опять к нам: «Ребятки, милые, клянусь, ничего про Леню не знаю… Я вам дело дам. У подружки моей компьютер: дома. Она на мой голос откроет, а вы возьмете…» Но когда сказала, что еще и жать там, я запротестовал. Джеки конечно, все едино — двоих или пятерых, но мне-то никакого интерес». В: общем, пощадили мы ее: А тут, как на грех, ее подружка в тот же день компьютер в магазин отволокла. Чтобы та без нее денег не получила, Светка уболтала ее насчет квитанции. А Джекки пообещал, что в случае успеха она получит долю. На следующий день, в среду, проведал я комиссионку, компьютера на полке не было. Навел справки… Оказывается какой-то полоумный уплатил за этот ящик тридцать тысяч. Знал бы в лицо кретина, который по улице шляется с такими деньгами… Вечером втроем решили навестить Светку, сообщить, что и как, но по «Волге» у калитки поняли, что у нее гости. Причем, ненадолго, иначе бы машину загнали во двор… Когда подошли поближе, я чуть не офонарел — «Волга»-то Ачкасова! Неужто так обнаглел, что уже и по городу разъезжает?.. Даже номера сменить поленился! Откуда нам было знать, что в результате каких-то ихних комбинаций на бывшей ачкасовской машине теперь Фришман катается? Это нам Светка потом рассказала… А тогда мы посоветовались и решили подождать Ачкасова на улице. Первым вышел кладовщик, который после Нового года нам со склада отходы отпускал. Мы к нему. Он упирался, не хотел к нам садиться. От него-то мы и узнали, что Леньки там нет, а остальные бухают. Тогда мы его, плешивого, за жабры и на природу… Не сразу сообразили, какого дурака сваляли — надо было у Светки всю компанию накрыть… Ну, Фролов и Джекки отыгрались на кладовщике. Я им говорил, может, ну его на… Да куда там!.. Их разве переспоришь…

— Вот вам и смягчающие обстоятельства… Не устали?

— Мне не положено. Я от смерти себя спасаю.

— Тогда продолжим.

— Фролов все места за городом, где можно «спокойно поговорить», наперечет знает. Видать, пользовался. Век бы мне его не встречать. Я и так жил — не тужил. И сроду никого на куски не резал… А он как с цепи сорвался. И так ведь кладовщик сказал все, зачем же бить?.. Ну, а когда они от него отвалились — тот уже был не жилец… Кончили… А чего добились? Флизелина как не было, так и нет… Кладовщик сказал, что в понедельник в семь утра Ачкасов лично вывел со склада груженый «Камаз». Больше ничего не знал. Потом о деньгах своих вспомнил. Закопал, говорит, на садовом участке, справа от бочки с водой. Хотел за них жизнь свою выкупить. Предложили ему прокатиться туда. Тут он заскулил, что на участок лучше утром, в темноте плохо видно, сторожа ругаются, когда ночью приезжаешь. Фролов в раздражении и ткнул его ножом, а кладовщик от испуга дернулся не в ту сторону, ну и печень ему пропорол. Лежит, хрипит… Не тащить же его в машину — все запачкает.

— Значит, вы утверждаете, что Юлеева убил Фролов.

— Он, кто же еще.

— Ну, а дальше?

— Как только рассвело, поехали мы на дачный участок. Сторож еще спал. Открыл нам и убрался. По номеру участок нашли, бочку с водой, место. Поработали честно, а главное — бесплатно. Ничего не нашли. Потом решили, что не с той стороны. Копнули еще — шиш! Я уже тогда подумал — пора рвать когти. Деньги-деньгами, а свободы жалко. Жизни жалко!

— Что, жить захотелось?

— А то! Стал бы я тут перед вам распинаться!.. Если честно, то подействовало на меня убийство — жуть!.. Денег не нашли, а человека угробили. И домой без сырья возвращаться неохота. Уж какой ни есть мой председатель обсос, а найдет, к кому обратиться, чтобы вернуть свои кровные. И кому жалеваться… Деньги брал, товар привезти обещал, долю имел?.. Держи ответ. Кинули тебя — плати!.. Не будешь уши развешивать. А платить-то и нечем.

— Не прибедняйтесь. Я ведь был у вас дома.

— Так что, прикажете братьев по миру пустить? — Вы, конечно, нашли выход? — С утра опять подались к Светке. Часа два выхаживали — нет ли слежки… Первым пошел я — как незасвеченный. Фролов с Джекки пообещали, что если какая подлянка заготовлена, то проживет она недолго… Будто мне от этого легче… Но нет — все путем. Отсемафорил… Сказали Светке, что компьютер продан. Тут она странно себя повела… После того, что с кладовщиком произошло, была тише воды — подыхать не хотела. Но когда решала как у комиссионки деньги будем брать, забылась и ляпнула — мне, мол, надо думать, ничего не обломится. Голос прорезался. Ее кстати, никто кидать и не собирался. Дала наводку — получи, что положено… Мы не крысятники, чтоб зажиливать долю… Джекки ей это спокойно объяснил, а когда она успокоилась и совсем себя блатной почувствовала, он как рявкнет: «А теперь раздевайся, сука! На колени!..»

— Жангалиев, вы отклоняетесь…

— Это я там уклонился, даже Фролов не выдержал — оскоромился… А мне страшно было после Фролова. Он «колется» чем не попадя, еще СПИД подхватишь.

— Вам что, Жангалиев, нечего больше сказать?.. Тогда я выключаю диктофон, будем прощаться.

— У Светки не задержались — неровен час, застукают. Поехали к Фролову. Подымили планчиком. Потом Фролов с Джекки ширнулись омнопоном и начали отъезжать. А передо мной лицо кладовщика маячит. Как вспомню его, тошнота к горлу подступает, душит…

— Где Фролов брал наркотики?

— Когда я увидел у него в кухне почти полный стакан сухого морфия, то, хотя и не принято, поинтересовался — откуда? Он говорит: «Кинули одних торгашей». «Как кинули? За такой шмат и безрукий будет до последнего отстреливаться!» «Ха, запросто! Выследили хавиру. Зашли. Стволы наставили, для разговору — очередь в потолок… Сами отдали…» Вот так. Двести граммов по пятьсот рублей — как ни перемножай, все равно сто тысяч. Но дело опасное. Наркотиками тоже не ангелы торгуют.

— Кто покупал у Фролова наркотики?

— Они как-то не докладывали. Но думаю, что люди свои. Правда, вертелись и какие-то пацаны, довольно бойкие. В основном Фролов раздавал морфий братве, не жалел. Кому грамм, кому пять, кому десять… По заслугам. Царский подарок. Они за него готовы любому голову открутить.

— А вы кололись?

— В тот вечер и я не выдержал. Шприц был одноразовый. Второй раз в жизни… Захорошел… О чем-то говорили — вспомнили «Сатурн», и захотелось пощупать, что там и как…

— Наметили следующую жертву?

— Да… Адрес Сербаева дал кладовщик, а Светка подтвердила… Улицу нашли быстро, залезли во двор. Видим — хозяин в беседке со стаканчиком милуется. Он даже толком и удивиться не успел — Фролов брызнул «Черемухой», а я только тело подхватил. Здоровый буйвол — втроем в машину затаскивали… Зажали его на заднем сидении с двух сторон, баллончик наготове. Пока ехали, все отдышаться не могли. Хорошенькое дело — после омнопона тяжести таскать… Уже около дома Фролова Даулет зашевелился. Джекки сдуру хотел опять «Черемухой» — в машине-то, кретин! Вот уж повеселились бы… на том свете. Я его еле перехватил. Вот и все мои действия.

— Вы хотите сказать, что при всех убийствах оставались пассивным наблюдателем?

— Можно и так. Правда, было, врезал разок Даулету, когда он попер с такими матюгами, за которые в лагере ему бы кальсоны порвали.

— А здесь, на воле, вы его пощадили? — криво усмехнулся майор.

— Да нет… Когда его кончали — я отвернулся.

— Кто?

— Джекки… Всю пятницу в подвале проваландались. Про флизелин он поначалу помалкивал. Но когда Фролов его ногтями занялся — сломался. Сказал, что машину с сырьем мусора замели. Клялся, что подробностей не знает, у председателя надо спрашивать… Жаль, не с того конца дернули. Фришмана б сразу…

— Да. Ошибочка вышла, верно.

— Сами видите — все выкладываю.

— Вам ничего другого и не остается. А жалеть, собственно, и не о чем. Сырья бы вы все равно как своих ушей не увидели.

