Наташа Солей NOTHING: Почти детективная история одного знаменитого художника

Цель творчества – самоотдача,

А не шумиха, не успех.

Позорно, ничего не знача,

Быть притчей на устах у всех.

Борис Пастернак

Мина замедленного действия

Звонок долго не мог добраться до спящего сознания Микиса Самсонова. Морозное ноябрьское утро не располагало к раннему пробуждению. Впрочем, время далеко за полдень трудно назвать утром, хотя для звездного небожителя, коим и являлся модный и обласканный славой художник Самсонов, звонок был определенно ранним. С трудом открыв глаза, он ужаснулся, что рядом нет Яны, но, вспомнив, что она уехала на два дня, успокоился и стал соображать, что за звонки: в дверь или по телефону. Наконец понял, что телефон уже давно бы переключился на автоответчик.

– Кого же это принесла нелегкая? – пытаясь сбросить с себя остатки сна и осмысливая происходящее, стал рассуждать Самсонов. – У секретарши свой ключ, и приходит она к часу дня. Значит, сейчас в доме никого нет, пришел кто-то незнакомый, тот, кто не знает особенностей его распорядка дня.

В дверь не переставали трезвонить. Микис встал и, натыкаясь на стены, побрел на первый этаж. На мониторе видеонаблюдения он увидел двух совершенно незнакомых мужчин, сообщивших, что они из милиции.

– А милиция-то тут причем? – недоуменно проворчал Самсонов и открыл дверь.

Посетители предъявили документы, подтверждающие, что они являются сотрудниками уголовного розыска УВД Северного округа Москвы. Самсонов автоматически ответил, что ему очень приятно, хотя на самом деле никаких добрых чувств от этого визита не испытывал. Один из посетителей был совсем молодой, видимо, стажер, второй – лет тридцати пяти. Более взрослый господин, у которого в удостоверении было написано, что он старший следователь капитан Власов Анатолий Матвеевич, заглянув в какую-то замызганную бумажку, официальным тоном спросил, действительно ли перед ними хозяин дома, расположенного по Успенскому шоссе. Получив утвердительный ответ, капитан вдруг задал совершенно неожиданный вопрос:

– Знакомы ли вы с Еленой Андреевной Макеевой?

Самсонов не сразу сообразил, кто такая Елена Андреевна и почему он должен помнить, знаком с ней или нет, да еще и сообщать об этом каким-то милиционерам, судя по всему, даже не понимающим, что перед ними стоит известный человек, которого каждая собака в лицо знает и уважает? Ну не собака, конечно, просто все поголовно восхищаются и почитают. Но вдруг, как вспышкой молнии, память осветилась событиями месячной давности, и тотчас вернулись досада и дискомфорт, с ними связанные. Он сдержанно ответил:

– Да, конечно, знаком.

– Когда вы с ней виделись в последний раз? – тут же прозвучал следующий вопрос.

– Не так давно… Недели три, может, месяц назад! А что, собственно говоря, случилось? – почувствовав всё нарастающую тревогу и раздражение, спросил Микис.

– Вот как? А поточнее вы можете назвать число? – продолжал старший следователь (видимо, вопросов он заготовил много).

– Это было…. это было… 20 ноября, – с явным трудом вычислив, нетерпеливо сообщил Самсонов. – Так что, в конце концов, случилось?

– Макеева найдена мертвой в своей квартире. Вчера соседи позвонили в милицию, так как заметили, что дверь приоткрыта. Первоначальная версия – самоубийство, но экспертиза показала, что женщина была застрелена и произошло это днем, между 13 и 14 часами. Выстрела никто не слышал: целый день возле дома велись ремонтные работы и гремел отбойный молоток, свидетелей нет. Возле телефона лежали бумажки с номерами телефонов и вашим адресом. Мы выясняем теперь, с кем и по какому поводу убитая разговаривала незадолго до смерти. Можно пройти?

* * *

Тот вечер, который явственно предстал перед глазами Самсонова при упоминании имени Лены Макеевой, был не такой как обычно. Микис сидел у камина и, не отрываясь, смотрел на огонь. Он физически ощущал, как рыже-красные языки пламени слизывают с него напряжение последних дней и не очень приятные воспоминания. Впрочем, никаких особых проблем в жизни Микиса не было. Так… кое-какие мимолетные неприятные моменты. Это у всех бывает. Он привык жить одним днем и старался брать от него все, не особенно анализируя детали, лишь стремясь к положительному для себя результату. И уходящий день в этом отношении не был исключением. Правда, прежде Микис не имел привычки вот так просто сесть у камина и без забот смотреть на огонь, который завораживает, тянет куда-то… Правда, кроме вяло разворачивающейся сентенции о том, что огонь – санитар души и самый лучший психоаналитик, в голове не рождалось никаких дельных мыслей.

На секунду он очнулся. Как-то странно:

в доме никого нет и никаких звонков…

Ах да, он и забыл, что сам же запланировал провести вечер наедине с самим собой и отпустил всю свою дворню – секретаря, водителя, домработницу.

Микис как бы посмотрел на себя со стороны. Да, он ничуть не хуже эдакого холеного героя американского фильма, взявшего от жизни все. Отнюдь! Теперь и у него есть это ВСЕ – слава, деньги, шикарный загородный дом… Вот власти, правда, нет. Действительно, ее, пожалуй, не хватает, задумался было Самсонов. Но потом решил для себя, что никогда к власти особенно и не стремился. Заниматься политикой довольно скучно и хлопотно, а он нашел свою совершенно потрясающую нишу и добился того, о чем мечтал.

Кстати, вчера Микис стал свидетелем реального воплощения своей мечты. То был его звездный час. Все происходило именно так, как когда-то виделось в детских видениях о славе. Он входит в зал для проведения пресс-конференций, а там… истомленные ожиданием журналисты как с цепи сорвались: со всех сторон сверкают вспышки фотокамер, телевизионщики на ходу задают какие-то вопросы – и не о ком-нибудь, не по поводу, а только о нем самом. Именно Самсонов, и только он, был в центре внимания всего этого скопища репортеров, спонсоров, меценатов, множества известных людей, которые пришли к нему. Не могли не прийти. Вчера состоялась презентация его книги «Секреты успеха». Он ведь, как и всякий талантливый человек, талантлив во всем. Талантливый художник, талантливый прозаик. Все таки как же все славно складывается! Главное, он интересен всем, кто бы что ни говорил о его скандальной репутации. И все хотят узнать, в чем же секрет такого немыслимого успеха и популярности? Вот все брошу и начну правду о себе рассказывать. Размечтались! Однако книженция получилась занятная. Все-таки за границей напечатали. И фотографии все поместили – никуда не делись. Пусть говорят, что чуть ли ни семейный альбом получился. Интересно, у кого же это в семейном альбоме столько знаменитостей? Как ни крути, а фотографии – это документ, который останется в истории…

Микис свою книгу, честно говоря, не читал. Все же он – человек известный, а известные люди сами книжек не пишут: где взять время занятому человеку? Да и трудоемкое это дело! Поэтому мемуары свои заказывают «неграм» (литературным, разумеется). В конце концов, разве важно, что там внутри написано? Кто сейчас что читает, особенно в светской тусовке? Важно одно: он настолько значителен, что имеет право на собственную книгу, которая будет востребована, поскольку ВСЕ хотят известности и ВСЕ жаждут славы. Однако жить, как живет он, дано далеко не всем, и в книжках об этом не вычитаешь, с этим надо родиться. Правда, наверное, думают, что достаточно прочесть «откровения очередной звезды» – и сразу поймешь, как стать успешным человеком.

Ну-ну… Между прочим, те, кто читал, книгу хвалили, отмечали, что легко написано, в его тональности и так откровенно…

Странно, но почему-то теперь ему действительно захотелось вспомнить свою жизнь. Не отдельными обрывками, с придуманными смешными историями, а действительную, реальную жизнь. Очевидно, это желание возникло на уровне подсознания. Ведь он почему-то никуда не поехал, отказался от очередной тусовки, спровадил секретаршу, несмотря на ее неуместное предложение остаться до утра, даже отключил все телефоны, что так на него непохоже…

Ладно… Похоже… не похоже. Хоть однажды, но надо пообщаться и с самим собой без всяких мистификаций и легенд.

А то сам себя забудешь. Как же все было на самом деле?

Добиться славы и войти в историю Микис мечтал с самого детства, когда был еще просто Мишей (греческое имя, как и легенда о происхождении, появилось значительно позже). Увы, он не обладал никакими особыми талантами: не пел, не играл ни на одном музыкальном инструменте, не танцевал; лепить и рисовать не любил, в школе учился так себе, читал мало, в спорте тоже успехов не предвиделось. Впрочем, нельзя сказать, что у него способностей не было вообще. Наверное были… Однако заниматься чем-то всерьез и надолго не хотелось, не хватало терпения доводить что-либо до конца. Он не отличался любознательностью, не был натурой увлекающейся – короче: обычная посредственность в семье троечников по жизни. Но при этом видел себя стоящим на высоком постаменте, а вокруг людское море, волнующееся от каждого его жеста. Вся эта живая масса неистово чествует его за что-то очень выдающееся. Прямо-таки хроникальные кадры встречи Валерия Чкалова в Америке после перелета через Северный полюс. Хотя совершать подобные акции с риском для жизни юный Самсонов не собирался. Он хотел многого, все сразу и сейчас, даже не тратя времени на мечту о профессии.

Да, в детстве маленький Миша вундеркиндом не был и никаких предпосылок к возможной славе не имел. Родители жили бедно, правда, отца этот факт особенно не удручал. Он работал грузчиком на заводе, считая, что этим вполне оправдывает свое предназначение хозяина дома, и строгал детей одного за другим. Семья обитала в одной комнате огромного барака, и процесс демографического роста дети имели возможность наблюдать непрестанно, благодаря чему Микис с малолетства усвоил, что основным занятием мужчины и является постоянное удовлетворение мужской физиологической потребности. К этому знанию папа подарил еще и хорошую наследственность. Так что один талант от родителя ему достался. Правда, для выбора жизненного пути его поначалу было маловато.

Юный Михаил даже не представлял себе, какой путь избрать в жизни, кем он хочет быть, куда идти учиться. Единственное осознанное желание – уехать куда-нибудь подальше от дома. Собственно, и домом это назвать было нельзя. Скорее, нечто, напоминающее общежитие, где каждый живет своей жизнью, никто ни с кем не общается. Учеба и занятия детей абсолютно не интересовали родителей. Мама была замучена тяжелой и неблагодарной работой санитарки в больнице и кучей детей, а их надо было каждый день кормить. У отца свои заботы: очень он женщин любил. В бараке, где жила семья Самсоновых, было много незамужних, и отец «окучивал» всех, да еще как-то умудрялся строить отношения так, что ни у одной к Самсонову-старшему не было никаких претензий. Все «дамы» дружили между собой и наперебой обихаживали его.

Такая жизнь казалась мерзкой и бессмысленной. Из нее мечталось убежать со всех ног, и рецепт, как это сделать, казалось, был очень верный. Давался он во всех советских фильмах о будущих знаменитостях. Все начиналось с того, что она (будущая знаменитость) садилась на поезд и… Потом в нарезе проскальзывало, что надо много-много работать (минут пять экранного времени), а потом герой просыпался знаменитым, и все ему аплодировали, заискивали перед ним, везде узнавали… Вот ведь жизнь! И легче всего прорваться в нее можно, став артистом.

У Миши был одноклассник, который всегда мечтал об актерской карьере. Паша четко знал, что для этого надо делать: готовил программу для поступления, читал, ходил в городской драмтеатр, смотрел подряд все фильмы, буквально был помешан на своей затее. Правда, красавцем Павел определенно не был и потому решил не рисковать: не поступать в Москве, а поехать куда-нибудь, где конкурс поменьше. Он уже давно выбрал город Ярославль. Там появился первый в России драматический театр, находилось старейшее училище, кроме того, и от Москвы недалеко и дома.

Так что сразу, освободившись от школы, новоиспеченные приятели сели на поезд и отправились в дорогу, каждый за своей мечтой. Первой остановкой на пути к заветной цели должен был стать Ярославль. Ехать предстояло всего одну ночь, и Михаил все это время лихорадочно учил басню про ворону и лисицу, стихотворение Эдуарда Асадова и небольшой отрывок из «Бежина луга» Тургенева. Программа, составленная по Пашкиным рекомендациям, выкристаллизовалась из опыта многих поколений абитуриентов театральных вузов.

Прямо с вокзала приехали в училище. Потолкались среди поступающих, узнали, что конкурс 12 человек на место, что мальчиков намного меньше, чем девочек (уже хорошо!), наслушались всяких страстей про то, что вывод могут сделать сразу же после первого произведения и всю программу прочитать не дадут, но вроде надо еще и спеть что-то. Пашку ничего не потрясало, он был готов ко всему, не обращал внимания на взволнованные причитания абитуриентов и молчаливо ожидал своей очереди. Павел вошел первым, потом вызвали и Михаила.

За столом сидели слегка подуставшие от наплыва желающих три члена приемной комиссии. Миша доложил им все, что успел выучить в поезде, отклонил предложение спеть и был свободен.

На улице у входа в училище нашел Пашку, который безуспешно пытался успокоить какую-то рыдающую девчонку. Она твердила не переставая, что не пройдет, ни за что не пройдет на второй тур, потом приводила еще какие-то аргументы, но они тонули в ее громких всхлипываниях и слезах. Когда подошел Михаил, она немного поутихла, стала вытирать слезы и пыталась сделать вид, что дела не так уж плохи. Пашка явно обрадовался такой перемене, стал говорить, что вот дождемся списков, а уж потом будем делать выводы. На что девчонка, которую звали Аней, сказала: «Ну вам-то переживать нечего. „Штаны“ в театре всегда нужны. Мальчишек берут, если есть хоть какие-нибудь внешние данные, а здесь таких не так уж и много».

Вот тут настроение испортилось у Пашки. Внешность и рост у него – ниже среднего.

Миша в юности тоже особенно не выделялся из толпы – весьма заурядный парень с отголосками татаро-монгольского нашествия на круглом лице, обычно не выражавшем никаких эмоций и не менявшем выражения. Однако именно эта невыразительность в конце концов придавала ему спокойный и весьма уверенный вид, что в конечном итоге производило на девушек должное впечатление. К тому же он был хорошо сложен и достаточно высок. Словом, на роли «штанов» с выносом подносов на сцену Михаил вполне мог претендовать. Заманчивая перспектива – ничего не скажешь. Значит, ради такого «светлого будущего» надо трястись от страха, опять всю ночь учить дурацкие басни, стихи и прозу и так до самого конкурса?! А дальше что? Предположим, актер из него получится, и даже знаменитый, но тогда всю жизнь придется учить роли, а читать, и тем более что-то учить, Миша терпеть никогда не мог. Короче, с какой стороны ни подойди, актерство – определенно не его стезя.

Посему, обнаружив себя в списках абитуриентов, прошедших на второй тур, никакого чувства радости Самсонов не испытал. Это ремесло явно не по нему, надо придумывать что-то другое. Правда, польстил самолюбию сам факт прохождения на второй тур. О сомнениях его никто не знал, а внешне выглядело все очень эффектно – его хотят, а он отказывается. Тем более Пашка, который столько к этому шел, готовился, реализовать свою мечту не смог: провалился уже на первом туре. Это позволило Михаилу занять как бы более привилегированную нишу и свидетельствовало, пусть в очень малой степени, о кое-каких зачатках его исключительности.

Самсонов находился где-то очень далеко, углубившись в воспоминания своей юности. Самым неожиданным образом их оборвал звонок. Как это частенько бывало, он сразу не смог сообразить, что звонят в дверь. Микис никого не ждал, приходили к нему редко, исключительно по предварительной договоренности, или хотя бы позвонив за час до прихода. Этот неожиданный визит разбудил в нем тревогу, осевшую глубоко внутри и вдруг вновь всколыхнувшуюся. Как-то неспокойно было на душе.

На экране видеонаблюдения Самосонов увидел женщину. Что-то очень знакомое и совершенно неузнаваемое одновременно. Определенно она никогда к нему не приходила. Во всяком случае в этом доме не бывала. Непонятно, почему не спросив, кто это, он сразу нажал кнопку, и женщина, открыв дверь, вошла в дом. Микис заспешил навстречу. Глаза их встретились, и он сразу узнал Елену. Она заметно оживилась и даже обрадовалась тому, что ее так быстро узнали, хотя сделать это было непросто. Не виделись они давно, лет десять. Правда, года два назад он заезжал к ней домой, но то была мимолетная встреча, и на своем жизненном пространстве Елена чувствовала себя значительно увереннее, чем сейчас. После того визита у Микиса остался отвратительный осадок, вселивший смутную тревогу. Она была не одна, а с каким-то парнем значительно моложе ее, оба пьяные. Возможно, чтобы придать себе большей значительности в глазах своего молодого партнера, к тому же настроенная очень агрессивно, Елена буквально вытолкала Самсонова за дверь.

А здесь, в этом шикарном доме, со всеми мыслимыми и немыслимыми формальными признаками успеха его владельца, она, неухоженная, дешево одетая, постаревшая больше, чем это было возможно в соответствии с прожитыми годами, почувствовала себя убогой и совершенно несчастной.

Захотелось плакать, но натренированная доброжелательность хозяина дома позволила ей справиться со своими эмоциями и поздороваться голосом, в котором не было ни дрожи, ни обиды, ни… ничего, что минуту назад буквально втолкнуло женщину в эту дверь.

Елена и сама не могла объяснить, почему именно сейчас, спустя много лет, захотелось высказаться, наговорить тысячу обидных слов, глядя в глаза человеку, сыгравшему в ее жизни роль настолько непростую, что и сформулировать-то толком нельзя. Роковую? Но в полной мере даже это страшное слово не дает точного определения тому, что с ней произошло, как выстроилась ее жизнь…

– Ну что ж мы стоим? – нарушил Микис затянувшуюся паузу. – Проходи, давай помогу снять пальто. Я рад, честное слово, рад тебя видеть. Молодец, что зашла. Откуда узнала, где я живу? Как нашла мой дом? Ты на машине?

– Нет. Сюда автобусы ходят, – сдержанно сообщила Лена, краем глаза рассматривая себя в зеркальные двери шкафа. Отметила мелькнувшее на его лице удивление, когда он снял с нее пальто. Для ноября одежка была не по сезону легкой.

Про себя Микис удивленно размышлял, откуда Лена могла узнать адрес.

– Автобусы сюда действительно ходят, хоть остановка довольно далеко от поселка. «Но как она вообще узнала, куда ехать?» – напряженно думал про себя Самсонов, изображая при этом радушного хозяина. Проводил гостью в дом и предложил ей расположиться поудобнее в кресле возле камина.

– Ты, наверное, голодная? Супчика хочешь? – заботливо спросил он вслух.

– Твой вечный «змеиный супчик»! Его по-прежнему готовит твоя экономка-испанка? – спросила Лена как бы невзначай. Она быстро прошла к креслу, но присела на самый край, держа на коленях небольшую негнущуюся сумку из искусственной кожи. – Нет, супчик твой я не хочу, а если предложишь выпить, не откажусь.

Вопрос об экономке Самсонова успокоил. Он почувствовал себя в родной стихии. Все понятно: оскорбленное женское самолюбие, запоздалая ревность, неудавшаяся женская судьба. Сколько раз ему приходилось выслушивать все это. Анжела, та самая экономка-испанка, которую припомнила Лена, была одной из женщин, сопровождавших Микиса по жизни. Постепенно она очень плотно вошла в его быт, занималась финансовыми вопросами. За долгие годы изучив его гастрономические пристрастия, стряпала то, что художник любил. Другие женщины менялись, а Анжела все прощала, всегда понимала его, оберегала от бытовых сложностей и незаметно сделалась абсолютно необходимой. Именно она способствовала тому, что отношения Лены и Михаила постепенно сошли на «нет».. Хотя, конечно, не только она одна, тот случай был намного сложнее.

Самсонов открыл бар-глобус, продемонстрировав довольно широкий выбор напитков. Елена проигнорировала вина и попросила налить коньяка. Пока Микис открывал коробку шоколадных конфет и печенье, ставил фрукты поближе к гостье, разливал коньяк, она с интересом рассматривала его апартаменты.

На стенах висели картины Микиса, написанные в самой различной манере.

В центре огромной гостиной стоял полукруглый диван, обтянутый белой кожей, между ним и двумя креслами у камина расположился низкий стеклянный столик, справа белый рояль, непонятно зачем красовавшийся здесь, поскольку в доме никто не умел на нем играть. Слева от камина, под лестницей, ведущей на второй этаж, стоял большой длинный стол, за которым можно было усадить человек двадцать. Повсюду глаз натыкался на многочисленные вазы и корзины с цветами, но при всем этом оставалось достаточно места для того, чтобы, скажем, пара или тройка ребятишек смело могли бы кататься на велосипеде.

– Ну рассказывай, как живешь? Чем занимаешься? Если у тебя какие-то трудности, я готов помочь. Если нужны деньги, не стесняйся, скажи, сколько надо, – Самсонов решил сразу поставить все точки над i, сократив тем самым предполагаемую долгую и нудную преамбулу, и протянул Лене бокал с коньяком. Раз уж пришла, значит, что-то нужно и, скорее всего, деньги.

Елена как-то странно посмотрела на него и ухмыльнулась. Она чувствовала скованность и не знала, что делать с руками:

и ридикюль надо было держать и коньяк взять. Наконец, сообразив, положила сумку на кресло. Освободив руки, взяла бокал и, жадно прильнув к нему, опустошила почти полностью.

– Ты не обижайся, я от души предлагаю. Мы друзья, а друзья для того и нужны, чтобы приходить на помощь и делать это с радостью, – стал оправдываться Самсонов.

– Не бойся. Я не буду рассказывать о состоянии своих дел и денег у тебя просить не собираюсь, – спокойно сказала Лена. Тепло от выпитого коньяка мгновенно растеклось по всему телу, и она немного расслабилась.

– Вот как? Очень рад, что у тебя нет трудностей. Поверь, искренне рад.

– А с каких это пор мы с тобой стали друзьями? – продолжала незваная гостья каким-то новым тоном, в котором появилась решимость и даже твердость. – Что-то не припомню этого момента.

– Ну о чем ты говоришь? Мы с тобой так давно знакомы, и у нас была своя история, которую до сих пор вспоминаю с большой теплотой…

– Еще бы. Нас ведь не только постель связывала, – жестко оборвала Лена тираду Микиса.

– Ты пришла сейчас предъявить претензии, что я не женился на тебе десять лет назад?

– Да прекрати, – устало сказала Лена. – Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.

– О чем же это? Нет, ничего не понимаю.

– Ну надо же, святая простота. Я говорю о нашей совместной работе, – сказала Лена, допивая коньяк.

– Ты шутишь? – несколько неестественно засмеялся Микис, берясь за бутылку. – Освежим?

– Ты же знаешь, что у меня плохо с чувством юмора, – ответила Лена, одобрительно кивнув, наблюдая, как Микис заново наполнял ее бокал. – Я вот не пожалела денег, купила твою книжку. Очень интересно. Столько нового узнала о тебе, да и о себе немало интересного прочитала.

– А что ты хотела? Чтобы я устроил душевный стриптиз и рассказал все, как есть? – довольно зло оборвал ее Микис.

– Я не такая идиотка, как тебе бы этого хотелось, и прекрасно понимаю, что правду о себе не рассказывает никто. Она слишком страшная… эта правда.

– Может не столько страшная, сколько неожиданная.

– О, как мы теперь изысканно изъясняемся. Раньше ты был попроще.

– То было раньше. Тогда вообще все было иначе. – Микис пить не хотел, но ситуация, несмотря на внешнее спокойствие, ему не нравилась, тревожила, поэтому он решил налить что-нибудь и себе. Самсонов встал, подошел к бару, долго что-то выбирал, потом открывал, потом наливал. Ему необходимо было что-то делать, быть в движении, предававшем беседе телеграфный стиль, который не давал возможности углубиться в дебри намеченной темы и сбивал собеседника с толку. Это был его излюбленный прием.

– Да и жил ты намного скромнее. Однокомнатная квартирка, правда, в центре, но… Действительно, все было иначе. И было время великих иллюзий. Для меня во всяком случае, – последнюю фразу Лена нарочито выделила. Отставила бокал, показав, что официальная часть аудиенции окончена и сейчас начнется главный номер намеченной программы.

– И ты пришла мне об этом сообщить? Кажется, я начинаю понимать… Это шантаж?

– Зачем так грубо? Почему сразу шантаж? Мы что не можем договориться как нормальные люди? – примирительным тоном спокойно сказала Елена.

– О чем? О чем, Лена? Ты меня с ума сведешь. Думаешь, я сейчас в обморок упаду от страха? Ты хочешь меня скомпрометировать и рассказать «страшную» правду обо мне? То, что ты мне всегда старалась сказать при посторонних? Что я не сам пишу картины, что я использовал твой талант, что продавал твои работы? Да рассказывай! Ну дашь ты интервью какой-нибудь газете. А дальше что? Да кто тебе поверит? Кто ты такая? Да! Пусть я такой монстр! Допустим, не сам пишу картины. Да в газетах сто раз вокруг этого разводили возню – и что???

А ничего!!! Лишний скандал вокруг моего имени только на руку. Дополнительный пиар. Всё, поезд ушел! Я уже НЕ-ДО-СЯ-ГАЕМ. Меня каждая шавка в лицо знает. Машина запущена давно, и уже никого не интересует, как я работаю и что делаю. Я узнаваем!

Я известен! А в такой ситуации – собака лает, караван идет. Ты хочешь получить деньги за свои картины? Вспомнила! Пойми наконец: я никогда никому ничего не плачу. Только всем помогаю. Могу и тебе помочь: выступить с благотворительной акцией и денег дать, но дать столько, сколько сам захочу. А платить мне тебе не за что.

– Не за что?! Сам уже поверил в тот миф, что рассказываешь обо мне. Этакая недалекая, взбалмошная парикмахерша с признаками дегенератизма… Впрочем, в это действительно можно поверить, поскольку я имела редкую глупость – жить с тобой. В отличие от тебя я – профессиональная художница, училась в Строгановском училище и окончила его с красным дипломом. А вот ты вылетел с дизайнерского факультета и не доучился в своем институте по самой банальной причине: был профнепригоден.

– Ну и что? Зато сейчас я – известный художник, а тебя не знает никто!

– Да как ты им стал! Известным! Сколько разбитых судеб и разочарований стоит за твоей известностью?

– Ой, только не надо высокопарных слов! Я пробивался сам и пробился! Победителей не судят!

– Неужели? А вот я, представь себе, пришла судить победителя!

– Сколько пафоса, а история-то выеденного яйца не стоит. В тебе говорит обида одинокой, покинутой женщины.

– Да-а, у тебя всегда была своя шкала ценностей. Что касается обиды, то здесь ты, наверное, прав. Обида есть, но только не покинутой женщины. Если помнишь, то я сама от тебя ушла…

– А сегодня пришла меня позлить? Могу обрадовать: у тебя это получилось.

– Нет, дорогой, я пришла, чтобы добиться… Не знаю, правда, как. У меня это никогда не получалось – вырвать у тебя то, что заслуживаю. Ты всегда как-то умудрялся облапошить, выставить меня идиоткой. Наши шумные скандалы всем, кто нас знал, ты объяснял моей неадекватной реакцией, взбалмошностью, дикой ревностью. Твои друзья воспринимали меня как психопатку и примитивщину, идеально подходящую тебе только в постели. Чудные взаимоотношения двух кроликов, не более того. А что еще тебе со мной делать? Тебе, талантливейшему художнику, даже поговорить со мной не о чем было… Короче, я хочу, чтобы ты публично признал меня, рассказал обо мне всю правду. Хочу, чтобы под моими картинами стояло мое имя, или верни мне деньги, которые ты за них получил.

– Совсем с ума сошла? Впрочем, чему удивляться? Ты никогда с головой не дружила. Была классической истеричкой, а сейчас еще подорвала свою психику пьянством.

– Может быть, и подорвала. Я слабая женщина, но в отличие от тебя – художница, а не барыга. У меня тонкая нервная организация. Сломать меня не стоило труда, вот ты и сломал. Стал преградой на моем пути к цели, присвоил мой талант, ограбил, выхолостил меня. Но я не настолько слаба, чтобы вот так просто раствориться в тебе, исчезнуть как в черной дыре. Моя жизнь бессмысленна, она не состоялась. Однако я больше не могу позволить себе доживать ее тихо.

Я уйду со скандалом и заберу с собой тебя.

– Не понял, куда ты меня собралась забирать?

– Как куда? На тот свет!

– Ты точно сумасшедшая!

– Так ты же сам всем и везде это рассказывал. Надо быть последовательным.

– Так! Давай поговорим спокойно.

– Да я-то абсолютно спокойна. Просто жить хочу, если не в такой роскоши, как ты, но достойно, соответственно моему таланту.

– Ладно, понимаю. Это шантаж. Ты талантлива, я бездарен. Отлично. Сколько ты хочешь?

– Я тебе сказала, что твои подачки мне не нужны.

– Но ты хочешь невозможного. Все твои поезда ушли. Да и вообще, если каждый, с кем мне приходилось работать, будет требовать общественного признания и тех денег, за которые продаю работы исключительно благодаря своему имени, я просто разорюсь. Ты знаешь, сколько денег приходится тратить на раскрутку? Эти баннеры на улицах, постоянное мелькание на телевидении, все эти журнальные интервью? Ты знаешь, ско-о-о-лько это стоит?!

– Да прекрати. Ты всегда устраиваешься на халяву и никогда никому не платишь. Спишь подряд со всеми журналистками, используя их по полной программе. Расплачиваешься натурой сразу, не отходя от кассы. Благодаря этому постоянно поддерживаешь отличную физическую форму – никакого фитнеса не надо. К тому же они еще и счастливы. С мужиками, правда, сложнее. Я помню, как обиделся Нодар Одинашвили, который протолкнул тебя в одну из программ, а ты ничего за это не заплатил.

– Денег я никогда не даю, но всегда дарю альбомы, календари, отдаю все, что мне дарят. Всем и всегда делаю подарки. Постоянно. А мне это не бесплатно достается. Сами по себе работы стоят столько, за сколько я их покупаю. Мои клиенты платят за МОЕ, пусть скандально, но известное имя. Можешь ты это усвоить наконец?

– Не могу. И не хочу. Лучше убью тебя, только так можно вскрыть этот нарыв, обнародовать этот беспредел. Начнется расследование. Вот тут-то все и всплывет наружу. Все узнают, что ты никакой не художник, а банальный мифоман.

– Ты идиотка! Ничего не всплывет. Это никому не нужно. Таких, как я, сотни. Только свою жизнь сломаешь. Тебя посадят – и это все, чего ты добьешься.

– Не посадят. Мне уже давно не хочется жить, противно стало, особенно после общения с тобой. Я и себя убью. Хоть что-то правильное сделаю в жизни. Мы жили недолго и совсем не счастливо, но умрем в один день, – сказала Лена и неожиданно вытащила из сумки, которую она так и держала возле себя, пистолет.

Дело приняло неожиданный и нешуточный оборот. Пистолет ходил ходуном в руках Лены, эмоции захлестывали ее, и было видно, что она уже сама не понимает, что делает. На ее лице отчаяние сменялось то решимостью, то страхом.

– Ну что ты тут устраиваешь «три тысячи лет армянскому театру»? – как бы не замечая всей драматичности ситуации, попытался отшутиться Микис. – Хочешь напугать меня газовым пистолетом? Скажу честно, испугался и вообще боюсь тебя.

Его последние слова утонули в грохоте разлетевшихся часов, стоявших на каминной доске, недалеко от кресла Микиса.

Пистолет оказался самым что ни на есть настоящим, и Лена это очень убедительно продемонстрировала. Правда, стрелять по-настоящему она не собиралась. Только хотела нащупать пальцем курок, но руки дрожали и совершенно не слушались. Грохот выстрела и разлетевшихся на камине часов, в которые она случайно попала, совершенно оглушил ее. Лена испугалась, пистолет выпал из рук, она вдруг вся как-то обвалилась. Напряжение всего вечера – подготовка к визиту, дорога, приход в этот дом, встреча с Микисом – дало о себе знать и вырвалось рыданиями наружу.

«Ну все! Это клиника. Сначала шантажировала, потом чуть не прикончила, теперь устроила истерику», – устало подумал Микис, не в силах пошевелиться и не зная, что ему теперь делать. Он верил, что высшие или, скорее, низшие силы никогда не оставят его в безвыходной ситуации. Всегда случалось, пусть маленькое, но чудо, и любая, даже самая экстремальная проблема переходила в новое качество.

Когда в дверь позвонили, и чудо, столь долгожданное и неотвратимое, произошло, Микис удовлетворенно вздохнул: «Свершилось! Все не так безнадежно!» Видно, удача не собирается от него отворачиваться, и кто-то пришел к нему на помощь. Никогда в жизни Самсонов не слышал более уместного и долгожданного звонка. Кто бы это ни был, но он мгновенно перекинул инициативу в руки Микиса. Однако, поняв это, любимчик Фортуны не бросился за стаканом воды для рыдающей женщине. Лишь пробурчал в ее сторону, чтобы она постаралась успокоиться, и пошел открывать дверь.

Впрочем, звонок моментально отрезвил Елену. Рыдания прекратились. Собственно, это была не истерика, а пьяные слезы. Пьянела она мгновенно, поскольку выпивать стала давно и каждый день. Достаточно было только понюхать спиртное, как в нее словно вселялся другой человек. В студенческие годы она где-то прочла, что такое состояние называется маниакально-депрессивным. Видимо именно это с ней и произошло. Агрессия улетучилась. Решимость покинула ее. Наступила абсолютная апатия. Женщина так готовилась к этой встрече, репетировала каждое слово, представляла, как Микис испугается, если она всем расскажет, что он никакой не художник, а просто удачливый мистификатор. Елена ждала грандиозного результата от этого разговора, который, возможно, во многом изменил бы ее жизнь. Она получила бы достаточно солидную сумму денег за свое молчание, вернулась бы в профессию, привела бы себя в порядок. О как много было планов. Но в какой-то момент все почему-то пошло не так, зачем-то она стала стрелять из пистолета, который, «одолжив» у своего любовника милиционера, взяла просто так, на всякий случай, попугать для пущего эффекта. Специально напоила милиционера и, пока тот спал, решила осуществить свой давно вынашиваемый план. Теперь, придя в себя, Елена жутко жалела, что потеряла столько времени на дурацкие разговоры и пикировку. Почему сразу не призналась, что пришла за деньгами? А теперь при посторонних у нее уже не получиться вырвать у этого самодовольного хвастуна то, за чем сюда явилась.

С чувством сапера, обезвредившего мину, Микис подошел к монитору и увидел Анжелу.

«Мама, дорогая, да что же еще случилось?! Ей-то что нужно?»– мгновенно забыв о недавнем экстриме, недовольно пробурчал он. Этот еще один нежданный приход тоже не сулил ничего хорошего. Опять решила уйти от мужа, опять будет выяснение отношений и обязательно целый ворох неприятных новостей. А тут Елена. Да-а, ничего не скажешь, организовал тихий вечерок наедине с самим собой.

– Открываю, – сказал он в микрофон и с улыбкой повернулся к двери.

Анжела не вошла, а буквально впала в дверь, еле сдерживая накопившиеся за сутки эмоции. Микис вспомнил, что на презентации она не проронила ни слова, мрачно сидела за столом, обидевшись, что он не сел рядом с ней, а общался с Мариной, которая Анжелу всегда безумно раздражала.

– Почему у тебя все телефоны отключены? – с порога завелась Анжела, протараторив это в таком темпоритме, как будто они уже часа два выясняют отношения на повышенных тонах и она на секунду вышла в другую комнату, а вернувшись, продолжает давно начавшийся разговор.

– Я обзвонилась, везде сплошные автоответчики. Нашел время уединяться. Ты решил меня еще больше разозлить? Мало того, что вчера я, как последняя дура, сидела одна и наблюдала твои душещипательные объяснения то с Мариной, то еще с какими-то тетками. Ирка-секретарша позиционировала себя хозяйкой вечера, «королева бала», мама дорогая! С ума сойти можно!

И вообще, ты точно ненормальный! Зачем тебе все это надо было, никому не понятно. Что ты там нес про Пушкова? Написал и написал книгу. Достаточно! Нет, тебя понесло рассказывать пикантные подробности, почерпнутые из общения с твоими муниципальными подружками. Впарил-таки журналистам свою любимую байку про баню, в которую надо идти с Пушковым, хоть из гроба поднимись. Отличный вклад в его предвыборную кампанию…

В какой-то момент Анжела поняла, что монолог явно затянулся, а она пришла сюда вовсе не для того, чтобы произносить пламенные речи. Надо обсудить целый ворох проблем. Микис же, безуспешно пытавшийся найти секундную паузу в тираде Анжелы, наконец воспользовался легким замешательством и приветствовал ее:

– Здравствуй, Анжела! Вот мы тут… с Леной… рады видеть тебя! Ты ведь помнишь Лену? – сказал он подчеркнуто радушным тоном, в душе злорадствуя, что Анжеле видеть Лену еще неприятнее, чем ему самому.

Дама, влетевшая, как разъяренная фурия, пробежав глазами по комнате, вдруг наткнулась взглядом на Лену. Мгновенно оценив ситуацию, моментально примерив несколько масок и выбрав для себя образ добросердечной хозяйки, мило запричитала:

– Леночка! Рада вас видеть. Вы нас совсем забыли, что непростительно некогда близким друзьям!

– А я и не знал, что вы были дружны, – не без ехидства заметил Микис.

Анжела, не обратив внимания на выпад Микиса, стала изучающее разглядывать Елену, словно ей представилась возможность подробно рассмотреть некое ископаемое. Зрелище, надо сказать, было достаточно жалким. Неуклюже ютящаяся в шикарном кресле, неухоженная, перепуганная и вконец захмелевшая, бывшая соперница могла вызвать только чувство сострадания. Анжела возвышалась над ней символом благосостояния, женщины, умеющей построить свою жизнь, умудряющейся извлечь выгоду из любой жизненной ситуации. Главным достоинством Анжелы был огромный бюст совершенно неестественных размеров, за что к ней навсегда прикрепилось прозвище «говорящая грудь». Умри, точнее не скажешь! Невысокая, достаточно изящная фигурка Анжелы казалась позаимствованной у другой женщины: видимо, при раздаче частей тела произошла какая-то путаница. Обладательницу всех этих прелестей несоответствие ничуть не смущало. Она всегда носила обтягивающие кофточки, всячески привлекая к себе внимание представителей противоположного пола. Именно благодаря своим достопримечательностям лет десять назад Анжела и познакомилась с Микисом, который, потрясенный столь необыкновенными формами, зачарованно пошел за ней аж в женский туалет (причем понял это только на выходе из помещения, где произошло знакомство и обмен номерами телефонов). Справедливости ради, следует заметить, что туалет этот находился в месте более чем приличном. Если не вдаваться в подробности, то можно сказать, что Микис познакомился со своей подругой в консерватории, куда заглянул ради встречи с потенциальным клиентом, оказавшимся большим ценителем симфонической музыки. Анжела же и в самом деле была почитательницей классики и завсегдатаем Большого концертного зала.

Во время последующих встреч о музыке они не говорили (понятное дело!) и, вообще, разговаривали мало. Постепенно страстные свидания сменились крепким деловым партнерством. Однако в каком бы направлении ни развивались их отношения, Анжела всегда умудрялась быть первой, единственной и незаменимой в каждом своем новом качестве. Мало-помалу она стала вести все финансовые дела Самсонова и, конечно, была посвящена во все тайны «творческого процесса» модного художника.

Практичная Анжела сразу правильно оценила ситуацию. Она даже почти не удивилась, увидев разбитые каминные часы и валяющийся на полу пистолет. Значит, грохот, который она слышала, подойдя к двери, все-таки был выстрелом. Ну что ж! Это чувство ей хорошо знакомо. Она и сама много раз испытывала непреодолимое желание пристрелить Самсонова, но под рукой никогда не оказывалось ничего огнестрельного. А Лена молодец, запасливая оказалась. Анжела прекрасно понимала состояние неудачливой художницы, мотивы ее поведения и догадалась, что спровоцировало ее появление в этом доме. В недавно изданной книге Самсонова «женские» истории были здорово смикшированны, насколько это вообще было возможно. По сравнению с реальным образом в книге ее герой представлен просто бесполым евнухом. Правда, поначалу Микис хотел рассказать обо всех и все, как было. Однако та самая, не любимая Анжелой Марина и сдружившаяся с ней журналистка Саша, писавшая книгу, все-таки убедили его, что настоящих романтических историй у него не было, а физиологические пересечения изо дня в день с разными дамами описать, конечно, можно, с условием, что опубликовано это будет лет через двести. Пока же все живы, такая информация славы ему не добавит, а то негативное, что витает в обществе, перейдет в убеждение. Однако он настоял, чтобы некоторые истории были упомянуты, но, конечно, в его интерпретации. Так талантливая художница Лена стала глупенькой парикмахершей.

«Нельзя ее оставлять здесь, – подумала Анжела. – Надо отвезти девушку домой. Сама она не доберется, да и поздно уже». Вслух же спросила:

– Лена, мне кажется, вы себя неважно чувствуете. Наверное, серьезный разговор у вас сегодня уже не получится. Может, перенесем его на завтра?

Небольшой тайм-аут был необходим и по причине, связанной с поздним визитом Анжелы в особняк на Успенском шоссе. Сегодня вечером ей позвонил самсоновский «негр», карикатурист Викентий, возмущенный тем, что в книге, для которой Микис заказывал у него рисунки, не упомянуто его имя. Опять получилось, что рисунки принадлежат Самсонову. Роковая книга какая-то! Сколько интервью направо и налево он раздал, а вот этот небольшой кирпичик, вышедший пятитысячным тиражом, всколыхнул такие страсти. Неужели из-за этого камня прорвется железобетонная стена огромной плотины, возведенной более десяти лет назад и казавшейся не просто надежной, а незыблемой?

Лена устало посмотрела сначала на Анжелу, затем на Микиса и смогла выдавить из себя только жалобное:

– Я хочу домой…

– Отвезешь ее? – спросил художник Анжелу.

– Ну уж нет. Поехали вместе. Во-первых, я не знаю, где Лена живет, а во-вторых, возможно, ее придется на себе тащить. Посмотри, она же почти в полуобморочном состоянии. К тому же мне надо с тобой поговорить. Надо решать, что делать с Викентием, – говорила Анжела, помогая при этом Лене подняться с кресла. Та как-то вяло и безуспешно попыталась отреагировать на имя Викентия, но сил не хватило, она совсем сникла, но все же смогла встать на ноги и нетвердой походкой подойти к шкафу, чтобы надеть свое пальто.

Осмотревшись вокруг, Анжела увидела на полу пистолет. Подняла его, сунула в сумку, оставленную Леной на кресле. Убедившись, что ничего не забыто, подошла к Самсонову.

– Ему-то что опять надо? – риторически спросил Микис, помогая гостье надеть пальто, после чего Лена попросила открыть дверь, чтобы немного отдышаться на свежем воздухе. Микис по своему обыкновению сразу из дома выйти не мог, всегда что-нибудь искал – ключи, мобильный, бумажник.

– Все то же. Зря ты с ним вообще связался, – нетерпеливо ожидая окончания всех сборов, резюмировала Анжела.

– Знаешь, на Викентия у меня сейчас уже здоровья не хватит. Давай об этом завтра. А на сегодня мне и одного непризнанного таланта уже по ноздри.

– Какие мы впечатлительные! Ну смотри… Дело вообще-то срочное. Ты денег-то ей дал? Хоть сколько-нибудь?

– Да ты знаешь, ЧТО она требовала? Ничего не дам, а то начнешь, а потом не отобьешься, – решительно отрезал Микис.

– Ну и зря. Ты всегда забываешь, что скупой платит дважды. Когда-нибудь именно на этом ты и сгоришь! Надо дать хоть немного, и человек уже морально связан. Интеллигентные люди, они ведь совестливые. У них куча комплексов – вины, благодарности. Впрочем, тебе это долго объяснять.

– Ладно. Могу дать двести долларов. Больше просто нет, – недовольно пробурчал Самсонов, достав две купюры из внутреннего кармана куртки, которую только что надел. – Сейчас-то зачем это надо? Она даже расписку не сможет написать.

– Ну ты и жмот. Давай сюда. Сегодня двести, а завтра отвезешь ей тысячу, выслушаешь все претензии – пусть выговорится. Возьмешь расписку, что деньги получила, и дело будет закрыто.

Увидев, что Лена уже открывает входную дверь, Анжела, ловко выхватив из его рук зеленые бумажки, направилась вслед.

– Мы потихоньку пойдем по аллее, проветримся. Догоняй, – бодро бросила она на ходу и выскочила за дверь.

Выпроводив дам, Микис живо спустился в гараж, расположенный в подвальном помещении дома, завел машину и в считанные минуты был на аллее. Хотелось как можно скорее закончить всю эту интермедию. До самого дома Елены (минут 30) ехали молча, каждый думал о своем. Вот и улица Ивана Сусанина.

