Татьяна Степанова

Предсказание – End

Если все вокруг верят во что-то, быть может, кажущееся пустым суеверием, то рано или поздно и у вас все равно возникнет искушение поверить в то, что все вокруг считают реальным.

Майкл Крайтон. «Пожиратели мертвых»

Поцелуй же меня, Рафаэло!

Сериал «Голос сердца»

Глава 1

В темноте

По темной дороге, скупо освещенной редкими фонарями, ехала автомашина. В ней сидели трое – водитель и два пассажира.

– В общем и целом, дело теперь ясное, Илья Ильич, – сказал один пассажир другому. – Завтра с утра допрошу всех троих, предъявлю рабочее обвинение и – потом в суд за санкцией на арест.

– Сначала всех троих ко мне, Витек, – в голосе того, кого звали Ильей Ильичом, сквозила усталость и вместе с тем самодовольство. – Вместе с конвоем. Я до обеда на месте, так что вполне успеешь.

Тот, кого звали просто Витьком, с готовностью кивнул – он был «просто» следователем прокуратуры. А Илья Ильич Костоглазов – городским прокурором и его непосредственным начальством.

В поздний ночной час на прокурорской машине они возвращались из соседнего Успенского в ставший с некоторых пор для обоих родным и привычным Тихий Городок.

Именно так и звался испокон века этот город на берегу водохранилища. Тихий Городок.

Очень тихий, слишком, чересчур даже тихий городок…

Пелена облаков на темном небе. Ни луны, ни звезд.

Стена леса.

Вой собаки – за околицей деревни, неразличимой в ночи…

Эхо этого воя…

– Тьма-то какая вокруг, – поежившись, вздохнул водитель. – Воет, воет, проклятущая, кого хоронит, тварь? И вот сколько живу я тут, почти что полвека уже, а все тут у нас на дорогах темень, хоть глаз выколи. А дорога-то какая, а? А ведь почти что федеральная трасса. Иностранцев каждый день пачками на автобусах на экскурсию возят красоты наши смотреть. А как солнце зайдет, блин, не видно ни зги. А осенью – вечерами, зимой? Сущая Тьмутаракань. И никому годами дела до этого нет. Вот мэра нового избрали, Шубина, надеемся, может, хоть он нам фонарей от щедрот своих понавесит.

Радио в машине, несмотря на глухой час, совершенно бодрым утренним голосом диктора вещало о «росте инвестиций» и о «приоритетных направлениях повышения рождаемости в рамках нового нацпроекта».

– Детей делать – милое ж дело, – хмыкнул водитель. – Кайф ведь сплошной один. Причем обоюдный, не так, что ль? И поди ж ты – не хотят. Даром не желают. Деньги им подавай. Ну один сплошной чистоган везде, куда ни кинь. Даже в койке семейной!

– Проблемы рождаемости актуальны для многих европейских стран. А что насчет дорог, здесь, я помню, всегда они были неважные, кривые были дороги. – Прокурор Костоглазов никогда не оставлял без ответа сентенций своего водителя. Устами шофера, по его мнению, говорил сам народ, глубинка. А народ, глубинку всякой власти, в том числе и стоящей на страже закона, стоит послушать. Так, для общего развития, для информации, в смысле внутренней и внешней внутригородской, внутрирайонной политики.

– Дороги-то да, а вот таких преступлений никогда прежде не водилось, – водитель покачал головой. – Чтоб так вот среди ночи открыто приезжали на машинах, в дом вламывались, людей резали – этого нет, не было никогда, сколько живу.

– Это у них четвертый эпизод. Раньше как-то без крови обходились. Ну, налет и налет, связали хозяев, золотишко, деньги выгребли, но все же как-то удерживались от мокрухи, – охотно подхватил следователь. – А на этот раз не удержались. То ли нервы сдали, то ли побоялись, что их хозяева опознать смогут. И вот, пожалуйста – двойное убийство в ходе разбойного нападения. И хозяйку, и ее сынка – обоих положили. А я ведь сына-то знал. Точнее, не знал, а помню. Он в футбол здорово играл, молодежная команда вообще у нас сильная. А теперь вот нате – убили парня за пару золотых колец, за телевизор да за пачку «зеленых».

Следователь говорил об обстоятельствах дела, по которому они сутки безвылазно сидели в соседнем с Тихим Городком Успенском. Убийство в ходе разбойного нападения. Мертвых хозяев частного дома – мать и сына – нашли соседи. Милиция по следам ночного ограбления ввела план «Вулкан», и в ходе поиска трое подозреваемых были обнаружены в пустующем ангаре старого кирпичного завода. Ангар окружили, вызвали из областного центра подкрепление и ОМОН. Предложили подозреваемым сдаться. Те отказались и ответили выстрелами. На троих у них оказался обрез охотничьего ружья и спортивный пистолет, переделанный для боевой стрельбы.

В итоге задержание затянулось. Прокурор Илья Ильич Костоглазов, лично руководивший операцией совместно с милицейским начальством, трижды брался за мегафон, уговаривал подозреваемых сложить оружие и прекратить бессмысленное сопротивление. Не уговорил.

А потом ОМОН пошел на штурм ангара. Вся операция заняла не более пяти минут. Слава богу, никто не пострадал, бандитов скрутили. Обыскали, тут же обнаружив вещи, похищенные с места убийства.

В общем, это было вполне рядовое, будничное дело, каких в практике прокурорской десятки и сотни, – убийство с целью ограбления, убийство по корыстным мотивам.

Прокурор Костоглазов вспомнил место происшествия – залитую солнцем и кровью террасу дома. Солнце било в чисто вымытые стекла, слепило глаза. А кровь была везде – под ногами на досках пола, на бревенчатых стенах. Даже на потолке – и туда долетели брызги. И на выцветшем шелке оранжевого абажура распустился кровавый цветок. Бандиты первым в упор застрелили из обреза сына. Он лежал на террасе – две пули попали ему в голову, разворотив полчерепа. Мать его пыталась скрыться, спрятаться. Они дважды ранили ее – в живот и в спину. Потому-то и было столько крови по всему дому. А потом – тоже в упор, уже обессиленную, добили выстрелом в лицо.

Ба-бах!!! И только эхо отзывается в домах…

Неужели никто из соседей окрестных домов не слышал эха этой ночной бойни? Да наверняка слышали. И никто не прибежал на помощь с подручными средствами – с вилами и топорами, как в старину. А раньше-то бегали, чуть что – били в набат на высоких колокольнях монастырей, поднимая и весь Тихий Городок, и все окрестные посады и села. А теперь не бегут. Запирают крепче двери в домах. Погромче включают телевизор. Прокурор Костоглазов брезгливо поморщился. Какие же все-таки люди… А что же раньше-то, другие были? Наверное, другие. Иные. Впрочем, как выяснилось из подомового обхода и опроса свидетелей, затеянного милицией, покойных мать и сына особо не жаловали и не любили в Успенском. А почему? Да, кажется, только по одной-единственной причине, что они сумели как-то встать на ноги, выбиться из общей удручающей деревенской нищеты, взяв в банке кредит, приобрели сначала одну, потом еще две продуктовые палатки, отремонтировали, отстроили дом, воздвигли высокий забор, отгораживаясь от соседей, купили подержанную иномарку.

Но вот забор не уберег. И набат не ударил. И соседи не прибежали на помощь. «Они – Надька-то с сыном – гордые стали, как забогатели, раскрутились, такие, страсть, гордые. А как за границу отдыхать съездили в этот самый свой Кипр, так и вообще. Словно они – пуп земли, а мы-то для них – так, грязь под ногами, – жаловалась одна из опрашиваемых соседок. – Но вот и догордились. Бог-то – он шельму метит…»

Ба-бах! И только эхо…

Неужели это и есть Промысел Божий? Илья Ильич Костоглазов был не силен в этом вопросе. Об этом – о Промысле – лучше бы спросить друга его юности Ивана Самолетова, разом вдруг ударившегося в православие. Но свое дело, свою работу прокурор знал хорошо.

– Хорошо…

– Что хорошо, Витек?

– Да хорошо, Илья Ильич, что взяли их, этих сукиных сынов. – Следователь покачал головой, глядя в темное окно машины. – А то бы наделали они еще дел тут у нас. Кровь – она такая, ее только раз пусти, потом уж и не остановишься. Захочешь, а не сможешь. И так на них уже четыре эпизода с налетом, а было бы еще, да еще трупы. А сколько у нас сейчас домов-то таких понастроено в округе, которые их привлекали? Коттеджей, дач? Полно. Вот бы и вламывались к тем, кто сопротивление не окажет. Вот, например, ваша жена Марина Андреевна…

– При чем тут Марина Андреевна? – подозрительно спросил Илья Ильич.

– Ну как же, вы сутками на работе, а она одна в доме. И собаки у вас нет сторожевой. Одна с мальчиком.

– Наш сын в лагере в Венгрии, английский язык изучает.

– Тем более одна. Да еще в такой-то темноте…

Илья Ильич вздернул подбородок. Лицо его стало замкнутым, по нему гримасой промелькнуло раздражение. Какое, к черту, дело этому мудаку до его жены? Или он что-то знает? Может, в Тихом Городке об их с женой отношениях уже циркулируют пошлые слухи?

– Хуже нет по нынешним временам, когда женщина целый день одна в пустом доме, – поддакнул и водитель. – Не ровен час…

За окном машины мелькнули огни. Прокурор вздрогнул – слишком уж неожиданно, ярко. Точно вражеский прожектор полоснул по глазам. А там, откуда он едет, в Успенском, произошло пусть и тяжкое, но все же вполне обычное преступление. Банальнейший разбой с убийством. И это, слава богу, не имеет никакого отношения к тому, что с некоторых пор происходит в родном для него Тихом Городке.

Эти слухи… Эти чертовы слухи… Множащиеся, как гниды какие-то, совершенно первобытные допотопные суеверия, место которым скорей на страницах медицинских карт психдиспансера, а не в умах взрослых нормальных людей. Мрачные сказки, пересказываемые из уст в уста, от семьи к семье, от дома к дому, – извращенная реальность, обернувшаяся сущим кошмаром. Хорошо еще, что этот разбой с двойным убийством произошел в Успенском, а то и его бы тут же записали в архив этой всеобщей паранойи, которой вот уже сколько лет, как вирусом, заражен город. И поделать с этим, кажется, ничего невозможно. Да, он прокурор, и он знает свою работу. Но эти слухи, все эти суеверные бредни – они настолько вне рамок правовой системы и…

А собака-то все воет и воет. И как такое возможно? Ведь они уже давно проехали ту деревню, ту околицу. А вой все слышен. Что ж это их тут, в этой тьме, целая стая? Или это ветер воет, свистит? За окном в ночи вновь мелькнули огни. Нет, это огни не его дома. До его дома еще ехать и ехать, плыть и плыть, лететь и лететь…

Но летают только во сне, а он не спал. Возвращался с работы – с места происшествия, с задержания опасных вооруженных преступников, полный азарта, удовлетворения и смешанного чувства превосходства и брезгливости. Да, да – именно брезгливости. И к тем кровавым лужам на дощатом полу на месте убийства, и к вывороченному хаосу разграбленного чужого дома, к тем самым трусам-соседям, не пришедшим на помощь, и к местной милиции – по-деревенски настырной, но ужасно бестолковой, провинциальной. И к тем суеверным бредням, которые на этот раз, к счастью, так и не получат новой пищи для городских пересудов, круто замешенных на страхе и невысказанном тупом подозрении.

Ах ты, черт, то ли дело в Москве, когда он еще был в штате отдела Генеральной прокуратуры…

Оттуда – из Москвы – все происходящее в Тихом Городке, да и сам он кажутся сплошным миражом.

Огни вспыхнули и погасли, затопив темнотой.

А в Тихом Городке за несколько километров отсюда в доме прокурора все окна были темны. Дом был новый, недавно построенный, из силикатного кирпича, простор– ный, но относительно небольшой – два этажа и рядом гараж-пристройка. Наверху, в мансарде, располагалась спальня. Почти всю ее занимала широкая супружеская кровать немного неуклюжего вида – производства одной из местных мебельных фабрик. Окно по случаю летнего вечера было приоткрыто. Синяя шелковая штора чуть колыхалась от ветра.

Рядом с кроватью на коврике валялись газеты – «Аргументы и факты», «Известия» и старый журнал «Караван историй». И ночник давно был потушен. Сбив, скомкав простыню к ногам, на краю кровати лежала женщина в розовой ночной рубашке. Темные густые волосы рассыпались по подушке. Когда-то, ах как это было давно – еще в Москве – и вроде бы совсем недавно, эти темные душистые волосы сводили Илью Ильича Костоглазова с ума, заставляя даже забывать о работе, о командировках на периферию и о внеплановых прокурорских проверках. Сводило с ума и само имя – Марина, что значит Морская, ускользающая, бегущая по волнам.

Марина Андреевна – жена прокурора – была одна в своей спальне, в своей постели в эту душную летнюю ночь. В то самое время, когда муж ее мчался по разбитой, плохо освещенной дороге с очередного места происшествия, она…

Ей мнилось, что она не спала. Вернее – что только что, мгновение назад, проснулась по какой-то непонятной пугающей причине.

От странного звука.

Что это было? Шорох? Стук ветки в окно от порыва ветра? Легкое царапанье по стеклу снаружи, словно кто-то вслепую ощупывал стеклянную преграду стекла, пробуя ее на прочность? Эхо далекого собачьего, волчьего воя – один зверь позвал, другой ответил: доброй охоты!

В спальне из-за задернутой шторы было совсем темно. Но казалось, что в этой кромешной темноте все предметы отбрасывают еще более густые, чем сама темнота, тени. Марина Андреевна, чувствуя в сердце необъяснимую тревогу, лежала на кровати, вжавшись в матрац. Тень от платяного шкафа, тень от туалетного комодика с зеркалом. Тень от окна. Но разве окно может отбрасывать тень? И почему так страшно? Господи, отчего же так страшно ей здесь?

Вой – тоскливый и грозный, переходящий в гортанный клокочущий рык.

Доброй охоты! Спокойной ночи, падаль! Если доживешь…

Черный сгусток отделился от ночной темноты и застыл на мгновение. А потом двинулся от окна через комнату к кровати.

Марина Андреевна хотела закричать и не смогла. Хотела вскочить и не сумела пошевелиться. Она увидела – ясно и совершенно отчетливо – круг, который до этого видела не раз и не два. Круг, очерченный белым маркером на черном ватмане. Этот круг, медленно вращаясь, плыл по воздуху, словно медуза. На пол с него стекали, соскальзывали белые капли, похожие на слизь. Но нет, это были не капли, а начерченные мелом буквы – АБВГДЧЩ… Словно перепутанная, перемешанная азбука, чертова азбука. Черный круг, словно парашют, накрывал собой все: комнату, постель, ее саму, обездвиженную и безгласную, словно парашют. Словно чьи-то огромные траурные крылья.

Ей показалось, что вот еще мгновение – и она задохнется, лишенная воздуха в их складках: темнота была осязаемой. Как вязкий клей, как тягучая черная плоть она заливала собой воздух, лишая летнюю ночь кислорода. А перед глазами, как сумасшедший волчок, вертелось, кружилось, вращалось, вращалось, вращалось белое блюдце. Такое до боли знакомое – с золотой каймой.

И вот, как будто завод кончился, блюдце разом остановило свое вращение и грохнулось вниз. Осколки, острые, как бритва, разлетелись по комнате. Черное удушье отступило. Жадно дыша, хватая ртом воздух, Марина Андреевна рванулась с подушек и увидела…

Нет, она не могла это видеть в своем доме.

Тяжелые складки черной мантии. А может, крылья, отливающие вороненой сталью. Нет, кожистая перепонка, вся в шрамах и трещинах. Огромные когтистые лапы – лапы ящера – и туловище гигантской птицы. Крылья, пугающие своей чернотой и бронированной тяжестью и одновременно мягкие, невесомые, как шелк. И – профиль на фоне темного зашторенного окна. Глаза, сверкающие в ночи темным нездешним огнем. Обжигающим сердце. Но это лишь на миг, на короткое мгновение: человеческие черты, призрачное, сказочно прекрасное их подобие. А потом…

Она увидела – она увидела ясно и отчетливо: могучие лапы с кривыми острыми когтями крепко и жадно держали добычу – голое окровавленное тело, истерзанное, изуродованное до неузнаваемости. Прядь волос, рот, перекошенный в отчаянном немом крике ужаса и муки. Когти вонзились глубже, словно выжимая, выдавливая из вен и артерий последнюю кровь. Призрачный профиль склонился. Тень от длинных прекрасных ресниц на щеке. Тень улыбки…

И внезапно все черты смешались, слились, смялись, оскалились, ощерились, и человеческое подобие – тень этого подобия – исчезло. Гигантский клюв, словно тесак, вонзился в добычу, раздирая живую плоть. Отрывая окровавленные куски мяса, дымящиеся сизые внутренности. Марина Андреевна услышала хруст ломаемых костей и дикий вопль боли. Смертный вопль. Черные крылья вздыбились, как гора, клюв разверзся – это был уже не клюв птицы, а пасть хищника. Чудовище, словно капкан, сомкнуло клыки на горле добычи. Марина Андреевна видела, как дергаются руки и ноги жертвы в последней агонии.

Она отпрянула назад, упала с кровати и…

Ей показалось, что она падает целую вечность, вращаясь и переворачиваясь в пустоте, в темноте, как то фарфоровое белое блюдце. Поганое блюдце с золотой каймой.

Удар оглушил ее. И она открыла глаза. Ночь. Тьма. Стук крови в висках. Она в своей собственной спальне. В супружеской постели.

И странный звук – шум, шорох. Тот самый?! Внутри, в доме? Нет, нет, кажется, снаружи…

Внизу у входной двери кто-то возился с замками. Потом начал громко стучать.

Марина Андреевна медленно села на кровати. «Аргументы и факты», «Известия» – тут на полу на ковре. Осколки блюдца – их не видно. Брызги крови, следы ужасных когтей – ничего этого тоже нет.

Значит, все это ей приснилось? Это был только сон. Ну, конечно же… боже…

Свет фар остановившейся у калитки машины. Мужские голоса.

– Езжайте, спокойной ночи. Жена сейчас мне откроет, наверное, заснула, не слышит, – голос ее мужа Ильи Ильича.

– Ничего-ничего, мы подождем, посветим вам, – в ответ голос кого-то из его сотрудников.

Марина Андреевна накинула халат и пошла вниз – открывать. Ложась спать, она заперлась изнутри на задвижку.

Зажгла внизу свет, открыла дверь. Увидела мужа. Серый костюм. Хмурый взгляд. Раздраженное, брюзгливое выражение и усталость на лице.

– Что, звонок так и не работает до сих пор? Мастера вызвать так и не удосужилась? – стараясь, чтобы его не услышали на улице в машине, сквозь зубы вместо «добрый вечер» процедил Илья Ильич. Выглянул из двери, бодро помахал на прощание: – Езжайте, все нормально! – Войдя, швырнул на ящик для обуви кожаную папку с бумагами, ослабил узел галстука, снял пиджак.

– Мастера так и не вызвала, – повторил он.

– Я звонила, он обещал прийти завтра.

– А звонок не работает сегодня, я полночи в дверь барабаню, домой попасть не могу. – Илья Ильич оглядел жену с ног до головы, отвернулся, проходя в гостиную, пальцем провел по полированной поверхности стола, подернутой пылью.

– И даже дома не убралась!

– Я с холодильником возилась, Илья. Он течет.

– Что? – Илья Ильич обернулся. – Что ты лжешь, холодильник абсолютно новый. Да и что там с ним заниматься? Вечно ты лжешь, бездельница. Сына в лагерь чужим людям сплавила, а сама… Ведь не делаешь же дома целыми днями ни черта! Без-ззз-дельница! Дармоедка!

Марина Андреевна слушала мужа молча. В другое время она бы не оставила без ответа ни одну из его гневных реплик. И, несмотря на поздний час, затеяла бы скандал. Но сейчас… Ей было страшно. Сон… Конечно же, это был сон, а то что же еще… Но этот сон был так свеж, почти осязаем в ее памяти.

– Пожрать-то у нас хоть что-нибудь найдется? – спросил Илья Ильич.

Марина Андреевна кивнула и поспешила на кухню. Первое, что она увидела там, включив свет, – это белое фарфоровое блюдце с золотой каймой. Краешек его был отбит.

Глава 2

Фома

Желтый сухой лист в зените лета, плавно скользнувший с зеленой вершины прямо вам под ноги, – нота печали в симфонии радости, первый знак далекой пока еще, скрытой где-то там за летними горами, за июльскими облаками осени. Предвестник серых дождей и холодного ненастья. А быть может, и бурь, о которых не хочется даже думать, разомлев, рассиропившись от лени на террасе кафе.

Сергей Мещерский смотрел на желтый лист, единственный в своем роде, упавший с небес и приклеившийся к влажному, только что обильно политому уборочной машиной парижскому тротуару. Листок, утлый осенний кораблик, как ты неуместен на этом чистом тротуаре, на этом празднике жизни по имени Париж!

Мещерский сидел на террасе «Кафе де Пари» на бульваре Итальянцев. Всего час назад он вернулся из двухдневной поездки в Брюссель по делам своей туристической фирмы «Столичный географический клуб». Был самый конец июля. И сколько же всего случилось за это лето. Москва, Прага, Нивецкий замок – краса и гордость Закарпатья, и затем снова Москва. Друг детства Вадим Кравченко и его жена Катя…

На море житейском сезон штормов постепенно сменился благостным штилем. И Мещерский был этому безмерно рад. Друг детства, его жена, Вадим, Катя, их жизнь, их семья, их отношения, ссоры и примирения, разлуки и встречи… Он любил их обоих, честное благородное – любил, как самых близких и дорогих людей, но…

Катя… Что скрывать, в ходе последней ее ссоры и разлуки с мужем, с другом детства Вадькой, у Мещерского где-то в глубине, на самом донышке сердечном возникли, как фантом, смутные надежды. А вдруг? А может быть? Друг детства Вадик, сверкая гневно глазами, недаром ведь раз пять или шесть в присутствии Мещерского заводил речь о разводе.

А потом была Прага и замок в Карпатах. Эту поездку они с Кравченко, наверное, не забудут никогда. А затем было возвращение домой и…

Все разговоры о разводе и все фантомы надежд – все это оказалось таким вздором. Муж и жена, Кравченко и Катя, были снова вместе. А он, Мещерский… Честное благородное, он был рад их полному примирению и семейному счастью. Он был адски рад. Так рад, что…

Отчего-то вдруг захотелось сбежать куда глаза глядят, чтобы не видеть, не наблюдать этого самого – он и она, муж и жена, снова одна счастливая сатана.

Но первыми сбежали, точнее, просто отправились отдыхать вдвоем – Кравченко и Катя. Мещерский стоически преданно проводил их в Шереметьево. Рейс Москва – Корфу. Солнечный греческий остров в Средиземном море. Приют влюбленных.

А людям одиноким, холостым, таким, как Мещерский… Что ж, им оставалось только или вкалывать в поте лица, зарабатывать деньги, или же очертя голову по старой русской забубенной традиции навострять лыжи в Париж.

Мещерский, как истый прагматик, решил совместить вкалывание-зарабатывание с Парижем. Дела фирмы «Столичный географический клуб», совладельцем которой он был, в этот год шли, увы, не блестяще. Отлучка в Прагу и в Карпаты в начале высокого сезона обошлась Мещерскому довольно дорого. А тут еще, как назло, один из его компаньонов, прыгая с парашютом в составе группы туристов-экстремалов, сломал ногу. Всего компаньонов – совладельцев фирмы было трое. Помимо сломавшего ногу и самого Мещерского, был еще один – Фома Черкасс. Он курировал так называемый «европейский куст» – поддерживал связи с туристическими агентствами и бюро Франции, Бельгии и Германии, отправлявшими в Россию группы путешественников, повернутых на экстремальных видах спорта и так называемом экотуризме.

Фома был не только компаньоном, но и давним другом Мещерского. Не таким близким, своим в доску, как Кравченко, но все же больше, чем просто хорошим знакомым. К туристическому бизнесу Фома имел прирожденный талант. В светлые свои периоды он буквально горел на работе, заводил полезные связи и знакомства, налаживал контакты, занимался рекламой, изучал спрос, разрабатывал новые туристические маршруты, и какие маршруты – пальчики оближешь, для совершенно невозможных, неадекватных, помешанных на риске экстремалов – всех этих бесчисленных дайверов, спелеологов, парашютистов, членов военно-исторических клубов, скаутов, альпинистов, прыгунов, пловцов, велосипедистов, конников и прочих.

Из Франции и Бельгии с его легкой руки туристы ехали не только в Москву и Питер, но и в российскую благословенную провинцию – на Волгу, в тульские и костромские деревеньки, на Урал, в Сибирь, на Байкал, на остров Ольхон, на Камчатку. А наши тем временем высаживались с экоэкспедициями где-нибудь на Андаманских островах или же на острове Ява, пылили на джипах, распугивая львов и гиен, в национальном парке Цаво или же кормили крокодилов цыплятами на частной ферме в окрестностях Куала-Лумпура.

В общем, Фома умел устраивать туристический бум и бурлеск, умел делать деньги и создавать настроение. Но это все в светлые свои периоды. А кроме светлых, увы, у него бывали и темные. И тогда…

В прошлый такой период, например, они из Парижа в Брюссель отправились вместе. Подвернулся весьма выгодный контракт с бельгийской туристической спелеологической ассоциацией, который надо было застолбить. Спроворил этот самый контракт именно Фома.

Рванули они в Брюссель не на скоростном поезде, а на микроавтобусе вместе с коллегами – сотрудниками парижского туристического офиса. Пути всего четыре часа, но не успели отъехать и полкилометра, как Фома, предчувствуя окончание своего светлого периода, уже извлек из дорожной сумки огромную подарочную бутыль водки «Смирнофф». Под удивленными взглядами коллег-французов он открыл ее и…

– Мсье, раз уж мы катим в этот ваш Брюссель, насухую, неподдатым ехать – плохая примета. Контракт насухую не пойдет.

К изумлению Мещерского, коллеги-французы быстренько с этим провокационным доводом согласились. Появились пластиковые стакашки. Водитель микроавтобуса поглядывал в зеркало на своих пассажиров и только улыбался, подлец.

– У нас в генах это, в наших русских генах гвоздем, занозой это сидит, ты пойми, Поль, – внушал через полчаса пути румяный, разгоряченный Фома коллеге-французу, что там румяному – сизому, как баклажан. – Огромные просторы, глушь, сотни километров, тысячи верст. И где-нибудь по снежной целине, ты только представь себе это, Поль, мчатся сани… Или нет – птица-тройка… Эх, залетные! Эй, ямщик, не гони лошадей! А расстояния, какие расстояния – мама ты моя, вам тут это даже и не снилось. Пурга, метель, не знаешь – доедешь живым или замерзнешь, сдохнешь в пути. А тут как раз палочка-выручалочка твоя – фляжка. Выпил водки – ожил, все в тебе сразу воспрянуло, засверкало, заторчало. Это в генах наших, слышишь ты, француз, сука наполеоновская, – раз русские едут куда-то, хоть в этот ваш Брюссель, в логово НАТО, так должны, обязаны пить!

За первой бутылью появилась вторая. Потом еще бутылка шотландского виски. В результате в «НАТО» все же вьехали, но какие!

Вывалившись из микроавтобуса у дома-Атома – этой весьма нелепой достопримечательности Брюсселя, Фома, уже начавший входить в штопор, пожелал сфотографироваться, хотя видел этот Атом, наверное, раз уж в двадцатый. Был ветреный мартовский день. Вокруг дома-Атома шли какие-то ползучие ремонтные работы – везде громоздились груды снятого асфальта и гравия. Прохожие с растерянностью взирали на горластого яппи без пальто и пиджака, в одной только белой рубашке, со съехавшим набок галстуком – явно иностранца, наверняка русского, который карабкался на кучу строительного мусора, размахивая как флагом клетчатым шарфом от «Барберри» и полупустой бутылкой виски, и выкрикивал: «Эх, раз, еще раз, еще много-много…»

Мещерский – самый трезвый из всей компании – пытался его удержать. Но кончилось дело тем, что Фома подхватил его на руки: «Маленький ты мой! Козявочка!», подкинул вверх и насилу поймал, едва не уронив, не угробив в порыве пьяного восторга на глазах чинных брюссельцев и вмиг насторожившейся полиции.

Таким здоровяком, как друг детства Вадим Кравченко, Фома, конечно, не был. Но все же и с ним, тем более пьяным в дым, маленькому, щупленькому Мещерскому было не сладить.

В Брюсселе Фома уже не вылезал из баров, уйдя в запой. Кончилось тем, что у Писающего Мальчика – еще одной брюссельской достопримечательности – его, задержав, все же привели к знаменателю стражи порядка. И контракт, им же спроворенный, пришлось уже подписывать без него. А потом платить драконовский штраф в полицейском участке.

После Праги и Закарпатья, вернувшись в Москву, Мещерский несколько раз звонил ему в Париж. И попадал полосой – то на светлые периоды, то на темные, запойные. Проверяя отчетность и финансы фирмы, Мещерский обнаружил, что жизнь его компаньона в Париже пробила в этих самых финансах солидную брешь и продолжает наносить ежедневный, ежечасный ущерб. Кое– что компенсировали заключенные новые контракты, однако все же ситуацию следовало немедленно исправлять.

Прилетев в Париж, Мещерский, однако, угодил в период светлый – помятый, слегка опухший, однако трезвый компаньон его сидел как штык в арендованном офисе на бульваре Мадлен, названивал своим французским «связям» по сотовому и бодро докладывал о новом своем проекте для иностранцев «Неизвестная русская глубинка».

– Вон сколько заявок, Сереж, – кивнул он на ноутбук. – Большой интерес французы проявляют. Завтра группа в Москву вылетает. Кроме Ярославля, Углича и Ростова, в Калязин у меня поедут лягушатники, и в Муром, и в Гороховец, и в Киржач, и в деревню молоко парное пить и в бане по-черному париться. А вторая группа, кроме Золотого кольца, поедет еще в Кирилловскую пустынь, и в Спасо-Крутицкую падь, и в Гусь-Хрустальный, в Юрьев-Польской, а потом на природу в «заповедный край воды и берез» – на водохранилище в Тихий Городок. Только там базу нам подготовить для них придется подходящую. Я скоро сам туда махну. Наверное…

Так Мещерский впервые услышал от Фомы название города – Тихий Городок. Но поначалу не придал ему значения.

Необходимо было по делам фирмы снова ехать в Брюссель. И на этот раз Мещерский отправился туда один на скоростном поезде. Вернувшись утром, он, не заезжая к себе в отель и даже еще не завтракав, позвонил компаньону. Но Фома не отвечал на сотовые звонки. Мещерский позвонил в отель «Мадлен Плаза» – Фома на широкую ногу жил в двух шагах от арендуемого офиса, там же, на бульваре Мадлен. И получил ответ от портье, что компаньон его в отеле не ночует вот уж вторую ночь.

Звонить французским коллегам в поисках товарища было совестно, но дела требовали вмешательства Фомы – в конце концов, он был ответствен за европейское направление их бизнеса. Двое из коллег-французов понятия не имели, где «Тhoma», а третий, тот самый собутыльник Поль, после минутного раздумья жизнерадостно посоветовал поискать его на улице Сен-Дени:

– Поищите там хорошенько у Жанет или у Кьяры-Албанки, ну и у прочих, спросите в отеле «А-ля тюрк», но петушков, я думаю, не стоит беспокоить, он же у нас полный натурал, не гомосексуалист, кажется…

Кажется… Только этого еще не хватало! У Мещерского, примчавшегося из Брюсселя на поезде, прозванном «серебряной сигарой», несмотря на радужные бизнес-перспективы, как-то вдруг разом скисло настроение.

Вместо улицы Сен-Дени он на такси доехал до бульвара Мадлен и еще раз проверил офис – он был заперт, и снова позвонил Фоме на сотовый – гудки, противные гудки, телефон не отвечал.

Пешком он прошелся по бульвару – мимо театра «Олимпия». Там с аншлагом шел мюзикл «Циник», на который с утра стояли в очереди не только туристы, но и сами парижане.

Добрел до бульвара Итальянцев. На террасе «Кафе де Пари» решил взять паузу – выпить кофе, позавтракать наконец-то по-человечески и подумать, как половчее и побыстрее отыскать в Париже загудевшего, снова вошедшего в беспощадный штопор Фому.

Кофе был первоклассный. Мещерский, когда приезжал в Париж, любил сидеть в «Кафе де Пари». Жизнь здесь словно остановилась на временах Сары Бернар и Оскара Уайльда – обшитые дубом стены, красные бархатные диваны, матовые лампы, скульптура и роспись витражей в стиле модерн. Говорят, именно здесь под звуки цыганских скрипок Уайльд дописывал свою «Саломею». Фирменный арабский кофе здесь варили еще с тех самых времен. И вино тут было отличное…

И вообще все было отлично – кроме Фомы. И… ах да, этот сухой желтый лист, приклеившийся к парижскому тротуару, прямо под ногами. Такой неуместный, жалкий на фоне буржуазного парижского лета – в декорациях зелени бульваров и роскоши цветников Тюильри.

Лист-предвестник, тайный знак. Напоминание о мимолетности, хрупкости летнего мира. О том, что и на празднике жизни может скоро наступить осень, а на пиру – горчайшее похмелье.

Да, кстати, насчет похмелья и вообще насчет злоупотребления. С чего, собственно, такому человеку, как Фома Черкасс, пить? Да еще в Париже, в этой колыбели европейской политкорректности, – и так зверски, так по-черному, по-славянски? Мещерский недоумевал. Вообще, несмотря на деловые и приятельские отношения, как все же он мало знает своего компаньона! Что там может не ладиться у Фомы? Вполне обеспеченный, продвинутый парень, из хорошей семьи, дед – известный академик, долгое время даже «засекреченный», работавший на оборону. Отец, мать тоже ученые, правда, не такие известные. С наследственностью вроде все в порядке – потомственные интеллигенты. Правда, все эти потомственные умерли, и сейчас в свои тридцать с небольшим Фома фактически сирота. Был он женат? Кажется… Нет, официально точно не был, но женщин у него всегда вагон и маленькая тележка. Но все это, особенно здесь, в Париже, в основном случайные девицы, подцепленные в клубах, или же проститутки.

С жиру пацан бесится, решил Мещерский и разозлился на приятеля. Привык тут, понимаете, в Париже. И строит из себя, строит, кстати, на их общий совокупный доход, капитал транжирит. Косит под «нового русского». Хотя когда не пьет – цены ведь ему нет и как организатору бизнеса, и как сотруднику. Без него они давно бы, наверное, терпели бы еще большие убытки. Вот и поди разберись.

Мещерский глянул на часы – черт, время-то как летит, Париж диктует свой собственный распорядок дня – с вокзала в кафе, потом в бар на Елисейские Поля, а оттуда…

Мимо по бульвару Итальянцев строем промаршировала экскурсия японских туристов – все с флажками, прицепленными на рюкзаки, у всех на головах панамы, а в цепких ручонках ворох фирменных пакетов – «Шанель», «Кристиан Диор», «Жан-Поль Готье». И все как из ларца – любознательные, трезвые.

«А, была не была, съезжу на улицу Сен-Дени, в этот самый отель „А-ля тюрк“, к мамаше Кураж или как там ее, – решил в сердцах Мещерский. – И если обнаружу Фому пьяного у какой-то там Кьяры-Албанки, честное благородное, морду набью. Может, хоть это его отрезвит в конце-то концов!»

Сказано – сделано. На стоянке, сев в такси, Мещерский назвал улицу. Темнокожий шофер ухмыльнулся в зеркало – вроде бы рановато для таких адресов, месье.

В дневное время улица Сен-Дени, подхватившая эстафету у столь же популярной пляс Пигаль, до слез напоминала какой-нибудь Кривоколенный переулок и Черкизовский «толчок» одновременно. Окна вторых этажей невысоких особнячков, бывших когда-то свидетелями убийства короля Генриха IV («Жил-был Анри Четвертый, вино любил до черта»), наглухо зашторены. А на первых этажах – лавчонки, где на лотках выложена для отвода глаз разная дребедень – обувь, поддельные китайские часы, грошовая бижутерия, приспособления для пирсинга и татуажа. Тут же внутри на вешалках – шейные платки, шали, кожаные куртки из Туниса, грубые сумки из Алжира, сувениры, диски. В дверях на стульях, развалясь нога на ногу, в облаках сигаретного дыма с легким травяным душком ленивые живописные растаманы – в широченных штанах-карго, в майках, открывающих загорелые плечи, по которым рассыпался ворох черных туго заплетенных косичек. На стенах через каждый шаг красочные плакаты «Массаж», «Салон йоги» и фотографии знойных красоток в полный рост.

Мещерский отпустил такси у фонтана Невинных и сразу же попал в пешеходный туристический водоворот. Улица Сен-Дени, разделенная на солнечную и затененную половины, была, несмотря на неурочный дневной час, уже полной коробочкой.

Никаких проституток, пристающих к иностранцам на углах, правда, не было и в помине. Не было их и в окнах, и в витринах крохотных магазинчиков. Не манила, не соблазняла и отвязная порнореклама – днем здесь все было совсем не так, как ночью. Несколько девиц все же скучали в дверях лавчонок вместе с растаманами. Но торговали исключительно сувенирами, вяло переругиваясь.

Посредине улицы застыла в тоскливом ожидании стайка немцев – бледненьких, как поганки. Все, как один, в обтягивающих шортиках, маечках и голубых вязаных беретиках на головках-тыковках. Ими никто особо не интересовался. Да на фиг они сдались, зануды! Мимо Мещерского профланировал колоритный старичок, облаченный, несмотря на жару, в синий, наглухо застегнутый блайзер и белую фуражку яхтсмена с золотой кокардой. Вопреки бравому морскому имиджу губки старичка были кокетливо накрашены бантиком. Немцев в голубых беретах он миновал равнодушно, а вот возле атлета-нигерийца, охранника одной из лавок, выжидательно бросил якорь.

Мещерский разглядывал вывески. И где тут этот отель «А-ля тюрк»? Черт его знает. Все здесь вокруг – гостиницы, ночлежки и дома свиданий. Но названий типа «отель такой-то» нет как нет. На углу располагался знаменитый на весь Париж джазовый клуб – Мещерский вздохнул: вот бы им куда с Фомой-дураком сходить вечерком не мешало.

Его внимание привлекла женщина весьма солидного для этой веселой улицы возраста – смуглая, похожая на цыганку. Ее толстые, как у слонихи, загорелые ноги в модных «римских» сандалиях едва прикрывало молодежное платьице в стиле диско из золотой синтетики. В углу рта торчала незажженная сигарета. Женщина поманила Мещерского пальцем, прося прикурить.

– Кьяра? – спросил он наугад – авось? (Черт, ну и вкусы у Фомы, вот извращенец!) Щелкнул зажигалкой.

Она покачала головой – нет, обознатушки, мсье хороший. Выпустила кольцо душистого дыма, потом обеими руками, явно демонстрируя Мещерскому, обхватила свои груди-арбузы, взвесила их на ладонях. Коричневая плоть, как желе, заколыхалась у Мещерского под самым носом. Жест означал – какая, к свиньям, Кьяра, а я-то на что, парень?

– Отель «А-ля тюрк»? – быстро спросил Мещерский.

Груди-арбузы снова обвисли, толстая рука ткнула куда-то туда – налево. Мещерский обернулся и увидел зданьице – такое же, как и все остальные.

Он заспешил, а то еще привяжется, карга, говорят, они здесь, на улице Сен-Дени, работают до гробовой доски.

Открыл дверь, зашел – внутри все ободрано, грязно, совсем не так, как в комфортабельном отеле «Мадлен– Плаза». И портье за стойкой нет. Дрыхнет, наверное, – устал за ночь-то ключи клиентам подавать.

Мещерский снова вышел на улицу. Черт, не стучаться же во все комнаты подряд в поисках Фомы. Он достал телефон и снова набрал знакомый номер. Гудки, гудки, и вдруг…

Со второго этажа из окна глухо, но все же явственно донеслась мелодия «Не думай о мгновеньях свысока». В Париже и вообще за границей Фома выбирал для своего телефона в виде сигналов мелодии исключительно из фильма про Штирлица.

– Фома! – закричал Мещерский фальцетом.

Телефон играл, звонил: «Свистят они, как пули у виска…» Теряя терпение, Мещерский ринулся внутрь, поднялся на второй этаж, отсчитывая двери, – вот она, дорогая! Как воспитанный человек, он громко постучал: «Фома, открывай!»

За дверью что-то грохнуло – явно пустая тара покатилась по полу. Потом все стихло, притаилось. Потом дверь открыл Фома, мужественный, волосатый, обнаженный и вместе с тем рыхлый, как медуза, обмотанный вокруг торса простыней. Волосы всклокочены, на щеках щетина, а в глазах…

Что-то было с ним не так. Заглянув в глаза его, Мещерский сразу это почувствовал. И дело даже было не в перегаре, не в алкогольной отечности и прочих прелестях запоя.

– Ты? Здесь? Серега? Как ты меня нашел? Ну заходи. – Фома посторонился.

Все гневные обличительные реплики застряли у Мещерского комом в горле.

За спиной Фомы в крохотной комнатенке-номере была только постель, в ней кто-то ховался, укрывшись с головой одеялом.

– Боится, что ты из полиции, – сказал Фома, – она нелегально тут в Париже. Эй, хорош придуряться! – Он дернул простыню, дальше последовала длинная французская фраза, которую Мещерский понял лишь отчасти.

Девица вскочила с постели. Она была очень хорошенькой и совершенно голой. Загорелая точеная фигурка, золотистые волосы. Мещерский ужасно смутился и сразу же до сердечной боли позавидовал Фоме. Вот ведь – и тут, в гнезде разврата на улице Сен-Дени, алкаш запойный сумел отыскать для себя настоящий бриллиант в навозе!

– Все, катись, – Фома бросил ей несколько скомканных евро. – Оревуар! Не видишь – друг ко мне пришел, выметайся. И прикройся ты, б…, хоть чем-то! – Он содрал с кровати простыню и швырнул ее проститутке.

Та только сверкнула глазами, фыркнула, как кошка, сгребла деньги, сгребла свои вещи, продемонстрировав Мещерскому упругий сочный задик, нагнулась, выуживая из-под кровати босоножки на аршинном каблуке.

– Красивая девушка, – только и мог выдавить из себя Мещерский, когда она с грохотом захлопнула за собой дверь, выскочив в коридор.

– Сучка. В баре сама ко мне на колени плюхнулась. – Фома хмуро искал что-то глазами – явно бутылку. – Когда танцевала, я прямо обалдел. Так на сестру мою была тогда похожа. У меня прямо вот тут захолонуло, – он хлопнул себя пятерней по груди. – Я подумал – это сон, не может такого быть… Сидел, смотрел как дурак, не верил. А она заметила, они это быстро секут. Подошла, хвостом вильнула и сразу ко мне на колени. И все равно такое сходство с моей сестрой, ты себе не представляешь… Меня как громом, Серега, вдарило. Молоть что-то начал – пьяный же был в улет. Не успел пары слов сказать, а она уже мне штаны расстегивает… Моя сестра…

– Фома, – Мещерский повернул его к себе, – ты что городишь? Ты совсем, что ли, мозги пропил?

Фома закинул голову вверх. И неожиданно всхлипнул. Пьяные слезы похмелья. Мещерскому было и противно, и жалко его. Что он такое нес сейчас про свою сестру? И разве у него есть сестра? Прежде он о ней никогда не упоминал.

– Это все макияж, Сережка, – хрипло сказал Фома. – Бабьи фокусы. Я ее там в баре в туалет поволок, смыл все с рожи – и пропало сходство. А было таким сильным, что я даже подумал ненароком…

– Фома, давай отсюда выбираться, а? – тихо сказал Мещерский.

– Ты не понимаешь. Я вдруг увидел ее. Через столько лет. Живой.

– Живой? Твою сестру? Но…

– Это все бабьи штуки, обман, косметика. – Фома неожиданно сгреб Мещерского за грудки, притянул к себе. – Я облажался там, в баре, как никогда в жизни. Думал – вижу ее снова живой. И ничего того не было, понимаешь?

– Чего того? Я не понимаю, что ты городишь. И вообще, отпусти, ты меня задушишь!

– Мою сестру убили. Растерзали как волки, как стая бешеных волков… Ножом били, и все в живот, в живот, в живот девчонке! – Фома хрипел в лицо испуганному Мещерскому. – А чтобы не кричала, не звала на помощь, в горло, в рот забили песка, щебня. Резали ножом живую, а в рот грязь заталкивали, забивали кляпом. А ведь она красавица была, такая красавица… Она сестра мне была… Старшая сестра…

– Фома…

Черкасс отпустил Мещерского и, словно силы оставили его, опустился снопом на кровать. Голова его свесилась. Мещерский видел лишь русый взъерошенный затылок.

– Мне было семнадцать. В то лето мы жили у деда на даче в Тихом Городке, – голос Фомы звучал тускло. – В Тухлом Городке мы жили тогда… Я и моя сестра Ирма… А теперь вот я собираюсь туда один. Но я не могу один. Не мо-гу. Ты ведь поедешь со мной туда, Сережка?

Мещерский молчал. Фома молча указал ему глазами на фляжку с водкой – ее не надо было искать по всему номеру. Она валялась тут же на полу под кроватью, рядом с его дорогими щегольскими ботинками.

Мещерский поднял фляжку и подал ее товарищу.

Глава 3

Круг или безымянная субстанция

На горизонте клубилась сизая дымка – остатки густого утреннего тумана. И все кругом – купола монастырских церквей, колокольня, площадь, вышка пожарной части, пристань, многоэтажки заводского района, улочки и переулочки, тупички и тенистые, заросшие липами дворы Тихого Городка – выглядело точно мглистый мираж. Лучи жаркого августовского солнца пронзали мираж отвесно насквозь, и вид городка становился еще более фантастичным. Но заметно это было лишь издалека – с шоссе, огибавшего Тихий Городок с запада. И сверху – с высоты птичьего полета. Однако воздушные трассы над Тихим Городком не пролегали. А горожане давно уже привыкли и к жаркому лету, и к мгле, и к постоянно разлитой в воздухе влаге. Большая вода – Колокшинское водохранилище – как огромная чаша притягивала к себе дожди и туманы.

Была суббота – в выходные Тихий Городок казался особенно тихим, точно вымирал. Марина Андреевна Костоглазова, которую все в Тихом Городке с момента ее приезда сюда с мужем за глаза называли не иначе как Прокуроршей, остановила машину на углу центральной площади, возле двухэтажного, заново отремонтированного особнячка.

Особнячок был необычайно нарядным с виду – голубые стены, крыша, крытая красной металлочерепицей, на всех окнах в зеленых ящиках – яркие цветы, герань. Дверь была крепкой, дубовой, с жарко начищенной медной табличкой. Приземистый купеческий фасад несколько затеняла броская изумрудного цвета реклама: «СПА – Кассиопея». Салон красоты.

Хотя в связи с открытием туристического сезона весь Тихий Городок еще при предыдущем мэре был значительным образом приведен в порядок, отремонтирован и выборочно отреставрирован, особнячок с цветами на окнах с некоторых пор слыл негласно среди горожан самым красивым зданием из так называемых «новоделов». В прошлом на его месте стояла двухэтажная деревянная развалюха – бывший молельный дом. Участок земли под ним выкупила какая-то фирма – то ли московская, то ли питерская, тут горожане терялись в догадках. Сразу после сделки купли-продажи в городок нагрянула строительная бригада под командованием каких-то весьма предприимчивых кавказцев. В считаные дни они сломали развалюху и начали возводить новое здание. Через три месяца строительство было закончено, еще полтора месяца шла внутренняя отделка. На фасаде появилась вывеска «Салон красоты…», а потом в Тихий Городок приехала и хозяйка этого нового для городка заведения – Кассиопея Хайретдинова.

Впрочем, она не была для Тихого Городка абсолютно чужой, пришлой. Кое-кто ее помнил, а кто-то знал очень даже неплохо. Кассиопея – это было не прозвище, не деловой псевдоним. Это было ее настоящее имя. И Марину Андреевну, прозванную за глаза Прокуроршей, человека нового в Тихом Городке, это поначалу сильно удивляло. Но только поначалу. А потом все изменилось.

Марина Андреевна закрыла дверь машины, включила сигнализацию. Подержанная «Шкода Октавия». Когда-то, еще в Москве, ее муж Ильи Ильич приобрел ее по случаю у своего коллеги. Машина была в хорошем состоянии – особенно для Тихого Городка, но боже, как же был жалок ее вид по сравнению с серебристым внедорожником Кассиопеи, припаркованным возле салона. Тут же стояла и красная «Тойота», на которой ездила, как было всем известно в Тихом Городке, жена мэра Юлия Шубина.

Марина Андреевна позвонила и, дождавшись, когда с той стороны сработает включенная автоматика «вход», открыла дубовую дверь. Сердце ее глухо билось. Ладони вспотели. Все в сборе. Здесь все уже давно в сборе. Сейчас, вот сейчас она им расскажет… если сможет.

Внутри было прохладно и тихо. В воздухе витал аромат цитрусовой эссенции. На ресепшен, гибко облокотившись о стойку, как всегда, встречала клиенток сотрудница и помощница, правая рука Кассиопеи – Кира. Еще со школы в Тихом Городке одноклассники прозвали ее Канарейкой – за звонкий голос и веселый бесшабашный нрав. С годами Кира превратилась в первую красавицу города. И для заведения Кассиопеи была настоящей живой рекламой.

– Кирочка, привет.

– Здравствуйте, Марина Андреевна.

– Наши все здесь уже?

– Все, ждут вас, – Кира загадочно улыбалась.

Марина Андреевна слегка помедлила возле ресепшен. Потом прошла в зал. Внутри особнячок представлял собой уютную путаницу залов, коридоров и комнат. Стены были отделаны плиткой под розовый фальшивый мрамор. Ступеньки, сводчатые арки. Поворот – и вы в парикмахерском зале, где работают два парикмахера-стилиста. Коридор, поворот – и перед вами кабина солярия, похожая на космическую капсулу. Рядом зальчик тибетского массажа – все сплошь в дереве, бамбуковая штора на окне, мебель из малайского ротанга. Еще поворот – и вы в сумрачной ароматной комнате без окон – здесь даже в полдень горят свечи и мерцает фарфоровой белизной ванна-джакузи.

Тех, кто ее ждал, Марина Андреевна увидела в зале стилистов. В кожаном парикмахерском кресле сидела жена мэра Юлия Аркадьевна Шубина – стилист феном наносил последние штрихи ее ежедневной безупречной укладки. Вера Захаровна Бардина – секретарша мэра – только что закончила делать маникюр. В отличие от Юлии Шубиной она совершенно не пользовалась косметикой, волосы, густые от природы, укладывала на затылке тугим узлом, но вот безукоризненный маникюр и педикюр делала всегда. Вера Захаровна была самой старшей из них – в этом году ей должно было исполниться пятьдесят. И мэр Всеволод Шубин, давно знавший и всегда ценивший свою секретаршу за редкую работоспособность и отменные деловые качества, уже вскользь обиняком спрашивал ее, какой ценный и, главное, полезный в домашнем обиходе подарок Вера Захаровна хотела бы получить в свой юбилей от коллег и от администрации.

– Добрый день, – Марина Андреевна подошла к кожаному дивану у стены. Странно, ехала сюда – все было нормально, сама вела машину, и довольно лихо, хотя вообще садиться за руль не любила и боялась. А тут вдруг…

– Мариночка, вот и вы наконец-то. Кассиопея сейчас придет, и начнем, – сказала Юлия Шубина. – Я умираю от нетерпения. Марина, а вы что такая бледная? Плохо спали?

Марина Андреевна села на диван. Достала из сумки сигареты.

– Я проснулась среди ночи и потом… потом совсем не спала, глаз не сомкнула. Илья с работы поздно приехал.

– А, это задержание бандитов… Я в курсе. Севе сегодня утром начальник милиции звонил, информировал. Бандиты ведь двоих убили в Успенском. Вы за мужа переживали, бедняжка? Но ведь все обошлось.

– Да, то есть нет… про задержание я ничего не знаю. Илья мне ничего не сказал.

– Тогда в чем же дело? Что с вами стряслось? – Юлия внимательно посмотрела на Марину Андреевну.

Взгляд ее был слишком внимателен, слишком тревожен для этого, в сущности, весьма легкомысленного, расслабляющего места – салона красоты, где со стен смотрели постеры Скарлет Йохансон и Пенелопы Крус, рекламирующих средства L’Oreal для лица и волос, где за зеркальными стеклами витрины соблазняли взор модные кремы для «зрелой кожи», различные маски на основе натуральной французской, швейцарской, американской косметики, где тихо и умиротворяюще шумел фен и пахло духами.

Вера Захаровна тоже повернулась на своем кресле. Маникюр ее был закончен. И теперь она слабо перебирала пальцами, словно цедила воздух, заставляя лак на ногтях сохнуть.

– Вера Захаровна, помните, перед одним из прошлых сеансов, не последним, а предыдущим, вы рассказывали тот свой сон. – Марина Андреевна старалась, чтобы и голос ее, срывающийся от непонятного, необъяснимого для посторонних волнения, звучал не по-дурацки и сама она не выглядела полной, законченной идиоткой. – Так вот. Знаете, сегодня ночью я тоже…

– Марина, вы видели? – Вера Захаровна всем своим сухим подтянутым корпусом подалась вперед.

– Кажется… Вернее, да… очень четко, страшно. Пугающе реально…

– Вы видели его? – Вера Захаровна понизила голос. – Значит, вы тоже видели? Он и вам явился?!

У этих ее вопросов и ответов Марины Андреевны была своя предыстория. Марина Андреевна о существовании Тихого Городка и будущих своих приятельниц – Юлии Шубиной, Веры Захаровны и Кассиопеи – не подозревала до тех самых пор, пока однажды утром – хмурым февральским утром – ее муж Илья Ильич с еще более хмурым, почти убийственно-трагическим видом сообщил ей, что его карьера в центральном аппарате на «сегодняшний текущий момент окончена» и его ждет вынужденный перевод на периферию.

Карьера Ильи Ильича целиком была связана с Москвой. Здесь двенадцать лет назад они и познакомились с Мариной Андреевной. Илья Ильич служил помощником прокурора в прокуратуре Юго-Западного округа, затем ушел в центральный аппарат на повышение, работал в отделе надзора за предварительным следствием в Генеральной прокуратуре. Со временем он возглавил отдел, и карьера его стремительным образом двинулась дальше. Начальство держало его на отличном счету. Он был умен, когда необходимо – прямолинеен и принципиален, а когда нужно – гибок и дипломатичен, обладал весьма полезными для крупного руководителя качествами – волей, настойчивостью. Умел прекрасно ладить с руковод– ством, однако никто никогда не смог бы обвинить его в подхалимстве. Наконец, он был честен и не брал взяток. Должность начальника управления и новый классный чин светили ему уже в самой ближайшей перспективе, как вдруг…

Нет, это был не коррупционный скандал и не крупный профессиональный промах в рамках нашумевшего уголовного дела. Это была чисто бытовая семейная история. Отец Ильи Ильича попал в больницу. Старик перенес тяжелейший инсульт, в результате – почти полная парализация и потеря разума. Илья Ильич искренне считал, что он для отца сделал все возможное – устроил его в прекрасный военный госпиталь. О каком-то личном участии в уходе за отцом для него и речи не шло – он ведь был так занят на службе. Он уезжал рано, приезжал домой поздно. Он все время был на бесконечных совещаниях у руководства, в суде, в Министерстве внутренних дел. Ухаживать за больным у него просто не было времени. Это могла бы сделать его жена – Марина Андреевна, но она была занята с сыном, и вообще, Илья Ильич совершенно искренне был убежден, что раз уж он поместил отца в лечебное учреждение, то там за ним и должны ухаживать все эти – ну, которые из медперсонала – сестры, нянечки, солдаты-медбратья. Менять парализованному отцу памперсы и простыни, протирать ему спину спиртом от пролежней, кормить с ложки, подавать утку.

Сам он у отца в госпитале был всего один раз – приехал с Мариной Андреевной, постоял возле кровати отца пять минут. Старик лежал на спине, из уголка его рта сочилась слюна. Марина Андреевна хотела было салфеткой вытереть старику рот, но Илья Ильич нервно крикнул: «Сестра, подойдите сюда, устраните это!» – он тыкал пальцем в отца, как в вещь. И было непонятно, что, собственно, он требует таким прокурорским тоном «устранить» – неэстетично текущую слюну или же самого парализованного.

На глазах сестры он демонстративно достал из портмоне пятьсот рублей и столь же демонстративно бросил в пустой ящик голой отцовской тумбочки: «Вот, это за уход, пусть возьмет тот, кто захочет». Взяток медперсоналу за уход, как и взяток вообще в виде «благодарности», «платы» или «подарка», Илья Ильич не давал принципиально, уж тем более в ведомственном госпитале.

– Вы бы с отцом побыли хоть сколько-нибудь, – сухо сказала ему медсестра, – он ведь так ждал вас, гляньте, как он на вас смотрит.

Из глаз старика катились слезы. От мужа Марина Андреевна знала, что его отец всю жизнь проработал начальником пожарной части режимного предприятия – кажется, какого-то полигона в каком-то столь же зарежимленном и засекреченном в прошлом городе. Там же родился и Илья Ильич, оттуда же он и уехал в Москву поступать в заочный юридический институт. Кажется, звался тот город как-то чудно – Тихий, да Тихий Городок. Но тогда, в пору их столичного житья, название это было для Марины Андреевны – потомственной москвички – пустым звуком.

– Побыли бы с отцом, – повторила медсестра. – Что же он у вас брошен-то как беспризорный?

– Вы что, будете мне указывать? Вы? – Лицо Ильи Ильича, в общем-то весьма привлекательное, волевое, даже мужественное, перекосилось от злости. – Исполняйте свою работу.

– Илья, я могла бы… вполне… – вмешалась Марина Андреевна.

Но он лишь дернул ее за руку, вывел в коридор:

– Ты что лезешь не в свое дело? Ты что – не понимаешь, им за это деньги платят. За уход. Я не могу быть сиделкой, я занят на работе. И тебе не позволю горшки таскать – ты отвечаешь за воспитание нашего сына. А отец… Они здесь обязаны по закону делать для него все необходимое. Это их работа!

«Обязаны по закону» – это было любимое его присловье. И в стенах прокуратуры оно звучало совершенно уместно. Но в больничной палате, где витал запах хлорки, глушившей запах старческой мочи, слышать это было как-то нелепо.

Вот тогда впервые Марина Андреевна посмотрела на своего мужа со стороны и совершенно другими глазами, чем раньше.

Через месяц старика должны были выписать – состояние его было прежним, безнадежным. И Илья Ильич быстро нашел выход – определил парализованного отца в дом престарелых. Оплатил – весьма щедро – «Скорую» перевозку и услуги санитаров. А сам даже не приехал.

Он как раз ждал в этот момент нового назначения и усиленно к нему готовился. У него были огромные планы. Служебную записку о реформировании и реорганизации управления он подготовил тщательно и весьма умно и только и ждал момента, когда ее можно будет подать в качестве инициативного проекта заместителю генерального прокурора.