— Так мы об этом только от Даулета узнали. Ну, так председатель бы мошну растряс. У него, пожалуй, больше, чем у этого алкаша.

— И до его сбережений добрались?

— А то! После всего он готов был и ноги целовать, и деньги отдать… Согласился написать цидулку жене, чтобы она нам весь наличман отстегнула. Две тысячи, смешно сказать. Мы поначалу решили, что он издевается. Потом видим — нет, так и есть. Решили из-за мелочи не светиться перед его будущей вдовой.

— Получается, Сербаев был обречен?

— Много лишнего знал. Но я всегда не терпел насилия.

— Это уж позвольте с вами не согласиться. Разве на падение на Троепольскую у комиссионного магазина — не ваших рук дело?.. Что это, если не насилие?

— Мне поручили ограбить эту девку только потому, что для прикрытия я не годился. Стоять с оружием наготове и шлепать того, кто встрянет — не по мне. Хорошо, что все было чисто сработано. Не люблю я крови. И не хочу. А так… Ну, подумаешь, стукнул эту подстилку по голове, выхватил сумку… Еще заработает. Хватит на ее век бедуинов, — глаза Жангалиева вспыхнули, он тяжело задышал.

— И сообщницу свою не пожалели?

— Договорено было. Правда, тут я в горячке переборщил. Она и завалилась. И было за что! Занюханные четыре штуки!..

— Как было организовано нападение?

— Со стороны двора, через который я рванул с сумкой, Фролов меня прикрывал. Его «Волга», конечно, но с другими номерами. Он даже нашлепку «такси» сверху пригорбатил… Когда в машине я открыл сумку и увидел, сколько там денег, у меня от злости перед глазами все поплыло. Ну, думаю, встречу Светку — разорву пополам. Не могла, стерва, когда утром звонила, выяснить, что локш тянем.

— Вы полегче е выражениями. Слыхивал. Не действует. Давайте ближе к делу, а то меня медицина поторопить может.

— Куда уж ближе. Проторчали выходные у Фролова. Курили… Потихоньку и я на иглу присаживался. Не ихними, конечно, лошадиными дозами. А что делать?.. Перед глазами тюрьма стоит. Свалить бы из города, да некуда. В Ташкент без сырья и с долгом в сорок тысяч и соваться не думай. Джекки тоже в безвыходе. Не сегодня-завтра узнают гурьевские, кто он такой, сам Фролов и пришьет. А меня прицепом. Только и оставалось, что за Фришмана приняться… Вот кого-кого, а пузатого убивать никто не собирался. Они с Фроловым давние знакомые, вместе щупали казну. Да и краденое купить Борис Ильич был не дурак. Короче, сам замазан — с доносом не пойдет.

— И не побоялись? Ведь за его домом была слежка?

— Нутром почуяли. Потом с утра в «Сатурн» заехали. Я представился милиционером и узнал, что Фришман будет днем. Притаились за углом, в тенечке. Скинул я пиджак, галстук развязал — от жары все лицо пот заливает…

— Короче.

— Понятно. Фришман подрулил один. Какие-то «Жигули» проскочили. Пошарили глазами — вроде чисто… Взяли его у калитки. Объяснили, что нужно прокатиться.

— А ухо отхватили в качестве платы за проезд?.. Не хотел бы я оказаться вашим пассажиром. Впрочем, это уже никому не грозит.

— Считаете, что вышка мне маячит?.. А за что? — заволновался Жангалиев. — За ухо ворюги!? Да он натаскал у государства миллионов больше, чем у вас звездочек на погонах.

— Так у меня всего одна, — улыбнулся майор.

— И одного хватит… Но я же никого не убивал. У Джекки спросите. Он на меня вешать не будет…

— А к чужим деньгам, значит, не прикасались? Фришмана не уговаривали поделиться?

— Они такие же чужие, как и мои. Грамотно украдены — вот и все. А я так не умею. Теперь, конечно, что — все на меня, — губы у него задергались. — Все подпишу… Только подтвердите, что сам рассказал. Мне же только тридцать… — Жангалиев глухо всхлипнул.

На звук в палату заглянул охранник. Корнеев позвал его. Вслед за ним в дверях показался Гофман. Заметив егоукоризненный взгляд, майор выключил диктофон и стал собираться.

— Мы кончили, Иосиф Аронович, все, ухожу. Не буду расстраивать вашего больного.

— Нет, нет, спрашивайте, я скажу, — Жангалиев сделал слабую попытку приподняться.

— У нас с вами еще много бесед впереди. Тем более, что скоро вас переведут к нам.

Покинув палату, майор спустился в вестибюль, где егоуже поджидал Тимошин.

— Как там Фришман?

— По-прежнему.

— Не желает, значит, Борис Ильич исповедоваться? А зайду-ка я к нему, задам пару вопросиков.

— Заговорил Жангалиев?

— Еще и как! Ты подожди. Может, понадобишься.

— Ладно.

Первое, что увидел Корнеев, войдя в палату, были глаза Фришмана. Белесые, выкатившиеся из орбит, остановившиеся. Рот был полуоткрыт, в углах еще пузырилась слюна, словно председатель «Сатурна» собирался выкрикнуть что-то, но внезапно в изумлении остановился. Он не дышал.

Диагноз был однозначен. Один из свежих уколов на локтевом сгибе оказался роковым. Вместе со смесью глюкозы и сердечных средств в вену были введены оказавшиеся гибельными пара кубиков обычного воздуха. Сердце остановилось, почти мгновенно…

Гофман сокрушенно жаловался майору:

— Господи, напасть-то какая!.. Что же теперь будет? Чудовищно!.. Раненого, доверившегося медицине, добивают на больничной койке. Теперь поползет по городу, как в недоброй памяти времена: «Убийцы в белых халатах!», И ведь ваших сотрудников, товарищ майор в этот момент в больнице хватало!

— Ну что ж, Иосиф Аронович… Это к лучшему. Пойдем по горячим следам. Тимошин, — обратился он к стоявшему рядом лейтенанту, — вызывайте подкрепление и займитесь списочным составом. Выясните, кто из медперсонала входил в палату.

— Вы подозреваете моих работников? — спросил Гофман, когда Тимошин ушел.

— В первую очередь. Незнакомого Фришман к себе бы не допустил. Не говоря уже об инъекциях… За последнее время он приобрел столько деятельных и опасных врагов, что ему приходилось соблюдать крайнюю осторожность.

— Но ведь факт, — занервничал Гофман, — что после посещения палаты вашим сотрудником, никто больше живым Фришмана не видел.

— Кроме убийцы, — хладнокровно заметил майор. — А я убедился, что в больнице порядок таков, что человеку в белом халате, тем более женщине, ничего не стоит проникнуть в любую палату.

— Ну, мы не исключение, — обиженно поджал губы Гофман. — Вы полагаете, что за три дня пребывания Фришмана у нас, среди медперсонала был сформирован заговор с целью его уничтожения?

— Эту версию тоже нужно проверить. А пока… Иосиф Аронович, что вы знаете о соседе Фришмана по палате?

— Он-то как раз полностью исключается. У него перелом двух ребер, трещина основания черепа и изрезанные стеклом ягодицы.

— Где это его так угораздило?

— Повздорили с дружком. Подрались… Разбив стекло, выпали со второго этажа, где находилось кафе. Дружок отделался легкими царапинами, а этот — у нас.

— Вы мне не поможете переговорить с ним?

— Попробуем, — пожал плечами врач, — но за успех не ручаюсь.

В палате Корнеев много времени провел у кровати тяжело больного, за состоянием которого неотрывно следил Гофман. В сознание парень приходил редко, но в эти промежутки кое-что соображал, роняя обрывочные слова:

— Про укол… Он спросил: «Что так рано сегодня?.. Вы такая прелесть, что дух захватывает…» Я хотел, — парень облизнул пересохшие губы, — глянуть на эту прелесть… Не могу повернуться… А Боря разливается. «Выпишусь — вы должны мне свидание… Ваша головка солнышком освещает мрачную палату…» Что-то, вроде этого, а может, путаю… приснилось, — парень отключился, Гофман дал тревожный знак, что пора заканчивать.

Томившиеся у кабинетов, и процедурных больные и не подозревали, что в стенах больницы идет лихорадочная охота. Тимошина майор нашел в кабинете, специально для него выделенном. Он уже вызвал к себе нескольких медработников, но допрос, еще не начинал.

— Докладывай, Тимошин.

— В интересующий нас отрезок времени в больнице находились сто четырнадцать медработников, из которых тридцать восемь не имеют убедительного алиби, то есть никто из коллег или больных не может засвидетельствовать их местопребывание. Их-то я и вызвал в первую очередь.