– Не хотела бы я жить на улице имени Ивана Сусанина, – неожиданно сообщила Анжела.

– А на улице Ленина лучше? – спросила Елена. – Сусанин только врагов в дебри заводил… Вот у этого подъезда останови, пожалуйста.

– Да помню я, где ты живешь, – подкатив прямо к дверям, сказал Микис.—

Может, тебя проводить?

– Нет. Спасибо. Я сама.

– Я завтра позвоню, и мы обо всем договоримся, – сумел выдавить на прощание Самсонов.

Она только махнула рукой и скрылась за дверью.

– А позвонить и решить все вопросы действительно надо. С ней что-то происходит, и в таком состоянии она может оказаться совершенно непредсказуемой, – проговорила Анжела.

– Уже оказалась. Непредсказуемей не бывает. Чудом просто не убила, – проворчал Самсонов. – А теперь давай рассказывай, что там случилось, или твой Владислав Маркович опять в Испанию улетел?

– И случилось, и улетел. Только проводила – и сразу к тебе, а здесь веселье в полном разгаре. Накаркала твоя Марина: «Придет день расплаты», «Так долго не может продолжаться», «Надо нормально работать», «Сколько можно тусоваться?»…

Когда машина уже отъезжала от подъезда, на первом этаже дома зажегся свет. Анжела подсознательно отметила про себя, что Лена живет на первом этаже в первом подъезде дома, торцом выходящим на дорогу.

– Марину-то хоть оставь в покое. Я уже не виделся с ней месяца два, – устало сказал Самсонов, а про себя подумал, что ему надо срочно предпринять нужные действия, чтобы восстановить ускользающие в никуда отношения с Мариной. Эта женщина ему необходима. Она всегда была одним из тех спасательных кругов, которые появлялись возле него накануне какого-нибудь жуткого катаклизма. Гибель казалась неизбежной, но рядом вовремя появлялся «спасательный круг», и Самсонов оставался на плаву.

– Значит, так… Звонил Викентий. Утверждает, что ты его избегаешь: работы использовал, а денег не заплатил. Сказал, что найдет на тебя управу. Каким-то образом он познакомился с Гниловым. Теперь вместе заваривают против тебя кашу.

– Не обращай внимания. На него периодически накатывает. Он абсолютно зависит от меня, но при этом дико завидует. Кому еще нужен этот алкоголик? Его счастье, что встретил меня и теперь имеет хоть какие-то средства к существованию. Не хочу, чтобы он приезжал в мой дом. Ладно, разберусь с ним. Это не проблема, вернее, не самая большая проблема.

– Разбирайся как можно скорее. Какая-то тревожная ситуация складывается – Викентий, Елена, Гнилов. Это только за один сегодняшний день, а что будет завтра?

– Сама не каркай. Завтра все будет нормально.

Действительно, следующий день прошел как обычно. Анжела уехала часов в 11 или 12, когда он еще спал. Часа в три дня она, правда, позвонила ему и сообщила таинственным голосом, что все очень удачно сложилось, она дала Лене денег и вообще теперь знает, как вывести эту неудачницу за черту жизненного пространства Самсонова, чтобы та больше не устраивала подобных сюрпризов. Микис тогда был очень занят: приехал заказчик из Самары, и он не мог расспросить подробно, о чем именно теперь можно не беспокоиться. Потом закрутился, а вечером они с Гладьевым поехали на презентацию клипа и день рождения модной в этом сезоне попсовой звезды.

Домой вернулся поздно. На следующий день опять заказчики, потом телевизионная группа… Жизнь продолжила свою дистанцию, и Самсонов думать забыл о Лене Макеевой, во всей этой текучке даже не поинтересовавшись, как все-таки Анжела разрулила с ней ситуацию. В мозгу осело, что все в порядке, а подробности ему были совершенно не интересны.

Пока Самсонов вместе с неожиданно нагрянувшими милиционерами шел в гостиную, события последних нескольких дней шаровой молнией прокатились по его памяти. Не очень уверенно устраиваясь на диване, блюстители закона с интересом оглядывались вокруг. Когда же капитан раскрыл папку с какими-то записями, Микиса будто током дернуло. Он вспомнил тот давний разговор с Анжелой, порадовавшейся, что она «знает, как вывести Лену за линию его жизненного пространства».

– Боже! Она что, решила это сделать буквально? – Внезапное озарение пронеслось у него в голове. – Адрес ей известен. Неужели у нее хватило ума «заказать» эту несчастную?! Идиотка! Как она могла?

Начнется расследование, копание в грязном белье. Всплывут истории, совсем не предназначенные для чужих глаз и ушей. Пронюхают журналисты – будет скандал, который мне совсем не нужен. ТАКОЙ скандал никому не нужен. Тогда и меня могут заподозрить, и доказывай, что ты не верблюд и никого не убивал…

Холодок ужаса пробежал по спине Микиса, но выражение лица ничем не выдало его тревогу.

Он сел в кресло напротив незваных гостей, всем своим видом демонстрируя готовность помочь следствию.

Его спросили, как давно он знаком с Еленой, какого рода отношения у них были, как часто виделись, для чего она приходила в последний раз?

Эти вопросы Самсонов уже предвидел и спокойно объяснил, что когда-то жил с этой женщиной. По-житейски расстались из-за ее невозможного характера, так как она ревновала ко всему, что движется и не движется. Надо сказать, что Лена всегда была неадекватна и непредсказуема. Около месяца назад ни с того ни с сего свалилась, как снег на голову, с претензиями будто бы только вчера расстались. Видимо, у нее было именно такое ощущение: она даже не заметила, как пролетели десять лет после их расставания. Словом, нашла время и место, чтобы сообщить, что он сломал ей жизнь, что она из-за него навсегда разочаровалась в мужчинах, говорила, что не хочет жить.

Затем у Самсонова, естественно, поинтересовались, где он был с 13 до 14 часов дня.

На что он ответил, что был дома и это может подтвердить его секретарь Ирина. Про себя же подумал, что не помнит, когда она пришла на работу. Она часто опаздывала минут на 15–20, и собственно, в данной ситуации это большой роли не играет.

– А почему она пришла к вам через столько лет?

– Хороший вопрос. Если бы я не знал Елену, у меня бы он тоже возник. Как я уже говорил, она человек очень импульсивный, характер неуравновешенный, взрывной, решения принимает под влиянием минутного настроения, а тут прочитала мою книгу, где упомянута, причем довольно подробно. Я вспоминал о ней очень тепло. Возможно, она решила, что можно вернуть прошлое. Не знаю. Мне трудно понять женскую логику.

– Может быть, она что-то требовала от вас, угрожала?

– Угрожала? Да с чего бы это? Зачем ей мне угрожать?

– Вы же говорите, убитая была совершенно непредсказуема и ревнива, а на почве ревности женщины на многое способны.

– Да нет же, – чувствуя что заходит в тупик, проговорил Самсонов. – Ей просто хотелось сделать мне больно, чтобы я мучился тем, что якобы сломал ей жизнь.

– И всё? – изучающее глядя на Самсонова, спросил капитан.

– И всё, – уверенно ответил Микис.

– Странная женщина, – подытожил Власов.

– Здесь с вами трудно не согласиться, – подтвердил хозяин дома, надеясь, что основные рифы разговора остались позади.

– Скажите, а откуда она узнала ваш адрес. Бывала в этом доме? Вы ведь недавно здесь живете? – начал капитан «подкапывать» под Микиса с другой стороны.

– Вот уж не знаю. Все так быстро произошло. Я не успел спросить.

– А что же помешало?

– Приехала моя подруга, и мы вместе отвезли Елену домой. Она, знаете ли, выпила. Правда, совсем немного, но, видимо, для нее этого оказалось достаточно. Кроме того, ей трудно было бы добираться в позднее время на автобусе. Впрочем, в любом случае я отвез бы ее домой.

– А подругу не Мариной зовут? – испытующе глядя на Самсонова, спросил милиционер.

Микис выдержал этот взгляд и сказал:

– Нет, Анжелой.

Внешне он был спокоен, но в душе поднялась самая настоящая паника. Неизвестно, что там с Анжелой? Натворила она что-то или ничего не творила? Откуда они знают про Марину? Как это получается, что в круговорот событий затягиваются все новые и новые люди? Кого еще они могут упомянуть?

– Я не понимаю, а при чем тут какая-то Марина? – не выдержав, спросил Микис.

– Не какая-то, а Плесова Марина Сергеевна. Вы знакомы? – спросил капитан, разглядывая листок бумаги, лежащий перед ним.

– Да, конечно. Мы, правда, давно не виделись, но знакомы много лет. А какое отношение имеет Марина к Елене? – искренне удивился Самсонов.

– Мы еще не общались с Мариной Сергеевной. Но ее номер телефона в числе других нашли в записной книжке убитой.

А на отдельном листке бумаги возле телефона были выписаны номера, по которым она, по всей вероятности, звонила в последнее время. От этого листка оторван клочок, на котором был записан и ваш адрес. Видимо пострадавшая Макеева звонила по вашим знакомым, чтобы узнать его.

– И многим она звонила? – попытался уточнить картину битвы Самсонов.

– Это нам еще предстоит выяснить, – привычной фразой уйдя от ответа, подытожил беседу следователь.

Его молодой коллега, который весь разговор сидел, безучастно уставившись в одну точку, вдруг проявил признаки жизни и, поднявшись с дивана, направился, но не к выходу, а в противоположную сторону, к камину. Там довольно пристально пытался что-то разглядеть на каминной доске, затем присел на корточки и начал шарить на полу. Не успел Самсонов возмутиться бесцеремонностью гостя, как молодой человек поднялся. В руке он держал какой-то маленький предмет.

– Так вы говорите, что Макеева никак вам не угрожала? – спросил он, упаковывая пулю от пистолета Елены в пакетик Самсонов не нашелся, что ответить на это, совершенно недоумевая, как могла пролежать эта несчастная пуля практически на видном месте целый месяц и почему никто ее не убрал. Неожиданная находка затягивала его во всю эту неприятнейшую историю, как в воронку, с такой стремительностью, что ему уже не хватало воздуха.

В этот момент дверь открылась, и в дом вошла секретарь Ирина. Она была несколько удивлена внеурочным появлением посетителей, но восприняла этот приход нарочито спокойно.

– А вот и мой секретарь Ирина Куропятникова, – представил ее Самсонов.

– Капитан Власов, стажер Щепкин, – отрекомендовался капитан.

– Госпожа Куропятникова, не могли бы вы припомнить, где находились вчера в это время? – без всяких объяснений спросил он.

– У меня рабочий день начинается в 13.00, и так же, как сегодня, я была здесь в это время.

– А в какое время вы встретились с господином Самсоновым?

– Ну, возможно, минут через десять. Когда я пришла, он принимал душ. Поскольку на 13.30 была назначена встреча, то к этому времени шеф уже успел привести себя в порядок и позавтракать.

– Понятно, благодарю за помощь, – обращаясь как бы ко всем присутствующим, сказал капитан. Затем, обернувшись к Самсонову, уже у самой двери он продолжил прерванный разговор. – Вы подумайте. Будем надеяться, что сможете вспомнить подробности вашей встречи с Макеевой.

И, пожалуйста, в ближайшее время постарайтесь надолго не отлучаться из города.

– Я что, подозреваемый? – с натянутой улыбкой спросил Самсонов.

– Нет, никто этого не говорил. Просто вы проходите свидетелем по делу об убийстве гражданки Макеевой. Понимаю, это неприятно, но так случилось, что вы виделись с ней накануне ее смерти, и мы надеемся на вашу помощь следствию. Так что, до встречи.

Закрыв дверь за непрошеными гостями и на ходу (чем вызвал ее явное неудовольствие) объяснив секретарю Ире суть происходящих событий, Самсонов решил срочно позвонить Анжеле. Впрочем, нет, сначала Марине. Анжела сейчас еще больше взбудоражит его. Для того чтобы разбираться с этим разрастающимся комом неприятностей, нужен надежный тыл. Именно Марина была человеком, способным обеспечить его. Ее поддержка всегда вселяла в Самсонова уверенность и спокойствие. Однако с чего начать и как построить разговор, Микис не знал. Они действительно давно не общались, и Марина была на него серьезно обижена. Это было не в первый раз. Раньше тоже конфликтовали, как правило, из-за бесконечно сменяющихся увлечений Самсонова. Но Микис по прошествии времени всегда звонил, и она вроде забывала его вероломство и моментально откликалась на просьбу о помощи: то интервью подправить, то написать что-то, то рассказать, как вести себя и что говорить во время телевизионного интервью. Марина была уникальной женщиной и прощала совершенно невозможные вещи, которые мало бы кто мог простить. Их первый и самый главный конфликт, основательно подорвавший открытость дальнейших отношений, инициировал Гладьев. Впрочем, справедливости ради надо заметить, что Микис тогда не стал сопротивляться и отступать от сценария своего друга. В какой-то момент он и сам стал тяготиться этими отношениями, и его свободолюбивая натура взбунтовалась. Самсонов пошел на поступок, после которого и он и Марина долгое время старательно избегали друг друга.

Отступление на несколько лет назад

Причины непростых взаимоотношений Микиса с Мариной так сразу и не сформулируешь. Ни он, ни она старались не вспоминать неприятные моменты, столкновение самолюбий, неделикатные дея-ния, на которые Самсонов был мастер.

Но взаимоотношения и обстоятельства жизни – это лишь результат поступков самих люди. От того, с кем живешь, с кем дружишь, кому доверяешь, зависит многое. Влияние происходит на уровне подсознания, но логика действий выстраивается так, а не иначе, вследствие чего в результате происходят различные перемены, изменяются взаимоотношения, окружение, судьба наконец. У Самсонова тоже был не то чтобы режиссер, но во всяком случае некий корректор его судьбы по имени Святослав Гладьев.

Отличительна черта этого человека – эдакая демонстративная нелюбовь к неудачникам. И не потому, что он боялся этого вируса. Ему, признанному мэтру, известному сценаристу, опасаться чего-либо было просто смешно. Он снисходительно презирал тех, кто не был успешен в своей жизни, но при этом не особенно любил и тех, кому везло, как ему казалось, сверх меры.

Сознание того, что он талантлив и удачлив, с годами распрямило спину, дало горделивую осанку и умение высказываться афоризмами, которые другие потом начинали цитировать и воспринимать как мудрые жизненные рецепты.

Он всегда был востребован, как бы ни менялись времена. Общественные катаклизмы начала девяностых выбили из седла многих драматургов, его собратьев по перу. Все так стремительно менялось, что они как-то разом замолчали, не зная, как и что формулировать дальше. Была потеряна система знаков, где должность «младший научный сотрудник» определяла образ жизни до самой смерти. Новую систему невозможно было ни придумать, ни понять.

Святослав не рефлексировал по этому поводу, не ударился в политику, как это сделали многие. Сибарит и бонвиван, он загодя почувствовал нарастающий вал светских тусовок, для пребывания в которых необходимо иметь известное лицо и сиюминутную востребованность. Все это давало только телевидение. И Гладьев двинул туда. Импозантность и острый ум быстро принесли ему славу известного телеведущего и светского льва.

В своих дружеских привязанностях Гладьев был весьма избирателен. Просто так он дружбу не водил. Человек должен был стать полезным ему и подчеркивать его, Гладьева, достоинства, особенно те, что не очень заметны на первый взгляд. Не случайно судьба свела его с модным, преуспевающим художником, обладающим не только способностью находить богатых клиентов, но и возможностью с полувзгляда покорять женские сердца.

Благодаря своей, как считали многие (особенно те, кто не привык лицезреть святые лики), иконописной внешности и необычному сочетанию спокойствия со стремительностью, художник Микис Самсонов уже давно снискал себе заслуженную славу московского донжуана. Он, как бы невзначай, поддерживал ее, раздавая бесконечные интервью не только для известных журналов, но и для самых немыслимых изданий, рекламирующих, скажем, ванны и унитазы, эпиляцию и тату-макияж. Главное, чтобы было написано много и проиллюстрировано совместными фотографиями с мировыми знаменитостями и большими портретами его самого, такого красивого, романтичного, с загадочным взглядом, скользящим над толпой куда-то в вечность.

В свои неполные пятьдесят лет Микис выглядел очень моложаво, и шестидесятилетний Святослав чувствовал себя рядом с ним эдаким, хотя и слегка поседевшим, плейбоем, но энергетически необычайно заряженным молодостью, которая не отступит и продлится еще очень долго. Они часто появлялись вместе на светских тусовках, источая флюиды успеха, славы, покоряя своей стильностью, вовсю кокетничая с наиболее красивыми и молодыми дамами, иной раз приглашая их на свой праздник жизни, но очень ненадолго. У друзей было что-то вроде негласной договоренности – никого в свое сердце не пускать. Это и делам мешает, и дружбе не на пользу, и в конце концов, может разрушить устоявшийся уклад жизни, который обоих устраивал.

На самом деле, по большому счету, никакого праздника, конечно, не было. Скорее, суета и иллюзии, которые оба умели создать, что, возможно, и сближало их прежде всего. Вне иллюзий оба были одиноки, хотя имели детей и вроде бы близких женщин, обоих точила душевная усталость. Изнутри согревал только неугасающий огонь честолюбия и тщеславия, но разве разожжешь костер славы без этого огня?!

Помимо обязательных светских тусовок, хотя бы раз в неделю Гладьев с Микисом вместе ужинали. Могли заехать в молодежный клуб «Бункер» на Тверской, а могли поехать в «Ностальжи», дабы подтвердить свою блистательность. Все зависело от настроения.

Это началось четыре года назад. В один из вечеров была запланирована подобная вылазка, и Гладьев названивал Микису по всем телефонам. Дома был включен автоответчик, а по мобильному телефону сообщали, что абонент недоступен.

– Что значит недоступен? Вот договаривайся с таким говнюком. Опять с какой-нибудь задрыгой-журналисткой балаболит, и гори все огнем. Где он только находит этих бездарных баб, бесконечно пишущих о нем.

Пунктуальный Гладьев был раздражен, планы на вечер рушились из-за какого-то мальчишки, возомнившего о себе невесть что.

– Небось в глубине души обижается, что не приглашаю его в свою передачу. А сам или забудет или опоздает, – кипел желчью Святослав. – Или придет и втравит в какую-нибудь глупость, как недавно в прямом эфире на радио.

Услужливая память подбрасывала в топку разгорающейся злости неприятные воспоминания. Впрочем, если откровенно, то в конфликте на радио Микис виноват не был. Шел прямой эфир с каким-то банальным трепом и розыгрышами знакомых. Позвонили Гладьеву, разыграли того, сказав, что Микис заказал столик, оставил девушку за этим столиком, а сам убежал по делам. Хозяин требовал, чтобы Гладьев заплатил 300 баксов и забрал девушку, которая уже плачет. Святославу розыгрыш понравился, и он так расчувствовался, что, подъехав на радиостанцию, решил разыграть своего собрата по перу и соседа по лестничной клетке, известного писателя и автора серьезных телевизионных эссе Мазепова. К сожалению, последний не только не имел чувства юмора, но даже не подозревал о существовании такового. Ситуацию усугубил тот факт, что Мазепов с необычайной серьезностью относился к собственной персоне и на ритуальный вопрос «Как дела?» начинал подробно на него отвечать. И на этот раз он стал рассказывать, какие копейки ему платят на телевидении, какие недоумки и жлобы там его окружают, называя фамилии и должности этих самых жлобов. Как все творческие люди, Мазепов обожал поговорить, абсолютно не интересуясь реакцией собеседника, а тем более его высказываниями. Он сразу узнал Гладьева и, страшно гордый своей проницательностью, не услышал его предупреждения, что разговор идет в прямом эфире. Всласть перемыв кости всему руководству на телевидении, Мазепов наконец осознал, что разговор носит не приватный характер и, обозвав Гладьева подлецом и негодяем, сказал, что больше не хочет его знать. Конфликт удалось замять с большим трудом, однако на следующий день одна из желтых газетенок со смаком поведала произошедшую историю широкой публике. Короче, эта головная боль продолжалась неделю, и организовал ее Гладьеву необязательный и легкомысленный Самсонов, с которым его когда-то свела судьба и сделала их заклятыми друзьями.

Мобильный телефон наконец перестал сообщать о недоступности абонента. На другом конце послышалось самсоновское пресловутое «алле-алле». Не давая вставить слова, он тут же затараторил: «Мой дорогой друг, не мог дозвониться до тебя. Мы в „Пушкине“. Ждем. Приезжай».

Раз «мы» – значит набрал уже целую свору. Ну конечно, он же собирался днем заехать на свою выставку, недавно открывшуюся, чтобы встретиться с легендой русского театра и кино и к тому же своей горячей поклонницей, а там, естественно, все эти его нестерпимые журналистки, писательницы, секретари, предприниматели с грандиозными проектами вечных двигателей. Пополнять эту дивную свиту Гладьев не собирался.

– Да пошел ты… – проникновенно рявкнул он в трубку, которую отшвырнул так, как будто никогда больше не собирался ею пользоваться.

Вечер был испорчен из-за босяцкой необязательности Микиса, точнее, из-за хаоса, который творится у него в голове и в жизни. И все же, как ни странно, но раздражение стало проходить. Что-то импонировало Гладьеву в этом человеке, и он даже мог это «что-то» сформулировать.

Дружеские отношения завязались случайно, но основательно, и произошло это буквально в один день. Много раньше описываемых событий какие-то дела привели Гладьева на Тверскую. Надо было встретиться с режиссером, обсудить направление поисков спонсоров на постановку новой пьесы в одной из антреприз. Разговор вышел пустой, не приведший ни к какому решению. Настроение было подавленное. Все складывалось не так, выплескивалось из рамок устоявшейся жизни и отношений. К тому же жуткий душевный дискомфорт из-за вчерашнего ультиматума Любы, любимой женщины, если конечно Святослав вообще способен на такое чувство, как любовь. После смерти жены, которую Гладьев тяжело переживал, Люба как-то незаметно заняла место близкого человека, но спонтанные встречи перестали ее устраивать, и она поставила вопрос ребром: либо они становятся мужем и женой, либо расстаются.

Это было неожиданным поворотом в их отношениях. Гладьев считал, что именно эта женщина понимает, что он не такой, как другие. Он – Художник, а не какой-нибудь служащий банка и не может связывать себя никакими узами и обязательствами. Она не поняла, что официальная фиксация брака разрушит в нем всякие чувства.

В свое время он уже состоялся как муж.

Теперь все. Он должен быть свободен. Как ни тяжело, но Гладьев выбрал разрыв. Другого и быть не могло. В конце концов, сколько еще таких Люб будет в его жизни и нужно быть распахнутым навстречу потрясающим сюрпризам судьбы. Он не хочет и не будет жениться ради того, чтобы в старости было, у кого стакан воды попросить.

У него этой старости просто не будет, он…

– Приветствую вас, дорогой друг, – неожиданно прервал его размышления какой-то знакомый голос.

Гладьев очнулся, и вяло ответил на приветствие, не замедляя шага. Ему не хотелось вступать в необязательный диалог, надевать узнаваемую маску, но знакомец вдруг отбросил светский барьер ритуального трепа и вдруг сказал:

– Слава, никакие расставания не стоят жизни. Я очень легко прощаюсь с женщинами. Да, в какой-то момент кажется, что земля уходит из-под ног, но надо пережить этот момент и сразу забыть, включившись в абсолютно другую ситуацию.

Действительно, как просто. Удивительно, что стоящий перед ним шапочный знакомый, модный художник, чьи картины и портреты раскупаются за баснословные деньги, оказался таким тонким человеком, вот так на улице ощутившим, какие именно слова нужны сейчас Гладьеву. Как удивительно точно угадал его состояние, а главное – причину.

Микис Самсонов, а это был именно он, продолжал, не останавливаясь:

– Слава, я приглашаю вас к себе в мастерскую. Попьете чаю, посмотрите мои работы. Поговорим… У меня есть кое-какой опыт общения с женщинами. Может быть, что-то вместе и придумаем.

Неожиданно для себя Гладьев охотно принял приглашение, и они направились в мастерскую Самсонова. Идти далеко не пришлось, поскольку встретились они у подъезда дома, в котором она размещалась до переезда в загородный дом на Успенском шоссе.

В тот вечер Святослав почувствовал себя школьником. Он с огромным интересом слушал женские истории Микиса и фиксировал про себя, какой из сюжетов может ему пригодится. Он никогда не забывал о своей профессии, где рано или поздно сгодится любая история. Потом, правда, он бросил это занятие. Не было никаких историй, никаких сюжетов. Увидел, захотел, получил. Дальше – вопрос времени. С кем-то дольше, с кем-то один раз – и ничего личного. Но какая уверенность в себе.

В более сложных случаях: соблазнить, войти в жизнь, стать необходимым и отойти в сторону, отбиваясь от назойливых притязаний, ничего не понимающих, предварительно сбитых с толку обещаниями и клятвами, дам. Психологическую драму из этого не состряпаешь. Однако какие удобные жизненные приспособления, какое знание женской психологии или, скорее, напротив – полное безразличие к каким-то надуманным женским особенностям, их капризам и переживаниям. Собственно они, женщины, получают то, чего сами хотят, а значит, именно этого и заслуживают.

Как бы то ни было, но судьба протянула Гладьеву руку помощи. Он понял, что в лице Микиса нашел идеального наперсника и компаньона в холостяцком времяпрепровождении. Удобного товарища, понимающего необходимость тонизирующего легкого флирта и, кажется, умеющего деликатно помочь в подчас сложном деле покорения женских сердец. Разумеется, не ради них самих, а только ради самоутверждения и подтверждения своей неординарности, а главное – избранности.

Микис тоже не планировал жениться. В какое-то время это было невозможно, поскольку он был женат и не думал разводиться, несмотря на то, что жена уже много лет жила в Америке. Самсонов был с ней обвенчан, к тому же имел сына и множество обязательств перед семьей, прежде всего финансовых, причем выполнял их неукоснительно. Такое положение дел защищало его от притязаний увлекающихся им женщин, которые скромно уходили в тень, понимая, что у такого, на вид основательного, семейного очага посторонним просто нет места. Когда же бывшая супруга все-таки настояла на разводе, он его особенно не афишировал, а потому последствия этого знаменательного события в его жизни не носили характера стихийного бедствия.

До какого-то момента Гладьев весьма иронично относился к кратким любовным приключениям Микиса. Несмотря на то что в глубине души он завидовал успеху у женщин и материальному достатку своего более молодого друга, его успокаивало, что все музы дорогого художника были, мягко говоря, странноваты. Микис тяготел к пышнотелым обладательницам рубенсовских форм постбальзаковского возраста, да еще и непременно маргинальных, во всяком случае по происхождению и воспитанию, но в результате жизненных катаклизмов, добившихся немалых успехов в бизнесе. Гладьеву бы и в голову не пришло хотя бы на миг очароваться бывшей буфетчицей еще советской государственной структуры, приторговывающей алмазами. В новые времена эта предприимчивая особа преобразилась во владелицу магазина модной одежды на Тверской и настолько преуспела в бизнесе, что на старости лет смогла запеть про первую любовь и даже записала несколько дисков. Гладьеву было смешно наблюдать, как эта тучная и безвкусно одетая дама повисала на Микисе, когда они встречались на светских тусовках, и висела на нем, как переспелая груша, до самого его ухода, а потом добивала художника по мобильному телефону, приглашая приватно продолжить вечер. Такой моветон был не для Гладьева. Его привлекали молодые, стройные, слетающиеся на Микиса как мухи на липучку и… достававшиеся Святославу.

Он пропустил момент, когда среди парикмахерш, перезрелых журналисток и артисток, увековечивающих свои интимные отношения с маэстро фотографиями в обнаженном виде для каких-то желтых газетенок и журнальчиков, среди солидных замужних матрон, чиновниц и бизнес-дам разного калибра появилась Марина. Оказалось, что Микис знаком с ней уже полгода, но в разговорах с Гладьевым о новой знакомой даже не упоминал.

Необъяснимое чувство тоски и беспокойства охватило Гладьева, когда вместе с Микисом он пришел на один из престижных светских приемов по случаю Нового года и там неожиданно столкнулся с Мариной. Самсонов с напускным безразличием представил их друг другу. Достаточно стройная и моложавая женщина, в возрасте от тридцати до сорока лет, производила приятное впечатление воспитанной особы. Родилась в известной семье и замужем была за высокопоставленным человеком. Это объясняло ее хорошие манеры, умение вовремя промолчать, умение внимательно слушать и слышать собеседника, ее доброжелательность и спокойную реакцию на чужой конфуз. Разговорившись с ней, Гладьев понял, что она хорошо образованна и умна. Все это было неожиданно. В окружении Микиса такие женщины не встречались, а если и появлялись случайно, то надолго не задерживались. Марина была из другой жизни, другого круга общения. В ней остро чувствовалась порода, и в своей породе она обладала редкой мастью.

Гладьев не стал ничего расспрашивать в этот вечер, но на другой день, когда они общались по телефону, все же спросил у Микиса, мол, кто да что?

– Соседка моя, живет в соседнем подъезде. Художник, искусствовед. Пишет для моих альбомов вступительные статьи. Работает экспертом в самом большом антикварном салоне Москвы, при этом публикуется во многих журналах, – неохотно сообщил Самсонов и под конец добавил. – Она подруга детства Макса Петракова. Росли вместе. Были соседями по даче.

Вот оно что! Вот и объяснение тоски и беспокойства. Опять этот Петраков. Когда-то они были с Гладьевым друзьями. Более того, Святослав состоялся как драматург и сценарист именно благодаря Петракову, известному режиссеру и давно признанному мэтру. Гладьев много писал, пьесы ставили во многих театрах, но чего-то в них не хватало, тонкости, что ли, недоставало, вкуса, глубины. И вдруг его сценарий выбирает сам Петраков. После их совместной картины признание нашло Святослава.

Тогда он был необычайно горд собой. Парень из глубокой провинции, с голодного хутора своим умом, своим талантом добился славы, встал на одну доску со знаменитым уже в пятом поколении Петраковым, которому небеса дали все: талант, внешность, происхождение. В глубине души, как и многие в кинематографическом мире, Гладьев считал, что если бы у него был такой старт, то уж он бы добился еще большего. К сожалению, жизнь так несправедливо устроена, что одному надо биться из последних сил, а другой получает от жизни все и еще ему бесконечно везет. Зависть разрывала драматурга на части, хотя он не признавался в этом даже самому себе.

Однако глубоко в подкорке накапливалось жуткое раздражение.

А потом у Святослава умерла мать. Как же она гордилась сыном, его творческой дружбой с Петраковым! Как была счастлива, когда Макс навестил ее, больную, говорил добрые слова. Она умерла через несколько дней после его визита, и Гладьев очень тяжело переживал ее уход. Три дня после похорон он не выходил из дома, а потом все же решил раствориться в толпе. Побродил по городу и как-то незаметно для себя пришел в Дом кино. Прямо на лестнице на него лавиной обрушился Петраков, искрящийся жизнелюбием и благополучием. Со своим неизменным: «Старик, пойдем, выпьем. У нас там большая компания», – он потащил Гладьева в ресторан.

– У меня мама умерла.

Но, казалось, Петраков не расслышал сказанное, и Святослав вновь повторил свою фразу.

– Я все прекрасно слышу и очень соболезную тебе. Но жизнь продолжается, и тебе в нее надо возвращаться. Идем, мы должны отметить нашу общую премьеру.

Обида и раздражение, накопленные годами, ударили Гладьеву в голову. Конечно, если бы умер кто-то из семьи Петраковых, так в стране уже объявили бы национальный траур, а тут умерла какая-то хуторянка, неграмотная женщина, которая и скорби, оказывается, не стоит. Он пошел вслед за Петраковым, подошел к столу, где сидела шумная и веселая компания, взял бокал и, когда все замолкли, мрачно сказал:

– У меня был друг. Я так считал. Сегодня я понял, что ошибался. – Выпил все до дна, не почувствовав даже вкуса напитка, поставил бокал и при полной тишине вышел из зала.

Обалдевший Петраков кинулся за ним.

– Слава, ты все по-дурацки понял, постой…

Но Гладьев, переполненный чувством морального превосходства, уже выходил из подъезда Дома кино. В чем провинились перед ним Петраков и все эти люди, он не мог объяснить. Ведь сам же пришел сюда, в одно из немногих мест Москвы того времени, где можно расслабиться, всласть наобщаться сразу со многими знакомыми, выпить наконец. Нет, он не хотел забыться в этом круговороте, ему хотелось, чтобы все выпали из заданного ритма своей жизни и с головой окунулись в его скорбь. Так не случилось, и самолюбие Гладьева было уязвлено. Он слишком серьезно относился к своей персоне, чтобы стерпеть и забыть такое невнимание.

После случившегося с Петраковым они не разговаривали 17 лет. Со временем общие дела и проекты опять свели их. Но это было общение вожаков разных стай, живущих по разным законам, но уважающих силу друг друга.

Для вожака Гладьева Мика Самсонов был как Маугли – эдакий большой ребенок, обласканный успехом и хранимый небесами, при крепкой деловой хватке, сбивающий с ног своей наглой стеснительностью. Благодаря этому качеству Микис обладал редким талантом общения. Он легко заводил знакомства и старался их поддерживать, раздаривая свои постоянно выходящие альбомы и календари с дарственными надписями. Общаясь, находил все новых и новых спонсоров для издания будущих альбомов, чтобы потом опять дарить их потенциальным клиентам и новым спонсорам.

Как-то, еще в самом начале его карьеры, Самсонова на одном из кинофестивалей представили Петракову. Тот был очень доброжелателен, обменявшись светскими любезностями, в ответ на приглашение Микиса посмотреть картины в мастерской в свою очередь пригласил зайти к себе в офис. На следующий день Самсонов прямиком в этот офис и отправился. Готовился к печати его первый альбом, и один из известнейших художников посоветовал поместить в него отзывы авторитетных людей страны.

Художника любезно приняли, выслушали просьбу, забрали слайды, и уже на следующий день помощник Максима Игнатьевича Петракова сообщил Самсонову, что он может прийти за готовым отзывом. Такая оперативность явно свидетельствовала о том, что Петраков оценил несомненный талант молодого художника и готов его поддерживать. Что и говорить, Петракова, очевидно, покорила незатейливость и прямолинейность поступков пока еще неизвестного художника, без всяких экивоков и полутонов. Пригласили зайти – он и пришел.

Микис испытывал несомненное чувство признательности к Петракову. Внутренне всегда очень робел в его присутствии, чувствуя себя мальчишкой рядом с мудрецом. Юношеский кураж прошел, и он ужасно боялся сказать в присутствии Максима Игнатьевича какую-нибудь глупость. Понятное чувство, если во взрослом состоянии не компенсировал недостаток образования и воспитания, потому что пропустил множество этапов в детстве и юности. Честно говоря, на самосовершенствование времени просто не оставалось. Светские тусовки – такая же тяжелая работа, как и любая другая, если ею заниматься изо дня в день, поддерживая шапочные знакомства, выискивая богатых клиентов.

Поэтому-то серьезные беседы на любые темы Микиса напрягали, и он радовался, когда подобные испытания заканчивались. Не было в нем природного любопытства и интереса к какому-либо творческому продукту, кроме своего собственного. Приятной беседа становилась только тогда, когда речь шла о нем самом.

С Гладьевым Микис почему-то не чувствовал себя неуверенно. Наверное, потому что для обоих беспечное времяпрепровождение без умных разговоров, сдобренное легким флиртом, было любимейшим занятием, так тонизирующим самоощущение.

Поначалу резкие отзывы Святослава о Максиме Игнатьевиче Микиса немного коробили. У него всегда была внутренняя установка – не говорить плохо об именитых людях. Он считал, что если человек нашел в себе силы сделать себе имя, то одно это достойно уважения. Видимо поэтому Микис часто попадал под влияние известных людей. Не всех, но Гладьева он считал мэтром, написавшим лучшие сценарии культовых фильмов, несомненно, умным человеком. В его устах развенчание Петракова звучало очень убедительно, ведь Святослав знал на какие клавиши давить. Он часто повторял:

– Да что ты так лебезишь перед этим павлином? Ты – известный дорогой художник, и всего ты добился сам. У тебя не было никаких подпорок, тебя не подстраховывали ни папа, ни дедушка. Настоящая гордость нации – такие как мы, из провинции, без роду, без племени, сами по себе. Самородки всегда крупнее и ценнее.

В конце концов установка Гладьева сработала, и Микис внутренне начал с ней соглашаться. Разве не правда, что уже давно он – не просто какой-нибудь провинциальный выскочка, а известный художник, даже член какой-то академии. Его именем названа звезда, да и титул князя, как ни иронизируй по этому поводу, не каждому встречному дают. Пожалуй, прав Гладьев: Микис и Петраков сравнялись.

Наш дорогой художник тут же расслабился, стал раздавать направо и налево интервью, в которых непременно, хотя бы косвенно, покусывал Петракова. Правда, поначалу имени не упоминал, однако позднее вошел во вкус, повсюду рассказывая немыслимые истории, где неизменно присутствовал Петраков, представленный в каком-то бледном свете. То на банкете Максима Игнатьевича не приметили, то попал он на один из банкетов только благодаря Микису, а так сидеть бы ему, сироте, одиноко в гостиничном номере далекой восточной страны и смотреть по телевизору какие почести воздаются его более молодому и более удачливому соотечественнику.

Как и следовало ожидать, отношения Микиса с Петраковым, мягко говоря, испортились. Известный режиссер просто перестал замечать художника, при встречах равнодушно скользил по нему взглядом и отходил в другую сторону. Микис забеспокоился: понимал, что его занесло, и теперь он выглядит как неблагодарная свинья. Однако Гладьев поддерживал его линию поведения, утверждая, что волкам время от времени надо показывать зубы. Это было не в характере Самсонова, но авторитет мэтра как-то успокаивал его.

Так бы все и продолжалось, но неожиданно для Гладьева в жизни Микиса появилась Марина. То, что благодаря ей у Самсонова с Петраковым могли бы наладиться отношения, стало безмерно раздражать нашего драматурга. Настораживало, что он не сразу узнал о появлении этой дамы и, возможно, уже пропустил кое-какие события, что, впрочем, было недалеко от истины. Недавно Микис получил приглашение на день рождение Ольги, жены Петракова, подарил ей ее портрет, кажется, был прощен и чувствовал себя от этого необычайно хорошо.

Святослав подозревал, что именно из-за Марины стали срываться, ставшие уже традиционными ужины с Микисом, что в это время он бывал где-то именно с ней. Значит, посещал и ее друзей, то есть, входил в круг, столь нелюбимый Гладьевым. Надо было что-то срочно придумать, и случай не замедлил представиться.

Марина – женщина на редкость доброжелательная и тонкая – при мимолетных встречах с Гладьевым чувствовала, что чем-то раздражает этого человека, что он относится к ней очень настороженно. Марина любила душевный комфорт, любила друзей и друзей своих друзей тоже. К тому же ей все больше нравился Микис, который все настойчивее входил в ее жизнь, чему она не могла не порадоваться. Ей захотелось разрушить стену неприязни, постоянно возводимую Гладьевым, и Марина решила устроить ужин для друзей Самсонова. Со всеми она была знакома, и они уже бывали в ее доме, кроме Гладьева, конечно, но ради него все и затевалось.

Жилище Марины разительно отличалось от многих современных квартир, напоминающих, скорее, своим «уютом» офисы. Здесь же были настоящий камин, подлинные картины, графика, фотографии замечательных людей, старинная мебель, лампы в стиле модерн – все создавало атмосферу накопленных из поколения в поколение и бережно хранимых семейных традиций, уважения к корням. Все говорило о художественных пристрастиях и прекрасном вкусе хозяйки. В центре гостиной стоял длинный стол с зажженными свечами, очень красиво сервированный и обильно заставленный чем-то очень вкусным. Чувствовалось, что Марина старалась придумать не совсем обычное, сделать гостям приятное и, конечно, произвести хорошее впечатление.

Уже все собрались. Пришел давний друг Микиса Петя Шапошников со своей бывшей женой и двенадцатилетним сыном.

Несмотря на то что у него уже давно была новая жена и маленький сынишка, с прежней семьей он поддерживал добрые отношения, встречаясь по выходным дням. Пришла и Саша Алябьева, журналистка, в то время уже начавшая писать с Самсоновым книгу о его жизни, и Маринины друзья Николаевы. Собрались ровно в семь, не опоздал, как ни странно, и сам Микис.

Ждали только маэстро, который, как положено, задержался, – проверенный способ обратить на себя внимание. Как всегда избитый прием сработал. Гладьева стали усиленно угощать, хозяйка засуетилась. Когда все успокоились, Марина спохватилась, что совсем забыла о приготовленном сюрпризе. Старая традиция, придуманная еще ее родителями, – закладывать в печеное не какие-нибудь бумажки с пожеланиями, а колечки, кулончики, означавшие «Счастье», «Удачу», «Любовь», «Богатство». Марина удивляла сегодня грузинской кухней, и сюрпризы надо было искать в хачапури. Все оживленно расхватали кусочки, сулившие подтверждение собственной удачливости.

– Было бы хорошо, если бы что-то досталось Гладьеву, – загадала Марина. Но вскоре выяснилось, что почти все сюрпризы осели в семействе Шапошниковых.

– Надо же, и здесь он преуспел, – подумал Микис и как-то по детски расстроился, что ему ничего не досталось.

Гладьева тоже царапнуло, что удача публично его проигнорировала. Вот Шапошникова даже в шутку не обошла: ему досталось «Богатство». Да он за что ни возьмется – все превращается в золото. Самый модный архитектор, начал издавать журнал – отзывы наилучшие, магазин открыл – опять высший класс. Мало ему «Богатства», так его бывшей жене выпала «Удача», а малышу «Любовь». Только «Счастье» досталось семье Николаевых.

Все стали живо обсуждать небывалое везение Шапошниковых. Расспрашивать о новом магазине мужской одежды бизнес-класса, хвалить его журнал. Пока Петя рассказывал историю одного банкира, который заказал Микису картину для своего кабинета, а потом решил заплатить лишь половину обговоренной суммы, Марина лихорадочно соображала, как бы все-таки уравновесить ситуацию, чтобы всем сестрам досталось по серьгам удачи. Ну конечно! Серьги! Она заспешила на кухню, прихватив в прихожей лежавшие там сережки, быстро вымыла их и по одной заложила в приготовленный десерт – горку эклеров. Когда она зашла в гостиную с блюдом, Петя Шапошников как раз завершал свое повествование.

– Я такого никогда не видел. Заказчик бросил Мике довольно увесистый кирпичик, а тот, не моргнув глазом, небрежно оттолкнул его щелчком и говорит: «Знаешь, дорогой, если у тебя такие проблемы и тяжело заплатить сумму, о которой мы договаривались, я тебе эту картину дарю». Встал и ушел. В результате банкир заплатил все по полной программе, но ведь какой был риск.

«Да, красивый жест, но вот что странно – рассказывают о художнике, а кажется, что речь идет о брокере», – грустно подумала Марина, но вслух загадочно объявила:

– Еще одна попытка найти свою удачу, – и поставила тарелку с эклерами перед Гладьевым.

– Хорошо бы все проблемы решать таким способом, – заметил Микис, взяв пирожное, но очень быстро понял, что опять ничего не досталось, и это его здорово раздосадовало.

Зато Святослав почувствовал, что наткнулся на что-то явно несъедобное. Он чинно взял салфетку, что-то вытащил из крема и, протерев это что-то, увидел бриллиантовую сережку.

Он тут же решил, что здесь какой-то подвох. Просто так люди бриллиантами не разбрасываются, уж он-то знает. Сразу вспомнилась попавшая в газеты история, довольно подробно и красочно расписанная журналистами, после которой на него стали косо поглядывать в кинематографическом сообществе. За глаза осуждали, но ведь никто из них не тратил столько душевных сил и времени на двух спивающихся стариков, скрашивая им последние годы жизни. Да, было дело, принял за хлопоты в дар какое-то там маленькое колечко с бриллиантом и квартиру. Но он находился рядом, хоронил их и справедливо был вознагражден. Эту квартиру мог получить любой. Они ее и Микису предлагали, когда тот привел адвоката, чтобы спасти кумира пятидесятых от тюрьмы за случайное убийство под влиянием все того же алкоголя, который в конце концов и свел бывшую кинозвезду в могилу. Адвокат защищал легендарного актера бесплатно, но зато сделал себе имя на этом процессе. Нет-нет. Никто ничего просто так не делает. И эта милая, такая светская, такая доброжелательная женщина на самом деле вовсе не такая уж бескорыстная и очаровательная, и это надо объяснить Микису, который, кажется, размяк в убаюкивающей атмосфере, чувствует себя комфортно, выглядит каким-то домашним. Пожалуй, пора напомнить ему, что надо заехать еще на одно чествование и здесь задерживаться не стоит.

Гладьев не уставал нахваливать все, что откушал за столом, поддержал беседу с Сашей Алябьевой о несостоятельности телевидения и с удовольствием послушал стихи Николаева. Вдруг он заторопился, как бы только сейчас вспомнив о том, что ему надо успеть побывать еще в одном месте. Стал прощаться, продолжая нахваливать ужин, и несколько бесцеремонно напомнил Микису, что тот должен отвезти его.

