Орленко Иван Феофанович

Крылатые торпедоносцы

Часть 1

В небе Балтики

Из бездонной голубизны неба обрушился на землю могучий грохот, словно раскаты недалекой грозы. Два торпедоносца прошли на бреющем, взмыли ввысь и тотчас разнеслась очередь из крупнокалиберных пулеметов – вернувшиеся с боевого задания экипажи салютовали в честь очередной победы. Значит, еще один вражеский корабль с живой силой, боевой техникой, оружием и военными грузами отправился на дно Балтики.

– Прогуливаешься Иван Феофанович?

Я обернулся на голос и приостановился, поджидая майора Добрицкого, заместителя командира полка по политической части. Григорий Васильевич приветливо щурился, чувствовалось, что настроение у него отличное.

– Точнее сказать, совмещаю приятное с полезным, – ответил я. Командир приказал проверить в воздухе одну машину из первой эскадрильи. Туда и иду… Заодно хочется и аэродром посмотреть, вчера с воздуха-то не рассмотрел как следует.

– Ну, и прекрасно. Значит, нам по пути, я тоже в первую… Погодка-то, Иван Феофанович, а? Прямо-таки лето вернулось.

– Лето – не лето, а дни стоят – грех жаловаться!

Действительно, середина сентября 1944 года в Прибалтике радовала вновь установившимся теплом, безоблачным небом, почти полным безветрием. Зеленая ширь аэродрома, затканная белыми и лиловыми цветами, благоухала ароматами осеннего разнотравья. По периметру летного поля высились красавицы березы и сосны, надежно укрывшие своими кронами наши самолеты от вражеских воздушных разведчиков. Там сновали бензозаправщики, спеша своевременно наполнить самолетные баки горючим, внешне неторопливо, но сноровисто двигались люди – техники и механики подвешивали торпеды, бомбы, мины, подвозили боекомплект для пулеметов. То и дело тишина взрывалась ревом моторов, и густое басовитое эхо долго бродило по окрестностям – техники опробовали моторы.

Аэродром оставлял хорошее впечатление. И не только потому, что казался он каким-то по-домашнему уютным. Главное – он имел взлетно-посадочную полосу (ВПП), удовлетворяющую требованиям эксплуатации торпедоносцев с полной боевой нагрузкой. В конце полосы была произведена глубокая вспашка, созданы «улавливатели» на случай прекращения взлета или отказа тормозов при посадке. Гитлеровцы, отступая, сильно повредили летное поле. И теперь во многих местах среди зелени чернели проплешины свежей земли – следы засыпанных воронок.

– Смотрю, изрядно пришлось потрудиться нашим товарищам из строительного батальона, – заметил я.

– Да. Не так-то легко подготовить к эксплуатации изуродованный аэродром, – согласился Григорий Васильевич.

– Сил, конечно, потрачено немало. Но справились быстро и, что важно, хорошо. Очень хорошо! Молодцы, ничего не скажешь.

Он умел видеть добрые дела, наш замполит. Умел видеть в людях самое яркое, самое светлое, умел не только увидеть, но непременно отметить, высветить это, показать всем. Всего два месяца с небольшим знали мы друг друга, но как-то незаметно сдружились. Произошло это само собой, без каких-либо усилий с той и другой стороны. Я заметил, что и летчики, и техники с неизменным уважением относятся к Григорию Васильевичу. И тут не было никакого феномена, разгадка лежала, что называется, на поверхности. По-отечески заботливый и чуткий к людям, он всегда знал их нужды и чаяния, с любым находил общий язык, умел вовремя прийти на помощь в трудную минуту, дать совет. Каждое его слово шло от души, что и подкупало слушателей, располагало к нему.

На этот аэродром – Клопицы – в западной оконечности Ленинградской области наш 51-й минно-торпедный авиационный полк (МТАП) перебазировался только накануне. Эта передислокация стала просто необходима. Недавно начавшееся наступление войск Ленинградского и Карельского фронтов при активной поддержке Краснознаменного Балтийского флота успешно развивалось, и наш прежний аэродром в Новой Ладоге оказался на значительном удалении от районов боевых действий. Теперь при постановке боевых задач летчикам все чаще стали упоминаться морские коммуникации Рига-Таллинн, Рижский залив, острова Моонзундского архипелага, устье Западной Двины, Ирбенский пролив… Война откатывалась на запад.

* * *

Нельзя не отметить, что к середине сентября авиация Краснознаменного Балтийского флота значительно выросла по своему составу и была полностью нацелена на морские объекты. С вводом в строй 51 МТАП главная ударная сила по существу удвоилась. Удвоилось и число обеспечивающих сил: с Черного моря, где война практически закончилась, сюда, в Прибалтику, была перебазирована штурмовая авиадивизия, возросло количество истребительной авиации.

Теперь наши усилия распределялись так: 1-й минно-торпедный авиационный полк, действовавший ранее рядом с нами, перебазировался на один из освобожденных аэродромов в районе Вильнюса и действовал на коммуникациях, а южной части Балтийского моря. Акватория Рижского и Финского заливов оставались под контролем нашего полка. И здесь боевая работа не утихала ни днем, ни ночью. Используя всякую возможность, мы наносили торпедно-бомбовые удары по вражеским кораблям, осуществляли минные постановки. Дневные экипажи сменялись «ночниками», которые были допущены к полетам днем и ночью в любых условиях без всяких ограничений.

Позже, анализируя этот период войны, наши военные историки скажут: «Авиация КБФ еще в 1943 году заняла ведущее место в действиях на морских коммуникациях противника. Эффективность ее ударов по вражеским судам возросла в 1944 году в 7 раз, а в 1945 году – в 11–12 раз. Начиная со второй половины 1944 года вплоть до капитуляции фашистской Германии, основная тяжесть борьбы на морских сообщениях легла на минно-торпедную авиацию КБФ (1-й и 51-й полки) и штурмовую авиацию»*. Они же подсчитают, что минно-торпедная авиация КБФ уничтожила почти в полтора раза больше транспортов и боевых кораблей противника, чем бомбардировочная и штурмовая.

* * *

За разговором мы с майором Добрицким быстро пересекли летное поле, и пришли в расположение первой эскадрильи. Признаюсь, я порой был, мягко говоря, не совсем внимательным и не совсем учтивым собеседником. Дважды мне пришлось переспрашивать и извиняться. Григорий Васильевич, в свойственной ему манере, сделал вид, что не заметил или не придал значения моей невнимательности, уж он-то понимал, что моя голова занята не нашей праздной болтовней о бабьем лете в Прибалтике, а мыслями о предстоящем полете. Я уже говорил, что он умел проникаться заботами и мыслями людей, с которыми его сводила судьба. А я не мог не думать о полете, как всегда, мысленно «проигрывал» все свои действия от взлета до посадки, поэтому, может быть, иной раз и отвечал ему невпопад.

Нет, я не был в то время новичком в авиации. С тех пор как в октябре 1933 года окончил Харьковскую военную школу пилотов, я прошел через все ступени летной практики: был младшим летчиком, старшим летчиком, командиром звена, инструктором по теории и технике пилотирования, командиром эскадрильи, заместителем командира полка… Чего-чего, а опыта предостаточно. Мне довелось летать на самолетах всех типов и марок, которые в минувшие одиннадцать лет состояли на вооружении нашей советской военной авиации. А вот американский А-20ж и А-20до, или попросту «Бостон», на которых летал 51-й минно-торпедный, мне пришлось осваивать уже здесь, в полку. И хотя за два месяца моего пребывания здесь, за плечами числилось уже больше восьмидесяти вылетов на этом самолете, чувство ответственности не покидало. Я знал: десятки пар глаз будут наблюдать за моим взлетом и посадкой, экипаж оценит мои действия на маршруте, и разве имел право я, заместитель командира полка по летной подготовке, летать хуже других, допускать пусть даже незначительные огрехи и промахи, которые свойственны порой вчерашним выпускникам училища, лишь недавно взявшим в руки штурвал! Тут задумаешься. Я слышал, что артист перестает быть артистом, если предстоящая встреча со зрителем его перестает волновать. Так же, по-моему, и летчик. Ведь каждый полет – это маленькое открытие, он уже в чем-то не похож на предыдущие. И как же можно оставаться равнодушным!

Самолет стоял уже готовым к вылету, техник опробовал двигатели и они гудели басовито и ровно. На покрытой зелено-голубым лаком обшивке тут и там серели свежие латки – следы пробоин, полученных в предыдущих вылетах. Моноплан, имеющий необычайно широкий фюзеляж, этакая летающая цистерна, «Бостон» более походил на транспортный самолет, нежели на боевой. Но у американцев он считался штурмовиком, хотя, как показала практика, не был приспособлен для боевых действий на малых высотах. Недостаточно высокая скорость, слабая маневренность, малый запас прочности, а, главное, отсутствие брони и передней штурманской кабины делали весьма сложным его пилотирование в плохих метеорологических условиях Балтики и очень уязвимым от огня зенитной артиллерии, особенно малокалиберной, автоматической. И, честно говоря, мы в душе всегда завидовали летчикам наших отечественных бронированных Ил-2, в саму конструкцию которых была заложена забота о воздушных бойцах.

Тем не менее «Бостон»-торпедоносец в руках советских людей становился послушным и грозным оружием. Наши умельцы в условиях полевых авиаремонтных мастерских устанавливали на самолеты держатели для торпед, а также авиационных бомб весом 250, 500 и 1000 кг. Пуск торпеды и бомбометание осуществлялись нажатием кнопки на штурвале летчика. Если почему-либо не срабатывал электропуск, сбрасывание можно было проводить нажатием на рычаг, трос от которого вел к держателям. Солидный запас горючего (1510 л) и скорость до 525 км/час позволяли вести поиск морских целей и боевые действия на достаточно большом удалении от мест базирования. На вооружении торпедоносцев стояли 9 крупнокалиберных пулеметов: четыре неподвижных в носовой части фюзеляжа, два тоже неподвижных, нацеленных вперед, располагались в плоскостях. Огонь из тех и других вел летчик нажатием кнопки на штурвале. В кабине стрелка-радиста, расположенной за центропланом, на вращающейся турели была укреплена спаренная установка. И, наконец, еще один крупнокалиберный пулемет предназначался для стрельбы из нижнего люка, что было особенно необходимо при отражении атак вражеских истребителей с нижней полусферы, а также для подавления огневых средств противника при прохождении самолета над целью. Надо отметить, что наши авиаторы умело использовали эту немалую огневую мощь самолета.

И вот уже взлетная полоса сплошной серо-зеленой лентой стремительно уносится назад. Самолет солидно и упруго подрагивает на неровностях дорожки. Прибавляю газ и плавно беру штурвал на себя, «Бостон» легко отрывается от земли.

С Григорием Васильевичем Добрицким мы живем в одной комнате. Вечером, при свете переноски, питавшейся от тарахтящего за стеной движка, обложившись брошюрами, газетными вырезками, сводками Совинформбюро, он делает какие-то пометки в своем блокноте, может быть, набрасывает тезисы завтрашних бесед с людьми, и я в такие моменты стараюсь не мешать, не отвлекать его разговорами. Человек работает. Кто знает, а вдруг в эту минуту рождается боевая история нашего полка, а то и всей авиации Краснознаменного Балтийского флота! Краем глаза заглядываю в подборку сводок Совинформбюро:

«18 июля летчики Пресняков и Иванов обнаружили и потопили в Балтийском море транспорт противника водоизмещением 10000 тонн…».

«19 июля самолет-торпедоносец Краснознаменного Балтийского флота торпедировал и потопил транспорт противника водоизмещением в 4000 тонн…».

«20 июля летчики Краснознаменного Балтийского флота потопили в Финском заливе транспорт водоизмещением 3500 тонн».

«21 июля летчики Краснознаменного Балтийского флота потопили три СКР*. Нанесены серьезные повреждения другим судам…».

«25 июля авиацией Краснознаменного Балтийского флота в Балтийском море потоплен транспорт водоизмещением 7000 тонн и сторожевой корабль…»*.

Дальше не читаю, больно уж сухие и однообразные эти сводки. Но я-то знаю, что эти вырезки только для памяти, для завязки разговора, что в завтрашней беседе майора Добрицкого с молодыми летчиками эти протокольные сводки оживут, наполнятся живым содержанием, героикой огневых будней торпедоносцев, жарким дыханием боя, готовностью людей преодолеть страх, презреть смерть во имя победы над врагом. И, раскрывая одну из таких сводок, наш замполит наверняка расскажет о том памятном вылете…

* * *

Тогда воздушная разведка обнаружила в Балтийском море караван вражеских судов, идущих в Либаву. Экипажи, находившиеся в состоянии повышенной боевой готовности, получили задание на вылет. Ведущий группы – старший лейтенант А.М. Гагиев, ведомый – лейтенант П.А. Порохня. Оба летчика – с торпедой. Обеспечивали торпедную атаку Герой Советского Союза старший лейтенант И.К. Сачко, прославившийся своими дерзкими топмачтовыми атаками, и молодой, но смелый и талантливый летчик А.Е. Скрябин.

Самолеты взлетели по одному ровно в 17.00. Их сразу же взяли под охрану истребители подполковника П.И. Павлова.

Маршрут пролегал западнее литовского городка Шяуляя, где проходила линия фронта. Ее прошли на бреющем, маскируясь верхушками берез и елей. На небе – ни облачка. Хорошая видимость усложняла атаку: она позволяла противнику обнаружить самолеты на подходе и лишала возможности атаковать внезапно.

Встреча с вражеским караваном, как и предполагалось, произошла в заданном районе. В кильватерной колонне шли три транспорта. С правого борта по одному в голове и в хвосте колонны их охраняли три СКР.

Гагиев принял решение атаковать концевой транспорт, самый крупный. Атаковать всей группой со стороны солнца в соответствии с обычной, широко применявшейся в полку тактикой.

По команде ведущего «Атака!» Сачко и Скрябин прибавили обороты двигателя, вырвались вперед и устремились на караван, принимая на себя встречный огонь кораблей. Вслед за ними, снизившись до высоты тридцати метров, вышли в атаку торпедоносцы. Фашистские пираты заметались, открыли бешеную стрельбу. Огонь вели все корабли. В воздухе образовалась сплошная серо-черная завеса от разрывов зенитных снарядов, рассекаемая разноцветными пучками трассирующих пуль «эрликонов» – немецких автоматических малокалиберных зенитных установок. Множество снарядов рвалось в непосредственной близости от самолетов, но прямых попаданий не было – вражеским зенитчикам мешало солнце, да и летчики все время умело маневрировали.

Открыла огонь и крупнокалиберная артиллерия кораблей, которая била по курсу атакующих самолетов, поднимая над поверхностью моря огромные столбы воды, встреча с которыми грозила торпедоносцу неминуемой гибелью. Фашисты всячески стремились отбить атаку или хотя бы вынудить летчиков выйти на невыгодные для атаки курсовые углы. Но самолеты, резко маневрируя, стремительно сближались с противником.

Наконец настал решающий момент. На максимальной скорости Сачко и Скрябин с малой высоты сбросили каждый по четыре двухсотпятидесятикилограммовые бомбы (ФАБ-250). Высокие стены воды взвились у бортов атакованных кораблей. В это время Гагиев и Порохня сблизились с караваном на полукилометровую дистанцию. «Бросай!»,– скомандовал по рации ведущий, и в воздухе огромными серебряными рыбинами блеснули две торпеды. По наблюдению экипажей, крупный фашистский транспорт водоизмещением 10000 тонн, потрясенный взрывами, стал быстро оседать на корму и вскоре затонул.

Ни один из самолетов гагиевской четверки не пострадал, если не считать обнаруженных позже техниками и механиками многочисленных пробоин от пуль и осколков снарядов. Собравшись после атаки, группа тесным строем направилась к своему аэродрому. Их ведущий, покачивая свой «Як» с крыла на крыло, поздравил торпедоносцев с победой.

Радостной была и встреча на земле. Летчики, техники, мотористы, офицеры штаба и служб полка обнимали победителей, жали им руки…

Вот что стояло за сухими строчками сообщения Совинформбюро.

* * *

В русской пословице «гора с горой не сходится, а человек с человеком – всегда» заложена глубокая народная мудрость. Встречи, правда, бывают разными – одни вскоре забываются, не оставляя в памяти никаких отметин, другие, наоборот, становятся порой заметной вехой в жизни, обогащают духовно, вооружают знаниями, помогают строить дальнейшую жизнь. Сейчас, оглядываясь в прошлое, с удовлетворением думаю о том, что судьба не обделила меня своим вниманием, и мне посчастливилось встретить немало хороших людей.

Тогда, в июле 44-го, прибыв в 51 МТАП, я, как и положено у военных, представился командиру полка майору В.М. Кузнецову. Разговор получился недолгим, мы знали друг друга по прежней службе на Тихом океане, да и командир торопился – его вызывали в штаб авиадивизии.

– Что ж, приступайте к исполнению обязанностей, – сказал он. – Вечером, когда все будут на месте, представим вас личному составу. А пока осмотритесь, познакомьтесь с нашим хозяйством, с людьми…

Я отправился на аэродром. Возле самолетных укрытий группами стояли летчики, штурманы, техники. Подошел к ближайшей, представился, и только было начал налаживаться разговор, кто-то сзади положил мне руку на плечо. Я обернулся, и слова замерли у меня на губах:

– Илья?.. Неужели ты?!

– Узнал? Ну и ну! – говорил он, сжимая меня в объятиях. – К нам, значит? Рад, дружище, очень рад!

– Я тоже. Вот не ожидал встретить…

– Сколько же мы не виделись?

В самом деле, сколько неудержимого времени утекло с тех пор, как в апреле 1932 года мы оба попали по спецнабору ЦК ВКП (б) в отряд курсантов при Харьковском авиационном училище и там вместе осваивали летное дело! Илья Пономаренко стал тогда старшиной отряда, а я – секретарем партийной организации. С первых дней тогда я проникся к Илье глубокой симпатией. Был он по-юношески горячим, задорным, боевым. Чувствовалось, что он нашел свое призвание и никогда не свернет с однажды выбранного пути. Подкупал характер Ильи. Его взгляды покоились на твердых убеждениях. Если возникали какие-либо сомнения, не таил их в себе, делился с товарищами. А для этого в те годы нужна была известная смелость. Спорил, отстаивая свои убеждения, и в принципиальных вопросах был непримирим. Не терпел лжи, лицемерия, бахвальства, не боялся честно сказать в глаза человеку все, что о нем думает. Любил подтрунивать над товарищами, но, обладая завидным чувством юмора, легко воспринимал и шутки в свой адрес.

– Как говорится, гора с горой…– улыбнулся он, обняв меня за плечи, и все, кто был вокруг, потихоньку ретировались, не мешая встрече старых друзей.

– Ты, смотри, уже майор!

– Да и ты тоже! – Мы оба рассмеялись. – Ну, рассказывай.

По окончании училища командирская судьба разбросала нас в разные стороны. Мне уже через год довелось служить в авиации Тихоокеанского флота, откуда я и сейчас прибыл на Балтику. У Ильи Ниофитовича Пономаренко военная служба сложилась иначе, ему уже пришлось повоевать. Оказывается, еще во время финско-советского конфликта он водил в бой группы бомбардировщиков. Потом был инспектором ВВС Балтийского флота, заместителем командира 1-го Гвардейского минно-торпедного полка по летной подготовке. А теперь – на такой же должности в 51-м МТАП…

– Вот так – так! Постой-ка постой! Выходит, я назначен вместо тебя? – Я чувствовал себя явно не в своей тарелке.

– Выходит так.

– А мне, товарищ майор, поручено формирование новой боеспособной авиационной части, – шутя отчеканил он, и на мгновение показалось, что передо мной опять наш прежний отрядный старшина. То же открытое лицо с выступающими бугорками скул, тот же прямой взгляд больших, прищуренных не без лукавинки глаз.

Я не случайно рассказываю так подробно об этом человеке. В последующем по достоинству оценил, как неизмеримо много сделал он для боевой выучки полка, для того, чтобы из вчерашних выпускников авиационных училищ, двадцатилетних юнцов, выковать настоящих воздушных бойцов, бесстрашных и умелых торпедоносцев. Да, чего греха таить, за те несколько дней, что нам пришлось пробыть в полку до его отъезда к новому месту службы, он не жалел ни сил, ни времени на мое «торпедоносное» образование.

* * *

Именно Пономаренко объяснил мне сущность топмачтового бомбометания, которое в нашем полку впервые внедрялось в практику среди других полков бомбардировочной авиации. Применяется этот способ только над водной поверхностью (в море, в базах, на рейдах) против боевых кораблей и транспорта противника. Топ – это небольшая площадка, самая высокая точка на мачте корабля, на высоте примерно тридцати метров от водной поверхности. Отсюда и название. Снижаясь до этой высоты, самолет-топмачтовик сближается с целью на удаление 200–250 метров и сбрасывает серию бомб весом 250, 500 или 1000 килограммов каждая. Бомбы, ударяясь о водную поверхность, рикошетируют и, продолжая движение по инерции, попадают в борт корабля. Если удачно сбросить серию из четырех бомб, то, по крайней мере, три поразят цель. И еще одно положительное свойство: взрыв происходит не на палубе, где наибольшая броня, а ниже защитного пояса и даже под днищем, в наиболее уязвимом для корабля месте. Топмачтовое бомбометание значительно проще, чем боевой пуск торпеды. Поэтому все молодые летчики в первых боевых вылетах брали бомбы, а когда приобретали какой-то опыт, становились «обстрелянными» воздушными бойцами, получали право летать с торпедой. И именно Илья Ниофитович несколько раз «вывозил» меня на полигон для обучения навыкам топмачтового бомбометания. За это, за множество дельных практических советов по обучению молодых летчиков я благодарен майору Пономаренко бесконечно.

Как я узнал позже, творцом топмачтового бомбометания на Балтике был талантливый флагманский штурман нашего полка, один из лучших специалистов ВВС КБФ майор Григорий Антонович Заварин. Когда формировался 51-й МТАП, именно ему, бывшему штурману 8-й авиабригады, командование флота поручило нелегкое и ответственное задание – в сжатые сроки подготовить летчиков и штурманов к боевым действиям в торпедоносной авиации. Человек большой культуры, глубоко интеллигентный, общительный и очень внимательный к людям, он с первой встречи располагал к себе. В нем удачно сочетались строгость и доброта – качества, необходимые настоящему воспитателю. Причем, строг и требователен он был прежде всего к себе потому и работал, словно не зная усталости, и порой приходилось просто удивляться: когда же этот семижильный человек отдыхает? За девять месяцев, ввиду потерь, полк как бы дважды формировался. На пополнение чаще всего приходили из училищ новоиспеченные летчики и штурманы, которые о торпедоносной авиации знали лишь понаслышке, а иные и моря-то в своей жизни никогда не видели. Григорий Антонович терпеливо учил их теории, сам в любое время суток вылетал с ними на выполнение задач и добивался того, что в минимальные сроки они превращались если уж не в асов, то, по крайней мере, в зрелых специалистов, способных летать днем и ночью в сложных погодных условиях Балтики. Не случайно, перефразировав популярную тогда песню, в полку пели:

Не надейся, пилот на погоду,

А надейся на свой самолет.

Уничтожишь врага ты и с ходу,

Если штурман тебя не подведет.

Но, случалось, штурманы и подводили. Майор Заварин не оставлял без внимания ни одного такого случая. Нет, вовсе не для того, чтобы публично «снять стружку» с провинившегося. Он скрупулезно анализировал действия летчика и штурмана, помогал им наводящими вопросами самим или с помощью товарищей по эскадрилье, но лучше все-таки самим, обнаружить ошибку. Он был уверен, и жизнь подтвердила это, что все присутствующие, оказавшись после столь детального разбора в подобной ситуации, впредь будут действовать безошибочно.

Помню, экипаж лейтенанта П.А. Шилкина (штурман младший лейтенант Н.С. Фальков), вылетев на «свободную охоту», вражеских кораблей в море не обнаружил. Так как производить посадку на аэродроме с бомбами категорически запрещалось, экипаж нанес бомбовый удар по разведанной ранее запасной цели в эстонском местечке Паравери. А затем и летчик, и штурман потеряли ориентировку, уклонились от маршрута и совершили вынужденную посадку на один из аэродромов в районе Новгорода.

Этот случай послужил майору Заварину поводом для обстоятельного разговора с молодыми летчиками и штурманами. Он требовал самого тщательного визуального изучения района полетов.

Поймите, – говорил он, – полет на малой высоте при плохой видимости и там, где местность однообразная, не имеющая характерных, ярко выраженных ориентиров, требует очень точно знать на маршруте и в районе аэродрома буквально каждую точку, каждый кустик… В любой точке маршрута штурман обязан безошибочно определить местонахождение самолета.

Конечно, рассказывая о майоре Г.А. Заварине, нельзя было обойти молчанием этот огромный участок его работы – обучение и воспитание авиаторов.

* * *

Практика применения авиации для нанесения ударов по морским конвоям убедительно показывала, что существовавшая в то время тактика, боевые порядки бомбардировочной авиации не могут быть механически перенесены в авиацию торпедоносную. Устаревшие каноны связывали торпедоносцев, стесняли нас, как стесняет одежда юношу, выросшего из детских штанишек. Это было следствием различных причин и, в первую очередь, изменения обстановки на морских коммуникациях противника.

Когда гитлеровские транспорты ходили еще в одиночку, без прикрытия боевых кораблей, успех торпедоносцам нередко приносили и одиночные крейсерские полеты, так называемая «свободная охота». Но с весны 1944 года в связи с победами Советской Армии на сухопутных фронтах, Балтийское море перестало быть «внутренним морем» фашистской Германии. Если совсем недавно, всего год назад, немецкие транспорты беспечно ходили с включенными ходовыми огнями, то теперь картина резко изменилась: группы транспорта шли под сильной охраной боевых кораблей и истребительной авиации. Нечего было и думать об атаке одиночным самолетом или даже звеном. Теперь выход торпедоносца в атаку становился возможным лишь после подавления и рассредоточения огня вражеской зенитной артиллерии, особенно малокалиберных автоматических установок.

Вблизи побережья и в базах эту задачу успешно решали штурмовики. Когда же торпедоносцы должны были атаковать конвой в открытом море, радиус действия Ил-2 оказывался недостаточным. Надо было менять тактику боевого применения торпедоносцев, искать новые возможности, иные пути подавления зенитной обороны противника на морских коммуникациях.

Вот тут-то в полном блеске проявились аналитические и творческие возможности майора Заварина, который неутомимо трудился вместе с майором Пономаренко (хотя первую скрипку играл все-таки он, Заварин) над разработкой новых тактических вариантов. Это было единение двух талантливых авиаторов, мастеров торпедно-бомбовых ударов, прошедших суровую школу с самого ее начала. Когда на аэродроме хоть немного спадало боевое напряжение, выдавалось свободное время, они подолгу просиживали в прокуренной комнатушке флагманского штурмана, анализируя успехи и неудачи прошедших вылетов, при тусклом свете чадящей коптилки вычерчивали всевозможные варианты боевого порядка торпедоносцев, соглашались и спорили, рвали и выбрасывали наброски, чтобы тут же рисовать новые. Иногда к ним ненадолго присоединялись майор В.М. Кузнецов или начальник штаба полка Н.И. Иванов, заходил кто-нибудь из командиров эскадрилий – каждый предлагал что-то свое, что-либо решительно отвергалось, либо принималось для дальнейшего обсуждения и проверки.

И постепенно выкристаллизовывались контуры новой тактики, нового боевого порядка торпедоносцев. Раз отдаленность от аэродрома не позволяет применять штурмовики для подавления зенитных средств противника при атаке конвоя, остается единственный выход – использовать для этого свои самолеты-топмачтовики. Да, экипаж топмачтовика первым принимал на себя всю мощь огня боевых кораблей охранения, а также транспортов, на которые немцы устанавливали автоматические пушки «эрликоны», обладавшие высокой скорострельностью. Трудно, не видя собственными глазами, представить себе весь этот огненный ад, в который командир топмачтовика должен, не дрогнув, бросить свой самолет. Но другого выхода не было. Сколько ни думали, ни рисовали, ни спорили, иного удовлетворительного решения не приходило. Только топмачтовик, искусно маневрируя, мог огнем своих крупнокалиберных пулеметов и бомбами подавить вражеский зенитный огонь или уничтожить корабли охранения и тем обеспечить выход следующего за ним торпедоносца для нанесения решающего торпедного удара.

Такая тактика заставляла изменить и боевой порядок. И хотя до конца войны штатной единицей в минно-торпедной авиации все еще оставалось звено трехсамолетного состава, мы действовали звеном из четырех самолетов: двух торпедоносцев и двух топмачтовиков. Так родилась эта тактика, эта схема, утверждавшаяся и не раз оправдывавшаяся в последующих жарких схватках на морских коммуникациях. И до самой Победы мы с благодарностью за это вспоминали ее творцов – наших однополчан Григория Антоновича Заварина и Илью Неофитовича Пономаренко.

Позволю себе еще раз отступить от хронологии своего повествования и вновь обратиться к дням минувшим, потому что просто не имею права не рассказать об одной из самых ярких страниц боевой истории 51 МТАП – об участии наших торпедоносцев в потоплении гитлеровского крейсера ПВО «Ниобе». Это был первый крупный боевой корабль, уничтоженный нами на Балтике в годы Великой Отечественной войны.

Как развивались события? Но сначала коротко об обстановке тех дней.

Летом 1944 года гитлеровцы для сохранения своих основных плацдармов срочно укрепляли позиции на островах и северного побережья Выборгского залива. На небольшом участке берега они сосредоточили около 60 артиллерийских батарей. В Хапасаарских шхерах находилось более 30 вражеских кораблей, а на аэродромах близ финского города-порта Котка базировалась авиационная группа, главным образом истребителей. Сюда также стягивались для ремонта кораблей, поврежденных нашей авиацией. Вполне естественно, гитлеровское командование стало лихорадочно усиливать противовоздушную оборону района. С этой целью и прибыл в Котку крейсер ПВО «Ниобе».

Флотская воздушная разведка немедленно засекла появление такого важного «гостя». Советское командование приняло решение уничтожить крейсер.

Однако первый удар, нанесенный 12-м бомбардировочным полком, оказался неудачным. Самолеты сбросили 70 бомб разного калибра, в порту возникло множество пожаров, но крейсер остался цел и невредим. Повторить удар сразу же не удалось – несколько дней стояла нелетная погода.

Штаб ВВС флота, возглавляемый генералом А.М. Шугининым, приступил к разработке плана повторной операции. Постарались учесть ошибки первого налета, суммировали различные мнения об использовании не только бомбардировщиков, но и других сил и средств авиации флота. Высказывалось, например, предложение применить для атаки крейсера торпеды. Предложение выглядело, на первый взгляд, заманчивым, но оказалось невыполнимым. Почему? Глубина, где стоял на якорях корабль, не превышала 10 метров, а торпеда при сбрасывании ее с самолета ныряет на глубину до 20 метров. Следовательно, вероятность попадания в цель сводилась к нулю.

Предпочтение отдали топмачтовикам. Если бомба даже не попадет в борт корабля, а взорвется под ним при соприкосновении с грунтом, то и тогда «Ниобе» получит смертельную дозу металла, тем более что в подводной части брони у него не было. Решили использовать ФАБ-1000. Более крупных бомб не имелось.

* * *

После всесторонней оценки обстановки сложилась окончательная схема проведения операции. В качестве главной ударной силы привлекались четыре самолета нашего полка в варианте топмачтовиков. На борту у каждого – по две тысячекилограммовые бомбы. Ведущий – подполковник И.Н. Пономаренко. (Он еще не убыл к новому месту службы, а операция совпала с присвоением ему очередного воинского звания). Привлекались также 33 бомбардировщика из 12-го полка. Шесть из них должны были вылететь без бомб и лишь имитировать удар, отвлекая на себя зенитный огонь во время атаки топмачтовиков. Остальные «петляковы» имели на борту фугасные бомбы весом в 100 и 250 килограммов. Ведущий – командир полка Герой Советского Союза подполковник В.И. Раков.

Обеспечение операции осуществляли 27 самолетов Ил-2. Их задача – мелкими бомбами, реактивными снарядами, огнем пушек и пулеметов подавить огонь зенитной артиллерии противника, создать условия для выхода в атаку главных сил. Выделялось также 48 истребителей Як-9 из 21-го полка под командованием Героя Советского Союза подполковника П.И. Павлова и Ла-5 из 1-й авиадивизии.

После тщательного анализа, обсуждения и согласований определился следующий порядок действий:

Решающий удар наносится ровно в 17.00 часов.

Задача разведчиков – еще раз уточнить место стоянки крейсера «Ниобе». Затем, за десять минут до нанесения решающего удара в район города Котка вылетают 24 истребителя Ла-5, чтобы очистить небо от истребителей противника.

За 5 минут до удара пикировщиков 12-го бомбардировочного полка штурмовики 11-й авиационной дивизии под прикрытием истребителей подавляют огонь зенитных средств в порту Котка и на близлежащих островах.

С 16.50 до 16.55 атакуют пикирующие бомбардировщики. Ровно в 17.00 наносят завершающий удар топмачтовики. Одновременно имитирует удар шестерка «петляковых» без бомб. Ударные группы Пе-2 заходят на цель с разных направлений. Топмачтовики совершают заход с суши, на малой высоте, маскируясь складками местности.

План операции и схемы взаимодействия всех участвующих в ней частей были разработаны штабом ВВС флота настолько четко, что в процессе выполнения задачи не потребовалось вносить никаких корректив.

* * *

Утро 16 июля. В штабной комнате всю ночь провели ведущий группы топмачтовиков И.Н. Пономаренко и штурман его экипажа, флагштурман полка Г.А. Заварин. Они готовились к детальной проработке задания с летчиками и штурманами участвующих в операции экипажей. Очень важно было все предусмотреть, уточнить, проверить, согласовать. Время бежало неумолимо быстро, и вот уже первый косой лучик выглянувшего из-за горизонта солнца пробился в окно и лег на расстеленные на столе карты.

– Не мешало бы вздремнуть немного, – с наслаждением потянувшись, предложил Пономаренко. – Денек предстоит тяжелый.

– С отдыхом, дорогой мой, ничего не выйдет, – посмотрев на часы, ответил Заварин. – Скоро офицеры явятся.

– По плану они должны прийти только через два часа.

– Ошибаешься, Илья. То – по плану. А так – жди с минуты на минуту. Если уж мы с тобой, прожженные воздушные волки, волнуемся перед вылетом на это задание, то остальные и подавно.

Заварин как в воду глядел. Командир эскадрильи капитан И.В. Тихомиров, летчики Сачко и Шилкин вместе со своими экипажами пришли гораздо раньше назначенного времени. Но в помещение командного пункта не вошли, молча ждали у входа. Все оживились, когда прибыли командир 8-й авиадивизии полковник А.Н. Суханов, а вместе с ним командир нашего полка майор Кузнецов и начальник штаба капитан Иванов.

Командир полка поставил боевую задачу. Затем тщательно обсудили будущие действия каждого экипажа: в полете, особенно при подходе к цели, во время атаки и при выходе из нее.

Уточняя задание, полковник Суханов подчеркнул:

– Особенно обращаю ваше внимание на строгое выдерживание времени атаки. Этот элемент играет очень большую роль при тесном взаимодействии такого количества самолетов. Не забывайте и о противозенитном маневре: ПВО в районе Котки очень сильная.

Суханов попросил летчиков поделиться своими мыслями о предстоящей операции. Высказались все командиры экипажей. Разговор шел, главным образом, о том, откуда лучше заходить для атаки на крейсер. Пришли к выводу, что целесообразней всего не со стороны залива, а через город, на большой скорости, прижимаясь вплотную к крышам домов.

После проработки задания на КП экипажи получили время для отдыха, в котором особенно нуждались Пономаренко и Заварин. Потом все собрались у своих самолетов, где еще раз все уточнили, проверили и согласовали.

Перед вылетом мы с начальником штаба Ивановым подошли к машине Пономаренко. Стрелок-радист уже сидел на своем месте, а командир и штурман о чем-то возле стремянки.

– Волнуешься? – спросил я Илью.

– Волнуюсь, – признался он.

– Его волнение только до штурвала, – усмехнулся Заварин. – Как возьмет в руки, сразу станет, как железный…

* * *

Поднялись в воздух точно в назначенное время. Первым – Пономаренко, за ним лейтенант Шилкин, потом лейтенант Тихомиров с ведомым лейтенантом Сачко. Рев моторов, удаляясь, смолк где-то у горизонта, а с ним растаяла в небесной дали и неясная черточка последнего самолета. Над аэродромом повисла тревожная тишина.

Других вылетом в то предвечернее время не предполагалась, но никто не уходил с аэродрома. Летчики, техники, механики собирались группками, коротко перебрасывались парой-другой слов и умолкали. Разговора не получалось, мысленно каждый из нас был с теми, кто улетел на задание, вместе с ними переживал то, что могло случиться и на маршруте и в момент атаки.

– Летят! – крикнул, наконец, кто-то.

Показался первый самолет, за ним еще два.

– Пономаренко, Тихомиров, Сачко, – безошибочно определил приземлившиеся самолеты стоявший рядом техник. – Нет Шилкина.

Я молча смотрел на выходящего из самолета Пономаренко.

– Задание выполнили, – коротко бросил Илья. – А вот экипаж Шилкина потеряли… – Он горько сморщился, махнул рукой и пошел к штабу.

Только вечером, когда экипажи немного «отошли», когда спало первое возбуждение, удалось выудить из Ильи скупые подробности минувшего боя.

– Ну что? Маршрут прошли строго по расписанию. «Ниобе», как сообщила разведка, стоял на восточном рейде, находился на плаву, но с креном. Неподалеку – крупный транспорт и более десятка всякой портовой мелочи: шхуны, катера, мотоботы. По радио дал команду: «Выхожу на цель. Со мной Шилкин, Сачко и Тихомиров – атаковать транспорт». Развиваю максимальную скорость. Нас обнаружили. С земли, с кораблей хлынуло навстречу море зенитного огня. Резко маневрирую, бросаю самолет из стороны в сторону. Крейсер держу на курсовом углу 90 градусов левого борта. Бомбы сбросил с минимальной дистанции. Обе взорвались в центральной части крейсера. На выходе из атаки обернулся и увидел жуткую картину: из дымного облака падают в воду обломки самолета Шилкина. Машина взорвалась. Видно, прямое попадание зенитного снаряда…

Тихомиров и Сачко тоже видели момент гибели своих товарищей. И словно мстя за них, нанесли удары с высокой точностью. Маневрируя, Тихомиров вывел топмачтовик на транспорт и решительно атаковал. От взрыва двух тысячекилограммовых бомб транспорт разломился пополам и тут же затонул. Сачко атаковал крейсер. Одна из его бомб разнесла кормовую часть корабля. Улетая, летчики наблюдали, как «Ниобе» медленно погружался в воду. Три наши бомбы сделали свое дело.

– Почему же крейсер стоял с креном? – поинтересовался я.

– Поработали «петляковы». Подполковник Раков и его ребята постарались.*

Удар топмачтовиков Пономаренко стал решающим.

Операция показала отличную организацию взаимодействия всех видов авиации. Безупречно, например, выполнили свою задачу истребители 21-го полка и 10-ой авиадивизии. Хотя поднял в воздух много «мессершмиттов» и «фокке-вульфов», прорваться к нашим ударным группам они не сумели. Именно хорошая организация взаимодействия позволили свести к минимуму эффективность вражеского зенитного огня: мы потеряли один экипаж, пикировщики штурмовики потерь не имели.