— Нормально. Есть дополнительные данные. Особенно внимателен будь к блондинкам. Сосед Фришмана по палате подсказал…

— Хорошо, что у нас Казахстан, а не Прибалтика.

— Наши тоже хороши. Кто это сказал — если женщине нечем заняться, она либо красит волосы, либо переставляет мебель… Давай, приглашай.

— По цвету волос?

— Всех подряд. А я к прокурору — и за Коробовой.

* * *

В отношении того, что не миновать разноса со стороны начальства, Корнеев не сомневался. И заслужил: просчеты сменялись просчетами, ошибки громоздились на ошибки, а в результате — новые жертвы. Труп Ачкасова — единственного серьезного фигуранта по делу — так и не найден. Толстяк-таксист не годится на роль изворотливого убийцы. Хотя, чтобы воткнуть шприц в вену, особой изворотливости не требуется. Белокурая сестра могла попросту сделать предыдущий укол, или вовсе померещиться прикованному к постели свидетелю. Как бы то ни было, а для одной блондинки уж точно пришла пора.

Впрочем, ехать за Коробовой не пришлось, но санкция прокурора пригодилась. Светлана Николаевна объявилась сама, точнее — была доставлена в управление еще до того, как Корнеев успел выйти из кабинета.

Наблюдение за ее домом принесло, наконец, плоды. Пухлый водитель, выбравшийся из лихо затормозившего такси, успел сделать от калитки вглубь двора только несколько шагов. Овчарка, притаившаяся за кустом, ринулась на него, оскалив пасть. Она успела рвануть таксиста за бедро, пока его не спасла хозяйка, выскочившая на крыльцо с отчаянными воплями.

— Еще немного, и пришлось бы стрелять, — докладывал стажер, дежуривший в наблюдении. — Не ждать же, пока загрызет толстяка… Короче, доставили сюда обоих — и хозяйку, и таксиста. Фамилия — Кельбаев. Его сейчас перевязывают. С женщиной будете говорить? Она в коридоре. Или не надо было трогать?

— Зови.

Белокурая, в ярком гриме, Коробова кокетливо уселась на скучный казенный стул, смирно уложив на колени пухлые руки.

— Игорь Николаевич, миленький, я так перепугалась, так перепугалась… в дом какой-то громила ввалился, а за ним еще, еще… Я же не знала, что это — свои… Думала, бандиты… Я ведь и в магазин теперь редко выхожу. Если б кто шепнул, что меня охраняют, я бы по-другому себя вела:

— Не сомневаюсь, — сухо бросил майор.

— И давно мне такая честь?

— Дольше, чем вы предполагаете. И ваши встречи с троицей гостей для нас не секрет.

— О чем вы говорите?.. Троица… масленица… — улыбка на ее лице утратила игривость. — Что происходит?

— Этих убийств могло и не быть. Если бы вы, Светлана Николаевна, не побоялись и сообщили нам о появлении бандитов.

— Ну да, вам легко рассуждать!.. А Юлеев!.. Да когда я узнала, что с ним сделали…

— То же, что и с Даулетом Сербаевым.

— — А что, требовалось, чтобы и со мной?

— Кого вы испугались? Швали — наркоманов, насильников, которые действуют исподтишка, а при виде милицейской фуражки не знают, куда бежать! Не оружием они сильны, а тайным страхом и пособничеством вам подобных.

— Как у вас все гладко!.. Насильников?.. А что же вы, если следили за мои домом, не вступились за меня? Допустили, чтобы надо мной надругались!..

— Сейчас не время дискутировать. Не до этого… Можете подать заявление об изнасиловании. Преступники пойманы, уверен, что отпираться они не будут. Допускаю, что в чем-то мы и ошиблись.

— В чем-то!.. — передразнила Коробова. — Делаете вид, что все знаете, а доказательств-то и нет, — пошла она в наступление. — Я этих бандитов никогда не видела и говорить об этом не желаю.

— Не настаиваю. Но ваш дом буквально усеян отпечатками их пальцев… Соседи показали, что видели, как все трое заходили к вам, оставив машину в переулке, а вы собаку придерживали. И их показания в сумме перевесят запирательство даже такой гостеприимной хозяйки, как вы. Кстати, Жангалиев просил узнать, как там его рубашка, которую он оставлял вам зашить и постирать, готова?

— На кой черт она мне?

— Светлана Николаевна, поймите меня правильно. Чем доброжелательнее, откровеннее вы будете со мной, тем меньше времени будет пустовать ваш очаровательный дом. Может случиться так, что ваши более красноречивые приятели отведут вам роль организатора ограбления и прочих акций с вытекающими отсюда конфискацией имущества и максимальным сроком.

— Ах, господи, напугали!.. Я все заведомо отрицаю.

— Учтите, сейчас будет идти борьба за каждый год… И вы ошибаетесь, если считаете, что этим отчаянным парням все безразлично. До высшей меры каждому из них может не хватить той капли вины, которую они спихнут на другого.

— Говорите, наконец, прямо — что вам от меня нужно?

— Во-первых, что из себя представляет таксист Кельбаев?

— Вы уже не знаете, за что схватиться, — нервно засмеялась Коробова.

— Ну, смелее.

— Я тоже сначала думала, что погубил Юлеева Фришман. Он у меня на дне рождения угрожал ему, орал, слюной брызгал. Речь шла о какой-то тайне. Борис, конечно, слизняк… Но мало ли как дело могло повернуться. Они ведь с Даулетом вслед за Юлеевым вышли… Но потом ведь и сам Даулет…

— Об этом мы информированы вполне. Я вас о Кельбаеве спрашивал.

— Знала я, что вы на него клюнете, — Коробова облокотилась на колено, подперев ладонью подбородок. — Когда толстяк-таксист вез нас к комиссионному, то всю дорогу приставал к нам с «серьезными» предложениями. Хохмы ради я дала ему свой адрес. Надо же было стрелки развести. Наплела, что недавно с мужем разошлась, а он до сих пор ревнует, жизни не дает…

— Так это просто флирт? — разочарованно спросил майор. — И к событиям он не имеет никакого отношения?

— За исключением одного. При выписке из больницы он вас за моего бывшего супруга принял. Чуть не досталось вам на орехи. Я, можно сказать, вас спасла… а вы меня в тюрьму прочите, — Коробова кокетливо надула губки.

— Это вы, Светлана Николаевна, сами туда спешите. И на кой мне черт, простите за откровенность, тащить вас из ямы, если вы так по-идиотски сопротивляетесь?

— Браво, Игорь Николаевич!.. Давно надо было на меня прикрикнуть. Мне-то ведь и скрывать нечего.

Рассказ Коробовой был долгим и, казалось, искренним. Ее показания во многом совпадали с жангалиевскими. Оба не хотели отягощать свое положение запирательством. Но между строк этих показаний внезапно начали проступать новые подробности кровавой драмы.

* * *

В соседнем кабинете стажер вел допрос пострадавшего от любви таксиста.

Майор вошел в кабинет, когда Кельбаев подписывал протокол, испытывая явное облегчение, что отделался от непонятной, ко явно опасной истории. Пугливо косясь на Корнеева, прихрамывая, он тяжело двинулся к выходу, но у самого порога остановился.

— А Света?.. Коробова?.. Я подожду ее, можно?

— Коробову десять минут назад из моего кабинета проводил конвой, — сухо информировал майор. — Так что ждать придется довольно долго.

— Долго?.. Ну, я пойду. А машину когда забрать?

— Машину получите через автоинспекцию, когда полностью протрезвитесь. Лихо это вы. Не страшно?

— Это я к Свете ехал. Не на работу же… Два дня у бабки отдыхал. Надирались до чертиков… И сегодня… для храбрости принял… Знал бы, что это ваши тогда за мной увязались — нипочем бы не удирал.

— Идите, Кельбаев, проспитесь.

— Да, да… считайте — уже ушел, — почему-то шумно обрадовался тот и рванулся к дверям, едва не сбив с ног входившего Куфлиева.

— Видал, Талгат, какие у нас клиенты? Не каждый твой хозяйственник такими габаритами похвалиться может.

— Я давно подозревал, что ты ни в грош не ставишь нашу службу. «Камаз», понимаешь, обыскивай, флизелин на горбу таскай!.. Работа, значит, нам, а результаты — вам.

— Цену набиваешь?

— Теперь, когда работа над автофургоном закончена, появилась возможность кое-кого удивить.

— Чем же?