Однако назначение не состоялось. Илья Ильич – убитый, раздавленный – винил в этом… Кого же винить было, как не неких, окопавшихся в управлении интриганов, завистников, поднявших на щит эту весьма неприятную семейную историю со сданным в богадельню беспомощным отцом! В прокуратуре тогда, по мнению Ильи Ильича, вообще слишком много рассуждали о «моральных принципах и нравственности», а следовало бы заниматься конкретной борьбой с коррупцией и злоупотреблениями.

Но на этот раз его мнение в стенах центрального аппарата полностью проигнорировали и прозрачно намекнули: адью. Из Генеральной надо было уходить. Используя обширные связи и думая о будущей своей карьере (мало ли что будет через пару лет – и Генерального сменят там, наверху, и про «моральные принципы» перестанут мусолить во всех кабинетах), Илья Ильич начал подыскивать себе место, с которого в будущем возможен был новый карьерный рывок и возращение на привычные управленческие круги.

Должность городского прокурора где-нибудь на периферии вполне для этого подходила. Вот так они и переехали с Мариной Андреевной и сыном, оставив в Москве приватизированную квартиру, в Тихий Городок. В этот момент здесь как раз сменилась почти вся городская администрация. Мэром города был избран друг детства и юности Ильи Ильича – Всеволод Шубин.

Марина Андреевна переезд восприняла крайне тяжело. Она винила мужа за все – за историю с отцом (тот вскоре умер в доме престарелых) и, как следствие этого, их «позорную ссылку», как ей казалось, в провинцию. Обычно покладистая в домашнем быту, теперь она стала другой – раздражительной и нервной. Между нею и мужем участились скандалы и долгие злые препирательства, выяснение отношений, взаимные счеты.

После одной из таких тяжелых ссор, уехав из дома, она и познакомилась с Кассиопеей. Тогда, еще толком не зная города и горожан, она просто купилась на броскую вывеску. Отправилась в салон красоты – успокоить разыгравшиеся нервы и заодно привести себя в порядок. В салоне Кассиопеи сделать это оказалось легко. А уж владелица была само очарование.

Именно здесь Марина Андреевна позже и познакомилась с женой мэра Юлией Аркадьевной.

– Называйте меня просто Юля, – сказала та. – Жаль, что мы с вами, Мариночка, не увиделись в тот прошлый раз. Как ваше здоровье, лучше? Ваш муж очень беспокоился о вас, когда приехал к нам с Севой. Он такой у вас славный, заботливый. Сева мне о нем столько рассказывал, ведь они так дружили в детстве.

«Тот прошлый раз» пришелся на момент особо яростной семейной баталии в семействе Костоглазовых – в тот раз, изрыгая проклятия, дом покинул Илья Ильич. Только позже Марина Андреевна узнала, что в тот вечер он был приглашен в гости (кстати, вместе с ней) домой к Всеволоду Шубину. Но тогда он не взял ее с собой – из злости и из принципа. Шубиным же он тогда объяснил отсутствие жены ее плохим самочувствием. Это была полуложь-полуправда: Марина тогда действительно чувствовала себя скверно – от расстройства. Но странные ночные кошмары ее в то время еще не пугали.

Чуть позже в салоне Кассиопеи появилась и секретарша Шубина – Вера Захаровна. Юлия однажды просто привезла ее с собой. И тогда, помнится, Марина Андреевна стала свидетельницей одного разговора между нею и Кассиопеей.

– Какое у вас редкое, необычное имя, – заметила Вера Захаровна, пытливо вглядываясь в хозяйку салона.

– Родители постарались, – улыбнулась в ответ та. – Был такой фильм «Москва – Кассиопея» про полеты к звездам. Космос был тогда модной темой. Вот меня так и назвали.

– Странно, мне кажется, что когда-то я уже слышала это имя – Кася… Кассиопа… Кассиопея. Давно, правда, лет, наверное, пятнадцать-двадцать назад. А вы прежде никогда не бывали здесь у нас, в Тихом Городке?

Кажется, в тот раз Кассиопея Вере Захаровне ничего не ответила. Разговор тут же сам собой перешел на другую тему. И вообще довольно долгое время все разговоры в салоне вертелись исключительно вокруг продвинутых косметических методик, оздоравливающих, омолаживающих процедур и городских сплетен. Салон был совершенно женским мирком – мужчины почти не захаживали сюда на огонек. И даже охранника здесь не водилось, хотя ЧОПов в городке было пруд пруди. Кассиопея на охраннике сэкономила, оборудовав салон техническими новинками: пульт управления находился на ресепшен, где царила красавица Кира. Узрев на экране монитора клиентку у дверей, она нажимала кнопку, и автомат открывал крепкую дубовую дверь. Клиентка входила, и дверь наглухо задраивалась.

Все это было непривычно для Тихого Городка, но до поры оставалось незамеченным – рядовые горожане не слишком-то рвались посетить салон. Их отпугивали здешние высокие цены. В Тихом Городке хранили верность старой, еще «советской» парикмахерской на Большой Чекистской улице. А новомодный салон на углу центральной площади, в двух шагах от мэрии, именно по своему внешнему европейски-продвинутому дизайну казался горожанам недоступным и слишком крутым.

А вот Марине Андреевне салон понравился сразу. Он напоминал Москву, вообще тот уклад жизни, который был привычен ей еще с института. И Кассиопея Марине Андреевне нравилась все больше и больше. Улыбчивая, всегда приветливая. И ее приветливость – Марина Андреевна это чувствовала – была не напускной, не притворной, а совершенно искренней. У Кассиопеи были синие глаза, великолепная кожа и осиная талия. А цвет волос своих она меняла чуть ли не каждую неделю. И, заходя в салон, Марина Андреевна никогда не знала, какой она увидит Кассиопею – блондинкой, брюнеткой, шатенкой или рыжей, как лисица. Эта изменчивость внешности, ускользающая тайна красоты и вместе с тем редкое постоянство дружеского внимания и участия и влекли к себе Марину Андреевну все сильнее и сильнее. Вскоре она стала замечать, что скучает без салона и без его стильной, такой «столичной» хозяйки.

И однажды разговор зашел о Питере (Кассиопея рассказывала о нем, как о городе, где она училась в институте и начинала свой бизнес).

– У меня в Питере есть подруга, так вот с ней произошел потрясающий случай, – сообщила Кассиопея. – Представляете, она купила себе «Мерседес», еще даже не успела застраховать, как его угнали – прямо со стоянки.

Марина Андреевна ждала дальше обычного: у подруги в Питере угнали «Мерседес», а ваш муж в прошлом работал в Генпрокуратуре в Москве, не осталось ли у него связей в МВД, чтобы поспособствовать быстрейшему розыску авто, и так далее, и тому подобное. Но Кассиопея, тряхнув гривой золотистых волос, поведала о другом:

– Мы с ней куда только не обращались: и в милицию, и даже к местным криминальным авторитетам, все без толку. А потом нам дали телефон одной женщины, она жила на Московском проспекте. Она провела сеанс, мы в нем участвовали. Настоящий спиритический сеанс, и в результате она получила адрес, по которому можно было найти угнанную машину. Моя подруга отнесла этот адрес в милицию, те послали оперов проверить. И представьте себе – «Мерседес» там и нашли во дворе, в закрытом гараже. Гараж пришлось вскрывать автогеном. А хозяина гаража и всю их банду угонщиков потом поймали и арестовали.

– А от кого же ваша подруга и та женщина получили этот адрес? – строго полюбопытствовала присутствовавшая при разговоре Вера Захаровна.

– Ну, там на сеансе все было так… так необычно. Свечи, круг с буквами и эта дама-медиум, такая вся неординарная, – Кассиопея, как кастаньетами, щелкнула пальцами. – Я потом к ней тоже обратилась по личному вопросу, но она сказала, что для меня ничего сделать не сможет, потому что я якобы сама сильный медиум, хотя даже об этом и не подозреваю. И она предложила мне попробовать. Это было такое непередаваемое ощущение, ни с чем не сравнимое. Я ничего подобного прежде не испытывала, хотя нет, вру… что-то похожее со мной было, когда я еще в школе училась, и потом тоже… Но я и понятия не имела, что это такое.

– Так кто же все-таки во время сеанса подсказал тот адрес вашей подруге? – спросила и Марина Андреевна. – Дух, что ли?

Она спросила просто так. Она расслабленно отдыхала с медово-фруктовой маской на лице. До этого ей сделали тибетский массаж, и она находилась в состоянии сладостной лени и любопытства – совершенно невинного, чисто женского. О спиритических сеансах у нее было самое смутное представление. Это, наверное, как в фильме «Собачье сердце», где группка комичных «бывших» собирается в столовой за столом и вопрошает: «Дух Императора, скажи нам, когда же, наконец, кончатся большевики?»

В конце концов, это же был всего-навсего Тихий Городок – глухомань, захолустье, фольклорный край непуганых аборигенов. И на это даже в продвинутом здешнем салоне красоты следовало делать огромную скидку.

– Я не знаю, кто это был, – ответила Кассиопея. – Но это такое потрясающее ощущение. Если пожелаете, мы тоже могли бы как-нибудь попробовать. Так, от скуки, просто поразвлечься сообща. А потом сыграем в преферанс.

Но тогда они эту тему оставили. И вообще, что это была за тема такая – курам на смех! Разговор возобновился много позже – уже в апреле, когда в Тихом Городке, как и повсеместно в области, с живейшим интересом дискутировался вопрос о том, останется ли у руля губернатор или же его попросят восвояси. Срок у губернатора области еще не истек, но он по новоиспеченной моде поспешил поставить перед Москвой вопрос о доверии. Больше всех в салоне Кассиопеи эта тема волновала, естественно, жену мэра Юлию Шубину. В Тихом Городке знали: ее мужа выбрали здесь скорее вопреки, назло губернатору области. До открытого конфликта у Шубина с областным руководством еще не доходило, но трения уже возникали – особенно по вопросам областного и муниципального бюджета и финансирования. Ответ из Москвы запаздывал, и напряжение в области росло.

– Многое я бы отдала, чтобы узнать, оставят ли его нам губернатором на новый срок или же заменят, – говорила Юлия Шубина, над изящной головкой которой трудился стилист. – Сева звонил в Москву по своим каналам, но пока все молчат, как партизаны. А это вопрос очень важный для города. Я бы сказала, это первостепенный на сегодняшний момент вопрос.

Марина Андреевна понимала, что «первостепенным» этот вопрос является именно для мэра Шубина. Ее, например, это интересовало слабо – своих домашних проблем с мужем хватало. Но Юлия так и горела нетерпением и азартом. Да и Вере Захаровне это тоже было интересно. Именно тогда Марина Андреевна поняла, насколько глубоко и детально Юлия входит во все проблемы своего мужа и как важна, как небезразлична для нее его административная карьера.

– Ах, как бы узнать, кому бы позвонить? – Юлия кусала накрашенные губы.

– Можно попробовать спросить. Я могу попытаться, – тихо сказала Кассиопея. – Если повезет, мы узнаем с вами наверняка.

– У кого узнаем? – опешила Юлия.

И вот тогда вместо ответа Кассиопея позвала их наверх – на второй этаж салона, куда вела винтовая лестница. До этого они никогда наверх не поднимались. Знали лишь – хозяйка салона проживает именно там, наверху, там ее личное пространство.

Но Кассиопея повела их наверх не в свою гостиную и не в спальню, а в небольшую комнату над самой лестницей. Дверь ее была заперта на ключ. Кассиопея открыла и…

Эта комната за запертой дверью поразила Марину Андреевну тем, что у нее не было окон. Она была как-то выгорожена, вычленена из общего домового пространства. Всю ее занимал большой круглый стол, покрытый черным ватманом. Вокруг были расставлены стулья с высокими спинками. На столе стоял подсвечник – такие можно было купить в Тихом Городке во время летнего фестиваля кузнечного мастерства. Подсвечник представлял собой сплетенные розы – они были черного цвета и стильно гармонировали с черным покрытием стола. Подойдя, рассмотрев все получше, Марина Андреевна увидела начерченный на черном ватмане белым маркером круг и буквы АБВГЩХ – они сливались в белый четкий хоровод по всей окружности. Там внутри был еще один круг – цифровой – и еще линии, стрелки, какие-то знаки, но тогда Марина Андреевна не стала в них вникать, воспринимая все это просто как узор, затейливый орнамент.

А еще там было блюдце – вроде бы обычное, из чайного сервиза, однако с черной стрелкой-указателем. Оно лежало в центре стола донцем вверх.

– Давайте попробуем прямо сейчас, я чувствую, что у нас получится, – предложила Кассиопея. Голос ее был странен. Необычен. Словно тембр слегка изменился – потом, в ходе сеанса, надо сказать, он изменился еще больше. Выключив электричество, она зажгла свечи, взяв с подоконника коробок спичек. В комнатушке запахло серой. По мобильному она позвонила Кире вниз на ресепшен и попросила подняться – «нам нужно нечетное число участников» – и заодно принести травяного чая.

– Вы согласны? – спросила она.

Они все тогда в самый первый раз только недоуменно пожали плечами, заулыбались растерянно. Что это – игра, розыгрыш, новое лекарство от провинциальной скуки?

– А почему бы и нет, должно быть, это забавно! – энергично воскликнула Юлия и первой отодвинула стул.

Кассиопея сделала жест – подождите. Сняла с руки часы, взяла мобильный, спрятала все это в ящик дубового столика.

Они все последовали ее примеру. Марина Андреевна сняла обручальное кольцо и серебряный браслет с бирюзой, отдала и мобильный телефон. Кира принесла травяной чай в глиняном японском чайничке, разлила по пиалам. И они выпили. У чая был терпкий привкус, но в общем-то приятный. Это было как игра и одновременно как гипноз. Они приняли эту игру добровольно, от скуки, от любопытства. А потом сидели как завороженные.

Но вообще тот, самый первый раз Марина Андреевна помнила смутно. Шум какой-то стоял в ушах. И еще было непривычное головокружение, точно при подъеме в гору. А в общем-то было смешно и забавно. И никакого страха. Правда, чуть позже, когда Кассиопея, вдруг запрокинувшись назад, странно захрипела, точно ей не хватало воздуха, Марина Андреевна почувствовала – нет, не страх, но тревогу, беспокойство. Прекрасные синие глаза Кассиопеи помутнели. Ее пальцы судорожно впились в кисть Марины Андреевны.

Марина Андреевна было привстала.

– Сядьте, вы сейчас все испортите, – прошипела Юлия. – Она же говорила, предупреждала!

Кроме этого незначительного инцидента, все прошло совсем так, как в фильме «Собачье сердце», – столь же нелепо. Но в целом весьма занятно. Тот самый животрепещущий вопрос «Получит ли губернатор области вотум доверия из Москвы?» был задан вслух. И Марина Андреевна помнила, что блюдце в тот момент действительно задвигалось под пальцами Кассиопеи, задергалось и пошло влево к начертанному белым маркером внутри круга слогану «нет».

Это было самой настоящей игрой. Они чувствовали себя после сеанса как в детстве – совершеннейшими девчонками, шалившими тайком от взрослых. Состояние это напоминало эйфорию – точно не чая травяного они выпили, а шампанского. И потом внизу, в салоне, куда они спустились оживленной женской стайкой, шампанское действительно появилось. Кира принесла его откуда-то из недр особняка в серебряном ведерке со льдом. Ответ на вопрос, ради чего, собственно, они и затеяли все это, за бокалом шампанского уже не обсуждался. Это самое «НЕТ» – они словно забыли про него. Игра окончилась, осталось только это потрясающее пьянящее чувство радости и…

Марина Андреевна затруднялась описать это. Но уже на следующий день ей в какой-то момент ужасно, нестерпимо захотелось снова очутиться в той комнате без окон, за тем самым покрытым странным буквенным узором столом – в круге.

А спустя два дня из Москвы пришло сногсшибательное известие: срок полномочий областного губернатора продлен не был, и он получил отставку. Об этом передали по телевизору и по первому, и по российскому каналу, и по НТВ. Так что новость быстро стала в Тихом Городке, да и во всей области общим достоянием.

Марина Андреевна не знала, как к этому отнестись – не к сообщению новостей, а к тому известию, полученному на два дня раньше за столом в ходе сеанса.

Все это могло быть просто совпадением. Ведь это же была игра.

Потом они приходили в салон Кассиопеи снова и снова, и постепенно все косметические, парикмахерские, маникюрные и СПА-сеансы стали заканчиваться у них только одним – общим сеансом наверху.

А потом однажды Вера Захаровна странно взволнованным, если не сказать испуганным, тоном сообщила, что ночью после сеанса ей приснился ужасный и вместе с тем по-тря-са-ющий (она особо выделила это слово) по своей значимости сон.

– Я увидела… Нет, словами этого не расскажешь. Давайте лучше спросим ЕГО сегодня – ОН ли это был, ОН ли явился мне в таком прекрасном, в таком жутком обличье.

ОН – так между собой они называли того, кому задавали там, за столом, свои вопросы. Сколько раз они пытались узнать его имя – зажигая свечи, выпивая терпкого травяного чая, садясь вокруг стола, спрашивая, спрашивая, спрашивая. Это была некая безымянная субстанция, образ которой каждая из них представляла себе совершенно особо, импровизируя, включая свое воображение на всю катушку.

Это была захватывающая игра – спасение от засасывающей провинциальной скуки. Так все они искренне считали. И так думала и Марина Андреевна – как раз до сегодняшней ночи, когда она проснулась у себя в спальне в ужасе, в холодном поту.

Жуткое обличье…

Прекрасный образ…

Тень тени…

Звездная пыль…

Москва – Кассиопея…

Растерзанное, истекающее кровью тело – она же видела его своими глазами. Ноги сучат, бьют, дергаются в последней агонии, взрывая пятками песок и щебенку…

– Мариночка, успокойтесь, Кира сейчас принесет вам чая с медом. – Марина Андреевна услышала над собой голос Кассиопеи.

Она увлеклась. Воспоминания… Сколько времени прошло с тех пор, как она здесь – в салоне? Пять минут, семь? Кажется, Вера Захаровна ее только что о чем-то спросила… Спросила – видела ли она сегодня ночью во сне…

– Мы не могли бы начать прямо сейчас? – хрипло сказала Марина Андреевна.

Кира принесла чай. Они выпили, словно перед дальней дорогой. Неброский бежевый лак уже успел высохнуть на ногтях Веры Захаровны.

Наверху, в комнате без окон, Кассиопея зажгла свечи. Ритуал повторился, как обычно, – сняв с себя все металлическое, все украшения, женщины чинно сели вокруг стола.

– А разве сегодня можно? – шепотом спросила Кассиопею Кира. – Вы же говорили, что сегодня нежелательно, не тот день, не совсем подходящий.

Кассиопея глянула на Марину Андреевну.

– Ничего, раз уж так вышло… Я чувствую себя хорошо, мне сегодня вполне это по силам. Кира, отложи мобильный.

– Да, да, забыла, извините. – Кира-Канарейка сняла с шеи телефон, висевший на шнурке.

– А что это – подходящий день, неподходящий? – спросила Юлия. – Раньше об этом что-то не было речи.

– Ну просто в некоторые дни лучше такими вещами не заниматься, – ответила Кассиопея, – потому что угадать нельзя, что произойдет, кто придет на зов. Может быть, и тот, кого вызывают, с кем уже был контакт, а может быть, и кто-то совсем другой.

– Другой? – Вера Захаровна выпрямилась. – Но мы до сих пор и того-то не знаем… Другой… Марина Андреевна, а что вы все-таки видели во сне? Какой ОН был? Я хочу сравнить. Два одинаковых сна разным людям присниться, конечно, не могут. Это против всех законов природы и логики, но все-таки я хочу…

– Если можно – потом, после, давайте же начинать, – Марина Андреевна чувствовала странное возбуждение. Словно что-то подстегивало, подзуживало ее изнутри, просилось на волю. – Давайте скорей начинать! Ну же!

Потрескивали свечи. Белый буквенный круг четко выделялся на черном фоне ватмана, как некая граница. Марина Андреевна откинулась на спинку стула – видел бы ее кто-нибудь из московских приятельниц, из родственников или их общих с мужем друзей, как она сидит в этом Тихом Городке в душной каморке без окон в компании провинциальных клуш и занимается таким бредом…

Это было как мгновенное отрезвление. Но уже через секунду она повторила нетерпеливо:

– Давайте же начинать! Кассиопея, ну, пожалуйста!

Кассиопея глубоко вздохнула, словно при медитации. Взяла со стола блюдце и поднесла его к свечам, нагревая. Потом поставила его на ребро, удерживая кончиками пальцев. Марина Андреевна смотрела на ее руки – какие нежные они у нее, холеные, совсем нерабочие.

Кассиопея положила блюдце донышком вверх, и они все одновременно дотронулись до него.

Холодок фарфора.

Под самыми окнами салона проехал грузовик. Грохот вспорол тишину и…

Руки Кассиопеи задрожали.

– ОН здесь, – прошептала она. – Здравствуй, ты здесь?

Они убрали руки с блюдца, теперь только пальцы их медиума касались его.

– Ты здесь, да? – повторила Кассиопея.

Блюдце под ее ладонью двинулось влево – едва-едва заметно. Стрелка указала в круге слово «нет».

– Ты не с нами?

Блюдце снова дернулось в сторону «нет».

– Ты не здесь, но ты с нами… – Кассиопея закрыла глаза. – Но это ведь ты?

Блюдце снова дернулось – «нет».

Юлия, забыв правила, хотела было что-то сказать, прокомментировать, но, встретив предупреждающий взгляд Веры Захаровны, промолчала. Сеанс начался странно и неудачно, все ответы были точно невпопад.

– Он не настроен на контакт, по-видимому, – шепотом произнесла Кассиопея. – Хорошо, я сейчас спрошу о том, о чем вы хотели. Скажи нам, пожалуйста… Сегодня ночью это был ты?

Блюдце не шевельнулось.

– Ночью во сне – это был ты?

Никакого ответа.

– А той, другой ночью, в другом сне?

Внезапно блюдце под ее рукой задергалось, начало метаться внутри круга, стрелка хаотично показывала на разные буквы. Вера Захаровна по своей профессиональной секретарской привычке даже на спиритическом сеансе не расставалась с блокнотом и ручкой. Следя за стрелкой, она лихорадочно записывала: Б, Е, Р, Е, Г, И, Т, Е, С, Ь…

– Берегитесь? – переспросила Кассиопея. – Ты советуешь нам беречься?

Нет ответа.

– Ты угрожаешь?

Блюдце метнулось вправо. Стрелка показала: «Да».

– Но почему? Мы сделали что-то не так?

Ответа не последовало. Они ждали. Кассиопея молчала, явно раздумывая – спросить ли еще или прекратить сеанс?

Внезапно блюдце под ее рукой двинулось по алфавитному кругу. Вера Захаровна снова взялась за карандаш: Я, Я, Я, Я… Э, Т, О, Я…

– Значит, это был ты? – голос Кассиопеи начал вибрировать.

Я, Я, Я, П, Р, И, Д, У… – выписывало блюдце.

– Ты придешь? Как твое имя? Мы хотим знать. Как твое имя?

Она спрашивала, а блюдце уже опять двигалось, двигалось. Вера Захаровна записывала, стараясь не упустить ничего.

Марина Андреевна смотрела на хаотичный набор букв. Голова ее кружилась. Ощущение было такое, словно она снова падает, падает, как во сне.

– Прекратите, ей плохо! – услышала она нервный крик Юлии, а потом…

Потом она сидела на стуле со смоченными висками перед распахнутой настежь дверью. Дышала, ощущая аромат духов Юлии, – за неимением уксуса та смочила ей виски своими «J’adorе». Тьма, в которую она окунулась на мгновение обморока, отступила.

– Мы прервали сеанс из-за вас, – тревожно сказала Кассиопея. – Это против всех правил. Это категорически нельзя было делать, но…

– Какая-то абракадабра, – Вера Захаровна поднесла близко к глазам написанные на бумаге буквы. – Л, И, Б, Х, А, Б, Е, Р – это бессмыслица.

Юлия забрала у нее текст.

– Л, И… Нет, ЛИБ… ЛИБХАБЕР. Знаете, если не обращать внимание на русские буквы, на написание, – сказала она, – то… «либхабер» по-немецки означает «любовник».

В спертый воздух комнаты с лестницы просочилось свежее дуновение. Огоньки свечей в выкованном тихогородскими кузнецами подсвечнике заплясали, заметались. Одна из свечей – средняя, оплывшая – погасла.

Серая ниточка дыма, бегущая вверх от обугленного фитиля, – вот и все, что осталось.

Глава 4

Продавщица, мэр и человек с орлом

О том, чтобы спешно возвращаться в Москву из Парижа и ехать в какой-то там богом забытый Тихий Городок, Сергей Мещерский в тот так сумбурно начавшийся день после поездки в Брюссель всерьез и не помышлял. Мало ли что там болтал ему Фома с перепоя и больной головы.

Правда, вид приятеля отзывался в душе щемящей тревогой. Фома никогда еще во время своих окаянных загулов не выглядел так… так… Мещерский затруднялся подобрать точное слово. «Плохо выглядел» было бы слишком расплывчатым, аморфным определением. Этот взгляд, эта кривая гримаса – «Мою сестру убили. Ее убили там, в этом Тухлом Городке». В голосе Фомы – человека в общем-то доброго и открытого миру настежь – звучали ноты такой боли, такой ненависти, что Мещерскому невольно стало не по себе там, на этой самой улице Сен-Дени, которая клокотала, клубилась под окнами дешевенького, протертого до дыр дома свиданий.

А Париж оставался Парижем и ни черта не хотел знать о каких-то старых тайнах и драмах. Он не желал отпускать никого из своих объятий. И Мещерскому так не хотелось уезжать отсюда. Нет, нет, в тот так сумбурно начавшийся день он об этом всерьез даже и не думал, но…

В офисе на бульваре Мадлен, куда с таким трудом все же удалось после улицы Сен-Дени залучить Фому, Мещерский обнаружил в компьютере любопытнейший контракт одной из ведущих французских туристических фирм. В контракте черным по белому были прописаны обязательства на прием фирмой «Столичный географический клуб» и ее партнерами-соучредителями (вслед за Фомой Черкассом шла фамилия Мещерского) французских групп, купивших туры на речные круизы по Волго-Балту. В списке обычных туристических достопримечательностей маршрута, кроме Ярославля и Углича, Мещерский обнаружил и название «Тихий Городок». Более того, по этому самому городку Фомой был составлен и уже представлен зарубежным партнерам подробный бизнес-план. Там значились экскурсии по двум монастырям, осмотр города, выезды на природу на водохранилище, конные прогулки, участие в фестивалях «Богатырские забавы», «Мужицкие игрища», «Квасные посиделки», а также посещение фольклорной Глотовской ярмарки. Кроме этого, были обозначены еще и полеты на воздушном шаре во время фестиваля воздухоплавания и какая-то «банная фиеста».

На столе, к своему великому изумлению, Мещерский нашел два авиабилета «Эйр Франс» на Париж – Москва на сегодняшний вечер на рейс 22.45.

Спрашивать разъяснений у Фомы было поздно. Воспользовавшись деловым энтузиазмом Мещерского, быстрым росчерком пера подмахнув брюссельские контракты, он снова куда-то отчалил из офиса. Словно какой-то бес водил его по Парижу в тот день!

Мещерский весь день проторчал на бульваре Мадлен, занимаясь текущими делами. На авиабилеты он решил просто не обращать внимания – пока что. Однако в восемь вечера Фома позвонил ему сам, опять нетрезвый, и заплетающимся языком сказал: «Я сегодня улетаю. А ты?»

– Ты где сейчас? – сухо осведомился Мещерский.

– Рядышком, бар на углу рю Дюфо.

Вроде бы и фраза была вполне обычная – в духе Фомы, но Мещерскому отчего-то опять стало не по себе. Тон такой был… на Фому непохожий. Обычно это было всегда что-то в бравурно-гусарском духе: «Господа, по коням!», «Экипаж, взлетаем!», «Отдать швартовы!» А тут… Таким тоном бросают последнее «прости», перед тем как сунуть себе в рот дуло пистолета.

Мещерский отправился в бар на улицу Дюфо. С полдороги он вернулся, снова открыл офис и забрал со стола авиабилеты.

Черт подери этого Фому!

В аэропорт Шарль де Голль примчались на такси впритык, проторчали в длиннющей очереди на регистрацию на рейс. Прошли предполетный досмотр. Фома был зверски пьян, но старался держаться прямо. Он был бледен и заторможен. И стюардесса даже спросила его заботливо, не разобравшись: «Мсье плохо себя чувствует?» Но затем, ощутив исходящее от Фомы амбре, все, кажется, поняла, умница.

В воздухе Мещерский удивлялся самому себе. Он же не собирался покидать Париж! Как же так вышло, что вот он на борту «аэрбаса» и летит, летит рядом с Фомой в Москву, а там еще куда-то к дьяволу на кулички, в этот Тихий Городок. Надо было выяснить, поговорить. Расставить все точки над «i». Расспросить, наконец, поподробнее – что это за история с убитой сестрой и отчего Фома о ней за все годы их дружбы и делового партнерства даже не заикался?

Однако, глянув на приятеля, Мещерский только сглотнул и спросил совсем о другом:

– Фома, там, в контракте, есть пункт на организацию экскурсий для французов на ярмарку ремесел в этот твой Тихий Городок. Так там что-то про лапти отдельным пунктом, я не совсем понял…

– Французы настаивают, чтобы в ходе экскурсии им были показаны настоящие русские лапти из лыка, весь процесс плетения, вся технология. – Фома смотрел в иллюминатор, где не было видно ничего, кроме облаков. – А то на других турах им поддельные подсовывают, китайские.

– Китайские лапти? – переспросил Мещерский.

– Из тростника. Контрафакт. А контрафакта лягушатники не хотят видеть. Водка, матрешка, икра, балалайка, лапоть, Сталин, Мавзолей, балет – вот все, что они желают видеть там у нас. И чтобы все русское, посконное, а-ля натюрель. – Фома повернулся в кресле и бросил зоркий взгляд на стюардессу, угощавшую пассажиров бизнес-класса спиртными напитками. – Рыбку там у нас мусью половят – ершей, окуньков, в баньке попарятся, на шарах воздушных полетают. Кому еще чего-нибудь этакого захочется, что ж… Я лично могу им свою экскурсию провести. Покажу им место, где сестру мою зарезали, где она кровью, девчонка, истекла… Вон в Лондоне мы ж делали для своих буржуев тур по местам Джека Потрошителя, где он кишки на тротуар выпускал, так отчего же там у нас, на моей малой милой родине, не организовать что-то альтернативное…

– Фома, подожди, – Мещерский сжал его запястье. Оно было горячим, точно у Фомы была температура. – Погоди ты, успокойся. Видишь, мы летим домой. Все вышло, как ты хочешь. И я с тобой. Ты только объясни мне толком, что произошло?

– Ничего.

– Но я же чувствую!

– Ты все равно мне не поверишь, Сережа. Скажешь – допился до чертей.

– Положим, ты до них допился. Ну а все-таки? – настаивал Мещерский.

Губы Фомы задрожали.

– У тебя так не бывало – сидишь, все вроде нормально, ништяк полный. И вдруг…

– Что? Что вдруг?

– Как будто тебя позвали. Откуда-то оттуда. Издалека. Не знаю, как объяснить, – Фома покачал головой. – Из темноты. Из прошлого, которое… которое из памяти вытравить старался. Ты думаешь, я не пытался поначалу забить на все это? Еще как пытался. Но не вышло. Та потаскушка в баре… Сережа, это стало последним толчком, последней каплей. Я ведь сначала подумал… Ее это глаза были, Ирмы, моей сестры… На одно мгновение, на один миг глянула она на меня оттуда и…

– Но ведь авиабилеты ты заранее заказал. И контракт с французами тоже заранее заключил.

– Да, конечно, – Фома потерянно кивнул. – Все верно. Ты не переживай. Это очень выгодный контракт. Столичный наш клубешник географический много будет с него иметь. Много бабок, Сережа. Но…

– Мы съездим вместе с тобой в этот твой Тихий Городок, – пообещал Мещерский.

Об убийстве он Фому там, в самолете, не спрашивал. Решил – расскажет сам. Когда сможет и захочет. Но кое-какие справки все же осторожно навел. Фома рассказывал неохотно и скупо: в прошлом Тихий Городок был закрыт для иностранных туристов. В окрестностях его находился полигон и производственная база секретного «почтового ящика», который возглавлял дед Фомы – академик Черкасс.

– Там испытывали антирадарные и навигационные системы, которые разрабатывал институт для оборонки. Дед и отец пропадали там месяцами, а потом построили там в поселке ученых дачу, – голос Фомы звучал почти равнодушно. – Большой такой был дом, Сережа. Мы туда приезжали всей семьей, жили подолгу. Я до седьмого класса даже учился в тамошней школе. Потом отца перевели в Москву, и мы переехали. Но все летние каникулы я проводил по-прежнему там, у деда. Ирма тоже, сестра. Потом, когда она в институт поступила театральный, она уже приезжала реже. А я по-прежнему часто – школяр ведь был. Ребят там было в городе полно знакомых. Только они почти все были старше меня. Они не ко мне, к сестре ходили. Родители их там работали в городке и на полигоне. У одного отец пожарной частью руководил, второй был сыном парторга. Еще у одного мать торговый отдел в исполкоме возглавляла. В общем, местные золотые тихогородские мальчики… И девчонка там была – дочь главного инженера. У нее был старший брат. А у меня была старшая сестра…

Мещерский мало что уразумел. Приятели из местных, какая-то девица, ее брат… У кого в детстве не имелось дачных привязанностей и дружб? Где они теперь, эти дружбы и привязанности? У Мещерского, например, из всего детства только и остался один-единственный друг – Вадим Кравченко.

Он почувствовал, как соскучился по нему. С Кравченко все было совсем не так, как с Фомой. Этот дискомфорт, эти пьяные загулы, непонятные истерики, эта сосущая сердце тревога.

– Да скатаем мы в этот твой городок, – повторил Мещерский бодро. – Сделаем все, что требует от нас контракт, наведем мосты, наладим связи, организуем, как ты говорил, базу для приема туристов по полной программе. И ничего дурного там с нами не случится.

Однако вместе ехать в Тихий Городок им с Фомой не пришлось. По прилете в Москву у Мещерского нашлись срочные дела: из-за болезни второго компаньона все московское – контракты и обязательства – тоже было пущено на самотек. Пришлось срочно выправлять ситуацию. И все это заняло у Мещерского без малого неделю. Фома поначалу помогал ему, чем мог. А затем уехал в Тихий Городок один. Они условились, что Мещерский приедет туда поездом в конце недели – в четверг или в пятницу, как только отпустят дела.

На время он и думать забыл обо всем об этом. Москва плавилась от августовской жары. Термометр в тени показывал плюс тридцать. Отупев и обалдев от зноя, от телефонных звонков, от переговоров, от всего этого офисного бардака (каждое лето такой аврал, каждое лето!), в конце недели Мещерский уже воспринимал поездку в городок на водохранилище как подарок судьбы.

«Тишь, гладь, провинция, лодочки у берега, пляж песчаный, заливные луга», – думал он, покупая на Ярославском вокзале билет на экспресс. Тихий Городок был маленькой станцией. Утренний московский экспресс стоял там всего три минуты. А прибывал туда в самое неудобное для дел время – в половине четвертого дня.

Собрался он быстро. А потом – такси, вокзал, поезд, бизнес-купе, томик стихов (Мещерский таким образом настраивался на сентиментальный провинциальный лад), вагон-ресторан. Потом остановка, строгая проводница-валькирия в почти генеральской по красоте и пышности железнодорожной форме, перрон.

Приземистое здание вокзала смотрело на Мещерского подслеповатыми окнами. На фасаде виднелись часы, а вверху надпись, выложенная белым кирпичом: «Тихий Городок».

Добро пожаловать!

Фома на перроне его не встречал. Мещерский поправил на плече увесистую дорожную сумку и зашагал к вокзальной площади. Такси нашло его само. Сливового цвета «Святогор», залатанный на крыльях и на бампере, подкатил к нему задним ходом.

– Куда везти, далече?

Мещерский на мгновение задумался. Собственно, с Фомой они договорились, что встретятся в гостинице. Но вот вопрос – в какой? Но ведь он говорил, что там у их семьи, точнее, у его деда была дача…

– Слушайте, вы дачу академика Черкасса знаете? – спросил он шофера.

– Нет, что-то про такую не слышал. Так куда ехать-то?

– В город. Гостиница у вас, надеюсь, есть какая-нибудь?

– Две гостиницы у нас. Одна заводская на Пролетарской. И одна в центре на площади, новая, частная.

– Давайте-ка в новую. – Мещерский забросил на сиденье сумку.

У него снова испортилось настроение. Ну Фома! Не встретил, а ведь и поезд был ему известен, и час прибытия. И про дачу деда какое-то вранье сплошное. В маленьких городах именитых горожан-академиков знает каждый. А тут… «Может, и с убийством все выдумки, бред, – подумал Мещерский. – Он же почти на грани белой горячки был там, в Париже».

По сторонам он не глядел. А что глядеть? После Парижа-то? Везде все одинаково – леса, поля, поля, поля, овраги, пустыри, буераки, хилые деревеньки.

Дорога, петляя, взобралась на холм, в глаза ударил свет. Мещерский оторвался от своих невеселых мыслей и замер.

Внизу, насколько хватало взору, была вода и вода. Колокшенское водохранилище было очень похоже на море. Водную гладь рассекал быстроходный катер – такие можно увидеть где-нибудь в Майами или на Багамах. След от катера – точь-в-точь разрез: словно синий шелк вспороли ножом.

На высоком берегу белели стены монастыря. Горели жаром купола – позолота была свежей, не смытой дождями. Высокая колокольня фисташкового цвета тянулась под самые облака.

С колокольни сверзлась черная птица, галка или ворона, и медленно полетела над водой. Катер скрылся из виду.

Тихий Городок… Большая вода… Колокша…

«Это как будто тебя позвали. Откуда-то. Издалека». Позвали отсюда? Вот отсюда? Мещерский вздохнул. Эх, Фома! И на что же похож был тот странный зов? На звук трубы? На свист ветра, гремящего железом стареньких тихогородских крыш? Или, может быть, на крик, оборвавшийся так внезапно и страшно?

Черт возьми, при чем тут вообще крик? Никто не кричит. Никто никого не зовет. И вообще… Пить, пить надо, друг Фома, меньше – и в Париже, и в Брюсселе под Писающим Мальчиком, и здесь, в этой тишайшей провинциальной дыре.

Так искренне думал Мещерский. Но сердце… Откуда-то взялся – не пойми-разбери – и лег на сердце камень. И тяжесть его все возрастала по мере того, как… Мещерский полез в карман за сигаретами. «Зря я сюда приехал», – он не подумал так, он словно услышал это со стороны. Как будто кто-то шепнул это на ухо: зря, зря ты сюда приехал, берегиссссь!

Сигарет не оказалось. Видимо, он забыл их в поезде.

– Вот и на месте, сто пятьдесят тугриков с вас, – объявил водитель.

Машина остановилась на центральной площади города. Особнячки и домишки. Особо выделялось здание в стиле провинциальной дворянской усадьбы с пузатыми колоннами, широкой лестницей и гипсовыми львами. Стены были желтого цвета, колонны и львы белые. На дворянском фасаде странно и нелепо выделялись пластиковые окна самого современного офисного вида. Возле здания было много машин.

– Это что у вас здесь? – поинтересовался Мещерский, расплачиваясь.

– Это у нас мэрия. А когда-то, я от тестя слышал, называлось благородным собранием, балы тут господа давали. Потом исполком тут сидел с райкомом вместе, львов тогда ликвидировали. А как стало все при Ельцине мэрией называться, опять этих барбосов гривастых вернули. Красуются вот. А вам вон туда. Гостиница – вот она.

Гостиница – двухэтажная, явный «новодел», – с виду была ничего, сносная. Мещерский немного взбодрился. «Тихая гавань» – название было многообещающим и созвучным общему настроению Тихого Городка.

Однако прежде чем снять номер и позвонить на сотовый запропавшему куда-то компаньону, Мещерский решил купить сигарет. Небольшой продуктовый магазин лепился прямо к зданию мэрии.

Внутри было прохладно – работал кондиционер. Все тесное пространство занимал собой прилавок-витрина. Мещерскому – единственному покупателю – призывно улыбалась из-за прилавка продавщица. На фоне стеллажа с бутылками водки, коньяка и вин разных марок она смотрелась весьма импозантно.

– Сигареты, пожалуйста, – Мещерский осмотрел витрину. – «Мальборо» или чего-нибудь такое найдется?

– Отчего ж не найтись? – Продавщица улыбнулась. Была она ненамного старше Мещерского, но шире его почти в два раза. Рано располневшее, рыхлое дебелое тело, затянутое в голубенький форменный халатик, трещащий, кажется, по всем швам под напором увесистой груди и тяжелых бедер. Припухшее лицо ее было густо накрашено, глаза жирно подведены черным карандашом. Волосы желто-соломенного цвета зачесаны вверх и подобраны заколкой на затылке. Они успели уже отрасти и у корней были темными, отчего пышная прическа казалась какой-то пегой, неаккуратной копной.

– Приехали откуда-то? – спросила она.

– Из Москвы. Товарищ вот должен был встретить на станции, да что-то не встретил, – Мещерский положил на лоток рядом с кассой деньги за сигареты. – Он сюда к вам на пару дней раньше приехал.

– У нас тут летом много кто приезжает. А зимой все – амба, мертвый сезон, – усмехнулась продавщица. – Ишь ты, с Москвы самой. Сигареты-то вон дорогие курите. Это хорошо, сразу видно – столица. Наши-то все подешевле норовят. На спичках и тех экономят.

– Дайте мне еще что-нибудь… Бутылку пива и воду какую-нибудь минеральную. Мой товарищ, он в прошлом жил тут у вас в городе, и родные его тоже. У его деда в здешних местах дача была, он был известный ученый.

Продавщица с бутылками в руках слишком резко для своей комплекции обернулась от винных полок. Уставилась на Мещерского.

– Черкасс его фамилия. Я хотел дачу их разыскать, думал, товарищ мой там… завис. – Мещерский едва по привычке не ляпнул про Фому «запил».

Продавщица стукнула бутылками о прилавок. Она смотрела на Мещерского теперь как-то иначе.

– Дачу Черкассов вы напрасно ищете, не найдете теперь здесь такой. А товарищ ваш, – продавщица вышла из-за прилавка и остановилась на пороге магазина перед широко распахнутой дверью, – вон он. Надо же, вернулся сюда… Через столько-то лет. Я-то в момент его узнала. А он… Мимо проехал на машине, сделал вид, что не знает, не помнит, кто такая была и есть Наташка Куприянова.

На стоянке возле мэрии тем временем остановилась машина – покрытый дорожной пылью джип. Это не была машина Фомы, ее Мещерский знал как облупленную. Однако продавщица Куприянова не ошиблась. Мещерский увидел выходящего из джипа Фому. С ним был какой-то невысокий широкоплечий блондин в джинсах и в щегольской белой ветровке с золотым лейблом на спине в виде орла и какой-то надписью на английском.

Мещерский, расплатившись, забрал покупки и заспешил к товарищу. Продавщица Наталья так и осталась на пороге – наблюдать их встречу. Фома и его спутник молча ждали, когда он подойдет. И в это самое время из дверей мэрии стремительно вышел высокий мужчина в черных брюках, белой рубашке, при галстуке. Пиджак он держал под мышкой. Он был в черных модных очках и вид имел вполне ухоженный, столичный, а не провинциальный. Он спускался по ступенькам к стоявшей на стоянке черной «Вольво», но, завидев Фому и его спутника, замедлил шаг. Возникла какая-то странная неловкая пауза – Мещерский это видел, подходя к ним. Потом незнакомец протянул Фоме руку для рукопожатия. Что-то коротко спросил. Фома ответил.

– А это вот мой друг и компаньон по бизнесу – Сергей Мещерский, – донеслось до Мещерского.

– Добрый день, Фома, я звонил тебе и с поезда, и со станции, – деликатный Мещерский не знал, как себя вести – не устраивать же приятелю взбучку прилюдно. А так мечталось! Он ощутил явственное амбре – от Фомы пахло пивом. А вот спутник, с которым он приехал на джипе, был абсолютно трезв. Внешне он особенно ничем не выделялся – белобрысый, лицо какое-то белесое, глаза с прищуром. Лицо было худым и невзрачным, а вот фигура крепкой, с хорошо развитой мускулатурой. В руках его Мещерский заметил белую ковбойскую шляпу. Он теребил ее в руках – словно и желая, и не решаясь надеть.

– Это Сергей, а вот это… это мои знакомые. Мои старые знакомые, – словно и не слыша Мещерского, продолжил Фома. – Это вот Иван.

– Самолетов, – коротко бросил парень с ковбойской шляпой.

– А я – Шубин Всеволод Васильевич, здешний мэр, – вежливо и сухо отрекомендовался тот, который вышел из мэрии в темных очках. Очки, кстати, он так и не снял. – Фома, что же ты не сразу ко мне, как приехал? – он обернулся к Фоме. – Мне Иван вон вчера сразу позвонил. Сказал – ты в городе. Приехал вот, столько лет прошло. Вечность целую не виделись. Я думал, ты сразу ко мне зайдешь. Секретаршу предупредил.

– У тебя теперь секретарша? – усмехнулся Фома.

– А как же? Мэр – положение обязывает, как говорится. Иван мне сказал – ты давно и успешно в туристическом бизнесе. Собираешься тут у нас с компаньоном активно разворачиваться, французов к нам возить. У нас тут есть что иностранцам показать, продемонстрировать. На туризм, особенно в летний сезон, наш город возлагает большие надежды. И у нас много уже сделано, много чего организовано – ярмарки, фестивали под открытым небом. Потом наши достопримечательности – монастыри Ивановский и Михайло-Архангельский, церковь. Ну да что я тебе, Фома, рассказываю, ты сам все прекрасно знаешь. Помнишь, наверное.

– Я все помню, – сказал Фома.

Тут снова возникла крохотная неловкая пауза. Потом мэр Шубин кашлянул.

– Со своей стороны я всегда готов. Способствовать в полной мере всем вашим инициативам, при условии, если это будет выгодно городу.

– Мне кажется, перспектива откроется интересная, – Мещерский почувствовал, что ему надо вмешаться. Пора вмешаться. Ах, как эта встреча возле мэрии не походила на свидание старых друзей детства! Да и были ли они друзьями? Он прикинул – оба, и мэр, и этот самый столь мало разговорчивый Иван Самолетов, были лет на пять старше Фомы. Сейчас это было уже не важно, но в детстве и в юности это было бы огромным препятствием для дружбы. – Нам надо посмотреть городскую инфраструктуру, достопримечательности, базу подготовить, так сказать, понимаете? Иностранцы – люди капризные, и превыше всего даже в экологическом туризме, которым сейчас плотно занимается наша фирма, они ценят комфорт. Мы планируем сразу несколько способов их доставки сюда – теплоходом во время речного круиза и также на туристических автобусах. Мы будем заезжать и в другие соседние с вашим города – в Палех, например, в Галич, в Кологрив, в Юрьевец, ну и вообще в глубинку, так сказать, где есть что-то интересное.

– Все самое интересное у нас. Поверьте, Сергей. – Мэр Шубин дружески и весьма развязно похлопал Мещерского по плечу. – Да вы и сами все увидите, своими глазами. У нас тут мало что изменилось…

– Что, совсем ничего не изменилось? – бросил Фома.

– Нет, отчего же, – Шубин снова помолчал. – Отчего же… Кое-что тут у нас совсем теперь по-другому. Я и сам сначала ко всему новому привыкал. Я ведь в последние годы жил в областном центре, кстати, тоже бизнесом занимался. Строительным. Ну а потом вся эта кампания с выборами грянула. Сначала избрался в законодательное собрание, поработал депутатом, ну а потом предложили баллотироваться на должность здешнего мэра. Пришлось нам с женой Юлей переезжать. Теперь вот второй год живем здесь. А перемены… их немного, но все же пришлось привыкать. Вот что, кстати, чтобы сразу ввести тебя и твоего товарища в курс здешних дел, я попрошу жену поездить тут с вами завтра, все показать. Она у меня толковая, считай, что это мой личный компаньон, мы в бизнесе с Юлей дела вместе вели, она мне очень помогала советом и вообще… Так что и в делах туристических, думаю, что-нибудь интересное подскажет – взаимовыгодное и для вас, и для города, для его развития в туристическом плане.

– Спасибо, но мы… – Мещерский не успел ничего сказать.

Все дальнейшее случилось почти одновременно.

Шубин достал мобильный и начал набирать номер жены. И в этот момент возле мэрии остановилась еще одна машина. Из нее толстым мячиком выскочил мужичок в сером костюме – деловитый и оживленный.

– Всеволод Васильевич, еле вас застал! Вера Захаровна, секретарша ваша, сказала – уехали вы к энергетикам. А у нас завтра в десять аудит, тут вот срочно подпись ваша нужна! – Он быстро и ловко подсунул Шубину какие-то документы. Ручка у него была уже наготове.

Мещерский и Фома молча ждали. Шубин внимательно просмотрел первый лист, перевернул. Внезапно лицо его покраснело. Он сдернул темные очки. Тут впервые Мещерский увидел его лицо как бы все полностью, целиком. Лицо это было энергичным и волевым. Но глаза, увы, все портили – они сильно косили.

– Ты что это мне подсовываешь, Горобченко? – В голосе его, всего минуту назад таком вежливом, сквозило бешенство. – Снова это? Это? Это?! – Он буквально ткнул в нос серокостюмному мужичку всего его бумаги. – Я же сказал, что все надо пересчитать и переделать. А ты и пальцем не пошевелил! Да эти документы не в аудит подписывать надо, их в прокуратуру надо сдать – дело возбуждать! Привыкли тут при прошлом руководстве!

– Да это же все еще когда согласовано, Всеволод Васильич. И Юрий Петрович ничего против не имеет, вот визу свою поставил.

– Визу? – Шубин бешено перевернул еще несколько листков. – Ах, он визу свою, а теперь и мне, значит, подсовываете. – С перекошенным лицом он внезапно рванул документы наискось. – Вот вам моя виза, вот вам аудит, вот вам выделение городских участков под строительство! – Он швырнул обрывки под ноги испуганному разозленному просителю. – Привыкли красть!

– Ну, знаешь, Всеволод Васильич! – злым фальцетом выкрикнул серокостюмный. – Что ты себе такое, в конце концов, с людьми позволяешь?!

– В следующий раз подсунете что-то подобное – пеняй на себя. В прокуратуре сразу будем разбираться у прокурора Костоглазова. А Петровичу, крыше своей, передай, я – Шубин, мэр здешний, воровать у города так нагло и беспардонно ему больше не дам. Выброшу вон из города в двадцать четыре часа. И больше он у меня сюда не вернется.

– Круто вы как, – только и смог сказать Мещерский. (Серокостюмный, сдавленно матюгаясь, заполз на заднее сиденье своей машины и был таков.)

– Круто? А как с ними, с ворами-то, еще? Совсем обнаглели. При прошлом мэре тут такой бардак творился. Бардак и коррупция сплошная. – Шубин тяжело, шумно дышал. Порыв гнева постепенно стихал. Но чтобы окончательно взять себя в руки и продолжать беседу с гостями города как ни в чем не бывало, ему, видимо, приходилось прикладывать почти титанические усилия. – Воровство повальное. Я с ворами и взяточниками дипломатом-соглашателем не был никогда и не буду. Петр Первый вон палку с собой постоянно носил. И чуть что – учил подлецов. Показывал, где раки зимуют. Зато и Россию с колен поднял, историю перелицевал. Я, конечно, не Петр, но здесь, в городе, я за все отвечаю – в том числе и за бюджет, и за честность тех, кто на этом бюджете сидит, задницу протирает. Отвечаю перед областью и перед Москвой, перед партийной фракцией своей, которая меня на это пост выдвинула и поддержала. Перед избирателями своими, наконец.

– И перед богом, – тихо, тускло сказал Иван Самолетов, до этого безгласный, вроде как ко всему полностью безучастный.

– Что ни говорите, а как вас, Всеволод Васильич, мэром выбрали – больше стало порядка. На-а-а-много больше.

Они все обернулись. Громкий женский голос звучал слегка насмешливо, но в общем-то одобрительно, нет, скорее даже почти снисходительно, покровительственно. Продавщица Наталья, та самая, что продала Мещерскому сигареты и пиво, по-прежнему стояла на своем наблюдательном посту на пороге магазина. То, что она вот так фамильярно разговаривает с городской властью в лице Шубина и вмешивается в ситуацию запросто, поразило Мещерского.

– А, Наташа, – Шубин кивнул. – Здравствуй. Ну, как там у тебя с квартирой?

– Да ничего. Живу – обживаюсь. Дом новый. Сортир теплый, не то что раньше, на дворе возле курятника.

– Значит, довольна жизнью?

– А чего ж мне не быть довольной? Вашими щедротами, – продавщица смотрела на Шубина с прищуром. – Вон знакомый ваш меня словно и не узнает. – Она перевела свой взгляд на Фому. – Ну, здравствуй, что ли. А ты здорово изменился. Ох, как сильно ты изменился. Тогда-то все сопляк сопляком был. А теперь – мужик.

– Ты тоже изменилась, – ответил Фома. – Я рад тебя видеть, Наташа.

– Врешь, – продавщица засмеялась, заколыхалась всем своим круглым, рыхлым, но, в общем-то, все еще весьма и весьма соблазнительным для мужского глаза телом. – Все-то ты врешь, пропащий, что рад. Какая радость, в чем она? Была да сплыла радость-то наша… Хочешь, совет дам тебе по старой дружбе: кого еще встретишь тут у нас невзначай – не отворачивайся, не надо. Все равно не поможет.

Глава 5

Паутина

Нет, совсем это было не похоже на теплую встречу после долгой разлуки. Ни слез умиления, ни объятий, ни медных труб, играющих приветственный марш. Вежливые голоса, пытающиеся звучать оживленно и не слишком наигранно, не чересчур фальшиво. А в глазах – Мещерский наблюдал это со все возрастающей тревогой – холодная настороженность, стерегущая каждую фразу, каждый жест.

Шубин, сославшись на неотложные дела, сел в машину и уехал. Продавщица Наталья вернулась в свой магазин. Лишь один Иван Самолетов проводил их до гостиницы. По тому, как он вошел в «Тихую гавань», как небрежно бросил дежурившему за стойкой администратору: «Салют. Все путем? Значит, так: это мои гости, два отдельных номера на втором этаже с видом на монастырь», было ясно, что авторитет его среди персонала непререкаем.

Впрочем, он тоже покинул их почти сразу. Мещерский, заполняя у стойки ресепшен гостиничный бланк, увидел в окно, как Самолетов дошел до двухэтажного и очень нарядного, украшенного цветами в ящиках особняка на углу площади, на котором была вывеска – «СПА Кассиопея». Он позвонил в дверь и терпеливо ждал, пока ему откроют. И ему открыли, но не впустили внутрь. В дверях показалась девушка-конфетка с копной платиновых кудряшек. У нее был великолепный ровный загар, стройные ноги, идеальная фигурка и прелестное кукольное личико с задорно вздернутым носом и пухлыми губками. Девушка так вся и лучилась красотой, молодостью и энергией, и видно было, что на неразговорчивого и чрезвычайно сдержанного Ивана Самолетова она производит сильное впечатление.

Они коротко о чем-то поговорили. Потом дверь захлопнулась перед самым носом Самолетова, и он медленно вернулся к своему джипу.

– Девушка первый сорт, – отметил Мещерский. – И кажется, с характером. Фома, ты и ее знаешь?

Фома, стоявший у окна, покачал головой – нет, кажется, нет. Имя девушки было Кира, звали ее в городе Кира-Канарейка. Она родилась и выросла в Тихом Городке. Но он ее не помнил. Для его памяти она была слишком молода.

Потом они обедали в одиночестве в баре при гостинице. Отделанный деревом интерьер, белые крахмальные скатерти на столах, охотничьи трофеи в дубовых медальонах на бревенчатых стенах: голова лося, кабана, чучело росомахи – ресторанчик был декорирован в лубочном охотничьем стиле.

– Ты где сначала-то остановился, Фома? – спросил Мещерский. – Я думал, ты в доме деда остановишься. Ты мне даже адреса второпях не оставил, я спросил у таксиста, который меня вез, но он про дачу академика Черкасса что-то ничего не слыхал.

– Я переночевал в другой гостинице, той, что на окраине, в Заводском, – ответил Фома. – Не хотел, чтобы сразу стало известно, что я здесь. Это ведь Ванькина гостиница. Тут полгорода Самолетову принадлежит – магазины, торговый центр, кинотеатр. И наша дача теперь его. Точнее, там нашего дома-то уже нет, он свой построил на его месте, на участке. Мы с ним как раз ездили сегодня смотреть. Он меня сам повез. После смерти деда – отца тогда уже тоже не было в живых – моя мать продала и участок, и дом. А Самолетов несколько лет назад этот участок купил.

Он отодвинул пустой бокал. Чудно было как-то – на столе перед ними в кувшине стояло местное бочковое пиво. А Фома по бокалам его не разливал.

Мещерский хотел было спросить про Шубина, про развязную продавщицу – его заинтриговали ее слова, – вообще про всех про них, про их прежние отношения, но, глянув на Фому, решил не лезть с расспросами в лоб.

– Когда мы с Ванькой приехали туда, на наш бывший участок, и я увидел, что нашего дома нет, так отчетливо мне вдруг он представился. – Фома смотрел в окно. – И вообще, все так живо. Как сидим мы все за столом на веранде, пьем чай. У деда гости из Москвы. Шум, споры, все такие молодые еще, живые. И вдруг за забором треск мотоцикла. Дед – сестре: «Ирма, твой очередной поклонник, часы по нему можно проверять». Это Илюха Костоглазов приезжал, у своего отца-пожарника мотоцикл тайком брал с коляской, чтобы сестру прокатить до пристани и обратно. Он теперь тоже здесь в городе, мне Самолетов сказал. Прокурор здешний… А потом еще вспомнилось – это я еще совсем мелкий был – на кухне шофер деда и домработница включили приемник: «Голос Америки» ловят. Это после взрыва в Чернобыле, никто ведь ни хрена тогда не знал. Так что все одно большое ухо. И мы тут же – я, Ирма и Ванька Самолетов. Он тоже к ней заглядывал, нравилась она ему. Сестра всем нравилась. Приемник трещит, глушилки, Чернобыль, потом про какого-то Буковского начали бубнить, и вдруг охранник деда, кагэбэшник, влетает на кухню как ошпаренный: кто позволил, кто разрешил, мать вашу перемать, американская пропаганда, да еще при детях, внуках советского академика, так вас и разэтак! Крик, скандал, а нам весело, мы бесимся, на голове ходим, колбасимся… Сережа, я ведь тогда считал этот город своим, родиной своей считал. И любил, так любил. Что же это она, родина, так со мной и с моей сестрой… Вот ты приехал сюда, ты чужой, совсем здесь чужой – смотри же, смотри, какая она есть… эта моя родина.

Мещерский опустил глаза. Лицо Фомы… какое оно у него сейчас… Зачем же он приехал, раз так ненавидит все это? Кто позвал его сюда и зачем? Для каких непоправимых дел, для каких бед?

Предчувствие неминуемой близкой катастрофы сжало сердце. Мещерский почувствовал, что здесь, в этом ресторане сонной провинциальной гостиницы, над этой ухой с расстегаем и жарким по-купечески, ему нечем дышать. Он поднялся из-за стола.