На следующий день Совинформбюро опубликовало сообщение о большой победе летчиков КБФ. В нем, в частности, говорилось: «Группа бомбардировщиков Краснознаменного Балтийского флота под командованием гвардии подполковника Ракова и подполковника Пономаренко атаковала суда противника в порту Котка. В результате потоплен немецкий крейсер ПВО „Ниобе“. Самолет под и Тихомирова потопил в порту Котка транспорт противника водоизмещением в 6000 тонн…»

Указом президиума Верховного Совета СССР от 22 июля 1944 года подполковник Иван Васильевич Раков награжден второй медалью «Золотая Звезда». Нашим летчикам-топмачтовикам подполковнику Илье Ниофитовичу Пономаренко, Капитану Ивану Васильевичу Тихомирову и старшему лейтенанту Иосифу Кузьмичу Сачко было присвоено высокое звание Героя Советского Союза. Другие участники операции были награждены орденами и медалями.

В полку состоялся митинг. Летчики, техники с большой радостью чествовали первых героев полка, желали им новых побед над ненавистным врагом.

* * *

Есть люди, которые как-то быстро и незаметно становятся для вас близкими, словно старые добрые знакомые. Общаться с ними легко и просто. Стоит такому человеку день-другой пожить в любом коллективе – и он уже «свой в доску», и даже трудно представить, как это до сих пор могли обходиться без него. Таким и был старший лейтенант Иосиф Сачко, стройный, всегда аккуратно подстриженный «под бокс» блондин с голубыми глазами. С его появлением в комнату будто взрывались шутки и смех.

Но вот, Иосиф брал в руки гитару, и кругом мгновенно все умолкали. Гитара в его руках оживала – она страдала и радовалась, она рыдала и смеялась. Иосиф знал множество русских и украинских песен, казалось, репертуар его неисчерпаем. Стихал «Варяг», начиналась «Ехали казаки…». Подпевали все, песня лилась широко и привольно, как река в половодье. И тут же на лице певца словно набегала тень, и он начинал проникновенно, с грустинкой:

Раскинулось море широко,

Лишь волны бушуют вдали…

И все слушали молча никто не подпевал, никто не осмеливался войти в святая святых певца. Какие воспоминания, какие ассоциации навевала ему его любимая старинная песня о горькой судьбе кочегара? Скорее всего, в эти минуты он мысленно переносился в родной Днепродзержинск, где прошли его детство и юность, где впервые услышал и разучил эту песню, где остались мать и сестра, завод, на котором после школы он работал крановщиком в новопрокатном цехе, аэроклуб, давший ему путевку в небо.

Беспечный шутник на земле, Иосиф в воздухе преображался, становился серьезным, собранным, расчетливым. Смелости и мужества ему было не занимать, а уж летном мастерстве и говорить не приходилось. И не случайно во всех самых ответственных операциях неизменно участвовал его экипаж!

При переформировании полка экипаж Иосифа Сачко перевели от нас в 1-ый минно-торпедный авиационный полк. А вскоре оттуда пришло печальное известие: 27 августа 1944 года экипаж Героя Советского Союза Иосифа Кузьмича Сачко не вернулся с боевого задания. Командир и его боевые друзья – штурман младший лейтенант Н.Н. Байгозин и стрелок-радист М.М. Изюмов погибли при атаке вражеских кораблей у берегов Эстонии.

Горько. Больно. В это трудно поверить. За короткий месяц нашего знакомства я успел полюбить его и всем сердцем привязаться к этому, никогда не унывающему, пареньку. И вот его не стало…

Готовя материал для повести, я побывал в Днепродзержинске у родных Героя. Красивая, широкая и зеленая, улица в центре города названа его именем, ему посвящены несколько экспозиций в городском музее. Имя Иосифа Сачко носит пионерский отряд в школе, где он учился, а новопрокатчики завода им. Дзержинского навсегда зачислили бывшего рабочего Иосифа Сачко в свой штат.

Память о героях не умирает.

Часть 2

Боевые будни

Перебазирование полка на аэродром Клопицы совпало у нас со сменой руководства. Майор В.М. Кузнецов отбыл к новому месту службы, а командование принял майор Ф.А. Ситяков.

Федор Андреевич не был новичком в полку. Он участвовал в его формировании, а затем стал заместителем командира по летной подготовке. Однако заниматься своими непосредственными обязанностями ему тогда не пришлось. Майору Ситякову поручили организовать и возглавить перегон боевых самолетов из Красноярска, куда они поступали из Америки, под Ленинград.

«Перегонка», – привыкли называть это летчики между собой, – дело непростое. Принять незнакомые машины, подобрать для них экипажи, командиров звеньев, эскадрилий, наладить техническое обслуживание на месте и во время следования по маршруту – все это можно было поручить лишь всесторонне подготовленному летчику, обладающему большим опытом работы с людьми и качествами незаурядного организатора. На трассе перегона от Красноярска до Новой Ладоги не так уж много промежуточных аэродромов. Некоторые из них отстояли друг от друга на предельной дальности, поэтому даже незначительное отклонение от маршрута грозило большими неприятностями.

Летчиков-перегонщиков, инженеров, техников, мотористов, которые эти американские «Бостоны» и в глаза не видели, готовили по ускоренной программе в запасном полку на одном из аэродромов в Северном Казахстане. Из них и отобрал майор Ситяков нужное число экипажей и технического персонала, с ними успешно провел первый перегон, а потом еще несколько.

И вот Федор Андреевич снова в родном полку, но теперь уже в роли командира. И моя встреча с ним – тоже вторая. После окончания авиаучилища он получил назначение на Тихоокеанский флот и попал в эскадрилью, где я был заместителем командира и занимался вводом в строй молодых летчиков. Среди них оказался и лейтенант Федор Ситяков… Теперь мы как бы поменялись ролями, но это не помешало нам искренне обрадоваться новой встрече, научиться быстро понимать друг друга и работать, что называется, рука об руку. Правда, не так уж долго довелось нам послужить вместе, но об этом позже…

* * *

С последним пополнением в полк влилось шесть экипажей бывших перегонщиков, поэтому сформированная из них 3-я эскадрилья сразу стала в полку заметной. Да и возглавил ее капитан Константин Александрович Мещерин, прекрасный летчик, участник боев с белофиннами, еще тогда удостоенный ордена Красного Знамени.

Перегонщики, младшие лейтенанты, тоже, в общем-то, зеленая молодежь, были на голову выше своих сверстников – вчерашних выпускников училищ. Они уже немного полетали. На перегонке им пришлось по 10–12 часов в сутки не расставаться со штурвалом. Летчики хорошо владели техникой пилотирования, а штурманы – самолетовождением. Теперь они осваивали боевое применение самолета. А остальным предстояло освоить и то другое. Но у всех в голове была одна и та же мысль: скорее бы в бой!

Помню, подошел я как-то к летчикам, сбившимся тесной кучкой в тени под широким крылом «Бостона». Младший лейтенант Валентин Соколов, рыжеволосый румяный крепыш, назначенный недавно заместителем командира 3-ей эскадрильей, оживленно жестикулируя, рассказывал летчикам, прибывшим к нам из училища имени Леваневского:

– …Сколько рапортов писали – отказ и отказ…

(Я очень хорошо понимал его: и сам подавал командованию ВВС Тихоокеанского флота рапорт за рапортом с просьбой отправить меня на фронт, а в ответ постоянно слышал: «Подождите! Надо будет – пошлем». И только после победы наших войск под Сталинградом, когда вероятность нападения Японии на нашу страну уменьшилась, офицеров стали понемногу отпускать на фронт).

– И на этот раз все было, как всегда, – продолжал, между тем, Соколов. – Предстояла очередная перегонка. Получили машины, осмотрели как следует и спокойненько ушли на ночевку. Около девяти утра разбудил дежурный: «Вызывают в штаб». Ну, пошли. Дело привычное: всегда собирали экипажи перед полетом. Нам ставили задачу, проводили с нами предполетную подготовку. Мы подбирали карты, прокладывали и рассчитывали маршрут, заполняли полетную документацию… А тут, смотрим, что-то не так. Помимо перегонщиков собрался в штабе весь летный состав базы. Это уже было необычным. Да и начальство вело себя как-то странно: время шло, а оно не появлялось. Работники штаба то и дело бегали с бумагами в руках то в комнату к командиру, то к начальнику штаба. Видно, что-то согласовывали. Наконец, пригласили всех в «зал заседаний» – большую пустую комнату. Пришел командир полка и объявил: «Группа наших товарищей направляется в Ленинград. Вылет завтра утром. Необходимо всем тщательно подготовиться». Мы ждали чего-то особенного, а тут – как всегда. Ведь каждый летал в Ленинград уже не раз. Командир посмотрел на наши вытянувшиеся физиономии и продолжал: «После перегонки все останетесь вместе с самолетами на фронте». «Ур-ра!» – гаркнули мы. Наконец-то сбылось, наконец-то дождались! «Возможно, кто-то хочет остаться перегонщиком?» – спросил командир. «Не-ет!» – дружно рявкнули мы, боясь, чтобы не передумал. Никто не хотел оставаться. А те, кто в тот раз не попал в нашу группу, с завистью смотрели на нас, счастливчиков…

Вылеты, вылеты… Вылеты на торпедирование, на бомбежку и на постановку мин. Хочу отметить, что минные постановки выполнялись нами до конца войны. Они входили в число основных задач, которые решал полк на всем протяжении своей боевой деятельности.

В Финском и Рижском заливах, в устье Западной Двины, на коммуникациях Виндава-Таллинн и Рига-Таллинн боевая работа не прекращалась ни днем, ни ночью. Экипажи капитанов В.А. Меркулова и И.В. Тихомирова, старшего лейтенанта И.К. Сачко и другие были допущены к полетам в любых метеорологических условиях, без всяких ограничений. Это были опытные, уже обстрелянные экипажи. Их в полку уважительно называли «стариками». Узнать их можно было даже по особой какой-то походке. Неискушенному человеку могло показаться, что они медлительны и чересчур «важничают». На самом деле эта их солидность, степенность выработалась вследствие их уверенности в себе, умения делать свое дело толково, без суматохи, четко, правильно и в указанный срок. Им чужды были проявления слабости, нервозности. Самое сложное задание они воспринимали как обычное, умели выходить с честью из самых непредсказуемых ситуаций. Вся наша молодежь им завидовала, а некоторые, подражая «старикам» свои летные планшеты носили так же – на одном плече, на невероятно длинном, до пят, ремешке.

Что там говорить, конечно «старики» были гордостью полка. Из уст в уста, как легенду, передавали летчикам, например, эпизод из боевой биографии летчика Меркулова. Однажды он вместе со штурманом капитаном А.И. Рензаевым и стрелком-радистом старшиной Ю.А. Волковым вылетел ночью для постановки мин на входных фарватерах порта Таллинн. Над целью самолет попал под сильный зенитный огонь. Машина получила прямое попадание. Снаряд пробил центроплан, повредил бензобак и масляный бак, но, к счастью разорвался в воздухе. Внутри самолета все заволокло парами бензина. Стало нечем дышать, полностью исчезла видимость. Самолет плохо слушался рулей, катастрофически терял высоту.

Казалось, гибель неминуема. Но Меркулов сумел, выровнял самолет уже почти у самой воды и, воспользовавшись тем, что через пробоины в обшивке и открытый Рензаевым нижний люк вытянуло часть паров бензина и стало хоть что-то видно, мастерски посадил машину на «пятачке» крошечного острова Лавенсари. В обычных условиях никому бы и в голову не пришло сажать тяжелый самолет на эту слишком маленькую, не приспособленную площадку. А он посадил! «Бостон» остановился в четырех метрах от края обрыва… Уверен, что молодые летчики, слушая эту историю, невольно задавались вопросом: «А доведись мне, сумел бы я так же?…»

* * *

Постановка магнитных мин – эффективное средство борьбы с кораблями противника. Мы производили вылет одиночным самолетом, парой, а то и звеном с таким расчетом, чтобы появиться над целью в наиболее темное время. Все зависело от условий на маршруте и, главным образом, в районе цели. Чтобы отвлечь от самолетов-миноносцев внимание ПВО противника, одновременно наносили бомбовые удары по важным объектам в непосредственной близости от мест постановки мин. Это давало положительные результаты. Естественно, что и для ночного бомбометания подбирались не только хорошо подготовленные, но и необычайно храбрые, поистине неустрашимые летчики. Ведь задача бомбардировщика была ничуть не легче, если не сложнее, чем у миноносцев. Он вызывал на себя лучи прожекторов и огонь зенитной артиллерии и находился вблизи района постановки мин, служил живой мишенью до тех пор, пока все миноносцы не уходили от цели.

В летний период, используя белые ночи, командование полка привлекало на минные постановки и молодые экипажи. В этом виделась известная доля риска, но иного выхода не было – «стариков» не всегда хватало. Впрочем, риск оказался оправданным – наиболее способные из молодых летчиков и штурманов постепенно втягивались в ночные полеты, быстро овладевали навыками самолетовождения в полной темноте.

Минные постановки заставляли противника уменьшать морские перевозки. И хотя гитлеровское командование значительные силы и средства для траления, вражеские потери на минных заграждениях оказывались очень ощутимыми. Примечательно, что на Балтике потери немцев от минного оружия в два с лишним раза превысили аналогичные потери на других морских театрах. Подсчитано, что из шести уничтоженных кораблей и транспортов один погибал на минах *.

4 сентября 1944 года Финляндия заявила о выходе из войны, а позже, 19 сентября, в Москве было подписано с ней соглашение о перемирии. Таким образом, к моменту нашего перебазирования на аэродром Клопицы театр боевых действий 51 МТАП значительно сузился. Это позволило уделить больше внимания выучке экипажей, достижению высокой слетанности, отработке четкого взаимодействия по родившейся в полку схеме: два торпедоносца – два топмачтовика.

В те дни можно было слышать такие сводки Совинформбюро: «За истекшие сутки на Ленинградском фронте ничего существенного не произошло. Активно действовали разведчики. Отдельные бои носили местный характер». Но это было затишье перед бурей. Готовилось грандиозное наступление Советской Армии для освобождения всей Прибалтики: по ночам к переднему краю подтягивались дивизии и полки, прибывала новая техника. Решалась судьба Советской Эстонии и ее столицы города-порта Таллинна – главной базы Краснознаменного Балтийского флота.

Перед решительными боями следовало досконально изучить обстановку и местность в районе действий полка в западной части Финского залива и, главное, на коммуникациях Рига-Таллинн, Виндава-Таллинн. С этой целью 13 сентября вылетел на боевое задание командир полка майор Ситяков. В экипаж входили флагштурман майор Заварин и начальник связи полка старший лейтенант П.М. Черкашин. А 14 сентября вылетел и я со штурманом капитаном Рензаевым и стрелком-радистом старшиной Ю.В. Волковым.

* * *

В тот же день воздушная разведка обнаружила на дальних подступах к Таллинну транспорты противника в сопровождении боевых кораблей. Майор Ситяков принял решение: двумя самолетами провести доразведку, уточнить координаты и затем вызвать по радио основную группу самолетов для нанесения решающего удара. В воздух подняли экипажи заместителя командира 3-ей эскадрильи младшего лейтенанта В.М. Соколова – торпедоносец и командира звена младшего лейтенанта М.В. Николаева – топмачтовик. Это был их первый боевой вылет, первая встреча лицом к лицу с врагом. Увы, она кончилась трагически…

Напрасно на аэродроме экипажи томились возле самолетов в ожидании сигнала к старту – взлетевшая пара как в воду канула. И когда тревога и беспокойство за товарищей достигла верхней точки, появился самолет Николаева. Он как-то неловко приземлился, зарулил на стоянку и все увидели, что на нем буквально нет живого места – так он был изрешечен пулями и осколками зенитных снарядов. Из задней кабины вынесли раненых штурмана Н.И. Конько и стрелка-радиста И.Ф. Иванова.

Позже по рассказу Николаева удалось воспроизвести картину боя. Соколов, обнаружив конвой, забыл о том, что его главная задача – вызвать основные силы, ринулся в атаку. Николаеву ничего не оставалось, как последовать за ним. В запале, свойственном молодости, Соколов начисто отбросил все, чему его так старательно учили, не удосужился даже как следует оценить обстановку, не пропустил вперед топмачтовик и атаковал первым, прямолинейно, причем против солнца, усложнив тем самым задачу себе и облегчив ее противнику. На глазах у Николаева самолет Соколова взорвался в воздухе от прямого попадания зенитного снаряда. Николаев бомбами потопил крупный транспорт, но при этом машина получила столько повреждений, что летчик едва дотянул до аэродрома.

Нелепая, ничем не оправданная гибель нашего младшего товарища болью отозвалась в сердце. Майор Добрицкий потом рассказывал, что незадолго до вылета Соколов в кругу товарищей бравировал своим мужеством, говорил, что кланяться пулям не будет и каким бы ни был огонь в сторону не отвернет…

Пустая мальчишеская бравада! Как дорого она обошлась она ему! Но этот случай словно отрезвил нас, старших, еще раз напомнил, что за штурвалами торпедоносцев – вчерашние мальчишки, многим из которых едва перевалило за двадцать, что нам, именно нам, необходимо убедить их в том, что бесшабашная удаль ничего общего не имеет с настоящим мужеством. Испугавшись зенитного огня, отвернуть в сторону, не выполнить боевого задания – это трусость, малодушие, граничащее с преступлением. Но если летчик, отворачивая от летящих навстречу огненных трасс, выполняет противозенитный маневр, никто не усомнится в его храбрости. Несмотря ни на что он упрямо сближается с кораблем и наносит торпедный или бомбовый удар – вот это и есть воинская доблесть, подлинное мужество.

Мы старались находить простые слова, делать беседы не формальными, чаще разговаривать с глазу на глаз. И, надо сказать, наши зерна попадали на благодатную почву. Большинство молодых летчиков прошли хорошую школу в комсомоле, а кое-кто из них уже носил в карманах синих флотских кителей кандидатские карточки, а то и партийные билеты. И за всю историю полка я не припомню больше случая проявления бесшабашного мальчишества, лихой удали, не говоря уже о трусости. Наоборот!

* * *

Помнится, на другой день после гибели Соколова обнаружила в море конвой другая наша пара из той же третьей эскадрильи: торпедоносец – командир звена младший лейтенант А.А. Богачев и топмачтовик – тоже командир звена младший лейтенант Д. Башаев. Транспорт шел под сильной охраной боевых кораблей. Гитлеровцы ощетинились лавиной заградительного огня. Тем не менее, Богачев решил атаковать транспорт. По его команде Башаев вышел вперед и сбросил бомбы на корабли охранения, изрядно пострадав при этом от пуль и осколков. Вслед за ним Богачев пошел в атаку с торпедой. Сблизившись на нужную дистанцию, он нажал на кнопку электросбрасывателя на штурвале и… не почувствовал обычного при этом рывка самолета, который в такие моменты словно подпрыгивает вверх, освободившись от тяжести.

– Командир, торпеда не пошла! – почти одновременно доложили по переговорному устройству (СПУ) штурман Г.П. Штефан и стрелок-радист В.И. Ванчугов. Очевидно, осколком перебило электропровод. Прибегнуть к помощи механического сброса уже не оставалось времени – транспорт густо дымил под самым крылом, явно прибавляя ход.

– Знаю, вижу, – пробубнил хмуро в ответ Богачев. С левым креном он по широкой дуге уходил от конвоя, усиленно выбивавшего винтами пенные усы. И ему стало не по себе от мысли, что транспорт может вот так просто и безнаказанно уйти. Далеко впереди за ним черным штришком у линии горизонта просматривался уходящий на восток самолет Богачева.

– Зайдем еще раз, – сказал он твердо, – Ванчугов, посматривай, как бы «мессеры» не нагрянули.

– Смотрю, командир.

Теперь он шел в атаку один. Топмачтовик уже не прикрывает его огнем своих пулеметов, не ослепит орудийные расчеты взрывами бомб. Тысячи огненных трасс протянулись к самолету со всех кораблей. Как их много! Как проскользнуть, как просочиться в этом смертельном потоке! Сильный удар потряс машину, левый мотор задымил, самолет потянуло влево. Доворотом рулей Богачев выровнял «Бостон», под прямым углом направляя к быстро приближающемуся серому борту низко сидящего на воде парохода. Пора! Он потянул рычаг механического сброса и вошел в левый вираж.

– Есть! – воскликнул вскоре радостно Ванчугов. – Есть, командир, попали!

При отходе от цели Штефан зафиксировал на фотопленке тонущий транспорт водоизмещением 7000 тонн. Он носом оседал в пучину, а на задравшейся вверх корме винты впустую молотили воздух.

Богачев все внимание сосредоточил на пилотировании самолета. Левый мотор заглох и, вслушиваясь, как натужно стучит правый, работающий за двоих, летчик думал только о том, чтобы тот не отказал. Рулями поворота он все время выправлял курс, и хотя машина все же «рыскала», они медленно, но верно. Тянули к своему аэродрому. Большая площадь хвостового оперения, казавшаяся помехой при скоростном маневрировании, сейчас сослужила добрую службу, сохраняя так необходимую теперь устойчивость самолета.

А вскоре после того, как приземлились Башаев и Богачев, возвратилась с боевого задания еще одна пара: торпедоносец лейтенант В.М. Борисов, ставший после гибели Соколова заместителем командира 3-й эскадрильи, и его ведомый топмачтовик лейтенант С.П. Пудов. В районе острова Гогланд они обнаружили и атаковали неприятельский тральщик. Отмечено попадание бомб в корабль, засчитано потопление «не вполне достоверно», т.к. зафиксировать это на фотопленке не удалось.

Тяжелыми были для нас первые после переформирования полка полеты. При таком сильном противодействии противника малейшая неточность или оплошность в действиях экипажа приводила к печальным последствиям. Но это была и хорошая школа. Школа боевой закалки, школа мужества.

17 сентября войска Ленинградского и 1-го Прибалтийского фронтов в тесном взаимодействии а Краснознаменным Балтийским флотом перешли в решительное наступление в общем направлении на Таллинн. Над аэродромом круглые сутки не утихал гул моторов. Если до этого на боевые задания вылетали только экипажи 3-й эскадрильи, бывшие перегонщики, то теперь приказом по полку были допущены к боевой работе и экипажи двух других эскадрилий. Летчики, техники, механики трудились с полной отдачей сил, каждый стремился внести свой личный вклад в победу над врагом. И среди многих событий тех дней было такое, о котором, право, следует рассказать подробней.

18 сентября не вернулся с боевого задания экипаж младшего лейтенанта Гусмана Мифтахутдинова.

В тот день два наших самолета: ведущий – торпедоносец А. Богачев и его ведомый – топмачтовик Г. Мифтахутдинов на коммуникации Виндава-Таллинн повстречали вражеский конвой и атаковали его. Как обычно, вперед вырвался топмачтовик, но тут же машина содрогнулась от сильного удара, левый мотор остановился. Чтобы облегчить машину, Мифтахутдинов сбросил бомбы, они упали с большим недолетом, не причинив судам никакого вреда. А когда, теряя скорость, подбитый самолет проходил мимо сторожевого корабля, послышался глухой удар с другой стороны и сразу заметно снизились обороты правого мотора. Машина плохо слушалась рулей, неумолимо снижалась к свинцово-серым волнам.

– Что делать? – лихорадочно размышлял летчик.-Идти к берегу? Но там – фашисты, это верный плен. Нет! Только не это. Значит, тянуть как можно мористей, попробовать посадить «Бостон» на воду. Мифтахутдинову приходилось слышать, что немецкие корабли после боя вылавливали плавающих людей и особенно охотились за нашими летчиками с подбитых машин. Поэтому – подальше, как можно подальше от вражеского конвоя!

– Приготовиться к посадке на воду, – распорядился по СПУ командир. А сам вдруг оробел – никогда не приходилось сажать на воду сухопутный самолет. Как будет вести себя машина, сколько времени продержится на воде? Он не знал этого. И никто никогда не говорил ему об этом, потому что в полку ни с кем такого не случалось. А стальные холодные волны, покрытые пенистыми барашками, неумолимо приближались. От резкого толчка летчик ударился о приборную доску и потерял сознание…

Александр Богачев тоже атаковал безрезультатно. Его, видно, сбила с панталыку неудачная атака топмачтовика и он не ожидал встретить такой интенсивный огонь со всех кораблей сразу, а может отвлекло беспокойство за подбитого ведомого, но в тот единственный раз сплоховал Александр, сбросил торпеду немного раньше, чем следовало. Капитан гитлеровского транспорта видел пенистый след мчавшейся к борту торпеды и успел отвернуть.

– Командир, наш ведомый сел на воду, – доложил штурман.

– Вижу, – недовольный собой, сухо отозвался летчик. – Пройдем над местом приводнения, но круг делать не будем, чтобы не насторожить фашистов.

Приземлившись на аэродроме, Богачев, как всегда коротко, без лишних слов доложил о результатах боевого вылета.

– В общем, день сплошных неудач, – махнул он рукой и, провожая взглядом взлетевшую пару самолетов, нервно теребил ремешок планшета. Штурман доложил точные координаты приводнения самолета Мифтахутдинова.

– Как раз на активных коммуникациях немецких конвоев, – глядя на оперативную карту, горько заметил начальник штаба капитан Иванов. – Вот смотрите: Рига-Таллинн, Виндава-Таллинн… Движение как на проспекте. Жаль, ни за что пропадут ребята. Как не хватает нам гидросамолета! Хотя бы один на весь полк, черт возьми, хоть какой-нибудь завалященький…

* * *

А экипаж Мифтахутдинова в эти минуты боролся за жизнь. Получив приказ командира готовиться к посадке на воду, штурман младший лейтенант Глеб Локалов и стрелок-радист сержант Юрий Аксенов принялись разворачивать резиновую спасательную лодку. Резкий толчок бросил их на стенку кабины. Локалов больно ударился левой рукой и сильно повредил ее: то ли перелом, толи вывих – сразу было не определить. К счастью, Алексей отделался легкими ушибами и в эти минуты был самым деятельным. Он выбросил на плоскость резиновую лодку и помог выбраться стонавшему от боли Локалову. К ужасу обоих, у них на глазах баллончики автоматического заполнения лодки воздухом, оказавшиеся почему-то незакрепленными, соскользнули с плоскости и мгновенно скрылись в глубине. Юрий кинулся к мехам, подсоединил шланг к лодке, начал торопливо накачивать воздух вручную. Сколько еще продержится машина на плаву? Он чувствовал, как уходит из-под ног, неумолимо оседает самолет и качал из последних сил. Ему помогал Мифтахутдинов, который, окунувшись в холодную воду, пришел в себя.

– Ребята, скоро? – слабым голосом взывал время от времени Локалов, плавающий неподалеку. «Бостон», накренившись на нос, ушел под воду, и они остались без опоры, одни в открытом море. Благо, у всех троих спасательные жилеты сработали хорошо.

Надвигались сумерки, когда Мифтахутдинов и Аксенов, выбившись из сил, надули, наконец, лодку. Подобрали из воды продрогшего Локалова. Купание в Балтийском море во второй половине сентября не может доставить удовольствия. Все в изнеможении откинулись спиной на упругие резиновые борта, отдав свое утлое суденышко на волю волн. Всех мучила жажда, и только теперь они вспомнили, что в суматохе забыли в самолете и аварийный бортовой паек, и сигнальную ракетницу с ракетами.

Справедливости ради надо отметить, что вскоре после этого случая на Краснознаменном Балтийском флоте появились лодочные гидросамолеты. Сам факт их появления оказался весомым моральным стимулом: экипажи теперь знали, что если будут сбиты над морем, их не оставят на волю случая, обязательно найдут и подберут, что потом не раз и бывало. Бортовой паек и ракетницу с ракетами стали упаковывать в спасательную лодку.

* * *

На море опустилась темнота, а с ней подул холодный северный ветер. Промокшее обмундирование, которое негде и не на чем было высушить, плотно облегало тело и вызывало болезненные ощущения. Мифтахутдинов и Аксенов взялись за весла. Гребли изо всех сил, лишь бы согреться. Локалов, поддерживая болевшую руку, пытался унять дрожь.

Ориентируясь по Полярной звезде, гребли на север, к финскому берегу. Там, только там, оставалась та «соломинка», за которую еще можно было ухватиться. Правда, в финских шхерах тоже далеко небезопасно. Хотя Финляндия и заключила перемирие с Светским Союзом и ее войска не стреляли по нашим, на территории страны оставалось еще немало фашистского отребья, встреча с которым не сулила ничего хорошего.

– Тише!… Тихо, ребята! – громким шепотом воскликнул Локалов, вглядываясь в ночную тьму. – Слышу, кажется, шум кораблей.

Гусман и Юрий притихли, подняли весла. Слышно было как, звеня, стекает с них вода. И в этот звон, все усиливаясь, вошел отчетливый рокот мотора сторожевого катера. Но ночь укрыла их надежно, и вскоре этот звук смолк вдали.

Перед рассветом ветер усилился, волны стали выше и круче, резиновую лодку бросало как щепку. Косматые гребни перехлестывали через борт. Пытались вычерпывать воду пригоршнями, но это ничего не давало, так как очередной вал сводил их усилия на нет, добавляя воды много больше, чем им удавалось вычерпать. В ход пошли сапоги. Даже Локалов, превозмогая боль, пытался помогать, но, работая одной рукой, едва не выронил сапог, и Мифтахутдинов сказал:

– Ладно, Глеб, не надо. Мы как-нибудь вдвоем… Ты лучше держи мех и весла, чтобы не смыло.

Подкрался рассвет, и ветер вдруг утих, волны уменьшились и уже не перехлестывали через борт. Рваные клочья тумана проносились над лодкой. Он становился все гуще и гуще и постепенно накрыл все вокруг плотным пологом. Стало тихо-тихо. Они потеснее сбились в середине лодки, согревая друг друга общим теплом. Мифтахутдинов закрыл глаза и сразу будто бы погрузился в другой мир. Казалось ему, что идет он по своему лубянскому бору в родной Татарии, а на пути – боровики, подосиновики, маслята сами просятся в руки, а у него и так уже полна корзинка, и брать некуда, а не брать жалко. Он нагибается, протягивает руку и … видение исчезает, перед глазами – молочная пелена тумана.

Встрепенулся вдруг Локалов, прислушался.

– Ты чего? – спросил Мифтахутдинов.

– Вроде опять тарахтит…

Прислушались. Нет. Тихо.

Каждый побывавший в бою солдат знает, что тишина на войне бывает страшнее самой яростной атаки. Она угнетает, пугает своей непредсказуемостью. Они так же понимали, что эта непрочная тишина может в любую минуту взорваться треском мотора сторожевика, стрельбой и смертью.

– Что, если нарвемся на немцев? – Аксенов высказал вслух вопрос, который у каждого из них был в голове с того самого момента, когда их «Бостон» неуклюже плюхнулся в воду.

– У нас на всех один пистолет и к нему шестнадцать патронов, – невесело сказал Мифтахутдинов. – На первый случай хватит.

Почему после аварийного приводнения пистолет оказался только у летчика, установить не удалось. При вылете на боевое задание у каждого пистолет был в кобуре на поясном ремне.

– Тринадцать – для фашистов, последние три – для нас, – подхватил Аксенов.

– Плена, во всяком случае, не будет, – прошептал воспаленными губами Локалов.

– Комсомольцы в плен не сдаются! – резюмировал Мифтахутдинов.

– Ну, раз командир заговорил лозунгами, значит на нашем корабле боеготовность номер один, – не удержался от подначки Аксенов. И все улыбнулись этой шутке, а вернее тому, что все, не сговариваясь пришли к одному и тому же решению. Они готовы были, не колеблясь, разделить одну и ту же участь и, поняв это, стали друг другу еще ближе и роднее.

К полудню туман рассеялся, поднялся выше, а затем и вовсе исчез. Пригрело солнышко, проснулась надежда согреться и подсушить свое обмундирование. Кругом простиралось безмолвное, пустынное море. Они были одни в этом необъятном пространстве, где некуда укрыться, негде спрятаться. Теперь встреча с неприятельским кораблем или катером могла оказаться роковой.

Слегка обогревшись, они задремали, а может просто впали в забытье. Мифтахутдинов вдруг встрепенулся: почудилось, будто слышит детские голоса. Кричали действительно рядом, но это были невесть откуда взявшиеся чайки. Они летали кругами над лодкой, садились неподалеку на воду, а затем поднялись и улетели к северу.

– Значит, недалеко земля, раз чайки… – предположил Мифтахутдинов. Штурман и стрелок согласно кивнули. Говорить не хотелось.

Уже к вечеру все услышали шум моторов и насторожились, но поняли: шум доносится с неба. Там, в голубой вышине. Шел воздушный бой. Юркие истребители сходились и расходились на пологих и крутых виражах, доносились короткие строчки пулеметных очередей. Аксенов не выдержал, закричал:

– Сюда, сюда!… Куда же вы!?..

– Уймись, Юра, – нехотя сказал Мифтахутдинов. – У них свои заботы, некогда им на море глядеть.

Карусель воздушного боя сместилась к югу, а потом и вовсе исчезла в далекой голубизне, унося с собой и шум моторов и мелькнувшую было надежду. Да и в самом деле, попробуй разгляди в необъятной шири моря крошечную резиновую лодку! И каждый в который уже раз вспоминал так некстати забытую в самолете ракетницу.

Как часовые на посту, сменялись в полубредовом забытьи дни и ночи, и каждые последующие сутки усиливали жажду и голод. Плиткой шоколада, чудом завалявшейся в кармане гимнастерки запасливого стрелка-радиста. Подкармливали, отламывая по мизерному кусочку, раненого штурмана. На четвертый день Аксенов, не устояв перед соблазном, зачерпнул в пригоршню морской воды, глотнул и тут же стал отплевываться:

– Фу, ну и гадость! Тьфу, чтоб тебе…

– Не надо, Юра, – слабым голосом отговаривал его Локалов. – Не надо пить.. Я читал где-то, от морской воды потом еще больше пить захочется…

В тот же день опять появились самолеты. Сначала на разных высотах звеньями по три прошла со стороны финского берега девятка наших истребителей, а затем, давя ревом моторов, совсем низко над лодкой пронеслись два таких родных «Бостона». Все трое поднялись из последних сил, кричали и бросали вверх шлемы… Мифтахутдинову даже показалось, что он видел на руле поворота цифру «23». Это Богачев! Или показалось? Торпедоносцы скрылись за низкой линией горизонта и вскоре оттуда донеслись раскаты далеких взрывов.

– Воюют наши, – не без зависти произнес Мифтахутдинов. – Не вешайте нос, ребята, мы с вами тоже еще повоюем, еще доживем до того дня, когда ни одного фашистского гада на земле не останется…

Возникшие и пропавшие, как видения, «Бостоны» растревожили душу. «Летают, Сашка, бьют гадов, а я… – с завистью к Богачеву казнился Мифтахутдинов. – Вот же продрался он тогда через такую же стену защитного огня. Продрался! Почему же нас сбили? Выходит, он умеет, а я еще нет?» «Маневр, маневр и еще раз маневр», – вспомнил он наставление командира полка и флагштурмана, и ему просто не терпелось немедленно, вот сейчас, сесть за штурвал и доказать всем, что он сумеет перехитрить, провести врага и победить. Так ему захотелось этого, что от досады, от собственного бессилия он даже застонал.

– Ты чего, Гусман? Не переживай, – прохрипел Локалов, угадавший муки командира. – Я в тебя верю… Дай вот выберемся из этой передряги… Мы с тобой еще себя покажем.

* * *

К вечеру пятых суток во мгле показалась темная расплывчатая полоска. Сомнений не было; это берег. Лодку несло к нему. Мифтахутдинов и Аксенов приподнялись на колени, растянули на вытянутых руках вконец истрепавшийся, облохматившийся мятый командирский китель. Даже под таким импровизированным парусом лодка пошла намного быстрее. Но не было сил держать парус – пять суток без пищи и воды сделали свое дело.

– Вроде бы мотор, командир, слышишь? – встревожился Аксенов. И действительно, приближаясь, нарастало тарахтенье лодочного мотора, и тут же из береговой тени выплыл высокий нос деревянной шхуны. Мифтахутдинов схватился за кобуру, но Локалов тронул его за руку:

– Обожди, похоже рыбаки это…

На командном пункте полка майор Ситяков попросил меня к оперативной карте и, обведя кружочком точку на освобожденной части Эстонии, сказал:

– Придется Вам, Иван Феофанович, слетать вот сюда. Финские рыбаки подобрали экипаж Мифтахутдинова… Да-да, живы ребята, только отощали и обессилили за пять суток. Они вот здесь, на этом аэродроме. Встретьте, обласкайте, подбодрите и везите их сюда.

Едва мы приземлились (со мной летали штурман капитан Петр Сазонов и стрелок-радист Юрий Волков), от деревянного аэродромного домика к самолету устремились трое, одетые как-то странно. Мы невольно насторожились, в Волков, как он потом сам рассказывал, даже развернул турель своей спаренной установки. Но трое подошли ближе и мы узнали наших пропавших без вести, которых считали погибшими. Вместо привычного глазу флотского обмундирования, которое порвалось настолько, что его пришлось выбросить, финны одели их в свое, что нас поначалу и смутило. Мифтахутдинов, приложив руку к головному убору, пытался доложить по всей форме, но из этого ничего не получилось; слезы заливали глаза, радостное волнение перехватило горло. Мы обнялись и расцеловались, оба растроганные. Впервые я увидел этого волевого и, как раньше казалось, самоуверенного крепыша таким растерянным. Обнялись и с остальными. Я всматривался в их лица и удивлялся переменам, которые в них произошли. И не только истощение и нечеловеческая усталость были тому причиной. Ребята стали не такими, какими неделю назад я провожал их в полет. Из вчерашних мальчишек они превратились в умудренных жизнью мужчин, заглянувших смерти в глаза и не отступивших. Передо мной стояли настоящие герои.

– А Таллинн освободили? – спросили они, когда первое волнение улеглось.

– Освободили, освободили.

Мифтахутдинов все сокрушался, что не смог спасти самолет и дотянуть до аэродрома.

– Ничего! Главное – вы живы, а машина вам будет, – успокаивал я его.

На родном аэродроме всем членам экипажа Мифтахутдинова, которых уже не чаяли увидеть живыми, устроили сердечную встречу, и они убедились, как сильна и бескорыстна фронтовая дружба, сколько у них искренних боевых друзей, на которых можно всегда положиться. Перебивая и дополняя и дополняя друг друга, они рассказали о тех необычайно тревожных и трудных пяти днях и ночах, о своих мытарствах и своей дружбе. А потом санитарная машина увезла всех троих в госпиталь – лечиться, восстанавливать силы.

* * *

Перечитал написанное об этих славных ребятах и понял, что не имею права ограничиться этим, поставить точку, не рассказав о том, что было с ними дальше. Поэтому, рискуя опять войти в конфликт с хронологией своего повествования, позволю заглянуть немного вперед.

Итак, 22 ноября 1944 года приказом по полку экипаж лейтенанта Мифтахутдинова вновь допускался к боевым полетам в составе 3-й эскадрильи. Правда, несколько измененным. Стрелком-радистом по-прежнему остался сержант Юрий Аксенов, а вот штурманом боевого самолета назначен лейтенант А. Скрипник, так как Глеб Локалов все еще долечивал в госпитале перелом руки. И снова Гусман за штурвалом боевого самолета, как и все летчики, не щадил себя.

Большой успех выпал на его долю в бою 14 декабря. В этот день в паре с лейтенантом М. Борисовым он совершил дерзкий налет на порт Либава и потопил транспорт противника водоизмещением в 8000 тонн. Несмотря на сильное противодействие ПВО базы, он отлично выполнил боевое задание, за что удостоился высокой правительственной награды – ордена Красного Знамени.