— Скажем, тем, что в кабине, за сидением, обнаружена серая спецовка производства швейной фабрики «Восход». Пятьдесят четвертый размер, пятый рост.

— Что же тут сенсационного?

— Не нравятся тебе спецовки таких размеров? — его узкие лукавые глаза заискрились.

— Мне не нравится, когда морочат голову всякими пустяками.

— Вай, вы посмотрите на него! Это выше моих сил — своими руками отдаю то, что могло чудодейственным образом вознести меня по служебной лестнице. И кому?.. Неблагодарному угрюмому угрозыску!

— Легкое движение, — вещал Куфлиев, становясь в позу факира, — и… — он сделал многозначительную паузу, — преступление раскрывается, — на ладони капитана появилась грушевидная пластинка белого металла с отверстием в узкой части и трехзначным номером над крупными буквами «Ж» и «Д» — в широкой. — Дарю, — царственным жестом он протянул пластинку Корнееву. — Вот что оказалось в одном из карманов несимпатичной спецовки…

…Начальник линейного угрозыска, неторопливый и круглолицый Уран Баймуратов увлеченно читал «Советскую милицию» и, не отрываясь, посоветовал Корнееву пойти и получить багаж, как и все прочие смертные, предъявив жетон.

— Не хитри, Уран. Я понимаю, что у тебя перерыв и тебе лень валандаться со мной. Ну, прикрепи ко мне кого-нибудь из твоих молодцев.

— Ладно. Уговорил. Пошли. Самому интересно, что ты там выловишь.

— Авось да поймаем что-нибудь.

— В понятые возьмешь?

— Не положено, чин мешает. Подбери кого-нибудь.

Содержимое потертого чемодана, сданного девятого июля примерно в час дня человеком с оригинальной фамилией Иванов, не поражало воображение: бумажник с тремя двадцатипятирублевками, паспорт на ту же фамилию, но с фотографией пропавшего без вести бухгалтера Ачкасова, железнодорожный билет, купленный шестого июля до Актюбинска на поезд, отходящий в шестнадцать часов девятого числа. Кроме того, две банки консервов «шпроты», сборник детективов в мягкой обложке, бутылка водки, флакон одеколона «Русский лес» и коричневый чешский несессер — предмет вожделений всех командировочных.

Баймуратов, внимательно рассматривавший розовую полоску билета, удивился:

— Впервые вижу, чтобы загодя брали в общий. На этот поезд вообще народу немного. Есть еще два других с более удобным графиком.

— Маленькая хитрость, Уран. Некто Иванов имел большое желание избежать всяких неожиданностей, а в этом отношении общий вагон дает солидные преимущества: постоянная сутолока и безразличие проводников.

— Все-то ты знаешь, Корнеев… Ну что, заактируем чемоданчик?

— Рановато.

Корнеев аккуратно замерил разницу расстояний между внешними и внутренними стенками. Остальное было делом минуты. Тонкое пространство двойного дна устилали пачки денег в крупных купюрах. Сто тысяч в банковской упаковке и тридцать россыпью. Глаза понятых расширились.

— Да, Корнеев, ты, конечно, хват, — признался Баймуратов, ошарашенный не меньше понятых. — А где же владелец этих сокровищ?

— Пока в розыске. Целая компания его дружков уже переселилась на кладбище, а сам он пока под вопросом. Якобы утонул.

— Неплохо. Временно утонувший. Тебе сопровождающих давать?

— Как-то и не вспомню, чтобы у нас майоров милиции грабили.

Последнюю фразу Корнеев произнес уже на пороге.

Сдав деньги, Корнеев, чтобы проверить одну из версий, поспешил к дому покойного Фришмана. Короткая беседа с его вдовой оказалась столь результативной, что майору сразу же пришлось продолжить визиты к родственникам усопших.

Двери квартиры Юлеевых на этот раз оказались запертыми. Корнеев долго давил кнопку звонка, пока наконец-то, после тщательного исследования через глазок, из-за двери послышалось глухое: «Кто?» Майор не успел ответить, звонко щелкнул замок, и дверь нехотя открылась.

Лицо женщины носило следы прежней депрессии. Но времени уже не было: золотое содержимое кармана рубашки, казалось, жгло грудь сквозь легкую ткань.

— Тамара Сагаловна, прошу, всего несколько слов. Это срочно. Розыск убийц вашего мужа подходит к концу. Ваши ответы на мои вопросы чрезвычайно важны.

— Проходите. Я целыми днями одна. Никого не хочется видеть… И с Васей творится что-то непонятное. После смерти Ефима домой приходит только переночевать, и то не всегда. Конечно, понимаю — мало радости слышать мое нытье.

— А где он сейчас?

— Завеялся, наверное, к своему дружку, Генке, на работу. А что там хорошего? Котельная, одно слово…

— Хотелось бы поговорить с ним — может, что под скажет. Парень он у вас толковый.

— Правду говорите. Из армии одни благодарности приходили. Только никак не определится: работы ему хочется такой, чтобы и люди уважали, и денежки водились… Сейчас все ищут, чтобы полегче да времени свободного побольше. Вон, Генка — целыми днями спит в котельной. И моего приваживает, чтобы на дежурстве не скучать.

— Вы не подскажете — где это?

— Да рядом, в домоуправлении, на углу Карла Маркса.

— Скажите, Тамара Сагаловна, а в центральной городской больнице у вас или у Василия знакомые есть?.. Врачи там, медсестры…

— Ну, у меня из медиков только наша участковая, Елена Петровна. Я обычно не обращаюсь к врачам. Боюсь больниц больше, чем болячек.. И Васенька, тьфу-тьфу, здоров. Постойте… Вот разве что Катя, она мед сестрой в хирургии. И как раз в центральной. Но я давно о ней не слышу, а спрашивать — чего лезть в чужие дела. Девушка хорошая…

— Фамилии случайно не знаете?

— Ну, как же!.. Они ведь еще до армии с Васей дружили. Переписывались… Остапенко Катя.

— А, кажется, я ее знаю. Такая яркая, красивая блондинка.

— Что вы? Совсем наоборот. Катенька — шатенка. Но красавица, ничего не скажешь. Да и Васенька мой недурен. Была бы пара…

— Больше медиков знакомых у вашей семьи не было?.. Простите, у мужа, например…

— Исключено, Ефим все время уделял работе. И болеть ему было некогда.

— Тогда еще раз прошу прощения и разрешите откланяться. Передайте Василию, пусть свяжется со мной. Нет времени зайти — можно позвонить, вот телефон.

— Судя по всему, он сегодня останется у Гены в котельной… Да вы загляните, туда — они до утра трепаться будут.

— Это, пожалуй, не к спеху. До свидания. Жду звонка от Василия.

— Обязательно передам. Извините, что не провожаю — ноги что-то… Дверь сами захлопните. Тимошину майор позвонил из таксофона.

— Привет, Юра!.. Ну как, окопался в больнице?.. Молодец, рад за тебя. Глянь-ка по своим спискам Остапенко Екатерину… Возможно, что и Александровна… Есть? Отлично… Лично беседовал?.. Еще лучше… Правда, она далеко не блондинка… Как это — блондинистей не бывает? Очень ей идет? Думаю, что еще не раз придется нам беседовать с этой обольстительной Екатериной… И у тебя по всем показателям подходит?.. Глаз с нее не спускай. Обнаружились следы… Слушай, лучше, не привлекая внимания, бери эту барышню и вези в горотдел… Ну, для выяснения некоторых деталей… Культурно, не пугая. Если ничего нет — извинимся. В больнице работу не сворачивайте, будьте начеку. Ею могут интересоваться разные такие молодые люди… Не отпускать никого, держать до выяснения. Похоже, что эта блондинка — та самая шатенка с кладбища… Все, некогда болтать. Встретимся в горотделе…

* * *

Оживленные голоса Корнеев услышал издали. Перед дверью его кабинета образовалось необычное скопление розыскников. Больше всех петушился: розовощекий стажер:

— Брать надо немедленно, и делу конец! — потрясал он кулаком, — Но где же девушка? Где Тимошин?.. В больнице сказали, что выехали. Почему же так долго? Капитан может и не знать, с кем связался. Может быть совершено нападение!.. О, прекрасно, вот и Игорь Николаевич!

«Когда-то и я был таким же нетерпеливым, уверенным в собственной непогрешимости. Черт возьми! Как давно, если мерить событиями и делами, и как, в сущности, недавно», — подумал майор.