– Это ненадолго. Надо отдать долг вежливости. Мы постараемся вернуться, – пообещал Самсонов, и они удалились.

По мнению хозяйки, вечер был скомкан, но оставшиеся гости вроде бы и не заметили этого, беседуя о современном архитектурном дизайне. Тема оказалась очень актуальной. Николаевы жили в предвкушении всех прелестей ремонта. Марина, улыбаясь, подсела за стол, чтобы включиться в общий разговор, и вдруг заметила, что Гладьев сережку не забрал. Она растерянно смотрела на сверкающий камушек, понимая, что дружеские отношения с Гладьевым явно не складываются. Что-то она сделала не так. Может быть, такой сувенир мэтр расценил как попытку чем-то обязать его. Вечная ошибка – примерять свое отношение к жизни на других. Для нее бриллианты не ассоциировались с незыблемым благосостоянием. Марина легко могла подарить самую ценную вещь, если кому-то из друзей она очень понравилась, могла бросить кольцо в венецианский канал. Однажды именно так она и поступила, побывав первый раз в Венеции. В ответ же судьба повернулась таким образом, что она стала ездить туда очень часто. Сначала с мужем, но когда он неожиданно ушел из жизни и она стала работать как сумасшедшая, нагружая себя до предела, начала ездить туда по делам профессиональным. Ох уж эта память, всегда готовая подбрасывать воспоминания.

Время перевалило за полночь, и гости, всласть обсудившие все основные направления дизайна, стали собираться к разъезду по домам. Всех проводив, Марина задумчиво прошлась по комнате и присела возле камина. Что-то складывается не так, и, судя по всему, в этом «не так» ей надо разобраться. Неожиданно для себя она вдруг стала участницей какого-то непонятного противостояния, незримого конфликта, борьбы за влияние на Микиса. Неужели это так? Нет-нет. Все по порядку.

Работа спасала и спасла от одиночества. И Самсонов поначалу казался еще одной нагрузкой. Они познакомились на одном из антикварных аукционов, а потом выяснилось, что живут в соседних подъездах. (Особняка на Успенском шоссе в те годы у Микиса еще не было, и он жил в престижном доме в самом центре Москвы). Конечно, она слышала о нем, но слава неразборчивого в выборе ловеласа вовсе не интриговала, а, напротив, лишь вызывала у нее неприязнь. Марина не воспринимала спекуляций на личной жизни и считала, что имя создается качественной работой, а не постоянным напоминанием о себе в желтой прессе и участием в скандальных историях. Пережив свое сорокалетие, она совершенно четко определила жизненные критерии, и неразборчивые способы продвижения по ступенькам славы, получившие такое бурное развитие в последние годы, вызывали у нее идиосинкразию.

И все же при знакомстве Микис как-то сумел очаровать ее, сообщив, что впервые встретил женщину, которая способна вызвать самые сильные чувства в мужчине, а он не исключается из числа жаждущих сильных страстей. К тому же чувствует в ней близкого человека, с которым готов творчески сотрудничать. У него готовились к печати альбомы, нужны были вступительные статьи, и он предложил Марине написать их. Причем, преподнес это как некий грандиозный подарок. Поначалу ее такая позиция здорово возмутила. А его прямо-таки детская наивность, которую можно было бы назвать наглой застенчивостью, просто покоробила. Получить у Марины отзыв, а тем более вступительную статью, было совсем не просто. Будучи перфекционисткой, она, берясь за какую-либо работу, делала все самым тщательным образом, скрупулезно, очень ответственно, а потому была на редкость востребована, и уже давно сама выбирала, о ком ей писать, а о ком нет.

И вдруг такая бесцеремонность! Однако, сама не понимая почему, Марина согласилась.

Она прочитала все бесчисленные интервью, которые он раздавал каждый день, кто ни попросит. Пришла в ужас от подробностей его любовных похождений, переходивших из одного издания в другое, от рассказов о картинах в контексте их стоимости, о купле-продаже квартир, о знакомствах со знаменитостями. Писали о нем как о попсовой звезде, когда не важно, КАК и ЧТО пишут, лишь бы склоняли на все лады и упоминали каждый день. В шоу-бизнесе, который навязывает свой продукт вне зависимости от того, хотят его слушать и смотреть или нет, это понятно. Но когда речь идет об искусстве, переносить в него законы из сферы обслуживания и дешевого ширпотреба – просто недопустимо. А Самсонов жил в искусстве именно по законам шоу-бизнеса. Теперь понятно, почему его абсолютно не воспринимали ни серьезные художники, ни творческая элита. Он везде рассказывал о своих бывших женах и детях, которым, конечно же, помогает, но всегда подытоживал эту тему фразой: «Я женат на искусстве»..

– Если бы на искусстве. Деньги и дешевая слава – вот твои избранницы, – сделала жесткий вывод Марина. Конечно, если обещала, писать статью она будет, но Микису свои соображения выскажет.

И высказала все, цитируя всех его недоброжелателей и не скупясь на хлесткие определения. Напомнила о том, что талант – огромный дар, который можно потерять в погоне за деньгами. Он же свой талант почти разменял на груду мелких медяков, окружив себя льстецами, и потому уже давно катится по наклонной плоскости, повсюду раздавая эти дурацкие интервью, рассказывая о каких-то немыслимых любовных связях и деньгах. Искусство не прощает такой измены.

Самсонов слушал с большим пониманием и даже сочувствием. Правда, сначала воспринимал ее слова как интеллигентские причитания, но постепенно стал прислушиваться. Он давно понимал: надо что-то менять в своем стиле поведения. Хотелось лоска, но где его взять? А с Мариной… может получиться неожиданное.

– Вот и прекрасно, – спокойно сказал Микис и, понимая ее настроение, продолжил. – Значит, ты должна быть рядом. Будешь визировать все мои интервью. Кто знает, может именно ты и послана, чтобы упорядочить мою, как ты говоришь, хаотичную жизнь.

Вот так – взял и определил ход ее дальнейшей жизни и даже не дал времени возразить или отказаться. В нем было то, что покоряет любую женщину: умение убеждать, заставить ее поверить, что именно она – единственная и неповторимая, нужная ему. Кроме того, Самсонов умел держать удар и принимать решения. Он казался ей сильнее нее самой, и это чувство буквально сбило ее с ног. Впрочем, кто бы устоял?! Не дав Марине сказать и слова, Микис быстро попрощался и ушел.

С этого дня они стали видеться каждый день. Марина визировала все его интервью, выбрасывая огромные куски, когда его заносило в немыслимые дебри, а журналисты старательно излагали его «философские» измышления. Часами работала с ним, объясняя, как себя вести во время телевизионных интервью, особенно с умными и достаточно злыми журналистами. Рассказывала о людях, с которыми предстоит беседа, какие слабые и сильные стороны у его оппонентов, чем их можно очаровать, а чем обезоружить. Он стал производить впечатление думающего человека, а не очередного мелькающего лица «в ящике». Именно Марина положила много сил на то, чтобы наладить его отношения с Сашей Алябьевой, вдрызг рассорившейся с ним во время работы над книгой. Все же книга была закончена и стала заметным событием в его жизни.

Короче, общие цели и работа сближали. Постепенно между соседями возникли очень теплые и совсем не дружеские отношения.

«Неужели Гладьев решил, что я оказываю на Микиса большее влияние, нежели он, именитый мэтр? Вот откуда это открыто демонстрируемое недовольство. Да быть не может! Он же умный человек, писатель, инженер человеческих душ (как говорили в начале прошлого века), тонко разбирающийся во всем. Может быть, просто забыл свой трофей или решил, что я погорячилась или что-то перепутала, вложив бриллиантовую сережку в эклер, а потом пожалела об этом? При случае надо все же отдать его находку, она принесет удачу, и он не будет столь суров», – думала Марина, засыпая. Она посмотрела на часы. Стрелки показывали половину третьего ночи. Хорошо, что завтра воскресенье и можно выспаться.

Удобный случай не замедлил себя ждать, и буквально через два дня они встретились на дне рождения любимца публики и женщин всех поколений, композитора и певца Н. Увидев Марину, Гладьев сумел смягчить свою надменность приветливой улыбкой.

…Ах да, какая неприятность, он действительно забыл сережку. Но думал, что это шутка. Право ему неудобно принимать столь дорогой подарок. Ах, так это не подарок? Это выигрыш, который обязательно принесет удачу? Что ж, удачи никогда не бывает много и грех от нее отказываться. Спасибо, спасибо. А вот и наш дорогой художник. Редкой души человек. У меня машина в ремонте, так он и сюда меня привез и обратно домой доставит. Кажется, начинается заключительная фаза вечера, а нам надо успеть еще в одно место. До сих пор с восторгом вспоминаю ужин в вашем доме. Еще увидимся…

Микис был молчаливым участником всей этой сцены. Он даже по-соседски не предложил подвезти Марину до дома, не узнал, с машиной она или без нее. При Гладьеве он абсолютно забывал о столь органичной для него галантности и предупредительности. Подсознательно становился таким же обособленным и презрительно надменным, с несвойственным ему подчеркнутым невниманием к женщинам старше двадцати пяти лет. Дескать, не до вас.

Да, Гладьев рассматривал женщин с позиции потребителя. В тысячах школах каждых год проходят выпускные вечера. Предложение все время превышает спрос. Срок годности истек – подлежит списанию. Кондиционный товар тоже проходил у Гладьева свой отборочный тест. Как бы хороша и молода ни была избранница на один вечер, но если жила она, скажем, в районе Митино или Марьино, то всякий интерес к ней у маэстро тут же пропадал. Отвозить, провожать, ухаживать, дарить цветы… увольте. Не занятие для известного человека. Это Микис, что ни попроси, – поедет на другой конец света: кого-то перевозить с вещами или до пяти утра развозить с банкета малознакомых людей. Раз уж он такой отзывчивый, так пусть возит людей достойных и не разменивается по пустякам. И Микис поступал соответственно, следуя требованиям Гладьевым.

Со дня рождения они ушли раньше Марины. У Самсонова постоянно звонил мобильный, и он подолгу выяснял отношения: то со своим издателем, то с арт-директором, то опять с издателем. Гладьева стало укачивать от всех этих переговоров, и он погрузился в собственные размышления.

Однако, какая эта Марина доброжелательная особа, милая, тонко чувствует, что и когда нужно сказать, все ее рады видеть, светская, изысканная. Мягкость и терпимость свидетельствуют о благородстве души. Все в превосходной степени. Все слишком. С такими дамами надо что-то придумывать, стараться быть лучше, соблюдать кучу условностей. Это неудобно, а это неприлично, а это некрасиво, а так и вовсе не говорят.

Нет, он не спорит, изысканность должна быть во внешнем облике. Встречают-то по одежке. Провожают по уму. Настоящий ум позволяет взять от жизни и от каждого, кто встречается на пути, все, практически ничего не отдавая взамен. Именно за такой ум провожают с уважением. Чем больше у тебя есть, тем больше уважают, и в добывании этого «всего» все средства хороши. Ох, как опасны такие женщины, как Марина, со своей порядочностью и устаревшими аристократичными догмами. С ее возможностями и связями легко могла бы сделать имя, быть владелицей журнала, да мало ли. А она работает на чужую славу, вечно кому-то помогает. Что это дает лично ей? Возможно, в малых дозах такое еще и можно вытерпеть, но нельзя позволять входить этому мироощущению в систему своей жизни, а тем более жизни Самсонова, столь поддающегося любому влиянию.

Святослав нащупал в кармане сережку. Надо же такое придумать. Удачу она мне принесет. Впрочем… Почему бы и нет? Даже интересно. Гладьев почувствовал, как внутри встрепенулся, дремавший, но жадный до интриги драматург. Если появляется такой интересный предмет, он должен сыграть поворотную роль. А ведь как будет интересно понаблюдать, чем все это закончится.

Прошло четыре дня, и Марина в лавине обрушившихся на нее дел – подготовка к аукциону, экспертиза большой частной коллекции – не сразу заметила, что Микис не появляется и не звонит почти неделю.

Добравшись домой после работы с презентации нового салона, на которой необходимо было побывать, она решила позвонить сама. Может, Самсонов заболел, и нужна помощь, а может, обиделся на что-то.

Микис сообщил, что у него абсолютно все в порядке и сегодня он зайдет к ней показать журналы, поместившие о нем публикации. Потом неожиданно поблагодарил за информацию, которую он от нее получает, за малоизвестные факты, наводящие его на долгие размышления. Совершенно не к месту вспомнил про Дали и Гала, заметил, что до сих пор не может опомниться, узнав, что ее власть над ним была приобретена при помощи сильнейших кавказских колдунов, привороживших великого художника.

Марина не очень поняла запоздалое беспокойство Микиса за бедного Дали. Впрочем, у него бывали такие неожиданные разговорные вставки, особенно если приснится необычный сон, как правило, становившийся для него вещим.

Пожалуй, все было как всегда, но почему-то у Марины возникло необъяснимо щемящее чувство неотвратимости потери. Странно. Откуда это?

Она все еще держала в руках телефонную трубку, когда позвонили в домофон.

Видимо, он уже направлялся к ней и разговаривал по пути от одного подъезда к другому.

Микис принес кучу глянцевых журналов. В каждом из них были его фотографии, интервью. Сообщил, что скоро улетает в Лондон, потом в Бейрут, потом на фестиваль в Ялту. Вдруг прервал самого себя и неожиданно спросил:

– Зачем ты это сделала? Ты же знаешь, как я суеверен.

– Что я сделала? – не поняла Марина.

– Ты же знаешь, что на сережку, которую ты так настойчиво всучивала Святославу, сделан наговор, – жестко выговорил Самсонов.

– Объясни, я не могу понять, о чем речь.

– Все ты прекрасно понимаешь. Ты не учла только, что мой друг не так прост, как бы тебе хотелось. О, он меня предупреждал, что ты вопьешься в меня, вылепишь примерного семьянина, соберешь всех моих детей вокруг огромного стола, утопишь в патриархальности, а если все задуманное не получиться, то перессоришь со всеми, наговоришь гадости Петракову.

– Ты шутишь, но как-то не очень удачно, – еле выговорила ошарашенная Марина.

– Ты не рассчитала, что Гладьев разгадает эту шараду с сережкой, на которую тебе наговорили, чтобы он мог воздействовать на меня и содействовать нашему с тобой воссоединению. И теперь Святослав стал думать, что, раз ты такая хорошая, он должен подсказать мне, чтобы я на тебе женился. К нему случайно зашел друг-цыган, и когда Святослав показал ему серьгу, тот в ужасе отшатнулся, сказав, что она заговорена на воздействие через третье лицо. Главное, как все грамотно, прямо по исторической кальке: Я – Дали, а ты – моя Гала. Какая яркая любовная история века. Муза и подруга, сумевшая приворожить свободного художника, – выпалил Микис и добавил, – Гладьев очень просил ничего тебе не говорить и подбросить куда-нибудь эту сережку, но я решил, что будет намного честнее открыто сказать, что мне все известно и теперь ясно, почему меня так тянуло к тебе.

– Это какой-то бред. И если уж заговаривать сережку, то зачем делать это через третье лицо? Если бы я действительно хотела быть с тобой, твой Гладьев был бы определенно третьим лишним.

Марина попыталась перевести разговор в шутку, но тут встретила озлобленный чужой взгляд Микиса, в котором читалась решимость махом оборвать все отношения.

– Впрочем, – тут тон ее стал ледяным. Она чуть было не начала оправдываться. Зачем? В чем и перед кем? Один оговорил, другой выслушал и тут же поверил этому горячечному бреду. Чем больше Микис слушал, тем больше ему говорилось. Для них с Гладьевым понятия чести, мужского достоинства, благородства – понятия запредельные. Что-либо выяснять и плавать в этой грязи она не намерена. Приняв решение, Марина резко оборвала себя:

– Пожалуйста, уйди. Мне очень не хочется впредь тебя видеть. Никогда.

Он не заставил себя уговаривать. Развернулся и хлопнул дверью.

«Все у нее не как у людей, – раздраженно думал Микис, быстро спускаясь по лестнице с седьмого этажа, забыв о существовании лифта. – Устроила бы скандал, накричала бы. А эта? Как будто за ней какая-то правота. Никогда – значит никогда. Мы всегда были по разные стороны баррикад, каждый со своей правотой, с непересекающимися жизненными ценностями. Нет у меня времени на выяснение этих непонятных, запутанных отношений, только мешающих привычному ходу вещей…»

Но, что бы ни говорил себе Микис, на душе было довольно пакостно, и он не мог объяснить, отчего такое мерзкое ощущение. Ну не мог же Гладьев придумать такую историю. Нет, он на такое не способен. Все правильно. Это Марина оказалась человеком с двойным дном. Побежала к каким-то бабкам, чтобы привязать его к себе, подавить его волю, сделать из него зомби.

Вера в Бога и боязнь греха в борьбе за желаемое – только слова. Все люди знают, что хорошо, а что плохо. Но когда ими овладевает навязчивая идея, то спокойно преступают все заповеди. Ведь вошла в мою жизнь, подружилась с сыновьями. Конечно, цель оправдывает средства. Она поступила так, как поступают все, чтобы чего-то добиться. Просто цели у всех разные, и законы преступают разные. Кто-то – уголовные, кто-то – нравственные. Спасибо Гладьеву – предупредил. Не бывать всему этому никогда. Правильно она сказала. Никогда!

Ужин без свечей

С тех пор Микис усвоил, что никогда не надо говорить «никогда». Когда-то он эту аксиому воспринимал только как фразу, название фильма про Джеймса Бонда, не вдумываясь в сущностный смысл этого словосочетания. Это «никогда», сказанное в минуты гнева и раздражения, отдается в тебе так убедительно, так веско, но проходит время, и ты… всегда жалеешь об этом своем порыве.

Самсонова, надо сказать, всегда спасал собственный характер. Он никогда не помнил о непорядочных поступках, которые совершал по отношению к другим. Мог предать или подставить человека, но по прошествии времени бесконечно искренне говорил ему о своей преданной дружбе и любви. Причем был так убедителен, верил в это сам, и, что самое замечательное, некогда обманутый человек тоже верил ему.

Благодаря этому своему таланту Микис сумел сгладить тот, первый, конфликт с Мариной. Постепенно подобные перерывы в общении стали нормой в их отношениях. При этом Марина, видимо, начала уже что-то понимать и разгадывать феномен Самсонова. Ее активная убежденность в его гениальности, сменилась рассуждениями о том, что талант в мужчине – то же, что красота в женщине, – всего лишь обещание. Для того чтобы быть подлинно великим, сердце и характер должны быть равны его таланту. И тем не менее, все понимая, разочаровываясь все больше и больше, она ничего не могла с собой поделать. Шла на примирение, поскольку не могла освободиться от власти, которую имел над ней этот человек. В глубине души она считала Самсонова талантливым художником, но растрачивающим свой Божий дар самым кощунственным образом.

Микис же не мудрствовал лукаво, не любил афоризмов. В отношениях с женщинами руководствовался простым правилом: непременно вступал с ними в близкие отношения, за которыми следовала женская влюбленность и бесконечная преданность. Далее все зависело от самих женщин, как эти качества они проявляли. Как правило, большинство начинали ему служить верой и правдой. Кто как мог: одни готовили его любимые блюда, другие организовывали загранпоездки, знакомили со спонсорами, решали бытовые проблемы, организовывали интервью, приглашали на телевизионные передачи. При деле были все. Марина понимала, что и она вступает в многочисленный отряд волонтеров имени Самсонова, но в глубине души обманывала себя, считая, что стоит особняком и к ней (именно к ней) Микис испытывает особые чувства.

В какой-то мере это было действительно так, если вообще возможно говорить о чувствах человека, который в своей жизни не испытывал никогда никаких эмоций.

И вот теперь надо позвонить Марине. Будет ли она с ним говорить? Знает ли о его последнем любовном увлечении? Сразу ей все рассказать или подождать? Возможно, она уже владеет какой-то информацией?

– Ладно, как пойдет, – подумал Микис и набрал знакомый номер телефона.

Марина ответила сразу, не удивилась, будто последний раз созванивались только вчера. Никаких претензий, никаких выяснений отношений. Все в подтексте. Сам факт звонка – это признание вины. А то, что она с ним разговаривает, – ее прощение. Он скороговоркой спросил, как дела, куда пропала, сообщил о том, что планировал в ближайшее время улететь в Австрию, но вот непредвиденные дела, возможно, отодвинут эту поездку. По ровному доброжелательному тону сразу невозможно было понять, как Марина относится к его звонку. Она даже не спросила, что за дела могут задержать его в Москве, вынуждая Микиса начать неприятный для него разговор.

– Скажи, пожалуйста, в последнее время у тебя не было странных звонков, – выпалил он мучавший его вопрос.

– Странных? Нет. Неожиданный был. Хотя, если подумать, может, он был и странным, – задумчиво ответила Марина. – Правда я думала, что тот разговор случился вследствие минутного настроения.

– Какой разговор? – насторожился Самсонов.

– А ты разве не знаешь? Ко мне приходила твоя давняя знакомая Елена Макеева. Я думала ты в курсе.

– Да о чем ты говоришь? В каком курсе? На мою голову каждый день валятся какие-то совершенно нелепые и жуткие сюрпризы, а я все узнаю последним. При этом постоянно оказываюсь крайним.

– Подожди. Давай все по порядку. Что случилось? – попыталась взять ситуацию в свои руки Марина.

– Все расскажу, но не по телефону. Давай позавтракаем где-нибудь. Мне надо только принять душ. Сейчас пробок нет. Через час я буду в «Пушкине», сможешь подъехать туда?

– Смогу. Только для меня это будет уже обед.

– О’кей! Ни тебе, ни мне. Пусть это будет ранний ужин. Только приходи.

– Я буду. Мне тоже есть о чем поговорить с тобой, – сказала Марина и повесила трубку.

Довольно резко и с каким-то превосходством. Она никогда так не разговаривала, невольно отметил про себя Самсонов. Ладно, все нормально, просто еще не простила мое появление на «Улыбке года» с девушкой Машей из журнала «Чемоданы и саквояжи», да и эта одиозная писательница Зина Тверская, на всех углах трезвонившая о наших отношениях, сыграла свою роль. Впрочем, все это ерунда. А вот зачем Лена к ней приходила? Откуда узнала о Марине? Что хотела? С этими мыслями Микис отправился в душ и только там вспомнил, что ему совершенно необходимо позвонить Анжеле.

Подсознательно он ждал, что та позвонит сама, как было всегда. Самсонову не хотелось лишний раз разговаривать с ее мужем, который случайно мог взять трубку. Не дождавшись звонка, позвонил сам.

Анжела ответила заспанным голосом.

У нее была бессонница, и потому она до сих пор в постели.

– Послушай, постарайся быстро включиться и вспомнить, что ты говорила мне о моей жизни без Лены Макеевой. Помнишь? Что знаешь, как избавиться от ее претензий и все такое… Дословно не помню, но что-то в этом духе. Что ты конкретно имела в виду? Только не говори, что ничего не помнишь спросонья. Я тут пятый угол ищу, а она спит, – орал он в трубку.

– А что такое? С каких пор ты бодрствуешь раньше часа дня? Если ты встал, то спать уже никто не имеет права? Совсем обалдел? С Леной я уже давно обо всем договорилась. Все нормально, ты ее больше не увидишь, – лениво отбивалась Анжела.

– Ну нормальней просто не бывает. Интересно, где это ты научилась так конструктивно разговаривать? Прямо насмерть.

У нее уже претензий точно никаких. Теперь только у милиции. Вот только к кому больше не знаю: к тебе или ко мне, – не унимался Самсонов.

– Ты что несешь? – мгновенно проснулась Анжела. – При чем тут милиция?

– При том, что Лена найдена мертвой у себя в квартире. Застрелили ее, как показала экспертиза, от 13 до 14 часов. Ко мне уже милиция приходила. Что-то все расспрашивают, выведывают. Нашли у нее мой адрес. А у меня в квартире нашли пулю от пистолета, из которого она, если ты помнишь, стреляла, когда приходила. Я в панике…

Неужели ты имеешь к этому отношение?

– Эк тебя оглоушило. Ты вообще-то соображай хоть немного, когда говоришь, мозги включай. Ты что МЕНЯ подозреваешь? Да я денег ей дала и сказала, что постараюсь хотя бы раз в месяц завозить сотню-другую долларов. Она же практически нигде не работает. Я видела ее в 12 часов, и она была абсолютно живая, – с трудом приходя в себя, сказала Анжела.

– Что интересно: после твоего ухода она оказалась мертвой, причем тоже абсолютно, – заметил Самсонов.

– Ты что хочешь сказать, что это я ее убила? Ты в своем уме? – раздался вопль на другом конце провода.

– Совсем не хочу. Первая радостная весть за сегодняшний день, что в ближайшем окружении у меня нет убийц. Давай-ка приезжай вечером, обсудим создавшееся положение. Сейчас я встречаюсь с Мариной. Лена к ней приходила домой и что-то рассказала. Милиционеры у нее дома нашли Маринин номер телефона. Короче, я тороплюсь. Давай, до вечера.

– До вечера, – упавшим голосом повторила Анжела и повесила трубку.

На протяжении всего разговора Самсонов метался по гардеробной: искал брюки, пиджак, майку. Весь ворох вещей вынес в спальню, моментально оделся и спустился вниз. Уже надев пальто, столкнулся в дверях со своей секретаршей Ирой, которая пришла на работу. Она удивленно посмотрела на него, но даже не спросила, когда вернется, настолько он был взвинчен и озабочен.

В «Пушкине» Микис оказался на 20 минут раньше назначенного времени, что произошло с ним, по всей видимости, впервые в жизни. Обычно он опаздывал. В редких случаях мог прийти во время. Но раньше! Такого припомнить не смог.

«Надо успокоиться. Что я так волнуюсь? Я никого не убивал. Анжелка тоже не убийца. Мы можем быть только свидетелями», – мысленно успокаивал себя Самсонов. Он даже сам себе боялся признаться, отчего так встревожился и чего опасался.

Погрузившись в невеселые размышления о происшедшем и обеспокоившись, насколько негативно оно может сказаться на его жизненных обстоятельствах, Самсонов не заметил, как пролетели эти 20 минут и еще 40, на которые опоздала Марина. Микис настолько ушел в себя, что не увидел, как она вошла в небольшой банкетный зал, где любила бывать, где было полное ощущение, будто обедаешь в собственном доме за огромным столом, без посторонних лиц и любопытных взглядов. Только официанты меняют изредка блюда. Ничего не мешает общению. Впрочем, сегодняшнее общение, как понимал и чувствовал Микис, будет не из самых приятных.

– Привет! – услышал Микис и увидел сидящую перед ним Марину. – Я внимательно слушаю, что ты мне хотел сообщить.

– Да, собственно, ничего особенного, – спохватился Самсонов. – Вот решил вспомнить былые времена. Просто пообедать.

– Просто? – ухмыльнулась Марина.—

Я думаю, что у тебя наступают совсем непростые времена.

– А ты как будто рада этому? – угрюмо спросил Самсонов. – Должен тебя огорчить, но мои времена никак не страдают. Просто сложилась какая-то нелепая ситуация. Вот как в кино. Ничего не делаешь и обрастаешь неприятностями, которые тебе сочиняют совершенно неожиданные люди.

– А ты как думал? Все время только получать и получать? Пришло время собирать камни, а твои булыжники прямо-таки неподъемные.

– О чем ты говоришь? Да я вообще не имею никакого отношения к происходящим событиям. Ты ведь даже не знаешь, что произошло, а сразу кидаешься на меня с обвинениями, – начал злиться Самсонов.

– Все я прекрасно знаю. После твоего звонка мне позвонила Саша Алябьева. Она, как и я, разговаривала с твоей Макеевой и, кажется, весьма доверительно. Кроме того, мне тоже позвонили из милиции и сообщили, что Елену убили.

– Вот как? Ну значит, ты действительно все знаешь, – примирительным тоном начал Самсонов. – Я только не понимаю, зачем она к тебе приходила? Что хотела?

– Поговорить, рассказать о тебе, узнать, как тебя найти.

– Так это ты дала ей адрес?

– Нет, я не давала. Она взяла его у Саши, – стараясь быть как можно спокойнее, сказала Марина, заметив, что Самсонов начинает нервничать все больше и больше.

– Ну понятно. Представляю, порассказала всякие глупости: что писала за меня картины… А я не хочу сейчас платить ей за это. Заметь, только сейчас, а раньше она об этом не вспоминала. Можно такому поверить? Ты же с ней разговаривала. Ты же поняла, что это за человек? Если бы все было действительно так, разве она упустила бы тогда свой шанс? – горячился Микис.

– Успокойся. Я действительно поняла, что она за человек, и мне ее было безумно жаль, – задумчиво проговорила Марина.

– Жаль? Ее? Она же алкоголичка, и все, что тебе наплела, – самый настоящий белогорячечный бред. Неужели ты могла подумать, что я стану подписывать своим именем чужую работу? – почти искренне возмутился Самсонов.

– Опомнись. Что ты говоришь? Человека убили, а ты ее обливаешь грязью, – не выдержала Марина. – Так нельзя. Да возьми себя в руки наконец. Ты прекрасно знаешь, что я никогда не верила слухам, которые всегда о тебе ходили. Елену мне действительно жаль, очень жаль. Жуткая изломанная судьба, странная непонятная смерть.

Я вообще склонна думать, что это самоубийство, но в милиции почему-то эту версию отмели. А мне кажется, очень похоже на то. Все ужасно. А если говорить о тебе, это тоже ужасно. Я уже не понимаю – где правда, где ложь. То, о чем рассказала Лена, недавний скандал в газетах, когда твой великий арт-директор Гнилов поведал, что с твоего ведома делает компьютерные копии картин и портреты с фотографий, а потом для тебя же их и продает, забирая свой процент. До какой наглости надо было дойти, чтобы продать подобную копию заместителю генерального прокурора? Конечно, я понимаю тебя. Тебе же после такого скандала и за помощью некуда обратиться… Да, – продолжала Марина, – я до последнего момента не верила, хотя со всех сторон сыпались совершенно неопровержимые факты, что ты – великий мистификатор, непревзойденный мифоман, кто угодно, но только не художник. Безнаказанно прошел один обман, другой, третий, и ты решил идти напролом, посчитав всех дураками, которые заслуживают того, чтобы их обманывали. Неужели ты не понимаешь: людям просто в голову не приходит, что можно так чудовищно врать, присваивать себе чужие заслуги и таланты.

– Ты на самом деле так думаешь? – обескураженный ее монологом спросил Самсонов.

– Да, теперь, к сожалению, именно так и думаю, и самое грустное то, что у тебя вряд ли получится меня переубедить.

Помнишь, я как-то тебя спросила, зачем ты столько врешь и придумываешь всякие истории, какие-то дурацкие байки про женщин, о своих связях с мировыми знаменитостями? А ты мне ответил, что все врут, все хотят выглядеть лучше, чем есть на самом деле, потому что правда ужасна. Тогда я не очень поняла, что ты имеешь в виду. Теперь понимаю. Твоя правда действительно страшная.

– И давно ты это поняла? – с вызовом спросил Михаил.

– Наверное, давно, – в тон ему ответила Марина. – Первое потрясение было после встречи с Николаем, твоим якобы сокурсником по Троице-Сергиевой лавре. Он-то там действительно учился, а ты, как обычно, заезжал. Но знакомства завел.

– Да я и не скрывал, что иконы сам не пишу.

– Не скрывал. Конечно. Ты просто не говорил, что их пишет Николай и продает их тебе за чисто символические деньги, а ты потом распоряжаешься ими по своему усмотрению…

На улице сгустились сумерки, но в зале еще не зажгли свет, и это усиливало мрачную атмосферу разговора, вернее, теперь уже сильно затянувшейся паузы. Наконец Микис проговорил:

– Прости. Я не должен был просить тебя встретиться со мной. Это произошло непроизвольно, на уровне подсознания. Мне надо было с кем-то поговорить. Я запаниковал. Наверное, хотел убедиться, что все не так страшно и мои опасения напрасны. Теперь понял – не напрасны.

– Ну ты же сам говорил, что картины уже почти не приносят доходов. Коллекционеры не покупают, богатые клиенты Шапошникова отказываются от твоих услуг, и надо менять бизнес. Ты же уже давно предчувствовал, что пора остановиться, уйти в тень. Впрочем, сделать этого ты, наверное, просто не в состоянии.

– Да мало ли, что я говорил…

Вдруг Самсонов схватил Марину за руку.

– Ты меня, конечно, презираешь, ты разочарована, потрясена. Я все понимаю… Понимаю, что невозможно вернуть прежние отношения. Я виноват: сам все разрушил. Всегда хотел все сразу и сейчас потерял все, но… Не отворачивайся от меня, спаси меня от меня самого. Я пропадаю. Не бросай меня, Марина.

– Не представляю, чем я могу тебе помочь? – бесцветным голосом сказала Марина, а про себя в ужасе поняла, что опять поможет этому человеку. Пойдет на все, но не допустит скандала. Они потом вместе разберутся в этой запутанной ситуации. Ведь когда-то он работал и сам писал картины! Не может же быть, чтобы самостоятельно Микис никогда ничего не делал?

Он все-таки очень ранимый, вот сидит напротив такой беспомощный, несчастный. А за помощью-то прибежал именно к ней! Разве можно оттолкнуть его? Нет, ему необходима помощь. Просто рядом с ним никогда не было достойной женщины, настоящего друга и музы художника, и он сбился с пути, засуетился, побежал за дешевой славой. А она поможет ему найти себя. Бросит все, вместе с Микисом безвыездно будет жить за городом, пока не забудутся эти разбухающие скандалы. Если человека нет, то никто не будет о нем вспоминать, а потом можно начать все сначала. Сейчас главное – сохранить имя, брэнд, в создание которого вложено столько сил и энергии. Вдали от всех Самсонов начнет работать, и его гений проявит себя, не может не проявить. И все убедятся, что он – настоящий, подлинный художник.

Пока Марина мысленно произносила свой страстный монолог, Самсонов смотрел на нее преданным собачим взором, про себя отмечая, как теплеет выражение ее глаз. Он нутром почувствовал, что она готова к тому, чтобы выслушать нелицеприятную правду, несколько, конечно, подправленную, но очень близкую к действительности. Главное, у него теперь есть тыл, и в этом тылу надо выработать правильную линию поведения. Выдержав паузу, он начал издалека:

– Ты поможешь уже тем, что будешь со мной. Ты редкая женщина, Марина. Я не заслужил, но судьба так распорядилась, что мы встретились, и для меня самое страшное на свете – потерять тебя. Поверь, я вовсе не такой, каким все хотят меня выставить в твоих глазах. Тебе даже трудно представить, через что мне пришлось пройти в этой жизни. Ты не можешь понять, потому что родилась в прекрасной семье, как говорится, с серебряной ложкой во рту, и с детства у тебя не было моих проблем. Огромная семья, нищета, бараки, коммуналки, пьянство вокруг. Мне надо было выбраться из всего этого, и я выбрался. Поверь, я всего добился сам, мне ведь некому было помогать. Возможно, барахтаясь, чтобы остаться на поверхности, я совершал очень неблаговидные, с твоей точки зрения, поступки. Но жизнь…. она такая… Благородство возможно в среде благородной, а я поднимался с самого низа, где такие понятия неизвестны и никто ими не руководствуется.

– Я все прекрасно понимаю, – растроганно проговорила Марина. – Поверь, что бы ни произошло, я не отвернусь от тебя. Понимаю, как трудно тебе было, но то, что ты раскаиваешься, свидетельствует о многом. И всегда в этом убеждала Сашу, с которой ты, кажется, окончательно рассорился?

– Мы не ссорились. Просто у нее очень тяжелый характер. Собственно, о ней я и хотел с тобой поговорить. Вы ведь общаетесь? Что Лена Макеева действительно звонила ей?

– Да, звонила. Потом Лена ко мне пришла. Рассказала, что ты присвоил себе ее работы и теперь, когда ты поднялся на ноги, она хочет материальной компенсации. Я не поддерживала ее, не перебивала, только слушала. Ей это, кстати сказать, не понравилось, и она проговорилась, что встречалась с Сашей и там встретила понимание и сочувствие, даже вроде письмо какое-то оставила. Но сама Саша мне об этом ни слова не сказала. В последнее время она как-то не очень откровенна, а когда заходит речь о тебе, вообще переводит разговор на другую тему.

– Даже так?

– Какая кошка пробежала между вами?

– Ну как обычно бывает: мы не сошлись в вопросах цены. Ничего личного. Ты вроде бы ей какие-то деньги обещала от моего имени, но я ничего такого не помню.

Сказал, что платить не за что. Впрочем, я занимаюсь благотворительностью, могу и ей помочь: дать столько денег, сколько смогу. Но за что платить?

– Так ты ей ничего не заплатил за работу, которую она сделала? – удивленно спросила Марина.

– А что она такого сделала? – искренне недоумевая, спросил Самсонов.

– Вообще-то, она написала твою книгу, – сообщила ему Марина.

– Что значит она? Это моя жизнь! Напечатали и покупают ее только потому, что на ней стоит мое имя! Я отказался от издательского гонорара в ее пользу. Все деньги получила Алябьева.

– Жизнь, не спорю, твоя, а вот мысли ее. Впрочем, эта категория давно обесценена. Главное же, ты подзабыл, как, используя ее материал, стал работать с другим автором. Вполне справедливо, что Саша обиделась. Мне с большим трудом удалось уговорить ее вернуться и завершить книгу, гарантировав компенсацию морального ущерба. Ты подвел не только себя, но и меня.

Марина говорила очень мягко, как с больным ребенком. В конце концов ей стало жаль Микиса, и она решила не развивать дальше эту болезненную для Самсонова тему.

– Ладно, речь не об этом. Хотя трудно предположить, как это может обернуться теперь. Кстати, милиционеры о Саше тебя не спрашивали?

– Нет.

– Возможно, о ней пока не узнали. Может, номер ее телефона на бумажке, которую они нашли, не был записан. А тебе срочно надо наладить с Сашей хорошие отношения.

– Без твоей помощи сделать это не смогу.

– Я и помогаю, а ты сам позвони и пригласи Сашу поужинать с нами вместе. Ее надо на всякий случай нейтрализовать. В конце концов, волноваться особенно нечего. Расследовать будут убийство, а не твой творческий путь. Конечно, надо всячески помогать милиции, но выстроить все так, чтобы это дело как можно меньше касалось твоей работы. Сам-то всё не расскажи кому-нибудь из журналистов, а то по своей простоте легко это можешь сделать. Да. Вот еще что. Только ответишь мне честно? – вдруг очень жестко спросила Марина.

– Задавай любой вопрос, – с готовностью ответил Самсонов.

– Спрошу об этом один раз, но знать хочу точно. Я не отвернусь от тебя в любом случае. Скажи…. Подумай и скажи. Только честно. Ты ведь хотел, чтобы Лены не стало?

– Ничего себе договорились, – Микис даже откинулся на спинку стула. – Ты шутишь, Марина? Ты что вообще в состоянии допустить, что я могу кого-то убить или заказать? Признаю, что я – негодяй, но убийца… Это уж слишком даже для меня.

– Ладно, я не об этом спрашивала, – спокойно сказала Марина.

– А о чем?

– Забудь! Это о мотиве. Ой, мне пора, – глядя на часы, заторопилась Марина. – Надо успеть вернуться на работу, у меня там важная встреча, а ты срочно созванивайся с Сашей. Я тоже ей позвоню, и мы все вместе должны встретиться. Все, пока-пока. Держим связь. Можешь договариваться часов на 9 вечера. Если она сумеет сегодня подъехать – отлично, в крайнем случае, назначай на завтра.

Марина спешно засобиралась, беспрерывно поглядывая на часы и рассчитывая время, чтобы везде успеть. Она быстро ушла, оставив Самсонова в растерянной задумчивости. Надо же, даже Марина подозревает, что он мог убить Лену…

Свидетель или подозреваемый?

Капитан Власов и его помощник, стажер-студент Академии права, Василий Щепкин обсуждали, что докладывать начальству по делу об убийстве Макеевой.

– Да-а, по этому делу, чувствую я, у нас будет много советчиков, – обреченно сказал Анатолий Власов, как бы подводя итог только что завершенному телефонному разговору.

– Почему именно по этому? – заинтересованно спросил Вася. Это было его первое дело, первый день стажировки – и сразу такая удача: он участвует в расследовании.

– Потому, – лаконично ответил капитан. Однако, вспомнив, что ему всучили «зеленого» напарника, которому все надо объяснять, и понимая состояние нетерпения Василия, его рвение всё раскрыть и всех разоблачить, пустился в рассуждения. Когда-то ведь он и сам испытывал подобные ощущения. – Хуже нет, когда дело связано с такими вот «звездами», как этот Самсонов. То он ничего не помнит, то уехать ему надо будет, то у него нервное перенапряжение, и он вообще не может разговаривать. Начнут звонить, защищать, просить, чтобы не беспокоили. Умеют эти известные ребята организовать себе дипломатическую неприкосновенность.

– Но при такой известности и таких деньжищах не будет же он убивать кого-то. У него же все есть, – рассудительно сказал Василий.

– Когда есть всё, тогда и начинается криминал. Во-первых, это всё надо охранять, а во-вторых, хочется еще большего. Всегда. Человек ненасытен и не может вовремя остановиться. А кроме того, всегда могут всплыть грехи прошлой жизни, которые раскопает какой-нибудь предприимчивый шантажист. Вариантов много.

– Да какие особые грехи могут быть у художников и артистов. Откровенные фотографии в молодости? Так они и сейчас не знают, где и что с себя снять, чтобы больше народа на это посмотрело. Все же на виду. Другое дело банкиры, олигархи, политики. Вот где тайны и криминал, а здесь вряд ли есть что-то интересное, – не унимался Василий, стараясь вытянуть какую-нибудь информацию, чтобы понять, кто же для Власова есть известный художник Самсонов – свидетель или главный подозреваемым?

– Криминала сейчас везде хватает, – не зная, что ответить, сказал Власов. – Меня совершенно ставит в тупик пуля, найденная в доме Самсонова. В таком шикарном ухоженном доме кто-то стреляет, и пули запросто валяются на полу. Их даже не убирают. А если эта Макеева стреляла или угрожала Самсонову? Тогда у художника был мотив ее убить. Кстати, результат баллистической экспертизы уже получен?

– Да, эта пуля от того же пистолета, из которого была убита Макеева.

– Так что ж ты молчишь о самом главном? Картина немного проясняется, хотя… Теперь, пожалуй, она становится еще более запутанной.

Власов задумался и после небольшой паузы перешел на другую тему.

– Ты, давай-ка, залезь в Интернет, посмотри, что там пишут о нашем свидетеле.

Будем знакомиться поближе. Хотя я ни черта не понимаю в этом деле. Зачем потерпевшая к нему приходила? Кто там стрелял из пистолета, которым потом была убита она сама? Что за всем этим стоит? Якобы ревность. Ну какая к черту ревность через десять лет? Сейчас я иду к начальству с докладом, чтобы к моему приходу информация была готова. А там посмотрим.

Власов ушел, а Василий с явной неохотой принялся за выполнение совершенно неинтересного задания.

«Что тайного можно найти в Интернете об известном человеке? Разве только чем занимается… во всех подробностях. Да-а… Рвался на оперативную работу, а попал на должность обыкновенного архивариуса», – разочарованно рассуждал стажер, открывая нужную страницу и готовясь к нудному чтению.

Интернет обрушил на Василия груду информации. Однако по прочтении первых четырех интервью на пятом было уже понятно, что Самсонов – великий, эпатажный, светский. Картины, которые пишет, видит сначала во сне, потом воспроизводит на полотне. Кроме того, пользуется фантастическим успехом у женщин и меняет их, как одноразовые салфетки. Короче, баловень судьбы и первый гость на празднике жизни. После выхода в свет его книги Самсонов стал синонимом и моделью успеха.

Теперь все, желающие достичь Олимпа Славы, могут изучать по ней «технологию брэндинга», параллельно с «технологией креатива», «психологией продаж и работой с VIP-клиентом». Во как! Все в одном флаконе.

Странно, но о Самсонове-художнике писали очень мало. Все больше об успехе и пиаре, а еще он отвечал на все актуальные вопросы, которые, преподносил текущий день: какое вино пить, стоит ли переносить столицу в Санкт-Петербург, какой макияж предпочтительнее и все в таком духе. В общем, если хочешь, чтобы у тебя лично, да и в целом по стране, все было в норме, без консультации с Самсоновым лучше никаких действий не предпринимать.

Василий совсем уже было опух от однообразных перечислений заслуг и прелестей светского таланта Самсонова, как вдруг внимание его привлекли скромные статейки полугодичной давности. Писали о разгоревшемся вокруг полотен знаменитого живописца скандале, который стал превращаться в детективную историю.

– Уже интересней, – радостно подумал Вася. Как гончая, почуяв добычу, он стал лихорадочно читать.