– Тогда, на лодке, Глеб как в воду глядел! Мы еще повоюем, – стараясь не показывать распиравшую его радость, говорил Мифтахутдинов, а сам будто невзначай все косил взглядом на грудь, где на синем сукне кителя отливал позолотой и яркой эмалью новенький орден. Но не долго довелось ему красоваться с орденом на груди…

Ровно через месяц, 14 января 1945 года, мы получили донесение воздушной разведки о вражеском конвое, обнаруженном далеко в море примерно на траверзе Мемеля. Я принял решение нанести удар группой из четырех самолетов. Ведущий – заместитель командира 3-й эскадрильи лейтенант М. Борисов, его ведомый лейтенант В. Кулинич. Ведущий второй пары звена И. Репин, ведомый – младший лейтенант Г. Мифтахутдинов.

Я поставил им задачу, убедился что они уяснили ее, и разрешил отправляться по самолетам. Коренастый, в меховом летном костюме и унтах, Мифтахутдинов издали был похож на медвежонка. Он, оживленно жестикулируя, говорил что-то Аксенову и вернувшемуся недавно из госпиталя Локалову. Летный планшет на длинных ремнях бился у него по унтам – право, с учетом боевых заслуг уже не грех было зачислить Мифтахутдинова в «старики».

Возле капонира исправно и басовито гудели моторы – техник самолета заблаговременно по очереди разогревал и опробовал их. Увидев летчика, он хотел выключить зажигание, но Мифтахутдинов заметил движение техника и крикнул ему: «Погодите, еще – левый на полных оборотах» и условным жестом руки подтвердил приказ.

– Пожелай мне счастливого полета, – сказал он технику, садясь в кабину. И тот, поймав его отсутствующий, устремленный куда-то в себя взгляд, понял, что мыслями летчик уже там, в бою, продираясь сквозь зенитный заслон, атакует вражеский корабль.

– Почему он так сказал? Ну, почему? – позже спрашивал меня техник. – Сколько раз я отправлял его в полет, он, бывало, подморгнет, бросит: «Ну, бывай!» – и пошел…

В самом деле, почему?

…Видимость была хорошая и группа еще издалека заметила конвой, он находился в расчетной точке, на всех парах держа курс на Гдыню.

– Действовать попарно! – скомандовал по радио Борисов, вместе с Кулиничем вышел на концевой транспорт и потопил его. Репин и Мифтахутдинов атаковали более крупный пароход, возглавлявший колонну. И эта атака увенчалась успехом.

Кто мог предвидеть, что этот победный, пятый, боевой вылет станет для славного экипажа последним? Мифтахутдинов уже прошел над объятым пламенем кораблем, но был сбит огнем зенитчиков с кораблей охранения. Никто и никогда не сможет рассказать, как это произошло: то ли разбило сразу оба мотора, то ли тяжело ранило или убило пилота – море навсегда сохранит эту тайну. Пролетев еще метров 800, «Бостон» врезался в воду и серые волны Балтики сомкнулись над ним. Славный сын Татарии Гусман Бикмеевич Мифтахутдинов, волжские пареньки Глеб Михайлович Локалов и Юрий Фролович Аксенов пали смертью героев, до конца исполнив свой воинский долг.

Часть 3

Мы – Таллинские

Вечером 21 сентября командир полка пригласил к себе своих заместителей, начальника штаба связи, командиров эскадрилий. Подводили итоги боевой работы торпедоносцев и топмачтовиков за прошедший день. Неожиданно зазвонил телефон.

– Майор Ситяков слушает.

Наступила недолгая пауза. Командир полка время от времени вставлял: «Есть», «Понятно», а мы все внимательно следили за выражением его лица, пытаясь определить, с кем и о чем он разговаривает. Наконец, Федор Андреевич произнес твердое «Есть» и бережно положил трубку на аппарат.

– Звонил генерал Шугинин, – сказал Ситяков. – Он сообщил, что завтра сухопутные войска развернут наступление на Таллинн. Нам приказано с рассветом 22 сентября иметь в тридцатиминутной готовности к вылету восемь торпедоносцев и топмачтовиков для нанесения удара по вражеским транспортам, которые увозят из Таллинна войска, боевую технику и награбленное добро. Вылет нашим решением по данным воздушной разведки.

– Что в первую очередь будем делать? – спросил Иванов, кладя перед собой лист бумаги, чтобы записать распоряжение командира.

– Сделаем так, – немного подумав, сказал Ситяков. – Командирам эскадрилий выделить по два экипажа из наиболее подготовленных летчиков, штурманов и стрелков-радистов. Два остальные самолета выделит управление полка. Одну группу поведу я сам, а другую – мой заместитель по летной подготовке майор Орленко. Всем экипажам прибыть на аэродром к пяти часам утра. Инженеру полка обеспечить готовность машин к выполнению боевого задания… А теперь – отдыхать.

Отдыхать? Накануне такого дня? Нет, нам с замполитом майором Добрицким не спалось, особенно когда прослушивали оперативную сводку из Москвы. В ней сообщалось, что 21-го сентября на Таллиннском направлении войска Ленинградского Фронта, развивая наступление, овладели городом и узловой железнодорожной станцией Раквере, а также заняли с боями более трехсот других населенных пунктов. Наши войска достигли успеха и на других участках фронта. Например, дивизии, действовавшие к западу от Нарвы, полностью очистили от противника перешеек между Чудским озером и Финским заливом и соединились с частями, наступавшими вдоль побережья Чудского озера.

Попали в сводку Совинформбюро и мы, летчики. О нас сообщалось: «Авиацией Краснознаменного Балтийского флота потоплен в Балтийском море транспорт противника водоизмещением в 4000 тонн. В Финском заливе советские летчики атаковали и пустили на дно немецкий транспорт».

Разве тут уснешь? А какими будут результаты наших завтрашних боевых вылетов? До старта еще несколько часов, а хотелось, чтобы они прошли как можно скорее. В море, скорее в море, в настоящее дело! На фронте ни один вылет не обходится без риска, мы даже к учебным полетам на полигон готовились, как к боевым, потому что никогда не исключалась встреча с вражескими истребителями: расстояние-то – всего ничего! Начальник штаба полка капитан Иванов рассказал мне в первые дни знакомства, как в июне, во время тренировочных полетов из облаков внезапно вывалились четыре «мессера», подкрались на малой высоте и сходу атаковали торпедоносцев. Сбили один «Бостон», экипаж во главе с младшим лейтенантом М.И. Жестковым погиб… Даже наши недавние дальние полеты на разведку вражеских коммуникаций представлялись невинной прогулкой по сравнению с тем, что ждало нас завтра. Я чувствовал необычайный прилив сил, душевный подъем, словно мне представляло идти не в бой, а участвовать в показе фигур высшего пилотажа, как это бывало на праздниках воздушного флота в памятные довоенные годы!

* * *

…Пять часов утра. Все экипажи уже на аэродроме. Собрались на КП. Командир полка майор Ситяков уточнил задачу, подробно разработал схему атаки, привязав ее к району боевых действий: развертывание групп, развертывание пар, выход на цель и сбор после атаки. Еще раз напомнили летчикам о противозенитном маневре и взаимодействии топмачтовиков с торпедоносцами, об осмотрительности – вражеские истребители могли появиться в любой точке маршрута.

– Помните, наши цели – транспорты, и покрупнее, конечно, – сказал в заключении командир полка.

Флагштурман майор Заварин попросил у командира разрешение дать парочку полезных советов.

– Пожалуйста, пожалуйста, Григорий Антонович, – охотно согласился Ситяков, зная, что Заварин не любит пустословия, и у него, обладавшего самым богатым в полку боевым опытом, наверняка рекомендации будут существенными.

– Прошу иметь в виду, – начал флагштурман, – что для перевозки войск противник использует самые быстроходные суда. Составленные из них конвои совершают переходы со скоростью пятнадцать узлов, а то и немногим больше. Сопровождать их могут не только сторожевики и тральщики, но и эсминцы и даже крейсера. Исходя из этого и нужно делать расчеты на встречу. Понятно, да?… И еще одно, – продолжал он после короткой паузы. – Наша торпеда, как вы знаете, парогазовая и в движении оставляет на поверхности воды след из пузырьков. Поэтому, чтобы противник, даже заметив ее, не успел сманеврировать, лучше всего устанавливать дистанцию сбрасывания в 600–700 метров.

Последним напутствовал летчиков майор Добрицкий. Как всегда, он говорил тепло, проникновенно, и его слова о предстоящем испытании нашего мастерства, нашей выдержки и нашего мужества каждому запали в душу.

Экипажи направились к самолетам. Начальник штаба капитан Иванов тихонько придержал меня за локоть.

– Ты, Иван, смотри там… осторожней. Не лезь на рожон…

Я легонько обнял его, похлопал по плечу: мол, не беспокойся, все будет в порядке.

– Погода на маршруте и в районе цели хорошая, так что…

– Это плохо, – в тон ему отозвался я. – Пикировщикам такая годится, а нам – облачка бы сверху.

Он проводил меня взглядом. И у меня на сердце стало теплее: хорошо, когда на земле у тебя остается друг.

У самолетов бурную деятельность развил майор Добрицкий. Тут и там пестрели боевые листки. Возле парторгов и комсоргов группками сидели люди – проводились беседы. Сам Григорий Васильевич стремился обойти все экипажи, подбодрить вниманием, парой теплых слов. А эти слова ох как нужны тем, кто вылетал, да и тем, кто оставался. Хотя все верили в успех, в победу, морально готовили себя к встрече с врагом, сердца нет-нет да и сжимались в тревоге: «Не в последний ли раз? Война есть война!»

«Бостон» спереди напоминал издали птицу. Вот только подвешенное под брюхом матово поблескивающее сигарообразное тело торпеды не позволяло развивать родившийся было по ассоциации образ. Штурман капитан П.Н. Сазонов и стрелок-радист старшина Ю.А. Волков уже готовили свои места. Подбежал механик Н.А. Стерликов, доложил о готовности самолета к выполнению боевого задания.

Моя группа вылетала второй, после группы Ситякова, времени оставалось еще достаточно. Я безусловно верил нашим техникам, ничуть не сомневался в готовности машин, но все же, следуя укоренившейся с годами привычке, обошел вокруг самолета, бегло осмотрел его, Почувствовал вдруг какую-то расслабленность – видимо, отдыхал все-таки маловато. Я знал: стоит сесть на свое место в машине – все пройдет. Невольно вспомнилось: кода наши улетали топить фашистский крейсер «Ниобе» и я спросил у майора Пономаренко, волнуется ли он, его штурман Заварин усмехнулся и сказал: «У него волнение – только до штурвала…» И в самом деле, стоило мне очутиться на привычном пилотском месте, почувствовать в руках упругую податливость штурвала – всю расслабленность как рукой сняло.

В небо взметнулась зеленая ракета – сигнал для взлета группы командира полка. Один за другим четыре «Бостона» взмыли в небо и скрылись за горизонтом.

Через установленное время на старте вспыхнули еще две зеленые ракеты – разрешение на взлет второй группы. Включаю зажигание, и двигатели послушно отзываются ровным гулом, отчего весь корпус мелко-мелко вибрирует. Рука ложится на штурвал – проверена работа рулей. Убраны колодки из-под колес. Левая рука посылает секторы газа вперед, самолет, покачиваясь на неровностях рулежной дорожки, приближается к началу взлетной полосы. За мной в кильватер – ведомые.

На полных оборотах опробованы моторы, отпускаю тормоза, и длинная взлетная полоса набегает на торпедоносец. Не делая круга, выхожу на маршрут. Ведомые выстраиваются на догоне. Теперь они идут, плотно прижавшись ко мне: справа командиры звеньев И.И. Репин и М.В. Ремизов, слева – командир звена Г.А. Зубенко. Через прозрачные колпаки кабин мне видны их лица – спокойные, полные мужского достоинства, и в сердце рождается чувство единения, гордость за моих товарищей. Показываю им большой палец: хорошо, мол, взлетели и идем хорошо. В ответ кивают головой, скупым жестом руки показывают, что и у них все в норме.

* * *

В ясные сентябрьские дни на Балтике много солнца, черта горизонта видна за десятки километров и только отдельные облачка прячут ее от человеческого взора. Неожиданно попадаем в дождевой заряд, летчики ближе приближаются к ведущему, это – правило. Но заряд быстро проходит, и солнце, сняв туманную пелену, вновь распахивают видимость на многие километры.

Оглядывая горизонт, далеко справа замечаю очертания небольшого транспорта, спешащего укрыться в финских шхерах. Он идет один, без корабля охранения, и мне никак не хочется упускать такой случай. Решаю лично атаковать его, не распуская группу. Транспорт встречает меня редким огнем – зенитных средств на нем не так уж много, это придает мне уверенности и я, маневрируя, сближаюсь на минимальную дистанцию, обстреливаю его из курсовых пулеметов и сбрасываю торпеду. Но, видно, кто-то из команды этого неказистого парохода родился в рубашке. Им повезло, мелководье спасло их. Торпеда ныряет до грунта и, застряв в нем, взрывается. Судно уходит невредимым.

Я пристраиваюсь во главе группы и веду ее дальше, кляня себя за мальчишество. Ну, зачем я атаковал этот чертов пароходишко? Разрядившись раньше времени, я теперь почти безоружен и при атаке конвоя могу помочь группе лишь пулеметным огнем. Какая досада, какая промашка! И хотя бы утопил! А так ни за что, ни про что напрасно пропала торпеда! На душе кошки скребут, хоть возвращайся за новой торпедой, но не могу, не имею права бросить ведомых, боевую задачу надо выполнить во что бы ни стало. А у нас теперь те же четыре бомбы, но торпед-то всего одна!

Ведомые идут за мной строем. Сейчас они все внимание сосредоточили на ведущем – мы подходим к району, где находятся транспорты. Теперь от ведущего зависит успех боя, это понимаю я, это понимают летчики. Вот-вот появятся вражеские корабли, и мы пойдем в атаку, не щадя себя. Таков закон войны, такова наша профессия.

Все внимание – море: важно на предельной дальности обнаружить транспорты и выгодно развернуть группу для атаки. А вот и они! Взгляд машинально фиксирует положение стрелок часов на приборной доске: они показывают 12.20. Гитлеровские суда идут двумя караванами. В первом несколько десятков вымпелов, крепкое охранение. Я выбираю второй: три транспорта и танкер, да и охранение здесь пожиже. Завожу группу в атаку со стороны солнца.

Нас обнаружили. Навстречу несется шквал огня. Уходя из Таллинна, немцы нагромоздили на палубы все, из чего можно стрелять по самолетам. Среди рвущихся тут и там снарядов зенитных орудий среднего калибра мечутся, сплетаясь и расходясь, огненные трассы автоматических малокалиберных зенитных пушек и пулеметных установок. Все эти яркие осы жалят смертельно и, кажется, не найти щели, не найти лазейки, чтобы сквозь них прорваться к транспортам. По моей команде топмачтовики Зубенко и Ремизов выходят вперед, обеспечивая Репину торпедную атаку. Стволы их пулеметных установок, нацеленные на корабли, захлебываются беспрерывными вспышками выстрелов. Вместе с ними и я бросаю «Бостон» в пологое пикирование на корабли охранения, поливая их палубы свинцом. Это все, что я теперь могу сделать, в который раз мысленно кляня себя за загубленную торпеду.

Две бомбы попадают в центральную часть транспорта, оттуда, как из вулкана, вырывается красное пламя с черным зарядом дыма, обломки взлетают выше нас. Репин атакует торпедой, она разворачивает кораблю носовую часть и довершает дело. Уходя из зоны огня, прохожу над самыми мачтами другого транспорта и вижу, как офицер с палубы стреляет по моему самолету из пистолета. Ну, это не самое страшное…

* * *

Как и было условленно, после атаки собираемся группой и в прежнем порядке следуем на свой аэродром. Настроение немного улучшилось: и транспорт потопили, и возвращаемся без потерь. Правда, не обошлось и без огорчений. Оказывается, на машине Репина снарядом повредило систему шасси и при посадке сложилось правое и переднее колеса. Самолет поломали, но экипаж, к счастью, отделался незначительными ушибами.

На земле узнали, что группа командира полка отработала удачнее. Ситяков – торпедоносец и его ведомый топмачтовик лейтенант Пудов потопили транспорт водоизмещением в 10000 тонн, а Борисов с Богачевым – в 7000 тонн. Две единицы за один вылет – тут оставалось только позавидовать.

– Отстаем мы, товарищ майор, – удрученно, хотя и не без подначки заметил Ремизов.

– Не вешай голову, в следующий раз догоним и перегоним.

Я и не предполагал, что этот самый «следующий раз» наступит через пару часов. Пока самолеты моей группы заправлялись горючим, боеприпасами, подвешивали бомбы и торпеды – а последняя процедура занимала особенно много времени, о чем я еще расскажу ниже – группа командира полка вторично в этот день пошла на взлет. Теперь их было пятеро: с торпедами вылетели Ситяков и дополнительно включенный в группу командир 3-й эскадрильи капитан Мещерин. Борисов, Богачев и Пудов взяли по две полутонные бомбы.

Намеренно опускаю здесь подробности повторного вылета обеих наших групп. Все повторялось как в фильме, снятом по скопированному сценарию: и шквал огня в лицо, и дерзкие атаки навстречу смерти. Хорошо еще, что истребительная авиация противника, прикрывавшая свои отступавшие сухопутные войска, не проявляла активности ни на маршруте, ни в районе цели. Обнаружив канвой, майор Ситяков принял смелое решение: по его команде капитан Мещерин в одиночку, без топмачтовиков, с ходу атаковал транспорт водоизмещением в 6000 тонн и потопил его одной торпедой. Сам ведущий, не распуская оставшуюся группу, повел ее в атаку на выделявшийся своими габаритами транспорт водоизмещением в 15000 тонн. Такая добыча встречалась нечасто и майор Ситяков правильно решил, что игра стоит свеч. После попадания нескольких бомб и торпеды гигант быстро погрузился в морскую пучину.

Правда, на этот раз домой возвратились не все. Вражеские зенитчики сумели подбить самолет лейтенанта С.П. Пудова. Объятый пламенем «Бостон» упал в воду. Вместе с летчиком погибли штурман П.М. Быстров и стрелок-радист А.Г. Крамарь. Два прямых попадания было и в самолет капитана Мещерина. Один снаряд пробил бензобак, другой разворотил левую плоскость, тем не менее Мещерин благополучно дотянул до аэродрома.

Обо всем мы узнали, конечно, по возвращении. А вылетев вскоре после группы командира полка, мы настигли вражеский конвой далеко в море. Четыре транспорта шли быстрым ходом на запад под охраной эсминца и тральщика. Это уже солидное прикрытие, с которым нельзя не считаться. Мой ведомый топмачтовик Зубенко и я атаковали головной транспорт водоизмещением в 8000 тонн. Бомбы и торпеда попали в центральную часть судна, которое очень быстро затонуло. Большой успех выпал и на долю второй нашей пары, где подбитого в предыдущем вылете Репина заменил командир 2-й эскадрильи майор Б.Е. Ковалев. Вместе с топмачтовиком Ремизовым он пустил на дно еще один крупный корабль.

И моя группа добралась до Клопиц не полностью, хотя до гибели людей не дошло. Серьезные повреждения получил самолет Зубенко. До ближайшего на маршруте аэродрома Котлы летчик шел на одном моторе и приземлился на полосу с убранными шасси, так как они не выпускались. Сделал он это мастерски, экипаж не пострадал.

* * *

Только зарулив на стоянку, я понял, как сильно устал. Выключили моторы, и тишина словно ударила по барабанным перепонкам так, что ушам стало даже больно. Не хотелось двигаться, не хотелось шевелить ни рукой, ни ногой. Я чувствовал себя опустошенным и морально и физически, это была настоящая прострация – вот что значит дважды за один день сходить в торпедную атаку без какого-либо обеспечения! Казалось не осталось сил даже дышать.

Но вот послышались знакомые позывные московского радио. Кто-то крикнул: «Вруби погромче!» и над стоянкой торжественно прозвучал взволнованный голос Левитана. В сообщении Совинформбюро говорилось о том, что войска Ленинградского фронта в результате стремительного наступления 22 сентября с баями овладели важной военно-морской базой и крупным портом на Балтийском море – столицей Советской Эстонии городом Таллинн, а также заняли более 800 населенных пунктов… И усталость уже не так сильно давила на плечи.

Готовясь к разбору полетов, мы с майором Ситяковым решили тщательно проанализировать, как можно более выпукло выпятить и умение, и мужество летчиков, особенно молодых. Некоторые из них в этот день открыли свой боевой счет и следовало вселить в них уверенность, заставить поверить в себя, в свои возможности, посеять зерна будущих успехов. Мы обменивались мнениями, и мне показалось, что Федор Андреевич недоволен результатами моей группы в первом вылете. Я не выдержал и рассказал ему о неудавшейся атаке в финских шхерах, о напрасно загубленной торпеде.

– Зато вы наверстали во втором вылете, не потеряв при этом ни одного экипажа, – как бы успокаивая меня, заметил Ситяков. – А потопить транспорт – это ведь не слово сказать!

И позже, на разборе, детально разложив по полочкам действия экипажей в бою, командир полка стремился показать цену, весомость вкладов летчиков в победу.

– Принято считать, – говорил Федор Андреевич, – что обычный железнодорожный состав перевозит 1200 тонн грузов. Транспорт водоизмещением пять-шесть тысяч тонн за один рейс может взять более 3000 тонн груза или, скажем, сто средних танков, для перевозки которых по железной дороге потребовалось бы два состава по 50 платформ каждый. Он может вместить на борту более тысячи солдат с оружием и боеприпасами или продовольствие для двух дивизий на целых три месяца. Сравните: для перевозки этого количества продовольствия по шоссейной дороге необходимо 600 автомашин грузоподъемностью 5 тонн каждая… Вот что значит, друзья, потопить такой транспорт.

Я смотрел в сосредоточенные лица нашей молодежи. У тех, кто принимал участие в атаках на караваны, пропала мальчишеская беспечность, они становились бойцами. Они мужали на глазах. А те, кому еще не довелось по-настоящему «понюхать пороху», откровенно завидовали им. Некоторые что-то набрасывали карандашом на газетных полях, на папиросных коробках. И я догадывался, что они писали. Подводя итог боевых вылетов, майор Ситяков объявил, что летчиками нашего полка за сегодняшний день, 22 сентября, отправлено на дно Балтики семь фашистских транспортов общим водоизмещением примерно 55 тысяч тонн… Наверняка ребята переводили этот показатель для наглядности в железнодорожные составы. Сам-то я еще раньше прикинул. Как ни считай, больше сорока эшелонов. Да, это действительно победа!

На другой день утром у нас состоялся митинг. Полк выстроили на аэродроме. Стояли поэскадрильно: летчики, штурманы, стрелки-радисты, техники, механики. Замыкали строй офицеры и солдаты подразделений обслуживания. На правом фланге – заместитель командира полка по политической части майор Г.В. Добрицкий, начальник штаба капитан Н.И. Иванов, флагштурман майор Г.А. Заварин, начальник связи старший лейтенант П.И. Черкашин. И у начальства, и у всех стоящих в строю радостные, взволнованные лица. В каждой части, независимо от рода войск, бесперебойно действует солдатский беспроволочный телеграф, поэтому большинство знали: и построение, и митинг связаны не только с освобождением столицы Советской Эстонии. Строй замер в благостном, светлом ожидании.

Из штаба вышел майор Ситяков, направился к строю.

– По-олк, смир-рно-о! Равнение на середину! – скомандовал я и подошел к нему с рапортом. Нечасто у авиаторов бывали на фронте подобные построения, и за годы войны мы отвыкли от строевых ритуалов. Но в этот день возвышенная торжественность царила в полку, как-то неуловимо повеяло на меня дыханием незабываемых моих курсантских лет, изрядно насыщенных шагистикой, и, поддавшись общему настроению, я постарался вложить в свою роль все умение, чтобы этот высокий настрой людей сохранялся и дальше.

Командир начал говорить. В воцарившейся тишине четко прозвучали слова приказа Верховного Главнокомандующего, в котором указывалось, что нашему полку присвоено почетное наименование «Таллиннский». Отныне мы будем именоваться «51-й Таллиннский минно-торпедный полк». Звучало волнующе-непривычно.

Майор Ситяков зачитал поздравление командующего авиацией КБФ генерала М.И. Самохина. А затем сказал несколько слов от себя:

– Присвоение полку почетного наименования «Таллиннский», – говорил он, – это высокая оценка упорного боевого труда всего личного состава. Большое спасибо вам, дорогие товарищи! С чувством огромной благодарности и глубокой скорби мы вспоминаем в эту торжественную минуту тех, кто должен был стоять в этом строю, но кого сегодня нет среди нас, кто своим ратным подвигом, ценой своих жизней помогли полку завоевать почетное звание… Разрешите надеяться, товарищи, что вы и впредь во имя Родины, во имя светлой памяти наших геройски павших однополчан будете с честью выполнять свой воинский долг, приумножать славу полка, беречь и продолжать боевые традиции.

Все участники вчерашних вылетов удостоились высоких правительственных наград. Ордена Красного Знамени получили и молодые летчики: М.В. Ремизов, Г.А. Губенко, М.Б. Борисов, С.П. Пудов (посмертно). Орденом Красной Звезды были удостоены старший техник-лейтенант А.В. Завьялов, Техники-лейтенанты П.С. Борисов и М.Н. Кузнецов. Были и такие, кто получил сразу два ордена Красного Знамени – за вчерашнюю операцию и предыдущие вылеты. Это ставший всеобщим любимцем младший лейтенант А.А. Богачев и неразлучный с ним штурман экипажа младший лейтенант Н.И. Конько. Свой первый орден Красного Знамени довелось в тот день получить и мне.

Выступавшие на митинге летчики, штурманы, техники благодарили за награды и от имени своих товарищей клялись беззаветно служить любимой отчизне, множить удары по врагу, не жалеть своей крови и самой жизни для достижения победы. И это были не только красивые слова, приличествующие торжественному моменту.

Окончился митинг, экипажи поспешили к самолетным стоянкам и сразу же начались боевые вылеты. Наши торпедоносцы и топмачтовики продолжали наносить удары по морским коммуникациям противника. В оперативной сводке в тот день сообщалось:

«Авиация Краснознаменного Балтийского флота продолжала наносить удары по судам противника в Балтийском море. Северо-западнее острова Эзель наши бомбардировщики и торпедоносцы днем 23 сентября потопили три немецких транспорта и один СКР. К западу от Либавы советские летчики пустили на дно транспорт противника водоизмещением в 10000 тонн. Кроме того, потоплен немецкий транспорт юго-западнее Виндавы. Таким образом, всего потоплено пять транспортов и СКР».

Да, слово наших летчиков не расходилось с делом. Слово, как кремень.

Часть 4

Над Рижским заливом

В другой раз я, наверное, порадовался бы такой погоде: безветрие, низкая облачность, горизонт растворяется в синей дымке. Но в тот день предпочел бы более ясную погоду. Дело в том, что самолеты-разведчики обнаружили в Рижском заливе вражеский конвой, и командир полка решил нанести удар группой из пяти топмачтовиков. Ведущий – я. Ведомые – командиры звеньев А.А. Зубенко и Г.Г. Еникеев, летчики А.Я. Соболев и А.Д. Кузьмин. И если первые двое уже участвовали в атаках на конвой, то для молодых летчиков это был едва ли не первый боевой вылет. Вот за них-то я и переживал больше всего и, хотя как обычно, мы тщательно готовились к выполнению задания, все вроде бы обговорили и согласовали, беспокойство не оставляло меня: все-таки метеоусловия были для них довольно сложными.

Наш маршрут пролегал над территорией Эстонии с выходом в Рижский залив в районе города Пярну. Под крылом лежала земля, лишь вчера освобожденная от оккупантов. Повсюду бросались в глаза страшные следы войны: разрушенные кварталы городов, земля. Изрезанная глубокими шрамами траншей, разбитые и сгоревшие машины на обочинах дорог, поваленные телеграфные столбы… Все мосты взорваны, у некоторых переправ – заторы пехоты и боевой техники. Сверху видно было, как саперы наводили порядок, пропуская колонны через переправы.

Всего несколько дней назад мы пролетали над этими местами со всеми предосторожностями: внизу был враг. Теперь чувствовали себя немного спокойнее, можно было не опасаться вражеских зенитчиков. В то же время возможность появления «мессеров» или «фокке-вульфов» обязывала, как говорится, смотреть в оба.

Под крылом пронеслись улицы и дома города Пярну, тоже не избежавшего разрушений. Вот и Рижский залив. Теперь надо найти и атаковать конвой. Это не так просто. Густая дымка с видимостью всего 2–3 километра. Хорошо еще, что мы имели довольно точные данные своего разведчика о местонахождении цели: два часа назад конвой вышел из устья Западной Двины и движется в направлении Ирбенского пролива со скоростью 15 узлов.

Может быть, лучше было идти вдоль берега залива, но южнее, в районе Айнажи, шли большие бои и рисковать лишний раз не хотелось. Мы уклонились мористее, ближе к острову Рухну, чтобы от него взять курс навстречу вражескому конвою. Напряженно работал мой штурман капитан П.Н. Сазонов да и штурманы ведомых – для них наступил самый ответственный момент: встреча с кораблями не должна стать неожиданной. Стрелки-радисты чутко вслушивались в эфир, внимательно наблюдали за воздухом.

– Товарищ майор, – доложил мне по СПУ стрелок-радист старшина Волков, – разведчик сообщает: на входе в Ирбенский пролив обнаружил еще один конвой, два транспорта и три корабля охранения.

Ладно, будем иметь в виду.

* * *

Чем ближе мы подходим к расчетному месту, тем больше возрастало напряжение.

– Впереди справа корабли, уверенно доложил Сазонов.

– Вижу корабли!.. Вижу корабли! – тотчас же почти одновременно сообщили ведомые.

Нас тоже заметили. Тут и там вспухали дымные шапки рвущихся зенитных снарядов протянулись пунктирные струи трасс автоматических пушек. Пять боевых кораблей охраняли единственный транспорт. Откуда такая непозволительная роскошь? Значит, какой-то особо важный груз. Меня интересовал только транспорт. Он – наша цель. Сделал отворот влево и дал команду Еникееву с его ведомым парой атаковать транспорт. Жалко было по одной, пусть даже важной, цели разрядить все самолеты. Ведь в Ирбенском проливе шли еще два транспорта, и кроме нас некому помешать им уйти.

Однако решение, продиктованное обстановкой и совпадавшее с естественным стремлением уничтожить за один вылет как можно больше вражеских кораблей, осуществить так и не удалось. Мы вышли на корабли с выгодных курсовых углов правого борта, но Еникеев и его ведомый по-прежнему шли рядом со мной и не думали атаковать.

Что это, невыполнение приказа? Или не поняли команду? Конвой промелькнул под крылом и мгновенно скрылся в дымке. Сделав довольно широкий круг, я вывел на него группу уже с левого борта. Снова дал команду: «Паре выйти в атаку!». И опять та же картина. Все ведомые, прижавшись ко мне, шли плотным строем. Кружить без истребительного сопровождения вблизи побережья, занятого врагом, я дальше не решился. В третий раз завел группу на корабли, скомандовал всем: «Атака!» и сам пошел первым. Только тогда, маневрируя и обстреливая корабли охранения, последовали за мной ведомые. В начале атаки вражеские зенитчики оказали яростное противодействие, но когда мы удачно накрыли их очередями наших крупнокалиберных пулеметов, встречный огонь значительно поредел. Пять бомб крупного калибра «влетели» в транспорт водоизмещением в 5000 тонн. Моя бомба угодила в носовую часть, Кузьмин и Зубенко попали по центру. Пароход разломился и сразу затонул.

Страшно злой возвращался я тогда на аэродром. Сколько праведных гневных слов готовился обрушить на голову ведущего пары, едва не сорвавшего нам боевое задание! Но когда все самолеты зарулили на стоянки и экипажи собрались возле меня, все выяснилось: плохая погода в Рижском заливе и чересчур малая видимость, отсутствие линии горизонта над морем сковывали действия молодых летчиков. Боязнь упустить из виду ведущего, потерять ориентировку заставляли их постоянно держаться возле меня, выходить вперед они не решались. Видимо, я переоценил возможности моих ведомых и поставил перед ними непосильную задачу. И все же вылет не прошел впустую. Это успокаивало.

Наши самолеты не имели существенных повреждений – несколько пулевых пробоин в счет не шли. Интересно, что в самолет Кузьмина вообще попала всего одна пуля. Она ударилась о пистолет стрелка-радиста и застряла у него в кармане, не причинив вреда. Эту пулю, в память об атаке в туманном Рижском заливе, Кузьмин всегда носил при себе, как реликвию, пока месяц спустя не погиб вместе со своим экипажем в бою над Либавой…

В тот же вечер, когда мы возвращались из столовой, мне повстречался механик моего самолета Н.А. Стерликов.

– А вы под счастливой звездой родились, товарищ майор, – полушутя полусерьезно сказал он.

– Да? Не уверен. С чего это вы взяли?

– Осколок зенитного снаряда пробил пол в кабине прямо перед вашим сиденьем, а вас даже не задело…

– Ну, может быть, вы и правы, – засмеялся я, а самому невольно вспомнился один памятный эпизод из моей жизни.

Когда пришел приказ об откомандировании меня на фронт, мы с женой Ольгой Никитичной долго не могли решить: где ей жить с нашими маленькими дочурками Томой и Галочкой.

– В Совгавани не останусь, – категорически заявили она. – Вдруг начнется война с Японией, вы все улетите, а что будет с нами?

В какой-то степени и я разделял ее беспокойство. Многие семьи военнослужащих гораздо раньше выехали в Сибирь поближе к Уралу, в Среднюю Азию или Поволжье. Пришлось мне, уезжая, взять семью с собой.

Перед отправкой на Балтику я должен был пройти краткий курс переподготовки в четвертом военно-морском авиационном училище, где предстояло в совершенстве овладеть самолетом Ил-4 для полетов днем и ночью. Программа, естественно, была ускоренной и потому очень напряженной, мы буквально неделями не вылезали с аэродрома. И вот, когда учеба подошла к концу, меня неожиданно вызвали в штаб училища.

– Училище перебазируется на новое место, поближе к морю, – сказал мне командир нашей учебной эскадрильи капитан Острошапкин. – Наземный эшелон с имуществом и семьями уже в пути, а вам поручается перегнать группу самолетов. Экипажи подобраны, вы назначаетесь старшим. Вот приказ начальника училища. Прочтите и распишитесь.

– А когда же на фронт?

– Вот перегоните самолеты в Гудауту, и как только поступит приказ из Москвы, сразу же отправим, задерживать не будем.

Дальнейшее передаю со слов жены.

На одной из промежуточных станций поезд надолго остановился, и начальник эшелона собрал всех военнослужащих на построение. Отдав все необходимые указания и распоряжения, он сказал в заключение:

– Есть не очень-то приятное сообщение, товарищи. Ночью к нашему поезду прицепили платформу с гробами. В одном из них – останки погибшего при катастрофе нашего слушателя офицера-летчика Орленко. С нами в эшелоне едет его жена с двумя детьми и ее нужно как-то подготовить к такому печальному известию.

Сообщить вдове такую страшную новость он сам не решился и поручил это двум девушкам-военнослужащим, которые ехали с ней в одном вагоне. Горе ошеломило, но не сразило Ольгу Никитичну – ответственность, заботы о детях, а, главное, надежда на то, что сообщение не точное, что где-то произошла ошибка, что где-то что-то перепутали, придавала ей силы.

– Говорят, что мой муж погиб, а я не верю в это, – сказала она подошедшему к вагону начальнику поезда. – Не верю! Вот увидите, он будет встречать нас в Гудауте.

– Извините, мой долг известить вас, – ответил тот и ушел.

Нетрудно представить, какими мучительными, невыносимо тяжелыми были для жены оставшиеся несколько суток езды. На перроне в Гудауте, когда мы с другими летчиками вышли встречать свои семьи, она, подхватив дочерей, подбежала ко мне, бросилась на грудь да так и замерла.

– Что случилось? – обеспокоенно спросил капитан Острошапкин.

Признаюсь, и мне состояние жены было непонятно – не так уж давно мы расстались, бывали разлуки и дольше. Все объяснил начальник эшелона, рассказав историю о гробах.

– Черт знает что! На самом деле неприятная история, – сдерживая раздражение, воскликнул Острошапкин. И. обращаясь ко мне, весело добавил: – Значит, долго будешь жить, Иван Феофанович! Можешь спокойно ехать на фронт: ни пуля, ни снаряд тебя теперь не возьмут…

Тот осколок, пробивший кабину, и напомнил вещие слова капитана.

Рассвет опаздывал. На самом деле в природе, конечно, все шло своим чередом, и солнце поднялось в определенное ему ранней осенью время, только к нам в комнату оно никак не могло пробиться.

– Б-р-р, ну и погода! – зябко передернул плечами майор Добрицкий, выглянув в наше единственное оконце.

– Что там? – спросил я. Вставать почему-то не хотелось.

– На Украине сказали бы «мряка» – кругом серо и дождик сеет, не переставая, как через сито.

Едва мы вышли из домика, налетевший ветер запарусил плащ-накидками, брызнул в лицо пригоршнями мелкой мороси, фуражки пришлось придерживать руками, чтобы не унесло. То ли туман, то ли серые клочья облаков неслись над самыми крышами, путались и растекались в кронах деревьев.

– Погодка явно не летная! – прокричал мне Григорий Васильевич, потому что разговаривать обычным тоном было невозможно.

– Богомерзкая погода. И видимости-то никакой, – прокричал я в ответ.

Но война часто ломала все обычные представления и понятия. Суровое «надо», вызванное складывающейся на фронте обстановкой, заставляло отказываться от сложившихся со временем стереотипов, переступать через каноны, делать невозможное возможным.

Вот и в то ненастное утро 29 сентября из штаба ВВС флота поступил приказ: одним самолетом провести разведку в Рижском заливе и Ирбенском проливе, уточнить данные о движении вражеских кораблей, доставлявших воинские подкрепления и боеприпасы на острова Моонзундского архипелага и в Ригу.

– Кого пошлем? Может, Мещерина? – спросил капитан Иванов, мысленно перебирая фамилии командиров других эскадрилий и наиболее подготовленных летчиков из числа бывших перегонщиков.

– Нет, – подумав мгновение, ответил Ситяков. – Полечу сам. Со мной, как всегда, флагштурман Заварин, стрелком-радистом – старшина Волков.

Мы с Завариным и Ивановым пытались отговорить Федора Андреевича. В самом дел, разве у нас мало летчиков, способных выполнить боевую задачу даже в таких отвратительных метеоусловиях, разве мало «стариков», которым любое дело по плечу… Но майор Ситяков не любил отказываться от принятого решения.

Только внес одно изменение: стрелком-радистом взял начальника связи полка старшего лейтенанта П.М. Черкашина.

Чем была вызвана замена стрелка-радиста теперь остается только догадываться. Волков слыл отличным специалистом и не раз доказывал это в бою, когда приходилось отбиваться от фашистских истребителей. Пожалуй, сыграли роль и личные симпатии майора Ситякова к своему начальнику связи, которых он и не скрывал. Впрочем, и не было в полку человека, который бы не симпатизировал Черкашину, не уважал его за прошлые боевые заслуги. Воевал он почти с первых дней войны, имел немалый фронтовой опыт, несколько боевых наград, а это в военной среде ценится достаточно высоко.

– Всем экипажам во главе с майором Орленко по моему сигналу быть в готовности к немедленному вылету для нанесения торпедного удара, – приказал он.

Вот тебе и нелетная погода!

* * *

Я проводил Ситякова до самолета. Он не сразу сел в кабину, приостановился на стремянке и, словно прощаясь, оглядел подернутые прозрачной завесой стоянки. Аэродром жил своей обычной жизнью: к «Бостонам» подвешивали торпеды и бомбы, подъезжали топливозаправщики. Внезапно раскатилась громкая пулеметная очередь.

