Лилиан Джексон Браун

Кот, который свихнулся на бананах

Посвящается Эрлу Беттингеру,

Мужу, который…

ВЫРАЖАЮ БЛАГОДАРНОСТЬ

Эрлу, моей законной половине, – засупружескую любовь, поддержку и помощь, оказукаемую сотней разных способов.

Моему секретарю и помошнику Ширли Бредли – за высокий профессионализм и преданность работе.

Моему редактору Натали Розенштайн – За веру в «Кота, который…» с самого начала работы над проектом.

Моему литературному агенту Бланш К. Грегори и её фирме за многолетнее и неизменно приятное сотрудничество.

Всем реально существующим Коко и Юм-Юм – за вдохновение, которым они дарили меня на протяжении целых пятидесяти лет.

УДК 82/89

ББК 84(7Сое) Б 87

LILIAN JACKSON BRAUN

The Cat Who Talked Turkey

The Cat Who Went Bananas

ПРОЛОГ

– Ни пуха ни пера, Фрэн, милая!

– Ни пуха ни пера, Олден!

– Ни пуха ни пера, Дерек! Успеха, старик!

В Пикаксе (городке в четырёхстах милях к северу от чего бы то ни было) давали премьеру, и актеры перед выходом на сцену обменивались традиционными пожеланиями. Театральный клуб подготовил спектакль по комедии Оскара Уайльда «Как важно быть серьёзным», иронизирующей над высшим светом.

Фрэн Броуди, дизайнер по интерьеру, играла Гвендолен. В главной мужской роли выступал Олден Уэйд, человек в городе новый. Ларри Ланспик, владелец универмага, оказался превосходным дворецким. А леди Брэкнелл, даму невероятно высокомерную, изображал Дерек Каттлбринк. Не то чтобы мужчина в женском платье был явлением из ряда вон выходящим, но выбор пал на Дерека, метрдотеля высококлассного ресторана, потому что он был шести футов восьми дюймов росту. Режиссёром выступала Кэрол Ланспик. За рецензию в газете отвечал Джим Квиллер.

ОДИН

Джим Квиллер вёл колонку в местной газете «Всякая всячина», а кроме того занимался ещё много чем. В прошлом репортер-криминалист, печатавшийся в газетах по всему континенту, он, получив в наследство огромное состояние Клингеншоенов, перебрался на север. Свалившееся на него богатство он употребил на создание благотворительного фонда, заявив, что, когда у него слишком много денег, ему становится не по себе. Фонд К., как его назвали, содействовал улучшению работы учебных и медицинских учреждений и вообще повышению качества жизни в Мускаунти и позволял Квиллеру свободно общаться с людьми, выслушивать их истории и обеспечивать уход и питание двум сиамским котам.

Они жили втроём в перестроенном яблочном амбаре на окраине Пикакса. Как-то сентябрьским утром Квиллер готовил своим питомцам завтрак, художественно раскладывая по двум мискам филе лосося и посыпая его тёртым рокфором (сиамцы, скажем прямо, были несколько избалованы). Они возлежали на барной стойке, свернувшись в два одинаковых меховых кома, и надзирали за приготовлением кушанья.

Это были Коко и Юм-Юм, хорошо известные читателям колонки «Из-под пера Квилла». Мальчик – гибкий, мускулистый котяра с чувством собственного достоинства. Девочка – миниатюрная кошечка с вкрадчивыми манерами и цепкими коготками.

У обоих шёрстка была бежевой с отчётливо проступавшими коричневыми подпалинами, глаза – голубые, как и присуще их породе. Оба имели обыкновение высказываться по любому поводу. Коко выражал своё мнение яростным «Йау!», Юм-Юм – сопрановым «Ня-ау!»

Как раз когда Квиллер ставил миски под кухонный стол, внимание Коко внезапно переключилось на нишу в противоположной стене, где висел телефон. Через секунду аппарат зазвонил.

Прежде чем успел прозвучать второй звонок, Квиллер уже говорил в трубку своё любезное: «С добрым утром».

– Какая у тебя быстрая реакция, Квилл! Вот это да! – отозвался хорошо поставленный голос Кэрол Ланспик.

– А у меня тут датчик установлен. Предупреждает заранее, что телефон вот-вот зазвонит. И даже отсеивает звонки: на какие стоит отвечать, а на какие нет. Чему обязан, Кэрол?

– Да вот хочу спросить, не напишешь ли несколько слов для программки к нашей новой постановке?

– Само собой. Кстати, у меня тоже возникла одна мысль, которую я хотел бы с тобой обсудить. Ты будешь сегодня с утра в магазине?

– С утра и до вечера! Как насчёт чашечки кофе и сдобной булочки? Скажем, в десять?

– Сегодня, увы, нет, – вздохнул он. – Я только что начал оздоровительный курс, и Диана предписала мне сесть на диету.

Ланспики были четвёртым поколением старожилов, обосновавшихся в Мускаунти ещё во времена первых поселенцев. Бабка Ларри Ланспика держала в округе лавку, где чем только не торговали: и керосином, и мануфактурой, и грошовыми леденцами. Отец Ларри открыл универсальный магазин на Мейн-стрит. Сам Ларри, обнаружив в себе актерский дар, отправился в Нью-Йорк, где даже имел кое-какой успех, но потом женился на актрисе, вернулся вместе с нею в Пикакс, чтобы продолжать семейное дело, и основал Театральный клуб. Дочь Ларри стала врачом, тем самым доктором, который прописал Квиллеру диету – побольше брокколи, поменьше кофе и один банан в день.

Оторвавшись от своих питомцев, Квиллер направился в город – в универмаг Ланспиков. От амбара туда вела грунтовая дорога, пересекавшая густой лесной массив и упиравшаяся в парк, где брала своё начало Мейн-стрит. По краям парка располагались две церкви, здание окружного суда, публичная библиотека и огромное каменное строение – в прошлом особняк Клингеншоенов. Теперь его использовали для театральных представлений и как главный штаб Театрального клуба. На север от него тянулся ряд каменных, построенных ещё в прошлом веке жилых домов, где теперь размещались строительные магазины и москательные лавки, офисы, а также заново отстроенная гостиница, принадлежащая клану Макинтош.

Девизом универмага Ланспиков, основанного без малого сто лет назад, служили слова: «Идеи – новомодные, обслуживание – старомодное».

Квиллер проследовал между стеклянными витринами, заполненными бижутерией, шарфами, сумочками, косметикой и блузками, в заднюю часть магазина, где находились служебные помещения. Он шёл, раскланиваясь с продавцам некоторые радостно его приветствовали:

– О, мистер Квиллер!

– Где ваш Коко, мистер К.?

Такой завидной популярностью он был обязан не только своей колонке, благотворительной деятельности и сиамским кошкам, но и великолепным усам цвета соли с перцем. В свои «за пятьдесят» он отличался отменным телосложением, хорошим ростом – шесть футов два дюйма, приятными манерами и проникновенным голосом. Но самым главным в его облике были именно усы. Колонку «Из-под пера Квилла» всегда украшала его фотография, сделанная в самом выгодном ракурсе.

Ланспики честно трудились у себя в офисе.

Если не считать поставленного голоса, ни в муже, ни в жене не было ничего актерского. Ничего, поражавшего глаз. А вот поди ж ты! – на сцене они умели изображать самых разных людей, как настоящие профи. В данный момент оба выглядели обыкновенными владельцами магазина в небольшом городке.

– Присаживайся, Квилл, – пригласил Ларри. – Полагаю, с пьесой ты давно знаком.

– Её читают ещё в колледже. Мы потом весь семестр разговаривали в стиле леди Брэкнелл. Тонкая штучка! Позвольте полюбопытствовать, с чего это вы решили поставить её в нашей, прошу прощения, дыре.

– В точку! – усмехнулся Ларри. – Это ты у неё спроси. Жены иногда врываются туда, куда мужья боятся ступить.

Кэрол одарила мужа иронической улыбкой и принялась объяснять:

– Раз в год наш клуб непременно ставит классическую пьесу, а мы с Ларри оба считаем Уайльда одним из самых остроумных драматургов. Два года назад локмастерская труппа сыграла «Как важно быть серьёзным» в Академии искусств. Высший класс! А тут Олден Уэйд, исполнитель роли Джека Уординга, переехал к нам в Пикакс и вступил в наш Театральный клуб. Олден невероятно талантлив и хорош собой!

– И что же подвигло его переехать в Мускаунти?

– Трагическая гибель жены, – печально сказала Кэрол. – Ему необходимо было сменить обстановку. Ну а мы от этого только выиграли. И судя по тому, что он продал там свою единственную собственность – конный завод, кажется, – похоже, он намерен задержаться в Пикаксе надолго.

– Этот парень так классно играет утонченного аристократа Джека Уординга, что заражает всю остальную труппу.

– А когда у нас возникла проблема с исполнителем роли Алджернона, – продолжала Кэрол, – никто не подходил на эту роль, Олден посоветовал пригласить Ронни Диксона, который играл Алджернона в Локмастере, и Ронни согласился нас выручить, хотя дорога туда и обратно – шестьдесят миль. И это на каждую репетицию! А он ни одной не пропустил.

– Чего не могу сказать о нашей братии, – вздохнул Ларри. – Теперь у нас на очереди следующий вопрос – наш зритель. Актёры с серьёзными лицами будут говорить возмутительные вещи. Как прореагирует публика? Я знаю десяток-другой тех, кто назовет это безобразием – и покинет зал.

– Большинство жителей Мускаунти ценит хорошую шутку, – добавила Кэрол, – но дойдёт ли она до них? Так вот, Квилл. не мог бы ты рассказать об Уайльде в программке?

– Само собой. И потому я здесь! Наша публика, как я мог заметить, кроме исполнителей, ничем не интересуется. Им куда интереснее болтать с соседом по ряду. И ничего из того, что нужно знать, чтобы получить удовольствие от пьесы, они так и не прочтут, пока не придут домой. Так вот какая мысль пришла мне в голову: во вторник, точнее – в этот вторник, я посвящу свою колонку разбору стиля Оскара Уайльда.

– Я обеими руками «за»! – вскричала Кэрол. – Твою колонку читает весь Мускаунти, и у тебя есть дар говорить о сложных вещах простым языком.

– Верно! – подтвердил Ларри. – Наши люди не лишены чувства юмора; всё дело в том, чтобы настроить их на нужную волну. Дай Квиллу распечатку пьесы, Кэрол.

На этом совещание закончилось, и Кэрол пошла проводить Квиллера до дверей, а Ларри погрузился в свою канцелярию.

– Что, Полли очень переживает из-за перехода на новую работу? – спросила Кэрол.

– Ей жаль оставлять библиотеку, которой она отдала двадцать с лишним лет, но и перспектива управлять книжным магазином весьма заманчива. Кстати, ты не могла бы предложить что-нибудь, чтобы сделать ей подарок? Только бижутерии у Полли предостаточно.

– Мы ждём партию элегантных кашемировых платьев, включая несколько цвета перванш. Как раз тот оттенок, который любит Полли.

Попадая на Мейн-стрит, Квиллер домой не спешил. Всякий раз ему что-то требовалось – то купить зубную щетку в аптеке, то познакомиться с новой коллекцией галстуков в бутике «Всё для мужчин» На этот раз любопытство толкнуло его в сторону Ореховой улицы – бросить взгляд на новый книжный магазин, который открывали на средства Клингеншоеновского фонда.

Ещё раньше на той же улице Фонд К. приобрёл пустырь, который давно уже был бельмом на глазу у добропорядочных жителей Пикакса. Очистив его от зарослей бурьяна и от развалин брошенных построек, там разбили парк и возвели жилой комплекс с однокомнатными квартирами, которые сдавались студентам, подрабатывающим в магазинах и офисах. Назвали этот квартал Уинстон-парк. С появлением книжного магазина весь район вокруг – в основном коммерческий – обретал новое, посвежевшее лицо.

Вторничную колонку Квиллер написал в своём излюбленном стиле.

Приготовьтесь, друзья! Премьера обещает массу сюрпризов. Комедия «Как важно быть серьёзным» считается шедевром Оскара Уайльда, драматурга и острослова девятнадцатого века.

«Как важно быть серьёзным» – комедия нравов, пародия на лондонское высшее общество. По мнению режиссёра постановки, Кэрол Ланспик, пьесы Уайльда требуют особенного, утончённого стиля исполнения, и уж конечно, не реалистического. Самомнению, с которым преподносят себя герои пьесы, соответствуют их высокопарные изречения. Например:

«Похоже, одного из родителей ещё можно рассматривать как несчастье, но потерять обоих – это похоже на небрежность».

Фабула – более чем странная, вернее – сплошной дурдом. Молодой человек, ещё не женатый, придумывает себе беспутного братца по имени Эрнест, а другой – больного дядюшку по фамилии Бенбери. Зачем? А вот это вы узнаете, когда посмотрите пьесу.

Важное место в этой истории занимает сумка – нет, не дамская сумочка, а дорожная кладь, саквояж, достаточно вместительный, чтобы положить в него… что? Терпение, терпение. Всему своё время! Сами увидите.

Кроме того, там фигурируют сандвичи с огурцом. Молодой человек приглашает гостей на файв-о-клок – ну да, на чай, который англичане пьют между обедом и ужином, – а в качестве угощения собирается подать сандвичи с огурцом. Так вот, они такие вкусные, что он ещё до приезда гостей съедает их все до единого.

Я спросил Милдред Райкер, редактора кулинарного отдела, что такого особенного в сандвиче с огурцом. Вот её ответ: «Для приготовления классических сандвичей с огурцом возьмите хлеб, нарежьте его ломтиками, каждый ломтик намажьте с одной стороны маслом, распределив его равномерным слоем, затем положите сверху тонкий (не толще бумажного листа!) кружочек огурца и накройте сверху другим смазанным маслом ломтиком хлеба. Сандвичи с огурцом – объедение! Сами просятся в рот! Просто не удержаться!»

Многие парадоксы Оскара Уайльда и сегодня в ходу, например: «Тридцать пять – возраст расцвета. В лондонском обществе не счесть женщин самого высокого происхождения, которые остаются тридцатипятилетними по многу лет».

Каждый вечер в одиннадцать Квиллер завершал день телефонным разговором с Полли Дункан, главной женщиной в его жизни. На этот раз её голос звучал устало.

– Опять работала с утра и до ночи! – попенял ей Квиллер.

– Так ведь столько дел надо переделать, – вздохнула она. – Утро трачу на библиотеку, а потом часов семь-восемь уходит на книжный магазин.

– Отдыхать тоже надо. Сделай паузу – и сходим на премьеру. Уайльд тебе понравится.

– Я бы с радостью! Только премьера играется как раз в тот вечер, когда библиотечный совет устраивает для меня прощальный ужин!

– Н-да, банкет – дело серьёзное. Ничего, мы посмотрим спектакль в другой раз. Его будут играть три субботы подряд. Правда, на премьере мне будет тебя недоставать. И все станут о тебе спрашивать.

Потом поговорили о разных малозначащих мелочах, какими обмениваются близкие люди, которые уже долгие годы знают друг друга.

– Непременно выпей на ночь чашку какао, – посоветовал он под конец. – Я могу тебе завтра в чем-нибудь помочь?

– Да, – мгновенно откликнулась она. – Будь добр, привези Данди!

ДВА

Данди был котом ярко-рыжего цвета, названным в честь шотландского города, который славился изготовлением апельсинового джема. Ещё котенком его подарили книжному магазину в качестве талисмана. Предполагалось, что дружелюбный, общительный библиокот будет привлекать покупателей и повышать продажи. Его роскошная шерстка переливалась кремовыми и абрикосовыми полосами, а глаза были изумрудно-зелёными.

Ему выделили местечко в углу «служебки», экипировав спальной корзиной, подносиком для еды, миской с водой и «удобствами», как называла их Полли.

Квиллеру она объяснила: «Пусть понемногу обживается в новой для него обстановке, пока его окружают наши доброжелательные продавцы и ещё не нагрянули толпы покупателей».

Котёнка вырастила жена Кипа Мак-Дайармида, главного редактора «Локмастерского вестника» и Квиллерова доброго приятеля. Они частенько встречались за ланчем в локмастерском ресторане «Конь-огонь».

И на этот раз – в день эвакуации Данди, как позднее назвал это событие Квиллер в своём дневнике, – они договорились о свидании за ланчем.

По пути в Локмастер Квиллер предался воспоминаниям. Он вспомнил Уинстона – серого, цвета пыли кота с пушистым хвостом, главного борца с пылью в насквозь пропыленной букинистической лавке покойного Эддингтона Смита. Пикаксцы посещали её, чтобы поприветствовать Уинстона, а заодно за пару долларов покупали какую-нибудь подержанную книжицу. Большая часть Квиллеровой библиотеки – если не все её богатства! – приобретались в лавке Эдди Смита, пока пожар не уничтожил её дотла. Уинстон спасся и нашёл убежище на заросшем бурьяном пустыре, который теперь превратили в парк, носящий его имя. Полное имя кота было Уинстон Черчилль, но мало кто знал, что назвали его так в честь американского романиста, а британский премьер-министр тут вовсе ни при чём.

Не успели они усесться за столиком, как Кип выдал Квиллеру в своей обычной шутливой манере:

– Так-так, ребятушки, молодцы из захолустья. Опять принялись за свои прежние штучки-дрючки – охоту за нашими лучшими людьми? Мало того что сманили наших врачей, потом метеоролога, так теперь тащите к себе Олдена Уэйда!

Квиллер тоже за словом в карман не лез:

– Мы не виноваты, если у нас, в Пикаксе, живётся лучше.

– Вот как! – сыронизировал Кип. – Но если серьезно, с Олденом приключилась печальная история. Помнишь, в прошлом году от случайного выстрела погибла женщина? Это была жена Олдена! Дело так до сих пор и не закрыли. Олдена тогда окружили сочувствующие – скорбные голоса и лица. Потом неизвестно куда делся их сын, так что Олден продал свой дом и отправился на поиски нового места.

– Не могу его за это винить, – сказал Квиллер. – Я с ним ещё не пересекался, но слышал, что он вступил в Театральный клуб. Что ж, это поможет ему отвлечься от скорбных мыслей.

Подошла официантка, чтобы принять заказ, и поставила на середину столика вазу с единственным цветком – бутоном жёлтой розы.

– Это вам от хозяйки, – сказала она. – Бутону четыре дня.

– Передайте мисс Инглхарт: мы благодарим за честь, – торжественно произнес Кип.

Они сделали заказы, и Квиллер спросил:

– Позволь поинтересоваться, что символизирует этот жёлтый цветок?

– Как? Ты не знаешь? Вы в Мусканути совсем одичали! Такие дремучие, что я и не предполагал. Наблюдать за цветением розы – всеобщее наше увлечение. Раз в неделю каждый житель Локмастера покупает розу на длинном стебле, бутон, а потом день за днем наблюдает за тем, как он распускается.

– Ну и ну! Вы в Локмастере совсем уже того – даже больше, чем я предполагал, – вынес свой вердикт Квиллер. – Кто это придумал? Союз флористов? И какая тут преследуется цель? Что, созерцатели обмениваются впечатлениями в интернете? А самому усидчивому вручается приз?

– Обо всём этом Мойра знает лучше, чем я. Пойдешь забирать Данди – задашь ей свои вопросы.

Тут принесли сандвичи. Коронным блюдом в ресторане мисс Инглхарт было говяжье жаркое под французским соусом, и на некоторое время за столиком воцарилась тишина. Наконец Квилл прервал молчание.

– Как дела у твоей дочки в журколледже, Кип?

– Превосходно! Кэти там очень нравится! Ей сам бог велел быть журналистом. У неё это в генах. Нынче осенью её и Уэсли – это её дружок – должны были зачислить в университет штата. Только он куда-то делся. Дрянь дело! Они оба писали для школьной газеты и подрабатывали в «Вестнике». Он славный паренек. Высшие баллы, никаких вредных привычек. Я видел в нём будущего зятя. Полагал, что передам им обоим «Вестник», когда отойду от дел. Мой «Вестник», конечно, не «Вашингтон пост», но вполне уважаемая периферийная газета. Единственное, чего ей недостает, так это «Пера Квилла» Если бы ты согласился дублировать колонку у нас мы печатали бы её на первой полосе.

– В «Вестнике» она не сработает, – ответил Квиллер. – Мои колонки почти всегда строятся на местном материале и представляют интерес только для Мускаунти.

– Ну и что? – возразил редактор «Локмастерского вестника»: – Лиха беда начало! Между двумя нашими округами наладился бы здоровый контакт – и это вместо обоюдной заносчивости и подкусываний, которые нас разделяют. Выгода для обеих сторон. Ты подумай об этом, подумай! Заказать тебе десерт?

Мак-Дайармиды жили (примерно с 1940 года) в благоустроенном элитном квартале, застроенном двухэтажными виллами в колониальном стиле, с гаражами в уютных задних двориках. В Мускаунти ничего похожего не водилось. По дороге к Мак-Дайармидам Квиллеру вспомнилось замечание Полли: «Приготовься к встрече с новой Мойрой: она очень изменилась с тех пор, как отравила дочь в колледж и начала разводить кошек. С ролью жены и матери покончено».

Когда он прибыл, Мойра распахнула дверь и прокричала:

– Входи! Входи! Данди уже готов к отъезду вместе со всеми своими причиндалами. Он внизу, в кошатнике, прощается с сородичами. Посиди в гостиной, Квилл. Я сейчас подымусь с ним наверх, и ты сможешь познакомиться с ним до того, как отправишься в обратный путь.

Ещё некоторое время до Квиллера доносился её фальцет, горячо убеждавший в чём-то котовое сообщество.

Наконец она появилась в сопровождении красивого апельсинового кота-первогодка. Его отличала юношеская поджарость, зеленющие-презеленющие глаза и заносчивая походка. Он сразу направился к стулу Квиллера: его явно заинтересовали знаменитые усы.

– Он ещё никогда не видел усов; твои – первые, – сказала Мойра. – А вообще у него чудесный, общительный, бесстрашный нрав. Это твой дядя Квилл, – обратилась она к коту. – Он отвезёт тебя в книжный магазин, где ты будешь работать библиокотом на полной ставке.

– Передать что-нибудь Полли? – спросил Квиллер.

– Нет. Мы с ней держим регулярную связь по телефону. Я знаю, она очень нервничает. Мы тоже! Данди поедет в собственном контейнере и возьмёт туда с собой свою любимую цап-царапку – палочку для оттачивания когтей. Она завернута в зелёный коврик. Полли приготовила ему спальную корзинку. Ну а мы посылаем его личную подушечку.

Тут Данди вспрыгнул Квиллеру на колени и одарил его своей тряпичной куколкой, напрочь изжеванной и насквозь промокшей.

– Ну не душка ли? – умилилась Мойра. – Ведь он дает тебе Ребекку любимую свою забаву! Полли просила, чтобы мы отправили все его игрушки. У него есть старая зубная щетка, которую он нежно любит. Стиснет челюстями и шествует важно с этой ношей поперек пасти… Ну да что мы всё о нём. Поговорим о чем-нибудь другом, а Данди предоставим самому себе.

– О'кей, – согласился Квиллер. – Кстати, скажи мне, что у вас за новое поветрие – следить за тем, как распускается розовый бутон. Кип меня разыграл?

– Вовсе нет! Тебе непременно надо написать об этом в твоей колонке. Наблюдение за розой – простой домашний способ успокаивать нервы в наше неспокойное время террористов и киллеров.

– И ты тоже этим занимаешься?

– Обязательно. И Кип. Он считает, что созерцание распускающегося цветка помогает ему в решении многих проблем – прочищает мозги.

«Гм-м-м», – задумался Квиллер. – Экий мошенник, ни слова не сказал, что сам тоже наблюдает за цветением розы!» И как бы между прочим спросил Мойру:

– А Олден Уэйд… он тоже предаётся созерцанию? Как ты думаешь?

– Бедняга! Вот кому бы это, я уверена, помогло. В довершение ко всем бедам, когда его пасынок приехал на похороны, между ними – в доме, где лежала покойная! – произошла отвратительная сцена, и паренёк удрал, хлопнув дверью. С тех пор от него ни слуху ни духу. Кэти говорит, он с отчимом и раньше не ладил. Уэсли идеализировал своего родного отца и очень противился тому, чтобы его мамочка так быстро снова вышла замуж.

– Значит, – сказал Квиллер, – Олден женился на женщине старше себя.

– Да, но ей никто не давал её лет. Она занималась конным спортом и была в превосходной форме… Всё это, конечно, сугубо между нами.

– Конечно.

На обратном пути в Пикакс вместе с вполне довольным жизнью котом Квиллер свернул с шоссе и позвонил Полли в библиотеку. Ему сказали, что она ушла пораньше: в книжном магазине что-то стряслось.

Квиллер позвонил в магазин.

– Я забрал его! – доложил он. – Мы уже в Мускаунти, только что пересекли границу. Прибудем через двадцать восемь минут.

– Данди нервничает? – с беспокойством спросила Полли.

– Не больше, чем я. Кайфует у себя в контейнере, за всю дорогу даже голоса ни разу не подал. Не мяукнул! Не заурчал!

– Он будет превосходным библиокотом. Мойра упаковала что-нибудь из его вещей?

– Да. Подушку… и «цап-царапку» – и его личную зубную щётку. Ну, до скорого. Встречайте. Расстилай ковровую дорожку.

Новый книжный магазин был построен на месте сгоревшей лавки Эддингтона Смита, где тот продавал подержанные книги, занимался переплётным делом (в подсобке) и вёл беседы с Уинстоном Черчиллем, отдававшим предпочтение сардинам. Странный это был участок – длинный, узкий, вклинившийся между Книжной аллеей и Ореховой улицей, – промашка со стороны отцов-основателей, совершённая ими по причине и вследствие (если верить молве) приверженности рыбачьему пуншу.

Новое здание книжного магазина поневоле пришлось делать длинным и узким: задним фасадом оно выходило на Книжную аллею, имело автомобильные стоянки с обоих торцов и смотрело на парк, раскинувшийся по другую сторону Ореховой улицы. Снаружи дом отштукатурили, чтобы он не нарушал архитектурного ансамбля Пикакса, а для крыши выбрали красную черепицу, и прямо на серой штукатурке укрепили большие буквы:

СУНДУК ПИРАТА

Входная дверь, с витринами по бокам, находилась в самом центре здания. Вдоль стен тянулись стеллажи с книгами, а прямо против входа на полэтажа вниз спускалась широкая лестница, над которой висел настоящий пиратский сундук из морёного векового дуба, окованный железом. Он был захоронен на этом участке полтора столетия назад.

Когда Квиллер с кошачьим контейнером в руках вошёл в магазин, его персонал, облачённый в зелёные халаты, распаковывал книги и расставлял их по полкам, но при виде Квиллера все сгрудились в середине торгового зала, радостно приветствуя гостей:

– Вот он! Прибыл! Прибыл Данди!.. Ах, он душка! Ну не чудо ли!

– Не напугайте его! – остановила их Полли. – Отнеси Данди в служебку, и пусть он выйдет и погуляет, если захочет.

Полчаса спустя Данди был представлен обществу официально. Он ознакомился с обстановкой, перекусил, опробовал «удобства», а затем появился в торговом зале, крепко держа зубную щётку в зубах.

Поздно вечером, прежде чем Квиллер успел набрать номер Полли, она позвонила сама.

– Я сегодня лягу спать пораньше и отключу телефон. Не хочу, чтобы ты беспокоился.

Однажды она уже измотала себя так, что попала в больницу.

– А я действительно беспокоюсь, и очень. Тебе надо заканчивать с библиотекой. Тебя там ни за что не отпустят, если ты не уйдешь сама. И ещё. Выспись как следует.

– Обязательно, дорогой. Спасибо тебе!

ТРИ

– К нам едет ваш дядя Джордж, – объявил Квиллер сиамцам, расчёсывая их шелковистую шёрстку. – Извольте вести себя как следует. По всем правилам хорошего тона. Не лезьте в разговор с дурацкими вопросами.

Чем больше говоришь с кошками, тем они сообразительнее. Неважно, что говоришь; тут погоду делает тон – серьёзный, значительный.

«Дядя Джордж» было шутливым прозвищем молодого юриста Джорджа Бартера. Он приехал из Центра и стал компаньоном в престижной юридической фирме «Хасселрич», чтобы вести дела Квиллера по фонду Клингеншоенов. Представляя нового юриста, диктор местного радио оговорился: «Джордж Бриз… ох, извините, Джордж Бартер». Вот так, в который раз, радио поскользнулось на пустячке! А всё дело в том, что Джордж Бриз был местным шалопаем, человеком сомнительной репутации, патентованным чудилой без царя в голове. Ему приписывали такое мудрое высказывание: «На фиг мне учиться читать и писать, когда я за свои кровные и чтеца, и писца нанять могу».

После пресловутой дикторской оговорки весельчаки из кофеен потешались целую неделю, а юрист заказал новые визитные карточки, где он значился как «Дж. Аллен Бартер».

С тех пор в Мускаунти все звали его Алленом, хотя для Налогового управления и Управления социального страхования он оставался Джорджем, и не кем иным.

Деловые разговоры с Квиллером он вёл в яблочном амбаре. Барт, как называл его Квиллер, утверждал, что визит в амбар для него всё равно что глоток доброго вина – стимулирует.

Этот яблочный амбар, построенный не меньше века назад, представлял собой восьмиугольное здание в сорок футов высотой. Его фундамент из бутового камня и стены, обшитые деревом, были покрыты густым слоем патины и резко контрастировали с медовым оттенком деревянных балок внутри.

В то утро встреча началась с доклада Барта о состоянии финансовых и юридических дел Фонда К. – процедуры для Квиллера скучной и утомительной, хотя своё отношение к ней он тщательно скрывал.

Затем настала его очередь докладывать. «Сундук пирата» приобретает вид книжного магазина. На следующей неделе он будет готов к открытию, Библиокот доставлен и ведёт себя в нём как хозяин. Полли нашла себе помощницу – дипломированную специалистку по книготорговле. И от желающих поработать в магазине отбоя нет: многие почтут за счастье связать свою жизнь с «Сундуком пирата».

– Хотите верьте, хотите нет, – сказал Квиллер, – но на свете не перевелись ещё психи вроде меня, готовые из чистого удовольствия без конца возиться со словами, идеями и судьбами, заключёнными в твёрдые переплёты.

– Вот и напиши статью на эту тему, Квилл, – отозвался Барт.

– Уже написал. Как раз закончил перед твоим приходом. Этой статьей я отдаю дань уважения Эддингтону Смиту. Книги были его жизнью. И пусть от корки до корки он не прочёл ни одной, он работал с книгами, коллекционировал их, продавал, умел поговорить о них и привести их в порядок. – Квиллер замолчал, вспоминая сухонького человечка, его пыльную лавку и прокопчённое жилье позади неё, которое он делил с переплётным станком и набором инструментов, стойкий запах сардин и похлебки из моллюсков, треснутое зеркало над проржавевшей раковиной и пистолет на полочке под ним.

– Во всяком случае, – продолжал Квиллер, – волонтеры из кожи вон лезут; чтобы принять участие в работе Центра Эдди Смита в цокольном этаже. Они называют себя «сыновья Эдди Смита» и носят значок ЦЭС. Центр занимает половину нижнего этажа, а другая отдана под специальные мероприятия.

– Какого рода?

– Книжное обозрение, час детской книги. Литературный клуб и так далее. В городе появился новый человек, и его взяли на полставки, чтобы он всем этим заправлял. Его зовут Олден Уэйд, и он только что перебрался сюда из Локмастера: там от пули какого-то горе-охотника погибла его жена.

Барт припомнил этот случай:

– И виновника так и не нашли?

– Нет. А когда такое дело не доведено до конца горе переносить ещё тяжелее. Олден приехал сюда, чтобы как-то переключиться, забыться. Работа в книжном магазине и в Театральном клубе будет для него целительной. Вы увидите его, если пойдёте на спектакль по Оскару Уайльду.

– Мы уже взяли билеты на субботнюю премьеру.

– Кстати, Барт, мне думается, пора дать нашему Театру К. более выразительное название. – Квиллер говорил о гигантском кубе из бутового камня, бывшем особняке Клингеншоенов, выгоревшем внутри от пожара. Теперь его использовали под театральные постановки.

– Согласен. Бесцветное название, ничего не говорит ни уму, ни сердцу, – кивнул адвокат.

– На мой слух звучит так же пресно, как овсяные хлопья к завтраку или магазин канцелярских принадлежностей.

– А что бы ты предложил?

– Что-нибудь вроде «Мастерской искусств»; так же крупно и ярко, как вывески книжного магазина и гостиницы «Макинтош», Там можно устроить актерскую студию, проводить занятия по сценической речи и многое другое.

– А кто будет учить?

– Да тот же Олден, который играет в новой постановке главную роль.

– Это хорошо придумано, – одобрил идею Барт. – Буду твой проект продвигать.

Вряд ли дядя Джордж заметил, что всё это время, пока они обменивались мыслями, Коко не сводил с Квиллера глаз. Квиллер был согласен с Кристофером Смартом, поэтом восемнадцатого века, который утверждал, что кошки умеют каким-то образом внушать человеку нужную мысль, а не только напоминать о еде.

– Ну а пока просвети меня, что происходит в Уинстон-парке? Я видел там грузовики, но не могу сообразить, что они там делают.

Квиллер без особого энтузиазма принялся объяснять:

– Это идейка, давно вынашиваемая умниками из Чикаго. Поживем – увидим, насколько она приживётся в нашей глуши. Парк держится на трёх вещах: погода, уход, люди. Что до первого, у нас тут, как говорится, девять месяцев зима, остальное лето, так что фонтан в центре парка будет бездействовать примерно по полгода. Поэтому в качестве композиционного стержня предлагается антик – античная скульптура. А что она собой представляет, известно только Полли, но Полли о ней ничего не говорит, разве только что она высокая и вертикальная.

– Надеюсь, это не обнаженная фигура, – сказал Барт. – Боюсь, она не найдёт здесь понимания.

– Опять же, поживем – увидим. До торжественного открытия в присутствии СМИ она останется под брезентом.

А как вам постановление экспертов? Параграф два? Убрать из парка скамейки. Они, видите ли, притягивают к себе гуляк – праздношатающихся и любителей пикников, оставляющих вокруг них пивные банки и клочки обёрточной бумаги. Нет чтобы снести их в вечно переполненные урны!

– Гм-м-м, – глубокомысленно пробормотал адвокат.

– А параграф три? Заменить земляным покровом траву . Траву ведь нужно косить и сгребать шесть месяцев в году. И ещё. Заменить вечнозелёными растениями лиственные деревья , каковые большую часть года стоят без листьев, а осенью листопад создаёт тьму проблем.

– Н-да, – посочувствовал Барт. – А что слышно хорошего?

– Есть один проект. Мы раскручиваем его в газете, подаём как нечто новое и небывалое: Парк отдыха и знаний . Прогулочные дорожки петляют между вечнозелёными кустарниками и деревьями самых различных пород и видов – даже неизвестных местным дендрологам, – и на каждом табличка с его названием. В парке организуются экскурсии для школьников; проводятся разные конкурсы – с призами для победителей и фотографиями в газете.

– Надеюсь, эксперты знают, что делают, – сказал Барт. – До свиданья, киски!

– Йау, – ответил Коко. Ограниченность своего вокабуляра он восполнял разнообразием интонаций: доброжелательной, критической, извиняющейся, требовательной, возмущённой, тревожной.

Барт собрал свои бумаги и направился к двери, сопровождаемый двумя кошками, заинтересованными в скорейшем отбытии уходящего гостя. Им давно было пора закусить.

После ужина трое обитателей яблочного амбара сошлись для вечернего чтения. Стоило Квиллеру произнести: «Читать!» – и сиамцы мчались к нему во всю свою кошачью прыть. Юм-Юм – чтобы забраться к нему на колени, Коко – чтобы выбрать книгу. В роли библиокота он относился к своим обязанностям со всей ответственностью.

Три стены каминного куба покрывали стеллажи, которые до недавнего времени были тесно уставлены подержанными книгами, купленными у покойного Эддингтона Смита. Выбирая книгу, Коко обычно сначала с важным видом прохаживался взад-вперёд вдоль полок, затем, остановившись, окидывал их внимательным взглядом, принимал решение и, припав на секунду к полу, взлетал! Сильные задние лапы катапультировали его на нужную высоту – до семи футов от пола. И не было случая, чтобы он опустился не на то место, куда нацелился. Потрясающее чувство пространства! Вызывавшее у Квиллера, раба линейки и сантиметра, восторженное изумление.

Оказавшись на полке, Коко протискивался за книги и, обнюхав страницы, находил желаемое творение (читать названия на корешках ему не требовалось). Потыкав книгу носом, он сбрасывал её с полки. В идеале Квиллер, стоя внизу, должен был поймать её, и выбор для чтения был сделан.

В последнее время на стеллажах появились «прорехи»: сотня книг была передана в дар Центру Эддингтона Смита. Небольшая группа волонтеров занялась сбором пожертвований из частных библиотек. Дареными книгами комплектовали книжную лавку при ЦЭС, а выручка от продажи поступала в Литературный совет и шла на стипендии Эддингтона Смита.

В дар принимали не всякую книгу, а только ту, что соответствовала требованиям Центра. Поваренные книги с жирными пятнами на страницах или учебники по алгебре для восьмого класса не котировались.

Как только Центр Эддингтона Смита открылся Квиллер стал активное ним сотрудничать.

Посещение премьер в Театре К. было приятной традицией, которую и Полли, и Квиллер с удовольствием соблюдали. Однако новая работа поглотила Полли целиком, так что Квиллеру, к его великому сожалению, пришлось идти в театр одному. Впрочем, он не особенно расстроился: ему предстояло написать рецензию на спектакль, и в одиночестве он мог привести в порядок свои впечатления и придумать фразы похлеще.

В театр он намеренно прибыл в последний момент, провозившись с парковкой на стоянке для прессы. Публика уже заняла места и свет в зале потускнел, когда он шёл по проходу, добираясь до своего постоянного – для критика! – кресла в третьем ряду.

Зал на мгновение замер в ожидании, медленно поднялся занавес, и в бездыханной тишине Квиллер расслышал два приглушённых до шепота голоса, переговаривавшихся за его спиной.

– Это мистер К.

– Рецензию будет писать для газеты.

– Один пришёл.

– Где же его подруга?

– Может, они уже разбежались.

Декорации изображали шикарную холостяцкую квартиру в Лондоне девятнадцатого века. Вошёл дворецкий и медленно, с чисто английской чопорностью, двинулся по сцене, неся серебряный поднос, заполненный сандвичами с огурцом.

Голос в шестом ряду шепотом сообщил: «Хозяин торгового центра».

Когда появилась обаятельная Гвендолен, снова послышался шепот: «У неё папаша – шеф полиции».

Все сидящие поблизости возмущённо заерзали, а Квиллер решал про себя, как закрыть комментатору рот, не прибегая к насилию. Тут один из актёров произнес несколько слов мягким баритоном, и голос объявил:

– Он-он! Тот самый! У которого жену застрелили!

И в ответ в том же ряду прогудел разъяренный бас:

– Заткнись!

Шёпот прекратился. На сцене актёры как ни в чём не бывало продолжали вести диалог. Зал реагировал на остроумные реплики и забавных персонажей негромким смехом и радостным гулом. С особенным удовольствием зрители принимали леди Брэкнелл в шляпе Марии Стюарт, добавлявшей несколько дюймов к её и без того немалому росту.

В антракте Квиллер, разминая затекшие ноги, спустился в фойе, где у фонтанчика с водой ему встретились Комптоны. Лайд был школьным инспектором, Лайза, в прошлом учительница, уйдя на пенсию, возглавила команду волонтёров в Центре Эдди Смита.

Лайл просто кипел от гнева:

– Ну, что ты скажешь об этих троглодитах из шестого ряда? Неудивительно, что в Локмастере нас считают дикарями!

– Это Эрни Кемпл нас от них избавил, – подала голос Лайза. – Молодчина! У него хватило духу их одёрнуть. И Театральный клуб наш не сплоховал.

– Актёру нельзя отвлекаться на шум в зале, – сказал Квиллер. – Как-то я участвовал в пьесе Ноэла Коуарда «Частная жизнь», и из-за болвана, ржавшего в первом ряду, у актрисы – я играл с ней в паре – вдруг вышибло из памяти текст – напрочь! Я до сих пор помню, какой это был кошмар, а ведь тридцать лет прошло!