Окна ресторана, выходящие на площадь, обрамленные бархатными красными шторами, чисто вымытые, но словно подернутые паутиной.

Он ринулся прочь, на воздух – от Фомы ли, от этого жаркого по-купечески, от удивленных взглядов официантов, от изъеденных молью охотничьих чучел, от всей этой паутины – невидимой, но такой плотной, липкой, такой душной.

Но на улице легче не стало. Перед ним расстилалась площадь, а за нею улицы и переулки, весь город. Дома – приземистые, вросшие в землю каменными подвалами, деревянные фасады с резными наличниками, бревна, потемневшие от бесчисленных дождей и снегов, пузатые колонны и белые гипсовые львы бывшего благородного собрания – исполкома – мэрии, вышка пожарной части, стены древних монастырей, разоренных и отстроенных заново. Купола, купола – с новенькими, покрытыми сусальным золотом крестами и голые, без крестов, а еще корявые, гнутые ветрами, изуродованные стужей старые ветлы на берегу – прибежище вороньих косматых гнезд; покосившиеся полусгнившие заводские бараки со сломанными загаженными палисадниками; кирпичные девятиэтажки, торчащие из городского, иссеченного шрамами времени тела, точно каменные зубья-утесы. Заросшие лопухами кривые тупики и проулки, глухие высокие заборы, скрывающие новострой последних лет – кирпичный монолит с медными крышами, саунами и подземными гаражами, кинотеатр с огромным плакатом «Девятой роты» по фасаду, салон красоты «Кассиопея» с его цветущими геранями на окнах, так похожими в обманчивом закатном свете на аляповатые мазки то ли алой краски, то ли запекшейся крови. Все это были словно декорации к какому-то фильму со странным, не совсем еще пока понятным началом и ужасным – УЖАСНЫМ, в этом уже у ошеломленного, растерянного, испуганного Сергея Мещерского не было никакого сомнения – концом. И на всем этом, словно дымка, лежала липкая плотная завеса – невидимая паутина.

Паутина… Здесь, в этом онемевшем заторможенном тихогородском царстве, все было ею опутано, подернуто, оплетено. И только, может быть, там, на берегу у Большой воды, на воле…

Но туда было не добраться, не вырваться. Того, кто хотел, кто попытался бы вырваться из паутины, стерегли и поджидали. Дрогнувшая кружевная занавеска в окне с резными наличниками напротив. Тень за углом. Пятно на потрескавшемся городском асфальте. Шум в ушах. Звон треснувшего колокола на фисташковой свече-колокольне. Вой собаки – где-то там, за домами, далеко и одновременно близко, почти совсем рядом…

«Поднимусь в номер, возьму вещи и вернусь на станцию, – подумал Мещерский, ощущая внутри – в сердце, в руках, в ослабших коленях – необъяснимую, неизведанную доселе панику-предчувствие. – И увезу Фому. Контракт с французами – черт с ним, заплатим неустойку. А если Фома не захочет, упрется, то…»

– Тебя что, тошнит, что ли? – услышал он за спиной голос Фомы. – Коньяку хочешь? У меня с собой фляга. Я там расплатился.

– Фома, я… – Мещерский обернулся. «Сейчас я скажу, что уезжаю и что ему тоже лучше уехать отсюда. Для всех лучше, для всех».

– Слушай, я хочу, чтобы мы с тобой пошли… туда. Ну, туда, на то место. Это недалеко отсюда. Я хотел пойти сразу, как только приехал, один. Но я не смог.

– Пойдем прямо сейчас? – Мещерский не спрашивал, куда его зовет Фома, он знал. Что это за место, подсказывали все эти обветшалые декорации, окружавшие их со всех сторон, эта паутина, в которой они уже почти окончательно запутались, едва миновав невидимую границу, сами того не заметив. Станция, перрон, «добро пожаловать!», такси, дорога, петляющая в холмах, заметающая свои собственные следы… Где, где пролегала эта граница, эта роковая черта, переступив которую уже нельзя было вернуться в настоящее, а только в прошлое, сулящее боль, страх, смерть?

«Я же хотел идти за вещами в номер? Так почему же?.. Как же так…» – гадал Мещерский, покорно плетясь за Фомой через пустынную площадь. Закатное солнце клонилось к западу, со стороны водохранилища ползла белесая мгла. К вечеру она должна была накрыть город.

Глава 6

Место убийства

Горбатая улица (Мещерский запомнил ее название – улица Первопроходцев), застроенная старыми, еще купеческими домами (каменный низ, деревянный верх), уводила от площади круто вверх. С виду дома были тихи, как и все в городке, но не необитаемы. Мещерский, проходя мимо окон, чувствовал затылком пристальные любопытные взгляды – они с Фомой вызывали у местных недоумение: кто такие? Зачем пожаловали? Возможно, Фому кто-то из местных, прячущихся за шторами и ставнями, узнал, однако не спешил об этом извещать.

Но, в общем, улица была как улица – старая русская архитектура, нуждающаяся в срочной реставрации, нехитрый провинциальный быт.

«Не уезжай, голубчик мой, не покидай поля родные…» – донеслось из открытой форточки. Где-то в доме был включен радиоприемник, и Вадим Козин, забытый на столичных радиостанциях, здесь еще был востребован слушателями. «Голубчик» Сергея как-то сразу подбодрил. Он покосился на Фому, но тот словно и не слышал музыки.

За улицей Первопроходцев, как понял Мещерский, располагался городской парк. Четыре каменных столба поддерживали что-то вроде гипсового портика, обозначавшего вход. Мещерского поразило крайнее запустение этого места. В глубь парка в разных направлениях вели асфальтовые дорожки – разбитые, растрескавшиеся, поросшие травой. Вместо клумб были какие-то пустыри, поросшие бурьяном. Зелень росла вкривь и вкось, заполоняя все вокруг, насколько хватало глаз, – кусты бузины, заросли орешника, сирени. Непролазная душная чаща, окружавшая старые вековые деревья – липы, березы, дубы. Парковый ландшафт терялся в этом анархическом буйстве кустарников. Вдоль растрескавшихся дорожек еще виднелись ржавые столбы фонарей, но в них давно не было ни стекол, ни лампочек.

Панорама заброшенного парка совсем не вязалась с пряничным видом монастырей и церквей Тихого Городка, этих его главных туристических фишек. Казалось, это место – значительный кусок городской территории – сознательно забросили, стараясь не тревожить. Гуляющих в парке в этот вечерний час было совсем немного. Мещерскому и его спутнику попался навстречу только какой-то бомж, ищущий в высокой пожухлой траве пустые бутылки.

Неожиданно картина изменилась – Фома вывел Мещерского на высокий обрывистый берег водохранилища. Вниз вела полусгнившая деревянная лестница. На берегу у самой воды были заметны остатки дощатого настила. Кое-где видны были фрагменты ограды, украшенной резьбой. Тут и там в песке валялись деревянные столбы с обрывками проводов.

– Тут была танцплощадка, – сказал Фома. – Каждые выходные была городская дискотека. «Ласковый май» тогда все крутили, «Комбинацию», но танцевать норовили только под «нанайцев» и под Тото Кутуньо.

Они стояли на берегу и смотрели вниз – на эти остатки остатков пятнадцатилетнего прошлого. Спуститься вниз по обветшалым ступенькам вряд ли сейчас было возможно.

– Фонарики в воде отражались, тут свою иллюминацию – светомузыку – делали. Сколько же тут всегда народа толклось! А какие были иногда драки… – Фома мечтательно закрыл глаза. – Я-то пацан был, академический внучок-тихоня, так что только смотрел, криком подбадривал. А старшие давали жару. Особенно Сева Шубин, как из армии вернулся, из ВДВ. Сдержать себя никогда не мог, взрывался как порох и сразу – в рыло.

– Там, на площади, эта продавщица так с ним разговаривала, как будто они… ну не знаю, – Мещерский подыскивал подходящее слово.

– Шубин и она учились в одном классе. В десятом у них вдруг такая любовь пошла, что ты, что ты. Она его и в армию провожала. – Фома смотрел вниз. – Ждала честно. Потом он вернулся из армии и… Не знаю, не помню. У меня тот год только с одним связан. С тем, что вот здесь случилось в этом парке после танцев. А Шубин с Наташкой Куприяновой расстались. Да и какая она жена мэра была бы?

– Значит, твоя сестра тоже приходила сюда на танцы? – осторожно спросил Мещерский.

Фома отвернулся и быстро зашагал прочь, Мещерский последовал за ним. Дорожка, более похожая на неторную тропу, уводила их все дальше и дальше от танцплощадки, от берега в глубь парка.

– Я в тот вечер сюда не пришел, не до танцев мне тогда было, – тихо сказал Фома. – Ирма ушла рано – это потом много свидетелей подтвердило из знакомых ребят. Она шла здесь, этой дорогой. Тут через парк напрямик всего десять минут ходьбы до нашей дачи было. Мы всегда тут бегали прямиком через парк. Тут раньше такой чащи не было, обычный был городской парк. А вон там были аттракционы.

Справа в зарослях кустов виднелись еще какие-то ржавые развалины. Скособоченная крыша из линялого пластика – явно в прошлом какой-то павильон, может быть, комната смеха или тир, а теперь ни стен, ни дверей, только бетонные столбы и этот навес, вот-вот готовый упасть и накрыть, похоронить под собой все. Дальше еще какой-то остов – ржавые болванки в бурьяне, остатки каких-то механизмов и поваленная набок кабинка с частью крепежных тросов какого-то аттракциона – сквозь кабинку давно уже проросло молодое деревцо.

А дальше на фоне стремительно темнеющего багряно-закатного неба Мещерский увидел ржавый железный круг – остов карусели. Деревянные сиденья, на которых когда-то сидела и кружилась, вертелась детвора, давно уже были растащены. На фоне пурпурного неба качались и скрипели лишь ржавые цепи-тросы, свисающие с изъ– еденного коростой времени железного круга-основы.

В полной тишине, висящей над парком, скрип этот царапал по нервам. Мещерский оглянулся – они были совершенно одни среди темных деревьев и зарослей.

– В тот вечер Ирма прошла здесь и направилась вон туда, – Фома махнул рукой куда-то в глубь парка.

Они медленно обогнули карусель. Мещерский смотрел на железный круг, задрав голову. Словно средневековая виселица… Как странно меняются очертания предметов. Время словно стирает различия – парковый аттракцион, карусель и виселица. Что может быть между ними общего? Неужели эти ржавые цепи? И вот уже карусель не что иное, как пыточная дыба…

– Аттракционы уже закрывались, тут в тот вечер дежурил охранник Полуэктов. Он потом дал показания. Сначала дал, а потом отказался… От своих слов отказался, сволочь, – Фома произнес это так, словно у него внезапно перехватило горло. – Он видел мою сестру.

Они прошли метров сто – тропа, бывшая когда-то парковой аллеей, уводила дальше. Но Фома неожиданно остановился. Их окружала стена кустов. Внезапно с хриплым возгласом он напролом ринулся в самую их чащу.

За кустами было что-то вроде пригорка. В траве Мещерский в который уж раз увидел какие-то сгнившие доски. Тут не было таких густых зарослей, росли старые деревья. Присмотревшись, Мещерский понял, что перед ними остатки парковой беседки-избушки, из тех, которые любили возводить в семидесятых для компаний, выезжавших на природу жарить шашлыки.

– Там на дороге потом нашли ее браслет. Пластмассовый такой, все девчонки тогда носили такую бижутерию, – тихо сказал Фома. – Он его раздавил, когда схватил ее за руку. Когда поймал ее. У нее на руке вот здесь, на запястье, – он показал Мещерскому свою правую руку, – был кровоподтек. А браслет… Он его просто сорвал с нее. С аллеи он потащил ее сюда, за кусты в беседку. И потом тут… вот тут…

Внезапно он закрыл лицо руками и опустился в траву на колени. Стояла давящая вязкая тишина. Не колыхалась ни одна ветка, ни один лист. Мещерский оглянулся по сторонам. Ему показалось… там впереди, в кустах… Нет, это просто мираж, нервы…

– Она сражалась с ним, билась насмерть – моя сестра. Она всегда была храброй, она не хотела сдаваться, подчиняться ему, не хотела умирать. Здесь вокруг беседки был насыпан гравий, щебенка – против пожара, вот он и до сих пор тут. – Фома сунул руку в траву и вытащил пригоршню запачканных землей камешков. – Тут все было голо, никакой травы… И они были здесь – моя сестра и тот, кто ее убивал. Он пытался ее изнасиловать, юбка, колготки – все на ней было изорвано в клочья. Она кричала, звала на помощь, а он затыкал ей рот, забивал туда вот эти камни, гравий пригоршнями. Забивал до самого горла. А потом ударил ножом в живот раз, еще раз, еще, еще… У нее внутри не осталось ничего целого, ни одного органа, понимаешь ты? Печень, селезенка, кишки… Он вспарывал ее ножом, как мясник, тут все кругом было в ее крови – гравий, беседка… Он бросил ее здесь. Вот здесь она лежала – на этом самом месте. Все тело – одна сплошная кровавая рана. Руки – исцарапанные, со сломанными пальцами… Он бил ее ножом в лицо… У нее было такое прекрасное нежное лицо, такие тонкие нежные руки… И ничего этого не стало – одно мертвое месиво. Кровавый фарш для крематория… «Ирму убили, твою сестру убили, – сказали они мне тогда, весь этот проклятый город. – Была у тебя сестра, а теперь ее нет».

– Откуда ты знаешь, как все здесь было на месте убийства? Так подробно? – спросил Мещерский.

Фома взглянул на него снизу вверх, он все еще так и не поднялся на ноги. Губы его кривила какая-то странная шалая улыбка.

– А ты думаешь, я не интересовался подробностями? – спросил он.

– Ты так все описываешь, словно сам был здесь, – вырвалось у Мещерского. – Точнее, я не то хотел сказать, прости…

Поправить себя он не успел. Из кустов послышалось низкое глухое рычание. Это было так неожиданно и страшно в этом пустынном сумрачном месте, что они застыли на месте.

Из зарослей вышла крупная собака – рыжая с густой шерстью, топорщившейся пыльными клоками. В ее облике было что-то столь дикое и грозное, что струсил бы и самый смелый. Она смотрела прямо на них, оскалив желтые кривые клыки, шерсть на ее загривке поднялась дыбом.

Фома вскочил на ноги. Собака дернула головой в его сторону и еще больше ощерилась. На брюхе у нее Мещерский заметил… это было так странно… на серой пыльной шкуре выделялись шрамы – то ли от заживших ожогов, то ли от еще каких-то ран.

– Знаешь, по одной индейской легенде… – прошептал Фома.

– Что-что? – Мещерский чувствовал, что ему очень, ну просто очень хочется дать деру от этой первобытной псины.

– Духи мертвых…

– Что духи мертвых?

– Духи убитых, они являются в тех местах, где было совершено убийство. Являются живым в разных обличьях. – Фома говорил уже громко, игнорируя вторящее ему в унисон гортанное яростное рычание. – Расскажи кому-нибудь об этой твари в этом городишке, и уже наутро на всех углах, во всех магазинах будут мусолить слух, что моя сестра является с того света в образе шелудивой грязной суки!

– Фома!

– Пошла прочь отсюда, тварь! – Фома нагнулся, сгреб камни из травы и швырнул их прямо в оскаленную морду.

Рычание оборвалось злобным хриплым воем. Собака шарахнулась в кусты.

Фома тяжело дышал.

– А потом они еще немного подумают и скажут, что она всегда была самой настоящей сукой, потому и после своей смерти… Что ты на меня так смотришь, Сережка? Это не я говорю, это они… Я-то знаю, какой она была – моя сестра. Ты ведь ее никогда не видел, правда? На вот, взгляни.

Он достал из нагрудного кармана своей белой рубашки маленькую фотографию и протянул ее Мещерскому. На ней была изображена девушка лет двадцати двух, блондинка с гордыми чертами лица. Во взгляде ее читался живой ум, ирония и какое-то врожденное превосходство над всем и над всеми.

Мещерский вернул фото. Сравнил девушку на снимке с Фомой – сестра и брат были мало похожи друг на друга.

– Пойдем отсюда, – сказал Фома, бережно пряча снимок.

Они повернули назад. Шли молча. Только возле ржавой карусели-виселицы Мещерский нарушил воцарившееся между ними странное молчание. Ему показалось – он догадался, вот сейчас, здесь, на месте убийства, понял причину, толкнувшую Фому приехать сюда в город через столько лет.

Ну как же, так всегда бывает и в романах, и в кино – герой, пройдя сложный жизненный путь, все эти тернии и звезды в виде парижских борделей, лондонских пабов, трансатлантических перелетов, возвращается к себе в свой маленький городок, чтобы попытаться раскрыть тайну, мешающую ему спокойно жить на этом прекрасном белом свете, – найти убийцу сестры и… отомстить, свершить свой собственный справедливый суд.

– Слушай, Фома, ты приехал сюда, чтобы разобраться во всем, чтобы провести свое собственное расследование, да? – выпалил он.

– Расследование?

– Ну да, чтобы самому найти убийцу сестры, ведь так?

Фома с силой схватил Мещерского за плечо и повернул его к себе. Его лицо снова кривилось:

– Кто ее убийца, весь город узнал сразу, еще тогда, – сказал он. – Мы все знали, кто он такой. Как его зовут.

Над их головами скрипели ржавые цепи карусели. Порыв внезапно налетевшего с большой воды ветра принес с собой короткий собачий вой – то ли рыдание, то ли угрозу.

Глава 7

Жена своего мужа

Юлию Шубину под утро разбудил колокол. Окна их квартиры на восьмом этаже смотрели прямо на Сретенскую церковь. Она встала, подошла к окну, отодвинула штору – туман, серая пленка. Как только взойдет солнце, она исчезнет.

Ее муж, Всеволод Шубин, крепко спал, уткнувшись в подушку. Юлия видела его затылок, загорелую руку, свесившуюся с кровати. На запястье – светлая полоска, след от часов. Он теперь вечно смотрит на часы, вечно куда-то торопится. Он теперь так занят – ее муж, мэр этого города.

Юлия Шубина любила своего мужа страстно и преданно. А вот насчет города особо не обольщалась. Они переехали сюда во время выборной кампании, оставив в областном центре отличный дом, выстроенный Шубиным на берегу Волги, и налаженный бизнес. Переехали в типовую трехкомнатную квартиру в новом муниципальном доме. Шубин сказал, что так надо, что его избиратели это поймут и оценят – скромность, непритязательность. Не собственный просторный особняк, а обычная «трешка». И Юлия не спорила. Это было полезно для карьеры мужа. А ради него и его карьеры она – верная умная жена – была готова на многое.

Что-то он говорил ей вчера вечером за ужином – она что-то должна сделать сегодня для него, что-то важное… Со сна мысли путались. Юлия обернулась – на тумбочке рядом с их кроватью что-то белело. Фарфоровое блюдце. Зачем оно стоит на тумбочке, его же можно ненароком столкнуть, разбить, возле кровати потом будут осколки, а она в спальне ходит босиком. Это, наверное, Всеволод вчера пил свои таблетки и принес их на блюдце сюда. Надо будет убрать… Так о чем он ее вчера просил? Он был так рассеян вчера, отвечал невпопад – видно, что-то произошло на работе, вечно какие-то неприятности. Руководить городом – это очень сложное дело и очень ответственное. И часто тебе за все хлопоты никакой благодарности, а только сплошные выволочки, доносы, кляузы. В глаза – лесть, за глаза – злость, зависть: «Новая метла», «Из молодых, да ранний», «Из грязи в князи»…

То ли еще будет, когда он, ее муж, станет губернатором. А он им непременно станет. Ему нет еще и сорока, лет через пять-шесть… а может даже, и чуть раньше. Сейчас все так быстро меняется. По крайней мере, она, его жена, сделает все от нее зависящее, чтобы губернаторский пост был достижим и реален. В этом они – одно целое, одна команда. Он ценит ее, слушает ее советы. За семь лет их брака он с ее помощью с нуля создал свой бизнес, создаст и платформу для будущего губернаторства. Здесь создаст, в этом городе, который тоже скоро благодаря их общим усилиям изменится до неузнаваемости.

Что же он просил ее сделать? Колокол все звонит, созывает прихожан. Это в такую-то рань… А он, Шубин, спит – он адски устает, вот буквально и вырубается, едва лишь коснется головой подушки. Впрочем, вчера он заснул не сразу. Лежал, ворочался, пил эти свои таблетки – депрессанты… Он давно их употребляет, не может без них обходиться. Отчего? Такой здоровый физически, крепкий, энергичный – и вечно на таблетках. Говорит – привык, жизнь, Юлечка, заставила. Жизнь…

Это блюдце – надо его убрать.

Общая жизнь у них обоих – всего семь лет. До этого оба были по молодости, по дурости он женат, она замужем. Что осталось от того времени? По крайней мере, у нее ничего. Все в нем сейчас – все в нем, вся жизнь, все надежды на счастье. Карьера губернатора – это счастье? Да, большое счастье, огромные возможности в нашей бедной, такой изменчивой, такой иррациональной стране. А там дальше кто знает… Кремль – он ведь тоже не на Луне, не на Марсе. Главное – выбрать правильную стратегию, верную тактику и не сворачивать с намеченного пути. А путь из Тихого Городка туда, наверх, может быть долгим. Но она готова. Она ко всему готова. К трудностям, к препятствиям. Лишь бы он – ее муж – не подвел, не сплоховал…

Это блюдце… кажется, вчера он пил свои таблетки не здесь, в спальне, а там, на кухне, когда говорил ей о… Ах да, вспомнила! Сегодня в одиннадцать ей надо заехать в отель за двумя бизнесменами из Москвы, прибывшими по делам городского туризма. Фамилия одного – Мещерский, второго – Черкасс. С этим вторым связана одна довольно мрачная история, случившаяся здесь, в городе, несколько лет назад. Точнее, с его сестрой, зверски убитой. Муж Всеволод ей об этом как-то однажды рассказывал. Страшная история. Они все были тогда еще так молоды. И все оказались этому невольными свидетелями: муж, его друзья детства – Иван Самолетов и здешний прокурор Илья Костоглазов. Там был еще один, Всеволод говорил и о нем. И о его сестре: «Знаешь, Юля, у нее было такое необычное имя – космическое». – «Неужели Андромеда?» – спрашивала она.

Честно говоря, расспросить ей хотелось всегда и весьма подробно об обладательнице другого – вполне рядового обычного имени. О продавщице Наталье Куприяновой. Когда они переехали сюда, в город, из областного центра, она сразу заметила, что… Секретарша Вера Захаровна рассказывала ей, что эта самая Куприянова была дважды на приеме у ее мужа – один раз по записи в день приема населения, а второй раз – уже без записи по его личному распоряжению. И она получила двухкомнатную квартиру в только что построенном муниципальном доме в Заводском районе. Якобы Шубин лично распорядился включить ее в список на переселение по программе ликвидации ветхого жилья.

Секретарша Вера Захаровна рассказывала все это ей, Юлии, с таким многозначительным видом. О нет, к ней, к секретарше, она своего мужа никогда не ревновала. Вера Захаровна – сухарь и зануда, типичнейшая старая дева из бывших идейных совпартработников. К ней ревновать Всеволода было бы просто смешно, да она к тому же и значительно старше его.

А вот эта самая продавщица Куприянова – его ровесница. Она видела ее, однажды специально зашла в этот чертов магазин на площади. Жирная корова, неряха, распустеха, брошенная мужем-алкашом. Мать двоих детей. А вот у нее, у Юлии, детей быть уже не может никогда. Ранний аборт в том прошлом браке – и все, тема закрыта навечно. Выход – суррогатная мамаша. Но разве нынешнему мэру и будущему губернатору избиратели простят суррогат? Да и наверху, в коридорах власти, это не одобрят, и церковь поморщится брезгливо – нет, такие лидеры народу не нужны.

Нет и не будет детей. Зато будет блестящая карьера. Красная ковровая дорожка – туда, наверх, наверх. Как это в старом стишке? Когда сижу я на троне… в золоченой короне, а справа и слева стоит моя рать, какая цена мне…

Дорогая цена. О, великой ценой за все будет уплачено. Она – жена и соратник – знает это наперед и готова к этому.

А по поводу Куприяновой-продавщицы муж Всеволод на ее прямой вопрос сказал ей честно и откровенно: «Знаешь, Юля, такое дело. Жил я с ней до армии, гулял. Мы ж в одном классе учились. Ну, и как-то сблизились, сошлись, в общем. Потом из армии пришел, и как-то все само собой прошло, испарилось, разбежались мы. Расстались по-хорошему, я уехал из города – это ты знаешь. А насчет квартиры – как не помочь по старой дружбе? Она попросила меня, я помог – я же мэр, моя обязанность теперь лекторату помогать».

Звучало в принципе пафосно, особенно в конце, но вполне откровенно. У них с мужем вообще не было друг от друга секретов. Точнее – почти не было…

О сеансах в комнате без окон в салоне у Кассиопеи Юлия Шубина своему мужу не рассказывала. Он бы счел все это несолидным и вредным занятием. Для своего имиджа и статуса вредным. И сто раз был бы прав. Прав! Но… отказаться, прекратить, не ходить туда, не садиться за стол, в круг, она, Юлия, не могла. По крайней мере, сейчас не могла. Точно какая-то внутренняя неведомая сила заставляла ее – еще раз, еще испытай это потрясающее ощущение после сеанса – легкости, освобождения, знания того, что, возможно, произойдет, случится.

Нет, нет, конечно же, все это была чушь, игра. Они просто играли, развлекались – как в карты, в преферанс. Здесь, в Тихом Городке, для нее – жены мэра – не нашлось особо никакой работы. Да она и не стремилась к работе, она была в команде своего мужа и вечно начеку, охраняя его интересы, исполняя его поручения, просчитывая возможные варианты, предугадывая ситуацию, подавая советы, утешая, успокаивая, снимая стресс.

Верная, преданная жена – разве это не самая трудная профессия для женщины? Для жены начинающего успешного политика? Вот и сегодня надо повезти этих двух москвичей-бизнесменов по городу, по окрестностям. Показать достопримечательности, которые могут быть интересны иностранным туристам, которых они так щедро сулят городской казне. Что ж, она все сделает. И с этим самым Черкассом, которого муж ее зовет просто Фома, будет любезна и сдержанна. И ни единым словом не обмолвится насчет той истории с убийством его сестры.

Хоть это было и давно, но в городе эта история до сих пор не забыта. О ней и сейчас витают какие-то нелепые темные слухи. Совершенно дикие допотопные суеверия. Парк, где все это когда-то случилось, так с тех пор и заброшен, горожане и носа туда не суют. Что-то там еще было в этом парке, кроме убийства… Кажется, кто-то руки на себя наложил, повесился на аттракционе, кажется, на карусели… Какой-то местный – то ли сторож, то ли охранник аттракционов. Или это был несчастный случай? Все случилось на глазах детей, гулявших в парке. С одной девчушкой, как рассказывают, даже эпилептический припадок случился от страха. Кто же об этом болтал? Ах да, в салоне у Кассиопеи косметичка трепалась. Причем с таким видом: мол, это еще что, я самого главного вам не рассказываю. Менеджер салона Кира слышала этот рассказ – у нее такое лицо вдруг сделалось, словно она привидение увидела. А вроде такая современная продвинутая девица. Кто их поймет, этих местных? Что у них в голове? Впрочем, не ей кого-то осуждать. Она сама вон спиритизмом от скуки, от любопытства балуется.

Это блюдце… Она так и не убрала его подальше от изголовья. Уж и в кровать снова легла, уже почти засыпает, а блюдце все тут как тут. Белое фарфоровое, с золотой каемкой. Почти такое же, как там, в этой их комнате без окон, освещенной свечами. Откуда это блюдце? Из какого-то старого разрозненного сервиза какой-нибудь местной фабрики? В их с Шубиным хозяйстве такой пошлой посуды не найти. Это, наверное, откуда-нибудь притащила Серафима Петровна, их домработница, которую Юлия наняла сразу же по приезде в город как приходящую прислугу.

Удивительно, но там, в ходе их сеансов, такое вот точно блюдце двигается. Оно на самом деле двигается. Или все же это проделки Кассиопеи? Во время сеансов они сначала очень внимательно следят за ней, за ее руками, но потом отвлекаются. Еще бы не отвлечься в такой ситуации! Как она, их очаровательный медиум, как-то сказала? «Нельзя угадать, кто приедет на зов. Может, и тот, кого вызывают, а может, и кто-то другой».

Другой? Что она имела в виду? Другой… А что хотел им сказать тот, кого они вызывали и спрашивали в тот самый последний раз, когда Марина Костоглазова – кто бы подумал, что у жены прокурора такие слабые нервы – едва не грохнулась в обморок? Сама она сказала, что, мол, видела что-то во сне. Что-то нехорошее, страшное. Что-то или кого-то? И Вера Захаровна тоже что-то такое до этого плела несуразное, а ведь она в молодости инструктором райкома комсомола пахала, а потом в партии состояла. И вот поди ж ты.

Они, местные, все здесь чего-то недоговаривают. Только глянут на тебя искоса, пожмут плечами. Например, о той трагедии в парке. Ничего не говорят об убийце той несчастной девицы. А ведь его вроде бы почти сразу поймали, арестовали. А вот судили или нет? Может, уже расстреляли? Да нет, тогда уже действовал мораторий на смертную казнь. Так, значит, он до сих пор сидит пожизненно?

Надо будет как-нибудь навести справки. Жене мэра, градоначальника, надо быть в курсе таких историй, будоражащих умы избирателей. Мало ли что. Вот явился же в город брат потерпевшей, что-то может снова всплыть. Конечно, у него – у этого самого Фомы Черкасса – и у его компаньона Мещерского она ничего такого узнавать не будет. Есть иные способы. Ну, естественно, не тот, каким они воспользовались, чтобы узнать судьбу прошлого губернатора. В ходе последнего сеанса тот, кого они так настойчиво бомбили вопросами, даже, кажется, не на шутку рассердился на них. Блюдце сновало по столу, как сумасшедшее. Что значила все эта темная чепуха, которую они так старательно ловили с каждым движением блюдца, с каждой буквой? «Берегитесь» – вот что она запомнила. И еще то странное непонятное слово «Л, И, Б, Х, А, Б, Е, Р». Вернувшись домой, она еще раз проверила, заглянула в немецкий словарь – недаром когда-то учила в школе язык. «Liebhaber» действительно значило «любовник».

– Юленька…

Юлия вздрогнула. Муж звал ее во сне. Она приподнялась на локте – спит. Что-то снится ему. По лицу не поймешь, он всегда спит на животе, уткнувшись. Неудобная поза – отсюда и сны. Зовет ее. Ее захлестнула волна нежности. Всегда с тобой, Севка, во всем. Каменная стена, опора во всем, и в горе, и в радости, пока смерть не разлучит, – это все я, твоя жена…

Она села, осторожно поправила сползшее с мужа одеяло. Неудобная поза, таблетки на ночь. С ними надо завязывать. Отсюда и нервы, эта его внезапная вспыльчивость, с которой он порой совершенно не может совладать. Выдержка – главное оружие государственного мужа, будущего политика. Вспыльчивость, гнев, припадки бешенства – это слабость, ущербность провинциального менталитета, что хочу, то и ворочу, вести себя прилично на людях не умею. Он этим тоже грешит и всегда грешил, все семь лет их брака. С этим тоже надо завязывать. И она ему поможет. Она, жена, а не какие-то там таблетки.

Она спустила ноги с кровати. Решено: пока он спит, блюдце отнести на кухню, а пузырек достать из кармана его пиджака и выбросить. Она протянула руку к тумбочке. И неожиданно отдернула ее, точно обожглась. Ей померещилось… конечно же, со сна… ей показалось, что блюдце едва заметно двинулось от ее руки прочь, точно увернулось, избегая прикосновения. Оно лежало на тумбочке возле ее изголовья донцем кверху.

Глава 8

Карусель

Колокола Сретенской церкви, что в самом центре Тихого Городка, на улице бывшей Мещанской, бывшей Коммунистической, а ныне снова Мещанской, звонили, созывая в это раннее утро прихожан. Чтобы никто не заблудился в тумане, не сбился с пути и нашел верную дорогу. В столь ранний час прихожане, однако, бойко прибывали – по одному, по двое, вот и целая группа подрулила на машине организованно – все сплошь молодые, в красивой форменной одежде, которую носит в Тихом Городке только обслуживающий персонал недавно построенного модернизированного кинотеатра «Синема-Люкс».

Кинотеатр, как и многое в городе, принадлежал Ивану Самолетову. Работать в нем, получая весьма неплохие по меркам города деньги, у местной молодежи считалось очень престижным, как, впрочем, и в принадлежащем Самолетову торговом центре «Все для жизни и комфорта», и в игровом клубе, и в десятке других мест. Однако, чтобы работать и получать приличные деньги, кроме прилежания и трудолюбия, надо было непременно каждое утро (в том числе и в выходные) являться спозаранку в церковь на службу. Это было требование босса – Ивана Самолетова, который и сам всегда подавал пример своим многочисленным служащим.

«Какие такие грехи Иван Николаич Самолетов замаливает? – поговаривали в городе. – Есть, значит, грехи, если он в шестом часу утра каждый день в церковь перво-наперво мчится службу стоять».

Ивану Самолетову в этом году исполнилось тридцать восемь лет. Он считался самым богатым человеком города. И до сих пор еще не был женат.

Его сотрудники помнили один разговор, который произошел у него возле Сретенской церкви, более известной горожанам как церковь царя Василия Темного, с одним продвинутым столичным программистом, нанятым фирмой «Самолетов инкорпорейтед» для обслуживания компьютерной техники. Программист, молодой парень, независимый, талантливый, отчаянный тусовщик и любитель пива, был крайне озадачен требованием вылезать из теплой постели ни свет ни заря и под звон колокола мчаться к заутрене наперегонки с боссом.

– Я не понимаю, – заявил он Ивану Самолетову, когда они поднимались по ступенькам церкви, громко, во всеуслышание. – Я что, обязан сюда приходить? А если это идет вразрез с моими убеждениями?

– Вы что – еврей, мусульманин, кришнаит? – спросил его Самолетов.

– Просто я считаю это личным, частным делом каждого.

– Вы не желаете идти вместе с нами в церковь? – Самолетов смерил программиста внимательным взглядом.

– Я считаю это частным делом, индивидуальным. Может быть, я вообще атеист.

– Тогда я вас уволю, – равнодушно ответил Самолетов.

И программист, талантливый и позарез нужный фирме «Самолетов инкорпорейтед», был уволен. Вылетел с работы вон, как пробка, без выходного пособия.

Уважаемым в городе людям, влиятельным, которые тоже сетовали, задавали вопросы – например, своим товарищам детства и юности мэру Всеволоду Шубину и прокурору Илье Костоглазову («Что же ты так, Ваня, со своими-то? Так нельзя – по принуждению, палкой в церковь, словно стадо, по-большевистски. Свобода совести ведь, демократические принципы, свобода личности и всякое такое там, Ваня»), – Самолетов отвечал коротко: делаю и буду делать, поступаю так и буду поступать, иначе нельзя.

Он хорошо знал историю родного города, родного края (в школе очень даже этим предметом интересовался, да и бабка рассказывала, а она многое помнила, многое знала) и всегда на все упреки приводил в пример купца Супрунова, старовера, владевшего до революции хлебными складами и городской пристанью. Тот якобы всех своих работников, от немца-управляющего до самого последнего грузчика-алкаша, заставлял являться регулярно в церковь – молиться, слушать проповеди, петь в церковном хоре. И все ходили послушно строем. Пели в хоре, истово крестились, причащались, исповедовались. Потом, правда, в горячем восемнадцатом году по решению городского ревтрибунала купца расстреляли – в подвале его же собственного лабаза на улице Розы Люксембург, бывшей Приказной.

«У меня молодые в основном работают, – говорил Самолетов, – без царя в голове они, без идеалов, совести и той у большинства кот наплакал. Мысли одни – как бы денег зашибить, пивка попить, в Интернете пошуровать, тачку спроворить крутую да потрахаться на халяву. Я сам такой был, знаю. Теперь идеологии нет. А место пусто не бывает. Черт знает что ведь сейчас вместо идеологии в умах-то. Взять, например, суеверия… А здесь, в церкви, морали читают не по идеологии, по-другому, по-божески. Надо только вслушаться и понять. Но сначала – просто послушать внимательно. Они же – эти мои молодые – даже слушать добровольно не желают. Лень раньше их родилась, мать их. Вот я лень эту в них и ломаю – через „не хочу“, через „уволю“. Заставляю тут в церкви быть вместе со мной. Раз утром придут, другой, третий. Вечером к вечерне, в праздник престольный. Постоят, постоят – в одно ухо влетело, в другое вылетело, может, что-то внутри и зацепилось. Христос вон на горе проповедовал, в пустыне. Ничего, потом еще спасибо мне скажут».

Нет, видно, есть что замаливать Ваньке Самолетову, отвечали на все это в Тихом Городке – на кухнях, в очередях за газовыми баллонами, на завалинках, нагретых солнцем, в магазине, в пивной. Есть, значит, грех, великий черный грех…

Иногда Самолетову даже казалось, что он слышит этот недобрый шепоток у себя за спиной. Вот и сегодня утром. Он подъехал на своем джипе к церкви Сретенья – нет, он, как и все в городе, предпочитал называть ее церковью Василия Темного. Здесь тоже когда-то давно, много веков назад, кое-кто пытался выпросить, на коленях вымолить себе прощение за страшный грех. Самолетов, неплохо знавший историю родного края, все живо себе представлял: вот тут все и произошло, на церковной паперти при стечении народа. Им обоим тогда было немногим меньше, чем ему сейчас, – молодые, ах какие молодые оба! Только один слепец, а второй – почти калека, не физический (с физической стороной как раз у него все было нормально – здоровый бугай, красавец, косая сажень в плечах), а моральный, внутренний. Изломанный калека, психопат, мучимый по ночам жуткими снами. Его знали под именем князя Угличского Дмитрия Шемяки. А слепца прозвали Темным, хотя до этого обращались к нему «царь и великий государь».

Да, все здесь тогда, шесть веков назад, и произошло: огромный, роскошный, в шитом собольем кафтане Шемяка бухнулся на колени и, крича, проклиная, умоляя, пополз к слепцу… А народ стоял, глазел тупо, шептался…

Вот так же глазели тупо и шептались и тогда, в августе, пятнадцать лет назад, когда в здешнем парке (во времена Дмитрия Шемяки и Василия Темного на его месте шумел дремучий бор) было найдено изуродованное, окровавленное тело Ирмы Черкасс, которую Иван Самолетов очень хорошо знал. Да, очень даже хорошо знал. Они все знали ее – все четверо. А теперь их осталось здесь в городе трое. И вот ее братца Фому вдруг ни с того ни с сего принесло. Но тогда, пятнадцать лет назад, он вообще ими четверыми в расчет не принимался, слишком еще был молод тогда, слишком зелен, как они считали. А сейчас он вдруг взял и вернулся. На чью-то погибель. На чью?

Ох, что за день тогда был – в том августе, что за вечер, что за ночь – лучше не вспоминать, забыть…

В церкви Василия Темного – сумрачной, из которой не выветрилась еще ночная прохлада и сырость (туман все густел), теплились лампады, горели свечи. Иван Самолетов в своей модной яркой куртке с орлом (произведение Гуччи, приобретенное в ЦУМе во время поездки в Москву по странному, непонятному душевному порыву – быть круче, моложе, прикольнее) прошел вперед, чувствуя на себе косые любопытные взгляды.

Здесь все сплошь были сотрудники его фирмы «Самолетов инкорпорейтед», включавшей в себя торговый центр и игорный клуб, магазины и кинотеатр, баню, сауну, киоски по продаже мороженого и пива, городскую пиццерию и гостиницу «Тихая гавань», где вместе со своим компаньоном-москвичом остановился этот… этот… по имени Фома, которому лучше было бы в город не приезжать.

Парни, девушки, холостые, как он, и женатые, обремененные семьями, детьми, – все нестройным жиденьким хором без особого энтузиазма подпевали вслед за священником слова молитвы «И не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого». Среди них не было только одной – ее. И неудивительно. Она никогда не числилась сотрудницей «Самолетов инкорпорейтед». Ее звали Кира-Канарейка. И она работала в салоне красоты у сестры… Иван Самолетов не хотел вспоминать ничего «из этой серии» – ему было наплевать на…

А вот занятно, знает ли Фома, что его сестра тоже здесь, в городе? И давненько уже. Знает ли он, что Кассиопея здесь? А ведь когда-то он – пацан – был в нее по уши влюблен. Плакал, говорят, даже от любви, ревел белугой, как последний…

«…Но избави нас от лукавого»… Избавь, спаси… Что бы ни случилось тогда, в тот вечер в августе пятнадцать лет назад и в парке на аллее возле аттракционов, а бесследно это не прошло. Место потом еще раз напомнило о себе. Минуло два года. Самолетов остался в Тихом Городке один. Шубин и Костоглазов уехали. Семейство Черкасс тоже покинуло город. Это напоминало бегство – от войны, от беды. Уголовное дело по убийству было уже приостановлено, все обвинения с прежнего и единственного подозреваемого сняты «за недоказанностью». А нового подозреваемого на горизонте так и не нарисовалось. Он тоже тогда сразу из города слинял, а потом и его семья, и сестра Кассиопея… Кажется, она потом выскочила замуж, сменила фамилию, устроилась в Питере. Неплохо устроилась, судя по тем бабкам, которые она вбухала в здешний салон красоты.

Итак, он – Самолетов – был тогда в городе один. Работал, вкалывал как вол с утра до ночи и ничего еще не имел тогда, кроме паршивой коммерческой палатки у самого входа в парк.

Аттракционы тогда еще работали, но уже в убыток – в парке было мало отдыхающих и с каждым днем, с каждым месяцем (отсчет начался с того самого августовского вечера) все меньше и меньше. И эта чертова карусель – деревянные скамейки на цепочках, – она еще действовала тогда, но конец ее был уже близок.

Он помнил тот майский день так же ясно, ярко, до малейшей детали, как и тот августовский вечер. Он сидел в своей палатке. Он с утра до вечера сидел там как пришитый. Торговал – открыто и законно пепси-колой, чипсами, сникерсами, пивом; из-под полы же водкой и самогоном, что привозили ему из соседнего Успенского.

Дети закричали. Он услышал их испуганный крик. Двое пацанов лет одиннадцати выскочили из парка и бросились наутек, как ошпаренные. Самолетов вышел из палатки. Он был совсем близко от того самого места. И место это было проклято. Там могло произойти что угодно.

Детские крики не умолкали. Он бросился на помощь. Да, Иван Самолетов бросился их спасать. Это был поступок. И он им гордился. Несмотря ни на что. Несмотря на то, что ноги отказывались нести его туда… туда, к той аллее.

Он услышал скрип карусели, истошный детский визг. А потом сдавленный вопль и какое-то хрипение. Отчего-то он сразу подумал тогда: кто так хрипит, песенка того спета. Не спасешь.

Карусель вращалась – медленно, натужно вращалась. Как сумел включиться этот чертов механизм? Техника эта тогда уже была на грани фантастики, на ладан дышала. Но он включился, хотя до этого был отключен. Лешка Полуэктов, охранник и смотритель аттракционов, – тот самый, что давал главные и очень важные свидетельские показания по делу об убийстве Ирмы Черкасс, давал, давал, а потом вдруг взял и отказался, – сам отключил все кнопки на пульте управления. А они снова нажались – сами собой, когда он полез на карусель чинить ее…

В городе потом болтали долго и упорно о том, что это было самоубийство. Что Полуэктов повесился на карусели. Но это было не так. Самолетов был там и видел все – этот чертов трос, который при движении намотало на Полуэктова, как толстое безжалостное щупальце.

Он слышал скрип карусели, цепи позвякивали, вся конструкция дрожала, а наверху, среди цепей и сидений, бился, задыхался в агонии обмотанный тросом охранник Полуэктов.

Механизм включился, кнопки нажались сами собой. Разве такое бывает? Скорее всего, Полуэктов сам чего-то там напортачил в тот день, он же не просыхал…

И все это стряслось на глазах детей. Стайка их примчалась в парк – кататься, вертеться, кружиться до изнеможения. Все аттракционы еще кое-как функционировали тогда, это сейчас там все сплошной металлолом и руины.

Им всем было лет по десять-двенадцать. И ей, Кире, нет, просто Канарейке, тогда тоже. Он помнил ее – ту. Смотря на нее сейчас, через столько лет, он всегда помнил ее – ту. Девчушку в джинсовом комбинезончике, в красной курточке. Она визжала от страха, тыча пальцем в…

Вот странность – карусель скрипела у нее над самой головой. И этот несчастный придурок Полуэктов хрипел там наверху, испуская последний вздох. А она указывала куда-то туда… в сторону той самой аллеи, в сторону чертовой беседки для шашлыков, от которой сейчас тоже остались лишь гнилые бревна.

Дети бросились к нему, к Самолетову, а он бросился к ней – к этой самой маленькой Канарейке. Вид ее ранил его в самое сердце. Она визжала, слов было не разобрать: «Там… там… смотрите… вон там…»

Что увидела она тогда там, среди зарослей бузины и орешника? Следовало, конечно, попытаться немедленно остановить карусель, он, Самолетов, так и хотел сделать, но маленькая Канарейка помешала. С ней вдруг произошло что-то вроде припадка – она рухнула на землю, начала корчиться. Биться головой о землю. Он увидел розовую пену у нее на губах и испугался, что она тоже умрет. Тот, наверху, задохнулся, и она задохнется – собственный запавший язык погубит ее. Он притиснул ее к земле, повернул головенку набок, стараясь пальцами разжать крепко стиснутые челюсти, освободить язык.

На крики, на вопли уже сбежались люди. Карусель кое-как остановили. Цепи все звякали и звякали…

Он не видел, как снимали труп. Он схватил на руки маленькую Канарейку и бегом, забыв про незапертую палатку, про выручку, бросился в городскую больницу. Он тащил ее на руках – легонькую десятилетнюю девчушку, чувствуя запах ее мочи – во время припадка она обмочилась.

Это было спустя два года после убийства Ирмы Черкасс. И с тех пор прошло немало лет. Маленькая Кира стала первой красавицей города. Он все чаще и чаще (особенно в последнее время) приезжал к дверям салона красоты, вызывая ее. Звонил ей по мобильному, звонил из разных городов, которые посещал по делам бизнеса. Он знал, что она давно выросла и повзрослела. Знал, что у нее было и есть пропасть парней – городское пацанье слеталось к ней, как мухи на мед. Он был умный и особо не обольщался на ее счет. Знал, чувствовал, что она играет с ним – уже немолодым, лысеющим – в какую-то игру. Он и сам играл с ней в игру. Больше того – он знал и то, что она никогда не будет ему хорошей женой. Никогда. Но…

Тот день, когда он пытался спасти ее. Эти ее мокрые от мочи детские джинсы. Вес ее тела – сладкий и невесомый в руках. Ее золотистые волосы – как нимб, как ангельский нимб.

Они немало разговаривали с тех самых пор о самых разных предметах. Но никогда о том дне. Она никогда не вспоминала его. Не говорила Самолетову слов благодарности – за спасение, за избавление от удушья, от ужаса. Она никогда не говорила о повешенном. И о том, что увидела тогда на фоне кустов возле той самой аллеи… Что так напугало ее, сильнее, чем скрип карусели, чем пляска смерти. Она попыталась вычеркнуть все это из памяти. Навсегда. Этого не было. Этого не случалось никогда.

В дополнение ко всему еще Канарейка никогда не ходила в церковь. Впрочем, в отношении ее Самолетова это мало волновало. Это казалось минусом, но каким-то несущественным.

Нестройный хор прихожан умолк. В наступившей в церкви Василия Темного тишине Иван Самолетов слышал, как бьется его собственное сердце – бешено бьется, как в тот самый день…

Он застегнул «молнию» на своей щегольской куртке от Гуччи. Если, например, сейчас зазвонил бы мобильный – это было бы как выход, как… избавление от ненужных, не подходящих для церковной службы воспоминаний. Но он сам всегда отключал мобильный еще на входе. И лично следил, чтобы это делали и все сотрудники «Самолетов инкорпорейтед» – его стадо.

Глава 9

Раскаленные спицы

Выяснить что-то конкретно в тот вечер после похода в парк Сергей Мещерский так и не смог. Фома объяснять ничего не стал, в воспоминания больше не углублялся. Зато углубился в бутылку – до самого дна. По возвращении он начал в баре «Тихая гавань» с водки, а потом употреблял и употреблял все подряд – до самого закрытия бара.

Мещерский в тревожных расстроенных чувствах поднялся к себе в номер. Видеть, как друг в буквальном смысле «нажирается», он не мог, а отнять у Фомы стакан – сейчас, здесь – было не в его власти. И в Париже-то это было почти невозможно, и в Брюсселе, и в Лондоне, а уж в Тихом Городке, где со времен битвы при Калке заливали горе-тоску зеленым вином…

Мещерский плюнул и лег спать. Утром предстояла встреча с женой мэра, деловая поездка по городу и окрестностям. Как будет выглядеть Фома после своего ночного «винта»?

Ночью снов Мещерский не видел. Ночь была похожа на яму.

Тихую яму.

Только под утро, когда окно, как шторой, заволокло серым туманом, где-то там, в городе, начали перекликаться, перезваниваться церковные колокола. Дон-дон-динь-динь… А потом поехали, зашумели по улицам редкие машины. Утро все расставило по своим местам.

И оказалось – беспокойство за имидж и душевное состояние компаньона напрасно и преждевременно. За завтраком Фома выглядел вполне на уровне, только вот снова был бледен. Да, пожалуй, синие круги под глазами выдавали. А так вроде все в норме. Мещерский отметил, что его приятель надел свой лучший костюм, кажется, в Лондоне себе такой оторвал в «Харродс». Представить себе, что вот этот лощеный яппи в белоснежной сорочке от Поля Смита, благоухающий ароматом «Аква ди Парма», только вчера таскался по каким-то занюханным пустырям и заросшим аллеям, что-то там бессвязное бормотал о каком-то убийстве, о какой-то своей сестре… Разве у таких вот деловых, продвинутых, кто умеет так небрежно, так стильно завязывать галстук, так причесываться на прямой идеальный пробор, могут быть в принципе какие-то там зверски убитые сестры, какие-то мрачные тайны, какие-то воспоминания о маленьких городках, которых и не на всякой карте-то можно найти? И разве могут такие вот нажираться потом вот так – до потери сознания, до абсолютного бесчувствия, до полного забвения?

– Кофе сносный варят, научились. Садись, не стой столбом, – хмуро приветствовал Сергея Фома.

Жена мэра Юлия Шубина приехала к отелю ровно в одиннадцать часов. На Мещерского она произвела самое приятное впечатление. Да, если у здешнего мэра такая обаятельная жена, он далеко пойдет. Шубина приехала в деловом костюме, с папкой рекламных проспектов города. Стройная фигура, ухоженное лицо, идеальная пышная прическа. Она чем-то неуловимо напоминала принцессу Диану. Да и роста была выше среднего.

– Доброе утро, как отдыхали? – улыбалась она вежливо и приветливо, крепко, по-мужски жала им руки. – Всеволод просил, чтобы я все вам показала, что может быть интересно туристам. Менеджера по туризму в городской администрации пока еще нет. Город вынужден на всем экономить. Вот и приходится мне по мере сил помогать в качестве общественной инициативы, охватывать, так сказать, это направление.

Она улыбалась. Она так и лучилась энергией. И кто бы мог подумать, что вот эта женщина сегодня начала свой день с того, что с плохо скрытой тревогой спросила мужа за завтраком, дождавшись, когда из кухни выйдет их домработница: «Сева, ты ведь пил вчера таблетки перед сном? Ты принес их в спальню на блюдце, да?»

Всеволод Шубин не понял, ответил не сразу. Он был занят собственными мыслями. Она настойчиво повторила свой вопрос. «Какое еще блюдце, Юля? Я не помню, наверно, это я его принес, а почему ты спрашиваешь? И так испуганно? В чем, собственно, дело?» – «Ни в чем», – ответила Юлия Шубина и поцеловала мужа в висок. Все выяснилось, и она сразу успокоилась. Все чушь, чушь, морок и бред…

Да, она успокоилась. А Мещерский и его товарищ ничего об этом не знали. Мещерский видел перед собой жену мэра, провинциальную бизнес-леди, с которой можно было реально обсуждать дела их фирмы, перспективы туризма – и только этим сейчас он и хотел заниматься.

Солнечным утром Тихий Городок выглядел совсем не так, как вчера. Он был хамелеон – этот городок, Мещерский отметил это с некоторым даже опасливым восторгом. Этот городок умел приспосабливаться к обстоятельствам и кардинально меняться относительно времени суток, освещения, настроения, погоды.

Сейчас, например, все выглядело благостным, пряничным и очень даже завлекательным. Тот же самый пейзаж – площадь, белые стены монастыря, золотые купола, приземистые особнячки, маленькие магазины, деревянные дома с каменным высоким фундаментом, резными наличниками и кружевными тюлевыми занавесками. В окнах нежились на солнце толстые коты-баюны из русских сказок. Мурлыкали, вылизывали лапки, намывая гостей. На подоконниках цвели герани и топорщились колючие столетники. По кривым улочкам, пыхтя, проезжали желтые «Икарусы» и юркие легковушки. Шествовали работяги; дети из соседней школы, превращенной в летний лагерь отдыха, бежали кросс, разноцветные, как бабочки, в ярких спортивных костюмчиках.

И обрывки мелодий и песен из окон, когда они проезжали мимо на машине, доносились совсем иные. Никаких там «голубчиков», никаких «не покидай». А наоборот, все молодое, динамичное, выпрыгивающее из штанов, – Дима Билан, Глюкоза, Верка Сердючка с какой-то «читтой-дриттой».

И никаких там косых недобрых взглядов из-за занавесок, никакой тайной слежки. Никакой паутины.

Юлия Шубина оказалась хорошим гидом. Показала им Михайло-Архангельский и Ивановский монастыри. Они заходили в монастырские храмы, осматривали росписи, бродили по подворью в сопровождении монаха-экскурсовода, высланного настоятелем встречать жену мэра и ее спутников. Были в трапезной и на монастырской кухне, в хлебопекарне, в квасной – все это впоследствии тоже планировалось показывать иностранным туристам. На колокольню не поднимались – там шли малярные работы. Но и это для будущих туристов тоже, в принципе, было возможно. Потом медленно объезжали городок, Юлия показывала архитектурные достопримечательности – деревянное городское зодчество, многим домам более ста лет.

– А полигон отсюда далеко? – не к месту поинтересовался Мещерский. Ведь в прежние времена именно из-за полигона город был закрыт, запечатан секретностью.

– Там, за лесом. Полигон законсервирован, испытаний там сейчас не ведется. Жаль, конечно, в прошлом город в основном жил за счет этого почтового ящика, – Юлия Шубина вздохнула. – Я сама не местная, мне муж рассказывал. Да и вы, Фома… – она явно колебалась, называть ли знакомого мужа по имени-отчеству.

– Просто Фома, – улыбнулся ей Фома Черкасс.

– Да вы все это лучше меня знаете, помните, – Юлия заулыбалась ему в ответ. – Муж говорил – вы жили в поселке ученых. Там, увы, сейчас все старые академические дачи перестроены, участки в частном владении находятся. Там ведь очень красивое место – на самом берегу водохранилища, правда?

– Точно, место там было крутое, – согласился Фома. – Ваня Самолетов не одну тысячу баксов, наверное, за один только вид из окна уплатил.

– Он очень помогает городу, – сказала Шубина. – Он вообще добрый человек. Все наши городские благотворительные акции активно поддерживает. Я ведь, кроме туризма, и в вопросах благотворительности мужу вынуждена помогать, так что… У него правильная установка, я бы сказала – государственный подход к городским нуждам и проблемам. У предпринимателей это сейчас редко встретишь, каждый под себя старается грести, а на нужды города, людей не очень-то и раскошеливается. А Самолетов все правильно понимает. Ну, он же здесь вырос.

– Практически и я тоже здесь вырос, знаете ли.

Юлия посмотрела на Фому. Мещерский отметил ее взгляд – она знает о том несчастье, конечно же, знает, слышала, муж наверняка рассказал.

– Город очень изменился, – сказала она. – Вы сами увидите.

И она повезла их дальше, рассказывая, показывая – новую котельную (старая полностью пришла в негодность еще при прежнем мэре, и город из-за прорыва теплоцентрали в лютую зиму почти на неделю остался без отопления, «вы не представляете себе, какой это был ад, хорошо еще в старых домах и в частном секторе у горожан печи сохранились»). Повезла в Гуляй-городок на берегу водохранилища, где среди выстроенных теремов-павильонов проводилась ежегодная выставка народных промыслов и ремесел, где исторические клубы из Ярославля, Углича, Вологды, Мурома и Ростова устраивали «Богатырские игрища». Повезла еще дальше на пристань для моторных лодок и катеров, показала эллинги, виллы из красного кирпича на крутом обрывистом берегу, показала муниципальные новостройки Заводского района, отремонтированные хрущевки и бараки, предназначенные к слому («Национальная программа „Доступное жилье“ у нас уже в действии, это приоритетное направление для города и главный пункт избирательной кампании моего мужа, который у него всегда на личном контроле»).

К концу вояжа Мещерский уже чувствовал, что этот городок ему начал помаленьку нравиться. Вот что значит взглянуть на все под нормальным углом. Но тут вдруг в памяти всплыла картинка из вчерашнего – багровый закат, темные кусты и на их фоне ощерившая клыки псина, готовая к атаке…

– А что это парк у вас такой заброшенный? – спросил он машинально.

– Что-то это место горожане не очень-то у нас жалуют, – ответила Юлия Шубина. – Мы даже конкурс проводили, хотели его в частные руки отдать – ну, чтобы этот центр отдыха и досуга как-то возродился. Но представляете, среди здешних предпринимателей не нашлось ни одного, кто бы захотел туда инвестировать средства. А продавать такой участок земельной городской собственности чужим, не местным, как-то против правил. По городскому уставу, там должен быть парк, рекреационная зона, ее нельзя отдавать под застройку жилья.

Они остановились на тенистой улочке возле какой-то очень красивой и явно старинной церкви. Улочка вела к центральной площади (они в городке все туда вели). А вот эту церковку Мещерский видел впервые.

– Наша главная достопримечательность, церковь Сретенья четырнадцатого века, – сказала Юлия. – В городе ее называют еще церковь Василия Темного. Давайте зайдем.

Этот объект – жемчужина в будущей туристической программе.

Они вошли под своды. Служба давно кончилась (Иван Самолетов и его «инкорпорейтед» давно уже разъехались, разошлись по своим рабочим местам). Мещерский разглядывал фрески. Да, туристам тут есть на что взглянуть – четырнадцатый, пятнадцатый век.

Они стояли перед фреской «Страшный суд».

– С царем Василием Темным связана не только эта церковь, но и палаты Михайло-Архангельского монастыря и сам весь монастырь, – сказала Юлия. – Угличский князь Дмитрий Шемяка, хорошо известный и в нашем городе, отнял у него московский престол. Он ослепил Василия и сослал его сюда.

– Спицы раскаленные воткнул ему в глаза, по преданию, – хмыкнул Фома. – Такой вот византийский способ нашел расправы, бродяга.