– Что такое? В чем дело? – резко обернулся Федор Андреевич.

– Контрольная проверка, товарищ майор, – пояснил вынырнувший из туманного месива капитан Мещерин, явно старавшийся отвести командирский гнев от кого-то из своих подчиненных. Техник по вооружению обнаружил неисправность пулемета, устранил ее и дал очередь в воздух.

– Ну, акробаты! – не то с усмешкой, не то с укоризной сказал Ситяков и полез в кабину. – На стоянке всех перестреляете.

Разве могли мы тогда предположить, что эта нечаянная пулеметная очередь станет последним воинским салютом нашему командиру полка и флагштурману!

Самолет Ситякова поднялся в воздух и тут же растворился в туманной мгле. Оставаться на летном поле больше не имело смысла и я прошел на пункт связи. Здесь дежурила на радиостанции старший матрос Фаина Мошицкая – прекрасный мастер своего дела.

– Как слышимость?

– Все в порядке, товарищ майор.

Мошицкая держала связь с самолетом Ситякова вплоть до встречи с вражеским конвоем.

– Атаковали и потопили одного, – пересказывала она нам то, что время от времени сообщал Черкашин. Я ждал, что вот-вот последует приказ на вылет основной группы, но его все не было и не было.

– Возвращаются наши, – сказала вдруг Фаина, – Уже прошли Ригу, подходят к Таллинну. Скоро будут здесь.

И тут совершенно неожиданно связь оборвалась. Раз за разом посылала радистка в эфир позывные командира полка, напряженно вслушиваясь в мешанину чужих переговоров и электрических разрядов – самолет командира не отзывался. Мы забеспокоились, и, как оказалось, не напрасно. Больше никто из нас не увидел ни Федора Андреевича Ситякова, ни Григория Антоновича Заварина. Их самолет упал в море, командир полка и флагштурман погибли. От спасшегося чудом Павла Макаровича Черкашина мы и узнали подробности разыгравшейся над морем трагедии.

Первое время шли в облаках. Спустились ниже – над землей лежал сплошной туман. Затем в нам стали проявляться разрывы. Пролетели над аэродромом Раквере, в районе Таллинна, и порадовались: здесь вовсю шли восстановительные работы – стоило иметь в виду на случай вынужденной посадки. Дальше взяли курс на Ирбенский пролив. Опять появилась сплошная облачность. Пришлось уйти на высоту в 4–5 тысяч метров. Пробиваться вниз стали уже над проливом. Вышли из облаков примерно на высоте 500 метров. И очень неудачно – прямо над конвоем из четырех транспортов и нескольких кораблей охранения. Снижаться для торпедной атаки было уже негде.

Гитлеровцы открыли сильный заградительный огонь. Пришлось отказаться от атаки и опять уйти в облака. Но вот в их разрывах заметили в сетке дождя один конвой, а немного погодя – другой.

– Ну так что, вызываем своих? – решил посоветоваться с флагштурманом командир полка.

– Я бы не стал поднимать их, Федор Андреевич, – возразил Заварин. – Нельзя рисковать личным составом и материальной частью. Погода-то, сами видите!… Согласен с вами, на пополнение пришли в том числе и хорошие летчики – и из полярной авиации, и дальневосточники, и перегонщики… Все верно. Но штурманы-то, Федор Андреевич! Большинство – прямо из училищ. Теоретическая подготовка неплохая, а опыта – с куриный носочек… Если уж мне, старому волку, трудновато, то что сказать о них! Нет, поднимать их в такую паршивую погоду я бы воздержался.

Ситяков принял решение атаковать самостоятельно. В головном конвое выбрали транспорт покрупнее, снизились. Плохая погода на этот раз оказалась союзницей. За сеткой дождя, на фоне серого моря гитлеровцы обнаружили их с опозданием, открыли огонь, когда было уже поздно. Торпеда угодила в середину корпуса. Корабль, черпая воду, завалился на бок и стал медленно погружаться.

Развернувшись после атаки, взяли курс домой. Метеорологическая обстановка не улучшалась. Летели вдоль побережья Рижского залива. Уже за Ригой самолет обстреляли свои же зенитчики. Огонь прекратился лишь после того, как с борта просигналили: «Я – свой».

От Нарвского залива намеревались повернуть на Волосово – оттуда рукой подать до своего аэродрома. Но про выходе на сушу встретились со сплошной стеной тумана.

Горючего в баках было еще достаточно и, изменив маршрут, пошли на бреющем над Финским заливом. Связались с радиостанцией штаба ВВС флота. Через нее получили указание садиться на один из аэродромов возле Ленинграда. Черкашин пошутил:

– Вот здорово! Давно в театре не бывали. Вечерком сходим.

– Не говори «гоп» пока не перескочишь, – отозвался Ситяков. – До Ленинграда еще добраться надо…

* * *

Черкашин собрался возразить, что, мол, уже вроде и долетели, но внезапно стал будто бы проваливаться в яму. Потом – толчок, словно чья-то гигантская рука на полном ходу схватила и остановила самолет. Сильный удар в лицо и по ногам. И полная тишина… Холодная вода потекла за шиворот. «Самолет упал и затонул», – мелькнула мысль и, прежде чем он осознал это, инстинкт самосохранения уже включился в борьбу за жизнь. Еще не отдавая себе отчета в своих действиях, он сделал глубокий вдох, быстро спустился вниз, нащупал рваные края большой дыры в корпусе самолета и с трудом протиснулся в нее. Его, как пробку, вынесло на поверхность. Автоматически взглянул на часы – было ровно 17.00.

Выскочить из глубины ему помог спасательный жилет. На него была вся надежда и теперь. Сработал он отлично. И сейчас еще в коробочке с порошком не прекратилась реакция – теплый воздух продолжал поступать в жилет.

– А как же Ситяков и Заварин? – подумал старший лейтенант. Он стал кричать, звать по именам и фамилиям, но белесая тьма, опустившаяся до самой воды, безмолвствовала. Черкашин охрип, и только тогда понял, что дальше звать бесполезно: были бы живы – отозвались бы или хотя бы застонали. Но кругом – ни звука. Пора было подумать, как выбираться самому. Попробовать плыть к берегу? А где он, берег? Сориентировался: вроде бы легкий свежий ветерок тянет с севера, значит, к берегу – на юг, держаться по ветру. Вот только, как далеко до него?

Поплыл, экономя силы, чтобы их хватило и дальше. Что-то зачернело впереди на воде. Это оказался масляный бак с их разбившегося самолета. Рядом плавали деревянные обломки. Опираясь на них, взобрался на бак и только тогда почувствовал острую боль в обеих ногах. Взглянул на руки, кожа с них содрана по самые манжеты комбинезона. Ощупал саднивший нос – он болтался на лоскутке кожи.

Сколько времени пролежал он на масляном баке? Он не знал, да и было ему не до часов. Боль, всепоглощающая боль в ногах, на лице и на руках вцепилась в него острыми когтями. Тело била дрожь, неуемная мелкая дрожь, не позволявшая ни думать, ни забыться. Послышалось будто вдалеке застрекотал лодочный мотор. Напрягая силы, поднял голову, прислушался. Нет, не показалось! Мотор! Тарахтит! «Спасите, спасите!»,– вырвалось само собой. Показалось, что звук мотора удаляется, затихает, и боязнь вновь остаться наедине с безмолвным морем, с болью, парализующей тело и волю, заставляла кричать снова и снова. Наконец, отозвались: «Слышим, идем на голос».

* * *

В разрывах тумана Черкашин увидел приближающееся суденышко. Опасаясь – не прошли бы мимо! – соскользнул с бака и поплыл навстречу. К нему приближался мотобот с шаландой на буксире.

Две женщины и старик, находившиеся в шаланде, вытащили его из воды, помогли снять спасательный жилет, уложили на сети. Старик снял с себя дубленку и накрыл спасенного, задев при этом нечаянно его ноги. Адская боль пронзила все тело. Черкашин вскрикнул и потерял сознание.

– Досталось же тебе, браток, – с сожалением сказал старик, когда Черкашин очнулся. – С руками да и с носом плохо, а с ногами и того хуже. Боюсь, перебиты они…

В маленькой больничке рыбацкого поселка женщина-врач сразу же ввела противостолбнячную сыворотку, наложила лубки на обе ноги, налила стопу спирта, чтобы согрелся.

– Сделала все, что могла, – сказала она. – Операция Вам нужна… Срочная операция. В госпиталь бы Вам, но не знаю, как Вас туда доставить.

Помогали всем поселком. Нашлась старенькая полуторка, правда, без горючего. Выручил лейтенант с ближайшего поста связи – дал пару ведер бензина, предназначенного для движка. В кузов положили сена, осторожно уложили раненого, укутали тулупом.

Уже в сумерках добрались до какого-то медсанбата в пятидесяти километрах от Ораниенбаума. Но здесь Черкашина не приняли – только перенесли в санитарную машину и отправили дальше, в военно-морской госпиталь в Малой Ижоре. Ехали с приключениями: стояла глубокая ночь, темень – хоть глаз выколи, а тут, как на зло, отказали фары. Пришлось медсестре, одетой в белый халат, идти впереди и показывать дорогу. Так с горем пополам рассвету добрались до места. Через час Павел Макарович уже лежал на операционном столе.

В то же время нам сообщили, где находится наш начальник связи. Я тотчас же послал в госпиталь начальника химслужбы полка (он же – штурман моего экипажа) капитана И.Н. Сазонова.

– Что слышно о Ситякове и Заварине? – спросил Черкашин, когда, проснувшись после наркоза, увидел у своей кровати Сазонова.

– Ищут… Пока безрезультатно. Да и о тебе только-только узнали.

Не стал он говорить, что тело нашего флагштурмана лежит в морге этого же госпиталя. Он получил несколько смертельных ранений и перелом позвоночника.

А тело командира так и не нашли.

Часть 5

Жаль, что сутки коротки

Трагическая гибель командира и флагштурмана потрясла всех в полку. Смерть каждого человека на войне – это невосполнимая потеря для всех, знавших его. Привыкнуть к этому невозможно, но, теряя боевых товарищей почти ежедневно, начинаешь воспринимать очередную утрату как неизбежную жестокую закономерность. Однако тут был особый случай. Ушли безвозвратно два хороших человека, которые стояли во главе коллектива, учили его, направляли, руководили им. Ситяков принадлежал к числу командиров, о которых в служебной аттестации обычно писали: строг, но справедлив. Да, во всем, что касалось практики и обеспечения боевой работы, он был по-настоящему требователен, пожалуй, даже придирчив, но при этом оставался культурным, интеллигентным человеком, не допускавшим громких «разносов», унижающих человеческое достоинство. Это импонировало людям. Остается добавить, что был он кумиром летчиков и штурманов, боевым заслуженным офицером, авторитет которого непререкаем. Словом, переживали все.

Но скорбь скорбью, а война не ждала, не позволяла ни на день приостанавливать боевой работы. На мои плечи вдруг свалилась новая ноша, о тяжести которой, наблюдая за командиром полка со стороны, я мог только догадываться. У меня появилось столько обязанностей сразу, что, казалось, сутки стали короче, их просто не хватало, чтобы успеть всюду. Я все надеялся, что вместо Ситякова вот-вот кого-то пришлют, но через пару дней позвонили от генерала Самохина: «Майору Орленко вступить в командование полком. Приказ о назначении на должность высылаем почтой».

Признаюсь, было очень трудно. И не только вначале, хотя вначале труднее вдвойне. Забегая вперед, скажу, что в течение шести месяцев очень напряженной боевой работы оставалась вакантной моя прежняя должность – заместитель командира полка по летной подготовке. Не прислали и флагштурмана полка. Это заставляло меня и штаб решать массу то и дело возникающих проблем. Особенно много времени отнимал ввод в строй молодых летчиков, штурманов, стрелков-радистов, прибывших на пополнение прямо из училищ, где они готовились по сокращенным программа военного времени. Командующий ВВС Балтфлота постоянно требовал наращивать удары группами и парами торпедоносцев и топмачтовиков по вражеским коммуникациям в Рижском заливе, Ирбенском проливе, вплоть до Либавы, осуществлять минные постановки.

* * *

Вот когда для меня во всей полноте раскрылись прекрасные деловые качества моих заместителей и помощников. Я уже говорил выше, что мне везло в жизни на встречи с хорошими людьми. В тот нелегкий период это проявилось особенно ярко.

С первых дней моего пребывания на Балтике у меня сложились очень теплые отношения с начальником штаба полка Николаем Ивановичем Ивановым, которые затем переросли в крепкую мужскую дружбу. На этого человека всегда можно было положиться. Спокойный, уравновешенный, он не любил лишних разговоров, говорил коротко, но емко. Если отстаивал свою точку зрения, доводы были логичными, хорошо аргументированными. Его, пожалуй, не следовало относить к педантам – не был он ни сухарем, ни черствым эгоистом, ни чинушей – но аккуратность, свойственная настоящим штабистам, была ему присуща во всем. Даже во внешности. Белоснежная полоска подворотничка на хорошо отглаженном кителе, всегда чисто выбритое лицо, строгий пробор на начинающей лысеть голове, внимательный взгляд больших глаз из-под нависших кустистых бровей… По-моему, в деловой обстановке ни у кого не поворачивался язык говорить с ним о том о сем, болтать просто так.

Это был человек дела.

Николай Иванович прибыл в полк после окончания академии и вложил много энергии в формирование штаба и служб, а затем и в организацию боевой деятельности. Бессонные ночи, переживания, связанные с неудачами и боевыми потерями, казалось, не могли выбить его из колеи, он постоянно оставался выдержанным, деловитым, исполнял свое дело точно и в срок. Такое удавалось далеко не каждому.

Как-то ночью, в период оживленных минных постановок, когда на взлетной полосе почти не смолкал гул взлетавших и садившихся самолетов, заглянул он ко мне на командный пункт.

– Нет ли закурить?

Глубоко затянулся раз и другой. Веки, опухшие от недосыпания, скулы выпирают на осунувшемся лице. Смотрит куда-то мимо меня, и взгляд отсутствующий, сосредоточенный на чем-то внутри него, на какой-то проблеме, которая не отпускала его в эти короткие минуты отдыха. Не раз, глядя на него в такие моменты, я невольно задумывался: какие же колоссальные возможности заложила природа в этом человеке!

* * *

При самом активном участии Н.И. Иванова родилась в те дни разработанная нами инструкция о доразведке собственными силами обнаруженных ранее морских целей. Вызывалось это целым рядом обстоятельств. Случалось, что данные, полученные летчиками разведывательного полка, проходя по различным каналам, искажались или запаздывали. Группа торпедоносцев, прибыв в район, обозначенный координатами разведчиков, конвоя там порой не обнаруживала. Оставалось либо всей группой продолжать поиск, либо возвращаться, отбомбившись по запасным наземным целям. Такие полеты вхолостую обходились недешево, притом не исключались нежелательные встречи с истребителями противника. Стало ясно: надо проводить доразведку собственными силами.

Для этой цели мы выделили одиночный самолет с хорошо подготовленным экипажем. Ему вменялось в обязанность точно определить местонахождение, состав и скорость движения конвоя, безошибочно передать данные на аэродром. Этим его задание не исчерпывалось. Разведчик встречал ударные группы торпедоносцев на подходе, наводил их на цель и фиксировал на фотопленке результаты удара. Задача, прямо скажем, очень сложная. Выполнение ее требовало не только отличного пилотирования, безупречной штурманской работы, но и большого мужества. После нескольких таких вылетов в полку появились настоящие асы-разведчики, которым чаще других и поручалась доразведка: командир звена лейтенант Г.В. Позник (штурман лейтенант В.Е. Михайлик, стрелок-радист сержант Захаров), командир звена В.А. Астукевич, со штурманом лейтенантом И.Т. Лобукои стрелком-радистом сержантом Левшиным, а также лейтенант В.Д. Петров со штурманом лейтенантом А.Ф. Корнышкиным и стрелком-радистом сержантом Чвановым. Очень сожалею, что в моих записях не сохранилось инициалов некоторых из моих однополчан, кого я упоминаю в повести; не нашел я их и в архивных документах, за что приношу искренние извинения). Как уж там все обходилось у этой замечательной тройки экипажей, но разведчиками они проявили себя превосходно. Благодаря такому дополнению к нашей тактике эффективность ударов торпедоносцев значительно повысилась.

Улетая на боевое задание или на очередную «вывозку» молодых летчиков из прибывшего пополнения, я оставлял за себя на земле начальника штаба Н.И. Иванова. Покидал аэродром с легким сердцем, потому что знал: в трудную минуту он сумеет принять решение, которое будет правильным.

По штатному расписанию Василий Максимович Смирнов числился инженером эскадрильи. Фактически этот замечательный наставник и неутомимый труженик исполнял обязанности старшего инженера полка. Не помню, кто назвал его однажды в шутку ходячей технической энциклопедией и, по-моему, он был не далек от истины. Столкнувшиеся с техническими неполадками или какими-либо неисправностями, инженеры и техники эскадрилий предпочитали не копаться в инструкциях и формулярах, которые, к тому же, были на английском языке, а шли за советом и помощью к Смирнову. Так было надежней. Он принимал это как должное и, даже будучи занят по горло, находил время, чтобы разъяснить людям то, в чем сами они разобраться не могли. Вполне возможно, это было не только чертой характера, но и стало привычкой после участия в нескольких перегонках групп «Бостонов» из Красноярска в Ленинград, когда людей буквально на ходу приходилось обучать навыкам обслуживания и подготовки наскоро освоенной техники.

Именно Василий Максимович вместе с двумя другими руководителями технической службы полка – Григорием Федоровичем Яковлевым и Владимиром Ивановичем Медведевым руководили переоборудованием далеко не лучших американских штурмовиков в более или менее сносные советские торпедоносцы. В условиях примитивных прифронтовых авиамастерских они, как я уже говорил выше, устанавливали держатели для торпед и бомб, оснащали их системами электрического и механического сброса. Кроме того, на некоторых машинах в передней кабине справа от кресла пилота оборудовали рабочее место штурмана, для чего в лобовой части фюзеляжа вырезали достаточно большое окно для обзора, которое затем закрыли органическим стеклом. Таких самолетов в полку было пять: у командира полка, его заместителя по летной подготовке и у троих командиров эскадрилий. Если такая машина оказывалась сбитой или выходила из строя по какой-либо другой причине и не подлежала восстановлению, вместо нее ставили в мастерские на переоборудование новую.

Да и повседневное техническое обеспечение боевых вылетов в условиях полевого аэродрома – дело очень непростое. Большая заслуга В.М. Смирнова, Г.Ф. Яковлева и В.И. Медведева и в том, что они сумели сплотить технический состав, воспитать у техников, механиков, мотористов трудолюбие, честность, чувство личной ответственности за высококачественную подготовку самолета к вылету, за максимальное сокращение сроков ремонта израненных в бою машин. В полку было немало специалистов, которые прямо-таки творили чудеса.

* * *

Однажды кто-то из летчиков, возвращаясь с боевого задания, Добрался до аэродрома на одном моторе. Второй разворотило прямым попаданием снаряда и, когда самолет катился по рулежке к стоянке, казалось, что мотор вот-вот вывалится. На стоянке техник звена Техник-лейтенант М.И. Максимкин оглядел самолет, постоял возле мотора и тяжело вздохнул:

– Да-а-а.

Уж если Максимкин высказался таким образом, значит действительно – дело труба. Михаил Иванович – участник войны с белофиннами, на фронте с сорок второго. Уж он-то повидал всякого.

– Сколько времени потребуется на ремонт, Василий Максимович? – спросил я Смирнова, с которым мы вместе пришли на стоянку.

– Не меньше полутора суток. Сами видите, как его…

– Долго. Надо бы поскорее. Машин не хватает.

– Сделаем быстрее, товарищ майор, – ответил за инженера техник-лейтенант Максимкин. – Не уйдем от самолета, пока не сделаем. Будет, как новенький… После войны отдохнем!

Сказал и сделал! Максимкин и его моторист работали много часов подряд бессменно. Еду из столовой им приносили в котелках прямо на стоянку. У них нашлось немало добровольных помощников среди механиков, не занятых в это время обслуживанием своих самолетов. Через 18 часов машина вновь ушла на боевое задание.

Или вот, к примеру, механика старшину Василия Григорьевича Терещенко называли не иначе как по имени-отчеству. Причем, всегда с уважением. Считалось. Что ему не везет: четыре раза обслуживаемый им самолет возвращался с тяжелыми повреждениями, а один раз был разбит настолько, что на ремонт бы пришлось бы затратить ни как не меньше двух суток. А Василий Григорьевич не соглашался, наоборот, считал себя везучим: ведь на этой машине летал любимец полка командир звена младший лейтенант Александр Богачев, на боевом счету которого числилось больше всех потопленных кораблей. А раз лезешь в самое пекло, то, естественно, и тебе попадает. Но как ни попадало, а ведь всегда возвращался.

И в тот раз, когда, казалось, ремонту конца не будет, многие с охотой вызвались помочь. Один механик по спецоборудованию, фамилию которого, к сожалению, не помню, подстраиваясь под размер известных строк пушкинской поэмы «Евгений Онегин», написал такие вирши:

Скажи, скажи, какая сила

Тебя на щепки разложила.

Теперь работай день и ночь,

Не отходя и шагу прочь,

Латай и думай про себя:

Когда ж отремонтируем тебя?

С шутками и дружескими подначками работалось веселее. Терещенко умел и любил работать, и рядом с ним просто нельзя было стоять без дела. Время ремонта сократилось вдвое, и ровно через сутки Богачев вновь поднял машину в воздух.

В сплочении технического состава, в воспитании у техников, механиков, мотористов высокого чувства долга большую роль играли коммунисты. Один из них, старший лейтенант М.С. Маркин слыл в полку человеком, работающим за троих. И это не было преувеличением. Будучи по должности техником звена, Михаил Сергеевич, бывало, лично поверит каждый самолет, посоветует механику, а то и покажет, как лучше подготовить тот или иной агрегат, напомнит молодому летчику о выполнении и последовательности тех или иных операций в ходе эксплуатации машины. А когда, случалось, подбивали самолет его звена и требовался срочный ремонт, тут уж Маркин и вовсе был неутомим. Он не мог мириться с тем, Чтобы самолет длительное время оставался вне строя. Запчасти он буквально, что называется. «выкапывал» из-под земли. Строгая требовательность, помноженная на личный энтузиазм М.С. Маркина, заражали механиков, мотористов, оружейников и других специалистов: израненные торпедоносцы и топмачтовики они приводили в боевую готовность в самые кратчайшие сроки.

* * *

Приняв полк, я принял на себя и много новых обязанностей. Теперь в силу служебной необходимости пришлось чаще бывать и на самолетных стоянках, на ремонтных площадках, ближе узнать «чернорабочих авиации», вникать в их нужды, удовлетворять запросы. Мне открылся новый мир, новые интересные судьбы, раскрылось душевное богатство людей. В этой среде оказалось немало офицеров, сержантов, солдат, обладавших самыми различными талантами. Вот, хотя бы старший техник-лейтенант Тихон Емельянович Якубов. Творческая мысль никогда не покидала этого человека.

Выше я уже писал о том, что при подготовка самолета к боевому вылету больше всего времени мы теряли при подвеске бомб. Если 250 и 500-килограммовые удавалось усилиями многих людей, при помощи простейших подъемных устройств и приспособлений, подтаскивать к бомболюкам, поднимать и укреплять на держателях, то с подвеской 1000-килограммовых дело обстояло хуже. Бомбу подвозили на грузовике поближе к передней части самолета, сгружали подъемным краном на землю и освобождали от упаковки. Затем под заунывное «раз-два – взяли!» – и всей массой народа, имеющегося в наличии на стоянке, накатывали самолет на бомбу с таким расчетом, чтобы она оказалась между колесами шасси, под бомболюком. Даже в сухую погоду эта неблагодарная работа требовала немало усилий, а уж после дождя, на раскисшим грунте и мокрой траве, становилась вдвое тяжелей.

Тихон Емельянович Якубов, в обязанности которого входило лично ввинчивать взрыватели в подвешенные бомбы, ежедневно с болью душевной наблюдал эту невеселую процедуру, но не только наблюдал, но и участвовал в ней, поскольку когда толкали самолет, каждая пара рук была на счету. И сама собой родилась идея – изготовить высокую тележку, на которой подвозить бомбу прямо под фюзеляж. Бесхитростная эта идея приходила в голову многим поскольку лежала на поверхности и напрашивалась откровенно, но дальше замыслов дело не шло. Потому что возить на той тележке предстояло не маленького ребенка и даже не громоздкую поклажу для аэродромных нужд, а бомбу весом в одну тонну. А еще лучше – две! Как и из чего делать такую тележку? А ход? Какие колеса выдержат такую нагрузку?

И все-таки идея зажгла Якубова. В редкие часы досуга, чаще в ненастье, когда отменялись вылеты, а то и ясными вечерами, жертвуя очередным кинофильмом, он вычерчивал различные варианты сварных конструкций. Вычерчивал и рвал, чтобы тут же приняться за новый вариант. Исподволь находил и собирал куски труб, рельсов, швеллеров. Наконец, с помощью единомышленников и специалистов в полевой авиаремонтной мастерской сварили и склепали платформу тележки. Пошли в дело и три колеса с разбитых истребителей, которые нашел на окраине аэродрома.

Эффект превзошел все ожидания. Две бомбы с машины перегружали на тележку и всего четыре специалиста по авиавооружению подвозили их к держателям самолета. Время на вооружение сократилось в несколько раз, что позволило ускорить подготовку машины к вылету и высвободить людей для производства других работ.

Старший техник-лейтенант Павел Герасимович Кириенко до назначения в наш полк работал преподавателем военного авиационного училища, где вел теоретический курс и моторную практику по авиадвигателям. Материал на лекциях, как свидетельствовали его бывшие ученики, он излагал четко и доходчиво. Но, целиком отдаваясь любимому делу, он от будущих авиамехаников требовал внимательности, старания, твердых знаний и прочных практических навыков. Лодырям и любителям понадеяться на «авось» крепко доставалось от него.

И вот, появившись в 51 МТАП, Павел Герасимович встретился со многими своими выпускниками. Его назначение оказалось как нельзя кстати. В новом коллективе, где малознакомые люди «притирались» друг к другу, на ходу осваивая новую технику, вдруг сам собой образовался коллектив, имевших пусть недолгое, но общее прошлое, и во главе этого круга стал толковый и умный лидер. Механики и мотористы, естественно, тянулись к Кириенко. Их роднили месяцы, вместе проведенные в училище, общность задач, решаемых воедино, солидная теоретическая и практическая подготовка Павла Герасимовича. И, конечно, никому не хотелось ударить в грязь лицом перед своим бывшим преподавателем, проявить некомпетентность в вопросах пройденной программы или неумение выполнить те или иные ремонтные работы на самолете. Само присутствие Кириенко в полку благотворно сказывалось и на воинской дисциплине, и на качестве работы младших авиаспециалистов.

Павлу Герасимовичу, первоначально назначенному техником самолета, довелось, как говорится, воочию видеть плоды своего труда. Механиком и мотористом к нему попали тоже его бывшие курсанты Е.И. Добин и А.П. Диев. Люди старательные и добросовестные, они под непосредственным руководством Кириенко прошли хорошую практическую школу, далеко перешагнув за рамки училищной программы.

Спустя некоторое время после начала интенсивных боевых вылетов и связанных с ними потерь, среди летчиков возникли разговоры о существенном, на их взгляд, конструктивном недостатке «Бостона»: система отопления кабин на нем работала от бензовоздушной смеси, подаваемой нагнетателями двигателей. Возможно в мирное время эта конструкция и не вызывала бы нареканий. Но в условиях боевого полета?.. Не раз ведь, попав под зенитный огонь, вспыхивали наши торпедоносцы над целью и горящим факелом врезались в воду. Почему? Героически погибавшие экипажи навсегда уносили с собой в пучину тайну возникновения пожара. А не эта ли бензовоздушная смесь вспыхивала при попадании в систему пуль и осколков? Это заставляло нас серьезно задуматься. Система пожароопасная – это не вызывало сомнения. К тому же, пучки трубопроводов и тросов управления к печкам сжигания смеси мешали, затрудняли работу техников и механиков при осмотре и особенно при ремонте машин.

После недолгих дебатов в инженерной среде, обсуждения всех «за» и «против» пришли к решению: систему отопления демонтировать. П.Г. Кириенко вместе с Е.И. Добиным и А.П. Диевым одним из первых взялся за дело. Позже демонтаж осуществляли и другие техники. Работа трудоемкая, сложная и, в общем-то, вначале совершенно незнакомая, производилась на машинах поочередно, без нарушения планов боевых вылетов.

* * *

Мне вспоминается еще один характерный случай, когда глубокая теоретическая подготовка П.Г. Кириенко позволила достойно выйти из трудного положения. Самолет, который обслуживал техник Карп Васильевич Сурков, вернулся с боевого задания основательно изрешеченным пулями и осколками зенитных снарядов. К счастью, никто из экипажа не получил даже царапины. Сурков, который, надо сказать, тоже слыл мастером своего дела, осмотрев машину, не очень-то огорчился: времени, правда, потребуется немало, но особенно сложных повреждений не было. Кроме одного: осколками повредило коковые цилиндры воздушного винта. Его следовало снять и установить новый. Долго возились всей бригадой. Винт, наконец, установили, но при работающем двигателе не изменялся угол атаки. Все усилия сводились к нулю. Надо было начинать все сначала.

Сурков не стал вторично испытывать судьбу, пошел на соседнюю стоянку, где в ожидании возвращения своего самолета, укрывшись брезентовыми чехлами, подремывали Кириенко и его помощники. Павла Герасимовича не надо было просить дважды. Вместе с Сурковым они еще и еще раз просмотрели инструкции и все-таки нашли нужный вариант установки винта. Вскоре исправный самолет ушел на боевое задание.

Взаимопонимание, взаимовыручка были у нас нормой. Откажись кто-нибудь помочь товарищу в трудную минуту – он выглядел бы белой вороной и надолго потерял бы уважение товарищей, которое потом ой как трудно вернуть. Ну, а тем, кто порой ленился, допускал оплошности, проявляя показное старание, чтобы пустить пыль в глаза присутствующему на стоянке начальству, крепко доставалось в боевых листках, в стенгазетах, которые вывешивались тут же. При работе над этой повестью подполковник в отставке Т.Е. Якубов (тот самый изобретатель тележки для подвозки бомб) прислал мне стихи механика Григория Крючкова, нашего доморощенного поэта, который, оплошав однажды, признавался самокритично (поется на мотив известной моряцкой песенки):

Куда ты, Гришка, торопился,

Зачем моторы запускал,

Иль ты Кукушкина боялся,

Иль инженер Смирнов ругал?

Моторы что-то барахлили,

Стартер раскрутку не давал,

Гидросистема отказала

И винт вращаться перестал.

Подобные немудрящие стихи, так же как хлесткие подписи под дружескими шаржами, сделанные тем же Крючковым, вызывали смех, поднимали настроение, снимали усталость.

Ловлю себя на том, что повторяюсь, но не могу не сказать еще раз: счастлив был в ту трудную военную годину трудиться бок о бок с замечательными людьми. В короткой документальной повести просто невозможно подробнее рассказать о многих достойных товарищах, показать их в деле. Пусть простят они меня за это. С любовью и признательностью я всегда вспоминал инженера по ремонту Леонида Петровича Захарова, инженера по вооружению Анатолия Яковлевича Киселева, инженера по спецоборудованию Василия Григорьевича Попова, начальника минно-торпедной службы Константина Михайловича Киселева, механиков Сергея Валентиновича Зыкова, Николая Алексеевича Стерликова, Алексея Евсеевича Никитина, Владимира Александровича Орлова, Ивана Ивановича Михалева и многих других. Каждый из них, не жалея себя, вносил большой вклад в организацию боевой деятельности торпедоносцев, вклад в Победу.

Часть 6

Принимай, земля литовская

14 октября полк перебазировался на новое место – на аэродром близ литовского города Паневежис. Часть экипажей, улетев на боевое задание из Клопиц, возвращалась из полета уже на литовскую землю. Остальные перелетели сюда, взяв на борт самолета техников, механиков и мотористов, подвесив на держатели торпеды.

Накануне наши войска освободили от оккупантов столицу Советской Латвии город Ригу. Несмотря на немалые хлопоты, множество неотложных важных дел, связанных с перебазированием, майор Добрицкий развернулся вовсю. В эскадрильях состоялись политинформации, в звеньях коммунисты и комсомольцы проводили беседы. На стоянках вывесили боевые листки, на которых мне впервые удалось увидеть изображенный нашими самодеятельными художниками символический силуэт Старого города с его островерхими церквами и шпилями, увенчанными петушками. Тогда я и предположить не мог, что древняя столица Латвии на многие годы станет моим вторым родным домом.

Мы обживали новый аэродром. С нашим перелетом сюда вся 8-ая минно-торпедная Гатчинская авиадивизия собралась в одном месте: три полка ударных и два истребительных. Это – сила, это уже не растопыренные пальцы, а мощный кулак! Мы получили возможность взаимодействовать со штурмовиками, а самое главное – нас теперь от взлета до посадки будут прикрывать новенькие Як-9 из базировавшихся тут же истребительных авиаполков, которыми командовали Герои Советского Союза П.И. Павлов и А.А. Мироненко. Что и говорить, защита надежная!

Паневежис – маленький литовский городок. Юго-восточнее него командование Красной Армии накануне войны приступило к строительству большого аэродрома, но завершить его не удалось. Гитлеровцы сначала его не использовали, а когда фронт стал стремительно приближаться к Прибалтике, им потребовались новые базы для авиации. Достраивался аэродром руками русских военнопленных и угнанных в рабство советских людей, о чем свидетельствовали, например, надписи, выдавленные в застывающем растворе бетонных плит: «Здесь работали русские. 12.04.44 года». Отступая, гитлеровцы разрушили все, что могли: взорвали служебные здания, взлетно-посадочную полосу. Но наши бойцы строительного батальона в короткий срок отремонтировали постройки, устранили все другие повреждения.

Аэродром позволял нормально работать всем пяти полкам. Для нас были заранее приготовлены места стоянок самолетов в укрытиях, командный пункт, помещения для личного состава. Словом, по сравнению с Клопицами, мы расположились здесь с комфортом. Полоса позволяла взлетать даже с небольшим попутным ветром. Таким образом, самолеты уходили в небо сразу после выруливания из капониров на полосу, а после посадки и пробега тотчас же направлялись в укрытие.

Здесь, на литовской земле, авиаторы в который раз собственными глазами увидели следы зверств немецко-фашистских извергов. Неподалеку от аэродрома гитлеровцы соорудили огромный лагерь для военнопленных. За колючей, в несколько рядов, проволокой стояли длинные дощатые бараки – «клоповники», внутри которых в этажа тянулись нары, заваленные тряпьем и соломой. По периметру лагеря через каждые 20–25 метров возвышались смотровые вышки с огневыми точками и прожекторными установками. Но самым ужасным зрелищем был ров, в котором нашли могилу 17 тысяч мучеников – красноармейцев, евреев, непокорившихся литовцев.

В то время, как, впрочем, и в первые послевоенные годы, в Литве действовали созданные буржуазными националистами диверсионно-террористические группы. Эти банды зверски убивали партийных и советских активистов, а также крестьян-новоселов. Так, в Купишкиском уезде Литвы, который с востока непосредственно примыкал к аэродрому, до конца 1945 года националистические банды убили 80 крестьян.

Картина фашистской неволи, зверства врагов вызывали у авиаторов ярость, священную ненависть к головорезам, поднимали на бой. В полку провели партийные и комсомольские собрания, на которых обсудили задачи по повышению бдительности, нацелили личный состав на отличное выполнение боевых задач, четкую организацию полетов.

* * *

Однако самое начало боевой деятельности на новом аэродроме было для нас печальным: не вернулся из своего первого боевого вылета прибывший к нам недавно из перегоночного полка командир 1-ой эскадрильи Андрей Лукич Михайлов.

Погода в тот день установилась как по заказу – низкая облачность, 200–300 метров, видимость 2–3 километра. Экипажам-разведчикам о лучшем нечего и мечтать. А Михайлову и ставилась именно такая задача – выйти в море у Паланги, пройти на север вдоль береговой черты, через Ирбенский пролив и далее через Ригу, произвести разведку погоды, а также наличия вражеских кораблей на морских коммуникациях. Экипаж был отлично подготовлен для такого полета. Михайлов – участник войны с белофиннами, еще тогда удостоенный ордена Красного Знамени. Летал он днем и ночью без всяких ограничений (классности тогда еще не было). И вот, вскоре после взлета связь с ним оборвалась…

Его гибель явилась для меня страшным ударом. Мы вместе служили на Тихоокеанском флоте, я знал его мать Прасковью Андреевну, жену Зою Антоновну и их маленькую дочь Раечку, и я не представлял себе, как смогу сообщить им о гибели самого дорого им человека. И не сообщить об этом я тоже не мог… Мысленно я перебирал в памяти все, сказанное мною Михайлову перед его трагическим вылетом. Может быть, в чем-то виноват я? Не так сказал, не уточнил, не разъяснил?.. Может быть, следовало послать кого-то другого? Но Андрей Лукич с тех пор, как прибыл в полк, не раз намекал, что ему стыдно выполнять лишь учебные полеты в то время как его подчиненные вылетают на боевые задания. Разве вправе был я отказать ему?.. Я искал причину в себе и не находил ее. Но легче от этого не становились.

На следующий день, 15 октября, на мою голову обрушился еще один удар. Группа торпедоносцев 3-ей эскадрильи после выполнения боевого задания в Балтийском море на обратном пути уклонилась от маршрута, потеряла ориентировку и вышла на линию фронта курляндской группировки гитлеровцев. Здесь огнем зенитной артиллерии был сбит самолет одного из ведомых – лейтенанта Н.В. Иванова.

Тяжело терять людей в бою. Но еще тяжелее, когда люди гибнут случайно, нелепо, из-за непростительной халатности или ошибок других. Ведь не оплошай штурман звена, не заблудись – и вылет окончился бы благополучно. А теперь еще три похоронки, три сгустка горького горя уйдут по адресам, и, счастливые еще сегодня, женщины узнают завтра, что они стали вдовами, а их дети – сиротами. Моему негодованию не было предела, нервы натянулись, как струны, не хотелось никого видеть, ни с кем разговаривать.

– Выйдем на воздух, – заметив мое состояние, предложил начальник штаба.

Мы вышли из домика командного пункта, сели на лежащее рядом бревно и молчали. Свежий ветерок приятно холодил лицо. Мы молчали, но каждый думал об одном и том же: когда же окончится эта проклятая война? Сколько еще молодых, цветущих жизней перемелют ее кровавые жернова?

Я проснулся бодрым и свежим, словно и не было накануне двух вылетов с молодыми летчиками на проверку техники пилотирования в темное время суток, а затем длительного ночного бдения на командном пункте до возвращения экипажей с минных постановок. В окно сочился серый рассвет, лишь в углах комнаты еще затаилась ночная тьма. Напротив скрипнули пружины кровати майора Добрицкого и я понял, что он тоже не спит.

– Вставай, Григорий Васильевич, проспишь все царство небесное.

– Сколько на твоих?

– Четверть восьмого.

– А чего же до сих пор темно?

– Так ведь – осень. Дни стали короче, ночи – длиннее. Тут уж от нас с тобой ничего не зависит.

Да, светлое время суток уменьшалось катастрофически быстро, и это вносило существенные коррективы в боевую деятельность полка. Вот ужу несколько дней разведчики не обнаруживали в море вражеских конвоев, а между тем в порту Либава, ставшим основной базой снабжения отрезанной курляндской группировки гитлеровцев, появились новые транспорты. Стало ясно, что немецкие конвои успевали пройти наиболее опасные участки в темное время суток, а днем отстаивались в порту под защитой многочисленных средств ПВО.