В фойе начал мигать свет, и Квиллер быстро добавил, обращаясь к Лайзе:

– Ты не могла бы встретиться со мной в книжном магазине? Я хочу взять у тебя интервью о работе ЦЭС.

– Завтра я буду там весь день.

Они вернулись в зрительный зал.

Сколько удовольствия получила бы от спектакля Полли! Надо признать, что некоторым образом это и его вина, что её тут нет. Дернуло его настоять, чтобы Фонд К. выделил деньги на строительство книжного магазина, где Полли займёт должность заведующей. Он сделал ей такое предложение потому, что ей разонравилось работать в библиотеке. Ей хотелось испытать себя на новом поприще, принять новый вызов Судьбы.

А ему теперь недостает их совместных обедов два-три раза в неделю, прогулок около озера или по берегу Иттибиттивасси, вечеров классической музыки в яблочном амбаре: аппаратура там первоклассная, акустика – сказочная. Ему вспомнилось, как однажды, ужиная в «Старой мельнице», они десять минут спорили о разнице в значении слов «тяжёлый» и «тяжкий» и даже отказались от десерта, поспешив домой, чтобы справиться в Большом толковом словаре. Только сразу не могли решить, куда домой к ней или к нему.

У неё было последнее издание, третье; у него – второе, которое он, скажем прямо, предпочитал. Третье он приобрёл, но его, объяснил он, утащили в свой угол сиамцы и пользуются им как «цап-царалкой» – точат о него когти.

Ничего, вскоре, утешал себя Квиллер, их жизнь с Полли вновь войдёт в нормальную колею. Он пошёл домой и съел целый брикет мороженого – шут с ней, с диетой!

ЧЕТЫРЕ

В субботу утром Квиллер направился в книжный магазин – взять интервью у Лайзы Комптон. Путь его лежал через небольшой лесок, входящий в его владения, по Мейн-стрит и вокруг почтового двора. В Пикаксе, где большинство предпочитало ездить и летать, а не ходить пешком, его оранжевую бейсболку знали все от мала до велика. Она обеспечивала ему безопасность – не только на улицах и дорогах, но и в лесу, где какая-нибудь зловредная сова могла вдруг принять его густую шевелюру за мех ниспосланной ей добычи.

Книжный магазин выходил тыльной стороной к почтовому пакгаузу, а лицевой смотрел на Ореховую улицу – величественное здание в сероватой штукатурке, оно хорошо смотрелось рядом со столетними каменными постройками старого Пикакса. Двустворчатые двери вели в вестибюль с огромной циновкой на пороге, необходимой в городе, который называют «пряжкой снегового пояса». Носившая на себе следы от ног многочисленных посетителей, эта циновка приветствовала их отнюдь не радушным: «Добро пожаловать в "Сундук пирата"!» и не вежливым: «Пожалуйста, вытирайте ноги», а требовательным: «Внимание! Не выпустите на улицу кота!»

Из тех же соображений было решено при оформлении интерьера использовать не ярко-зелёные, а угольно-серые тона, оттенявшие магические глаза библиокота, а ярко-зелёные халаты персонала уравновесили цветовую гамму. В данный момент все в магазине занимались своим книжным делом, только Полли нигде не было видно. То ли она последовала его совету и отсыпалась дома, то ли, не вняв его совету, отдавала себя библиотеке.

Обе догадки оказались неверны.

– Миссис Дункан ушла в парикмахерскую, – сообщили ему. – Миссис Комптон ждёт вас внизу.

В книжном магазине Пикакса понятие «внизу» не несло в себе ничего унизительного. Напротив, неторопливо спускаясь по широкой удобной лестнице и любуясь закреплённым на стене сундуком пирата – подлинным сундуком, закопанным в этом самом месте в 1850-е, вы испытывали эмоциональный подъём.

Вправо удалялась анфилада залов для различных мероприятий; слева находился Центр Эдди Смита. Волонтёры в зелёных жилетах со значком ЦЭС возились у компьютера, лазали по стремянкам и занимались другими делами, вдохновляемые присутствием Данди. Представив Квиллеру своих помощников, Лайза увела его в один из залов, где он записал на диктофон следующее:

– Какая книга появилась в Мускаунти первой?

Твои предположения.

– По всей вероятности, молитвенник; принадлежавший пастору, который прибыл сюда вместе со своей паствой. Первые поселенцы были людьми мужественными и работящими, но мало кто владел грамотой. Даже во время строительного бума владелец всех лесопилок на побережье не умел ни читать, ни писать. В конце девятнадцатого века богатые семьи стали строить особняки, где одна из комнат отводилась под библиотеку – символ статуса в те дни. На полках теснились книги в кожаных переплётах с золотыми обрезами, только никто их не читал. Позднее, в двадцатом веке, появился средний класс и чтение вошло в моду.

– Что предпочитали читать?

– Классику, но также любовные романы, детективы, приключения. Покупали и книги по искусству, о поэзии и этикете. Отец Эддингтона Смита ходил с книгами по домам и продавал их буквально за медные гроши. Вот эти книги отдают сегодня в дар ЦЭС.

– Чем занимается ЦЭС?

– «Сундук пирата» предоставил ЦЭС половину цокольного этажа. Волонтёры и члены ЦЭС передают подаренные книги в магазин, а выручка от их продажи поступает в Литературный совет и идёт на ежегодные стипендии Эддингтона Смита.

– Достаточно ли книг поступает в ЦЭС?

– Как тебе сказать… Чтобы поддержать инициативу дарителей, мы рассказали в газете о том, что один наш именитый горожанин пожертвовал для ЦЭС сто книг. И хотя не только его имени, но даже инициалов мы не назвали, все догадались, что это ты, и захотели принять участие. Кроме того, волонтёры обратились к своим знакомым, насобирали что могли, каталогизировали. В память об Эддингтоне Смите… этом чудесном человеке! Все горят желанием продолжать его дело!

– Не слишком ли огромную ношу, Лайза, вы на себя взяли, проводя такую кампанию?

– Одна я, конечно, не справилась бы; но совет управляющих помогает мне принимать решения, справляться с проблемами и поддерживать энтузиазм волонтёров. Бёрджесс Кэмпбелл, Мэгги Спренкл, доктор Эбернети и Вайолет Хиббард. Я им бесконечно благодарна за поддержку.

На этом Квиллер выключил диктофон.

– Мне так и не довелось познакомиться с Вайолет Хиббард, – сказал он удручённым тоном. Как журналисту, ему полагалось бы знать всех и вся в своей округе.

– Она – замечательная женщина; оставила работу совсем недавно: она преподавала английскую литературу в колледжах восточных штатов.

– Сколько ей лет?

– Она нашего возраста. И рано ушла на пенсию, когда стала наследницей поместья Хиббардов. Она – последняя в роду Хиббардов, а тут как раз один шустряк захотел купить их поместье, снести дом и построить коттеджи. Меня от одной мысли об этом дрожь пробирает! Ты видел поместье Хиббардов, Квилл?

– Я знаю, где оно, но бывать не бывал. По-моему, снимок появлялся в журналах.

– Да-да. В округе, где сплошь каменные здания, стоит Хиббардов особняк, построенный только из дерева, – он чудом уцелел среди лесных пожаров, поджогов и случайных искр от печек и каминов, которые топят дровами. Вайолет решила сохранить его как высококлассный пансион… Чем не сюжет для тебя, Квилл? Вайолет будет рада с тобой встретиться. Она в восторге от твоей колонки!

Квиллер нежно любил читателей, которые были в восторге от его колонки. Пожав плечами, он с деланным безразличием сказал:

– Позвони мне, когда она соберётся в магазин. Я заскочу.

Добравшись до полянки перед амбаром, Квиллер увидел, что Коко совершает пируэты у кухонного окна. Это означало, что на автоответчике оставлено сообщение. Красная лампочка подтверждала это: звонил Уэзерби Гуд, метеоролог (настоящее имя – Джо Банкер).

«Алло, Квилл! Это Джо. У нас в Индейской Деревне новости. Полли тебе рассказала? По дороге в редакцию я к тебе загляну, и мы с тобой покалякаем. Ты будешь дома в районе полчетвертого? Оставь твоё "да" или "нет" на автоответчике».

Квиллер ответил «да». Интересно, что это за новость, о которой Полли ему ничего не сообщила?

Индейской Деревней назывался элитный жилой комплекс за пределами города: коттеджи сельского типа и несколько кондоминиумов в лесистой местности за городом; здесь был свой бар и бридж-клуб, где от случая к случаю читались лекции и проходили заседания Общества любителей птиц. Рядом протекала живописная река Иттибиттивасси, по берегам которой были проложены дорожки для прогулок.

Зимой, когда яблочный амбар было сложно протопить, Квиллер жил в кондо под номером четыре на участке, получившем название «Ивы». Его ближайшим соседом был Уэзерби Гуд вместе с котом по кличке Гольф Стрим. Полли обитала в номере первом со своими питомцами – Брутом и Каттой. Какое-то время номер второй занимал некий алурофоб-кошконенавистник, но он внезапно отбыл. «Из-за аллергии на кошачью шерсть», – подмигивая друг другу, говорили его соседи. Копать глубже им не захотелось.

Когда в половине четвёртого Уэзерби «заглянул» в яблочный амбар, они с Квиллером уселись за барной стойкой, и Квиллер, налив гостю пива, а себе имбирного эля, спросил:

– Ты был вчера вечером на премьере, Джо?

– Был, был! Классно сыграли! Могу себе представить, какой это для актёров крепкий орешек, но Кэрол – великий режиссёр.

– А ты слышал перепалку в зале в самом начале?

– А как же! Только у Эрни Кемпла и могло хватить духу как следует припечатать эту публику. Ну и голосище у него – прямо иерихонская труба.

– А ведь виновники скандала явно обиделись, – заметил Квиллер. – После антракта они не вернулись.

– Что тут скажешь, Квилл. Люди привыкли смотреть телевизор и разговаривать, вот и считают, что ничего такого, если так же вести себя и в театре. А ушли они потому, что Кемпл не позволил им комментировать всё и вся.

Тут Коко прыгнул на стоящий у бара табурет, словно тоже хотел принять участие в разговоре.

– Как поживает Гольф Сгрим? – спросил Квиллер.

– Интересуется, когда вы, ребятки, переедете в Деревню.

– Как всегда, первого ноября… А что это за потрясающая новость? Неужели любители птиц засекли желтобрюхого дятла?

– Разнёсся слух, что на номер второй нашёлся покупатель – Олден Уэйд! Так что ты свою любезную лучше запри! У него слава неотразимого сердцееда.

Почему Полли ничего ему об этом не сказала? Странно. Кто-кто, а уж она всегда в курсе, о чём судачат кругом. Однако он спокойно сказал:

– Давно пора найти покупателя на номер второй. Когда дом в кондоминиуме долго пустует, это обесценивает и все соседние… Налить ещё, Джо?

– Нет, спасибо. Мне ведь ещё на радио.

– Надеюсь, наш новый совладелец любит кошек, – заметил Квиллер, показывая, что новое соседство его не очень беспокоит.

Неужели, размышлял он, когда Уэзерби уехал, это Полли подсказала купить номер второй обольстительному вдовцу, который решил поработать в книжном магазине и который, как гласит молва, такой неотразимый сердцеед? Уэзерби был уроженцем Локмастера. Кому и знать, как не ему.

Сиамцы стояли плечом к плечу, дружно махая хвостами, – вежливое напоминание, что настало время обеда.

– Как вам, ребятки, если мы в этом году двинем в Деревню пораньше?

Вечер он провёл, готовя рецензию для очередного выпуска «Всякой всячины», стараясь поровну разделить комплименты между парой актеров из Локмастера и своими доморощенными гениями из Театрального клуба. И то и дело поглядывал на часы.

В десять он позвонил Полли. Ответа не было. Он оставил сообщение.

Он уже покормил сиамцев на сон грядущий и сопроводил их до места ночного обитания на третьем балконе, когда позвонила Полли. Она была в очень приподнятом настроении – прежнюю её усталость как рукой сняло.

– Квилл! Отгадай, где я сегодня вечером была! В театре! Так как Олден, один из наших сотрудников, играет в спектакле, я сочла уместным сводить «зелёные халаты», как мы называем наших девочек, на «Как важно быть серьёзным». За мой счёт! Как им понравилось! Они все читали твою колонку, и она подогрела их интерес.

Полли остановилась, переводя дыхание.

Тогда он сказал:

– Рад, что ты на таком подъёме, вчерашней депрессии как не бывало. Кому мы этим обязаны – Оскару Уайльду или твоему парикмахеру?

– Обоим, – отвечала она, заливаясь звонким смехом, какого он давно не слышал – с тех пор, как она засела за многомудрые пособия, обучающие искусству управления книжным магазином. И прежде чем он успел сказать что-то в ответ, спросила: – А как прошло твоё интервью с Лайзой Комптон?

– Весьма познавательно. Кое-что я хотел бы обсудить с тобой. Как насчёт воскресенья? Пообедаем в «Типси», а потом послушаем музыку в моём амбаре. У меня есть новая запись «Фантастической симфонии» Берлиоза. Она тебе понравится.

– Не знаю… Мне, собственно, надо проветрить тёплые вещи и подготовить их к зиме…

– Превосходная мысль! Я как раз подумываю, не переехать ли в Деревню пораньше, сообразуясь с прогнозом погоды. Кстати, я слышал, номер второй наконец-то продан.

Она помедлила с ответом,

– Вот как? – наконец обронила она.

Это была её обычная манера отвечать, когда она испытывала неловкость, испуг и ей хотелось поскорее сменить тему разговора.

– Не знаю, кто его купил; знаю только, что это одинокий мужчина. Надеюсь, он любит кошек, – добавил он шутливо.

– Где ты это слышал? – спросила она. «Защищается», – подумал он.

– Не помню. То ли в пятницу на премьере, то ли в книжном магазине сегодня. Хорошо, что кондо обретает хозяина. Надеюсь, он человек покладистый… Крепкого сна. A bientot![1]

– A bientot, – отозвалась она каким-то упавшим голосом.

Теперь у Квиллера не было сомнений, что купить номер второй новому жителю Пикакса порекомендовала именно Полли. Она без конца открывала «интересных» людей: чикагского архитектора, канадского профессора, торговца антиквариатом из Огайо… а теперь таковым оказался актер! И почему это женщины так легко очаровываются актерами? Его собственная мать влюбилась в актера из гастролирующей труппы, но это было не так уж и плохо.

Квиллеру ужасно захотелось мороженого – большую порцию мороженого. Но в кухне витал аромат перезрелых бананов. Все эти дни он не соблюдал предписаний доктора Дианы. На барной стойке лежали три банана – в керамической вазе ручной работы из местного Центра искусств. Пустая она выглядела «художественно», но с тремя почерневшими бананами казалась помойной лоханью!

Он выбросил бананы и съел большую порцию мороженого – целую миску.

ПЯТЬ

В воскресенье Квиллер оказался желанным гостем на непредвиденном обеде, устроенном с целью опорожнить холодильник Райкеров. Милдред Райкер вела кулинарную колонку во «Всякой всячине», где её муж Арчи был главным редактором – и давним приятелем автора колонки «Из-под пера Квилла». В один прекрасный день супруги вдруг приняли решение запереть свой дом на озере и перебраться на зиму в Индейскую Деревню.

Приглашая Квиллера на обед, Милдред объясняла:

– После Дня труда[2] дачники начинают съезжать, и кругом всё становится ужасно унылым. Если ты не против помочь нам очистить холодильник…

– Всегда рад помочь, – немедленно откликнулся Квиллер. – По части очистки холодильников я спец. Сколько блюд ты полагаешь выжать из твоего древнего ледника?

– Не меньше пяти. Я позвонила Полли, но её телефон молчит. И ещё Комптонам. Лайла нет в городе, а Лайза здесь. Она расскажет тебе всё о редких книгах, которые они обнаружили среди пожертвований в ЦЭС.

Когда Квиллер прибыл к Райкерам, распогодилось, солнце грело изо всех своих осенних сил, а ветер дул так нежно, что можно было позволить себе побаловаться коктейлем на площадке, выступавшей над озером. Арчи принялся наполнять бокалы.

Это был в меру упитанный мужчина в самом расцвете сил; круглый животик свидетельствовал об увлечении вкусной и здоровой пищей. Милдред была полноватой и миловидной. Тулуз, которого они подобрали умирающим от голода, сибаритствовал, растянувшись на перилах помоста. Теперь он тоже был полноват.

– Где твой шлёндра-муж? – спросил Лайзу Квиллер.

– Ему пришлось сегодня спозаранку выехать в Сент-Пол, на семинар.

– Мне бы такую работенку! – воскликнул Арчи. – Ездит и ездит за счёт округа, а мы никаких улучшений в школьном образовании не замечаем. Хотелось бы знать, чем они там в Сент-Поле занимаются.

– Можно Лайлу тебя процитировать? – ласково спросила Лайза.

Квиллер считал, что Лайза – женщина добрая, но властная, этакая директриса на каникулах. Она красила волосы. А Лайл, веселый ворчун, тратил немало времени, чтобы сохранить остатки своей когда-то пышной шевелюры. Когда кто-нибудь спрашивал их о домашних делах, Лайза обычно говорила: «Мы живём очень весело. Я ему спуску не даю. Ни в чём и никогда».

– Жаль-жаль, что Лайл сегодня не с нами, – сказал Квиллер. – Я собирался прочитать лимерик в его честь. – И он вручил Лайзе библиотечную карточку со следующими строками:

Наш главинспектор – Лайл Комптон

Умеет взять отменный тон.

Он учит, как детей учить,

И мастер речи говорить.

При всём при том он – моветон.

Жена Лайла пришла в восторг:

– Ему это ужасно понравится. Он вставит это в рамку и повесит у себя в кабинете!

– Почему так получается, – захныкал Арчи, – что обо мне никто не сочинит лимерика?

– Я пытался, – сказал Квиллер. – Много лет подряд! Но с рифмой туго. Одни «харчи», да ещё «парчи». – И тут же спросил: – Кто-нибудь знает такого Билла Тёмерика, он пишет остроумные письма в «Глас народа»?

– Лайл его знает, – откликнулась Лайза. – Он преподает английский в школах Содаст-Сити.

– Он недавно выступил с утверждением, – добавила Милдред, – что «Вон!» – самое короткое предложение в языке.

– В нашей семьей таким же коротким и всегда сказанным к месту считалось «Нет!», – заявил Квиллер.

Тут Милдред заметила, что с тех пор, как Лайза начала работать в ЦЭС, она превосходно выглядит.

– Спасибо. Преодоление трудностей – вот что меня вдохновляет, я чувствую себя помолодевшей… особенно когда вдруг обнаруживается, что среди собранных нами книг есть такие, которые оцениваются в пять тысяч долларов.

– А как вы об этом узнали?

– Фонд К. помог нам связаться с чикагским торговцем антикварной книгой, и он объяснил, на что следует обращать внимание, скажем: на знаменитых авторов, первые издания, автографы и, конечно, сохранность – книга должна быть в хорошем состоянии. Мы отправили ему опись наших раритетов, и он их оценил. Некоторые стоят по пятьсот долларов, а есть и такие – их немного, – что оцениваются много большей суммой.

– Чтобы я стал платить за книгу пятьсот баксов! – возмутился Арчи.

– Но, дуся, – вмешалась его жена, – ты ведь выложил столько же за старую жестянку!

– Так ведь это был образчик наивного искусства с точно установленным происхождением, и купил я эту штуку на аукционе, доход с которого шёл на добрые дела.

– А ЦЭС содействует повышению уровня образования, – заметил Квиллер, – и это, несомненно, доброе дело. – И не без лукавства добавил: – А чем больше народу в Мускаунти научится читать, тем больше ты продашь твоей «Всячины».

– Тут без рюмки не разберёшься, – вздохнул Арчи. – Кто присоединяется?

– Дуся, я уже подаю, – засуетилась Милдред, – Откупори, пожалуйста, вино и покорми Тулуза.

Обед начался с непонятно из чего приготовленного супа, сопровождаемого маловразумительным вторым – что-то запеченное в горшочке, – и ещё одним непонятным блюдом под названием «сладкое». Десерт был такой же загадочный, но всё – вкусное.

Весь обед они обсуждали новую пьесу, двух актеров из Локмастера, которые так замечательно играли» и то, что спектакль, возможно, пойдёт три пятницы подряд – местный рекорд. Выбрав момент, Квиллер спросил:

– Кто-нибудь слышал, что Олден Уэйд покупает кондо в Индейской Деревне?

– Олден Уэйд? Сомневаюсь, – сказала Лайза. – Он живёт в пансионе Хиббардов и в полном от него восторге. Вайолет Хиббард – член совета директоров ЦЭС.

– Я знала её в начальной школе, – внесла свою лепту Милдред. – Она всегда была очень серьёзной: единственный ребенок, привыкший общаться со взрослыми. У неё по всем предметам были высшие баллы, и рядом с ней все остальные имели бледный вид, так что мы были рады, когда её отправили в частную школу одного из восточных штатов.

– Она и сейчас не меру серьёзная, – заметила Лайза, – но к окружающим она стала относиться с большей теплотой. Мэгги Спренкл, единственная давняя её подруга, говорит, что Вайолет сначала преподавала в одном из американских университетов в Италии, а когда вернулась домой, была уже совсем другим человеком.

– А всё эти козлы итальянцы! – вставил Арчи.

– О, дуся! – запротестовала его жена.

– Она так и не вышла замуж? – спросил Квиллер.

– Нет, и она последняя из Хиббардов, – сказала Лайза. – Они никогда не были большой семьей, а эпидемия гриппа в 1918 году выкосила, по словам Мэгги, почти целое поколение. Но всё это сугубо между нами. А вот из книг, что оказались редкими, большая часть – её пожертвования.

– И она может надеяться, что эти пожертвования будут учтены при налогообложении?

– По-моему, да.

– А вы записываете, от кого какая книга поступила?

– Естественно. Вся информация заносится в компьютер, только она не подлежит оглашению.

– Это всё так интересно! – воскликнула Милдред.

– Среди ценных книг, – продолжала Лайза, – у нас Фолкнер, Хемингуэй, Вирджиния Вулф, Т. С. Элиот, Реймонд Чэндлер и Доктор Зюсс…[3] Странно, но книги Доктора Зюсса почему-то не часто встречаются на рынке редких книг. Может, потому что они не выдерживают семейных передряг? А у нас есть его «Кот в шляпе», даже не изжеванный собакой.

– Я покупаю! – заявил Квиллер. – Для Коко. Он будет сидеть на нём и греться. Он умеет отличить стоящую книгу по запаху.

– Надеюсь, – оживился Арчи, – все эти ценнейшие раритеты хранятся в сейфе?

– Мы храним их под крепкими замками, – заверила его Лайза, – а потенциальным покупателям предлагаем ознакомиться со списком того, что есть. И тут возникла ещё одна проблема: Вайолет засекла великолепный старинный буфет в лавке Сьюзан Эксбридж. Его оценивают в три тысячи, но Сьюзан обещала отдать его нам за половину этой цены.

– Не понимаю, – удивился Арчи, – какое отношение буфет имеет к книгам. Если это не слишком дурацкий вопрос…

– Многие семьи, – принялась объяснять Лайза, – хранили домашние заготовки в буфетах. Не спрашивайте меня почему. Так называемый буфет, который стоит у Сьюзан, очень большой, в него влезет сотня книг – в нижнюю и верхнюю половину. И обе они снабжены замками.

– Так я же его у Сьюзан в лавке видела! – обрадовалась Милдред. – Очень красивый буфет из сосны – изящный в своей простоте.

– Именно! – подтвердила Лайза. – Он был бы центром нашей книжной лавки.

– И как это ей в голову пришло продавать такую вещь, даже за полцены! – возмутился Арчи. – Она должна отдать вам её даром. Если вы боитесь сказать ей об этом сами, пошлите Квилла – пусть на неё как следует нажмёт.

– Я голосую «за», – объявила Лайза.

– Присоединяюсь, а значит, принято единогласно! – провозгласила Милдред. – Квилл у нас мастер по части «нажать».

Квиллер хмыкнул себе в усы. – И как скоро он вам нужен?

– Не позднее среды, – сказала Лайза. – У одного из наших волонтеров есть фургон, он заберёт буфет.

– Кто за послеобеденную рюмочку? – подвёл итог Арчи.

Квиллер сказал, что ему пора домой – кормить кошек, пока они не принялись за ковры. Лайза хотела добраться домой до темноты. Комптоновский домик стоял в четверти мили дальше по берегу озера, и к Райкерам она пришла пешком.

Квиллер был только рад подбросить её домой: у него был к ней вопрос.

– Ты пересекалась с Олденом Уэйдом? На сцене он выглядит очень достойно. А в жизни что он за человек?

– Очаровательный! – сказала Лайза. – И такой услужливый! Его обязанность – выполнять определённую работу в магазине, а он спускается к нам вниз и спрашивает, не может ли что-то сделать для ЦЭС. И это ещё не всё! Недели две назад он принёс мне бутон красной розы на длинном стебле в специальной вазе с узким горлышком и предложил наблюдать, как бутон будет день за днем раскрываться. Он говорит, что это очень поднимает настроение. А на днях я узнала, что он и Полли преподнес нераспустившуюся розу! И Вайолет, своей хозяйке! По-моему, это удивительно мило с его стороны и наводит на мысль, что ему очень одиноко.

Или что он держит на прицеле все основные объекты, подумал Квиллер. Странно, почему Полли даже не упомянула об этом в их телефонных разговорах на сон грядущий. И тут же мысли его обратились к слухам о том, что Олден Уэйд покупает номер второй. Может быть, он присмотрел его, чтобы угодить Полли. Может быть, она ему это присоветовала!

– Спасибо тебе, Квилл, – поблагодарила Квиллера Лайза. – Спасибо, что подвёз. И раз уж ты здесь, я сразу дам тебе копию списка редких книг. Скажешь, если захочешь купить Доктора Зюсса для Коко.

И он покатил домой, где две голодные кошки ждали его с обиженным видом, потому что запоздал их обед.

– Простите, ребятки, – извинился он. – Погодите дуться. Сейчас увидите, что вам Милдред напосылала!

В квадратной пластиковой коробке оказались не только остатки загадочного второго блюда, предназначенные сиамцам, но и кое-что для человеческого потребления: домашнее печенье, булочки, яблоки и два банана, уже начинавшие чернеть.

Квиллер разложил загадочное месиво по двум плошкам под кухонным столом и остался понаблюдать, с каким восторженным урчанием примутся за него его питомцы. Но не тут-то было. Понюхав тарелки, сиамцы удалились, недовольно крутя хвостами.

– Как хотите! – возмутился Квиллер. – Ваше право – иметь своё мнение, но это уж слишком!

Он знал: как только он отвернётся, Райкеровы деликатесы будут сцапаны и съедены.

Позже вечером Квиллер расположился в своём любимом кресле в позе мыслителя и погрузился в думы о Сьюзан Эксбридж, особе, на которую его просили «нажать».

На мгновение он насторожился, услышав пронзительные звуки, издаваемые Коко, – «погребальный плач», как он их называл. Похоже, подумал он, у Коко несварение желудка от загадочного блюда Милдред.

Сьюзан Эксбридж была, что и говорить, той ещё штучкой. Она забавляла его своими претензиями и пристрастиями. Ему нравилось поддразнивать её и поругивать от случая к случаю. И ему это сходило с рук: ведь он олицетворял собой Фонд К.

Сьюзан Эксбридж с величайшим уважением относилась к деньгам. В Пикаксе её считали снобом. Она получала очень приличное содержание после развода, покупала себе наряды в Чикаго и разъезжала на машине престижной марки. В её лавке – «Эксбридж и Кобб. Высокохудожественный антиквариат» – царил такой высокопарный тон, что местные жители боялись в неё заходить – разве только быстро-быстро проскользнуть в подсобное помещение, где, словно бедные родственники, ютились образцы наивного искусства. Это была коллекция покойной Айрис Кобб, завещанная компаньонке. Обширная библиотека миссис Кобб, состоящая из книг по антиквариату, заполняла полки в офисе Сьюзан, хотя, как утверждала Полли, миссис Эксбридж в жизни не открыла ни одной книги. Их отношения – его и Сьюзан – строились на взаимном подкалывании и обрамлялись экзальтированными восклицаниями Сьюзан, встречавшей и провожавшей Квиллера шумным: «Да-агуша!»

Теперь ему предстояло убедить её отдать буфет даром ради благого дела. Фонд К. легко мог выкупить его, но очень уж хотелось преподать Сьюзан урок.

Самым простым было бы ворваться в лавку со словами:

– Сьюзан! Что я слышу: ты продаешь буфет ЦЭС! Какая непристойность! Эта вещь, если на то пошло, принадлежала миссис Кобб, и ты не потратила на неё ни цента! Твои состоятельные друзья жертвуют книги ценою в пять тысяч долларов! А ты не можешь подарить какой-то буфет за три тыщи баксов… Кстати, налоговая инспекция тебе это зачтёт.

Такая лобовая атака завершилась бы быстрой и эффектной победой. Но Квиллер не искал лёгких путей. Квиллер предпочёл бы что-нибудь более тонкое какую-нибудь замысловатую интригу.

И тут же он подумал о местном, с успехом используемом в Мускаунти способе вершить дела: пустить слух – и прежде чем кто-либо разберётся, дело сделано.

Он позвонил Полли Дункан. Сначала он терпеливо, со всеми подробностями, выслушал, как идёт проветривание зимних вещей. Потом рассказал о непредвиденном обеде, которым она пренебрегла.

– Кажется, я слышал потрясающую новость. Сьюзан Эксбридж дарит ЦЭС старинный буфет стоимостью три тысячи долларов!

– Не может этого быть! – вскричала Полли. – Она в жизни даром ничего не делает! Да и Эддингтона иначе как «этот ужасный старикашка» не называла. Как ты это объясняешь, Квилл?

– Трудно сказать. Проверь по своим каналам. Во всяком случае, это хорошая новость – если она верна.

– Я сейчас же кое-кому позвоню. Всё, дорогой! Спасибо, что дал мне знать… A bientot.

– A bientot.

Довольный собой, Квиллер повесил трубку Утром он наведается в лавку Сьюзан с поздравлениями.

Довольный своей разработкой операции «Буфет», Квиллер включил радио и услышал сообщение, от которого похолодел и замер на месте: у моста через ручей Блэк-Крик в восемь пятнадцать вечера произошло дорожно-транспортное происшествие со смертельным исходом. Как раз в этот момент Коко исторг свой зловещий вопль. Свой «вопль смерти»! Он всегда означал насильственную смерть. Имя жертвы дорожного происшествия в сообщении не упоминалось.

ШЕСТЬ

Было раннее утро. Понедельник. Квиллер вяло тыкал пальцем в кнопку автоматической кофеварки. Из своей спальни на третьем балконе лениво спускались по пандусу сиамцы – потягиваясь, позёвывая, встряхиваясь так, словно по шерсти пробегал электрический ток.

Квиллер благополучно забыл про сообщение по радио, но позвонила Кэрол Ланспик.

– Квилл! Ты слышал, что произошло вчера вечером? Какое несчастье! Только что сообщили имя погибшего. Это Ронни! Наш Ронни! Ты знаешь, Рональд Диксон, исполнитель роли Алджернона! Я места себе не нахожу… такой славный молодой человек… и собирался вскоре жениться…

– Печальная новость, – пробормотал Квиллер. – Как это случилось? Кто-нибудь знает подробности?

– После спектакля – он был днём – группа актёров отправилась отметить его к Онуш. А Ронни нужно было вернуться в Локмастер. Ну и на повороте у моста он не справился с управлением. Мы отменяем все спектакли и возвращаем, деньги за билеты. Твоя рецензия, её… всё же… напечатают?

– В разделе развлечений, но позвони сейчас же в отдел городских новостей и попроси поместить ваше объявление на первой полосе: «Ввиду гибели одного из актеров все спектакли отменяются». Я сегодня буду отсматривать корректуру моей статьи и прослежу, чтобы объявление попало на видное место.

Когда с домашними делами было покончено и все заинтересованные стороны получили всё что хотели, Квиллер отправился в редакцию «Всякой всячины», чтобы внести правку в рецензию. Шагая по бесконечному коридору в кабинет выпускающего редактора, он поздоровался с молодым человеком, спешащим в обратном направлении с толстой пачкой гранок – новым рассыльным, надо полагать. Только рассыльные так спешили. Этот носил бородку, и волосы были длиннее обычного.

– Новый рассыльный? – спросил Квиллер Джуниора Гудвинтера.

– Новый курьер, – поправил Квиллера Джуниор.

– Не слишком ли патлатый?

– Времена изменились с тех пор, как ты халтурил ради заработка… Это твоя рецензия?

Квиллер протянул ему поправленный экземпляр.

– А вы с Джоди видели спектакль?

– В воскресенье утром. На наш вкус – здорово! И вот эта ужасная новость – разбился насмерть! Мы даем сообщение в черной рамке на первой странице Некролог – завтра. Кто тут самый верный источник?

– Уэзерби Гуд из «Голоса Пикакса» и Олден Уэйд из книжного магазина.

– Какую тему ты берёшь для завтрашнего «Пера»?

– Краткую историю распространения образования в Мускаунти – с выходом на пожертвования в пользу ЦЭС.

– Эта неделя будет памятной для Мускаунти, – сменил тему Джуниор. – Дуайт Соммерс гарантирует, что репортаж о нас пойдёт по всем штатам. Роджер, Буши и Джилл готовят материал, а мы дадим его в пятницу на первой полосе и целый разворот с фотографиями.

– Прислали бы лучше в субботу в парк наряд конной полиции. Если на закладку памятника пришли сотни зевак, то сколько тысяч пожалует на открытие?

Удостоверившись, что антикварная лавка открыта, Квиллер влетел к Сьюзан Эксбридж в радостном возбуждении.

Она разговаривала с двумя покупателями и удивленно на него взглянула.

– Да-агуша! Какими судьбами и почему такой довольный?

– Я пришёл поздравить тебя, Сьюзан. Какая щедрость! Подарить ЦЭС, в память об Эддингтоне Смите, такой шикарный буфет!

– И где же ты об этом слышал? – спросила она подозрительно.

– Весь Пикакс только об этом и говорит! В нашем прекрасном городе ничего не скроешь.

Даже пожелай она опровергнуть его, присутствие двух покупателей связывало её по рукам и ногам. Воистину, лучшего исполнения сценария нельзя было и придумать.

– Его заберут ещё до четверга, то есть прежде, чем сюда прибудут СМИ из Центра. Можно взглянуть на него – на случай, если удастся написать о нём в моей колонке?

Сьюзан беспомощно махнула рукой в сторону подсобки и тут же проследовала туда сама, мрачно бросив покупателям: «Из-звините».

– Какой красивый тон у сосны, из которой сделан этот буфет! – восхитился Квиллер. – Как мне описать его?

Чуть поколебавшись, она сказала:

– Патина – свидетельство возраста… и любовной заботы.

– И у него есть родословная?

– Он принадлежал старинной семье с Алого Мыса.

Легенда эта позабавила Квиллера, который видел буфет у Айрис Кобб – в Хламовнике, в одном из городов Центра.

Но он сказал только:

– За ним приедет волонтер из ЦЭС. Но предварительно позвонит.

Квиллеру оставалось выполнить в городе ещё одну миссию. Раз в неделю он закупал для Полли продукты, загружая ими багажник её машины и убирая скоропортящиеся запасы в имеющийся там холодильник. В обычное время его потом приглашали на домашний обед из накопившихся за неделю остатков. Но сейчас время было необычное: Полли взяла на себя руководство книжным магазином. Квиллер вёл счёт затрат, и на данный момент Полли уже задолжала ему двадцать обедов.

С составленным ею списком он всегда ехал в супермаркет Тудлов, и Бабушка Тудл всегда помогала ему в выборе овощей и фруктов. Он мог бы и себе купить вкусных яблок, но с недавнего времени покупал бананы. На этот раз, пользуясь случаем, Квиллер пожаловался Бабушке Тудл, что бананы чернеют прежде, чем успеваешь их съесть.

– Сколько народу у вас в семье? – поинтересовалась она.

– Трое, но бананы ест только один.

– Тогда не покупайте сразу помногу, – посоветовала она, – а выбирая, смотрите, чтоб не было пятен.

Он взял четыре банана и хотел было направить тележку к выходу, но ей преградила путь другая, доверху нагруженная коробками с кукурузными хлопьями, мукой, упаковками с кошачьей подстилкой, сетками с картофелем и пакетами с молоком. Покупательница – румяная и на вид счастливая домохозяйка, – узнав его по усам, сказала:

– Мистер К., вам нужно обзавестись банановым крючком.

– Вот уж не знал, что такой существует, – ответил он.

– Всё, что вам нужно, – это проволочный крючок, на который вешают пальто, – они в каждом доме есть. Ввинтите его в боковую стенку кухонного шкафа и повесьте на него бананы. И не кладите их в вазу или на стойку.

Квиллер сердечно её поблагодарил и тут же подумал: что, если дать тысячу слов в «Пере Квилла» о том, как важно иметь в доме банановый крючок? Эссе, щедро сдобренное юмором. В бананах есть что-то смешное, не то что в яблоках или апельсинах. Человек поскользнулся на банановой кожуре – очень комично! И недаром обыгрывается в комиксах.

Дома Квиллер отыскал в чулане для мётел крючок и ввинтил его на кухне. Проблема была решена… или ему так казалось.

Вечером Квиллер задался целью так или иначе втиснуть в себя банан. Он припомнил, с каким удовольствием он мальчишкой, сжимая в кулаке, словно стаканчик с мороженым, банан, откусывал кусочек за кусочком. Он припомнил, как мечтал о банановом сплите[4] – мальчишеская мечта, которая так и не реализовалась, потому что мама сказала: слишком дорого. Укрепив себя психологически, он снял с крючка банан и успел уже очистить его от кожуры, когда зазвонил телефон. Положив очищенный банан на кожуру, он ответил после третьего звонка. По всей вероятности, это была Полли, а он предпочитал разговаривать с нею, сидя за письменным столом, а не стоя на кухне.

Но это была не Полли. Хрипловатый женский голос спросил Ральфа.

– Человека с таким именем здесь нет, – ответил Квиллер. Ему, конечно, следовало тут же положить трубку, но… пожалуй, он помедлил из-за банана: смерть как не хотелось его есть!

– Вы уверены? – спросила она.

– Более чем!

– Это бар Уилсона?

– Нет, это не бар Уилсона. По какому номеру вы звоните?

Она назвала номер яблочного амбара.

– Набрали правильно, но номер у вас не тот. Кто вам его дал?

К этому моменту Квиллер уже вошёл во вкус. Разговор начинал звучать как сценка из комедии. Или, пожалуй, розыгрыш, и Квиллер соображал, кто из приятелей его подставил. Единственный, кто пришёл ему на ум, был Уэзерби Гуд.

Женщина отвечала:

– Ральф сказал мне, что я могу связаться с ним по этому номеру.

– Боюсь, он ввёл вас в заблуждение, мадам.

Она швырнула трубку на рычаг, Квиллер фыркнул, сдерживая смех, и уже было направился обратно в кухню, когда телефон зазвонил опять. На этот раз он был в полной уверенности, что это – Полли.

– Ральфа! – послышался в трубке тот же хрипловатый голос.

На этот раз трубку швырнул Квиллер, но не от злости, а в приятном предвкушении того, как изобразит эту историю Полли – когда она позвонит.

Банан ждал его – но не на кожуре. Где же кожура? Он оставил её на кухонном столе – никаких сомнений!

И тут краем глаза он узрел на полу что-то жёлтое. Банановая кожура – со следами когтей.

– Ах вы разбойники! – негодовал он. На полу лежал только один из четырёх лоскутков кожуры. Где же остальное? Ещё под ноги попадёт! Сначала он осмотрел все твердые поверхности: пол, кафель, бордюр. Сиамцы в поисках не помогали. Обычно они принимали в них деятельное участие, работая носом и когтями, но сейчас они прятались – явное признание вины.

Квиллер заглянул в корзину для мусора, куда Юм-Юм обычно помещала на хранение свою добычу. Безрезультатно. Он поднялся (осторожно) по пандусу до третьего балкона. Если бы нашлись сиамцы, отыскалась бы и кожура.

Поиски прервал телефонный звонок. Полли.