– Это было неслыханное по тем временам зверство, – кивнула Юлия, – но, согласно летописи, несмотря на это, здешние горожане Дмитрия Шемяку любили и, кажется, даже не очень осуждали. Он обожал щегольнуть роскошью, удалью, был очень хорош собой, казны не жалел, на медведя один ходил с ножом и рогатиной. Так что ослепление Василия Темного его образу – лихому и весьма привлекательному в глазах горожан – не повредило. Василий был сослан и заключен в здешний монастырь. Шемяка сел на московский престол, отсюда и выражение пошло «шемякин суд» – суд узурпатора власти. Вроде бы типичный дворцовый переворот, но внезапно произошло одно событие…

– Все знали, что подонок, садист, и тем не менее нравился такой вот. Обаянием брал, – перебил ее Фома. – Садист – и брал обаянием.

– Шемяка неожиданно приехал сюда к Василию и вот в этой церкви при большом стечении народа на коленях прилюдно просил у него, искалеченного, слепого, прощения за свое злодеяние.

– Как это по-нашему, а? Национальная изюминка налицо, – снова перебил Юлию Фома. – Подложить человеку свинью кровавую, а потом на коленях, бия себя в грудь кулаками, каяться – ох ты гой еси… Что интереснее всего, этот хмырь Темный его простил. Слепенький-то, убогий наш…

Они вышли из церкви. После церковной полутьмы солнце слепило. Мимо на большой скорости промчался серебристый внедорожник. Они подошли к своей машине и не спеша поехали к площади – до нее было рукой подать.

– А я знавал одного типа, который проделал тот же фокус с раскаленными спицами, – вдруг выдал Фома. – Это было после нашей экскурсии сюда. Обычная школьная экскурсия, урок краеведения. Пятый класс средней школы. Так вот этот тип… мальчик… он потом после экскурсии на моих глазах посадил белую крысу из живого уголка в клетку, накалил на зажигалке вязальную спицу и ткнул крысе в глаз. Опыт натуралес… Выколол собственноручно…

– Фома, ты что городишь? – Мещерский подпрыгнул на сиденье, точно это в него ткнули спицей. – Ты что…

– Я-то? Притормозите, пожалуйста. Скорее же!

Они были в самом центре площади. Возле голубого особняка с цветочными ящиками на окнах остановился тот самый внедорожник, обогнавший их. Возле него возилась какая-то молодая женщина, вытаскивая с заднего сиденья пакеты и коробки. Рыжая, как лисица, хрупкая, стройная – в кожаных брюках-стрейч, на высоченных каблуках.

Фома, еще не дожидаясь, когда машина остановится, выскочил на ходу и бросился к ней.

– Кассиопея приехала, – как бы самой себе сказала Юлия. – А что – ваш друг разве ее знает? Надо же… Судя по его виду… Ой, ну надо же… А вы? Нет? Пойдемте, пойдемте скорее, я вас познакомлю, она владелица салона красоты.

Мещерский понял, что она хочет подойти – ей страх как любопытно, женщина ведь, хоть и жена, и правая рука городского головы, городничиха.

Он видел их – там, возле внедорожника, но не слышал первых фраз, первых слов их встречи. Только потом он понял, что эта встреча была сколь важна, столь и нежданна для них обоих. Нежданно-негаданно встретились через столько лет здесь, в городке, где все и начиналось, а потом так страшно, так кроваво оборвалось…

Потом уже, много позже, Мещерский привык к имени этой женщины – Кассиопея. Не псевдоним, не прозвище – имя, столь не подходящее к простецкому имени Фома.

Они вообще мало подходили друг другу. И тогда, давно, когда были еще полудетьми. И сейчас. Эта женщина… Мещерский смотрел на нее с восхищением. Она была похожа на некий волшебный фетиш, на символ чего-то очень редкого, драгоценного, желанного, но никогда, увы, не дающегося в руки, вечно ускользающего, нереального.

Она совсем не подходила и к декорациям Тихого Городка – эта рыжая жар-птица Кассиопея. Как странно было потом Мещерскому узнать, что она родилась и выросла здесь.

Подходя с Юлией, он услышал обрывок фразы.

– Что ж, ты замужем? – спросил Фома.

Она смотрела на него – так смотрят на старые пожелтевшие снимки в школьном альбоме или на тех, кого очень пытались забыть, но так и не смогли. Подняла руку и хотела дотронуться до его лица – точно ли это человек из плоти, а не фантом из прошлого. Но Фома резко отвернул голову.

– Вышла. Выдали… Знаешь, как в сказке – не за князя, не за барина, за злого татарина. Но муж он был неплохой. Небедный. Он разбился на вертолете – отправился с друзьями на охоту и… Я теперь вдова.

– Вдова? – повторил Фома.

– Веселая вдова. А ты… как же ты… какой же ты стал… – Она неожиданно шагнула к нему, обняла его за шею и прижалась щекой к его груди – словно хотела спрятаться, укрыться. Рыжая грива на фоне темного костюма от «Харродс». Весь ее тонкий, гибкий, как хлыст, силуэт, как бы впечатавшийся в кряжистую и, что греха таить, обрюзгшую от алкоголя фигуру Фомы.

Тут дверь салона красоты распахнулась, и на пороге возникла девушка – та самая, с которой Мещерский видел вчера Ивана Самолетова. Кира-Канарейка с изумлением уставилась на свою хозяйку. Кассиопея, не обращая ни на кого внимания, словно не замечая ни Мещерского, ни Юлию Шубину, повлекла Фому за собой внутрь, через порог. Заинтригованная донельзя Юлия, в свою очередь, потащила за собой Мещерского. Это было нарушение всех правил – мужчины до этого в салон дальше порога не допускались. Но Кира-Канарейка, менеджер и страж, на этот раз и слова не промолвила.

Миг – и Мещерский очутился в чисто бабьем, как ему показалось, мирке: фен шумит, в парикмахерском кресле какая-то шатенка средних лет в джинсах и красной кофточке в белый горошек, над ее прической трудится молоденький стилист-парикмахер, стеклянные шкафы-витрины с кремами и прочей косметической дребеденью, стены под фальшивый мрамор, хромированный никель и белый европластик, физиономия Скарлет Йоханссон с неестественно толстыми от розового блеска губами, пялящаяся с плаката: «А ты сделал себе татуаж? Ты, доброволец?»

Женщина в кресле была Марина Андреевна Костоглазова, жена прокурора. Только познакомиться с ней ближе Мещерскому довелось много позже. Кассиопея увела Фому куда-то вглубь, в недра своего косметического царства. Точно царя Додона Шаемаханская царица. Мещерский растерянно озирался – нет, не в поисках Золотого петушка, его бы здесь в Тихом Городке сразу бы расплющили ударами разделочного топорика, превратив в цыпленка табака, и бросили бы на сковородку – жарить.

– Кассиопея знает вашего приятеля, – произнесла Юлия Шубина – это было словно подведение итога под всей их такой деловой экскурсией по городу. – Как же они встретились, боже… Марина, вы представляете, – она обратилась к Марине Андреевне, – это было как в кино. И мне кажется…

Но окончить она не успела. В крепкую дубовую дверь, игнорируя звонок, забарабанили, застучали. Послышался женский крик – какой-то заполошный, истерически– возбужденный.

Глава 10

«Он вернулся!»

«Откройте!» – неслось из-за двери. Кира-Канарейка взглянула на монитор.

– Кто там, Кира? Что же вы – откройте сейчас же, может быть, что-то стряслось, – властно сказала Юлия Шубина.

Кира нажала кнопку, дверь распахнулась, и в салон буквально ввалилась та самая продавщица из магазина – Наталья Куприянова. Мещерский хорошо ее запомнил. Она задыхалась, все ее полное тело словно бунтовало против такой вот спешки, такой встряски. На щеках цвели пунцовые розы – точно детский диатез.

– Он вернулся! – выпалила она. – Я видела… я его видела…

На ее голос в холл вышли Кассиопея и Фома. В другой момент Мещерский не преминул бы понаблюдать именно за ними, но сейчас… сейчас он снова ни шиша не понимал. Кого имела в виду эта самая Куприянова, вопившая с таким перекошенным, с таким осатанелым (другого сравнения и подобрать-то было нельзя) лицом? Фому? Но они уже виделись и разговаривали, хотя и странным был тот разговор…

Куприянова узрела Кассиопею.

– Он вернулся в город! – крикнула она. – Я видела его, я его сразу узнала!

Юлия Шубина и Марина Андреевна хором воскликнули: «Да кто? Кто он-то?» Только Фома ничего не спросил – ринулся на улицу. Мещерский за ним. Он увидел машину посреди площади – пыльный черный «БМВ», правда, новый, последней модели, стоящий черт его знает сколько. Дверь со стороны водителя была открыта. Положив на дверь руку, возле машины стоял какой-то темноволосый мужчина – молодой, их с Фомой ровесник или, возможно, чуть постарше. Он был высок и широкоплеч. Он стоял посреди площади так, словно давал себя разглядеть всем сразу, одновременно и со всех сторон.

Мещерский почувствовал, как в его плечо впились пальцы Фомы. Тот словно опоры искал, как будто у него разом подкосились ноги. Его лицо… У Мещерского мурашки поползли по спине. Его испугал именно Фома, потому что в облике незнакомца не было ничего ужасного или отталкивающего, наоборот, даже издали можно было бы заметить, что он очень хорош собой, слишком хорош для Тихого Городка.

Удивленно вскрикнула Кассиопея.

– Кто это такой? – не выдержал Мещерский. – Кто этот парень, черт возьми?

– Тот, – слова давались Фоме с трудом, – кто убил мою сестру.

– Это Герман, – Кассиопея поднесла ладонь к своим губам, словно что-то запрещая себе. – Это мой брат.

Глава 11

Маньяк. Городские легенды

Секретарь мэра Шубина Вера Захаровна Бардина занималась на своем рабочем месте в приемной самыми обычными делами – сортировала почту. День был как день. Шубин у себя в кабинете совещался с начальником финансового управления. После совещания Вера Захаровна, как обычно, понесла ему на подпись документы. Когда она уже выходила из кабинета, на столе резко зазвонил телефон. Шубин снял трубку. Вера Захаровна уже закрывала за собой дверь, когда внезапно изменившийся голос шефа заставил ее недоуменно оглянуться.

– Кто?! Повтори, что ты сказал?!

Это был не возглас, а какое-то карканье, словно человек от внезапного шока разом забыл все слова и начал изъясняться на каком-то птичьем языке. Вера Захаровна вернулась за свой стол. Странно…

С мэром ее связывало десять лет, как говаривали в старину, «беспорочной» службы. Своего будущего шефа Вера Захаровна – в прошлом инструктора Тихогородского райкома комсомола – помнила еще старшеклассникомкомсомольцем. Он был очень активным и деятельным подростком, правда, характером обладал неровным, вспыльчивым. Потом он ушел в армию, служил в ВДВ, вернулся в город настоящим мужчиной. К тому времени Вера Захаровна уже работала на посту завсектором городского исполкома. А потом были трудные 90-е – годы увольнений, административного хаоса и «властных пертурбаций» (Вера Захаровна обозначала для себя тот временной период только так и никак иначе). И кем только ей, с ее-то административным опытом, не приходилось вкалывать в поте лица, чтобы как-то выжить самой после увольнения и поддержать мать-старуху и старуху-тетку. Последним таким ее горе-пристанищем была городская библиотека, где она получала сущие гроши. В тот год – год дефолта и общего хаоса – Тихий Городок буквально погибал, подыхал на их глазах. И они подыхали вместе с ним. Ели в основном то, что давал клок земли на окраине у железнодорожного полотна – огород, где приходилось полоть грядки, поливать, ковыряться в земле каждые выходные. Картошка, картошка, картошка – Вера Захаровна ненавидела ее с тех пор, ну а еще макароны и пшенная каша. Мать серьезно болела – ей нужны были лекарства, специальная диета. А у Веры Захаровны тогда не было никаких средств на все это – не было ничего, кроме двух рук и двужильной, почти маниакальной работоспособности. В то время, как никогда прежде, Вера Захаровна поняла, что женщина в таком месте, как их городок, да и вообще в провинции, женщина одинокая, незамужняя, заскорузлая старая дева, может выжить и не дать дуба с голода и от нищеты, лишь зацепившись каким угодно манером, любым доступным способом за какую-то государственную службу, за «должность». С момента возвращения в Тихий Городок после окончания института Вера Захаровна и состояла на такой «должности» – в райкоме, в исполкоме. А когда в 92-м этот стул был из-под нее выбит, осознала, чего же она в своей жизни лишилась.

Но все же она – одинокая заскорузлая старая дева – никогда не слыла неудачницей. И в те трудные годы сумела выкарабкаться. А затем в ее жизни появился Всеволод Шубин. О нет, не как герой-любовник и щедрый спонсор. А просто как работодатель – его строительный бизнес в областном центре начал набирать обороты. Шубин искал дельного, толкового секретаря. Среди его сотрудников было немало крепких хозяйственников, работников полигона и почтового ящика, который в 90-е годы пришел в совершеннейший упадок. Были и бывшие работники исполкома. Кто-то и порекомендовал Шубину Веру Захаровну Бардину. Шубин ее тоже помнил – по райкому комсомола, по шефской райкомовской программе над их школой. (Как же давно это было!)

Когда они впервые встретились – он, тридцатилетний бизнесмен, и она, сорокалетняя библиотекарша, – ничто, казалось, не говорило в пользу того, что вскоре они станут друг другу нужны и необходимы в вопросах, которые намного важнее вопросов любовных, – в вопросах деловых, жестких, напрямую связанных с выгодой, успехом, прибылью и выживанием в этом новом сложном мире, влияние которого они оба уже успели с лихвой испытать на собственной шкуре.

Они сработались и подружились. И стали доверять друг другу. Шубин был хорошим шефом, Вера Захаровна преданной, исполнительной, честной секретаршей. Чтобы работать в фирме Шубина, ей даже пришлось перебраться вместе с больной матерью и теткой в областной центр – фирма сняла для них троих квартиру. В ходе последующей избирательной кампании в областную думу, а затем и на пост мэра Вера Захаровна была у Шубина вторым после жены Юлии доверенным лицом. Когда Шубина избрали мэром города, она снова вернулась в Тихий Городок. Именно ей Юлия Шубина, проводившая для Мещерского и Фомы Черкасса свою экскурсию, была обязана основными познаниями относительно истории города, его улиц, домов, монастырей и церквей. Позже она отплатила Вере Захаровне тем, что свела ее с Кассиопеей Хайретдиновой и ее салоном красоты. Салоном, где на первом этаже делали укладки, маникюр, массаж и СПА-процедуры, а на втором при закрытых дверях, при зажженных свечах занимались…

Порой, сидя в приемной, прямая как палка, с гордо поднятой головой, серьезная и неприступная секретарь– менеджер мэра Вера Захаровна представляла себе их очередной совместный сеанс при свечах. Последний, самый последний, самый-самый последний сеанс. Белое фарфоровое блюдце на черном ватмане – точно плевок. Белый круг, буквы. Напряженные лица своих товарок по сеансу – мэрши, прокурорши, дурочки Киры. Они отчаянно трусили в ходе сеанса, хоть и не признавались в этом вслух, хоть и пытались не показать виду. А она, Вера Захаровна, – что ж, она тоже боялась, нервничала, но это был страх пополам с каким-то до этого не виданным, не испытанным, почти сексуальным, эротическим ощущением. Дрожь внутри – в сердце, в самых печенках и в конце, в финале – почти самый настоящий оргазм, который в жизни, в постели с мужиком ей во все ее уже немалые годы так и не довелось испытать.

У Веры Захаровны не водилось любовников – увы, никогда. Инструктор исполкома Бондарь – женатый, лысый – был не в счет. Она переспала с ним (боже, как это было давно) отчасти потому, чтобы он устроил ее на работу в исполком (походатайствовал, нажал нужные кнопки. Он это мог, Бондарь). Отчасти потому, что природа требовала свое – в тридцать (а Вере Захаровне тогда столько и было лет) уже просто неприлично, вредно для здоровья быть девственницей. Впрочем, женатый исполкомовский Бондарь ее надежд в постели не оправдал. Все происшедшее не оставило почти никаких следов – ни в памяти, ни в физиологии. Опыт не удался. И впоследствии Вера Захаровна его не повторяла. Не с кем было повторять – вот в чем штука-то была. Никто не добивался ее, не звонил по ночам, не провожал после работы, не приглашал в кино. Она была никому не интересна как женщина. Ни тогда, в прошлом, ни теперь, когда она уже была близка к своему пятидесятилетнему юбилею. И даже Юлия Шубина была абсолютно спокойна, когда они вдвоем, Шубин и Вера Захаровна, уезжали куда-то – в областной центр, в соседний регион, в Москву на совещание. Юлия Шубина Веру Захаровну не ревновала – и это было словно общий индикатор, словно лакмусовая бумага.

Шубин с грохотом распахнул дверь. Вера Захаровна глянула на него выжидательно и чуть иронично – чего изволите, господин и повелитель?

– Зайдите ко мне, Вера Захаровна, – попросил он сипло.

Она подчинилась. Шубин пересек кабинет, подошел к окну. Вера Захаровна машинально отметила: пора поменять жалюзи на окне, надо позвонить коменданту здания. Кабинет Шубина – просторный и солнечный – она содержала в образцовом порядке, строго следя, чтобы итальянская офисная мебель и все аксессуары – письменный прибор в стиле хай-тек, ноутбук, которым Шубин почти никогда не пользовался, бронзовая статуэтка коня, подаренная на день рождения, гобелен на стене в виде герба региона – аляповатое произведение местной ковровой фабрики, – все было на месте.

– Подойдите, пожалуйста, к окну, – попросил Шубин.

Вера Захаровна подошла. Окна мэрии выходили на площадь. Напротив, на углу, располагался салон красоты. Вера Захаровна посмотрела туда – ее мысли были связаны с этим местом. Возле салона она увидела Кассиопею Хайретдинову рядом с каким-то плотным блондином в черном костюме (это был Фома), еще какого-то незнакомца – маленького роста, но тоже хорошо, по– столичному одетого (а это был Мещерский), увидела Юлию Шубину и жену прокурора – Марину Андреевну. В дверях маячила Кира – менеджер салона красоты. Из всех находившихся в тот момент в салоне Вера Захаровна не увидела лишь продавщицу Наталью Куприянову. Она даже и не узнала тогда, что та была там тоже, что именно она и подняла весь этот странный переполох среди бела дня.

А потом Вера Захаровна узрела и еще одного незнакомца – они все, вся эта группа, молча и напряженно уставились на него. И это было так странно, потому что до этого в Тихом Городке, не лишенном своего собственного этикета, приезжих вот так в упор, нагло не разглядывали. Сначала она увидела его машину и отметила, что машина – новая иномарка, и весьма, наверное, дорогая. Черная, как вороново крыло. Белая рубашка незнакомца контрастировала с этой сияющей чернотой. Незнакомец повернул голову и посмотрел в сторону мэрии.

Шубин отступил на шаг от окна.

– Вы его не узнаете? – спросил он.

– Нет, – Вера Захаровна сейчас больше удивлялась ему.

– Помните Либлинга – главного инженера полигона? Вы должны его помнить.

– Помню, его я помню…

– Это Герман, его сын. – Шубин не отрывал глаз от окна.

Вера Захаровна вытянула шею. Этот парень… мужчина… хозяин этой вот машины… этот красавец… тот? Тот самый?!

– Узнаете его?

– Нет, – она покачала головой, – его невозможно узнать.

– А я его сразу узнал, – Шубин сглотнул. – И Самолетов узнал его сразу, он звонил мне только что.

Вера Захаровна смотрела вниз, туда, где стоял незнакомец. Он стоял в центре площади – спокойно, словно заезжий турист. И вместе с тем он как бы давал себя увидеть – вот он я. И я здесь.

Вера Захаровна была потрясена. Сын главного инженера полигона Либлинга… Она помнила его. Многие в Тихом Городке помнили его. С этим парнем – конечно же, его звали Герман, как она могла это забыть? – была связана длинная история. И то ужасное убийство в парке этой девушки – внучки академика… Как же ее звали, бедную, – Инга, Ирина? Нет, Ирма, Ирма Черкасс, у нее еще был младший брат. А у этого – кто там сейчас на площади – была сестра, которую звали…

Внезапно Вера Захаровна вспомнила имя сестры. Перевела испуганный, удивленный взгляд на Кассиопею, застывшую на фоне голубого дома с геранями в деревянных ящиках. Неужели?! Она ведь спрашивала Кассиопею, и не раз, об этом ее таком странном, таком вычурном, необычном имени…

Это жуткое убийство, потрясшее город, было не началом, а лишь продолжением истории, связанной с сыном инженера Либлинга. Этим самым Германом…

– Он вернулся в город, – произнес Шубин. – Он настоящий маньяк. И всегда им был.

Маньяк… Когда по городу пополз этот зловещий слушок? Маньяк, осторожно, берегитесь, он настоящий маньяк, опасный, как бешеный зверь. Тогда, когда в парке в луже крови обнаружили ту девушку? Или раньше, намного раньше? Когда произошли те шокирующие события с учительницей немецкого, которые прочно вошли в городские легенды, как «история про учительницу и ученика»? Или то ужасное происшествие, которое вошло в городские легенды под именем «истории про сожженную собаку»? Или тот случай, когда местной «Скорой» в городскую больницу был доставлен окровавленный парень с глубокими порезами на груди?

Вера Захаровна внезапно вспомнила – вот он сидит на больничной каталке, полуголый, в одних только джинсах и кроссовках. Она стоит перед ним – она в ту ночь как раз дежурила, была ответственная от райкома. Это было летом в День города, к которому они все – вся тогдашняя городская администрация – усиленно готовились. Сколько лет назад это было? А через год произошло то убийство в парке. И если бы она только знала тогда, если бы могла предположить…

Вот он сидит перед ней на больничной каталке. Кровь ручьем – он прикрывает скрещенными руками голую грудь. Они все – срочно вызванные, поднятые буквально по тревоге представители райкома комсомола, родительского комитета, участковый милиционер, санитары. Он – этот самый Герман, сын инженера Либлинга. Он смотрит на нее в упор – не по годам физически развитый, крепкий, как железо. Мальчишка? Нет, далеко уже не мальчишка, если вспомнить ту историю с учительницей немецкого. На его висках – бисеринки пота, губы дергаются – то ли от боли, то ли в какой-то сумасшедшей жуткой улыбке.

– Что ты натворил? Зачем же ты сделал это с собой? – кричит участковый, он потрясен, как и все они, прежде он ничего подобного не видел.

Парень внезапно опускает скрещенные руки, словно у него иссякли силы отгораживаться, скрывать. И они все – и в том числе и она, Вера Захаровна, инструктор райкома, – с ужасом видят, что вся грудь его буквально исполосована, изрезана вкривь и вкось, вкось и вкривь. На белой коже, на буграх накачанных юношеских мышц вырезан багровый орнамент. Порезы суть вырезанные ножом на коже, как на древесной коре, буквы. Вера Захаровна – крепкий, закаленный комсомольской школой боец, но чувствует – еще немного, и она самым позорным образом грохнется в обморок. Кровавый орнамент на изуродованной груди складывается в какое-то слово. И первая буква И – кожа, вспоротая ножом…

– Что ты написал? – она старается не выдать своего волнения. – Мальчик… Тебя ведь Герман зовут? Что ты там написал? И…

– Иисус, – он закусывает губы от боли, стараясь не застонать. – Ну, что же вы – читайте, как на заборе. Иисус, а может быть, Ирод.

Эта его фраза потрясает ее не меньше увиденного.

– Что же вы? – его голос срывается на хриплый крик. – Читайте же, читайте, как на заборе!

Он разводит руки в стороны. Кровь из порезов заливает его потертые джинсы. У него ножом на груди вырезано женское имя, начинающееся с буквы И. «Ирма» – сейчас здесь, в кабинете Шубина, Вера Захаровна это хорошо, слишком хорошо помнит.

Ирма Черкасс – так звали ту убитую девушку, внучку академика. Но это случилось потом, через год. А пока…

– Зачем же он вернулся? – шепчет Вера Захаровна. – Как же он мог вернуться сюда?

Шубин ей не отвечает. Его глаза расширены. Внезапно он лезет в карман пиджака, достает упаковку таблеток, высыпает сразу несколько белых колесиков на ладонь. И судорожно глотает.

Точно так же, как… Вера Захаровна вспоминает – точно так же на том заседании объединенной комиссии по делам образования, куда были приглашены представители райкома и РОНО, глотала таблетки та учительница немецкого языка. Вербицкая была ее фамилия. Это было официальное окончание истории, вошедшей в городские легенды под именем «истории учительницы и ученика». Герман Либлинг – сын инженера Либлинга, эта фамилия и тогда фигурировала в деле. Но это было гораздо раньше истории с маниакальным членовредительством. Он учился тогда в восьмом классе, и соответственно ему было… да, где-то около четырнадцати. А учительнице немецкого Вербицкой было лет тридцать семь. Она тоже была незамужней, бессемейной и как учительница имела в городе репутацию отличного педагога. Особенно после того, как ее выпускница поступила на филологический факультет МГУ на немецкое отделение. К ней стали обращаться как к педагогу-репетитору, чтобы помогла ученикам более глубоко освоить язык – уже по чисто индивидуальной программе. Инженер Либлинг (у него были немецкие корни) просил ее позаниматься и с его сыном – в период школьных каникул.

И они занимались – сначала в школьном классе, а потом учительница Вербицкая стала приглашать своего ученика к себе домой – жила она в коммуналке на улице Первопроходчиков, как раз неподалеку от городского парка. Вера Захаровна внезапно представила, как они сидели за столом под зажженной лампой с оранжевым абажуром (в Тихом Городке в те времена в каждом доме имелась такая). Сидели друг напротив друга, разделенные только столом, – почти сорокалетняя женщина, учительница. И очень красивый четырнадцатилетний мальчишка – ученик. Читали, склоняли, повторяли что-то вроде: Ich liebe, Du libst, Liebhaberei, Liebhaber…[1]

Слово отчетливо прозвучало в мозгу Веры Захаровны – точно чей-то голос, ломкий, подростковый, но уже с басовитой мужской хрипотцой, повторил его. Вера Захаровна поднесла руку к глазам – да что же это такое? Перед глазами плясали белые буквы, кружились, вертелись, сливались в белый круг. Она коснулась оконного стекла. Это не имеет, не может иметь никакого отношения к ее воспоминаниям, это просто игра, спасение от скуки, от темных одиноких вечеров, от пустой холодной постели…

А тогда, много лет назад, первой тревогу забила соседка учительницы по коммунальной квартире. Она написала анонимку в РОНО – грязную анонимку, так этим школьным деятелям тогда показалось, не соответствующую истине, оскорбляющую человеческое, женское достоинство и честь профессии учителя. Тогда был самый разгар, точнее, угар перестройки, и таким кондовым изобретениям, как анонимки, уже не верили, их просто гнушались. Но дотошная соседка не успокоилась. Она лично явилась к завучу школы – той самой, где преподавала Вербицкая. Ее разговор с завучем состоялся без свидетелей, но уже на следующий день о нем было известно и в РОНО, и в комиссии по делам несовершеннолетних, и в райкоме комсомола. «Я не знаю, что там за занятия у них, чего они там изучают, штудируют на пару, – докладывала соседка. – Но уши-то мне не заложишь. А через стенку все слышно – стоны, вскрики и все такое прочее… Я не специально подслушиваю, вы не подумайте, но перегородка-то хлипкая, так что поневоле слышно. Стоны, вскрики… ну как будто свидание, брачная ночь…»

Недолго думая, завуч решила действовать – проверить, чем же все-таки занимаются учительница Вербицкая и четырнадцатилетний сын инженера Либлинга Герман. На помощь себе она пригласила инспектора детской комнаты милиции. Они появились в коммунальной квартире в отсутствие Вербицкой – бдительная соседка предоставила им для засады свою комнату. А потом домой пришла учительница. А чуть позже появился и ученик. Урок за закрытой дверью начался и…

Все шокирующие подробности Вера Захаровна – в то время инструктор райкома комсомола – узнала намного позже. Завуч школы, инспектор детской комнаты милиции и соседка выбили дверь и застигли учительницу и ее четырнадцатилетнего ученика в постели – голых, мокрых от пота, задыхающихся от страсти. Нет, от животной гнусной похоти – тогда еще слишком молодая и не искушенная в таких вопросах Вера Захаровна именовала это для себя только так. В Тихом Городке никогда прежде не случалось ничего подобного. И грянул беспрецедентный скандал.

Им всем – и в школе, и в РОНО, и в райкоме комсомола, и в милиции – казалось тогда, что во всем виновата учительница Вербицкая – грязная извращенка, совратившая ни в чем не повинного подростка, своего ученика, мальчишку четырнадцати лет. Так им казалось тогда. До кровавой трагедии в парке было еще ой как далеко. И вырезанные ножом на живой плоти буквы не могли еще и присниться даже в страшном сне.

Вера Захаровна помнила то заседание объединенной комиссии, на котором разбирали персональное дело учительницы Вербицкой. Помнила ее красные от слез глаза, распухший нос, помнила, как она беспрестанно сморкалась в скомканный платок, как глотала таблетки (точно так же, как сейчас Шубин, – торопливо, суетливо). Помнила и то, что ей самой тогда было очень тяжело, неприятно смотреть на эту женщину. Помнила ее мольбу (иначе-то и не скажешь) после того, как отгремели громы и молнии выступлений «возмущенной общественности»: «Делайте со мной что хотите, я виновата, только не забирайте, не отнимайте его у меня… Мальчик мой любимый, бесценный мой мальчик…»

Тогда с сыном инженера Либлинга Вера Захаровна не общалась. С ним проводили долгие нудные беседы в школе, в детской комнате милиции – «по душам», очень осторожно, чтобы не дай бог «не нанести травмированной подростковой психике новую рану». Им всем тогда казалось, что Герман Либлинг – жертва в этой шокирующей истории, бедный ягненок, попавшийся в сети коварной педофилки.

А потом все вроде бы утихло. Учительницу Вербицкую с позором выгнали из школы, ей пришлось уехать из города. Куда – этого никто не знал. А сразу же после ее отъезда Тихий Городок был снова потрясен до самых своих основ.

Ранним утром жители улицы Гражданской Войны (бывшей Коровьей) были разбужены жутким воем. Сторож магазина старик-ветеран потом рассказывал: «Проснулся я и не пойму – то ли я в магазине, то ли в аду. Бесы так в аду, наверное, воют, когда заживо друг с друга кожу дерут». Он выскочил на улицу, по его словам, мимо него пронесся огненный воющий шар. Жители домов, прильнувшие к окнам, успели понять, что это собака – они узнали ее, это была московская сторожевая завуча школы – той самой, которая вывела на чистую воду шашни учительницы Вербицкой. Пес был любимцем ее и ее детей, это была добродушная ленивая собака, равно дружелюбная ко всем соседям. Все знали, что частенько по утрам хозяйка выпускает пса на улицу – отлить и сделать другие важные дела. Собаку никто не трогал и не боялся, она тоже никого никогда не трогала, и вот…

Горящий пес несся по улице. В воздухе витал сильный запах паленой шерсти, горелого мяса и бензина. На собаку плеснули бензином из канистры и бросили спичку. Пламя мгновенно занялось. И воющий от страшной боли живой факел помчался прочь. Видимо, инстинкт погнал его домой. Семья завуча жила на первом этаже двухэтажного деревянного дома. Таких домишек на улице Гражданской Войны было большинство. Последним судорожным усилием сжигаемый заживо пес подпрыгнул и, с хриплым ревом высадив в окне стекло, рухнул на пол родной кухни. Искры разлетелись в разные стороны; кухонный пластик, линолеум, занавески – все занялось огнем.

А потом был большой пожар, хаос, суматоха. По Тихому Городку в сторону улицы Гражданской Войны неслись пожарные машины. Пламя потушили, завуча и ее семью спасли – физически никто особо не пострадал, а вот морально… С того самого дня младший сын завуча стал дико заикаться, слова не мог порой выговорить, бедняга.

В том, кто же был виновником всего этого зверства с собакой, досконально и подлинно так тогда и не разобрались. Кроме живого воющего факела, никто ничего не видел, не слышал. Не нашли и ту канистру из-под бензина, тем более уж ту самую спичку. Но молва – глухая, упорная молва – прочно приписала весь этот кошмар четырнадцатилетнему Герману Либлингу. «Он так отомстил за учительницу, за любовницу свою отомстил», – шептались в городе. Парня опять вызывали тогда в детскую комнату милиции, но он все отрицал, только пожимал плечами да кривил губы – то ли в усмешке, то ли в гримасе, портившей его красивое лицо.

Они все тогда для себя отметили – он был очень красивый подросток, слишком красивый для… Казалось, просто нереально представить этого юного красавца, схожего видом с античной статуей, рядом со всеми этими кошмарными фактами.

Правда, у его отца-инженера была машина – новая «Волга» (по тем временам почти «Мерседес»). А в гараже в канистрах всегда имелся бензин. Но узнать подробнее обо всем этом у его уважаемого родителя тогда так и не смогли – инженер Либлинг находился в командировке на Кубе. Он вообще часто уезжал в командировки в страны Варшавского Договора, а когда прилетал из Москвы спецсамолетом, то целые сутки проводил на полигоне. А полигон и почтовый ящик, его обслуживавший, в те времена для властей Тихого Городка, да и всей области была закрытая, запретная территория.

Но все это было так давно. И даже то убийство в парке – пятнадцать ведь лет почти прошло с тех пор. И этот мужчина возле этой шикарной иномарки, застывшей посреди площади, – неужели он и в самом деле тот самый… тот, который…

Вера Захаровна посмотрела на Шубина.

– Он маньяк. И всегда им был, – повторил он тихо.

Маньяк… Вера Захаровна ощутила противный холодок внутри. Как же получилось тогда, после того убийства девушки, что его отпустили, не упрятали на много лет в тюрьму, в спецбольницу, на урановые рудники, в лагерь, да куда угодно?! Ведь его же задержали тогда почти сразу. Этого задержания хотел, жаждал весь город, еще раз потрясенный до самых своих основ. Кажется, главный свидетель тогда отказался от своих показаний, и что-то не вышло с опознанием… Или что-то еще случилось. И дело рухнуло. Германа отпустили. Тогда. И вот сейчас…

– Вера Захаровна, я могу на вас положиться? – спросил Шубин.

– Всегда, – ответила Вера Захаровна.

– Возьмите машину, я сейчас позвоню в наш гараж, водитель будет в полном вашем распоряжении. Я хочу, чтобы вы с этой самой минуты не выпускали этого человека из виду. Он очень опасен. Для города, для горожан, для всех нас. Мы должны быть готовы ко всему. Но мы здесь, в администрации, не можем допустить, чтобы о нем у нас не было информации. Вы понимаете?

– Вы просите меня следить за ним?

Шубин посмотрел ей в глаза.

– Хорошо, – сказала Вера Захаровна. – Никогда раньше такими делами не занималась, но я попробую.

Он смотрел на нее, потом перевел взгляд на окно. Внезапно ей стало жаль его – все-таки он еще такой молодой мэр. А она – старая черепаха Тортила, верная секретарша…

– Я звоню в гараж, – Шубин потянулся к телефону.

Но телефон зазвонил раньше, чем он до него дотронулся. И опять – резко, тревожно.

– Шубин у телефона. Кто? А тебе что опять от меня надо?!

Его голос снова заставил Веру Захаровну насторожиться. Ей даже показалось… Она глянула в окно – нет, тот мужчина у машины на площади – Герман (ей отчего-то было трудно повторить его имя, в памяти сразу всплывала больничная каталка, забрызганный кровью пол и скрещенные руки, прикрывавшие грудь) – он ни с кем не беседует по мобильному. Он просто стоит, облокотившись на широко распахнутую дверь. И смотрит в сторону салона красоты, где на него, как на чудо-юдо, пялится целая делегация.

Шубин махнул Вере Захаровне рукой. И она вышла из кабинета. По какой-то причине он не хотел говорить при ней.

Она не знала, как поступить – спускаться во двор мэрии, садиться в машину или же…

Внезапно она увидела зеленый огонек на телефонном аппарате – базе. Этот аппарат исполнял роль коммутатора, через него она переводила звонки на личные телефоны Шубина. Закончив тот разговор, Шубин снова кому-то звонил. И тут Вера Захаровна сделала то, чего она никогда прежде, как преданная, вышколенная секретарша, себе не позволяла, подняла трубку.

– Юля, мне срочно нужен твой совет и твоя помощь. Случилась большая беда. Я у себя, зайди ко мне прямо сейчас.

Шубин звонил своей жене. И вызывал ее к себе, точно свою подчиненную. А другую подчиненную – секретаршу – отсылал играть роль шпионки-любительницы.

Глава 12

Ресторан «Чайка», или здравствуй, кондопога!

Как будто воздушный шар наполнился воздухом сверх всякой меры и лопнул – так и незримое напряжение, возникшее на площади, дошло до своего пика и… Нет, нет, Мещерский был уверен – незнакомец на черной «бээмвухе» сам довел его до кульминации, а затем сел в машину и нажал на газ. Перед тем как уехать, он поднял руку в приветственном жесте, только вот кого приветствовал, с кем здоровался – с сестрой ли своей Кассиопеей (Харейтдинова – фамилия, под которой ее знали в городе в качестве хозяйки салона красоты, была, как впоследствии узнал Мещерский, фамилией ее покойного мужа) или же с Фомой?

Фома сразу же ушел с площади в гостиницу. Без каких-либо объяснений и слов. Мещерскому пришлось неуклюже извиняться перед Юлией Шубиной. Но она пропустила все его извинения мимо ушей. Ей на мобильный позвонил, как понял Мещерский, ее муж, и она сразу же куда-то заторопилась. То, что она отправилась к мужу на работу, в мэрию, Мещерский уже пропустил – он отправился в гостиницу вслед за приятелем. Пропустил он и тот момент, когда из салона красоты вышла продавщица Наталья Куприянова, о которой они все позабыли. Не заметил он и еще одну любопытную деталь – бежевую «Волгу» с номерами мэрии, которая вырулила из внутреннего двора и помчалась вслед за машиной Германа Либлинга.

То, что незнакомца зовут Герман, Мещерский узнал там, на площади. А вот фамилия его стала ему известна гораздо позже, когда в Тихом Городке случилось то, чего многие так боялись, что так напоминало ужас пятнадцатилетней давности.

В гостинице Мещерский отправился в номер Фомы. Где-то у кого-то за закрытыми дверями гремело радио – веселилась, хохмила стебная столичная радиостанция. «Хорошая погода, – услышал Мещерский, – дубака не будет, так что смело, чуваки, брейте ноги – не замерзнете!»

Он постучал в дверь, нажал на ручку – заперто изнутри. Он просто хотел поговорить с другом и компаньоном. Он считал, что этот разговор сейчас нужен, необходим Фоме. Но дверь не открылась.

– Фома! – позвал Мещерский.

– Хорошая погода, Сережа, – точно и не друг отвечал из номера, а какой-то «робокоп», равнодушный андроид, – дубака не будет, так что смело брейте ноги.

Мещерский ушел к себе. Он был встревожен и обескуражен. И как всегда, он предположил наипростейший вариант, банальнейший выход из ситуации – Фома напьется в номере, как напивался уже не раз. Воткнется, как страус башкой в песок, нет, в бутылку, чтобы не помнить, не думать, не совершать.

Но он ошибся. Ах, как он ошибся в своих прогнозах! Он лежал одетый на кровати, вперясь в потолок. А перед глазами вертелось, кружилось, кружилось, вертелось. Тихий Городок был похож на карусель – ту самую, что когда-то была в парке. Мещерский не видел ее в действии, видел только те ржавые болванки. Но подобных каруселей – сколько же их было раньше в парках его детства! Деревянные сиденья, цепи-тросы. И деревянных избушек – приютов хмельных компаний, – сколько же их было сооружено в тех же парках, в «зеленых зонах» на опушках лесов. Перед глазами всплыло фото – Ирма Черкасс, сестра Фомы. Напрасно пытаться представить себе, какой она стала бы, останься она в живых. Пятнадцать лет, ушедшая эпоха. Ему очень хотелось знать, что же все-таки произошло. Как ее убили… точнее, как ее убил этот… тот, который так внезапно, словно ниоткуда появился на площади. Как он сумел выкрутиться, избежать наказания?

Солнце снова клонилось к закату – еще один день долой. А там, за стеной, – пьяный приятель. Мещерскому внезапно до боли, до сердечной тоски захотелось домой, в Москву, захотелось увидеть своих друзей – Кравченко, Катю. Захотелось до того, что снова впору было садиться в такси и мчаться на станцию. Но он знал – сейчас в этой ситуации он не может сбежать, не может бросить Фому, потому что это будет настоящим предательством.

В коридоре хлопнула дверь. Мещерский, погруженный в свои мысли, сначала на это не отреагировал. А потом его как током ударило – это же Фома куда-то намылился. Один.

Пока он закрывал номер, пока спускался в холл, Фома уже покинул гостиницу. Быстрым шагом он пересекал площадь. Мещерский увидел его в окно: все в том же лучшем своем костюме от «Харродс», в белоснежной сорочке Фома – руки в брюки – шел прямо к салону красоты. Мещерский подумал, что он отправился к той рыжей жар-птице по имени Кассиопея. Он вспомнил их встречу, их лица. Черт знает что это, если не… «Ты замужем?» – спросил ее Фома, спросил таким тоном. Черт знает что это, если не первая, самая сильная, плохо зарубцевавшаяся, как глубокая рана, любовь. Но что осталось от нее после того убийства? Что, кроме шрама?

Фома не позвонил в двери салона. Он обогнул голубенький особнячок с геранями в цветочных ящиках и двинул куда-то по улице, круто уходившей вверх. Мещерский бросил ключ от номера на стойку ресепшен и поспешил за ним.

Запыхавшись от быстрой ходьбы, он увидел Фому уже в самом конце улицы, возле… Ба, это место, это здание показалось ему до боли знакомым. Сколько раз он видел по телевизору это строение с вывеской «Ресторан „Чайка“», когда шли репортажи о событиях в карельской Кондопоге. Тихогородский ресторан «Чайка» был как две капли воды похож на тот, где крушили стулья и били стекла по национальному признаку, где потом стало отполированное бульдозером «место пусто», а затем на развалинах воздвигся какой-то там развлекательный, какой-то там молодежный центр, чего-то там не пойми чего.

«Чайка» Тихого Городка – это сразу же понял Мещерский, как увидел этот зеленый злачный теремок, – существовала искони, во все времена, при всех режимах и строях. Здесь любили собираться местные, любили сидеть чин чинарем, практически без баб, без «любвей» и зазноб, любили душевно выпивать, с огоньком. Фома пришел сюда, потому что ничто здесь не напоминало охотничий бар при отеле-новоделе, а было местом таким знакомым, насиженным, неизменным. Точкой отсчета из пятнадцатилетнего далека.

В дверях «Чайки» Мещерский наконец окликнул приятеля. В зал ресторана они вошли плечо к плечу. Вместе сели за стол у самой эстрады, с которой встречали посетителей аккордеонист, пианист и барабанщик. «Я исполнен страсти, жаркого огня. Не видала счастья – полюби меня!» – в стиле Гарика Сукачева грянул аккордеонист, растягивая свою клавишную бандуру. У Мещерского защипало глаза от сигаретного дыма – в зале было не продохнуть, хотя посетителей не так уж и много. У стены за сдвинутыми столами сидела компания кавказцев – ели шашлыки, пили коньяк. Напротив за сдвинутыми столами гуляли дальнобойщики. И никто никого не бил по ушам, не мочил в сортире по национальному признаку. Мещерский заметил, что их разглядывают, как обычно – чужаков, не местных. Но изучают без какого-либо местечкового пафоса.

Он глянул на Фому – надо же, тот был трезв! Что же тогда он делал взаперти столько времени? Это было совсем на него не похоже.

– Послушай, я понимаю, тебе не до меня сейчас, – начал Мещерский осторожно, – но нам надо поговорить. Пора поговорить.

– Пора? – Фома махнул официантке. – Еще не пора, Сережа. – Он смотрел в сторону лестницы, по которой они, как и прочие посетители, поднялись в зал.

– Ты что же, знал, что этот тип… Герман появится в городе?

– Нет, этого я не знал.

– Но тогда как же…

– Помнишь, я говорил – это как будто тебя позвали.

– Сюда?

– Наверное, сюда, – Фома опустил глаза. – А чем плохое место?

Аккордеонист, пианист и барабанщик заиграли «Белла чао».

Мещерский собрался с духом, чтобы задать свой главный вопрос. Но «Белла чао» под разлив аккордеона звучала так бандитски, что было очень трудно, почти невозможно под этот разухабистый аккомпанемент спрашивать: «Как он убил твою сестру и вышел сухим из воды?» Внезапно что-то в мелодии оборвалось. Пианино бренчало, отбивал ритм и барабанщик на своих ударных. А вот аккордеон смолк. Мещерский глянул на эстраду. Аккордеонист, седой мужчина в кожаной жилетке, держал аккордеон так, словно это был щит. Вытянув тощую шею, он смотрел в сторону лестницы, и в его глазах было что-то такое, от чего Мещерский невольно похолодел. И быстро обернулся. Ничего такого ужасного – просто новый гость пожаловал в «Чайку». Высокий брюнет, чем-то напоминающий американского актера Хоакина Феникса. На первый взгляд очень породистый парень, очень красивый какой-то нездешней экзотической красотой. Только через мгновение Мещерский понял, узнал. Звякнули на скатерти приборы – это медленно, тяжело восстал из-за стола Фома. Он тоже увидел.

А в зале ничего не изменилось – все так же гудели голоса, витал сигаретный дым. И если не считать застывшего в ступоре аккордеониста (Мещерский понял, что и он, старожил, тоже узнал, вспомнил, несмотря на пятнадцать долгих лет), приятный вечер в ресторане «Чайка» продолжался.

Герман, которого в городе знали как сына инженера Либлинга, оглядел зал и увидел Фому. Поднял руку, как будто снова, вторично уже приветствовал старого приятеля. Этот жест еще больше добавил ему сходства с актером Фениксом в фильме «Гладиатор», где тот играл римского императора, посылавшего бойцов на арену цирка.

– Ну вот. Вот и все. – Фома оттолкнул стул и направился к пришедшему.

Мещерского снова как током ударило – если он не вмешается сейчас, вот прямо сейчас, произойдет непоправимое.

– Привет, – услышал он. Голос у Германа Либлинга был мужественный и звучный.

Фома шел на него, как бык идет на тореадора. Гул в зале стих – посетители смекнули, что за этим, возможно, последует. Головы посетителей повернулись. И в глазах некоторых мелькнуло сначала удивление, а потом… Но никто не выказывал своих чувств так явно, как пожилой аккордеонист на эстраде.

– Дядя Паша, – громко окликнул его Герман.

Аккордеонист вздрогнул, аккордеон в его руке с тягучим звуком свесился до пола. Умолк и пианист. Только барабанщик, как дятел, все еще продолжал стучать. Ритм, ритм, ритм…

– Ну, здравствуй, – сказал Фома, подходя все ближе.

Мещерский выскочил из-за стола.

Герман наклонил голову. Это был жест приветствия.

– В знакомые места потянуло?

Нет ответа. Герман просто ждал, когда он подойдет.

– Крысу помнишь? – внезапно спросил Фома. Он задыхался.

– Крысу… А, это… Это была твоя идея. Я ж тебе только тогда помог, показал.

– Моя идея? Показал? А сестру мою помнишь?

Словно и не было пятнадцати лет. Этот разговор был из какого-то хорошо обоим известного «вчера».

– Я помню, что с крысой была твоя идея, – усмехнулся Герман. – И зажигалку ты достал, и спицы. «В одном переулке стояли дома, в одном из домов жил упрямый Фома. Не верил, не верил Фома ничему…»

– Ирму помнишь? – повторил Фома.

– Как крысу.

Щелк – это щелкнуло выкидное лезвие. Потрясенный Мещерский увидел в руках Фомы нож. (Фома – этот европейский яппи, в костюмчике от «Харродс», как отмороженный урка с финкой – можно было не верить глазам своим, а можно было действовать, но вот только Мещерский – разиня, как всегда опоздал, переживая, осознавая, врубаясь.) Фома ринулся на своего противника. В зале заорали. Герман ударил Фому кулаком в лицо, отбросил. Но тот снова ринулся на него, размахивая ножом – молча, страшно. Полоснул и достал – на белой рубашке Германа пониже плеча расплылось алое пятно.

– Фома, что ты делаешь, опомнись! – завопил Мещерский, пытаясь удержать приятеля. Но разве можно было удержать камень, сорвавшийся с откоса?

– Прекратите сейчас же! – В рев мужских глоток внезапно вплелся женский истошный крик. Мещерскому в горячке показалось, что это голосит официантка. Только потом он с тупым изумлением увидел какую-то женщину – крупную, черноволосую, в сером деловом костюме, в кружевном жабо (по виду типичную служащую из офиса или школьную директрису). Вместе с каким-то дюжим мужчиной в шоферской куртке она пыталась остановить драку. Но остановить эту драку, как и ту, кондопожскую, было ой как трудно! Ресторан «Чайка», видно, желал поддержать славу своего карельского клона.

– Убью тебя здесь, сейчас, убью, прикончу! – Фома, размахивая ножом, кидался на своего противника. Но тот, сильный, тренированный, не желал быть зарезанным вот так, как жертвенное животное. Удар – и Фома упал, ударившись спиной о стол.

Мещерский навалился на него, одновременно закрывая собой и мешая подняться. Краем глаза он узрел, как здоровяк в шоферской куртке, подбадриваемый криками своей спутницы, вместе с группой других посетителей оттеснили Германа к выходу из ресторана.

– От-т-тдай мне ножжж. – Мещерский, пыхтя, пытался отобрать у приятеля его оружие.

Фома отшвырнул Сергея, поднялся на ноги. Но его врага уже не было в зале ресторана.

– Нож, быстро! – Мещерский, разозленный толчком, болью в груди, уже почти орал. – Придурок, а если бы ты его зарезал?! Что было бы? Отдай нож, говорю, сию же минуту!

– Да пошел ты, – Фома сплюнул на пол. – Что ты все ко мне вяжешься? Это мое дело, понял? Мое, и ничье больше. Может, я и вернулся сюда для этого?

– Чтобы убить его?

Фома не ответил, он снова оттолкнул Мещерского, преграждавшего ему путь, и покинул «Чайку».

– Милицию вызывайте, милицию! – пронзительно и зло верещала где-то в глубине зала официантка.

Глава 13

Под Луной

И милиция приехала на удивление оперативно. Правда, главных участников драки и след простыл. Но милиционеры от этого даже не вздрогнули – дело житейское. Они задержали Мещерского. Тот замешкался, расплачиваясь за двоих и помогая официанткам поднимать стулья.

Не слушая объяснений и возражений («Гражданин, пройдемте, в отделении разберемся»), милиционеры водворили Мещерского в зарешеченный «воронок» и, невзирая на его протесты, вместе с группой возбужденных и нетрезвых очевидцев потасовки повезли в ОВД.

Из «воронка» не было видно ни зги, Мещерскому показалось, что ехали они очень долго, почти целую вечность. Как такое могло произойти, он не понимал, учитывая невеликую площадь Тихого Городка. Но, видно, в эту ночь (необыкновенную ночь, как он уразумел гораздо позже) вообще что-то непонятное творилось в городке и со временем, и с расстояниями.

Несмотря на поздний час, в отделении милиции на первом этаже (всего было два) горели окна в большинстве кабинетов. Заведение мало чем отличалось от самых обыкновенных заштатных ОВД. Перед входом столпилось скопище раздолбанных машин, толстое пуленепробиваемое стекло защищало дежурку от неожиданных экстремистских финтов и посягательств (чтоб никто не кидался через барьер рвать протокол и брать за горло старшего дежурного), в зарешеченном «обезьяннике» размеренно матерился местный забулдыга. В кабинете рядом с дежуркой работал телевизор, шло что-то шумное, попсовое про «звезд» с первого канала. И набившиеся в кабинет патрульные встречали каждое появление Ксении Собчак на экране дружным жеребячьим гоготом.

С Мещерским разбирался сам дежурный – пожилой дядька, нудный, как овод. И туго бы пришлось Мещерскому, если бы не показания подвыпивших очевидцев из «Чайки». Те дежурного знали, видно, как облупленного: «Ты что, Пал Осич, парень-то ведь разнимать их бросился, если бы не он – порезали б друг друга к такой-то матери!» Неожиданно заступилась за Мещерского и крикливая официантка: «Он не дрался, наоборот, он дружка своего останавливал. И за посуду он разбитую полностью с рестораном рассчитался, чаевые вон хорошие дал…» Однако, попав таким образом из подозреваемых в бытовом ресторанном хулиганстве в разряд свидетелей, Мещерский из цепких лап дежурного не вырвался. Пришлось отвечать на добрую сотню вопросов: кто, откуда, с какой целью, с кем были в ресторане, как фамилия драчуна-приятеля, где он сейчас находится, в чем причина возникшего конфликта?

На два последних вопроса Мещерский ответил «не знаю». Где обретался Фома, он и правда не знал, а вот насчет причины решил особо не распространяться. Впрочем, имя второго участника драки он назвал: «Кажется, его зовут Герман», но на допрос и на настроение дежурного это никак не повлияло. Мало ли Германов на свете?

Дежурный мурыжил его около полутора часов. А потом наконец сжалился: «Ладно, подпишите вот здесь и вот здесь, и можете быть пока свободны».

Мещерский подписал. И вышел на воздух. Была уже глубокая ночь. Над Тихим Городком повис в небе желтый диск луны. Прожекторы на здании отделения горели ярко, а вот дальше была тьма и тьма. Ни огонька. Ни светляка. Мещерский понял лишь, что ОВД стоит на косогоре в конце какой-то улицы (явно незнакомой). И чтобы добраться до центральной площади или до гостиницы, ему надо сначала идти прямо, а потом свернуть налево. Или направо?

– Эй, парень!

Мещерский оглянулся. Голос, окликнувший его, был явно женский, хоть и грубоватый. Но женщины нигде поблизости вроде как не наблюдалось. У желтого «газика» курили двое патрульных: один повыше, другой пониже, поприземистей, кругленький такой бурачок. Толстые форменные куртки, одетые по причине ночной прохлады, делали их похожими на близнецов.

– Это тебя, отморозка, из «Чайки» доставили?

Тот, кто спрашивал, – бурачок, был патрульным женского пола. Мещерский приглядевшись, различил под толстой форменной курткой и служебной экипировкой женское естество и врожденное любопытство. Задававшая вопросы была в чине младшего сержанта милиции – соломенная блондинка, стриженная под мальчишку, широкоплечая, крепкая (призерка района по самбо – правда, этого Мещерский так никогда и не узнал).

– Я не отморозок, я проездом здесь… это все просто так вышло, случайно, – Мещерский кашлянул.

– Славка, слышишь? У них всегда все случайно. – Барышня-патрульная покачала головой, дернула своего напарника за рукав (он был слегка заторможенный). – Ладно, не пузырься. Ты что, правда с Москвы сам? Я твой разговор с Осичем слышала в дежурке.

– Приехал на днях. – Мещерский подошел к патрульным (может, хоть дорогу до отеля покажут?).

– Ишь ты, москвич. Деловой. Ну, по тебе видно. Прикид-то твой столичный порвали тебе, деловому.

– Где? – Мещерский обозрел себя и увидел, что правый рукав его пиджака надорван по шву.

– И чего, туристов будешь к нам в город возить? – не отставала барышня.

– Да вот хотим с компаньоном организовать. Моя фамилия Мещерский, зовут Сергей. – Мещерский был всегда вежлив с женщинами.

– Ты мне еще визитку вручи, москвич, – хмыкнула патрульная. – Какие же вы все-таки… Ладно, со знакомством. Я младший сержант Байкова, а это вот сержант Лузов Слава, – она кивнула на напарника. – И чего бузили-то в «Чайке»?

– Просто выпили, повздорили, ну знаете, как это бывает, – Мещерский невинно пожал плечами.

– Ну да, за мебель и посуду, разбитые при разговоре, слышь, Славка? А ты, москвич, на баклана-то не похож вовсе.

– На кого?

– На хулигана. – Байкова вздохнула. – Эх ты, отставной козы барабанщик. Деловой, а туда же, кулаками махать. Это с нашими-то? Это в «Чайке»-то? Чвакнули бы по башке бутылкой, и где ты был бы сейчас? В приемном покое?

– Вы не скажете, как мне добраться до отеля «Тихая гавань»? – Мещерский ощутил, что вопрос его словно из старого доброго английского детектива, еще словцо «мэм» осталось добавить, и все – финиш.

– Вот так напрямки парком, – басом брякнул сержант Лузов.

Мещерский глянул в темноту. Так, значит, ОВД расположен неподалеку от парка? Того самого парка?

– Можно и через улицу Чекистов, а потом по Московской, только это в два раза длиннее. Ого, час без малого, – сержант Байкова глянула на часы. – Ну что, Слава, пора, а то Гвоздалев разорется, если опоздаем на контрольное…

– Вы, простите, куда, девушка? – спросил Мещерский.

– Я на маршрут патрульный, – ответила Байкова. – Что, одному парком чесать неохота? Правильно. Туда наши по ночам не ходят. Днем тоже не ходят. Ладно, присоединяйся, потопали.

– Я думал, мы… – Мещерский покосился на «газик».

– Щас, разбежался, кто ж нам транспорт даст? – Сержант Байкова звонко хлопнула себя ладонью по бедру, где была приторочена резиновая дубинка и наручники. – Ножками, ножками, прыг-прыг… Да тут недалеко, если парком-то.

Мещерский поплелся вслед за сержантами. Только сейчас он ощутил, как же он зверски устал. Мимо проехала машина. Может, такси? Нет, не такси. Шаги патрульных гулко отзывались – топ, топ. Улица шла под уклон. Деревянные домишки спали. Мещерский запрокинул голову – ночь, луна. Какая же она здесь огромная. Парк был все ближе. И Мещерский почувствовал, что его как-то не манит этот короткий путь.

Улица кончилась перекрестком, дома остались позади, уступив место аллее. Где-то там, за деревьями и кустами, был берег водохранилища и руины танцплощадки, погибшая карусель и останки беседки, но до них еще надо было дойти. Мещерский оглянулся – через перекресток, сияя огнями, проехал автобус. А они втроем углублялись все дальше в парк.

Никакого освещения, кроме лунного света. А лунный свет – коварный обманщик. Он представлял кусты бузины и лещины – холмами, а заросли ольхи – темной тканью, натянутой подобно занавесу. В лунном свете потрескавшийся асфальт дорожек выглядел, как бугристая морщинистая кожа чудовища, и казалось, что идете вы не по аллее, а по спине дракона, полузарывшегося в землю. Старый погнутый фонарь в лунном свете прикидывался могильным крестом, вековые сосны – колоннами древнего храма, разрушенного, разметанного по камешку до фундамента. И какому только идолу служили в этом храме? Какие кровавые жертвы приносили?

Сержант Байкова и сержант Лузов шли вперед, однако шаг их, как заметил Мещерский, заметно ускорился. Территория парка была их патрульным маршрутом, однако задерживаться на этом маршруте они, видимо, особого желания не имели. Внезапно сзади хрустнула ветка. Сержант Лузов – этот увалень, этот заторможенный амбал (как успел уже окрестить его Мещерский) быстро обернулся в ту сторону и направил туда свой карманный фонарик.