— Что за шум, Николай Тимофеевич?.. Тимошин опытный работник… Заходите, — пригласил майор, открывая дверь. — Думаю, беспокоиться нужно пока не о нем, — он иронически посмотрел на стажера и уселся на свое место. — Так кто введет меня в курс дела? Что вас встревожило?

— Товарищ майор, ваше задание выполнено — опасная преступница обнаружена! — звучало это так комически-торжественно, что грех было не посмеяться. Но положение было серьезное. — Установлено несомненное сходство медсестры Остапенко Екатерины Александровны, 1970 года рождения, с фотороботом женщины, разыскиваемой по делу об убийстве на кладбище. Как мы выяснили в автоколонне, таксист, проходящий свидетелем по этому делу, сейчас на линии. Машина не радиофицирована, поэтому связаться с ним невозможно. В семнадцать ноль-ноль у него конец смены. Диспетчер предупреждена.

— Тогда все в порядке. Никуда от Тимошина эта самая Остапенко не денется. Не думаю, что она окажет серьезное сопротивление. Так, фоторобот — это хорошо… Но есть и кое-что новенькое. Вот, — майор выложил на стол небольшой сверток, — это мне удалось добыть сегодня. Серьги, я уверен, те, которые нам не обходимы…

Дело это получило в управлении достаточно широкую известность, а в городе породило бездну слухов и домыслов. Беспрецедентное убийство месяц назад потрясло Гурьев. Несмотря на все усилия милиции, несмотря на демонстрацию по телевидению фотороботов, составленных с помощью свидетелей, завершения дела не предвиделось.

События разворачивались приблизительно так, как их описал невозмутимый пожилой таксист:

«Привез, значит, я на кладбище морщинистую, в оспинах казашку со слегка трясущейся головой. Согласился подождать ее возвращения. Вышла она. Я еще тогда подумал — богато живет, серьги какие нацепила — и молодой уши оттянут… Пойти помочь? Проводить?.. Нет, крепкая еще бабка, говорит — аллея недалеко. В таком возрасте пора и о собственном месте побеспокоиться, а она вон и сумку какую яркую тащит, красную с желтым. Бойко чешет, есть еще порох в пороховницах. С полчаса прошло. Засыпаю и все, уже и газета из рук начала выпадать. А ее нет и нет. Мимо никак пройти не могла — выход с кладбища рядом. А вдруг сердце? Середина рабочего дня, людей мало. Зря не пошел со старухой, стал себя упрекать. О!.. Вон вышли трое. Лица мрачные. Оно и понятно — место не для веселья. А сумка-то, гляди — знакомая, красная с желтым. Не встречал такой ни до, ни после. Сумку, раздутую, несла девица, видная из себя, но какая-то кислая, поникшая. С одной стороны у нее мозгляк такой, желтый, словно только что из могилы. С другой — крепкий парень, плечистый. Не успели выйти, девица, вроде, с дружками поцапалась. Зло что-то шипела, словно в лицо плевала, худому. А все же, похоже, чего-то боится… Скорее всего, второго. Но, наконец, решилась. Перебежала улицу и в троллейбус — прыг!.. А те гаврики в другую сторону, машину ловят, на меня косо поглядывают. Страшно торопятся. Сообразили, что я кого-то с кладбища жду. Что-то сумка ваша, ребята, меня в сомнение вводит, думаю. Не нравитесь вы мне, ей-богу. Проверить вас надо, а то мотанете — и поминай, как звали… Начал я к ним машиной подползать, тут у них глазки забегали. Я, когда из кабины вылезал, монтировку прихватил, мало ли что… Спрашиваю — что за товар дефицитный с кладбища везете, парни? Покажите, может, и я чем разживусь?.. Тут тощий бритву выхватил. Я говорю — спрячь, а то испугаюсь, боязлив я еще с тех пор, как в десантных служил — а сам все ближе подхожу. Чем это ты, сынок, говорю, клеенку припачкал?.. Открывай, открывай. Я ведь не отстану… Что, люди собираются? А мне людей пугаться нечего… Тут они как дернут назад на кладбище… Ну, у меня уже возраст не тот, чтоб за молодыми гоняться. Крикнул я людям, кто поближе к воротам стоял, чтоб переняли, но те или не поняли, или не захотели связываться. В общем, мальчики рванули и сумку бросили. Кинулись мы гуртом к сумке, а она опрокинулась — там склончик небольшой был — а из нее неуклюже выкатилась криво отрезанная человеческая голова со слипшимися от крови волосами. Лицо в грязных потеках, скалится золотыми зубами. Вот они-то ее и погубили, другого объяснения придумать не могу. Да, еще. Серег в ушах не было. Не иначе, как их те мародеры с собой прихватили». Уголовному розыску стало известно, что старуха-казашка была потомком вымирающего древнего рода, никаких наследников не имела, да и завещать-то было нечего.

Попетляв по кладбищу, парни, видимо, где-то перелезли через забор и скрылись. Севшая в троллейбус девушка также исчезла. Отпечатки их пальцев в картотеке не значились. Следы на месте преступления ничего не дали. Не принесла успеха и кропотливая разработка причастности к преступлению других посетителей кладбища. Возможно, убийцы специально явились сюда в поисках подходящей жертвы. Мельком их видела пожилая чета, пришедшая на могилу погибшего, в автокатастрофе сына. Женщина ничего толком не разглядела, показания же ее мужа и таксиста послужили основой для создания фотороботов. Оба мужчины больше внимания уделяли девушке и лицо ее удалось восстановить неплохо. Фотороботы парней были чересчур схематичны и никаких надежд не оставляя.

* * *

Фотографию, переснятую с личного дела, таксист повертел так и эдак и с сомнением покачал головой. Зато доставленную на очную ставку кареглазую» блондинку среди трех с трудом подобранных женщин опознал сходу:

— Зря ты, красавица, масть меняла. Куда б ты делась… Дура, жизнь загубила…

Призвав к сдержанности таксиста и закончив, документальное оформление очной ставки, Корнеев остался наедине с Остапенко.

Обреченно свесив голову и упрятав лицо в ладони, она тряслась от рыданий, но и пяти минут не прошло, как взяла себя в руки и засыпала подробными показаниями майора, не забыв попутно поинтересоваться, дают ли женщинам исключительную меру и как бы вообще получить поменьше.

Пока майор допрашивал Остапенко, опергруппы выехали по адресам убийц, охотно названным подследственной.

— Ну, зачем вам вызывать пенсионера?.. Я сама расскажу, добровольно. Помню старичка. С бабкой своей копался у памятника… Нет, ну я прошу вас, запишите явку с повинной! Что хотите, сделает. Помогите, чтоб поменьше дали, — клянчила Остапенко.

— Меру вашей вины определит суд.

— Суд… суд… заладили одно и то же! Ту, что на кладбище, уже не вернуть. А я молодая, красивая! Я же жить хочу!.. Что у нее за жизнь была? Только и знала, что лопатой деньги гребла, да в кубышку складывала. Вон, три сотни с собой таскала… А я себе обновку купить не могу. Ведь цены, цены какие?.. Тысяча за простенькое платьице! Костюм кожаный — пять! Трусы — и те четвертной…

— Вы юбку оставьте в покое. А то я, знаете, смущаюсь, — остановил ее Корнеев.

Остапенко приутихла было, но лотом снова завелась:

— А где деньги брать? Кругом только и шуму — проститутки!.. доходы!.. валюта!.. Может, в Москве или где еще, а у нас не разгонишься. Разве что Грузинов на рынке за двадцатку ублажать. Торгашей проклятых…

— Я не об этом вас спрашиваю, гражданка Остапенко!

— Живут в бараке — Доме колхозника, неделями не моются. Козлом от них разит… А может, под базарных блатных ложиться но трешке за сеанс? Или за укольчик?.. Я-то в больнице работаю. Знаю, как легко на иглу садятся…

— Больно уж мрачно это все у вас выходит.

— А вы пишите, пишите. Пусть так на суде и прочтут. Может, поймут, что не от хорошей жизни все это. Вот и Вася мой попался. Таскала ему таблетки, сколько могла… Только это не пишите…

— Глупо бояться ответственности за мелкое воровство, привлекаясь по двум убийствам.

— Фрол говорил, что наркотики — гиблая статья, звонковая. Как ни крутись, досрочно не освободишься.

— Не переживайте. Не тот случай, ведь вы сами не потребляли. От чего лечиться?.. Разве что от воровства… А что это за наставник у вас такой? Грамотный!

— Фролов Слава, Васин знакомый. Он его и на иглу посадил. До армии Вася чистенький был. Афган его искорежил, вернулся — не узнать. Такие страсти рассказывал.