– Не слишком поздно? – спросила она. – Я только что вернулась домой! Мы так чудесно провели время!

Поглощённый собственной проблемой, Квиллер слушал вполуха. Суть сводилась к следующему: Дуайт Соммерс из местной рекламной фирмы «Соммерс и Борода» получил заказ от Фонда К. заняться пиаром «Сундука пирата».

Прежде чем приступить к кампании в прессе, Дуайт пригласил весь штат магазина на обед в гостиницу «Макинтош». Иными словами: Полли, её помощницу, трёх продавщиц в зелёных халатах и Олдена Уэйда.

– У нас был отдельный кабинет, – продолжала Полли. – Олден и Дуайт не переставая мололи остроумнейшую чушь о коте Данди, о скрытой под брезентом статуе в парке, редких книгах и буфете Сьюзан, о лимузине, арендованном в похоронном бюро, чтобы доставить на открытие прессу из Центра, и много чего ещё. А что ты сегодня делал, дорогой? – заключила Полли.

– Ничего особенного, – буркнул он.

– Спасибо тебе огромное за продукты, дорогой.

– Не за что. Рад быть тебе полезным. А bientot.

– A bientot.

И ещё раз в этот вечер раздался телефонный звонок – хриплый мужской голос произнёс с шотландским акцентом:

– Всё ещё поставляешь алкоголь без лицензии?

– Только шефу полиции. Валяй сюда, Энди. Квиллер выставил на стол шотландское виски, лёд кубиками, минеральную воду «Скуунк», стаканы, блюдо с сыром и крекеры, а затем вышел во двор встречать гостя.

Эндрю Броуди, шотландец огромного роста, имел грозный вид независимо от того, была ли на нём полицейская форма или килт и шапочка волынщика. Даже в штатском он олицетворял собой закон и порядок. Сиамцы ждали его у кухонной двери. Они знали, что этот огромный человек с громким голосом всегда приберегал для них «вкуснятину» – ломтик чеддера или гауды.

Сидя за столом, мужчины наполняли стаканы сами – каждый своим.

– Всё ещё хлебаешь свой «Скуунк»? Смотри, сам скуунком станешь.

– Всё лучше, чем трупом в ДТП, – парировал Квиллер. – Что говорит обо всём этом Фрэн?

– Я её не видел. Жена с двумя младшими дочками ходила на ихний театр. Говорят – вполне.

– Ты не знаешь, Фрэн тоже ездила обмывать спектакль?

– Неа.

– Этот парень, который погиб, он чуть не ежедневно ездил на репетиции из Локмастера. Не мог он не знать о коварном повороте у моста через Блэк-Крик.

– Мог, не мог… А вот они могли бы обойтись в своем театре без чужаков, – проворчал Броуди. – Никогда не знаешь, что они выкинут. В медицинском заключении сказано; принимал наркотики. Наркотики и алкоголь – верная смерть! Ларри и Кэрол не позволяют такого в клубе. Никакой наркоты! У них самих младший сын погиб из-за наркотиков – врезался в товарняк.

– Я в ужасе от этого заключения, Энди. Интересно, Ланспики о нём знают?

– Их, бедняг, удар хватит, когда до них дойдёт… Ничего не скажешь, хороший сыр.

СЕМЬ

На следующее утро Квиллер отправился в город с очередным шедевром для «Пера Квилла» под мышкой (его нужно было доставить в редакцию до полудня) и на обратном пути заглянул в «Бабусину сластену». Вчерашнее воспоминание о банановом Сплите пробудило в нём желание полакомиться мечтой своего детства. И заменить сплитом, рассуждал Квиллер, предписанный диетой ежедневный банан. В прекрасном настроении он вернулся домой – как раз вовремя: звонил телефон.

Мужской голос сказал:

– Мистер Квиллер? Ваш номер мне дала миссис Дункан…

– Стоп! Не называйтесь! Я угадаю! Вы – Джек Уординг, он же Эрнест.

– Ну и ухо у вас, сэр,

– Это у вас необыкновенный голос, сэр. Чем могу быть полезен?

– Миссис Дункан поручила мне организовать при книжном магазине литературный клуб, и она полагает, вы захотите в этом начинании участвовать. Не могли бы вы сегодня днем уделить мне несколько минут?

– С удовольствием! В магазине? Или у вас?

– Поскольку до пресс-конференции остается всего два дня, у нас тут небольшой сумасшедший дом…

– Так приезжайте в амбар. Дорогу знаете?

– За театр и через лес?

– Вы предпочитаете кофе или холодные напитки?

– Пожалуй, я попробовал бы ваш знаменитый кофе.

Квиллеру не доводилось встречаться с этим человеком, но ему понравился его голос и умение быть немногословным. Несколько минут спустя они уже обменивались рукопожатием во дворе и называли друг друга по имени.

Олден уставился на высокое восьмиугольное здание.

– Это за пределами самых буйных моих фантазий. И вы живёте здесь один?

– Нет, с двумя сиамскими кошками, а это мало чем отличается от жизни в большой семье. – И, бросив взгляд на «дипломат» в руках гостя, добавил: – Садимся за стол переговоров?

Бумаги были разложены и чашки с кофе расставлены – на обеденном столе, который вряд ли хоть раз использовался по прямому назначению, но несчётное число раз – для небольших заседаний и больших приёмов, с коктейлями и без, как, скажем, во время знаменитой дегустации сыров, когда Коко совсем свихнулся и буквально разнёс всё в клочья. Толпа в смокингах и декольте, заплатившая – в целях благотворительности – по триста долларов за вход, этого зрелища не забыла.

– Мы составили список из пятидесяти лиц, проявивших интерес к литклубу, который будет организован по образцу локмастерского.

Пробежав глазами список, Квиллер отметил в нём школьного инспектора, директора колледжа, двух адвокатов, врачей, университетских преподавателей на пенсии, профессионального астролога и художников.

– У вас уже есть программа?

– Книжные обозрения, лекции, обсуждение книг, получивших литературные премии. Включенные в этот список будут приглашены на открытие клуба. И все хотели бы, чтобы первым на нём выступили вы.

– Гм-м… – Квиллер раздумывал. – А тема?

– Как насчёт краткого жизнеописания Эддингтона Смита? Надо полагать, вы знали его лучше, чем кто-либо.

– Сколько у меня времени? – спросил Квиллер.

Они утрясли этот вопрос и перешли к другим темам.

О миссис Дункан, как Олден без лишних формальностей её называл, он высказался следующим образом:

– Очаровательная женщина. Полнозвучный, хорошо поставленный голос. Превосходный администратор.

О Рональде Диксоне:

– Жаль! Очень жаль! Он посещал мой класс в академии: изучал актёрское мастерство. На сцене он держался вполне естественно, но ему не хватало уверенности. И он решил, что наркотики помогут справиться с нервами. Ложный путь! Я против стимуляторов. Надо учиться приёмам, технике. Но он искал коротких путей. Бедный Ронни!

– Как вы устроились с жильём? – поинтересовался Квиллер. – Нашли пристойное место?

– Хиббард-Хауз. Отличные условия. Прекрасный повар. Очаровательная хозяйка. Приятные соседи. Всегда можно найти компанию для партии в бридж или товарища для охоты на уток. И хорошая библиотека… И комната для музицирования со «Стейнвеем».

– А домашние животные? – спросил Квиллер.

– У постояльцев – нет. А сама Вайолет держит сторожевого пса по прозвищу Тассо, который уже завоевал мою любовь. По правде сказать, я попросил разрешения у Вайолет ухаживать за ним. У меня всегда было не меньше двух собак, и мне их недостает.

– Я вас понимаю, – сказал Квиллер, обращаясь мыслью к Коко и Юм-Юм.

– Одно правило соблюдается железно. В Хиббард-Хаузе не курят – нигде. Дому больше ста лет, и он целиком сделан из дерева. Куда ни глянь, всюду огнетушители, некоторые замаскированы под предметы домашнего обихода.

– Возвращаясь к Тассо, – проговорил Квиллер, – есть ли ему где порезвиться в таком великолепном доме?

– У него отдельное помещение за кухней и собственная закрытая терраска. Он итальянских кровей – бракко, лучшая охотничье собака из всех, с какими мне приходилось охотиться. Вы непременно должны сходить с нами на охоту – как-нибудь в свободное время.

– А как вам удалось напасть на такое первоклассное место, Олден?

– Вайолет Хиббард входит в совет ЦЭС, и миссис Комптон нас познакомила.

Ну разумеется, бедный вдовец вызвал у милых дам большое сочувствие, к тому же он оказался красивым мужчиной с прекрасными манерами. В городе, как всем известно, длинный список нуждающихся в жилье. Лайза, ясное дело, нажала на все имеющиеся у неё рычаги.

К моменту отбытия благовоспитанный гость заручился обещанием Квиллера первым выступить в Литературном клубе.

Только после ухода Олдена до Квиллера вдруг дошло, что, пока тот находился в амбаре, сиамцы ни разу не показались. Учуяли, что Олден водит дружбу с собаками? Теперь они расхаживали по амбару деревянной походкой и застывшими деревянными хвостами выражали явное неодобрение.

А ведь и Коко, и Юм-Юм всегда приветливо встречали Калверта Макби, мальчугана с фермы у задней дороги, а он без конца возился с собаками. Калверт подбирал старых брошенных собак и помещал в сарае на отцовской ферме – хобби, которое поощряли его родители. И Квиллер тоже. Он учредил Фонд Коко, из которого оплачивались расходы на ветеринара. Чтобы иметь деньги на прокорм своих подопечных, Калверт торговал мелкой домашней выпечкой и фруктами – булочками, испечёнными его матерью, грушами со старого грушевого дерева, которое, как говорили, было старше Пикакса. Груши занимали следующее за бананами место в перечне прописанных Квиллеру фруктов, а вот его коллеги по «Всячине» без счёту их поглощали.

Значит, пришёл к выводу Квиллер, отнюдь не псиные контакты Олдена Уэйда вызвали у сиамцев отторжение. Может, от него шёл запах, улавливаемый лишь чуткими кошачьими носами? Может, его выспренняя речь оскорбила их чувствительные уши? Юм-Юм, против обыкновения, даже не попыталась высмотреть – чтобы потом стянуть – какую-нибудь блестящую вещицу. Квиллер недоумевал, и это только разжигало его интерес к новому обитателю Пикакса.

В общем и целом это был хлопотливый день. Сначала Олден Уэйд с рассказом о Хиббард-Хаузе… потом Калверт с ещё одной корзинкой груш… и наконец Дуайт Соммерс с сообщением о пресс-конференции в «Сундуке пирата», которая состоится в четверг. У этого пиарщика из Центра был просто дар по части оживления жизни в захолустных городках.

– Стакан вина? – предложил ему Квиллер.

– Не сейчас благодарствую. Мне сегодня ночью работать. Но стакан водички, той, что ты пьёшь, глотну с удовольствием.

Они сидели за стойкой бара, на которой красовалась не только минеральная вода «Скуунк» со льдом, но и виски, и Дуайт достал из кейса несколько листов: пресс-релизы на все случаи жизни.

– Я бегло изложу тебе программу, – начал Дуайт. – Телевизионщики и газетчики прибудут чартерными рейсами из четырёх главных городов Центра; они любят давать репортажи о жизни глубинки. В аэропорту их будут ждать лимузины, и мы позаботимся, чтобы им стало известно: лимузины арендованы в похоронном бюро Динглберри, Главное событие: мэр Аманда Гудвинтер перерезает ленточку. Аманда, конечно, явится в своём обычном одеянии, в котором похожа на пугало, и со своей обычной кислой миной. Дипломатического таланта у неё ноль. По её мнению, перерезать ленточку – занятие для идиотов, к каковым она себя не причисляет. На открытии будет и председатель городского совета, и тот факт, что Скотт Интел весит добрых триста фунтов, ничему не повредит. Ваш поверенный будет представлять Фонд К., а Полли – книжный магазин. Ещё не решен вопрос, будет ли Полли держать на руках библиокота. Может, да, может – нет. Во всяком случае, Данди должен стать гвоздём программы. Он бесстрашный, любознательный и стойкий. Пиратский сундук – тоже козырь: он производит впечатление, особенно когда на него смотрят со ступенек лестницы. Его история будет изложена в релизах.

Дуайт остановился, чтобы глотнуть «Скуунка».

– Уф! Хороша водички! Освежает! – И продолжил: – Затем знакомство с Центром Эддингтона Смита. Для коммерческого предприятия, каким является книжный магазин, отдать треть здания под торговлю подержанными книгами, при том что выручка идет на благотворительность, – дело необычное. Сотни книг были принесены в дар, включая такие, цена которых достигает пяти тысяч, В репортажах будет рассказано об удивительном здании из полевого шпата, простоявшем на этом участке полтораста лег и уничтоженном пожаром. Будет упомянут и Уинстон Черчилль, библиокот, который смахивал пыль с пропыленных старых книг своим пышным хвостом и чудесным образом спасся из огня. Так мы подойдём к последнему сюжету – Уинстон-парку – парку учебы и отдыха, с дорожками, петляющими среди двух десятков видов вечнозелёных кустов и деревьев: сосен, елей, кедров, остролиста и лиственницы, которые идеально подходят для нашего сурового климата. Центральная точка парка – таинственная скульптура, которую торжественно откроют перед телевизионными камерами.

– Не могу не пожалеть, – сказал Квиллер, – что я не репортер, работающий на «Дневной прибой» или «Утреннюю зыбь». Сколько времени понадобится, чтобы охватить всех и вся? И как насчёт вечно голодной и жаждущей прессы?

– Хороший вопрос Квилл. Ланч будет подан в одном из цокольных залов книжного магазина, где есть и столы, и стулья. Меню заказано в кафе «У Луизы», и сама Луиза будет с шутками и прибаутками в адрес СМИ нарезать гостям индейку и говяжье жаркое и делать сандвичи на домашнем хлебе. А её сын Ленни будет обносить журналюг яблочным штруделем и кофе… Ну как, Квилл, хорошая у нас программа?

Вечером Квиллер, как обычно, позвонил Полли:

– Заходил Дуайт Соммерс рассказать вкратце о пресс-конференции. Вот что значит профессионал! Настоящий! Он описал мне всё, кроме того, что скрыто под брезентом в парке.

– А он этого и не знает. Я знаю, но не скажу, – заявила она с явным удовольствием, зная, что его задевают оставшиеся без ответа вопросы.

– А чем ты занималась сегодня, если это не сверхсекрет?

– Весь город строит догадки по поводу скульптуры в парке. Общее мнение – это космическая капсула… Но послушай, какое решение я приняла сегодня! Я ввела ещё одну должность: помощница Данди! Видишь ли, одна девушка из «зелёных халатов» – Пегги, та, что получила квартиру в Уинстон-парке, – вызвалась приходить все семь дней в неделю и обихаживать Данди. До меня вдруг дошло, что ведь кому-то нужно покупать для него еду, менять наполнитель в его посудине и кормить дважды в день. Почему не назначить «зелёный халат» исполнять эти обязанности?

– А на эту девушку можно положиться?

– Полностью! И она обожает Данди. Ну, что скажешь о моём нововведении, Квилл?

– Что сам готов проситься в помощники помощницы Данди. Какое мне будет положено жалованье?

ВОСЕМЬ

В это утро Квиллер через силу впихивал в себя миску овсянки и нарезанный ломтиками банан вместо того, чтобы наслаждаться вкусным сытным завтраком джентльмена, какой он мог позволить себе в старые добрые времена. Интересно, думал он, каков будет результат: прилив энергии? вереница блестящих идей? слог, как у Оскара Уайльда? Он сомневался… Хотя одна идея, пока он насыщался, его всё-таки посетила, и он стал её всесторонне рассматривать. Не так давно он составил три книга: сборник местных сказаний, свод полезных советов «Всё о кошках» и практическое пособие для мускаунтских фотографов, -и все три были изданы Фондом К. А как насчёт..

Он позвонил домой нынешнему официальному историку Мускаунти.

– Что тебе известно о Хиббард-Хаузе, Торн?

– Не знаю, что с ним сейчас, но знаю, каким он был. Хиббарды, да будет тебе известно, – из первопоселенцев, живут здесь в четвёртом поколении. Хиббард, построивший этот дом, не умел ни читать, ни писать, а его праправнучка преподавала литературу в колледжах и университетах и, осмеливаюсь думать, – человек обеспеченный.

– А что тебе известно о доме Хиббардов?

– Хиббард был, что называется, с причудами. Построил самый большой дом – на самом высоком в округе месте – в самом необычном стиле и исключительно из дерева. За ним числилось несколько лесопилок. Но самое поразительное, что этот дом до сих пор стоит! А почему ты интересуешься?

– Как думаешь, не стоит ли Фонду К. издать о нём книгу?

– Там, уверен, полно призраков. Вот их бы проинтервьюировать! Да и как образец архитектуры девятнадцатого века Хиббард-Хауз уникален.

Историк произнёс магическое слово: для Квиллера «уникальный» означало материал, интересный для печати.

– По-моему, Торн, – сказал Квиллер, – ты тоже из семьи, которая живет здесь в четвёртом поколении – и даёт старт пятому.

– Всё так, и мы подумываем, не собрать ли всех старожилов на стопятидесятилетие Пикакса, Только собрать-то мы их соберем, а что потом с ними делать?

– Да, это вопрос, – согласился Квиллер.

Вернувшись на кухню, чтобы сполоснуть миску из-под овсянки и вытереть стол, он не обнаружил банановой кожуры, которую забыл выкинуть. Он хотел было приняться за поиски этой важной пропажи, но зазвонил телефон.

– Да?! – гаркнул он в трубку.

– Квилл? Что ты рычишь как с цепи сорвавшись? Ты просил перезвонить? Это Лайза.

– Извини. А всё бананы. Вот до чего меня довели. Я звонил, чтобы узнать, будет ли у вас сегодня Вайолет Хиббард.

– С двух часов. Она просто жаждет встретиться с тобой, Квилл.

Скорее всего, в безобразии с банановой кожурой были повинны обе кошки; они так и не отозвались на его зов, даже когда он провозгласил: «К нам едет ваш дядя Джордж!» Ехал же он, чтобы получить очередные инструкции.

Усевшись за обеденный стол, Аллен Бартер раскрыл свой «дипломат» и доложил о состоянии дел в жилом комплексе Уинстон-парка, собственности Фонда К. Все помещения уже сданы, и жильцы начинают въезжать.

Когда очередь докладывать дошла до Квиллера, он решил провентилировать идею о книге, посвященной Хиббард-Хаузу – дому, считавшемуся «уникальным».

– Один из старейших домов в Мускаунти. И пока он ещё не сгорел, Фонду К. следует опубликовать о нём книгу.

– Это тот большой дом, что стоит на холме? – спросил адвокат. – Я проезжаю мимо его ворот каждый раз, когда направляюсь в город.

– Хиббарды – одна из тех семей, которые живут здесь уже четыре поколения. Сегодня днем я встречаюсь с последней представительницей семьи Хиббардов. Она университетский преподаватель на пенсии, а её прапрадед – тот, что составил себе состояние и построил дом, – был неграмотным. В самом доме я ещё не побывал, но уверен, там тьма возможностей для Джона Бушленда – на целый альбом фотографий, а легенд и преданий наберётся на увесистый том.

– Боссы из Чикаго довольны тем, как раскупаются три твои книги, – сообщил Барт. – Уверен, они будут приветствовать следующую.

Когда Квиллер прибыл в Центр Эддингтона Смита, волонтеры в зелёных жилетах с деловым видом сновали туда-сюда, а Данди обследовал компьютер. Навстречу Квиллеру поднялась дама в элегантном черном брючном костюме и протянула руку.

– Я – Вайолет Хиббард, а вы – всеми нами почитаемый мистер К.

Квиллер взял её руку, слегка склонившись над ней с той галантностью, с какой всегда обходился с дамами её возраста.

– Мне всегда хотелось познакомиться с женщиной, носящей имя Вайолет, – с фиалкой, так сказать. Вы готовы отвечать на вопросы?

– И даже жду их, предвкушая удовольствие. Не перейти ли нам в один из залов для встреч?

Квиллеру понравилась и её манера говорить, и её манера держаться: в ней чувствовалось внутреннее достоинство, ум, и совсем не было того, чего Квиллер терпеть не мог, – глупого женского кокетства. И пока они перемещались, Квиллер уловил легкий аромат – скорее всего, фиалки. Они расположились в одной из комнат для переговоров. Для начала он сказал:

– Поговаривают о книге, посвященной Хиббард-Хаузу как памятнику архитектуры.

– Такая книга будет мне очень по душе, и единственный человек, кому я доверила бы её написание, это вы, мистер К.

– Зовите меня, пожалуйста, Квилл, потому что я намерен называть вас Вайолет.

– В таком случае позвольте задать вам вопрос Вы когда-нибудь выступали на сцене? Ваш хорошо поставленный голос наводит на мысль о театральном прошлом.

Польщённый таким комплиментом, но желая сохранить непринужденный тон беседы, он ответил:

– Да, в школе я был самым молодым королем Лиром в анналах шекспировских постановок. И – чудо из чудес! – никто не смеялся над моей седой бородой.

– Потому что вы были искренни. А на профессиональной сцене вы себя когда-нибудь пробовали?

– На профессиональной – нет. В колледже -да, участвовал в нескольких постановках, но потом переключился на журналистику. Правда, недавно я узнал некоторые подробности, говорящие, что дар актёра заложен в моих генах. Мой отец – он умер ещё до моего рождения – был актером странствующей труппы и играл в Чикаго, когда моя мать познакомилась с ним. Он исполнял главную роль в очень тяжёлой, по определению моей матери, русской пьесе.

– И, без сомнения, это была пьеса Горького «На дне» – лучшая его пьеса и единственная, которая тогда шла по всей Америке.

– Вот как?! – воскликнул Квиллер, поражённый. – Тогда послушайте. Через двадцать лет, в колледже, я играл Сатина, этого философствующего босяка. В последнем действии у него большая, исполненная глубокого драматизма сцена. И вот, когда я, яростно жестикулируя, произносил это полный страсти монолог, у меня внезапно возникло странное чувство, дежавю, от которого мурашки побежали по коже. И только совсем недавно в переписке моей матери той поры я наткнулся на упоминание «тяжёлой русской пьесы».

– А вы помните что-нибудь из этой роли?

– Немногое. – И, подумав мгновение, поднялся и произнёс в манере, которую сам называл «голосом для Карнети-холла»: – «Дубье… молчать о старике!.. Ты – ничего не понимаешь… Вы тупы, как кирпичи!.. Я – знаю ложь! Кто слаб душой… и кто живёт чужими соками – тем ложь нужна. А кто сам себе хозяин… кто независим… – зачем тому ложь? Правда – бог свободного человека… Почему же иногда шулеру не говорить хорошо, если порядочные люди… говорят, как шулера?»

Квиллер посмотрел на свои руки, словно вспоминая те жесты, которые сопровождали эти слова.

– Браво! – вскричала Вайолет. – Браво! Вы заразили меня вашим чувством.

Примчался Данди – посмотреть, что происходит.

– Вы интересуетесь драмой? – спросил Квиллер.

– Драма и поэзия – те два предмета, которые составляли мою специальность. – И тут же, бросив на него лукавый взгляд, добавила: – А после короля Лира вы ничего из шекспировского репертуара не играли?

Весёлый огонек мелькнул в её глазах, и Квиллер внезапно обнаружил, что они – фиалковые. Это их естественный цвет? Или, может быть, Вайолет носит контактные линзы? Кажется, у Элизабет Тейлор фиалковые глаза. У Юм-Юм голубые глаза с фиалковым оттенком. Стряхнув с себя наваждение, он отвечал:

– В колледже играл Брута в «Юлий Цезаре» и Основу из «Сна в летнюю ночь». А совсем недавно пробовался в пикакском Театральном клубе на роль малахольного братца из пьесы «Мышьяк и старое кружево»[5] . К сожалению, спектакль так и не был поставлен, но это долгая история.

– С вашими усами, как у Тедди Рузвельта, вам хорошо подобрали роль. А из Марка Твена вы на публике ничего не пробовали читать?

Им явно было о чём поговорить, и Квиллер не удержался:

– По-моему, нам надо продолжить беседу как-нибудь за ужином. Мы ещё не поговорили о Мольере, Ибсене и Еврипиде. Даже не начали. Я предлагаю встретиться в «Старой мельнице», в пятницу вечером.

– Я – с удовольствием! – откликнулась она, глаза у неё загорелись озорным огоньком и снова стали фиалковыми.

Позже он позвонил в ресторан.

– Я хотел бы зарезервировать столик на двоих. Это Джим Квиллер.

– О, мистер К.! Это Дерек. Давненько мы вас с миссис Дункан здесь не видели.

– А я приду не с миссис Дункан, Дерек. Осторожнее на поворотах!

– Ох-хо-хо! Мой рот уже опять на замке. Извините… Какой столик вы облюбовали, мистер К.?

У Квиллера стало тепло на душе:

– Тот, что под серпом, если он не занят. – Стены ресторана украшали старинные сельские орудия труда. – И проследи, чтобы он стоял вплотную к стене.

Посмеиваясь над Дерековым невинным faux pas,[6] Квиллер стал готовить сиамцам ужин. Они сидели в ожидании – плечом к плечу. Интересно, какие мысли бродят в этих хорошеньких коричневых головках? Он исчерпал весь запас сентенций, способных их подбодрить, и прибауток, способных развеселить. И несколько перефразировал для них Шекспира: Есть или не есть? Вот в чём вопрос . Но они не то что ухом, даже усами не повели. Их волновала только пища.

– О'кей, неблагодарные вы твари. Я иду ужинать к Луизе и могу принести, а могу и не принести вам вкусненького. А сегодня там кормят мясными хлебцами.

Квиллер отдавал себе отчёт, зачем разговаривал с кошками. Чтоб слышать звук человеческого голоса в звенящей пустоте амбара.

Он надел оранжевую бейсболку – спасение от сов – и захватил фонарик; дни становились короче. И пошёл через Ореховую улицу – чтобы взглянуть, как выглядит парк накануне знаменательного дня.

Тщательно укутанная в брезент статуя мирно стояла на своём месте, ожидая завтрашнего открытия и колонки «Из-под пера Квилла», где будут собраны все ходившие в Пикаксе слухи и догадки на её счёт. Некоторые из них были забавны, некоторые – нелепы, некоторые – непечатны. Снять брезент с таинственного обелиска можно было только большим крюком или механической клешней, спущенной с вертолета, который поднял бы этот покров и улетел с ним под восторженные охи и ахи собравшихся вокруг зевак. Предположение маловероятное, но не бессмысленное. В Пикаксе, как давно уже убедился Квиллер, могло произойти что угодно.

Мужской голос за его спиной сказал:

– Здравствуйте, мистер К. Прикидываете, как это будет?

Перед ним был патлатый и бородатый курьер из «Всякой всячины».

– Да, обдумывал, как устроители церемонии собираются снять брезент. Дорожки недостаточно широки, чтобы пригнать кран со стрелой… Всё, что могу сказать: желательно, чтобы под покрывалом оказалось что-нибудь пристойное, иначе народ такое устроит… Как вам нравится ваша новая работа?

– Очень! Все ко мне хорошо относятся.

– Простите, не знаю, как вас величать?

– Кеннет. А в отделе городских новостей меня называют Бородач, – ухмыльнулся он.

– Вот как? – сохраняя серьёзный тон, откликнулся Квиллер. – Моего Кота похоже зовут Усач. Умнейшее существо. А всё потому, что у него не сорок восемь усиков, как положено, а шестьдесят.

Рассыльный скептически улыбнулся и поспешил переменить тему.

– Мистер К., могу я просить вас о большом одолжении?

– Конечно! Но оставляю за собой право отказать, если речь пойдёт о чём-то незаконном или вредном для здоровья.

– У меня есть одна ваша книга. Надпишите её, пожалуйста.

– Если я написал её, то надпишу. А о какой книге речь?

За последнее время у Квиллера вышел сборник местных легенд, пособие для фотографов Пикакса и размышления о жизни с Коко и Юм-Юм. Но когда Кен назвал «Город преступлений», он обомлел.

– Как?.. Что?.. Где?..

– Я приобрёл её по случаю в Огайо. Городская библиотека устроила распродажу.

– Потрясающе! Она уже двадцать лет как распродана. У меня самого экземпляр, который мне Эддингтон Смит достал после долгих поисков.

– Книга, надо думать, ценная, – сказал Кен, – хотя я за неё не слишком много заплатил. Она у меня в багаже. Я ещё не распаковался. Только что сюда переехал.

– Тогда забросьте её во «Всячину» в пятницу утром, я буду там просматривать корректуру моей колонки и с удовольствием надпишу вам книжку.

С таким удовольствием, подумал он, что другому и не понять. Он и не мечтал, что его попросят об автографе на этой давным-давно забытой и окончательно похороненной вещи, которую он написал, работая в Филадельфии, и которая не приобрела ему друзей.

Затем Квиллер поужинал мясным хлебцем с картофельным пюре у «Луизы», где слушал болтовню о влюбленных, которые бегут в Биксби, округ, известный быстрым оформлением браков и сговорчивыми судьями. На обратном пути домой Квиллер совершил небольшой крюк, пройдя мимо книжного магазина. И конечно же, машина Полли была единственной, остававшейся на стоянке, – Полли снова допоздна работала в магазине. Квиллер нажал кнопку звонка у бокового входа.

Уже опускались сумерки, и она не без опаски открыла дверь. И тут же вскричала радостно:

– Квилл! Какой приятный сюрприз. Входи, входи! Посиди со мной!

– Опять сидишь тут допоздна, – заметил он с явным неодобрением.

– Столько нужно сделать!.. Принять решения, ответить на вопросы… – пояснила она. Нежный музыкальный голос Полли, всегда звеневший как колокольчик, теперь звучал глухо и устало.

И он сказал:

– Выдержи ещё три дня, Полли, – через три дня мы вернёмся к нормальной жизни. Всё это время мне так недоставало наших обедов и музыкальных вечеров. Что ты решила с ключами?

Полли оживилась:

– Мы заказали пять ключей – один для тебя: ты, как-никак, крестный отец нашего «Сундука».

– Мне, по правде сказать, не очень понятен этот титул. А кому предназначены остальные четыре?

– Ключ номер один – для меня. Я отпираю боковую дверь, а затем главный вход для ожидающих открытия – мы надеемся – покупателей. Ключ номер два получит моя помощница, которая будет выполнять те же обязанности в мои свободные дни. Третий ключ будет выдан помощнице Данди, которой придется приходить дважды в день все семь дней в неделю, чтобы кормить его, наполнять свежей водой его миску Я заниматься «удобствами».

– Это необходимая работа, – кивнул Квиллер. – Надеюсь, девушка получит хорошее вознаграждение за свой труд.

– Пегги вполне довольна оплатой. Она переехала в один из домов за парком, так что будет под рукой, если её услуги понадобятся. К тому же у неё есть компьютер и с нею легко держать связь. Остается ключ под номером четыре – его сделали для Олдена Уэйда, поскольку многие мероприятия, которые он курирует, будут проводиться по вечерам.

Она остановилась, чтобы перевести дыхание, и Квиллер спросил:

– А у ЦЭС будет ключ?

– Вопрос по делу, Квилл! Совет управляющих ЦЭС согласился со мной, что магазин пошёл им навстречу, безвозмездно предоставив помещение под этой благотворительный проект. Поэтому Центр должен жить в одном ритме с «Сундуком», а волонтеры – приходить и уходить через главный вход. А ещё они должны отмечаться и ставить свои машины на северную стоянку.

– И дверь в помещение ЦЭС в цокольном этаже, полагаю, будет запираться, когда там не будет волонтеров.

– Безусловно! А расписание работы магазина – висеть на дверях в ЦЭС.

– У них всё ещё целая армия волонтеров?

– «Армия», какой она была вначале, выполнила задание по сбору книг и каталогизации. Теперь у Лайзы несколько помощников, они будут работать в лавке по очереди. Приходя на дежурство, они смогут брать ключ от ЦЭС на входе, а уходя – возвращать туда же. Лайза составит расписание дежурств, а руководить волонтерами будет из дома. Ежедневно в лавке будет от силы человека два – никак не больше трёх. Ты задал мне кучу вопросов, Квилл. Собираешь материал для статьи?

– Не совсем. Просто мне любопытно. – Он встал. – Ну вот, отпускаю тебя к твоим делам,

– Не торопись так! – улыбнулась Полли, – Вот твой ключ.

– Гм-м-м, – помедлил он. – Как дань уважения? Или всё-таки у меня будут какие-то обязанности? Если, скажем, у помощницы Данди в воскресенье утром голова будет трещать от похмелья, меня призовут на подмогу?

– О, Квилл! Мне такое даже в голову не приходило, но теперь, раз ты сам напрашиваешься… Неплохая мысль! Право, неплохая.

ДЕВЯТЬ

В четверг утром сиамцы уплетали роскошный завтрак из Луизиных мясных хлебцев, а Квиллер неохотно нарезал банан в миску с овсянкой, недоумевая, что такого завлекательного находил в ней мальчишкой. Он вырос на коробках с овсянкой и на этих коробках отшлифовал навык чтения. Ему ничего не стоило бегло прочесть слово «ингредиенты», тогда как его однолетки по складам составляли «кошку» и «собаку». Нынче, запасаясь продуктами в супермаркете Тудлов, он просто обомлел от обилия выбора – пока не наткнулся на знаменитый рекламный слоган «Эй, похрустим!». И хотя звуковые эффекты действовали на его немолодые уши менее интригующе, купил сразу две коробки. Вторую, запаковав в подарочную обертку, он отослал в редакцию Арчи Райкеру. Указывать имя отправителя он, разумеется, не стал.

Не прошло и нескольких минут, как зазвонил телефон – нетерпеливее, казалось, чем обычно, – и Квиллер любезно протянул в трубку:

– С до-обрым утром!

– Что с тобой происходит? – прозвучал раздражённый голос – Совсем спятил, хруст тебе в голову?

– Это просто напоминание, Арчи, о добрых старых временах.

– Ты ел эту пакость? Я эту пакость не ел! В моих коробках были билеты на бейсбол и открытки с видом Ниагарского водопада.

– Дорог не подарок, а внимание, – сладчайшим тоном произнёс Квиллер.

– Если тебе больше нечего делать, – прорычал Арчи в телефон, – так езжай сюда и помоги нам закончить верстку.

Он бросил трубку на рычаг, а Квиллер, довольный розыгрышем, принялся за утренние дела.

В этот день должно было состояться знакомство прессы с книжным магазином (ещё закрытым для широкой публики), и на открытие статуи Квиллер отправился с торчащей из жилетного кармана визиткой журналиста и в оранжевой бейсболке. К Уинстон-парку он шагал под отдалённый вой сирен: полицейский патруль эскортировал с аэродрома прессу из Центра.

Вокруг площадки, отведённой для фотографов и телевизионщиков, была натянута жёлтая лента. В центре возвышалась груда валунов, оставшихся, возможно, ещё от доисторического землетрясения и поросшая колючими кустами остролиста. На её вершине стоял куб из полированного гранита с высеченной на каждой из четырёх сторон надписью: «Уинстон-парк». Он служил пьедесталом высокому цилиндрическому объекту, который должен был предстать на всеобщее обозрение.

Хотя никаких публичных заявлений о предстоящем событии не делалось, за жёлтой лентой толпился народ. Толпе пришлось расступиться, пропуская школьный автобус, из которого выгрузилась команда в чёрных трико – школьная акробатическая группа плюс двое студентов с барабанами. Слух, что брезент со статуи будет снят подъёмным механизмом, оказался верным, только механизм был не из металла, а из людей. Одетые в чёрные трико фигуры выстроились перед грудой валунов и образовали пирамиду, на вершину которой поднялся ловкий юноша с гигантским спиннингом. Барабаны рассыпали медленную призывную дробь. Брезент пополз вверх, открывая неровно сложенную пачку книг, раза в три больше нормального размера. Барабанная дробь посыпалась быстрее. Появилось ещё несколько наваленных друг на друга книг, образующих пьедестал для скульптуры – бронзового кота, вдвое превышающего натуральную величину, сидевшего прямо – поза мыслителя! – а его пышный кошачий хвост спускался на штабель книг.

«Уинстон!» – взревела толпа, приветствуя скульптуру одобрительными возгласами и аплодисментами.

«Если бы это мог видеть Эддингтон Смит!» – подумал Квиллер.

Следующим, согласно программе, событием было перерезание ленточки, и он остался посмотреть – правда, только потому, что его присутствие на этой процедуре должно было порадовать Полли. Позже он подробно всё запишет в своём дневнике.

С церемонии передачи скульптуры городу Квиллер удалился так же, как и прибыл на неё; – пешком, помахав глазевшим на него автомобилистам и лично прощавшимся с ним пешеходам.

Войдя во двор амбара, он помахал двум сиамцам, ждавшим его у кухонного окна, – уши торчком, хвост вопросительным знаком. Судя по наблюдениям Квиллера, эта живая картинка означала не столько нежную встречу, сколько напоминание о том, что полуденная трапеза на десять минут запоздала. Так что он с ходу, даже не повесив на место бейсболку и ключи от машины, наполнил две плошки хрустящими шариками, запрятав на дно каждой из них по кусочку сыра, как призы в коробке с крекерами.

Только затем он, захватив брикет мороженого, поднялся на второй балкон, в свой кабинет, где принялся за пятничную колонку «Из-под пера Квилла».

Уже вечерело, когда позвонила Лайза Комптон.

– Квилл! Великолепная новость. Центр Эддингтона Смита получает свой телефон! До сих пор мы пользовались отводом из магазина, но Бёрджесс Кэмпбелл заявил, что это не дело. Он взял на себя помесячную оплату. И в телефонную книгу ЦЭС тоже включают. Карандаш у тебя под рукой? Я продиктую номер.

– Кто кропает материал о ЦЭС для «Всячины»? -поинтересовался Квиллер.

– Роджер сделал снимки, а текст пишет Джилл. Роджер замечательно снял Данди: он разглядывает книгу Эрнеста Хемингуэя, что стоит пять тысяч долларов.

– Ты уже дала ваш номер Джилл?

– Когда они с Роджером были здесь, мы его ещё не знали, – сказала Лайза.

– Так позвони ей и сообщи. Кстати, скажи Джилл: если она захочет связаться с ЦЭС, а трубку возьмёт кот, пусть наберёт единицу и оставит сообщение на автоответчике.

– О, Квилл, – рассмеялась Лайза. – Это тоже напечатают?

– Твоё дело подать идею – читатели любят шутку, – наставительно произнёс Квиллер. – Как прошла съёмка?

– Данди им очень понравился! Он такой открытый. В заметке Дуайта он фигурирует как «официальный библиокот», и ещё там сказано, что Центр Эддингтона Смита продаёт книги по цене от двух долларов до пяти тысяч. Естественно, фотографы захотели посмотреть, что это за книга, которая стоит пять тысяч долларов. Олден Уэйд вызвался нам помочь, и мы сделали его ответственным за буфет с редкими книгами. Он повесил себе ключи на шею, как какой-нибудь хранитель винных погребов, и не спускал глаз с каждой книги, которую выдавал.

– Не забудь, что я просил оставить за мной книгу Доктора Зюсса, – напомнил Квиллер.

Следующий звонок был от Уэзерби Гуда: он хотел по пути на радиостанцию заскочить в амбар.

Когда он приехал, Квиллер не преминул спросить:

– Найдётся минутка для возлияний?

– М-м-м… ну если только для глоточка.

Они расположились за баром в компании двух обаятельных сиамцев, которые явно благоволили человеку погоды.

– Как тебе шумиха вокруг статуи? – спросил Квиллер.

–Устроили зачем-то настоящее шоу. А сама скульптура – шикарная идея. Я хочу помянуть Уинстона в моём вечернем прогнозе.

– А знаешь ли, Джо, он ведь живёт и здравствует. Всё ещё обитает у Бетьюнов на Приятной улице. Как ты хочешь его помянуть?

– На мотив нашей студенческой песни пропеть: «Дорогой наш Уинстон! Дорогой наш Уинстон!» Не забудь включить радио в одиннадцать.

– Уж твою передачу, Джо, я ни за что не пропущу, – заверил Квиллер, а затем спросил: – Ты всё ещё ездишь на уикенды в Хорсрэдиш? – По непонятным причинам метеоролог проводил подозрительно много времени в родном городке.