Никого. Только дрогнувшие ветки кустов. Словно кто-то всего мгновение назад прятался там, в зарослях, сторожа, выжидая. И пропал, не желая являть себя раньше срока.

– Парк какой неокультуренный, – Мещерский постарался, чтобы голос его звучал как можно увереннее. Эти качающиеся ветки… черт, ветра-то нет совсем, ни дуновения… А такое ощущение, как будто их кто-то только что коснулся, раздвинул и отпустил, наблюдая за аллеей, за ними троими. – Мы вчера с приятелем зашли, так полное запустение тут у вас. Даже странно. Мне в гостинице сказали, тут в парке несколько лет назад убийство произошло?

– Тут много чего было в этом парке. – Сержант Байкова шмыгнула носом. – Я в школе училась, так нас, девчонок, уже тогда предки гулять сюда не пускали. Тут мужик один взял да и повесился на карусели. Сторож.

– Повесился? – Мещерский споткнулся. – Это там, где аттракционы?

– Ничего он не повесился. Случайно все произошло, его в механизм тросом затянуло, – возразил сержант Лузов, – бухой он был, не просыхал. Его Пал Осич, дежурный, знал хорошо. Он сколько у нас лет-то в дежурке, лет пятнадцать уже или больше? Так в тот вечер, когда ту девчонку здесь, в парке, маньяк прикончил, этого, ну который потом повесился… тьфу, которого в карусель затянуло, в отделение привезли в качестве главного свидетеля. Видел он якобы того, кто за девчонкой шел, опознал его, а потом это свое опознание похерил, сказал, что не тот был, кого уже взяли тогда как убийцу. Совсем не тот. Тот, мол, не похож на того, которого он видел.

– Тот, не тот, того, не того – мелешь ты, Славка, не пойми чего, – бросила Байкова.

– Да ты Осича сама спроси. Он, между прочим, до сих пор убежден, что нечисто было и то дело с убийством, и та фигня с каруселью.

– Ну, ты давай еще то вспомни, что потом в городе болтать стали.

– Про что это стали болтать? – спросил Мещерский.

– Да тебе-то, московский, что? А впрочем, ты ж туристов к нам возить намылился. – Байкова усмехнулась. – А туристы любят такое-всякое.

– Какое?

– Ну, с душком. Жуть с местным колоритом.

– Что может быть ужаснее убийства? – Мещерский пожал плечами.

– Да вот некоторые у нас считают, что кое-что есть и пострашнее. Чего здесь, парком-то, не ходят? Дрейфят.

– Почему?

– Ну, мало ли. Вот тот свидетель-то взял вдруг и гикнулся – здесь ведь, в этом самом парке, среди бела дня. Кое-кто болтать стал потом – я сама в школе училась, а помню – увидел он что-то здесь. Такое, понимаешь? Такое…

– Такое, – Мещерский усмехнулся, – мы вот тоже с товарищем вчера тут на пса какого-то наткнулись страхолюдного. Бродячего.

– Где вы его видели? – хрипло и напряженно спросил сержант Лузов.

– Да на аллее. Нет, там рядом что-то вроде бревен было – остатки старой беседки для шашлыков.

– Здесь?

Сержант Лузов остановился и посветил карманным фонариком в кусты. Байкова тоже замерла. И тоже зажгла карманный фонарик – суетливо зажгла и как-то нервно. В свете двух желтых пятен Мещерский увидел черную листву. Черную чащу – ничего больше, только непроглядную, непролазную чащу. Это здесь они вчера бродили с Фомой? Он не узнавал этого места. Ночью все совсем другое. Да и свет луны все меняет, искажает. «Какой-то совсем не парковый – кладбищенский пейзаж», – подумал он, а вслух спросил:

– А что не так с тем псом-то? Ведь что-то не так? Бешеный, что ли, он?

Сержант Лузов отвел фонарик – желтое пятно уперлось в грунт под ногами.

– Пошли дальше, – сказал он.

Сержант Байкова молча двинулась за ним, дернула Мещерского за рукав: не отставай. Все было вроде как и прежде – они просто шли по маршруту. Милицейский патруль, молодые, хорошо экипированные напарники. И вместе с тем в их поведении что-то изменилось. Байкова больше не окликала Мещерского: «Эй, москвич!» Он ловил на себе ее взгляд. И во взглядах этих было что-то такое, от чего так и подмывало спросить: «Ну что ты уставилась, на мне что – рога вдруг выросли?»

Что это были за «рога», выросшие так внезапно? Мещерский тряхнул головой: черт, морок и бред какой-то. Полнейшая чушь. И чем он вообще занимается, о чем говорит? Ведь только что, всего каких-то пару часов назад, в ресторане «Чайка» произошли такие события – Фома встретился лицом к лицу с убийцей своей сестры и едва не порезал его в драке. А тут какой-то полусгнивший на корню парк, какой-то бродячий пес… На собаку Баскервилей эта дворняга точно не похожа. А на кого она вообще была похожа? На овчарку? Вроде нет. На московскую сторожевую?

Заросли внезапно сошли на нет. Аллея кончилась. Впереди затеплились тусклые огни. Парк остался позади. Это все же был городской парк, а не чаща дремучего леса, полного чудовищ. Мещерский невольно почувствовал облегчение. Наконец-то! Они перешли через дорогу и свернули направо. Это была обычная тихогородская улочка. И снова их шаги в этот поздний час эхом отзывались в темноте. Но эта темнота была уже совсем иной. Миновали церковь – ту самую, которую осматривали днем, церковь Василия Темного (Мещерский подумал, глядя на ее силуэт, что словечко «темнота» как-то очень уж живуче, популярно здесь, так и просится на язык). Прошли еще улочку, и впереди открылась Спасская площадь, та самая – знакомая, центральная.

– Тут уж мне совсем близко до гостиницы, – сказал Мещерский. – Спасибо, ребята, что проводи…

– Глянь, Славка, пьянь какая-то. – Сержант Байкова смотрела в сторону продуктового магазина – того самого, где Мещерский покупал сигареты. – Никак у Натахи Куприяновой отоварилась паленкой? А что, Слава, накроем обоих? Натаха вконец оборзела, по ночам водкой торгует, а водка вся из Удельного.

– Слушай, это вроде тетка. – Сержант Лузов всмотрелся в темноту.

Мещерский увидел в центре площади фигуру. Она приближалась странной какой-то, нетвердой, ковыляющей походкой. Внезапно ее резко повело в сторону, и она едва удержалась на ногах. Это, кажется, и правда была женщина – пьяная в стельку (так и ему в тот момент тоже показалось). Она брела с усилием, точно ноги ее не слушались, отказывали. И направлялась она прямиком к ним. Сержант Байкова и они следом за ней поспешили вперед. Мещерский не понял – он-то вдруг чего рванул, ему же надо было идти к гостинице. И тем не менее…

Он увидел, что это та самая продавщица Наталья Куприянова, которая продала ему сигареты, а позже так заполошно вломилась в салон красоты с вестью о приезде в город типа, так похожего на Хоакина Феникса в роли римского императора-маньяка из голливудского «Гладиатора», типа, который назвал там, в «Чайке», сестру Фомы «крысой» и получил за это ножом…

Продавщица сделала еще два спотыкающихся неловких шага, протянула руки, словно моля о помощи, и рухнула на колени. Они бросились к ней со всех ног. Она поднялась, шагнула. Мещерский обогнал сержанта Байкову и оказался впереди. Продавщица шагнула прямо к нему. Вцепилась в него судорожно, страшно. Он ощутил исходящий от нее запах – и это не был запах алкоголя. Это был другой – тяжелый, смертный запах… Буквально сдирая с него пиджак, продавщица Куприянова начала сползать вниз, на асфальт. Он подхватил ее под мышки, но почувствовал, что не удержит. Она хрипела ему в лицо, как будто пыталась что-то сказать – очень важное, последнее. Но вместо слов выходило какое-то сплошное «хрррррр». Подскочили патрульные.

– Она не пьяная, Лузов, вызывай «Скорую», быстро! – крикнула Байкова, помогая Мещерскому.

Но Куприянова уже сползла на землю. Тело ее внезапно дернулось, выгнулось, пятки стоптанных кроссовок уперлись в асфальт. Она захрипела и вдруг обмякла. Ее грудь и живот, вся ее одежда спереди была залита, пропитана чем-то, казавшимся в обманчивом свете луны похожим на черную жижу. Мещерский поднес руку к лицу – черное на ладони, нет… красное. Он снова ощутил тот животный, солоновато-сладкий страшный запах. И понял, что это – кровь.

Глава 14

Свидание

На первом этаже кирпичного двухэтажного дома (четвертый по счету по улице Чекистов) в окнах горел свет. Час был поздний, но соседи не удивлялись. В этом доме в двухкомнатной квартире, полученной по ордеру еще в бытность своей ударной комсомольской работы, проживала Вера Захаровна Бардина. Она уходила из дома на все свои «работы» – в райком, потом в исполком, на огород, в библиотеку, потом в мэрию – рано, возвращалась поздно. И частенько засиживалась до ночи. Особенно после того, как осталась в квартире совсем одна – ее мать– старуха и старуха-тетка умерли друг за другом в один и тот же год. Когда Вера Захаровна работала у Шубина, бывшего тогда еще не мэром Тихого Городка, а вполне успешным предпринимателем, ей на какое-то время пришлось перебраться в областной центр, где у Шубина был бизнес. Но эта квартира в кирпичном доме на две семьи, который строили добротно и на совесть для тогдашнего партактива еще в пятидесятых годах пленные немцы, сохранялась за ней как приватизированная частная собственность.

Итак, час был поздний. Но в квартире в обеих комнатах, на кухне, в коридоре, в ванной и в уборной – везде горел свет. Вера Захаровна не любила темноты. Как только спускались сумерки, она зажигала люстры, настольную лампу, ночник. И прежде свет у нее горел до полуночи, но как-то совсем по-другому: только на кухне, например, где она готовила себе и матери с теткой ужин, или в «зале», где она этот самый ужин съедала перед телевизором. Все прочее электричество экономилось – экономия была особенно жесткой в те годы, когда выгнанная из исполкома, как и все прочие «советские власти», Вера Захаровна сажала на своем огороде картошку и заполняла формуляры в местной библиотеке. Но с некоторых пор вся эта световая экономия сошла на нет. Свет в квартире Веры Захаровны стал гореть практически всю ночь. Любопытные соседи все это, естественно, заметили (в городке любое событие, выходящее за рамки, становилось предметом пересудов). Но причины понять не могли. Эта перемена произошла практически сразу же после того, как Вера Захаровна вдруг зачастила в салон красоты к Кассиопее Хайретдиновой.

Вот и в эту ночь в квартире горели все лампы. Вера Захаровна сидела на разобранном диване в халате. Волосы свои она заплетала на ночь в косы. И эта прическа школьницы совсем не вязалась с ее лицом – лицом пятидесятилетней женщины, где годы и одиночество отпечатались в каждой морщинке и в каждой складке. Вера Захаровна думала о том, что произошло.

Шпионами-соглядатаями она и водитель служебной «Волги» оказались никудышными. Шубин дал ей задание не упускать Германа Либлинга из виду. И они честно помчались это самое задание выполнять. «Волга» устремилась за машиной Либлинга.

Шофер с завистливым вздохом лишь констатировал:

– Ох, Вера Захаровна, «бээмвуха» ж, куда нам с нею тягаться?

И практически сразу безнадежно отстали. Они потеряли «БМВ». Можно было сразу же возвращаться несолоно хлебавши. Однако Вера Захаровна не привыкла сдаваться так легко. Она приказала водителю поездить по улицам города. И они колесили добрых сорок минут. А потом нелегкая вынесла их на проселок, ведущий к берегу водохранилища. И там, на крутом обрывистом косогоре над большой водой, они увидели «БМВ». Он стоял очень близко от края обрыва. За темными тонированными стеклами было не видно, там ли его водитель. Шофер предложил сходить проверить. Но Вера Захаровна запретила ему отлучаться.

Они сидели и ждали. «БМВ» был как на ладони. В небе над водохранилищем тлел, как костер, закат. Вера Захаровна смотрела на опускающееся за горизонт прямо в воду солнце, похожее на красное НЛО, и с тревогой думала о том, что же будет, когда совсем стемнеет. «Он настоящий маньяк», – вспоминался ей возглас Шубина. Здесь, на пустынном берегу ночью, как ей чудилось с испуга, она и пожилой шофер были в полной власти Германа Либлинга.

Там ли он, в машине? Чего ждет? Господи, она и видела-то его лишь издали, из окна… Похож ли он на того, кто сидел на той больничной каталке, кусая губы от боли? И да, и нет. Нет, нет, скорее нет, совсем не похож. А все-таки… что-то есть, что-то осталось – неуловимое. И самое главное.

Кончились все эти раздумья банально – Вера Захаровна до смерти захотела в туалет. Но нырнуть «в кусты» она так и не решилась (и вовсе не из-за своего статуса сотрудника городской администрации). Терпеть же было сущей мукой.

Солнце зашло, и словно этого самого момента и ждал тот, кого они стерегли. Мощный мотор «БМВ» заурчал (значит, водитель все это время находился в машине), автомобиль плавно развернулся на опасном пятачке над обрывом и погнал обратно в город.

Вера Захаровна все сильнее хотела в туалет. «БМВ» остановился перед рестораном «Чайка». Герман Либлинг вышел из машины и направился к дверям. Взволнованная Вера Захаровна вышла из машины и приказала шоферу не отставать от нее ни на шаг. Либлинг поднимался по лестнице. Вера Захаровна замешкалась внизу возле гардеробной. Природа властно напоминала о себе, мочевой пузырь едва не лопался. Сдавшись, она послала шофера в зал, а сама, узнав у гардеробщика, где туалет, юркнула в кабинку. Она слышала доносившуюся из зала музыку – звуки аккордеона. А потом вдруг разом все смолкло. И эта тишина ударила Веру Захаровну по нервам. Кабинка так и осталась неапробированной, зов природы неисполненным. Вера Захаровна бегом, подвертывая каблуки, кинулась в зал.

Драка… Она увидела Германа Либлинга и его противника – плотного блондина в костюме, того самого, кого она заметила еще на площади рядом с Кассиопеей. У него – такого представительного, такого благонамеренного с виду – в руках был нож. И этим ножом он бешено полоснул Либлинга и попал, задел. Вера Захаровна увидела кровь на белой рубашке. Сначала – алую полоску, вмиг расплывшееся пятно, потом вскинутую для отражения атаки мускулистую руку, потом профиль… Его лицо… Глаза…

Точно молния сверкнула. Черная молния…

Не помня себя, она бросилась вперед. Герман Либлинг был совсем близко от нее. Тот и не тот. Другой. Тот мальчишка, подросток, ученик («Не забирайте, не отнимайте его у меня!» – учительница Вербицкая точно воскресла из небытия в дымном зале ресторана и снова просила, умоляла, заклинала). Дрянной, испорченный, жестокий. Местная притча во языцех и герой городской легенды. Фредди Крюгер из тинейджерских снов. Но обликом своим похожий на античную статую, на прекрасного вероломного Антиноя. И еще на кого-то… Обвиненный в зверском убийстве, но так и не преданный суду. Фредди Крюгер, Антиной-потрошитель, мальчик с пальчик и взрослый двойник того, безымянного, кто однажды ночью, после сеанса при свечах в салоне Кассиопеи, явился Вере Захаровне во сне, напугав ее до икоты, до холодного пота и одновременно изумив, ранив в самое сердце.

Ранив в сердце…

Вера Захаровна закричала: «Немедленно прекратите!» Шофер бросился разнимать дерущихся. Подоспели другие посетители ресторана. Началась свалка, суматоха. В этой суматохе Вера Захаровна на мгновение оказалась лицом к лицу с Германом Либлингом. «Уходите, бегите отсюда, у него нож, он вас убьет!» – она не помнила, что лепетала. Бормотал язык, а мозг, сознание ее в этом словно не участвовало. Она ощущала боль внизу живота, мочевой пузырь ее жгло огнем. И она чувствовала его взгляд на себе. Он крепко сжал ее запястье. И бедная Вера Захаровна, вот уже почти двадцать лет не пробовавшая мужских прикосновений на вкус и на цвет, едва не грохнулась в обморок.

«Вызывайте милицию!» – голосила официантка, грохотали опрокинутые стулья. Герман Либлинг отпустил Веру Захаровну. Он был уже возле самой лестницы. И вот он уже внизу. Дверь за ним захлопнулась. Вера Захаровна тяжело оперлась о перила – пятидесятилетняя женщина в строгом деловом костюме государственной служащей, хозяйка и устроительница своей судьбы, одинокая… одинокая… никому не нужная баба… старая дева…

По ноге по лайкровым колготкам ползла теплая струйка. Вера Захаровна заковыляла вниз. Туалетная кабина. Вот и все. Унитазом закончился весь этот вечер. Фантастический. Колдовской. Столь непохожий на все ее прочие «тихие» вечера.

Шофер довез ее домой. Была уже ночь, и где было им снова искать черный «БМВ»? Шпионство провалилось с треском. Вера Захаровна хотела было тут же из дома позвонить Шубину и рассказать ему про драку в ресторане. Она даже взяла телефон, но… Что-то ее остановило. Она не стала звонить своему шефу. Впервые не отчиталась о данном ей поручении.

Когда раздевалась, глянула на запястье. Рука словно все еще чувствовала то пожатие – сильное, мужское. Вера Захаровна пошла в ванную и начала с мылом, с мочалкой тереть кожу.

В ее квартире горели все лампы. Она машинально разобрала диван, но не ложилась. Китайский «говорящий» будильник на кухне проквакал: «Два часа». Она и представить себе не могла, что прошло уже столько времени. В ванной на полотенцесушителе висели выстиранные колготки. Обоссанные колготки…

Вера Захаровна сгорбилась на своем диване. Закрыла ладонями лицо. Электрический свет померк, и, как только она оказалась во тьме, перед глазами ее возникла картина – оплывшие свечи в бронзовом шандале. Черный ватман и белая окружность. Буквы, буквы, буквы… Лица собравшихся за столом, похожие на гипсовые маски. Маска прокурорши, маска мэрши, маска медиума Кассиопеи, маска юности и глупости по прозвищу Канарейка, маска ее собственная. Вера Захаровна увидела свое лицо, словно перед глазами ее поставили зеркало. Белые буквы отделились от черного ватмана. Буквенный круг начал вращаться в воздухе над столом, словно мельничное колесо, словно карусель, все быстрее и быстрее, все быстрее и быстрее. Буквы складывались в слова и мгновенно рассыпались. И складывались опять. Тот, кого они вызывали так бездумно, так настойчиво и так неосторожно, вошел во вкус – он жаждал общения, сыпал фразами как горохом, что-то пытался сказать, донести до них. Что-то очень важное. Чрезвычайно важное. Нельзя угадать, кто придет на зов. Может быть, тот, кого уже вызывали, а может, и кто-то совсем другой.

Другой.

Вера Захаровна, нет, та ее маска-двойник наклонилась над этой словесной каруселью, над этой спиритической абракадаброй, и вдруг…

Прямо из круга, рассекая воздух, напитанный горячим свечным воском, разорвав с треском черный ватман, вырвалась жуткая когтистая лапа и впилась в ее лицо.

Вера Захаровна, вскрикнув, ткнулась в одеяло. Ее бил озноб. Свет в квартире полыхал – все эти «лампочки Ильича», люстры и абажуры. А она была во тьме.

Шорох где-то там… Там, снаружи… Стук…

Ей показалось, ей послышалось. Вонзившиеся в глаза когти – это просто сон, морок, злая галлюцинация. Это все расстроенные нервы. Результат климакса. Запоздалая реакция на пережитое.

Стук в окно.

Кто может явиться к ней в такой час?

Стук в окно. И это не мираж. Не воспаленное воображение. Она действительно услышала…

Стук в окно.

От дивана, где она сидела, до подоконника было метра полтора. У окна стояло кресло и маленькая тумбочка, в ящиках которой покойная мать Веры Захаровны держала свое вязанье. Вера Захаровна сползла с дивана. За окном не было ничего, кроме темноты, кроме ночи. Она была совершенно одна в квартире – ей все почудилось. И соседи спали. Это ее старая квартира на первом этаже дома, построенного пленными немцами для тогдашнего сталинского партактива. Перед окнами – крохотный палисадник: рябина, куст жасмина…

Вера Захаровна боязливо приблизилась к окну. Ничего не различить. Надо погасить свет, лишь тогда что-то увидишь. Но погасить свет сейчас – выше ее сил. Она нагнулась, открыла ящик, нашарила клубок и в нем воткнутую спицу. Осторожно вытащила ее. Острая стальная спица…

Она легла грудью на подоконник, приникая к самому стеклу, стараясь разглядеть, что там, за ним, в темноте. Ночь. Ничего, кроме… Скоро, наверное, начнет уже светать.

И вдруг со сдавленным воплем отшатнулась. Из тьмы, так похожей на черный ватман, возникло лицо – прямо перед ней за тонкой преградой стекла.

Она сразу его узнала. Это был он.

Она хотела броситься из кухни прочь – скрыться, спрятаться. Куда угодно – в ванную, в туалет, на лестничную площадку. Но не смогла и пошевелиться. Ужас парализовал ее. Сил хватило лишь на то, чтобы сжать в руке вязальную спицу.

Герман Либлинг нажал обеими руками на створки окна. И они медленно открылись. Вера Захаровна готова была поклясться, что закрывала окно на шпингалет. Она всегда так делала на ночь – первый же этаж. Неужели именно сегодня она забыла… Забыла?!

Он легко одним толчком вбросил свое тело на подоконник. И вот он уже внутри. Вера Захаровна замахнулась спицей. Жалкое оружие против него. Он настоящий маньяк, – голос мэра Шубина пропел это в ее мозгу на манер итальянской арии. Спица – не оружие против маньяка.

Не оружие…

– Ну, не надо. Ну, пожалуйста. Не бойтесь, – сказал он. Его голос – он изменился, возмужал, стал ниже, но она все равно узнала бы его из тысячи голосов. Это был тот самый голос: «Читайте, читайте же, как на заборе!»

Читайте…

Его пальцы, как клещи, снова сжали ее руку. Он вытащил из ее пальцев зажатую спицу. Улыбнулся, словно вспоминая что-то… Вера Захаровна рванулась прочь, но он не отпустил ее. Спица, звякнув, упала на пол. Он забрал стиснутые в кулак пальцы Веры Захаровны в свою ладонь.

– Вы что? – Вера Захаровна уже приготовилась к самому худшему. – Вы что… Герман, вы что?!! Пустите, я закричу!

Он поцеловал ее сведенные судорогой пальцы. Поцеловал ее руку.

– Бинт найдется? – спросил он, отпуская, освобождая ее.

– Что? Б-б-бинт? К-какой бинт?

Он взглядом указал куда-то вниз. И только тут потрясенная Вера Захаровна увидела, что вся его одежда – белая рубашка, черные брюки – сплошь покрыта бурыми пятнами крови. Он дотронулся до своего левого плеча. Потом расстегнул рубашку, снял ее. На левом предплечье зиял ножевой порез.

Вера Захаровна, совсем, совсем потерявшись от страха и от какого-то не совсем пока еще понятного ей смятения, не могла отвести взгляд от его обнаженного торса – великолепного, мускулистого, накачанного. От этих плеч, от этой широкой груди. Ей казалось, что он весь какой-то другой, словно из другого мира, из мира нездешнего, нереального, подсмотренного лишь по телевизору в рекламных роликах духов Дольче и Габбана или же в голливудском кино. Тот мальчик, подросток, ученик, Фредди Крюгер из снов, убийца, Антиной-потрошитель…

Честное слово, честное комсомольское, нельзя угадать, кто явится на твой зов. Может, тот, кого уже вызывали, а может, и кто-то другой…

– Сейчас, я принесу… сейчас… Конечно, это надо перевязать.

Она метнулась в ванную, где была аптечка. Герман Либлинг остался в комнате. Рядом в прихожей на калошнице валялась ее сумка, там был мобильный. Она могла схватить его, запереться в ванной и вызвать милицию. Она могла бы выскочить на лестничную клетку, постучать, разбудить соседей. Она все это могла сто раз. Но, как и там, в «Чайке», она не узнавала себя – достала из аптечки бинт, вату и йод. И вернулась к нему.

Он вверился ее заботам. И, пока она хлопотала, промывая порез, стирая мокрым полотенцем кровь, смазывая рану йодом, накладывая повязку, сидел неподвижно. Она не удержалась, дотронулась до его груди. Те шрамы… ну те, старые порезы… те буквы… Шрамы остались, только вот по ним, зарубцевавшимся, зажившим, нельзя было уже ничего прочитать.

Как звали ту бедную девушку, убитую в парке? Ирина, Инга?

– А я помню вас, – сказал он ей. – И всегда помнил. И там, в ресторане, сразу узнал.

– И я. Я тоже.

Вера Захаровна чувствовала – вот странность, что страх, парализовавший ее, куда-то уходит, но смятение все возрастает, захлестывает ее, как волна.

Как звали ту девушку? Ирма? А не все ли теперь равно?

– Очень больно, да? – Она склонилась над ним.

Он покачал головой – нет. Потом обнял ее. Вера Захаровна услышала стук своего сердца. Его губы отыскали ее губы. Поцелуй. Бешеный стук крови в висках.

– Что вы делаете… отпустите… я закричу… – Вера Захаровна не понимала, что с ней творится, она хотела лишь одного, чтобы он не отпускал ее от себя. – Не надо… зачем… Пусти меня!

Он поднял ее на руки.

Как звали ту убитую девушку? А ту учительницу? А собаку, облитую бензином, сожженную заживо? Как звали ту чертову собаку? И что лгут обо всем об этом городские легенды?

На диване, на сбитых, скомканных простынях, в его сильных руках, в его объятьях – под ним, над ним, сзади, спереди, задыхаясь от поцелуев, тая от страсти, сгорая от желания, любя неистово, словно разом одним-единственным за все прожитые в одиночестве годы, Вера Захаровна уже не помнила ничего – ни имен, ни событий пятнадцатилетней давности, ни молвы, ни страхов, ни мифов. Она не помнила даже себя, она словно растворилась – в наслаждении, в стыде, в бешеной плотской паранойе. Она желала лишь одного, чтобы это длилось и длилось, чтобы он не отпускал ее от себя. И он не отпускал. Никогда прежде в своей жизни Вера Захаровна не испытывала ничего подобного. Она и представить себе не могла, что такое возможно. Этот ужас… это безумие… это счастье…

Ужас…

Счастье…

Глава 15

По следу

– Звони дежурному, я ее осмотрю. – Сержант Байкова склонилась над телом.

В том, что тело стало трупом, не было уже никакого сомнения. Вызов «Скорой» опоздал.

Байкова осторожно, чтобы не нарушать общей картины происшествия, начала осмотр.

– Две раны в область сердца и… вот сюда в шею слева. Ножом били. И с такими ранами она еще жила, шла…

Байкова посветила фонарем на асфальт.

Мещерский увидел цепочку кровавых пятен. Сержант Лузов остался возле трупа. Байкова, светя себе под ноги, медленно пошла по следам. Мещерский двинулся за ней. Он все еще никак не мог прийти в себя. Не мог осознать этой так внезапно обрушившейся на их головы перемены. Всего каких-то четверть часа они шли парком, потом улицей, попали на площадь. Увидели пьяную, а она оказалась ходячим мертвецом. Он с содроганием вспомнил искаженное гримасой боли и ужаса лицо продавщицы Куприяновой. Неужели эта та самая женщина?.. Та блондинка-толстуха?..

Вспомнилось – вот Куприянова кладет перед ним на прилавок сигареты, пробивает чек в кассе, расспрашивает его. А вот она в салоне красоты – возбужденно-истерически кричит: «Он вернулся! Я его сразу узнала!»

Кровавые следы вели через площадь к магазину. Внутри горел свет. На стеклянной двери Мещерский увидел багровые разводы. Словно кто-то хватался за дверь, пытаясь удержаться на ногах, сохранить равновесие.

– Эй ты, не отставай, увязался, так держись ближе, – голос Байковой, хоть и приказной, однако был с трещинкой. – И смотри ничего тут не трогай.

Мещерский понял – ей страх как не хочется заходить в магазин одной. Они очутились на пороге. В тесном пространстве магазина пахло тем самым, так напугавшим Мещерского запахом – крови, смерти. На полу возле контейнера-холодильника с пивом и соками бросалось в глаза пятно. Двери холодильника все сплошь были в алых брызгах. Тут же валялись опрокинутые картонные коробки – с жевательной резинкой и шоколадом. На прилавке Мещерский увидел женскую сумку – черную с потрескавшимся ручками. Содержимое ее было вывернуто и разбросано по полу.

– Это ограбление, – Мещерский старался держаться поближе к сержанту Байковой, как и было ему велено. – Ее ограбили!

Байкова подошла к кассе, проверила.

– Выручка цела, деньги на месте. – Она отошла от кассы и присела на корточки над разбросанными вещами – то были явно вещи продавщицы Куприяновой. – Вон ее портмоне валяется, его не взяли, вон ключи. Не похоже это что-то на ограбление-то. – Она исподлобья глянула на Мещерского. – Понял? Нет? Все тут и случилось. Прямо здесь, в магазине. Видишь, кругом сколько кровянки? Здесь ее и приканчивали. Только она не сразу умерла. Там на холодильнике следы, а на полу – лужа кровавая. Она там лежала, потом кое-как пыталась встать. Встала – и на улицу, видно, хотела на помощь позвать.

– Но она же не кричала. Мы же видели ее на площади, она не кричала. – Мещерский оглядел магазин. Возможно, Байкова права, и все случилось именно здесь. Кто-то напал на Куприянову прямо на ее рабочем месте. Кто-то трижды ударил ее ножом.

– Сил уж, видно, у нее не было кричать. Видал, как ей шею порезали? Может, уж и не могла она, связки не слушались. Болевой шок.

– Нет, сказать она что-то все же пыталась, – Мещерский вспомнил хрипение умиравшей. – Может, хотела назвать убийцу?

Байкова снова склонилась над разбросанным содержимым сумки.

– Вещи на месте. Касса цела. Не тянет это на ограбление.

– А тогда что же это такое?

Байкова хмуро оглядела магазин. За окном на площади уже пульсировали синие сполохи милицейской мигалки. Это подоспел на подмогу вызванный по рации патруль ДПС.

У тела Куприяновой, охраняемого сержантом Лузовым, несмотря на поздний час, начали собираться зеваки из числа дежуривших в мэрии охранников.

Подруливали все новые и новые милицейские машины. На шум в окнах близлежащих домов вспыхивал свет.

«Ну и ночь, – подумал Мещерский. – Хотя, что говорить, и вечер был не из приятных. А уж денек…»

«Он вернулся!» Куприянова сообщила об этом им всем, всему городу с такой нервозной, с такой отчаянной поспешностью. И вот она мертва. Убита в тот же самый день…

Мещерский вспомнил лицо того, кого здесь в городе называли Германом. Злость и силу, с которой он отшвырнул от себя бросившегося на него Фому. Здоровый лоб, такому ничего не стоит… Стоп, но ведь нож-то был в руках Фомы! От этой мысли на душе стало как-то совсем уж мутно. Мещерский беспомощно оглянулся – спящий город. И эта запоздалая суматоха на площади вокруг мертвого тела продавщицы. Они были рядом и ничем, ничем (!) не смогли ей помочь. Не смогли задержать ее убийцу. Даже не видели его! Пару дней назад он и не подозревал ничего о существовании этой женщины. Куприянова просто продала ему сигареты. Она…

– Слышь, что я тебе скажу, – раздался за его спиной колкий шепоток сержанта Байковой. – Послушайся доброго совета – лучше помалкивай о том, что видел тогда в парке.

– Что? – Мещерский, поглощенный своими мыслями, обернулся.

– Не болтай, что видели вы там, мол, что-то с другом. Ну, когда ходили там – ты ж сам говорил, было там что-то… я уж и не помню, собака, что ли… Так ты про это здесь у нас в городе не вякай. А лучше совсем забудь.

Мещерский смотрел на сержанта во все глаза. У нее такой голос странный, и свой взгляд она отводит. О чем она вообще?!

– Я вас не понимаю, сержант.

– А тебе и понимать нечего. Молчи – и все. Забудь, – в голосе девушки уже звенела истерическая «злинка».

– Но мы же ничего такого не… Но почему?

– Потому. Все потому, понял? Люди знаешь какие. – Байкова отвернулась. – Ты брякнешь сдуру. А в городе подхватят и в момент такое додумают, доскажут, что… В общем, ты чужой здесь, москвич. А чужому это долго объяснять. Да и бесполезно.

– Но мы же правда ничего…

– Вон наш прокурор приехал Костоглазов, а вон и мое начальство. – Байкова махнула рукой и быстро зашагала к милицейским машинам.

Мещерского окружили подоспевшие оперативники. И он понял, как же повезло ему, что на площади вместе с ним оказались их коллеги. Иначе бы…

К телу Куприяновой его больше не пустили. Там уже вовсю работала опергруппа – эксперт-криминалист, сыщики, следователь. Мещерский увидел высокого мужчину в синей прокурорской форме – тот разговаривал с начальником местной милиции. Начальник милиции что-то тихо докладывал. Когда он закончил, прокурор направился к сотрудникам, занимавшимся осмотром.

– Тяжкие телесные, повлекшие смерть, – донеслось до Мещерского, – потерпевшая какое-то время была еще жива, хотя обе ножевые раны глубокие. Наверняка задеты жизненно важные органы. Она потеряла много крови, но все же сумела выбраться из магазина на улицу.

Часть прибывшей опергруппы вместе с прокурором направилась к магазину. Мещерский смотрел им вслед. «А ведь этот прокурор… как его фамилия – Костоглазов? Он ведь тоже… Фома и его упоминал тогда. Мэра Шубина, Самолетова Ивана и его… Костоглазов Илья…»

Время шло. Ночь стала сереть. Сырость и наползающий со стороны водохранилища влажный туман пробирали до костей. Мещерский совсем продрог. Но отпускать его восвояси никто пока и не собирался.

Наконец осмотр площади и магазина завершился. Труп Куприяновой запаковали в пластиковый мешок и погрузили на носилки «Скорой помощи». Санитар и двое милиционеров с грохотом закрыли двери машины. На асфальте остался лишь очерченный мелом контур тела да кровавые следы.

– Выручка в кассе и личные вещи налицо, – донесся до Мещерского разговор двух оперативников. – Только ее мобильный телефон отсутствует. И товар вроде бы весь целехонек, правда, это можно с уверенностью будет сказать, только когда сменщица ее все проверит, пересчитает.

– Прокурор хочет переговорить с вами, подойдите, пожалуйста, – громко обратился к Мещерскому один из патрульных.

Мещерский подошел к Костоглазову. Тот вполголоса обсуждал что-то со следователем.

– Здравствуйте, это вы вместе с нашими сотрудниками обнаружили потерпевшую? – спросил Костоглазов сухо. – Ваша как фамилия?

– Мещерский Сергей Юрьевич.

– Потерпевшая что-то сказала перед смертью?

– Мне кажется, она пыталась, но не смогла.

– А вы с ней прежде встречались? – Прокурор задавал вопросы сухо и бесстрастно. Мещерскому в тот момент вообще показалось, что этот самый бывший приятель юности Фомы – страшный сухарь.

– Я заходил в магазин за продуктами. И потом еще раз ее видел.

– Вы с какой целью приехали в город?

– По делам бизнеса.

– А ваш товарищ? – Костоглазов, прищурившись, смотрел на Мещерского, словно оценивал.

– Тоже по делам бизнеса. Мой товарищ Фома Черкасс раньше жил здесь, в городе. Вам это должно быть хорошо известно, – Мещерский решил слегка нарушить течение этого в доску официального допроса. – Он мне говорил, что вы… то есть здешний прокурор, и он были…

– Мы были знакомы много лет назад, – Костоглазов оборвал его. – А что за инцидент был сегодня вечером в «Чайке»?

И тут Мещерский решил слукавить. Он не мог подставить Фому, потому что помнил про этот чертов нож.

– Я сам толком не понял, – выпалил он горячо. – Я в туалет отлучился. Вернулся – бац, драка. Стулья летят. Мне потом ваши же работники в отделении милиции объяснили, что в этой самой «Чайке» это обычное явление – разборки. Она у вас вообще как две капли воды на кондопожскую «Чайку» похожа.

– Что? На какую? – Костоглазов выпрямился.

– Ну, по телику-то все показывали в связи с массовыми беспорядками в Кондопоге, помните? А началось-то все и там с разборок в ресторане.

Прокурор смерил Мещерского взглядом.

– Ладно, довольно. Сейчас можете пока быть свободны. Завтра мы вас вызовем. Вы с Черкассом в какой гостинице остановились?

– Тут совсем рядом. Называется «Тихая гавань».

Прокурор Костоглазов кивнул. «Интересно, а он знает, что в город вернулся тип, который убил сестру Фомы? – подумал Мещерский. – Странно, что он вдруг оборвал разговор – сразу и так резко. А ведь получается, что он и Куприянову должен был хорошо знать, раз она когда-то была подругой Шубина. Они ведь все вроде дружили. Фома говорил… Что же еще он про них говорил? Черт, а где он сам сейчас? В гостинице?»

Мещерский набрал по мобильному номер компаньона – «абонент временно недоступен». Спит у себя в номере? Неужели преспокойно дрыхнет после всего, что произошло в «Чайке»? Или же опять где-то пьет? А может…

Внезапно Мещерский похолодел. Нож… Вообще, откуда у него нож? Неужели он специально с собой его привез для того, чтобы?..

Уже почти рассвело. Где-то в недрах Тихого Городка, в церкви Василия Темного, переговаривались утренние колокола.

Глава 16

Голова медузы

За сполохами мигалок, за скопищем милицейских машин, за выставленным оцеплением, за всем этим организованным упорядоченным хаосом на площади наблюдали со второго этажа дома с цветами на окнах. Свет в салоне красоты был погашен, но его хозяйка эту ночь провела, как и многие в Тихом Городке, на ногах.

Кассиопея стояла у окна, укрывшись за шторой, и смотрела, стараясь ничего не упустить из разворачивающейся на площади картины.

Силуэты людей, тревожно снующих с папками, экспертными чемоданами, измерительными рулетками, видеокамерой, осматривающих каждую пядь тротуара.

Машина «Скорой помощи».

Мертвое тело, водруженное на носилки.

В эту ночь в городе могло произойти все, что угодно. Даже самое страшное. Кассиопея это предчувствовала. Она закрыла салон, как обычно, в половине восьмого вечера. Отпустила персонал, менеджера Киру. И поднялась к себе наверх. Она напряженно ждала – звонка в дверь или звонка по телефону. Позвонить и явиться к ней мог не один, а сразу двое. Но ожидания ее были напрасны.

Однако она была уверена – в эту ночь могло произойти все, что угодно. С ней или с кем-то еще.

А когда на улице тревожно завыла милицейская сирена, Кассиопея поняла, что ее прогноз оправдался. Ее так и подмывало выйти из дома и оказаться там, на этом ночном шабаше, узнать все из первых рук. Но она не стала этого делать. Отчасти из осторожности, отчасти из страха.

Она просто стояла у окна, наблюдая, стараясь не упустить ни малейшей детали произошедшего, стремясь, чтобы ее не заметили. А перед глазами ее на фоне синих тревожных сполохов маячили двое… Брат и Фома. Не люди – фантомы. Призраки из прошлого. Это прошлое, с такими усилиями забытое, вычеркнутое из памяти, для Кассиопеи было связано и с этой площадью, в частности. И с окрестными улицами, и с академическими дачами в поселке ученых. С полигоном, куда каждое утро служебная машина увозила на работу отца. Со школой на улице Победы. С пристанью на воде Колокши. С проходящими мимо пароходами и баржами. С девичьей фамилией Либлинг, спешно смененной после столь же поспешного замужества. Все это прошлое было накрепко связано, сшито с Тихим Городком. Но вспоминать его и свою прошлую жизнь в нем Кассиопея боялась. Это было что-то вроде табу – память. В результате общей целостной картины никогда не получалось, она была вытравлена из сознания. Однако, помимо ее воли и желания, какие-то отрывки, фрагменты все же всплывали.

Школьный класс. Солнце вливается ржавым потоком в большие окна. Первое сентября. На столе учительницы немецкого языка в цинковом ведре вянут охапки георгинов и гладиолусов. Фома, сидящий впереди, оборачивается и кладет перед ней на парту пачку заграничных фломастеров и кассету с записью Майкла Джексона – свой подарок…

А вот еще: они с отцом и братом на даче семьи Черкасс. Взрослые за чайным столом. Молодежь – на террасе. Ирма – сестра Фомы – взахлеб повествует о своей уже второй по счету попытке поступить в Щукинское театральное. Напротив Ирмы на подоконнике сидит Герман. Он не отрывает взгляда от ее розовых губ.

И еще: к ним домой в поселок ученых приходит местный участковый. Требует открыть отцовский гараж. Внимательно осматривает канистры с бензином.

Танцплощадка в парке – светомузыка моргает, подмигивает. Допотопная светомузыка, сконструированная усилиями демобилизовавшегося из армии Севки Шубина. Голос Пугачевой из динамиков: «А ты такой холодный, как айсберг в океане…» Свист, крики, хохот – это идет теплоход, весь залитый огнями. А они с берега, с танцплощадки, пытаются привлечь внимание тех, кто там, среди огней, проплывает счастливо и беззаботно мимо, мимо… Голос Пугачевой, Дитер Болен, «Скорпы». И – темная аллея…

И самое последнее, как финал, как прощальный аккорд: кабинет следователя в прокуратуре. Раздолбанная пишущая машинка, всунутый в нее какой-то синюшный протокол допроса. Сигарета, дымящаяся в пепельнице. «Прежде чем ответить на мой вопрос, дочка, ты хорошенько, слышь ты, хо-ро-о-шенько подумай и взвесь». – «А мне нечего думать. Он был со мной в тот вечер. – Кассиопея старается говорить уверенно, но не узнает собственного голоса. – Мой брат был со мной. Я готова подтвердить свои слова где угодно, это чистая правда – мой брат был со мной».

Чистая правда…

Брат…

А если не чистая правда, значит, ложь?

Эта прошлая жизнь, эта прошлая правда, эта прошлая ложь – все это еще каких-то три, еще два года назад казалось ей, Кассиопее, чем-то таким нереальным, произошедшим где-то и с кем-то, только не с ней.

Ирмы давно уже не было на этом свете. Ее брат Фома, он… О его жизни она ничего не знала. Пятнадцать зим, пятнадцать весен – в тридцатилетнем возрасте это почти вечность, миллион парсеков световых лет.

Брат Герман… О нем Кассиопея до поры до времени тоже не имела никаких точных сведений. Вот уже сколько лет как он жил за границей – Греция, Испания, Канада, Ближний Восток, Италия. Она вообще думала, что он перебрался туда на ПМЖ. В конце девяностых это было нетрудно. Главное было устроиться и пустить корни, прижиться – там.

Кассиопея не знала, как сумел ее брат устроиться и пустить корни, чем занимался, на какие такие средства существовал. Они не общались, не писали друг другу, не звонили. Герман не приехал даже на похороны отца. Объявился он лишь тогда, когда в жизни самой Кассиопеи после гибели ее мужа, фамилию которого она носила, наступили перемены. Тот трагический несчастный случай – падение вертолета, арендованного членами охотничьего клуба. Муж Кассиопеи обожал охотиться и не жалел на такие вояжи в шумной компании никаких средств. И вот все это разом оборвалось – вояжи, охота, семейная жизнь, питерский обеспеченный быт.

После похорон впервые за много лет ей позвонил Герман. И позвал ее. Он звонил из Рима. И в Рим спустя положенные сорок дней Кассиопея и прилетела. Она решила отвлечься, попутешествовать, а заодно и повидаться с братом, с которым они не виделись очень давно. В Риме они не увиделись, зато встретились во Флоренции. Кассиопея ждала брата в кафе на крыше отеля «Бернини Палас». Она с трудом узнала его – так он изменился, возмужал, раздался в плечах. И вместе с тем сразу же сердцем поняла: это, конечно же, он, Герман Либлинг, несмотря на свой средиземноморский загар и замашки крутого мачо – это он, ее братец Кролик.

Он был совершеннейший иностранец – по виду, по одежде. Только манера разговаривать у него осталась прежней. Да еще, пожалуй, улыбка.

Они сидели за столиком на крыше отеля, смотрели на бурлящую внизу под ними площадь, на купол собора Санта Мария дель Фьоре, смотрели на закат, смотрели друг на друга – сквозь бокалы белого вина.

– Ты просто красавица, – сказал ей Герман. – Каська, ты всегда была классной, но сейчас это что-то уж совсем… Наповал бьешь, насмерть. Тебе об этом не говорили, нет?

Кассиопея зарделась под его взглядом (лет сто, наверное, не краснела, а тут вдруг… Странный у него был взгляд – оценивающий и совсем-совсем не родственный). И принялась рассказывать ему о своем покойном муже: «Знаешь, мой Хайретдинов был…» Но Герман прервал ее на полуслове и предложил познакомить со своими друзьями.

А через несколько дней с его подачи Кассиопея попала на закрытую частную вечеринку на виллу Либерта во Фьезоле. Вечеринка, а точнее, костюмированный бал устраивался Оливией Тотенкопф графиней Сальви – шестидесятипятилетней вдовой канадского миллиардера, в числе многочисленных молодых бойфрендов которой на тот самый момент и состоял, как позже выяснила Кассиопея, красавец Герман.

Там, на вилле Либерта, Кассиопея попала в мир, о котором она прежде читала лишь в гламурных журналах. Чопорные «сеькюрити» на въезде, вереница «Бентли», «Ягуаров» и «Мерседесов» на аллеях парка. Залы старинного флорентийского палаццо, украшенные цветами. Полк лакеев и стюардов, затянутых в серебристый латекс. Павлины в огромной золоченой клетке под расписанным фресками потолком. Оливия Тотенкопф графиня Сальви – в рыжем парике, в толстых очках и фамильных бриллиантах, втиснувшая все сто двадцать килограммов своего веса в сильно декольтированное платье из черного шелка. Ее новая пассия – восходящая звезда Ла Скала, юное сопрано, в прошлом выпускница Пражской консерватории. Ее прежние пассии – темнокожий Даддитс, выступавший за баскетбольную сборную Камеруна, испанец Энрико, болгарин Боян и Герман Либлинг – мускулистые любовники, могучие, как жеребцы-производители, готовые исполнить любой каприз своей подруги и госпожи.

В тот вечер капризом были «живые картины», представляемые для развлечения гостей на костюмированном балу по мотивам самых известных полотен и статуй – от ботичеллиевской «Весны», которую изображали молоденькие балерины, до «Жертвоприношения Исаака» Брунеллески. Последней «живой картиной» был «Персей». В образе этой знаменитой статуи Бенвенуто Челлини ошеломленная Кассиопея увидела Германа – он предстал перед гостями в свете прожекторов обнаженный, прекрасный, бесстыдный, увенчанный античным шлемом. С мечом в руках и жуткой головой Медузы горгоны – отрубленной, мертвой. Точная копия флорентийской статуи, слишком даже похожая на классический образец.

Кассиопея не могла отвести глаз от головы Медузы. Это, конечно же, был искусный муляж. В этом она была тогда уверена. Это был просто муляж, изготовленный на заказ в какой-нибудь флорентийской театральной мастерской. Герман – Персей поднял голову Медузы высоко над собой, демонстрируя ее всем собравшимся на вилле Либерта. Именно эта «живая картина», по общему мнению, получилась наиболее яркой и пугающе-стильной.

А чуть позже затянутый в серебряный латекс вкрадчивый стюард подал Кассиопее записку. Это была визитка графини Сальви с ее гербом, следом темной старческой губной помады в виде отпечатавшегося поцелуя и номером ее личного мобильного телефона. Кассиопею заметили. И пожелали.

Кассиопея выбралась из толпы гостей и через ночной парк, путаясь в длинном вечернем платье, мимо скучавших в ожидании своих веселящихся на балу хозяев «Ягуаров» и «Бентли» поспешила к ожидавшему ее такси. Так мы не договаривались. К черту, к черту, к черту…

Бегством закончился для нее этот праздник на вилле Либерта под Фьезоле. А на следующий день, когда она, проснувшись, включила у себя в номере телевизор, первое, что она услышала, был репортаж об обнаруженной в окрестностях монастыря Сан-Миньято в лесном массиве полусгоревшей машине. Комментарий репортера она не поняла. Но ее поразила картинка, данная на экране крупным планом, – труп, извлеченный из салона. Изуродованный труп, у которого отсутствовала голова.

Фотографию обезглавленного (а может, обезглавленной) Кассиопея увидела и в газетах. Купила газету и вечером, когда они снова встретились с Германом, чтобы поужинать в ресторане, показала ему. Он прочел статью (в отличие от нее он легко справлялся с итальянским).

Кассиопея смотрела на него.

– Что скажешь? – спросила она.

– Ничего.

– Твоей старухе пришлась по вкусу затея с Медузой?

Он отбросил газету.

– Не будь дурой, – усмехнулся и подлил ей еще вина. – Идиотку только из себя не строй. И советую позвонить Оливии прямо сейчас.

Звонить Кассиопея не стала. Утром она села в скоростной поезд и уехала в Рим. А через несколько дней улетела домой в Питер.

Они не общались с братом около года. А потом снова встретились – уже в Испании, где Кассиопея, как обычный российский турист, отдыхала под Барселоной. От Германа она узнала, что Сальви умерла. Все свое состояние она завещала благотворительному фонду, однако не обидела и никого из своих многочисленных пассий и любовников, отказав им значительные средства.

Свидание в Испании имело для Кассиопеи важные последствия. А еще спустя год она приехала в Тихий Городок и с помощью нанятых адвокатов выкупила на аукционе участок городской земли и старый дом на нем. Потом на этом месте она построила особнячок. В нем и разместился салон красоты, которому она дала свое собственное имя.

Она говорила всем, в том числе и своим приятельницам по «клубу при свечах», что средства на обустройство салона были взяты из капитала, доставшегося ей в наследство после гибели ее мужа. Однако это было неправдой. Деньги на бизнес в Тихом Городке ей дал Герман, выдвинув целый ряд условий, обязательных к исполнению.

Его столь внезапное появление для нее не было неожиданностью. Он собирался вернуться – так он заявил ей еще в Испании. В это трудно было поверить. Из Мадрида, из Рима, из Монреаля, от оливковых рощ виллы Либерта, вообще из-за границы, из-за бугра вернуться на пятнадцать лет вспять – назад, в эту тишь, в эту заповедную Чудь, в царство жирного чернозема, паленого самогона, колокольного звона, заброшенных пусковых шахт заросшего лебедой советского полигона. Но он, Герман, желал вернуться домой. И она, его сестра, последний оставшийся у него близкий человек, знала: на то у него имелись причины. С тревогой она ожидала его приезда.

Настоящим же потрясением для нее стало возвращение в город Фомы.

В результате их встречи могло произойти все, что угодно. Так ей мнилось. Так ей казалось. И это все здесь, в настоящем, только еще взяло свой кровавый старт. А для того чтобы достичь финиша, нужно было опять-таки вернуться на пятнадцать лет назад туда, на темные аллеи городского парка. Прихватив с собой и ту самую «нечистую правду», и те канистры с бензином в гараже, и отрубленную голову флорентийской Медузы.

Только Кассиопея не могла этого сделать. Она не имела сил, не имела мужества, чтобы в одиночку взвалить на свои плечи весь этот груз.

Она просто стояла у окна и наблюдала за тем, как еще одно мертвое тело (какое уже по счету?) грузят на носилки-каталку.

Глава 17

Чувства, или «отроки во вселенной»

Мещерский открыл глаза: тень на фоне зашторенного окна. А за окном – солнце. Он у себя в номере – одетый, в ботинках, на неразобранной кровати. Момента возращения в «Тихую гавань», как он открыл дверь номера ключом, и последующей сонной отключки он словно и не запомнил.

Провал.

Временная дыра.

Прореха в пространстве.

Последнее, что он помнил четко, – это «Скорая», увозившая с площади тело Куприяновой в морг. И еще колокола. Но сейчас колокола молчали. Тень на фоне зашторенного окна обернулась Фомой.

– Убили продавщицу из магазина, – сказал Мещерский.

– Я знаю.

– Откуда?

– В нашей гостинице все только об этом и говорят. – Фома сел в кресло и закурил. Был он все в том же костюме, хотя вид у него (у костюма) был уже изрядно помятый.

– Я был там, на площади, меня патрульные до отеля провожали. А она, Куприянова… Господи, столько крови – на асфальте и в магазине… Она так хрипела, у нее было такое лицо… Фома?

– Что?

– Ты-то где был? Когда ты вернулся?

– Намного раньше тебя.

– Где твой нож?

Фома затянулся, выдохнул табачный дым. Мещерский ждал ответа – тщетно. Эта тема, видимо, сейчас обсуждению не подлежала. Но его друг и компаньон зачем-то ведь явился к нему в номер. Терпеливо ждал, пока Сергей очнется, стряхнет с себя сон и усталость.

– Фома, что происходит? – Мещерский сел на кровати. – Кто ее убил? За что, почему? Сначала можно было предположить, что это ограбление, что это какой-то пьяный придурок из числа ее же покупателей. Но эти двое патрульных, что были со мной, и потом все остальные, которые по вызову приехали, да и я сам, мы все убедились… Это никакое не ограбление. Из магазина ничего не пропало, и у нее все тоже цело, кроме телефона. Это убийство. Зверское, совершенно безмотивное.

– Знаешь, кто совершает безмотивные убийства? – спросил Фома.

Теперь настала очередь Мещерского промолчать.

– Зачем ты помешал мне в ресторане? – Фома смял в кулаке сигарету. – Какого… ты сунулся там между нами?!

– Но ты бы убил его!

– А то, что он жив остался, – это что, лучше? Для Наташки Куприяновой лучше, да?

– Ты думаешь, это он ее? – Мещерский вспомнил зал ресторана «Чайка». – Ты правда думаешь, что…

Фома отвернулся.

– Туда на место убийства ночью прокурор приехал. Помнишь, ты про него рассказывал. Он спрашивал про тебя. И про ресторан тоже спрашивал. И в отделе милиции мне тоже вопросы разные задавали. Я не знал, что отвечать, молол всякую ерунду. – Мещерский чувствовал, что мелет эту самую ерунду и сейчас, и от этого начинал злиться. – Я… вообще, Фома, я требую… я прошу тебя, ты должен мне объяснить… Какого черта здесь творится? В этом вашем чертовом городке?! Меня и об этом типе спрашивали, а я даже его фамилии не знаю!

– Либлинг его фамилия. Его отец работал с моим дедом, был у него правой рукой во время всех испытаний на полигоне. Наши семьи дружили. А для меня долгие годы не было человека дороже и ближе, чем Герман.

– То есть как? – Мещерский не верил ушам своим.

– Мы дружили с ним с детства, он был старше меня на год. А с сестрой его я учился в одном классе.

– С той рыжей? Ка… Имя у нее какое-то чудное.

– Был такой фильм «Москва – Кассиопея». И еще «Отроки во Вселенной». – Фома разглядывал носки своих ботинок – щегольских, модных, но, увы, нечищеных. – Герман и Кассиопея, брат и сестра… Знаешь, кем они были для меня тогда? Заповедь слыхал – «не сотвори себе кумира»? В школе о таких вещах не задумываешься. Герман в то время был для меня всем. Видал, какой он? И тогда такой же был, точно такой, хоть и совсем пацан. Я ему завидовал, я им восхищался, я хотел быть на него похожим – во всем. Я боялся его как огня, и я любил его, обожал, я на все был для него готов тогда. И потом тоже… Почти до самого последнего дня… И, наверное, потому, что я буквально бредил им, я влюбился в его сестру. Мне казалось… Знаешь, мне вообще тогда казалось, что все будет с нами так хорошо, так славно, что и жить мы будем долго и счастливо, и умрем в один день, и вообще… Я учился с ней в одном классе и с ума по ней сходил. Ну и, конечно, признался Герману. А он… он кое-что мне рассказал – не про нее, не про свою Каську, а так, вообще про баб. Он с четырнадцати лет жил со взрослой бабой. С учительницей из нашей школы.

– Шутишь?

– Я не шучу. Это сейчас мне кажется это чем-то из ряда вон, а тогда, в тринадцать-то лет… О, мне тогда казалось: Герман – молоток, настоящий мужик, половой гигант и все такое… Он рассказывал мне порой такие вещи, что я… Ну, знаешь, как это бывает, когда тебе всего двенадцать-тринадцать? Кажется, трехнешься или сделаешь, сотворишь что-то… Потом, когда эта история с учительницей наружу выплыла, в городе был страшнейший шухер. И самое интересное, что Германа посчитали этаким младенцем невинным, жертвой растлительницы. А он сам, сам мне рассказывал про все это такие вещи, такие… А я им восхищался. Я завидовал ему ужасно. И когда он мне предложил помочь ему…

– Помочь? В чем?

– Училку с треском выгнали. В том, что их с ней накрыли, Герман завуча школы винил. Ну и решил отомстить ей. Я не знал, что он собирается делать, но я тогда во всем ему подчинялся. Мне казалось, что это самая правильная мысль – отомстить за… В общем, Герман сказал, что учительницу он им не простит. Он ведь любил ее по-своему. Она первая у него была, самая-самая первая… Однажды он пришел ко мне и попросил взять у шофера деда немного бензина. Я взял из гаража тайком полканистры. У отца Германа тачка была, и бензин у него был, но он попросил тогда у меня. Я только потом понял, отчего он не взял канистру из своего гаража. Он сжег заживо любимую собаку завуча.

– Заживо?!

– Я этого, слава богу, не видел, – Фома потер лицо рукой. – Но разговоров в городе было много. Но и это меня от Германа не оттолкнуло. То, что он садист, я знал, и меня это от него не отвращало, наоборот даже…

– Фома, что ты несешь?

– Я правду тебе говорю. Ты вот все ко мне приставал: надо поговорить. Надо поговорить. Вот я тебе и рассказываю. Что же ты рожу-то кривишь? Я всегда знал, что он садист, с детства знал. И меня это от него не отвращало, даже наоборот, если хочешь знать, еще больше к нему влекло, притягивало, как магнитом. Та экскурсия в церковь Василия Темного, я про нее рассказывал, помнишь? Два класса, пятый и шестой, присутствовали на этой экскурсии. И мужик-краевед не нашел ничего лучше, умнее, чем поведать нам, пятиклассникам, шестиклассникам, про выколотые очи царя Василия угличским князем Дмитрием Шемякой. Ему, видно, мнилось, что мы вот так, через эти подробности лучше запомним родную историю, не по учебнику, а в натуре, так сказать. А мне – лично мне – из всего запомнились, в душу запали эти самые выколотые глаза. Что это такое – выколотые глаза, с чем их едят, как все это выглядит? А Герман заметил мой интерес к этому вопросу. Он же уже тогда дьявол был сущий – все, абсолютно все такое замечал. И предложил мне продемонстрировать наглядно. И я клянусь тебе, Серега, если бы возможно было провести этот опыт на ком-то – ну, на человеке, мы бы провели. Но мы были тогда пацанье: пятиклассник и шестиклассник, сопляки. И мы удовольствовались, ограничились крысой из живого уголка. Я достал спицу и зажигалку. А он… Герман Либлинг, он сделал все остальное. Для моего любопытства и на моих же глазах.