Командование дивизии требовало усилить ночные минные постановки в Либаве, Мемеле, Данцигской бухте. После понесенных нами потерь в полку осталось ограниченное число экипажей, подготовленных для выполнения этих задач – мой и экипажи командиров эскадрилий – майора Ковалева и капитана Мещерина. Из молодого пополнения неплохие результаты показывали недавно прибывшие в полк выпускники училищ младшие лейтенанты В.П. Полюшкин и В.М. Кулинич. Надо было срочно натаскивать молодежь, и я попросил Иванова планировать мне вывозные полеты почти на каждую ночь. Но не всегда это получалось.

Однажды, доложив о запланированных полетах в штаб дивизии, я услышал:

– Вот разика два-три слетаешь на минные постановки. а потом вози своих летчиков хоть до утра.

Сначала я принял это за шутку, но оказалось, что шуткой здесь и не пахло, обстановка требовала иных действий. Оставалось подчиниться, перенацелить экипажи на выполнение боевой задачи. Пока загружали мины на мой самолет, я проводил в ночное небо экипажи Ковалева и Мещерина, а затем вылетел и сам со штурманом Сазоновым и стрелком-радистом лейтенантом Владимиром Васильевичем Быковым, прибывшим к нам недавно вместо Черкашина на должность начальника связи полка.

* * *

Не имея возможности уничтожать транспорты на переходе морем в ночное время, командование ВВС Балтфлота приняло решение нанести комбинированный удар по порту Либава днем. К утру 30 октября там, по данным разведки, скопилось до 15 транспортов, 2 миноносца, 2 сторожевых корабля и 4 тральщика. Упускать такую возможность было нельзя.

Операция разрабатывалась и согласовывалась так же тщательно, как и три месяца назад, когда планировался удар по крейсеру ПВО «Ниобе». Первыми в небе Либавы должны были появиться истребители 21-го и 14-го авиаполков. Их задача – связать боем истребители противника и дать возможность штурмовикам 11-ой штурмовой авиадивизии подавить зенитные огневые средства в порту и на кораблях. После этого основной удар по кораблям наносят пикировщики 12-го бомбардировочного полка и восьмерка наших топмачтовиков. Применение торпед исключалось, так как глубина моря в порту, где стояли транспорты, не превышала 10 метров. Поэтому было отдано предпочтение фугасным бомбам крупного калибра.

Все мы – и командиры частей, и рядовые летчики понимали сложность выполнения поставленной задачи По имеющимся у нас данным, порт охраняли тридцать зенитных батарей, а это – около 120 орудий! Не меньше зенитных стволов насчитывалось и на кораблях. Помимо того, в Либаву по приказу Гитлера были направлены лучшие воздушные асы Германии.

В то день, как обычно, после завтрака летчики и штурманы пришли на командный пункт, чтобы получить боевое задание.

– Командирам эскадрилий – остаться, остальным – выйти, – объявил начальник штаба. Люди двинулись к выходу, но тут послышался голос штурмана 2-ой эскадрильи Н.П. Федулова, догадавшегося, видимо, о чем пойдет речь дальше.

– Выходить никому не надо, – сказал он. – Мы с командиром эскадрильи майором Ковалевым просим нам выполнение этого задания.

– Личный состав находится у самолетов и ждет распоряжений, – добавил майор Ковалев. – Мы просим командование части считать этот полет подарком офицеров, сержантов и солдат 2-ой эскадрильи к двадцать седьмой годовщине Великого Октября.

Вот так в минуты суровых испытаний раскрывались душевные качества советских людей! Наверное, в каждом из нас живет горьковский Данко, готовый пожертвовать собой ради великой цели!

Я смотрел в спокойные, мужественные лица Ковалева и Федулова и понимал, что их решение созрело не сейчас, что оно продумано и выношено раньше, когда стало известно о готовящейся операции. Уважение к мужеству товарищей читал я на лицах других летчиков и штурманов, задержавшихся в комнате.

– Что ж, товарищи, – сказал я, – вы берете на себя ответственную и сложную задачу. Командование полка доверяет вам. Мы знаем, что вторая эскадрилья воюет стойко и мужественно, но здесь, вероятно, переступить порог возможного. Действуйте!

Немного погодя мы с Ивановым и Добрицким пошли на стоянку 2-ой эскадрильи. Здесь на видном месте висел красочный плакат, на котором были выведены слова замечательного педагога и писателя А.С. Макаренко: «Храбрый – это не тот, который не боится, а храбрый тот, который умеет трусость подавить. Другой храбрости и не может быть. Вы думаете, идти на смерть под пули, под снаряды – это значит ничего не испытывать, ничего не бояться? Нет, это именно значит и бояться, и испытывать, и подавить боязнь».

– Эскадрилья к вылету готова, лишнее горючее слито, запас составляет тридцать процентов, – доложил мне после проверки самолетов инженер полка Георгий Федорович Яковлев.

Через несколько минут могуче взревели моторы и восемь топмачтовиков один за другим поднялись в воздух. Понимая важность проводимой операции, мы в последний момент пополнили группу Ковалева опытными летчиками из 3-ей эскадрильи.

* * *

Для технического состава, да и для всех нас потекло время томительного ожидания. Мы знали, что легких боев для торпедоносцев не бывает, но, как стало известно позже, бой под Либавой был одним из самых тяжелых.

Мы поняли это уже тогда, когда наблюдали посадку наших соседей, отработавших первыми. Штурмовики, пикировщики, истребители, уходившие на задание четкими звеньями, возвращались нестройными группами, парами, а то и в одиночку. Наконец, показался знакомый силуэт торпедоносца. за ним приземлились еще два, а затем с пятиминутным интервалом пошли на посадку еще два. Напрасно, напрягая зрение, всматривались мы в далекую, размытую в дымке полосу горизонта: остальных двух мы так и не дождались. Не вернулся в том числе и самолет ведущего группы майора Ковалева.

Подробности того боевого вылета мы узнали от Николая Петровича Федулова. Вот, что он рассказал.

После Паланги торпедоносцы взяли курс в море и на удалении тридцати километров пошли на север параллельно берегу. Уже на траверзе Либавы увидели работу штурмовиков и пикирующих бомбардировщиков. В акваториях порта и у входа в него взбухали разрывы бомб, горели суда, темный дым громадным облаком поднимался вверх, где в смертельной карусели воздушных боев крутилось множество истребителей. Зенитная артиллерия неистовствовала. На внезапность рассчитывать уже не приходилось, и на удалении 12–15 километров от берега торпедоносцы двумя группами вышли в аванпорт.

– Приготовиться к атаке! – скомандовал по радио Ковалев. Самолеты перестроились и, маневрируя, вошли в зону действия зенитных установок. Огня было страшно много, а когда еще восемь наших топмачтовиков открыли стрельбу, небо превратилось в сущий ад. Капитан Федулов, побывавший до того во многих перипетиях, уверял, что такого огня он не видел никогда.

Сверху по обшивке раскатисто ударило, словно сыпанули по корпусу горстью гороха, в кабине тотчас заклубилась пыль от пулевых пробоин.

– Нас атакует истребитель! – крикнул стрелок-радист сержант Петр Бельчаев и приник к башенным пулеметам. Но, дав пару очередей, вдруг прекратил огонь.

– Ты не ранен? Почему не стреляешь? – крикнул ему Федулов.

– Нет, порядок! «Мессер» ушел с отворотом влево. Не понравилось! Видимо, пошел искать добычу полегче!

– Стреляй по кораблям.

Обе группы организованно произвели атаку, сбросили бомбы на суда, стоявшие в аванпорту, и вскоре вышли из зоны огня. Нервное напряжение понемногу спадало.

– Борис Евгеньевич, как дела? – спросил Федулов командира по переговорному устройству.

– Все нормально, только вот на приборной доске ни один прибор не работает.

Это, пожалуй не самое страшное. Федулов, успокоившись, стал внимательно осматривать самолет. Сначала подумал, что показалось, но – нет: из левого мотора блеснул оранжевый язычок пламени и исчез. Снова появился и снова исчез, а потом вырвавшиеся на волю языки пламени стали лизать обшивку самолета. А за ними, прорываясь сквозь водяные столбы и расползающейся над морем серый дым, летел объятый пламенем самолет младшего лейтенанта Кузьмина. Вместе с другими ведомыми он шел за ведущим, не покидая своего места в боевом строю. Федулов начал докладывать об увиденном Ковалеву и замолк на полуслове: горящий «Бостон» взорвался в воздухе. Так пали смертью храбрых летчик младший лейтенант Александр Яковлевич Кузьмин, штурман младший лейтенант Федор Сабирович Аменкаев и стрелок-радист сержант Анатолий Яковлевич Кузьмин.

* * *

О пожаре на собственном самолете Федулов решил пока не докладывать. Зачем? Выход был только один: садиться на воду. Но в расположении вражеских войск это исключалось. Только не плен! Лучше уж разделить участь экипажа Кузьмина.

– Штурман, что будем делать? Так мы далеко не улетим, – спросил майор Ковалев, имея в виду неработающие приборы.

– Как пройдем линию фронта, надо садиться на воду.

– Тогда сразу же сообщи, как пройдем…

– Да вы и сами смотрите. Увидите вспышки выстрелов, дым – не ошибетесь.

– Вижу линию фронта! – воскликнул вскоре летчик. – Будем садиться.

– Не торопитесь, Борис Евгеньевич, раз из задней кабины не видно, значит еще не прошли.

Когда сверкающая светлячками выстрелов, клубящаяся дымами, линия фронта проплыла под крылом, а по силуэтам машин и танков Федулов окончательно убедился, что они действительно – в расположении наших войск, он доложил о горящем моторе командиру и посоветовал садиться пока не поздно. «Бостон» резко пошел на снижение.

После посадки на воду самолет прополз на брюхе и, оседая, зацепился за подводные камни. От удара Федулов потерял сознание и пришел в себя только очутившись в холодной воде. Самолет медленно тонул и надо было немедленно что-то предпринимать. Попробовал снять колпак башни, чтобы вылезти, но тот не открывался.

Ударившись о приборную доску, на какое-то время майор Ковалев также потерял сознание. Когда он начал осознавать происшедшее, его первая мысль была об экипаже: живы ли? Он вылез на плоскость, разбил ногой фонарь на башне и фонарь штурманской кабины, помог вылезти на крыло Федулову. Затем вдвоем, израненные, они вытащили стонавшего от боли сержанта Бельчаева, у которого оказалась перебита нога. До берега по их расчетам оставалось около полусотни метров, но с раненным товарищем – не доплыть.

– Оставайтесь здесь, а я поищу лодку и вернусь,– сказал Ковалев, прыгнул в воду и широкими саженками поплыл к берегу.

«Бостон» затонул на мелководье, благодаря чему верх фюзеляжа оставался над водой. Федулов уложил Бельчаева так, чтобы тот случайно не сорвался, но сам при этом поскользнулся и очутился в воде. Сработал спасательный пояс, заполнившийся теплым воздухом, поэтому в воде показалось теплее, несмотря даже на то, что унты сползли с ног и плавали рядом.

Вскоре на берегу появились солдаты во главе с майором Ковалевым. Они бегом тащили к воде надутую резиновую лодку. Несколько сильных гребков – и спасатели рядом.

После непродолжительного лечения в госпитале капитан Николай Петрович Федулов стал работать помощником начальника штаба полка по разведке. Майор Борис Евгеньевич Ковалев убыл с повышением к другому месту службы, сержант Иван Никифорович Бельчаев в часть не возвратился.

* * *

В налете на Либаву наши топмачтовики потопили в аванпорту три транспорта общим водоизмещением 23000 тонн и один сторожевой корабль. Лучше всех поработали экипажи ведущего группы майора Ковалева, командиров звеньев младших лейтенантов Богачева и Репина, летчика младшего лейтенанта Соболева.

– Как настроение во второй эскадрилье? – спросил я вечером у майора Добрицкого.

– Странный народ наши летчики, – усмехнулся Григорий Васильевич. – Сегодня у них был тяжелый бой. На их глазах взорвался самолет Кузьмина, ранены все трое в экипаже командира эскадрильи, а они собрались в столовой, рассказывают смешные истории и хохочут… Послушал бы ты, как они высмеивают фашистских вояк!

– Молодость… В молодости люди более отходчивы, не то, что мы… На войне самые тонкие души черствеют, тут уж ничего не поделаешь.

– А подарок Октябрю они преподнесли хороший. Хороший! – с удовольствием повторил замполит. – Мы посвятили им целиком спецвыпуск радиогазеты.

Торпедоносцы и потом частенько навещали морскую базу в Либаве и, надо прямо сказать, каждый вылет туда можно приравнять к подвигу. Особенно хочется отметить дерзкий налет группы топмачтовиков под руководством заместителя командира 3-ей эскадрильи лейтенанта М.В. Борисова. Наши летчики потопили тогда три вражеских транспорта общим водоизмещением 16000 тонн. Большой успех сопутствовал нам и через неделю, 22 декабря. На этот раз группу самолетов возглавил командир 3-ей эскадрильи К.А. Мещерин (штурман капитан Г.И. Шарапов, стрелок-радист начальник связи эскадрильи старший сержант Шанчук). В аванпорту Либавы был потоплен крупный транспорт и три сторожевых корабля. Наши военные историки отметят позже: «В ударах по военно-морской базе Либава особенно хорошие результаты достигнуты топмачтовиками 51-го минно-торпедного авиаполка. В трех ударах (30.10, 14.12, 22.12) на долю топмачтовиков, составлявших всего 21% от всех ударных сил, пришлось 75% от суммарных потерь транспортов и кораблей противника».

Часть 7

Как лопнул Ирбенский щит

Изгнанные из материковой части Эстонии, гитлеровцы пытались удержаться на острове Саарема. Но их теснили и здесь. Наконец, в руках противника остался лишь небольшой клочок земли в южной оконечности острова – мыс Сырве. Мыс этот имел большое значение для группы армий «Север», так как позволял держать под контролем Ирбенский пролив. Гитлеровцы сильно укрепили его и, всегда имевшие склонность в пропагандистских целях помпезно и пышно именовать свои оборонительные рубежи, дали ему название «Ирбенский щит».

«Ирбенский щит» и в самом деле был крепким орешком. Наши сухопутные части, вынужденные вести наступление на очень узком участке фронта, были лишены возможности маневрировать, а лобовые атаки приводили к большим потерям и не были эффективными, так как оборона противника была глубоко эшелонирована, до предела насыщена различными огневыми средствами. Кроме того, для укрепления обороны сюда пришла 2-ая боевая группа немецкого флота под командованием вице-адмирала Тиле. В нее входили крейсера «Адмирал Шеер» и «Лютцов», а также 6 эсминцев. Корабли насквозь простреливали узкую полосу мыса Сырве из орудий крупного калибра, не давая нашим бойцам поднять головы. В небе, прикрывая корабли постоянно барражировали несколько истребителей.

Командование Краснознаменного Балтийского флота разработало план операции против группы Тиле, чтобы помочь нашим наступающим сухопутным войскам. Проведение ее поручили 9-ой штурмовой авиадивизии, которой командовал Герой Советского Союза подполковник Я.З. Слепенков. Нам приказали выделить из состава 51 МТАП в оперативное подчинение Слепенкова эскадрилью топмачтовиков.

* * *

Мы долго советовались с Н.И. Ивановым прежде чем принять решение, кого послать в Пярну, где базировались штурмовики. Наконец, после тщательного анализа состояния техники, укомплектованности личным составом, его загруженности боевой работой в последние дни, остановили свой выбор на 1-ой эскадрилье, которой после гибели А.Л. Михайлова стал командовать капитан Иван Дмитриевич Тимофеев.

До прибытия в полк Тимофеев работал инструктором в авиаучилище, затем некоторое время занимался перегонкой самолетов. Все время рвался на фронт и, наконец, добился своего. В первые же вылеты показал незаурядное мастерство. Летавшие вместе с ним штурман старший лейтенант Алексей Сергеевич Дикарев и стрелок-радист начальник связи эскадрильи старшина Виктор Арсентьевич Дикарев быстро сработались с командиром, сформировался боевой слетанный экипаж. На его счету уже числились один пущенный на дно транспорт и потопленный в Рижском заливе большой морской буксир. Все трое стали кавалерами ордена Красного Знамени. Под стать комэску были и командиры звеньев: старший лейтенант В.П. Фоменко, лейтенанты А.Г. Горбушин и В.А. Астукевич. Словом, выбор казался нам удачным.

– Начало у вас хорошее, – сказал я Тимофееву, знакомя его с новым заданием. – Человек вы смелый и решительный, люди идут за вами. Потому и поручаем это трудное боевое задание именно вам.

– Сделаем все, чтобы оправдать доверие, товарищ майор, – твердо ответил Тимофеев.

Хорошо, когда человек идет в бой с осознанием того, что именно он может справиться с делом лучше других, отчетливо представляя всю. опасность, все трудности, заранее готовя себя к их преодолению: надо – значит надо!

Решающие бои за мыс Сырве начались 18 ноября. Низкие серые тучи разве что только не цеплялись за верхушки деревьев и беспрестанно сыпали крупным густым снегом, сковывая действия авиации. Только через пять дней погода улучшилась, и небо над Пярну наполнилось ревом авиационных моторов.

Ясная погода хороша для прогулок, а для торпедоносцев она не в радость. Видимость до самого горизонта практически не ограничена, значит ни о какой внезапности и речи быть не может. К тому же, как уже говорилось, в районе целей барражировали истребители противника.

Первыми в атаку, волна за волной, пошли штурмовики. Вместе с ними действовала эскадрилья Пе-2, которую вел Герой Советского Союза майор К.С. Усенко. За штурмовиками и пикировщиками следовали топмачтовики Тимофеева под прикрытием двенадцати Як-9. Маршрут проходил через северную окраину острова Саарема и далее морем в расчетную точку западнее кораблей, с последующим разворотом и перестроением группы в левый пеленг. От аэродрома до первого разворота шли на высоте 200–300 метров, затем снизились до тридцати.

Вдруг в море, справа по курсу, заметили взлетающий с воды вражеский гидросамолет – видимо, разведчик. Пара истребителей тут же откололась от группы прикрытия, немедленно атаковала и сбила его. Но разведчик, видимо, успел передать сообщение о появлении наших самолетов. Уже после второго разворота корабли перенесли весь огонь, вплоть до орудий главного калибра, и били теперь только по топмачтовикам. Навстречу им встала завеса из водяных столбов, столкновение с любым из которых грозило гибелью. Сверху наперерез топмачтовикам бросилось несколько «мессершмиттов», но наши «яки» преградили им путь и навязали воздушный бой.

– Атака! – подал команду Тимофеев.

Море внизу вскипело от множества разрывов крупнокалиберных бомб, клубы черного дыма поднялись в высоту. Экипажи зафиксировали прямые попадания в крейсер «Лютцов», в два эсминца и быстроходную артиллерийскую баржу.

Спустя много лет после войны из архивов извлекли журнал боевых действий группы армии «Север», в котором нашли запись о том, как в течение 23 ноября 1944 года у мыса Сырве советская авиация потопила 7 транспортов, 3 тральщика, 2 самоходные десантные баржи, 3 парома и 5 катеров. Повреждены 4 тральщика, много катеров и барж, выведен из строя миноносец типа «Т-23».

С наступлением темноты корабли противника ушли к острову Гогланд. А на другой день остров Саарема был полностью освобожден нашими войсками от немецких оккупантов. «Ирбенский щит», большая надежда немецкого командования, был разбит.

Эскадрилья Тимофеева возвратилась в полк без потерь. Мы встречали их как победителей. Сколько на их счету потопленных кораблей и транспортов – мы точно не знали. Да и не это было для нас главным. Важно, что они достойно поддержали славу 51-го Таллиннского!

Часть 8

Пора нелетная

Балтийская осень постепенно вступала в свои права. Облака свинцовым грузом висели над головой, зарядили беспрестанные дожди с мокрым снегом. Пронизывающий ветер забирался даже за воротник летной куртки. Все реже и реже взвивались ввысь сигнальные ракеты, вызывающие к вылету на боевое задание. Правда, в редкие дни ноября еще удавалось ненадолго «вырвать» погоду, но, чем ближе к зиме, тем таких просветов становилось все меньше. Осень – пора нелетная.

Меня не покидала надежда, что метеоусловия улучшатся в декабре – первом месяце зимы. Но на Балтике он мало чем отличается от гнилых осенних месяцев. Как же мы все вспоминали нашу русскую зиму, с ее искристым снегом, крепкими морозами и ясными солнечными днями, которых нам так не хватало!

Наступившие холода принесли немало хозяйственных забот. Утеплялись жилища, столовая, командный пункт. Поскольку число боевых вылетов значительно сократилось, появилась возможность не торопясь, осматривать и качественно отремонтировать наши повидавшие виды машины. Приходилось иногда из трех самолетов делать два, зато полностью исключались отказы, выход из строя тех или иных агрегатов. Под дождем и снегом, на пронизывающем ветру самоотверженно трудились техники, мотористы, вкладывая в дело всю душу. Их труд смело можно назвать подвигом.

Ах, погода, погода! Обидно было сознавать, что пока мы вынуждены отсиживаться на земле, в море беспрепятственно ходят вражеские конвои. Уж гитлеровские моряки наверняка рады непогоде! Поэтому малейшее просветление в тучах, малейшую надежду на улучшение погоды, поданную нам синоптиками, мы стремились использовать максимально. Однако большинство экипажей, вылетавших на задания, писали в боевых донесениях: «Задание не выполнено из-за плохих метеоусловий на маршруте», «Посадка с торпедой, транспортов не обнаружено», «Бомбы сброшены на запасную цель»…

К сожалению, непогода внесла свою долю и в списки наших потерь. 16 декабря группа самолетов во главе с заместителем 2-ой эскадрильи Иваном Антоновичем Комлевым получила боевое задание: нанести удар по транспортам фашистов на подходе к Либаве. Однако в районе цели погода резко ухудшилась. Ввиду того, что в группу входили и молодые летчики, вчерашние выпускники училищ, ведущий принял правильное решение – возвратиться на базу. Когда подходили к аэродрому, увидели, что его заволокло плотной снежной пеленой. Видимости – никакой. Опасаясь за своих неопытных ведомых, капитан Комлев не стал садиться первым, как это положено ведущему, а дал им возможность нормально приземлиться на полосу. Но беда поджидала его самого. Самолет попал в снежный заряд, экипаж потерял ориентировку и машина врезалась в землю. Вместе с И.А. Комлевым погибли штурман лейтенант С.М. Филоненко и стрелок-радист сержант М.Ф. Дружинин. Мы тяжело переживали горечь этой утраты.

Непогода прочно заперла нас на земле. Свободного времени стало много и мы старались использовать его для повышения теоретической подготовки летчиков и штурманов. Поэскадрильно организовали занятия, привлекали к их проведению наиболее опытных офицеров штаба, инженеров, бывших преподавателей авиаучилищ. С большой пользой проходил анализ прошлых боевых вылетов с тщательным разбором действий экипажей, проводились теоретические конференции. Доклад Богачева о том, как он потопил десятый вражеский транспорт, обсудили даже на открытом партийно-комсомольском собрании.

Эти мероприятия мы планировали и готовили. А вечерами в комнатах, где жили экипажи, молодежь окружала «стариков» и начинались мероприятия незапланированные. И трудно сказать, какие были эффективнее и полезнее.

Конечно, люди разные. Одним, быть может, хотелось лишь покрасоваться перед молодыми новенькими орденами на груди – случалось и такое. Но чаще все-таки «старики» старались рассказать что-либо поучительное. Не боясь уронить свой авторитет в глазах молодых слушателей, рассказывали и об ошибках, оплошностях, о «мелочах», которым подчас не придаешь значения, а они, эти «мелочи», то обернутся бедой, то, наоборот, послужит палочкой-выручалочкой. Словом, пытались оградить своих молодых сослуживцев от тех лишних синяков и шишек, которые по неопытности когда-то набивали сами.

* * *

Как-то после ужина, по пути к себе, заглянули мы с майором Добрицким в расположение третьей эскадрильи. В большой комнате, сидя и полулежа на кроватях, летчики, среди которых было несколько человек недавно прибывших из училища, «осадили» штурмана из экипажа Богачева лейтенанта Н.И. Конько. Видимо, попали мы не к самому началу разговора, потому что Конько, человек необычайно скромный, не любивший разглагольствовать о своих подвигах, нехотя отбивался, собираясь, наверное, отделаться общими фразами:

– Летал, как все. Ничего особенного. Искали корабли, находили, уничтожали… Правда, и нам попадало.

– Бывало и такое? Расскажите.

– Бывало, а как же! Ты бьешь и тебя бьют.

– А вас не ранило?

– Ранен. Дважды. Но, как видите, живой.

– Товарищ штурман звена, – вскинулся звонкий мальчишеский голос, – расскажите о самых первых вылетах. Что чувствовали, что запомнилось?..

Николай Иванович помолчал, собираясь с мыслями, а потом начал:

– Было это четырнадцатого сентября. Мы вылетели с аэродрома Клопицы парой. Ведущий – заместитель эскадрильи младший лейтенант Соколов, его ведомый – командир звена младший лейтенант Николаев. Я у Николаева – штурманом, сержант Иванов – стрелком-радистом. Соколов – с торпедой, у нас на борту – бомбы. Данных разведки не было. Нам предстояло самим вести поиск. Если обнаружим конвой – атаковать и сообщить координаты на базу.

Опознавательным сигналом «Я – свой» в тот день было покачивание с крыла на крыло и одна зеленая ракета. Нас должны прикрывать «яки». Мы подошли к аэродрому Капорье, где, готовые к вылету, находились истребители сопровождения. Я даю зеленую ракету – истребители не взлетают, даю вторую – снова никак не реагируют. Зарядил третью, смотрю, истребители пошли на взлет. Я положил заряженную ракетницу в одну из ниш своей кабины и, конечно, тут же забыл о ней.

Установили радиосвязь с истребителями. Переговоры вели открытым текстом. Позывные элементарные. Они называли нас «торпедоносец», мы их – «як». Летели на малой высоте, метров двадцать-тридцать. У истребителей запас горючего небольшой, эти стрекозы не для дальних полетов, и вскоре они попросили разрешения возвратиться на аэродром. Пришлось отпустить их, хотя мы как раз подлетали к опасному району, где не исключалась встреча с истребителями противника.

В районе Виндавы обнаружили фашистский конвой – большой транспорт шел под охраной двух сторожевых кораблей. Видимость хорошая, мы увидели их километров за тридцать. А нам показалось: противник совсем рядом. Неудивительно – первый боевой вылет, опыта – никакого! Соколов, ведущий, километров за двадцать до цели (вместо пяти, как положено) подает команду: «В атаку!» По этой команде, как нас и учили, топмачтовик на максимальной скорости вышел вперед, чтобы огнем пулеметов и бомбовым ударом по кораблям охранения обеспечить успешную атаку торпедоносцу.

Вы уже знаете, что схема взаимодействия рассчитана так, чтобы сбрасывание бомб топмачтовиком и пуск торпеды торпедосцем происходили одновременно. У нас этого не получилась, так как начали атаку слишком далеко от цели. В результате корабли сосредоточили весь огонь по нашему самолету. В самый момент сбрасывания бомб между мотором и задней кабиной разорвался снаряд. Я почувствовал сильный удар в правый бок, но поначалу не обратил на это внимания, потому что в кабине загорелись сигнальные ракеты. Они находились над задним люком. Я быстро наклонился над люком и стал срывать патронташ с горящими ракетами. С трудом мне удалось все-таки сорвать его и выбросить в море.

Пока я возился, мы вышли из зоны обстрела, и противник перенес весь огонь на самолет Соколова. Он на минимальной скорости подходил к точке сбрасывания торпеды. Маневрировать летчик уже фактически не мог и представлял собой отличную мишень. От прямого попадания самолет взорвался в воздухе. Вместе с Соколовым погибли штурман Володя Мясоедов и стрелок-радист Коля Хрищенюк.

Занятый ракетами, я не видел ни попаданий бомб в корабль, ни гибели экипажа Соколова. О случившемся прокричал мне по переговорному устройству Николаев. Не теряя времени, я схватил авиационный фотоаппарат и через нижний люк сделал несколько снимков конвоя. После их проявления на земле мы четко увидели как, оседая на корму, тонул транспорт.

* * *

Я дал летчику курс на обратный маршрут и только тогда у меня появилась возможность заняться собой. Правый бок жгло как огнем. Провел рукой – она в крови. Ранен! В глазах замельтешило, вроде бы начало подташнивать и я боялся потерять сознание… Забегая вперед, скажу, что осколки попали в поясницу и, на мое счастье, застряли перед самым позвоночником.

Глянув вверх, я увидел, что из башни стрелка-радиста свисает правая рука Иванова и по ней течет кровь. Кричу: «Игорь, ты живой?». «Руку задело, – отвечает, – не могу пошевелить». «А другая?». «Другая нормально». «Как самочувствие?» «Терпимо, долетим». «Ладно, Николаеву не говори, пусть летит спокойно».

По моим расчетам до аэродрома было недалеко, когда Иванов прокричал: «Сзади заходят два истребителя, а чьи – не пойму». Я посмотрел назад. Действительно, нас взяли «в клещи» два тупорылых ястребка. «Фоки» это или «лавочки» – кто его знает, спереди не определишь. Они догоняют, скорость у них побольше нашей… Игорь одной рукой стрелять не может, сигнальные ракеты сгорели. Я крикнул Николаеву, чтобы он покачал самолет с крыла на крыло, дескать, я – свой!

Николаев выжимал из машины все, что мог. Скорость была предельная. Мы видели, как встречный поток воздуха заворачивал рваные края обшивки на пробоинах. Тем не менее, истребители настигали нас, вот-вот откроют огонь! И тут меня осенило. Ракетница! Она же заряжена! Я ведь не успел выстрелить третий раз над Капорье! Я быстро схватил ракетницу, высунул руку в люк и выстрелил. Истребители сразу одновременно отвернули в сторону и, когда они закладывали вираж, на крыльях мелькнули ярко-красные звезды. Свои!

Ну, а дальше… Посадку произвели нормально, на свой аэродром. Только здесь Николаев узнал, что мы с Игорем ранены. Его же самого, к удивлению, даже не зацепило. А ведь самолет получил два прямых попадания 37-миллиметровых снарядов – в носовую часть и в мотогондолу и более ста пятидесяти осколочных и пулевых пробоин… Это была моя первая победа, мой первый урок войны.

…Я поманил взглядом Добрицкого и мы ушли к себе – я знал, что молодежь еще долго не отпустит от себя Конько: Николаю Ивановичу было о чем рассказать. После недолгого лечения в госпитале они вместе с летчиком младшим лейтенантом Александром Богачевым и стрелком-радистом Игорем Ивановым составили самый боевой в полку экипаж. С каждым их вылетом росло количество потопленных вражеских транспортов и боевых кораблей, росло и количество орденов на груди у Николая Ивановича. Не раз наградные листы на лейтенанта Н.И. Конько заканчивались фразой: «Достоин высокой правительственной награды – присвоения звания Героя Советского Союза». Но… носить Золотую Звезду Героя ему так и не пришлось.

Минные постановки… И днем-то даже носков собственных унтов не увидишь из-за тумана, а уж ночью… Но даже в то декабрьское ненастье полк непрерывно получал от штаба ВВС флота задания на постановку мин. Это диктовалось необходимостью: не имея возможности применять авиацию для массированных ударов по конвоям, командование искало другие формы борьбы с ними. «Ночников» у нас по-прежнему было раз-два и обчелся. Мещерин, Тимофеев, Борисов, Богачев да и я сам, вылетая почти каждую ночь, изрядно подустали. Поэтому продолжали готовить «новичков» из числа наиболее опытных бывших перегонщиков. Сначала летали с ними днем, в условиях ограниченной видимости: при низкой и сплошной облачности, в снегопад, потом перешли к полетам в темное время суток. Постепенно ряды «ночников» пополнялись. И нам стало легче, и все боевые задания выполнялись неукоснительно. В последние дни декабря каждая мина, поставленная в фарватерах Либавы, Виндавы и Данцигской бухты, была как бы новогодним подарком Родине. Хотелось, конечно, подарков «повеселее», поярче, с фейерверками, с торпедными и бомбовыми салютами на просторах Балтики, но… погода не позволяла.

Для новогоднего ужина столы накрыли в клубе – длинном дощатом бараке, самом вместительном помещении, которое смогли отыскать. Установили елку, электрики красиво иллюминировали ее цветными фонариками. Девушки из батальона аэродромного обслуживания украсили стены и потолок гирляндами из цветной бумаги, свежими хвойными ветками. Словом, постарались сделать все возможное, чтобы у каждого в душе поселился праздник.

Открывая новогодний вечер, я коротко подвел итоги нашей боевой деятельности за минувший год, назвал наиболее отличившихся офицеров, сержантов и солдат, поздравил всех с наступающим 1945 годом, годом – мы все горячо верили в это – нашей победы. Вспомнили мы и о наших боевых товарищах, отдавших свои жизни за Отчизну, чьих могил не найти нам в бескрайних просторах Балтики… А потом вручили награды и памятные подарки, зачитали поздравительные телеграммы вышестоящих начальников, смотрели довоенные кинофильмы, веселились, танцевали…

Да, мы не сомневались, что вступаем в последний год войны. Победа виделась каждому. Враг изгнан со всей территории нашей страны, за исключением небольшого кусочка здесь, в Курляндии. Красная Армия принесла освобождение народам Румынии, Болгарии, Югославии. Начались бои за освобождение Венгрии, Польши.

Впереди нас ждали тяжелые бои на вражеской земле, и прежде всего в Восточной Пруссии – вековом очаге агрессии. И мы были готовы к ним.

Часть 9

«Немецкие транспорты идут на дно»

К концу 1944 года немецкое командование, ослабив боевой состав кораблей на других театрах военных действий, сосредоточило значительные силы своего флота на Балтийском море. Сюда входили: два старых линейных корабля – «Шлезвиг-Гольштейн» и «Шлезиен», 4 тяжелых крейсера – «Лютцов», «Адмирал Шеер», «Принц Ойген» и «Зейдлиц», 4 легких крейсера, свыше 200 подводных лодок, до 30 эсминцев и миноносцев, около 200 десантных судов, 70 торпедных катеров, 64 тральщика, а также большое количество сторожевых кораблей и катерных тральщиков.*

Основная часть этого флота базировалась в портах и военно-морских базах в южной части Балтийского моря – в Пиллау, Данциге, Гдыне, Свинемюнде. В Либаве и Виндаве находились тральщики, охранявшие подходы к базам и противодействующие нашей авиации и подводным лодкам.

Обеспечение безопасности своего флота, охрану побережья и поддержку сухопутных войск противник возлагал на развитую мощную береговую оборону, оснащенную артиллерией крупного калибра и многочисленными зенитными батареями. Кроме того, на Балтийском театре военных действий базировалось более 500 вражеских самолетов, главным образом истребителей. Все это давало возможность противнику значительно усилить охрану конвоев на переходе в море и на стоянках. Даже отдельные транспорты зачастую шли в сопровождении миноносцев, сторожевых кораблей, подводных лодок.

* * *

Обстановка на фронтах требовала наращивать удары по вражеским кораблям. С этой целью сначала штурмовики, а с ними и наша третья эскадрилья под командованием капитана К.А. Мещерина, перебазировалась на небольшой аэродром вблизи литовского курортного городка Паланга. А немного погодя сюда перелетел и весь наш полк. Теперь у нас не стало порожних маршрутных полетов над территорией, занятой гитлеровцами, а истребители смогли сопровождать нас от взлета до посадки. Здесь мы находились как бы на середине морского пути между портами северной Германии и Либавой, так что, едва поднявшись в воздух, вскоре уже могли вступить в бой. К числу преимуществ нового места базирования следует отнести и то, что местность эта хорошо была знакома летному составу. Мы знали здесь каждый овраг на земле, каждое отдельно стоящее дерево, каждый хуторок, потому что именно по этому своеобразному коридору между Курляндской группировкой на севере и линией фронта на юге мы в последнее время чаще всего выходили на морские коммуникации и по нему же возвращались обратно в Паневежис.

Правда, говоря откровенно, для торпедоносцев аэродром был не совсем удобным. Наши тяжелые двухмоторные самолеты не очень-то могли здесь «разгуляться»: посадка при плохой погоде даже днем, не говоря уже о ночи, всегда становилась рискованной. Ну, а если самолет подбит?.. К тому же, беспокоила и близость фронта – гитлеровцы не раз преподносили нам сюрпризы в виде интенсивных артиллерийских обстрелов со стороны Мемеля. А вскоре после перебазирования к нам пожаловали «гости» – немецкие истребители-штурмовики. К счастью, им не удалось натворить много бед. В воздух поднялись наши «яки» и противнику пришлось убраться восвояси.

* * *

Теперь непогода была для нас не так страшна – рядом шумело море. Вылеты на боевые задания стали более частыми, потери врага – ощутимее. Вот несколько выдержек из сообщений Совинформбюро тех дней:

– За 16 января: «Авиация Краснознаменного Балтийского флота в Балтийском море потопила 2 транспорта противника водоизмещением 14000 тонн и сторожевой корабль…»

– За 17 января: «Авиация Краснознаменного Балтийского флота потопила в южной части Балтийского моря вражеский транспорт водоизмещением 7000 тонн…»

И так почти каждый день. 28 января, например, летчики нашего полка потопили на подходе к Мемелю транспорт противника с живой силой и техникой. Все самолеты вернулись на свой аэродром, не имея серьезных повреждений. 29 января были потоплены три транспорта общим водоизмещением 16000 тонн и самоходный понтон.

Газета «Правда» 2-го февраля 1945 года опубликовала статью «Транспорты идут на дно». Выдержку из нее мне хочется процитировать.

«…Разведка вновь обнаружила большой караван противника, вышедший из порта Либава. Он состоял из 6 транспортов и кораблей охранения в составе миноносца, сторожевого корабля, трех тральщиков и восьми быстроходных десантных барж. Через несколько минут в воздух начали подниматься торпедоносцы 51-го минно-торпедного авиаполка, находящиеся в повышенной готовности. Первым вылетело звено, ведомое командиром звена Богачевым. Противник открыл сильный заградительный огнь. У самолета младшего лейтенанта Кулинича еще на подходе к цели прямым попаданием снаряда был подбит один мотор. Казалось, катастрофа неизбежна, но это не остановило отважного летчика. На одном работающем моторе, в сложных метеусловиях, маневрируя на малой высоте, молодой, без достаточного опыта, торпедоносец Виктор Кулинич сближается с целью, выходит на выгодные курсовые углы и поражает транспорт. А затем приводит поврежденный самолет на свой аэродром и бдагополучно производит посадку. Младший лейтенант Богачев атаковал головной, тяжело груженный транспорт и пустил его на дно.

Вторая пара командира звена Репина и летчика Полюшкина атаковала крупный транспорт, который шел в центре конвоя. От прямого попадания бомб и торпед транспорт загорелся и затонул.

Через 40 минут, в сумерках в воздух поднялись еще два торпедоносца: ведущий – командир полка Орленко (штурман Сазонов, начальник связи Быков) и ведомый – командир эскадрильи Макарихин. Когда экипажи подошли к цели, то караван уже расстроился. Часть судов осталась подбирать плавающих на обломках людей, остальные полным ходом пошли на юго-запад. Цели распределились так: ведущий атаковал головной транспорт, шедший в первой группе разделившегося конвоя, и потопил его. Макрихин атаковал концевой транспорт второй группы. Его атака тоже увенчалась успехом.

И только наступление темноты и сгустившийся над морем туман помешали полному разгрому вражеского конвоя».