– Теперь уже нет. Всё на свете меняется!

– А ты случайно не знаешь, что там толкуют по поводу автокатастрофы с Ронни?

– Знаю. Люди потрясены и негодуют на сплетников, распустивших гадкие слухи. Мол, будто всему виной наркотики и пьянка! Его родители совершенно раздавлены! А я в ярости! Не может этого быть! Враки!

– Таково заключение медицинской экспертизы, Джо.

– Послушай! Я вырос вместе с Ронни, и он всегда был помешан на здоровом образе жизни: только здоровая пища, витамины, ничего крепче пива. Никогда не поверю, что эти локмастерские пижоны посадили его на наркотики. Олден Уэйд навестил родителей Ронни – выразил им сочувствие. Он этим слухам тоже не верит… Тебе известно, что Олден тоже из Хорсрэдиша?

– Все вы таланты… – начал Квиллер.

– Именно, – перебил его Уэзерби, – наверное, там какая-то особенная вода. Но мы все меняем имена, когда выходим в большой мир. Тебе известно, что Олден был просто Джорджем? Он считает, что Джордж – хорошее имя для заштатного политического лидера, а для актера нужно имя более звучное, сексапильное – вроде Оливера, Олдоса, Оливье. И он официально поменял своё имя на Олден Уэйд. И с тех пор весь женский пол от него без ума.

– А как же ты, Джо? – спросил Квиллер. – Ты своё имя на Уэзерби Гуд тоже официально поменял?

– Да нет. Прозвище это. Только для метеоролога оно не в пример лучше, чем Джо Банкер.

– Йау! – раздался звучный комментарий Коко.

Уэзерби вскочил.

– Засиделся я… Мне же на радио… Что там на полу?

– Осторожно! – И Квиллер подобрал кусочек кожуры. – Коко коллекционирует кожуру от бананов. А У Гольф Стрима тоже есть хобби?

Церемонию, сопровождавшую открытие статуи, Квиллер запечатлел – пока она ещё была свежа в памяти, – на страницах своего дневника:

Вторник, 25 сентября

Не могу не согласиться с Амандой Гудвинтер: давно пора придумать что-то поинтереснее! Когда судно впервые выходит в море, о борт разбивают бутылку шампанского. Когда мэрия принимает готовое здание, на его фасад натягивают ленточку, и её перерезает официальное лицо или его пятилетняя дочь в платьице с воланами.

Так или иначе, нужен новый ритуал – что-то среднее между бутылкой шампанского и пятью ярдами ленты. Нужен разумный компромисс! Так или иначе!

После незабываемого открытия монумента в Уинстон-парке телевизионные камеры занялись книжным магазином. Его стеклянные двери и витрины пересекли пять ярдов ленты. Дуайт Соммерс, размахивая огромными ножницами, выстраивал в ряд ответственных лиц. Полли и Барт, представлявшие Фонд К., выглядели по-деловому элегантно. Бёрджесс Кэмпбелл, член совета ЦЭС, производил неизгладимое впечатление своим шотландским одеянием: килт, гольфы, накинутый через плечо плед и залихватски сдвинутая набекрень шапка-пирожок шотландского горца. И конечно же, рядом с ним его пёс-поводырь Александр. Все вместе они составляли красочную картину, требующую, чтобы её запечатлели для потомков.

Но где же два высокопоставленных члена городской администрации? Внезапно подкатил полицейский пикап, и из него вылезли оба представителя муниципалитета. Её честь мэр города в спортивном кепи, надвинутом на растрепанную седую гриву, выглядела так, будто долго сгребала с газонов вокруг мэрии палую листву. А председатель городского совета – вес его триста фунтов – был втиснут в засаленный комбинезон рабочего-механика.

Дуайт проводил их до дверей магазина и протянул ножницы.

– Только не я! – прорыгала Аманда. – Ни за что!

– Не моё это дело резать ленточки, – проворчал Скотт Типпел.

Тогда, ни минуты не раздумывая, вперед выступил адвокат и своим по-судейски безапелляционным голосом заявил:

– Согласно традиции, в знак благорасположения к новому торговому предприятию, которое принесёт пользу всему нашему округу, ленточку перерезают гражданские власти Пикакса.

Ну и ловкач этот Барт! Как элегантно он разрешил этот спор! Полли облегчённо вздохнула. Пёс Александр взвизгнул.

А Скотт Типпел сказал:

– О'кей. Давайте сюда ваши дурацкие кусачки, и я разрежу вашу идиотскую ленточку.

Не знаю, попала ли эта фраза в диктофоны журналистов, но прогремела она – благодаря включенным микрофонам – на весь парк.

ДЕСЯТЬ

Для сиамцев это был день как день, для остального цивилизованного населения Мускаунти – напряжённая пауза между пресс-конференцией для СМИ и официальным открытием книжного магазина. Досрочно закончив материал для «Всячины», Квиллер потратил большую часть утра, расчёсывая сиамцам шерсть, развлекая их шумной игрой в «цап-за-галстук» и читая им вслух классическую литературу. Выбирать книгу для чтения и сбрасывать её со стеллажа входило в обязанности Коко, а в обязанности Квиллера входило поймать её, не дав шлепнуться на пол.

По сугубо личным причинам Коко выказывал интерес к Бальзаку (в английском переводе), Эмили Дикинсон и Зейну Грею[7]. Теперь он переключился на Шекспира. У Квиллера было подаренное Полли полное собрание пьес великого драматурга с комментариями, каждая пьеса в отдельном томе, весьма удобном для сбрасывания. На этой неделе выбор Коко пал на «Отелло» и «Гамлета».

Прочитав с выражением сцену встречи Гамлета с призраком отца, Квиллер объявил: «Продолжение следует. – И добавил: – Сейчас придёт миссис Фулгров».

Миссис Фулгров – энергичная, толковая домохозяйка – приходила в амбар, по её собственному выражению, «навести красоту» в промежутках между посещениями молодцев из службы быта, оснащённых по последнему слову техники. На то время, пока она мыла и чистила, Квиллер старался улизнуть; по возвращении его ожидал лёгкий аромат воска и острый запах домашнего средства для чистки металла – смесь уксуса с солью, – напоминавший о заправке для салата.

Для полного букета, думал он, тут недостает слабого амбре чеснока, но так и не решился поделиться этим эксцентричным соображением с исключительно серьёзной по части домоводства миссис Фулгров.

На этот раз он оставил ей записку о странном запахе на первом балконе, наказал сиамцам не путаться у неё под ногами и отбыл в редакцию.

Для колонки «Из-под пера Квилла» всегда оставляли место на второй полосе, и Квиллер всегда сдавал её в последний момент – главным образом, чтобы посердить своего приятеля Джуниора Гудвинтера, вечно юного выпускающего редактора. После обмена колкостями Гудвинтер показал ему вёрстку фоторепортажа о книжном магазине.

Делая снимки с высокой стремянки, фотограф запечатлел бронзового Уинстона, поместив его в нижнем левом углу, а новое здание книжного магазина в глубине. Для контраста тут же красовалась копия извлеченного из архива изображения книжной лавки 1850-х – той, что сгорела. И ещё там был крупный план циновки у дверей вестибюля со строгим требованием:

НЕ ВЫПУСКАЙТЕ КОТА НА УЛИЦУ!

В глубине виднелась внутренняя стеклянная дверь и глазевший сквозь неё Данди. На другом снимке библиокот обнюхивал «Смерть после полудня» Эрнеста Хемингуэя, оцененную в пять тысяч долларов.

Затем Джуниор бегло просмотрел материл, принесённый Квиллером, и вызвал по телефону рассыльного.

– Здрасьте, мистер К.! Ваша книга у меня с собой! – приветствовал Квиллера Кеннет.

– Конференц-зал свободен. Подождите меня там. Минуты три спустя Квиллер надписывал книгу и, выводя несколько соответствующих случаю строк, как всегда, сопроводил автограф словами:

– Надеюсь, книга вам понравится.

– Я уже дважды её прочёл! И узнал кучу интересного! – заявил Кеннет. – Если я хоть чём-то могу быть вам полезен, мистер К., так у меня все уикенды свободные, и платить мне не надо. Сбегать, куда вам требуется, или такое прочее.

– Не дело профессионалу бегать «за так». Выбросьте эту глупость из головы, – ответил Квиллер. – Да я пока и не нуждался в таких услугах. Впрочем… дайте мне ваш домашний телефон.

Далее Квиллер стал думать, куда бы податься, чтобы не вертеться у миссис Фулгров под ногами. Для начала он решил податься в закусочную «У Луизы» и получить там ланч. Он сказал Луизе:

– Я слышал, вы имели бешеный успех у киношников из Центра.

– Славные мальчики. Нахохоталась с ними всласть. Фото с меня сделали.

– Как раз сейчас вас в полном объёме показывают во всех телевизорах от побережья до побережья.

– Не знаю, как там насчёт моих объёмов… я так понимаю, что они целились мне в лицо.

От Луизы Квиллер направился в публичную библиотеку – убить часок, осваивая лорда Байрона (любимого поэта Вайолет) и Тассо, итальянского поэта в честь которого она назвала своего сторожевого пса! Переполненный сведениями, даже такими, какие ему не требовались, он вернулся в амбар с тайной надеждой, что миссис Фулгров решила загадку дурного запаха. Он нашёл от неё записку, написанную чётким почерком, без ошибок, но с использованием одного странного оборота, который ставил его в тупик. И говорила она так же. Он называл эту её привычку «почемучкостью».

Дорогой мистер К.,

Я нашла в одном из ваших ботинок банановую кожуру, почему вам надо запирать дверь от стенного шкафа. Оба ботинка я вынесла в сарай проветриться, почему вам надо оставить их там до утра.

Миссис Фулгров

Всё оставшееся до ужина с Вайолет время Квиллер тщательно обдумывал свой туалет. Он уже давно утратил интерес к гламуру; однако, появляясь в обществе с Полли, стал смотреть на эти вещи другими глазами. Теперь в его гардеробе висели блейзеры разных цветов, модные рубашки и галстуки и один-два костюма. Прежде чем пойти в кафе или ресторан, они с Полли обменивались вопросом: «Что наденешь?» В результате не было случая, чтобы ансамбль и цветовая гамма одного диссонировали с внешним видом другого, и их друзья говорили: «Вы вдвоём всегда замечательно выглядите».

В пятницу вечером он, для верности, надел блейзер из верблюжьей шерсти, светло-коричневую рубашку, коричневые брюки и однотонный галстук. Это был удачный выбор, так как Вайолет явилась в строгом костюме из блестящей лиловой саржи. Без шляпы. Полли, когда они ужинали в ресторане, всегда была в шляпе.

Именно Вайолет решила, что – поскольку она в этот день как раз помогает Лайзе в ЦЭС, – будет вполне пристойно, если она приедет в город на машине с Олденом. Квиллер захватит её в книжном магазине, а потом, после ужина, доставит домой в Хиббард-Хауз, а заодно бросит взгляд на знаменитое строение и завяжет знакомство с некоторыми его обитателями. Они все читают его колонку и жаждут лично встретиться с мистером К.

Когда в половине шестого он прибыл в книжный магазин, там стоял дым коромыслом: сотрудники не щадя сил готовились к завтрашнему открытию.

– Вы оба выглядите лучше некуда! – единогласно решили «зелёные халаты».

А Полли – подчёркнуто вежливым тоном – сказала:

– Желаю вам приятного ужина.

По дороге в ресторан Квиллер спросил Вайолет, успела ли она уже побывать в «Старой мельнице» после возвращения в Мускаунти. Нет, она там вообще не бывала. Тогда он развлёк её рассказом о владелице ресторана Лиз Харт и метрдотеле Дереке Каттлбринке, который играл леди Брэкнелл в недавней постановке.

– Вы так увлекательно рассказываете! – улыбнулась Вайолет. – Уверена, вы напишете о Хиббард-Хаузе захватывающую книгу! От которой нельзя будет оторваться!

Дерек при встрече продемонстрировал профессиональную выдержку, не преминув, однако, бросить вопрошающий взгляд на Квиллера и многозначительный – на его шестидесятилетнюю спутницу.

Когда выбранные ими блюда были поданы, Квиллер спросил свою даму:

– А что сегодня вечером едят на ужин в Хиббард-Хаузе?

– Если кто-нибудь ходил на рыбалку, повар приготовит его улов, но в морозильнике всегда есть запас креветок или омар.

Квиллер умело направлял застольную беседу и, коснувшись домашних дел, поболтав о том о сём и обсудив, что им заказать ещё, сказал:

– Вайолет, мне не терпится услышать историю вашей семьи. Не лишайте меня этого удовольствия! Вы обещали всё-всё мне рассказать! Я захватил с собою диктофон; он у меня в кармане.

И вот что было позже с него переписано:

Мой прадед, Сайрус, приехал в эти края, когда те ещё хранили свою первозданную дикость, а сам он был молод и полон энергии. Он не имел ничего за душой, кроме навыков лесоруба, зато у него был дар предпринимательства. В итоге он стал владельцем всех лесопильных заводов во всех городках по всему побережью – в устьях рек и речушек, куда из леса сплавляли бревна. Как многие из тех, кто в прошлом сам выбился в люди, он отличался эксцентричностью. Так и не научился читать и писать. Но дом себе решил построить необыкновенный – чтобы был не похож ни на один другой не только в нашем крае, но и на всём белом свете! Если другие успешные предприниматели строили особняки из кирпича или камня, Сайрус построил свой исключительно из дерева – огромный, оригинальный, но ненадежный. В эру свечей и каминов ему, без сомнения, суждено было сгореть! Но он пережил три поколения Хиббардов.

Мой дед, Джеффри, обучался в частной школе и жил жизнью сельского джентльмена. Мой отец, Джесмор, получил образование в Гарварде и жил жизнью джентльмена и учёного. Но все они жили в этом бревенчатом доме, который, казалось, обречён был сгореть! Я выросла в нём – и вернулась в него после многих лет преподавательской карьеры.

Вайолет жестом попросила выключить диктофон и сказала:

– Могу я задать вам бестактный вопрос?

– Если вас не пугает такой же бестактный ответ.

– Вы были женаты?

– Да, один раз. Недолго. Ну а с подробностями придётся подождать до посмертной публикации моих мемуаров. А вы… вы были замужем?

– Почти… В самом начале моей карьеры я преподавала в Американском университете в Италии и чуть было не стала женой итальянского художника, но отец вызвал меня домой: умирала моя мать. Обратно я уже не вернулась. Никогда. Все остальные годы я учительствовала в Америке.

– А что побудило вас так рано оставить преподавание?

Она ответила не сразу.

– Умирал мой отец, – сказала она после паузы. – Он взял с меня слово, что я буду жить в Хиббард-Хаузе, сохраняя верность тому, что он считал священной обязанностью. Я последняя из рода Хиббардов.

– Теперь понятно, почему вы хотите, чтобы о Хиббард-Хаузе была написана книга. Я готов за неё взяться. Я договорюсь с Джоном Бушлендом, чтобы он позвонил вам и условился насчёт фотографий, А изданием займется Фонд К.

После этого торжественного обещания за столом на минуту-другую воцарилось молчание.

– Я знаю, – прервал его Квиллер, – со слов Олдена, что вы назвали вашего пса Тассо. В память о днях, проведённых в Италии?

– А вы знакомы с Тассо? – оживилась она.

– Только через поэму Байрона.

– Обожаю Байрона! Он несказанно романтичен!

– Для меня он длинноват. Я устаю от крупной формы. Меня хватает на сонет – четырнадцать строк.

– И вы пробовали себя на этом поприще, Квилл?

– Нет, сонетов я не писал. Но считаю себя знатоком этой поэтической формы. С моей точки зрения, хороший сонет должен не только описывать чувства или провозглашать какую-то философскую мысль – словам должно быть комфортно во рту при чтении вслух. Согласные и гласные должны сочетаться друг с другом. Не называю имен, судите сами, вот строка: «Нет зрелища пленительней! И в ком…»[8] А теперь сравните её с этим сплошным свистом: «И всё готов простить своей судьбе!»[9] Ведь и не выговоришь не сплюнув. По правде сказать, когда я прочёл эту строку моему коту, он зашипел – совсем так, как при виде змеи в саду… Но я отвлёкся. Мы говорили о Хиббард-Хаузе. У вас случайно нет при себе снимка вашего дома? Я никогда его не видел.

– У меня с собой любительская фотография.

Пошарив в сумочке, Вайолет извлекла из неё фото, при взгляде на которое у Квиллера потемнело в глазах. Он не раз слышал, как Хиббард-Хауз называли памятником архитектуры, уникальным, оригинальным или просто огромным. Ни один человек не сказал о нём: красивое или прекрасное здание. Теперь он знал почему. Прославленный Хиббард-Хауз был уродством из уродств.

– Я не слишком разбираюсь в архитектурных стилях, – тактично начал он. – Вы, наверно, знаете, что представляет собой Хиббард-Хауз?

– Мой дед, Джеффри, называл это эклектикой.

– А кто его проектировал?

– Его никто не проектировал, просто построили – и всё. Сайрус купил в Миддл-Хаммоке тридцать акров земли и нанял плотничью артель. Осмотрели участок. Посередине возвышался холм. И Сайрус пожелал, чтобы дом построили на нём – большой, квадратный, трёхэтажный, с пирамидальной крышей и смотровой башней, подымающейся от конька, и чтобы на крыше было несколько кирпичных труб, и по нескольку веранд на двух верхних и нижнем этаже, и огромный парадный вход с четырьмя колоннами, а на третьем этаже – бальный зал.

– Понятно, – сказал Квиллер, теребя усы. – Что закажем на десерт? Рекомендую сливовый штрудель.

В Хиббард-Хауз вела грунтовая, не освещаемая ночью дорога, тянущаяся по пересечённой местности, и когда он внезапно возник на своём холме, залитый светом прожекторов, то показался Квиллеру чем-то неземным.

– Вы не хотите зайти в мой пансион и познакомиться с его обитателями – теми, кто ещё не спит? – предложила Вайолет.

Уезжая, она оставила указание, чтобы дом был освещён сверху донизу, и теперь пригласила Квиллера пройтись по нему.

Что ж, зрелище было впечатляющее – словно вы попали в волшебную сказку!

– Восхитительно! – воскликнул Квиллер.

Без сомнения, всё было заранее режиссировано, скорее всего, Олденом, который играл Шопена в музыкальной комнате. Кто-то из жильцов читал в библиотеке. В гостиной кончали партию в бридж, и одна из играющих – ветеринар, специалист по кошкам, – помахала Квиллеру рукой. Двое молодых людей как раз подымались по лестнице с нижнего этажа, где стояли столы для пинг-понга. Вайолет представила их Квиллеру: «Наши охотники на уток!» Молодые люди пригласили его поохотиться с ними на уток – как-нибудь в воскресенье.

– Мы с ружьём друг друга не выносим, – отказался он. – Но утки и среда их обитания мне интересны – тема для «Пера Квилла».

– У нас в офисе есть об этом книга – вы можете взять её почитать. Мы её для вас раскопаем.

А Олден всё играл и играл Шопена. «Одно слово -актёр!» – подумал Квиллер.

Тут им навстречу вышел высокий, подтянутый мужчина со снежно-белой шевелюрой. Его звали Джад Амхёрст, он был инженером, теперь на пенсии.

– Наш ангел-хранитель, – сказала, представляя его, Вайолет. – Оберегает нас от многих бед. И одарила его благодарным взглядом.

– А кто наш гость, я знаю! – воскликнул Амхёрст. – Я один из его горячих поклонников. И даже выиграл на одном из его конкурсов жёлтый карандаш!

Мужчины пожали друг другу руки.

– Вот вам ещё один!

И Квиллер выудил из внутреннего кармана пиджака толстый деревянный карандаш с золотой надписью «Перо Квилла» – он всегда носил их при себе.

– Вот когда мои дружки-приятели в баре ахнут! – воскликнул Джад.

– Он ничего крепче «Скуунка» не пьёт, – сказала Вайолет, игриво ткнув Джад а локтем.

– Так вы тоже поклонник этого напитка? – улыбнулся Квиллер.

Они снова стали трясти друг другу руки, на этот раз изображая пожатие, известное исключительно «сккункерам».

Квиллер нашёл, что отставного инженера можно отнести к «своим». Так же, очевидно, считала и Вайолет. Она заметила, что он знавал её отца и, пожалуй, мог бы рассказать что-нибудь полезное для книги.

Квиллер сказал Вайолет, что им нужно ещё раз вместе поужинать, чтобы поговорить о Вордсворте и Чехове.

После ужина с наследницей Хиббардов Квиллер записал в своём дневнике:

Пятница, 26 сентября

С какой стати я дал согласие написать книгу об этом монстре? Дом не только карикатурен снаружи – всё это ужасное смешение стилей! – но его ещё будет трудно фотографировать внутри! Какого я дал маху! Поглядев на потемневшие панели и тяжеловесную мебель, я сделал слабую попытку отложить сей проект, но дорогой леди, видимо, невтерпёж. Уж не думает ли она – после стольких лет! – что дом вот-вот сгорит?

Она ужасно боится, как я понял, как бы эта архитектурная фантазия Хиббардов не попала в руки дельцов, которые снесут её, а на её месте построят коттеджи и торговый центр. Публикация книги даст дому статус национального достояния, и администрация округа, возможно, в законном порядке запретит коммерческое использование этого участка. Но НАЦИОНАЛЬНОЕ ДОСТОЯНИЕ?

Во всяком случае, я обещал послать фотографовASAP и прочесть целый сундук документов, который она мне передала. Они восходят примерно к 1925 году. Может быть, Кеннет получит-таки от меня поручение, и раньше, чем мы оба предполагали.

Позднее вечером позвонила Мойра Мак-Дайармид.

– О, Квилл! Сегодня по телевизору мы видели Данди! Он великолепен, наш Данди!

– Он главный козырь книжного магазина, – сказал Квиллер. – Не знаю, увеличит ли он продажи, но спрос на котов апельсиновой масти несомненно возрастёт. Могу чем-то быть полезен?

– Наша Кэти только что прилетела из Центра на свадьбу своей ближайшей подруги. Завтра она будет подружкой невесты. Кэти спит и видит, как бы ей взглянуть на Данди в новых интерьерах. Ведь это она готовила его к общественной карьере! Но вечером в воскресенье ей нужно улетать обратно: школа!.. Вот мы и хотели узнать, не мог бы ты, пользуясь твоими связями, помочь нам попасть в магазине чёрного хода в воскресенье днём?

– У меня свой ключ. Нет проблем. Назначай время! – ответил Квиллер.

ОДИННАДЦАТЬ

Квиллер поставил будильник на ранний час, ожидая, что суббота – день открытия книжного магазина – принесёт больше трудностей, чем радостей. Проснувшись, он первым делом позвонил Полли, но, как сообщил автоответчик, её можно было застать в книжном магазине – в любое время после восьми утра.

Работа там начиналась в половине десятого, из чего Квиллер сделал вывод, что она выехала из дому в Индейской Деревне очень, очень рано… если только не переночевала в Пикаксе – в гостинице, или у одной из подруг, или (что маловероятно) в спальном мешке на полу своего кабинета.

Он набрал номер «Сундука пирата» и выслушал сообщение: «Магазин открыт с половины десятого до пяти».

Включив кофеварку, он приступил к кормёжке своих питомцев, но они не выказывали и тени интереса к его хлопотам. В нервном возбуждении они шныряли по кухне, вспрыгивали на стол, тут же спрыгивали с него, глазели в окно, и уши у обоих стояли торчком под таким углом, который означал: «Внимание! Опасность!»

Выйдя из дома, Квиллер обнаружил источник тревоги. Похоже, к западу, по направлению к Мейн-стрит, непрерывным потоком двигались автомобили; шум моторов усиливался гудками полицейских пикапов и ревом сирен «скорой помощи». Квиллер надел оранжевую бейсболку, проверил, в кармане ли журналистское удостоверение, и направился к месту действия.

Дорога через лес выводила прямо на автостоянку у театра. Она была набита битком. По Мейн-стрит машины двигались впритык, а на обочинах стояли припаркованные – законно и незаконно – бампер к бамперу. Тротуары были запружены пешеходами; оставив автомобили на стоянках у церквей, библиотеки и административных зданий, люди дальше следовали к центру города пешком.

Квиллер продирался сквозь толпу, взывая почти на каждом шагу:

– Пропустите! Разрешите пройти!

Его весело, с шутками пропускали. Люди были в праздничном настроении:

– О, мистер К.! Пришли познакомить Коко с Данди?

Они шли посмотреть на настоящий пиратский сундук, на скульптуру кота Уинстона, на живого библиокота и книгу, которая стоит пять тысяч долларов.

Квиллер упорно протискивался сквозь толпу, лишь раз свернув во двор какого-то дома, чтобы спокойно позвонить Полли по мобильному.

– Ты сегодня рано… – сказал он, услышав её голос.

– Мы все давно уже здесь, вырабатываем план действий, – отвечала она с обычным спокойствием. – Все сотрудники плюс трое охранников из служ6ы безопасности. Будем пропускать публику небольшими группами, проводить по магазину, вниз по лестнице в помещение ЦЭС, а оттуда на выход: вверх по лестнице нижнего этажа – к северной стоянке.

– А где будет Данди?

– В витрине, той, что с южной стороны, – вместе с выставленными там книгами, со своей подушкой, тряпичной куклой и зубной щеткой. Очередь на вход в магазин будет двигаться мимо витрины и млеть в восторге от этой сцены. А внутри охранники станут их поторапливать: «Не задерживайтесь, не задерживайтесь! Ещё десять тысяч ждут на входе».

Она говорила без малейшего волнения, словно цитировала параграф из руководства по заведованию книжным магазином.

– Позови меня, пожалуйста, если понадобится помощь.

– Спасибо, Квилл. Но Олден Уэйд уже здесь, и он обеспечит порядок в торговом зале, а внизу, у Лайзы, целая команда волонтёров, и молодой человек из кондоминиумов в Уинстон-парке вызвался бегать по поручениям. Он на вид немного неряшлив, но вполне мил. Он дружит с Пегги. Это она придумала поместить Данди в витрину – от греха подальше.

– Как он там себя чувствует? – поинтересовался Квиллер, знавший на собственном опыте, что такое кот с чувством собственного достоинства.

– Данди очень покладистый и легко адаптируется.

– Ясно… Так я позвоню позднее, если мой звонок не помешает.

– Нисколько! – Полли говорила ужасно деловым тоном!

Квиллер повернулся и пошёл домой. Помощников у неё было более чем достаточно.

В амбаре сиамцы переваривали завтрак, лежа в треугольнике солнечного света, льющегося в одно из причудливых окошек. Ещё несколько минут, и светило уйдёт – переместится, а вместе с ним и коты, даже не просыпаясь, переместятся на новое тёпленькое местечко.

Квиллер сварил себе чашку кофе и принялся за сундук документов, запечатлевших сто лет жизни в старинном особняке. Ученый отец Вайолет уменьшил это собрание с нескольких тысяч бумаг до нескольких сотен и разместил в хронологическом порядке. Но даже при этом они требовали длительного изучения. Квиллер позвонил Кеннету и оставил сообщение на автоответчике.

Не прошло и нескольких минут, как Кеннет перезвонил.

– Здрасьте, мистер К.! – проговорил он, запыхавшись. – Я всё утро выполнял поручения миссис Дункан – кофе и прочее. Я вам нужен? Надеюсь, что-то интересное?

– Думаю, тебе понравится. Небольшое исследование. Надо разобрать и рассмотреть сундук со старыми документами, поискать среди них материал для книги.

– Мне уже нравится! Когда начинать?

– Вчера. У нас очень сжатые сроки. Как только на улицах рассосутся пробки, я переправлю тебе сундук. И если ты свободен, давай встретимся – совещание за дружеской трапезой. В кафе Онуш есть отдельные кабинеты, где можно уединиться. Ты любишь средиземноморскую кухню?

– Никогда не пробовал. В Локмастере было такое кафе, но мы собирались в другом – в «Зелёной репе».

– Я воздержусь от вопроса, какое там меню, – сказал Квиллер.

– Обыкновенное: гамбургеры. А название оно получило в честь лошади. Зелёная Репа ни одного забега не выиграла, но её почему-то все любили.

Стороны пришли к соглашению. Назначили время.

– Если это ресторан, куда с длинными волосами нельзя, моя соседка меня подстрижёт.

– Отличная мысль, – одобрил Квиллер.

В пять часов, когда двери книжного магазина должны были закрыться для покупателей, Квиллер позвонил Полли и нисколько не удивился, услышав её усталый голос

– Я выжата как лимон, Квилл! Очередь в магазин не уменьшалась почти все восемь часов, и хотя я не дежурила в зале, само присутствие стольких людей выматывает до предела. Ты же понимаешь! Я надеялась, мы сможем вместе поужинать сегодня вечером, но боюсь…

– Ничего, Полли, всё хорошо.

Учитывая предстоящее ему совещание за ужином, это было как нельзя кстати. Впрочем, он знал Полли достаточно давно, чтобы предсказать такую реакцию. Она не одобряла, что он пишет книги о пустяках, считая, что он разбазаривает свой большой талант. А книгу о более чем сомнительном Хиббард-Хаузе сочтёт венцом тривиальности. Она никак не желала понять, что Квиллер считает себя репортёром. А дело репортёра – он был убеждён – писать репортажи, В свои молодые годы он писал репортажи о преступлениях; теперь он писал о жизни – такой, какая она есть в городке, расположенном в четырёхстах милях к северу от чего бы то ни было, Хиббард-Хауз не был жемчужиной архитектуры, но он был частью истории Мускаунти, и о нём стоило рассказать непредвзято, с пониманием, а не с насмешкой.

В сундуке Вайолет оказался конверт с семейными фотографиями, и Квиллер отобрал четыре снимка – представить четыре поколения династии ярких индивидуалистов.

Сайрус, в солидных годах, с тростью в каждой руке и с чем-то вроде тюрбана на голове.

Джеффри, сельского вида джентльмен, в костюме для верховой езды, с хлыстом в руке.

Джесмор, джентльмен и ученый, в костюме из твида, сидящий за роскошным письменным столом в своей богатой библиотеке.

Вайолет, профессор, в академической шапочке и мантии, держащая толстый том – поэмы Байрона, скорее всего.

– Йау! – обрушилось громом на уши Квиллера. «Время обеда!» – объявлял Коко.

У Онуш Кеннета поразили не только обитые латунью столешницы, каплевидные подсвечники и экзотические ароматы, но также приём, оказанный Квиллеру. Сама Онуш в поварском колпаке вышла из кухни приветствовать их, а обслуживающий персонал, казалось, был вне себя от радости.

– Что ты будешь пить, пока закажем обед? – спросил своего гостя Квиллер.

– А вы?

– Коктейль К., безалкогольный. Состоит из минеральной воды «Скуунк» и капли клюквенного сока.

– Звучит не слишком вдохновляюще, но я рискну.

– Жизнь полна опасностей, – кивнул Квиллер. – А пока… Полагаю, ты хочешь знать, для чего я затеял весь этот, так сказать, сыр-бор. Ты захватил записную книжку? Или диктофон?

Сначала он объяснил, что это за проект: речь шла о книге, издаваемой Фондом К., – книге, рассказывающей о своеобразном памятнике архитектуры, Хиббард-Хаузе, построенном в пятидесятые годы девятнадцатого века, старейшем бревенчатом сооружении в Мускаунти, в котором жили четыре поколения Хиббардов.

– Твоя задача, – сказал он Кеннету, – отыскать интересный материал в сухой статистике. Надеюсь, чутьё у тебя есть. В сундуке, который я тебе передал, похоронены разные истории: в письмах, документах, в газетных вырезках. Что происходило с семьей Хиббардов в течение полутора столетий? Как сказались на них войны, ураганы, эпидемии, несчастные случаи и преступления? И ещё бери на карандаш награды, которыми их отмечали, и призы, которые они выигрывали, свадьбы и похороны, празднества и увлечения. Дошло, в чём суть?

– Дошло! – откликнулся Кеннет. – Я уже не дождусь того момента, когда начну.

– А пока займёмся меню, – сказал Квиллер.

И он заказал что-то странно-вязкое на закуску… затем шиш-кебаб из ягнёнка и спанокопиту и на десерт баклаву.

Напоследок, когда они уже сидели за чашками кофе по-гречески, Квиллер решил удовлетворить своё любопытство в отношении Бородача (прозвище Кеннета), не слишком глубоко копая. Молодому человеку, видимо, не очень-то хотелось говорить о себе, но мало-помалу отдельные факты всё-таки выяснились.

Ему нравится кондоминиум в Уинстон-парке. Все – молодые. Плата умеренная. На работу можно ходить пешком. Машины у него нет. Закусочная за углом. Нравятся люди в книжном магазине. Все настроены дружески, даже кот.

– Ты любишь кошек? – спросил Квиллер.

– Как вам сказать… У нас на ферме кошки были только в амбаре. В основном мы держим собак и лошадей. Откуда такое имя – Данди?

– Очень просто: тёмно-рыжих котов – апельсинового цвета – называют ещё джемовыми, а Данди – город в Шотландии, который издавна славится апельсиновым джемом. А ты знаешь, откуда взялся обычай держать при книжных лавках котов? Пошевели мозгами.

– Наверно… – протянул Кеннет, – ну, по той же причине, по какой у нас были кошки в амбаре… чтобы не было грызунов.

– Верно! А ты ездишь к себе на ферму?

Кеннет замялся.

– Ферму продали. И родители мои умерли. Оба.

– Прости… – пробормотал Квиллер. Он хотел задать Кеннету ещё кое-какие вопросы, но тот явно собрался уходить. И Квиллер спросил: – Тебе нужно ещё что-нибудь разъяснить для твоего задания?

– Что делать с теми важными фактами, которые я найду?

– На каждый такой документ или письмо поставить номер. Переложить в отдельную коробку и занести с указанием номера в опись.

– Завтра же начну.

ДВЕНАДЦАТЬ

Воскресенье. Полдень. Сиамцы, насладившись полуденной трапезой, намывали шерстку, когда Квиллер сел за письменный стол и открыл телефонный справочник. В тот же миг на столе оказалась Юм-Юм, угрожающе изогнувшая спину и хвост. Откуда она знала, что он собирается позвонить Фрэн Броуди? С первого дня знакомства обе дамы были на ножах.

Фрэн была самой очаровательной женщиной в городе, талантливой актрисой – членом Театрального клуба, дочерью шефа полиции и вторым человеком в ателье Аманды «Дизайн интерьеров».

На звонок она ответила кислым голосом человека, лишь недавно пробудившегося ото сна.

– Фрэн, позволь мне, – с деланным восторгом начал Квиллер, – выразить мое запоздалое восхищение твоим исполнением роли Гвендоден!

– Благодарю. Зверски обидно, что спектакли пришлось отменить… Я слышала, ты приступаешь к потрясному новому проекту.

– Где ты это слышала?

– Неважно где. Разве нет? Книга об этом допотопном монстре!

Вот как! Он заговорил авторитетным тоном:

– В известном нам месте есть дуб Джорджа Вашингтона, в другом – печатный станок Бенджамина Франклина. У нас есть Хиббард-Хауз. И нечего на него нападать. Он вырос из опилок миллиона деревьев полтора века назад и стоит вопреки пожарам, наводнениям, ураганам и снобам-декораторам.

Он знал, как её злит, когда дизайнеров по интерьерам называют декораторами.

– Хорошо… Прости, ты звонишь мне по делу или просто так? – холодно поинтересовалась она.

– Насколько я понимаю, комнаты в Хиббард-Хаузе очень большие, тёмные и заставлены мебелью. Джону Бушленду надо их сфотографировать. Ничего не посоветуешь?

– Аманда помогала там с расстановкой мебели, когда ещё был жив Джесмор. Я кое-что делала для Вайолет. Я не очень понимаю, с какого конца начать.

– Просто подкинь пару советов, как там снимать, а я запишу их для Буши. И больше не стану тебя утомлять… разве только спрошу, что ты думаешь об Олдене Уэйде.

– О! – моментально загорелась Фрэн. – Этот парень не только брызжет энергией, он ещё талантлив, красив и чертовски сексуален.

– Я рад, что ты о нём хорошего мнения, Фрэн.

А как же, подумал Квиллер, доктор Преллигейт, директор местного колледжа и номер первый в списке Фрэн? Что случилось со всеми другими? И что теперь должен сказать шеф Броуди о своей непостоянной дочери?

Мак-Дайармидов, мать и дочь, ожидали в час дня; Квиллер подошёл к магазину чуть раньше. Данди по-прежнему дежурил в витрине; он возлежал на подушке, нежась на солнышке и небрежно принимая от прохожих знаки внимания.

Когда Мак-Дайармиды прибыли и им отворили, кошачья знаменитость примчалась со всех лап.

– Он меня помнит! – ликовала Кэти, роняя слезы умиления на его «джемовую» шёрстку. Кэти была высокой – в отца, и с «джемовыми» волосами – в мать. И пока шёл осмотр настоящего пиратского сундука, циновки с предупреждением в вестибюле и витрины, где накануне сидел, очаровывая толпу, Данди, она не спускала своего любимца с рук. Помещение ЦЭС оказалось запертым, однако они смогли осмотреть его через стеклянную дверь и полюбоваться буфетом и его содержимым – коллекцией ценных книг.

– Нам нужно чаще поглядывать на часы, – напомнила Мойра. – У Кэти самолет.

– У вас хватит времени на «Бабусину сластёну»? Это тут, за углом, – предложил Квиллер. – Она славится своими банановыми сплитами.

«Бабуся» и впрямь была бабушкой, чьи внуки все как один работали в «Сластене», составляя, по всей видимости, дружную команду. Стулья и столы там были с гнутыми металлическими ножками и спинками – в стиле тех, что стояли у киосков с содовой водой.

Кэти заказала себе банановый сплит и, пока старшие уплетали фруктовые пломбиры, не отрывала глаз от противоположной стороны зала; потом что-то шепнула матери. Мойра посмотрела в том же направлении и покачала головой.

– Он, он! – настаивала Кэти. – Уэсли. Только бороду себе отрастил.

Квиллер бросил беглый взгляд на другую сторону зала и сказал:

– Его зовут Кеннет. Он работает рассыльным во «Всячине».

К тому времени, когда гости отправились в аэропорт, Кеннет уже исчез.

Квиллер спросил Бабусю, как шли дела в субботу.

– Как никогда! В жизни такого не видела! – шлёпнула себя Бабуся по лбу. – Очередь на вход ни на минуту не убывала. К трём у нас мороженое кончилось, и пришлось закрыться.

– А много дохода от обитатели кондоминиума в Уинстон-парке? Часто у вас бывают? – спросил Квиллер.

– Много! Славные ребята! Их тут всегда полно: пьют содовую с мороженым, и пиво тоже пьют. Всё лучше, чем многое другое.

– Мне показались знакомыми те двое, которые только что ушли, – обронил Квиллер.

– Так это Пегги. А парня кличут Бородачом. Славная пара.

Квиллер заметил, что счёт взяла Пегги, а Кеннет отвернулся и, пока она расплачивалась, сидел, не вынимая рук из карманов.

Домой Квиллер пошёл пешком; приближаясь к амбару, он увидел в кухонном окне кота – тот явно был чем-то взбешён. Кто-кто, а Квиллер знал о кошачьей телепатии не понаслышке. Один бушующий кот в окне означал запись на автоответчике, два бушующих кота – сигнал SOS: «Спасите нас! Мы умираем с голоду!»

Звонок был от Олдена Уэйда: «Квилл, дайте знать, если вам что-то нужно для выступления в четверг. Кафедра? Пюпитр? Проектор или экран? Танцовщицы?»

Квиллер тяжело вздохнул и пробормотал «спасибо». Он совсем забыл про собрание Литературного клуба и теперь стал быстро собираться с мыслями.

Он много чего мог сказать о колоритном старике книготорговце, но чтобы приковать внимание аудитории, необходим иллюстративный материал: фотографии большого размера, спроецированные на стену за кафедрой.

Он позвонил Кеннету.

– Сделай мне одолжение: завтра, когда будешь в редакции, посмотри, нет ли в папке с фотографиями снимков покойного Эддингтона Смита, его книжной лавки и кота. После пожара Уинстона ставили на первую страницу… И ещё, может, там есть снимки горящего здания.

– Будет сделано! Куда мне их доставить?

– Просто оставь на мое имя у Джуниора Гудвинтера. Скажешь ему, что я заберу их, когда привезу очередной материал для «Пера Квилла».