Статья повествовала о том, что покупатели картин Самсонова вместо произведений искусства обнаружили компьютерную подделку. Художник в появлении фальшивок обвинил своего арт-директора Алексея Гнилова, а обидевшийся Гнилов заявил, что производство поддельных полотен осуществлялось им с разрешения самого Самсонова.

Первым тревогу забил проживающий в Нижнем Новгороде бывший генеральный прокурор России Александр Гаврилов, заплативший за написанный Самсоновым портрет первого лица государства две тысячи долларов. Он приобрел его через Алексея Гнилова. Спустя некоторое время Гаврилов выяснил, что «произведение» попросту выведено на полотно с принтера, а поверху раскрашено красками. Бывший генеральный прокурор, обнаружив халтуру, очень обиделся. Вскоре оказалось, что подобных полотен по всей России больше, чем настоящих произведений самого Самсонова. Они продаются в киосках Совета Федерации, висят в Госдуме, в доме у известных политиков.

После того как слух о фальшивках распространился по всей Москве, Самсонов обратился в милицию, обвинив своего арт-директора Алексея Гнилова в причастности к появлению фальшивок. «Сначала я обнаружил пропажу своих эскизов и слайдов, – сказал художник, – потом оказалось, что именно с них в Нижнем штамповались фальшивки». По мнению Самсонова, под руководством Гнилова действовала целая гвардия художников, подделывающих его картины. Алексей Гнилов после этого заявил журналистам, что подделки штамповались не только с ведома, но и с разрешения самого художника. Даже портрет известного и очень высокопоставленного нижегородца, торжественно врученный ему самим художником, не что иное, как раскрашенный компьютерный рисунок, уверял арт-директор. На производство фальшивок у него имелись документы и договоры за подписью Самсонова, и сам он также намерен обратиться в милицию.

Сторонники Самсонова считали, что Алексей Гнилов прикрывался липовым договором. Контракт с Самсоновым на распространение его копий у него действительно есть. Однако там не сказано, что копии надо выдавать за подлинники. А ведь Гнилов продавал все картины как истинные творения Самсонова.

– Не верьте ни одному слову этого мошенника, – заявил Самсонов журналистам, – а документы он подделал. И подписи мои тоже! Чужие работы за свои я не выдавал! А если где фальшивки и были, то без моего ведома.

Противники известного художника придерживались другого мнения. Фальшивка есть фальшивка. Ведь Гнилов продавал также компьютерные картинки, раскрашенные самим же Самсоновым. Получается, что рисовал их художник вроде бы сам. Но можно ли отнести эту работу к произведениям искусства? А можно ли назвать такую картину подделкой? Именно эти вопросы теперь предстоит разрешить следствию. Ну а большинство нижегородцев полагают, что оба героя нашумевшего скандала – и Гнилов и Самсонов – если и проворачивали какие-то аферы, то вместе.

По словам же Алексея, слайды с репродукциями Самсонов сам продал Гнилову за 130 тысяч рублей. Однако накануне обращения художника в милицию московская комната Гнилова была ограблена. Неизвестные похитили все слайды, договоры и даже документы, удостоверяющие личность арт-директора.

По мнению Гнилова, все это произошло неспроста. Когда покупатели обнаружили поддельные полотна Самсонова, художник попросту решил подставить своего земляка. Однако Гнилов тоже оказался не лыком шит. «Слава Богу, у меня жена – юрист, – говорил Алексей. – Именно она посоветовала мне делать копию на каждый документ.

А храню я эти бумаги в Нижнем Новгороде, в потайном месте, так что обвинить меня в мошенничестве не удастся».

Кроме того, разгневанный Гнилов заявил, что собирается показать общественности истинную суть художника Самсонова. «Когда общественность о ней узнает, она ужаснется, – заявил он».

«Ничего себе, – подумал Василий. – Что ж те, кто объявляет Самсонова креативом года, совсем ничего не читают, что ли? Или брехня все это? Господи, как же у них все непросто. Впрочем, что только не пишут в газетах? И кто на это внимание обращает? Однако Матвеевичу надо сказать, что дело заведено, если оно, конечно, заведено. Проверить надо и Гнилова этого допросить. Может и впрямь „детективная история“ началась давно».

Впрочем, публикациям уже полгода, а реакции на них даже в прессе никакой нет. Так, заметочки в нижегородской газетенке, не более того. Значительно позже стали писать, что карьера Самсонова – это идеальная модель успеха. Даже пошли серьезные исследования по этой теме.

Ох, как правы были родители и дед, которые всегда Василию говорили, чтобы он выбирал любую профессию, но только вот в искусство ни ногой. Василия, правда, туда и не тянуло, хотя в детстве он любил сидеть в мастерской деда-художника, который пропадал там иногда месяцами. Дед всегда очень много работал, но очень известным никогда не был. У Васи и прадед был художником, но ему видимо эти гены не передались, и сожалений по этому поводу ни у кого не возникало.

«Даже талант, чтобы выжить в искусстве, не самое главное. Должны быть и удача и везение, – любил говорить дед. – Если их нет, то неудовлетворенное тщеславие и борьба самолюбий могут загубить любую душу».

Почему-то сейчас Василию вспомнились эти слова деда, и он впервые начинал постигать их суть.

Власов от начальства вернулся довольно быстро. Собственно, докладывать было особенно нечего. Подозреваемый пока только один, но догадки капитана о причастности к этому делу Самсонова руководству явно не понравились. Наверху тоже не жаждали иметь дело с защищенными знаменитостями.

– Надо разрабатывать все связи убитой. Особенно на Самсонове рассиживаться не будем, – резюмировал он результат своего похода, обращаясь к Василию.

– Будем разрабатывать, – послушно согласился стажер. – Хотя я тут интересные детальки о нашем подопечном накопал. Это покруче найденной пули будет. Вот, Анатолий Матвеевич, почитайте, – протянул Вася выведенную на принтер информацию. Он продолжал изучать новые страницы, все больше изумляясь столь далеким от его жизненных ценностей реалиям. В какой-то момент даже не выдержал и стал зачитывать Власову прямо с монитора окончательно потрясшую его новость:

– Не, ну вы посмотрите! Оказывается, успех только на 20 % состоит из вашего опыта и квалификации, а на 80 % из выбранной вами стратегии действий. «Успехи и достижения, кажущиеся волшебными и необъяснимыми, часто обладают глубинной структурой, которую можно раскрыть, понять и передать другим людям, так что использовать ее на практике смогут не только придумавшие ее „мудрецы“». Подумайте, только опыт и квалификация, да и те только на 20 %, а талант там в их деле и вовсе не нужен, – потрясался Василий, вспоминая установки деда, что изначально главное все же – талант. Труд и талант. Устарел, однако, дед. Критерии в искусстве рванули далеко вперед.

– А вот тут и подробные разъяснения есть, – не унимался Василий. – Концепция программы очень проста. Актер может воссоздать поведение, мимику, голос человека до такой степени, что проникнется его образом мыслей. При этом зрители видят не актера, а его героя. Так же любой человек может смоделировать образ мыслей, навыки другого, более успешного в чем-то человека, и достичь того же, или почти того же, результата. Отлично, значит, будем моделировать образ мыслей господина Самсонова, – продолжал комментировать Василий, – нам тут даже сообщают, как это делается. Значит так: «Вы можете притвориться мастером какого угодно дела – и справиться с ним. Совершенно не важно, умеете ли вы гипнотизировать или нет. Вернувшись домой, притворитесь гипнотизером. Люди пойдут за вами и начнут притворяться, что они погружаются в транс. Через какое-то время им надоест притворяться, и они забудут, что только притворяются. Но не дайте им себя одурачить: не забывайте, что вы сами всего лишь притворяетесь».

В качестве модели тренинга «Технология брэндинга» берется культовая и одиозная фигура – художник Микис Самсонов. Стратегию мышления можно перенять в процессе общения с человеком. Если, например, кого-нибудь поместить в среду талантливых художников, то через некоторое время можно научиться их стратегии мышления и начать неплохо рисовать.

Поэтому очень важно попасть в среду успешных профессионалов. Стратегия мышления – это набор инструментов, с помощью которых можно «моделировать успешные стратегии».

– Умри, яснее не скажешь, – заключил исследования стажера капитан Власов. – Значит, ты сначала притворяешься художником, причем сразу успешным, а потом уже рисуешь. Типа это дело наживное.

– А вот еще, – завершая свой экскурс по освещению фигуры Самсонова в СМИ, продолжал цитировать Василий, – пишут: «Конечно, он преуспел – стал модным и востребованным персонажем. Но именно персонажем, а не художником. „Я делаю выставки только в музеях национального значения, – говорит Самсонов. – Или в закрытых клубах“,– продолжает он с некоторым смущением. В больших музеях его выставок пока не было. В закрытые клубы пускают не всех. Так или иначе увидеть работы мастера невозможно. Только на репродукциях.

Короче, есть миф о Самсонове, а не Самсонов. И становится понятно, что чувственные откровения в свежеизданных мемуарах – есть попытка автора ухватиться за ускользающую реальность и доказать самому себе: „Ну, вот же я, вот!“ Это, к несчастью, ложный путь – лучше с самого начала было сказать: „Меня нет“. Миф – мифом, как клин – клином. Пока Самсонов не отдаст себе в этом отчет, он так и останется салонно-глянцевым ньюсмейкером. Настоящим наивным художником по сути дела».

Власов выслушал весь доклад стажера, проиллюстрированный подборкой перепечаток из Интернета. Было совершенно очевидно, что у Самсонова есть алиби и вроде нет связи с убитой Макеевой. Ну мало ли что было 10 лет назад. Пуля, найденная в квартире Самсонова, сама по себе ничего не значит. Возможно, Макеева даже и стреляла в него, но не попала. Ну не на почве же ревности она это сделала. Тут что-то другое. Интуиция подсказывала капитану, что причины, приведшие к убийству Макеевой, кроются именно в этом человеке. Правда, пока он не понимал, как то, что нарыл Василий, объясняет его ощущения и связано с их делом, но чувствовал, что связь эта есть.

Найти Гнилова особого труда не представляло. В Нижнем он был фигурой заметной и очень деятельной. В местной милиции хорошо знали и его самого, и место его проживания, но выезжать в Нижний не пришлось, поскольку Гнилов как раз собирался в Москву, а, услышав, по какому делу с ним хочет встретиться капитан Власов, сказал, что с вокзала сразу приедет в милицию. Буквально на следующий день Гнилов предстал пред ясные очи оперативников.

Внешне ничем не примечательный, Гнилов производил впечатление довольно неприятное. Нечто среднестатистическое, а намечающаяся лысина дополнила и еще больше усугубила впечатление «облезлости» этого персонажа. Разговаривал он громко, нагло и абсолютно безапелляционно. Сразу сообщил, что долгое время работал в уголовно-исправительной системе. Проще говоря, был надзирателем в тюрьме, а когда началась перестройка и все пытались что-то придумать, чтобы как-то выжить, он тоже не отстал от жизни.

Придумал себе неплохое занятие – стал арт-директором и правой рукой художника Самсонова.

– А вы что с ним в тюрьме познакомились? – не удержался от вопроса Василий, но осекся под строгим взглядом капитана.

– Нет, к тому времени из тюрьмы я уволился. Но именно в тюрьме впервые о нем услышал от одного бомжа из Углича, который сел по пьяному делу, после того как его дружок, тоже алкаш, покончил с собой. Правда, расследования никакого не было. Чего заниматься отбросами общества? Записали, что напился и замерз. Дело-то осенью было. Кроме того еще и таблеток наглотался. Так и заснул. А до этого успел рассказать своему случайному собутыльнику, кочевавшему из города в город, откуда у него деньги появились.

Сначала я не придал этой истории никакого значения. Что там, в тюрьме, только не наслушаешься? Однако похожая история произошла и в Нижнем Новгороде. Мне показалось: запахло жареным. Я стал анализировать, сопоставлять факты, следить за одним человеком. Даже в Ригу съездил и под предлогом, что разыскиваю своего армейского товарища, познакомился с подружками художника. Видимо, им некому было рассказать о своих отношениях с этим мачо. Конечно, воспоминания не из приятных… Кому хочется признавать, что тебя использовали как одноразовую посуду? А с его другом, то есть со мной, разоткровенничались. Потом собрал кое-какие сведения в художественном институте. В общем, занятный портрет вырисовывался. Тогда я договорился с ним о встрече, да наудачу и рассказал легенду, которую сам выстроил в результате своих разысканий и домыслов. Легенду о нем… С моей стороны это был чистый блеф, но случайно я попал в самую точку. Он оказался неглупым человеком. Подумал, что врага с такой информацией лучше иметь в друзьях, чтобы был всегда на глазах. Решил не выносить сор из избы и предложил мне сотрудничество. Так мы стали совместно работать.

– Это вы о ком рассказываете? – как-то не сразу сообразил Власов.

– Как о ком? О Самсонове. Вы же его делом занимаетесь? Или нет? – недовольный такой несообразительностью сообщил Гнилов.

– Мы занимаемся делом об убийстве Макеевой и в связи с этим выявляем все ее связи. Гражданин Самсонов входит в круг людей, знавших ее, – спокойно ответил Власов. – А вы знали ее?

– Конечно, знал. Это у Микиса Захаровича был один из самых затяжных романов, потому что она сама была художницей, – озадачено проговорил Гнилов. – А я думал вы наконец-то расследуете дело о подделках. Да… понятно… никогда тем делом заниматься никто не будет. Связываться не охота. А Лену-то жалко. За что ее?

– Мы думали, вы нам расскажете, – быстро сориентировался Анатолий Матвеевич.

– Да я только от вас узнал, что ее убили, а вы меня спрашивает, кто и почему это сделал. Ничего себе работает наша милиция!

А Самсонов у вас как? Подозреваемый что ли?

– Свидетель. Он один из тех, кто виделся с ней незадолго до смерти, – спокойно парировал Власов.

– Ну ясное дело, других-то подозреваемых у вас нет. Вот вы и думаете на него. Это зря. Самсонов все что угодно может сделать, но на убийство не пойдет никогда. Слишком себя любит и не «закажет», потому что очень жадный, а бесплатно ему никто такую услугу не окажет. Уверяю вас, не там копаете.

– Вы вроде бы не очень-то ему симпатизируете и при этом так активно защищаете, прямо ручаетесь за него, – заметил Василий.

– Не симпатизирую? Да я его терпеть не могу, но наговаривать на человека не буду. Никогда не поверю, что он может убить кого-то. Привык жар загребать чужими руками – это да, но ответственность на себя он никогда ни за что не возьмет.

– А что это за конфликт был между вами, о котором писали в газетах? – решил сменить тему Власов.

– Это его история. Самсонова поймали за руку, а он решил подставить меня. Теперь-то я понимаю, что именно для этого и держал меня возле себя. Дело замяли, поскольку человек известный, к тому же автор заказных портретов очень высокопоставленных людей. Никому же не объяснишь, что он умудрился провернуть аферу даже с парадным портретом едва ли ни первого лица страны. Из уважения к власти дело-то и замяли. А ведь Самсонов в свое время сварганил этот портрет и дал интервью, что это заказ самого главного то ли нефтяника, то ли энергетика. Писаки, щелкоперы сразу к заказчику. Да неужели же это правда? А почему это именно вы такие парадные портреты заказываете да еще заранее, задолго до объявления результатов выборов? А тот смекнул все по-быстрому (ситуация-то для олигарха очень выгодная образовалась) и сказал, что есть на то свои причины, а потому и заказываем и покупаем. Правда, пришлось выложить ту сумму, которую Самсонов назвал в газете, – 80 тысяч долларов. Блеф был грандиозный.

Олигарх тот и на самом деле заказал бы портрет, но уж, конечно, не Самсонову, но тот вовремя подсуетился, все удачно совпало. Вот так на мизере Самсонов сорвал куш, сделал себе бабки, да еще и политиче-ский капитал сколотил. В общем, никто не хочет связываться с таким типом. Вроде бы все и всё про него понимают, но не хотят признаться, что он делал и делает из всех дураков и столько времени всех водит за нос.

– Поясните, что вы имеете в виду. Судя по всему, историю Самсонова вы знаете с самого начала. Не зря же он вас столько времени при себе держал. Так в чем суть?

– Хорошо, я все, конечно, расскажу, только очень прошу, чтобы эта информация как можно дольше не попала в газеты. Иначе и ваше дело замнут, а Самсонов будет невинной жертвой.

Эта история, как я уже говорил, составлена мною из самых различных источников и позднее дополнена им самим. С кем-то хочется быть откровенным, а со мной Самсонов был даже нарочито откровенным: он чувствовал, что я понимаю, каков он на самом деле. Дескать, сам все рассказываю, а все равно ты со мной ничего не сделаешь. Ну вот, когда вы прослушаете эту историю, вам станет понятен и сам герой.

История милого, наивного художника

Все началось много лет назад, когда известный и дорогой художник с интригующим именем Микис был просто Мишей Самсоновым, студентом дизайнерского факультета Ростовского института искусств. До этого он многое уже перепробовал. После разочарования в актерстве пришла идея поступить в художественное училище. Правда, оно было педагогическое, и готовили там учителей рисования. Мальчиков в таких учебных заведениях обычно можно по пальцам пересчитать, и при поступлении для них создавались условия абсолютного благоприятствования. Вместе с документами надо было представить рисунки. Михаил собрал дома все, что было сделано на уроках рисования в школе. В училище посмотрели на его работы и… приняли.

У председателя приемной комиссии была теория, что научить рисовать можно любого, а если есть хоть какие-то способности, то при желании их можно развить чуть ли не в талант. Поначалу Миша очень рьяно взялся за учебу, но довольно быстро к ней охладел. К тому же у него появилось наконец настоящее увлечение. Ему нравилось знакомиться с девушками. Определилась цель постоянного завоевания, и он превратил это занятие в настоящий спорт. На спор с товарищами подходил к девушке на улице, и не позже чем чрез полчаса она уже шла за ним в какой-нибудь подъезд, где происходило все, что должно было произойти. Он почему-то никогда не получал ни отказа, ни отпора. По всей видимости, была в нем какая-то мужская харизма, которая просто зомбировала девушек, и Миша получал над ними безграничную власть. Были у него и серьезные отношения, то есть не только на один вечер. Таких романов у него было, когда три, когда пять, понятное дело: все параллельно.

В конце концов учеба настолько ушла на дальний план, что встал вопрос об отчислении местного казановы из училища. Однако пришло время служить в армии, и проблема решилась сама собой.

Михаил попал совершенно в другую обстановку. Конечно, армейская служба была совсем не сахарной, но она принесла и открытия. Служил Михаил в одном из гарнизонов под Ригой. В первый раз получив увольнительную в город, он был совершенно очарован его непохожестью на российские города. Все такое аккуратненькое, чистенькое, везде цветы, даже у водителей в автобусах маленькие букетики душистого горошка. Люди одеты как-то иначе, неброско, в доминанте спокойной светло-бежево-сероватой гамме, без пестроты. На всем была печать западной изысканности, что очень нравилось Самсонову.

За все время службы Михаил встретил в Риге только одного пьяного. Это было летом в довольно полном автобусе. Все такие светлые, приветливые, вдруг заходит мужичок с тремя трехлитровыми банками брусничного морса в руках. Такую ношу и в трезвом состоянии донести проблематично, а этот на ногах не стоял и потому со всем своим добром решил забраться в автобус. Как только машина тронулась, одна из банок, естественно, выпала из рук нетрезвого бедолаги, и пассажиры буквально с ног до головы оказались в сладчайшем смачно-красном морсе. Михаил ожидал знакомой реакции, которая непременно последовала, произойди такое в его родном Нижнем Новгороде. Ничуть не бывало. Сдержанные латыши никак не комментировали это событие, не вспоминали ничьих родственников по материнской линии, всем своим видом показывая, что от этих бесцеремонных и не имеющих внутренней культуры русских (мужичонка, понятное дело, был именно из таковых) ничего другого ожидать и не приходится. Придется терпеть.

Михаилу почему-то стало очень неудобно за «своих». И не только за то, что пьют, а за то, что не имеют таланта жить красиво.

Видимо, чувство неловкости от невольной приобщенности к тому, что произошло, каким-то образом отразилось на лице Михаила. Во всяком случае стоявшая рядом с ним весьма молодая дама искренне посочувствовала ему.

– Ну сейчас мы все не в лучшем виде, – сказал Миша, оглядывая стройную фигурку молодой особы, одетую в белую маечку и в белые джинсы, которые в момент стали розовыми. Ягоды брусники застряли в ее слегка вьющихся волосах и весьма пикантно подчеркнули линию выреза.

«Наверное, ей и за пазуху брусника нападала. Хотел бы я посмотреть на нее без одежды и всю в бруснике», – мечтательно подумал про себя Михаил.

– Да я почти дома. Сейчас приду и сразу в ванну. А вот у вас проблема. Вы определенно выглядите не по уставу, и в части вас явно не поймут. Знаете что? – неожиданно сказала дама с улыбкой. – В рамках интернациональной дружбы и взаимовыручки приглашаю вас к себе. Не могу допустить, чтобы своим видом вы подрывали боевую мощь вашей державы.

– А вы не из этой державы? Вы не местная? – только и нашелся, что спросить Миша.

– Почему? Очень даже местная. Но армия, в которой вы служите, здесь не для того, чтобы нас защищать, а для того, чтобы не отпускать от себя. Впрочем, сейчас не об этом.

В этот момент автобус подъехал к остановке, дверь открылась. Незнакомка бросила на ходу: «Вы со мной?»

Михаил «мухой» вылетел из автобуса и бодро зашагал рядом с девушкой. Они подошли к дому в стиле модерн. Двери подъезда были наполовину стеклянные, причем все стекла целые, чистые, на стенах ничего не написано. Лифт тоже в стиле модерн, отделанный красным деревом и зеркалами.

Михаил в стилях разбирался плохо, но понимал, что входит в какую-то другую жизнь.

Именно тогда в том лифте ему захотелось остаться здесь навсегда. Не именно в этом лифте и этом доме, но, возможно, в этом городе, но не в качестве пьяного мужика, бьющего по автобусам банки с морсом, а на равных, чтобы быть таким же, как эта раскрепощенная дама. Никаких комплексов – пригласила парня с улицы и сделала это так просто, что никого не покоробило и не вызвало никаких вопросов.

При всей разнузданности своей юношеской жизни и случках в подъездах в Михаиле живы были патриархальные установки. Чем доступнее были женщины, тем меньшую притягательную силу они для него имели. С большим удовольствием использовал тех, кто сам этого хотел, но доступными плодами не насыщался. Здесь же он получил доступ к таким плодам, о которых и мечтать не мог.

Лифт остановился на третьем этаже. На лестничной клетке оказалась только одна квартира. Незнакомка открыла дверь, и они зашли в огромную прихожую. Самсонов даже не успел оглядеться и понять, где находится. Оказавшись в квартире, он тут же несколько неловко попытался обнять таинственную спасительницу, ожидая, что получит решительный отпор. Однако новая знакомая неожиданно резко повернулась и с жадностью ответила на поцелуй Миши. Парня стало просто колотить от желания, необычности ситуации, от этой явно сумасбродной, но такой притягательно-манящей женщины. Трясущимися руками он снимал с нее пропитавшуюся морсом липкую одежду, а незнакомка, расстегивая на нем пуговицы, уже увлекала Самсонова в глубь огромного коридора.

Сколько времени они провели в ванной, Михаил не помнил и даже не мог сообразить, который час и когда надо возвращаться в часть. Кругом пахло морсом, на полу – ягоды брусники и груды одежды, словно в крови после битвы. Жутко и смешно одновременно.

Приняв душ, Миша надел белый махровый халат и вышел на кухню, где хозяйка дома, завернувшись в полотенце, жарила яичницу на огромной сковородке. Увидев Михаила, она заметила:

– Кажется, мы жутко проголодались, – и поставила перед ним тарелку с яичницей из пяти яиц.

Положив в свою тарелку то немногое, что осталось на сковороде, присела к столу.

– Слушай, а как тебя зовут? – спохватился Михаил.

– Вилма, – сказала она, улыбаясь, – а тебя?

– Михаил.

– Запиши мой телефон, Миша. Будешь в Риге, заходи. И давай свои вещи. Сейчас быстро все постираем.

– Да я не успею. Мне к восьми надо быть в части, а сейчас уже пять.

– Это очень быстро. Машинка у меня и стирает и сушит, а в часть отвезу тебя на своем транспорте. Сегодня я угощаю. Потом твоя очередь.

– У тебя машина? А почему на автобусе ездишь? – удивленно спросил Михаил.

– Вообще-то, предпочитаю пешком ходить. А в автобус случайно села, не знаю даже почему. Может, чтобы морсом облили или чтобы тебя там встретить. Но ты прав. Я в автобусах не ездила лет семь.

Вещи-то тащи, – напомнила она, подходя к стиральной машине и засыпая в нее порошок.

Через 20 минут все было готово: постирано и высушено. Они попили кофе, и Вилма ушла одеваться, чтобы отвезти его в часть. За это время Михаил решил наконец осмотреться и понять, где он находится. Квартира потрясла его. Высокие потолки, светлые гладкие стены, кругом картины. Старинная мебель из карельской березы делала гостиную солнечной и светлой. В огромном кабинете все стены были заставлены книжными стеллажами. У окна стояли старинные напольные часы. На большом письменном столе красовался бронзовый письменный прибор и настольная лампа, тоже из бронзы. Не квартира, а роскошная лавка древностей.

«Мама дорогая! Куда я попал?» – подумал про себя Михаил.

– Я готова. Поехали, – Вилме очень шел светло-голубой джинсовый костюм, в котором она выглядела намного моложе своих лет.

У подъезда стояла совершенно потрясающая машина – «мерседес» сороковых годов выпуска.

Миша изо всех сил сдерживал себя, чтобы не показаться любопытным и не спросить, чем занимается Вилма, откуда такая квартира и все остальное, но все-таки не выдержал.

– Откуда у тебя такая машина, причем в отличном состоянии. Может ты побочная дочка Штирлица? – вроде как пошутил Миша.

– Не напрягайся. Машину нашли… Случайно. На даче решили разломать глухую стенку, там оказалась ниша, а в ней машина.

– Ты шутишь!

– Абсолютно серьезно. Исторически мы не так давно живем при советской власти. Бывают разные находки: и квартиры старые у нас сохранились, и мебель, и картины. Такие вещи накапливаются из поколения в поколения. Вам, русским, трудно это понять. Я живу в квартире, в которой жили мой дед и родители. Правда, они предпочитают сейчас жить в Лиепае, у нас и там дом. Дед у меня художник. Как-то получил премию, советскую уже, и на нее купил дом. Кстати, насчет Штирлица ты не промахнулся. Машину действительно снимали в том фильме, и не только там. Я тоже художница. Работаю на киностудии. Получается, мы вместе с ней трудимся на благо процветания советского кинематографа, – разъяснила Вилма.

В часть Самсонов не опоздал, штрафником не оказался и в следующую увольнительную вновь договорился о встрече со своей новой рижской подругой. Вилма с явным интересом отнеслась к тому, что до призыва в армию он учился в художественном училище. Подарила краски, кисти, и к следующей встрече Миша написал несколько этюдов. Она очень доброжелательно отнеслась к работам, заметив, правда, что у него плохое чувство цвета. Однако потом смягчила сказанное, заметив, что это можно развить: нужна «насмотренность». Короче, изучать историю искусств надо, творчество художников и много чего еще…

На Михаила, если честно, эти попытки образовать его, наводили тоску. Встречался он с Вилмой вовсе не за этим, и уроки, которые она преподносила в постели, нравились ему значительно больше. В сексуальных отношениях Михаил особой изобретательностью не отличался. Пришел, увидел, победил… и пошел дальше. Другое дело с Вилмой. С ней все было иначе: красиво, каждый раз по-новому, необычно, непредсказуемо. Он все с большим нетерпением ждал каждой новой встречи. Ждала их и Вилма. Ее, утонченную и рафинированную, невыносимо притягивало это брутальное дитя природы – незатейливость в мыслях и поступках, практичная деревенская хватка и простецкая мужицкая сила, которые были заложены в Михаиле.

Прошло полгода, и Миша уже просто не представлял себе увольнительных без встреч с Вилмой. И дело было не только в сексуальных отношениях. Поначалу он только делал вид, что ему лестны старания девушки образовать и «обтесать» его, но со временем именно это и стало притягивать. Не потому, конечно, что в юноше проснулась жажда знаний, а оттого, что, поразмыслив, Самсонов понял: возможно, именно эта женщина выведет его на ту тропку, ступив на которую, можно осуществить свою, пока еще призрачную мечту о славе. Правда, слабо представлялось, как именно это произойдет, но то, что произойдет, Михаил не сомневался. Скрепя сердце он внимал рассказам Вилмы о художниках, ходил с ней по музеям, на выставки, понимая при этом, что, появляясь в его обществе, она несколько компроментирует себя и достаточно эпатирует публику. Довольно часто в различных общественных местах они встречали знакомых Вилмы, которые с явным недоумением смотрели на Самсонова и почти откровенно осуждали ее. Еще бы: состоявшаяся творческая личность, светская дама из хорошей семьи и какой-то русский солдатик явно маргинального склада. Но Вилма как будто не замечала ни осуждения друзей, ни советской военной формы своего кавалера и эпатировала окружающую публику по полной программе.

Михаил, пораскинув мозгами, решил, что она на многое ради него пойдет.

И пусть не сейчас, не когда он расхаживает в солдатской форме, а потом, после службы, она все равно введет его в избранный круг своих друзей.

К концу службы Миша уже точно знал, что надо делать. После демобилизации он отправился домой повидаться с родителями, со своими сестрами и братьями, которых у него было аж шесть человек. Но долго рассиживаться в Нижнем не собирался. Дембельский аккорд должен был прозвучать именно дома, чтобы распрощаться с прошлым и уехать навсегда в другую жизнь, почти заграницу, в Ригу, где он планировал поступить в институт искусств.

Это была идея Вилмы. Михаил поначалу отказывался. Томно говорил, что ему трудно будет, что не та у него подготовка…

Однако поломавшись и внутренне ликуя, согласился с ней. В глубине души Михаил был уверен, что если будут какие-либо проблемы с поступлением, то, что бы его подруга ни говорила о недопустимости протекции человеку, поступающему в творческий вуз, ему она непременно поможет. Поможет сейчас и будет помогать всегда. Она – та крепкая база, которой у Михаила никогда не было и которая была ему абсолютно необходима. База эта надежна, ею можно пользоваться, пока будет в том необходимость, потому что Вилма всего только женщина и эта женщина полностью в его власти.

Получилось все так, как и предполагал Михаил. Поступил он с трудом, но все-таки поступил. В последний момент Вилма, как бы в тайне от него, позвонила ученику своего деда, чуть ли не ректору института, и Михаила зачислили, несмотря на то что вступительные экзамены он сдал на одни тройки.

Благодаря Вилме Михаил и внешне преобразился, превратившись из провинциального увальня в весьма стильного юношу. Она заставила его отказаться от рубашек в цветочек, подарила настоящие американские джинсы и черный классический джемпер, уместный на все случаи жизни, посоветовала отрастить волосы и бородку, которая зрительно убрала излишнюю округлость и придала лицу даже некоторую изысканность.

Именно Вилма придумала Михаилу и новое имя. Однажды он рассказал о том, как познакомились его родители. Отец служил где-то в Узбекистане, куда в те годы была завезена огромная греческая диаспора. Приятель, грек по национальности, познакомил его с милой русской девушкой. Рассказал и забыл. Эту историю Вилма неожиданно вспомнила, когда Миша, поделился своим любимым детским сновидением. Все в этом сне было пафосно: он стоит над огромной толпой, все кричат «ура», аплодируют ему, а из динамиков ликующий голос диктора сообщает, что вот наконец-то все увидели живого… Микиса Теодаракиса. Почему именно Микиса Теодаракиса, Самсонов и сам понять не мог, но с видением не поспоришь. Что привиделось, то и смотри. Очевидно, в те далекие годы этот греческий композитор был очень популярен в нашей стране и о нем так много говорили, что в детском сознании это имя ассоциировалось с какой-то безмерной славой и до такой степени въехало в уши, что стало являться Мише во сне. Вилму такой сон жутко развеселил, она долго смеялась, живо представляя эту картину. Потом, став вдруг какой-то загадочно-серьезной, она неожиданно спросила:

– А каким это образом греки оказались в Узбекистане?

Самсонов точно и сам не знал. Видимо, это связано с политикой, ведь все эмигранты были коммунистами.

– А почему бы тебе и на самом деле не стать Микисом Самсоновым? Просто – Микис. Может, этот сон был вещим? В этом имени есть интрига, история. Я верю – ты будешь знаменитым, и первый интерес к тебе появится из-за имени. Ведь приятель-грек твоего папы вполне мог познакомить его со своей сестрой гречанкой. Точно… Гречанка стала твоей мамой и назвала тебя Микисом.

– Мне нравится эта идея, – довольно сказал новоиспеченный Микис. С тех пор это имя стало неотъемлемой частью нового имиджа, с которым Самсонов постепенно и вполне органично стал вписываться в окружающую среду советского Запада середины семидесятых. Это его очень радовало, и было вполне достаточно для формального признака успеха. Собственно для Микиса именно формальные признаки всегда играли первостепенную роль, он к таковым и стремился. Ему были не интересны беседы и разговоры на кухнях в интеллигентных семьях его сокурсников, он никак не участвовал в студенческих посиделках. Общение, споры о просмотренных фильмах, о направлениях в искусстве, о книжных новинках Самсонова никогда не интересовали. Он не получал удовольствия от учебы или процесса работы. Радовало другое, а именно то, что он живет в красивом городе, учится в престижном вузе, бывает с Вилмой в шикарных домах у известных людей и собирается стать знаменитым. Важен только результат, а путь, по которому он к нему доберется, не имел значения. Главное – побыстрее. Микис знал, что у него все получится, поскольку не собирался возвращаться в прежнюю жизнь. Не хотел жить по схеме, в которую вписались уже многие его одноклассники, рано женившиеся, мало зарабатывавшие, ни к чему не стремившиеся, живущие в типовых квартирах со стандартными стенками и диванами, с обязательными коврами на стенах. Нет, такое бытие уже не для Самсонова!.

Все было бы замечательно. Но в какой-то момент Микис понял, что самоотверженная привязанность Вилмы его совсем не устраивает и даже в тягость… Ему всегда нравились ее взбалмошность и непредсказуемость, но со временем в Вилме что-то стало меняться. Она готова была сделать все, что бы Микис ни попросил, но и от него требовала постоянного присутствия рядом с ней, отчета, если он днем пропадал на час или два, а о вечере и разговора не было. Если Самсонов не оставался у нее ночевать, то за этим следовали бесконечные выяснения отношений и жуткие сцены ревности.

Как всякая влюбленная женщина Вилма всегда чувствовала, когда у него появлялась новая пассия, которых было предостаточно, и «разборки полетов» их взаимоотношений устраивались практически при каждой встрече.

Официально Микис жил в общежитии, хотя Вилма считала, что он живет у нее и все его вещи были в ее квартире. Но, справедливости ради, надо сказать, что так думали, по крайней мере, еще три жительницы Риги. Сам же Микис лихорадочно соображал, что ему предпринять, чтобы обзавестись собственной квартирой. Связывать свою судьбу с какой-либо из знакомых женщин только ради жилья он категорически не собирался. Жизненное пространство, измеряемое квадратными метрами, не было пределом его мечтаний.

Где-то к концу второго года обучения он случайно на улице познакомился с женщиной, которая (как это называлось в те времена) занималась спекуляцией. Позднее, в самом начале перестройки, она открыла первый в Риге бутик одежды ведущих домов моды Европы. Поначалу же ее бизнес, приносивший довольно приличный доход, носил нелегальный характер. Фирменных вещей в те годы в стране практически не было, «достать» их, как тогда говорили, было очень трудно, и стоили они в соотношении с доходами советских граждан баснословных денег.

Самсонов даже не предполагал, что легкий роман с Ниной продлится так долго. Казалось, это была ни к чему не обязывающая связь. Нина часто уезжала в Польшу, к ней постоянно приезжали какие-то люди, и хотя она была занята круглые сутки, на Микиса у нее всегда находилось время. Однажды она как бы невзначай спросила, не надоело ли ему жить без квартиры, быть стесненным в средствах. Дескать, избежать этого можно очень легко, было бы желание. Она как будто прочитала мысли, которые давно роились в его голове, выстраиваясь в этом направлении. В конце концов учебу можно совмещать с работой – была бы работа. Кажется, судьба опять улыбнулась ему, и на вопрос Нины он коротко ответил:

– Надоело! Очень, – и вопросительно посмотрел, ожидая конкретных предложений.

Нина в нем не ошиблась. Она сразу почувствовала деловую жилку и хватку в этом молодом честолюбце.

– Художник из тебя получится или нет, это еще вопрос. А будут деньги, точно добьешься, чего захочешь, – сразу взяла быка за рога предприимчивая дама. – Мне нужен помощник. Надо ездить в Польшу, а главное, в Россию. Там голод на шмотки и сбыт моментальный.

И Микис впрягся в эту работу. Прокатался все лето, стал зарабатывать большие деньги. Вилме сказал, что должен побывать на каникулах дома у родителей в Нижнем Новгороде, и пропал до сентября.

Когда наступила осень, вопреки своим первоначальным планам Микис продолжал ездить, абсолютно забросив учебу. Он никогда не был прилежным учеником, а в этот период попросту забыл дорогу в институт. Появившись только в ноябре и узнав о том, что отчислен с формулировкой «за профнепригодность», которая очень его раздосадовала, новоявленный коммерсант бросился за помощью к Вилме.

Причина его недовольства была веской. В институте Микис появился не просто так, а с целым ворохом картин. История происхождения этих работ в альма матер никого не заинтересовала, и он решил срочно рассказать ее Вилме. Но оказалось, что это не так легко сделать. Самсонов звонил несколько раз, но возлюбленная неизменно бросала трубку, едва заслышав его голос. Такая реакция ничуть не смутила Микиса, и вечером он приехал к ней домой. Вилма долго не открывала дверь, но после получасового трезвона вынуждена была впустить его в квартиру. С видом мученика первых лет христианства, на днях снятого с креста, он начал свой монолог с того, что ближе и роднее Вилмы у него никогда никого не было и не будет. Потом долго рассказывал, как скучал без нее, как ему не хватало ее самой и ее советов. Женщина не произносила ни слова, но Самсонов понял, что она его слушает и слышит. Вот тут-то Микис и завел щемящий душу рассказ о своем пребывании в Нижнем Новгороде и о небывалом творческом подъеме, прозрении, озарении… что там еще? ах да, вдохновении, которые на него снизошли в отчем доме. История действительно оказалась занимательной.

– Я никому не сказал, что уезжаю, – издалека подводил к основной теме Микис. – Не знаю, чем это было продиктовано. С самого начала меня как будто кто-то вел к определенной цели. В какой-то момент почувствовал непреодолимое желание увидеть родителей, пожить в их доме. Решил, что съезжу на один день, узнаю все ли в порядке, проведаю их и вернусь. Наверное, они очень скучали по мне. Во всяком случае, когда я приехал, буквально не знали куда посадить, чем накормить… У меня язык не повернулся сказать, что приехал только на один день. Решил остаться на неделю.

Встречали меня торжественно. Собралась вся семья, родственники – человек двадцать. Разошлись гости далеко за полночь. Только добрался до постели и сразу заснул. Родители жили в большом деревянном доме на самой окраине Нижнего.

Неасфальтированная улица, домики в три окошка, обнесенные покошенными заборчиками, с вкрапленными туда спинками и сетками от железных кроватей. Меня всегда жутко раздражали эти сетки. Я всегда поражался, откуда столько кроватей по всей стране? Можно подумать, что все хором собрались спинками от кроватей обмотать экватор, а пока нет команды, держат их у себя дома. Ведь ни одному латышу в голову не придет сделать себе такой заборчик.

Правда, в этот приезд даже эти железные сетки меня не раздражали. Да, жуткая нищета, неприбранность, неухоженность, но я здесь родился, вырос, знаю каждый закуток. Здесь мои родные, мои корни.

Я буквально физически ощущал энергию, которая вливалась в меня. С этими мыслями я заснул. На меня светила полная луна, как бы убаюкивая и обещая нечто удивительное. В ту ночь мне приснился потрясающий сон. Будто бы я нахожусь в огромном выставочном зале, по стенам развешаны картины, а я иду по этому огромному залу и понимаю, что все эти картины мои: пейзажи, натюрморты, обнаженная натура и зарисовки, сделанные на библейские сюжеты. Я ходил, и картины впечатывались в мою память, а я все смотрел и смотрел на них. Проснувшись, понял, что не могу двинуться с места, пока на самом деле не напишу все, что увидел. Я узнал пейзажи: на них были изображены места моего детства.

В тот же день поехал в центр города, купил краски, кисти, холст. Отец помог сколотить подрамники, и началась работа. Мне никто не мешал, не отвлекал. Я обосновался на чердаке дома, и никто не видел, чем я там занимаюсь. К тому же, в основном, я работал ночью, а днем отсыпался. Вот так и не заметил, как прошло время. Написал все, что увидел во сне, и привез с собой почти сорок работ.

– Сколько? – не сумев сдержать своего удивления, спросила Вилма.

– Ну, если быть точным, тридцать шесть, – спокойно ответил Самсонов.

– И ты их привез в Ригу? – вновь не удержалась Вилма.

– Конечно, там они никому не нужны. Хотел показать их в институте, но мне сообщили, что могу не беспокоиться, поскольку уже отчислен за профнепригодность, – обиженно сказал Микис, понимая, что раскачал маховик, машина скоро заработает на полную мощь, и он может считать себя практически восстановленным в институте.

Чтобы окончательно закрепить успешное примирение, Микис осторожно притянул к себе за руку сидевшую от него на значительном расстоянии Вилму. Она не сопротивлялась, и он, мгновенно сориентировавшись, стал быстро снимать с нее джемпер, расстегивать джинсы, с удовлетворением и не без самодовольства отметив, что женщина тоже проявляет нетерпение, торопливо расстегивая пуговицу на его джинсах.

«Ну теперь она моя, и афера с картинами пройдет как по маслу», – с усмешкой подумал про себя Самсонов и предался своему любимому занятию.

История с картинами, конечно, была им ловко придумана. Однако Вилма в нее поверила, а если там и есть какие-то шероховатости, то в ее дальнейшей интерпретации они сгладятся.

Самсонов, понятное дело, не проходил весь тот творческий «запой», который он пытался имитировать перед Вилмой. Все обстояло значительно проще и на первый взгляд вполне невинно.

Разъезжая по российской глубинке посланником европейской моды, сварганенной где-то под Варшавой, Самсонов ни о каком творчестве и не помышлял. Забот и без того хватало. Города сменяли один другой как в калейдоскопе. Иной раз сразу и сообразить не мог, где находится: названия пунктов назначения запоминать не успевал. Однажды он оказался в Угличе. Как обычно, позавтракать негде, кофе только бочковой. Пока Микис с тоской созерцал незатейливый ассортимент привокзального буфета, туда уже начали подтягиваться местные алкаши.

«Да-а, замечательно. Все тридцать три удовольствия – протухший буфет, все загажено мухами и ни одного трезвого слова с утра. Денежки просто так не даются. За ними иной раз и по помойкам надо побегать», – мысленно философствовал Самсонов.

– Слышь, мужик, помоги здоровье поправить, – вдруг услышал он возле себя традиционное причитание.

– Пошел бы лучше работать, чем побираться здесь, – оборвал просителя Микис и собрался уходить.

– А я не побираюсь. Вот купи картинку за двадцать рублей, – сказал алкаш и вытащил из-за пазухи сделанный маслом, причем очень профессионально, этюд.

Самсонов оторопело посмотрел на картинку и спросил:

– Откуда у тебя это?

– Сам рисую. Я, между прочим, настоящий художник. Учился в Ленинграде.

Короче, берешь? – заискивающе спросил «синяк».

Перед Микисом стоял совершенно опустившийся человек без возраста: длинные волосы и борода абсолютно дезориентировали в годах. Ему могло быть и 35, и 55 лет. Если приглядеться, в лице можно было уловить остатки стирающегося интеллекта, который угадывался в очень грустных глазах, во все понимающем и в то же время отрешенном взгляде. Приезжие были основной статьей дохода этого несчастного. Свои картинки он мог предложить только на вокзале, так как в самом городе они и даром никому нужны не были.

– Пожалуй, возьму, – обрадовал коллегу Самсонов, у которого в голове зрела какая-то, еще несформировавшаяся, но очень ценная мысль, подтолкнувшая продолжить этот разговор. – А много у тебя таких этюдов?

– Да полно всего, – неопределенно ответил художник.

– Может, покажешь?

– Покажу. Отчего же не показать. Я здесь недалеко живу. Хочешь, пойдем сейчас.

Я только поправлюсь немного, и пойдем.

Без слов бывший художник подошел к буфетной стойке, буфетчица налила ему обязательные сто граммов, он расплатился, выпил и жестом пригласил Самсонова следовать за ним.