И сами результаты боевых вылетов, и то, что действия полка отметила главная газета страны, приносили глубокое моральное удовлетворение. По достоинству оценивая действия наших «старичков» и набирающейся опыта молодежи, я особенно порадовался за капитана Макарихина. Федор Николаевич прибыл к нам как раз в канун Октябрьских праздников. Одно время он работал в Ейском авиаучилище и там дал путевку в небо некоторым нашим летчикам, в том числе и Богачеву. Потом он вместе с ними служил в полку перегонщиков. Поэтому, встретив у нас в полку многих старых знакомых, он легко и быстро вошел в коллектив. Мы назначили его командиром 2-ой эскадрильи вместо убывшего после ранения майора Ковалева. Тот вылет на перехват конвоя был у него вторым (о первом мне хочется рассказать особо). И сразу такой успех!

* * *

А вскоре мы одержали здесь еще одну большую победу. К Либаве шли транспорт и танкер под охраной нескольких боевых кораблей. Для прикрытия каравана из Либавы поднялось до двух десятков истребителей. Противник особенно оберегал танкер «Засниц», который, как выяснилось позже, вез 5000 тонн горючего, крайне необходимого для танков и другой боевой техники. Наши истребители из 21-го авиаполка связали боем «фоккеров» и «мессершмиттов», штурмовики подавляли огонь зенитной артиллерии кораблей. Командир звена Д.К. Башаев – с торпедой и его ведомые летчики – В.Г. Мартынов и А.А. Бровченко – с бомбами, потопили два тральщика из охранения. А подошедшая затем пара торпедоносцев во главе с А.А. Богачевым отправила «Засниц» на дно моря. Летчики 15-го разведполка подарили нам целую серию хороших фотоснимков – с момента обнаружения «Засница» до его потопления. Вот идет он безмятежно в сопровождении охраны, а вот – погружается в морскую пучину.

28 января наши войска овладели Мемелем. За активное участие в овладении таким важным портом и городом, проявленные при этом мужество и отвагу Верховный Главнокомандующий объявил всему личному составу полка благодарность. После освобождения Таллинна, а затем Пярну, это была третья благодарность Верховного. Но главное… Главное состояло в том, что за эту операцию полк удостоился награждения орденом Боевого Красного Знамени. На пурпурном бархате родного 51 МТАП заалел первый боевой орден!

Так успешно начинался для нас победный 1945 год.

…Стало известно, что у одного из причалов мемельского порта пришвартован сильно поврежденный нашей авиацией немецкий транспорт. Это уже интересно! Посоветовались с Ивановым и Добрицким: неплохо бы свозить туда наших орлов, вблизи показать корабль, палубные надстройки, расположение зенитных установок, определить его сильные и слабые стороны. Как это пригодится в будущих атаках! Такое «учебное пособие», да еще в натуральную величину, грех было упустить.

Погрузились в машины и выехали из Паланги на юг, вдоль берега. Погода обычная – балтийская: туман, мокрый снег с дождем. Под колесами – скользкий асфальт, во многих местах изуродованный гусеницами танков. Повсюду – воронки от бомб и артиллерийских снарядов. Минуем рубежи обороны – один, второй, третий… Разорванные многорядные заграждения из колючей проволоки, взорванные противотанковые надолбы. Разрушенные, а местами уцелевшие, поспешно брошенные гитлеровцами при отступлении доты и дзоты. Их много. Мы воочию убедились, как нелегко было нашим солдатам брать с боем эти мощные укрепления. Кое-где еще валялись неубранные трупы вражеских солдат и офицеров, «покорителей мира». С горечью всматривались мы в изуродованную фашистами некогда живописную местность. Когда-то люди радовались жизни, наслаждались плодами щедрой земли, теперь здесь гигантским молохом прошла война.

Наконец, добрались до Мемеля. Нам, привыкшим к высоким скоростям, эти 25 километров показались дорогой в вечность. Город сильно разрушен. На окраине вместо домов – одни закопченные трубы. В центре большие здания либо полностью уничтожены, либо заминированы. Наши саперы старательно извлекали мины и, тут же обезвреживая их, складывали штабелями. Пожилой сержант, командир отделения, рассказал, что гитлеровцы при отступлении минировали все, что можно – предметы домашнего обихода и даже детские игрушки. Кое-кому это стоило жизни. Вот он, звериный оскал фашизма!

Жители встречались редко. Отступая, гитлеровцы угоняли с собой население. Улицы завалены настолько, что трудно проехать.

* * *

Порт. У причальной стенки действительно пришвартован сильно поврежденный нашей авиацией немецкий сухогруз, которому не удалось уйти. Судно нагружено зерном, награбленным захватчиками в Советской Прибалтике. Бросалась в глаза огромная рваная пробоина в самом центре корабля.

– Крепко ему распороли брюхо! – восторженно воскликнул летчик младший лейтенант Виктор Носов. – Вот только непонятно, чем это его полоснуло – торпедой или бомбой?

– Попали – что надо! Прямо по центру, в самое сердце.

– Саша, не узнаешь? Не твоя работа? – подначил кто-то Богачева.

– Мои в порт не возвращаются. Мои – там, – отпарировал Богачев, кивнув в сторону моря.

– А все-таки интересно, отчего в борту такие ворота – от бомбы или от торпеды?

Завязался спор. Торпедоносцы утверждали, что пробоина сделана торпедой, топмачтовики доказывали свое.

– Какая разница? – примирил спорщиков майор Добрицкий. – Не в этом суть. Главное, торпеда ли, бомба ли – наши, советские.

Поднялись на палубу. Повсюду – рваное железо, исковерканные, скрюченные металлические конструкции, умолкшие навек зенитные орудия с пробитыми накатниками и сползшими в нижнее положение стволами. Эти отстрелялись. Да, не позавидуешь тем, кто находился здесь во время атаки торпедоносца!

Переходя по палубе, практически разобрали множество вопросов. Как, например, летчику проходить вблизи корабля на небольшой высоте, чтобы противник не смог использовать для стрельбы все зенитные установки? Какие палубные надстройки ограничивают противнику ведение огня при атаке торпедоносца? Насколько уязвимы расчеты зенитных орудий и установок от огня наших крупнокалиберных пулеметов? Интересовало многое. И отрадно, что не было среди нас скучающих экскурсантов, все летчики и штурманы активно участвовали в знакомстве с кораблем, в обсуждении поднятых вопросов, высказывали свои суждения, аргументировано отстаивали свою точку зрения. Полтора часа пролетели незаметно. Я подвел итоги этого необычного практического занятия. Мы кое-чему научились. Это – главное. Пора возвращаться на аэродром.

По дороге домой оживленно обменивались впечатлениями. Туман тем временем рассеялся, и на море просматривались корпуса и мачты затонувших на мелководье вражеских кораблей.

– Потрудилась родная авиация, – сказал Виктор Носов и в его голосе прозвучали горделивые нотки. – Мемель – наш. Теперь на очереди Кенигсберг.

– Говорят, твердый орешек! – отозвался Богачев. – Голыми руками не возьмешь.

– Ничего, поработаем!

Под хлопающем на ветру тентом автомобиля повисла тишина. Каждый думал о своем: то ли об увиденном в порту, то ли о новых грядущих испытаниях.

Часть 10

Огненный таран

Каждый день боевой работы не был похож на предыдущий. Но неизменно поздно вечером, а иногда далеко за полночь, если только не планировались полеты на минные постановки, когда были уже подведены итоги за прошедшие сутки, поставлены задачи на следующий день и люди отдыхали, у меня появлялось немного свободного времени. Иногда просто хотелось побыть одному, расслабиться, отвлечься, дать отдохнуть голове, написать письмо жене и детям.

Вот и в тот ноябрьский вечер я сел за свой рабочий стол с такими намерениями. Но… Стопочкой лежали сводки, которые не успел просмотреть за день, приказы и распоряжения по полку – на подпись. Завтра они уже подлежат исполнению, поэтому откладывать «на потом» не годится. Рядом – три тощие картонные папочки – личные дела прибывших из училища выпускников, слетанный еще в училище целый экипаж. Утром я лично познакомлюсь с этими ребятами, а пока лучше заранее посмотреть их анкетные данные, биографии, служебные характеристики и аттестации – завтра это избавит от лишних вопросов.

Личное дело летчика младшего лейтенанта Носова Виктора Петровича. С фотографии смотрит симпатичный курносый парнишка, с умным взглядом, гладким лицом, по-мальчишески припухлой верхней губой. Автобиография короткая, как и сама его жизнь, Виктору немногим больше двадцати. Мне в мои тридцать семь было по-отечески страшно за него. Жизнь у паренька только начинается, а уже скоро война потребует от него идти в огонь, в самое пекло. И он пойдет, подвергаясь каждый миг смертельной опасности.

Биография, в общем-то, типичная для юношей его возраста. Сын старого коммуниста. Комсомолец. После 8-го класса поступил в фабрично-заводское училище связи. Совмещал учебу с работой на радиоузле. Был стахановцем. Когда началась война, не дожидаясь призыва, подал в райвоенкомат заявление с просьбой направить в авиашколу. Просьбу удовлетворили. Сначала учился в Сталинградской школе гражданского воздушного флота, а в 43-ем его направили в военно-авиационное училище имени Леваневского, откуда по окончании учебы – к нам. Вот и вся биография.

Уже потом, когда в повседневном общении наши взаимоотношения утратили официальный характер взаимоотношений начальника и подчиненного, выявились некоторые детали биографии Виктора, дополнившие его портрет. В родном Сенгилее (районный центр Ульяновской области), где родился и вырос, был он заводилой, вожаком ребят со своей улицы, никого и ничего не боялся. Любил часами сидеть с удочкой на берегу Волги. Хорошо плавал и, на зависть многим, отважно прыгал «ласточкой» с высокого волжского откоса. Вечерами много читал, особенно любил книги о летчиках – портрет Валерия Чкалова неизменно висел у него над кроватью. И в школе и в ФЗУ учился хорошо, пользовался авторитетом у товарищей, всегда заступался за девчонок… Чем больше я узнавал Виктора, тем большей симпатией проникался к нему. Впрочем, не я один.

* * *

Личное дело штурмана младшего лейтенанта Александра Игонина такое же тоненькое, как и командира экипажа: автобиография, анкета, комсомольская характеристика, аттестация на присвоение первичного офицерского звания. Игонин – пермяк. Начало войны застало его в 6-ом классе. Как и все мальчишки, рвался на фронт, но… на фронт ушел его старший брат Алексей, а Саша заменил его на производстве. Здесь проявились его способности к точным наукам, влечение к технике. Старые мастера предсказывали ему инженерное будущее, а он грезил авиацией. И вдруг – несчастье: повредил ногу. На расстаться с мечтой о небе Саша не мог. Чтобы ликвидировать последствия травмы приналег на спорт, даже в футбол играл. Там же, на заводе, вступил в комсомол, а немного погодя его избрали членом райкома комсомола. В армию пошел добровольцем.

Он, как и Носов, легко и быстро вошел в наш коллектив. Саша любил и умел петь и, может быть, поэтому так напоминал мне погибшего Иосифа Сачко, который постоянно жил в моей памяти. Правда, репертуар у Игошина был совсем другой. Чаще всего он пел свою любимую песенку о ростовском мальчике, который погиб, защищая от фашистских пуль своих голубей. В его исполнении я первый раз услышал песенку о том, как британский солдат закурил самокрутку из русской махорки, а русский моряк – британскую сигару… Игошин начинал петь, и в комнате стихали разговоры. Слушали его охотно.

А автобиография стрелка-радиста сержанта Федора Дорофеева оказалась совсем коротенькой. В 17 лет, едва окончив ФЗУ в Новосибирске, добровольцем пошел в армию. Попросился в авиацию. Просьбу удовлетворили. В училище имени Леваневского впервые встретился с Носовым и Игониным.

…Вместе с майором Добрицким мы принимали наш новый комсомольский экипаж. Они вошли робко, вытянулись по стойке «смирно», но представились четко, по всей форме. Новенькое обмундирование, белоснежные подворотнички на кителях, начищенные до блеска пуговицы и ботинки. Старались держаться молодцевато, и все же волновались, отвечая порой невпопад. Мы с Григорием Васильевичем понимали их состояние – когда-то и сами прошли через это. Решив все вопросы с бытовым устройством и определив их во 2-ую эскадрилью, мы отпустили их, зная по опыту, что и сегодня, и завтра, и во все последующие дни не раз предоставится возможность поговорить по душам во внеслужебной обстановке, что намного полезнее официального представления.

– Ну, как тебе хлопцы? – спросил я, когда дверь за ними закрылась.

– Хлопцы – глаз не отвести! – живо отозвался Григорий Васильевич, но в его голосе явственно слышалась грустинка. Он помолчал, отрешенно глядя к окно, но я догадывался, о чем он думал. Это на нем лежала тяжелая обязанность писать родителям о том, что экипаж, в составе которого летал их сын, не вернулся с боевого задания. Григорий Васильевич, сам будучи отцом, страшно переживал, садясь за такое письмо. Возможно сейчас перед его глазами стояли Соколов, Пудов, Иванов, Мифахутдинов и их экипажи. Они ведь тоже были молодыми…

– А вот смотри, – вновь заговорил он. – Трое, все такие разные, а на уме у всех троих одно и то же: хоть сейчас в бой! Так уж у нас водится: с молоком матери впитывается любовь к Родине, и драться за нее будут… Зло будут драться!

* * *

Но, как всегда мы поступали с выпускниками училищ, мы не спешили выпускать Носова и его экипаж в бой. Слишком еще свеж в памяти был первый и последний трагический сентябрьский вылет экипажа Соколова. Училищная летная практика – это одно, это только первые шаги в небо, фундамент для дальнейшего становления воздушного бойца. Другое дело – бой. Носов, надо отдать ему должное, как летчик и командир экипажа, хорошо понимал, что от освоения им тактики торпедоносной авиации, от овладения «Бостоном» зависит и успех боя, и судьба экипажа. И учился он старательно, жадно впитывал каждое слово командира звена, командира эскадрильи, прошедших испытание огнем. И все-таки терял терпение:

– Ну, товарищ капитан, – терзал он Макарихина, – пошлите на боевое задание.

– Рано. Еще рано. – Командир эскадрильи был непреклонен.

– Война же кончается, товарищ капитан. И повоевать не успеем.

– Успеешь. Фашистов на твою долю хватит. Вот слетаем еще разок на полигон, отработаем противозенитный маневр… Потом посмотрим.

– Не торопись, подучись еще, – советовали летчики, уже допущенные к боевой работе и имевшие за плечами по одному-два боевых вылета. – Там не все так просто, как кажется отсюда. Не успеешь сказать «мама», как подобьют. Учись пока.

– Меня не подобьют. А подобьют в районе цели, пойду на таран. Я не отверну, не беспокойтесь… – Он говорил так страстно и убежденно, что верилось: этот не отступит.

На траверзе Паланги, неподалеку от берега, лежал на грунте потопленный вражеский корабль. Над водой торчали только верхушки его мачт и, пока осенние штормы не сломали их окончательно, мы использовали их для отработки у экипажей навыков топмачтового бомбометания и противозенитного маневра. Сюда «вывозили» командиры эскадрилий молодое пополнение.

Наконец, уже в декабре, экипаж Виктора Носова в составе группы самолетов принял боевое крещение в небе Балтики. Оно было не совсем удачным – экипаж не сумел поразить цель. Это не очень огорчало – редко кому удавалось добиться успеха в первом же боевом вылете. Важно было то, что экипаж целым и невредимым возвратился на свой аэродром. Это не так уж и мало. А победы еще будут.

Так оно и случилось. Вот выписка из сведений о боевой деятельности летчика 2-ой эскадрильи 51 МТАП Носова В.П.: «22 декабря 1944 года в порту Либава лично потопил сторожевой корабль; 5 февраля 1945 года в Балтийском море в группе потопил транспорт водоизмещением 7000 тонн, за что награжден орденом Боевого Красного Знамени». В письме к родителям Виктор делился самым сокровенным: «Меня наградили орденом Красного Знамени, думаю, что не последним. На фронте положение хорошее, так что скоро увидимся. Ах, как бы хотелось вас повидать, поговорить!..»

Но повидать родных Виктору больше не довелось.

Раннее утро 13 февраля. На сером небе – никаких просветов, погода явно нелетная. Но в полку все равно не затихает работа – приказ на вылет может поступить в любую минуту. В повышенной готовности к вылету – группа заместителя командира 2-ой эскадрильи старшего лейтенанта В.П. Фоменко. В ее составе – экипажи командира звена Г.Г. Еникеева, летчиков лейтенанта В.П. Носова и младшего лейтенанта П.Н. Колташенко. На самолетах Фоменко и Еникеева – торпеды, на двух других – бомбы.

В штаб поступают различные распоряжения, донесения, сводки. А вот данные воздушной разведки о движении вражеского конвоя. Три транспорта и два корабля охранения под прикрытием непогоды движутся курсом на северо-восток. И тут сразу закрутилась штабная машина. Начальник разведки майор И.М. Семилов наносит полученные данные на карту и договаривается о взаимодействии с истребителями прикрытия, первый заместитель начальника штаба капитан Б.П. Черных производит прокладку маршрута расчет полета, старший инженер полка капитан авиационно-технической службы А.И. Медведев со специалистами отправляется еще раз проверить готовность материальной части, метеослужба докладывает карту погоды. О надежности наземной и воздушной связи позаботился начальник связи полка старший лейтенант В.В. Быков. Все данные от специалистов поступают к начальнику штаба Н.И. Иванову для доклада мне, командиру полка. Только располагая ими, я смогу принять правильное решение и поставить боевую задачу группе Фоменко. Безопасность выруливания из мест укрытия и безопасность взлета эскадрильи обеспечивает командир эскадрильи капитан Ф.Н. Макарихин.

В 13 часов 34 минуты тишину аэродрома потряс гул моторов, и тяжело нагруженные самолеты один за другим поднялись в воздух. Штурман ведущего самолета лейтенант Г.А. Чернышев дал летчику курс в точку встречи с конвоем, ведомые быстро пристроились к ведущему, а сзади и немного выше их, насколько позволяла высота облачности, заняли свое место истребители прикрытия – звено Як-9 под командованием старшего лейтенанта Готальского из 21-го истребительного полка. Мы, как говорится, всегда понимали друг друга с полуслова, и сейчас истребители не заставили себя ждать.

Доразведку цели мы на этот раз не проводили. Самолет-разведчик Пе-2 летчика Топанова, обнаружившего конвой, оставался над целью. Теперь в его задачу входило навести на нее ударную группу и зафиксировать результат атаки. Так что осечки быть не могло.

* * *

В точке боевого развертывания по команде «Приготовиться к атаке!» группа рассредоточилась попарно. Фоменко избрал головной транспорт, а Колташенко обеспечивал ему выход в атаку. Еникеев нацелился на концевой. Это был двухтрубный, двухмачтовый пароход. Его борта всего на 2–3 метра возвышались над водой – видимо, загрузили его гитлеровцы до предела, везя подкрепление потрепанным в Курляндии дивизиям.

По команде «Атака!» Носов прибавил обороты двигателей, вышел вперед Еникеева. Заметались, замельтешили темные фигурки на палубах, и оттуда навстречу самолетам хлынул огненный ливень. Пересекаясь и расходясь, вокруг самолета роились яркие трассы автоматических пушек «эрликонов», вспухали разрывы зенитных снарядов, из воды вставали гигантские водяные столбы. Бросая самолет вверх и вниз, из стороны в сторону, Носов поливал палубы кораблей пулеметными очередями и стремительно приближался к намеченной точке сброса бомб. Нужно было во что бы то ни стало сблизиться настолько, чтобы сбросить именно там, не дольше и не ближе… Еще несколько секунд, и судьба транспорта будет решена.

До ощетинившегося выстрелами вражеского корабля оставалось метров 700, когда от прямого попадания снаряда загорелся «Бостон» Носова. Он вспыхнул сразу, словно факел, и летчик направил свой горящий факел с бомбами прямо в борт корабля. Огромный столб пламени и дыма поднялся вверх, и транспорт водоизмещением 8000 тонн стал быстро оседать на корму. Опускающийся черный дым, как траурным покрывалом, прикрыл останки героев, а суровая Балтика приняла их в свои объятия.

Никто не знает слов, которыми, как последними рукопожатиями, обменялись в разъединенных кабинах горящего самолета Виктор Носов и его славные соратники. Никто не знает, что сказал командир своему экипажу и что ответили ему штурман Александр Егошин и стрелок-радист Федор Дорофеев. Но тот, кто сражался в одном строю с Носовым над седыми волнами Балтики, тот слышал эти слова сквозь грохот боя:

– Если подобьют над целью, пойду на таран!

Это был первый таран транспорта тяжелым самолетом за все предшествующие годы Великой Отечественной войны. Героический экипаж В. Носова в своем шестом боевом вылете исполнил священный долг перед Родиной.

В том бою Фоменко потопил еще один транспорт, а Колташенко – сторожевой корабль. Но радость победы была омрачена, и они с болью в сердце всматривались в серые волны Балтики, где нашли последний приют их боевые друзья.

Поздно вечером, когда полностью была выполнена задача дня, поставлены в укрытия и замаскированы самолеты, летный состав собрался, как обычно, на командном пункте для проведения разбора. Но разбора не получилось. Слишком свежей и кровоточащей была рана. И наше служебное совещание само собой превратилось в траурный митинг, где каждый из летчиков, штурманов, стрелков-радистов гневно клялся отомстить за гибель боевых соратников. Пока глаза видят врага – топить… Пока руки держат штурвал – топить.. Пока бьется сердце – на дно фашистских стервятников!..

15 февраля Совинформбюро сообщило советским радиослушателям о беспримерном подвиге комсомольского экипажа, охарактеризовав его как самопожертвование в целях выполнения боевого задания.

Подвиги героев навсегда остаются в благодарной памяти народа. В городе Сенгилее Ульяновской области, на высоком берегу Волги, на площади перед речным вокзалом, установлен на постаменте бюст героя. Надпись под ним гласит: «Герою великой Отечественной войны Носову Виктору Петровичу (1923–1945) от молодежи района». Памятник этот воздвигнут на средства, собранные комсомольцами и молодежью. Бюст Виктора Носова установлен и у школы №1, в которой он учился. Именем В. Носова названы улицы в Сенгилее, в городе Ставрополе (Тольятти), где он одно время работал, и в городе Калининграде. В авиации Военно-Морского флота учрежден приз имени Виктора Носова. А память об А.И. Игошине запечатлена на мемориальной доске, установленной в одном из цехов Пермского завода имени Дзержинского, где до ухода на фронт трудился герой. В центре Паланги, откуда ушел в свой последний полет экипаж, на воинском кладбище установлена мемориальная стела в память о погибших за освобождение города. В числе других в камень навечно вписаны имена Носова В.П., Игошина А.И. и Дорофеева Ф.И.

* * *

Чтут память своих освободителей и наши польские друзья. Если вам доведется проходить морем вдоль польского побережья, вы увидите устремленный в небо обелиск на обрывистом мысу Розеве, на Ястребиной горе у старинного города Пуцка, что в Гданьском воеводстве. Именно неподалеку от этого места совершили свой бессмертный подвиг наши герои-торпедоносцы. Десятки тысяч туристов из многих стран мира с благоговением приходят сюда, чтобы поклониться героям, возложить цветы. С волнением читаем надпись:

Советским летчикам

Виктору Носову

Александру Игошину

Федору Дорофееву,

которые 13 февраля 1945года

пали геройской смертью за нашу и вашу свободу.

Граждане Пуцкого повята.

С годами сложилась печальная, но добрая традиция: ежегодно 9 мая, в день Победы, люди приходят на берег, выходят на катерах и лодках в море и опускают на воду увитые алыми лентами венки из весенних живых цветов, чтобы волны, немые и беспристрастные свидетели истории, унесли их к тому месту, где на морском дне покоятся верные сыны нашего народа, погибшие в тяжелой схватке со злейшим врагом человечества – фашизмом.

Память о них живет и в песне:

Стихал у гранитных причалов прибой

И чайки над ним умолкали,

Когда мы, склоняясь над светлой водой,

Заветный венок опускали.

Плывет, колыхаясь на гребне волны,

Венок по соленым равнинам,

Где павшие в битвах герои войны

Остались навеки в глубинах.

Дела их в легендах и песнях живут,

В сердцах молодых поколений,

На новые подвиги юность зовут

Во имя геройских свершений.

Часть 11

Твои, Отечество, сыны

В каждом коллективе, стоит ему просуществовать хотя бы несколько месяцев, выдвигаются свои лидеры, появляются свои любимцы. В воинской среде, безусловно, ими становились люди, отличавшиеся личной храбростью высоким мастерством. У нас в полку среди летчиков, штурманов, стрелков-радистов таких людей насчитывалось немало, но… не все они пользовались одинаковым авторитетом, не говоря уж о поклонении. Кто-то, возможно, был не в меру честолюбив, кто-то заносчив и резок, кто-то слишком эгоистичен, кому-то просто не хватало чувства товарищества, а то и личного обаяния…

Командир звена младший лейтенант Александр Богачев не стремился к славе – она сама нашла его. Боевая удача неизменно сопутствовала ему, и в свои двадцать лет он стал настоящим мастером бомбовых ударов. Когда на занятиях, на практических конференциях, на собраниях предоставляли слово Богачеву, стихали все перешептывания, все шорохи. Его внимательно слушали не только новички, но и ветераны, потому что в его словах всегда было какое-то откровение, какая-то новизна. Он никогда не уклонялся от встречи с врагом, наоборот, он всегда искал ее. Я уже писал о том, как после неудачного захода на атаку, он сделал круг и атаковал конвой вторично, уже без поддержки топмачтовика.

Несколько раз он приводил свой самолет на аэродром на одном работающем моторе; на его машине после приземления насчитывали до полтораста пробоин от осколков и пуль. Он ухитрялся продираться сквозь любые огненные завесы там, где погибали другие, и разить врага в упор. Счастье? Везение? Может быть, и это. Но прежде всего, конечно, мастерство.

Невысокого роста и отнюдь не богатырского сложения, с лицом привлекательным, но в общем-то обыкновенным, ничем не запоминающемся, к тому же довольно неразговорчивый и неулыбчивый – Богачев не относился к тем баловням судьбы, кто мог стать душой любой компании. Он не спешил включаться в разговор, если тема не касалась его непосредственно, и мог отмолчаться среди жаркого спора, если не спрашивали его мнения или если предмет спора не представлялся ему достаточно серьезным. Его неулыбчивость и молчаливость часто расценивали неправильно, говоря:

– Саше бы сейчас – ракету на вылет. У него сразу настроение поднимется.

В воздухе он преображался. Он словно был рожден для боя, Он жил, он дышал боем. Летать с ним любили. Те, кто назначался в группу, которой предстояло вылетать под командованием Богачева, считали, что им повезло, потому что ему почти всегда сопутствовала удача. В момент наибольшего нервного напряжения, когда вот-вот надо бросать самолет в огненное пекло, в шлемофоне звучал его спокойный голос: «Ну, други, не посрамим земли русской!», что служило сигналом развертывания группы для атаки. Причуда? Может быть. Отступление от принятых норм? Несомненно. Но сами летчики говорили что слова эти действовали не менее эффективно, чем обычная сухая команда, они не требовали повиновения, они обращались к сердцу, к совести… Да и исходили-то они от кого? От самого Богачева! Это что-то значило!

* * *

Однажды, помню, ждали возвращения его группы с боевого задания. Три торпедоносца один за другим приземлились на полосу и, ревя моторами, медленно катились по рулежкам к укрытиям. И только самолета с бортовым номером 23 среди них не оказалось. Богачев не вернулся! Все, кто находился в этот момент на поле аэродрома, замерли в тревожном ожидании: не может быть! Обычно техники, механики, мотористы встречали свой самолет и сопровождали его до стоянки. На этот раз никто не стронулся с места: Богачев не вернулся! Люди молча недоуменно переглядывались, сокрушенно качали головами, никто не решался вслух высказать страшное предположение, которое тяжкой ношей давило на каждого. Неужели?.. В это не хотелось верить.

И вот, у горизонта возник знакомый силуэт торпедоносца. Десятки пар глаз с тревогой и надеждой следили за его приближением. «Двадцать третий» на максимальной скорости прошел на бреющем над командным пунктом и множество глоток одновременно откликнулись восторженным воплем:

– Ур-р-а-а-а! Саша вернулся! Ур-р-а-а-а! – И все сорвались с места и побежали к концу взлетной полосы, где должен был остановиться самолет после пробега. А «Двадцать третий» сделал горку, и небо над головой прошила очередь крупнокалиберного пулемета, а за ней – еще одна. Значит еще два плавучих стервятника обрели могилу на дне морском. Богачев, развернувшись, пошел на посадку. Он недоумевал, увидев возле самолета столько встречающих.

– Надо было зафиксировать результат удара, это же моя обязанность, – нехотя оправдывался он. – Вот и отстал от своих…

Командир базы майор Левин приказал приготовить в этот день на обед жареного поросенка.

6 марта 1945 года стал памятным днем для всего полка. В этот день Указом Президиума Верховного Совета СССР командиру звена Александру Александровичу Богачеву было присвоено высокое звание Героя Советского Союза. Родина по достоинству оценила заслуги славного воздушного бойца. Когда же окончится война и настанет пора подводить итоги боевой деятельности каждого, на счету А.А. Богачева будет 15 потопленных вражеских судов, больше, чем у кого-либо в нашем полку.

Тем же Указом звание Героя Советского Союза присвоено заместителю командира 3-ей эскадрильи старшему лейтенанту Михаилу Владимировичу Борисову, штурману звена Ивану Ильичу Рачкову, а также бывшему флагштурману майору Григорию Антоновичу Заварину (посмертно). Посмертно награждения орденом Красного Знамени удостоился бывший командир полка Федор Андреевич Ситяков.

И еще о Богачеве. Я снова намерен нарушить хронологическую последовательность повествования и вернуться к событиям полуторамесячной давности. Если помните, упомянув заметку из «Правды», я обещал особо рассказать о первом боевом вылете капитана Макарихина. Теперь самое время это сделать.

Почему мне представляется интересным подробнее осветить этот эпизод? Сейчас вы поймете. Когда командир эскадрильи ходил в бой ведомым у командира полка, в этом не было ничего необычного, все, как говорится, в порядке вещей – старший вел младшего. А вот самое первое боевое задание капитан Макарихин выполнял ведомым у командира звена, младшего по званию и по летному стажу, бывшего своего ученика, которого полтора года назад сам обучал летному мастерству. Да, на войне случались и такие парадоксы. А было это так.

На аэродром опустились ранние зимние сумерки, и с командного пункта уже не просматривалась даже окраина летного поля, когда нам сообщили последние разведданные. Западнее Либавы обнаружен конвой противника: два транспорта в сопровождении миноносца, сторожевого корабля, двух тральщиков и семи сторожевых кораблей.

– Ого! – невольно вырвалось у меня. – Видно, везут что-то уж очень важное, если не поскупились на такую охрану!

– Что будем делать? – спросил капитан Иванов. – Кого пошлем?

Я смотрел, как ветер гнал с моря густые серые тучи, и думал о том, что условия для торпедной атаки самые что ни на есть благоприятные, а вот пилотировать самолет, нанести точный удар в сумерках будет нелегко. А уж посадку придется производить при свете самолетных фар, что тоже вовсе непросто, особенно на нашем палангском «пятачке».

– Надо, наверное, самому лететь, – ответил я без особой охоты, так как в этот день уже несколько раз поднимался в воздух с молодыми летчиками для отработки техники пилотирования и, честно говоря, чувствовал себя уставшим. В то же время нельзя было медлить ни минуты, нельзя упустить последний зыбкий свет сумерек: фашисты не должны уйти.

– Почему всегда вы все сами? – возразил Иванов. – У нас сегодня такие мощные дежурные! Асы!

– Кто? Напомни.

– Ведущий Богачев, ведомый Макарихин. Они давно мечтают, а вы… – Он развел руками. И я уступил.

* * *

Поставлена задача, и через минуту две зеленые ракеты подняли дежурную пару в воздух. Богачев давно обещал своему бывшему наставнику «показать войну», как говорили у нас в полку. И вот такой случай представился. При вводе в строй необстрелянных экипажей мы всегда посылали их вместе с опытным ведущим, что часто помогало избежать неоправданных потерь, которые чаще бывали именно при первых боевых вылетах. Только после 8–10 вылетов летчик на практике познавал тактику боя, узнавал повадки врага, начинал действовать более осмысленно и хладнокровно.

Данные разведки оказались очень точными, и экипажи быстро вышли на цель. Противника, не ожидавшего в такое ненастное время нападения с воздуха, удалось захватить врасплох. Корабли открыли беспорядочный огонь, но он не помешал нашим летчикам атаковать. Богачев торпедировал головной транспорт, Макарихин нанес удар по следующему за ним. Огромные столбы дыма и пламени, взметнувшиеся над морем, подтвердили успешность атаки. Зафиксировав потопление кораблей, торпедоносцы благополучно произвели посадку на свой аэродром. На самолетах не обнаружили ни одной, даже осколочной, пробоины.

Если к результативности атак Богачева уже привыкли и воспринимали их как должное, то победу Макарихина все расценили как большой успех. Еще бы! В первом же боевом вылете потопить транспорт водоизмещением 7000 тонн! Такое в минно-торпедной авиации случалось весьма редко.

На аэродроме все уже знали о точных ударах торпедоносцев. Когда Богачев и Макарихин совершили посадку, их встретили едва ли не всем полком – обнимали, поздравляли с успехом. Невесть откуда взялись корреспонденты флотской и нашей, авиационной, газет. Они обступили Федора Николаевича, забросали вопросами:

– Расскажите свою боевую биографию.

Макарихин рассмеялся, пожал плечами:

– А у меня ее, собственно говоря, ее нет. Точнее, она только начинается.

– Как же вам удалось? – не отступали газетчики.

– Очень просто. У нас в полку много хороших летчиков. Вот, например, Богачев, Борисов, Башаев, Репин… Да все! Они и помогли мне, передали свой опыт.

Журналисты атаковали Богачева:

– В чем, по вашему мнению, секрет того, что капитан Макарихин в первом же боевом вылете действовал, как опытный торпедоносец?

– В мастерстве и выдержке, – не раздумывая ответил тот. – Федор Николаевич «на авось» не пойдет.

– Он – торпедоносец по призванию, – улыбаясь, добавил штурман из экипажа Макарихина старший лейтенант А.П. Лясин.

* * *

На следующий день после своего «боевого крещения» Макарихин вылетел в паре со мной и, если вы помните, тоже добился успеха. А в начале февраля Федор Николаевич уже в качестве ведущего повел на задание группу самолетов. Это был его третий боевой вылет. Видимость ограниченная, поэтому на цель вышли неожиданно и не смогли ее атаковать. Макарихин принял смелое, можно сказать, дерзкое решение – повторить заход на корабли. К сожалению, обеспечивающие атаку торпедоносцев летчики-топмачтовики команду не поняли и сбросили бомбы не по цели. Торпедоносцам Макарихину и Еникееву пришлось принять на себя весь огонь зенитной артиллерии кораблей. Тем не менее, успешно сочетая маневр и огонь, они потопили два крупных немецких транспорта.

Итак, три вылета – три потопленных корабля! Феноменальный успех! Такого у нас еще не было. Макарихин, его штурман Лясин и стрелок-радист В.Г. Агафонов выглядели именинниками, кое-кто за глаза уже называл их «везунчиками».

– Правда, повторный заход – это был рискованный маневр, – признавался потом командир экипажа. – Пока я сам не пойму, как это получилось. А получилось здорово! Чтобы все осмыслить, нужно повторить его в спокойной обстановке, на полигоне…

Нет, дело тут, конечно, не в везении. Грамотная оценка обстановки, правильное маневрирование при атаке и выходе из зоны зенитного огня, минимальное время пребывания на боевом курсе – вот слагаемые успеха.

Пройдет немного времени, и Макарихин вновь заставит говорить о себе.

Праздник – праздником, а дело – делом. После того, как отгремели аплодисменты, были высказаны поздравления, приветствия и сердечные пожелания нашим новым Героям Советского Союза, а от очередного жареного поросенка остались только косточки, я с наступлением темноты поднялся в воздух: командование требовало не прекращать минные постановки. Виновников торжества мы с Ивановым решили в этот вечер не трогать, ведомым со мной пошел командир звена Д. Башаев. Пользуясь непогодой и низкой облачностью, мы, не обнаруженные противником, достигли аванпорта Либавы, сбросили на выходном фарватере свой груз и благополучно возвратились на аэродром.

Мы пробыли в полете около часа. Из столовой доносились голоса и звуки патефона – там еще танцевали, но я не стал заходить туда, чтобы не стеснять молодежь своим присутствием, и направился к себе.

Добрицкий еще не ложился. Он сидел за столом, обложившись книгами с точащими из них бумажными закладками и, как всегда что-то писал.

– А знаешь, – оторвался он от бумаг, видимо обрадовавшись появившейся возможности поделиться мыслями, – у ребят отличное настроение. Награды еще выше подняли у них боевой дух…

– Я думаю! Не каждый день у нас вешают Золотые звезды.

– Само собой. На награды живым у нас и так никогда не скупились – вон, все с орденами ходят.

Как я понял, огромное впечатление на него произвело посмертное награждение Ситякова и, особенно, Заварина.

– Лучше бы они были живыми…

– С тобой сегодня трудно говорить… Кто спорит, конечно! Но ты пойми психологию ребят. Поднимаясь в воздух, каждый из них подсознательно задумывается о том, что этот полет может быть последним. Ну, возможно, прямо вот так и не задумываются, но мыслишка такая нет-нет да и мелькнет… Разве не так? Скажи. Ты же сам только что оттуда…

– Бывает. Все мы люди, жить всем хочется. И все-таки всякий раз стараешься отогнать эту мыслишку, думаешь: нет, не сегодня, не сейчас… Сегодня пронесет…

– Вот-вот! Человек и живет потому что надеется. Но так или иначе, он понимает: на войне как на войне и, может быть, на том корабле, который он летит топить, лежит в боеукладке предназначенный ему снаряд. Смерть сама по себе страшна, особенно в двадцать с небольшим. Но страх наши ребята научились в себе подавлять. Им страшнее другое: погибнешь – и не останется ни могилы, ни надгробной пирамиды с твоим именем и красной звездой. Это тебе не в пехоте. У торпедоносцев нет могил, ты же знаешь. Уйти безвестно, кануть навсегда – вот что страшно.. А наградили посмертно – это и есть памятник. Памятник! Да еще какой!

– Пусть лучше они свои награды при жизни получают, – сказал я, подытоживая разговор. – Я готов представлять их к награждению хоть каждый день, было бы за что.

– О, теперь тебе часто придется представлять, – засмеялся Григорий Васильевич. – По-моему, ребята готовы творить чудеса.

Сомневаюсь, что нашего замполита прельщала слава провидца, но в данном случае он действительно оказался необычайно прозорливым. В последующие дни в боевой работе чувствовался особый подъем и не обошлось без чудес в прямом и переносном смысле этого слова. Вот одно из них.

* * *

Помните, среди летчиков, проявивших себя мастерами полетов на доразведку морских целей, я назвал и командира звена лейтенанта Григория Васильевича Позника? Так вот, 11-го марта, т.е. на пятый день после описанных торжеств в честь наших Героев, он возвращался с боевого задания. Поскольку летел в одиночку и опасался встречи с истребителем противника, то старался держаться в нижних слоях облачности, которая в тот день была довольно высокой. Пролетая над одним из «окон» в облаках, он взглянул вниз и неожиданно увидел слева и ниже себя вражеский транспортный самолет Ю-52. Враг летел так близко, так беспечно… «Атаковать и сбить!» – мелькнула дерзкая мысль, и у него даже взмокли ладони в предчувствии намечавшейся драчки. Он уже начал отдавать штурвал «от себя», намереваясь перевести «Бостон» в пологое пике, чтобы навалиться сверху, но тут в поле зрения попали два тонких силуэта «мессеров», шедших поодаль. Это уже меняло дело – теперь самому не попасть бы на мушку, и Позник, выровняв самолет, вновь нырнул в облака.