– Будет сделано.

– Я видел тебя в «Сластёне», Кен. Небось лакомился знаменитым банановым сплитом?

– Ага. Пегги угощала. Я по её поручениям бегал.

– Симпатичная девушка! Это она обихаживает Данди?

– Она. Ей это в кайф. Она готова приплатить – дай только такую работу делать… Вам понравилось, как она меня подстригла?

– Замечательно. Я сам лучше бы не сумел.

Интересно, подумал Квиллер, кто стрижёт Пегги. Чёлка у неё свисает до самых бровей.

Следующий звонок он сделал Торнтону Хаггису, заменившему Гомера Тиббита на посту официального историка Мускаунти.

– Торн, есть ли в каких-нибудь архивах приличные снимки Эддингтона Смита и – или – его лавки? Только подскажи, где они могут лежать. Взять я их и сам возьму.

– Есть, точно есть. Но для верности я ещё на месте посмотрю. Это для твоей лекции в литклубе? Мы с женой непременно придём. Она ведёт себя на твоих лекциях как девчонка из стаи «квиллеристок». Я ей прямо сказал: ходишь смотреть на марктвеновские усы.

– Хорошо! Теперь не буду усердствовать с конспектом, – сказал Квиллер. – И скажу моему парикмахеру, чтобы не касался ножницами моей главной приманки.

– Сегодня днём к нам придёт ваш дядя Буши, -сказал сиамцам Квиллер. – Убегать и прятаться не стоит: он придёт без кинокамеры.

Самый известный фотограф округа Джон Бушленд жил поблизости – на Приятной улице – со своей женой Дженис и четырьмя амазонскими попугаями. Квиллер пригласил их, чтобы поговорить о Хиббард-Хаузе.

День был тихий, погожий, и, взяв с собой поднос с закусками, они вышли на «птичий двор», в восьмиугольную беседку, затянутую сеткой со всех сторон. Сиамцы отправились туда вместе с ними – в полотняной хозяйственной сумке.

– До чего же легко здесь дышится! – воскликнула Дженис – Давай построим что-нибудь похожее следующим летом, Буши.

Её муж, чьи волосы с каждым годом становились всё реже, очень любил, когда его так называли.[10]

– Как привыкают ваши попугаи к новой обстановке? – спросил Квиллер.

– Они очарованы моей лысой головой, – пошутил фотограф.

– А у нас два котёнка – взяли из соседнего дома, – радостно доложила его жена. – Один черепаховый, а другой трехцветка.

– Ну и как? Удаётся их фотографировать?

– В любое время дня и ночи, когда только захочу. Они не проказничают, пока получают свои две полные миски в день… Скажи мне, что за слайды ты поминал по телефону?

– Сколько времени понадобится, чтобы сделать слайды с чёрно-белого снимка? – спросил Квиллер.

– Я сварганю их, как только понадобится. Использую свои знакомства, и проектор у меня тоже есть, можешь на него рассчитывать. Даже сам с ним буду работать. А зачем тебе?

Квиллер объяснил, какую задумал программу для предстоящего выступления в Литературном клубе, и Буши сказал, что, возможно, у него есть снимки Эддингтона Смита. Он вспомнил фото старого библиофила на складной лестнице и ещё одно, где тот на тротуаре кормит голубей.

Затем они коснулись проблем, связанных со съёмкой Хиббард-Хауза.

– Я позвонил мисс Хиббард, – сказал Буши -чтобы условиться о съёмке, и она пригласила меня осмотреть дом внутри. Комнаты – огромные, темнющие и чем только не забиты! Можешь мне поверить, нелегкая это будет работёнка!

– Я ещё ни разу не слышал от фотографа, – повернулся Квиллер к Дженис, – что снимать ему будет легко. Хваткие парни эти фотографы! Когда карточка получается супер, они – хо-хо! – герои.

Дженис захихикала, а потом сказала:

– Он взял меня с собой, когда поехал на «смотрины». Дом превосходно освещён снаружи! Но какая странная архитектура! Что это за стиль? По-моему, пока я жила в Калифорнии, я уже всё повидала.

– Если верить Фрэн Броуди, у этой громадины парадная дверь в колониальном стиле, крыша – в готическом, и – венецианская башня! Викторианские веранды были пристроены позднее. Интерьеру, по утверждению Фрэн, в основном придан стиль времен Якова Первого.

– Я сказал Вайолет – она попросила меня так её называть, – вставил своё слово Буши, – принести в дом свежесрезанных белых цветов и постелить на большой обеденный стол белую скатерть. И ещё сказал ей, что люди на фото не нужны.

– Я поеду в качестве ассистентки, – сказала Дженис.

– Она давно мне помогает, и у неё хорошо получается. В нашем деле надо выучиться двум вещам: использовать крупный план, когда общий план не даёт нужной картинки, и использовать боковое освещение. У меня в фургоне есть светоотражательные зонты, и с их помощью мы высветим тени.

Потом мужчины развлекли Дженис рассказами о начале их знакомства, когда Буши жил в Локмастере.

– Я рад, что переехал в Пикакс, – сказал он.

– Все лучшие люди прибывают сюда из Локмастера. – кивнул ему Квиллер. – Последний – Олден Уэйд. Он, ничего не скажешь, быстро завоевывает Пикакс… Ты знаешь Олдена, Буши?

– Наслышан о нём.

Сказано это было не без ехидства, что подстегнуло любопытство Квиллера.

– Мы видели его в спектакле, – оживилась Дженис – Он замечательно играл! Он будет вести актерскую студию, как я слышала, и я очень хотела бы туда записаться.

– Кстати, он живёт в Хиббард-Хаузе, – сообщил Квиллер.

– Йау-у! – решительно заявил о себе Коко, который все это время наблюдал сквозь сетку за воронами.

Дженис вскочила.

– Киска обедать хочет, да и нам пора домой – кормить Бонни и Клайда[11] . Буши так назвал котят, потому что они вступают в жизнь, полную опасностей.

Она извинилась и побежала в дом – то есть в амбар, – а Квиллер с фотографом задержались во дворе.

– Я слышал об Олдене много всякого, Буши. Меня эти сплетни волнуют постольку, поскольку Полли взяла его в магазин – налаживать «культурную жизнь». Это он попросил меня выступить на открытии Литературного клуба.

– Ага… ну да… как делать дело, он знает, только за ним закрепилась слава юбочника и соблазнителя.

– Какого красивого парня в этом не подозревают! Разве не так?

– Не знаю. Красивым парнем никогда не был. – Он провёл рукой по своей лысеющей голове. – Только у Олдена длинный донжуанский список.

ТРИНАДЦАТЬ

В понедельник утром «Сундук пирата» начинал свою деловую жизнь. Кроме того, Квиллер обещал стать первым покупателем в Центре Эддингтона Смита. И ждали его там с толстой чековой книжкой, правда, выписать ему пришлось гораздо большую сумму, чем он предполагал.

Покормив пораньше сиамцев, он угрюмо готовил себе овсянку и строгал бананы под контролем Коко, сидевшим на барной стойке.

В половине десятого Лайза ждала его – первого покупателя! – с ключом от буфета в руке.

– Знаю, что ты не хотел бы, чтоб о тебе писали в газетах, но, Квилл, какой бы это был сюжет на первую полосу: «В день открытия ЦЭС почётный гражданин Пикакса покупает редкую книгу для своего кота». Но тогда тебе пришлось бы тащить сюда Коко, а ещё неизвестно, как он поладит с Данди.

– Ты мечтательница, Лайза!

– Хотела прийти Вайолет, но она записалась на приём к врачу в Локмастере. Её везут туда на машине.

– Надеюсь, ничего серьёзного?

– Her, это плановый осмотр, какая-то не слишком мешающая жить хроника. Они пообедают в ресторации «Конь-огонь» и приятно проведут время. Готовы? – Она вынула ценную книгу из буфета и вручила её своему первому покупателю.

Творение Д-ра Зюсса было типичным изданием для детей: с ярко-голубой глянцевой суперобложки маленьких читателей приветствовал потешный кот в шляпе с высокой тульей в бело-красную полоску. Шестьдесят с гаком страниц заполняло повествование, стишки и такие же забавные, как на обложке, рисунки.

– А ты уверен, что Коко понравится? – спросила Лайза.

– Он любит тонкие книжки: их легко сбрасывать с полки. Таков его литературный вкус! Но эту книгу я запру на замок и лишь изредка буду выкладывать на кофейный столик, где в знак почтения он будет сидеть на ней. У Коко есть нюх на раритеты.

– Ну… если ты так говоришь… – скептически протянула Лайза. – А теперь… у меня есть для тебя сюрприз. Вайолет попросила меня сообщить… Её отец очень высоко ценил профессию журналиста и собирал книги, написанные о журналистике и журналистах, – в его коллекции сорок или пятьдесят названий!

– Я все их покупаю! – перебил её Квиллер, вынимая чековую книжку.

– Нет-нет! Она отдаёт их тебе в благодарность за книгу о Хиббард-Хаузе.

– Передай ей, чтобы она их все скопом подарила ЦЭС, а я их у Центра куплю. Ей зачтется при подаче налоговой декларации. А я порадуюсь удаче, которая выпадает случайно и, дай бог, раз в жизни, ну а ЦЭС получит солидный денежный вклад. Простая арифметика! Книги уже здесь?

– Нет. Они в Хиббард-Хаузе – четыре или пять коробок. Вайолет хотела, чтобы Олден отвёз их к тебе в амбар попозже вечером.

– Я буду на месте и выпишу чек на ЦЭС. А на какую сумму – решайте вместе с Вайолет.

Квиллер пошёл домой, унося с собой «Кота в шляпе», которого Лайза положила в один из полиэтиленовых мешков, подаренных ЦЭС местной аптекой. Когда он входил во двор амбара, оба сиамца выделывали курбеты в кухонном окне – в предвкушении, несомненно, мясных хлебцев от Луизы. Так или иначе, но они были жёстоко разочарованы, когда им преподнесли ценную книгу, – презрительно фыркали, с загадочным видом вздымали глаза к потолку и снова фыркали. Даже Коко, главный библиофил, не проявил никакого интереса к новому приобретению!

«Уж этот мне Коко! – посетовал про себя Квиллер. – Он, верно, предпочёл бы получить "Жизнь Джорджа Вашингтона"».

Позднее он снова отправился в город, чтобы выполнить кое-какие поручения, и перед особняком семейства Спренклов, на Мейн-стрит, увидел Мэти Спренкл, которая, задумчиво качая головой, смотрела то налево, то направо.

– Карету поджидаете? – улыбнулся он.

– О, Квилл! – засмеялась она. – Вы моя палочка-выручалочка. Никак не могу решить, куда мне ехать в первую очередь – на почту или в банк?

– Исходя из того, что тарифы на почтовые услуги всё время растут, сначала поезжайте в банк, – посоветовал он, – Вы прекрасно выглядите! А как поживают ваши девочки?

Он заметил, что к её темно-голубому платью прилипло несколько кошачьих волосков. Мэгги была завзятой кошатницей.

– Дорогая наша Шарлотта умерла от старости, и нам её ужасно не хватает. Но мы взяли серую кисоньку из кошачьего приюта. И назвали её Эмили. Не подыметесь ли в дом? Познакомитесь с ней и выпьете чашку чая…

– С удовольствием подымусь и заодно кое-что с вами обсужу… но от чая увольте: только что выпил три чашки кофе.

Это была наглая ложь и одновременно пристойная форма отказа от слабого жасминного чая с плавающими в нем одним-двумя, а чаще и более волосками.

Особняк Спренклов был построен в те давние времена, когда купцы торговали своим товаром на первом этаже принадлежащего им дома, а на верхних жили сами со своими большими семьями. Теперь внизу помещались два офиса: по купле-продаже недвижимости и страховой компании, а Мэгги занимала второй и третий этажи, превращённые в викторианский дворец. После смерти мужа, Джереми, она продала их летнюю резиденцию, рассталась с огромным розарием и обосновалась в центре Пикакса – поближе к местам своих многочисленных хобби.

Она спросила Квиллера, хочет ли он подняться по парадной лестнице или пройти к лифту в задней части дома. Лестница была по-старинному крутой, а из-за устилавшего её пышного ковра и без того узкие ступени не вмещали ботинок сорок четвёртого размера. Лифт, доступный со стороны автомобильной стоянки у пыльного фасада здания, был недавним нововведением.

– Я – человек отчаянный, поэтому я выбираю опасный, но короткий путь, – заявил Квиллер.

Лестница утопала в розах, стены были тёмно-красные, увешанные несметным числом гравюр. Дизайнер и по совместительству мэр Пикакса Аманда Гудвинтер недаром сказала Квиллеру: «Я делаю то, что хочет клиент. Деньги – его, и пусть живёт с тем, за что платит».

Наверху было ещё больше красных роз и красных стен, закрытых огромными картинами в тяжёлых золочёных рамах.

Разговор протекал за богато украшенным резьбой столом с мраморной столешницей, вокруг которого стояли обитые бархатом стулья.

– Вы наотрез отказываетесь от чая? Может, всё-таки выпьете чашечку? – ещё раз предложила Мэгги.

Квиллер снова отказался.

– Я пишу книгу о Хиббард-Хаузе, – начал он, -которую будет издавать Фонд К.

– Знаю, знаю! Вайолет мне сказала! Я очень, очень рада! Чем-нибудь могу помочь? Я старше Вайолет, но мы вместе росли.

– То, что мне надо, Мэгги! Я собираю воспоминания о Хиббард-Хаузе у старожилов Пикакса.

И он поставил на мраморную столешницу диктофон.

– О, я помню, как мы подымались на башню, чтобы посмотреть на озеро в десяти милях от Хиббард-Хауза… как зимою слетали на санках с холма, на котором он стоит… а летом ночевали на веранде в спальных мешках… как сидели вокруг печки в библиотеке, и отец Вайолет читал нам вслух. Вайолет поступила в колледж, потом уехала в Италию, а я вышла за Джереми и была безумно счастлива. Он любил выращивать розы и каждый день преподносил мне одну прекраснейшую флорибунду из нашего сада, напевая песенку «Только роза» из оперетты Рудольфа Фримля «Роз-Мари»! У него был красивый баритон!.. Пока Вайолет жила в Италии, мы с ней переписывались, и меня бросило в жар при известии, что она собирается замуж за художника. Ну а когда её родители узнали, что он не только художник, но ещё и иностранец … они чуть не умерли! Вайолет было сказано, что это убьёт её мать! Она вернулась домой.

– И замуж так и не вышла? – спросил Квиллер.

Мэгги сдержанно кивнула.

– Назло, я думаю. Она была единственным ребёнком, и на ней, следовательно, кончалась прямая линия Хиббардов… Я никогда не забуду, как она, когда вернулась из Италии, горько плакала изо дня в день. И я плакала вместе с ней.

Слёзы выступили у неё на глазах, и Квиллер сказал:

– Я, пожалуй, выпил бы чашку чая.

Когда Мэгги вернулась с чайным подносом, лицо у неё было спокойное.

– Мне было вдвойне обидно за Вайолет, потому что мы с Джереми были райски счастливы, и он выращивал розы со страстью. Однажды он послал Вайолет розу на длинном стебле, сопроводив её знаменитыми стихами Хафиза, которые вы, наверно, знаете.

Она прочла наизусть написанные в тринадцатом веке строки:

Не выпускай вовек из рук бокал с вином.

Не разжимай руки, держащей стебель розы.

Мир нашу жизнь создал дурным умом,

Так будь же сам стратег и не страшись угрозы.[12]

– М-м-м, – промычал Квиллер. – Вдохновенный жест!

– То, что ей было нужно, Квилл. Не знаю, что больше – стихи или роза. Джереми начал наблюдать за розовыми бутонами за двадцать лет до того, как это вошло в моду в Локмастере. И специально для этой цели выращивал в теплице розы на длинном стебле. Это особый сорт, знаете ли, их сажают почти впритык, чтобы они тянулись вверх. Как мне жаль, что вы с Джереми не знали друг друга.

– Вы знаете, что у Вайолет проблемы со здоровьем?

– Я знаю, что она сегодня поехала в Локмастер. к своему врачу. Уже несколько лет, как у неё признали аневризму. Эта болезнь сражает без предупреждения.

На какое-то мгновение Квиллер потерял дар речи.

– Я потрясён! У меня сердце разрывается… Бедная она, бедная! Я поражён тем, с какой выдержкой она держится,

– Она научилась жить каждым днём, – сказала Мэгги. – Теперь вы знаете, почему я рада, что вы работаете над книгой о Хиббард-Хаузе. А с другой стороны, она, возможно, доживёт до ста лет. Я подумаю, что ещё я могу вспомнить о тех годах.

– И добавляйте это к уже записанному на диктофон, а я через неделю свяжусь с вами по телефону.

Когда Олден на служебном фургоне Хиббард-Хауза въёхал во двор амбара, Квиллер, выйдя к нему навстречу, посоветовал развернуть машину кузовом к кухонной двери. Коко и Юм-Юм наблюдали за маневрами из окна, но вскоре разбежались в разные стороны. Квиллер любил повторять, что только два сиамца знают, как разбежаться сразу в трёх направлениях.

Мужчины сложили коробки по одну сторону каминного куба, и Олден предложил помочь расставить книги по полкам. Но Квиллер сказал, что сначала их надо внести в каталог.

– Я займусь распаковкой, а вы подымитесь наверх и послушайте, какая здесь акустика. Прочтите что-нибудь, например, из Шекспира.

– Да, такая удача выпадает человеку лишь раз в жизни! – заявил гость, обозревая собрание шекспировских пьес. – У вас коллекционное издание, как я погляжу. Счастливчик!

– Возьмите «Генриха Пятого» и прочтите пролог, – предложил Квиллер. И потом с истинным наслаждением, как зачарованный слушал лившиеся из-под крыши амбара тридцать четыре строки начиная с первой: «О, если б муза вознеслась, пылая…»

Ничего подобного яблочный амбар ещё не слыхал! Быть может, сам чтец ещё никогда не выступал в таком прекрасном зале!

– Спойте что-нибудь, Олден! – крикнул Квиллер снизу.

– «Мужчина должен быть суров, он должен быть отважен…» – запел Олден.[13]

Квиллер зааплодировал, и Олден, возбуждённый, в приподнятом настроении, начал спускаться. И вдруг – не прошло и нескольких секунд – он полетел вверх тормашками и с шумом приземлился на пол.

Квиллер, вскрикнув, бросился наверх и в тот же миг увидел, как мелькнул и скрылся бежевый комочек меха.

– Олден! Вы не расшиблись? Что случилось?

– Не знаю, но вроде жив. На занятиях по актёрскому мастерству нас учат, как падать на подмостки.

– Может, чего-нибудь выпьете, чтобы успокоить нервы?

– С нервами у меня всё в порядке. Благодарю, но мне пора домой – открывать к столу бутылки.

– Передайте Вайолет: я пишу ей записку с тысячью благодарностей.

Квиллер был рад, что его предложение выпить встретило отказ: ему не терпелось заняться свалившимся на него щедрым даром, представлявшим журналистику конца девятнадцатого – начала двадцатого веков. Среди прочих там значились такие имена, как Менкен, Хёрст, Паттерсон и Люс… имена таких женщин, как Нелли Блай и Айда Тарбелл… таких писателей, как Марк Твен, Артемус Уорд, Ирвин С. Кобб, Уилл Роджерс Джордж Эйд, Стивен Крейн, Амброуз Бирс.[14]

На сцене между тем, вопросительно пофыркивая, появились сиамцы. Причём Коко ходил той особой «деревянной» походкой, которая означала «виновен», что побудило Квиллера подняться к месту недавнего происшествия: там – как он и подозревал – валялась банановая кожура. Узенькая полосочка.

Позже, обдумывая за чашкой чая случившееся, Квиллер чуть не захлебывался, удерживаясь от смеха при мысли о злосчастном падении Олдена. С тех пор как существует клоунада, падение лицедея, поскользнувшегося на банановой кожуре, вызывало весёлый смех. Прикинув, что к чему, Квиллер пришёл к заключению: просто Коко не нравится Олден Уэйд, несмотря на красивый тембр его голоса и безукоризненные манеры. В результате Квиллер, вдохновившись, сочинил пародию на стихотворную шутку Сэмюэла Джонсона[15] :

Не любит вас он, мистер Уэйд.

Не знаю, право, почему,

А знаю лишь

Сей скорбный факт:

Не любит вас он, мистер Уэйд.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

Не успел Квиллер утром во вторник включить кофеварку, как позвонил Буши.

– Хелло, Квилл! Хочу вот сказать, что вчера я весь день щёлкал Хиббард снаружи. День был как раз подходящий: освещение и всё такое. Мисс Хиббард отсутствовала, но мне она была не нужна. Сегодня я прихвачу с собой Дженис, и мы займёмся интерьером.

– Ты хочешь сказать, – отозвался Квиллер, – что я как сопровождающий тебе ни к чему? Я уволен?

– Ты уволен! К моим услугам там весь день будут управляющий и горничная. А Дженис я беру с собой в качестве летописца: ей смерть как хочется посмотреть на это уродство. Теперь… насчёт фото для лит-клуба. Ты сможешь забрать снимки из «Всячины»?

– Хочешь, чтобы я вечером забросил их тебе домой? – спросил Квиллер.

– Хорошо бы. Я заехал бы за ними, но у меня задание для газеты.

– Ты работаешь как вол, Буши! Работай ты поменьше, так может, и волос было бы у тебя побольше.

– И даже вот… никак не разбогатею… Так я скажу Джен, чтобы ждала тебя.

Квиллер и сам был в цейтноте. К полудню – крайний срок! – ему нужно было подготовить материал для «Пера Квилл а», а у него, как говорится, ещё конь не валялся. В таких случаях в ход шло несколько профессиональных уловок, которые он мог бы использовать: запустить колонку «Нам пишут», заполнив её мнениями, идеями и жалобами Читающей публики или взять страничку из собственного дневника и растянуть до тысячи слов.

Другим важным делом, которое ему предстояло на этой неделе, было выступление в Литературном клубе.

Он сдал дежурному редактору написанную наспех колонку, взял оставленный Кеннетом конверт со снимками Эддингтона Смита и получил фотографии из собрания публичной библиотеки. Там оказалось несколько снимков старого книгопродавца, его старого дома и верного старого кота, честно смахивавшего в лавке пыль. У библиокота Уинстона было несколько предшественников, все на одно лицо, вернее сказать, на одну морду: серые, лохматые и с пышными хвостами.

Из редакции Квиллер пошёл к себе в амбар – сочинять речь для Литературного клуба. Выступая перед слушателями, он никогда не читал готовый текст. Предпочитал набросать план – и импровизировать.

Теперь он расположился в удобном кресле с блокнотом и ручкой в руках. Сначала нужно было оживить в памяти всё, что он знал об Эддингтоне Смите. Они дружили с того момента, когда Квиллер, поселившись в Пикаксе, увлёкся старыми книгами. Каждый раз, отправляясь в город, он огибал здание почты и посещал странную лавку – что-бы полистать там книги, купить одну-две и подбросить коробочку сардин для Уинстона. Мало-помалу Эддингтон стал относиться к нему как к «лучшему другу», доверяя настолько, что открыл ему историю своей семьи. Можно ли было верить этим рассказам? Он происходил из первых поселенцев, неутомимых трудяг и балагуров. То, что они рассказывали, могло быть правдой, но могло оказаться и выдумкой или занозистой шуткой, основанной на фактах или преувеличениях.

Квиллеру нужно было решить, что из известного ему он представит во вторник своей аудитории. Заметки, сделанные им в блокноте, выглядели так: Старый дуб… Розыски книг… Пистолет Эддингтона… Печёнка и лук». «Вызывайте полицию!»… Старинный сундук Эддингтона… И, пожалуй, стоило упомянуть скандальную историю, сообщенную его бабкой, то ли правдивую, то ли придуманную.

И всё время, пока Квиллер напрягал память, он чувствовал присутствие Коко. Кот сидел рядом, свернувшись в тугой комок, и не спускал с него внимательных глаз, словно помогая ему вспоминать. Квиллер был не первым, кто верил, что кот может помочь ему найти верное слово, поймать ускользающую мысль или извлечь из тайников памяти забытую подробность.

Что касается фотографий Эддингтона Смита, то Буши сделает из них слайды, только выбирать было почти не из чего. Все снимки подходили под два названия: «Эдд перед лавкой с котом» и «Эдд перед лавкой без кота». Всегда в одной и той же деревянной позе и с торжественным выражением на лице – с годами книгопродавец просто старел, и старела его одежда.

Внезапное «хлоп» прервало его размышления: с книжной полки свалились «Старинные побасенки», а в освободившееся пространство протиснулся Коко и смотрел вниз. При падении книга раскрылась на странице c рассказом, озаглавленным «Сестрица Мае, которая поступала как нельзя лучше».

Это означало, что Квиллер должен почитать вслух историю о сестрице Мае. По правде говоря, он не был в восторге от «народного» стиля и сказочных сюжетцев Джорджа Эйда, как их характеризовали в 1899 году, да и Коко задремал прежде, чем чтение кончилось.

Книжка была премиленькой, размером с современный покет – небольшую книжицу в мягкой обложке, но она была не в бумажном, а твёрдом переплёте из материала, напоминавшего первоклассный гобелен. Любопытно, сколько она стоила в дни, когда воскресный выпуск «Нью-Йорк таймс» покупали за пять центов? Но Коко, Квиллер был уверен, она нравилась просто потому, что была такой маленькой. Квиллер поставил её обратно на полку и принялся готовить ужин для своих питомцев.

Покончив с трапезой, он взял конверт с фотографиями Эддингтона Смита и отправился в дом на Приятной улице. Дженис получила его в наследство от своей хозяйки, покойной Тельмы Теккерей, вместе с амазонскими попугаями.

– Проходите в оранжерею, – пригласила Дженис,– а я захвачу поднос. Надеюсь, вы не ели сладкого. Я приготовила тартинки с абрикосом.

– Я не умею лгать, – сказал Квиллер. – Сладкое я ел, но с удовольствием закрою глаза на сей факт и настроюсь на ваши тартинки.

– Тельма всегда говорила, что вам не чуждо благородство, Квилл.

Оранжерея занимала помещение, которое в прежние времена служило второй гостиной. Мелкая проволочная сетка разгораживала комнату пополам.

В одной половине находились птицы со своими насестами, игрушками и клетками; в другой стояла неуклюжая плетёная мебель.

– Чем это Буши так занят нынче вечером? – спросил Квиллер.

– Шотландский приём в Концертном зале.

– Хорошо провели сегодняшний день?

– Фантастически! В жизни не видела таких домов!

– Да и никто не видел!

– Вся эта резьба – повсюду! Огромная лестница… камины… мебель… позолоченные рамы! За обеденным столом сидят десять человек, и он покрыт белой скатертью и уставлен сказочным по красоте фарфором, хрусталём и серебром. А в середине – две чаши с цветами и три высоких серебряных канделябра. И повсюду охапки белых цветов, как попросил Буши. Неважно, сколько дому лет, сказал он, с только что срезанными цветами он будет выглядеть новым и свежим.

– А мисс Хиббард? Вы с ней встретились? – спросил Квиллер.

– Она подошла где-то после полудня. Утром она работала в ЦЭС. Я сказала, что сделала все необходимые мне записи, и предложила тут же сесть и поговорить. И вы не поверите, Квилл! Мы разговорились и щебетали, как две девчонки! А ведь ей по крайней мере шестьдесят! Но мы обе хихикали и открывали друг другу душу. Ей хотелось знать всё о Буши; она сказала: лысеющие мужчины ужасно сексуальны. Я сказала, что мы – молодожёны, и у нас есть катер с каютой, и мы с удовольствием покатаем её в любой уикенд. И предложила ей назвать число. Тут она вся затрепыхалась и выдала, что она тоже новобрачная.

При всей своей выдержке Квиллер чуть не захлебнулся кофе.

– Моя реакция была такой же, Квилл, и мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы сохранить спокойствие. Мне не хотелось любопытствовать в открытую, и я стала ходить вокруг да около. Ей ужасно хотелось излить мне душу, но она сказала только, что брачное объявление появится не раньше пятницы – в свадебной колонке.

В голове у Квиллера мелькнула шальная мысль: что если по иронии судьбы новым избранником Вайолет окажется тот самый художник из её прошлой итальянской жизни? Нет, вряд ли; похоже, что это Джад Амхёрст, добродушный инженер на пенсии с благородной сединой. Вайолет, хозяйке большого пансиона, неплохо иметь в семье инженера. К сожалению, соображал Квиллер, на дружеских ужинах с болтовней о Вордсворте и Чехове в «Старой мельнице» ему придётся поставить крест.

– Я знаю, вы не проговоритесь, Квилл, да? Так вот: Вайолет меняет своё завещание, пока новость о её замужестве не стала достоянием публики. Утром она была у юриста, а вовсе не в ЦЭС.

– Что ж, если вам в жизни не хватает острых ощущений, нужно закрутить роман, – заметил Квиллер. – Это не машина Буши въехала во двор?

И они поспешили встретить Буши; фотограф выгружал своё снаряжение.

– Что, набрался виски и хаггиса[16] под завязку? – съязвил Квиллер.

– Я к этому добру не прикасаюсь. Кофе есть?

Они уселись за кухонный стол, разложив фотографии Эддингтона, и первым делом отсеяли дубли. Куда важнее, решили они, иметь с десяток хороших слайдов, которые, при проекции на экран, создадут нужное настроение.

– Я зашёл в книжный магазин, – сказал Буши, -и поглядел на зал, где будет проходить заседание литклуба. Стена, что за спиной у лектора, большая и пустая. По-моему, чем проецировать слайды на маленький экран, лучше давать их на всю заднюю стену, постепенно усиливая резкость изображения; довести до максимума, подержать так некоторое время и медленно рассеивать изображение. Если мы два-три слайда повторим – ничего страшного. Картинки, они – для атмосферы.

– Может, мне помочь со слайдами? – перебила его Дженис. – Я следила бы за вашим конспектом, Квилл, и подавала бы Буши нужные слайды.

– Я не пользуюсь конспектом, – сказал Квиллер. – Я дам вам список тем в порядке их следования.

И Квиллер пошёл домой, погрозив на прощание забрать Бонни и Клайда, просидевших всё время разговора у него на коленях, фыркая ему в ухо и всячески напоминая о себе.

Когда он входил в амбар, было уже почти одиннадцать – час, когда он обычно звонил Полли или Полли звонила ему. Загруженность на новой работе сказалась на их нежной дружбе. Он по-прежнему один-два раза в неделю закупал ей продукты, но она была всегда занята или очень уставала, и их совместные ужины, музыкальные вечера и праздничные уикенды остались в далеком прошлом.

В последние недели они встречались только по делам магазина: покупка мебели, заказ книг, их доставка. Вместе с Полли ои переживал все треволнения, связанные с наймом и увольнением сотрудников. От него, как лучшего друга, Полли ждала совета по части ширины проходов между стеллажами. Что же до классической музыки, которую они прежде так любили слушать вместе в амбаре, оборудованном великолепной стереосистемой, то Полли всё это время было не до прекрасных мгновений. А теперь, когда магазин был открыт, она чувствовала себя для них слишком усталой. Так что же дальше?

Зазвонил телефон. Было ровно одиннадцать, и он не терял надежды, что это звонит Полли и они благополучно возвращаются к установленному обычаю болтать по телефону перед сном.

Но это был шеф полиции.

– У меня есть для тебя новость! – сказал он.

– Хорошая или плохая?

– Непонятная.

– Не хочешь ли прошвырнуться и пропустить стаканчик? – предложил Квиллер.

На барную стойку, где Энди любил совершать свои возлияния, Квиллер выставил бутылку виски, кубики льда, головку сыра и «Скуунк» для себя. Затем он положил на стойку редкую кошачью книгу, хранившуюся в запертом ящике, рассчитывая, что Коко захочет продемонстрировать свою любовь к литературе.

Не прошло и нескольких минут, как крупный, плотного сложения шотландец в хаки уже входил в кухонную дверь.

– Где этот мозговитый кот? У меня для него работёнка!

– Садись и налей себе, Энди. Ты, конечно, был на шотландском вечере и играл там на волынке?

– А как же! Ты упустил вкуснейший хаггис!

– Ну так что там за новость?

– Кража в ЦЭС. Стащили пятитысячную книгу. Наверняка какой-то проходимец из Центра – а всё из-за шума-бума на телевидении. Мы передали это дело в полицию штата.

– Как она называется? Кто автор?

– «Смерть после полудня»… этого… как-его-там…

– Кто заявил о краже?

– Тот новый парень – Олден Уэйд. Он работает на миссис Дункан и волонтерствует внизу, в Центре Эддингтона Смита.

В этот момент, словно по сигналу, с пола на барную стойку легко и грациозно вспрыгнул Коко и уселся на своей книге.

– Это его собственная книга, – пояснил Квиллер. – Я купил её для Коко в тот день, когда магазин открылся для покупателей.

– Хорош сырок. Прямо стилтон на вкус.

– А это он и есть.

ПЯТНАДЦАТЬ

Утром в среду Квиллер первым делом покормил сиамцев – ритуал, который он совершал примерно семьсот раз в году. Стараясь одновременно развлечь себя, он вёл с ними интеллектуальные беседы – приём, который, говорят, развивает в кошках самосознание. Коко обычно глубокомысленно внимал, чуть склонив свою красивую коричневую головку; Юм-Юм вылизывала какое-нибудь пятнышко на груди.

На этот раз Квиллер прибег к расхожей латыни. Sic transit gloria mundi… E pluribus unum… Tempus fugit, aeternitas manet…[17] Её нагло проигнорировали. Оба его питомца валяли друг друга по полу, словно шоумены из реслинга. С высшим образованием покончено, решил Квиллер.

Когда он доедал свой завтрак, раздался телефонный звонок. Это был Кеннет.

– Алло, мистер К.! Потрясная новость! – сказал он приглушенным голосом. – Свистнули книгу в пять тысяч баксов! Ту самую, с которой Данди снят на фото! Об этом будет сегодня на первой странице!

– И увеличит продажи, – резюмировал Квиллер. – Хорошо ещё, что украли книгу, а не кота.

– Ага… Я подумал, вы захотите об этом знать. А я закончил подборку, мистер К.

– Прекрасно! Я вечером заберу сундук.

– Пегги могла бы подвезти меня к вам. Ей смерть как хочется поглядеть на ваших кисок!

– В какое время?

– Сразу после работы.

– Тогда до скорого. – Его разбирал смех: до чего же быстро распространяются новости! А Коко, слонявшемуся по кухне в расчёте на банановую кожуру, он сказал: – К нам едет ваш кузен Кеннет и с ним девушка, присматривающая за Данди. Она хочет познакомиться с вами.

Интересно, подумал он, как будет реагировать Коко на лохмы Пегги, свисающие аж до бровей. Коту они могут показаться угрожающими, как некоторые породы собак.

Он тщательно причесал сиамцев серебряной щёткой и почитал им из «Старинных побасенок», которые снова слетели с полки на пол. Их юмор был таким же тонким, как и в прошлый раз, и Квиллер даже справился о Джордже Эйде в энциклопедии, где прочёл: «Популярный юморист и драматург (1866-1944)».

Затем он позвонил местному историку. Торнтон Хаггис знал о людях прошлого века всё и вся.

– Что ты знаешь о Джордже Эйде? – спросил он Торнтона.

– Что-что? Отменное кукурузное виски. Мои парни заправляются им, когда играют в футбол. Здорово подбадривает. С чего это ты о нём спрашиваешь?

– Дурацкая шутка, Торн… Вы с женой будете на заседание литклуба?

– А как же! Непременно. Как я уже сказал, она ведёт себя на твоих лекциях как перезрелая «квиллеристка». По-моему, её очаровали твои усы.

– У меня к тебе ещё один вопрос. Скажи, «Скульптурная мастерская Хагтиса» изготовляла надгробные памятники для семьи Хиббардов?

– Мы все для них памятники делали! Мой дед, отец и я. Им нравились надгробья большие, тщательно отделанные и дорогие. С чего это ты о них спрашиваешь?

– Я пишу книгу о Хиббард-Хаузе, Торн, и мне подумалось – у тебя, возможно, есть что вспомнить.

– Тебе хватит материала на целую главу. В их владениях есть частное кладбище, а я могу дать тебе нашу книгу заказов с именами, датами и эскизами предлагаемых памятников. Чего только мы им из камня не высекали! Ангелов, корзины с цветами, ягнят, портреты усопших и длиннющие надгробные надписи, словно выдержки из писем. Простым было только одно надгробие: плоская плита для дочери, которая умерла обесчещенной.

– Исключительно важный материал, Торн. Я им непременно займусь. Когда дойдёт до него очередь. Мне хотелось бы полистать книги со счетами и прочим… А пока я набрел на кое-что в архиве, что только ты способен оценить. На первую страницу «Нью-Йорк таймс за тысяча восемьсот девяносто девятый год! Её сохранил отец Вайолет Хиббард. Заголовки сообщают об ограблении банка, об убийстве, о тайне, связанной с отравлением, и о крахе корпорации с уставным капиталом в миллиард долларов.

– Что доказывает, – заметил Торнтон, – что нынче дела идут не хуже, а только несколько иначе.

– А чтобы показать тебе, Торн, насколько иначе, – заключил Квиллер, – добавлю, что воскресный выпуск «Таймс», двадцать две страницы, продавался за пятицентовик.

Позднее, уже днём, Квиллер отправился в супермаркет Тудлов и, выбирая фрукты и овощи для Полли и бананы для себя, вдруг услышал за своей спиной:

– Мистер К. собственной персоной, если не ошибаюсь?

Он повернулся и увидел приятного подтянутого мужчину лет сорока, который представился как Билл Тёмерик. Он был учителем английского языка в Содаст-Сити, писавшим занятные письма во «Всякую всячину» – в колонку «Из-под пера Квилла» и по поводу редакционных статей.

Квиллер пожал протянутую ему руку.

– Рад познакомиться! Прошу вас – банан. Доктор Диана говорит, бананы очень полезны.

– Моя жена тоже всегда за них ратует. Кстати, её тётушка несколько лет назад выиграла на благотворительном аукционе право поужинать с вами и с тех пор не перестает об этом говорить.

– Сара Пленсдорф. Как же, как же! – воскликнул Квиллер. – Очаровательная женщина!

– Как поживают Коко и Юм-Юм? Мои малыши, я уверен, обязательно о них спросят.

– Коко ведёт себя как мачо, Юм-Юм – как избалованная девчонка; порою наоборот. – И, заметив, что вокруг них образовалась небольшая толпа слушателей, с улыбкой добавил: – Пройдёмте и дадим этим добрым людям купить бананы.

Как только они и их продуктовые тележки вырвались из «окружения», Квиллер спросил:

– Вы не очень торопитесь? Я приглашаю вас выпить кофе.

– Лучшее предложение, какое я слышал за всю неделю!

В кофейне, где они сидели на неудобных табуретах, созданных специально, чтобы отваживать бездельников, Квиллер заговорил на волновавшую его тему.

– Могу я, пользуясь моментом, задать вам профессиональный вопрос?.. Можно ли употреблять «почему» как союзное слово? Моя домоправительница говорит: «Ко мне приезжает дочь, почему я не смогу убирать у вас в среду». Это что, особенности местного говора?

– Нет, такой синтаксический выверт встречается и в других городах и весях. «Почему» используется как союзное слово для присоединения придаточного дополнительного с оттенком причинности. Заменяет старинное словечко «посему» или выражение «в связи с вышесказанными. Вас такое объяснение удовлетворяет?

– «В связи с вышесказанным…» – повторил Квиллер. – Более или менее, – дал он честный ответ.

Среди звонивших днём в амбар был и Уэзерби Гуд.

– Когда ты вернешься в Деревню, чтобы я мог сообщить тебе последнюю новость через забор?

– Что же это за горяченькая новость, которую я ещё не знаю?

– А та, что номер второй куплен – на этот раз точно.

– Кем?

– Я заскочу в амбар по дороге на радио и расскажу.

Всю остальную часть дня Квиллер ломал себе голову над вопросом, на который не находил ответа. Вопросы без ответа всегда доводили его до тихого бешенства. И когда тачка Уэзерби въехала во двор амбара, он вышел встретить метеоролога с его любимым напитком на серебряном подносе.

– О'кей! Так кто же это?