По дороге Микис расспрашивал заметно повеселевшего нового знакомого, которого звали Геной, о его житье-бытье. Выяснил, что тот учился в Ленинградской академии художеств, подавал большие надежды, кроме того, подрабатывал в реставрационных мастерских. Вот там-то несчастье и подстерегло его. Он восстанавливал портрет неизвестного мастера начала ХIХ века – ценнейший раритет, готовящийся к экспозиции Екатерининского дворца. «Как» и «почему», объяснить Геннадий не мог, но работа пропала. Все подозрения пали на него. Вина, правда, доказана не была, но и невиновность доказать почему-то было невозможно. Собственно говоря, его сделали крайним, чтобы не морочить голову с расследованием и поисками, поскольку было ясно: картину уже не найти. Друзья стали сторониться, работу потерял, с женой и до этого отношения были не самые лучшие, а тут и вовсе пришли к разрыву. Из дома ушел. Без квартиры, без работы, без репутации. Короче, уехал из Питера куда глаза глядят, прихватив с собой только этюдник с красками. На вокзале взял самый дешевый билет на поезд. Денег хватило до Углича. Так он оказался в этом городе.

Устроился дворником и по совместительству оформителем в жилищную контору.

К праздникам малевал всякие плакаты и лозунги, по утрам подметал территорию, а все остальное время занимался своим любимым делом. Довольно долго жил сам по себе, в своем обособленном мире, создавая картины, которые, как он думал, обязательно увидят свет. Вот наберет силы, подготовит работы – и в конце концов сможет устроить выставку…. Поначалу Гена и сам себе не признавался, что это абсолютная утопия. Ну какая выставка? Он же не член Союза художников.[1] Выплюнутый «колыбелью революции» очередной непризнанный гений, неудачник по всем жизненным параметрам, без связей, без… Без всего. Чтобы заглушить эти мысли, Геннадий потихоньку стал выпивать. Сначала по рюмочке в день перед сном, чтобы лечь и забыться, потом нужно было все больше и больше. Постепенно живопись забросил, со временем его и с работы выгнали, но каморка дворницкая осталась за ним: все же 12 лет за нее отработал. Да и сейчас по-прежнему малевал к праздникам плакаты и лозунги. Собственно, на то и жил, не считая этюдов, которые удавалось продать проезжающим пассажирам.

Микис слушал и поражался: до чего же бездарно можно распорядиться своей жизнью, имея несомненный талант. Как же себя надо не любить? Постичь он этого не мог. Впрочем, судьба Геннадия на самом деле его волновала мало. Самсонов не был бы Самсоновым, если бы не рассматривал эту историю под своим углом зрения. Про себя, пока на уровне подсознания, он фиксировал, что у Гены хорошее образование, никаких друзей, никаких родственников, в Питере забыли, а здесь так и не узнали. Интересно… Очень интересно посмотреть его работы.

Наконец они пришли. Геннадий жил на первом этаже, вернее сказать, в полуподвале пятиэтажного дома. Небольшая комната была вся заставлена подрамниками. Из мебели – только раскладушка и самодельный стол, длинный, во всю стенку. Вдоль нее полки с красками, кистями, черепами животных, перьями, самодельными бусами и прочими прибамбасами, которые обычно отличают мастерские художников.

Хозяин предложил Микису единственный имеющийся в комнате стул… и началась демонстрация живописных полотен. Художник был очень возбужден и взволнован. Еще бы. Наконец-то у него появился зритель, при этом человек, явно разбирающийся в живописи, такой доброжелательный, так заинтересовался его картинами.

Геннадий с гордостью показывал каждую новую работу, выражение его лица постоянно менялось. Он вспоминал, как писал пейзажи в различное время года, свое состояние в то время, свои воспоминания, ощущения. Показывал картины, как любимых детей, гордясь наиболее удачными и талантливыми, находя милые черты у более простых и не таких выдающихся, как все остальные, рассказывал истории, связанные с каждой из них. Когда демонстрация закончилась, у Самсонова уже был готов план его дальнейших действий.

– Мой дорогой друг, – начал он с расстановкой, – а не хотели бы вы продать эти работы?

Самсонов уже просчитал: купив все, что есть у Геннадия, он может довольно ловко распорядиться всем этим богатством. По самым скромным подсчетам, даже учитывая, что имя художника неизвестное, работы тянули тысяч на шесть рублей. За эти деньги в Риге можно было купить однокомнатную квартиру. Деньги у Самсонова были. Не шесть тысяч, конечно, всего три, да и то из них ему принадлежала лишь тысяча. Но он не собирался платить Геннадию даже и эту тысячу.

«Зачем этому алкашу в Угличе большие деньги? Достаточно будет 500 рублей. Все равно ведь все пропьет», – рассудил про себя доброжелательный покупатель и сообщил о своем желании приобрести все работы за такую, придуманную им сумму.

Радость, осветившая было лицо Геннадия, сменилась гримасой боли, отчаяния и безысходности. Пусть он убогий, нищий, но цену своим работам знает. В них вложено столько души, столько сердца! Ведь они никому никогда не были нужны… И вдруг понадобились…. Да, он беден и безвестен, но рядом с ним, безмерно одиноким человеком, живут его дети – его картины, в каждой из которых частичка души, частичка жизни. Не того существования, в котором он прозябал, а жизни духа. Именно высокий дух воплотился и жил в этих полотнах, поддерживая и защищая своего создателя. Художник ощутил свою беззащитность и никчемность, боль от того, что придется расстаться с самым, что есть у него дорогим, единственным, получив лишь символическую сумму денег, которая все равно никоим образом не сможет изменить качество его жизни.

– А впрочем….– продолжил он свои мысли вслух и представив в своих руках действительно немыслимую для него сумму в пятьсот рублей, – забирай.

– Значит, по рукам? – испытующе глядя на художника, спросил Самсонов.

– По рукам, – не глядя на него, тихо сказал Геннадий.

– Ну и прекрасно. Я не надолго отойду, – сообщил Микис и быстро вышел на улицу.

Надо было срочно поймать машину и вывезти картины от Геннадия, пока тот не передумал. К счастью Микиса у подъезда затормозил «газик», видимо водитель жил в этом доме. Самсонов быстро договорился и вместе с ним вернулся в коморку Геннадия. Тот по-прежнему сидел на стуле, согнувшись, обхватив голову руками.

– Ну, мы забираем? – бодро спросил Микис.

Художник только рукой махнул. Пока водитель выносил картины, Микис отсчитал положенную сумму, выразил надежду, что они еще не раз встретятся в этой жизни, пожелал удачи – и был таков. Больше с Геннадием он не виделся никогда. Некоторое время спустя, месяца через четыре, вновь приехав в Углич по своим делам, Самсонов хотел найти его, но узнал, что тот окончательно спился и то ли сам замерз, то ли его избили. В общем, художник умер.

Самсонов же эти четыре месяца даром не терял. Легенда, сочиненная им в поезде о необыкновенном творческом озарении, произвела на Вилму неизгладимое впечатление, а когда она увидела работы, пришла в неописуемый восторг. Оказывается, у Микиса талант от Бога. Видимо, какие-то высшие силы руководят им сверху и дают возможность создавать такие потрясающие картины. Сколько души, чувства, какая энергетика!!

Она одним звонком восстановила его в институте и предложила сделать выставку в рамках программы поддержки творческой молодежи Латвии, которая зародилась в недрах комсомольского руководства этой прибалтийской республики, где у Вилмы, как и везде, были серьезные завязки.

Персональная выставка студента второго курса – явление небывалое. О Самсонове писали в газетах, им восторгались, Вилма воспевала его фантастическую работоспособность, его талант, если не сказать гениальность. Гордилась тем, что именно она нашла это дарование и сделала правильный выбор, причем не в силу его сексуальной неотразимости, а потому что почувствовала в этом парне грандиозный творческий потенциал.

После выставки он сумел продать все работы, да так удачно, что денег хватило на двухкомнатную кооперативную квартиру в престижном районе Риги.

Звезды улыбались ему. Все складывалось как нельзя лучше. Несколько работ Геннадия он припрятал, чтобы была иллюзия непрекращающегося творческого процесса. Одно было плохо – учеба в институте мешала новым планам, но Микис, подумав, что проблемы надо решать по мере их поступления, с головой погрузился в осуществление своего плана.

Вилме очень хотелось посмотреть, как он работает, но Самсонов сказал, что не может творить, когда кто-то присутствует в момент создания нового полотна. К тому же делать это может только ночью, в абсолютной тишине. Днем он вынашивает свои замыслы, а для этого нужно иногда бывать одному, чтобы никто не беспокоил и не отвлекал. Таким образом, Микис освободился от контроля Вилмы и приступил к осуществлению своего плана, который был предельно прост.

Сколько таких Геннадиев живут в огромной стране, сколько можно набрать у них работ и как легко сделать из всех дураков? Впрочем, и делать нечего, они такие и есть. Как можно поверить, что человек вдруг взял и написал тридцать шесть картин за три месяца. Да над каждой из них нужно работать такое время. Верят всему, что ни скажу: и пейзажи вижу во сне, причем в разное время года, и фантомы моделей без живых натурщиц могу писать! Ну фантастика! И просто грех не воспользоваться такой человеческой наивностью, граничащей с глупостью.

Самсонов пустился во все тяжкие, купаясь во вседозволенности и безнаказанности и получая от этого особое удовольствие. Несомненно, осуществляя свой план, Микис в глубине души считал себя (и в данном случае вполне справедливо) человеком, парящим над толпой желающих быть обманутыми. Он наводил справки о талантливых выпускниках престижных художественных вузов. В советские времена было множество рычагов, чтобы сломать судьбу и самого человека. И довольно часто это происходило с наиболее талантливыми людьми. Видимо, они совершенно неприспосабливаемы к жизни в силу своей подвижной психики и тонкой нервной организации, более других ранимы и не могут пережить несправедливость, подлость, предательство. К тому же таланты, как правило, отличались инакомыслием, за что ссылались в провинцию, где они просто физически пропадали в безвестности и бедности, всеми забытые и одинокие.

Микис очень умело находил таких людей, иногда заставал только вдов и скупал у них либо все на корню, либо часть работ, что-то оставляя им на память. Скупал, конечно, за символические деньги, но при полной невостребованности и бедности люди, можно сказать, почти радовались малому, а Самсонов использовал их безвыходное положение, искренне ощущая себя настоящим благодетелем.

Институт он все же бросил. Учиться не хотелось, к тому же там могли разоблачить его хитроумные легенды о снах, видениях и фантомах. В институте надо было каждый день тупо рисовать с натуры. А Микису жалко было на это тратить время. Ему же хотелось все и сразу. Учеба в институте в этот график не вписывалась. Он и так вполне продаваемый художник.

Правда, чтобы добиться настоящей известности нельзя стоять на месте. В Риге большой славы не добьешься. Надо уезжать. К этой мысли Микис пришел внезапно и в одночасье решил изменить свою жизнь.

Это было летом на взморье в Дзинтари. Микис привык к своему успеху у женщин и воспринимал это как должное. Он был молод, привлекателен, стилен и «упакован» по всем правилам тогдашних представлений о материальном благополучии. Даже имел видеомагнитофон, что тогда было доступно далеко не каждому, а на пляж он выезжал на шикарном мотоцикле «Honda», что и вовсе было недосягаемой мечтой для большинства его сверстников. И вот Самсонов при полном параде прибывает к морю, а там, как ни в чем не бывало, лежит и запросто загорает известная актриса, снимавшаяся в те годы из фильма в фильм.

Микис, конечно, тут же к ней подкатил, но кинодива, скользнув по нему взглядом, словно перед ней было абсолютно пустое место, встала и пошла к воде, куда ее давно зазывали спутники.

В этот момент Микис снова почувствовал себя махоньким и неказистым, бракованной игрушкой, которую даже рассматривать никто не собирается, потому что изначально она изготовлена по неправильной технологии. Именно в те минуты он вывел для себя формулу, что степень заинтересованности в нем таких заоблачных див зависит не просто от внешней привлекательности, а от степени приближенности к их кругу, от степени популярности.

Да, все здесь в Прибалтике, конечно, замечательно. И море есть, и квартира, и некое признание таланта, но уезжать все равно надо, и как можно скорее.

Этим же летом, но чуть раньше, он познакомился с одной дамой из Москвы. Дама была не очень молода, но и не совсем старая. Микис вспомнил, как она заинтересованно говорила, что если он приедет в столицу, то может на нее рассчитывать, поскольку у нее есть связи на телевидении и в газетах, да и сама она чуть ли не главный редактор какого-то журнала (правда не мог вспомнить какого). Да, собственно, это и не важно. Конечно, знакомство не Бог весть какое, но, в конце-то концов, это только начало, а там, на месте, он разберется.

Звали даму Анна Матвеевна. Вернувшись домой, Микис лихорадочно стал искать номер ее телефона, который записал на какой-то газете. По счастью, газета оказалась не выброшенной, и он тут же принялся звонить. Все шло как по маслу. На другом конце провода взяли трубку. Его сразу узнали, обрадовались. Было ощущение, что Анна Матвеевна ждала этого звонка. Она тут же сообщила, что ее родной брат работает в научно-исследовательском институте и может оформить Самсонова на работу, благодаря чему у Микиса появится возможность обменять свою рижскую квартиру на Москву. Помимо этого у нее полно мыслей по поводу его обустройства на новом месте. Короче, она его ждет.

«Да уж, – самодовольно подумал про себя Самсонов, положив трубку, – влюбленная женщина – это грандиозная движущая сила. Ну что ж, будем снимать этот бронепоезд с запасного пути и… вперед».

И Анна Матвеевна принялась за дело. Устроила на работу, помогла обменять квартиру. Правда, Микис переехал в Москву не сразу. Он сказал, что ему надо поработать в Риге, чтобы сразу привезти много картин, поскольку в Москве в связи с обустройством будет вынужденный творческий простой, а вот в родных пенатах у него сейчас просто небывалый подъем, масса идей, которые необходимо воплотить. Анна Матвеевна отнеслась к этому с большим пониманием, а Самсонов рванул в российскую глубинку по собранным им адресам изгнанных и проштрафившихся гениев со своеобразной благотворительной акцией. Немного подкормить ребят и в качестве благодарности собрать все их работы. Что самое интересное: собрал и привез в Москву. С этого времени началась московская деятельность и раскрутка Самсонова.

Так, или приблизительно так, поведал бывший тюремщик, а ныне арт-директор Алексей Гнилов историю рождения одного из самых модных и дорогих художников в Москве Микиса Самсонова обалдевшим защитникам правопорядка.

– Ну вот, на этой истории я и «взял» его. Выдумывал и домысливал, а получилось, что самые мои невероятные гипотезы, оказались реальной историей рождения известного художника, – завершил свой рассказ Гнилов.

Надо сказать, что на милиционеров его рассказ произвел сильное впечатление. Им все услышанное казалось чем-то невероятным. Быть такого не может, чтобы человек приобрел известность за счет труда и таланта других людей. Василий еще раз порадовался тому, что в его профессии такие выверты просто невозможны. Либо ты справляешься с работой, либо нет, и сам за себя отвечаешь – и за свои проколы и за свои успехи. Говорят, большой успех – это правильно выбранный путь. А какой путь выбрал Самсонов? Путь, на котором приходится переступать через очень многих людей и их судьбы? Неужели он ведет к большой славе?

Вася точно знал, что такая жизнь не для него. Но он понимал, что для такого, как Самсонов, идущего по головам других, даже не замечая этого, занятого на своем пути покорением женских сердец, их использованием для выхода на новый виток, Большая Слава – самая главная женщина, ради которой он изменяет и бросает всех остальных. Правда, эта дама – самая неверная и ненадежная из всех. Ведь она может и спиной повернуться. И поворачивается… И тогда мгновенно забывают тех, кому изменила Слава и Удача, но тысячи новых стремятся на встречу с ней, платя огромную цену за это свидание, которое не всегда случается по любви. Свидание Самсонова с самой неверной женщиной было явно без любви. Отвернется она от него или нет, еще неизвестно, а вот жертва этих конфликтных отношений уже лежит в морге.

– А женщины? Неужели они вот так спокойно относились к тому, что их бросали? – не удержался от вопроса Василий. – Ведь бывают очень мстительные дамы.

– Бывают. Но Самсонов таких избегал. Он вообще счастливчик. Ему все всё прощали, с пониманием относились к его поступкам, искренне считая, что их период в жизни художника завершен и ему надо идти дальше, поскольку он – большой талант, личность неординарная. Женщины – странные существа: мечтают о принцах, а любят негодяев.

– Вы не рассказали об отношениях Самсонова с Макеевой. Почему они расстались? Зачем она решила прийти к нему через столько лет? – спросил Власов, у которого и Самсонов, и Гнилов, сделанный из того же теста, вызывали чувство неосознанной брезгливости.

– Как обычно, сначала был страстный роман. Они познакомились на улице, ничего не зная друг о друге. Позднее выяснилось, что Лена – художница, причем хорошая. Самсонов, как большое одолжение сделал, разрешив ей работать в своей мастерской. Все работы оставались у него. Он вел себя, как мэтр, всегда что-то подправлял и подмазывал в ее картинах, потом продавал как свои работы. Поначалу Лена об этом даже не подозревала, а потом в каком-то журнале увидела интервью с Самсоновым и репродукцию своей работы, подписанную его именем. Вот с тех пор и пошло… Между ними начались грандиозные скандалы, а он всем друзьям рассказывал, что Лена просто обезумела от ревности, не дает ему прохода и т. п. Его все жалели, уговаривали оставить ее. В конце концов, когда они расстались, Самсонов создал ей репутацию такой идиотки и скандалистки, что Лена ни к кому из его друзей и подступиться не могла, не то что рассказывать об аферах Самсонова. И хотя она не собиралась подставлять Самсонова, он был рад, что изолировал Лену от своего окружения.

Почему она пришла к нему через столько лет, не знаю, могу только предположить. Этими отношениями она живет, простите, жила все это время. При всей вспыльчивости она всегда была человеком нерешительным. В минуту загоралась, но быстро остывала, и пойти на какой-то конкретный шаг для нее было почти невозможно. Она это понимала и мучилась от этого. Потому и пить начала. Ну а женский алкоголизм – это сложная штука, и понять поступки такой женщины, с одной стороны, трудно, а с другой… Под влиянием минуты или определенной информации, покоробившей и как-то задевшей ее, могла прийти и начать права качать. Если, конечно…

– Что значит «если, конечно»? – заинтересовался Власов.

– Если, конечно, ее не использовал кто-то третий. За Самсоновым столько всего, что его можно шантажировать до бесконечности. Правда, ему до сих пор удавалось выходить сухим из воды. Везунчик, – ответил Гнилов.

– А может этот третий вы и есть? – пристально глядя в глаза Алексею, спросил капитан.

– Нет, я зарок себе дал – с ним больше не связываться. Вот вызвали, пожалуйста, сразу приехал и готов отвечать на любые ваши вопросы. Однако сам не хочу с ним бороться. Это бессмысленно. Он известный человек, и всегда найдется кто-то, кто захочет ему помочь.

– Можно подумать, у него депутатская неприкосновенность, – ухмыльнулся Власов, в глубине души понимая правоту Гнилова.

– Не депутатская, но неприкосновенность. Вас замучают его защитники, вернее защитницы. Сами захотите поскорее закрыть дело, согласившись лучше на «глухарь», чем на копание во всем этом грязном белье.

– Посмотрим, – решительно сказал Власов.

– Посмотрим, – с некоторой надеждой вторил ему Гнилов.

Возможная версия

Расставшись с Мариной, Микис отправился домой, обдумывая, как ему построить разговор с Сашей Алябьевой. Их отношения испортились давно, хотя внешне с обеих сторон поддерживалась иллюзия, что они по-прежнему общаются и она готова принять участие в любом его новом проекте. Самсонов прекрасно отдавал себе отчет, что это далеко не так, но не собирался ворошить осиное гнездо. Он очень прислушивался к мнению Марины, которая считала Сашу хорошим журналистом. Однако характер и способ устного изложения ее мыслей Самсонова никак не устраивали.

Уж очень независима она была в своих суждениях и абсолютно не щадила самолюбие Микиса, могла сказать ему все что угодно. Дескать, он не только в литературе ничего не понимает, но и в живописи, да и вообще, как она выражалась, не творческий человек.

Самсонова от Алябьевой просто трясло. Открытый конфликт произошел на заключительном этапе работы над книгой. Сначала она настояла на своем варианте обложки, которая, по ее мнению, была, в отличие от варианта Микиса, и стильной, и привлекающей взгляд. Это было и на самом деле так, но Самсонов не мог легко сдаться.

В конце-то концов он известный художник, а во-вторых, еще и дизайнер.

И тут он много чего о себе узнал: и что к книжной графике не имеет отношения, и учился (если вообще учился) никак не на книжного дизайнера. Слово за слово… Короче, она хлопнула дверью и ушла, доведя Микиса буквально до белого каления.

На следующий день Саша все же позвонила, даже извинялась, сказав, мол, дескать, чего не бывает между друзьями, работу надо довести до конца. В общем, договорились встретиться в издательстве. Ну и встретились на свою голову.

Самсонову надо было показать всем, что именно он лидирует всегда, тем более в работе над своей книгой. Ему захотелось поместить (если не на обложке, то на форзаце) снимок, где он изображен в строгом костюме с двумя обнаженными моделями. Микису казалось, что это непременно привлечет читателей, Саша же считала иначе. В результате при огромном стечении издательского люда она заявила, что неплохо было хотя бы прочитать книгу, где полностью ломается его прежний имидж, а эта фотография никоим образом с такой концепцией не стыкуется.

Такой публичный выпад просто взбесил Самсонова. Тем более что пришел он не один, а в сопровождении очередной журналистки, которая совершенно обалдела от внимания и комплиментов знаменитости. И вдруг такой пассаж!.. Последнее слово в этой стычке было за ним. Самсонов расшвырял все принесенные им подарки, предназначенные руководству издательства, схватил в охапку журналистку и эффектно покинул редакцию, заявив, что Саша может публиковать книгу сама. Он уже не помнил, что еще говорил, но наверняка что-то очень обидное. Правда, после этой сцены они опять помирились, но отношения были испорчены вконец.

Взаимное недовольство нарастало как снежный ком. В этих частых ссорах роль голубя мира играла Марина. Она умела сгладить все острые углы в бесконечной борьбе непримиримых жизненных позиций. Самсонов не сомневался, что и на этот раз она все наладит, нейтрализует Сашу и переведет из стана потенциальных недоброжелателей в стан если не друзей, то во всяком случае в стан тех, кто не будет чинить козни и радоваться его неприятностям.

Осознавая, что бессмысленно тянуть время и звонить все равно придется, он набрал номер Сашиного телефона. На другом конце провода ответили сразу. Алябьева была (как всегда) нейтрально приветлива, но на предложение встретиться уклончиво ответила, что занята и в ближайшее время вряд ли сможет это сделать.

– Точно что-то знает, зараза, – зло подумал Микис, но в трубку продолжал урчать. – Мы же собирались все вместе поужинать, но так и не сложилось. Я ваш должник. Твой и Маринин. Пожалуйста, приезжай в «Момо». Или ты хочешь в какой-то другой ресторан? Предлагай любой вариант.

– Ну да, кажется, собирались, – все еще колеблясь, проговорила Саша.

Она не была сторонницей открытых конфликтов, прекрасно понимая, что если будет и дальше упираться, то чуть позже позвонит Марина, которой она отказать не сможет. К тому же Саша оценила широкий жест Микиса, обычно выбиравшего что-нибудь подешевле и попроще, а тут не поскупившегося на дорогущий ресторан, и потому согласилась.

– Хорошо, я приду. Правда, «Момо» как-то пафосно. А впрочем, почему нет? Пусть будет «Момо».

– Значит договорились. Завтра часов в семь. Подойдет?

– Подойдет.

– Ну до встречи, – вздохнул с облегчением Самсонов.

– Пока-пока, – попрощалась Саша, как показалось Микису, с какой-то скрытой интригой.

– Нет, это уже паранойя, – подумал он. – Скорей бы разрешилась вся эта ситуация, а то скоро от собственной тени буду шарахаться.

Дома его ждали секретарша Ира и Анжела. Вид у обеих был озабоченный и недовольный. Они живо обсуждали совершенно недопустимые перемены, происходящие в доме в последние две недели в связи с появлением очередной, как они считали, барышни Микиса. Она уже всем распоряжалась, давала поручения водителю, делала указания домработнице, у нее стали появляться дорогие вещи, с ней уже познакомились наиболее близкие друзья Самсонова. Дамам, давно взявшим на себя все заботы об известном художнике, ведающим всеми его хозяйственными и финансовыми вопросами и сознававшим свою незаменимость в его жизни, это совсем не нравилось. Как правило, прежде они быстро освобождались от подобных явлений при первых же симптомах привязанности маэстро к новой избраннице, но здесь случай был нетипичный. Микис делал вид, что ничего не происходит, и постепенно сужал их сферы влияния. Избегал не только разговоров о Яне, но и вообще практически перестал с ними общаться, особенно с Ириной, которая неожиданно потеряла для него всякий интерес. Впервые за последние две недели Ирина с Анжелой в вечернее время вместе ожидали прихода хозяина дома и только благодаря тому, что юная хозяйка уехала в свою родную Пензу оформлять какие-то документы.

Оценив обстановку, Микис привычно старался выглядеть как можно более беспечным. Дескать, ничего экстраординарного не происходит. По выражению лица Иры он понял, что она уже в курсе всех событий, и сразу же решил снять растущее напряжение, которое раздражало и нервировало его. И дома он не мог спокойно себя чувствовать от преследовавшей его тревоги, подозрений и статуса подследственного. Снимая на ходу пальто, он сразу перешел в наступление, накинувшись на Анжелу:

– Какая нелегкая понесла тебя к Елене именно в день убийства? Зачем? Без тебя вода бы не освятилась? Теперь неизвестно каких последствий ждать от твоего посещения. Там же снимали отпечатки пальцев, – набирал обороты Микис.

– Да откуда же мне знать, что кому-то придет в голову ее убивать? Я обещала ей ежемесячную помощь и привезла деньги. Ты встрепенулся, когда она пришла, но на следующий день забыл думать о ее существовании. Если бы я к ней не поехала, не успокоила, еще неизвестно, чем бы этот приход обернулся для тебя. Да, я ездила к ней, узнать в чем нуждается, успокаивала, как могла, и в этот раз привезла деньги, как обещала, – стала оправдываться Анжела.

– Зачем? В тот вечер ты сказала, что надо дать, и я дал. Ей этого достаточно. Ты хотела приучить к этой кормушке? Ты вообще думаешь иногда, что делаешь?

Все раздражение, накопившееся за эти два дня, Самсонов обрушил на голову Анжелы. Она прекрасно понимала, что ему необходимо разрядиться и, приняв позу молчаливой жертвы, старалась уже не вслушиваться в то, что он говорит, точнее сказать, кричит.

– Узнать в чем нуждается! А так не видно? Да во всем она нуждается! Вернее, нуждалась. Во всем! Чем ты ей могла помочь? Как ты себе это представляла? Поместить ее в клинику анонимных алкоголиков? Она этого не хотела. Ей не нужна была нормальная помощь. Деньги для нее погибель. Они были нужны, чтобы пропивать с такими же обормотами, как и она сама, тратить на мужиков, которые ее используют, мордуют, бьют, с которыми она падает все ниже и ниже. Вернее, падала…

Наконец, Микис немного пришел в себя и почти спокойно спросил ее:

– И о чем вы разговаривали?

– В первый свой приезд говорила я одна, а Лена только тупо слушала и со всем соглашалась. А вчера ругала себя за то, что приходила к тебе, жутко сожалея о случившемся. Насколько я поняла, идея этого похода принадлежала не ей, – осторожно сообщила Анжела, ожидая новой волны криков и воплей.

Неожиданно спокойно Микис спросил:

– Не ей?! Значит, кто-то ее надоумил на это?! – как бы получив подтверждение давним опасениям. – Давай все с самого начала. Как ты пришла в первый раз? Рассказывай.

– В тот вечер, когда мы отвозили ее домой, я увидела, как на первом этаже загорелся свет, и поняла, в какой квартире она живет. Я тогда сразу решила, что заеду к ней, поскольку Лена находилась в каком-то взвинченном состоянии, в котором о предсказуемости поступков не могло быть и речи. Когда приехала на следующий день, она была дома одна, но нервничала, что я пришла, поскольку, по всей видимости, ее сожитель вышел из дома ненадолго. В магазин, надо думать. Увидев меня, она сразу как-то ощетинилась, решила, наверное, что буду от нее что-то требовать. Однако я сказала, что понимаю ее и, возможно, поступила бы также.

– Ты это серьезно? – недоуменно прервал ее Микис.

– Не знаю… Возможно… Слава Богу, я не была на ее месте. Во всяком случае ей сказала так и была вполне искренна. По крайней мере, сумела достучаться до нее. Когда предложила денежную помощь, она расплакалась, но не отказалась.

Вчера, как только меня увидела, у нее опять навернулись слезы. Стала говорить, что зря беспокоюсь, что она ничего от тебя не хочет, что сама сгубила свою жизнь, потому что нельзя было позволять вытирать об себя ноги. Сама отдала свои работы, все видела и не сопротивлялась, а теперь уже поздно… Ты сломал ее, и она поплыла по течению.

Кидалась от одного мужика к другому, они ее использовали: кто деньги забирал, кому жить было негде, всякое было… С ними она и пить начала. Обстоятельства сложились так, что под влиянием определенного настроения приехала к тебе. Ее все время к этому склоняли, зная, что есть, чем поживиться. Думаю, к тебе только таким образом это имеет отношение. Мне кажется, я знаю, кто ее убил, – понизив голос, заверила Анжела.

Микис с Ирой заинтересованно посмотрели на нее.

– Да-да. Я еще в первый раз заподозрила, что Лена живет не одна. А в последний визит убедилась в этом и поняла, что любовник у нее мент.

– Там что, его удостоверение лежало? – не без иронии спросил Самсонов.

– Только не надо этого сарказма. На стуле пиджак форменный висел и какие-то ремни внизу болтались, по-моему от кобуры. Думаю, он пошел в магазин за водкой, они напились, и любовник в ссоре пристрелил ее, – довольная своим умозаключением, сказала Анжела.

– Все замечательно. Ты в какое время от нее ушла? – спросил Самсонов.

– Да еще часа дня не было, где-то без двадцати – без пятнадцати минут, наверное.

– А ее убили между 13 и 14 часами. Не сходится. За пятнадцать минут он вернулся, они напились, наговорились, и он ее застрелил. Что-то не так. Хотя в том, что ты говоришь, логика есть, но по времени не получается.

– Это у тебя не получается, а у таких все быстро. Может, он давно задумал это убийство. Пришел и сразу убил.

– За что?

– За деньги, – удивляясь самсоновской непонятливости, сказала Анжела.

– Ну правильно, сейчас за сто рублей могут убить. А ты ж ей притащила аж двести баксов. Вот и подставила девушку, – включилась в разговор Ирина.

– Возможно… возможно… – задумчиво проговорил Микис. – Только зачем же менту стрелять из своего же пистолета, который легко могут найти и быстро его вычислить?

– Наверное, не очень сообразительный, – с легкостью ответила Анжела.

– Не думаю. Что-то тут не так, – проговорил Самсонов, скорее себе, чем дамам, вспомнив, как молодой стажер нашел пулю от пистолета, из которого Лена случайно выстрелила.

Что именно так его тревожило, он и сам не мог понять и сформулировать, но все это ему жутко не нравилось. Бесконечные тайны, претензии. Что-то произошло в его жизни, если удача вдруг от него отвернулась. Так долго неприятные ситуации у него не длились, и узел не затягивался так туго. Пожалуй, в этом и таился ключ к разгадке его тревоги. Безусловно, ему жаль Лену.

И потому что убили, жаль, и что жизнь как-то бездарно прошла, тоже очень жаль. Но он-то ее не убивал и отношение ко всей этой истории имеет косвенное, не более того. А вот то, что вся эта грязная возня каким-то керосинным пятном подплыла вплотную к его берегу и постепенно разрушала налаженный уклад, Микису совсем не нравилось. Особенно раздражало, что пятно не только не отплывало, а, напротив, заволокло уже почти весь берег жизни и притягивало другие пятна. Точно по поговорке: «Пришла беда, открывай ворота».. Этой последовательности он не хотел, боялся, всегда избегал, а вот сейчас чужая беда, разрастаясь как ком, затягивает и его. К чему это может привести, предсказать невозможно.

– Значит, ты считаешь, что если бы Лена осталась жива, – обратился Микис к Анжеле, – то больше бы не напоминала о себе?

– Однозначно. Она сожалела, что разыскала тебя, сказала, что ни к чему хорошему это не приведет, и она не хочет больше никого слушать, и никаких шагов больше предпринимать не будет, – с готовностью резюмировала Анжела.

– Кто же, интересно, ее накручивал? – не унимался Самсонов.

– Ну мы уже поняли. Этот ее мент, – пошла по второму кругу Анжела.

– А-а, ну да. Из-за денег. Ладно, дамы, мне надо отдохнуть и выспаться. Отправляйтесь домой. Хочу побыть один, – тоном, не терпящим возражений, заявил Микис и решительно направился к дверям.

Ему не хотелось продолжать разговор, поскольку он чувствовал, что дамы настроены поговорить и о его отношениях с Яной, а Самсонов не собирался это обсуждать. Для себя он уже принял решение и собрался в корне поменять свою жизнь. Прекрасно понимал, что после такого известия на него обрушится тайфун, а у него сейчас нет сил выдерживать натиск влюбленных женщин. Пройдет время, все уляжется, и они воспримут Яну в качестве хозяйки дома. Никуда не денутся. Придется с этим смириться. В общем, все любовно-женские проблемы Микис решил оставить на потом.

Обе товарки, спохватившись, мгновенно собрались уходить. Еле дождавшись, когда за ними закроется дверь, Самсонов нетерпеливо стал набирать номер телефона Марины. Она не сразу взяла трубку, а когда ответила, сказала, что сейчас занята, но как только освободится, сразу перезвонит.

Несколько минут, которые прошли в ожидании звонка, показались вечностью. Он нервно ходил по комнате, начинал листать журналы. Включал и выключал телевизор. Наконец Марина позвонила.

Первым делом Микис спросил, не беспокоили ли ее из милиции. Потом рассказал Анжелину версию о том, что Лену из-за денег мог убить любовник-милиционер, что казалось все более и более вероятным ему самому. Марина тоже пришла к выводу, что это, пожалуй, все объясняет и вообще она не понимает, почему он так нервничает. Объяснить этого Микис не мог. Сказал, что с Сашей он договорился встретиться завтра вечером.

– Только очень прошу тебя, не опаздывай. Не оставляй меня с ней наедине. Она всегда разговаривает таким насмешливым тоном, так раздражает меня, что я могу не выдержать, а сейчас этого делать нельзя, – взмолился Самсонов так, что это даже развеселило Марину.

– Не беспокойся. Буду вовремя. Возможно, заранее договорюсь с Сашей, и мы подъедем вместе, – успокоила она.

Попрощавшись с Мариной, он плюхнулся в кресло прямо на пульт от телевизора. Хотел зашвырнуть его неизвестно куда, но потом передумал и стал щелкать по кнопкам, перескакивая с канала на канал. Его внимание привлекла программа «Дежурная часть».

«Разве можно было представить, что мне придется интересоваться подобной информацией», – невесело подумал он.

С экрана очень милая ведущая рассказывала о криминальной жути, творящейся каждый день в Москве. Если постоянно такое смотреть, то страшно из дома выходить. Своеобразный «оптимизм» вселяет только мысль, что дома еще страшней. Сообщение об убийстве на улице Ивана Сусанина вернуло его к реалиям собственной жизни. Убита женщина, возраст 37 лет. Смерть наступила мгновенно от выстрела в грудь. Найдена соседями случайно, по прошествии нескольких часов после убийства. Мотивы преступления пока не выяснены, в квартире обнаружены деньги. Следствие отказалось от версии самоубийства, выявляет круг людей, знавших погибшую. В деле уже есть подозреваемые, но в интересах следствия их имена пока не разглашаются. Потом на экране появились номера телефонов, по которым просили позвонить, если появится какая-либо информация по этому делу.

«Странно, разве когда расследуют убийства, дают такие объявления? Может быть, хотят провести показательное расследование? Только этого мне не хватало. А главный подозреваемый у них, по всей видимости, я», – мысленно ужаснулся Самсонов.

До этого он и не думал, что эта история может попасть в газеты. Обычно, когда ему надо было обнародовать какую-нибудь легенду, он сам рассказывал это газетчикам, но ведь они и самостоятельно могут раскопать любую информацию, в том числе и нежелательную.

«А собственно, что переживать? – стал успокаивать себя Самсонов. – Я же, в конце концов, не убийца. Даже если и помуссируют эту версию, так это мне только лишний пиар. Хреноватый, ну уж какой есть. Не будут же они докапываться до сути наших с Леной взаимоотношений. Да и кто о них знает в полном объеме? Только я и она.

Лена уже не скажет, я тем более».

– Господа журналисты, увы! Не обломится вам на этот раз ни-че-го, – Микис раскланялся перед воображаемой толпой журналистов и, помахав рукой, изображая из себя олимпийского мишку, взмывающего в московское небо, сообщил всем, а главное самому себе: – У меня все было, есть и будет хорошо. Всегда!

– Ваше кредо?

– Всегда.

– Мдя, приятно все-таки поговорить с умным человеком, – с этими причитаниями Микис налил себе очень приличную порцию коньяка, залпом выпил, лег на диван и незаметно для себя заснул под страсти «Дежурной части» вперемешку со звенящей пустотой бесконечной попсы.

Самая неверная женщина?

Саша Алябьева была не в восторге от предстоящей встречи с Мариной и Микисом. Она понимала: очевидно, ему опять что-то понадобилось. Плесова будет поддерживать его и найдет очередной веский аргумент, который в конце концов вынудит Сашу впрячься в очередной проект.

Алябьева была достаточно опытной журналисткой и зарабатывала на жизнь литературным рабством. Другими словами, писала всякие книжки, которые подписывали именитые авторы. Такая работа хорошо оплачивалась, ведь авторы, чьи имена красовались на обложке, компенсировали моральные потери, связанные с тем, что ее имя постоянно находилось в тени. Сашу это очень устраивало, ничего другого делать она не умела, бизнесом заниматься не тянуло, а писать нравилось, и оплата труда была вполне достойной. Деньги же были нужны, сколько их ни будь, всегда не хватало: много уходило на квартиру, которую она снимала, поскольку еще на заре перестройки переехала в Москву из мусульманской республики, где осталось всё: и квартира, и дача, и былое благосостояние. Жила Александра с девятнадцатилетней дочерью-студенткой и рассчитывала только на себя, подчас принимая несколько экстравагантные, по мнению окружающих, решения, одним из которых и было податься в литературное рабство.

С Самсоновым, правда, все получилось наперекосяк. Никакой моральной компенсации и куча потраченного зря времени. Сначала ему некогда было что-либо рассказывать, потом выяснилось, что просто нечего. Книгу он задумал скандальную: представить всех женщин, которые появлялись в его жизни, во всяком случае обо всех известных дамах, с кем были какие-либо отношения. Когда число таких дам, перевалило за сотню, а истории заканчивались, как и начинались, в постели, которая, как известно, даже поводом для знакомства не является, Саша сникла. Нет, написать эротический роман неплохо, конечно, но пересыпать его реальными, известными именами ныне здравствующих особ казалось не самым благородным занятием.

Понятно, конечно, что публику привлечет один только перечень заметных фамилий, но ради этого портить жизнь и семейное благополучие вполне достойным женщинам ей вовсе не хотелось. Во всяком случае принимать участие в этом она не собиралась.

Поначалу Алябьева, как и многие, считала, что Самсонов типичный герой нового времени, трудоголик с бойцовскими качествами, провинциальный наив с мужицкой хваткой, твердо знающий, чего он хочет от жизни, и умеющий этого добиться. Такой характер был жизнеспособнее помятой утонченности рефлексирующих интеллигентов, совершенно не вписавшихся в крутые виражи перемен, которыми было так богато последнее десятилетие прошлого века. Но постепенно определилось, что «герой» на поверку оказался пустоцветом. Много шума из ничего, а история его жизни укладывается в сюжет сказки о голом короле. В общем, не сошлись соавторы в оценке жизненных приоритетов, и задумка с книгой постепенно стала угасать.

Однако, спустя некоторое время, Самсонов сказал Марине, что хотел бы знать ее мнение о книге, которая уже подготовлена к печати другим журналистом по Сашиным материалам с некоторыми добавлениями. Сочинение, с которым ознакомилась Марина, было сколочено в кратчайшие сроки к обоюдному удовольствию новых партнеров. Господин, вызвавшийся поработать с Самсоновым, никогда не спорил, честно записывал на диктофон его пространные рассуждения на темы, какие в голову придут: война в Чечне, женщины, тяжелое положение пенсионеров в стране, что-то о классике и современности, какие-то странные истории. Самсонов, как обычно перескакивал с темы на тему, ни единую не доведя до конца. Да собственно, это ведь и не важно. Кто сейчас что читает? Главное, чтобы были иллюстрации и сама книжка потолще. В содержание никто вчитываться не будет.

Самсонов сам не читал и был убежден, что этого не делает никто. Такой вывод он сделал, исходя из собственной практики, уверившись, что не только не читают, но и не слушают, точнее, не слышат. Поначалу он стеснялся, что не умеет говорить перед аудиторией, а потом с уверенным видом стал нести, все что Бог на душу положит, и прекрасно стало получаться. И с умным видом слушают, и вопросы задают, и приглашают везде. А те, для кого вроде бы все это говорится?.. Их давно приучили слушать и не слышать, не прислушиваться. Критерий остался один – если часто показывают по телевизору, то, значит, это и есть хорошо. Уметь себя навязать – есть основное искусство шоу-бизнеса, да и жизни тоже. Если ты это сумел сделать, то ты в порядке.

Конечно, Марина понимала актуальность такой позиции Самсонова. Но тем не менее ей хотелось, чтобы он достойно выглядел во всех проявлениях, а выпустить книгу в том виде, в каком та была написана новым партнером, – значит дать повод недоброжелателям, которых, надо сказать, у Микиса было предостаточно, лишний раз поиронизировать над ним. Было решено отказаться от публикации, но дело осложнялось тем, что в издательстве уже был заключен договор и получен аванс, который Микис не собирался отдавать. Вот тогда-то Марине и пришла в голову мысль уговорить Сашу закончить работу, чтобы книга все же увидела свет.

Микис никогда особенно не вдумывался в суть этого обоюдного конфликта, считая его следствием неуживчивого характера Алябьевой. Саша, в свою очередь, постаралась забыть обо всей этой истории. Если кто-то заводил разговор о Самсонове, говорила, что ей эта тема не интересна.

Вот с таким эмоциональным багажом собиралась Алябьева на встречу с Самсоновым и Мариной, понимая, что это не просто определенная дань вежливости, а насущная необходимость. От этой встречи ничего хорошего ждать не приходиться. Но идти надо, поскольку она уже давно в курсе происходящих событий, связанных с убийством Лены Макеевой. Кроме того, ей самой было интересно, как поведет себя Самсонов во всей этой ситуации, в серьезности которой, возможно, он еще не отдает себе отчета.

Марина договорилась заехать за Сашей во избежание каких-либо непредвиденных обстоятельств, которые могли бы сорвать назначенную встречу, и ровно в 7 часов вечера они подъехали на Пятницкую в ресторан «Момо».

До этого Саша здесь была всего только раз, и то по долгу службы. Делала для глянцевого журнала «Star Daining» экскурс по модным ресторанам в компании с одной звездной парой. Собственно настоящей звездой был известный музыкант, а с ним жена, представившаяся журналистом, продюсером, фотомоделью. Пространное интервью сопровождалось фотосессией, но женщина была очень зажата, как-то неправильно оделась, да к тому же была без профессионального макияжа и прически.

Фотографии получились убогими, хотя снимал один из лучших фотографов. Короче, после выхода журнала фотомодель закатила главному редактору грандиозный скандал, якобы из нее сделали (!) жуткую уродину. В один момент слетел весь светский лоск, и поперло горластое, базарное, российское хамство, сидящее в людях, увы, на генетическом уровне. Позднее (из уважения к звездному супругу) в журнале опубликовали новую фотографию при полном макияже. Успокоили даму, признав свою вину. В общем-то, все это было бы смешно, если бы не было так грустно. После этого случая и ресторан «Момо», и даже замечательный музыкант, супруг фотомодели, стали вызывать у Саши некоторую неприязнь. Впрочем, это издержки журналистской профессии – бесконечно наблюдать несоответствие лицевой и изнаночной стороны личности публичных людей.

Если же говорить объективно, то заведение на Пятницкой являло собой место очень фешенебельное и изысканное.

Марина, как только они вошли в зал, стала рассказывать, что в Лондоне тоже есть ресторан с таким названием, но само заведение ничем примечательным не отличалось – обычное лондонское тусовочное место, чего не скажешь о московском «Момо».