– Такие вещи нельзя рассказывать. Если и было что-то такое… дикое – в детстве по глупости, по недомыслию дурацкому, то это надо забыть, забыть, слышишь ты? – Мещерскому было трудно смотреть на Фому.

– По недомыслию? Ну уж нет, мыслили мы тогда весьма конкретными категориями. А садизм – он меня тогда не пугал. Он меня испугал гораздо позже. Знаешь, моя сестра Ирма, она же была старше нас. И она долгое время Германа вообще не замечала, в упор его не видела. Ее взрослые ребята интересовали. Но и с ними она особенно не церемонилась. Севка Шубин, Ванька Самолетов, Илюха, будущий прокурор, они все за ней бешено ухлестывали. Она была для них девочкой из высшей касты. Знаешь, что такое в маленьких городках высшая каста? Это намного жестче и сильнее, чем даже в Москве. Они все тогда были сынки местной городской элиты. И своих местных девчонок не то чтобы презирали, но считали обыкновенными, доступными. А наша Ирма… внучка академика, столичная штучка, поступавшая в театральное училище… О, я представляю, кем она им казалась. Да и вела она себя соответственно. Она вертела ими и распоряжалась, как хотела. И сохраняла власть, даже когда в Москву мы уехали и только наезжали сюда к деду на дачу летом или там на праздники – на Новый год. Они все к ней и в Москву таскались – только чтобы увидеться. Севка Шубин даже на один день отпуска во время службы в армии… А ведь все знали, что он с Наташкой Куприяновой еще до армии жил и что она ждет его возращения. Но Наташка Куприянова ничего ровным счетом не значила, когда на горизонте появлялась Ирма – моя сестра…

Мещерский отметил, что Фома здесь и сейчас говорит о своей сестре совсем не таким тоном, как там, в Париже, или во время их похода в парк.

– Ей и так здешних поклонников хватало. И Герман, молоденький Герман был ей тогда не слишком интересен. Просто пацан – приятель младшего брата, сын знакомых родителей, частый гость в нашем доме. А с Кассиопеей она тоже почти не общалась, хотя и замечала, что я в нее… В общем, сестре моей, наверное, тогда было наплевать на нас, младших. Да и история с учительницей, и эта история с собакой не прошли бесследно. Слухи-то по городу бродили самые разные. Герман у моей сестры после этой истории с собакой стал вызывать чувство брезгливости. Она нравственно была здоровой, правильной девушкой, хотя доброй и не была никогда.

– Твоя сестра не была доброй? И ты так спокойно мне об этом говоришь?

– Но это же правда. А я сам разве добрый? – Фома усмехнулся. – Учитывая наш отроческий опыт с бедной крысой… Отроки во Вселенной, в звездолете, как в консервной банке, через тернии к звездам, познавая белый свет посредством опыта и чувств… Во мне-то тогда эти самые чувства бурлили, как кипяток. И казалось мне тогда от большого-то ума, что у моей сестры и у моего дружка-кумира Германа Либлинга взаимная стойкая неприязнь друг к другу. Я, как всегда, в нем ошибся, Сережа. Ни черта я в нем не понимал.

– Ирма ему нравилась? Но что же все-таки произошло?

– Примерно за год до ее гибели состоялся у нас с ним один разговор. Мы с сестрой тогда уже жили с родителями в Москве, а сюда приезжали летом к деду на дачу. У Кассиопеи был день рождения, и я… В общем, я тогда еще понял, что есть вещи, для которых время и расстояния ничего не значат. Я ее не видел год, а когда увидел, то все словно стерлось. Я ей пожениться предложил, как только через год школу кончим. Смешно, правда? Она всерьез, конечно, этого не приняла, девочка была умная. Очень умная. И очень красивая – так мне тогда казалось. Я эту ее несерьезность воспринял как страшную трагедию. Белый свет для меня прямо померк – я-то весь в любви, кровь во мне горит, а надо мной только посмеялись – «вот дурачок», волосы мне на затылке, как мальчишке, взъерошили. Но все равно этой трагедией своей я ни с кем делиться не собирался. И ему, Герману, я ничего не сказал. Он сам ко мне подошел и предложил… В общем, это был еще один «опыт натуралес». Он мне предложил обмен.

– Обмен? – Мещерский слушал с напряженным вниманием.

– Он сказал, что заставит свою сестру переспать со мной, если я… Одним словом, если я устрою ему так, что он сможет увидеть мою сестру полностью раздетой, голой.

– Как это? Зачем?

– Зачем… Я тоже тогда не сообразил. Морковку-то он мне какую протянул сладкую. О том, чтобы с Каськой переспать, я даже и не мечтал. Я знал, что Герман на нее имеет неограниченное влияние, она боялась его, наверное, просто знала лучше всех, на что он способен, поэтому и всегда, еще девчонкой-школьницей, исполняла все, что он от нее требовал. И я верил, понимаешь, верил, что он заставит ее… С учительницей-то немецкого он как-то сумел же сладить. Со взрослой бабой! Я согласился, не раздумывая. План был простой – в отсутствие взрослых я коловоротом провертел в деревянной стене нашей ванной на даче дырки. Рядом с ванной была кладовка. Герман пришел ко мне и остался. Ирма мылась в душе, а он разглядывал ее. Она всегда подолгу плескалась, так что это был хороший сеанс стриптиза. И утром он тоже подглядывал за ней – как она подмывалась, как стригла ногти на ногах. Я думаю, именно с того момента он и… В общем, тот кошмар начался там, возле стены с проверченными коловоротом дырками. Это стало для него началом, толчком – он захотел ее. Он стал приходить к нам все чаще, но я чувствовал – он уже не ко мне ходит, а к ней. Как и все эти старшие парни – Самолетов, Илья Костоглазов, как Севка Шубин, который в увольнительную к ней в Москву приезжал. Но у тех-то все было по-человечески, а у него, у Германа… Он стал ее преследовать, писал ей записки. Я потом после ее гибели нашел их – множество записок с разной похабщиной. Он писал ей, какая она – он, оказывается, сумел разглядеть ее до последней родинки, до последнего волоска на лобке. Он подробно описывал ей, как, какими способами будет заниматься с ней любовью, и это не были записки юнца, вчерашнего школьника, это было что-то противоестественное, изощренно-болезненное, воспаленное. Все это и возбуждало, и одновременно вызывало тошноту. Потом, после ее гибели, я отдал эти записки следователю, но они уже не могли повлиять на ход дела.

– Но получается, что твоя сестра хранила их, не рвала, не жгла в печке, не жаловалась твоим родителям, тебе – своему брату, значит, она… значит, ей нравилось…

Фома отвернулся.

– Хочешь знать, что было дальше? – спросил он после паузы.

– Да, хочу, – Мещерский решил более не комментировать услышанное.

– Он продолжал ее домогаться. Старшие ребята частенько катали ее на своих мотоциклах. И он тоже стал настойчиво звать ее прокатиться с ним. Мотоцикла у него не было, зато у его отца была «Волга». Ирма отказывалась ехать с ним куда-либо. Он настаивал. Однажды этот ее разговор с ним случайно услышал дед. Знаешь, он сразу понял, что с этим ухажером надо держать ухо востро. Хотя Ирма ничего никогда никому не говорила о тех его записках, дед наш сразу сообразил, что это не просто еще один «Ромео», что тут кое-что посерьезнее. Инженер Либлинг был его сотрудник, давний друг. Дед доверительно поговорил с ним. Результатом было их общее решение – Герману запретили приходить к нам и общаться с Ирмой. Это было, так сказать, общее решение двух наших семей. И знаешь, как он на это отреагировал? Знаешь, что он с собой сделал?

– С собой? Постой, ты же говорил, это он ее…

– Его отец позвонил нам из больницы. Германа привезла туда «Скорая». Он, как потом сказали, совершил акт членовредительства. Вырезал у себя на груди ножом ее имя. Вырезал «Ирма» вот здесь. – Фома ткнул себя в грудь.

За окном проехала машина – Мещерский слышал гул мотора, скрип тормозов. Машина остановилась.

– Тогда впервые врачи сказали его отцу, что необходимо обследовать Германа у психиатра. Посчитали, что это эмоциональный срыв, что возможны суицидальные попытки. Ирму мои родители моментально отправили отдыхать в Крым, и больше в то лето на дачу она не вернулась. Германа возили в Москву, он там лежал в какой-то клинике, чуть ли не в ЦКБ, отец его туда устроил. Мне и жаль его было, и вместе с тем как-то не по себе становилось, страшно. Я его знал и уже чувствовал: так просто эта история не кончится, раз уже дело дошло до ножа, до крови… Помнишь, тогда из всех окон, из всех магнитофонов пел «Наутилус»: «Я закрылся в подвале, я резал… Я хочу быть с тобой…» И все такое прочее. Я знал, что так просто он Ирму в покое уже не оставит. Но я… Сережка, все дело-то было в том, что я… я и тогда еще был на его стороне! И я все сильнее любил его сестру и ждал, когда же он сдержит свое слово, уговорит ее… И знаешь, я дождался. Весной мы снова встретились все втроем уже в Москве. И там после одной какой-то тусовки Кассиопея очень просто, очень тихо сказала мне: «Ну что же ты, парень, давай». Все произошло в машине – в той самой их «Волге». Герман приехал на ней, он только недавно получил права. Мы целовались с Каськой в салоне, а он поднялся в квартиру, где мы до этого тусовались. В общем, оставил меня и свою сестру вдвоем.

– И что случилось потом?

– А потом было лето. И мы снова собрались здесь, в городке. Ирма сдала экзамены в театральное – она до этого все срезалась на турах, а тут сдала и была принята в Щукинское. Приехала порадовать деда новостью. Тут на берегу в парке оборудовали танцплощадку. Ну и вечером в выходной все собирались там, вся молодежь. Ирма такая была в то лето, они все снова бегали за ней косяками. Шубин из армии вернулся. Ради нее целые дни на танцплощадке светомузыку монтировал – она же у нас еще и пела ко всему.

– И что же все-таки произошло?

– Я не был в тот вечер там. Не был… А сестра пошла.

– Она ушла с кем-то конкретно?

– Илья за ней заехал на мотоцикле, прокурор нынешний. Там, на танцплощадке, были все они.

– А Герман?

– И он был – где-то поблизости. Ему же запрещено было приходить к нам, и запрет этот все еще действовал. Но он продолжал подбрасывать ей записки. На улице встречал порой – специально дожидался.

– Сестра о нем что-то говорила?

– Говорила, что у него с головой не все в порядке. Говорила, что он псих. Но знаешь, мне порой казалось, что с ее стороны это какая-то фальшь – все эти разговоры. Тот финт с ее именем, вырезанным на груди, произвел на нее впечатление, не то чтобы эта дикость ей понравилась, но… Женщин, их же, Сережа, понять порой невозможно. В общем, Ирма стала относиться к нему как-то по-иному, думала, наверное, что и с ним она будет играть, как кошка с мышью, как играла со всеми этими – особенно с Севкой Шубиным: хочу – зову, хочу – прогоняю. Только Герман хотел сам устанавливать правила игры. Как потом свидетели показывали – ребята с танцплощадки, – она ушла в тот вечер с танцев рано, всего-то начало одиннадцатого было. Я тебе показывал ту аллею – по ней до нашей дачи было напрямик минут десять хода. Она шла домой, а Герман ее там на аллее встретил. Специально караулил – ну и встретил одну в темноте.

– Ты говорил, там еще вроде был какой-то свидетель.

– Полуэктов – сторож и смотритель аттракционов. Он показал, что видел мою сестру на аллее и парня, который ее догонял. Сказал, что парня видел со спины. Когда Германа задержали, опера его тут же негласно предъявили Полуэктову, и тот его твердо опознал.

– А как его задержали? Как быстро? – спросил Мещерский. Хотел добавить: «И почему именно его?», но не добавил.

– Ирму нашли возле беседки для шашлыков. Она была мертва. Множественные ножевые ранения, на ее теле живого места не было. Ее явно пытались изнасиловать, но, видимо, она сопротивлялась, и тот, кто на нее напал, начал бить ее ножом, а чтобы не кричала, не звала на помощь, забивал ей в рот горстями щебенку, гравий. Я ее видел потом в морге. Там уже ничего не было от нее прежней. Как только ее обнаружили, сразу же сообщили нам. О ней и о Германе Либлинге весь город знал, и никому не надо было объяснять, кто ее убийца. Его задержали. Искали одежду, в которой он был, – там кровь должна была быть, и вообще следы. Но со свежей кровью одежду не нашли, нашли другую, и на ней были следы крови. Я знаю, что провели экспертизу и группа крови совпала. Но оказалось, что и у Германа та же самая группа крови, он сказал, что это его кровь, а не Ирмы.

– Он отрицал свою вину?

– Конечно, отрицал, он никогда не был дураком на этот счет. Но все уже знали, что он маньяк. Весь город уже это знал после той давней истории с собакой. И я, понимаешь ты, я тоже всегда это знал. Только я… я пропускал это мимо сознания, точнее, допускал, пока это самого меня не касалось. Ведь не кто иной, как маньяк, заставил свою сестру переспать со мной на заднем сиденье «Волги». Свою сестру он мне отдал, как король отдает вассалу наложницу, а мою сестру он семь раз ударил ножом в живот, в шею, в лицо…

– Но как же так вышло, что его отпустили? Как он избежал суда?

– Дело начало разваливаться, уже когда его задержали. Сначала с экспертизой ничего не вышло. Потом Полуэктов – главный свидетель обвинения – отказался от своих показаний. Я думаю… Либлинг-старший просто заплатил ему. Сына надо было спасать. Спасать надо было свою ученую карьеру, репутацию. Он же работал в оборонке на секретном закрытом полигоне. А тут такое зверское убийство. Свидетелю Полуэктову заплатили, и он отказался от своих показаний. Сказал, что не уверен, что было темно. И что, хоть он и видел того парня, догонявшего мою сестру, только со спины, это был точно не Герман. А кто-то другой.

– И думаешь, что он только ради денег изменил свои показания?

– А ради чего же еще? Впрочем, его уже об этом не спросишь.

Мещерский вспомнил ржавый остов карусели.

– Я отдал следователю записки Германа моей сестре, только они уже ничего не могли сделать для обвинения. У защиты появился еще один свидетель.

– Кто же?

– Кассиопея, – тихо сказал Фома. – На допросе она заявила, что ее брат ни в чем не виноват. Что в тот вечер он не отлучался из дома. И все время был с ней.

– Показания сестры, вообще родственников, в таких делах, как убийство, – не алиби, – возразил Мещерский.

– Неудача с экспертизой, отказ Полуэктова, показания сестры – все сложилось в довольно определенную картину. И Герман сам все категорически отрицал. Все доказательства лопнули, и дело развалилось. Прокуратура не стала направлять его в суд, а прекратила за недоказанностью. Германа выпустили из-под стражи. Как говорят: «висяк», хотя все в городе знали имя убийцы. Кассиопея была уверена, что это она спасла Германа. Я вот мечтал, что она будет моей женой, детей мне родит, а она сделала все, чтобы убийца моей сестры избежал наказания, – Фома оскалился, – маньяка спасла, меня предала, тварь… грязная лживая гадина…

– Фома!

– Что – Фома? Она со мной была, понимаешь ты? В постели со мной. Поэтому я и не пошел на дискотеку в парк в тот вечер, когда…

В дверь номера тихо постучали. На пороге возник портье с ресепшен. Вид у него был взволнованный.

– Там из милиции приехали, просят Мещерского Сергея Юрьевича срочно спуститься в холл.

Глава 18

У прокурора

В холле гостиницы ждали двое молодцов в штатском – по виду типичные опера. Мещерского они пригласили в машину: «Вам надо подъехать с нами в прокуратуру». Фома хотел ехать вместе с ним, но его довольно бесцеремонно осадили – нет, нужен только ваш компаньон.

В машине Мещерский оказался на заднем сиденье плотно зажатым между сопровождавшими. Третий оперативник был за рулем. Они громко разговаривали между собой. Казалось, что на «доставляемого в прокуратуру» они не обращают никакого внимания. Но это было не так, Мещерский ловил на себе их быстрые настороженные взгляды.

Впрочем, Мещерскому, занятому собственными мыслями, все это было как-то до лампочки. Он до краев был полон только что услышанной от Фомы историей. И на пути в прокуратуру его поначалу волновали только две вещи: первая – как разительно изменился сам Фома, его компаньон, здесь, в Тихом Городке. Насколько же был он теперь отличен от того, другого Фомы Черкасса, с которым некогда Мещерский организовывал фирму «Столичный географический клуб» и кого так старательно удерживал от запойного пьянства, от «винтов» по кабакам и барам во всех без исключения европейских столицах. А здесь все было иным, и Фома был иной, совершенно неизвестный. Его отношения, его дружба-вражда с Германом Либлингом, выражение его лица – отчаянное, злое и вместе с тем какое-то вдохновенное, когда он говорил о нем и его сестре Кассиопее. И все это закончилось убийством. И для Фомы, видимо, не было никаких сомнений в том, кто это убийство совершил.

А вторая вещь, не дававшая Мещерскому покоя, состояла в том, что… это так странно, что вот сейчас, когда в Тихом Городке произошло еще одно убийство, они говорили вовсе не о нем, не о гибели бедной продавщицы Натальи Куприяновой, зарезанной прошлой ночью, а о событиях пятнадцатилетней давности. Говорили так, словно между двумя этими происшествиями была связь.

Для Фомы снова не было иного виновника, кроме… Мещерский вспомнил ресторан «Чайка». Парня, так похожего на актера Хоакина Феникса. Герман Либлинг – то, что он про него наслушался, хватило бы на добрый десяток голливудских триллеров. Как все-таки обманчива внешность! По виду – такой красавец. Странно, что этому парню потребовалось прибегнуть к насилию, чтобы попытаться овладеть Ирмой Черкасс. Вроде ведь такому стоит только бровью повести – и от девиц отбоя не будет. Значит, чем-то он ее отталкивал, отвращал. Ах да, эта история с сожженной заживо собакой… Совершенно дикая, конечно, вещь. Налицо первый шаг будущего маньяка на пути к своему «маньячному становлению». Или второй уже шаг, если вспомнить случай с искалеченной крысой. Но, по признанию Фомы, выходит, что он ему и в том, и в этом ужасе помогал! Спицы, зажигалка, бензин… Вот черт…

Ладно, это еще надо как-то обдумать, осмыслить. А вот происшествие с членовредительством, с нанесением себе ран – это факт, от которого не отмахнешься, классическое проявление психопатии, истерии. Герман Либлинг, отвергнутый девушкой, тогда уже испытывал ярость, неудовлетворенность, но до поры до времени обращал все это на себя. Такие вещи с психопатами маниакального склада бывают, случаются.

А закончилась вся эта психопатия кровавым убийством в парке…

«Нечистая это история с убийством в парке», – отчетливо вдруг вспомнились слова, сказанные патрульным Лузовым прошлой ночью. А для Фомы, кажется, все с самого начала было ясно…

– Вот, пожалуйста, готово дело – как на киевском майдане. А позже еще больше народа соберется.

Это громко сказал один из оперативников. Мещерский машинально глянул в окно машины – они как раз проезжали площадь. Возле продуктового магазина толпились люди. В основном пожилые, но хватало и молодежи – домохозяек с колясками и хмурых испитых парней в линялых «олимпийках» и «адидасах». Магазин, в котором еще продолжали работать сотрудники милиции, был оцеплен патрульными. За оцепление никто из собравшихся проникнуть не пытался. Собравшиеся глазели на происходящее и, сбившись в кучки, что-то тихо и взволнованно обсуждали.

– Теперь опять пойдут чесать языками, – хмыкнул один из оперативников. – Только-только все успокоилось после той аварии, где семья-то погибла, утихло, улеглось, а теперь снова-здорово.

– Темный все же у нас народ, – согласился другой. – Ведь сами же сознают, что бред все полнейший, а все равно… Вроде как зараза это, только вот не поймешь, с какой стороны этой заразы ждать.

– Раскрывать надо быстрее все это дерьмо, вот что. Прокурор наш Костоглазов хоть и дундук хороший, но в этом я с ним на все сто согласен. Раскрыть, проинформировать население о результатах – сразу вся эта свистопляска уляжется.

– Костоглазов уже землю носом роет, сегодня в восемь утра совещание в прокуратуре собрал по итогам ночного осмотра. Ему ничего другого не остается – из Москвы турнули, с такой должности и к нам на периферию, так что для него это теперь дело принципа. С мэром-то они друзьяки, но в случае чего, если какие-то эксцессы на почве этого происшествия в городе начнутся, Шубин ему не простит.

– А что в Москве-то у него не сладилось? Почему с должности поперли? Кого-то из начальства не уважил или за использование служебного в личных целях?

– За семейные дела.

– Любовница, что ли?

– Что-то там с отцом – семейное… Жлобская какая-то история, я в главке краем уха слыхал. Отец-то у него в нашей системе работал, в пожарных частях, полигон наш обслуживал, ну а сынок-прокурор спасибо ему сказал, – оперативник хмыкнул. – А насчет любовниц это не к прокурору Костоглазову, это как раз к Шубину есть вопросы. Убитая-то Куприянова когда-то в прошлом сожительствовала с ним. А чего это он ей вдруг квартиру-то новую в обход существующей очереди в нарушение всех правил выделил? Ведь погореть же мог на этом крупно, случись федеральная проверка. А вот рискнул, дал квартиру в новостройке – за прошлую любовь, видно. Да она сама-то, Куприянова, – до нас по оперативным каналам информация доходила – как примет на грудь граммов двести пятьдесят, так все своим подругам и дружкам-собутыльникам хвалится: дал мне Севка Шубин квартиру и даст все, чего у него ни попрошу. Что ж, старая любовь крепка. Я ее помню, хороша она была лет этак десять-пятнадцать назад.

Беседа оборвалась у подъезда прокуратуры. Мещерского повели прямиком в приемную прокурора Костоглазова.

– Вот здесь подождите, пожалуйста.

В приемной, выдержанной в строгом офисном стиле, за старым компьютером корпел секретарь-референт. За окном золотом блестели купола Михайло-Архангельского монастыря. Мещерский терпеливо ждал вызова. В приемную то и дело заходили сотрудники:

– Вот данные судмедэкспертизы, Илья Ильич просил. Срочно по факсу из экспертного окружного бюро прислали.

Наконец двери прокурорского кабинета открылись, и оттуда вышли мэр Шубин и Иван Самолетов. Увидев в приемной Мещерского, они оба на секунду застыли в замешательстве.

Мещерский встал, вежливо поздоровался. Глянул на мэра Шубина с любопытством. Покойная продавщица Куприянова была когда-то его любовницей. Про это и Фома говорил, помнится. Ну и как он – сильно переживает теперь по поводу ее смерти?

Мещерский вынужден был отметить, что Всеволод Шубин переживал – и это было очень даже заметно со стороны. Мещерский вспомнил их первую встречу там, на площади, когда он с пеной у рта распекал кого-то из своих подчиненных, поминая палку для битья. Потом появилась Куприянова, и было так странно видеть со стороны, что она – простая торгашка и так фамильярничает с отцом города. Ну, теперь-то ясно. Что не позволено обычным продавщицам, то разрешено бывшей сердечной зазнобе…

Но ведь Шубину нравилась и Ирма Черкасс. Она им всем нравилась – Фома это говорил. Мещерский глянул на Самолетова. Сколько же времени прошло. Эти крепкие состоявшиеся мужики, эти хозяева города, нынешняя местная элита – какими же вы были, когда была жива Ирма Черкасс?

– Вас вызвали? А, ну да, конечно… Вы же один из свидетелей происшедшего. Какая неприятная история, мне так жаль, что вы – гость города и наш будущий инвестор в области туризма – и оказались там… оказались вовлеченным, – Шубин говорил сбивчиво, нервно.

Тут у него зазвонил мобильный. Он глянул на дисплей. Ответил:

– Да, я все еще в прокуратуре. Юля, ты, ради бога, не волнуйся.

Закончив разговор, пояснил:

– Жене нездоровится, захворала что-то моя половина. А тут еще среди ночи позвонили – убийство. У нас в городе это из ряда вон выходящий случай. Ну и нервы, конечно, разыгрались… Женщина – слабое создание… Вот хотел было записать ее к частному врачу, да секретарша моя Вера Захаровна что-то опаздывает, а я без нее телефон врача не вспомню, не найду. Никогда не опаздывала на работу, а тут вдруг… Как назло, все одно к одному, одно к одному…

– Сергей Юрьевич, заходите, – прокурор Костоглазов появился на пороге кабинета. – А вы, может быть, тоже ненадолго задержитесь? – обратился он к Шубину и Самолетову.

Они вернулись в кабинет. Мещерский был удивлен: что же это, прокурор будет допрашивать его о событиях ночи в присутствии этих двоих? Или они все трое будут задавать ему вопросы? Вообще-то это против всяких там процессуальных правил. Но, видно, здесь в городке свои собственные правила. Только кем вот они установлены? Прокурором? А интересно, если его и правда перевели из столицы на периферию – в родной для него Тихий Городок, с какой такой причиной это было связано? Знает ли Фома что-то об этом переводе?

– Вчера во время осмотра нам не удалось закончить наш с вами разговор, Сергей Юрьевич, – прокурор Костоглазов сверился с какой-то бумагой на столе (видимо, чтобы не перепутать имя-отчество).

– Пожалуйста, я готов помочь, чем могу, – Мещерский оглянулся на Шубина и Самолетова.

Они сидели за длинным «совещательным» столом. Напротив друг друга. Шубин полез в карман пиджака и достал пузырек с таблетками. Самолетов вышел в приемную, что-то коротко сказал и сразу же вернулся. Появился референт с чайным прибором – чайник и фарфоровая белая чашка на блюдце. Шубин, поперхнувшись, запил свои таблетки свежезаваренным чаем.

– Вы вчера сравнили наш город с печально знаменитой Кондопогой, – тихо сказал прокурор Костоглазов.

– Я не сравнивал, я просто заметил… мне в глаза бросилось, что ваш ресторан «Чайка» очень похож на тот… ну, в котором… – Мещерский сразу запутался. Он был удивлен. Он ждал, что его начнут спрашивать о том, что он и патрульные увидели на площади.

– Меня поразило ваше сравнение. Это, знаете ли, точное сравнение, – Костоглазов словно и не слышал его. – Там все тоже копилось исподволь, начиналось с пустяков, с незначительных фактов, которым местная власть не придавала должного значения. Со вздорных слухов, которые не пресекались на корню. С настроения умов, так сказать, с общественного коллективного сознания горожан. Там все это зрело на национальной, этнической почве, у нас же… У нас этого нет, с этим у нас все, слава богу, нормально. Однако у нас в городе другие, не менее серьезные проблемы.

– Вы бизнес здесь собираетесь у нас налаживать, иностранцев привозить, так что полезно вникнуть вам будет, – вмешался Иван Самолетов. – Проблемы – это сильно, конечно, сказано, скорее это просто… ну, скажем, народная молва.

– Молва? – Мещерский удивлялся все больше.

– Молва, слухи, даже самые несуразные и фантастические, имеют под собой пусть искаженные, но все же факты, – веско изрек прокурор Костоглазов. – Я, когда начал здесь работать, просмотрел городскую статистику происшествий. Небольшой ведь совсем город. Что для таких городов характерно? Кражи, бытовые преступления на почве столь же бытового неумеренного пьянства. Корыстные преступления, пусть даже тяжкие, – грабежи, разбои. Все это повсеместно. Здесь же несколько иная картина, и это видно из данных статистики. Слишком много насильственных смертей.

Мэр Шубин закашлялся, чашка с чаем вырвалась у него из рук, звякнула о белое фарфоровое блюдце.

– Я имею в виду отнюдь не криминал, хотя после того, чему вы, Сергей Юрьевич, стали свидетелем сегодня ночью, вам, наверное, трудно в это поверить, – продолжал Костоглазов. – Нет, повторяю, отнюдь не криминал. А именно случаи насильственной гибели горожан в результате несчастных случаев, аварий и всего такого прочего. И каждый такой случай, каждый факт, вполне объяснимый с логической точки зрения, вопреки здравому смыслу интерпретируется горожанами в совершенно особом ключе. Он становится почвой для новой волны еще более фантастических слухов и домыслов, смешных и странных для людей современных и образованных, живущих в двадцать первом веке.

– Что-то, Илья, не шибко заметно, что кому-то смешно, – все так же негромко и как-то по-свойски (совсем не для официального прокурорского кабинета) возразил Иван Самолетов.

– А я что-то ничего не понимаю, – признался Мещерский. – Вы уж извините, но… Можно вопрос? Вы уже задержали убийцу этой бедной женщины?

– Оперативно-розыскные мероприятия продолжаются. Мы отрабатываем все возможные версии происшедшего.

– Но убийца не задержан?

Прокурор Костоглазов откинулся в своем удобном кожаном кресле.

– Пока еще нет. А вы что же, Сергей Юрьевич, располагаете какой-то информацией по поводу личности убийцы?

– Я? Нет, просто слышал об одной истории, случившейся здесь у вас много лет назад, – об убийстве сестры моего друга и компаньона.

– Фома, конечно же, вам все рассказал, – снова подал голос Самолетов, – так мы и думали.

– А что – разве он должен был молчать? А вчера в город, насколько мне известно, – Мещерский решил говорить начистоту, – вернулся и тот, кого он обвиняет в этом убийстве. Некий Герман Либлинг. И сразу же после этого у вас в городе новое убийство.

– Черкасс подозревает и в убийстве Куприяновой Либлинга? – спросил прокурор. – А все же, Сергей Юрьевич, что произошло вчера вечером между ними в ресторане «Чайка»?

– Они подрались.

– Причина?

– Я думаю, причина все та же. Фома не может забыть гибель своей сестры.

– Он что же, вернулся, чтобы сводить здесь у нас в городе старые счеты? – спросил Шубин.

– Я не знаю. Мне только известно, что до вчерашнего дня он и не предполагал, что встретит этого самого Либлинга здесь. А могу я задать вам еще вопрос? Когда напали на Куприянову? Я от сотрудников милиции слышал, что после ранения она какое-то время лежала на полу в магазине, потом выбралась наружу. Когда я… когда мы с вашими сотрудниками увидели ее там, на площади, это фактически была уже агония.

– Между ее смертью и моментом нанесения ножевых ранений прошло не более получаса, Сергей Юрьевич, – прокурор Костоглазов твердо смотрел на Мещерского. – А вы утаиваете от нас намеренно одну важную подробность.

– Какую подробность?

– Там, в «Чайке», нож был в руках вашего товарища. Это все опрошенные свидетели четко показывают.

– А Фома Черкасс был когда-то и вашим товарищем, – сухо парировал Мещерский. – Вы все трое и сестру его покойную знали.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил мэр Шубин.

– Ничего, просто если у вас есть какие-то вопросы к Фоме Черкассу, задавайте их ему, а не мне.

– Вы же выразили готовность помогать следствию. – Прокурор помолчал. Он весь был какой-то серый, точно обсыпанный пеплом, этот прокурор Костоглазов, так, во всяком случае, казалось Мещерскому. – Кстати, к вашему сведению, одна из самых очевидных версий убийства состоит в том, что на Куприянову напал кто-то из поздних покупателей, явившихся к ней за дешевой водкой. Она приторговывала по ночам контрафактом, и это было известно в городе, только вот за руку ее ни разу на этом деле милиция не ловила. – Костоглазов покосился на мэра Шубина. – Сходило ей с рук административное правонарушение, вот и довело до большой беды.

– Дешевая водка довела? – спросил Мещерский.

– Ну, знаете, как это бывает в пьющей среде. Некто явился без денег, попросил бутылку в долг, а Куприянова не дала. Тот рассвирепел и ударил ее ножом. В пьяном, так сказать, угаре.

– Значит, из магазина пропала водка?

– Там сейчас работают наши сотрудники и торгинспекция – вот по распоряжению нашего мэра проводят ревизию. Любая недостача товара будет обнаружена.

– Ну, если водка паленой была, – заметил Самолетов, – хрен ее по накладным обнаружишь. Но эта версия и мне кажется самой состоятельной.

– И мне тоже, – эхом откликнулся Шубин.

Мещерский пожал плечами: «Ну что же, раз для вас все так просто, я… А с какой стати я должен катить бочку на эту вашу версию?» В памяти всплыло лицо продавщицы – струйка крови из уголка рта, белки закатившихся глаз, сверкнувшие в свете луны. Ее руки, что цеплялись за его одежду, когда она сползала вниз, на асфальт. Этот запах крови, исходивший от нее…

В их разговоре повисла томительная пауза.

– Моя жена удачно провела с вами ту ознакомительную поездку по городу? – внезапно спросил Шубин.

– Да, спасибо, все было очень интересно. Позже надо будет обсудить конкретные вопросы сотрудничества в области организации туризма.

– Я приму вас в администрации в любое удобное для вас время.

– Я приду вместе с компаньоном.

– Скажите, Сергей Юрьевич, вы расстались с вашим другом в «Чайке»? – прокурор вернулся к допросу.

– Да, меня милиция задержала, – Мещерский вздохнул.

– А Фома что ж, скрылся? – хмыкнул Самолетов. – Он всегда такой был. Умел это самое – везде всегда быть ни при чем.

– Он пытался догнать Германа Либлинга, когда тот покинул ресторан, – тут Мещерский снова слегка покривил душой.

– И больше в ту ночь вы с ним не виделись?

– Я в отделении милиции сидел, потом двое сотрудников любезно согласились проводить меня до отеля. Поздно уже было. И там, на площади, мы и увидели Куприянову, решили сначала, что она пьяная. Она шла – едва не падала.

– Вы ответили в прошлый раз, но все же я повторю свой вопрос: она успела что-то сказать перед смертью?

– Нет, но явно пыталась. Но до этого она… понимаете, мы были у знакомой Фомы – некой Кассиопеи, в ее парикмахерской. И когда мы были там, то Куприянова буквально ворвалась туда, крича: «Он вернулся!» Она имела в виду этого самого вашего убийцу – Германа.

– Обвинение в убийстве в отношении его не было доказано, – заметил прокурор.

– Разве это что-то меняет?

– Для нашего общего друга Фомы Черкасса, – Костоглазов выделил это особо, – возможно, и нет, но для меня – сотрудника прокуратуры – меняет многое. Не скрою, то давнее убийство повлияло на жизнь города, сильно повлияло. И оно до сих пор не забыто. И, к сожалению, должен сказать, что в этом и беда для нашего города.

– Как это? Почему беда?

– Потому что по городу с тех самых пор вот уже сколько лет бродит некий странный миф. Молва, будоражащая умы и нагнетающая в обществе ненужное вредное напряжение. Смуту, – это сказал за прокурора Иван Самолетов. – И вот уже сколько лет с баснями этими нельзя ничего поделать, потому что любое происшествие перетолковывается разными там суеверными болванами в совершенно особом контексте.

– У меня тут рапорты от сопровождавших вас сотрудников ППС, – сказал прокурор Костоглазов. – Так вот, в рапортах сотрудники милиции докладывают, что в разговоре с ними вы упоминали о своей прогулке по здешнему парку. Было такое?

– Было, мы ходили с Фомой туда. – Мещерский снова был до крайности удивлен. Его пригласили в прокуратуру по делу Куприяновой. При чем тут парк?! Опять этот парк!

– В рапортах также отмечено, что в разговоре вы упоминали о том, что… – неожиданно прокурор замялся. – Тут написана несусветная глупость. Я вообще поражаюсь, кого сейчас набирают в младший рядовой состав? Сказочники просто какие-то, честное слово, Андерсены сплошные, Стивены Кинги!

– А что там написано-то?

– Неважно что. Ответьте: вот вы, лично вы, во время прогулки по парку что-то там видели?

– Мы с Фомой?

– Ну да, да, вы с Фомой, – прокурор начал раздражаться. – Что такое там было? Или не было?

– Как понять – такое?

– Необычное вы что-то там видели? Ну, странное?

– Мы видели.

– Что вы видели?

– Собаку. – Мещерский чувствовал, как глупо это звучит. Но, черт возьми, разве не глупыми были эти странные настырные вопросы? И где – в кабинете городского прокурора, занятого расследованием дела об убийстве!

Самолетов за спиной Мещерского встал, с грохотом отодвинув стул.

– Это был какой-то бродячий пес, довольно свирепый. – Мещерский оглянулся. – Простите, но я опять не понимаю, какое это может иметь отношение к вопросу о…

– И вы рассказали об увиденном патрульным?

– Мы шли парком. И я… да, я сказал. А что? Что в этом такого?

– А еще что-то было, кроме той собаки? – тихо спросил Самолетов.

– Нет. Больше ничего.

– А зачем вы туда ходили с Фомой?

– Он хотел увидеть место, где… ну, где все и произошло с Ирмой, его сестрой. Я его сопровождал.

– И там, на том самом месте, вы это и увидели?

– Что это? Собаку?

– Собаку, – сухо кивнул прокурор.

– Ну да. Там развалины беседки и какая-то карусель. Я потом слышал, что на ней вроде кто-то с собой покончил.

В кабинете снова повисла пауза.

– Не смею больше вас задерживать, – сказал прокурор Костоглазов чуть погодя.

Мещерский поднялся. Они втроем продолжали сидеть, смотрели на него.

– Да, одна небольшая просьба у меня к вам. Весь этот разговор пусть останется между нами, хорошо, Сергей Юрьевич?

– Конечно, но…

– И в беседах с местными жителями вы, пожалуйста, опускайте эту самую деталь – ну, прогулку по парку и встречу с бродячим животным.

– С собакой?

– А это точно была собака? – неожиданно спросил Иван Самолетов.

– Явно не волк. Правда, довольно крупный пес, смахивает, пожалуй, на московскую сторожевую.

– Вы и породу сумели определить?

– Да, кажется… А в чем, собственно, дело?

– Зрение – вещь обманчивая. Порой в сумерках дерево за человека примешь, куст за привидение и наоборот.

– Помните о нашей просьбе, Сергей Юрьевич. – Прокурор поднялся из-за стола, давая понять, что разговор окончен.

Глава 19

Померещилось

Из прокуратуры Мещерский вышел, словно пыльным мешком ударенный. Чувствовать себя этаким болваном было противно. О чем был весь этот разговор в присутствии первых лиц города? Об убийстве Куприяновой, еще об убийстве пятнадцатилетней давности, о Фоме и Германе Либлинге, а еще о чем? Вообще, что они имели в виду? Что имел в виду прокурор Костоглазов? Как мог его прокурорский допрос свернуть с такой важной темы, как убийство продавщицы, на какого-то там бродячего пса? И в псе ли все дело?

Мещерский медленно плелся по улице. Кажется, в Тихом Городке у каждого своя история. Историю Фомы он слышал, в прокуратуре обиняками, намеками ему тоже пытались рассказать какую-то историю.

Проходя мимо домов, прятавшихся в тени палисадников, он смотрел на окна: а какие истории скрываются здесь, за этим вашим пыльным тюлем, за толстыми сибирскими котами, намывающими лапками и языком незваных, непрошеных гостей? И снова все тихо в домах, и сами они, и эта улица опять точно подернуты незримой паутиной. А там, на площади возле магазина, – народ. И откуда кто взялся – непонятно. И о чем шепчутся между собой – тоже непонятно.

Неожиданно улица свернула, и он оказался в местах уже знакомых. Вот и церквушка как там его… царя-батюшки Василия Темного. Вчера ночью они проходили тут мимо с патрульными, калякая между делом о… «Туристы любят такое-всякое, – вспомнилась ему фраза сержанта Байковой. – Жуть с местным колоритом».

Жуть? Эта самая жуть случилась несколькими минутами позже, когда они наткнулись на умирающую Куприянову. Но ведь доблестный сержант об этом тогда еще не знала, и ведь что-то совсем иное она имела в виду. И тоже напирала в беседе на «неразглашение сведений». О чем неразглашение? О том, что они с Фомой ходили в заброшенный городской парк и видели там…

Стоп. А что они видели? Место убийство Ирмы, поросшее полынью забвения. И все. И больше ничего. Остальное неважно.

Служба в церкви давно кончилась, но двери были открыты. Мещерский поднялся на высокое крыльцо. И обзор сразу расширился: за крышами домов стала видна площадь. Толпа уже разошлась. И все встало на свои места, словно и не случалось ничего ночью. Словно бурые пятна на асфальте и та цепочка следов, по которой они шли, были уже смыты, счищены поливальной машиной.

Мещерский прикинул расстояние. Во сколько они вчера были здесь, возле церкви? Где-то около часа ночи. Куприяновой нанесли ножевые ранения примерно за полчаса до ее смерти, так сказал прокурор Костоглазов, ознакомившийся с данными судмедэкспертизы. Они с патрульными не могли увидеть убийцу, потому что его уже давно не было ни в магазине, ни на площади. А камер видеонаблюдения на площади нет. Может, на мэрии установлены? Он напряг зрение, разглядывая фасад. Нет, эти технологии еще не добрались до городка, не по карману они городской казне. Да и зачем там какие-то видеопленки, когда и так известно, кто мог совершить убийство. Фоме вон ясно, что никто, кроме Германа Либлинга, не мог. Утром приехал, вечером подрался в ресторане, а спустя несколько часов ночью зарезал женщину, коротавшую время в пустом магазине в ожидании разных там алкашей, чтобы продать им водку. Герман вполне мог это сделать. Куда-то ведь он отправился после «Чайки», чем-то ведь был занят.

«На нем кровь ее должна быть, – подумал Мещерский, – три удара ножом нанести с такой силой. Столько брызг, потеков в самом магазине. И на нем до фига крови должно было остаться. И всяких там микрочастиц, следов ДНК. Интересно, а отчего его после убийства Ирмы Черкасс на эти самые ДНК не проверили? Хотя время-то какое тогда было. Развал, нищета, у милиции, у прокуратуры в глубинке денег на бензин, на бумагу не хватало, не то что на такие дорогостоящие экспертизы. А свою одежду с кровью Ирмы он догадался уничтожить по-быстрому, выбросить. Одежду ведь так и не нашли тогда… или нашли?»

Ну хорошо, а в чем, собственно, мотив резни? За что Герман Либлинг (в памяти снова всплыл зал «Чайки» и тип, так похожий на актера Хоакина Феникса из всеми сто раз виденного фильма «Гладиатор») мог убить Наталью Куприянову? За то, что узнала его и сообщила о его возвращении городу? Или просто за то, что попалась – одинокая, беззащитная – под горячую руку. «Он был в бешенстве после „Чайки“, вот и сорвал на ней свою ярость. А разве он был в бешенстве? – Мещерский тут же усомнился. – В бешенстве как раз был друг Фома…

Нет, о Фоме я не буду сейчас думать. Это почему же? Просто потому, что не хочу, не могу думать о нем вот так…»

Мещерский помотал головой, словно осу, мысль отгоняя. Герман Либлинг – вот кто убил Куприянову. Зарезал просто потому, что когда-то вот так же зарезал Ирму, которую… которую… По рассказу Фомы, получается, что он ее по-своему любил, желал, добивался. Вот и добился – не доставайся же ты нико…

А в прокуратуре первые лица города прозрачно намекнули, что их устраивает вот такая версия: Куприянова стала жертвой не вернувшегося в город маньяка, а какого-то случайного пропойцы, которому она не отпустила водку в долг. Но ведь пропойцу-то этого еще надо отыскать. Ищи-свищи его. А Герман Либлинг – фигура еще какая заметная. Может, они боятся, что он снова отвертится от обвинения? Вон на какой крутой тачке прикатил, и сестра у него – бизнесменша, следственно, и адвокаты будут ушлые, зубастые, таким палец в рот не клади, с такими в провинциальном тихогородском суде не состязайся.

Нет, нет, тут дело не в этом, а в чем-то другом. Есть какая-то причина, по которой эти трое, вся городская власть – административная, прокурорская и коммерческая, – категорически не желают связывать убийство продавщицы с личностью своего старинного знакомого Германа Либлинга.

Мещерский задумался над сделанным открытием. Но расшифровать его, разложить по полкам пока не мог. В голове отчего-то вертелась «Кондопога». Что там о сходстве с кондопожской ситуацией говорил прокурор Костоглазов, не имея, как он подчеркивал, в виду аспекты экстремизма и национальной нетерпимости? Тогда о какой же нетерпимости могла идти речь в Тихом Городке?

А что ты сам, спросил он себя, видел вчера ночью? Какие выводы сделал ты из того, чему стал свидетелем? Он напряг память. Куприянова… Как она умирала у них на глазах… Мокрое от крови ее платьишко, куртка… В магазине ночью было прохладно, вот она и сидела в куртке. Но неужели вот в такое время в магазин заглядывают покупатели? Выходит, что заглядывают, водочный «шланбой» ночью как раз в самом своем разливе. И в городе знали о том, что она торгует по ночам. Прокурор вон про это упомянул, сетовал еще, что ее не наказывали, не штрафовали. И смотрел он при этом на мэра Шубина, словно укоряя его за… Господи, потому и не штрафовали Куприянову, что помнили в городке, в каких она отношениях некогда была с главой города. Чувствовала она, наверное, себя безнаказанной оттого, что бывший ее школьный бойфренд ей покровительствовал. Интересно, а его жена была в курсе?

Мещерский вспомнил Юлию Шубину. Странно, а ведь там, в салоне красоты, когда Куприянова ворвалась с криком «Он вернулся!», она… Кассиопея и Фома появились мгновением позже, а Куприянова уже вопила что есть мочи: «Он вернулся! Я его узнала!» и обращалась при этом к Юлии Шубиной. Мещерский снова прокрутил в мозгу всю сцену – кажется, к ней, а впрочем, черт его знает, сейчас уже и не вспомнишь, столько всего случилось за это время. Гламурный мирок этот салон, дамское счастье. А Юлия Шубина во время их экскурсии по городу, кажется, вообще говорила, что она не местная, что приехала в город вместе с мужем. Может, она встречалась с Либлингом где-то еще? И об этом знала Куприянова и поэтому ей-то и сообщала о его появлении? Да нет, все это слишком сложно, а потому и неправдоподобно.

Сзади раздался какой-то шорох, но Мещерский не обратил на него внимания.

Ах, как же было бы все просто, если бы в кассе магазина отстуствовала выручка. Или кошелек из сумки Куприяновой был украден. Но он не был украден. Не было только ее мобильного телефона. Если предположить, что его взял убийца, то зачем он ему? Ну, смотря какой убийца. Если, например, оголтелый маньяк… так похожий на маньяка-красавца из фильма «Гладиатор», то… это мог быть своеобразный трофей. Другие-то маньяки со своих жертв трусы снимают, сережки из ушей рвут. Фома вон говорил, что с его сестры в ходе борьбы был сорван пластмассовый браслет. Правда, он так и остался там, на месте убийства. Герман Либлинг не взял его. А телефон Куприяновой прихватил, потому что…

Телефоны мобильные в таких ситуациях берут иногда и потому, чтобы скрыть номера, по которым звонила жертва или с которых звонили ей. Эта мысль была так логически проста и так очевидна, что Мещерский невольно…

Шорох повторился. Он обернулся – никого. Дубовая церковная дверь неплотно прикрыта, снизу под нее подсунут половик. Он перевел взгляд себе под ноги – плиты церковного крыльца, избитые, истертые сотнями ног. Веками тут молились, испрашивали при всем честном народе прощения за совершенные злодейства, а потом сюда же, как в краеведческий музей, водили школьные экскурсии пятиклассников, шестиклассников. Рассказывали им «преданья старины глубокой», как один дядя-князь выколол другому дяде-царю глаза раскаленными спицами, приучая их на этом почти шекспировском сюжете глубже и основательнее изучать историю родного края, такую самобытную, такую драматическую и…

Шорох послышался снова. Мещерский глянул на ступени и не поверил своим глазам. По ступеням ползла белая крыса. Мещерский шагнул и едва не упал. Белое на ступенях замерло неподвижно. И сразу стало ясно, что это не живое, а просто белый предмет, кем-то положенный на ступенях или, возможно, оброненный случайно. Маленькое белое блюдце вверх донышком. Блюдце – на каменной ступени. Мещерский хотел поднять его.

– Прощения прошу…

Голос за спиной, послышавшийся из-за церковной двери, был голосом пожилого человека.

Блюдце на ступенях мог оставить церковный служитель для церковной же кошки, чтобы наливать туда молоко. А кошка должна была ловить за это мышей и крыс…

Мещерский наклонился и опять убедился, что зрение обмануло его – это было никакое не блюдце. Просто лист скомканной белой бумаги. Брошенный кем-то впопыхах.

«Очки надо срочно покупать. Дожил!»

– Извиняйте, молодой человек, могу я с вами поговорить?

Голос за спиной был все тот же. Мещерский обернулся.

Глава 20

Любовник

Вера Захаровна впервые в жизни опоздала на работу. Мысль о том, что надо встать и начать привычный, опостылевший за столько лет «непрерывного трудового стажа» ритуал сборов, как-то не приходила ей в голову.

Она лежала в своей постели рядом со своим любовником. И чувствовала его руку на своей груди. Тяжелая сильная рука. Она гладила ее нежно, едва касаясь пальцами. Широкая кость, набухшие вены, ладонь, как свинчатка. Она проводила по линиям этой руки – линия жизни, линия сердца.

Герман Либлинг дремал на ее плече. А Вера Захаровна думала об учительнице немецкого языка Вербицкой. Ах, если бы вернуть день того судилища в городском РОНО, она бы ни за что, наверное, не осудила бы ее… Ревность кольнула сердце: ну нет, тогда все было сделано ими правильно – выволочка той развратной шлюхе-учительнице, которая посмела насладиться им раньше всех, раньше меня…

Что же это, как же это было? И было ли вообще? Может, это еще один сон, как и тот…

И вот новый день за окном. Утро и вечер. И снова надо торчать в приемной Шубина. И отчитываться ему о вчерашнем поручении. Что она скажет, что ответит? Что тот, кого ее шеф окрестил «настоящим маньяком», за одну ночь – всего за одну короткую ночь – стал ей дороже всех на свете? Стал ее главным сокровищем. Алмазом ее короны. Ах, не отнимайте, не отнимайте же его у меня…

А если отнимут – что будет? Вера Захаровна думала об этом с болью. А если он просто уйдет: вот сейчас встанет, оденется и уйдет – навсегда, насовсем. Такие, как он, не остаются надолго в тихих городках, даже если они родились там, выросли и кого-то там же и убили…

Зарезали на темной аллее…

Облили бензином и сожгли…

Как же все это дико, неправдоподобно звучит. Вера Захаровна стиснула руку Германа. Если вы посмотрите на него так, как я сейчас, после того, что было ночью, то неужели не поймете, как же все это дико звучит! И вообще, какое все это может иметь значение, когда он способен дарить женщине такое счастье? Мало ли что было пятнадцать лет назад. От тех времен ничего уже не осталось, ничего, кроме темных городских легенд и злых людских суеверий.

– Привет, – он уже не спал. Улыбнулся ей.

– Привет, – Вера Захаровна зарделась, как девочка. Дневной свет в комнате, а они голые в постели. Со стороны глянуть – он годится ей в сыновья. И что будет с ней, когда он уйдет, покинет ее? Как она будет жить дальше – без него?

– Утро?

– День белый, – Вера Захаровна убрала с его лба волосы. – Вы… Ты скоро уйдешь?

– Прогоняешь меня?

– Мне надо на работу. Я и так уже опоздала.

– Значит, гонишь меня?

– Нет, – она вздохнула и крепко обняла его. – Я вот все думала, как же это вышло у нас, как же случилось.

– Все просто.

Герман Либлинг был спокоен и невозмутим, как танк. Как прекрасный танк, танк-шедевр.

– Это все грех, такой грех, – она прятала лицо свое, полыхающее краской, у него на груди. – Я дура старая, а ты…

– Ну, что я?

Она отпрянула, села на постели.

– Что – я. Скажи.

– Завтракать будешь? – спросила Вера Захаровна.

Зазвонил телефон. Она нехотя взяла трубку: «Алло!»

– Вер, ты заболела, что ль? – звонила начальник секретариата мэрии Славина. – Шубин с утра в прокуратуру уехал, спрашивал про тебя. А у тебя телефон постоянно занят и занят.

– Я, наверное, трубку впопыхах не так положила, – ответила Вера Захаровна, солгав с легким сердцем, не моргнув глазом. – Я не на больничном, просто… тут у меня дома кран потек.

– Учти, Шубин тебя искал все утро. Он в связи с этим делом-то ночным прием населения отменил и сразу к Костоглазову поехал.

– В связи с каким ночным делом?

– Да с убийством продавщицы из магазина. Ну, Куприянова, помнишь? Наглая такая, вертлявая. Та, что квартиру получила в Заводском по личному распоряжению нашего-то. Так вот ножом ее всю исполосовали, кровищи, говорят, страх… С ночи вся милиция на ногах. Шубину прямо домой позвонили, сообщили. Эй, Вера, ты что?

– Я ничего… я сейчас приду, я уже собираюсь, выхожу из дома. – Вера Захаровна выпустила трубку из рук.

Обернулась. Герман, опершись на локоть, полулежал на кровати. Он все слышал – голос у начальницы секретариата был зычный.

Вера Захаровна не знала, куда деваться под его взглядом. Она покрылась «гусиной кожей», но не от холода.

Она молчала. Не знала, что сказать. Убили продавщицу? Сказать ему об этом сейчас? Она даже не спросила, когда, во сколько это случилось. Наверное, «до». Потому что «после» он уже был здесь, с ней.

«Он настоящий маньяк». Слова отдавались в ее мозгу барабанной дробью: ма-ньяк, тили-тили-бом!

Музыка в «Чайке», звучавшая и разом оборвавшаяся…

Больничная каталка из пятнадцатилетнего далека, его сбитые кроссовки, его руки, прилипшие ко лбу волосы, его глаза… «Читайте, читайте же, как на заборе!»

Ах, если бы только она сумела, смогла правильно прочесть! Но у нее всегда туго было с немецким. А «liebhaber» всегда был «любовником». Ее любовником, единственным, не делимым ни с кем. А все эти свихнутые сексуально озабоченные училки-совратительницы должны были сгинуть, сгореть, провалиться в тартарары. И все девки, все эти школьные привязанности, разные там внучки академиков, сопливые сучки Ирмы тоже должны были исчезнуть, раствориться в небытии, сдохнуть должны были. Сдохнуть, сдохнуть…

Вера Захаровна подошла к постели. Спица валяется на полу. Стальная спица для старушечьего вязанья. Она подняла ее, положила на стол. Она всегда славилась тем, что могла найти выход из любой, самой патовой ситуации.

– Там твоя рубашка в крови. Вся испачкана, – сказала она. – Я ее брошу в мусоропровод. Ее уж не отстирать.

– Вышвырнешь потом. – Герман Либлинг властно потянул ее к себе.

И она подчинилась.

Глава 21

Нечисть

Мещерский обернулся. В дверях церкви стоял пожилой мужчина в клетчатой рубашке, кожаной жилетке и мятых брюках. Лицо его показалось Мещерскому знакомым. Да ведь это, кажется, тот самый аккордеонист из «Чайки», наяривавший «Белла чао» и так внезапно прекративший играть при виде Германа Либлинга.

– Можно на разговор вас, молодой человек? Моя фамилия Бубенцов, зовут меня Павел Назарович. Я вас видел вчера в ресторане вместе с теми… ну, с теми двумя.

Мещерский еще раз глянул на ступеньки – нет, скомканная бумага так и лежит и не прикидывается ни блюдцем, ни белой крысой.

– Вы их знаете, да? Германа, сына инженера, и брата той девушки? – спросил Бубенцов тревожно. Спросил так, словно был уверен, что Мещерский, чужой в этом городе, – в курсе событий пятнадцатилетней давности.

– Я друг Фомы Черкасса и слышал о его покойной сестре.

– Убитой, – Бубенцов погрозил скрюченным пальцем, – жестоко убитой. С этого, молодой человек, все и началось. Точнее, все уж было готово. – Он приблизился к Мещерскому и шепнул, словно поверяя тайну: – Там у них все уж было готово. Нужен был только толчок.

– У кого это у них?

– Там у них, – Бубенцов пальцем показал себе под ноги. – В аду.

– Простите, мне надо идти, я тороплюсь, – Мещерскому стало не по себе. Ну вот, пожалуйста, городской псих. По вечерам в ресторане на клавиши давит, а днем на церковной паперти разыгрывает роль юродивого.

– Вы думаете, я сумасшедший? – Бубенцов покачал седой головой. – Обижаете, молодой человек. Недоверием обижаете. Идемте-ка со мной, я вам покажу кой-кого. Покажу вам ее. – Он поманил Мещерского за собой внутрь.

И странное дело – Мещерский, только что хотевший отбояриться, слинять, последовал за ним.

В церкви Василия Темного снова, как и в прошлый раз, царил сумрак. Свечной прилавок был пуст. Мещерский увидел двух женщин, видимо, дожидавшихся возле него или служителя, или матушки-попадьи, чтобы подать записки на молебен. Пахло в церкви воском и еще отчего-то совершенно по-домашнему борщом. Бубенцов показал на боковой придел. Они вошли под низкий свод. Здесь в центре стояла большая медная купель – хорошей работы, но не старинная, а явный новодел. Вдоль стены шли деревянные лавки. В углу на одной из них Мещерский увидел какую-то кучу малу. Приглядевшись, понял, что это женщина – по виду типичная бомжиха. На ней было наверчено пропасть грязной одежды – суконная юбка, шерстяная кофта, пальто, – и все это несмотря на пусть и нежаркий, но все же летний августовский день. Волосы у женщины были черные, уже тронутые сединой, всклокоченные. Она, видимо, услыхала их шаги и насторожилась. Мещерский невольно вздрогнул. Лицо ее – довольно моложавое – было обезображено какой-то совершенно невообразимой гримасой: глаза вытаращены, рот свернут на сторону. Гримаса дергалась в постоянном тике – по лицу то и дело пробегали судороги-волны.

– Видал, какая она косоротая теперь, парень? – шепотом спросил Бубенцов. – А была когда-то такая же, как все ее ровесницы. Маришка, единственная дочка в семье Суворовых. В клубе нашем хоровой кружок был, я его вел по совместительству. Так она солировала у меня первым голосом. Парень у нее был, с ним и гуляла она – там, в парке. Парк у нас тут есть посреди города, слыхал, наверное, про него, а может, и видал? Не ходят теперь наши туда, а тогда-то еще ходили. Парк, аттракционы и все такое. Вот и она пошла с парнем своим. Пошла, а домой не явилась. Хватились ее Суворовы-то. Утром прямиком к парню – в общежитие на Заводском. А его тоже нет. Пропал, как сгинул. Потом уж милиция нашла их обоих в парке. Его-то в воде с проломленной башкой. Видно, сиганул с берега, а там старые сваи в воде, на них и напоролся, бедный. А ее вот такую уже нашли. Не человек, не девка, а только название одно. Хочешь знать, что стряслось с ней и с ее парнем? А мы сейчас у нее самой спросим. Мариша, эй, Маришка, это я, дядя Паша. Мариша, а что ты там показывала-то мне тогда, помнишь? Что показывала, что было-то с тобой, что ты видела?

Женщина смотрела на них, сжавшись в комок. Глаза ее все сильнее выкатывались из орбит. Внезапно она резко наклонилась вперед, руками показывая что-то от пола – низкое, такое вот, не выше метра. Руки у нее тряслись, тик дергал, кромсал обезображенное лицо, и губы то растягивались в какую-то безумную ухмылку, то сжимались «куриной гузкой». Язык непослушный метался во рту, как распухшее жало.