– Наша ветеринарша.

– Доктор Констебл? Но ведь она живет в пансионе Хиббард-Хауз! Не из того же самого непогрешимого источника ты получил информацию, что подвёл тебя в прошлый раз?

– Да, я излишне доверчив. Даже собственным прогнозам почти верю.

– И какова же предполагаемая причина, заставившая её покинуть пансион?

– Там она не может держать домашних животных. Обидно – объяснила она в управлении Деревни – лечить питомцев других людей и не иметь своих. У неё в одних только «Ивах» пять пациентов, к которым она ездит на дом. Всё шиворот-навыворот. Когда она переедет, надо будет устроить в её честь вечеринку.

– Не перестарайся, Джо. Только когда убедимся, что она идёт на вызовы среди ночи.

Они зашли в дом – то бишь в амбар – и уселись за стойкой. Вдруг Уэзерби ни с того ни с сего спросил:

– Ты был чьим-нибудь первым мужем?

– И первым и последним. Почему ты спрашиваешь?

– Моя сестра, что живет в Хорсрэдише, разошлась недавно со своим благоверным и вступила в клуб разведёнок. Они там собираются и перемывают косточки своим первым мужьям. Сестра говорит, они и балы задают.

– Могу себе представить, – усмехнулся Квиллер. – Вот бы получить магнитофонную запись этих мероприятий.

– А ничего паскудного – потешно, и только.

– Понятно… И такая организация существует исключительно в Хорсрэдише? Или её филиалы есть по всей стране?

– На сегодняшний день, по-моему, это чисто местное изобретение. Они там, знаешь ли, по большей части с приветом… Н-да, мне пора на радиостанцию. На взморье бушует непогода.

И пока Квиллер провожал гостя до машины, во двор въехала ещё одна, доставившая Пегги, Кеннета и сундук разобранных бумаг. Гость уезжавший и гости прибывшие были представлены друг другу.

– О, мистер Гуд! – заворковала Пегги. – Ваши прогнозы, они… такие замечательные!

– Благодарю. Зовите меня Джо, – отвечал метеоролог с необычайно довольным видом.

На Пегги был красный спортивный костюм, подчеркивавший её стройные ноги, и выглядела она в нём, как это называл Квиллер, «прельстительно».

– Пегги, – сообщил он Уэзерби, – главный помощник Данди, библиокота. Я – её дублер. Кеннет – новый курьер в нашей газете.

– Очень жаль, что не могу задержаться, – проговорил Уэзерби, он был искренне расстроен. – Но меня ждут мои тучи.

Направляясь к своей машине, он не преминул оглянуться на Пегги, а пока Квиллер сопровождал молодую пару к дверям амбара, Пегги тоже оглянулась на Уэзерби.

– Принести сундук, мистер К.? – спросил Кеннет.

– Выпейте сначала, осмотрите мой амбар, перекусите, – был ответ.

– Bay! – воскликнул курьер, разведя руками.

– А если хотите острых ощущений, поднимитесь на самый верх и посмотрите, какой оттуда открывается вид. Только ступайте осторожно: Коко пристрастился таскать банановую кожуру.

Пегги, стоя на коленях, гладила сиамцев, которые уже примчались во всю свою кошачью прыть.

«Вот негодяи! – сказал себе Квиллер. – Знают кто к ним питает слабость, и уж не упустят своего: выжмут из поклонника всё, что только можно».

Выпить Пегги отказалась, сославшись на то, что ей предстоит кормить Данди, а потом сесть за компьютер.

Кеннету явно хотелось остаться. Он заявил, что пойдёт домой пешком.

– Приятная девушка, – сказал Квиллер, когда Пегги уехала.

– Помешана на кошках, – заметил молодой человек.

– Все на чём-то помешаны. Она, очевидно, не здешняя? Какими судьбами её сюда занесло?

– Пегги из Вегаса. А сюда ей велела ехать гадалка. Пегги прошла через тяжкий развод. Знаете, отчего у неё на лбу целая копна волос? Чёлка скрывает шрам, в котором она винит своего бывшего мужа.

– Надеюсь, ей здесь хорошо. По всей видимости, она ценное приобретение для нашего городка… Не сходишь ли за сундуком?

Содержимое сундука было в отменном порядке. Кеннет прекрасно справился с работой, и в награду Квиллер обещал прибегать к его услугам и впредь.

– Как тебе нравится работа во «Всячине»? Что привело тебя в наши края? Не гадалка же, я полагаю?

По некоторым признакам, молодому человеку хотелось рассказать о себе, но он не решался, считая, что лучше этого не делать.

– Я веду наблюдение за подозреваемым, – буркнул Кеннет.

Его собеседник поднял руку:

– Ни слова больше. Я понял.

Понял он только то, что перед ним рассыльный, играющий в детектива, – или детектив, скрывающийся под личиной рассыльного. И в том, и в другом случае незачем портить ему игру. Вспомнив, какой интерес Кеннет проявил к «Городу преступлений», Квиллер заключил, что молодой человек скорее рассыльный, изображающий из себя тайного агента, – точно так же, как Селия Робинсон изображала мисс Марпл, когда переехала жить в Мускаунти.

Было почти одиннадцать, когда зазвонил телефон. Квиллер читал сиамцам на сон грядущий и в надежде, что это Полли, совсем другим голосом произнёс в трубку ласковое «добрый вечер», которое всегда – д. с. п. (до «Сундука пирата») – доставляло ей удовольствие.

– Квилл, старый ты чудила! – раздались в трубке хорошо знакомые ему скрипучие нотки.

– Лайл, ты, старый охломон! Вернулся живым из Сент-Пола?

– Я уже неделю как вернулся – как раз вовремя, чтобы застать весь ваш шурум-бурум. Лайза была на седьмом небе, пока не пришло сообщение о краже. Какие у тебя мыслишки насчёт сего дельца?

– Я согласен с полицией, что это какой-то подонок из Центра. Скажи Лайзе: нет худа без добра, и благодаря шумихе все книги из буфета, вероятно, будут проданы.

– Ты всегда был неисправимым оптимистом, Квилл!.. Как насчёт завтрашнего вечера? Голос не сел?

– Можешь не бояться за лектора, Лайл. Уж если волноваться, так о том, соберутся ли слушатели, учитывая, что банкета не будет.

Чтобы отвлечь мысли от жизнеописания Эддингтона Смита, занимавшего его голову последние сорок восемь часов, Квиллер выбрал книгу из собрания, переданного ему Вайолет Хиббард. Это напомнило ему, что их первый, такой романтический ужин больше не повторится. А он уже начал рассматривать её как преемницу его многолетней сотрапезницы, которую он, по-видимому, терял. Обе женщины были чертовски обаятельны и привлекали его живостью ума и прекрасным чувством юмора.

И Квиллер, и профессор в отставке любили Шекспира, и Квиллер с удовольствием занялся бы анализом творчества лорда Байрона. Но теперь учёная дама нашла себе мужа. Наверно, это был Джад, инженер на пенсии, обитатель пансиона. Он подходил ей по возрасту, и даже краткое знакомство с ним убеждало, что он покладист и не прочь побеседовать о том о сём – правда, вряд ли о сонетах и русских пьесах.

В этом отношении Полли его испортила; она свободно могла потратить полчаса, обсуждая значение одного-единственного слова.

ШЕСТНАДЦАТЬ

Утром в день дебюта в литклубе Квиллер и Олден Уэйд встретились в книжном магазине, чтобы обсудить организацию вечера. Два зала цокольного этажа планировалось объединить в один, что позволило бы разместить пятьдесят стульев, устроить между ними проход и поставить проекционный аппарат.

В передней части зала установят небольшое возвышение вроде кафедры и три вазона с растениями, предоставленными магазину волонтёрами. Обыкновенная белая стена за спиной лектора будет служить экраном для слайдов: Джон Бушленд не просто прокрутит старые фотографии, а попытается создать живую атмосферу. Буши заранее придёт проверить аппаратуру.

– Теперь о регламенте, – сказал Олден. – Двери откроются в половине восьмого. Организационная часть начнётся в восемь с избрания членов правления.

– Когда вы хотите, чтобы я начал?

– Между восемью и половиной девятого. Возьмёте свой ключ и войдёте через боковую дверь. И подождёте в служебке с Данди, пока мы не будем готовы представить вас.

– Данди выходит на публику вместе со мной?

– Данди остаётся в подсобке весь вечер. Он переключает на себя внимание аудитории. Ещё вопросы?

– Форма одежды?

– Я бы сказал… пиджак, без галстука. Кстати, и северная, и южная парковки обе будут забиты машинами, но вам зарезервировано место у боковой двери.

Квиллер нашёл, что вести дела с Олденом – одно удовольствие: на редкость организованный человек.

Бешеные курбеты Коко в кухонном окне заставили Квиллера ускорить шаг, чтобы поскорее оказаться дома. Но, как ни странно, телефон не звонил.

Ещё более странно, что, когда он всё-таки зазвонил, это был нежданный звонок от Мойры Мак-Дайармид.

– Мне нужно посоветоваться с тобой, Квилл. Ты не занят сейчас?

– Здесь нет никого, кроме двух любопытных котов, а им можно доверять. О чём речь, Мойра?

– Мы с Кипом договаривались на днях пообедать с тобой и Полли, но мой муж терпеть не может домыслов, а это, как бы сказать, нечто… наводящее на размышления, скажем так.

Любопытство Квиллера было задето. И хотя сам он не принадлежал к распространителям досужих вымыслов, выслушивал их охотно, особенно когда о них говорили как о «наводящих на размышления». Жена его приятеля предлагала где-нибудь встретиться – а такое нелегко было устроить, не вызвав подозрений, – как в Локмастере, так и в Пикаксе. Он понимал задачу.

– Ты слушаешь, Квилл?

– Слушаю. И думаю. Мне нужна тема для очередной колонки, а поскольку Данди стал буквально почётным гражданином Пикакса, небольшая лекция о породе «джемовых» весьма заинтересует моих читателей. Так что имеет смысл взять интервью у единственного в наших краях специалиста в этой области. Ты можешь уделить мне время завтра после полудня?

– О, Квилл!

– Сколько постояльцев в твоём кошатнике на данный момент? Будут ли они свободны, чтобы дать мне интервью завтра в половине второго?

После нескольких осторожных слов со стороны Мойры и нескольких уклончивых – со стороны Квиллера они положили трубки. Квиллер давился от смеха: нет ничего лучше маленького заговора, чтобы подсыпать перца в рутину повседневной жизни. Что же касается Коко, то он сидел на кухонной стойке и слушал. Откуда он знал, что телефон зазвонит? Откуда он знал, что позвонит «кошачья мама» из соседнего округа?

Коко соскочил со стойки и, шмыгнув под кухонный стол, уставился на свою пустую миску. Квиллер дал ему кусочек сыра и сам попотчевал себя ломтиком гауды.

В тот знаменательный вечер пятьдесят граждан из округа Мускаунти встретились в «Сундуке пирата», чтобы учредить Пикакский литературный клуб. Они избрали его президентом Лайла Комптона, вице-президентом – Мэвис Адаме, Джилл Хендли – секретарем. Горда Шоу – казначеем и Олдена Уэйда – режиссёром спецмероприятий.

Докладчик, щеголяя зелёным блейзером и холеными усами, подъехал к книжному магазину, отыскал зарезервированное для его машины место и вошел в боковую дверь, отперев её собственным ключом. Пегги кормила кота.

– Что, сегодня вечером Данди, следуя моде, обедает поздно? – спросил Квиллер.

– Это я нарушила график, – сказала Пегги, – задержалась из-за своей работы, но он не сердится. С чего это вы крадётесь в заднюю дверь, мистер К.? Вы, звезда нынешнего вечера!

– Мне велели явиться сюда и не показываться, пока меня не позовут… Кстати, ваш перегруженный работой компьютер в состоянии сделать небольшое разыскание для «Пера Квилла»?

– С удовольствием! А что нужно?

– Вы видели, как магазин передавали городу? Там ещё произошла перепалка по поводу разрезания ленточки. Так вот. Как возник этот обычай? Когда? Где? Почему? Мне нужно это к началу следующей недели.

В этот момент раздался стук в дверь, и Квиллер двинулся вслед за Олденом Уэйдом туда, где шло собрание.

– Подождите входить, Квилл. пока я со всей торжественностью – всё, кроме фанфар, – не объявлю о вас публике! Тогда – бросок в дверь и уверенным шагом на подиум. Вы знаете, чем взять аудиторию!

Квиллер ждал, пока не услышал: «Джеймс Макинтош Квиллер!» Он выждал ещё три секунды, после чего стремительно вошёл, приветствуя зал жестом, так хорошо знакомым всем пешеходам в центре Пикакса. Все пятьдесят членов нового клуба встали; разразился шквал аплодисментов.

Что и говорить, он был не только популярным журналистом и внимательным к чужой беде человеком. Он был ещё и тем, чьё скромное присутствие ощущалось за Фондом К. и всем, что было им сделано для Мускаунти.

Он шёл по проходу, любезно кивая вправо и влево, вскинув обе руки ладонями вниз, стараясь усадить хлопающих ему обратно на места.

Свет потускнел, только одна лампочка мягко освещала лектора и кафедру. На задней стене появилась сильно увеличенная старая выцветшая фотография: хрупкий старичок перед старой книжной лавкой.

Леди и джентльмены!

Мы не собрались бы здесь сегодня вечером, чтобы открыть литературный клуб при первоклассном книжном магазине, если бы не покойный Эддингтон Смит.

(Продолжительные аплодисменты.)

В течение пятидесяти лет он продавал подержанные книги в старой лавчонке, на месте которой теперь стоит это здание. А до Эддингтона его отец торговал книгами вразнос, тащась от двери к двери, и вместе с ним, когда не нужно было идти в школу, шагал Эдд, его добросовестный помощник.

(Визуальное сопровождение: отец и сын на фоне лошади, запряженной в повозку с надписью «Книжный фургон Смита».)

Книги продавались в кредит: десять центов сразу, остальное потом. Эддингтон говорил мне, что со стороны покупателей не было ни одного случая неуплаты.

Не приходило ли вам в голову, леди и джентльмены, что Эддингтон – весьма утончённое имя для того скромного Эдда, какого мы знали? Эддингтон – девичья фамилия его матери. Она была школьной учительницей в те дни, когда в одной комнате обучались дети разного возраста и уровня подготовки.

(Визуальное сопровождение: женщина с суровым лицом в блузе с воротничком-стойкой, в руках – книга и линейка.)

Линейка, надо полагать, – чтобы бить по рукам тупых и нерадивых учеников. Эдд всегда с любовью говорил о своём отце, но о матери даже не упоминал. Возможно, линейка проходилась по его рукам слишком часто.

(Смех.)

Но до суровой матери и любящего книгу отца… был ещё дед нашего Эддингтона.

(Визуальное сопровождение: старый дуб.)

И с ним связана целая история.

После образования Мускаунти отцам-основателям требовалось создать административный центр, расположенный посередине округа. И вот – как раз на пересечении двух тропинок в лесных дебрях – они наткнулись на ржавую киркомотыгу (по местному: пикакс), воткнутую в пень. Это был знак свыше! Тотчас же в лесной глуши начался строительной бум, и местный кузнец с утра до ночи ковал гвозди, без которых нет ни дома, ни лавки. А потом лошадь ударила его копытом в голову. Не стало кузнеца… не стало гвоздей.

Когда паника достигла высшей точки, в городе откуда ни возьмись появился некий малый и заявил, что он кузнец.

– Умеешь ты делать гвозди? – спросили его.

– Конечно, я умею делать гвозди.

– А как тебя звать?

– Джон.

– Джон, а дальше?

– Хватит с вас и Джона, чтобы делать гвозди, – ответил заносчивый малый.

Это было ни на что не похоже, но гвозди были им нужны до зарезу, и они внесли его в городской реестр под именем Джон К. Смит, то есть Джон-кузнец.

Джон был высокий смуглый парень. Говоря словами поэта: «Руки большие, мускулистые. Мускулы – словно железные обручи»[18] . Молодые женщины все за ним гонялись, только женился он на той. что считалась самым лакомым кусочком. Мало того что она была мастерица стряпать и шить, она ещё умела читать и писать – редкий талант среди первых поселенцев.

Джон построил для своей семьи дом из полевого шпата – камня, который сверкал на солнце. Он построил его своими руками. На заднем дворе стоял мощный дуб, и под его развесистыми ветвями Джон поставил свою наковальню.

Дуба давно уже нет. То ли он рухнул от старости и проливных дождей… то ли Эдд его убрал, освобождая место для новой парковки, которую мог сдавать в аренду служащим из Центра.

При всей своей застенчивости Эдд был человеком практичным. Он первым делом обзавёлся котом, чтобы стращать мышей, обгрызавших книги. Однако Уинстоны, следовавшие один за другим, стали приманкой для туристов, равно как и для местных покупателей. На сегодняшний день все уже знают, что тезка знаменитого кота вовсе не британский премьер, а американский писатель.

(Визуальное сопровождение: Уинстон, смахивающий пыль с книг своим пышным хвостом.)

Присутствие постоянно живущего в лавке кота – не единственная причина витавших там запахов, мешавшихся с затхлостью старых фолиантов. Кроме Уинстоновых сардин, в лавке благоухали ещё и любимые Эддом печёнка с луком, консервированная похлебка из моллюсков и картофель с чесноком.

(Сдержанный смех.)

Была у Эдда и шаткая деревянная стремянка, используемая им при пополнении книжньпс полок, Уинстоном – для разглядывания шумных ребятишек, а охотниками за редкими книгами, наезжавшими из Центра, – для выискивания двухдолларовых книг, которые на антикварном рынке ценились долларов в сто, а то и больше.

Эдд любил поддразнить «охотников». Если я оказывался в лавке, он заводил со мной разговор, беззастенчивую ложь о сказочных находках, которые якобы делались на верхних полках, и очередной горе-охотник только что не падал со стремянки.

(Довольное посмеивание.)

Сам Эдд книгочеем не был, что не мешало ему то и дело цитировать великих писателей прошлого. Как-то он признался мне, что взял на вооружение совет одного известного британского государственного деятеля: «Человеку малообразованному следует обзавестись цитатником».[19]

(Веселые перешептывания.)

И ещё он реставрировал книги для школы, публичной библиотеки и частных собраний, и весь его инвентарь переплетчика помещался в комнатке за лавкой – вместе с койкой, на которой он спал, газовой плитой с двумя конфорками и портативным морозильничком.

Там же, над ржавой старой раковиной, висело треснувшее зеркало с полочкой, на которой лежал старомодный бритвенный прибор, а рядом с ним – пистолет. Позже, на закате жизни, он признался, что ни разу пистолетом не воспользовался – чему был очень рад, потому что… никогда не имел к нему патронов.

(Смех.)

Следует ли отнести это на счёт сентиментальности старого человека? Или считать примером юмора американских первопроходцев? Эдд, потомок первопоселенцев, унаследовал их манеру шутить, хотя балагуром вроде тех пустых скалозубов, что смешат народ по кофейням, никогда не был.

Вместе с Эддом пережили мы несколько забавных приключений. Однажды нам угрожал бродяга, готовый совершить убийство. Мне удалось повалить его, и я крикнул Эдду: «Зовите полицию!» Неуверенным голосом Эдд спросил: «А что мне им сказать?»

(Смех.)

В одно из моих посещений книжной лавки Эдд сообщил мне приятную новость: Бустеровский клуб назвал его продавцом года! «Я не дождусь того момента, когда смогу рассказать об этом моему отцу!» – сказал он.

Я посмотрел на него с изумлением: его отца, как я твердо знал, не было в живых.

– Я разговариваю с ним каждую ночь, – объяснил Эдд.

– Как давно его нет? – спросил я со всей невозмутимостью, на какую был способен.

– Четырнадцать лет, – ответил Эдд. – Он перешёл в лучший мир – далеко, далеко. – И его обычно печальное лицо залил свет тихой радости.

(Визуальное сопровождение: изображения на задней стене сменяют друг друга в мучительно медленной последовательности; особое внимание уделяется дубу кузнеца и пиратскому сундуку, найденному при земляных работах во время закладки книжного магазина.)

Теперь, дорогие друзья, несколько слов о скандальных слухах, будто Джон Смит – кузнец, делавший гвозди и помогавший строить Пикакс – по субботам и воскресеньям превращался в пирата! Можно ли поверить, что работящий муж и отец, который дважды в неделю ходил со своей семьей в церковь, построил собственными руками дом и часто навещал родную мать, – можно ли поверить, что такой человек надевал на голову красный ситцевый платок, а в ухо вдевал золотое кольцо и, приставив к горлу жертвы острый нож, топил её в море?

Правда, были тогда пираты, промышлявшие на больших озерах. Правда, что Эддов дед так и не вернулся однажды из поездки к матери. Правда, что под большим дубом нашли пиратский сундук, окованный железными полосами.

Но примите в соображение следующее: в те времена не существовало банков и было обычным делом хранить свои сбережения где-нибудь в яме за отхожим местом.

(Сдержанный смех.)

Скорее всего, наш кузнец изготовлял для этой цели прочные сундуки на продажу. Скорее всего, он действительно время от времени посещал свою старушку мать, чинил ей крышу, вскапывал огород и мыл полы. Скорее всего, Эдд Смит узнал эту скандальную тайну, вслушиваясь в предсмертный бред умирающей женщины.

Я утверждаю: скандальная тайна Кузнецовой жены – чистой воды миф. И тех, кто согласен со мной, прошу встать!

Первым поднялся историк Мускаунти, вслед за ним встали все члены правления, директор местного колледжа, поверенный в делах Фонда К., издатель газеты, учителя и все остальные присутствующие на собрании.

Последней уходила домой Полли.

– Ты выступал замечательно, Квилл! Я ужасно горжусь тобой! Даже не смогла сдержать слез!.. Если ты говоришь, что это миф, значит – миф! Мне так недоставало тебя все последние недели!..

– Мне тоже недоставало тебя, Полли. Наших телефонных перекличек перед сном… и ужинов с разговорами о литературе…

– И музыки после них.

– Знаешь, у меня потрясающая новая запись Пятой симфонии Чайковского. Хочешь прийти и послушать? Обещаю доставить тебя домой в приличное время.

– Сегодня приличное время уже прошло – сказала она. – А вот завтра у меня свободный день.

СЕМНАДЦАТЬ

В пятницу утром Квиллер съел свою овсянку с ломтиками банана, не сетуя, и открыл для сиамцев праздничную банку креветок. Они с Полли снова были вместе. Они будут ужинать в «Старой мельнице», слушать классическую музыку, подолгу спорить о значении слов, звонить друг другу в одиннадцать вечера.

На следующий день после собрания в литклубе не прозвучало ни слова об электронном каталоге! И Квиллер преподнёс Полли нарядное кашемировое платье цвета перванш в знак её окончательного перехода из публичной библиотеки к заведованию книжным магазином.

Теперь он решил закрыть амбар на зиму и переехать в Индейскую Деревню. Подготовкой номера четвёртого в «Ивах» займётся Служба быта Пата О'Делла, а «почемутка» миссис Фулгров наведёт там «уют».

С лёгким сердцем, легким шагом Квиллер поспешил в редакцию, чтобы сдать пятничную колонку до «часа икс», а затем пообедать в гостинице «Макинтош». По дороге, когда он проходил мимо особняка Спренклов, из риелторской конторы «Виски-Виски» выскочил молодой человек.

– Мистер К.! Мистер К.! – закричал он. – Я нашёл для вас ту книгу. Не заскочите ли на минутку?

Это был один из охотников на уток, которые в пансионе Хиббард-Хауз приглашали Квиллера поучаствовать в их любимой забаве.

– Мы с ружьем друг друга не выносим, – сказал им тогда он. – А вот утки и среда их обитания представляют для меня интерес. Тема для «Пера Квилла».

– У нас в офисе есть об этом книжка, сможете взять её почитать, – заявил тогда младший Виски. – Мы её откопаем,

И вот теперь он возник у Квиллера на пути. Они таки откопали имеющийся у них экземпляр утиной книжки.

– У вас здесь очень мило, – сказал Квиллер, войдя в офис – Вы братья? Виски – здешняя фамилия?

– На самом деле мы Вискисы, но Бад и я решили укоротить нашу фамилию, чтобы она легче читалась, да и легче запоминалась. Олден много рассказывал нам о вашем амбаре. Если у вас возникнет желание продать его, «Виски-Виски» будут рады составить каталог.

– Запишитесь в очередь, – добродушно сказал Квиллер.

– Олден – мировой парень. Он не только мировой стрелок и охотник на уток, но и на пианино шпарит. И в театре играет. И поёт. Девчонки от него без ума. А организатор какой! И идей у него… А как у вас продвигается книга о Хиббард-Хаузе?

– Дом уже сфотографировали, а я собираю материал. Вы можете что-нибудь рассказать о нём? Какую-нибудь интересную историю?

– Только то, о чём говорим, когда плывём в лодке на охоту, – так, знаете ли, вместе кое-что обмозговываем; Вайолет могла бы шикарно использовать свои тридцать акров, когда устанет возиться с пансионом. Дом можно было бы превратить в санаторий – с шикарными комфортабельными коттеджами и кондоминиумами вокруг.

– Надеюсь, без торговых рядов? – сказал Квиллер со скрытым сарказмом.

– Без рядов и пассажей, но с участком, где будут один-два первоклассных ресторана.

Квиллер встал.

– Благодарю за книгу. Я возвращу её вам. Очень сожалею, но вынужден спешить. У меня деловая встреча в Локмастере.

Вскоре после полудня Квиллер сел за руль и отправился в Локмастер, чтобы пополнить запасы для мельницы, называемой «Перо Квилла», и чтобы поразмышлять.

Мойра ждала его со сваренным кофе и джемовыми тартинками.

– Как наш любимец? – спросила она.

– Если речь идёт о Данди, как я полагаю, то он благополучно плещется в море всеобщей любви. Что ты можешь рассказать об этой породе? До воцарения Данди Первого мое знакомство с рыжими котами ограничивалось тем единственным их представителем, который шастал по Гудвинтер-бульвару, где мы квартировали в течение года. Он был грязно-оранжевый, жирный, как свинья, и из пасти у него несло. Он часто толкался у нашей задней двери, чем очень раздражал моих сиамцев.

– Некоторые оранжево-коричневые действительно огромного размера, – подтвердила Мойра. – И их владельцы хвастают их весом. Но мы выращиваем «джемовых» котов для людей с современными вкусами. Оранжево-коричневые могут быть полосатыми, как тигры, а могут быть пятнистыми или одноцветными – выбор за любителями модных окрасов. Наши «джемовые» – кремово-абрикосовые, и полосатость у них не очень резкая. А ты знаешь, что сэр Уинстон Черчилль всегда держал в Чартуэлле – своём родовом поместье в графстве Кент – оранжево-коричневого кота? И в своём завещании специально указал, чтобы в его резиденции всегда жил «джемовый» кот.

Квиллер попросил назвать имена и телефоны фанатов «джемовых» кошек, согласных дать интервью. О, это было нечто!.. И наконец разговор повернул к тому, что «наводило на размышление».

– Ты звонила мне с чем-то интересным, – напомнил Квиллер.

– Да. Кэти просила, чтобы я поговорила с тобой. Когда ты любезно провёл нас по книжному магазину, а потом угостил мороженым в этом прелестном кафе, там был молодой человек, который показался Кэти знакомым. Несмотря на бороду, Кэти его узнала: это её давнишний приятель, Уэсли. Но ты сказал, что его зовут Кеннет и что он служит рассыльным во «Всячине». У Кэти тогда не было времени для выяснений. Она спешила на самолет.

– И она в этом Уэсли, он же Кеннет, очень заинтересована?

– Ничего серьёзного, – сказала Мойра, – но они дружили все годы в школе, и их обоих зачислили в журналистский колледж при университете штата. Но Уэсли там так и не появился, и Кэти беспокоилась. Он исчез.

– А его родители? Они что, не беспокоились?

– У него нет родителей. Оба умерли. Кип знал его отца. Кип говорит, он по-крупному играл на бирже, страшно рисковал, ну и всё потерял. А потом застрелился, однако я думаю, дело не только в этом. – Она вдруг замолчала и приняла глубокомысленный вид. – Мне так думается, что жена ему изменяла, а он был очень гордый человек. И… после его самоубийства она очень быстро снова вышла замуж – уж слишком, слишком быстро!

– Классическая ситуация, – пробормотал Квиллер. – Прямо как у Шекспира.

– Кэти говорит, Уэсли обожал отца, а отчима ненавидел. Он и фамилию оставил отцовскую… Ох, болтаю, как сорока, и совсем забыла про приличия… Не хочешь ещё кофе, Квилл?

Он кивнул. Она наполнила чашку и продолжала:

– Кэти боится, что Уэсли последует примеру отца… Но Кип воспользовался своими связями в банке и узнал, что со счёта Уэсли деньги по-прежнему снимают… Так ты понимаешь, как Кэти хочется, чтобы ваш Кеннет оказался Уэсли-с-бородой!

– Передай Кэти, – сказал Квиллер, – что Кеннет ищет для меня кое-какие материалы и что я, возможно, тоже смогу кое-что разузнать.

На обратном пути в Пикакс Квиллер размышлял о том, сколько событий произошло со времени его прошлой поездки, когда контейнер с Данди стоял рядом с ним. И тут же подумал, каким облегчением будет закрыть амбар и перебраться на зиму в Индейскую Деревню, где меньше соблазнов и где он сможет работать над книгой о Хиббард-Хаузе. Он будет жить в двух шагах от Полли, от суматошного Уэзерби Гуда, а теперь ещё – и от кошачьего доктора! Интересно, как его сиамцы прореагируют на доктора Констебл, когда она по-соседски заглянет на чашечку кофе. Юм-Юм убежит и спрячется под кроватью; Коко встретит её горловым урчанием, считая, что она явилась с градусником.

Приятные мысли о переезде прервал мобильный телефон; Квиллер съехал на обочину. На линии была Дженис.

– Квилл! Буши сказал; что ничего, если я позвоню на трубку. Ты видел сегодняшнюю газету?

– Нет. Я брал в Локмастере интервью для «Пера Квилла». Что за новость я проморгал?

– Свадебные объявления. Вайолет вышла замуж за Олдена Уэйда!

– Вот как? Я думал, она выйдет за этого седовласого инженера. Инженер был бы очень полезен в качестве члена семьи.

– Да, я тоже так думала, они составили бы славную пару.

– А что говорит Буши?

– Он говорит, Олден… не годится для Вайолет. И это было всё, что Дженис решилась высказать по телефону; и весь оставшийся путь до дому Квиллер ехал в странном состоянии, навеянном… «размышлениями». Что скажет Полли? Мэгги? Лайза? Уэзерби? И, само собой разумеется, Коко?

Ближе к вечеру Квиллер свернул с дороги на Иттибиттивасси к Индейской Деревне, чтобы забрать Полли из её кондо в «Ивах». Доктор Констебл уже прибыла в номер второй. Обитатель третьего кондо в этот час обычно вещал о погоде, вешая радиослушателям лапшу на уши, как называл это Квиллер.

Дверь Полли он открыл своим ключом, но одновременно дал условный знак – примерно четыре первых такта из Пятой симфонии Бетховена.

Брут и Катта примчались встречать его, а за ними следом появилась Полли в костюме лилового цвета и в розовой блузке; в ушах у неё красовались опаловые сережки, и она явно посетила своего парикмахера. Квиллер же был одет в серые тона, выгодно оттенявшие его благородно седеющую шевелюру, серые глаза и седоватые – соль с перцем – усы.

– Видишь? Мои крошки тебе очень рады!

– Рады, потому что знают: я ненадолго, – пошутил он.

– Сегодня привезли мебель доктора Констебл, – сообщила Полли, когда они выезжали из «Ив». – Она сдала её на хранение, пока ожидала окончательного решения по разводу. Ей не терпелось выехать из Хиббард-Хауза. Она говорит, с появлением Олдена вся обстановка там изменилась.

– От чего – к чему?

– Она говорит, легкая семейная атмосфера превратилась во что-то казённое, до ужаса правильное… Дальше тебя, знаю, это не пойдёт.

– А ты видела свадебные объявления в сегодняшней «Всячине»?

– Нет, но мне звонили несколько человек. Что её побудило? Любовь? Одиночество? Практические соображения? Женщины считают его очень привлекательным. Но – не знаю, хорошо ли пересказывать это, – моя помощница, она из Локмастера, говорит, что у него репутация охотника за богатыми невестами.

У Квиллера мелькнула нехорошая мысль, но он её прогнал, а вслух сказал:

– Вайолет, видимо, очень спешит с изданием книги о Хиббард-Хаузе. Словно боится, что дом сгорит. Буши сфотографировал его внутри и снаружи… Но, так или иначе, моё дело – красиво изложить историю Хиббардов.

Это уклончивое высказывание было воспринято Полли, восхищавшейся его творениями, всерьёз.

В «Старой мельнице» их встретили восхищенные взгляды других посетителей и вопрошающие глаза Дерека Каттлбринка. Он усадил их под смертоносной косой на стене, говоря:

– Она, как я только что выяснил, из пластмассы. Если и упадёт, так разве что разбрызжет вам суп, а головы не снесет.

– Bon appetit, – закончил за него Квиллер.

Когда подошёл официант, они заказали: цыпленка по-венециански – для неё и филе по-сицилийски – для него.

За столом беседа шла о… словах.

О том, как Билл Тёмерик объяснял «почему» миссис Фулгров.

О том, что Коко очень нравятся «Старинные побасенки» Джорджа Эйда, потому что книжка такая крохотная.

О том, что Вайолет употребила слово «надевать», тогда как большинство сказало бы «одевать».

На десерт они взяли сливовый штрудель.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

В субботу утром всё было тихо. Ни приветственных криков. Ни духового оркестра. Ни телевизионных камер. Был только Роджер Мак-Гилливрей, внештатный фотограф-репортер, подрабатывавший во «Всячине» по субботам и воскресеньям, которого послали осветить событие. Театр К. переименовывали в «Мастерскую искусств».

Огромные буквы, вырезанные из алюминия, были водружены прямо на здание из полевого шпата.

Введён этот стиль был гостиницей «Макинтош», а подсказан дизайнерами Фонда К. Теперь он стал популярным в каменной части города. В данном случае с переименованием была связана интрига: работы велись под покровом темноты, и буквы оставались под брезентом до официального открытия. Присутствовали на нём только Ларри Ланспик и Олден Уэйд, чтобы сняться на фоне обновлённого театра и вручить Роджеру пресс-релиз.

Квиллер был одним из приглашённых зрителей: как-никак, а новое название исходило от него. Новое название знаменовало новые инициативы Театрального клуба: уроки по актерскому мастерству, постановка голоса, курсы театрального гримера, работа с декорациями – всё под руководством Олдена Уэйда.

Пожелав новому начинанию успеха, Квиллер поспешил домой – в амбар, чтобы приступить к выполнению собственной программы: отправке своего хозяйства в Индейскую Деревню… и сочинению книги об историческом монстре Хиббард-Хаузе. Сейчас ему нужно было собрать рассказы о «большом доме на холме» от людей, которые в нём бывали.

Он снова обратился к Бородачу с предложением работы – была у него и ещё одна личная причина для разговора с этим молодым человеком.

Видимо, сиамцы чувствовали, что, пересекая лесной массив, приближается друг, и разыгрывали в кухонном окне сцену «Мы тебе несказанно рады»,

– Из-за чего они так бесятся? – спросил Кеннет.

– Из-за тебя! Поговори с ними.

– Эй, кошки!

– Садись к стойке, – предложил Квиллер. – Я разморозил сдобные булочки от Селии Робинсон. Надеюсь, ты пьёшь крепкий кофе. Ты знаком с Селией? Замечательная женщина. Когда я сюда переехал и начал заниматься одним небольшим расследованием частного порядка, она была моим секретным агентом. – Он наблюдал за реакцией Кеннета. Она последовала незамедлительно, но была сдержанной. – Теперь о Хиббард-Хаузе. С документами ты прекрасно справился. Но нам ещё необходимо собрать личные воспоминания старожилов, посещавших Хиббард-Хауз и – или – знавших эту семью. Твоим первым источником будет архив в публичной библиотеке. Следующее задание – звонок Торнтону Хаггису, историку-краеведу, чтобы получить имена членов Клуба старожилов, которым за восемьдесят. Я предупрежу его о твоём звонке.

Кеннет записывал.

– Я скажу Торну – он любит, чтобы его так называли, – что живые сюжеты лучше, чем дюжина мёртвых тел. Мой совет: договаривайся об интервью на субботу или воскресенье. Тебе понадобится машина для разъездов.

– Я могу попросить у Пегги её тачку.

– Нет. Ты не мальчик на побегушках, ты – профессионал. Найми машину, расходы – за мой счёт. Я дам тебе диктофон для записи интервью. У тебя есть вопросы?

Кеннет задал несколько толковых вопросов. Затем Квиллер задал ему свой вопрос

– Ты знаешь в Локмастере такую Кэти Мак-Дайармид? Она учится в журналистском колледже. Они с матерью приезжали на прошлой неделе навестить Данди. Он из кошатника миссис Мак-Дайармид. – Он говорил короткими предложениями, чтобы дать молодому человеку собраться с мыслями перед ГЛАВНЫМ ВОПРОСОМ. – Я свёл их в «Сластену». Ты был там с Пегги. Кэти показалось, что она тебя узнала. Вы знакомы?

– Ага. Мы учились в школе в одно и то же время.

– Но она сказала, что тебя зовут Уэсли. Я её поправил.

Кеннет медлил с ответом; он нервно сглотнул и повёл глазами из стороны в сторону; потом сказал:

– У меня в семье возникли сложности. Я хотел работать во «Всячине», но не хотел, чтобы знали, что я в Пикаксе.

– Знаю-знаю, как это бывает… – сказал Квиллер; в голосе его звучало сочувствие, глаза смотрели вдумчиво, выражая понимание. – Если есть что-то, чем я могу помочь, это будет сугубо конфиденциально. Не сомневайся – спрашивай.

Воцарилось долгое, горестное молчание; вдруг Кеннет спросил:

– Что это он?

Коко тёрся макушкой о его лодыжки.

– Кошки – потрясающие создания. Они знают, что хорошо, а что плохо. У Коко по этой части исключительные способности. Он знает, где правильные люди, а где дурные. Он одобряет то, что ты делаешь. И не нужно ничего объяснять.

Минуту-другую Кеннет продолжал сглатывать, а Коко продолжал тереться о его лодыжки.

– Я всё вам расскажу, – выдохнул молодой человек. – Здесь живёт мой отчим. По-моему, он человек, которому нельзя доверять. У меня нет никаких доказательств, никаких показаний против него. Я могу только наблюдать за ним. И всё. И тут вовсе не то, как бывает с детишками, которые всегда ненавидят своих отчимов. Туг вовсе… не знаю… Я не прав?

Квиллер тронул рукой усы.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать. Я тоже иногда не знаю, почему реагирую так, а не иначе. Я называю это чутьём, а самое странное… получается, что я всегда прав. Поэтому что я могу сказать? Доверяй своей интуиции. Поступай так, как поступаешь, только гляди в оба и не теряй головы. А если тебе снова захочется поговорить об этом, знай, у тебя есть доброжелательный слушатель. Два слушателя, включая Коко.

Посещение Кеннета оставило у Квиллера чувство удовлетворения по части изучения истории Хиббардов: его помощник свяжется с Торнтоном Хаггисом и настроит историка на необходимость получить интервью от старожилов.

С другой стороны, эмоциональная исповедь молодого человека вызвала покалывание на его, Квиллера, верхней губе, и он поймал себя на том, что то и дело теребит свои усы. Злой отчим из сказок был явно Олденом Уэйдом, Кеннет – явно Уэсли, чей отец покончил с собой, а мать оказалась жертвой неизвестного стрелка.

При всём том Олдена Уэйда без конца превозносили за обаяние, услужливость, безукоризненные манеры и многочисленные таланты. Квиллер и сам признавал в нём актерский дар, ценил красивый голос и чёткий, дисциплинированный ум. В то же время среди друзей Квиллера кое-кто называл этого новосёла сердцеедом, разрушителем семей, охотником за богатыми невестами.

Две причины побуждали Квиллера снова навестить Мэгги Спренкл, и он позвонил ей, чтобы договориться. Он заберёт диктофон с записью её воспоминаний о Хиббард-Хаузе в дни её детства и юности. И спросит, что она думает о скоропалительном замужестве Вайолет.