— Например?

— Как братскую помощь оказывали… Зашел, говорит, в дом, все ценное выгреб, стариков в угол, дочку изнасиловал на их глазах, гранату в окно — и к ихнему аллаху в гости.

— Ну, может, это эпизод из личного военного опыта вашего Васи. Садистов и циников достаточно в любом обществе.

— Я тоже думаю, он заливает. Но неужели же те, кто наших парней «озверил» среди камней Афганистана, думали, что они, почуявшие запах крови, забудут его?.. Как и запах конопли. Помню, в Гурьеве стояли страшные морозы — собаку на улицу не выгонишь, а Вася кинулся в Актюбинск, коноплю обдирать. Прошел слух, что там есть нетронутое поле почти в центре города.

— Значит, законченный наркоман?

— Потому и зависел от Фрола — у того всегда водилось, было чем раскумариться. Захоти Слава — он бы и меня ему отдал. Но тому это дело до лампочки — была бы игла.

— Но не бесплатно же Фролов снабжал наркотиком?

— Вот и пошли на кладбище. Но убивать никого не хотели.

— Подробнее. Какое было оружие?

— Да какое оружие! У Васи нож. Большой. А Геня взял палки. Эти… с веревкой.

— Нунчаки?

— Да.

— Не собирались убивать?

— Не знаю. У них спросите.

— Зачем же вас взяли?

— Ну, мало ли… Может, отвлечь какого-нибудь мужика.

— Завлечь, так точнее.

— О чем говорить, сами все понимаете. А нож и палки — пугнуть, чтоб не сопротивлялся… А тут эта старуха ползет, серьги качаются. Работа ручная. Издали видно — тяжелые. А когда еще и улыбнулась, Геня зашел со спины — и хвать по голове палкой… Я ни о чем таком и не думала… Она упала, а они ей челюсти разжимать. Хотели взять зубы, а как?.. Я отвернулась, плохо стало. А когда снова глянула — старуха лежит головой в кусты… Ничего не видно. Кровищи, конечно… Но почему-то не страшно. Вася уже сумку в руках держит… Старухину. А на улице я сразу от них откололась — и в троллейбус… А вечером обо всем узнала. Они мне позвонили — прийти побоялись. Встретились. Зашли к Фролу за «травкой».

— Почем торговал?

— Не торговал он тогда — угощал. Недавно где-то морфия раздобыл, так Вася возле него кругами ходил. А у Фрола был сегодняшний…

— Фришман?

— Ну да. Я его и раньше там встречала. Брал у ребят Фрола икру. Для перепродажи. А Фрол за посредничество имел с каждого, кому помогал, да еще и налог брал за то, что дает спокойно работать.

— Про это мы знаем. Так что там с Фришманом?

— А-а, да Вася ему старухины серьги за две тысячи продал… с половиной, кажется.

— Фришман догадывался, что золото ворованное?

— Он не дурак был. Нынче и за лом умному человеку хорошо заплатят, — она замолчала, устало прикрыв глаза.

— Вам плохо?

— Мне страшно, — она выпрямилась и скрестила на груди руки. — Страшно с тех пор, когда показали наши фотороботы по телевизору.

— Вы тогда и перекрасились?

— Что я — дура? Я стала блондинкой в тот же день, когда все случилось. Утром, когда пришла на работу, все заохали: «Умница… красавица… царевна…» Особенно мужики. Никому и в голову не пришло сравнивать меня с фотороботом. Я своего добилась — на другой день никто и не вспоминал, какой я была.

— А сообщники баши — тоже дрожали?

— Да их так нарисовали, что родная мама не признает. Жили и радовались.

— Мне трудно понять, как вы решились на второе убийство?

— Разве есть доказательства? Свидетели?

— Да… Сосед Фришмана по палате. Он запомнил его слова. Нечасто жертва называет убийцу красавицей, светлым лучиком, договаривается о свидании, не так ли?

— И суд примет во внимание показания слабого зрением, слухом и, в конце концов, головой, калеки?

— Безусловно. Особенно по отношению к лицу, уличенному в зверском убийстве. Кроме того, имеются еще факты… И ваши друзья, которых вот-вот доставят, думаете, будут молчать? Так что признание для вас выгоднее…

— Выгоднее, выгоднее, — нервно перебила его Остапенко. — Неужели я этого хотела?.. Он сам во всем виноват. По телевизору так отчетливо показали конфигурацию и рисунок серег, что Фришман не мог не вычислить авторов дела… на кладбище. И пригрозил, что мы в его руках. Даже не поленился к Фролу приехать, чтоб объявить об этом… А когда Вася узнал, что Фрол с ребятами, пытаясь получить деньги с Фришмана, мучали его, но не добили… сразу прибежал ко мне. Выяснили, действительно — у нас лежит. Так вот, Вася весь трясется, бледный, я его таким никогда не видела. Просит: «Сделай, мол… Если не сделаешь — всем крышка».

— Что конкретно?

— Уничтожить Фришмана.

— Он посоветовал, каким способом?

— Ничего подобного — я же медсестра!

Майора передернуло.

— И вы согласились?

— Вася начал доказывать, что Фришман обязательно донесет. А кто укол сделал — сроду не найдут… Я же любила его!

— Слабое смягчающее обстоятельство,

— А то, что он грозил мне? И прикончил бы! Знаете, как я боялась?.. Убеждал, что этот Фришман ворюга и жулик, из-за него и шуму поднимать не будут…

Майор встал, прикрыл исписанные листы папкой и подошел к окну.

Во двор въехал «воронок». Из него вывели двух парией.

— Можете полюбоваться — ваших красавцев доставили, — майор жестом пригласил Остапенко к окну.

— А ну их к чертям! — коротко огрызнулась та.

— Вы бы их туда послали с год назад — не сидели бы здесь. У вас, по крайней мере, есть преимущество — вы первая сделали чистосердечное признание. Я оформлю все, как положено. Мне искренне жаль вас. Вы дали впутать себя в страшные дела. Потеряно очень много, но же все… Вот ручка, бумага — пишите.

* * *

Тимошин понимал, что Корнеева удержал от участия в захвате убийц не только интерес к показаниям Екатерины Остапенко.

Трудно, недавно побеседовав с женщиной, потерявшей при трагических обстоятельствах мужа, ехать арестовывать ее сына, местонахождение которого она указала сама. Причем, тяжесть преступления ее единственной опоры не давала ни малейшей надежды на снисхождение.

Наспех собранные сведения о личности Василия Юлеева оказались достаточно скудны.

Обычный паренек, ничем, не выделявшийся в школе. Средних способностей. В аттестате, полученном не без труда, красовались только две отличные оценки — по физкультуре и военной подготовке. Преподаватель НВП, лысый майор-отставник, с умилением вспоминал, что мальчик в сборке и разборке автомата без труда бил школьный рекорд, а строевым шагом обладал прирожденным, Эти навыки и неплохая физическая подготовка сделали из него образцового солдата. Характеристика, выданная при увольнении в запас, гласила: «…Пользуется уважением товарищей, политически грамотен, дисциплинирован, подлинный представитель Советского народа и Вооруженных сил на братской афганской земле…» Сущий ангел-воитель.

Взяли этого бескрылого ангела. В котельной, где дежурил его напарник — Геннадий Дюков, тощий, угловатый и угреватый молодой человек. Оба сидели на пропахшей кошками старой продавленной кушетке с нечистым матрацем и лениво, без азарта перебрасывались картами.

В просторном подвальном, помещении котельной, загроможденном пыльными трубами, редко появлялись посторонние.

Вскинув на вошедшего пожилого участкового в нескладно сидящей форме настороженный взгляд, ладный крепыш левой рукой вытащил из пачки папиросу, заслонив локтем коробок спичек, а правую — небрежно опустил в карман черной легкой куртки. Выжидательно посматривая на вошедшего, он как бы прикидывал — с чем вынимать из кармана руку, как будут развиваться события.

Данных о наличии у преступников огнестрельного оружия не было, но оно вполне могло оказаться.

— Опять в котельной посторонние, Дюков? Сколько раз повторять — пусть друзья домой к вам ходят, а не на работу. У вас объект повышенной опасности. Или хотите, чтобы как в студенческом общежитии, котел взорвался?.. Там ваш коллега увлекся нардами… Жертвы были. Небось, слышали? Весь город шумел…

Мрачный оператор неопределенно-утвердительно кивнул. Юлеев, успокоившись, вынул из кармана зажигалку, безрезультатно пощелкал ею, высекая лишь искры, и, воспользовавшись лежащими на столе спичками, закурил.