Внезапно она слезла со скамьи, плюхнулась на колени и поползла к ним на четвереньках, что-то мыча, вертя широким тазом, то и дело останавливаясь, как-то почти по-звериному оглядываясь на сумрачный придел через плечо и снова разводя, показывая что-то дрожащими грязными руками – вот такое низкое, не выше метра от пола.

– Она больная, – шепнул Мещерский Бубенцову. – Зачем она тут? Ей в больнице самое место.

– Была, была она в больнице, в психдиспансере, сколько уж лежала, выписали ее. Доктора-то отступились, потому что повезло ей, парень. – Бубенцов сглотнул. – У нас так в городе с тех пор и говорят – повезло ей, девке, по-крупному.

– Как это повезло? Почему?

– Потому что живой осталась. Остальные-то, кто видел, кто сподобился-то очевидцем стать, почти все в мертвецах уже числятся. В том числе и парень ее, жених. Он-то не выдержал, бедняга, а она выжила, только вот с катушек долой.

– Я не понимаю, о чем вы? Вообще, что вам от меня нужно? – Мещерский не знал, куда деваться ему от всего этого бедлама.

Ненормальная ткнулась лицом в пол, потом снова дернулась и неожиданно хрипло завыла по-собачьи. Воя, она задирала голову и совершенно по-звериному клацала зубами. Мещерскому почудилось: еще мгновение – и она ринется на них и вопьется зубами им в ноги. Он попятился, еще минута – и он вылетел бы вон. Но тут послышались торопливые шаги, из боковой двери появились две старухи – явно служительницы. Они сердито замахали на Бубенцова и Мещерского руками – прочь, прочь, а потом начали поднимать с пола безумную, уговаривая, успокаивая ее невнятной скороговоркой.

Бубенцов вывел Мещерского из придела.

– Это мы у вас спросить должны, что вам опять от нас нужно стало. У дружков твоих спросить, – сказал он зло. – Натворили дел и слиняли, а мы все это, все дерьмо их кровавое до сих пор тут хлебаем.

– Либо расскажите все по порядку, спокойно, либо оставьте меня в покое, – сказал Мещерский. – Вы хотели со мной говорить, так? О чем? Полоумную я вашу видел – что дальше?

– Может, для затравки поставишь? – Бубенцов шмыгнул носом.

Мещерский усмехнулся: вот в чем, оказывается, дело. Он вынул из кармана деньги.

– Тут за углом, там взять можно, тут-то неловко о таких делах, храм все же божий. – Бубенцов засуетился. Перемена в его поведении была мгновенной.

Через пару минут они уже сидели за пластиковым столом уличного экспресс-кафе. Мещерский дышал полной грудью. Какой славной показалась ему эта самая обычная улица, каким живительным воздух, прогретый солнцем, после этого кошмарного безумного воя под фресками «Страшного суда». Вон возле углового дома мужики разгружают «Газель», стройматериалы привезли. А вон парень на велосипеде куда-то чешет, жмет педали. Два электрика деловито осматривают вывеску-рекламу универмага «Все для дома», что напротив церкви.

Бубенцов приобрел две бутылки пива и налил себе в пластиковый стакан.

– Я как там, в «Чайке»-то, его увидел – обмер, – объявил он громко. – Сынка инженера-то нашего бывшего, Германа-то. А потом и Черкасса узнал. Жили они тут у нас в городе с тех самых пор, как под стол пешком еще ходили. И я жил в городе. Хвалиться не буду, но хорошо жил. В клубе городском работал по музыкальной и вообще культурной, значит, части. Я ведь почти на всех инструментах могу, в молодости даже в настоящем духовом оркестре играл. Ну а потом завклубом сделался на Заводском, при должности, так сказать, и сюда вот с женой мы переехали. Хорошее, думал, место. Город-то закрытый был, с оборонкой связанный. Ну, думали мы с женой, снабжение тут и все такое, как в закрытых-то городах. Кругом-то тогда, какой населенный пункт ни возьми – Иваново там, Калязин или Глинск с Рыбинском, – везде в магазинах шаром покати, колбасные электрички в столицу-то. А тут при полигоне и магазины продуктовые, и промтоварные. Ковры даже можно было достать и хрусталь – это при Черненке-то! Так что поначалу неплохо мы тут жили, обретались. Потом, в перестройку, и позже, при Ельцине, развалилось тут все, в один год прахом пошло – вся эта оборонка. А сначала-то было ничего, грех и жаловаться. И люди какие сюда приезжали. Поселок ученых один чего стоил. Из Москвы приезжали академики, профессора, генералы с лампасами. Так-то они в городе не светились запросто-то. Но машины их мы видели – раз кортеж на полигон поехал, другой. Но все равно скучной нам жизнь наша здешняя казалась. – Бубенцов покачал головой. – Это ж надо! От скуки мы тогда, дураки, маялись. Скукотища, мол, тоска зеленая. Слишком уж тихо, спокойно живем. Зато потом зажили так, что…

Мещерский услышал за своей спиной сопение. Оглянулся и обомлел. Возле их столика собрались зеваки-слушатели: два электрика и те самые грузчики, бросившие свою «Газель». И парень, что куда-то ехал на велосипеде, – он тоже тут, велик свой рукой придерживает, на глаза, на лоб натянут капюшон толстовки. Мещерскому снова стало не по себе. Чего это они столпились? Это вроде у них с Бубенцовым приватный был разговор, а тут вдруг снова свидетели нежеланные, как и в кабинете прокурора.

Но Бубенцов-аккордеонист и бровью не повел, словно так и надо все. Словно это даже лучше – на народе-то.

– Когда тело в парке нашли сестры твоего дружка, погоревали об этом тут, посудачили маленько, и вроде как и все. – Он вздохнул. – Жалели, конечно, как не жалеть – молодая, красивая, модная была такая вся из себя. Но все это так, поверхностно. Чужие они ведь были все для нас – и дед ее академик, и сама она, сердешная. Жили они на своих ученых дачах, возле своего закрытого полигона, как в заповеднике. Вроде и тут, в городе среди нас, а вроде и совершенно особняком. Сепаратно, как говорится, от мира здешнего. Наши-то городские парни все к ней тянулись, к девчонке-то этой, Ирма ее звали. Все самые-самые ребята, генофонд, так сказать, местный, отборный, те, которые в начальниках больших у нас сейчас ходят. А она – уж и не знаю что, но только в свой круг, понимаешь, о чем я – в свой домашний, столичный не очень-то их и допускала. Герман – сын инженера, он, по ее мнению, ей больше ровня был, чем все эти наши Шубины, Костоглазовы, Самолетовы и прочие Ивановы-Петровы. Наши-то – периферия. А он ровня, одного поля ягода, хотя у него с башкой уже тогда было не все в порядке.

– А вы в городе уже тогда знали, что у него с головой того, да? – перебил Мещерский.

– Да с той самой расправы его над собакой. Разве нормальный такое сотворит, придумает? Слыхал ты про собаку-то, нет?

– Кое-что слышал.

– Вот и мы кое-что тогда слышали, видели. Не знали только, чем вся эта живодерня для нас потом отзовется. Короче, нашли ее убитой в парке – девчонку-то, а его сразу задержали. А потом выпустили, не сошлось у них там что-то в деле-то. Поговорили об этом в городе, да потом все и заглохло. Эти все уехали – и Черкассы все в одночасье, даже дед-академик, что годами тут у нас на даче жил, и Либлинга-инженера куда-то перевели… В парк, где убийство-то произошло, народ по-прежнему ходил на дискотеку, на аттракционы. Место, правда, показывали – вот, мол, тут все и было. А потом все пересуды политика забила – у телевизоров все заседали дни напролет. Съезд депутатов смотрели, потом октябрьские события, как танки Белый дом в Москве расстреливали. И только в городе разговоров было про Ельцина, да про Руцкого, да потом про Пашку Мерседеса, министра-то. А тут вдруг бац – в парке грузовик разбился. Там аллея, что к поселку ученых ведет, так вот ехал по ней. За рулем Гаврющин был, все его тут у нас знали – молодой, и не то чтобы очень за воротник закладывал, все же жена, сынишка. И не то чтобы ночь-полночь, а так, сумерки только были. А он с дороги-то в кювет и прямо в дерево. Сам лбом в стекло. Насмерть.

– Может, заснул за рулем? – спросил Мещерский. И снова почувствовал спиной взгляды собравшихся. Все молча слушали Бубенцова, а пялились на него, Мещерского, как в зоопарке.

– Может, и заснул, бывает, так мы тогда и подумали. Прошло месяца два. Бац – новый случай. И там же, в парке, правда, не на аллее, а возле пристани, где танцплощадка. Уборщицу нашли… Мужики, как ее фамилия была? Завьялова? – спросил Бубенцов.

– Завьяленко, с матерью моей они соседки были, – угрюмо подсказал один из грузчиков.

– Мертвая лежит в траве. В руках метелка зажата, словно отбивалась она от кого-то до самого конца. Так ее с метелкой в морг и привезли, вытащить не могли. Лицо такое, что не дай бог увидеть никому, – синее, как слива. Врачи сказали – вроде как разрыв сердца. Двух дней не минуло, тут еще один мертвец: бродягу на аллее подняли. Окоченелый уже. И тоже вроде как разрыв сердца мгновенный. А вокруг-то осколки и горло бутылочное, «розочка», словно разбил он тару-то, что в парке собирал, для того чтобы обороняться.

– От кого обороняться?

Бубенцов под взглядами собравшихся высосал пиво.

– От кого… Слушок тут по городу пополз. Три мертвеца, да почти на том самом месте, где до этого маньяк жертву свою прикончил, разве это не повод для слухов? Болтали разное, но точно никто ничего не знал. Кто видел что-то, тот на кладбище лежал. Еще сколько-то времени прошло. Парк-то уж не больно тогда посещали. Но пацанье бегало, детвора, за ними разве уследишь. А потом произошла та штука на карусели с Полуэктовым Алексеем. Вроде как несчастный случай… вроде он что-то там не закрепил толком-то, когда карусель чинить полез, а механизм сработал, и его тросом за горло, как удавкой.

– Я слышал, он был свидетелем по делу об убийстве? – сказал Мещерский.

– Был. В милиции, когда схватят, чего не наплетешь с перепугу. Его ведь тоже в убийстве Ирмы Черкасс подозревали, был он в парке возле аттракционов в тот вечер. А он показания стал давать, да, видно, врал. Вроде Либлинга это был сынок, Герман, а вроде и не он, другой какой-то парень. Какой другой? Но к тому времени уж все это в прошлом было – два уж года прошло. И вот вдруг с ним такой случай несчастный. Только вот была в этом случае закавыка одна, про которую при дознании умолчали, а слух-то пошел про нее, потому что свидетели на этот раз имелись.

– Ребятишки, – тихо буркнул кто-то из собравшихся.

– Ну да, ребятишки, которые в парке в тот день крутились. Закричали они так, что Самолетов Иван, наш олигарх-то нынешний, а тогда просто Ванька-палаточник, во-он с того конца пулей примчался. В шоке ребятишки-то были с испуга, а с девчушкой одной – Кира ее зовут, сейчас она в нашем салоне красоты всеми делами заведует, а тогда в сандалетках на босу ногу еще по улицам гайкала, – так вот с ней с испуга что-то вроде припадка эпилепсии приключилось.

– А что они увидели тогда? Полуэктова задушенного?

– Полуэктова само собой. Но слух пошел, что и еще, кроме удавленного, что-то там было. Мол, и сам Полуэктов перед смертью это тоже видел. Мол, парализовало его со страха. Вот и попал он в механизм-то, рукой-ногой шевельнуть не мог, кнопку нажать, шестеренки эти свои застопорить.

– Значит, Иван Самолетов там тоже был? – уточнил Мещерский. – А он что говорил?

– Никто ничего не говорил прямо-то, но слухи, слухи… Детей в парк совсем перестали пускать, да и взрослые уж больше туда не совались. Так, если уж нужда какая или по делу, а гулянья все кончились воскресные. И танцплощадка закрылась. Думали тогда, это в парке только, мол, если обходить его стороной, то и ничего, обойдется. – Бубенцов покачал головой. – Да не обошлось. Весной новый случай – Тарабайкины из деревни возвращались да на перекрестке Московской и Чекистов прямо в каток-асфальтоукладчик на полной-то скорости. Гаишники потом сказали – тормоза у их машины отказали, мол, старая была совсем. Самого-то Тарабайкина насмерть прямо там, а жену в больницу привезли, в реанимацию. Бредила она. Шурка Бородина тогда санитаркой работала в больнице, рассказывала потом бабам в булочной – кричала, мол, Тарабайкина в реанимации: «Нечисть! Нечисть какая! Уберите это от меня! Ради бога, уберите!» Так кричала, что других больных перепугала. А потом умерла, так и не откачали ее в реанимации.

– А потом и сама Шурка того, – тихо сказал один из электриков.

– Тоже умерла скоропостижно. Говорили официально-то – мол, пила, горячка это, мол, ее прикончила. А нашли-то ее как? На коленках возле окна, скрюченная вся, а окно-то подушкой заложено и стулом приперто, словно баррикаду она ночью строила, словно боялась, что вломится к ней кто-то посреди ночи.

– Вломится – кто? – жестко спросил Мещерский.

– Нечисть, – ответил Бубенцов. И от его тишайшего голоса, казалось, замерли не только все собравшиеся возле экспресс-кафе слушатели, но и вся улица. – Тарабайкина-то покойница, видно, самое точное имя этому в бреду подобрала. То, что в обличьях-то разных является. Кому как. Кому чем обернется, прикинется. А по сути-то одно – нечисть.

– А если у этой санитарки был самый настоящий приступ горячки?

– А были другие. Ты, парень, думаешь, это у нас в городе последний мертвяк был? – Бубенцов незаметно и давно уже перешел на «ты».

– Павлов-кровельщик вон оттуда среди бела дня грохнулся, крышу чинил, – один из электриков показал на церковь Василия Темного. – Потом в общежитии Заводского две сестры руки на себя наложили – одна в духовку головой, другая из окна шагнула, потом Суслова-старуха…

– Сусловой девяносто стукнуло, пора ей было, – возразил Бубенцов.

– А попа-то чего они потом к себе домой приглашали комнаты окроплять, дом отчитывать? А невестка ее чего детей своих собрала и к матери в Чебоксары в один день отправила?

– Да не распространялись они особо-то, но дом-то потом освящали, это точно, – Бубенцов кивнул. – Ну а потом этот вот случай с Маришкой Суворовой и парнем ее. Ты видел, какова она после той ночи в парке стала.

– Я видел больную женщину. Пациентку психбольницы, – ответил Мещерский, – ни слова сказать не может, только что-то там мычит и кривляется на полу.

– Да ты разве не понял, что это она показала тебе? Показать пыталась, как выглядело то, что видела она тогда. Что напугало ее, разум отшибло. А парня ее со страху в воду загнало, да там и убило.

Мещерский вспомнил, как ненормальная трясущимися руками показывала что-то такое вот вышиной от пола, как извивалась, как выла по-собачьи… По-собачьи?!

Он поднялся. Он просто не мог больше выносить всего этого… этого… Он даже затруднялся слово подобрать. Он никак не мог отделаться от мысли, что этот старик-аккордеонист, охотник выпить за чужой счет, и все эти местные работяги – они все издеваются, разыгрывают его. Разыгрывают с такими вот лицами?

– Погоди, сядь, – остановил его Бубенцов. – Я не знаю, что Суворова тогда видела, но я скажу тебе, что видел дружок мой старый Миронов Сашка. На скрипке он играл у нас в «Чайке», пил, конечно, но… Интеллигент он был, Канта читал Иммануила и в долг давал всем, кто нуждался, последние деньги порой давал, потому что добрый был человек. А добрый не врет, понимаешь, даже когда и запивает. Картошку я копал в деревне, приехал и узнал – в больнице корешок мой Сашка. Плохой. И вроде случилось-то с ним тоже все в одночасье – на улице без памяти подняли. Вроде инсульт. Я пришел к нему, а он… ты слушай, слушай… он в руку-то мне вот так вцепился, глаза испуганные… Иду я, шепчет, из ресторана, отыграл, мол, темно, и слышу… Идет что-то за мной. Обернулся – никого. Иду и слышу – опять оно за мной во тьме крадется. Побежать хотел, а ноги не слушаются. Прижался к стене. Гляжу, гляжу туда-то в темноту… Вдруг из-за угла что-то выглядывает, выходит. Небольшое, по пояс мне будет. Тень. Ну, думаю, собака бродячая. По силуэту-то как бы собака. И ко мне потихоньку, трусцой такой. Пригляделся я – туловище-то собачье, шкура клоками и как будто огнем паленная. А голова-то, голова человечья на туловище – женская, девичья голова. Волосы светлые космами, на шее кровь запеклась. И вокруг рта тоже пятна бурые. Трусит это ко мне собачьей побежкой. И глаза не человечьи, собачьи, звериные, с огнем внутри, и скалится, скалится, клыки свои мне кажет…

Бубенцов умолк.

– Умер Миронов Сашка через несколько дней. Счет собой пополнил, – сказал он после паузы. – Знаю я только одно про него – не врал он никогда, и в тот раз смысла ему врать не было. Нечисто у нас городе стало с тех самых пор, как… Дорого нам убийство Ирмы Черкасс аукнулось. Голова-то у той твари ее ведь была, только такая, что и в страшном сне не привидится. Миронов сам мне сказал. Это как будто дверь открыли, а захлопнуть и не смогли, не сумели.

– Какую еще дверь? Куда? – спросил Мещерский.

– Да все туда же, – Бубенцов многозначительно показал себе под ноги, – все в одно, в это самое место. Их место. Это как пропуск – кому умереть, тот его и получает, видит это самое в разных-то обличьях. И от него не только метлой там или «розочкой» от разбитой бутылки, но и пистолетом, бомбой атомной не отобьешься. Потому что нечисть, она…

– Ну хватит, довольно, – Мещерский снова сорвался со стула. – Если в вашем городе всерьез обсуждают такие вещи, то… Как вы можете? Вы же современные люди, а это… вся эта вывихнутая чушь, она…

– Ты вот, люди говорят, на площади ночью был, когда Куприянова кончалась. Разве не было перед этим ничего такого? Лузов ведь с тобой там был Славка, он утром домой сам не свой заявился. Отец его соседям говорил – прямо сам не свой. Он ведь даже рапорт начальству накатал.

Мещерский поразился, как быстро в городе разносятся вести. Зря, видно, прокурор Костоглазов скрывал рапорты патрульных милиционеров. Слухи о них уже ходили среди горожан. И что там этот самый сержант Лузов только написал в этом своем рапорте? Ведь ничего же не было, кроме убийства. А до этого они просто шли через парк и…

– Снова она на охоту свою вышла. Нечисть. – Бубенцов, которого уже сильно развезло, дышал в лицо Мещерскому. – Видели ее и на этот раз в городе, только уже скрывают, не признаются. Страшно признаться. Оторопь берет. Смерть-то легко ли на улице или в парке свою встретить? По телику вон каждый день на коньках кренделя под музыку выписывают в разных там шоу, министры заседают, Олимпиада вон в Сочах, а тут такое дело… Но люди-то, наши люди, соседи мои, горожане, один ведь за другим, один за другим – туда. Кладбище вон здешнее уже от мертвецов распухло. Вот и Куприянова теперь, а у нее ведь двое детей… С этим-то как быть? Не верить? Их смертям не верить? Или не верить тому, что Сашка Миронов рассказывал на последнем-то своем вздохе земном, когда не врут уже? Ничего, мы дознаемся, город все равно узнает, как что было и кто что видел. – Бубенцов тяжело смотрел на Мещерского. – И кто зачем вернулся сюда к нам, какому новому дьяволу обедни с ножом служить. Мы все узнаем – так и запомни, парень. Народ узнает. И когда-нибудь лопнет наше народное терпение. И мы примем свои меры, чтобы нечисть эта и та гнусь, что ее породила пятнадцать лет назад, никогда уж больше… – Он не договорил, смял в кулаке пластиковый стаканчик, разящий пивом.

Слушатели, окружавшие столик, отгораживали их от улицы молчаливой угрюмой стеной. Но когда Мещерский встал и двинулся прочь – расступились.

Глава 22

Таблетки

Крепчайший кофе стыл в чашке – крохотный черный омут, глубокий. Мысленно покончить с собой, утопиться можно даже в кофейной чашке или же в блюдце – том, что спрятано с глаз долой в кухонный шкаф. Воображение – коварная штука. Оно порой представляет реальность нереальностью и наоборот. Этого не было, а оно говорит – нет, это было. Это было, случилось, а оно утешает: нет, это не происходило никогда, ни ночью, ни днем, ни наяву, ни во сне.

Этого не было. Ничего, ничего не было…

Тот звонок среди ночи – Юлия Шубина помнила, как долго и громко звонил телефон в их квартире. Ее муж Всеволод Шубин снял трубку. Звонили из отделения милиции – в городе убийство. И где – в двух шагах от мэрии, на центральной площади!

Утром он уехал на работу, а оттуда в прокуратуру. Юлия звонила ему туда. Шубин говорил Мещерскому чистую правду: в это утро Юлия чувствовала себя плохо. Так, словно ее переехало огромное тяжелое колесо. Голова разламывалась, раскалывалась, распадалась на атомы. Сердце трепыхалось в груди. Видимо, сильно подскочило давление, хотя какого-либо циклона, надвигающегося на Тихий Городок, в небесах не наблюдалось.

Причиной всему была бессонная ночь и ночной звонок.

Юлия сидела на кухне у окна над остывающей чашкой кофе. Видела за окном Сретенскую церковь Василия Темного, видела улицу, церковное крыльцо – вот по нему спустились двое – пожилой и молодой (это были аккордеонист Бубенцов и Сергей Мещерский, но Юлии Шубиной в это утро было не до их имен и фамилий). Спустились, взяли курс на уличное кафе, и вот через пять минут их столик уже окружила группа горожан…

Внимание, внимание, больше двух не собираться, «да» и «нет» не говорить!

Юлия была уверена, что все эти сгрудившиеся, столпившиеся, собравшиеся говорят в этот момент ОБ УБИЙСТВЕ НА ПЛОЩАДИ – о смерти бывшей любовницы ее мужа. С того самого ночного звонка из ОВД она называла про себя продавщицу Куприянову только так.

Любовница умерла…

Звонок.

Кто опять звонит и зачем? Кто тревожит ее в час, когда она сама готова умереть, лишь бы не терпеть, не переносить эту адскую головную боль, этот молекулярный распад?

Звонок.

– Алло!

– Юля, это вы? Это Марина, добрый день. Хорошо, что я вас дома застала, – звонила жена прокурора Марина Андреевна. – Я хочу спросить: пойдете сегодня?

Они обычно, говоря про сеанс у Кассиопеи, не уточняли: «Пойдете к ней». Просто спрашивали: «Пойдете?» или «Ну как, собираемся?» Это тоже было что-то вроде игры с секретным кодом.

– Сегодня нет. Мы с мужем совсем не спали, нас среди ночи разбудили.

– Илью тоже подняли, вызвали. Я проводила его и опять заснула. Сейчас ездила в магазин на Московскую, так там все только об этом убийстве… Я когда приехала сюда, изумлялась, как быстро по городу все разлетается. И ведь без всякого радио, телевидения. – Марина Андреевна вздохнула. – И надо же, мы ведь все ее знали, несчастную. Я у этой Куприяновой сколько раз покупала разные там мелочи. Из салона выйдешь, площадь перейдешь, и вот ее магазин. Она вечно там за прилавком, вроде у нее и сменщица была, но я сменщицы и не помню. Все только она сама. Вот и ночью тоже, оказывается, торговала. И как только у них там торговля организована – без охраны, без ничего. Хотя это вообще ведь как бы против правил. Я слышала, что она «паленкой» торговала. Ну, вот, видно, что-то и не поделили. Этот бизнес ведь мафия в своих руках держит повсеместно. Наверное, и здесь, в городе, тоже. – Марина Андреевна не замечала, что ее телефонный монолог звучит без каких-либо комментариев со стороны собеседницы. – В общем, ужасно все это. Вчера только я ее видела. Странно она вела себя как-то, вбежала к нам как угорелая, кричит не пойми чего… Кажется, она узнала того парня, что был на площади. А он возьми да окажись братом нашей Кассиопеи. А она никогда прежде не заикалась о том, что у нее есть брат. И как-то не по-людски он с ней обошелся, правда? Не подошел, не поздоровался, сел в машину и укатил. Я сегодня в магазине слышала о нем – его тут помнят. И помнят в связи с какими-то довольно мрачными делами. Что-то об убийстве в здешнем парке и еще какая-то жутковатая история. А внешне не скажешь, правда? Такой симпатичный парень… На какого-то актера похож, просто копия, забыла вот… Я вас совсем, Юленька, наверное, заболтала? Ну что, как вы, получше – нет? А может, все-таки соберемся сегодня, а?

– Нет, я не могу.

– Я подумала, мы вот вопросы задаем, спрашиваем у него, – Марина Андреевна выделила это слово, и тон ее, до этого легкомысленно-возбужденный, стал иным, – спрашиваем разные пустяки. А могли бы спросить и что-то более серьезное. Например, про ночное убийство. Помните, Юля, мы же получили ответ по поводу губернатора тогда, насчет вотума Кремля. Я все чаще об этом думаю, и все больше мне кажется, что это не было случайным совпадением. Понимаете, это было не совпадение. Это был прямой и четкий ответ на наш вопрос ему. Не подумайте, что я так заговорила после того случая, ну когда мне стало дурно во время сеанса, когда мне накануне тот сон приснился… Я прежде не верила ни во что такое, ни в вещие сны, ни во все прочее, в том числе спиритизм, но… Юля, тогда, с губернатором, это не было совпадением. И мы можем это проверить. Появилась еще одна серьезная тема для вопроса во время сеанса – это убийство. Что он скажет нам по этому поводу, интересно, если мы зададим ему вопрос «кто это сделал?».

– Вы мужу таким образом хотите помощь оказать в раскрытии? – через силу, через слабость, через головную боль усмехнулась Юлия.

– Мой муж не слушает того, что я говорю. Он… мы вообще мало говорим друг с другом в последнее время. Прежде, при сыне, видимость поддерживали, ну а сейчас, когда он в лагере, мы с Ильей… Он на работе, я дома, домохозяйка, как видите, так что… И я сейчас не наши распри имею в виду. Я просто хочу сама проверить, убедиться, был ли тот случай настоящим ответом нам оттуда.

– Откуда? – спросила Юлия.

– Оттуда. – Марина Андреевна помолчала. – Тот сон, я никак не могу его забыть. Ловлю себя на нем постоянно – покупаю молоко и вижу, делаю массаж и вижу, пыль вытираю, а перед глазами… Я не знаю, с кем, кроме вас, моих подруг, я могу об этом поговорить искренне, не боясь, что… Ну, что, одним словом, меня за это пошлют к врачу или пропишут какие-то таблетки… Может быть, все-таки придете сегодня, и мы сядем, как в тот раз, и спросим, а?

– И вы поверите, если во время сеанса будет названо имя убийцы?

– Я… поверю, да. Тогда с ответом про губернатора все же оказалось правдой.

– И потом скажете мужу, что знаете, кто ее убил?

– Я, конечно, скажу, только результата не будет никакого. И потом, это же надо будет Илье объяснять, разжевывать, откуда у меня такая информация. А разве это возможно?

– Я думаю, лучше этого не делать. Своему мужу, по крайней мере, я не говорю про это ничего, – ответила Юлия. – Я бы с удовольствием составила вам компанию, Марина, но я не могу. Я, наверное, буду вызывать врача. Я утром хотела ехать к частному доктору, Сева хотел даже меня отвезти, потому что я за руль сесть сама не в состоянии, только его ваш муж срочно вызвал на совещание.

– Ну конечно, раз так неважно себя чувствуете. Ладно, отложим. Выздоравливайте, Юленька, я вам еще позвоню, всего хорошего.

Шубина положила трубку. За окном сборище возле уличного экспресс-кафе уже успело разойтись. Пуст был и тот столик. Но Юлия не видела того, что за окном.

Она предложила мне спросить. Она хочет знать, что он ответит. А что, если все будет так, как и в тот прошлый раз?

Юлия залпом выпила кофе. Пусть высокое давление, но без кофе она сейчас уж точно умрет – ночь без сна, что может быть гаже?!

Что-то она еще говорила, эта прокурорская жена… Что-то про врача, нет, это я про врача – его действительно надо будет вызвать сейчас же, пусть не платного, пусть из городской поликлиники, они для жены мэра все сделают, луну с неба достанут… Но что-то было еще в ее словах…

Сеанс у Кассиопеи? Это, конечно же, было бы занятно, но…

Таблетки… Она говорила про таблетки. Вот о чем говорила эта болтливая прокурорша.

Юлия сорвалась из-за стола, ринулась в ванную, открыла стойку. Где тут таблетки мужа? Ах да, она же их хотела куда-то перепрятать и не сделала этого, потому что была занята совсем другими делами. Она пошла в холл, открыла платяной шкаф, вытащила один из пиджаков мужа. Нашарила в кармане упаковку. Вылущила из фольги сначала одну таблетку, потом вторую, потом, подумав, поколебавшись, третью.

Успокоительное, антидепрессивное. Таблетки дорогой американской марки. Это, наверное, лучше, эффективнее для нее сейчас, чем визит какого-то там тихогородского эскулапа.

Глава 23

Травяной чай

В том, что сеанс в комнате наверху сегодня состоится, Кира Горелова, которую в Тихом Городке звали Канарейкой, очень даже сомневалась. С одной стороны, день вроде был по астрологическому календарю годный, но с другой стороны – не подходящий совершенно.

Утром она, как и большинство тихогорожан, узнала об убийстве продавщицы Куприяновой. По местному радио никто ничего, естественно, не объявлял, но весь их двор на улице Гражданской Войны кипел и бурлил слухами и пересудами. С той самой поры, как Кира закончила школу и по подсказке зеркала поняла, что чертовски хорошеет, причем с каждым днем, она возненавидела свой двор. А раньше она так его любила. Раньше вообще все казалось как-то проще: подумаешь, папаша-алкаш, так у кого из ребят с улицы Гражданской Войны отцы не пьют? Подумаешь, вечно в доме денег не хватает, так у кого в городке они есть? Отец работал на полигоне, а когда полигон накрылся, работу потерял. Жили на грошовую зарплату матери (та вкалывала на городской почте) да на пенсию бабки – пять тысяч рублей да три тысячи, вот и все доходы. Лишней пары колготок не купить, а они, сволочи лайкровые, если порвешь, не чинятся.

Кира после школы сразу пошла работать. Можно было бы, конечно, вильнуть хвостом и сделать городку ручкой – ариведерчи, беби! Умчать на поезде в Москву, в Питер. Одно время Кира страстно этого желала, даже собирала тайком чемодан и приценялась к билетам. Но каждый раз ее что-то удерживало – болезнь матери, запой отца, шейка бедра бабки, одним словом – семья. Кира-Канарейка любила свою семью и, несмотря на свои выдающиеся внешние данные, была преданной семейному долгу.

Можно было найти другой выход – выскочить замуж. У нее была тьма приятелей и кавалеров. Однако все они были голые соколы, голоштанная команда с большими, правда, амбициями, типа – вот раскручусь маленько, встану на ноги и буду как Иван Самолетов – местным олигархом. Но у ровесников это все было пока лишь в мечтах – в реальности же нудные посиделки в Интернете, порнуха, коммунальные, давно не ремонтированные квартиры, пьющие предки, пиво, а иной раз даже и шприцы с черт его знает чем, только не с чистым героином (деньги-то на «жестяк» откуда?).

Единственным достойным внимания не ровесником, а просто мужчиной в городе был Иван Самолетов, с которым Киру-Канарейку связывало…

Нет, нет, нет, ничего пока не связывало, кроме смутной истории из детства, которую Кира не любила вспоминать. И истории нынешней, которая больше походила на волынку с продолжением.

Стать женой пока еще холостого Самолетова в Тихом Городке мечтала каждая мало-мальски смазливая особа от шестнадцати до тридцати пяти. За десять лет он, наверное, удесятерил свой начальный капитал. Из той детской истории в памяти Киры всплывала лишь какая-то задрипанная палатка в городском парке – чипсы, не распробованные еще на ребячий зуб «Марсы» и «Сникерсы». А сейчас «Самолетов инкорпорейтед» вмещала в себя половину новой городской инфраструктуры. И конечно, стать женой такого человека было бы очень даже неплохо. Однако стать именно законной женой и совладелицей, а не любовницей, не игрушкой на час.

Самолетов явно симпатизировал ей – Кира заметила это сразу же, как только повзрослела. Он звонил ей по телефону и очень вежливо и настойчиво предлагал встретиться – поужинать у него дома или же в баре его гостиницы «Тихая гавань», скатать на выходные в областной центр, а то и прошвырнуться на джипе в Москву – погулять, посидеть в «Амазонии» или же в Камергерском, в баре Дениса Симачева. Плохи разве предложения для пусть и красивой, но глубоко провинциальной девушки, обремененной малообеспеченной семьей? Сказочные предложения. Но Кира не была глупой и знала, что за сказку придется платить – спать. А после ночи страсти в гостиничном номере нечего будет и думать о том, чтобы выйти замуж за такого человека, как Иван.

Уж такой он был – этот самый Самолетов. Ей казалось, она видит его насквозь. Как он искушает ее, испытывает на прочность – проглотит рыбка-канарейка золотой крючок или не тронет? Соблазнится или устоит? Подчинится его желаниям, прогнется или же…

Из той детской картины, порой непрошеные-незваные, всплывали воспоминания – она лежит на земле, ей плохо, ужасно, она умирает, а потом – свет, и ей лучше. И его лицо над ней. Он поднимает ее с земли, прижимает к себе. Она чувствует тепло его – он как отец, который никогда не вел себя с ней по-отцовски. А вот Самолетов вел – там, в парке, много лет назад. А разве можно поехать в ночной клуб на стриптиз с отцом и потом с ним же бухнуться в постель в какой-нибудь жалкой занюханной «Подушке» или же в «Уголке любви»?

Кира чувствовала, что Самолетов относится к ней не так, как к другим. И она не хотела портить впечатление – нисходить до общего пошлого уровня. Он предлагал ей игру на выдержку, и она играла честно и собиралась играть, покуда хватило бы ее сил. Покуда не услышала бы от него: выходи за меня замуж…

Зеркала не лгали – Кира хорошела с каждым днем, и, как знать, возможно, на месте Самолетова мог бы оказаться и кто-то другой. Например, иностранец-турист или же какой-либо московский гость.

Порой ей даже хотелось подтолкнуть ход событий. Ну, например, явиться утром в церковь Василия Темного, где вся «Самолетов инкорпорейтед» выстаивала с постными рожами службу. Как, интересно, Самолетов отреагировал бы на этот ее ход? Но всякий раз Кира отказывалась от этой идеи. Странная вещь, едва она думала об этом, те непрошеные, запретные воспоминания из детства – воспоминания о парке и карусели – оживали. И она пугалась.

Смертельно пугалась. И вроде бы сама не знала чего. Или же знала, помнила?

Когда в городе появилась Кассиопея Хайретдинова и на пустом месте возник точно по волшебству «Салон красоты – СПА», Кира, подкопив деньжат, сначала явилась туда просто как клиентка. И, попавшись на глаза хозяйке, почти сразу же получила предложение работать менеджером. Конечно же, свою роль сыграла ее внешность – Кассиопея искала для своего салона ходячую рекламу, так тогда казалось Кире. Может быть, у нее были и еще какие-то планы, но до поры до времени Кира о них и не подозревала.

Кассиопея с ходу положила ей заработок в двадцать тысяч. Для Тихого Городка с его средними зарплатами в пять-шесть – суперсумма. Обязанности были нетрудные – встречать клиенток на ресепшен, улыбаться, смотреть на монитор, открывать дверь, закрывать, снова улыбаться, присматривать за парикмахерами, маникюршей, массажисткой и прочим персоналом.

А чуть позже, аккурат перед самым первым сеансом в комнате наверху, Кассиопея предложила ей и еще одну непыльную работу – обслуживать «круг». Готовить комнату к сеансу, зажигать свечи, следить за тем, чтобы ватман на столе не был поврежден, чтобы буквы в круге не стерлись. Чтобы под рукой всегда было несколько блюдечек с наклеенными на донце черными стрелками. А еще в обязанности Киры входило заваривать и подавать травяной чай.

Кассиопея сама вручила ей резной деревянный ларчик – хитрый такой, с тибетским узором на крышке, внутри которого были терпко-душистые пакетики с чаем. Кира вдыхала их аромат, заваривая, и у нее сразу легонько начинала кружиться голова. Это был какой-то особый травяной сбор, и Кассиопея им чрезвычайно дорожила. Чай подавали только в «круг», в комнату без окон перед сеансом. Всем остальным клиенткам салона в качестве угощения подавался обычный зеленый чай с обычными отдушками.

Таковы были правила. И за двадцать тысяч Кира эти правила ревностно соблюдала.

Сегодня клиенток в салоне не было вообще. Кира сидела на ресепшен и отчаянно скучала. Кассиопея уехала куда-то на машине перед самым открытием. Выглядела она неважно – под глазами круги, вид какой-то потерянный, усталый. Однако о том, куда она едет и скоро ли вернется, она своему менеджеру ничего не сказала.

В зале тихо играло радио, диджеи, как попугаи, обсуждали тему развода Пугачевой и Киркорова, сплетничали о Галкине, о Баскове и Лолите. Стилисты, бездельничая, подхватили эту животрепещущую тему. «Классно было бы, если бы Киркоров к нам на концерт приехал. Нет, лучше Басков, он такой пупс». «Ждем-с пупс, а будет „упс!“, это как с Лепсом весной – ждали, надеялись, а вместо него гастроли областного хора казачьего. Где они только у нас на Колокше казаков откопали?»

Потом заговорили об убийстве Куприяновой. Кира прислушивалась. Видела она эту Куприянову вчера здесь. Эта чумовая сцена, что тут разыгралась… А у хозяйки-то, оказывается, братец родной есть, и братец этот не кто иной, как…

Кира вспомнила, что рассказывала о сыне инженера Либлинга тетя Маня из десятого дома по улице Гражданской Войны. Да и мать ее тоже с бабкой это самое не раз обсуждали. Кира входила, и они умолкали, а потом, правда, с ее возрастом (уже не школьным) умолкать перестали. Эта история про учительницу немецкого – то ли она его совратила, то ли он ее изнасиловал. Школьник? А потом в парке он же еще и ту девчонку изнасиловал и прибил, чтобы следы скрыть. Или все было там по-другому?

Карусель… Кира тряхнула головой. Нет, все, хватит – здесь, в салоне красоты, не место для таких воспоминаний. Здесь слышен шум фена, шум воды из крана, но не тот противный ржавый скрип, не…

В дверь позвонили. «Самолетов, – подумала Кира с радостью и облегчением. – Хочу, чтобы это был он, очень даже хочу». Глянула на монитор – облом. На пороге стояла жена прокурора Марина Андреевна Костоглазова.

– Кирочка, добрый день. – Марина Андреевна оглядывалась по сторонам. – Хозяюшка наша где?

– С утра уехала. Вы на массаж? – Кира была сама предупредительность.

– Нет, я думала, сегодня соберемся. – Марина Андреевна облокотилась на стойку. – Шубина отказалась наотрез, Вера Захаровна… с ней вообще что-то непонятное. А я… не знаю, я подумала, может быть, мы без них, втроем?

– Кассиопеи нет.

– Кира, а можно вас попросить об одолжении, я не могу подняться туда?

– Но сеанса же не будет.

– Я понимаю, мне просто… ну, я хотела бы посмотреть.

– Боюсь, Марина Андреевна, это невозможно. Без хозяйки я не могу.

Марина Андреевна положила на ресепшен перед Кирой коробку духов «Ангел».

– Пожалуйста, Кира.

Кира пожала плечами: ну хорошо, духи – взятка? За что? За спертый воздух той комнаты?

Они поднялись наверх. Кира открыла дверь – у нее был запасной ключ. Марина Андреевна обошла вокруг стола.

– Зажгите свечи, – попросила она.

Кира извлекла из ящика спички, чиркнула. Она не понимала, но духи-взятка, за что-то ведь они были ей подарены?

– Кирочка, сядьте рядом, – сказала Марина Андреевна и заняла место Кассиопеи, место медиума.

У нее было такое сосредоточенное, важное и вместе с тем взволнованное лицо, что Кира… «Видел бы ее сейчас муженек-прокурор, – подумала она, – он убийством занят, а она… Чего она вообще хочет?»

– Давайте сами попробуем, попытаемся, – сказала Марина Андреевна, – одни, без них. Я… я чувствую, что у меня и у самой все получится. У меня потрясающий духовный настрой сегодня. Он ответит, он докажет, не было никаких совпадений, все было истинно. И тот мой жуткий потрясающий сон…

– Принести чая? – спросила Кира.

– Что? Нет, не нужно. Я давно хотела вам сказать, у этого вашего чая какой-то странный привкус.

– Травы, особый сбор.

– Голова после как чугун. Обойдемся на сей раз. Сядьте же, свечи горят, хорошо, все вроде как всегда…

– Вообще-то это непорядок, – заметила Кира.

– Порядок – непорядок, какая разница, все эти глупые смешные ритуалы, все это такая чушь, главное… самое главное – это наше внутреннее состояние. Да, да, я это поняла после того сна. – Марина Андреевна придвинула к себе блюдце, сиротливо приткнувшееся на краю стола.

«И как наш прокурор мог жениться на такой сдвинутой бабе? – подумала Кира. – Жить с ней, наверное, дома – тот еще цирк. А ведь он здешний, мог бы и кого-то из наших городских взять».

Марина Андреевна осторожно взяла блюдце и поднесла его к огню свечи.

– Мы спросим его. Зададим всего одни вопрос. Вы, Кира, знаете, что произошло в городе?

– Куприянову убили, ту самую, что базарила тут вчера.

– Мы спросим его об этом. Это ведь событие, страшное событие, из ряда вон. – Марина Андреевна держала блюдце над свечой. – Горячо уже. Наверное, хватит греть?

Она поставила блюдце на ребро. Кира, решив не возражать (надо же было отрабатывать духи), положила ладони на черный ватман.

Белый круг. Буквы.

Марина Андреевна повернула блюдце донцем вверх и накрыла его рукой. Закрыла глаза.

Пауза.

Они сидели неподвижно. И Кире надоело первой.

– Ну? – не выдержала она. – Вы что-нибудь чувствуете? Он здесь?

– Н-не знаю точно. Странное какое-то ощущение… Возможно…

– Спросите его!

– Скажи, ночное убийство, кто это сделал? – громко выпалила Марина Андреевна.

– Не так, вы все спутали. Надо было спросить сначала, тут ли он. И только потом уже, поздоровавшись…

Марина Андреевна ждала, замерев. Рука ее покоилась на неподвижном блюдце.

– Ничего не выходит, – шепнула Кира.

– Ой, он здесь! Тут. Я его чувствую, – Марина Андреевна дернулась, будто ее шилом кольнули. Но блюдце под ее рукой так и не сдвинулось, точно его прибили гвоздями. – Здравствуй… Это мы… правда, не в полном составе, но так получилось… скажи, ответь, убийство на площади, кто убил женщину?

Блюдце не сдвинулось. А внизу на ресепшен раздался звонок.

– Ничего не получается. – Кира встала. – Извините, Марина Андреевна, там звонят, клиентка, а может, и хозяйка вернулась. Ругаться еще будет, что мы без спроса.

Марина Андреевна отняла руку от блюдца.

– Не хочет, не желает со мной говорить, – сказала она. – Может, и правда все дело в ритуале, а не в духовном настрое… Жаль, очень жаль. Такой ужас – убийство в городе, и мы могли бы точно узнать, кто…

В дверь настойчиво звонили.

– Подождите, не бросайте меня здесь, я с вами. – Марина Андреевна заторопилась за Кирой. Та обогнала ее. На ресепшен сунулась к монитору.

– Что же вы, откройте, – сказала Марина Андреевна. – Кто там еще?

Кира нажала на кнопку. Дверь не поддалась автоматике, и ей пришлось подойти и самой открыть ее, как привратнице или горничной. На пороге стоял Герман Либлинг.

– Привет, – сказал он Кире так, словно знал ее сто лет. – Сестра моя здесь? Позови-ка ее, детка, скажи, брат приехал.

– Кассиопеи нет, – ответила Кира.

Герман оглядел ее с ног до головы, усмехнулся и вперился взглядом в Марину Андреевну.

Глава 24

Нарыв

Сергей Мещерский возвращался в гостиницу. Экспресс-кафе осталось позади, и зеваки, горожане, слушатели – тоже. И все было вроде как обычно, как прежде, как всегда. И декорации были все те же, уже почти привычные: горбатая улочка, дома – каменный низ, деревянный верх, резные наличники, столетники и герани в горшках. Новые вывески на маленьких магазинах, бывших некогда купеческими лавками: «Аптека», «Все для дома», «Электроника», «Сотовая связь». Афиши на круглой тумбе – «Суперняня Заворотнюк в боевике „Код Апокалипсиса“».

Навстречу Мещерскому шествовали мамаши с колясками, вели за ручки упирающихся капризных двухлеток, трехлеток. Кандехали старухи в теплых шерстяных кофтах, несмотря на летний погожий денек, с пластиковыми бутылями – на «уголок», куда приходил молоковоз с дешевым по меркам Тихого Городка молоком из соседнего все еще действующего совхоза. У дверей интернет-клуба толпились подростки. Девчонки в ярких футболках, фланируя мимо, стреляли в их сторону глазами.

Промчался на роликах какой-то отчаянный паренек, едва не зацепив забубенной головой своей за фонарный столб.

Ехали машины. На крыше дома лупили молотками по железу работяги в оранжевых спецовках и касках – бац, бац, бамсссс!

«Павлов-кровельщик крышу чинил, грохнулся», – эти слова всплыли в памяти Мещерского чужой цитатой. Он остановился. Жизнь вокруг была той самой рекой, которую нельзя было перейти, не замочив ног. А он, кажется, свои уже успел промочить, да и сам промок до последней нитки. Суслова-старуха, Тарабайкины, свидетель Полуэктов, Сашка Миронов, добрый человек из городка, читавший Иммануила Канта, – все эти фамилии и имена… Мещерский помнил их. Не запоминал специально, нет, но помнил назубок! Бубенцов со своим похмельным ни в какие ворота не лезшим мистическим бредом остался там, возле уличного кафе. А все эти фамилии звучали в памяти Мещерского, точно он знал всех этих людей. Всех этих здешних мертвецов…

А что насчет Иммануила Канта, то он ведь что-то там вроде опроверг, какие-то доказательства числом «пять», а потом словно в насмешку придумал и свое шестое доказательство. Доказательство чего?

«Боже мой, какой маразм, – стонал Мещерский. – И я ему почти поддался. Сидел, а самого так и тянуло к тем ступеням глянуть, убедиться – бумага там или крыса. Или блюдце? И почему блюдце? Про крысу я, положим, от Фомы слышал, вот и померещилось. А блюдце-то при чем?»

В обличьях разных является… Кому как, чем обернется, прикинется… А по сути одно – нечисть … Бубенцов произносил это с таким многозначительным видом. «Пьяный обормот, – Мещерский готов был вернутся и бросить это аккордеонисту в лицо. – Что, за полного кретина меня считаешь? Или такими россказнями две бутылки пива поставленные отрабатываешь? А эти все прочие, твои корешки-собутыльники, дышащие в затылок, поддакивающие косноязычно?»

Но ведь корешки-то, зеваки, не пили пиво и не клянчили на опохмелку. Они просто стояли и внимали голосу местного сказочника. Как там прокурор Костоглазов назвал тех сержантов – Андерсены? Стивены Кинги? А что они, интересно, накатали в своих рапортах? Что написала сержант Байкова такого, что прокурору конфузно было это зачитывать такому здравомыслящему, лишенному суеверий человеку, как он, Сергей Мещерский?

«Дорого нам убийство Ирмы Черкасс аукнулось. Голова у той твари ее ведь была, только такая, что и в страшном сне не привидится…»

Голова ее, а туловище… «А это точно была собака?» – там, в прокуратуре, это спросил у него Самолетов. «В беседах с местными жителями, пожалуйста, опускайте эту самую деталь – прогулку по парку и встречу с бродячим животным», – а это потребовал у него прокурор. А ведь темой-то вызова в прокуратуру было убийство Куприяновой. Убийство и его, Мещерского, свидетельские показания.

«Да они тут все больные, со сдвигом по фазе, – подумал Мещерский. – А Фома? Слышал ли он, какие легенды ходят по городу о призраке… да, точно – о призраке, иначе и не назовешь, его покойной сестры?»

Он свернул за угол в проулок – высокие дощатые заборы, заросшие палисадники. Запах мяты и укропа. И подгоревших котлет с чьей-то открытой кухни. И на таких вот тишайших улочках по ночам им мерещится разная жуть? Мещерский оглянулся – заборы, колючая проволока наверху, вон кошка крадется в лопухах.

Впереди медленно брел какой-то старичок, тянущий за собой клетчатую сумку на колесиках. Услышал шаги Мещерского и прибавил шага. Мещерский отчего-то тоже. Старичок втянул голову в плечи и засеменил, наддал хода. Мещерский нагнал его без усилий и, когда уже почти поравнялся, старик застопорил и оборотился назад. На Мещерского глянули два круглых испуганных глаза. Страх – животный, не контролируемый чувствами. Первобытный ужас…

Что померещилось старику в этот солнечный полдень на родной улице? Чьи шаги за спиной, крадущиеся, настигающие?

– Вам помочь? – Мещерский и сам струсил не на шутку – за старика. Разве можно выкидывать такие шутки в Тихом Городке?

Старик помотал головой. Добрел до скамейки-завалинки у чьих-то ворот и сел, придерживая сумку. Мещерский чувствовал на себе его взгляд, пока снова не завернул за угол.

Эта улица уже была более людной – опять с магазинами на первых этажах, с прохожими и редкими машинами: «жигульки», «Газели», раздолбанные старые «Волги» – все куда-то мимо по своим делам. А вот джип, огромный, как шкаф, взял и вдруг затормозил возле Мещерского. За рулем сидел Иван Самолетов.

– Вы к себе в гостиницу, Сергей? – спросил он. – Хотите подвезу? Там в баре чем-нибудь перекусим. Время-то обеденное. Не возражаете?

Мещерский не возражал. Самолетову он сейчас был даже рад, хотя и предполагал, что тот остановился возле него не только ради предложения пообедать вместе. После той встречи в прокуратуре и того разговора просто так пообедать – это было бы слишком фантастично.

В гостинице «Тихая гавань» по суете персонала и официантов в баре сразу было видно: барин приехал.

– Значит, бизнес туристический собрались у нас тут делать, – сказал Самолетов, когда они с комфортом расположились за столиком у окна. – Меня не возьмете в товарищи? Вреда от меня не будет, одна только польза, обещаю.

– Я бы взял вас, да и Фома, думаю, не стал бы возражать, только вот уж и не знаю теперь, как оно все будет с бизнесом нашим здесь у вас, – ответил Мещерский. – Что-то у вас тут в городе климат для туристов не совсем подходящий.

– Убийство испортило впечатление?

– Конечно, испортило. А кроме него, и еще кое-что. И в прокуратуре был какой-то чудной разговор, согласитесь. А вышел из прокуратуры, вообще такого наслушался – уши завяли. – И Мещерский коротко рассказал о посиделках в экспресс-кафе.

Самолетов слушал молча.

– Странно в городе вашем как-то все воспринимается. Прокурор вон о большом количестве насильственных смертей упоминал, – продолжал Мещерский. – И ваши земляки мне сейчас уйму фамилий перечислили. И все факты: несчастные случаи, скоропостижные смерти, самоубийства – все валится в одну кучу и как-то намеренно перетолковывается, за уши притягивается к одному– единственному событию пятнадцатилетней давности. И над всем этим витает какой-то потусторонний суеверный душок, причем те, с кем я общался, воспринимают его, кажется, абсолютно серьезно. Я уж сначала подумал – разыгрывают меня мужики, но вы бы видели их лица, лицо этого аккордеониста из «Чайки» – Бубенцова.

– Дядя Паша Бубенцов в клубе когда-то хором руководил, а еще вел кружок игры на гитаре, мы все туда таскались к нему. Бутусову подражали, чуть ли не свой «Наутилус» мнили организовать, – хмыкнул Самолетов. – Пьет он здорово, как жена у него умерла, так и завил горе веревкой.

– Он все, что за эти пятнадцать лет произошло у вас в городе, как на стержень нанизывает на убийство Ирмы Черкасс, – сказал Мещерский. – И вчерашнее убийство продавщицы тоже, явно намекая на какую-то мистическую, что ли… черт ее знает какую связь.

– Точно мухи тут и там, бродят слухи по углам, – Самолетов пожал плечами. – Что можно поделать со слухами, с невежеством? Я сколько себя помню, вечно у нас тут в городе бабки шептались – про все на свете шептались. А сейчас не только старухи, но и молодняк падок на все такое – то им Хеллоуин подай, то каких-то готов, то эльфов, то дозоры ночные. Я вот своих сотрудников, а у меня ведь все в основном молодежь, в церковь заставляю ходить. Почти в приказном порядке, под страхом увольнения. Так про меня в связи с этим бог знает чего болтают. А я заставлял и буду заставлять, потому что если светское просвещение хромает на обе ноги, дальше постылых учебников и Интернета не распространяется, так пусть будет церковное. Будет вера крепка, не будет суеверий. Или если даже будут у кого-то, то в городе нашем хватит здоровых сил, чтобы поставить общему психозу, если таковой случится, надежный заслон. Эх, Сергей, то, что вы рассказали, я знаю. Сто раз сам слышал. Мать моя родная и та сколько раз то про Тарабайкиных, то про дурочку Маринку Суворову, то про уборщицу из парка речь заводила. Каждый этот случай в отдельности объяснить проще пареной репы. У Тарабайкиных в машине тормоза отказали. У уборщицы инфаркт случился. Кровельщик упал? Так техника безопасности была грубо нарушена. Так же и тогда в парке, когда этот случай на карусели произошел. Я же сам был там. И потом следствие велось – грубейшее нарушение техники безопасности. Полуэктов, про которого вам наши болваны долдонили, он ведь что? Он чинить агрегат полез, а рубильник, электричество не отключил, ток в сети был, вот автоматика и сработала. Но объяснять это нашим местным – не всем, а некоторым – пустая трата времени и сил. Потому что они вбили себе в башку – дело нечисто. Нечисто, мол, мрут в городе люди, часто мрут и не старые еще. А то, от чего мрут – от пьянства, от безработицы, от тоски, от нищеты, от медицины ужасной, то, что такая же точно картина и во многих других городах, таких же, как наш, это в сознании как-то не удерживается.

И больше скажу, разубеждать их, истинные причины отыскивать – невыгодно по большому счету. С этим самым «нечистым» как-то проще. Сыграл человек в ящик – слушок по городу: мол, умер-то потому, что увидел что-то такое перед смертью, чертовщина какая-то потусторонняя явилась и утащила с собой. А то, что умер он от того, что к нему «Скорая» вовремя не приехала, это уже никого не интересует. К врачам никаких претензий, да и к власти городской тоже. Все эти слухи они на одно работают – занимать умы, отвлекать народ. Чтобы не спрашивали, почему то да се и все не так. Отчего в Москве зарплата такая, а у нас в пять раз меньше, почему в городе света порой сутками нет, почему в магазине напротив мэрии по ночам водкой торгуют, а милиция на это ноль внимания. Конечно, любое напряжение, нервозность, страх, замешенный на суевериях, они тоже опасны по-своему. Это как нарыв – копится, копится, а потом когда-нибудь да прорвется. Но все же это не так опасно, как, например, напряжение социальное. От нарыва-то уже никуда не денешься – он есть. Есть он в народе нашем. Так пусть уж лучше он зреет на почве разной там мистической белиберды, чем на почве, как раньше при советах говорили, классовой.

Мещерский покачал головой: Самолетов-то ишь ты какой трибун. Чего-то там еще обличает городской олигарх.

– Конечно, доводить до какого-то там взрыва глупо, контрпродуктивно, поэтому и сглаживаются все углы и шероховатости, – продолжал Самолетов. – Но на каждый роток не накинешь платок и со слухами ничего не сделаешь.

– А все же, как, по-вашему, Иван, связь между убийством тем давним и смертью Куприяновой – что, ее вовсе не может быть? – Мещерский решил перевести разговор на что-то конкретное, потому что точка зрения Самолетова на неконкретное была ему ясна. – Они же когда-то обе – Ирма Черкасс и Наталья Куприянова – были знакомы.

– Да мы все были знакомы. Ирма девчонка крутая была. И не то чтобы так уж красива, но было в ней что-то, от чего мы все, кобели, бегали за ней, хвосты задрав, – Самолетов снова усмехнулся. – Наташку Куприянову она в упор не замечала. Она вообще была белая кость – из такой семьи девочка, москвичка, папа, мама, дед-академик. Если бы не полигон, мы бы тут, в городе, разве бы таких девчонок видали? А вот увидели – и все, как один, возжелали. Мостик она была хрустальный. Знаете, как в сказке – мостик в тридесятое царство. Овладей этим мостиком, так нам тогда казалось, и весь мир перед тобой: Москва-столица и все такое прочее. Вплоть до поступления в МГИМО – это из Тихого-то Городка в МГИМО. Шутить изволите? Шубин Севка вон не шутил. Мечтал, спал и видел. Да и Илья тоже, ну и я, конечно. Я потому и бабки стал заколачивать. Это все ж – свобода, Москва, загранка, шмотье, а главное – статус. Но тогда, пятнадцать лет назад, про бабки-то как-то не особо еще думалось, последнее потеряли в начале девяностых, а вот женитьба на такой девчонке, как Ирма, казалась шансом, который раз в жизни выпадает. Шансом вырваться отсюда и подняться. Только Ирма о себе была ой какого высокого мнения, и на эти самые шансы наши – мальчиков с периферии – ей было начхать. Для развлечения от дачной летней скуки мы ей, конечно, годились. Динамо она здорово крутила всем нам тогда, а мы-то, дураки, с ума сходили. Но по-серьезному-то она нас в расчет не принимала. Я-то это тогда уже понял. А вот Шубин с Ильей до самого конца этого понять никак не хотели. Не желали понять.

– А с Германом Либлингом как она себя вела? Я слышал, он ее буквально по пятам преследовал?

– Я помню одно – надрались мы как-то по поводу шубинского дембеля, и пришел к нам Герман. Слово за слово, он и сболтнул: мол, насчет Ирмы Черкасс все ваши планы в задницу себе воткните, будет моя она и только моя, и от меня же и забеременеет. Он с этой ее беременностью как с каким-то пунктиком носился. У него вообще этих пунктиков было до фига и больше. Но знаете, что самое интересное? Ирма-то его одного из всех нас отличала.

– Фома говорил, что она его боялась.

– Фома дурак был, зеленый еще, не соображал ни черта. Отличала она его, выделяла. Привлекал он ее – тем самым, что про него в городе болтали, тем и привлекал.

– Что, жестокостью, садизмом? Я про собаку сожженную слышал.

– А жестокость женщин возбуждает безмерно, – сказал Самолетов.