Снаружи он представляет собой небольшой особнячок. Но внутри… понимаешь ложность первого впечатления. Зеркала и цветовое убранство залов создают ощущение помпезности и объема. Кажется, здесь в разных залах на двух этажах представлены все возможные стили от ампира до модерна, лаконичная современность и Восток во всех его проявлениях. Здесь можно почувствовать себя героиней сказки Льюиса Кэрролла, самой Алисой в стране чудес. Можно спуститься по зеркальной лестнице, отражающейся в огромном зеркале, в настоящее Зазеркалье и там покурить кальян, попеть караоке или посмотреть спутниковое телевидение, закрывшись в звуконепроницаемом VIPе, обитом кожей, деревом или затянутым серебряным шелком. Можно посидеть в японском дворике на открытом воздухе, где не страшна непогода: спасают натянутый тент и обогреватели. А чуть выше можно устроиться на восточной веранде.

Поскольку планировался серьезный деловой разговор, единодушно выбрали зал для респектабельной спокойной публики. Саша помнила, что здесь работает какой-то совершенно потрясающий француз, подлинный творец и виртуоз haute cuisine.[2] Он соединял, казалось бы, несочетаемые ингредиенты и добивался ослепительного результата. Названия, как и везде традиционные, но блюда особенные. Тогда на «звездном» обеде надо было работать и попробовать что-то не представлялось возможным. Зато теперь можно заказать заинтересовавший ее тогда салат «таглиатели» из моркови, цуккини и корня сельдерея с тунцом «Крю» и лимоном, крем-брюле из фуа-гра в соусе «винерон», суп «Монгольфьер» с курицей, ананасом и кокосовым молоком, сибас, запеченный в соли, с ароматом табака и мясное филе «Роза пустыни» в соусе «Фондант» из трюфелей.

«В конце концов, Самсонов мне столько крови выпил, что могу и все меню заказать», – размышляла про себя Саша, затрудняясь в выборе десерта.

Марина с сочувствием отнеслась к настроению Саши и заказала устриц, сразу три порции, чтобы всем хватило. Когда дамы выпустили из рук меню, Самсонова уже почти задушила жаба, но он мужественно перенес эту Сашину выходку, которую можно было расценить как вызов. Обычно она заказывала мало и что-нибудь вегетарианское, а тут, зная его прижимистый характер и жадность, специально поназаказала всякой ерунды, которую и есть-то не будет, лишь бы ему досадить.

«Ну и характер!» – простонал про себя Микис.

Вкушение оригинальных кулинарных изысков, получивших множество самых необычных, но непременно очень вкусных оттенков, навело Марину на тему о специалистах и мастерах. О том, что на смену эпохи приблизительности и дилетантизма пришло время профессионалов, стремящихся к виртуозности. Теперь мало самого факта занятия живописью, журналистикой или открытия ресторана, популяризации своего жанра, необходимо постоянное совершенствование, доведение любого исполнения до абсолюта, чтобы звучали все тончайшие мелодии, заложенные в красках, слове, жизни, вкусе.

– Да-да. Самосовершенствование – это, пожалуй, самое актуальное действие в контексте сегодняшнего дня, – не без ехидства поддержала Саша монолог Марины, не гладя на Микиса.

Пока все собравшиеся избегали основной темы, ради которой и состоялась эта встреча, Саша решила продолжить вяло текущую светскую беседу. Выбрав по карте красное вино, датированное 1986 годом и приготовленное из дюжины сортов винограда Chateauneuf-du-Pape, она долго обсуждала с Мариной, а не взять ли еще и очень редкое ароматное вино Pavilion Blanc du Chateau au Margaux, тоже достаточно большой выдержки, одно из немногих белых вин, рекомендуемых не к рыбе, а к белому мясу.

Правда, потом ей все же стало жаль Самсонова, и еще некоторое время порассуждав на тему, что здесь, видимо, как в самом изысканном французском ресторане, никто никого не осудит, если заказать к рыбе красного вина. Именно так она и поступила, правда, поменяв уникальное красное на обычное «Chianti».

– Единственная рекомендация в данном случае, – поддержала эту тему Марина, знающая толк в вине и тонкостях кухни haute cuisine, – не запивать каждый кусочек непосредственно, чтобы не погубить вкус рыбы. А вообще, Саша, вы абсолютно правы, ведь французы и вином-то считают только красное.

Так вот, в беседах ни о чем, добрались до десерта, а разговор по существу все не начинался. Но Саша решила дождаться того момента, когда заговорят хозяева вечера. Наконец Самсонову надоели все эти игры, и он сказал:

– Я хотел бы поговорить с тобой.

– Не трудно догадаться, что какой-то повод для нашей встречи есть, – не без иронии заметила Саша.

– Почему ты всегда говоришь с какой-то подколкой, – начал было заводиться Микис, но, столкнувшись взглядом с Мариной, осекся. – Мы должны были встретиться в любом случае. Я просто обязан поблагодарить вас с Мариной за книгу, за доброе отношение. Кроме того, у меня возникло несколько новых тем, я хотел бы продолжить совместную работу: сделать сборник рассказов, но и это не главное. Дело в том, что три дня назад произошел трагический случай: убили мою давнюю, близкую знакомую Лену Макееву. По какому-то дикому стечению обстоятельств незадолго до смерти она приезжала ко мне выяснять отношения. Об этом известно милиции, и теперь я едва ли не главный подозреваемый. Естественно, все выяснится, – у меня очевидное алиби. Но это дело вызывает довольно пристальное внимание, им могут заинтересоваться журналисты, начнут копать, выспрашивать о моих отношениях с этой женщиной, которые я уже много лет не поддерживал. Они сейчас уже почему-то допрашивают моих знакомых. Вот Мариночке звонили…

– Я знаю об этом. Мне тоже звонили. Нашли мой номер телефона у Лены. Она разыскала меня через издательство, хотела встретиться, – спокойно сказала Саша.

– И? – осторожно спросил Самсонов.

– Мы встретились, – в тон ему продолжила Саша, не собираясь развивать эту тему.

«Ну что за стерва?! – внутренне взбесился Самсонов. – Все из нее клещами тянуть надо. Какой я дурак, что связался с ней.

Ну кто мог подумать, что какая-то журналистка так себя будет вести? Никто себе такого не позволял. Денег нет, квартиры нет, даже прописки московской нет, ничего из себя не представляет, а еще выкаблучивается. Типичная неудачница, а гонора…»

– Да, она и ко мне приходила, правда, я не поняла, чего она хотела. Помимо твоего адреса, конечно. Она довольно странная женщина, вам так не показалось? – заговорила Марина, стремясь придать беседе дружеский тон.

– Да, странная, вернее, задерганная какая-то и нервная, – поддержала ее Саша.

– А к тебе-то она зачем приходила? – стараясь говорить как можно безразличнее, спросил Самсонов.

– Не поверите, книгу захотела написать. Советовалась по этому поводу, а буквально на днях оставила для меня в издательстве свои записи. Я, правда, еще не читала. От руки написано, трудно разобрать, – ответила Саша, как бы абсолютно не придавая значения информации, которую излагала.

– Вот уж не знал, что она еще и писательница, – желчно заметил Микис.

– Ну-у, талантливые люди талантливы во всем. Почему ты, художник, смог написать книгу, а она, художница, не сможет? – с ангельским видом спросила Саша.

– А что, она уже прямо-таки книгу принесла? – вмешалась Марина.

– Да не знаю, еще не читала. Все не удавалось забрать в издательстве. Не могла же я предположить, что дело примет такой оборот. Насколько я понимаю, в планы Елены тоже не входило погибать. Она так по-боевому была настроена, – рассуждала Саша.

– Что-то против меня задумала? – не выдержал Микис.

– Самсонов, успокойся. Ты знаешь, и все вокруг знают, что любой скандал вокруг твоего имени тебе только на руку. Время сейчас такое. Впрочем, оно всегда таким было. Не важно, что говорят, лишь бы говорили. А Лена была совсем неглупой женщиной и прекрасно понимала, что любой ее выпад против тебя обернется против нее же. На любые ее откровения ты бы заявил, что она сумасшедшая, что тебе все вокруг завидуют и стараются опорочить в глазах общественности. А все потому, что сами из себя ничего не представляют. Может, она и чувствовала себя такой неуверенной, поскольку понимала свое бессилие против этой отлаженной системы, не нами придуманной. Полжизни ты работаешь на имя, остальную половину – имя работает на тебя, – успокоила его Саша.

– Ты не можешь упустить случая, чтобы как-то не ущемить мое самолюбие, – с раздражением заметил Самсонов.

– И чем же я его ущемила? – с невинным видом спросила Саша.

– Тем, что на каждом углу распространяешься, что, дескать, не сам пишу свои картины, – сорвался Микис. – Да я миллион долларов готов отдать тому, кто это докажет. Талант придумать нельзя, что бы там ни утверждали. Откуда это пошло? Ирка-секретарша наболтала? Давно должен был ее уволить и уволю! За нарушение договора, по которому она не имела права выносить за порог дома сведения, которыми невольно начинает обладать. Ну есть у меня один убогий карикатурист, так я его от голодной смерти спасаю, покупая его работы, а он мне еще завидует и всякие грязные сплетни распускает. Вы все такие.

– Конечно, все мы, убогие, вот такие завистливые, просто ужас. И как ты, бедняжка, в таком окружении живешь? Только вот ведь незадача, именно благодаря нам, убогим, ведь и живешь, – невозмутимо сказала Саша.

– Что? Чем докажешь? – буквально прошипел Микис.

– Успокойся, не буду я ничего доказывать. Не нужен мне твой миллион, тем более ты его все равно не отдашь. Считаешь себя великим – считай дальше. Продолжай писать по 600 картин в год. Это ж просто супергениальность! А работоспособность? Аж по две картины в день, при том, что ты работаешь только ночью, два-три часа не больше. Лично мне и безо всяких доказательств понятно, что ты легко можешь присвоить себе плод чужого труда. Ты один, а работы твои совсем другие. Пишешь пейзажи, никогда не бывая за городом? А твои ранние работы? Одна оказалась уж прям совсем ранней. Аж ХVIII век! Ну чего ни бывает… Ты же гениальный художник. Вот и написал в прошлой жизни. Загодя подготовился к встрече с самой желанной для тебя женщиной – Славой. Короче, мне понятна цель нашей встречи: в беседе с ментами я не должна распространяться именно об этих своих соображениях, чтобы за них не зацепились, как за мотив, и не трепали по этому поводу твое имя в газетах. Понятно, что это может отпугнуть клиентов и заказчиков. В общем, бороться за вселенскую справедливость я не собираюсь, сражаться с ветряными мельницами тоже. Думаю, что и без меня вся эта история подходит к концу. Учти, слава, которую ты всегда так жаждал, – самая неверная женщина. Именно своей неверностью она и отомстит тебе за покореженную судьбу Лены Макеевой. Впрочем, не буду больше создавать напряжение и удалюсь, вечер еще может быть томным. Я все поняла, и со мной у вас проблем не будет.

Весь свой монолог Саша произнесла тихим, спокойным, слегка безразличным тоном, как бы невзначай. Высказавшись, она неспешно встала из-за стола и направилась к выходу.

Марина несколько смущенно улыбнулась ей в знак прощания, а Микис молча проводил ее взглядом. Чтобы сгладить очередную неприятность, высказанную Сашей, Марина постаралась, как можно мягче, вновь начать разговор:

– Думаю, теперь не надо беспокоиться. Не зря встретились, все выяснили.

– Да уж, выяснили, – угрюмо подтвердил Микис, досадуя на то, что этот разговор произошел в присутствии Марины. Какие бы сомнения у нее ни были, но то были лишь сомнения. Когда же они подтверждаются, и весьма убедительно, то с одной, то с другой стороны, в конце концов может развеять любой мираж.

– Знаешь ли, – собралась с духом Марина, – теперь мне понятно, отчего ты так тревожишься. Это ужасно: убили человека. Но, возможно, для тебя это достаточно серьезное предупреждение: что-то в жизни ты делаешь не так. Плохо, что Саша общается с Шапошниковым. Если они пересекутся и об этом возникнет разговор, ты можешь потерять клиентов, которые делали заказы через него.

– Да мы с ним уже практически и не общаемся, – было видно, что Самсонову крайне неприятна эта тема.

– Как так? Вы же так дружили? – удивилась Марина.

– Вот именно. Дружили… Раньше… Теперь он заказывает портреты Иголкину, а меня как будто и нет.

– Он и сам зависит от заказчиков.

– Зависит, но к его мнению всегда очень прислушиваются, а он, видимо, по каким-то своим соображениям не считает нужным меня теперь рекомендовать, – задумчиво произнес Самсонов.

– У вас произошел какой-то конфликт? – не унималась Марина.

– Никаких конфликтов. Думаю, он обиделся на что-то. Может, я что-нибудь пропустил или куда-то не позвал. Все ж реагируют на это очень болезненно.

– Это, конечно, не очень хорошо, но лучше, если он обиделся именно на это, а не на что-то другое. Шапошников умница и очень тонкий человек. И непростой, – подвела итог своим умозаключениям Марина.

– Да уж. Непростой. Он меня утешить решил. Сказал, что сам закажет свой портрет, но при условии, что я буду писать с натуры у него дома. Мол, будет повод спокойно пообщаться, поговорить не на ходу. Что ради этого не пожалеет десять штук баксов, – с ухмылкой подтвердил выводы Марины Микис.

– Это тогда ты решил для себя, что надо бизнес менять? Что картины перестали приносить доход? – осторожно спросила она.

– В общем, да. Был очень сложный период, но потом вроде бы все наладилось…

– Пока не всплыл Гнилов со своими пресловутыми разоблачениями? Этот человек, конечно, не вызывает доверия, но мне кажется, что сейчас тебе лучше не обращаться к высоким чинам из правоохранительных органов, как ты это любил раньше делать.

– А я что по инстанциям бегаю и бью себя в грудь: «Не виноватая я»? Самая моя высокая инстанция ты, Мариночка, – очень проникновенно и ласково заурчал Самсонов, взяв ее за руку. – Просто не представляю, что бы я делал без тебя в этой жизни. Ты редкая женщина. Верная. Преданная. Любящая и любимая. Ты мой единственный и самый надежный тыл. Я все изменю в своей жизни. Ты права, я живу неправильно, сумбурно, суечусь, пропуская самое главное. А самое мое главное и самое настоящее – это ты. Весь этот кошмар закончится, и мы уедем с тобой, будем жить уединенно, вдали от всех. Только ты и я.

Самсонов говорил так убежденно, так искренне, что даже сам поверил во все сказанное. В этот момент он забыл и о Яне, и о своем недавнем решении жениться на ней. Только радовался, что она так во время уехала, и он может за время ее отсутствия разрулить эту кошмарную ситуацию.

Марина, зная его непостоянство и легкое отношение к словам любви, которые он обычно произносит, не особенно вдаваясь в их смысл, все же невольно поддалась лирическому настроению, намеренно созданному Микисом, чтобы стерлись все негативные ощущения. Ему хотелось, чтобы сегодняшний ужин она вспоминала как романтическое приключение, и не более того. Как ни странно, это ему удалось. Марина довольно быстро переключилась на его волну. Микис напомнил, что очень давно не заходил в ее квартирку, такую приятную и уютную. Она с улыбкой промолчала, сделав вид, что не поняла прозрачного намека. Однако, выйдя из ресторана, даже не стала изображать на лице удивления, услышав его предложение:

– Я поеду впереди, а ты за мной. Должен же я проводить даму до подъезда.

По пути он остановился у цветочной палатки. Марина увидела, как на заднее сидение его машины целиком загружают вазу великолепных белых роз, ее любимых.

Когда Марина подъехала к дому, у подъезда ее уже ждал Самсонов с цветами в руках. Галантно помог ей выйти из машины, сказав, вот букетик по дороге нашел, но уж больно тяжелый получился, а потому ему придется выступить в роли посыльного и самому доставить цветы. Марине эти чудачества очень понравились, хотелось смеяться, но она с напускной строгостью сказала:

– Ну понятно, не потащу же я сама наверх такую тяжесть. Уж будьте любезны, господин посыльный, доставьте букет по назначению.

Естественно, Самсонов остался у нее, умело создав иллюзию прежних отношений. В этот вечер все было безоблачно, спокойно, удивительно мило. Он, художник, ранимый и талантливый, а рядом Марина, его муза, все понимающая и навевающая сюжеты новых полотен.

К себе Микис вернулся под утро. Не то чтобы ни свет ни заря, а часам к десяти. Марина поехала на службу, он к себе домой, сообщив, что тоже хочет поработать, поскольку испытывает огромный прилив энергии. И хотя она знала, что работать Самсонов не будет, точнее, как художник не будет, а, как обычно, примется бегать, суетиться, звонить, раздавать интервью, все равно ей казалось, что в нем произошел какой-то перелом и теперь он будет жить иначе. Извечная ошибка женщины, полюбившей негодяя. Ей всегда кажется, что именно она наставит его на путь истинный, и чем зловещее этот негодяй, тем значительнее кажется женщина, его переломившая. Кто ж откажется от таких лавров? Никто! Во всяком случае Марина не была в числе таких отказников.

Пока ехала на работу, позвонили из милиции, поинтересовались, когда ей будет удобно зайти. Марина с легким сердцем ответила, что хоть сейчас. На том и порешили. Перезвонив в офис и сообщив, что задержится, поехала на допрос. Микису звонить не стала, чтобы он лишний раз не дергался.

Ее встретили очень любезно и доброжелательно. Она сразу предупредила, что мало чем может быть полезна, поскольку Самсонов и вся эта история по ее жизни проходят, скорее, по касательной. Их интересы не пересекаются, а потому и сведениями она никакими не располагает.

– И тем не менее…. Вы же разговаривали с потерпевшей? Возможно, она называла каких-то людей, с которыми встречалась, говорила о своих планах? Может, ей кто-то угрожал?

– Я, конечно, не могу руководить ходом расследования, – наконец не выдержала Марина, – но мне кажется, что вы уходите в сторону от магистральной линии. Я не вхожу и никогда не входила в круг общения Лены Макеевой. Вы же занимаетесь знакомыми Микиса Самсонова, который имеет к этому делу тоже весьма косвенное отношение.

– Это как сказать, – задумчиво проговорил Власов.

– Да как ни говори. У него абсолютное алиби. В то время, когда убили Макееву, он был дома, и тому есть свидетели. И вообще, жила Лена, между прочим, не с Самсоновым, а с каким-то милиционером. Тот тоже мог убить, например из-за денег, которые появились у нее после визита в к Самсонову.

– Да, вы правы, – неуверенно сказал Власов. – Но уж больно много нестыковок. Деньги целы, милиционера этого видели с 11 утра до 15 в пивной, недалеко от дома. Правда, потом он исчез куда-то, и отвечать ему придется за небрежное обращение с оружием. Убита Макеева из пистолета, который он оставил в ее квартире, но убита не им. У него не было даже мотива, а вот у Самсонова он был. Макеева, видимо угрожала ему и даже стреляла в него.

– Не думаю, что оттого что она стреляла, он так испугался и потом сам убил ее.

Я вообще не понимаю, почему вы считаете, что это убийство? Макеева вполне могла покончить с собой. Несостоявшаяся жизнь, безденежье, депрессия, алкоголь.

– Именно на это и рассчитывал убийца. Но, честно скажу, и без экспертизы было понятно, что это не суицид. Никогда не видел самоубийц, сидевших положив ногу на ногу. Экспертиза только подтвердила мое предположение.

– Странно: есть орудие убийства, а хозяин этого оружия не убивал, – с сомнением заметила Марина.

– Не убивал, поскольку, помимо него, по меньшей мере три человека, причем именно в интервале от 12 до 14, заходили в квартиру Макеевой. Кто из них стрелял, сказать невозможно, потому что рядом с домом велись дорожные работы, гремел отбойный молоток. Никаких отпечатков пальцев, кроме отпечатков самой убитой, нет. Людей было полно, а отпечатков нет, значит, их намеренно стерли. Но кое-какие сведения у нас есть. Одной из посетивших Макееву была хорошо одетая женщина на иномарке, которую никогда в этом доме раньше не видели. Вот поэтому круг наших поисков расширился и охватывает не только каждодневный круг общения Макеевой, – доверительно сообщил состояние дел Власов.

– У меня нет иномарки. Я на отечественной езжу, – сразу сказала Марина.

– А вы и не подходите под описание той женщины.

– А та какая? – не удержавшись, спросила Марина.

– Пока это все, что я могу вам сообщить. Подробности в интересах следствия не разглашаются, – официальным тоном сообщил Власов.

– Это все? Я могу идти? – спросила Марина, почувствовав, что весь приподнятый утренний настрой испарился. От разговора с Власовым, несмотря на то что он так подробно рассказал о ходе следствия, остался осадок тревоги. Она стала понимать, почему Микиса так нервничал и дергался. Ни он, ни она не настроены вести откровенные разговоры с этим опером, который, видимо, прекрасно понимает их позицию, но ведет при этом какую-то непонятную игру. Как будто он уже все знает и только ждет, когда же наконец это поймут остальные и сами, как на духу, во всем признаются.

– Только один вопрос. Знали ли вы некоего Викентия, однокурсника Макеевой, с которым она поддерживала тесные отношения и с которым имел какие-то партнерские отношения Самсонов?

– Нет, не знакома. Какие партнерские отношения могут быть у художника? Вы сами подумайте. Странный вопрос, – начала, было, Марина, но быстро свернула свой монолог, вдруг вспомнив это имя – Викентий. Но только имя.

Власов сделал вид, что не заметил ее замешательства, сказав лаконично:

– Действительно, странный.

То ли вопрос, то ли Викентий, то ли Самсонов… Не понять. И что он имел в виду?

– Я могу быть свободна? – нетерпеливо спросила Марина.

– Да-да, на сегодня у нас все, – подчеркнуто любезно сказал Власов, провожая Марину до двери.

Она вышла после этого допроса в абсолютном смятении и в предчувствии беды. Этот капитан пугал ее своей въедливостью и дотошностью. Зачем он ей так подробно рассказывал, кого подозревают, кого нет, сколько человек там было? Ведь это, наверное, неспроста, думала Марина, но найти на это ответ, она так и не смогла.

Самое интересное, что теми же вопросами мучился и стажер Василий. Он тоже удивлялся, зачем Власов столько подробностей рассказывает этой расфуфыренной даме. Еле дождавшись, когда она уйдет, он набросился на Анатолия Матвеевича с расспросами. Зачем же было все детали ей вываливать? Непонятно, кто кого допрашивал? – Подробности рассказаны для Самсонова или… В общем, для человека заинтересованного в деле. Думаю, она все ему передаст, а он… Занервничает, и процесс ускорится, и тогда мы посмотрим, кто виноват, а кто прав, – загадочно улыбаясь, проговорил Власов.

Девочка с Тверской

Самсонов, очень довольный своими действиями по отношению к Марине, все же целый день по возвращении домой не мог найти себе места. Выручала обычная ежедневная суета, иллюзия занятости, звонки Яны, которая каждый час сообщала, что она соскучилась и скоро приедет. Он переставил с места на место картины в мастерской, дал очередное интервью, одно из тех, которые он повторял изо дня в день, не особенно вдумываясь в содержание, поговорил по телефону с потенциальными клиентами, подписал книги для подарка возможным спонсорам. Долго давал поручения водителю, который все должен развезти по нужным адресам и с наилучшими пожеланиями передать лично в руки. Это был годами проверенный способ. Михаил оказывал знаки внимания, дарил свои альбомы, книги, и получалось, что незнакомые люди становились не то что лучшими друзьями, но из разряда шапочных знакомых выпадали сразу. Срабатывала удивительная ментальность – даже очень состоятельный человек всегда клюнет на халяву и с теплотой в душе будет относиться к халяводателю.

К вечеру все «дела» развеялись. Никаких мероприятий не предвиделось, но даже если что-либо и намечалось, Микис все отменил бы. На этот вечер у него были более приятные планы. Он должен встретить Яну в аэропорту. Ее не было всего три дня. Но каких?! Длиною в целую жизнь – и по насыщенности событий, и просто потому, что он по ней соскучился.

Они познакомились совсем недавно. Это было две, может, три недели назад, Микис точно не помнил. Ему казалось, что он знал ее всегда. В тот вечер Самсонов позвонил Гладьеву с предложением традиционно прошвырнуться по Тверской, на что тот откликнулся с большим энтузиазмом. Микис заехал за своим «заклятым другом» и они отправились в «Пирамиду». Такие выходы в последнее время стали довольно редкими. На какое-то время даже прекратились, но… сила привычки взяла верх, и иной раз напарники совершали этакие юношеские набеги в некоторые присутственные места.

Причиной долговременной паузы была авария, в которую попал Самсонов, по счастливой случайности отделавшись небольшой травмой плеча, хотя все могло закончиться очень плачевно. Какие-то силы уберегли, однако всю эту историю можно было понять как серьезное предупреждение тех же самых сил.

Все случилось после дня рождения Гладьева, на который Микису почему-то жутко не хотелось идти. Он тянул до последнего, как всегда не отвечал на телефонные звонки, но в конце концов все-таки поехал.

К его приходу компания была уже в сверхразогретом состоянии, а сам именинник с трудом ухватывал цепь событий. Самсонов тут же понял, что ему, как всегда, придется доставлять домой виновника торжества, а значит, придется сидеть на этом празднике до последнего посетителя. Так и случилось: гости продолжали возлияния, в чем их честно поддерживал именинник, все время приговаривая:

– Мика, только обязательно проследи, чтобы я попал домой.

Наконец торжества по случаю дня рождения Гладьева подошли к завершению.

После долгих прощаний Самсонову удалось загрузить Святослава в машину, и они поехали домой. Однако у именинника родилась замечательная идея заехать в «Пирамиду», чтобы выпить по чашечке кофе.

Самсонов прекрасно понимал, что от этой своей идеи Святослав не откажется и лучше согласиться, чем убеждать его не делать этого, хотя давно уже хотелось спать и в «Пирамиду» абсолютно не тянуло.

Поехали… Заказали кофе. Святослав тут же выхватил взглядом какую-то молоденькую девицу провинциального вида, которая мгновенно оказалась за их столиком. Он тут же сообщил ей все свои регалии, что может и в кино помочь сняться и… В общем, все по полной программе. Девица, правда, все больше обращалась к Самсонову и всячески строила ему глазки. Решено было продолжить знакомство и поехать еще куда-нибудь. Когда сели в машину, у Святослава возникла совершенно «неожиданная» мысль пригласить всех к себе домой. Девица, польщенная вниманием столь известных людей, моментально согласилась.

Дома Гладьев предложил выпить, девица села на колени к Самсонову. Вечер обещал быть томным. В конце концов Микис удалился с девушкой (кажется, ее звали Аней) в другую комнату. Где-то минут через десять он вышел оттуда, весело подмигнул, сказав только: – Она готова, – сделал приветственный знак рукой и поспешил домой.

Так случалось довольно часто. Самсонов не был любителем нимфеток, но нравился им, а чтобы дурочки не пропадали зазря, Микис дарил их своему не столь броскому и уже немолодому другу.

Возвращаясь со своего «рыцарского» подвига, Самсонов попал в аварию. Потом больница, гипс и масса времени, чтобы подумать о правильности своего бытия. Да, в какой-то момент появились мысли, что он в жизни что-то делает не так. Но постепенно они отдалялись, уходили все дальше и трансформировались в вывод, что, если бы он жил неправильно, наказание настигло бы его и он бы погиб, а так ведь все нормально. Остался жив, значит, все идет, как надо, все правильно. Те, кто осуждает его, завистливые неудачники, которые не в состоянии уловить новый ритм жизни и попасть в него.

В связи с произошедшим и были прекращены вылазки на Тверскую. Однако прошло полгода после аварии, и все возобновилось: прогулки, знакомства, девочки. Ведь это так стимулирует и тонизирует! Зачем отказываться от приятных привычек? Во всяком случае Микис, который сроду ни от каких удовольствий не отказывался, не собирался делать этого и теперь.

Когда Самсонов подъехал к дому Гладьева, тот уже стоял у подъезда. Микис особенно не посвящал Святослава в подробности последних дней своей жизни. В частности не рассказывал, что к нему приходила старая знакомая да еще стреляла. Во-первых, он хотел, как можно быстрее обо всем этом забыть, а во-вторых, слишком много вопросов могло возникнуть, а убедительных ответов на многие из них у Микиса не было. Надо забыться, и побыстрее.

Они в считанные минуты были возле «Пирамиды», сразу попав в молодой, беззаботный мир, раскрашенный яркими цветами. На улице шел снег, и было очень красиво. Чувствовалось приближение Нового года: витрины, украшенные елками и красочными гирляндами, вокруг молодые смеющиеся лица. Друзья сели за столик, заказали традиционный кофе и стали рассматривать окружающую публику. За соседним столиком расположилась шумная студенческая компания, наверное, ребята из какого-нибудь театрального училища. Они украдкой поглядывали на Самсонова и Гладьева, явно узнав их. Для ловеласов на охоте это сборище не представляло никакого интереса. Чуть поодаль сидели две барышни, раскрашенные, как индейцы перед битвой, в обтягивающих свитерочках и очень коротеньких юбочках, причем одна из них была, мягко говоря, несколько крупновата для подобной формы одежды, но это ее ничуть не смущало. Эстетические издержки в костюме компенсировались повышенным вниманием со стороны мужского пола.

А это было главным. Именно она привлекла внимание Самсонова. Гладьев взглядом одобрил ход его мыслей, и Микис направился к красоткам. Они ждали именно такого поворота событий и с удовольствием присоединились к двум искателям приключений, всячески демонстрируя ножки и другие не менее выдающиеся части тела, весьма откровенно подчеркнутые. Через минуту стало понятно, что девушки тоже ищут приключений, причем занимаются этим вполне профессионально, несмотря на свой юный возраст. Звали их Катя и Яна. Обеим по 20 лет, но Яна за счет объемов (а размер у нее был не меньше 54-го) выглядела довольно солидно. Катя приехала в Москву из Николаева, Яна – из Пензы. Они нигде не работали, не учились, видимо, находились в поиске (только непонятно чего). Правда, чуть попозже девицы признались, что работа у них есть… В борделе. Но сегодня у них выходной, поэтому решили отдохнуть для души. Самсонов с ними чувствовал себя как рыба в воде. Девицы хихикали, изредка говорили какую-то чепуху, у каждой был чудовищный говор, однако они знали, что Святослав и Микис люди известные. Правда, абсолютно не ведали, чем же они так знамениты, но «по ящику» видели и того и другого не раз, а потому испытывали несказанное подобострастие к «дядькам из телевизора», которых им удалось подцепить на сегодняшний вечер.

Святослав предложил прогуляться по Тверской, а потом заехать к нему в гости. Девицы охотно согласились, предложив объединить прогулку с дорогой к месту назначения, чем очень порадовали друзей. По пути к машине Микис сообщил Гладьеву, что никого «разогревать» сегодня не будет. Впрочем, предупреждение было явно лишним, поскольку пары определились сразу. Святослав на заднем сиденье уже зажимал барышню Катю, а Микис ощупывал колено Яны, но потом все же решил спокойно доехать до дома Святослава и там уже разобраться со всеми этими габаритами.

У Гладьева они пробыли часа два, потом Микис, прихватив Яну, поехал к себе. Непонятно почему, но ему ни в какую не хотелось расставаться с девушкой. С ней так просто, так спокойно, что он забыл обо всех неприятностях и чувствовал себя с ней необыкновенно комфортно. Ему нравилась ее дремучесть, говор, неторопливые движения, ее пышнотелость и пышногрудость – абсолютное дитя природы, без капризов, иронии, подколок, интеллектуальных вывертов, назиданий и бесконечной опеки. Она была просто бабой, его женщиной, которую он хотел, хотел все время. Не мог насытиться и не хотел отпускать от себя.

Букет одуванчиков в ветреную погоду

В то время, как Самсонов собирался в аэропорт на встречу со своим счастьем, Марина самозабвенно занималась его проблемами. Она решила выяснить у Саши Алябьевой, какие записи оставила Лена Макеева. Интуиция подсказывала ей, что они имеют несомненное отношение к гибели Лены и, конечно же, связаны с Микисом. Не тратя время на телефонные разговоры, она поехала к Саше домой, чтобы почитать первоисточник и узнать все в первозданном виде.

Журналистка была дома и нисколько не удивилась, увидев Марину. Она не сомневалась, что та захочет выяснить, о чем же писала Елена, почему передала и доверила все это именно Алябьевой. К этому времени Саша уже все прочитала и находилась под впечатлением этого, как оказалось, предсмертного послания.

– Мариночка, думаю, вам интересно будет почитать это письмо, – начала она сразу же разговор, понимая цель визита своей гостьи.

– Письмо? Я думала это дневник или какие-то записи.

– Нет, просто письмо, которое многое объясняет. Эту неожиданную активизацию Лены после стольких лет молчания, ее приход, ее мотивы… Впрочем, прочтите сами, – сказала Саша, протягивая несколько тетрадных листов, исписанных довольно крупным почерком.

Марина была немного удивлена. Ей казалось, что Саша будет юлить, не захочет давать письмо, что-то придумывать.

В ресторане Плесова ни на секунду не поверила Саше, что письмо достаточно долго пролежало в издательстве и та не нашла времени забрать его. Считала, что в нем было нечто, чего Алябьева не хотела обсуждать при Самсонове, поэтому нашла способ уйти от этой темы. С первых же строк Марина убедилась в правильности своей догадки и в том, что Саша просто не знает, что делать с той информацией, которая невольно оказалась у нее в руках.

Письмо было без числа и обращения, в никуда. Саша получила его, потому что это письмо необходимо было передать хоть кому-то. Макеевой она показалась нейтральным человеком, а следовательно, самым подходящим для того, чтобы ознакомиться с написанным. Когда Лене необходимо было хоть с кем-то поговорить, именно Саша выслушала ее с участием, вниманием и пониманием. Это все, что нужно было несчастной женщине, которую жизнь не жалела, а под конец практически растоптала. Но лучше почитать само письмо.

Письмо Лены

Решила сесть и все написать, поскольку никогда не смогу на одном дыхании произнести длинную речь, обязательно где-то собьюсь, перейду на другую тему, а самого главного не скажу. Когда-то могла часами разговаривать, но я, нынешняя, давно потеряла уверенность в себе, жизненный кураж, а потому в письме изъясняться мне будет проще: не слышно как голос дрожит, срывается, как на полуслове я вдруг оборву себя и не решусь продолжить начатый монолог.

Пишу и думаю, а зачем? Что хочу доказать? Кому объяснить? Наверное, прежде всего себе самой. Приходят какие-то странные мысли, что необходимо завершить все важные дела… Боюсь не успеть, и многое останется недосказанным, а кроме меня, этого сделать никто не сможет. Может, это дурное предчувствие? Собственно, почему дурное? Как я живу? Зачем? Живу по чужому сценарию, причем начала жизнь по-своему, а потом однажды обнаружила, что шпарю какой-то бездарный текст очень бездарного сценариста. Ни роль, ни текст меня не устраивают, но продолжаю играть и говорить по инерции и не могу остановиться, хотя уже нет сил продолжать.

Такие люди, как я, не вызывают ни уважения, ни сочувствия. Не вписалась в поворот – сама виновата. А я и не спорю, конечно, сама. Все видела и понимала, но думала, что я ведь необыкновенная и у меня все будет не так как у всех. Судьба подарила мне любимого человека. Я ждала этого счастья, и оно пришло. Все было прекрасно: и бешеная страсть, и романтические отношения, и забота, и подарки.

Я стала работать в его мастерской, любовная эйфория меня неимоверно вдохновляла, и я работала, писала картины одну за другой, просто так, для своего удовольствия. Мне не надо было их продавать, я же ни в чем не знала нужды.

Микис часто ездил заграницу. Всегда привозил оттуда кучу подарков, мечтал о детях, но как-то у нас не получалось, впрочем, сейчас я рада этому. Теперь-то знаю, что во время нашей запойной любви он женился на иностранке, у него родился ребенок.

В тот же период еще одна женщина в Москве родила ему сына. А многочисленные романы, подробности которых иной раз попадали в газеты? Правда, тогда я верила каждому его слову, искренне считала, что, для того чтобы продвинуться, надо обязательно пристегнуться к знаменитому имени и размахивать этим именем, как боевым красным знаменем. Тогда постепенно все привыкнут и к твоему имени, и оно в конце концов тоже станет известным. Я всегда считала, что Самсонов знает, как поступать в этой жизни, все делает правильно, что я именно та женщина, ради которой он себя создает, которая его вдохновляет и помогает в творчестве, очень помогает. Потихоньку он стал продавать мои работы, якобы после того, как немного их подправит, и я была этому очень рада. Да рада, потому что это подтверждало, что я ему необходима.

А он был необходим мне, и я готова была носом землю рыть ради него, а не только рисовать какие-то картинки, работа над которыми приносила мне огромное удовольствие. Что еще нужно для счастья?

Он с радостью принимал в своем доме моих друзей, в основном бывших сокурсников по институту. Сдружился с моим близким товарищем Викентием, который начал было карьеру карикатуриста, но что-то у него не пошло. Я считаю: характера не хватило. Викентий был типичным представителем фиговой богемы – любил выпить, погулять. Вот и прогулял тот момент, когда надо было сделать над собой усилие, набрав воздух, вытолкнуться на поверхность. В общем, упустил Викентий свою жизнь и свою удачу. А Мика его всячески поддерживал, помогал находить какие-то заказы, правда, за очень маленькие, но все-таки деньги, в которых Вика всегда жутко нуждался. Значительно позже выяснилось, что заказчиком был Микис, который потом сам же эти работы (в основном портреты, сделанные с фотографий) продавал очень дорого. Кроме того, он пристраивал Викины пейзажи, натюрморты, цветы.

Я жила, как в сказочном сне. Однако нельзя вечно витать в облаках, когда-то наступает и пробуждение. Этот день настал. Мика в очередной раз уехал в зарубежную поездку, говорил, что там есть заказчики, что какие-то галереи покупают у него ранние работы (ведь с момента нашего знакомства ему некогда было заниматься живописью). Самсонов говорил, что уже достаточно наработал, для того чтобы сделать имя, которое потом будет работать на него. Я гордилась своим любимым.

Я была дома одна. В дверь Микиной квартиры позвонили. Открыв, увидела на пороге незнакомого человека средних лет. Холеный, очень дорого и элегантно одетый господин, источающий сильный запах денег. Спросил Самсонова и, узнав, что сейчас тот уехал заграницу и будет только через неделю, очень расстроился.

– Что же делать? Что же делать? – причитал неожиданный гость.

– А в чем проблема? – неожиданно для самой себя спросила я. – Может быть, я смогу чем-нибудь помочь.

– К сожалению, нет. Мне нужен именно художник Самсонов. Я купил у него одну работу и хочу срочно заказать авторскую копию, но не знаю, возьмется он за это или нет. Заплачу как за оригинал. Просто моему партнеру из Австралии она очень понравилась, и я решил подарить ему эту картину, но хочу, чтобы у меня такая тоже была. Ведь авторские копии не менее ценны, чем оригиналы. Не так ли? – рассуждал посетитель.

– Да, конечно, а что за работа, – просто, чтобы поддержать беседу, спросила я.

– О, работа замечательная. Она мне дорого обошлась. Но стоит того, – сказал мужчина, доставая из бокового кармана пиджака конверт со слайдом. – Вот, можете полюбопытствовать. Даже с собой прихватил на всякий случай.

Когда я посмотрела слайд на свет, меня как будто ударило молнией. Это была одна из лучших работ Вики. Букетик одуванчиков. Еще в студенческие годы мы на курсе любили петь а капелла, разложив на голоса, очень красивую песню. Сейчас почти не помню слов, но что-то вроде:

Ветер гонит стаи листьев по небу,

Нагие ветки клонит вниз…

Даришь мне букетик одуванчиков

И говоришь, храни его

Иначе я умру.

Как же донесу домой подарок твой?

Я на таком ветру…

Вроде незатейливая мелодия, но грустная до жути и красивая. Вика обожал ее слушать и петь. Даже нарисовал такой сюрреалистический букетик одуванчиков, от которого уже начинают отрываться стайки парашютиков, а на них спускаются грустные люди, которые вроде и спасаются, но летят неизвестно куда. Работа действительно дивная. И делать с такой работы авторскую копию практически невозможно: уйдет неповторимость момента, точно угаданное состояние. Кстати, я знала, что Вика не раз пытался повторить свой букетик, но тщетно, ничего не получалось. Все вроде бы то же, но впечатление, эффект, которые производил оригинал, исчезали.

Немного придя в себя, приблизительно это я и сказала неожиданному посетителю, ни в коем случае не ставя под сомнение авторство Микиса. На все мои сомнения элегантный господин, которого звали Леонид Михайлович, сказал, что именно эти возражения он и опасался услышать от творческого человека, но, возможно, сумма гонорара компенсирует недостающие звенья ушедшего настроения и поможет его реконструировать.

– И какой же должна быть эта сумма? – спросила я, мысленно представив себе просто немыслимую – 500 долларов. Леонид Михайлович спокойно ответил:

– Я готов удвоить сумму гонорара, который заплатил за подлинник. Думаю 10 тысяч долларов в состоянии вдохновить хоть и входящего в моду, но все же молодого художника.

Честно говоря, в тот момент на некоторое время я потеряла дар речи. Понимала, что Микис дорого продает работы, но что суммы исчисляются тысячами долларов, и подумать не могла. Это было начало 90-х годов. Тогда у многих зарплата была 10–15 долларов, а за десять тысяч, если очень постараться, можно было квартиру купить. К тому же знала, что максимальный заработок Вики при посредстве Микиса максимально составлял долларов 50 за работу, но, чаще всего – намного меньше.

Немного придя в себя, я пообещала передать наш разговор Самсонову, как только он приедет. Сама же, едва закрыв за дорогим гостем дверь, кинулась звонить Вике.

Я еще по наивности всем хотела сделать хорошо: уговорить Вику сделать копию, рассказав какой потрясающий гонорар он получит, сделать сюрприз Мике к его приезду, чтобы копия уже была, и он смог хорошо выглядеть перед своим клиентом. Я до конца еще не понимала всей двусмысленности и странности ситуации.

Вика страшно обрадовался моему рассказу, решив, что Самсонов просто не успел расплатиться с ним за оригинал, а тут еще и копию заказали. С такими деньгами сразу можно решить массу бытовых проблем, которые совсем заели его, и с головой уйти в работу, ведь у него столько планов, так много надо сделать. Всю оставшуюся неделю Вика круглыми сутками выписывал копию, которая на этот раз получилась не хуже оригинала, а в чем-то даже и лучше, поскольку в ней был какой-то огонек задора. Она была, несомненно, грустной, но это была грусть, которую надо пережить, чтобы понять всю полноту радости.

Вернулся Самсонов, и эйфория, в которой мы пребывали всю неделю, разлетелась в дребезги. Это был наш первый скандал. Мика орал, швырял все, что попадалось под руку, возмущался, какое я имела право разговаривать с его клиентом, постоянно выкрикивая фразу, которая рефреном шла через весь монолог:

– Да кто ты такая?

Видимо, наконец ему представился удобный случай, объяснить мне, кто я такая есть на самом деле, и он, не стесняясь в выражениях, сообщил все, что у него наболело. Оказывается, я неудачница, и друзья мои неудачники, которые паразитируют на нем, завидуют и не могут ничего сами сделать, чтобы вести достойный образ жизни. Что он связался с помойкой и благодаря этому сам оказался на помойке. Как я вообще посмела разговаривать с таким человеком, как Леонид Михайлович? Ведь я двух слов не могу связать. О третьем никто и не говорит. Единственное, что хорошо у меня получается, только постричь его (Мику). Даже то, что я создала ему узнаваемый имидж, обернулось против меня.

В тот день я собрала свои вещи и ушла. Вскоре Самсонов приехал за мной, извинился, я вернулась, но с тех пор у нас начались бесконечные ссоры. Я стала его раздражать. Скандалы случались все чаще и чаще. Он опять цеплялся к чему-нибудь, я отвечала. Крик, ор, битье посуды. Своим друзьям он говорил, что я истеричка и замучила его своей ревностью. По правде говоря, это тоже было. По телефону бесконечно звонили какие-то женщины, приезжали клиентки с подарками, он мог не прийти домой ночевать, и всегда был ответ, что это его жизнь, он не собирается существовать как какой-то банальный обыватель. Если я хочу затянуть его в бытовую трясину, то могу быть свободна. Так продолжалось год, и наконец мы расстались.

Историю с одуванчиками я старалась не вспоминать. Мика сделал вид, что произошла какая-то ошибка. Викентий, который продолжал, как я теперь понимаю, почти даром работать на Самсонова, тоже не вспоминал эту историю.

Именно Вика и послужил спусковым крючком, именно он подтолкнул меня к бунту и стремлению через многие годы восстановить справедливость и вернуть, хотя бы частично, утраченное. Самсонов, по обыкновению, использовал Викентия: заказал иллюстрации к своей книге, никак не упомянув его и заплатив дежурные 100 долларов.