По телефону он спросил, как бы между прочим, вспомнила ли она какие-нибудь интересные случаи из доброго старого прошлого Хиббард-Хауза.

– Вспомнила, вспомнила. Я как раз думала о вас, Квилл. Не хотите ли заглянуть ко мне на чашку чая?

Квиллер отправился в город пешком – в последний раз до апреля – и вскоре уже сидел в шикарной викторианской гостиной, попивая жасминный чай и слушая воспоминания Мэгги о Хиббард-Хаузе. Он прослушал истории о том, как Четвёртого июля – в День независимости – не справились с фейерверком, и все ужасно испугались… как чёрный медведь приплёлся к задней двери и ужасно напугал кухарку… как пошли весёлой компанией по бруснику и заблудились в тридцатиакровом лесу.

– Вы всё правильно поняли, Мэгги, – одобрил её Квиллер. – Пожалуйста, не бросайте ваших воспоминаний. Я отбываю на зиму в Индейскую Деревню и сразу же сажусь за книгу, но прежде мне надо составить её план и четко продумать концепцию, чтобы заинтересовала читателей.

Он допил чай и встал.

– Погодите минутку! Сядьте! – сказала она.

Он сел.

– Что вы думаете о внезапном замужестве Вайолет, Квилл?

– Что я могу сказать? Любовь – что молния. Куда только не ударяет.

– Хотите быть деликатным? Вы же знаете: это брак по расчёту! Вайолет на двадцать лет его старше и невероятно богата! И я говорила вам, что у неё неладно со здоровьем. В последнее время у неё не прекращаются головные боли и, бывает, коченеют руки и ноги, что очень меня беспокоит. И её тоже – не сомневаюсь! Хотя она и старается это скрыть. Я знаю её, Квилл! Мы росли вместе и были как сестры. Мы и теперь близкие подруга. Почему она ничего не сказала мне? Считала, что я буду её отговаривать?.. Что вы знаете об Олдене Уэйде, Квилл?

– Только то, что у него пропасть талантов и приятные манеры…

– И склонность к немолодым женщинам с деньгами?

В одно мгновение Квиллер вспомнил то, что по секрету выболтала ему Дженис: объявление о свадьбе было отложено до той поры, когда Вайолет изменит своё завещание. Он также вспомнил мечту риелтора Виски «шикарно использовать» принадлежащие Вайолет тридцать акров земли.

Мэгги остановилась, у неё прервалось дыхание, краска прилила к лицу.

– Успокойтесь, Мэгги! Вздохните поглубже Вайолет умная, образованная женщина, она, вероятно, знает что делает. Кто её адвокат? Она, наверно, получает все нужные советы.

– Хиббарды всегда держались юристов из фирмы «Хасселрич». Она наверняка не изменила этой фирме.

– «Хасселрич» – в высшей степени уважаемая фирма. Её адвокаты не допустят, чтобы Вайолет сделала что-то неразумное.

– Простите, Квилл. Извините меня за истерику. Просто я… просто мне не с кем было об этом поговорить.

– Ничего, ничего. Я всё понимаю. Теперь Фонд К. тоже заинтересован в будущем Хиббард-Хауза. И я привлеку к этому делу его внимание. Вайолет общалась с вами после объявления о свадьбе?

– Нет. Я пробовала связаться с нею по телефону. Но, по-моему, она меня избегает.

– Прошло всего сорок восемь часов.

– Вы правы, Квилл. Вы сказали то, что сказал бы Джереми, будь он здесь.

В тот вечер Квиллер и Полли поехали в гостиницу «Валун» на берегу озера – на первый за долгое время субботний ужин-свидание. Об электронном каталоге не было сказано ни слова.

– Как Данди? – спросил Квиллер.

– О, он просто счастлив! Он не просто резвится как другие коты в его возрасте, а живо интересуется всем, что происходит в магазине. Ты помнишь столик, на который мы выкладываем книгу недели? Так вот, на днях мы выбрали «Место, называемое счастьем», и Данди вскочил на стол и восседал рядом, словно автор, ожидающий, когда к нему потянутся за «лапографами».

– Чьё это произведение?

– Психолога, доктора Дорит Сейдерс. Книга расходится как горячие пирожки, и на следующем собрании литклуба её ставят на обсуждение. Одна из «зелёных халатов» считает, что надо послать её нашей причуднице мэру.

– Аманда её даже не откроет, – возразил Квиллер. – Швырнёт в посыльного, и всё.

– У доктора Сейдерс, если тебе интересно, два кота. Я получила от неё книгу с автографом, можешь взять почитать. Она цитирует «Потерянный рай» Джона Мильтона: «Человек сам способен превратить рай в ад и ад – в рай». Что ты по этому поводу думаешь?

Об остальном Квиллер позже записал в своём дневнике:

Суббота, 4 сентября

Есть что-то магическое в этом «Валуне»: вид на озеро, прогулки по берегу, багряное от заката небо, коктейль «Скуунк» на парапете, не говоря уже о коте Рокки, который, приветствуя вас, непременно трётся о ваши лодыжки – большой с его стороны комплимент!

К Полли вернулись её мягкий голос и музыкальный смех. Для начала я преподнёс ей лимерик, который написал пару педель назад, когда её чувство юмора упало ниже допустимого уровня.

Литдама по имени Полли

Считает, что сленг хуже моли.

На слова «паразит»,

«круто», «клёво» – фырчит

И сжимает губы до боли.

А потом вручил ей блестящую новую запись Третьей симфонии Сен-Санса, и мы поехали ко мне в амбар, где её и послушали.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

В воскресенье после полудня Квиллер и два нервничающих сиамца выезжали к своему зимнему пристанищу. Чем дольше отодвигался отъезд, тем больше кошки нервничали, что их забудут в амбаре!

Отправиться в Индейскую Деревню за пятнадцать миль было не проще, чем за пятнадцать тысяч. О переезде были оповещены друзья, соседи и деловые инстанции.

Шеф полиции Броуди вызвался надзирать за временно оставленной собственностью. Миссис Фулгров придёт освободить от продуктов холодильник и забрать те, которые сможет использовать, а чтобы её усилия не пропали даром, в морозильник специально загрузили несколько купленных с этой целью вкусных заморозок. И наконец, команда Пата О'Делла подготовит амбар с прилегающим участком к зимней непогоде.

Перед отъездом Квиллеру захотелось прогуляться через лесок до Уинстон-парка. Возвращаясь в амбар, он вдруг осознал, что это была последняя приятная прогулка из совершенных им в течение полугода. Он выходил из перелеска, вступал во двор амбара, искал глазами кухонное окно, где заседал комитет по его встрече, отпирал дверь и оказывался во власти двух дружески помахивающих хвостов… Где найти слова для описания тех добрых чувств, которое он испытывал?

В это воскресенье в окне дежурил только один котяра, подававший сигналы, которые означали, что на автоответчике ждёт сообщение: Уэзерби Гуд просил перезвонить. Прежде, однако, Квиллер набрал номер своего поверенного – домашний номер.

– Прости, что беспокою тебя дома, Барт.

– О чём ты говоришь! Рад тебя слышать! В офисе получили сообщение, что ты переезжаешь в Деревню.

– Переезжаю. И звоню, чтобы спросить, не получится ли у тебя заехать ко мне завтра утром по дороге в город. У меня есть интересная новость, и неплохо бы её обсудить. Моё кондо то же: номер четыре в «Ивах».

Затем Квиллер позвонил в номер третий.

– Мы выезжаем в Деревню, Джо. Что там у тебя?

– Доктор Конни уже здесь, в номере втором. В «Ивах» теперь полный комплект. Как ты насчёт того, чтобы притопать ко мне вечерком на пиццу? Полли приготовит салат. От Лингуини доставят пиццу и спумони[20] , а из напитков есть пиво, вино и «Скуунк» для фанатов.

– На мой вкус – о'кей! А что требуется от меня?

– Можешь спеть песенку. За рояль сяду я.

В кондо сиамцы проводили далеко не первую зиму, но когда вышмыгнули из дорожных сумок, всё показалось им новым и странным. Даже ключевая вода в питьевых мисках вызывала подозрение… и ворсистый коврик перед очагом… и плошки, на которых им был сервирован ужин. Правда, к тому времени, когда Квиллер вернулся от Уэзерби, они уже гонялись друг за другом вверх-вниз по лестнице, сладострастно возились на пушистом коврике и в поисках прошлогодних сокровищ скрывались за диванными подушками.

А пока Квиллер сменил дорожную куртку на одежду, которая должна была произвести впечатление на радушного хозяина и вызвать восхищение Полли и доктора Констебл.

В номере третьем его приветствовал Гольф Стрим, разъевшийся тигр, такой же экстраверт, как и его владелец.

Ветеринаршу Квиллер спросил:

– Что побудило вас оставить пансион Хиббард-Хауз, доктор Констебл?

– Зовите меня Конни, – предложила она. – Видите ли, мой бракоразводный процесс благополучно завершился, и мне захотелось начать новую жизнь. Иметь возможность готовить, заводить домашних животных, принимать гостей. Как поживают Коко и Юм-Юм?

– Они рады, что любимый доктор теперь их соседка. Скажите, это правда, что вы носите синий медицинский халат? Весь персонал в больнице ходит в белом…

– Только это не для печати, – сказала Конни, на которой были синие джинсы. – Я ношу синее, чтобы подчеркнуть цвет моих глаз.

– А ведь верно, что кошки реагируют на синее. Жёлтый и синий – два цвета, которые они лучше всего различают, хотя в целом живут в мире размытой пастели.

Так ещё некоторое время они беседовали об особенностях кошек, пока их не прервал Уэзерби.

– Вы что, господа хорошие, сговариваетесь ограбить банк? Пицца прибыла. Хватайте и ешьте, пока не остыла!

Шагая с Конни в импровизированную столовую, Квиллер не преминул сообщить ей:

– Вы, конечно, знаете, что я работаю над книгой о Хиббард-Хаузе. Если вы услышите какие-нибудь истории о старом поместье, которые я смогу использовать, и даже пусть не смогу, – пожалуйста, дайте мне знать.

За столом гостеприимный хозяин вдруг сказал:

– Знаете, Конни, вам повезло, что вы прибыли сюда сейчас, когда Индейской Деревней стал ведать Фонд К. Теперь крыши не текут, окна не дребезжат, полы не танцуют под ногами, а стены между нашими жилищами звуконепроницаемы.

– И в Деревне есть Орнитологический клуб, – продолжила Полли. – Он собирается раз в неделю. Дорожки по берегу реки – идеальное место для наблюдения за птицами. И ещё есть Бридж-клуб и Клуб искусств.

– И дороги очищают от снега машинами, – добавил Квиллер, – а дорожки лопатами. Таверны «Лингуини» и «Типси» отсюда в двух шагах. В сущности; до Холмов рукой подать, и Хиббард-Хауз тоже недалеко.

– А вид на реку!.. – воскликнул Уэзерби. – Красивее не бывает! Спросите Гольф Стрима… Спросите Брута и Капу… Спросите Коко и Юм-Юм.

Позже, когда они переместились в гостиную, где пили кофе, он заявил:

– А сейчас Квилл споёт нам песенку.

– Прошу прощения. Я забыл дома ноты, – сказал Квиллер. – Но я позабавлю вас лимериком о нашем общем друге и хлебосольном хозяине.

И он продекламировал, держа перед глазами одну из библиотечных карточек, которыми вечно были набиты его карманы:

Светский парень по имени Джо

Знает, как приготовить харчо,

Предсказать погоду

Властям в угоду.

Только ест он чёрт знает что.

Посмеялись. Уэзерби предложил пропустить по стаканчику на сон грядущий. После чего гости пожелали хозяину спокойной ночи, и Квиллер проводил обеих дам – каждую до дверей её кондо.

Вернувшись к себе домой, он нашёл там двух оголодавших кошек и сообщение на автоответчике от Кеннета: «Мистер К., у меня подобрался стоящий материал. Если срочно, могу доставить в Деревню завтра вечером».

Квиллер тут же ему перезвонил.

– Приезжай. Я хотел бы получить представление о том, что мы можем ожидать от старожилов. Слушай, если я закажу два ужина у Луизы, ты сможешь их прихватить с собой? Как тебе такое поручение?

– Вполне по силам! – ответил Кеннет.

ДВАДЦАТЬ

Выходя на восток, стеклянные стены кондо в «Ивах» дарили их обитателям не только вид на реку, но и тёплое утреннее солнышко, которое Коко и Юм-Юм сочли идеальным для умывания после завтрака. Квиллер и сам, допивая вторую чашку кофе, сидел, купаясь в солнечных лучах, когда прибыл его поверенный Бартер.

– Премилое местечко. Превосходный вид, – сказал он, опуская портфель на стол.

– Возможно, кондо не дает такого заряда энергии, как амбар, – отвечал Квиллер, – зато можно любоваться рекой, когда захочешь. – Бартеры жили за городом среди гряды холмов и овцеводческих ферм. – Кофе?

– Будь так добр. Кстати, по дороге сюда я захватил пару датских пончиков в «Типси».

Они уселись за столиком у окна, и Квиллер спросил:

– Ты ехал через Западный Кеннебек, да? Если так, то наверняка проезжал мимо поместья Хиббардов.

– Проезжал, но оно сильно заросло лесом. Всё, что я видел, – красная черепица башни. Как продвигается книга?

– Знакомлюсь с историей семьи и дома – и с Вайолет, единственной наследницей. Я потому и вызвал тебя. Ей шестьдесят, если не больше, умная, явно при деньгах – и с весьма шаткой перспективой Долголетия. И – сугубо между нами! – она только что вышла замуж за человека много младше себя.

– Пожалуй, тебе пора садиться за роман, Квилл. Кто он?

– Актёр, которого ты видел в пьесе Оскара Уайльда, ответственный за спецпроекты в книжном магазине, инициатор программы, которую проводит Мастерская театральных искусств, о чём будет рассказано в сегодняшней «Всячине»,

– Да-да. Припоминаю – я его видел: он объявлял твоё выступление в литклубе. Талантливый малый, обтёсан по лучшим светским образцам. А в чём же дело? Ревность? Он ведь нездешний.

– Дело в том, Барт, что в Локмастере у него репутация охотника за богатыми невестами.

– Гм-м… сюжет обретает остроту.

– Вайолет рассказала по секрету другой женщине, что на прошлой неделе была у своего адвоката с тем, чтобы переписать завещание. Как – можно только догадываться. Я говорил с Вайолет и с её лучшей подругой, и та и другая – обе подчеркивают, что сохранность Хиббард-Хауза имеет для неё чрезвычайное значение. И все же… Пусть это прозвучит, Барт, как если бы я был частным детективом. В городе есть специалисты по недвижимости, которые мечтают превратить поместье Хиббардов в большое коммерческое предприятие.

– Мечтать закон не запрещает, Квилл!

– Согласен. Но эти риелторы – постояльцы пансиона Хиббардов и друзья-приятели новобрачного. Вместе охотятся на уток по субботам и воскресеньям.

– Всё это очень интересно, – проговорил адвокат. – Чего ты ждешь от меня?

– По словам Мэгги Спренкл, Хиббарды всегда были клиентами вашей фирмы. Так как Фонд К. взял на себя издание книги, вполне естественно поинтересоваться, что ожидает Хиббард-Хауз в будущем. Превратят его в музей? Школу? Санаторий? Казино?

– Так-так, я понимаю, к чему ты клонишь, Квилл.

– Мне ни к чему знать, что эта милейшая женщина написала в своём завещании. Я просто хочу знать, защищена ли эта собственность от коммерциализации. Если нет, то с какой стати я должен тратить время на книгу о ней?

– Ты совершенно прав, Квилл. Насколько это срочно?

– В высшей степени. Первоочередное дело. Состояние здоровья Вайолет, увы, не внушает оптимизма.

На вечеринке с пиццей Конни упомянула, что берёт недельный отпуск, чтобы обосноваться в «Ивах», а Квиллер упомянул, что очень хотел бы расспросить её о жизни в сегодняшнем Хиббард-Хаузе. «У вас или у меня? – спросила она. – У меня – дикий хаос».

В понедельник днём она позвонила в дверной колокольчик кондо под номером четыре, извинилась за свой непрезентабельный вид и сказала, что ей нужно полчаса отдохнуть.

Квиллер предложил кофе или сок, и она выбрала последнее.

– Меня предупредили, какой у вас кофе, Квилл. Говорят, ему не хватает всего градуса, чтобы попасть под запрет.

– Где вам удобнее? – спросил он. – За столиком у окна или в одном из кресел – любимом лежбище кошек?

– В кресле среди кошачьей шерсти. Я вконец вымоталась.

Квиллер принёс сок, поставил диктофон на кофейный столик и задал первый вопрос:

– Как Хиббард-Хауз – этот полуторавековой монстр – приспосабливается к современным условиям жизни?

– На втором этаже – четыре просторные спальни с высокими потолками и кроватями с балдахином. К каждой примыкает собственная гостиная и шикарная ванная в помещении, которое раньше, когда внутри дома ещё не было канализации, называли ватерклозетом. Второе поколение Хиббардов без конца принимало гостей, и гости оставались на неделю, а то и на месяц. Всё равно что жить в телесериале: год или год с небольшим там хорошо, но это отнюдь не то место, где хотелось бы остаться до конца жизни. Фактически две другие «гостьи» тоже на днях выезжают. Одна, старшая сестра-хозяйка в госпитале, получает должность в Рочестере, вторая, учительница, выходит замуж.

– Значит, в пансионе остаются только мужчины?

– Говорят, есть целый список желающих там поселиться, но некоторое время это будет сугубо мужской дом. Мужская часть – в старом гостевом доме, ярдах в ста за главным зданием. Меня на их пьянки туда не приглашали, но вы поговорите с братьями Виски или с Джадом Амхёрстом. Джад очень милый человек. Откровенно говоря, мы думали, Вайолет стоило выйти за него. Но у него семья в Техасе, и его зовут туда, чтобы он помогал с внуками.

Последовали ещё вопросы, и Конни рассказала о рождественской ёлке в двадцать футов высотой которая в каком-то году украшала фойе… об ужинах-пикниках на веранде летом, и как однажды к крыльцу подошёл за гостинцем олень… о партиях в бридж и в пинг-понг… и, после появления Олдена, художественном чтении пьес в библиотеке и концертах классической музыки в музыкальной комнате.

Квиллер не без удовольствия представил себе, как притихшие братья Виски чинно слушают художественное чтение…

– И все охотно участвовали в этих мероприятиях? – полюбопытствовал он.

На мгновение Конни задумалась.

– Пока Вайолет была в доме матерью, мы принимали всё, что она предлагала. Она, знаете, очаровательна как хозяйка. Но после того как Олден вошёл в нашу счастливую семью, всё стало иным. Его образованность произвела на Вайолет необычайное впечатление, и она позволяла ему выбирать пьесы… Ну зачем мне рассказывать вам обо всех семейных секретах, Квилл?

– Я буду обращаться с ними очень осторожно, -заверил он её, а затем добавил тем проникновенным голосом, от которого тают айсберги: – Не для записи. Как приняли замужество Вайолет? Хорошо?

Конни нахмурилась.

– Не совсем, – обронила она. – Не скажу за мужчин, но нашей женской половине её выбор показался скорее плохим. И не спрашивайте меня почему. Это так… ощущение…

В шесть часов прибыл Кеннет на взятой напрокат машине. Он привёз две коробки с ужином от Луизы и был с радостью встречен Квиллером и двумя любопытными сиамцами.

– Погодите, сейчас услышите, что я привёз! – сказал он, размахивая диктофоном.

– Да входи же. Послушаем, пока разогревается ужин. Садись вон туда. – И Квиллер указал на два кресла с подушками, стоявшие друг против друга на пушистом ковре ручной работы – в его густом ворсе ноги утопали по щиколотку.

– Вот это ковёр так ковёр! – воскликнул Кеннет.

– Кошки тоже так думают.

Квиллер разлил по стаканам коктейль К., и они стали слушать мужской голос – не старый, не молодой, – рассказавший следующую историю:

Меня зовут Генри Ньюсем, я художник и обойщик, уже отошедший от дел. В Хиббард-Хаузе я никогда не работал. Они приглашали только высокооплачиваемых мастеров из Центра. Но пока подрастал, кое-что слышал от моей матери. Девчонкой она устроилась к ним в дом прислугой, выполняла любую работу. Было это чуть ли не сто лет назад. Мне уже восемьдесят. Звали её Лавиния, так и я дальше буду её называть.

(Покашливание.)

Прошу простить меня. Это аллергия. Мистер Мак-Мерчи говорит, вас интересуют всякие истории про этот огромный старый амбар. Не для хулы, а для дела. Так вот. Одну такую историю рассказывала моя мать… историю, из которой мировое кино можно сделать. Тогда, в молодые наши годы, мы так думали. А так это или не так… Вот она.

В ту пору хозяином дома был мистер Джеффри, как мы его тогда называли. Лавиния говорила о нём: хороший человек. А вот хозяйке его угодить было трудно. У них росла дочка, и всё у неё шло наперекосяк. В те дни таких называли шальными девчонками. Она сбежала с мужчиной в Милуоки или куда-то ещё. В доме её имя произносить не разрешалось.

(Кашель.)

Ну а парень оказался из драчунов, бил её смертным боем, и она приплелась обратно в Хиббард-Хауз, да с младенцем. Ничего не скажешь, она себя уронила. Мать ей беспрестанно повторяла: «Я тебе говорила!» А Лавиния её жалела.

(Кашель.)

Среди прочего велели Лавинии вывозить дитё дышать воздухом – когда позволяла погода. В доме была нарядная детская коляска, и Лавиния катила её кругом да кругом по грязным дорогам поместья. Их тогда не мостили. Автомобили только-только появлялись. У Хиббардов, правда, он был: открытый кузов и занавески по бокам.

Однажды, когда Лавиния толкала перед собой коляску, рядом вдруг вырулил автомобиль. Напугал её до смерти. В нём сидело двое мужчин, и один из них выскочил и схватил из коляски дитё. Лавиния кинулась в дом, крича; «Украли ребёнка! Ребёнка украли!» Она считала себя виноватой и так убивалась, что занемогла, и её уложили в постель. А миссис Хиббард сказала своей опозоренной дочери: «Я тебе говорила!» Бедняжка пошла и утопилась в одном из прудов.

(Кашель.)

Лавиния не захотела там дальше работать, взяла расчёт и ушла, а нам говорила, что так никто и не узнал, что случилось с ребёнком, да никто и не пытался узнать.

– Замечательная история, Кен! Добудь ещё две-три таких же, и мы сделаем тебя помощником редактора.

– Вы это всерьёз? Мистер Хаггис обещает ещё одну историю – как Хиббард-Хауз выдержал самый страшный в прошлом веке снегопад, когда ни снегоочистителей, ни телефонов и в помине не было. В доме ухода за престарелыми есть женщина, чья бабка служила у Хиббардов. Завтра я, пожалуй, схожу к ней после работы. Правда, вечером посетителей туда не пускают, но я попросил босса отпустить меня часа на два раньше – когда газету уже сверстают. Я сказал ему, что это для вас. Он разрешил.

Они ужинали за маленьким столиком у окна в обществе сиамцев, которые бегали вокруг.

– Они не попрошайничают, – объяснил Квиллер, – просто поддерживают компанию.

Некоторое время хозяин и гость жевали в дружеском молчании.

– И кто ещё, – прервал его Кеннет, – живёт в этом ряду?

– Миссис Дункан из книжного магазина, ветеринар из лечебницы для домашних животных и наш Человек Погоды.

– Мистер Гуд? Он же чокнутый!

– Он из Хорсрэдиша, а там все немного чокнутые! У него есть кот – Гольф Стрим, очень подходящее для него по многим причинам имечко… Кстати, раз мы заговорили о Хорсрэдише. Последняя представительница семьи Хиббардов только что вышла замуж за уроженца этого города. Было объявление в пятничном номере. Все только об этом и говорят.

Квиллер умолк, почувствовав перемену в радужном настроении своего гостя. Потом продолжал:

– Он намного младше неё, талантлив и красив, так что считается завидной партией. Но она – единственная наследница всего состояния Хиббардов, очаровательная и образованная женщина – тоже очень хорошая партия… особенно если учесть, что здоровье у неё неважное.

Квиллер говорил с той небрежностью, с какой сообщались городские новости в пресс-клубе, где свободно обменивались слухами и малопристойными фактами.

Кеннет перестал есть. Лицо его залила краска.

– Это мой отчим! – прервал он Квиллера.

– Вот как? – изобразил удивление Квиллер, хотя давно уже догадался. – Значит, его прежняя жена, убитая незадачливым стрелком, – твоя мать!

– Она вышла за него сразу после смерти отца, – сказал Кеннет задыхающимся голосом. – Люди только руками разводили. А потом и трёх лет не прошло – её застрелили, когда она ехала по проселку верхом. Стрелявшего так и не нашли. Так что сами понимаете, что говорили люди! Мой отчим завзятый охотник на уток. Каких только ружей у него нет, включая «ремингтон-тридцать ноль шесть». Для снайпера вполне годится!

– А что дало официальное расследование?

– Дело прекратили за недостатком улик. Вот почему я поехал не в журколледж, а в полицейскую академию.

– Могу понять твои чувства.

Сказано это было тем глубоко сочувственным тоном, который, словно ключик, отмыкал душу собеседника, выпуская на волю признания, исповеди, а иногда и слезы. Кеннет вскочил и, засунув руки в карманы брюк, заметался по комнате.

– Как насчёт сладкого? – спросил Квиллер.

– Спасибо, мне пора домой.

– Всё сказанное в этих стенах в них и останется, Кен, – сказал Квиллер.

Кеннет уехал. Кошки проводили его до дверей. Они всё время слушали.

Вторую половину дня Квиллер потратил на то, чтобы сделать что-то из ничего – как он отзывался о «Пере Квилла». Из книга про утиную охоту, одолженную ему братьями Виски, можно было многое почерпнуть, а статья о водоплавающих пришлась бы весьма кстати в «утиный сезон», как его называли охотники. Загвоздка была в том, что в этой богато иллюстрированной книге, как и следовало ожидать, говорилось исключительно об охоте. А охота не входила в число разнообразных интересов Квиллера.

Когда братья Виски приглашали его принять участие в одной из их охотничьих вылазок, он тотчас отказался: «Мы с ружьём друг друга не выносим». Как бы не так! В молодые годы он не раз выигрывал на карнавалах целлулоидных пупсов за стрельбу по двигающимся мишеням, и его меткость высоко ценили девицы, которым он раздавал свои призы.

Он родился и вырос в большом современном городе, где представителей дикой природы предлагалось наблюдать в зоопарке, а не стрелять по ним. Он не мог себе представить, чтобы стал целиться в какое-то мохнатое или пернатое существо.

Что же до уток, то он с удовольствием вспоминал дружескую стайку, навещавшую его, когда он отдыхал на Блэк-Крике.

Утки с утятами низко-низко летали над тихой водой, не подымая ряби, не вызывая всплеска. Тащить их домой на обед – да он и представить себе такого не мог!

Книга сообщала много больше, чем ему нужно было знать об «охоте на водоплавающих»: о ружьях, амуниции, высоких сапогах и манках. Он узнал, что селезень – это утка-самец, а самка так и будет – утка… что охотнику за один раз разрешается отстрелять больше селезней, чем уток… что есть нырки, рыболовы, грязнушки и древесные утки. Среди знакомых видов были кряква, крокаль, шилохвость, свистуха и гоголь.

В книге содержалось много полезной информации, и она была прекрасно издана, но сообщала много больше того, чем ему требовалось – для «Пера Квилла».

ДВАДЦАТЬ ОДИН

Материал для вторничной колонки Квиллер отправил с посыльным на мотоцикле – чтобы избежать случайной встречи с Кеннетом. Было что-то тревожащее в его вчерашней вспышке – в этом выплеске семейных секретов и немыслимых подозрений. И это никак нельзя было отнести на счёт «слишком много выпитого», так как ничего кроме «Скуунка» Квиллер на стол не ставили. Приведённые Кеннетом факты или фантазии накапливались в течение долгого времени. Они подавлялись, можно предположить, до того момента, пока сочувствующее ухо их не поощрило. Благоразумнее дать всему этому остыть.

И ещё он вручил посыльному книгу об утиной охоте, попросив вернуть её в офис фирмы риелторов «Виски-Виски». Вторничная колонка «Из-под пера Квилла» была целиком посвящена уткам – без единого слова об утиной охоте. Не беда. У «Всячины» имелся внештатный сотрудник, в чьё задание входило бросать все свои силы на такой предмет, как охота.

Вот такие мысли роились в голове Квиллера, пока он завтракал овсянкой с ломтиками бананов. Оба процесса прервал телефонный звонок от его адвоката.

– Никакого повода для беспокойства, Квилл. Хиббард-Хауз надежно защищён законом. Полный вперёд!

Пусть так, но у Квиллера на душе продолжали скрести кошки, работать не хотелось. И он вспомнил мудрый совет своей матери: «Если не знаешь, что делать с собой, пойди и сделай что-нибудь для другого».

Квиллер отправился в номер второй и нажал кнопку дверного звонка.

– Не нужен ли хозяйке мастер на все руки? Вот он я. Вознаграждения не требуется. Предложение в силе только на сегодняшний день, – сказал он.

– Нужен! Нужен! – закричала Конни. – Как насчёт распаковки книг? – У стены, целиком занятой пустыми полками, стояли двадцать ящиков. – Вот эти книжные полки меня сюда и заманили, – сказала она.

– Здесь жил торговец редкими книгами, он их и поставил. Он терпеть не мог пернатых и хвостатых, и думается, кошачьи концерты, доносившиеся с обеих сторон, сильно его донимали. Но с тех пор стены стали звуконепроницаемыми… Как прикажете расставлять книги?

– По разделам. На каждой коробке есть наклейка: «История», «Биографии» или какая-то другая. Я пойду распаковывать вещи на кухне.

– Тут, как я посмотрю, много коробок, помеченных словом «Наука». Это всё ветеринария?

– Нет. Там книги, принадлежавшие моему отцу. Он преподавал естествознание в средней школе, и у него было хобби – читать всё, что писали по всем отраслям науки. Я пыталась приохотить его к детективам – надо же и расслабиться! – но он считал беллетристику пустой тратой времени.

Для Квиллера не было большего удовольствия, как возиться с книгами, и он с трудом удерживался, чтобы не раскрыть каждую и не прочитать хотя бы страницу, особенно когда попадалось какое-нибудь заковыристое название, например: «Квантумный контроль над молекулярными процессами» или «Физические свойства углеродных нанотуб».

Когда с распаковкой-расстановкой было покончено и пустые коробки снесли в подвал, он сказал Конни:

– Всякий раз, когда вам захочется передохнуть и выпить кофе, милости прошу ко мне: могу предложить моё пресловутое варево с шотландскими булочками. Это обычные булочки; только поменьше и подешевле. Я иду ставить кофе. А будете готовы – сразу приходите.

Когда она явилась – в джинсах и серой хлопчатобумажной рубашке, – Коко отнесся к ней, как если бы понимал, что она – это она, но надо бы спросить документы. Когда они уселись за закусочным столиком у кухонного окна, Квиллер снова обратился к волновавшей его теме:

– Мы уже говорили об этом, но позвольте мне опять спросить, как, по вашим впечатлениям, обитатели Хиббард-Хауза отнеслись к присутствию в доме Олдена и такому неожиданному замужеству Вайолет?

– Собственно говоря… Как я сказала, Квилл, в последние недели в доме происходили перемены – одна из причин, почему я решила уехать. Раньше там царила чудесная семейная атмосфера. Вайолет была бесподобной хозяйкой. Но когда появился Олден, она предоставила ему выбор меню и вечерних развлечений. Олден стал распоряжаться винным погребом и взял на себя Тассо, сторожевого пса. Я знаю, он любит собак, но остальным жильцам дома тоже доставляло удовольствие в свою очередь выгуливать Тассо… Ну а замужество Вайолет было не столько шоком, сколько разочарованием. Женская половина считала, что Джад Амхёрст больше ей подходит… Право, не знаю, следует ли мне всё это вам рассказывать…

– Не мучайте себя угрызениями совести, Конни, – успокоил её Квиллер. – Я спрашиваю исключительно потому, что переживаю за прекрасный старый дом, историю которого мне поручили рассказать. Как вам известно, я пишу книгу о Хиббард-Хаузе. Может, припомните какие-нибудь забавные случаи, которые стоило бы в неё включить?

– Так, на ходу – нет, но я подумаю.

– Скажите, с появлением Олдена атмосфера в доме изменилась?

– Ну… он играет на фортепьяно, и при нём устроили несколько вечеров пения, и это было мило. Одден умеет стряпать, и он научил Вайолет готовить утку l'orange[21] . И я слышала, у них, в мужском флигеле, играли в карты, иногда ночь напролёт… Если я вспомню что-то ещё, я вам расскажу.

Едва начало смеркаться, Квиллеру позвонила Хикси Райс, занимавшая во «Всячине» должность заведующей отделом рекламы и объявлений. Судя по качеству связи, она говорила по мобильнику с обочины забитого машинами шоссе.

– Квилл, ты будешь на месте ближайшие несколько минут? Меня попросили передать тебе небольшой пакет.

– Кто попросил? Ты этого человека знаешь? Что за пакет? Очень подозрительный?

– Да ну тебя! Только бы пошутить! – отвечала она с довольным смехом. – Наш рассыльный попросил меня передать тебе магнитофонную запись. Он говорит, тебе она срочно нужна.

– Приезжай. Сможешь задержаться? Пропустим по стаканчику!

– На этот раз – нет. Благодарю. Ужинаю с одним типом – перспективная деловая связь.

– Деловая? Не сомневаюсь!

Несколько минут спустя, припарковавшись на обочине, не выключая мотора, она уже бежала по тропинке, вся такая стремительная, порывистая: волосы развеваются, юбка колышется!.. Хикси всегда напоминала шаровую молнию, вот-вот готовую взорваться от переполнявшей её жажды деятельности.

Она отдала запись и помчалась обратно к своему автомобилю, остановившись только затем, чтобы крикнуть:

– Комитет по празднованию полуторастолетия заседает в пятницу вечером, в отеле. Желательно твоё присутствие.

И отбыла, оставив сделанную Кеннетом запись и легкий аромат дорогих духов. В Пикаксе уже была составлена программа празднования (торжества намечались на минувшее лето), когда выяснилось, что кто-то (возможно, Хикси) ошибся в дате. По мнению Квиллера, так было даже лучше. Новый книжный магазин и Данди плюс стопятидесятилетие – слишком много для такого небольшого городка, как Пикакс.

Он немедленно подошёл к диктофону и стал слушать резковатый старческий голос.

Меня зовут Хелен Уэнтли. Эту ужасную историю я в детстве слышала много раз. Мои прадеды приехали сюда из Финляндии, чтобы добывать уголь. Бабушка – она была экономкой в Хиббард-Хаузе – рассказывала, как снегопад на три недели запер их в большом доме на холме. Тогда не было телефонов, и они не могли позвать на помощь, и снегоочистителей не было, это уж точно.

Вначале все собирались поближе к огню и рассказывали разные истории. Но снег всё шёл и шёл. В большом доме становилось всё холоднее и холоднее. Приходилось беречь каждую хворостину. И мистер Хиббард решил, что все будут жить в библиотеке: эту комнату легче других было натопить. Все, то есть четверо Хиббардов, бабушка, слуга и горничная.

Бабушке пришлось учиться стряпать в камине. Она говорила, что ели они всё больше супы и овсянку. Слуге поручили носить дрова, но поленница всё убывала и убывала, и кончилось тем, что, прежде чем утих снегопад, они стали рубить мебель и даже жечь книги!

В библиотеку снесли со всего дома подушки и одеяла, а спали на полу. Днём ходили в шапках, напяливали что-нибудь из верхней одежды и гамаши. Мистер Хиббард читал вслух. А миссис Хиббард заставляла всех петь песни и играть в слова и другие умственные игры.

Потом стало туго с едой. У них было несколько кур-несушек и дойная корова в сарае, и ещё в погребе порядком припасенных на зиму фруктов. Но становилось всё труднее и труднее туда прорываться через сугробы и снегопад, который ни на минуту не останавливался. И все маялись животами из-за того, что ели много фруктов да овсянку – ну, вы понимаете, о чём я говорю.

Тогда мистер Хиббард решил, что надо прирезать корову и кур и пустить их на еду. Всё равно кормить их было нечем и они могли только замерзнуть до смерти. С лошадьми так оно и случилось. Они перемёрзли.

Когда кто-то предложил взять лошадей в гостиную, все хохотали до колик. Бабушка говорила, у них тогда у всех понемногу мозги поехали.

Вот тогда-то слуга и решил добраться до города на самодельных лыжах – просить о помощи. Туда было семь миль, а кругом всё ещё мело. И не было от него ни слуху ни духу. А когда весной снег растаял, нашли его тело.

Так снег всё шёл… и шёл. Даже мистер Хиббард пал духом. Бабушка сказала: «Надо молиться». Он не был шибко верующим, но они все стали молиться.

И тогда случилось чудо, как рассказывала бабушка. Один небольшой приход в Кеннебеке снаряжал поисковые партии – вызволять людей в дальних, на отшибе, домах и домишках, и по внезапному наитию они решили пробиться в большой дом на холме.

На Квиллера рассказ произвёл большое впечатление. Он уже было снял трубку, чтобы позвонить Кеннету, но передумал и решил немного подождать. В этот час Кен наверняка обедал со своими соседями в Уинстон-парке. Пегги говорила, что совместное застолье стало одним из ритуалов, который они исполняли дважды в неделю.

Так что подошло уже к девяти, когда Квиллер набрал номер своего помощника. К его удивлению, из трубки прозвучало: «Этот номер больше не обслуживается».

С другой стороны, ничего удивительного тут не было. Кеннет, вполне возможно, съехался с кем-нибудь из приятелей, чтобы снизить расходы на жилье. С кем и почему – вопросы, которыми не стоило задаваться.

Тем не менее Квиллер почувствовал легкое покалывание в верхней губе и немного покрутил усы.

А затем крикнул: «Книга!» – и сразу примчался Коко. С разбега взлетел на полку и, не останавливаясь, чтобы принять решение, столкнул «Старинные побасенки» Джорджа Эйда.

Когда в одиннадцать часов Квиллер звонил Полли, его первыми словами были:

– Что ты знаешь о Джордже Эйде?

– Американский юморист, – отвечала она. – Конец девятнадцатого столетия.

– Библиотекарь всегда библиотекарь, – прокомментировал он.

ДВАДЦАТЬ ДВА

В среду утром Квиллер покормил сиамцев и процитировал им несколько строк из Редьярда Киплинга – пища для ума на день грядущий. Сам он похлебал овсянки и закусил дольками банана, за которыми последовала обязательная чашка кофе.

Подкрепив таким образом свои силы, он позвонил в отдел городских новостей и попросил позвать Бородача.

– Он здесь больше не работает, – ответил секретарь.

– Как давно? – Квиллер не верил своим ушам.

– Со вчерашнего дня.

– Что произошло?

– Не знаю. Говорите с боссом.

Квиллер налил себе вторую чашку кофе и стал соображать. Его уволили? Сам взял расчёт? И в том и в другом случае – по какой причине? С ним случилась беда? Испугался, что выболтал слишком много, поддавшись воздействию «Скуунка» и доброжелательного слушателя?

Квиллер позвонил выпускающему редактору.

– Джуниор! Что случилось с Бородачом?

– Он взял расчёт, возвращается в академию.

– Так, с бухты-барахты?

– Ну, знаешь… эта молодая поросль… они никогда не знают, чего хотят.

– Он оставил адрес для пересылки почты? Я должен ему за сбор информации.

– Нет, адреса нет. Он, верно, вышлет тебе счёт. Слушай, не напишешь для нас что-нибудь такое-этакое с продолжением, пока мы не подыщем замену?

– Я вам не по карману.

Квиллер резко опустил трубку и тут же позвонил Пегги по домашнему номеру в Уинстон-парке.

– Это Квилл. Что случилось с вашим бородатым соседом?

– Право, не знаю. Меня вчера пригласил на ужин – догадайтесь кто? – Уэзерби Гуд! И мы отправились – отгадайте куда? – в «Конь-огонь»! А когда я вернулась домой, нашла записку от Кеннета. Он просил меня возвратить арендованный им автомобиль и забрать у вас то, что вы должны ему за выполненное задание. Ума не приложу, что всё это значит.