Однако смелая идея, родившаяся однажды, уже не покидала его. «Сбить, сбить! Другого такого случая не будет». Он довернул немного самолет, чтобы выглянуть в очередное «окно», и с радостью убедился, что «юнкерс» по-прежнему идет параллельным курсом. Надо было решаться.

– Командир, чего мы рыскаем? – обеспокоенно спросил штурман лейтенант В.Е. Михайлик, решивший, очевидно, что летчик потерял ориентировку. – Курс на аэродром… – он назвал цифры.

– Помню я, помню, – нетерпеливо ответил Позник. – Тут, понимаешь, «юнкерс» внизу…

Молочная пелена вновь разделила их, и Позник уже начал опасаться, что потеряет транспортник из виду. Но вот появился новый просвет, и Григорий облегченно вздохнул – немец шел прежним курсом. «Сейчас или никогда!» – подумал летчик и подал штурвал вперед. «Бостон» резко клюнул носом и послушно пошел полого вниз, набирая скорость. Позник держал прямо на «юнкерс» и, когда до него оставалось метров семьсот, ударил из всех шести курсовых крупнокалиберных пулеметов. Он видел, как огненные трассы, словно разъяренные осы, вонзились в грязно-зеленое тело транспортника в районе пилотской кабины, и тут же резко взял штурвал на себя, выходя из пикирования. Иначе недолго было и столкнуться. «Юнкерс» беспорядочно падал, а слева на фоне неба обозначились в крутом вираже крестообразные силуэты «мессершмиттов», разворачивавшихся для погони.

– Агафонов! Смотри сзади! – крикнул стрелку-радисту по переговорному устройству Позник и, дав максимальные обороты двигателям, с набором высоты ушел в спасительные облака. Он несколько раз менял курс и высоту, но вражеские истребители так и не появились. То ли они потеряли его в сплошном молоке, то ли вообще отказались от преследования.

На аэродроме экипажу сначала не поверили: «Вот заливают ребята!». Но когда увидели падающий «юнкерс» на снимках, которые каким-то чудом ухитрился сделать Михайлик, все сомнения отпали.

В боевом формуляре полка, где перечисляются результаты фронтовой деятельности торпедоносцев, есть такая протокольно-сухая запись: «Сбито самолетов – 1». Это и есть тот самый трофей лейтенанта Г.В. Позника. Не знаю, были ли еще в годы войны такие случаи, когда один тяжелый самолет сбивает, словно истребитель, другой.

А говорят, чудес не бывает!

Примерно в одно время с экипажем Виктора Носова, где-то в конце 1944 года, прибыл в полк выпускник авиационного училища младший лейтенант Валентин Полюшкин. В первом же контрольном полете с ним я убедился, что подготовлен он неплохо, во всяком случае, значительно лучше многих своих сверстников. Он уверенно пилотировал «Бостон», не терялся, когда я путем вводных усложнял ситуацию, хорошо отстрелялся на полигоне. Объяснялось все довольно просто: с юношеских лет мечтал он об авиации. Окончив в сорок первом среднюю школу в Егорьевске, под Москвой, поступил в аэроклуб. Заканчивал учебу уже во время войны, и, не достигнув восемнадцати лет, добровольно подал заявление с просьбой зачислить курсантом в военно-морское авиационное училище.

В юношеские годы все видится несколько иначе, чем в зрелые. Обстановка на фронтах вначале войны складывалась не в нашу пользу. Курсанты-комсомольцы, воспитанные в духе любви к Родине рвались в бой. Каждому казалось, что именно его личное присутствие на фронте может внести перелом. «Прошу отправить на фронт хотя бы рядовым». Такие рапорта ложились на стол начальника училища стопками. И всегда он накладывал короткую и жесткую резолюцию: «Отказать». Их убеждали: фронту нужны летчики – истребители, штурмовики, бомбардировщики… Много летчиков, А потому – учиться, учиться! Учебные программы не успевали за стремительным развитием авиационной техники и тактики боевого применения авиации. В пяти учебных заведениях пришлось курсанту Полюшкину овладевать летным мастерством прежде, чем он получил направление в наш 51 МТАП.

Поcле первых же «вывозных» полетов он вел себя точно так же, как и другие его сверстники, прибывавшие в полк до него и после него. Пустите в бой! Он просил, требовал, доказывал.

– Не торопись, – урезонивал его командир эскадрильи капитан Мещерин. – Твое от тебя не уйдет.

– Но я же летать люблю… я умею летать, товарищ капитан, – горячился Полюшкин. – До каких же пор мне на земле сидеть? Война ведь кончается!..

* * *

Сейчас я уже не помню, кто из наших опытных летчиков возглавил группу, когда мы выпускали Полюшкина в его первый боевой полет. Это всегда маленький праздник, тожественный и немного грустный, мне он всегда чем-то напоминал первосентябрьские проводы первоклашки в школу. Вот механик сержант Зац доложил о готовности самолета к вылету, помог летчику поудобнее устроиться в кабине, поправил парашют, шлемофон.

– Не забудь переключить баки, – уже вдогонку кричит инженер полка А.И. Медведев, хотя его голос тут же тонет в грохоте моторов.

– Счастливого полета! – машут всем руками, пилотками, фуражками остающиеся на земле.

В том первом боевом полете к Валентину пришла и его первая победа: их группа потопила крупный транспорт.

На фронте молодые летчики быстро мужали, становились суровыми, сосредоточенными, не по годам взрослыми. Первая победа позволяла им не только испытать радость, но, прежде всего, самоутвердиться, почувствовать уверенность в себе, поверить в свое оружие. Первая победа – как удачный аккорд в музыке. И Полюшкин после первого удачного боевого вылета раскрылся как великолепный воздушный боец. Он летал, казалось, не замечая усталости, и постоянно просил, требовал: летать, летать, летать… Пять раз он приводил самолет на аэродром подбитым. Однажды его торпедоносец приземлился с 52 пробоинами. Техники осмотрели машину и ахнули: оторван кусок руля глубины, перебита вся внутренняя проводка.

– Ты что, Валентин, на энтузиазме прилетел?

– Ничего, – отмахнулся тот, – сейчас полечу добивать фрицев… Разрешите, товарищ капитан, вылететь на другой машине?

– Остынь, отдохни, – пытался отговорить его Мещерин. – Есть кому лететь и кроме тебя.

– Разрешите, товарищ капитан! Они же тут, совсем близко!.. Только туда и обратно… – Он упрашивал так настойчиво, что отказать ему было невозможно.

* * *

В воздухе Полюшкин бы неудержим. Что интересно, в его действиях не было шаблона. Он не повторялся. Умел мгновенно схватывать расположение кораблей в конвое и находить в нем слабые места, плохо простреливаемые пути подхода. В атаке и выходе из зоны огня он делал резкие повороты со скольжением, и вечером, подводя итоги боевой деятельности за день, мы всегда убеждались, что сегодня он действовал не так, как вчера, что опять применил что-то новое, свое. Он был безгранично увлечен своим тяжелым и опасным делом. Казалось, что ему неведомо чувство страха. Как-то при подходе к цели у него прямым попаданием разворотило левый мотор. Еще не поздно выйти из боя и попытаться дотянуть до аэродрома. Но Валентин не свернул с боевого курса, на одном работающем моторе он вышел на транспорт и потопил его. И лишь после этого взял курс на свой аэродром. Механик Зац осмотрел машину и волосы у него встали дыбом – он насчитал около 300 осколочных и пулевых пробоин. Просто удивительно, что никто из экипажа не пострадал.

После чествования наших Героев и сбитого Позником «юнкерса», первая половина марта подарила нам еще один радостный день. Группа торпедоносцев – Башаев, Кулинич, Петров и Полюшкин – потопила 4 крупных транспорта общим водоизмещением 30000 тонн. На долю экипажа Полюшкина достался «восьмитысячник». Истребители прикрытия, сверху наблюдавшие разгром вражеского конвоя, не пытаясь сдержать восхищенные, кричали по радио открытым текстом:

– Молодцы, торпедоносцы! Ну, молодцы!

На командном пункте, на самолетных стоянках – всюду специальные боевые листки, плакаты с именами победителей. Вечером каждому экипажу преподнесли именные торты. И, как нельзя более кстати, на базе оказалась московская концертная бригада. Артисты мастерски вставили в свои куплеты фамилии отличившихся, и весь концерт словно посвятили героям дня. Здорово получилось!

А следующий день едва не кончился для экипажа Полюшкина трагически. 13 марта он вылетел ведомым у своего боевого друга Виктора Кулинича. Погода – «балтийская», сплошной туман. Все же разведчики, обнаружившие вражеский конвой, не подкачали, их данные оказались абсолютно точными. Торпедоносцы дерзко, с ходу атаковали и потопили транспорт. Однако самолет Полюшкина получил над целью повреждение – пробило бензобак центроплана и фюзеляж. Бензином облило штурмана Яковлева и стрелка-радиста Плеханова, Казалось, пожар неминуем. Только – не пожар! Хуже пожара ничего не бывает… Но Полюшкин не растерялся, он перекрыл поврежденный бензобак и продолжал полет. Кулинич не оставил товарища в беде. Он все время летел немного выше и сзади, прикрывая Полюшкина от возможного появления вражеских истребителей, подбадривал, давал советы. Приземлились благополучно.

– Ну, пронесло… – выдохнул Плеханов, снимая лямки парашюта.

Часть 12

Есть сотый!

Чем скорее мы приближались к полной победе над гитлеровским фашизмом, тем яростнее, ожесточеннее сопротивлялся противник. Сейчас написано много книг о том, какой дорогой ценой человеческих жизней было заплачено за взятие твердыни прусской военщины – города и крепости Кенигсберга. Напряжение боев на фронтах остро ощущали и мы, авиаторы. Каждый день боевой работы оборачивался бессонными ночами для технического состава, потому что израненные машины требовалось вводить в строй в сжатые сроки. Передо мной – выписка из рапорта старшего инженера полка Яковлева. В нем сообщается, что из девяти вылетавших на боевое задание самолетов получили значительные повреждения шесть (пулевые пробоины в фюзеляже и плоскостях мы теперь в расчет не принимали) : »…самолет № 18 – два прямых попадания снарядов в моторы; № 19 – пробито левое крыло; № 26 – прямое попадание снаряда в фюзеляж; № 23 – на посадке сложилось переднее колесо, при ударе о землю сорвалась с держателей торпеда, сработал двигатель, торпеда проползла по земле, но не взорвалась…» Техники, труженики войны, низкий поклон вам! Холодными и мокрыми мартовскими ночами, по колено в грязи и жидкой снежной кашице, при скудном освещении и без каких-либо средств механизации они чинили и латали, паяли и клепали, переносили на своих плечах и меняли неподъемные детали и агрегаты – лишь бы к утру самолет был готов к вылету.

18 марта из 15-го разведывательного авиаполка поступили данные о движении вражеского конвоя. Кое-что следовало уточнить, и я решил произвести доразведку. Кого послать?

– Астукевича? – предложил Иванов. За нашими доразведчиками в полку прочно закрепилась слава «непробиваемых», их уважительно называли «железными парнями», учитывая их умение действовать в одиночку, готовность отражать атаки «мессеров», вести длительное наблюдение, постоянно подвергаясь обстрелу зениток. Командир звена Астукевич, его штурман И.Т. Лобуко и стрелок-радист Левшин принадлежали к касте «непробиваемых».

– Привяжитесь к конвою и вызывайте ударную группу. наведите самолеты на цель и зафиксируйте результат удара, – поставил я задачу экипажу.

Астукевич отлично справился с делом. Он быстро отыскал конвой, выходивший из Данцигской бухты курсом на северо-восток. Ну, ясно, гитлеровское командование опять решило подбросить подкрепление и боеприпасы своим войскам, засевшим в Курляндии. Я принял решение поднять группу из десяти самолетов и сам повел ее на задание. С нами вместе поднялась и эскадрилья истребителей прикрытия. Атака была успешной. Мы потопили три крупных транспорта, сторожевой корабль, один транспорт повредили. Отмечено прямое попадание бомбы в легкий крейсер. Без потерь, в приподнятом настроении возвратились мы на аэродром.

Вскоре после нашего возвращения, на командный пункт зашли Добрицкий и Иванов. Оба, переглядываясь, загадочно улыбались. Я с недоумением смотрел на них:

– Ну, чего в молчанку играете?

– Сам не догадываешься? – спросил Добрицкий.

– Я же не ясновидец. Объясните, в чем дело.

– Пришли ознакомить вас с нашей «бухгалтерией» – посерьезнев, пояснил начальник штаба. – Сейчас зафиксировали сегодняшние трофеи – и вот результат, – он положил передо мной лист бумаги, испещренный датами, фамилиями и цифрами. – Это учет потопленных нами кораблей. Как видите, подходим к сотне.

– Не может быть! Неужели? – вырвалось у меня, а губы сами расплылись в улыбке. – Это же здорово!

– Эту новость, я думаю, надо довести до всех, – сказал Григорий Васильевич. – А когда будет сотый – отпраздновать. – Ероша пятерней свою курчавую шевелюру, он задумчиво смотрел в окно на взлетно-посадочную полосу, по которой после короткого разбега уходили в небо истребители. В уголках глаз его сбежались морщинки, и я знал, что мысленно он уже прикидывает план предстоящих мероприятий.

Партийная, комсомольская организации под руководством Добрицкого развернулись вовсю. Самолетные стоянки, землянки, где жили люди, столовую украсили плакаты, показывающие итоги нашей боевой работы, а также призывы: «Даешь сотый!» Агитаторы проводили беседы; выступали перед своими товарищами и ставшие уже ветеранами полка Н.И. Конько, Герои Советского Союза Александр Богачев, Михаил Борисов, Иван Рачков. Своеобразное соревнование развернулось среди техников, механиков, мотористов – каждому хотелось, чтобы «сотого» потопил непременно его экипаж.

* * *

И это осуществилось 22 марта. К тому времени полк перебазировался поближе к месту боев, на аэродром Грабштейн. Собственно говоря, никакого аэродрома в нашем обычном понимании здесь никогда не было. Просто выбрали довольно ровный участок заброшенных полей на границе Литовской ССР с Восточной Пруссией в тридцати километрах юго-восточнее Мемеля, выкорчевали мешающий кустарник и отдельные деревца, разровняли и выложили металлическими полосами взлетно-посадочную полосу необходимой длины. Для жилья, командного пункта, столовой, складов и других служб построили добротные землянки.

Да, хлебнули мы тогда лиха! С каким удовольствием мы вспоминали аэродром в Паневежисе, с его уютными жилыми коттеджами, с бетонной взлетной полосой… А тут, в середине марта, когда мы сюда перебазировались, почва уже раскисла, рулежные дорожки сразу же оказались разбитыми. Металлическая взлетная полоса выручала лишь наполовину. При взлете и посадке самолеты, казалось, не катятся по дорожке, а форсируют водную преграду. Машины забрасывало грязью, ее не успевали счищать с механизмов подъема и выпуска шасси, что создавало предпосылки к летным происшествиям. Не было элементарных условий для ремонта и подготовки машин к полетам. Боекомплект подвозили к самолетам вручную, протаскивая его по бездорожью вместе с погрязшей по самые ступицы колес машиной. Плакаты «Все силы – Родине!», развешенные в общежитиях, мы воспринимали теперь только в прямом смысле, потому что трудились действительно на пределе физических сил. Лишь чувство долга и близость желанной долгожданной победы взбадривали людей, заставляли работать через «не могу». Вот в таких условиях рождался наш «сотый».

* * *

С утра погода не предвещала ничего хорошего. Тем не менее, полк, как обычно, находился в полной боевой готовности. И не напрасно: после полудня появились просветы в тучах, и в воздух ушли самолеты разведывательного полка.

А вскоре поступили и первые данные: обнаружено сразу несколько конвоев. Видимо, гитлеровцы намеревались максимально использовать нелетную погоду, взять от нее все, что можно. Нет, не выйдет!

И все же погодка такова, что пошлешь не каждого. Приказал капитану Макарихину подобрать в своей эскадрилье два экипажа, хорошо подготовленных к полетам в сложных условиях, и самому возглавить звено.

Через несколько минут, отчаянно ревя моторами, скользя и раскачиваясь на рулежках, к взлетной полосе потянулись три «Бостона». Первым взлетел Ф.Н. Макарихин, а за ним лейтенант Б.Я. Шкляревский – оба с торпедами. Последним поднялся в воздух лейтенант Г.В. Позник с бомбами на борту.

Между тем, редела облачность, небо светлело, и я, посоветовавшись с Ивановым, решил дать боевые задания еще нескольким экипажам.

С их отлетом на аэродроме вроде бы наступило затишье. Так могло показаться только непосвященному. Н.И. Иванов с работниками штаба готовили необходимые для следующего полета карты, на стоянках техники и механики ремонтировали и готовили к вылету оставшиеся на земле самолеты, начальник связи В.В. Быков не отходил от рации, обеспечивающей связь с улетевшими на задание экипажами, ответственный в тот день за полеты капитан И. Тимофеев, постоянно консультируясь с синоптиками, то и дело поглядывал на небо: не меняется ли погода, не надвигается ли с моря туман… У полкового фотографа Ф. Блинова все было подготовлено, чтобы запечатлеть на пленку героев дня.

Время тянулось необычайно медленно, как это всегда бывает, когда вы вынуждены ждать, и нервное напряжение все возрастало. Все ждали первого сообщения. И вот, наконец… Докладывал капитан Макарихин: «Атаковал и потопил транспорт. Возвращаюсь на аэродром». На командном пункте – взрыв восторга:

– Ура-а!

– Есть сотый!

– Молодец, Макарихин!

Радостное возбуждение, на лицах у всех – улыбки. И тут же приняли радиограмму от Шкляревского – ему вместе с Позником удалось потопить плавучий док.

– Ура-а!

– Начали вторую сотню!

А через несколько минут – доклады других летчиков: лейтенант В. Кулинич и младший лейтенант И. Ермышкин комбинированным ударом отправили на дно Балтики транспорт водоизмещением 6000 тонн; лейтенант В. Петров и младший лейтенант Балакин потопили транспорт в 8000 тонн; лейтенант Астукевич и младший лейтенант Степащенко уничтожили транспорт водоизмещением 8000 тонн… Ну, разгулялись ребята!

* * *

Лейтенант Борис Шкляревский потом рассказывал: «Из-за низкой облачности летели на высоте нескольких десятков метров над уровнем моря. До предполагаемой точки встречи с противником оставались считанные минуты. И вот расчетное время истекло, а конвой так и не обнаружили. Надо искать! Поскольку разведка засекла в этом районе несколько конвоев, то капитан Макарихин приказал мне с Позником идти парой на сближение с другой целью, а сам приступил к поиску.

Минут через сорок мы увидели у горизонта дымы, а затем и сами корабли. Дал ведомому команду «Атака!» С каждой секундой цель вырисовывалась все четче. Уже стало ясно видно, как два больших буксира, взбивая за кормой пенистые буруны, тянули огромный плавучий док с каким-то кораблем внутри. Его охраняли два эсминца и пять сторожевых кораблей. Заметив нас, гитлеровцы открыли ураганный огонь. Небо вокруг кипело. От разрывов зенитных снарядов самолеты подбрасывало как при полете в грозовом облаке.

Маневрируя, мы ответили огнем из всех своих пулеметов. Я сделал несколько поворотов, выдержал режим полета и с короткой дистанции сбросил торпеду. Уходя из зоны огня, видел, как бомбы, сброшенные Позником, обрушились на док. Он окутался черным дымом и начал тонуть. На отходе мой штурман Ишоев успел сделать несколько снимков, подтверждающих успешность атаки.

И все-таки капитан Макарихин сумел опередить нас. Несколькими минутами раньше он встретил другой конвой и атаковал транспорт в 3000 тонн».

Техники, механики, офицеры штаба сердечно встречали победителей, а те, счастливые, забыв об усталости, спешили на КП на доклад. Итак, за день – пять единиц, в том числе плавучий док. Сотый корабль пустил на дно экипаж Макарихина (штурман А.П. Лясин, стрелок-радист Ю.А. Волков). Начало второй сотни положили экипажи Б.Я. Шкляревского (штурман лейтенант С.А. Ишоев, стрелок-радист В.С. Шишкин) и Г.В. Позника (штурман младший лейтенант Геркулез, стрелок-радист сержант Епачинцев).

Вечером все встретились за дружеским столом. Я преподнес «авторам» сотого и сто первого традиционный подарок – жареного поросенка. Подняв бокал, провозгласил тост за их успех, за успехи всех летчиков, отличившихся в тот день и начавших новый отсчет боевой истории полка.

На следующий день на всю страну прозвучало сообщение Совинформбюро о победе наших летчиков на море. А в специальной листовке, выпущенной политотделом дивизии, отмечалось, что «за последнюю неделю боевых действий летчики 51 МТАП добились замечательных результатов. Разгромив несколько вражеских караванов, они довели счет потопленных кораблей до ста».

Март, март… Это не только непролазная грязь на раскисшем аэродроме и водяные фейерверки на взлетной полосе при посадке. Это – ласковый бодрящий морозец по утрам, грачиный грай в соседней березовой роще, сказочная чистота и прозрачность небесной лазури, волнующе-пьянящее дыхание весны…

Что-то в поведении начальника связи старшего лейтенанта Володи Быкова в последнее время стало казаться мне странным. Уж очень часто стал он докладывать примерно так: «Товарищ майор, если что, я – на полковой радиостанции. Надо проверить.»

Все прояснилось в тот день, когда Макарихин сбил «сотый». Тогда, проводив в воздух все экипажи, мы с Быковым зашли на радиостанцию. Дежурила Фаина Мошицкая. Не успели спросить ее о связи с самолетами, как она, предупреждая вопрос, сказала: «Пока молчат, Володя». Тут же залилась краской и с виноватой улыбкой взглянула на меня. Смутился и Быков, стоял, опустив голову.

Вечером во время торжественного ужина я спросил его:

– Это серьезно у тебя? Или просто так…

– Серьезно, товарищ майор. Мы любим друг друга.

– Подумай хорошенько. Проверьте себя. Любовь должна пройти через всю вашу жизнь. – Сказал, а сам подумал: «Война – войной, а жизнь все равно берет свое. Вот встретились два молодых человека и пришла к ним любовь. И никакая война, никакая самая что ни есть суровая обстановка не в силах помешать этому. Жизнь!»

Не в пример другим частям, у нас в полку девушек было до обидного мало: несколько радисток да пара-другая в подразделениях обслуживания. Конечно, не подвешивать же им, с их слабыми руками, наши многотонные торпеды и бомбы. Надо сказать, присутствие представительниц слабого пола очень благотворно влияло на наших ребят. Привыкали следить за своим внешним видом, из лексикона исчезали крепкие словечки. А каким вниманием окружали девушек на концертах полковой самодеятельности, на вечерах отдыха! Вот хотя бы наш «писарчук» Соня! Каждому хотелось потанцевать непременно с ней. А она отдавала предпочтение штурману Николаю Конько. И хорошая потом получилась пара!

Попросил разрешение на брак и Быков. Что-то засомневался я и не спешил давать согласие. «Адвокатом» выступил майор Добрицкий:

– Ну, чего людей мучаешь? Любовь у них. Настоящая, чистая, светлая – дай бог каждому.

Попробуй тут не согласиться! Мы всем полком справили свадьбу Володи с Фаиной. Веселая получилась. Мне пришлось исполнять роль посаженного отца.

– Рада? – спросил я Фаину.

– Очень! Спасибо вам, Иван Феофанович!

– Мне-то за что?

– За все, за все… Ух, и заживем мы с Володей!

И на самом деле у них сложилась крепкая и счастливая советская семья.

Часть 13

На пределе сил

Боевое напряжение возрастало с каждым днем. Успешное наступление сухопутных войск, громивших врага уже на его территории, вселяло надежду на скорое победоносное окончание войны. Победа! Она была желанной и близкой. И во имя ее достижения люди действовали на пределе сил и возможностей. Теперь уже повторный вылет в течение дня не считался, как прежде, чем-то из ряда вон выходящим, Все силы, всю волю – победе!

Приятно, конечно вспоминать о наших успехах в боях, о маленьких и больших праздниках в нашем дружном фронтовом коллективе. Но, как говорится, из песни слова не выкинешь. Из документальной повести – тем более. К сожалению, завоевание господства на море и в воздухе давалось нам дорогой ценой.

Конец марта принес немало огорчений, а 26-е число черной краской вписалось в историю полка. В этот день мы потеряли двух прекрасных летчиков, двух командиров звеньев. Лейтенант Г.Г. Еникеев после успешно проведенной атаки задержался над целью чтобы сфотографировать результаты удара своей группы, и был сбит огнем вражеских зенитчиков. Это был настоящий воздушный боец, на его счету числилось 8 потопленных транспортов противника. Он любил точность во всем. Нередко плохая погода, сильное противодействие зенитной артиллерии не позволяли точно определить результаты атаки. В штабе в таких случаях даже брали под сомнение боевые донесения экипажей и засчитывали либо минимум уничтоженных объектов, либо не засчитывали вовсе. Еникеев до конца хотел быть честным…

А к вечеру пришло еще одно печальное сообщение. Лейтенант И.И. Репин, кавалер четырех орденов Красного Знамени, потопил в Данцигской бухте сторожевой корабль, но и его самолет получил серьезные повреждения. Дотянуть до своего берега летчику не удалось и он был вынужден приводниться на море. Вскоре наш торпедный катер, специально посланный из местечка Шветойя за экипажем, подобрал целых и невредимых, но изрядно промерзших Репина, штурмана звена лейтенанта В.П. Лонского и стрелка-радиста сержанта Н.С. Самойлова. Катер взял курс к берегу. Но тут налетели фашистские истребители и в упор расстреляли его. Суденышко загорелось и взорвалось. Никто из находившихся на нем не спасся.

Это были тяжелые утраты.

Наше базирование в непосредственной близости к морским коммуникациям доставляло немцам немало неприятностей. Чтобы как-то ограничить действие торпедоносцев, противник сосредоточил на Балтике значительные силы своей истребительной авиации. Но это мало помогло. Мы теперь постоянно ходили на задания под надежным прикрытием наших соседей – летчиков 14-го или 21-го истребительных авиаполков. У нас с ними установилось тесное взаимодействие и полное взаимопонимание. Стоило «мессерам» или «фоккерам» появиться в небе, наши истребители немедленно навязывали им бой, не допускали к торпедоносцам, заставляли убраться восвояси. Весной победного 45-го наше господство в воздухе было абсолютным И противник искал новые тактические приемы, новые формы борьбы с нашей торпедоносной авиацией.

…Однажды группа торпедоносцев повстречала в море небольшой вражеский пароходишко, пыхтевший в одиночку, без охранения, в направлении острова Борнхольм. Враг есть враг, и упускать его безнаказанно не имело смысла, но не разряжать же по нему все самолеты! Да и торпеду на такого жалко, тем более, что впереди ожидалась встреча с крупным транспортом. Ведущий приказал одному из ведомых атаковать противника и потопить, а затем возвращаться на базу.

Группа пошла своим курсом, а младший лейтенант И.Г. Дегтярь отвернул в сторону и начал разворот для захода в атаку с правого борта. На обреченном корабле поняли маневр летчика, там блеснуло несколько вспышек выстрелов – снаряды разорвались с недолетом. Ну и вояки! Дегтярь снизился до тридцати метров и пошел прямо на противника. И тут произошло непредвиденное: пароходишко, проявив неожиданную прыть и маневренность, успел сделать резкий разворот навстречу торпедоносцу, на нем одновременно упали фальшивые палубные надстройки, открыв множество стволов зенитных орудий, обрушивших на самолет тугой сноп огня. Корабль-ловушка! Непонятно, каким чудом удалось тогда экипажу избежать гибели. Дегтярь почти бесприцельно сбросил бомбы и резко, со скольжением, бросил облегченный «Бостон» еще ниже, к самой воде. Это, вероятно, и помогло ему уйти. Он привел на аэродром самолет изрядно побитый осколками и пулями, но экипаж, к счастью, не пострадал.

Тогда же, на разборе полетов, мы предупредили все экипажи о появлении кораблей-ловушек. Впрочем, и противник, убедившись в том, что его хитрость разгадана, вскоре отказался от их применения.

* * *

Совершенствовали и меняли тактические приемы и мы. Стали применять высотное торпедометание, которое, как и каждый новый прием, давало хорошие результаты. Теперь все чаще наносили удары массированно, иногда почти всем составом ВВС флота, и ни один вражеский конвой или отряд боевых кораблей противника, обнаруженные разведчиками, не уходил без потерь.

Так, 11 апреля, в разгар боев за военно-морскую базу гитлеровцев Пиллау, в воздух были подняты 328 самолетов, которые уничтожили 13 транспортов, один миноносец, 6 сторожевых кораблей, повредили 6 транспортов. От нашего полка в этой операции участвовали 25 торпедоносцев и топмачтовиков, действовавших группами по 5 самолетов.

12 апреля вылетело около 400 самолетов, причем торпедоносцы и штурмовики составляли главную ударную силу. Было потоплено четыре транспорта, два сторожевых корабля, быстроходная десантная баржа и повреждено несколько транспортов с войсками и техникой.

Однако не обходилось без потерь с нашей стороны. В этом бою получили сильные повреждения семь наших самолетов. Огнем зенитной артиллерии был сбит над целью и врезался в море самолет младшего лейтенанта Б.А. Балакина. Тогда же тяжело ранило штурмана 3-ей эскадрильи капитана Г.Н. Шарапова.

А 13 апреля мы потеряли одного из наших опытнейших летчиков, кавалера четырех орденов Красного Знамени, командира звена лейтенанта Дмитрия Башаева. 14 потопленных кораблей противника было у него на боевом счету. Я любил Башаева, этого не по годам мужественного человека. Я не раз летал с ним в паре и всегда был спокоен: Дмитрий не подведет. И вот его не стало. Экипаж не вернулся с боевого задания, суровые воды Балтики стали его последним пристанищем. Я знал Дмитрия и был уверен, что он, как и погибшие вместе с ним штурман звена А.Г. Арбузов и стрелок-радист Н.Т. Буланцев, боролись до конца.

Славные боевые подвиги торпедоносцев были высоко оценены Родиной. 20 апреля 1945 года за доблесть и мужество, проявленные в боях с немецко-фашистскими захватчиками, 51-й полк минно-торпедной авиации был награжден орденом Ушакова II степени. Высоких правительственных наград удостоились многие летчики, техники, механики. Орден Ушакова II степени получил и автор этих строк. В специальной листовке, выпущенной политотделом ВВС Балтфлота, было сказано немало добрых слов о летчиках нашего полка. Она заканчивалась призывом: «Соколы Балтики! Пример торпедоносцев-таллиннцев зовет вас на новые подвиги во имя нашей победы. Сильнее удары по врагу! На дно немецкий флот! На дно гитлеровцев – там только и место! Смерть немецко-фашистским захватчикам!»

Люди устали от войны. Даже вручение полку высокой награды, вручение орденов и медалей награжденным и связанные с этим построение, митинг, торжественный ужин, прошли на этот раз, увы, с меньшим подъемом, чем несколько месяцев назад, когда на знамени полка засиял первый орден.

– А чему тут удивляться? – рассуждал вечером майор Добрицкий, когда мы, наконец, остались вдвоем. – Причин тому множество. Прежде всего, нечеловеческое нервное напряжение… Ты можешь припомнить, чтобы когда-нибудь мы летали так интенсивно как сейчас?.. Не помнишь? И я не помню. А посмотри, как поредели наши ряды! Каково ребятам глядеть на пустые места в столовой, где еще вчера сидели их товарищи?.. Тяжело…

24 апреля, накануне взятия нашими войсками Пиллау, в воздух поднялись практически все исправные самолеты полка: 10 торпедоносцев, 10 топмачтовиков и 3 доразведчика. И на этот раз в воздухе, под прикрытием истребителей, дежурил гидросамолет, готовый спасти подбитые экипажи, если им придется совершить вынужденную посадку на воду. Мы действовали четырьмя группами. Удалось потопить 2 транспорта и 2 быстроходные артиллерийские десантные баржи.

Эти успехи приносили удовлетворение, но к нему неизменно примешивалось и чувство горечи, боль невосполнимых утрат. После возвращения групп с боевого задания несколько самолетных стоянок оставались пустыми. И техники, механики, мотористы, оружейники, опустив головы понуро брели в казарму, понимая, что с теми, кого они час назад провожали в полет, встречи уже не будет.

Исключительное мужество и силу воли проявил летчик младший лейтенант П.Е. Назаренко. При выходе из атаки его ранило осколками в голову и ногу, значительные повреждения получил и самолет. Кровь заливала глаза, управлять машиной пришлось одной рукой и одной ногой. Напрягая последние силы, летчик все же дотянул до аэродрома, но, когда перед посадкой выпустил шасси, вспыхнул пожар. Каким же должно быть самообладание, чтобы управлять горящим самолетом, который в любую минуту мог начать разваливаться в воздухе! «Одного боялся, – рассказывал потом Назаренко, – как бы не потерять сознание. Правой рукой регулировал сектор газа, а штурвал придерживал даже зубами… На земле нужно было еще нажать оба тормоза, а в голове мутнело…»

Как он сумел посадить самолет? Уму не постижимо! Назаренко пришел в себя уже в госпитале, где у него насчитали 32 осколочных ранения!

* * *

А вот для младшего лейтенанта И.Г. Дегтяря вылет в тот день стал последним. Он умело атаковал и потопил быстроходную десантную баржу, но и его «Бостон» был подбит. Летчики-истребители, обеспечивающие наше прикрытие, видели, как самолет Дегтяря перешел в крутое снижение и упал в воду. Видимо, командир экипажа был тяжело ранен или убит – это можно только предполагать.

Не вернулся с боевого задания и экипаж младшего лейтенанта М.К. Мальцева. Наши летчики, бывшие в группе вместе с ним, рассказывали потом, что Мальцев успешно отбомбился по вражескому транспорту, но при выходе из атаки был сбит огнем зенитной артиллерии с кораблей охранения. Торпедоносец взорвался в воздухе.

Героизм, несгибаемое мужество наших летчиков, доходящее до самопожертвования, в те дни никого не удивляло. Мы уже как-то привыкли к этому, это стало нормой. Но мне хочется рассказать об одном эпизоде, когда специалисты наземных служб показали себя настоящими героями.

Во время атаки немецких кораблей в базе Пиллау получил тяжелое ранение летчик младший лейтенант А.А. Бровченко. Теряя последние силы, мужественный пилот все же дотянул до своего аэродрома, но изрешеченный снарядами и пулями самолет в конце пробега загорелся. Машина не остановилась, а в ней уже начал взрываться боекомплект. С громким треском рвались патроны от крупнокалиберных пулеметов, и трассирующие пули, вычерчивая в воздухе огненные хвосты, разлетались по самым непредсказуемым траекториям… Огонь подбирался к бензобакам, нельзя было терять ни секунды. И к самолету со всех стоянок бегом устремились люди. Пренебрегая смертельной опасностью, они вытащили из кабины тяжелораненного Бровченко, раненных и обгоревших штурмана и стрелка-радиста и успели отнести их на безопасное расстояние прежде чем прозвучал взрыв…

Матерям Дегтяря, Мальцева, их штурманов и стрелков-радистов, погибших в боях за Пиллау, было решено, кроме обычных извещений, послать коллективные письма. Победа была близка, это отлично понимали и на фронте, и в тылу, тем горше воспринимались в те дни утраты. Мы отдавали себе отчет в том, что горе матерей безмерно, но надеялись, что наше участие хоть немного поможет почувствовать себя не одинокими в их горе, пережить тяжесть невосполнимой потери. «Вы по праву можете гордиться своим сыном, отдавшим жизнь за счастье нашей Отчизны, – писали летчики. – В лице Вашего сына мы потеряли лучшего боевого товарища и клянемся беспощадно мстить врагу. В наших сердцах будет вечно жить память о Вашем сыне. Его светлый образ будет вдохновлять нас на новые боевые подвиги…»

И летчики твердо держали слово.

Часть 14

Завершающие бои

К концу апреля 1945 года на Балтике оставалось два важных стратегических направления действий советских войск. Одно из них Кольберг – Свинемюнде – Росток. На этом направлении наступали войска 2-го Белорусского фронта, уже занявшие Штеттин и готовившиеся к штурму военно-морской базы врага Свинемюнде. Вторым направлением был Курляндский полуостров, где продолжала упорно сопротивляться группа немецких армий, с питающими ее портами Либава и Виндава. Ей противостояли войска Ленинградского фронта.

Командующие обоими фронтами требовали от командования Краснознаменного Балтийского флота обеспечения флангов своих войск и содействия в ликвидации блокированной группировки.

Народный комиссар Военно-Морского флота адмирал Н.Г. Кузнецов считал главным первое направление и приказал большую часть авиации и кораблей сосредоточить именно на нем.

С этой целью 29 апреля на аэродром у города Кольберг (ныне город Колобжег в Польской Народной республике) перебазировался и наш 51-й МТАП. Вместе с нами, что называется крыло в крыло, перелетели и наши постоянные спутники в последних боевых атаках летчики 21-го Краснознаменного истребительного авиаполка, которым командовал Герой Советского Союза подполковник П.И. Павлов. Несколько раньше сюда передислоцировался 7-ой штурмовой авиаполк под командованием дважды Героя Советского Союза подполковник А.Е. Мазуренко, с которым мы тоже очень быстро нашли общий язык.

Аэродром располагался в непосредственной близости от береговой черты, имел две параллельные бетонированные взлетно-посадочные полосы и был в хорошем состоянии. Поспешно отступая, немцы оставили нетронутыми все жилые помещения и успели взорвать лишь ангары. Но это уже не имело для нас существенного значения. Разместились мы на аэродроме с большими удобствами и вскоре Грабштейн с его тесными и сырыми землянками, со слякотью под ногами, с его металлической, фонтанирующей грязью взлетной полосой, возникал в памяти лишь как видение из страшного сна.

Здесь, на немецкой земле, мы могли наблюдать потрясающие картины: все дороги и автострады были забиты беженцами. Измученные женщины и старики везли в детских колясках малышей; те из старших, кто еще сохранил силы, впрягались в телеги, груженные домашним скарбом. Убедившись в том, что Красная Армия, вопреки геббельсовской пропаганде, не чинит никаких расправ над мирными жителями, они возвращались к своим покинутым очагам.

Наши войска уже вышли на реку Одер, заняли все побережье Балтийского моря, за исключением мыса Хель и военно-морской базы Свинемюнде. Этим отрезанным с суши группировкам противник не только подбрасывал морем подкрепления и технику, но одновременно проводил оттуда эвакуацию, поддерживал огнем корабельной артиллерии прижатые к берегу гарнизоны.

* * *

После падения Пиллау и портов в Данцигской бухте значение Свинемюнде для немцев значительно возросло. Здесь скапливалось огромное количество транспортных средств и боевых кораблей, отсюда осуществлялось снабжение курляндских портов. Свинемюнде стала главной военно-морской базой противника в южной части Балтийского моря. Базировавшиеся здесь корабли обстреливали правый фланг частей 2-го Белорусского фронта, наступавших вдоль побережья. Действия кораблей прикрывались истребителями 1-го воздушного флота немцев.

С каждым днем становилась все более очевидной необходимость скорейшего овладения военно-морской базой и городом Свинемюнде. Советское командование тщательно подготовило наступательную операцию с участием большого количества ударных и обеспечивающих сил авиации флота.