Когда Вика прочитал книгу, чаша терпения его переполнилась. Он буквально влетел в мою квартиру, выкрикивая какие-то нечленораздельные фразы, из которых можно было понять, что если я смолчу и на этот раз, то он просто перестанет со мной общаться. Что нельзя разрешать делать из себя половую тряпку перед входом в успешную жизнь, тряпку, об которую ежедневно вытирают ноги абсолютные ничтожества.

Постепенно он успокоился, рассказал про книгу, о том, что Самсонов избегает его, всем говорит, что Вика его преследует, требует каких-то денег за свои работы. На самом деле он, Вика, убогий неудачник, который безумно завидует Микису и оттого оговаривает.

Потом он завел новую пластинку о том, что именно я имею возможность разоблачить этого афериста, который просто забыл, как кисти в руках держать.

– Ты посмотри, ты только посмотри, – кричал он, нервно перелистывая все ту же злосчастную книгу. – Даже здесь есть твои работы, которые он выдает за свои. Ты только полюбуйся на это!

Он дал мне все новые телефоны Самсонова, но поговорить с ним не представлялось никакой возможности. Секретарь ни под каким предлогом этого не допускала, хотя подробно расспросила кто я, откуда и по какому вопросу. Узнав, что по личному, попросила позвонить завтра. На следующий день она спросила меня, не та ли я Елена, которая живет на улице Ивана Сусанина, и полностью назвала мой адрес.

Я сказала, что именно та, что давно знакома с Самсоновым и у меня очень важный к нему разговор. Однако она опять попросила перезвонить на следующий день.

Так продолжалось неделю. Вика мне сказал, что секретарь Ира, на самом деле этакий «серый кардинал» Самсонова. Именно она регулирует, с кем он будет разговаривать, а с кем нет, именно она устроила так, что Викентий даже не знал местонахождение дома Микиса. Все их встречи проходили теперь где-нибудь по дороге, возле станции метро, куда Самсонов подъезжал на машине, забирал работу и расплачивался. Вика и посоветовал мне позвонить в издательство, чтобы разыскать журналистку, с которой Микис писал книгу. Вот так я вас разыскала. Возможно, когда-нибудь мой рассказ пригодится вам. Даже если нет, все равно – выплеснула накопившуюся обиду, и мне стало немного легче….

Дочитав до конца, Марина долго сидела задумавшись. Затем, помолчав, неуверенно сказала:

– Так, может, этот Викентий и убил Елену?

Саша аж взвыла:

– Мариночка, вы и сейчас готовы защищать этого человека?! Впрочем, я ничего не хочу сказать. Несомненно, Самсонов Елену не убивал, он просто на такие страсти не способен, слишком любит себя и самоуверен. Ему убивать незачем. Он сделал это десять лет назад. Теперь Лена ему не интересна. Просто не хотел ее видеть и мечтал задвинуть ее подальше, но не убивать же для этого. А Викентию зачем ее смерть?

– Ну она же отказалась претворять в жизнь его план…

– Можно подумать, что он надеялся, будто бы Лена это сможет сделать. Скорее, вялое желание загрести жар чужими руками – а вдруг получится? Чтобы убить человека, нужен хладнокровный расчет и все-таки мотив. Допустим, убил, ну и что он с этого имеет? Ровным счетом ничего. Только один одинокий человек потеряет другого одинокого человека. Они скрашивали одиночество друг друга общими воспоминаниями, пусть неприятными, но все же связанными с какими-то событиями их жизни, которых теперь попросту нет. Никаких событий нет.

– Может быть, он хотел таким образом привлечь внимание газет, чтобы разразился скандал? – совсем неуверенно спросила Марина.

– И кто же этот скандал будет раздувать? Самсонов? Он, конечно, любит внимание прессы и обожает сочинять всякие байки о себе, но боюсь, это не тот случай. А кроме него самого у газетчиков нет других информаторов, чтобы узнавать подробности самсоновской жизни. Все это прекрасно понимают, не думаю, что этот Вика дурнее нас с вами. Здесь все очевидно. Я удивляюсь только одному. Почему вы его опять защищаете? Все понимаете, и опять он для вас «ранимый художник». Это же просто фантастика. Ведь вы пришли не только для того, чтобы прочитать все это. Можно было, и не читая, предположить, что здесь написано. Вы опять пытаетесь его оправдать и не хотите, чтобы я отдала эти записи в милицию. Да я и не собираюсь этого делать. Хотя меня немного мучает совесть, что не помогаю следствию. Но это письмо все равно никак не поможет найти настоящего убийцу. Обо всем остальном мы уже договорились. То есть о том, что Самсонов – «голый король», кричать не буду. Смешно это будет, особенно после того, как я сама же и создала «дракона». Новый имидж удался. Читатели даже письма пишут. Причем, не какие-то влюбленные девицы, присылающие ему в приложении к письму бирочки от собственных бюстгальтеров в доказательство космических размеров, берущих отсчет от 7-го номера.

Нет, пишут умницы, думающие люди.

Я не знала, куда мне деваться от стыда, когда читала письмо, присланное из Калининграда. Даже ему не отдала, поскольку это было написано человеку, которого на самом деле не существует, человеку, которого придумала я. Да вот послушайте сами.

С этими словами Саша схватила со стола конверт, лежавший отдельно от целой пачки писем, и стала читать, выхватывая из текста наиболее показательные на ее взгляд фразы:

«Прочитала вашу книгу и если коротко:

Спасибо, что Вы есть».

– Это только начало, – как бы про себя комментировала Саша.

«Я не знаю, сколь уместны сантименты в данном случае, но Ваша книга для меня почти откровение. Я не припомню, чтобы за последнее время кто-то из наших современников, тем более столь обласканных славой, мог меня так удивить. Для меня БОГЕМА и СНОБИЗМ – почти синонимы, но к Вам это, оказывается, вовсе не относится».

– Ну совсем не относится – проворчала Саша, пробегая глазами строчки, в поисках главного. – Это ладно, а вот еще:

«Вы настолько приятно удивили. Я сто раз у себя спросила: „Неужели могут быть такие приятные собеседники?“ Не хочу обижать ваше окружение, там столько блестящих имен, но, убей, не припомню, чтобы я прочитала кого-то с таким удовольствием».

– Так, тут все про гениальный дар….

А, вот оно. Вы только послушайте:

«Но потрясло меня Ваше доброе сердце, надеюсь, слава не покроет его позолотой, не той, благодаря которой говорят золотое сердце, а холодной фольгой, которая от усталости души. К сожалению, многие в Вашей среде этим страдают, что очень заметно со стороны. Оговорюсь, что никого не осуждаю, мне не дано на это право, но когда, купаясь в роскоши, не чувствуешь чужой боли, это уже тупик».

– А вот еще…

«Очень надеюсь, что эта книга – не последняя. Не хочу ее убирать со стола. Сейчас она будет для меня настольной. У меня теперь есть пища для ума.

Тяга к чистым, добрым людям – это Ваша душа. Московская богема ее, Слава Богу, если и замутнила, то слегка. Простите, что позволила себе это замечание. Я так не хочу, чтобы Вас кто-то мог задеть даже словом.

Живите, творите, будьте счастливы во всем, ибо счастье нам редко дается извне. Это состояние души, когда она спокойна, тогда и счастлива.

С глубоким почитанием и молитвами за Вас…»

– И подпись Надежда, – завершила чтение письма Алябьева. – Люди поверили. Как искренне человек пишет. Мне в этом письме очень понравилась такая простая, казалось бы, мысль о счастье! Просто и как точно: «Счастье – это состояние души».

Когда она спокойна, когда в ней есть гармония, когда ты не предаешь себя – ты счастлив. Счастье внутри человека, и не надо ему дополнительных подпорок извне. Это потрясающе! Прав Иван Сергеевич Тургенев: действительно лучшие девушки и женщины живут в провинции. Сердечные, умные, добрые, начитанные. И таких, думаю, ведь много по всей стране. А я этим людям так наврала. Они же с открытой душой все приняли и поверили, что есть такой человек, который чувствует чужую боль, тянется к чистым людям. В действительности – с точностью до наоборот.

С ума можно сойти. Правда, приятно, что кто-то оценил вещи, которые сам Самсонов оценить не в состоянии.

Марина понимала, почему Сашу так расстроило это письмо. Она получила подтверждение того, чего боялась, – создала легенду, не вызывающую сомнений. В нее поверили даже тонкие, умные, явно не всеядные люди. Она отчетливо вспомнила ситуацию, когда Алябьева после очередной бурной ссоры хотела забрать рукопись из издательства, но было уже поздно. По договору пришлось бы платить неустойку, да и вообще шума бы много получилось. А ведь тогда ее главным аргументом было нежелание «создавать дракона», как она часто говорила, и что она написала книгу о человеке, которого не существует.

– Саша, но ведь это прекрасное письмо. Действительно, получилось все так, как мы задумывали. Слово – оно материально, и Микис станет таким, каким запрограммирован в книге. Он ведь сам понимает, что так дальше продолжаться не может и он должен абсолютно поменять свою жизнь. То, что произошло, – предупреждение.

– Я бы сказала, наказание. Вы, Мариночка, просто неисправимая идеалистка и не хотите принимать мир таким, каков он есть, со всем его цинизмом, враньем и непорядочностью. Вы верите, что можно спасти заблудшие души, и они поверят, что совершали неблаговидные поступки, что в состоянии измениться и жить по Божьим законам. Вы всегда жили и живете в избранном окружении, среди прекрасных людей, а потому когда на вашем пути попадаются не очень нормальные, то вы и к ним подходите с привычными для вас критериями. Само по себе это замечательно, но, к сожалению, люди не всегда достойны такого отношения.

– В вас говорит обида на Самсонова, Саша. Я думаю, что на самом деле он совсем не такой, каким вы себе его представляете. Кроме того, если человеку постоянно говорить, что он свинья, то он захрюкает, но и наоборот, если верить в хорошее, которое есть в любом из нас, то и проявляться будет это хорошее.

– Возможно, вы и правы, – примирительно сказала Саша. – Наверное, у меня просто не хватает фантазии увидеть это хорошее в Самсонове. Сейчас все же речь о другом. Мне, конечно, очень жаль эту Лену Макееву. Жуткая судьба. Ведь она, определенно, талантливый, неординарный человек, а в жизни ничего не состоялось, и такая странная смерть, возможно, случайная.

– Случайно все же не убивают, – засомневалась Марина.

– А мне кажется, что когда человек теряет себя, плывет по течению, беспорядочен в общении – возможно все, можно пасть и жертвой случайности, которая, как известно, проявление закономерности.

– Ну, это как-то очень надуманно. Впрочем, возможно, вы и правы. Все-таки хотелось бы избежать скандала, который может разразиться в связи с этой историей.

– Да с чего вы взяли, что возможен скандал? Не будет милиция особенно копаться в этой истории. Потыркаются туда-сюда и поймут, что это очередной, как у них называется, «глухарь». По телевизору слышала, что даже деньги не пропали. Абсолютный тупик.

– Меня допрашивали и как-то так странно, между прочим, сообщили, что у нее был любовник-милиционер, но он не убивал, поскольку у него алиби.

– Ясное дело, у всех есть алиби и ни у кого нет мотива. Да если подумать, ну кому Макеева могла помешать? Уму непостижимо. В общем, это письмо в милицию я не понесу, так что Самсонов пусть не переживает.

– Да он, в общем-то, и не переживает, – задумчиво сказала Марина.

– И то правда, переживания это не его стихия. Да и вы, Марина, не принимайте происходящие с ним события близко к сердцу. Случается то, что должно случиться, пусть будет так, как будет. Не сопротивляйтесь этому. Хватит его спасать, – завела было Саша свою любимую пластинку, но быстро осеклась, сообразив, что сказано уже больше чем достаточно и Марине уже просто невмоготу бороться со всеми противоречиями, обступившими ее со всех сторон.

– Да такой характер. Вечно мне надо кого-то спасать, оберегать, заботиться, вне зависимости от того, заслуживает человек того или нет. Я это делаю, скорее всего, для себя, – с грустной улыбкой сказала Марина и, посмотрев на часы, заторопилась. – Уже за полночь, а мне рано вставать завтра. Вернее, уже сегодня.

Они дружески распрощались, и Марина поехала домой, стараясь хоть немного разобраться в себе. Ну зачем ей надо отстаивать интересы человека, о котором все такого плохого мнения? А нужно это только ради того, чтобы все наконец поняли, что он вовсе не такой плохой, как вокруг думают, и что именно она, Марина, сумела изменить его. В глубине души она прекрасно понимала, что усилия ее тщетны, просто боялась в этом сознаться. Скандал, который она сейчас пытается предотвратить, на самом деле уже случился, и давно. Просто сейчас он на грани огласки, и та тоненькая ниточка, которая удерживает его на этой грани, рано или поздно, все равно оборвется. Пусть Саша не будет распространяться на эту тему, так ведь есть Викентий, которого непременно вызовут на допрос, где он обязательно все расскажет. К тому же если уж начнет, то говорить будет не только в милиции. Поехать к нему? Бессмысленно, да и не нужно.

«Действительно, – подумала Марина, – пусть все будет, как будет. Я как могла, поддержала человека, во всяком случае морально, а дальше, как Бог управит».

Самсонов, надо отдать ему должное, действительно был не в состоянии долго переживать по какому-либо поводу. Встреча с Яной произошла всего через несколько дней после возвращения в его жизнь Лены Макеевой, тщетно попытавшейся до него докричаться. Однако он даже не обернулся на этот крик и, как с лодки на лодку, спокойно перешел в другую историю своей жизни, которая в настоящий момент стала занимать его больше всего на свете. Близкие люди к таким переходам привыкли, но каждый раз реагировали на них болезненно.

В тот же вечер знакомства, точнее поздно ночью, Микис привез Яну к себе домой. В машине они всю дорогу смеялись. Самсонов чувствовал себя как мальчишка. Эта девочка совершенно умиляла его своей простотой и прямолинейностью. В ней было что-то, удивительно напоминавшее его самого в молодости. Никаких подтекстов, подколок, все, как слышится, так и пишется. Самсонову было с ней легко. Он чувствовал свою значительность, умудренность жизненным опытом. Яна восхищенно смотрела на него, такого известного, и он понимал, что это восхищение искреннее, настоящее, и полностью растворялся в блаженстве.

Спать легли уже под утро. Когда пришла секретарь Ира, они еще были в постели. Обычно, Микис старался, чтобы она не видела ночных посетительниц, но на этот раз изменил своему правилу. Проснувшись в приподнятом настроении духа и увидев рядом по-детски пухлое лицо Яны, почему-то подумал: «Ой, женюсь».

Поймал себя на том, что такая мысль никогда раньше даже не приходила в голову. Нет, он, конечно, был женат, но тот брак был серьезно продуманной акцией. И хотя по-своему Микис любил жену, было еще множество слагаемых в пользу того, почему он на ней женился. Она была иностранкой, а это открывало дорогу на Запад. Да и вообще, в России испокон веков к иностранцам особое отношение, подобострастное, очевидно, от очень низкой самооценки. А потому иметь жену-иностранку очень престижно, даже если она кривая или косая. Его же супруга была достаточно привлекательной.

В случае с Яной престижа и в помине нет. Обычная история: девчонка из провинции, попала в Москву, профессии нет, жить негде и куда идти? Только на панель. Это раньше считалось, что провинциальные девушки наивные, чистые, непорочные, а нынешние, с детства насмотревшиеся по телевизору красивой жизни, которая доступна только бандитам и проституткам, именно эти профессии искренне считают достойными для жизни в столице.

Однако Самсонову было совершенно наплевать, чем она занималась до встречи с ним. Он вдруг понял, что впервые в жизни встретил своего человека, свою единственную женщину и расставаться с ней не намерен.

Вставать с постели до жути не хотелось. Но Микис слышал, что пришла Ирина, и для нее надо придумать какое-то объяснение, хотя ему этого совершенно не хотелось делать. Предприняв над собой неимоверное усилие, он поднялся и отправился в душ. Включив воду, Самсонов физически ощутил, как мощные струи воды смывают с него напряжение последних дней. Крепко зажмурив глаза, он представил себя золотой статуей. Поначалу она вся была покрыта чернотой, но постепенно чернота стала сходить, и фигура засияла золотом. Очень довольный своим внутренним состоянием, он нехотя выключил воду, вышел из душевой кабины, накинул на плечи махровый халат и, предварительно заглянув в спальню, дабы убедиться, что Яна по-прежнему спит, спустился в кабинет пообщаться с Ирой.

Она очень сдержанно ответила на его приветствие, всем своим видом показывая, что ей, конечно, абсолютно все равно с кем и как он проводит свои дни и ночи где-то на стороне, но приводить в дом всяких там… Посторонних….

Приблизительно этот текст она озвучила, когда Самсонов спросил о причине такого недовольства.

– А она не посторонняя. Кажется, я на ней женюсь, – ничего лучшего не нашелся сказать Микис.

– Кажется? Или женитесь? – несколько шокированная таким поворотом, растерянно спросила Ира.

– Женюсь, – на ходу утвердительно сообщил Микис и, развернувшись, беззаботной походкой направился в спальню.

На какое-то время Ира просто потеряла дар речи. Было такое ощущение, что пол уходит у нее из-под ног. Никогда она не видела Самсонова в таком состоянии, и никогда он с ней так не разговаривал. Что с ним произошло? На ком он решил так скоропалительно жениться? И ведь женится. Очень похоже на то.

Ира даже потрясла головой, чтобы сбросить с себя оцепенение.

– Ну, нет. Я так легко не сдамся и не отдам никому то, что по праву принадлежит только мне, – как заклинание повторяла про себя Ира, лихорадочно соображая, что она может предпринять и в каком направлении действовать. В голову ничего толкового не шло, слишком неожиданным был удар. Причем больше всего ее задело то, что Самсонов даже не подумал о том, чтобы как-то смягчить этот удар в отношении нее. Очень не похоже на него. Самсонов никогда не позволял себе сжигать мосты, а тут неожиданно поступил именно так. Ну ничего, она подумает и сама восстановит эти мосты, и… никуда он не денется. Она этого просто не допустит, сама себя успокаивала Ирина.

Машинально открыла сумку, чтобы достать пудреницу. Неожиданно ее взгляд наткнулся на пулю, найденную на ковре в гостиной утром после злополучного визита Лены Макеевой. Зачем-то Ирина сохранила ее? Значит, эта пуля еще сослужит свою службу. Правда, как и когда – Ира еще не знала. Однако пришедшая мысль, неясная и неоформившаяся, вернула ей душевное равновесие и уверенность в своей власти.

Признание литературной рабыни

Как и предполагала Марина, буквально на следующий день после их встречи капитан Власов добрался и до Алябьевой. Услышав, кто он и по какому поводу звонит, Саша сразу занервничала, но сумела справиться с собой, спокойно сказав, что может подъехать в течение дня и ответить на все вопросы.

Смятение Саши было продиктовано тем, что она очень неуверенно себя чувствовала. Встреча в ресторане и неожиданный приход Марины совершенно сбили ее с толка. Ну что она теперь будет говорить этому Власову? Сообщить, что она и слышать не хочет о Самсонове, не то что говорить? Тогда придется объяснять почему, а это, по мнению Марины, нежелательно, поскольку может навести на мысль, что все не так просто в творчестве знаменитого художника. Если раскручивать дальше, то можно прийти к выводу, что у него вполне мог быть мотив для убийства. Убил, конечно, не сам, но… либо замешан косвенно, либо «заказал». Хотя времени на это вроде бы не было. В общем, жутко неприятная история, и пройти по касательной вряд ли удастся.

Когда Саша пришла к Власову, он заканчивал какой-то отчет. Извинившись, попросил минут пять подождать. От нечего делать она стала рассматривать небольшой кабинет, в котором стоял еще один стол, довольно обшарпанный. Очевидно, за ним нередко выпивали, поскольку он был весь покрыт белесыми разнокалиберными кружочками. Несмотря на это, в кабинете было довольно уютно благодаря необычайному буйству различных комнатных цветов. У окна стояли огромный кустистый фикус и монстера с листьями почти в потолок. Чувствовалось, что обитатели этого кабинета любили цветы и умели ухаживать за ними. Откровенно говоря, это удивило Сашу. Ей трудно было представить, что милиционеры могут любить такой несерьезный предмет, как цветы.

Покончив с отчетом и еще раз извинившись, Власов изучающе посмотрел на Сашу. Она кокетливо улыбнулась ему, насколько это было уместно в данной ситуации, по профессиональной привычке стараясь сразу расположить к себе человека. Этот прием, выработанный за долгие годы работы в журналистике, всегда действовал безотказно. Сработал он и на этот раз. К тому же Саша была женщиной довольно привлекательной, а стройная фигура и длинные ноги немного сбивали с толку, к какому поколению она принадлежит. Четких сигналов не было – то ли 35, то ли 45 лет. Власову сразу понравилась эта несколько странноватая и, надо думать, несомненно, эксцентричная особа, которая может приспособиться к любой ситуации. Если суметь ее разговорить, то, скорей всего, будет подробна и откровенна. Видно, что Алябьева очень общительна и коммуникабельна. Само по себе это неплохо, но иной раз наверняка подводит ее. Власов считал, что журналистку лучше иметь в стане своих сторонников и, возможно, консультантов, а потому решил не торопить события и постепенно разговорить ее.

– Вы не переживайте, пытать вас здесь не будут, – улыбнулся в ответ Анатолий.

– Да я и не переживаю. Просто несколько непривычная обстановка, – стала оправдываться Алябьева, сообразив, что волнение ее заметно и она чем-то себя выдала. Стало быть, надо найти какое-то разумное объяснение своему неадекватному состоянию.

– Александра Николаевна, я не собираюсь вас допрашивать в связи с убийством гражданки Макеевой, зная, что вы практически не были знакомы. И все же попросил вас прийти, чтобы просто поговорить о художнике Самсонове, понять, что этот человек из себя представляет. Честно признаюсь, я немного растерян, и в этом деле концы с концами не сходятся. Может быть, вы какие-то вещи сможете прояснить? – стараясь быть максимально корректным, осторожно начал Власов…

– Даже не представляю, что я могу прояснить, – уклончиво ответила Саша, – спрашивайте, постараюсь, если смогу.

– Мне показалось, что у вас не очень хорошие отношения с Михаилом Захаровичем? Или я ошибаюсь? – неожиданно спросил капитан.

– Пожалуй, нет… Не ошибаетесь. Собственно, вы правильно нащупали причину моего нежелания говорить об этом человеке. Я не могу быть по отношению к нему объективна. А в данной ситуации предвзятое отношение может сослужить и ему, да и вам тоже, неверную службу. Вдруг невольно оговорю человека? А я этого совсем не хочу делать, поверьте.

– Да какой оговор?! Об этом и речи нет. Самсонова никто не подозревает, у него четкое алиби, и, по-моему, он не из тех людей, которые способны совершить убийство, во всяком случае своими руками. Мне непонятно, какая связь может существовать между таким респектабельным господином и Еленой Макеевой? Ее-то никоим образом в успешности не заподозришь.

Зачем она со всеми вами искала встречи, а возможно, и встречалась? Какая связь?

– Я даже не могу представить, зачем она приходила к Самсонову.

– А к вам?

– А ко мне? – Саша замялась, вспомнив версию, рассказанную Самсонову. – Во-первых, она почему-то считала, что я тоже недолюбливаю Микиса, во-вторых, хотела от меня узнать, что именно он рассказывал о ней, когда мы работали над книгой, и почему ее книжный образ совершенно не совпадает с оригиналом. Другими словами, хотела понять процент правды. Мне показалось, что Макеева была безумно одиноким человеком, и наступил как раз тот момент, когда она уже не могла оставаться со своими мыслями наедине. Ей стали необходимы люди, с которыми она могла бы обсудить свои проблемы, пусть даже десятилетней давности. Ведь если боль, живущую в тебе, или несправедливость не разобрать в диалоге, то некогда зародившаяся депрессия не пропадет с течением времени, а только усугубится, разрастется как снежный ком. Мне кажется, у Елены были серьезные психологические проблемы, и если бы мне сказали, что она покончила с собой, я бы не удивилась. Это более ожидаемый поворот событий, нежели убийство.

– Тем не менее ее убили, – констатировал Власов. – А ведь Макеева пришла к вам не только излить душу, но и адрес Самсонова узнать. Так?

– Это был повод, как мне показалось.

Я даже не думала, что она этим адресом воспользуется. По-моему, ей просто хотелось поговорить.

– Ну допустим… это вполне возможно. Но почему через столько лет? Как вы думаете? – не унимался капитан.

Саша стала уставать от такой беседы. Поговорить она обожала, но ведь Марина просила не касаться запретных тем, которые могли бы привести к обсуждению творческого метода художника Самсонова. Приходилось все время быть начеку.

– Как это «почему»? Да потому, что книга вышла, и Макеева выглядит там не так, как ей этого бы хотелось. У многих дам Самсонова претензии: кого-то даже не упомянули (кстати сказать, таких большинство), кого-то упомянули, но не так, как они рассчитывали. Книги всегда интересуют тех, кто в них фигурирует. Это же не в газете или журнале упоминание – это уже история. Вот и все.

– Может быть, кто-то спровоцировал ее выяснять отношения с Самсоновым? – продолжал гнуть свою линию капитан.

«Ужас какой-то, – подумала про себя Саша. – Ведь все равно он вырулит на запретную тему. Интересно, как это Марина с Самсоновым планировали избежать ее? Ведь это просто невозможно».

Алябьевой импонировал этот спокойный милиционер, совсем не жлоб, может быть, даже достаточно тонкий человек, который явно не понимает в чем суть проблемы. Вернее «не понять» тут трудно. Он просто не может этого постигнуть. «Кто ж с первого или даже со второго раза может въехать в подобную ситуацию? Невозможно даже представить себе, что за счет других можно не только прожить всю жизнь, но еще и прославиться при этом. Такое не всякий потянет», – мысленно рассуждала Саша, как бы снимая с себя всякие обязательства и уже почти оправдывая свой внутренний отказ от установки не говорить всю правду о Микисе.

– Очень даже может быть, – сказала она вслух. – У нас у всех всегда хватает советчиков.

– Викентий Масленников, ее бывший однокурсник, тоже ведь был знаком с Самсоновым?

– Кажется, да, но я лично с ним не знакома. Об этом лучше спросить его самого.

– Жаждем пообщаться. Но Масленников куда-то пропал из Москвы. Соседям сказал, что поехал на натуру в какую-то деревню под Рязанью. Где его там искать? Но, думаю, скоро вернется. Уже две недели там пропадает и вроде бы должен быть со дня на день в Москве.

– Я думаю, он ответит вам на все интересующие вас вопросы и многое прояснит.

– Значит, вы этого не собираетесь делать? – с пониманием спросил Власов.

– А что я могу вам сказать? У меня одни эмоции. Неприятные воспоминания, связанные с невыполнением обязательств, взятых на себя Самсоновым, и все. Одни домыслы – и никаких фактов.

– Фактов у нас достаточно, именно домыслов и не хватает.

– Да какие у вас факты? Вы подозреваете Самсонова? При всей сложности моего к нему отношения никак не могу даже представить себе, что он на такое способен. Самсонов убивать не будет.

– Имея средства, незачем это делать самому, – парировал капитан.

– И заказывать не стал бы. Ни в коем случае. Ему это только во вред. Ему такая слава не нужна. Если эта история попадет в газеты, то может разгореться жуткий скандал.

– Сообщение о том, что убийство произошло, уже было, а скандалом пока и не пахнет.

– Да скандал страшен не в связи с убийством. Начнут искать причины, выяснять мотивы, вот тут-то и возможны всякие неожиданности и сенсации. Ведь Самсонов, как правило, сам руководит уровнем правды в информации, которая поступает в прессу. В основном, придумывает какие-то несуразные байки. Скажем, как проиграл в турецком казино 50 тысяч долларов. Все вокруг думают, ах какой лихой, какой богатый, не задумываясь о том, что в Турции и казино-то никакого нет. Они там запрещены, как в любой мусульманской стране.

– А информацию о том, что он не сам пишет картины, что все это компьютерные копии, Самсонов тоже сам инспирировал?

– Нет, конечно. Наоборот, он все сделал, чтобы замять эту историю. Нанял адвоката, собирал письма против своего бывшего арт-директора Гнилова. В общем-то, оба они те еще фрукты, недаром столько времени сотрудничали вместе. Как говорится, люди одной крови. Только Самсонов вызывает симпатию у женщин, и всегда находится та, которая помогает ему выкрутиться из любой ситуации. Компьютерные копии – это бич последних лет.

К тому же технологии продолжают развиваться и постепенно вытесняют «ручной» труд. Сейчас и живописцев-то почти не осталось. Увеличивают слайды, тем более на полотно можно вывести любой размер. Сиди и раскрашивай… И раскрашивают (подобные картины тоннами можно производить). Сами по себе такие «художественные» произведение, может быть, и имеют право на существование, но тысячи долларов они не стоят. Максимум 100 долларов с рамкой вместе.

Использованием компьютерных технологий сейчас грешат многие художники, поэтому никто и никогда не будет разоблачать Самсонова. Правда, этот наглее всех. Он со своими открытками и портретами с фотографий претендует на гениальность и вхождение в историю.

– Вот как? Интересно. Просто Герострат какой-то. Что ж, слава лучшего фальсификатора ХХ века – тоже слава. А не могли бы вы рассказать историю вашего с ним конфликта? Впрямую это к делу не относится. Однако хотелось бы понять, с кем мы имеем дело, – наконец-то задал Власов интересующий его вопрос.

– Конфликт самый обычный, – не стала отпираться Саша. – Я предложила Самсонову сделать книгу, искренне полагая, что он может быть поведенческим идеалом для тех, кто хочет чего-то добиться в жизни. Считала его трудоголиком и настоящим героем последнего десятилетия двадцатого века, когда человек, если он трудится, до-бивается всего, к чему стремится и, несмотря ни на какие препятствия, становится тем, кем хочет стать. Позднее, в процессе работы, у меня стали появляться некоторые сомнения, но я нашла форму, как раскрыть характер Самсонова, как представить его читателям незаурядным человеком и талантливым художникам. Жутко раздражала его поверхностность во всем, но, с другой стороны, именно такие прямолинейные и неглубокие люди оказывались на гребне жизненной волны в наше новое время. Впрочем, это все лирика. В какой-то момент Самсонов стал настаивать на заключении договора с издательством, хотя рукопись еще не была закончена. Я же считала, что договор надо подписывать, когда вся работа будет выполнена. Однако Микис сказал, что будет достаточно первых двух глав, и взял у меня дискету с ними. После этого мы довольно долго не общались: то у него не было времени, то у меня что-то произошло. И вдруг я случайно узнаю, что Самсонов нашел какого-то автора, который дописал книгу, и они уже заключили договор с издательством. Я была в шоке. Не могла поверить тому, что такое возможно, что вот так вот взяли и ограбили меня среди белого дня с милой улыбкой на лице. Что тут делать? В суд на него подавать? Он известный человек, к тому же новый автор, хотя и использовал фрагментарно мой текст, но сломал прежнюю структуру книги, а это вполне допустимо по закону.

– А как же получилось, что в результате все-таки вы написали эту книгу? – искренне удивился Анатолий.

– Марина Плесова уговорила. Она прочитала уже сверстанное новое творение и сказала Самсонову, что публиковать это нельзя, вернее, можно, если Микис хочет, чтобы вся страна узнала, какой он дурак. Самсонов не рискнул сам вести со мной переговоры. Разговаривала Марина, да к тому же в тот момент он после аварии лежал в больнице. Главное же – чем меня взяли?

Пообещали, что Самсонов непременно компенсирует мне все моральные издержки в денежном эквиваленте. Поскольку деньги мне (как, впрочем, и всем) нужны, я согласилась. Речь шла об очень приличной сумме, которую в конце концов мне так и не выплатили. Вот и все.

– А у вас не было никакого договора?

– Никакого, вернее, только устный, так сказать, джентльменский, да и то не с ним, а с Мариной. Все же свои люди. Правда, она после презентации книги сказала мне, что именно свои больше всех и накалывают.

Дескать, надо было настоять на том, чтобы подписать какую-нибудь бумагу, а так все поезда ушли, и я ничего не получу, поскольку Самсонов уже давно уверовал, что книгу он написал сам, без посторонней помощи. Что ж, он довольно быстро привыкает к мысли, в которую верит безоговорочно, – все, что продается под его именем, сделано им самим.

– Плесова мне показалась очень порядочным человеком. Почему же она приняла участие в такой неблаговидной истории?

– Марина действительно очень порядочный и замечательный человек, но она убеждена, что Самсонов – талантливый художник, просто немного сбился с пути, увлекся компьютерными технологиями, но ранние его работы, несомненно, талантливы, а потому Микису надо помочь найти себя, точнее, вернуться к себе. Марина просто не в состоянии постичь, что можно так открыто врать всем и вся. Ей даже в голову это не приходит, поскольку она с детства общается с людьми совсем другого круга, с теми, кто действительно талантлив, много работает, мало спит и в конце концов состоялся в жизни. Она и Самсонова отнесла к этой категории. Марина нужна ему как воздух. Все думают, что, если уж Плесова с ним общается, значит, он действительно что-то из себя представляет, а слухи, которые о нем ходят, это всего лишь досужие домыслы завистников. И я наступила на те же грабли. Думала, если Марина взялась за переговоры и гарантирует, что все будет по-честному, то так и будет. Думаю, Самсонов на это и рассчитывал: обманул и ее и меня.

– Значит, и Плесова решает за него трудные задачи? – сделал для себя какой-то вывод Власов.

– Во всяком случае активно помогает. Она очень его жалеет.

– Жалеет? – недоуменно переспросил капитан.

– Ну да. Считает очень ранимым, беззащитным и… жалеет. Русские женщины же всегда жалеют. Мужей-алкоголиков и негодяев жалеют и не бросают, потому что иначе те пропадут. Значит, надо терпеливо нести этот свой крест. Вот и Марина свой несет.

– Да-а, как-то все это очень возвышенно для меня, – задумчиво проговорил Власов.

– Для меня, в общем-то, тоже. Хотя на самом деле по-человечески все правильно. Марина удивительно чистый и искренний человек. Обидно только, что манипулирует ею персонаж, мягко говоря, малодостойный.

– Да уж… – только и мог проговорить Власов.

– Кажется, я достаточно много для вас прояснила? – решила взять инициативу в свои руки Саша. – Общую картину вы для себя выяснили и понимаете, с кем дело имеете, только вот убийцу надо искать совсем в другом месте. Скорее всего, в ближайшем окружении самой Макеевой, а не Самсонова.

В этот момент открылась дверь, и вошел, точнее, почти вбежал Вася Щукин. Увидев Алябьеву, он принял чинный вид, поздоровался и стал дожидаться окончания разговора. Когда дверь за Сашей закрылась, он радостно сообщил Анатолию Матвеевичу, что объявился Масленников и готов явиться для дачи показаний.

– Прекрасно… Картина вроде бы проясняется.

– Проясняется? – не очень понимая, какая же ясность вдруг появилась. – Неужели Алябьева сообщила какие-то новые сведения?

– Напротив, – задумчиво сказал Власов, – практически ничего нового не сказала, хотя думаю, могла бы это сделать. Так, подтвердила какие-то догадки, нюансы. Что-то женщин в этом деле очень много. Просто толпа. Если задуматься, то этому Самсонову нелегко с ними со всеми. Пусть не сам работал, но зато какой армией управлял. Сколько сил для этого надо иметь…

– Анатолий Матвеевич, а к чему вы это – про женщин?

– А к тому, что убийцей наверняка была женщина, – убежденно сказал Власов.

– Почему? Все же указывает на то, что Самсонов имеет самое непосредственное отношение к смерти Макеевой.

– А кто говорит, что не имеет? Конечно, имеет, но косвенное. Можно даже сказать, что именно он и стал причиной ее гибели, правда, невольной причиной.

– И как вы пришли к такому выводу? – несколько разочарованно спросил стажер.

– Каждая из женщин Самсонова была убеждена, что играет решающую роль в его жизни. Каждая вносила свой посильный для него и абсолютный для себя вклад в его жизнь. Они все служили ему верой и правдой, не зная о существовании друг друга. Вернее, знали, что у него есть другие женщины, но не музы, не помощницы, а так… мимолетные увлечения. И вдруг узнают о существовании еще одной музы, к тому же писавшей для него картины, благодаря которым он укрепил свое имя, и это оказалось непереносимым ударом. Это сильнее ревности. И вот они приезжают к Макеевой убедиться, что на самом деле это не так, и получить подтверждение тому, что каждая из них, и только она одна, играет определяющую роль в жизни Самсонова, без нее художник даже дышать не может. Одна из них не выдерживает острой конкуренции, понимает, что именно Елена Макеева была той единственной и самой главной, которая создала «большого художника», и хладнокровно убивает соперницу. Теперь надо только доподлинно установить, кто именно встречался с пострадавшей накануне убийства. Приезжали трое. Одна из них Марина Плесова, вторая – дама с очень большим бюстом, была еще третья – какая-то женщина без особых примет на старой иномарке, а может, и без машины. Обладательница выдающегося бюста сразу отпадает, поскольку была у Макеевой чуть позже полудня. Остаются Марина Плесова и «серая мышь», она же и черная лошадка.

– Психологический практикум какой-то, – растерянно сказал Вася, про себя недоумевая. Неужели борьба за пальму первенства в создании чужого имени может стать мотивом убийства? Впрочем, душа человеческая, а тем более женская душа, – и в самом деле потемки.

В гостях у Шапошниковых

Огорошив Ирину сообщением о своей женитьбе, Самсонов в прекрасном расположении духа вошел в спальню, где совершенно по-детски сладким сном спала Яна. У него даже сердце заныло от нежности к этой совершенно незнакомой девчонке, эдакому падшему ангелу из борделя. Ее пухлые щечки и губки, все такое кругленькое и ладненькое, совершенно умиляли его. Микису не хотелось будить девушку, и он с нетерпением ждал, когда Яна проснется сама, чтобы сообщить ей программу предстоящего дня, которая обещала быть предостаточной. Во-первых, надо купить ей все, что захочет, одеть как принцессу. Самсонову хотелось баловать новую знакомую и делать подарки, чтобы с ее лица не сходила счастливая улыбка. Потом они обязательно поедут к Шапошниковым. Он представит им Яну, а заодно поговорит с Петей, почему они так давно вместе не работают. Ведь у того полно заказчиков, которые, как и раньше, могли бы заказывать Микису картины для интерьеров своих домов.

Чтобы не разбудить Яну, Самсонов вышел в кабинет и позвонил Петру. Тот явно не ожидал его звонка, но сразу согласился на встречу сегодня же вечером и радушно пригласил в гости. Самсонов, довольный тем, что все, о чем он спонтанно задумывал, воплощается в жизнь, несколько успокоился. Значит, все делает правильно и удача опять опекает его.

Поговорив с Петей, Микис вышел из кабинета и услышал шаги в спальне. Видимо, Яна проснулась. Через секунду она показалась на пороге совершенно нагая. Ее светлая нежная кожа светилась под лучами осеннего солнца, пробивавшегося на лестницу сквозь окно в спальню. У Самсонова даже дыхание перехватило от этого зрелища.

– Как спалось? – спросил он, расплываясь в улыбке.

– Прекрасно, как в сказке, – сонно проурчала Яна.

– Ты сама сказка, – сказал Микис, подходя ближе и заключая ее в объятья.

– Ну нет. Сказка – это ты. Хотя нет, ты – принц из сказки. Я уверена, что у тебя есть конюшня, а в ней белый конь, на котором ты катаешься по утрам, – шептала она, развязывая пояс его махрового халата и жарко прижимаясь к нему всем телом.

– Вообще-то коня нет, но обещаю, купим прямо сейчас.

– Нет, не сейчас. Сейчас у нас есть дела поважнее, – засмеялась Яна, увлекая Сафронова в спальню.

Как все влюбленные, они были эгоистами и никого не видели вокруг. Невольной свидетельницей этой страстной сцены оказалась секретарь Ирина. После отповеди, которую ей дал Самсонов, а, главное, после его сообщения о возможной женитьбе, она медленно приходила в себя, сидя в кресле в гостиной, и могла наблюдать все, что происходило не только на лестнице, но и в спальне. Женщину совершенно потрясло то, что Микис даже не побеспокоился, что она может увидеть Яну, не подумал о том, чтобы закрыть дверь. Вообще, не думал ни о чем, а к ней отнесся, как к мебели, отслужившей свой срок. К ней, которая была всегда ему предана, как собака, ограждала от всех неприятных эмоций! Старалась уберечь от всего, что как-то могло нарушить его душевный покой.

Только однажды она вызвала недовольство мэтра, о чем жутко сожалела и переживала. Вопреки контракту, подписанному ею во время поступления на работу в этот дом, по которому она обязалась не разглашать подробности жизни известного художника и всякие нелицеприятные истории, свидетельницей которых бывала не раз, она однажды вдруг разоткровенничалась с Сашей Алябьевой. Журналисты к ней часто подкатывали со всякими расспросами, но Ирина никогда никому ничего не рассказывала, а тут, непонятно, что на нее нашло. Сама не заметила, как сообщила о самсоновском «стиле» создания картин, которые ему приносят уже готовыми, а он только ставит под ними свою подпись. Саша тут же рассказала об этом Марине, та в свою очередь Микису, который орал и швырял все, что попадалось под руку, даже на думая о том, что Саша и сама многое успела заметить за время их знакомства. Как ругала себя Ирина за свой опрометчивый поступок! Как старалась загладить свою вину! Это надо было видеть. Впрочем, она всегда служила ему, как верная собака, в буквальном смысле этого слова. А теперь обожаемый хозяин на ее глазах развлекается с этой уличной девкой и даже не думает, какие чувства, она, Ира, может при этом испытывать.

Женщина, как завороженная, смотрела на разворачивающуюся перед ней картину. Казалось, будто все происходит на огромном экране в кинотеатре. Вот девушка осторожно снимая с Самсонова халат, опускается перед ним на колени… Вот он сжимает ее голову, раскачивающуюся ниже его пояса, и тоже опускается на колени… Вот они сливаются в страстных объятьях, безудержно предаваясь любви, меняя позы, но не прерывая бесконечного акта, не сдерживая стонов и криков. Наблюдая эту эротическую «кантилену», Ирина стала испытывать сильное возбуждение, правда, очень далекое от сексуального. В оскорбленной женщине проснулась страстная жажда мести, с которой она не собиралась бороться.

Решив, что сегодня Микис уже не вспомнит о своем секретаре, Ира поспешила уйти от этой демонстрации сладострастия и бесстыдства. Ей захотелось побыть одной и обдумать свои дальнейшие действия.

«Я отомщу тебе за оскорбление моего женского самолюбия. Такое не прощают, и я не прощу никогда. Надо только спокойно подумать, что делать. Месть – блюдо, которое подают холодным», – жестко подвела она черту своим размышлениям, на ходу надевая пальто и, не сдержавшись, хлопнула дверью.

Самсонов совсем не собирался столь демонстративно афишировать близость с девушкой с Тверской. Про своего секретаря он просто-напросто позабыл. У него началась совершенно новая жизнь. Все, что было до встречи с Яной, теперь казалось лишь репетицией чего-то настоящего.

Микис никогда не испытывал таких чувств, которые вызывала эта почти незнакомая ему девчонка с детским круглым личиком. Он никогда не скучал ни по своим детям, ни тем более по женщинам, которые их родили. Детей своих он любил настолько, насколько они могли поднять его престиж и способствовать имиджу. Ему было приятно, что один из них живет в Париже, учится в Сорбонне и в свои десять лет говорит на четырех языках. Другой, подающий надежды, будущий великий скрипач, уже не раз становился лауреатом международных конкурсах. Не прост и самый младший, живущий со своей мамой в Новой Зеландии, – очаровательный малыш, умиляющий всех своей неординарностью. О всех трех есть что рассказать журналистам.

Единственный человек, который был ему всегда действительно неимоверно дорог, к которому Микис относился с необычайной трепетностью, был отец. Когда он ушел из жизни, Самсонов впервые почувствовал себя брошенным и одиноким, беззащитным и потерявшим опору в жизни.

С появлением Яны к нему пришло душевное равновесие, чувство тоски и одиночество рассеялось, и он боялся упустить девушку из виду хоть на миг. Казалось, если она уйдет, жизнь потеряет смысл. С первого мгновения почти на клеточном уровне Микис почувствовал, что это удивительно родной ему человек, хотя она ничего для него не сделала, ничем не жертвовала.

Эти мысли лениво перекатывались в голове Самсонова, пока он лежал на полу возле Яны, приятно утомленный любовью. Они вместе пошли в душ, и там он, словно голодный, опять не мог оторваться от нее. Сколько это продолжалось, сказать трудно. Короче, из дома они выбрались уже в пятом часу, счастливые и жутко голодные.

Яна сразу сообщила, что никаких дорогих ресторанов она не потерпит, что до жути обожает «Макдоналдс», поэтому на первой же автозаправке они накупили кучу гамбургеров, картошки, пирожков – все, что там было.

На Кутузовском проспекте Микис останавливал машину у каждого бутика, скупая все без разбора. Если Яна брала в руки какую-то вещь, он спрашивал:

– Нравится? – и тут же покупал.