– Что – я понимаю, но вот чего я не понимаю, так это почему. Он оставил какой-нибудь адрес?

– Ничего! Мне казалось, вы с Кеном вполне сработались.

– Так оно и было, и он отлично справился с заданием. Вот почему его бегство для меня абсолютная неожиданность. Сообщите мне, если надо будет оплатить какие-то расходы. Как вам понравился «Конь-огонь»?

– Высший класс! Уэзерби предупредил, мол, там непринужденная обстановка, и я ожидала чего-то типа сельской разлюли-малины, но у них вполне классно, несмотря на весь их лошадиный антураж.

Квиллерово знакомство с Джадом Амхёрстом можно было назвать шапочным: однажды вечером они встретились в Хиббард-Хаузе и обменялись рукопожатием завзятых скуункеров. В Мускаунти росло число сознательных граждан, предпочитавших утолять жажду минеральной водой «Скуунк».

Теперь Конни назвала Джада лучшим знатоком повседневного быта нынешнего Большого Дома на Холме. И Квиллер позвонил ему и пригласил в Индейскую Деревню, чтобы скоротать вечер за беседой о Хиббард-Хаузе. Джад Амхёрст, как запомнилось Квиллеру, был благообразным инженером на пенсии. Его седая шевелюра не была такой густой и буйной, как у Торнтона Хаггиса, но Коко и Юм-Юм её одобрили.

Они встретили Джада в прихожей «номера четвертого», приветливо махая хвостами.

– Так это и есть те два проказника, которые пишут колонку «Из-под пера Квилла»? – спросил он.

– Тайна разгадана! Надеюсь, дальше это не пойдет. Вы уже бывали в Индейской Деревне?

– Я присутствовал на двух-трёх собраниях Орнитологического клуба и однажды выступил с сообщением о птицах, населяющих поместье Хиббардов. Пришлось порядком попыхтеть, но мне это было в удовольствие.

– Похоже на материал, который можно использовать в книге о Хиббард-Хаузе. У вас остались записи?

– Всё гораздо лучше. В Птичьем клубе сделали магнитофонную запись моих штудий, и её можно прослушать.

Они сидели в двух удобных мягких креслах друг против друга, утопив ступни в пушистом ковре.

– Он даже мохнатее, чем у Олдена, – заметил Джад. – У Олдена гостиная обставлена по последнему слову моды.

Потом он объяснил, что постояльцы-мужчины живут в каменном гостевом доме у подножия холма, на котором стоит деревянный особняк.

– Сайрус, первый Хиббард, владелец лесопильных заводов, был помешан на дереве – что само по себе хорошо, но вот его потомки жили в вечном страхе из-за угрозы пожара.

– Я хотел бы записать всё на диктофон.

Так на магнитофонной ленте появилась следующая запись:

Дед Вайолет, Джеффри, получил образование в учебных заведениях Новой Англии и за рубежом. Был он человеком чрезвычайно общительным. Летом, бывало, приглашал к себе всех однокашников, по нескольку человек за раз. Они приезжали поездом, заменившим почтовую карету. И жили неделями, обосновавшись в гостевом доме из бутового камня, который Джеффри построил у подножия холма на берегу живописного пруда. Это был обычный лягушачий пруд, и по ночам лягушки своим любовным кваканьем не давали гостям спать. Джеффри дал изящному гостевому флигелю вычурное французское название, но злоязычные гости переименовали его в Лягушатник, и лягушачьи лапки по-провансальски стали частым блюдом в меню.

На ужин мужчины приходили в галстуках-бабочках, рассказывала Вайолет, играло струнное трио, закуски подавали лакеи, а вино разливал дворецкий.

Но в двадцатом веке жизнь стала проще, непринужденнее, и отец Вайолет, Джесмор. Интересовался больше литературой, чем дружескими застольями, и при нём Лягушатник стоял заколоченный. Он ожил только, когда поместье унаследовала Вайолет – и под новым именем. Олден называет его: Старая Каменная Груда.

Условия для проживания – фантастические. У каждого из нас не только спальня, но и гостиная, богато обставленная, и ванная с джакузи. А вечера в главном доме, благодаря радушию Вайолет, вообще нечто особенное… Вот и вся история!

Квиллер выключил диктофон и спросил:

– Вы, как и остальные, тоже увлекаетесь охотой на уток?

– Нет. Я – книжный червь. Поселиться в этом доме меня побудила богатая библиотека. Правда, Вайолет пожертвовала массу книг ЦЭС, но сотни остались – не нынешние бестселлеры, а знаменитые старые романы, такие как «Женский портрет»[22] или «Мельница на Флоссе»[23] . Что мне нравится в Олдене, так это то, что с ним можно поговорить о книгах. Мне не попадались люди, которые разделяли бы этот мой интерес. А так… мы смотрим спортивные состязания по телевизору и играем в карты.

Квиллер осторожно поинтересовался, не отменила ли женитьба Олдена пинг-понг, карты и прочие привычные развлечения.

– Нет, – сказал Амхёрст. – Она несколько старше его, вы же знаете, и не отличается, говорят, цветущим здоровьем, так что рано уходит к себе, а Олден может оставаться и играть хоть в маджонт, хоть в подкидного… А возвращаясь к ЦЭС – так я регулярно посещал лавку Эддингтона Смита по субботам. И подолгу сидел на стремянке, и покупал коробками сардины для Уинстона. Всё это снова воскресло в памяти, когда я слушал вашу лекцию в литклубе.

Минуту-другую оба, и хозяин и гость, сидели молча, уставившись в пространство, пока Квиллер не спросил:

– А как обитатели Хиббард-Хауза отреагировали на внезапное замужество Вайолет?

– Мы все сказали то, что полагается в таких случаях, но никто не сказал, что на самом деле думает. Олден – славный малый, талантливый и всё такое прочее, но слишком уж он круто он берёт… Я, простите, увлекся. Пожалуйста, не цитируйте это.

– Можете не опасаться. Просто в наших краях так говорят… и только для моих ушей! Мне нужно что-то типа фольклора, то, чём пропитаны стены старого здания, мифы и тайны.

– Я поищу, пошарю вокруг. После отца Вайолет остался дневник…

– Великолепно!

– Я спрошу Вайолет, нельзя ли мне его посмотреть… и даже если она откажет, я знаю, где он лежит.

Он встал, собираясь уходить, и сиамцы – всё это время, по причинам только им известным, они вслушивались в каждое слово, – расступились, давая ему пройти.

– Славные котики! – сказал он.

– Сейчас они паиньки. Но видели бы вы, как они беснуются, когда надвигается Великий ураган! Прямо парочка буйнопомешанных, да и только!

– Вы их выпускаете?

– Никогда!

– Правильно, – одобрил Джад. – В этом году в здешних местах появились койоты.

В конце дня Квиллер почувствовал сильную вибрацию, доходившую через обращенную на север стену. Сиамцы тоже её почувствовали и уставились на стену. Квиллер знал то, чего не знали они: Уэзерби репетирует музыкальную заставку, которая пойдёт перед шестичасовым прогнозом погоды.

Когда вибрация прекратилась, Квиллер позвонил соседу.

– Джо, тебе не требуется глоток живительной влаги перед сегодняшней программой?

– Бегу! Лечу!!

– Только не забудь нацепить крылья.

Коко и Юм-Юм встретили гостя у двери.. Они знали, что тот живет вместе с Гольф Стримом. Стаканы были наполнены, и мужчины уселись в мягкие кресла друг против друга, а сиамцы заняли позицию на пушистом ковре.

Разговор начал хозяин дома:

– Говорят, тебя видели в ресторане «Конь-огонь», пошаливающим с некой неустановленной особой. Что скажешь в своё оправдание?

– Ты что? Ты кто? Полицейский? Да я вообще не «пошаливаю»! За мной такого не водится. Твои оперативники меня с кем-то спутали. Да, я был там с молодой особой, с которой, между прочим, ты сам меня познакомил, и мы провели время в мире и согласии, разве только она сильно наседала на меня с компьютером. Приставала, чтобы я его себе купил Но я сказал, что предпочитаю фортепьяно.

– Какой музыкой ты угощаешь сегодня? Из-за звуконепроницаемости наших стен мне придётся ждать твоей программы.

– Нет на небе солнца! – загудел, словно иерихонская труба, Уэзерби. – Ждёт нас непогода!!

Заслышав такое пение, больше всего смахивавшее на львиный рык, сиамцы вскочили и пулей вылетели из комнаты.

– Тысяча благодарностей! – крикнул он им вслед. – Говоря серьезно, Квилл, нас ждут трудные времена. Запасись топливом, батарейками, бутылками с водой и полуфабрикатами.

В одиннадцать Квиллер и Полли, как в старые добрые времена, созвонились, чтобы поболтать перед сном.

Она нашла рецепт муллигатани[24] . Он читал Менкена. Она подумывает о покупке нового зимнего пальто. Он подразнил Джо «шалостями» с неустановленной девицей. Они сказали друг другу непременное «a bientot».

После этого Квиллер мгновенно заснул и мирно спал до часу ночи, когда на прикроватном столике требовательно – так показалось ему сквозь сон – взревел телефон. Он прорычал в трубку что-то нечленораздельное.

– Простите, Квилл, – зарыдал женский голос. – Извините, что так поздно. Это Мэгги. У меня печальная новость. Мне нужно было кому-то…

– Да, Мэгги. Не стоит извинений. Что случилось?

– Мы потеряли нашу дорогую Вайолет! – Долгие непрерывные рыдания.

Он ждал такого звонка, раньше или позже, но не так скоро.

– Печальная новость, да… что и говорить, – пробормотал он.

– Мне позвонили полчаса назад. Это было неизбежно. Но теперь, когда это случилось… это такой удар!.. Я в себя не могу прийти. Не знаю, как я с этим справлюсь. Мы были всё равно что сёстры!

– А вы плачьте, Мэгги, плачьте. Слезы – великий целитель. Не бойтесь плакать, не осушая глаз. А когда выплачете все слезы, вам станет легче, вы сможете подумать, как почтить память Вайолет.

– Вы правы, Квилл. Так – именно так – сказал бы Джереми. – Голос затих, но Квиллеру, прежде чем он повесил трубку, показалось: он слышит её душераздирающие рыдания.

Совет его был основан на личном опыте, он знал что говорил. Он представил себе, как пять «девочек» Мэгги собрались вокруг неё, утешая, как только кошки и умеют утешать. Сиамцы уже учуяли: что-то неладно, и, сидя за дверью, тихонечко мявкали. Он встал и впустил их.

ДВАДЦАТЬ ТРИ

Утром в четверг, когда Квиллер кормил сиамцев и себя (именно в таком порядке), он думал о Вайолет. Он думал о том, какой незаурядной личностью она была, о её живом уме, любви к стихам и драме. Он думал о её неудавшемся романе в юные годы и странном браке – в поздние. И всё же, всё же… кто тут что мог сказать? Как бы то ни было… он чувствовал себя обязанным завершить книгу о Хиббард-Хаузе. Он представлял себе, какую радость она бы доставила Вайолет фотографии укромных уголков, семейные сокровища, архитектурные изыски. И вне всяких сомнений, ей бы понравился рассказ о доме. Вот на этом ему нужно сейчас сосредоточиться – на изложении фактов, но не с журналистской объективностью, а с чувством и юмором. Другими словами, он собирался писать так, чтобы ей было приятно читать. И посвятит он эту книгу ей – просто «Вайолет», И поместит её фотографию: выберет вместе с Мэгги наиболее удачную из архива Хиббардов.

Но сначала надо было переделать кое-какие домашние дела. Одним из первых в списке значилась покупка продуктов для Полли. У него был ключ от её кондо, и заморозку он мог забросить ей в холодильник. А в награду за свои благодеяния он пользовался приглашениями на импровизированный обед из «сладких остатков». Кроме того, следовало посетить банк, почту, аптеку и супермаркет Тудлов. А теперь у него появился мотив и стимул нанести визит Энди Броуди.

Полицейский участок находился в здании муниципалитета, на один лестничный пролёт вверх.

Сержант из охраны пропустил Квиллера через ворота и взмахом руки отправил к стеклянной клетке – офису шефа, где тот, что хорошо было видно, пыхтел за компьютером.

– Входи, входи, парень! Успокой свои косточки! – пробасил шеф с жутким шотландским акцентом. – Как она, суровая житуха в ваших дебрях?

– Скучаю по нашим импровизированным – раз и примчался! – посиделкам, Энди. И коты по тебе соскучились. Коко просил выяснить у тебя, завершено ли локмастерское дело об убийстве из охотничьего ружья.

– Не-ет.

– Поговаривали, что будто бы там замешан член семьи. Эта версия отрабатывалась?

– А как же. Дело прекращено за отсутствием улик. Следователям приходилось крутиться: подозреваемый принадлежал к элите – именитый горожанин.

– По всей видимости, ситуация в Локмастере стала для него слишком неблагоприятной; именитый горожанин перебрался в Мускаунти. Ты об этом знаешь?

– А как же.

– Здесь он имел колоссальный успех. И вот женился на женщине старше себя, единственной наследнице состояния четырёх поколений Хиббардов. Ты, конечно, знаешь об этом. В прошлую пятницу было объявление в газете.

– А как же.

– Сегодня рано утром новобрачная умерла, – сказал Квиллер. – Сообщение появится во «Всячине» на первой странице. Причина смерти – кровоизлияние в мозг.

– Вот чёрт! А что о таких милых делишках думает твой умник кот?

– Красавчик этот был в амбаре дважды, и оба раза Коко демонстративно отсутствовал. Во второй раз Коко подбросил кожуру от банана, чтобы тот на ней поскользнулся. А выводы делай сам!

Прибыв домой в «Ивы»» Квиллер обнаружил, что в кондо Коко получил просто шикарные условия для выступлений по сравнению с амбаром. Вместо единственного кухонного окна здесь для его кульбитов было целых три сцены: высокий узкий застекленный пролёт за входной дверью; широкое окно с глубоким подоконником в эркере, служившем столовой, а также кабинетом; и ещё одно широкое окно на кухне, над мойкой.

Ещё подъезжая, Квиллер видел, как Коко упражняется одновременно на всех трёх сценических площадках – далеко не легкий номер, но он был искромётным исполнителем кульбитов. Его пируэты означали, что на автоответчике полно сообщений. Они были от Лайзы Комптон, Бёрджесса Кэмпбелла, Ланспиков и других – друзей, желавших услышать голос друга в момент тяжёлой утраты.

Первым делом Квиллер ответил на звонок Мэгги.

– О, Квилл! Я вам так благодарна за всё, что вы вчера мне сказали. Сегодня я чувствую блаженную умиротворенность и решимость заняться чем-то конструктивным.

– Превосходно! Могу я быть чем-то полезен?

– Ваша помощь в поминальной службе будет бесценной. Я – душеприказчица Вайолет, и я хочу сделать прощание таким, чтобы ей понравилось. И я подумала: что если вы произнесёте прощальную речь? У вас такой замечательный голос и такая неотразимая внешность…

– Не преувеличивайте, Мэгги. По-моему, такой человек, как Бёрджесс Кэмпбелл, тут лучше подойдёт. Его семья и семья Вайолет знали друг друга поколениями, он и Вайолет вместе работали в совете ЦЭС. Он превосходно читает лекции в нашем колледже, у него грудной шотландский голос. Александр будет стоять с ним рядом, и это добавит трогательности прощанию с нашей дорогой Вайолет. Она любила собак, вы же знаете.

– Замечательно! Замечательно! Я так рада, что посоветовалась с вами, Квилл.

– И ещё одно предложение, Мэгги. Поэзия и драма были большой любовью Вайолет. Было бы вполне уместно почитать что-нибудь из великих писателей. Полли могла бы почитать из Байрона – что-то из его небольших вещей, а я счёл бы за честь представить отрывок из Шекспира.

Позже днём позвонил Олден Уэйд. Квиллер выразил осиротевшему мужу соболезнования, пообещав в конце разговора продолжить работу над книгой, обновив посвящение: теперь книга будет данью памяти удивительной женщине.

– Это искреннее выражение моих чувств. Могу я чем-нибудь быть полезен? – спросил Квиллер.

– Я хотел бы рассказать вам о разговоре, который состоялся у нас с Вайолет в последний наш вечер. У вас найдётся несколько минут?

– Безусловно. Мы сейчас живем в Индейской Деревне.

Он дал Олдену указания, как попасть в «Ивы», и указания Коко – как себя вести.

– Бедный малый только что потерял жену, Коко! Постарайся выказать чуточку тепла, чуточку понимания.

Коко, склонив голову и поджав хвост, куда-то уполз, и последующие несколько часов его не было видно.

Когда Олден приехал, Квиллер с чувством пожал ему руку и препроводил к одному из мягких кресел. От закуски гость отказался и с места в карьер начал докладывать:

– Вы, вероятно, знаете, что дед Вайолет любил принимать гостей. Именно он построил просторный гостевой дом у подножия холма. Теперь его называют Старой Каменной Грудой – не из презрения, а любя. Гости жили неделями – от двух и дольше, днем наслаждаясь природой, а ближе к вечеру, принарядившись, поднимались в особняк на ужин, а после проводили время за играми. Вы играете в карты, Квилл?

– Пожалуй, нет. Мальчишкой я играл в карточную игру, участники которой много шумят, орут, бьют картами по столу. Мы называли её «пьяницей». Но это всё.

– Так вот, Джеффри предоставил своим гостям целую галерею – Галерею игр, где была на выбор добрая сотня настольных игр – от шахмат до маджонга. Молодежь предпочитала «старую деву», флинч.[25] китайские шашки и все такое прочее. Люди посолид-неё могли провести время за домино и вистом. Играли в нарды, парчизи[26] , «Монополию» – да во что только не играли! Так было, знаете ли, между тысяча девятисотым и девятьсот пятидесятым годами.

– Похоже, у вас там настоящий музей.

– Вот-вот. Слово в слово с Вайолет. Даже обычные игральные карты хранятся в красивейших шкатулках: резных, ручной росписи, инкрустированных перламутром. Вайолет полагала, что о галерее тоже стоило бы упомянуть в книге, но предварительно нужно на неё взглянуть.

– С удовольствием! Может быть, завтра?

Они договорились. Олден отправился по своим делам. И Коко крадучись вылез из-под кресла.

– Что с тобой? Что тебе не так? – грозно спросил его Квиллер.

Когда тем же вечером Квиллер прибыл к Полли, его встретили Брут, несший охрану, и Катта, которая вела себя этакой пугливой озорницей.

Они надзирали за тем, как он устанавливал складной столик у огромного – чуть ли не во всю стену – окна, расставлял приборы на двоих, выбирал музыкальное сопровождение и ставил на пол тарелки с их ужином. Затем Полли подала горшочки с тушёными «остатками» (чего – спрашивать не полагалось), приправленными мелко нарезанной петрушкой и подрумяненным миндалем.

Пока из магнитофона лились ноктюрны Шопена, они обсуждали прогноз погоды (штормовая) и вопрос о новом статусе Данди.

– Видишь ли, – сказала Полли, – многие приходят в магазин поглазеть на Данди, а уходят с купленной книгой. «Зелёные халаты» клянутся, что пятьдесят процентов продаж следует отнести на счёт профессионального шарма Данди. В плане налогообложения это значит, что мы можем считать траты на его корм, подстилки, туалетные принадлежности и ветеринарное обслуживание производственными расходами. Или же можно рассматривать его как одного из служащих, положить ему жалованье и предложить оплачивать своё содержание и медицинскую страховку. В этом случае встаёт вопрос: должен ли он иметь номер соцобеспечения и подавать налоговую декларацию?

Полли рассуждала об этом совершенно серьёзно, и он ответил ей в том же духе:

– Мне крайне не хотелось бы, чтобы у магазина или у Данди были неприятности. Попроси вашего бухгалтера утрясти это дело с налоговым управлением.

После ужина они выключили музыку и занялись обсуждением отрывков для чтения на прощании с Вайолет.

Полли сказала, что прочла бы стихотворение Байрона «Она идет во всей красе, светла, как ночь её страны».[27]

Квиллер сказал, что Вайолет напоминала ему Порцию из «Венецианского купца». Он прочёл бы её знаменитый монолог: «Не действует по принужденью милость…»[28]

Это был тот «книжный» вечер, который оба они так любили, – вечер, которого так недоставало в их жизни всё то время, что Полли входила в книжный бизнес.

Внезапно вспышка синего электрического света озарила ночное небо над «Ивами» и через занимавшее всю стену окно ярко осветила комнату.

– Разветвлённая молния! – сказал Квиллер. – Джо предсказывал грозу на конец недели. Мне, пожалуй, лучше двинуться восвояси, пока дождь не превратился в проливной.

Он был ещё на пути к номеру четвертому, когда у обочины остановился фургон, и Уэзерби Гуд, высунувшись из окна, подмигнул: «Подвезти?» В это время он как раз возвращался домой с радиостанции.

– Как насчёт глоточка на ночь? После твоих тяжёлых трудов в эфире?

– Спасибо. Поставлю мою лошадку в стойло и прискачу. – Небо снова озарилось синим. – Разветвлённая молния, – констатировал Уэзерби.

Несколько минут спустя он уже рапортовал о своём прибытии в номере четвертом.

– А где киски?

– Коко наверху, изучает движение атмосферного фронта. Он собирается занять твоё место. Юм-Юм под креслом. Её молния не волнует.

– А кого волнует? В прошлом году я читал лекцию о молнии в клубе, ну и спросил, многим ли нравятся грозы. Ни одна рука не поднялась. Несколько человек сказали, что грозы их освежают – при условии, что гром гремит не слишком громко и под рукой есть что выпить.

– А верно, что при грозе нельзя стоять под деревом?

– Абсолютно! Молния ударяет в высокие предметы. Деревья – высокие. Ну а высокая температура превращает древесный сок в пар и взрывает дерево.

– Ещё вопрос, Джо. Что, собственно, такое – разветвлённая молния?

– Иногда молния вспыхивает за облаками, и тогда она их ярко освещает. При разветвленной молнии создается впечатление, будто вспышки происходят повсюду, озаряя всё небо. То есть то, что мы наблюдали в течение этого часа… Но хватит о молниях. Я узнал нечто потрясающее в Хорсрэдище на этой неделе. Я помчался туда на день рождения и встретил там девушку, которая осенью собиралась обвенчаться с Ронни Диксоном. Помнишь такого? Он разбился насмерть. Автомобильная авария.

– Помню. Согласно официальному заключению, всему виной наркотики и алкоголь.

– Да. Только девушка говорит, что не кто иной, как Олден Уэйд, присоветовал Ронни стимулянты, уверяя, что таблетки у всех актеров в ходу: избавляют от страха перед выходом на сцену. Она и её друзья считают, что Олден хотел убрать Ронни. В Хорсрэдише не переставали шептаться о выстреле, убившем миссис Уэйд. А зачинщиками этих разговоров были пасынок Олдена Уэйда и Ронни. Куда девался Олденов пасынок, там никто не знает, а вот Ронни уже вне игры.

– Занятно, – сказал Квидлер. – Ну и как тебе такая версия? Ты в неё веришь?

– Что тут сказать… Эта девушка – умная, очень серьёзная, очень искренняя. Спасибо за глоточек, Квилл. – Он вскочил. – Мне домой надо – разговорить моего красавца. Вот, пожалуйста: большой, сильный кот, а при грозе приходится сидеть с ним рядом и держать за лапу.

– Это только украшает тебя, Джо, – сказал Квиллер, провожая соседа до входной двери.

Когда он вернулся в комнату, Коко и Юм-Юм сидели на полу и смотрели на него в упор. Закуска, полагавшаяся им перед сном, порядком запоздала.

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

Квиллер сопроводил своих питомцев наверх, в их спальню на балконе, пожелал им доброй ночи и закрыл дверь. Последнее было чисто символическим актом, означавшим, что день окончен: Коко открывал дверь, как только им овладевало желание спуститься вниз и понаблюдать за ночной жизнью на берегу Иттибиттивасси.

Завершив водные процедуры, Квиллер решил перед сном просмотреть «Уилсон куотерли». Он как раз усаживался поудобнее, когда услышал доносившиеся снизу странные звуки, словно кто-то устраивал небольшой погром. Вскочив, он бросился к балконной решётке и услышал злобное рычание и фырканье.

Первой мыслью Квиллера было, что Коко раздразнил койота, и тот, разбив окно, устраивает внизу вселенский хай. Но нет! Не кто иной, как сам Коко бился в приступе кошачьей истерики, который всегда случался с ним перед Великим ураганом. Он метался по комнате, сбрасывая лампы, декоративные безделушки, опрокидывая стулья, кухонные принадлежности и все предметы, лежавшие у Квиллера на письменном столе.

– Коко! Нельзя! – прогремел он голосом, который должен был утихомирить кота. Коко продолжал бесноваться, ища, что бы ещё учинить.

– Вкусненькое! – прозвучало магическое слово. Коко продолжал кружиться в пышном ворсе ковра, теперь густо обсыпанного солёным миндалём из плетёнки для орешков.

Вдали прогромыхали раскаты грома, закончившиеся оглушающим ударом, устрашающим «трах-тах-тах» – будто артиллерийский залп.

Коко спокойно встал, отряхнулся во всю свою сиамскую мощь, сбросив с шерсти солёные орешки. Затем спокойно поднялся наверх, предоставив Квиллеру ликвидировать последствия учинённого им погрома.

Квиллер был не в настроении наводить чистоту в столь поздний час. Он поставил на место опрокинутую мебель, подобрал кое-что из кухонной утвари и сокрушенно покачал головой над усыпанным орешками ковром. Было уже за полночь. Он устал. Сиамцы – оба – находились у себя, и он тоже удалился в свою спальню.

Раскаты грома не переставая сотрясали западную часть неба. Сквозь тучи на землю сыпались ветвистые молнии. Через верхнее окно открывалась зловещая картина: полыхающее неоновым огнем небо, какого Квиллеру ещё не доводилось видеть. Вдруг вдали огромный огненный шар, казалось, запрыгал по верхушкам деревьев, словно искал для себя достойной высоты мишень. Охваченный благоговейным ужасом, Квиллер не слышал полицейских сирен. Но увидел внезапный сноп света, озаривший полуночное небо, и услышал пронзительное «ту-ту-ту» пожарных машин, мчавшихся из двух, затем из трёх мест! У него кровь застыла в жилах. Молния искала самую высокую мишень! Там, на северо-западе, был Большой Дом на Холме!

Он включил приёмник и услышал голос, вещавший: «…на Западной Кеннебекской дороге горит поместье Хиббардов. Пожарные расчёты из четырёх мест выехали…»

Единственное, что пришло ему в голову, было: «Слава богу, что Вайолет до этого не дожила!»

Он не спал в эту ночь. Сиамцы тихо прокрались в его комнату, чтобы внести в его душу тот покой, в котором, казалось, они знали, он нуждался.

Зарево продолжало заливать небо и после того, как утихли раскаты грома и вспышки молнии. Он не мог никому позвонить в середине ночи, и до половины седьмого никто не звонил ему,

– Квилл, это Джуниор, – сказал настойчивый голос – Ты слышишь…

– Да, слышу.

– Мы делаем экстренный выпуск. Поджимают сроки, Ты не мог бы приехать в город, помочь?

Квиллер наскоро оделся, глотнул на ходу кофе, побросал сухого корма в кошачьи плошки и поехал в редакцию. Любая работа, какую ему там могут поручить, поможет заглушить чувства, затопившие сейчас его душу.

Он составил описание дома, сочинил подписи под фотографиями Бушленда и указал на того, кто мог бы дать дельную информацию.

Пожар в Хиббард-Хаузе занимал три первые страницы. Заголовок крупными буквами гласил:

ПАМЯТНИК АРХИТЕКТУРЫ СГОРЕЛ ДОТЛА

А колонка, помещенная сбоку, была озаглавлена:

ГЕРОЙ ПОГИБ, ПЫТАЯСЬ СПАСТИ СОБАКУ

Как только газету отправили в типографию, Квиллер уехал. Он отправился прямо домой, избегая встреч с городскими сплетниками, чьи домыслы уже передавались местной радиостанцией или агентством ОЗР (один знакомый рассказал).

Дома он стёр с автоответчика все сообщения, кроме одного. Все другие, он решил, пусть позвонят ещё раз или купят газету. Единственный человек, с которым он хотел поговорить, был Джад Амхёрст. Именно Джада он рекомендовал редактору «Всячины» как человека, способного лучше остальных рассказать о Хиббард-Хаузе. Теперь он позвонил ему в Каменную Груду. Когда Джеффри Хиббард строил его столетие назад у подножия холма, меньше всего старик предполагал, что это будет единственное здание, которое уцелеет, а всё остальное погибнет в огне пожарища.

Когда Джад прибыл в «Ивы», он выглядел на десять лет старше, чем во время их последней встречи. Квиллер и сам чувствовал себя на десять лет старше.

Они молча поздоровались за руку, забыв об особом рукопожатии фанатов «Скуунка», и на вопрос хозяина дома, что он будет пить, гость ответил – кофе.

Квиллер жестом попросил его сесть в кресло – любое из двух.

– Прошу вас. Устраивайтесь поудобнее.

Джад держал кейс, который сразу поставил на кофейный столик.

– Хорошо отвлечься на какой-то час-другой, – проговорил он. – От одного зрелища этой горы пепла делаешься больным. Тягостно быть свидетелем конца – конца чего бы то ни было. Прошлой ночью мы сидели в Каменной Груде за картами и уже собирались расходиться, когда раздался оглушительный раскат грома, за которым последовала ослепительная вспышка молнии. И было это очень, очень близко! Мы бросили карты и выбежали из дома. И сразу грохнуло, как при взрыве. Олден позвонил девять-один-один. Показались языки пламени. Мы ринулись наверх – на холм. Уже на все голоса ревели сирены. Вдруг Олден закричал: «Собака! Собака! Собака!» Тассо был заперт в одной из комнат рядом с кухней. Мы пытались остановить Олдена, но он ринулся к горящему дому, зовя пса по имени! Пожарные заорали на него, но он не отступился… Больше мы его не видели. В газете сказано, что и Олден, и пёс скорее всего задохнулись от дыма; так это или нет, но оба они сгорели вместе со старым Хиббард-Хаузом.

– Вы, наверно, были в шоке.

Джад кивнул.

– Мы не могли ни о чём думать. Мы не могли связать двух слов. И конечно же, не могли спать. И мы оказались запертыми в Старой Каменной Груде, потому что воздух снаружи был пропитан дымом. Братья Виски нашли в комнате Олдена бутылку виски и принялись тихо напиваться. Я подошёл к книжной полке, чтобы хоть на какое-то время забыться, отвлечься от обрушившегося на нас горя. Вот тут-то мой взгляд задержался на книге, название которой мгновенно вывело меня из ступора.

Джад потянулся к кейсу и отжал зажимы.

– На полке стояла «Смерть после полудня» Хемингуэя. Та самая книга, которую украли в ЦЭС.

– Но она издана многотысячными тиражами…

– Да, но на этой есть автограф, и она из первого издания… а внутри стоит печать с шифром ЦЭС! – Он вынул книгу из кейса и передал Квиллеру.

Квиллер посмотрел на шифр и пробормотал:

– Что тут скажешь? Трудно поверить, что Олден, взяв книгу, сам же потом заявил о краже!

– Вопрос в том, что мне с этим делать. Я воспитан в правилах: о мертвых либо хорошо, либо ничего. Я не могу вернуть книгу в ЦЭС, не сообщив, где я её нашёл.

– Отправьте её по почте анонимно, Джад, и лучше из Локмастера или Биксби. У меня как раз есть пакет для бандероли, который вы можете использовать.

– Спасибо, Квилл. Я знал, вы найдёте решение.

– А пока скажите, где вы трое сейчас обитаете?

– Братья Виски возвращаются к родителям. Я намерен снять номер в мотеле в Кеннебеке. Адвокат Вайолет сообщил, что посылает человека забрать у нас ключи: он берёт ответственность за Каменную Груду и всё, что там есть, на себя. Я не хочу больше видеть этот дом! Никогда!

Созвонившись вечером, Квиллер и Полли сокрушались о разыгравшейся в Хиббард-Хаузе трагедии, они оба были потрясены поступком Олдена Уэйда.

– Я знала, что собаки – его страсть, – вздохнула Полли. – Он не замечал Данди, зато то и дело говорил о сторожевом псе Вайолет, какой-то итальянской породы, о которой я никогда не слышала.

– Я понимаю Олдена, его желание спасти Тассо, – сказал Квиллер. – Полагаю, я поступил бы так же, если бы Коко и Юм-Юм оказались запертыми в горящем здании.

– Ума не приложу, где мы найдём замену Олдену. Он превосходно справлялся с организацией спецмероприятий, за исключением разве что «Часа сказки» для детей. С ребятишками он чувствовал себя не совсем в своей тарелке.

– Да и они с ним вряд ли хорошо себя чувствовали, Полли. Я мог бы рекомендовать преемника. Это пенсионер, запойный книгочей, член Литературного клуба, многолетний покупатель книг в лавке Эддингтона Смита, а по совместительству – дедушка с гривой белоснежных волос Детишки привяжутся к нему всей душой. Его зовут Джад Амхёрст. Если захочешь связаться с ним, так он сейчас живет в кеннебекском мотеле.

– A bientot, дорогой, и спасибо тебе.

– A bientot.

Квиллер вернулся в свой «офис» в эркере: ему захотелось записать кое-какие мысли в дневнике. Он писал в нём вышедшим из моды золотым вечным пером – отчасти из сентиментальных соображений, отчасти потому, что им легко писалось. Правда, его приходилось прятать от Юм-Юм под ворохом бумаг. Но сейчас она и Коко находились на балконе за закрытыми дверями и спали крепким послеполуночным сном.

Пятница, 10 октября

День, который будет долго жить в памяти и так и останется неразгаданной тайной – во всяком случае для широкой публики. Кто украл Хемингуэя из ЦЭС, а потом вернул его? Кто был тот человек, что застрелил первую жену Олдена? Догадок и слухов тут будетadinfinitum.[29]

Злопыхателей всегда полно вокруг людей слишком успешных, слишком талантливых, слишком обаятельных, слишком стильных и вообще «слишком» в слишком многих отношениях.

О. У. был из этой категории. Вокруг этого имени ещё долго будут жужжать, как мухи, вопросы, а ответами на них будет пожатие плеч и многозначительная ухмылка. Что стояло за недолгим браком Вайолет и О. У.? Почему его первая жена вышла за него так скоро после самоубийства мужа? И было ли это действительно самоубийством? Принимал ли Ронни Диксон наркотики по собственному почину или по совету О. У.? И почему?

Что сказала бы Полли, узнай она об Олдене и украденной книге? Наверно, процитировала бы своего отца: «Даже в самом дурном из нас есть толика хорошего, и толика дурного – в самом хорошем из нас».

Невольно задаёшь себе вопрос, виноват ли он в других преступлениях, которые приписывала ему молва? Невольно задаёшь себе вопрос: чуял ли Коко, что с этим малым что-то не так?

Как объяснить интерес Коко к некоторым пьесам Шекспира: мать Гамлета вышла замуж слишком скоро после смерти мужа, а Отелло убил свою жену?

И как объяснить интерес Коко к «Старинным побасенками» Джорджа Эйда? Ведь настоящее имя Олдена – Джордж Уэйд. Любопытное совпадение, если принимать его всерьёз. А я ведь знаю послужной список

Кока,u, откровенно говоря, у меня от всего этого волосы встают дыбом.

Хватит! Хватит об этом! У меня уже голова идёт кругом!

– Йау! – раздалось почти над самым ухом Квиллера – слишком близко, чтобы стало легче на душе. Коко открыл дверь своей спальни; прокрался вниз, вспрыгнул неслышно на спинку Квиллерова кресла и теперь там балансировал.

– Что ты здесь делаешь? – строго спросил Квиллер.

Коко спрыгнул на стол и уселся на пачке писчей бумаги в позе, означавшей: «Готов приступить к работе».

Его присутствие пробуждало длинный ряд воспоминаний. Коко избегал Олдена, демонстративно выказывая свою крайнюю неприязнь к нему. Он пошёл на один скользкий шаг дальше – на скользкий шаг с банановой кожурой!

Квиллер закрыл дневник.

– О'кей, – сказал он Коко. – Посмотрим, что там найдётся у нас на кухне.

Он насыпал хрустящих шариков в кошачьи плошки, а себе взял большую порцию мороженого.

Примечания

1

до скорого! (франц.)

2

День труда – праздник, отмечаемый по всей Америке в первый понедельник сентября.

3

Доктор Зюсс – псевдоним детского писателя Теодора Гейзеля.

4

Сладкое блюдо из фруктов с орехами и мороженым.

5

Чёрная комедия американского драматурга ДжозефаKeсселринга (1902-1967), один из героев которой считал себя Теодором Рузвельтом.

6

Оплошность, ложный шаг (франц.).

7

Американский писатель Зейн Грей (1872-1939) – популярный автор авантюрных вестернов, один из отцов-основателей этого жанра.

8

Начало «Сонета, написанного на Вестминстерском мосту 3 сентября 1802 года» английского поэта У. Вордсворта (1770-1850). Перевод Д. Мина.

9

Последняя строчка тридцатого сонета У. Шекспира. Перевод С. Маршака.

10

Bushy– лохматый, пушистый (англ.).

11

Бонни Элизабет Паркер и Клайд Чеснат Бэрроу – известные американские грабители, действовавшие во времена Великой депрессии.

12

Перевод А. Романова.

13

Песня, исполняемая популярным американским актером Нельсоном Эдди в музыкальной комедии «Роз-Мари» (1936).

14

Генри Луи Менкен (1880-1956) – журналист и критик; Уильям Рэндолф Хёрст (1863-1951) – издатель, газетный магнат; Джозеф Медилл Паттерсон (1885-1945) – журналист, издатель; Генри Робертсон Люс (1898-1967) – издатель, основатель журнала «Форчун», а с 1936 г . владелец иллюстрированного журнала «Ластор»; Нелли Блай – псевдоним журналистки Элизабет Кокрейн, в 1889 году побившей рекорд героев романа «80 дней вокруг света»: Айда Тарбелл (1857-1944) – журналистка, публицист;. Артемус Уорд (1834-1867) – писатель-юморист; Ирвин С. Кобб (1876-1949) – писатель-юморист; Уилл Роджерс (наст, имя Уильям Пени Адер, 1879-1935) – писатель-юморист, артист цирка и эстрады; Джордж Эйд (1866-1944) – популярный юморист и драматург.

15

Сэмюэл Джонсон (1709-1784) – выдающийся английский литератор и издатель, автор остроумного Словаря английского языка.

16

Шотландское блюдо: бараний рубец, нашпигованный потрохами со специями.

17

Так проходит земная слава… Единство во множестве… Время течет, вечность неизменна.

18

Г. У. Лонгфелло. Деревенский кузнец (1842), Стихотворение известно у нас в переводе М. Л. Лозинского.

19

Высказывание приписывается У. Черчиллю.

20

Торт из нескольких слоен разноцветного мороженого.

21

С соусам из апельсинов (франц.)

22

Роман классика американской литературы Г. Джеймса, увидевший свет в 1881 г.

23

Роман английской писательницы Дж. Элиот, впервые опуб-ликованнмй в 1860 г.

24

Густой куриный суп с пряностями.

25

Старая дева, флинч – карточные игры.

26

Игра типа триктрак, вывезенная из Индии.

27

Перевод С. Маршака.

28

Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

29

До бесконечности (лат.)

Content

Лилиан Джексон Браун
Кот, который свихнулся на бананах

ПРОЛОГ

ОДИН

ДВА

ТРИ

ЧЕТЫРЕ

ПЯТЬ

ШЕСТЬ

СЕМЬ

ВОСЕМЬ

ДЕВЯТЬ

ДЕСЯТЬ

ОДИННАДЦАТЬ

ДВЕНАДЦАТЬ

ТРИНАДЦАТЬ

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

ПЯТНАДЦАТЬ

ШЕСТНАДЦАТЬ

СЕМНАДЦАТЬ

ВОСЕМНАДЦАТЬ

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

ДВАДЦАТЬ

ДВАДЦАТЬ ОДИН

ДВАДЦАТЬ ДВА

ДВАДЦАТЬ ТРИ

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

Примечания