— О!.. Так у вас еще и курят на объекте?.. Попрошу посторонних немедленно очистить помещение!.. Или будем составлять акт?..

— Уходи, Вася, ладно, — Дюков поднялся и прошептал, чтобы не слышал участковый: — Вернешься, когда этот хмырь уйдет…

— А посмотрю-ка я, чем ты тут занимаешься. Бутылок пустых накопилось, небось?.. — по-стариковски ворча, капитан боком спустился с лестницы и, не глядя на приятелей, направился в угол подвала.

Демонстративно распрощавшись с усевшимся на кушетке Дюковым, Юлеев, убыстряя шаг, направился к выходу. Он легко взбежал по ступенькам и скрылся за дверью. Послышался короткий шум, затем резкий приглушенный хрип. И все стихло.

Насторожившийся Дюков вскинул голову и невольно приподнялся. Мгновенно утративший мешковатость участковый держал в руке пистолет, устрашающе направленный на Дюкова.

— Руки вверх, молокосос! И не дергаться. Сейчас для каратэ не место и не время. Зрители могут не понять.

На лестнице появились рослые парни, несколько секунд — и запястья Дюкова украсились наручниками.

Дюков перестал коситься на пистолет в руке участкового и покорно выполнил все приказы старшего группы захвата.

Прыткий Юлеев, вывернувшийся за дверьми из рук оперативника, успел нанести ему ножом неглубокое ранение. Но рука чемпиона горотдела по самбо остановила бандита, заставив его проехаться щекой по бугристой бетонной стене.

Оказывая сопротивление, Юлеев понимал, что без серьезных оснований захват производиться не будет. Свидетелей его бегства с кладбища при необходимости можно разыскать, да и понурый силуэт Кати Остапенко, как бы случайно возникший в конце коридора управления, помог ему окончательно прекратить запирательство.

Свою путанную исповедь Юлеев начал вовсе не с момента преступления.

Тимошин не торопил и не перебивал его.

— Ну что, шакалы, рады?.. Опасных убийц задержали!.. Теперь премии и звездочки делить начнете… А что… Таких, как я, много. Кто нас убийцами сделал? Сначала мы чужих убивали на чужой земле во имя чьих-то амбиций. А чтобы не терзаться сомнениями — глушили себя наркотой. Потом сомнения исчезли. Мы вернулись домой. Но без дури уже не жилось… Какая же это жизнь? Жрать — нечего. Захлебнуться бы водкой — да какой-то умник отобрал ее у народа. Теперь виноватого ищут… Посмотришь вокруг — сдохнуть можно. Богачи жируют, а рядом такая нищета! А тут еще — игла! Никакой зарплаты не хватит. Поневоле воровать пойдешь. Чего я только не придумывал!.. Плюнул на свою ненависть к спекулянтам. Поехал в Москву за шмотьем. Наслушался, что по сравнению с нашими, цены там дармовые… Прибыл к «Белграду» по раскладке — в шесть часов утра. Открывается он в восемь. Этот промежуток — самый плодотворный. О нем знает и милиция, купленная-перекупленная. Им пользуется не ленящаяся рано вставать бригада «наперсточников»… А в толпе — ребята как на подбор: смуглые, черноволосые. И опознавательный знак — золотая печатка на оттопыренном пальце. Тут налажена не дающая сбоев система многоступенчатой спекуляции, где с каждым шагом вниз поднимается цена товара. Берущие напрямую у директоров магазинов, баз, торгов, оптовики — в центре. Они спускают товар через множество мелких реализаторов на концах сети. В этой поездке и я превратился в одного из таких реализаторов. Деньги распределяются пропорционально близости к центру… А механика известная. Действует схема: поступил на фабрику, стройку, завод… Получил место и прописку в общаге, а через неделю — увольнение с завода, но не из общежития. Ежемесячно коменданту — легонькую взяточку. И он доволен, и «рабочий», проживающий в столице… И так, во всех крупных городах клубятся деловитые, торгующие, спешащие, звучит гортанная речь… Вот и я в Москве отоварился у двух парней, не знаю уж точно, грузин или армян. А может, азербайджанцев?.. Какая разница? В своем бизнесе они уживаются рядом довольно мирно. Привез товар в Гурьев — продал… Дорогу окупил, сам оделся. Но сознавать свое превращение в торгаша — бр-р, невыносимо. Тут еще в последний день на базаре подходят два мордоворота за «налогом ». Отвалить удалось, но второй раз такое не проходит… Вот работа! Получать дань со спекулянтов — и выгодно, и морально приемлемо и, похоже, ненаказуемо… Что-то не видел я, чтобы торгаши жаловались милиции на «покровителей»… А конфликт на базаре разрешился просто — вымогателей отшил один парень — высокий, худой, но крепкий… Это и был Фролов. Одного его слова было достаточно, чтобы верзилы удалились не солоно хлебавши… Фролов подбросил меня на «Волге» домой, сказал по дороге, что я ему понравился, ему, мол, обидно, что нормальный парень стоит среди барыг, да еще и с голодным кумаром в глазах… Я тогда и вправду неважно себя чувствовал: покурить тянуло или хотя бы мак пожевать — здоровье поправить. Мне и в голову не приходило, что это можно запросто определить по выражению лица… Дружбы особой мы с Фроловым не водили, но виделись регулярно. Он часто угощал меня, но на «подножке» не провисишь. Жизнь нынче дорога, а жизнь наркомана — вдвойне… Катя «подогревала», но не будешь же «двигаться» от случая к случаю, если уже «в системе». У отца деньги просить стыдно, да и нет у него столько. И так в кооператив подался — завода ему не хватало!.. Только потом я раскусил, какие волки в «Сатурне» окопались… И ничуть не удивился, когда у них нелады пошли. Бежал их бухгалтер с деньгами… А в среду убили и отца. По-зверски… Я — к Фролу. Тот, против обыкновения, в дом не пригласил — гости залетные у него были, которые не стремились к знакомствам. Я и не настаивал. Но мог бы и больше уделить мне внимания в такой тяжелый день… Когда он узнал, как мучили отца, то пообещал помочь отомстить убийцам, кто бы они ни были… Подкосило меня все это… И кладбище… и отец. Нервы ни к черту стали — дома ночевать боялся. Матери в глаза не мог смотреть… В Афгане приходилось убивать, но там это в порядке вещей… Страшно!.. И старуха снилась ночами… Безголовая… Когда я впервые встретил у Фролова председателя «Сатурна», то просто обалдел. Но Слава поручился за этого Фришмана. И надо же было именно ему продать эти проклятые серьги!.. А как тот обрадовался, что мы у него в руках: «Смотрите, не откажите, когда будет надобность кого уговорить…» Не рой другому яму… Гену Дюкова он не знал. Раза два видел Катю. Золото взял из моих рук… Фролов, конечно, тоже видел серьги в вашей телепередаче, все понял, но только спросил: «Неужели так прижало?..» Он-то знал, как ломает человека, когда нечем раскумариться… Угостил морфием. У меня в глазах помутилось, когда я увидел полный стакан сухих кристаллов… А насчет серег, что я Фриш-ману продал, предупредил: «Смотри, как бы меры не пришлось принимать»… Когда Катя сказала, что Фришман лежит у нее в больнице, а Фролов — в подвале морга, я думал, поседею от страха… Я был уверен, что теперь Фришман заговорит, и заговорит громко!..

— И вы решили его остановить, — в голосе внезапно возникшего в дверях Корнеева не было вопросительной интонации.

Юлеев тяжело молчал.

Корнеев достал из кармана брюк маленький сверток, упакованный в полиэтилен.

— Это вам привет от покойного. Узнаете?

И без того сумрачное, в грязноватых ссадинах лицо Юлеева стало жалким. Сквозь тонкую пленку смутно мерцало золото.

Майор продемонстрировал содержимое. Массивные ручной работы золотые серьги легли на потертый следовательский стол.

— Что Фришман угрожал донести — верю. Но вынужденным это убийство не назовешь. Оно было просто бессмысленно. Дело в том, что Борис Ильич дал указание жене, чтобы в случае его смерти она отнесла этот пакетик к нам. Но Наталья Яковлевна проигнорировала волю покойного, рассудив, что мужа не вернешь, а содержимое свертка все-таки реально. Мне пришлось проявить максимум настойчивости. Мадам Фришман уступила, видимо, опасаясь за судьбу прочих драгоценностей.

— Подумать только, из-за этого подонка смерть принимать!..