К семи часам вечера Яна была «упакована» полностью. Элегантное коричневое платье от MaxMara и пальто цвета топленого молока из верблюжьей шерсти совершенно преобразили ее. Особую стильность добавляли сапоги из крокодиловой кожи и такая же сумка. На руке сияло бриллиантовое кольцо. Яна была несколько оглушена всеми этими шикарными бутиками, дорогими подарками и вниманием Самсонова.

К Шапошниковым они приехали без опоздания, ровно в половине восьмого вечера. Петя и его молодая жена Аня радушно встретили гостей, провели экскурсию по новому, недавно купленному дому, которого Микис еще не видел.

Аня рассказывала, что поначалу дом ей не понравился. Купили его уже построенным, он был сделан чужими людьми, и душа к нему не лежала. Петя сказал, что со временем они все переделают по-своему, и дом будет отражать характер новых хозяев. После демонстрации апартаментов прошли в шикарную гостиную, где уютно горел камин. На красивом кресле мирно спала персидская кошка, под ногами крутился доберман, в углу расположился огромных размеров аквариум, в дальней комнате няня что-то объясняла маленькому сынишке Шапошниковых. Везде витала атмосфера любви, настоящего дома, дружной семьи. Прежний Самсонов никогда бы это не оценил, но сегодня ему все необыкновенно понравилось.

Гостей пригласили за стол. Аня постаралась. Приготовила любимое блюдо Самсонова – пельмени, что приятно удивило Микиса, поскольку они с Аней недолюбливали друг друга. Однако он гость, и ей, как хозяйке, хотелось сделать ему приятное.

Поначалу разговор шел ни о чем. Повспоминали общих знакомых, у кого что и как. Последний раз они встречались на обеде в честь уникального итальянского поэта и художника, который в свои 85 лет умудрился не потерять интереса, можно сказать, любопытства к жизни. Петя сделал заключение, что именно такое состояние души дорогого стоит и жить надо так, чтобы не утратить этого состояния. Микиса эта тема, надо сказать, не сильно волновала, но он понимающе поддакивал другу. Яна при этом болтала всякие глупости, чем насмешила умненькую Аню, но она не подала вида, что новая подруга Самсонова сообразительностью не блещет. Та же сразу сообщила всем собравшимся, что Самсонов накупил ей кучу подарков, а узнав, что некрещеная, решил сам окрестить ее и дать новое имя Дарья, Даша.

Аня несколько засомневалась, сказав:

– Наверное, это сложно отказываться от имени, с которым прожито немало лет?

– Ну-у, Микуся так хочет. К тому же он сказал, что для прессы имя Даша звучит лучше, – сообщила она.

– Для прессы? А вы какое отношение к прессе имеете? – не удержалась Аня.

Такая постановка вопроса несколько обескуражило удачливую барышню. Она не нашлась, что ответить, но особенно не огорчилась и решила подналечь на деликатесы, которых на столе было предостаточно.

Самсонов в это время завел с Петром разговор, который готовил давно и ради которого, собственно, сейчас приехал.

– Приятно все же проводить время вместе. Мы с тобой столько лет знакомы, а видимся только в том случае, если есть какое-то общее дело, и никогда просто так. Да и по делу уже давно не встречались. Ты же знаешь, я всегда найду время для твоих заказчиков, – начал издалека Самсонов.

– Сейчас времена здорово изменились. Все хотят эксклюзива, – замялся Шапошников.

– Ты же знаешь, я всегда делаю то, что хотят, специально на заказ.

– Это понятно. Но сейчас в моде не просто писать или покупать портреты. Очень модно, когда художник на протяжении определенного времени ездит к заказчику в дом, потому что создание семейного портрета, который пишется с натуры, пишется долго, сеансов за 20,– это целый ритуал. Стали очень ценить авторскую, оригинальную работу. Если она сделана на глазах у всей честной публики, это лучшее доказательство того, что произведение настоящее, авторское. Согласись, есть разница между ковром ручной работы и ковром, сотканным на машине? Так и здесь. Заказчики платят и хотят знать, за что именно они отваливают немалые деньги.

– Ты шутишь? Что же я должен 20 дней потратить на один портрет? Я так не могу, – с вызовом заявил Самсонов.

– Вот поэтому тебя и не зову. Знаешь ли, мои клиенты, возможно, не сильны в искусстве, зато очень хорошо разбираются в современных компьютерных технологиях и прекрасно понимают, как можно ускорить процесс создания картины, применяя эти технологии. Однако у себя дома они хотят видеть картины, выполненные традиционным способом. Собственно, только такие картины и имеют цену. Знаешь, сейчас в моде аристократизм, антиквариат, и современные работы, по мнению заказчиков, не должны выглядеть как репродукции на фоне подлинников. Мне кажется, они правы. Я придерживаюсь того же мнения.

– Ты что? Обвиняешь меня в фальсификации? – несколько наигранно возмутился Самсонов.

– Я ни в чем тебя не обвиняю. Просто объясняю правила нынешнего рынка. Не более того.

– Понятно, – сухо сказал Самсонов и посмотрел на часы. – Извините, нам надо сегодня успеть заехать еще в одно место, так что не будем больше занимать ваше время. Спасибо за прекрасный ужин. Все было великолепно.

Ничего не понимающая Яна, увидев неожиданно заторопившегося Самсонова, тоже встала и начала благодарить за чудесный вечер.

В машине она с недоумением спросила, почему они вдруг так неожиданно сорвались с места, куда это он так торопится.

Микис буркнул что-то нечленораздельное и погрузился в свои размышления. Яна поняла, что лучше сейчас его не трогать, и затихла. Всю дорогу они молчали, только уже дома Самсонов немного оттаял, выбросив из головы неприятный разговор с Шапошниковым, который очень его задел, и притянул Яну к себе. Рядом с ней было тепло, спокойно и уютно. Непонятно откуда возникло чувство защищенности, которое обычно излучала мама. В конце концов, подумал Микис, это еще не конец света и Петя не единственный, кто может помочь с заказами. Клиентов пока хватает, а потом можно подумать и о смене бизнеса.

«Серая мышь» начинает действовать…

Нет ничего страшнее женщины, чье самолюбие ущемлено. Самые страшные враги выкристаллизовываются из бывших друзей. В одночасье Микис приобрел страшного врага в лице своего секретаря Ирины.

Хлопнув дверью в доме Самсонова, она поставила точку на прежней жизни. Подвела итог многолетней службе во славу великого имени. Своим поступком он снял с нее все обязательства. Растоптав ее чувства, вычеркнув ее из своей жизни, Самсонов дал ей полную свободу действий. Как он мог забыть то, что она для него сделала? Как он мог так ее обесценить?

Эти вопросы постоянно крутились в голове секретарши. Она постепенно привыкала к мысли о его предательстве. Нелегко признать, что теперь и она оказалась на месте тех женщин, которых Самсонов когда-то предал ради нее. В конце концов все возвращается. Не хочешь попасть в неприятную ситуацию, не ставь в нее других. Однако Ирина никогда не задумывалась над этим. Вот уже пять лет она жила жизнью Самсонова, абсолютно растворившись в ней. В своем собственном доме будто отбывала повинность: как зомби, выполняла домашние обязанности, следила за детьми, что-то отвечала мужу, но каждую секунду мысленно была с Самсоновым, только он полностью владел ее чувствами.

Со временем Ирина поняла, что он давно уже не работает как художник. Во всяком случае на ее памяти такого не случалось. Правда, были какие-то мастерские в разных концах города, но в них никого не допускали. Когда переехали в особняк на Успенском шоссе, во дворе дома Микис обустроил мастерскую, но бывал там крайне редко. В основном, она служила как складское помещение для бесчисленных альбомов, календарей и книг, которые на деньги спонсоров этот модный художник регулярно выпускал для поддержки своего имиджа.

Попав к нему на работу, Ирина впервые почувствовала себя женщиной. Самсонов был всегда внимателен, любезен, предупредителен, вовремя говорил ласковое слово. Она даже не заметила, как стала его любовницей. Это было логическим и оправданным итогом их привыкания и обоюдного притирания друг к другу. Конечно, эти отношения имели и обратную сторону медали: Ира стала безумно ревновать ко всем его бесконечным дамам. Однако со временем выработала собственную тактику и сумела стать основной и самой необходимой. Фактически она была женой Микиса: вела все его домашние дела, ревностно охраняла секреты художника. Потенциально опасных барышень, которые могли бы претендовать на ее место или оказывали слишком большое влияние на Самсонова, умело выводила из круга его общения. Не соединяла, когда дамы звонили по телефону или не дозванивалась к ним, когда он просил об этом. Как у секретаря в руках Ирины было достаточно механизмов, чтобы Микис попал в абсолютную зависимость от нее. Ира вела все необходимые переговоры, была предельно любезна с нужными людьми и отсекала всевозможных просителей, обращавшихся за материальной поддержкой или с просьбой составить протекцию. Все «негры» Самсонова имели дело только с ней, не беспокоя мэтра своими претензиями, не имея возможности наблюдать уровень его благосостояния, поскольку работы привозили к ней домой и расплачивалась с ними тоже она.

Именно Ира встала китайской стеной между Микисом и Леной Макеевой. Последняя целых две недели тщетно пыталась поговорить со знаменитостью по телефону, но всегда находились какие-то причины, в силу которых художник не мог даже подойти к трубке. Ира просила позвонить чуть позже, через час, завтра, через три дня… Так повторялось довольно долго. За время этих телефонных переговоров секретарь умело выведала у Лены, кто она такая, для чего звонит и зачем хочет встретиться. Постепенно картина прояснилась, и стали вырисовываться возможные последствия этой встречи. Привыкшая разрешать многие проблемы и щекотливые вопросы, Ирина и здесь взяла бразды правления в свои руки, о чем теперь очень сожалела. История с Яной совершенно выбила ее из колеи.

Однако сдаваться Ира не собиралась и на полпути к своему дому уже придумала окончательный план действий, но решила не торопиться, успокоиться и активные действия предпринимать на свежую голову, взвесив наутро все «за» и «против». Приехав домой, она и виду не показала, что на работе что-то произошло, а вечером позвонила Анжеле и рассказала о событиях в доме Самсонова Анжела отреагировала совершенно спокойно, сказав:

– Да сколько таких барышень уже было на нашем веку. И безумная любовь, и даже дети, а потом – где эти барышни? Без нас он как без рук, мы все дела его ведем, а новые люди еще не известно как себя проявят.

Не беспокойся. Без работы не останешься, – подвела итог Анжела, явно недооценивая ситуацию.

– Легко так рассуждать.

Ира не могла рассказать всего, что творилось на душе. Она же не просто секретарем работала, ей казалось, она была для Самсонова всем, а на самом деле он только делал вид, что любит и ценит, сам же использовал ее, как и остальных.

Однако в отличие от всех остальных Ирина прощать ничего не собиралась. Она умела рассчитывать ходы на десять тактов вперед, не ломилась в открытую дверь, а постепенно выстраивала цепь событий, которые всегда приводили к желаемому результату.

Ира не торопилась. Время шло… Отношения влюбленной парочки счастливо развивались. Микис даже решил купить девушке квартиру, чтобы она чувствовала себя уверенно в этой жизни, хотя предполагалось, что жить Яна будет с ним на Рублевке. Она оказалась девушкой практичной, а посему решила не терять времени даром и срочно полетела в свою Пензу выписываться, чтобы, вернувшись, тотчас прописаться в новой московской квартире. Правда, она и предположить не могла, что за время ее отсутствия на Самсонова свалятся такие события. Впрочем, на покупке квартиры они никоим образом не отразились, и в аэропорт Микис ехал уже с ключами от новой квартиры, которую знакомый риэлтор оформил за один день. Все переговоры проходили через Ирину, что доводило ее до температуры кипения. Однако внешне она была абсолютно спокойна и очень любезно напомнила Микису, что в аэропорту ему нужно быть не позднее 20. 00, а то девушка будет ждать и нервничать.

По утрам Ирина уже не просыпалась с щемящей тоской в груди и ощущением безысходности. Изо дня в день она приводила в действие свой план мести. Сегодня пришло время выбить самое сильное звено в защите Самсонова. Ира достала из сумочки сотовый и решительно позвонила.

После недолгого ожидания послышался голос Марины Плесовой.

Марина была очень удивлена, увидев на определителе мобильника фамилию Ирины. Отношения с ней и так довольно сложные, а в последнее время вообще почти прекратились. Случалось даже, что секретарь Микиса намеренно не сообщала о звонках Марины.

Было понятно, что только сверхъестественное событие заставило явного недруга позвонить, и после довольно сухого приветствия Плесова заняла выжидательную позицию. Ирина явно не знала с чего начать, но потом решила не мудрствовать и просто выложить всю информацию как есть.

– Мариночка, между нами в последнее время сложились весьма прохладные отношения, но тем не менее я решила позвонить вам. Наверняка вы, как всегда, принимаете горячее участие в проблемах Микиса, а потому хочу предупредить, чтобы вы не оказались в глупом положении, – говорила Ира, не давая оппоненту прервать себя и вставить хоть слово. – Дело в том, что Самсонов объявил сегодня, что решил жениться. Встретил на днях девушку прямо на улице, и что-то с ним случилось такое, чего никогда не происходило.

– Ну и прекрасно, – сказала Марина, не зная как реагировать на услышанное.

– Прекрасного мало, – не давая сбить себя с намеченного плана разговора, продолжала Ира. – У него сейчас проблемы, и очень большие. Пытаясь прикрыть свои авантюры, он непременно будет стараться всячески использовать ваши связи, чтобы кто-то не задумал ворошить его прошлое. Вы – вечная охранная грамота Самсонова, а ведь он просто использует вас, морочит голову, а сам живет в свое удовольствие.

У него сейчас любовь, мечты о новой жизни, в которой вам места не будет. Словом, информацию я сообщила, а вы уж сами решайте, как вам поступить. В ближайшее время до вас дойдут некоторые нелицеприятные подробности. Будьте к ним готовы и подумайте, стоит ли этот человек того, чтобы выгораживать его за счет своей репутации, – протараторила Ирина и, даже не попрощавшись, прекратила разговор.

Марина растерянно смотрела на мобильник, из которого доносились короткие гудки. Возможно, секретарша опять интригует, но, судя по ее решительному тону и нежеланию ничего обсуждать, именно все так и было, да и интуиция подсказывала, что Ирина говорила правду. Несомненно, это был поступок глубоко оскорбленной женщины, и звонила она не для того, чтобы досадить Марине, а чтобы выбить почву из-под ног у Микиса. Если это правда и события повернулись таким неожиданным образом, то она, Марина, не хочет в них участвовать. Стать посмешищем и служить пищей для досужих сплетен? Увольте!

Немного подумав, Марина позвонила Саше Алябьевой и поинтересовалась, вызывали ли ее для дачи показаний. Та ответила, что Маринину просьбу постаралась выполнить, во всяком случае о письме Лены Макеевой не упомянула.

– В связи с этим вы, наверное, чувствовали себя там не очень уверенно? – участливо спросила Марина.

– Да уж, казалась себе настоящей преступницей, непонятно зачем скрывающей от следствия важные детали, – проворчала в ответ Саша, подумав про себя, что знакомство с Самсоновым навечно гарантирует ей отрицательные эмоции.

– Я очень жалею, что попросила вас об этом, – заявила Марина неожиданно. – Если вы по-прежнему считаете необходимым, то можете отдать следователям письмо Лены Макеевой. В конце концов произошло убийство, и решать проблемы живых за счет и без того пострадавшего человека низко и возмутительно.

– Ушам своим не верю. Наконец-то! Что же такое произошло? Отчего вы так резко поменяли свои позиции? – искренне удивилась Саша.

– Ничего особенного не произошло. Просто я хочу отойти в сторону, не желаю и не буду служить прикрытием или отвлекающим маневром. Каждый сам должен отвечать за свои поступки. В этой жизни все возвращается – и плохое и хорошее. Если Микис ни в чем не виноват, и все его оговаривают, то он сумеет найти способ доказать невиновность безо всякой посторонней помощи.

– Наверняка Самсонов выкинул какой-нибудь очередной фортель? – стала допытываться журналистка.

– Да ничего нового. Все как обычно. Хорош со всеми и для всех, чтобы от этих всех получить свои дивиденды. Я устала. Надо же когда-то поставить точку. Видимо, момент настал.

– Ну что ж, замечательно. Мужчины должны закаляться, а если их постоянно защищать и помогать им, они становятся инфантильными. Сердобольность русских женщин привела к вырождению мужских особей, – ответила Саша для того, чтобы хоть что-то сказать, не очень веря в твердость Марининого решения. Та, узнавая об увлечениях Самсонова, нередко реагировала подобным образом, однако по прошествии некоторого времени он довольно ловко налаживал с ней отношения. Правда, прежде Марина не принимала таких жестких решений, не сходила с ранее намеченного пути.

– Мы сейчас не будем теоретизировать на эту тему. Может, имеет смысл сегодня же подъехать к Власову и передать письмо Макеевой. Мол, только что прочла и поняла, что это может помочь следствию. Лучше не откладывать, а сделать это прямо сейчас.

– Хорошо, сейчас же позвоню Власову и отдам письмо. Если что-нибудь узнаю – сразу свяжусь с сами, – не скрывая удивления, сказала Саша.

– Жду. Значит, на связи. Пока-пока, – заторопилась Марина и повесила трубку.

– Пока-пока, – еле успела проговорить Алябьева и тут же стала разыскивать телефон милиции. Сделать это было довольно сложно, поскольку номера телефонов записывались на всяких клочках бумаги и могли оказаться где угодно (так же как и визитки). Вроде бы все под рукой, все самое необходимое рядом, а найти невозможно.

Наконец откопав нужный номер, она позвонила.

– Анатолий Матвеевич, я прочитала записи, которые мне оставила Макеева. Вспомнила о них после нашего с вами разговора. Думаю, вам тоже будет интересно с ними ознакомиться, – выпалила Саша.

– Прекрасно, когда сможете подъехать?

– Буду в течение часа.

– Жду, – коротко ответил капитан.

У Александры просто камень с души свалился. Она думала, что следователь будет укорять ее и выяснять, почему сразу не сообщила о письме, а все разрешилось очень спокойно.

– Да, Александра Николаевна, не могли бы вы мне подсказать номер телефона Шапошникова? – спохватился в последний момент Власов.

– Легко, – сразу отреагировала Алябьева. Этот номер она помнила наизусть, поскольку с Петей общалась часто.

По дороге домой Саша все же решила предупредить Шапошникова, что ему будут звонить из милициии, и она, как законопослушная гражданка, была вынуждена дать номер.

Шапошников терпеливо выслушал объяснения Алябьевой и удивленно сказал:

– Странно, некоторое время назад Микис заезжал ко мне и даже словом не обмолвился, что к нему приходила Лена Макеева.

– А я думала, вы сейчас не очень контачите, – в свою очередь удивилась Саша.

– Правильно думала. Но пару недель назад он позвонил мне, причем сам, не через секретаря, как любил делать в последнее время. Был такой радостный, возбужденный. Вечером договорились встретиться. Приехал с какой-то барышней. Мы с Анькой поначалу не обратили на нее внимания, думали, очередная фефела. Однако Микис вел себя с ней не так, как со всеми, и сообщил, что женится на ней. Во всяком случае для начала собирается ее окрестить. Была Яной, станет Дашей. На другие темы – ни слова. Только завел разговор, почему не делюсь с ним заказчиками.

– А ты объяснил, почему?

– Объяснил, но он почему-то обиделся и уехал со своей будущей Дашей. С тех пор больше не объявлялся.

– Интересно все развивается, нарочно не придумаешь, – проговорила Саша.—

После визита в милицию созвонимся, поделимся впечатлениями… До связи.

Теперь все начинало сходиться.

«Видимо, Марине каким-то образом стало известно о скоропостижной страсти Самсонова, – размышляя про себя, наконец-то поняла суть происходящих событий Саша. – Это и стало последней каплей, переполнившей чашу ее терпения».

Да-а… Сложная теперь у Микиса Захаровича ситуация складывается. К большим начальникам он обратиться не может: там ему Гнилов подпортил контакты. А тут и Марина вдруг в сторону отошла.

Масленников дает показания

Алябьева подъезжала к отделению милиции. Обилие автомобильных пробок давало возможность не только пообщаться по телефону, но и поразмыслить о событиях последних дней. У Саши возникло странное чувство, будто она уже была участницей этих событий и четко знает сценарий, по которому они развиваются. Увидела встречу Шапошниковых с Самсоновым, вплоть до того, как они сидели, какое было освещение, кто во что был одет. Представила себе, как новую пассию художника крестят в Дашу и кто при этом присутствует, потом увидела Самсонова в аэропорту…

Тут пробка двинулась с места, живые картинки моментально исчезли, и через десять минут Алябьева была в милиции. Власов не стал ее долго задерживать, безо всяких комментариев взял письмо, поблагодарил, и они расстались.

Такая оперативность капитана была продиктована многими причинами. Во-первых, он не хотел долго выяснять, почему Алябьева сразу не отдала письмо, во-вторых, с утра у него были запланированы встречи. Вот-вот должен был подъехать Викентий Масленников, затем Шапошников и новый для Власова персонаж – секретарь Самсонова, Ирина.

Интуиция подсказывала капитану, что в события включилась новая движущая сила, которая в мгновение ока раскрутит этот запутанный клубок и приведет наконец к решению кроссворда с убийством Елены Макеевой.

До прихода Масленникова Анатолий Матвеевич успел прочитать письмо Макеевой. Ровно в два часа дня в дверь постучали, и вошел Викентий Масленников, автор «Букета одуванчиков». С первого взгляда этого человека можно было отнести к разряду художников. Типичная борода, длинные волосы, замызганные джинсы, черный свитер, видавшая виды куртка-пуховик. Вид довольно не ухоженный. В руках он терзал черную вязаную шапочку, окрещенную в народе «пидеркой».

Масленников был растерян и напуган. Не мог поверить, что Лены больше нет. Единственно близкого ему человека. Он очень тяжело переживал эту потерю. Спросил, когда Лену можно похоронить? До него этот вопрос никому не пришел в голову. Узнав, что через два дня, тут же сказал, что все сделает и возьмет на себя все хлопоты и расходы, связанные с похоронами. Очевидно, ему необходимо было занять себя активной деятельностью, чтобы не оставаться один на один с этой смертью и своим полным одиночеством. Викентий с абсолютной точностью повторил письмо Лены Макеевой об истории их отношений с Самсоновым. Во время своего рассказа он, видимо, вспоминал какие-то неприятные для себя моменты, и лицо его искажала боль.

– Не могу простить себе, что подстрекал Лену выяснить с ним отношения и потребовать денег. Я просто не знал, как помочь, ведь она жутко нуждалась и не могла найти сил, чтобы исправить ситуацию.

– А чем она зарабатывала на жизнь? – спросил Анатолий.

– Да так, какую-то косметику продавала…. Случайные заработки… Я помогал, когда мог, или мужчины, которые у нее изредка появлялись. Она даже хотела продать свою квартиру, купить меньшую, а на разницу жить.

– Как вы думаете, почему Макеева раньше не потребовала от Самсонова того, зачем пришла через десять лет?

– Не поверите. Лена ведь любила его до последнего своего дня. Поначалу ждала, что сам придет, потом не хотела, чтобы тот видел, как она опускается на дно. Даже когда Самсонов случайно зашел года два назад, Лена буквально вытолкала его за дверь, а потом целый месяц рыдала, зачем это сделала. Женщины хлопают дверью, уходят или выгоняют мужчин, а сами ждут, чтобы те за ними бежали, останавливали, уговаривали. Самсонов тогда ушел навсегда. Она же продолжила свой путь вниз. Когда дошла до последней точки, когда исчезла последняя надежда на то, что он все-таки вспомнит о ней, Лене стало все безразлично. Тогда-то она и пошла к Самсонову выяснить отношения. А подтолкнула ее только что вышедшая книга художника «Секреты успеха». Для Лены было очень важно, как он о ней вспоминает, оставила ли она хоть какой-то след в его жизни. Женщин понять невозможно, – тяжело вздохнув, констатировал Вика.

– Это точно. Непостижимые создания и непредсказуемые поступки, – согласился Власов, подумав при этом, что особенно это ощутимо в деле, где задействовано столько женщин. У каждой куча своих тараканов и подводных течений, к тому же любую из них можно подозревать.

В этот момент в комнату зашел стажер Щукин, которому было поручено выяснить все о современных технологиях создания картин.

– Викентий Арнольдович, а как часто обращался к вам Самсонов с заказами? – поинтересовался капитан Власов.

– Постоянно. Я все время выполнял для него различные работы.

– А поточнее, какие именно?

– Делал основы портретов.

– Это на аппарате в музее Российской авиации? – живо спросил Вася Щукин, видимо, накопавший какую-то интересную информацию.

– Да нет, как раз после этого. Я раскрашивал.

– Вы о чем говорите? – ничего не понимая, спросил Власов.

– Да я выяснил, что в музее Российской авиации есть художественная студия, которая лет десять назад закупила потрясающий аппарат. Он с любого слайда или фотографии выводит изображение на полотно. Размер по желанию. Изображение выводится черно-белое, практически контур, а ты потом сиди и раскрашивай. Абсолютное впечатление живописного произведения. Оказывается, сейчас так многие художники работают.

– Все правильно, действительно многие. Однако они не так известны, поэтому раскрашивают сами, а Самсонову некогда. Правда, подготовительную работу он делает всегда сам: ездит к фотографу, который готовит слайды, в музей, где с этого слайда изображение выводят на винил, и только потом привозит заготовку ко мне, а я за два-три дня раскрашиваю ее.

– Отлично, и вот эта вся «беда» продается за тысячи долларов? – не удержался Власов.

– Ну, если люди ничего не понимают в живописи, имеют деньги и платят, то почему бы ей и не продаваться? – резонно заметил Масленников.

– Вас это не возмущает?

– Я уже свое отвозмущался. Пытался взбунтоваться, а в результате заказ теперь получаю через третьи руки. Прежде всегда общался с Микисом напрямую, а теперь только через секретаря. Даже не знаю его нового адреса. Возмущаться глобально, сообщать покупателям, что они приобретают мусор, это совсем неперспективно. Они покупают то, что хотят. А хотят они произведение звезды «желтой прессы». Может быть, их дети, в крайнем случае внуки, всю эту «живопись» повыкидывают, а может, будут хранить в кладовке, как память о странном времени, чуть не сгубившем подлинное искусство.

– Получается, что Лена Макеева погибла зря? Что бы вы ни говорили тут про Самсонова, перед законом он чист, имеет над вами моральное преимущество, а такие как вы всегда в проигрыше с вашими разговорами о настоящем искусстве.

– А Лена не бунтовала, она просто сделала попытку жизнь свою изменить…

– Бунтовала, и вы это прекрасно знаете. А жизнь свою она могла улучшить только за счет шантажа, но для этого тоже надо иметь характер.

– Да, мы слабые, а потому и маленькие люди, – понуро согласился Вика.

– Ну так сделайте что-то, чтобы стать сильнее, – взорвался Власов.

– А что можно сделать? – удивился Масленников.

– Да потребуйте от меня созыва пресс-конференции, – буквально взвыл Власов, – на которой будут объявлены предварительные итоги следствия, выступите, обвините Самсонова в убийстве Макеевой. А дальше газеты будут следить за каждым нашим шагом, тогда наружу всплывут и копии, и подделки, и присвоение чужих работ – словом, все. По закону за это не судят. У нас и закон-то этот только с 92-го года вступил в силу, да и то в общих чертах. Просто знаем теперь, что есть такая интеллектуальная собственность, а вот как ее охранять, пока сказать трудно. Другой вопрос – общественное мнение. Оно, конечно, тоже достаточно инертно, но если сразу во всех газетах появятся публикации об одном и том же скандале, это может прозвучать, и, я думаю, будет достойным салютом в память Лены Макеевой.

– Достойным. Правда. Я должен потребовать? Значит, потребую, – ободрился Масленников и решительно посмотрел на своих собеседников.

– Вот и прекрасно. Думаю, эта пресс-конференция и будет заключительным аккордом в нашем деле.

– Можно ее назначить еще до похорон Лены? – спросил Вика, просто на глазах обретая решимость и твердость в голосе.

– Хорошо. Завтра и соберем. Василий, позвони в пресс-центр, пусть приглашают журналистов к двум часам дня на Петровку. Дозвонись Гнилову, чтобы тоже был. Плесовой и Алябьевой обязательно сообщи. Понятное дело, оповести Самсонова, он любит подобные мероприятия.

– Завтра в два, значит. А меня пропустят?

– Пропустят, там есть специальный зал для проведения подобных мероприятий. Василий, объясни человеку подробно, как и куда идти.

В это время зазвонил внутренний телефон, и Власову сообщили, что к нему пришла Ирина Куропятникова.

Сказав Василию, чтобы он сам порасспросил Шапошникова, если тот придет, Власов заспешил на встречу с секретарем известного художника.

«Черный» пиар

Ирина терпеливо ждала, когда капитан Власов наконец освободится и уделит ей время. Она была абсолютно спокойна, удивлялась самой себе, почему не испытывает ни малейшего волнения. Они прошли в свободный кабинет. Анатолий Матвеевич предложив сесть, удобно расположился за столом напротив:

– По телефону вы сказали, будто бы вам есть, что сообщить. Я вас слушаю.

– Да, есть. Хочу сообщить, что дала ложные показания, благодаря которым Микис Самсонов получил алиби. Но, к сожалению, дело обстояло не совсем так, как я рассказала вам при первой встрече. В тот день я впервые увидела шефа в 15.00. Именно на это время был назначен визит клиентов. Но до этого не видела его и не могу свидетельствовать, что он был в доме, тем более что у нас есть черный ход, через который можно пройти на второй этаж, минуя гостиную, и тем же путем выйти на улицу.

– Почему же вы сразу не сказали об этом? Ведь это в корне меняет ход дела, – испытующе глядя на Ирину, спросил Власов.

– Не подумала, что это может иметь принципиальное значение. К тому же вы спрашивали при моем работодателе, и у меня сработал рефлекс, что надо сказать, как должно быть в идеале. Поначалу я даже не вспомнила, что не видела Самсонова эти два часа. Как правило, в это время он бывает дома.

– А как пришла мысль, что это имеет принципиальное значение? Что натолкнуло? – допытывался капитан.

– Я слежу за ходом расследования, по прессе, конечно. Из нее узнала о времени, когда было совершено убийство, что нет никаких улик, никаких отпечатков пальцев, никаких мотивов. Зацепиться не за что.

– И вы решили дать нам зацепку?

– Расценивайте, как хотите, – твердо ответила Ирина.

– Кстати, завтра в пресс-центре на Петровке состоится пресс-конференция по делу об убийстве Макеевой, им очень интересуются журналисты. Вы ведь координируете время и распорядок дня Самсонова? Прошу, доведите, пожалуйста, эту информацию до его сведения. И сами приходите, если вам интересно.

– Непременно передам и сама приду.

Она спокойно подписала свои показания, любезно попрощалась и скрылась за дверью.

– Ну просто «мимолетное видение», – задумчиво произнес Власов, – но где логика? Зачем же Самсонову убивать Макееву? Во-первых, морально он ее давно уничтожил, во-вторых, именно это убийство серьезно подорвет его реноме, могут открыться давно скрываемые тайны. Однако алиби на момент убийства у Самсонова нет, а с этим фактом трудно спорить. Что ж, пусть будет пресс-конференция! Версия для журналистов имеется, а для знаменитостей – чем громче скандал, тем крепче слава.

Все в русле образа жизни подозреваемого, в вину которого сам капитан мало верил.

На работу Ирина, как всегда, опоздала, но Самсонов этого не заметил, поскольку еще спал. Секретарским взглядом она отметила следы возвращения Яны. В шкафу висело пальто, возле кресла валялись сапожки из крокодиловой кожи, на столике у камина два бокала с недопитым шампанским.

– Праздник жизни продолжается, – отметила про себя Ирина.

Она ушла в кабинет и не выходила оттуда. Посетители на этот день запланированы не были, приходилось отвечать только на телефонные звонки. Самсонов, как ни в чем ни бывало, мельком заглянул поприветствовать ее и тут же исчез. Она порадовалась, что не надо вступать в объяснения, составила график встреч на следующий день, где основным пунктом шла пресс-конференция на Петровке, и в семь часов вечера покинула дом Самсонова. Он же часа в три уехал с Яной обедать, потом намеревался заглянуть в магазины: выбрать мебель для ее новой квартиры, затем на какую-то тусовку.

Домой влюбленные вернулись поздно. Микис поднялся в кабинет, чтобы ознакомиться с графиком на следующий день.

Узнав о предстоящей пресс-конференции, пришел в неописуемую ярость. Тут же хотел позвонить Ирине и отчитать за то, что она днем не предупредила об этом мероприятии, но потом сдержался, вспомнив, что сам не захотел с ней общаться. Потом, немного поразмыслив, набрал номер мобильника Плесовой.

Его сразу насторожил тон Марины. Внимательно выслушав Микиса, она отвечала каким-то чужим голосом, если не безразличным, то немного отстраненным от его последних проблем. Марина – умная и дипломатичная – явно отошла в сторону, сказав, что все будет так, как должно быть. Что должно? Это как? Что имеется в виду? Неужели она оставит его одного в такой сложной ситуации?

– Думаю, тебе надо консультироваться с адвокатом, а не со мной, – посоветовала Марина.

– Зачем мне адвокат? – простонал Самсонов.

– Время такое, что сейчас во всем нужна юридическая поддержка хорошего специалиста. У тебя же есть адвокатша. Гюльчитай, что ли?

– Какая еще Гюльчитай?

– Ну не помню, как ее зовут. Она все замуж за тебя хотела и обещала решить проблему с Гниловым через суд. Вспомнил?

– Ну она и решила, только не через суд.

– Видишь, как славно! Значит, при такой толковости она и этот скандал сможет загасить.

– О чем ты говоришь? Она же полная идиотка! У нее один способ решать вопросы – обращаться к бандюкам. Ей нужно было какое-нибудь дело со мной, чтобы сделать себе имя.

– Славная у вас парочка подобралась. Хорошо, я, конечно, из любопытства приду на эту пресс-конференцию, но участвовать в ней не буду. Прости, я устала и хочу спать. Встретимся завтра.

Марина попрощалась и сразу повесила трубку. Нет, с ней явно что-то не так. Не из-за этой же придурошной адвокатессы, которая целый год не давала ему прохода и только сейчас отстала? Такой холодный тон, такой сарказм. Неужели Марина узнала про Яну? Откуда? Ну и ну! Шагу не успеешь сделать, а всем вокруг все уже известно и совсем не то, что надо.

Микис со злостью швырнул трубку в кресло, стоящее около стола, и пошел спать. Завтра – будь что будет. Удача не оставит его. Он же ее любимец, баловень судьбы, обрученный со славой. Они ему не изменят. Никогда!

На следующий день журналисты собрались на пресс-конференцию задолго до назначенного времени. Они давно уже атаковали пресс-центр, отлавливали Власова, но добыть интересную информацию не удавалось. Этот ажиотаж и подтолкнул капитана провести подобное мероприятие с участием заинтересованных лиц. Разговор Щукина с дизайнером Шапошниковым, рассказавшим о внезапном визите известного художника с новой барышней, окончательно убедил его в том, что убийство совершила женщина, но какая именно – еще предстояло решить. Сегодня же надо было дать пищу журналистам и, как не странно это звучит, восстановить некую справедливость. Не напрасно же погибла Лена Макеева, талантливый художник? Она тоже хотела добиться успеха в жизни и имела для этого все основания, но обстоятельства оказались сильнее нее. Пусть журналисты обнародуют эту информацию, пусть раскопают, за что она пострадала, расскажут историю ее жизни. Возможно, этот материал не будет иметь прямого отношения к делу, которое он ведет, но иначе правда никогда не всплывет наружу, а раз уж так сложилось, значит, пришло время для этой правды.

В конце концов, хоть кого-то должна заинтересовать обычная человеческая трагедия, а не скабрезная сплетня.

Власову было очень жаль убитую женщину, за которую даже и постоять некому. Ее лучший друг, этот Вика, совершенная размазня. Во всяком случае, Анатолий (будь он на его месте) набил бы Самсонову морду еще десять лет назад и делал бы это регулярно. Возможно, в этом случае страна не узнала бы своего героя, попсового художника, но, думается, это не великая потеря.

Странные люди эти женщины. Только и слышишь от них, что нет мужиков, перевелись все, а ведь сами культивируют негодяев. Все прощают им, жалеют, жертвуют всем, себя забывают. Вот и перевелись настоящие-то. Так вот, барышни, за что боролись, на то и напоролись.

С такими мыслями старший следователь Власов вошел в конференц-зал, в котором были забиты даже проходы. Таких переаншлагов на пресс-конференциях он на своей практике припомнить не мог. Капитан сообщил собравшимся, что поскольку не имел возможности уделить время каждому, чтобы ответить на все, интересующие журналистов вопросы, то собрал всех представителей прессы здесь.

Начало пресс-конференции задержали на 20 минут, все ждали Самсонова, но безуспешно. Власов решил начать, но все же тянул время, долго рассказывая, почему решили собраться, какой большой интерес вызывает это дело, какой резонанс имеет каждое слово. Призывал к тому, чтобы все журналисты подошли со вниманием и тщательностью при подготовке материалов для публикации, чтобы писали только о том, что доказуемо, не увлекались домыслами.

Самсонова все не было. Анатолий Матвеевич представил Викентия Масленникова и Гнилова, рассказал о ходе следствия, в котором практически нет улик, но много эмоций и трудно разобраться в мотивах. Сообщил, что есть письмо убитой, написанное незадолго до гибели. После этой небольшой преамбулы Власов предложил журналистам задавать вопросы. И плотину прорвало… Пресс-конференция длилась около трех часов, журналисты ни на минуту не выключали свои диктофоны. Достаточно подробными были сообщения Гнилова и Масленникова, необходимые комментарии дали приглашенные Власовым консультанты-искусствоведы, рассказавшие о тенденциях повсеместного использования компьютерных технологий, которые привели многих живописцев к абсолютной деградации.

На следующий день буквально во всех газетах появились обширные публикации. Писали о брэндомании, мистификациях и мифомании Самсонова. В общем, Власов оказался тем самым мальчиком из сказки про голого короля, а дальше прозрели все.

Самсонов на пресс-конференцию решил не ходить. Телефон молчал целый день. Не подавал он признаков жизни и на следующий день. Только Яна долгое время болтала с какой-то подругой по телефону, потом, сославшись на то, что ей необходимо съездить в город по делам, потому что у этой подруги что-то произошло и надо срочно с ней повидаться, уехала. Самсонов тупо смотрел по видику боевики, один за другим. Около восьми вечера он опомнился, что Яны до сих пор нет дома, что секретарь Ира не пришла на работу, не появились даже домработница с водителем. Такое совпадение показалось странным. Михаил гнал от себя дурные мысли, но интуитивно не включал ни радио, ни телевизор, не хотел никому звонить, надеясь, что телефон зазвонит сам. Однако все трубки упорно молчали.

К 23 часам он не выдержал и поднялся в кабинет. Самсонов почти не разбирался в компьютере. Лишь недавно научился включать его и подключаться к Интернету.

Веб-дизайнер обучал его целый месяц, как пользоваться Интернетом, потом, сказав в сердцах, что не будет больше «заморачиваться с таким несусветным ламером», каковым он считал Самсонова, поставил ему домашнюю страницу с поиском по всему миру. Нужно только вписать нужную фамилию, и вся информация будет найдена. Однако искать ничего не пришлось. Уже на домашней странице красовалась «горячая новость часа» с фотографией голого Самсонова, заснятого на каком-то конкурсе стриптизерок. Дальше шли заголовки…. «Самый громкий скандал», «Украденный талант», «Придумать можно все, даже талант», «Мыльный пиар», «Очередной обман неумелого капитализма», «Голые короли и капуста», «Насинг, или пустота» и все в таком духе.

Конечно, Микис предчувствовал, что когда-нибудь его пирамида рухнет, но не сегодня же. Он в момент понял, что его «великая любовь» Яна не вернется и почему никого из «дворни» не было целый день. Его все бросили, испугались, сбежали как крысы с тонущего корабля.

Самсонов почувствовал себя безмерно усталым и очень одиноким. Он так долго бежал, стараясь успеть, не разбирая средств, не обращая внимания на тех, кого сбивал с ног, отталкивал, бросал, предавал, использовал. Достиг всего и… остался ни с чем. Так добивался и всегда хранил верность самой прекрасной женщине на свете – СЛАВЕ. А она в одночасье взяла и отвернулась от него, и враз никого не осталось – ни друзей, ни женщин, НИ-КО-ГО, поскольку сам по себе он ни для кого не представлял интереса. К чему тут можно испытывать интерес? К кому? Где художник? Давно потерял самого себя и ничего настоящего в жизни не имеет.

Послесловие

С момента описанных событий прошло три года. Самсонов поменял бизнес, уехал в Новую Зеландию, где под влиянием матери одного из своих сыновей стал проповедовать буддистское учение. Языка он не знал, но Мадлен, благодаря тому что все сбережения Самсонов передал в фонд организации, в которую вступил, убедила Главного Учителя и Наставника, что в проповедях на русском есть особый смысл. Микис не искажает своим переводом то, что нисходит свыше. К тому же она всегда рядом с ним и может перевести на любой язык все Самсоновские откровения, привлекая все новых и новых людей, ждущих нового мессию. Им должен стать их общий сын Генрхард.

Из России Самсонова выпустили без проблем, поскольку дело об убийстве Елены Макеевой закрыли за недоказанностью состава преступления. Алиби Самсонова подтвердили охранники поселка, где он жил, сообщившие, что в день убийства художник выехал из поселка только к вечеру. Круг подозреваемых в ходе следствия сузился до одного человека.

Как и предполагал Власов, это была женщина, секретарь Самсонова Ирина Куропятникова. Впрочем, вначале убивать Елену она не собиралась. Приехала поговорить, объединить силы, чтобы отомстить единому врагу. Неожиданно, словно вспышкой, высветился очень четкий план мести. Пистолет, так доступно висевший в кобуре на спинке стула в квартире Макеевой, сыграл свою роковую роль. Сначала он неудачно выстрелил в Самсонова, потом попался на глаза ослепленной жаждой мести женщине, которая хладнокровно выстрелила в саму Лену. В считанные секунды Ирина сообразила, что это самый лучший способ уничтожить Микиса: мотивы у него есть, начнется расследование, а уж там…

Она попросила воды. Лена вышла из комнаты. Ирина достала пистолет из кобуры. Секретарша вынесла свой приговор, медленно выпила стакан воды и нажала на курок. Выстрела никто не слышал из-за грома отбойного молотка за окном. Невзрачную Ирину никто не видел, а если видели, так внимания не обратили. Она же, быстро придя в себя и осознав содеянное, не бросилась бежать сломя голову. Уничтожив отпечатки пальцев, вложила пистолет в руку убитой, на всякий случай носовым платком вытерла несуществующие (на улице было сухо) следы от туфель и выскользнула за дверь.

Приехав на работу с небольшим опозданием, она подбросила пулю в гостиную, где нашла ее почти месяц назад. Секретарша рассчитала верно: такая улика должна была вызвать подозрение в том, что у Самсонова есть мотив для убийства.

Когда эту версию Власов рассказывал Ирине Куропятниковой, она очень внимательно выслушала ее, а потом спокойно сказала:

– Вы это не докажете.

И тысячу раз была права. Доказательств не было. Власов это понимал с самого начала, но все же, как мог, защитил погибшую Лену. Ее смерть не была напрасной. Мыльный пузырь незаслуженной славы лопнул, и это было справедливо. Такое чувство восстановленной справедливости после завершения дел возникало очень редко. Как правило, с помощью адвокатов виновные легко уходили от уголовной ответственности. Здесь же обошлось без стереотипов.

Марина Плесова, будучи великой идеалисткой, тяжело пережила крушение Самсонова, но судьба быстро нашла ей утешение, подарив встречу с действительно интересным творческим человеком, за которого она вышла замуж.

Викентий Масленников стал сотрудничать с книжными издательствами и выбился в довольно известные, а главное, востребованные книжные графики.

Саша Алябьева ушла с «рабской» работы и стала писать сценарии для кино, а секретарь Ирина нашла работу у Святослава Гладьева. Говорят, служит ему верой и правдой.

Примечания

1

В советские времена только они имели право выставляться. – Прим. автора.

2

Проще говоря, «высокой кухни». – Прим. автора.

Content

Наташа Солей NOTHING: Почти детективная история одного знаменитого художника

Мина замедленного действия

Отступление на несколько лет назад

Ужин без свечей

Свидетель или подозреваемый?

История милого, наивного художника

Возможная версия

Самая неверная женщина?

Девочка с Тверской

Букет одуванчиков в ветреную погоду

Письмо Лены

Признание литературной рабыни

В гостях у Шапошниковых

«Серая мышь» начинает действовать…

Масленников дает показания

«Черный» пиар

Послесловие

Примечания