В штабе ВВС закипела работа. Как уже не раз бывало, когда проводились подобные операции с одновременным вылетом множества самолетов, была разработана четкая схема, которая предусматривала порядок нанесения удара главными силами – торпедоносцами и топмачтовиками 51 МТАП, а также действия штурмовиков и истребителей, обеспечивающих работу ударных групп. Ведение разведки и последующий контроль результатов удара визуальным наблюдением и фотосъемкой возлагались на летчиков 15-го разведывательного полка под командованием Героя Советского Союза подполковника Ф.А. Усачева, с которым мы и прежде взаимодействовали неоднократно.

Настроение в полку было приподнятое. Воодушевленные победами Красной Армии, все мы с нетерпением ждали окончания войны, и каждый стремился приблизить победу, внести свою лепту в завершающий удар. Все чаще офицеры, сержанты, солдаты собирались у карты военных действий, восхищались победным шествием советских войск по земле фашистской Германии и, конечно же, каждый лелеял надежду, что и ему посчастливится принять участие в штурме Свинемюнде. Особенно волновались прибывшие из училища к нам на пополнение молодые летчики, требуя немедленно пустить их на задание: «Так и война закончится, а мы ни одного боевого вылета не сделаем!..»

Однако в первые дни мая пасмурная погода, с низкой облачностью и густыми туманами, не позволяла нанести массированный удар. Выполнялись только полеты небольшими группами на коммуникациях Росток – Либава.

* * *

Погода улыбнулась нам 4 мая. А накануне, поздно вечером, командир 8-ой минно-торпедной авиадивизии, наш непосредственный начальник, полковник М. Курочкин вызвал меня к аппарату и поставил задачу: к рассвету всем составом полка, по данным воздушной разведки быть в готовности к уничтожению боевых кораблей и транспортов противника на коммуникациях и на подходах к военно-морской базе Свинемюнде и портам оккупированного гитлеровцами датского острова Борнхольм. Как обычно, участвуют в операции штурмовики и истребители прикрытия. Уже несколько дней ожидали мы такой приказ, поэтому и готовились заранее к его выполнению. Собрались вместе с командирами штурмового и истребительного полков, обговорили и согласовали все вопросы взаимодействия. Оставалось только ждать поступления данных от разведчиков.

Небо за окном начало синеть, когда меня разбудил грохот двигателей – со взлетной полосы ушли в воздух несколько «петляковых» из разведчиков, а с рассветом мы уже получили полные сведения. На внешнем рейде Свинемюнде обнаружены учебный линкор «Шлезиен», крейсер «Принц Ойген», вспомогательный крейсер «Орион», эсминцы, сторожевые корабли, быстроходные десантные баржи, до десятка транспортов водоизмещением 5–8 тысяч тонн каждый, танкер. Кроме того, в акватории порта насчитали шесть транспортов и довольно мощную группу боевых кораблей – около сорока вымпелов. Было похоже на то, что здесь собрались почти все подводные плавсредства, которым располагало вражеское командование в этом районе Балтики. Нас ожидал жаркий денек.

Аэродром давно ожил. Как всегда, имея дело с подвижными целями, мы питались данными воздушной разведки и потому находились в постоянной готовности к взлету. И вот, наконец, приказ из штаба дивизии: нанести торпедно-бомбовый удар по линкору «Шлезиен» и уничтожить его. Приказ по-военному краток и лаконичен, но мы-то знали, что стояло за такой краткостью. Это орудия главного калибра «Шлезиена» наносили нашим войскам наибольший урон. Кроме того, на нем проходили подготовку морские специалисты, которые затем пополняли команды немецких кораблей. Право, линкор заслужил чести быть потопленным в первую очередь.

Поскольку, как я уже говорил, мы ждали этого приказа, выработка решения на бой не отняла много времени. В соответствии с разработанной в штабе дивизии схемой, я принял решение выделить из состава 1-ой и 3-ей эскадрилий по одному торпедоносцу и по четыре топмачтовика. Именно в этих эскадрильях на этот день было больше всего исправных машин, а также более опытных экипажей. Мы знали, что на рейде Свинемюнде глубины небольшие, поэтому основным средством поражения избрали авиабомбы крупного калибра. Я уже отмечал выше, что наша торпеда при сбросе ныряет на глубину до 20 метров, а там, где стоял «Шлезиен», она не превышала десяти. Тем не менее, дивизионные специалисты настаивали испробовать в качестве эксперимента авиационные торпеды 45–36-АН, и мы приняли решение подвесить на ведущие самолеты торпеды.

При проведении этой операции мы решили применить еще одну тактическую новинку. Для вывода ударных и обеспечивающих групп в район цели и управления ими в период атаки было решено поднять экипаж командира 2-ой эскадрильи капитана Ф.Н. Макарихина (без боевой нагрузки), которому предстояло осуществлять функцию командного пункта в воздухе. Как показали события, этот прием полностью себя оправдал. На принятое решение штаб оформил приказ и составил плановую таблицу, а я поставил боевую задачу экипажам.

Для нанесения удара по линкору устанавливался такой порядок движения групп самолетов: штурмовики идут впереди торпедоносцев и топмачтовиков на удалении 1,5 – 2 километра и, рассредоточившись, наносят удар по кораблям, которые могут своим огнем помешать выполнению задачи ударным группам.

* * *

В 10.30 утра аэродром наполнился гулом моторов. Двенадцать стремительных и ярких Як-9 – истребители прикрытия – под командованием майора Усыченко дружно взяли старт и исчезли в голубом небе. За ними ушел в воздух экипаж Макарихина и тут же парами взлетели 24 «горбатых», как любя называли мы Ил-2. За ними поднимались две наши пятерки: от 1-ой эскадрильи ведущий старший лейтенант В. Фоменко – с торпедой, ведомыми у него топмачтовики И. Смолянов, Н. Линник, А. Горбушкин и В. Астукевич. Они не скрылись из глаз, а на взлет уже пошли самолеты из пятерки 3-ей эскадрильи: ведущий Герой Советского Союза старший лейтенант М. Борисов – с торпедой и четыре топмачтовика: В. Кулинич, В. Мартынов, Ф. Косенко и Н. Ефремцев. Они взлетели красиво, крыло в крыло, словно на параде, и в сердце невольно вселилась надежда на успех операции. Через час ударные группы вышли с северо-востока на рейд Свинемюнде. Еще издали опознали линкор «Шлезиен», находившийся в дрейфе. Сразу же весь рейд ощетинился вспышками выстрелов. По курсу торпедоносцев вставали водяные столбы от разрывов снарядов главного калибра. Штурмовики с ходу начали обстрел кораблей, стремясь подавить зенитный огонь. По команде «Приготовиться к атаке!», поданной с самолета управления, звенья Фоменко и Борисова заняли исходные позиции на указанном им боевом курсе. И вот, команда «Атака!» Топмачтовики развили скорость до максимальной и, вырвавшись вперед торпедоносцев, с дистанции 250–300 метров сбросили бомбы. Из атаки пришлось выходить перескакивая через цели, прижимаясь к самой воде, маневрируя по направлению. Фоменко и Борисов сбросили торпеды с дистанции 800–1000 метров, левым отворотом вышли из атаки и направились в заранее обусловленную зону сбора.

В целом атака прошла успешно, но, к сожалению, не без потерь с нашей стороны. Полутонная бомба, сброшенная младшим лейтенантом Н. Линником, угодила в «Шлезиен» и на нем возник пожар. Однако при прохождении над линкором самолет взорвался в воздухе от прямого попадания снаряда. Вместе С Линником смертью храбрых погибли штурман младший лейтенант В. Залезин и стрелок-радист сержант С.А. Спиридонов. Лейтенант В. Кулинич атаковал стоявший рядом с линкором транспорт в 6000 тонн и прямым попаданием ФАБ-1000 потопил его. Летчики И. Смолянов и Н. Ефремцев избрали мишенью транспорт водоизмещением в 8000 тонн, было отмечено попадание в него двух бомб крупного калибра. Лейтенант А. Горбушкин метко поразил бомбой тральщик, который тотчас же затонул. Два экипажа из группы Борисова из-за технических неисправностей были вынуждены с полпути возвратиться на аэродром и в атаке не участвовали. Хода торпед Фоменко и Борисова и попадания их в линкор не наблюдалось – все-таки, по всей вероятности, сказалось мелководье. На аэродром группа возвратилась строем и благополучно произвела посадку.

Впрочем, и тут нам пришлось изрядно поволноваться. На самолете И. Смолянова прямым попаданием зенитного снаряда был выведен из строя один мотор. Летчик не растерялся, во время поставил винт во флюгерное положение и, маневрируя на малой высоте, сумел вывести машину из зоны зенитного огня. Он привел самолет на аэродром, но попытка выпустить шасси не увенчалась успехом – гидросистема тоже оказалась сильно поврежденной осколками. С волнением смотрели мы, как Смолянов пошел на второй круг и затем с убранными шасси буквально «притер» машину к травяному покрову рядом со взлетной полосой. Самолет получил минимальные повреждения, из экипажа никто не пострадал. Но позади была лишь треть намеченной операции.

* * *

В 16 часов поднялись в воздух вторая группа самолетов во главе с Героем Советского Союза старшим лейтенантом А. Богачевым. При ее формировании уже не пришлось придерживаться эскадрильного принципа, группа получилась сборной. Богачев вылетал с торпедой, ведомыми шли пять топмачтовиков с бомбами: В. Фоменко, В. Петров, Ф. Косенко, Б. Козлов, В. Мартынов. Как и в первом вылете, для координации действий ударной группы и обеспечивающих операцию шестнадцати Ил-2 и восьми Як-9 поднялся и капитан Ф. Макарихин. И вновь бешеный огнь кораблей, дерзкие атаки штурмовиков и торпедоносцев. На этот раз истребителей противника над Свинемюнде не оказалось, поэтому нашим истребителям прикрытия не оставалось ничего другого, как наблюдать за ходом боя. Был зафиксирован мощный подводный взрыв у самого борта линкора, отмечено прямое попадание бомб в транспорт, который тут же затонул. Получили сильные повреждения эсминец, вспомогательный крейсер «Орион» и еще один транспорт. Но «Шлезиен» все еще оставался на плаву.

Последний удар был нанесен по крейсеру в 20 часов группой самолетов, которую Макарихин возглавил уже в качестве ведущего. С ним вылетели пять топмачтовиков: В. Астукевич, А. Горбушкин, В. Кулинич, Б. Козлов и Н. Ефремцев. Шестнадцать штурмовиков и восемь истребителей обеспечивали их действия в этом вылете. В ходе атаки экипажи наблюдали прямое попадание в линкор одной ФАБ-1000 и четырех ФАБ-250. На нем возникло несколько больших и малых очагов пожара, он погрузился в воду и сел на мелководье на ровный киль, что подтверждалось несколькими фотоснимками. И хотя боевая рубка и палуба корабля оставались на поверхности, они представляли собой нагромождение металлического лома. Носовая двухорудийная башня главного калибра была сбита, стволы ее орудий валялись на палубе, средняя часть линкора выгорела. Кроме того, было отмечено потопление транспорта водоизмещением 8000 тонн, прямое попадание бомб в эскадренный миноносец, тральщик, сторожевой корабль.

К исходу дня на командный пункт полка представители всех частей, принимавших участие в операции. Еще раз уточнили данные наблюдения результатов ударов по кораблям противника, разведслужба дешифровала фотоснимки, сверила свои данные с данными разведчиков и штурмовиков. Все специалисты штаба и командиры подразделений опросили экипажи и составили боевые донесения. Работники штаба ВВС поторапливали нас с донесениями для доклада командующему флотом.

* * *

Обстоятельный разбор и подведение итогов боевых действий полка за 4 мая мы смогли сделать только на следующий день. Всего за минувший день нами было сброшено 4 торпеды и 41 авиабомба крупного калибра. Результаты, можно сказать, превзошли все ожидания. Кроме линкора «Шлезиен» были потоплены: вспомогательный линкор «Орион» (7021 тонна), шесть транспортов общим водоизмещением 29000 тонн, два эскадренных миноносца, два тральщика и сторожевой корабль.

Серьезно повреждены: крейсер «Принц Ойген», три эскадренных миноносца, сторожевой корабль и транспорт водоизмещением 3000 тонн.

Специальная комиссия КБФ, куда входил и представитель от 51 МТАП, рассмотрела обстоятельства удара по «Шлезиену» и установила, что в линкор было несколько прямых попаданий крупнокалиберных авиабомб и имелась пробоина, которая могла быть следствием взрыва тысячекилограммовой бомбы на мелководье у борта корабля.

По заключению вышестоящего командования операция проведена успешно. Весь состав показал непоколебимую стойкость, мужество, огромное желание во что бы то ни стало выполнить поставленную задачу. По два боевых вылета за день сделали заместитель 1-ой эскадрильи В. Фоменко, командиры звеньев В. Кулинич, В. Астукевич, А. Горбушкин и летчик Н. Ефремцев.

Но особенно отличился командир 2-ой эскадрильи капитан Ф.Н. Макарихин, который совершил в этот день 4 боевых вылета! А произошло это так. После того, как на аэродром возвратилась третья группа, которую он возглавлял, Федор Николаевич пришел на командный пункт, доложил мне о выполнении боевого задания и сказал:

– Один летчик жалуется, что у цели на его самолете не сработал электросбрасыватель. Опробовали на стоянке – работает нормально. Прошу разрешения вылететь и опробовать вблизи аэродрома, у береговой черты.

Макарихин разрешение получил, но… полетел он в Свинемюнде добивать поврежденный большой фашистский транспорт. Это и был его четвертый вылет. Хочу отметить, что такого рекордного количества боевых вылетов в течение одного дня не имел никто в полку.

5 мая войска маршала К.К. Рокоссовского заняли Свинемюнде. Вслед за этим капитулировал гарнизон острова Рюген. Личный состав полка удостоился еще двух благодарностей Верховного Главнокомандующего – их теперь набралось уже девять. А позже, в июле 1945 года, когда появилась возможность передохнуть после войны, оглядеться, не торопясь проанализировать боевые действия, Президиум Верховного Совета СССР за активное участие в майских операциях и проявленные при этом мужество и отвагу наградил 51 МТАП третьим боевым орденом – орденом Нахимова I степени.

Часть 15

Радость победы

В начале мая командование КБФ приступило к подготовке морского и воздушного десанта на остров Борнхольм, где немцы создали базу для своих кораблей, идущих из западной Германии в Курляндию, и куда вывозили из Померании большое количество войск. На наш ультиматум сдать остров гитлеровцы ответили отказом.

5 мая наше командование предупредило население острова о предстоящих ударах авиации по портам и фашистским кораблям, чтобы жители оставили портовые сооружения и другие здания в портах Ренне и Никсе и ушли в леса. После этого предупреждения авиация флота нанесла сокрушительные удары по кораблям в этих портах.

Дни фашистской Германии были сочтены. Это понимали обе противоборствующие стороны, и тем непонятнее было необъяснимое упрямство гитлеровцев, отклонявших всякие предложения о капитуляции. Уже почти неделю реяло Знамя Победы над поверженным рейхстагом, уже встретились войска союзников в центре Германии ни реке Эльбе, уже покончил с собой Гитлер, ввергнувший свою страну и весь мир в опустошительную войну, унесшую десятки миллионов человеческих жизней, а разрозненные группировки гитлеровских войск продолжали оказывать ожесточенное сопротивление. На что они надеялись?..

Чтобы избежать неоправданных потерь и лишнего кровопролития, советское командование 8 мая открытым текстом передало начальнику гарнизона острова Борнхольм радиограмму с требованием немедленной капитуляции, но это требование было отклонено. Ничего другого не оставалось, как возобновить атаки.

Я получил приказ нанести удар всеми наличными силами полка и сам повел группы самолетов. Под прикрытием истребителей мы в 11.20 нанесли мощный бомбовый удар по кораблям и портовым сооружениям в порту Ренне. Боевая нагрузка составляла по две тысячекилограммовые бомбы на каждый самолет. В районе среднего мола возникло до двадцати очагов пожара, клубами черного дыма заволокло весь порт.

После дозаправки машин горючим и боеприпасами и короткого отдыха экипажей я вновь поднял полк в воздух. На этот раз мы взяли курс на порт Нексе. Наши «яки» снова очистили небо над островом от истребителей противника и в 16.30 с непривычной для нас высоты в 2300 метров мы нанесли удар по порту и стоявшим в его акватории судам. Зенитный огонь обороняющихся хоть и был очень плотным, оказался малоэффективным, мы обошлись без потерь.

– Взрывы были очень сильными, а дым достигал высоты нашего полета, – доложил мне после отхода от цели недавно назначенный штурманом полка капитан Ф.Т. Пряхин.

– Куда же мы запишем взрывы в порту? – сокрушался он вечером. – Ведь нам нужны корабли!

– На лицевой счет Победы, а это – главное, – живо отозвался кто-то из летчиков.

А в 6 часов утра 9 мая с кораблей и самолетов Балтфлота в порту Ренне высадился наш десант. Только после этого командир немецкого корпуса генерал-лейтенант Гутман и старший морской начальник капитан 1-го ранга фон Калиц, как представители штаба гитлеровских войск, согласились капитулировать.

* * *

8 мая в Берлине был подписан акт о безоговорочной капитуляции всех фашистских войск. В связи с этим командование КБФ получило приказ Главнокомандующего Военно-Морским флотом: 9 мая прекратить все боевые действия флота. Чувствовалось, что с часу на час должно быть официально объявлено об окончании войны с фашистской Германией и о нашей долгожданной Победе. Было за полночь, но никто не ложился спать, хотя днем всем пришлось изрядно поработать. Налеты на порты Борнхольма, хотя и недалекие, потребовали немалого и физического и нервного напряжения. И все же люди ждали, ведь нельзя же было проспать такой исторический момент.

Мы с майором Добрицким тоже бодрствовали до двух часов ночи, но едва уснули, нас разбудила интенсивная стрельба зенитных батарей, прикрывавших аэродром. «Неужели налет?» – мелькнула мысль, и я поспешил к телефону, позвонил на коммутатор:

– В чем дело? Соедините меня с командиром зенитного дивизиона.

– С победой вас, товарищ командир! – прозвучал в ответ захлебывающийся от восторга голос девушки-телефонистки. – Победа! Дождались!

Радостная долгожданная весть быстро разнеслась по гарнизону. К артиллерийским залпам прибавилась трескотня самолетных установок. Во всех авиационных полках техники, механики, мотористы, услышав артиллерийскую стрельбу, а потом узнав, в чем дело, сели за башенные пулеметные установки и салютовали в звездное небо до полного израсходования патронов.

В эту ночь всюду свистели пули. Мирные пули, не предназначенные убивать. Кто-то успел выскочить из общежития, палил из пистолета на улице, а другие, чтобы не отстать, стреляли, высунувшись из окон. Сизые струйки порохового дыма слоями плавали в воздухе. Казалось, радости и веселью не будет конца. Люди обнимались. В кубриках до утра так и не ложились спать. Кто-то запел песню о Москве. Ее подхватили, и полилось над аэродромом:

Кипучая, могучая,

Никем не победимая,

Москва моя, страна моя,

Ты самая любимая.

Утром, после завтрака, состоялся митинг. Открыть его командиры частей, базировавшихся в Кольберге, поручили мне. Затем выступило несколько человек. Особенно проникновенно говорил командир 21-го истребительного авиаполка Герой Советского Союза подполковник П.И. Павлов. Впрочем, страстно, от всего сердца выступали и другие авиаторы. Невозможно сейчас воспроизвести на бумаге все сказанное в этот радостный день. Ведь все это надо заново пережить. Разве можно найти такие слова, чтобы выразить чувства людей, выстоявших в такой титанической борьбе, в войне, длившейся почти четыре года, войне самой тяжелой, самой кровопролитной в истории человечества.

На плечи Советского Союза и его Вооруженных Сил легла главная тяжесть борьбы с фашистской Германией и ее сателлитами. Красная Армия достойно выполнила свой долг перед Отчизной.

Пройдут годы, и благодарные потомки воздадут должное памяти бессмертного подвига, совершенного советскими солдатами. В Волгограде взметнется ввысь величественная фигура Матери-Родины, благословляющей своих сыновей на правое дело.

В берлинском Трептов-парке на гранитном пьедестале встанет во весь свой огромный рост одетый в металл воин-освободитель с карающим мечом в руках, которым он, словно кровожадного дракона, разрубил фашистскую свастику, солдат, прижавший к плечу ребенка – символ спасенного мира.

Будут пламенеть цветы у многочисленных памятников на Советской земле, в наших городах и селах – везде, где советский воин дрался насмерть, осуществляя свою историческую миссию.

Победа! Победа! Победа! Все мы жили ею, радовались ей. Мы ждали этой радости, и все-таки, когда эта весть пришла, никто не ожидал, что она будет так остра, так потрясающа.

Среди нас незримо присутствовали наши товарищи, не увидевшие радостный миг Победы. Они ушли в бессмертие ради вечного огня жизни. Мы и сегодня помним о павших и говорим словами поэта:

Никто не забыт

И ничто не забыто.

Земля

Обелисками густо покрыта,

Знамена склонены,

Огни неугасны…

У памяти цвет,

Как у знамени,

Красный.

* * *

На этом, наверное, можно было бы поставить точку. Нельзя объять необъятное. Невозможно в одной небольшой документальной повести исчерпывающе полно рассказать о людях и славных боевых делах большого авиационного коллектива, которым являлся 51-й минно-торпедный полк. Это был живой, постоянно меняющийся организм. На место геройски павших приходили другие люди, преисполненные желания сражаться за Родину мужественно и стойко, как их предшественники. К сожалению, память человеческая – это слишком несовершенный инструмент, а архивные записи подчас бывают неполными, поэтому какие-то эпизоды из жизни полка не вошли в эту повесть, какие-то люди служившие и воевавшие в нем, остались неназванными. Я приношу за это свои искренние извинения и надеюсь, что может быть, кто-то захочет восполнить этот пробел и напишет книгу о балтийцах-торпедоносцах. Право, они это заслужили. Лишь бы это была книга искренней и правдивой.

Перечитав рукопись, я подумал, что кому-то из читателей возможно, захочется узнать обобщенные, более полные данные о результатах деятельности всего полка и о наиболее отличившихся летчиках, штурманах, стрелках-радистах, фамилии которых, естественно, чаще других встречались в повести. Сейчас, в эпоху гласности, мы привыкли получать конкретные ответы на все вопросы и, я думаю, не стоит утруждать читателей собиранием разрозненных данных по страницам рукописи, а лучше дать их обобщенными здесь, в конце книги. Остается только извиниться за сухой протокольный язык, но тут уж ничего не поделаешь, иначе их пожалуй не напишешь.

Итак, за период боевых действий полка с 18 июня 1944 года по 9 мая 1945 года потоплено 159 боевых кораблей и транспортов противника, в том числе: линкор «Шлезиен», крейсер ПВО «Ниобе», вспомогательный крейсер «Орион», миноносец, 7 эсминцев, 16 сторожевых кораблей, 8 тральщиков, подводная лодка, сторожевой катер, несколько буксиров и самоходных десантных барж, два танкера, плавучий док с неопознанным судном и 93 транспорта общим водоизмещением 572000 тонн *. На фарватерах, в о вражеских портах т базах произведено 99 минных постановок. Я не упоминаю здесь боевых кораблей и транспортов, которые хотя и не были потоплены, но не получили серьезные повреждения и надолго выбыли из строя.

А теперь самое время назвать и лучшие экипажи, потопившие наибольшее количество боевых кораблей и транспортов. Здесь бесспорно первую строку занимает экипаж командира звена Героя Советского Союза Александра Александровича Богачева (штурман звена – Николай Иванович Конько, стрелок-радист Игорь Федорович Иванов). У него 15 потопленных единиц.

Затем следует экипаж командира звена [ Башаева (штурман звена] – Алексей Гаврилович Арбузов, стрелок-радист – Семен Александрович Иванов) и экипаж командира звена Виктора Мартыновича Кулинича (штурман звена Игорь Степанович Жебуртович, стрелок-радист И.И. Лазарев) – и у них по 14 потопленных единиц.

11 кораблей и транспортов на счету экипажа эскадрильи Героя Советского Союза Михаила Владимировича Борисова (штурман звена Герой Советского Союза – Иван Ильич Рачков, стрелок радист – Александр Семенович Демин). По 10 транспортов и боевых кораблей противника пустили на дно морское командир эскадрильи Федор Николаевич Макарихин (штурман Александр Петрович Лясин, стрелки-радисты Владимир Григорьевич Агафонов, а после его ранения (22.04.45) Петр Иванович Кудем) и командир звена Валентин Павлович Полюшкин (штурман Иван Нилович Яковлев, стрелки-радисты В.И. Арчаков, а затем Валентин Николаевич Плеханов)*.

Назвав здесь фамилии наиболее отличившихся, я отнюдь не хочу умалять заслуги других летчиков, штурманов, стрелков-радистов. Вклад в общее дело Победы каждого из них – живых и погибших – был достаточно весом. Судите сами: в полку выросло семь Героев Советского Союза, 598 офицеров, сержантов и солдат награждены орденами и медалями.

* * *

Ежегодно 9 мая ветераны 51-го Таллиннского Краснознаменного орденов Ушакова и Нахимова полка собираются на традиционную встречу в Ленинграде, откуда начинался их боевой путь. К подножию памятников, на могилы погибших, на могильные холмики ушедших из жизни уже после войны ложатся белоснежные каллы, пышные ветки сирени и среди них каплями горячей крови горят красные гвоздики. В тесном кругу молча стоят убеленные сединами ветераны – свидетели и участники кровопролитных сражений. Мы молчим, и в молчании этом – уважение к памяти Ф.А. Ситякова и Г.А. Заварина, И.В. Тихомирова и И.К. Сачко, Д.К. Башаева и В.П. Носова и многих-многих других, с кем крыло в крыло ходили мы сквозь огненный смерч, кто нашел последнее пристанище в суровых водах Балтики…

А потом начинаются воспоминания, которым нет конца, волнующие рассказы о жизни от великого часа Победы до наших дней.

Как же сложились судьбы моих однополчан? Сначала выяснить это было очень не просто. Дело в том, что вскоре после окончания Великой Отечественной войны автор этих строк был командирован на Высшие офицерские курсы авиации ВМФ. Учеба требовала максимальной самоотдачи, и связи с родным полком, в котором оставалось все меньше «старичков», постепенно ослабевали. По окончании курсов я был оставлен там старшим преподавателем, занимался научной работой, не переставая в то же время летать, осваивая новую авиационную технику. Тогда было не до писем. Как я до сих пор жалею об этом!

Правда, еще на курсах мне посчастливилось повстречать кое-кого из однополчан. И туда же на должность командира отдельной летной части минно-торпедного отделения прибыл… Кто бы Вы думали? Наш боевой командир эскадрильи, «автор» потопления «сотого» и рекордсмен по количеству боевых вылетов за день Ф.Н. Макарихин! Там он раскрылся для меня еще полнее как талантливый летчик и большой души человек. Работа у него спорилась, командование его постоянно отличало, ему прочили хорошее будущее. Но, к несчастью для всех нас, в 1956 году при испытании нового реактивного самолета подполковник Макарихин погиб. Он похоронен в Старом Крыму. Перед гробом славного летчика соратники несли на алых бархатных подушечках его боевые награды: четыре ордена Красного Знамени, три ордена Красной Звезды, много медалей…

* * *

А в 1960 году в соответствии с законом «О новом значительном сокращении Вооруженных Сил» 51 МТАП, как и многие другие авиационные части, был расформирован. Судьба разбросала моих друзей-однополчан по разным уголкам страны, и связи были окончательно потеряны.

Но дружба боевая вечна. Где же вы теперь друзья-однополчане? – наверняка спрашивал себя каждый из нас. Встретиться, повидаться, повспоминать – с годами эта потребность становилась все острее. И вот, в марте 1970 года в ленинградской молодежной газете «Смена» было опубликовано «Обращение к однополчанам 51 МТАП». И после него ко мне посыпались письма ветеранов, будто бы все только и ждали этого «Обращения».

«Создать инициативную группу, Совет ветеранов полка,» – предлагал бывший командир 1-й эскадрильи Иван Дмитриевич Тимофеев, работавший на одном из заводов в Риге. Аналогичные предложения прислали из Ленинграда бывший начальник связи той же эскадрильи Виктор Арсентьевич Дикарев и из города Камышина Волгоградской области – бывший штурман 1-й эскадрильи подполковник запаса Алексей Сергеевич Сирик, секретарь партийной организации предприятия.

Так родился Совет ветеранов, который поначалу доверили возглавить мне. А затем, благодаря активности членов Совета, особенно его секретаря В.А. Дикарева, удалось организовать встречи ветеранов полка, незабываемые поездки по местам боев, узнать и проследить судьбы однополчан. С горечью приходится констатировать, что время не щадит людей, прошедших войну, что сейчас, когда пишутся эти строки, уже нет среди нас И.Д. Тимофеева, умершего в 83-м. В совете ветеранов, которым руководит теперь бывший инженер 3-ей эскадрильи, а ныне проживающий в Ленинграде инженер-полковник в отставке Алексей Васильевич Завьялов, Дикарева заменила его жена и боевая подруга Валентина Ивановна, деятельный продолжатель наших хороших дел.

* * *

В 1978 году ушел из жизни любимец полка, один из лучших наших летчиков Герой Советского Союза, кавалер четырех орденов Красного Знамени Александр Александрович Богачев. Война не прошла для него бесследно, оставила свои глубокие шрамы. У Богачева обнаружилось серьезное расстройство нервной системы, с летной работы его списали. Болезнь прогрессировала, спасти его не удалось. Похоронен он в Ленинграде.

Герои Советского Союза майор в отставке Михаил Владимирович Борисов и его бывший штурман подполковник в отставке Иван Ильич Рачков живут в Ялте, посвятили себя развитию местной гражданской обороны, ведут большую военно-патриотическую работу.

Помните, в одной из глав этой повести я рассказал о том, как проводил беседу с молодыми летчиками штурман звена, летавший вместе с Богачевым, младший лейтенант Николай Конько? Уже тогда отчетливо прослеживалась его склонность к работе с людьми, к педагогической деятельности, что и стало потом делом его жизни. После войны он остался в строю, учился сам и учил других, повышался в должностях и воинских званиях. В 1955 году он – уже штурман минно-торпедной дивизии. А спустя пять лет, в соответствии все с тем же законом «О новом значительном сокращении Вооруженных Сил» полковник Н.И. Конько в возрасте 39 лет был уволен в запас. Вместе с семьей он уехал в родной город Николаев и поступил на первый курс кораблестроительного института, в котором начинал учиться еще до войны. На руках была семья, и учебу пришлось совмещать с работой. Трудился он там же – лаборантом, мастером производственного обучения. Еще будучи студентом, был избран заместителем секретаря парткома института, активно участвовал в партийной и военно-патриотической работе.

А с бывшим начальником связи полка старшим лейтенантом Павлом Макаровичем Черкашиным вы, читатель, расстались в госпитале в Малой Ижоре, куда он, сильно израненный, был доставлен после аварии самолета командира полка. Ему, чтобы сохранить жизнь, пришлось согласиться на ампутацию обеих ног выше колен. Путь к выздоровлению пролег через ленинградские и московские госпитали и длился 2,5 года. Решил ехать в родной Донбасс, где жили его мать и три сестры. С их помощью, при поддержке довоенных друзей, а также местных органов власти отремонтировал на станции Магдалиновка старый домишко, обзавелся приусадебным хозяйством. Нашлась и работа по душе – стал заведовать парткабинетом. За дело взялся горячо. К нему приходили коммунисты и беспартийные, делились воспоминаниями о своих боевых и трудовых делах, вместе намечали и осуществляли планы массово-политических мероприятий. Не один созыв он являлся депутатом поселкового Совета, избирался народным заседателем. Однако, годы берут свое. Но и сейчас кавалер орденов Красного Знамени, двух орденов Отечественной Войны 1 степени, ордена Красной Звезды и многих медалей – всегда желанный гость донецкой молодежи.

Благодаря активной деятельности совета ветеранов удалось разыскать всех членов экипажа бывшего заместителя командира 1-ой эскадрильи Владимира Петровича Фоменко. Бывший летчик живет и трудится в Таллинне, за освобождение которого сражался в годы войны.

А вот как сложилась судьба его штурмана Г.А. Чернышева. Он окончил военную академию, получил назначение штурманом эскадрильи, но в 1954 году по состоянию здоровья был уволен в запас. Однако с авиацией он не расстался: работал старшим преподавателем на кафедре летной эксплуатации в Ленинградском училище ГВФ. Работая, учился в аспирантуре, защитил кандидатскую диссертацию, стал доцентом, опубликовал несколько научных трудов. По его инициативе в училище был создан штурманский факультет, Геннадий Арсентьевич стал его деканом. В июле 1972 года, словно по злой иронии судьбы, когда состоялся первый, причем очень успешный, выпуск факультета, жизнь Г.А. Чернышева безвременно оборвалась. Ему шел только пятьдесят первый год.

Бывший стрелок-радист этого экипажа Алексей Иванович Гридяев прослужил в родном полку до 1951 года, был отличником боевой и политической подготовки, дважды сфотографирован при развернутом Знамени части. После демобилизации живет в городе Сумгаите, возглавляет на одном из предприятий бригаду по ремонту сложного спецоборудования. Алексей Иванович имеет личный штамп и из его рук выходят приборы только отличного качества. В 1971 году к его боевым наградам прибавился орден Трудового Красного Знамени, а недавно А.И. Гридяев награжден орденом «Трудовая Слава» Ш степени. Как тут не порадоваться успехам однополчанина!

Четверо ветеранов 51 МТАП после войны обосновались в Нижнем Тагиле. Трое – Е.И. Добин, Л.Д. Малахов, А.П. Аганичев – коренные тагильчане, а А.В. Исаков, уроженец Кемерово, решил не расставаться с фронтовыми друзьями. В 1953 году Л.Д. Малахов ушел из жизни, а трое оставшихся продолжают трудиться на металлургическом комбинате, ведут большую военно-патриотическую работу. Евгений Иванович Добин – член нашего совета ветеранов. Именно он – один из инициаторов создания памятника летчикам-торпедоносцам 51-го полка на аэродроме Клопицы, откуда начинался наш славный боевой путь. При его непосредственном участии отлиты на комбинате три чугунные мемориальные доски для памятника.

Время не щадит ветеранов. Военные невзгоды, небывалое моральное и физическое напряжение с годами сказываются все острее. Не дожив и до 50 лет, скончался бывший штурман, кавалер четырех боевых орденов Иван Нилович Яковлев, на счету которого 10 потопленных вражеских кораблей и транспортов. После демобилизации он окончил в Калининграде Институт рыбной промышленности и хозяйства, работал научным сотрудником в Новой Ладоге – там, где когда-то учился воевать. Однажды, придя домой в обеденный перерыв, лег отдохнуть, уснул и больше не проснулся…

В разное время безвременно ушли из жизни Владимир Васильевич Соколов и Виктор Семенович Шишкин. В 1973 году, прямо на рабочем месте, скоропостижно скончался Николай Петрович Федулов. В этой книге я написал о том, как при налете на Либаву он был тяжело ранен в позвоночник. Ему бы по состоянию здоровья отдыхать после войны, но он не представлял себе жизни вне коллектива.

Летом того же года, будучи в командировке в Ленинграде, я навестил уже тяжело больного нашего когда-то не знающего страха разведчика, «железного парня» Григория Васильевича Позника. Он перенес инсульт, потерял дар речи из-за паралича нижней челюсти, ему с трудом удавалось принимать пищу. Тягостной, с поцелуями и улыбками сквозь слезы, получилась эта встреча. Но понемногу мы разговорились, вспомнили наши фронтовые будни. Вернее, говорил я один, а Григорий Васильевич отвечал записками. Он особенно оживился, когда вспомнили, как он сбил немецкий транспортный самолет, а потом сам удирал в спасительные облака. На прощанье пообещал написать несколько страниц для сборника воспоминаний, который мы тогда готовили к печати… Осенью его не стало.

А вскоре смерть настигла еще одного штурмана, кавалера четырех боевых орденов А.С. Скрипника. В 1974 году, когда совет ветеранов полка протрубил «большой сбор» по случаю 30-летия 51 МТАП, Александр Сергеевич был уже серьезно болен – только что перенес инфаркт. Но он написал нам, что желание встретиться с боевыми друзьями настолько сильно, что он обязательно приедет, «хоть на четвереньках». И действительно приехал. На бывшем аэродроме в Клопицах, где теперь раскинулось совхозное пастбище, он выступил перед нами, перед местными жителями и школьниками. Говорил эмоционально, горячо, интересно. К сожалению, это была наша последняя встреча. Тяжелые воспоминания об атаках сквозь огненные вихри, о гибели фронтовых друзей вновь уложили его в постель с инфарктом, но уже навсегда.

И еще о судьбе одного ветерана, который наверняка запомнился и полюбился читателям. После Победы летчик Валентин Павлович Полюшкин остался в кадрах морской авиации, получил высшее военное образование, стал командиром авиационного полка. За освоение новой боевой техники полк уже в мирное время был награжден орденом Ленина, а к четырем фронтовым орденам Красного Знамени В.П. Полюшкина теперь прибавился пятый. Полковник Полюшкин – единственный из торпедоносцев 51 МТАП удостоен высокого звания «Заслуженный военный летчик СССР». Ныне он в отставке, живет в Москве, много сил отдает военно-патриотическому воспитанию молодежи. Да, славному ветерану есть чем поделиться с подрастающим поколением, идущим нам на смену.

В заключение – немного покаяния. Как ни жаль, я ничего не могу рассказать читателям о послевоенной судьбе двоих людей, с которыми в памятное военное время был особенно тесно связан. Уехав на учебу, я написал пару писем Г.В. Добрицкому и Н.И. Иванову, но ответа не получил ни от того, ни от другого. То ли они к тому времени были переведены в другие части, то ли так складывались дела на службе, что им было не до эпистолярного творчества – кто знает! А потом новые заботы, переезды, повседневная текучка и у меня оттеснили переписку с друзьями на второй план. До сих пор корю себя за это, но, как говорится, что прошло, того уж не вернешь. Добрицкий и Иванов не отозвались на наше «Обращение», не приезжали ни на «большой сбор», ни на последующие традиционные встречи ветеранов 51-го. Из отрывочных сведений известно лишь, что Григорий Васильевич Добрицкий, будучи на юге в санатории, скоропостижно скончался от сердечного приступа. Николай Иванович Иванов в послевоенные годы еще долго служил в морской авиации, потом по состоянию здоровья в звании полковника уволился в запас, жил в Москве. После тяжелой и продолжительной болезни сердца он умер в мае 1982 года.

Говорят, время может все. Оно может уменьшить боль тяжелых ран, приглушить, сгладить большие страдания и большие радости. Это так. Но одного не может время: заставить потускнеть память о героизме и стойкости советских людей, о фронтовых друзьях-товарищах.

Дань их светлой памяти – эта книга.

Рига, 1990–1992

Content

Орленко Иван Феофанович Крылатые торпедоносцы

Часть 1 В небе Балтики

Часть 2 Боевые будни

Часть 3 Мы – Таллинские

Часть 4 Над Рижским заливом

Часть 5 Жаль, что сутки коротки

Часть 6 Принимай, земля литовская

Часть 7 Как лопнул Ирбенский щит

Часть 8 Пора нелетная

Часть 9 «Немецкие транспорты идут на дно»

Часть 10 Огненный таран

Часть 11 Твои, Отечество, сыны

Часть 12 Есть сотый!

Часть 13 На пределе сил

Часть 14 Завершающие бои

Часть 15 Радость победы