— Ну, положим, Фришман не образцовый гражданин, хотя вина его пока не доказана. А старуха-казашка чем перед вами провинилась?

— Да она бы и сама не сегодня-завтра загнулась, — досадливо отмахнулся Юлеев.

— Неужели вы всерьез были уверены, что роль самозванного палача останется безнаказанной?

Василий и не пытался ничего ответить, тупо уставившись в стену, Слюдянистые ручейки грязноватого пота ползли по его бугрящимся скулами.

* * *

Вызову к полковнику Корнеев не удивился. Причин для неприятного разговора не было. Преступления, в сущности, раскрыты. Единственное пятно — Ачкасов. Отработка его связей не дала ровно ничего. Три дня обшаривали гигантский участок дна водолазы, и тоже безрезультатно. Оставалось объявить розыск, выделив в отдельное производство исчезновение гражданина Ачкасова.

Мысленно готовясь ответить на возможные вопросы, Корнеев вошел в просторный кабинет и остановился у стола перед полковником, пронизываемый сквозняком из распахнутых окон и неумолимым взглядом «железного Феликса» с портрета.

— Добрый день, Константин Иванович, вызывали?

— Присаживайся, Игорь Николаевич, — полковник снял очки в позолоченной оправе и отодвинул лежащие перед ним бумаги. — Наслышан о твоих успехах, — голос его звучал мягко, барственно. — Значит, общественность может спать спокойно? А то были у меня исполкомовцы, говорят, кооператоры вконец запуганы какими-то бандами, специализирующимися на терроре. Так чем мы можем успокоить взволнованную стихию? — полковник был не чужд известной витиеватости, особенно оставаясь наедине с подчиненными.

— А меня больше волнует, что кооператоры поголовно вступают в охотничьи общества и оснащаются такими ружьями, что ими можно подбить современный танк средней мощности. Больше всего они рискуют пострадать от неосторожного обращения со своими арсеналами, особенно в нетрезвом виде, — в тон начальнику ответил Корнеев. — Если серьезно, то, когда пройдут следствие и суд по «Сатурну», обязательно надо будет дать исчерпывающую информацию об этом деле, и тогда нетрудно будет решить: кому и чего следует бояться. Я хоть сейчас могу подготовить небольшой материал в газету, чтобы пресечь распространение слухов.

— А начнешь с того, что так и неизвестно, куда у нас канул бухгалтер? И мы, расписываясь в собственном бессилии, просим сознательных граждан помочь его искать?

— Не вижу ничего зазорного в том, чтобы обратиться к людям, — возразил Корнеев. — К нам ведь обращаются каждый день… Так или иначе — преступления раскрыты. Убийцы арестованы. А в поисках бухгалтера может помочь любой наблюдательный человек…

— Не надо, — перебил полковник, с важностью поглядывая на Корнеева. — Уже нашелся один такой наблюдательный, который сообразил, где искать бухгалтера… Ачкасов сейчас находится неподалеку, в морге… Не суетись. Опознание произведено. Труп идентифицирован. Поверь, зрелище после десяти дней пребывания в воде, прямо скажем, не из приятных.

— Но как?.. Значит, он-таки…

— Конечно. Провел он все это время с рыбками. На их сознательность рассчитывать не приходилось, и я попробовал покрепче нажать на покорителей водных глубин, использовав личные связи. Бороздить Каспий до Мангышлака не пришлось. Я задумался над простым, казалось бы, вопросом — зачем и кого дожидался «Камаз» неподалеку от пляжа? Провел от места, где перевернулась лодка, прямую к автофургону и попросил обследовать в этом направлении акваторию достаточной ширины с учетом течения. Конечно, площадь немалая, но и результат налицо. Что меня натолкнуло на эту мысль?.. Я решил, что Ачкасов жулик не такого масштаба, чтобы бросаться ста тридцатью тысячами. По сути — это все, что кооперативу удалось похитить у государства. Остальной доход принесли «левые» сумки. Бухгалтер все неплохо рассчитал — несчастный случай, причиненный государству ущерб наверняка возместят компаньоны, в основном Фришман. Значит, ОБХСС не забьет тревогу. Чтобы не использовать сообщников и не искать попутный транспорт, подвергаясь риску быть впоследствии опознанным «извозчиком», Ачкасов пригнал полученный у Юлеева-старшего в семь утра трайлер с тканью поближе к пляжу и удалился пешочком… Идти к Коробовой недалеко… Серая спецовка в грузовике ждала хозяина. На бал Ачкасов не собирался, а затеряться в толпе — для этого она годилась отлично. Пока у нас по улицам во фраках не ходят. Риск угона машины был минимален. Приходилось беспокоиться лишь о ценном грузе, потерю которого ташкентцы не простят. Думаю, Ачкаеов действительно собирался бросить «Камаз» в каком-нибудь подходящем месте…

— Скажем, на стоянке у вокзала, — продолжил Корнеев.

— Тогда и срабатывает жетон на багаж и билеты на поезд.

— Так сказать, великодушный преступник.

— Ну, не совсем. Ачкасов понимал, что искать его будут тщательно, и не столько милиция, сколько свои. И в случае встречи не пощадят. Фролов, как мы уже знаем, мягкостью характера не отличался, и ташкентцы на голубков не походили.

— Так что же, в конце концов, случилось с бухгалтером?

— Я этот вопрос должен был бы адресовать тебе. А коль разводишь руками, тогда слушай… Помнишь известную карикатуру — «Лифт вора поймал». Там речь не о раскрываемости квартирных краж, а скорее о качестве продукции… Ты, помнится, привозил паспорт на акваланг? А когда он выпущен?.. Не обратил внимания? То-то же. Оказывается — в конце четвертого…

— Да, да, вспомнил: тридцатого декабря.

— Именно. Под самый Новый год. В разгар аврала, именуемого трудовым подъемом. Ума не приложу, как опытный хозяйственник мог купить такой аппарат. Даже моя жена такой оплошности не допустила бы при покупке мясорубки!

— Выходит…

— Задохнулся на глубине, с которой и тренированный пловец помоложе не выплыл бы.

— Невеселый конец организовал себе Леонид Викторович.

— И не он один. Любой, кто пришел бы с повинной, остался бы в живых.

— Так ведь каждый рассчитывал, что пронесет.

— Да уж, пронесет!.. Полюбуйся, за этим я тебя и вызвал. Придется снова лететь. Что поделаешь, каждый сам выбирает свою дорогу…

* * *

Переведенный в тюремную больницу Жангалиев встретил Корнеева неприветливо. Когда Корнеев вошел, тот, поскрипев кроватью, отвернулся к стене. Была вероятность, что тюремная почта донесла до него известие о самоубийстве Джекки, личности в блатном мире полулегендарной, и Жангалиев проклинал себя за излишнюю откровенность, а майора — за умело расставленную ловушку.

— Итак, Жангалиев, вы по-прежнему утверждаете, что ваши братья к налету на суд непричастны?

— И не отступлюсь от этого, — он тяжело заворочался. — Оставьте их в покое. Ничего не скажу — хоть убейте!

— Зачем такие жертвы?.. Даже, если бы и признались — уже поздно. Безнадежно поздно.

Раненый, уловив странную интонацию, заволновался, перевернулся на спину, приподнял забинтованную голову. Тогда Корнеев сунул ему в руку листок бумаги — бланк служебной телеграммы.

— Не-е-е-т!.. Не может быть! — засипел тот дребезжащим шепотом и потом, уже осознавая, что надежды никакой, горячечно забормотал:

— Врете!.. Шакалы… Что хотите… Все подпишу… всех заложу, только душу не рвите! Скажите, что это брехня… только скажите!.. — Жангалиев умоляющими собачьими глазами, полными слез, смотрел на майора.

Квадратный листок, выскользнув из руки раненого, медленно кружась, слетел на пол.

Корнеев застыл, не делая попыток поднять печальную депешу. Смазанные серенькие слова прочно впечатались в память. Стояли там, будто оттиснутые густеющей венозной кровью:

«ГУВД Гурьевского исполкома. Корнееву. Восемнадцатого июля в пять часов двадцать минут братья Жангалиевы, предположительно проходящие по делу побега Мустафина, выезжая из своего дома по адресу… расстреляны из автомата Калашникова неизвестным лицом или лицами. Обнаруженные в машине документы, вещи и ценности позволяют сделать вывод о намерении братьев покинуть место жительства. Сообщите факты, могущие помочь расследованию. Ташкент. Уйгунов».

Content

Безымянный Владимир Загадка акваланга

Владимир Безымянный Загадка акваланга