– И все же связь какая-то, кроме разной там мистики, между убийством Ирмы и Куприяновой может быть?

– Всех знаете что поразило и новой пищей для пересудов стало? Что Куприянова умерла после того, как Либлинг и Черкасс в город вернулись оба – так нежданно-негаданно.

– А почему вы меня в прокуратуре так настойчиво спрашивали про собаку? – Мещерский посмотрел на Самолетова.

– А разве вы не поняли, не усекли, к чему я вам так долго о нарыве зреющем втолковывал?

– Тогда, пятнадцать лет назад, вы были на танцплощадке в парке?

– Был. Только танцевал не с Ирмой, а с другой. Мало ли их, других-то? Сговорчивых, наших, здешних, которые нос не задирали?

– А потом, уже после убийства, когда тот свидетель Полуэктов так странно пострадал…

– Не я ли это его повесил на карусели? – Самолетов покачал головой. – Такой байки городской про меня еще не слыхали, нет?

– Нет, я не то имел в виду. Тогда ведь еще что-то было, кроме несчастного случая.

– Дети все видели. С одной девчушкой, – Самолетов внезапно понизил голос, – плохо стало. Маленькая такая, как птаха. Я и не знал, что они такие нимфетки бывают в этом возрасте. Пока нес ее в больницу, обдула меня всего, как младенец, напрудила под себя со страха…

Мещерский смотрел на него во все глаза.

– Красавица теперь выросла. Красавица Кира. – Самолетов повернул голову к окну. На том конце площади был виден салон красоты «Кассиопея». – Работает теперь, только не у меня.

– А что дети и эта девочка, они что-то видели в парке у карусели, да?

– Мы все одно и то же видели, как Леха Полуэктов на перекладине ламбаду отплясывает. Казнь через повешение. А больше ничего не было, что бы там в городе ни врали, ясно вам?

– Ясно. Только… Я все же понять хочу…

– Что ты хочешь понять? – Самолетов, не отрываясь, глядел в окно – возле салона красоты остановился «БМВ», и из него вышел Герман Либлинг. И позвонил в дубовую дверь. – Ты думаешь, реальность – это там, откуда ты приехал? В Москве вашей реальность? Или за бугром, в Европах? Нет, ошибаешься. Реальность – это то, что здесь, а не там. Самая настоящая, самая главная и единственная реальность. Связь все ищешь? А знаешь, что у нас в городе говорят? Все, что творится здесь с тех самых пор, – все эти смерти, все эти страхи ночные и глюки, вся эта наша реальность оттого такая, что… нечисть в городе завелась. Покоя нечисть не знает. Мстит всем подряд – мстит живым мертвая тварь, оттого что убийца ее до сих пор не наказан, на свободе гуляет.

– Герман Либлинг?

Тот, кого назвал Мещерский, в этот момент звонил в дверь салона красоты. Впустила его Кира.

– Убийца не наказан, – повторил Самолетов, не сводя взгляд с пары на пороге салона, и залпом выпил бокал вина.

Мещерский так и не узнал о том, что сразу же после обеда его собеседник сел в машину и вернулся в прокуратуру. У прокурора Костоглазова в кабинете находились сотрудники, но Самолетов, вошедший без доклада, не обратил на них ни малейшего внимания.

– Слушай, Илья, срочное дело, – сказал он. – Я только что узнал: в городе неспокойно. Снова разговоры пошли нехорошие. Во избежание разных там неприятностей, я думаю, лучше всего будет выдворить Либлинга из города немедленно.

– Как ты себе это представляешь? – раздраженно спросил прокурор.

– Сейчас изложу, как только Шубину позвоню, пусть приедет. Он как мэр должен быть в курсе.

Глава 25

Сломанный ноготь

Германа Либлинга у дверей салона видела из окна приемной мэра и Вера Захаровна. В этот день с огромным опозданием она все же явилась на работу. Всеволод Шубин только что вернулся из прокуратуры, и она встретила его в приемной с хода придуманным фальшивым объяснением. Но он на фальшь внимания не обратил.

– Вчера вы дали мне поручение, – сказала Вера Захаровна. – Я пыталась вечером позвонить вам, доложиться, но мой телефон…

– Поручение? А, это… Хорошо, потом мы поговорим, позже. – Шубин тяжело оперся на подлокотник кожаного кресла. – В приемной много народа?

– Из воднадзора, потом с документами на поставку мазута для котельных, еще из собеса…

– Хорошо, давайте начинать прием. Что за день сегодня… Да, Вера Захаровна, отыщите, пожалуйста, телефон той частной клиники, помните, я еще консультировался весной. Жена хотела записаться к врачу.

Вера Захаровна кивнула – хорошо. Начался прием. Все было как обычно, кроме…

Кроме того, что сама Вера Захаровна чувствовала себя на своем месте как на горячей сковородке. Нет, как кошка на раскаленной крыше. Пьеса такая еще была, помнится, в Театре Маяковского в Москве, куда Вера Захаровна ездила в отпуск еще в те годы, когда честно и беззаветно всю себя отдавала райкому комсомола.

Раскаленная крыша… Нет, постель – горячая, как лава, смятая, сбитая, бесстыдная, совершенно непристойная. Воспоминания ночи жгли Веру Захаровну. Она повторяла про себя то, что говорил ей Герман и что она шептала, кричала, вопила ему – неистовая, как ведьма на Лысой горе. Вспоминала с отстраненным затаенным холодком – этой ночью в городе было совершено убийство. Ну так что же? Кому-то время погибать, кому-то любить. Любить беззаветно за все серые, пустые, тусклые годы одиночества. Любить… Прятать окровавленную одежду любимого, бросать ее в мусоропровод, чтобы никто никогда не нашел, не отыскал.

Может быть, там, на рубашке, кровь вовсе не этой жалкой продавщицы, нелепой бездарной дуры, так и не сумевшей когда-то удержать возле себя будущего мэра Шубина? Может быть, там, на рубашке, кровь и на самом деле его – Германа, раненного в «Чайке» ее любовника, ее бесценного друга, сокровища, дарованного ей сжалившейся наконец судьбой?

В приемную заходили люди, Вера Захаровна докладывала Шубину. Делала все точно на автопилоте. На автопилоте занялась поисками телефона частной клиники, той, что в областном центре. В списке телефонов в компьютере номера отчего-то не оказалось. Вера Захаровна подвинула к себе телефон и стала смотреть электронный справочник. Многие номера, по которым звонили ее шефу Шубину, она давно уже знала наизусть. Телефон клиники мог быть в справочнике, а мог быть и среди исходящих номеров. Она проверила исходящие, потом переключила кнопку на входящие.

Вчера она точно так же сидела тут в приемной, соединяла, докладывала. А потом Шубин позвал ее к окну, и она увидела там его… Что это, если не судьба, увиденная из окна? А до этого предсказанная во сне. Судьба по имени Герман Либлинг, известный в городе как убийца… А если он ни в чем не виноват? И кровь на его рубашке – его кровь, и та резня в парке пятнадцатилетней давности – это просто еще один городской миф? Злобная небылица, породившая еще более злобные и жестокие людские выдумки?

Вера Захаровна увидела в электронном списке знакомый номер. Она знала его наизусть, это был номер мобильного жены Шубина Юлии. Ах да, он же звонил ей вчера сразу же после того, как дал ей, Вере Захаровне, это нелепое поручение, приведшее ее в «Чайку», столкнувшее ее с судьбой лицом к лицу. До номера Юлии Шубиной в списке входящих был и еще один. Вере Захаровне он показался тоже знакомым. Через секунду она вспомнила, что это за номер. Изумлению ее не было границ. Она подвинула к себе блокнот и переписала цифры. Но тут ее внимание привлек какой-то шум за окном. Она оставила блокнот на столе, поднялась и…

И увидела Германа Либлинга на той стороне площади возле салона его сестры Кассиопеи. Он вышел из машины, подошел к двери и позвонил. Ему открыла Кира. Вера Захаровна смотрела на них из окна.

Чудесная пара, ничего не скажешь. Он, ее любовник, ее жизнь, ее судьба, и эта… эта девчонка, длинноногая, ветреная и глупая, как пробка, глупая, как все их дебильное поколение двадцатилетних, которые только еще начинают жить и уже так беспардонно чувствуют себя в этой жизни истинными хозяевами.

Герман и Кира скрылись за дверью. Он и она. Вдвоем. Сегодня утром Вера Захаровна спросила его: «Я увижу тебя снова?» – и он сказал: «Конечно». И вот она увидела его снова – с этой девчонкой, с этой размалеванной куклой. Они сейчас там, в салоне за закрытой дверью. Кровь прилила к лицу Веры Захаровны. Она вцепилась в подоконник, ощущая, как ногти ее, точно когти фурии, входят в пластиковое покрытие «под мрамор». Вонзаются, оставляя следы, и словно не пластик уже это, а упругая и одновременно податливая плоть, как во сне, приснившемся не ей, нет, кому-то другому, во сне, так и не рассказанном до конца там, в комнате без окон, над белым кругом из букв. И плоть жалкая, смертная, страшащаяся боли и смерти, трепещет каждой жилкой своей, каждым своим кровеносным сосудом. Содрогается, корчится от ужаса. И кровь вот-вот брызнет наружу из-под ногтей-когтей, забьет пурпурным фонтаном и обагрит… Вера Захаровна задохнулась. Ревность? Это, значит, и есть ревность? Вот она какова, когда в свои пятьдесят вы ревнуете своего любовника к этой… к этой юной прекрасной дряни…

Вера Захаровна почувствовала боль – не в сердце бешено бьющемся, нет. Ноготь сломался, не выдержав, сведя на нет весь ее аккуратнейший офисный маникюр.

В салоне же в это самое время находилась и Марина Андреевна Костоглазова, но Вера Захаровна этого не знала. А если бы знала, то ревность ее от этого бы не улеглась, как морская волна.

– Привет, – сказал Герман Кире так, словно знал ее сто лет. – Сестра моя здесь? Позови-ка ее, детка, скажи, брат приехал.

– А ее нет, она уехала, – Кира глядела на него во все глаза.

Он тоже оглядел ее оценивающе с ног до головы и повернулся к Марине Андреевне.

– Скоро она будет? – спросил он у нее.

– Я не знаю. Я ее не застала.

– Недурное местечко, – Герман кивнул на стены. – Вам нравится?

– Да, очень. – Марина Андреевна Костоглазова чувствовала себя не в своей тарелке. Никогда прежде в жизни ей не доводилось разговаривать с таким красавцем. А когда красавец с внешностью киногероя и мрачной шокирующей репутацией обращает внимание на такую женщину, как Марина Андреевна, – москвичку, волей обстоятельств заброшенную в захолустный городок, то в ее душе тоже, как цунами, поднимается волна – не ревности, а забытых чувств и переживаний, совсем уже смущая, лишая самообладания.

– Я Герман Либлинг, – сказал он. – Рад, что у моей сестры такие очаровательные подруги. Малышка, – он улыбнулся Кире, – а может, рискнем позвонить сестре, а?

Но звонить на мобильный Кассиопее не пришлось. На площади снова послышался шум мотора, и у салона остановилась еще одна машина – на этот раз ее. Кассиопея вошла как хозяйка, увидела брата и… Марина Андреевна и Кира с порога заметили, как она изменилась в лице.

– Привет, я к тебе, надо поговорить, – все так же просто, буднично сказал Герман, точно он расстался со своей сестрой только час назад.

Они вдвоем поднялись наверх.

Вера Захаровна в это время все еще стояла у окна, точно сомнамбула. Телефон звонил. Она не соединила Шубина. Он зазвонил снова, Шубин сам переключил и взял трубку.

Вера Захаровна, не отрываясь, смотрела на салон. Он там. И эта подлая смазливая девка тоже там. И сестра его вернулась и тоже там с ними, с ним.

– Я отъеду на некоторое время. Из энергокомпании если явятся, пусть подождут.

Вера Захаровна обернулась – Шубин стоял за ее спиной. Крайне взволнованный. Ему только что позвонил прокурор Костоглазов, но Шубин не сообщил своей секретарше, что возвращается в прокуратуру.

– Что вы сказали, Всеволод Васильевич?

– Я отъеду, энергетики приедут, пусть ждут.

На площади раздался визг тормозов. Возле салона красоты остановился милицейский «газик». Оттуда как горох посыпались экипированные до зубов патрульные. Начали стучать, барабанить в дверь. Ворвались внутрь. Вера Захаровна почувствовала, что ей трудно стоять, ноги не держали ее, но и сесть в свое кресло она не могла.

На ее глазах трое дюжих патрульных в бронежилетах вывели из салона Либлинга, заломив ему руки назад, и, как арестанта, грубо втолкнули в машину.

Глава 26

Шантаж

Сцена, разыгравшаяся в стенах прокуратуры, так и осталась неизвестной для Сергея Мещерского и его компаньона Фомы. Они при ней не присутствовали, а слышали впоследствии лишь ее отголоски, подхваченные и перетолкованные городом по-своему. Но все произошедшее в этот день в стенах прокуратуры стало прологом к тем жутким и трагическим событиям, которые обрушились на Тихий Городок и окончательно лишили его покоя.

Германа Либлинга доставили к прокурору Илье Костоглазову. Он вызвал своего помощника и приказал: «Никого ко мне не пускать». В это время у него в кабинете уже находились Всеволод Шубин и Иван Самолетов. Самолетов как явился вторично со своим предложением, так и сидел в конце длинного совещательного стола с непроницаемым видом. Мэр Шубин расхаживал по кабинету – от окна к двери, как тигр в клетке. Он был взвинчен, возвращение в прокуратуру не далось ему даром. Однако за чаем или водой, для того чтобы запить новую порцию своих таблеток, в приемную на этот раз не посылал.

Германа Либлинга ввели в кабинет все те же ражие стражи порядка. Костоглазов кивком отослал их за дверь, и они остались в приемной – на всякий пожарный.

Герман оглядел собравшихся. Когда-то он хорошо знал их всех. А они знали его.

– Салют, пацаны, – сказал он. – Рад встрече с вами безмерно. Только ради того, чтобы свидеться наконец нам всем, не стоило ломать мне руки и пугать до смерти мою сестру.

– Вот что. – Прокурор Костоглазов встал из-за стола. Утром, беседуя с Мещерским, он был в гражданском костюме, а теперь переоделся в форменный мундир. Голубизна этого прокурорского мундира ярко выделялась на белой офисной стене. – Вот что, гражданин Либлинг, если не хотите неприятностей, убирайтесь из города. Чтобы через час и духа вашего здесь не было.

– Вот те раз, а я ведь только что приехал. Вчера. И сразу канать? – Герман пожал плечами. Удобно уселся на стул возле прокурорского стола, хотя Костоглазов не приглашал его садиться. – Это как же понимать, а? Взашей, значит? А еще старые друзья. Я ехал, о встрече этой, может, мечтал. Два ящика коньяка французского, может, привез в багажнике. А вы – вон из города?

– Уезжай по-хорошему Герман, – сказал Самолетов.

– А ты-то что, Вань? Ну, они ладно – власть, – Герман обернулся к нему. Все общение опять-таки происходило в странной, почти парадоксальной манере, и это непременно отметил бы Мещерский, случись он здесь. Словно и не было долгих пятнадцати лет. Словно и не было никаких перемен в виде возраста, социального статуса и всего такого прочего. Словно и не было между этими четверыми ничего, кроме того, прошлого – недосказанного, недоговоренного, но от этого отнюдь не забытого. – Они власть, отцы города. Это ж надо, Севка с Илюхой Костоглазовым – отцы. Илья, ты ж вроде в Москве обретался?

– Ты что, справки обо мне, что ли, наводил? – прокурор Костоглазов назвал «гражданина Либлинга» на «ты».

– Зачем сразу справки, что уж, старый друг и поинтересоваться не может, как там кореш его юности, что поделывает?

– Мы друзьями никогда не были, – отчеканил прокурор. – С тобой – не были.

– Значит, выкинули из Москвы? А ты, значит, сюда к Шубину. Ну правильно, ход беспроигрышный, – Герман улыбнулся. – Сева, а я про тебя в газете читал. Ба-альшое интервью. Умное. Перспективы развития региона. И что-то там насчет «Единой России» – бодрое такое, прагматичное. Депутатско-мэрское, – он скривил свое красивое лицо в гримасу. – Что-то еще там по поводу электрификации района. Я тут по улицам прогулялся – темно в нашем городке, как в ж… как было при нас и при наших родителях, царство им небесное, так и теперь. А у меня в связи с этим к тебе, Сева, как к отцу города предложение. Могу поставить городу фонари на солнечных батареях. Очень выгодно и экономично. В Европе и в Канаде, например, вовсю используется – на улицах там, в парках городских.

В кабинете повисла пауза после слова «парки».

– Убирайся вон, – повторил уже громче Самолетов.

– Это угроза или приглашение к продолжению разговора? – Герман криво усмехнулся. – Пацаны, я что-то вас не пойму. Я тут не только проездом, но и по делам. У меня тут сестра, у нее тут бизнес. И моя доля в этом бизнесе есть, так что обстоятельства пока требуют моего присутствия.

– Что произошло в «Чайке»? – жестко спросил его Костоглазов.

– Фома Черкасс порезал меня, дурак. – Герман вздохнул, точно жалея Фому. – Я ужинать собрался. А он кровь мне пустил.

– За помощью в медучреждение обращался?

– В нашу больницу, в здешнюю? Я не самоубийца. Сестра мне помощь оказала, перевязала.

– Ночевал где?

– У сестры, – Герман снова соврал, не моргнув глазом. Имени Веры Захаровны он в стенах прокуратуры не произносил.

– Ночью в городе было совершено убийство, – сказал Шубин. – И ты, конечно, о нем понятия не имеешь?

– Почему, слышал. Шумит городок.

– Он скоро не только шуметь, митинговать будет на майдане, если ты в нем задержишься, – сказал Самолетов. – Знаешь, кого в ночном убийстве подозревают?

– Я никаких убийств не совершал. И вам это очень хорошо известно, пацаны.

– Выметайся из города, – повторил прокурор.

– А если я не уеду?

– Десять суток предварительного задержания по подозрению в убийстве у меня по закону есть. А там, может, в ходе розыска и основания для предъявления обвинения появятся.

– Не появятся основания. – Герман смотрел на прокурора в упор. – Не появятся – ни через десять дней, ни через месяц. За пятнадцать лет, пацаны, не появились.

– Значит, по-плохому не хочешь? – спросил Самолетов. – Гляди, по-хорошему хуже будет.

– Это смотря что считать хорошим, ребята. Я вот о нашей с вами встрече, может быть, грезил, мечтал. Свидеться хотелось после стольких-то лет такой прямо лицейской нашей дружбы. Сева Дельвиг, Илюша Кюхельбекер и я, бедный, ветром гонимый листок, отщепенец… Да, еще был, конечно же, Фома. Фома Дантес. Что же вы его сюда не позвали, а?

– Хватит юродствовать, – Шубин сжал кулаки, лицо его покраснело. – Ты… недостоин дышать воздухом города нашего, не только по улицам ходить, после всего, что ты тут сотворил, подонок.

– Я подонок? – Герман усмехнулся. – Ну да, я подонок. А ты – отец и хозяин. В губернаторы небось метишь? По тону интервью твоего это заметно. В губернаторы края при партийной поддержке. И все бразды, так сказать, в кулаке. Совокупно. Ванькина коммерция, Илюшкино правосудие. Так сказать, слияние ветвей. Совокупление полномочий.

Шубин шагнул к нему и схватил за плечо. Видимо, он причинил раненой руке Германа боль, потому что тот резко и свирепо оттолкнул его от себя, встал, выпрямился.

– Ну, вот что, отцы, – сказал он. – Я и правда рад нашей встрече. И чтобы и вас немножко встряхнуть, порадовать, захватил с собой несколько снимков. Думаю, вам будет небезынтересно взглянуть на них. Кто снят, тех вам, думаю, представлять поименно не надо.

Он вытащил из кармана куртки пачку фотографий и бросил веером на стол перед Костоглазовым.

Тот склонился над снимками и поначалу ничего не понял – какая-то комната, свечи горят. Стол, покрытый чем-то черным, на столе что-то намалевано – белый круг, буквы. И внезапно он увидел лицо своей жены Марины – с закатившимися глазами, с какой-то совершенно сумасшедшей блаженной улыбкой на губах. За его спиной снимки рассматривали Шубин и Самолетов. Шубин, не веря, поднес один из снимков близко к глазам – что это? Его Юля на фото, но в каком виде? И его секретарша Вера Захаровна – щеки багровые, прическа в беспорядке – рот распялен то ли в хрипе, то ли в вопле. И все это над каким-то кабалистическим спиритическим кругом с буквами, в центре которого блюдце с черной стрелкой на донце. На следующем снимке снова Юлия – как будто в трансе или в наркотическом опьянении, а рядом с ней Кассиопея Хайретдинова – хозяйка салона и сестра, родная сестра этого наглого подонка, и еще одна девушка…

Самолетов забрал у него снимок. На нем была Кира – с взлохмаченной головой, с лицом вакханки, склонившаяся над этой совершенно дьявольской (как показалось Самолетову) писаниной на черном фоне стола. Алчный взгляд прикован к блюдцу.

Все, что происходило в комнате без окон в салоне красоты, спрятанной от посторонних глаз, все, что было скрыто и от самих участниц сеансов, – их собственный внешний облик, их жесты, позы, выражение их лиц, та самая эйфория, экстаз, ради которого они и участвовали раз за разом во всем этом спиритическом действе, – все скрупулезно было зафиксировано на пленку. Зафиксировано скрытой камерой, о которой в салоне не знал никто, кроме его хозяйки Кассиопеи – сестры Германа Либлинга.

– Это что за чертовщина? Где это они?.. Вообще, что это все значит?! – взревел Шубин.

– Это ваши жены, твоя секретарша, Сева, – ответил Либлинг. – Картинка как для палаты номер шесть, а? Я как увидел, просто забалдел. Спиритизм пополам с черной мессой, ну и все такое прочее… Забавы римских матрон. А если посмотреть с другой стороны – ба-альшой скандал. Грандиозный скандал. Тема еще для одного интервью: «Отцы города и их дражайшие половины». В вышестоящих структурах такая статейка вряд ли останется незамеченной. И эти фотки тоже. Можете их взять, пацаны, на память. Файлы в надежном месте. И если на меня и дальше будете давить, то снимки эти будут извлечены и предъявлены, так сказать, на суд общественности. В наши дни, пацаны, любят умных и не любят сумасшедших. Дойдет наверху, каким макаром ваши жены развлекаются, я думаю, ни о каком будущем – в смысле служебного роста и вообще… Усекли? Как в анекдоте: журналист подходит к мужику. «Скажите, пожалуйста, за кого будете голосовать?» – «ЕКЛМН». – «Неужели за партию?..»

Герман не договорил. Шубин схватил его за куртку.

– Мерзавец! – заорал он так, что его услышали в прокурорской приемной. – Как ты смеешь… мою жену… Подонок, грязный, вонючий подонок!!

На крик в кабинет сунулись стражи порядка. Но Костоглазов гаркнул на них: «Закройте дверь!»

– Фотки останутся вам на память, – Герман оторвал от себя Шубина. – А я погощу тут у вас, мне пока что не надоело.

Глава 27

По дороге из банка и как бы между прочим

После обеда в компании Самолетова Сергей Мещерский поднялся к себе в номер. Достал из шкафа дорожную сумку. Выход был простой – побросать в нее вещи, расплатиться на ресепшен – и прощай, Тихий ПОЛОУМНЫЙ Городок! Оставайся один со своими дефективными сказками. Истинно, истинно – сон разума рождает чудовищ. Нечистых тварей, охотящихся за легковерными в лабиринтах их же собственного больного воображения.

Рождает чудовищ…

Сон…

Мещерский тупо пялился на дорожную сумку. Это был уже второй, если не третий приступ «деланья ног», желания слинять как можно скорее отсюда и бросить все и всех к этой… как ее… чертовой бабушке, здешней тихогородской бабе-яге. Бросить всех. Фому и…

Он увидел перед собой лицо Куприяновой. С последним своим вздохом она просила, умоляла о помощи, не в силах уже произнести ни слова, ни имени своего убийцы. Если то, что творится здесь, в городе, по словам Самолетова, и есть самая настоящая, самая главная и единственная реальность, то вот она в чем заключена, отражена, аккумулирована – в убийстве женщины. По причине неизвестной и якобы почти мистической. Но ведь должна же быть и реальная причина?

Мещерский вынул из сумки электробритву. И, с каким-то остервенением воткнув ее штепсель в розетку, начал бриться.

Ну, я вам всем еще покажу!

Потом он принял душ, переоделся, глянул в зеркало и, оставшись доволен своим внешним видом (делаем скидку на бессонную ночь и разные там параноидальные «беседы по душам» с представителями местной городской фауны), двинул в банк. Как-никак они приехали сюда с Фомой в интересах развития собственного бизнеса. А без финансовой стороны ни одно развитие не стоит и ломаного гроша.

И вот чудо, почти у дверей местного отделения Сбербанка России он столкнулся с Фомой. Тот вылез из такси.

– Что в прокуратуре было? – спросил он с ходу.

– Дурдом, – Мещерский коротенько поведал о своей беседе с прокурором Костоглазовым в присутствии Шубина и Самолетова. Сказал, что потом обедал с Самолетовым в гостинице. Эпизод у церкви Василия Темного и последующий разговор с аккордеонистом Бубенцовым он намеренно опустил. Упомянул лишь осторожно, что «краем уха слышал странные, совершенно безумные вещи по поводу происходящего в городе».

– А я опять дом наш бывший ездил смотреть, – Фома сентиментально вздохнул. – Ничего там уже не осталось от поселка ученых, почти весь лес застроили. Я и на полигон сгонял. Раньше там все огорожено было на сотни гектаров, КПП, ток в сотни вольт, а теперь даже забор растащили на металлолом. Все сплошь секретно было. Мы сколько жили тут с сестрой, как деда ни просили, чтобы взял нас с собой туда, – всегда отказ, нельзя, запрещено. Мне потом как-то до лампы стало, а Ирма… Она всегда хотела побывать на полигоне. Знаешь, она так жадно хотела видеть все своими глазами – другие страны, другую жизнь, другую реальность. Она и в театральное так отчаянно стремилась, потому что воображала, что эта иллюзия даст ей то, чего ей так не хватало. С возрастом я все чаще вспоминаю ее, хотя мы не были с ней так уж близки, я тебе говорил. Я смотрел сейчас на наш бывший дом, и, знаешь, я не мог представить Ирму сейчас, в нашем времени – чьей-то там женой, матерью детей…

«Голова-то у той твари ее ведь была, только такая, что и в страшном сне не привидится…»

Мещерский вздрогнул: вот черт! Да что же это такое, так и сам ведь спятишь. До чего дошло – голоса мерещатся, вот как будто сейчас Бубенцов сзади подкрался и просипел это прямо на ухо.

В банке он старался думать только о том, что им объясняла заведующая, она же старший менеджер, полная представительная дама в очках. Фома проявлял невиданное деловое рвение. Тут же открыл счет для будущего перечисления средств, живо интересовался условиями получения различного вида кредитов здесь, на месте. Не верилось, что всего сутки назад этот вот деловой в доску субъект с ножом в руках кидался в ресторане на своего заклятого врага, а потом…

Мещерский вспомнил лицо Фомы во время его утренней «исповеди». Как изменчив, как непостоянен человек по своей натуре. И не в этой ли изменчивости корень всех зол его во все времена и в любых обстоятельствах?

А день уже снова клонился к закату.

– Ты вон с Ванькой обедал, а я жрать хочу зверски, – сказал Фома, когда они вышли из банка. – Айда, а?

– Чур, только не в «Чайку».

Фома усмехнулся. А потом озадаченно присвистнул и кивком указал куда-то вперед. Мещерский увидел, что маленький пятачок – площадь перед банком – и прилегающие к нему улицы заполнены людьми. Это было словно в час пик где-нибудь на Тверской, или нет, скорее это было похоже на сборище в ходе какого-то митинга. Только очень странное сборище – сотканное не из шума толпы, обрывков музыки и гула голосов, а из какого-то невнятного жужжания. Маленькие группки горожан кружились в общем водовороте, кучковались, что-то тихо и угрюмо обсуждая, и тут же разбредались, а потом образовывались новые группки – в основном люди были пожилые, но многие и среднего возраста, и совсем молодые.

На Мещерского и на Фому косились. «Забрали, а потом отпустили, – донесся чей-то острый шепоток. – Ей– богу, на моих глазах вывели, как арестанта, и в машину, в прокуратуру, а через час он уж оттуда выходит гоголем. Опять отпустили его».

Мещерский внезапно увидел Киру – это была та самая девушка, которая работала в салоне красоты, он сразу ее узнал, ведь о ней ему столько сегодня рассказывали и Бубенцов, и Самолетов. Она стояла с какими-то подругами, вид у нее был взволнованный.

– К нам менты вломились, точно у нас какой-то притон, – донесся до Мещерского ее голосок, в нем звучала злость и обида, – и его с собой забрали – ну, брата Кассиопеи.

– Я хочу с ней поговорить. – Мещерский сам удивился своей инициативе. – Ты только, Фома, ради бога, не лезь и не мешай мне.

Они подошли. Кира, конечно же, их узнала.

– Здравствуйте, вы, наверное, хозяйку ищете? – спросила она, махнув подружкам рукой: мол, потом, после, не до вас сейчас. – Она у себя. А салон наш сегодня уже работать не будет, у нас милиция была.

– Это по какому же поводу? – спросил Мещерский. – Извините, я в тот раз не успел даже имя свое вам…

Кира улыбнулась, и стало ясно – в городке давно уже известно, что он, Мещерский, товарищ того самого внука академика, который вот он тут же, рядышком стоит, и которого в городе помнят по рассказам взрослых даже такие молодые особы.

– Его забрали? Германа? – спросил Фома, игнорируя просьбу Мещерского не влезать.

Кира снова кивнула.

– Хозяйка у себя заперлась, плачет, нас всех по домам распустила до завтра, – ответила она. – Надо же, а мы у нее столько работали и не знали, что это она, у нее ведь и фамилия сейчас другая. И что он – ее родной брат.

Это было сказано так, что любые вопросы насчет того, кто подразумевается, отпадали сами собой.

– Кира, вы меня извините, может, это, конечно, и не мое дело, но… – Мещерский заколебался было, но все же решил не отступать. – Я тут у вас в городе уже успел наслушаться всякого такого разного, и в том числе весьма странного. В частности, про один случай в вашем парке, случившийся непосредственно с вами в детстве. Ну, тот трагический инцидент с каруселью. Несчастный случай, в результате которого погиб некто Полуэктов, который до этого проходил свидетелем по делу об убийстве вот его сестры, – Мещерский кивнул на Фому. – Кира, я слышал, все случилось буквально на ваших глазах. Так ведь? И тогда в парке был еще один человек, правильно? Самолетов?

Кира опустила голову. До этого она вся так и лучилась эмоциями – возбуждением, тревогой, злостью, потом любопытством, – а теперь словно погасла. Ярко накрашенное кукольное личико ее словно постарело. И четче обозначилась каждая еле заметная до этого морщинка.

– Кира, а вы помните, что тогда случилось на этой карусели? Может быть, все было совсем не так, как рассказывают в городе на разные лады, а совсем-совсем по-другому? – Мещерский чувствовал в душе странный подъем, почти порыв вдохновения. – Может, все произошло по вине Самолетова, который намеренно включил механизм карусели, когда этот самый Полуэктов, бывший свидетель по делу об убийстве, полез туда наверх что-то чинить?

Кира с недоумением глянула на Мещерского.

– О чем это ты? – спросил и Фома.

Но Мещерский гнул свое:

– Вспомните, пожалуйста, Кира. Это было давно, вы были ребенком тогда, но… вспомните, попытайтесь. Это, поверьте, очень важно.

– Самолетов ничего не включал. Она… карусель сама, заскрипела и крутанулась… А он, Иван, он прибежал, когда мы закричали. Мне стало плохо, – ответила Кира.

– Вы испугались, когда увидели, что с этим самым несчастным Полуэктовым?

– Да.

– А еще что-нибудь там было?

– Где?

– Ну, в парке возле карусели?

Кира молчала.

– Кира, а в городе говорят, что…

– Я же живая, – ответила девушка.

– Что? – спросил Фома. – Слушайте, о чем вы?

– Я живая, – повторила Кира. – Если кто-то у нас тут что-то видит, то умирает или сходит с ума.

– Куприянова, продавщица, значит, тоже? – не отступал Мещерский. – Так, что ли, по этой вашей местной логике выходит?

– Куприянова? – Кира захлопала накрашенными ресницами. – Нет… почему… а при чем тут она?

– Вот и я хочу понять, Кирочка, при чем. Точнее, мы с другом хотим, – Мещерский кивнул на озадаченного Фому. – Тут у вас не только ее гибель, смерти многих, как я слыхал, в один общий весьма странный клубок сплетаются. Куприянова часто бывала в вашем салоне красоты?

– Ни разу не была. Она за собой совсем не следила, – Кира пожала плечами. Она снова была вполне современной, вполне легкомысленной. Точно повеяло свежим ветром и сдуло ту серую пыль, взявшуюся словно ниоткуда. – В тот раз прибежала как угорелая кошка, ну, вы же сами все видели.

– Я видел, как она вбежала, а вот как из салона выходила, пропустил. Долго она у вас там оставалась?

– Нет, только позвонить попросила и потом ушла.

– Позвонить?

– Ну да, сказала, что срочно надо. Я вообще-то разрешать звонить могу только клиенткам, но тогда так все было сумбурно, как на пожаре, я растерялась от неожиданности.

– А кому она звонила? – спросил Мещерский.

– Не помню, тогда все на улицу бросились смотреть, кто же там такой приехал, я тоже хотела выйти, но я не могу вот так салон бросить. Кассиопея… то есть хозяйка, мне потом такое устроит.

– Как кому она звонила, у нее ж дети малые, им наверняка, – сказал Фома. – И что ты, Сережа, к человеку пристал, как репей!

– Подожди ты. Кира, я еще хотел у вас спросить…

Но внимание Киры уже переключилось. Она смотрела куда-то через плечо Мещерского. Возле них остановился уже знакомый джип, за рулем его сидел Иван Самолетов, легок на помине, только что покинувший прокуратуру после встречи с Германом Либлингом, окончившейся со счетом один – ноль.

– Подойди сюда, – сказал он Кире, не глядя ни на Мещерского, с которым так мило обедал всего несколько часов назад, ни на Фому. – Ну? Мне сто раз, что ли, повторять? Садись в машину. Я отвезу тебя домой, к твоей матери.

– А что такое? – с легким вызовом спросила Кира.

– Марш в машину, – Самолетов открыл переднюю дверь, приглашая, приказывая.

И она подчинилась.

– Ваня, а нас не подвезешь? – хмыкнул Фома.

Но джип уже рванул с места. Кучковавшиеся, судачащие между собой под открытым небом тихогородцы бросились от него врассыпную, точно перепуганные индюшки.

Глава 28

Ужас

– Это что? – Самолетов швырнул на колени Кире несколько фотоснимков. Он гнал джип по кривым улочкам, рискуя смести на своем пути и ветхие заборы, и старые деревья, и дома, следившие за ними своим подслеповатым оконным прищуром. – Это что, я тебя спрашиваю?!

Он никогда не разговаривал с ней так. Они вообще прежде в основном легко и непринужденно пикировались, флиртовали, скрывая за этой легкостью истинные чувства и намерения в отношении друг друга. Неравенство их положения и возраста было очевидно, и никто из них на этот счет не заблуждался и не питал иллюзий. Их связывал лишь тот эпизод, про который Кира так и не захотела подробно рассказывать чужаку Мещерскому и который Самолетов вспоминал слишком даже часто для себя – нынешнего, успешного, прожившего почти половину жизни, вспоминал с сердечной болью и какой-то неутолимой щемящей тоской. Изгнать эту тоску, излечить его могла одна лишь она – эта вот двадцатилетняя девочка, которая в его памяти навсегда осталась той самой… той перепуганной насмерть пацанкой, которую он вроде бы как спас там, в парке. Только вот от кого или от чего?

– Чем ты там занималась с этими бабами?! – Самолетов не смог удержаться, и мат его оглушил Киру.

– Ничем… Я не понимаю, откуда у вас это фото? Кто это снимал?

– Это что – секта там у вас? Сатанизм на дому практикуете?

– Сатанизм? Да это же просто…

– Посмотри на себя, на кого ты на этом снимке похожа? И эти курицы, сектантки твои. – Самолетов ударил кулаком по фотографиям, лежавшим на коленях Киры.

– Не трогайте меня. Вы что? Не смейте меня бить! – взвизгнула она. – И вообще, какое вам дело?

– Какое мне дело? – Самолетов задохнулся.

А правда, какое ему дело? Ну как же ей объяснить, чтобы поняла?

Кира смотрела на его перекошенное гневом лицо: «Какой он все-таки некрасивый… Они все, богатые, – уроды, без денег кто из нормальных на них бы позарился… Он ужасно некрасивый, он совсем не такой, как тот, ее брат…»

Мысли летели со скоростью света, и Кира не могла поймать, ухватить, вычленить самую главную, она чувствовала лишь, что в ее душе растет, пухнет разочарование и одновременно раздражение, злость.

«Он на мне все равно не женится, никогда ведь не женится. Так чего же терпеть от него, сносить это все?»

– Какое вам дело? – визгливо выкрикнула она. – Я вас не просила мне звонить и приходить ко мне. Вы же сами… И никакая это не секта, это просто «круг», и мы не делаем там ничего плохого, ясно вам? И орать на меня не надо, орите на тех, кто от вас зависит, кто на вас работает, горбатится с утра до ночи и кого вы в церковь силой загоняете, под страхом увольнения! Я – свободный человек, свободная женщина, а не ваша собственность, не ваша холопка, которую вы только и можете в койку по пьянке затащить – переспать, а больше никуда, потому что брезгуете, потому что и за людей-то нас всех не считаете!

Она выкрикнула ему все это и сама испугалась. А он, не обращая уже внимания ни на дорогу, ни на машину, бросил руль и с размаха влепил ей звонкую пощечину. Он разбил ей нос. И кровь закапала на злосчастные фотографии. Джип съехал в кювет. Кира, не помня себя от боли и, самое главное, от неожиданности, выскочила из машины и побежала прочь, не разбирая дороги.

Над Тихим Городком сгущались сизые сумерки. Она неслась как вихрь, ничего не видя по сторонам. Он что-то кричал ей вслед – она не слышала, убегала все дальше и дальше.

Она убегала в глубину городского парка (в самый разгар скандала они как раз, оказывается, проезжали мимо. Только вот никто не понял этого, даже не обратил внимания на странное совпадение времени и места).

Когда Кира осознала наконец, где она находится, и остановилась, парк уже окружал ее со всех сторон.

Темные стволы деревьев. Сумерки. Жухлая трава под ногами. Кира стояла на краю заросшего пустыря, где когда-то размещались парковые аттракционы.

Над ее головой в густой листве раздалось мягкое хлопанье крыльев. Птица устраивалась на ветвях на ночлег. Невидимая птица, не подавшая голоса.

Кира почувствовала, что ей трудно дышать, дотронулась до распухшего носа. Полезла в сумку за бумажным платком. И внезапно обернулась – круто и стремительно. Никого. За спиной никого. Запущенная парковая аллея, уводившая к бывшему поселку ученых. Кусты.

Кира быстро пошла вперед. Парк небольшой, она помнила это, хотя и не была здесь с того самого раза. Скоро она выйдет к домам. Заросший пустырь был самым обычным захламленным мусором пустырем. В сумерках впереди проступили очертания какой-то ржавой конструкции. Кира услышала над головой тихий скрежет, словно там, в этих сизых сумерках, кто-то крутил допотопный ворот, вращая мельничное колесо. Но это была не мельница, а старая полуразвалившаяся парковая карусель.

Та самая карусель. На ржавом круге еще сохранились обрывки крепежных цепей и тросов.

Круг – здесь, в парке. И там тоже «круг», в комнате без окон. Кто же делал те фотографии? И зачем? Какой страшный и жалкий оказывается у них у всех вид во время сеанса. А они ведь этого не замечали. Им было так хорошо, жутко кайфово. И с каждым разом все лучше, лучше…

Скрежет стал как бы громче. Кира застыла на месте. Это просто старая карусель, она видела ее сто раз, даже каталась на ней маленькой. И потом вот тут на дорожке упала в обморок. Она резко глянула вверх – нет, там, на этом круге, на этой смертной перекладине, никого нет. Того, кто там был, кто бился в последней агонии, хрипя, извергая из себя кал, мочу и сперму, давно сняли и похоронили. Зарыли в землю, завалили каменной плитой. И ту, что убили здесь, зарезали на той вон аллее, – ее ведь тоже давным-давно похоронили, спрятали мертвую от живых поглубже в землю, и даже не здесь, не в городе, а где-то далеко, в другом, совсем другом месте, за сотни километров отсюда…

Кира вглядывалась в заросли кустов. Там тоже никого. Это просто сумерки, тени. И тогда, много лет назад, там тоже никого не было. Никого – ни живого, ни мертвого. Она ничего не видела, она просто испугалась тогда. Испугалась повешенного.

Ветки кустов впереди дрогнули. Словно кто-то пробирался через заросли, раздвигая кусты не на уровне человеческого роста, а чуть пониже, поближе к земле…

Кира сдавленно охнула и попятилась. Зацепилась каблуком за траву. Споткнулась, упала на колени, почти тут же судорожно рывком приподнялась и, еще не имея сил подняться на ноги, начала отползать назад, пятиться на четвереньках. Ужас – тот самый безымянный ужас ее детства поднимался в ней волной откуда-то из самого нутра, со дна подсознания, из детской памяти, которую она так старательно выдавливала из себя.

Ужас сковывал ее и одновременно подстегивал, и она уже не понимала, что с ней. Ей только хотелось убраться отсюда, уползти, забиться, спрятаться, как зверьку, в какую-нибудь нору, под землю, глубоко, чтобы это… это… невидимое, безымянное, кравшееся к ней через густые кусты, не добралось бы до нее, не убило бы, не лишило разума.

Кое-как поднявшись, она кинулась прочь. Но бежать так же быстро, как раньше, уже не могла. Ветки цеплялись за ее одежду, больно царапали, дыхание спирало в груди, Кира чувствовала, что не выберется из парка, упадет. Свалится, как и тогда в детстве в том странном припадке, который не повторялся у нее с тех пор ни разу и вот, кажется, нашел самый подходящий момент повториться.

Впереди на аллее в сумерках мелькнули яркие фары. Из последних сил она устремилась навстречу. «Спасите меня!» – ей казалось, что ее вопль наполняет собой весь парк, весь этот страшный заколдованный лес ее детства. На самом деле из ее горла вырывался лишь сиплый еле различимый шепот.

Вылетев на аллею, она буквально бросилась на капот. Это был черный «БМВ», а не самолетовский джип.

Герман Либлинг вышел из машины. Она поняла, что это он, хотя в сумерках и не различала его лица. Она видела, как его забирали, потом слышала о том, что его отпустили из прокуратуры. Но сейчас ей было все равно, ей было не до этого – ужас толкнул ее навстречу ему, проезжавшему через парк, хотя здание прокуратуры находилось совсем не здесь, не рядом…

– Пожалуйста, помогите, пожалуйста… не оставляйте меня здесь, я боюсь! – Зубы Киры выбивали дробь. Она ухватилась за дверь машины и снова едва не упала, он поддержал ее.

– Что с тобой, детка? Кто тебя так напугал? – спросил он.

– Никто… я просто заблудилась, ногу подвернула. – Она лгала, страшась, что он не посадит ее в машину, оставит здесь. В эту минуту она почти забыла все рассказы, слышанные с детства о том, кто он такой, кем был и что сделал здесь, в этом самом парке, когда-то. Сейчас ей и это было совершенно все равно, самое главное – с ним она была здесь не одна. Не одинока в этом ужасном лесу. – Подвезите меня, не оставляйте.

– Нет, тебя все-таки что-то напугало до смерти. – Герман смотрел на тонувшие в сумерках деревья. – Это же просто… парк, наш старый парк.

И словно в ответ ему из самой глубины, из чащи раздался низкий траурный вой. Он вибрировал на одной ноте и вдруг оборвался, захлебнувшись рычанием.

Кира почувствовала, что перед глазами все мутнеет, плывет, меркнет. Не было сил даже кричать. Она бы упала, если бы не Либлинг. Она очнулась в его машине оттого, что он легонько (совсем не так, как Самолетов до этого) похлопывал ладонью по ее щекам, стараясь вернуть им краску, а ей – сознание.

– Ну-ну, брось, ты что, в самом деле? Давай, давай, возвращайся, вот хорошо…

Кира вернулась. Первое, что она увидела, – распахнутая настежь дверь машины.

– Закройте, закройте дверь, ради бога, закройте, и скорее отсюда, быстрей, сейчас же! Оно уже здесь, вы же сами слышали!

– Просто бездомная дворняга. Это ты ее так испугалась? Ну все, все, успокойся, слышишь?

Но Кира уже не могла успокоиться. Припадок не случился. Зато настала очередь запоздалой истерики. Она разрыдалась – от пережитого страха, от стыда, от унижения.

– Ну перестань, ну ты что, совсем уже, что ли, ну все ведь, правда все. – Герман, казалось, и сам слегка растерялся. Она давилась слезами, он обнял ее, и она впечаталась в него. О том, что про него рассказывали в городе, она не вспоминала. Здесь, в этом ужасном лесу ее детства, он, как когда-то и Самолетов, стал ее защитником – от чего? – возможно, от собственной больной фантазии.

– Я тебя отвезу, куда скажешь, – шепнул он. – Хочешь – домой, а хочешь – поедем к нам, Кассиопея рада будет, она тебя ценит, малышка. Она мне говорила.

Ей было все равно, куда ехать, главное – подальше отсюда. Для мощного «БМВ» расстояния Тихого Городка были попросту смешными. Через несколько минут они уже подъезжали к салону красоты.

Кира не глядела по сторонам, а между тем с самим городком творилось что-то невообразимое: в жилых домах, в магазинах, в административных учреждениях, в прокуратуре, в местном ОВД, в частном секторе, в гостинице, в кинотеатре, на улицах, во дворах и на площади – везде разом одномоментно погас свет. Это была та самая (какая уже по счету) авария на электроподстанции, о которой наутро столько судачили в городе.

Кассиопея встретила их на пороге. В ее руках был бронзовый подсвечник, зажигать который прежде входило в обязанности Киры.

– Тебя отпустили, быстро же, – сказала она брату. – А ее ты зачем привез?

– А я думал, ты нам обоим обрадуешься, – усмехнулся Герман. – Девчонка твоя совсем что-то расклеилась, надо помочь.

Вот так Кира оказалась снова на своем рабочем месте в салоне красоты, только уже не за стойкой ресепшен, а наверху, в гостиной хозяйки. Герман Либлинг принес бутылку вина, налил ей: «Вот выпей, сил сразу прибавится». У вина был своеобразный привкус – уже знакомый Кире, такой же, как у травяного чая, заваривать который прежде тоже было ее обязанностью.

Потом Кира пила еще – вино ей нравилось, и это место – такое знакомое, почти родное – тоже ей нравилось. И они – брат и сестра – они тоже ей нравились, они ведь спасли ее каждый по-своему: Кассиопея от нищеты и прозябания, а он, ее брат, – только что от ужаса ее детства.

Терпкий горьковатый привкус…

– Что ты натворил с этими снимками? – донесся до нее как сквозь туман тревожный голос Кассиопеи. – Они не простят нам. Я согласилась тебе помогать, камеру вон установила… Но они не простят, что мы… что я снимала их жен, когда они… С чертовым спиритизмом это ведь была твоя затея. И я до сих пор не понимаю, зачем мне надо было дурить, обманывать их, подкладывать им в чай эту твою… Кстати, что там за смесь? Опий, да? Опий или еще что похуже? Ты ведь так мне и не сказал, что это за дрянь, просто велел давать им каждый раз перед сеансом… Господи, зачем ты только приехал? Зачем заставил меня вернуться и открыть здесь этот салон? Я чувствую, скоро что-то произойдет – что-то ужасное. Они не простят. Мы погибнем. Зачем, зачем ты только вернулся сюда?

Все это слышала и не слышала Кира, обессиленная, одурманенная, слабая, и не придавала этому значения. Никакого значения, все, все неважно…

– Зачем вернулся? А разве не интересно через столько лет взглянуть на место, где сломали твою жизнь?

– Твою? Это тебе жизнь сломали? Это ты нам всем жизнь сломал, всей нашей семье. А мне и сейчас доламываешь остатки! – Кассиопея закрыла лицо руками.

Герман похлопал ее по плечу: «Ну-ну, прекрати». Он сам выпил вина из той же самой бутылки и налил сестре, а потом снова Кире.

А потом, когда они все трое выпили уже достаточно, они перекочевали в спальню. Кассиопея на нетвердых ногах привела Киру туда. Уложила на свою кровать, сама раздела и легла рядом. Кире было немного стыдно, но в общем-то хорошо, покойно, комфортно. Здесь все было знакомо до мельчайших деталей. И бронзовый подсвечник. И та комната над лестницей, запертая на ключ, где он до этого стоял. Без электрического света все, оказывается, было намного проще. А самое главное – парк был отсюда далеко. И то, что бродило, охотилось там, в чаще, то, что в городе называли не иначе как нечисть, сюда, в эту душную, пропитанную ароматом духов спальню, не могло проникнуть, добраться. Не могло достать ее, Киру, здесь. Не могло прикончить, потому что она была здесь не одна, а с ними двоими – то есть под их защитой.

В затуманенном мозгу всплыло лицо Ивана Самолетова, как он кричал на нее в джипе… А потом и сам этот его дорогой джип, его магазины, его кинотеатр, его залысины, его новый дом, его гостиница, его несвежая желудочная отрыжка… «Он же все равно никогда на мне не женится, это просто игра», – подумала Кира. Кассиопея обняла ее – руки ее были горячие и ласковые, их так приятно было ощущать, не то что те колючие ветки, что жалили ее, царапали ее кожу, рвали, ранили…

Кассиопея убрала со лба Киры волосы. Она совсем была не похожа сейчас на хозяйку, скорее на подругу – нежную и лукавую. А потом в спальню к ним пришел Герман с новой бутылкой вина. И Кира восприняла это как должное. Она ощущала себя тонкой перегородкой, невесомой препоной – нет, скорее призрачным барьером между ними двоими. Между ее похотливой покорностью и броней его мускулов и желаний. Между такими не родственными, не братскими и не сестринскими Содомом и Гоморрой. Но и это Кира воспринимала как должное. Точнее, ей уже было все равно. Наплевать, пусть. Самое главное – он не оставил ее там, в парке, на съедение, на растерзание страху. Ужасу ее детства. И за одно это она была ему благодарна.

Глава 29

Снова в темноте, или «конец света»

Свет погас – точно свечку задули. Исчез, пропал Тихий Городок, растворился во тьме ночной, точно и не существовал никогда.

Сергея Мещерского и Фому авария на местной подстанции застигла в баре кинотеатра «Синема-Люкс», островке цивилизации, куда по настоянию Фомы зашли они поужинать. Замешательство в баре длилось недолго, хуже было в залах, где демонстрировались сразу два фильма. В темноте гоготали, свистели тинейджеры: «Конец света!», «Опять у нас конец света!» Но в общем обошлось без жертв и больших разрушений, из чего Мещерский сделал вывод, что в Тихом Городке к подобным авариям и «концам света» привыкли.

В бар кинотеатра бармен и его подручные притащили керосиновые лампы. И наблюдать этот дедовский световой агрегат по соседству с итальянской кофемашиной на стойке было даже забавно.

Нет слов как забавно…

Керосиновые блики на бутылках…

– Слушай, Сережа, о чем ты эту Киру расспрашивал так дотошно? – поинтересовался Фома. – Я что-то не очень въехал.

К ужину он заказал себе и Мещерскому водки. Но в этот вечер пил в меру.

– Я объясню, только ответь сначала, где твой нож? – Мещерский не забыл еще тот свой самый главный вопрос.

– Нет, нет его больше. Выбросил. Вот дом наш старый ездил смотреть, там и бросил.

– Правда?

– Тебе что – здоровьем поклясться?

– Лучше памятью сестры.

Фома понурился.

– Ты же мог убить тогда Либлинга. – Мещерский покачал головой. – Тебя бы посадили, а между тем…

– Что? Ну что?

– Я вот с этой девчонкой говорил там, на улице, а думал о том, что мне Самолетов перед этим поведал. – Мещерский вздохнул. – Он сказал: в городе всех поразило, что Куприянова умерла почти сразу после того, как вы оба – Либлинг и ты – появились здесь. И еще он обмолвился об одной вещи: мол, убийца твоей сестры до сих пор не наказан, отсюда и все беды, в том числе и вся здешняя мистика. Но знаешь, не только мистика, но и реальность. Он на реальность сильно напирал. А реальность в том, что в городе произошло убийство. И молва сразу же прочно связала его, пусть и по неким совершенно фантастическим потусторонним мотивам, с тем прошлым убийством.

– А Самолетов тут при чем?

– Самолетов… А тебе не показалось странным, что единственный свидетель убийства твоей сестры – тот самый Полуэктов, который мог опознать убийцу, – вдруг погиб при таких странных обстоятельствах? Разве не логично было бы предположить, что ему помогли умереть, чтобы он никогда уже не давал никаких показаний?

– Но Германа не было уже тогда в городе.

– Германа не было, правильно. А что, если твою сестру убил не он? Подожди, подожди, только не выступай, я это просто в качестве версии предполагаю. Что, если Полуэктов сначала солгал следователю, опознав его, а потом уже сказал правду? Ведь он же показал потом, что за твоей сестрой там, в парке, шел не Герман, а кто-то другой.

– Кто – другой? Ванька, что ли, Самолетов?

– Между прочим, он сам мне сказал: «А вы такой байки городской, что это я, мол, повесил Полуэктова на карусели, еще про меня тут не слышали?»

– Он что – бухой был?

– Он был трезвый и подозрительно общительный. Потом, правда, помрачнел, когда увидел возле салона Либлинга и эту Киру. Кажется, он к ней неравнодушен, и даже очень. Ведь только что мы видели, как он ее, а? Словно ревнивый муж.

– Чушь все это. Весь город с самого начала тогда знал, что Ирму убил Герман, – упрямо повторил Фома. – И вообще… Если хочешь знать, Ванька из всех них был всегда самый порядочный. И простой.

– Простой столько денег не нажил бы, Фома, в такие ударные сроки. Значит, не так уж он и прост.

– Кира ведь тебе сказала, что все на ее глазах произошло. Полуэктов сам был во всем виноват. Это был несчастный случай. Самолетов тут ни при чем. Она же сказала тебе.

– И я бы ей поверил, не будь той сцены на улице, свидетелями которой мы стали. Она могла нам и солгать ради него.

– Нет, все это полный бред.

– Возможно, – Мещерский согласился легко. Он и сам не был ни в чем уверен. Он просто строил логические конструкции. А чем было еще заняться во время «конца света»?

– Ну хорошо, а какое отношение ко всему этому может иметь смерть Наташки Куприяновой? – спросил Фома, помолчав.

– Если отбросить в сторону всю здешнюю мистику, то связь только в том, что она умерла, когда вы оба вернулись в город. И еще в том, что она, как ты говорил, всех вас знала – твою сестру и…

– Кира сказала, она кому-то звонила из их салона. А когда же это было?

– Когда мы все на улицу высыпали на Либлинга любоваться. Заметь, Куприянова затеяла всю эту неразбериху, прибежала, закричала: «Он вернулся!»

– Она Касе спешила доложить.

Мещерский снова услышал прежнее «домашнее» имя Кассиопеи. Фома, назвав свою прежнюю любовь, запил горький вкус ее имени «Столичной».

– А мне показалось, что Куприянова не столько ей сообщала, сколько… Шубиной, которая приехала с нами.

– Шубина чужая в городе. Севка ее откуда-то привез. Красивая, деловая, такая баба ему и нужна была. А с Натахой Куприяновой у них все равно бы ни черта не вышло.

– Во время осмотра магазина все вещи Куприяновой были целы, не был найден только ее мобильный телефон.

– Ну так что?

– А вот и я думаю, что бы это значило.

– Она его раньше потерять могла, могла и пропить. Она, по слухам, позволяла себе. – Фома щелкнул себя по горлу. – Знаешь, что-то я тебя не пойму, Сережка. Ты… как бы это сказать… ты хочешь дознаться, кто все это сделал? Так я тебе и так скажу – это он сделал, больше некому.

– Но зачем Либлингу вот так сразу нужно было убивать Куприянову?

– Да потому что он маньяк, я в сотый раз тебе повторяю. Прирожденный маньяк и убийца. Прижало – и убил…

– А ты не хотел бы поговорить с ним?

– Я? – Фома аж привстал. – Да ты ж в «Чайке» сам у меня как гиря на руке повис, если бы не ты, то я давно бы уж с ним, гадом…

– Ну да, ты бы с ним разобрался по полной. При помощи ножа. А если разбираться погодить, а? Сначала просто поговорить?

– А я разве с ним там, в «Чайке», не разговаривал? Что он мне ответил?

Мещерский помнил. Герман Либлинг сравнил сестру Фомы с крысой.

Белая крыса на ступеньках…

Скомканная бумага…

Блюдце…

На белом фарфоровом блюдце бармен подал им счет здесь, в баре погрузившегося во мрак кинотеатра. Мещерский смотрел на белый диск.

– И все-таки стоит поговорить с Германом. Хотя бы попытаться. Он ведь тоже зачем-то вернулся сюда, в город. Тебе разве не хотелось бы узнать зачем?

Фома покачал головой. Лицо его ожесточилось.

– А что, если все-таки покойный свидетель Полуэктов тогда отказался от своих показаний насчет него вовсе не потому, что его деньгами замазали? – продолжал Мещерский. – Может, он действительно ошибся тогда сгоряча, а потом пытался исправить свою ошибку? А вдруг он и правда видел тогда, в парке, кого-то другого?

– Почему тебе так хочется уверить меня в том, что это не Герман убил?

– Мне ничего не хочется, просто я пытаюсь…

– Все дело в том, что он тебе понравился, – сказал Фома. – Сильное он производит впечатление, правда? Никогда по виду не скажешь, что такой вот может… А он все может, все, что угодно, и даже хуже, ясно тебе? Мне ли это не знать?

Мещерский едва не ответил: «Конечно, ведь вы были такими друзьями когда-то», но вовремя прикусил язык.

Не было света в тот вечер и в квартире Шубиных. Всеволод Шубин приехал домой из администрации поздно. Он охрип от ругани по телефону с дирекцией энергоподстанции – там уверяли, что «устраняют последствия аварии, но электричество дадут не раньше утра». В спальне на столике рядом с супружеской кроватью горела «походная» лампа, еще в оные времена купленная Юлией Шубиной в немецком супермаркете в областном центре. Сама Юлия сидела возле этого единственного источника света с таким видом, словно она поддерживает священный огонь. Шубин, не раздеваясь, прошел в спальню и выложил на подушку фотографии – те самые.

– Вот, взгляни.

Она взглянула.

– Это… о боже… я тебе все объясню, Сева. Я все хотела тебе об этом сказать, но не знала, как ты это воспримешь. Я все тебе объясню. Это все началось почти случайно, как игра, как развлечение, а потом… А кто же это нас снимал там? Какие же мы… какие у нас тут жуткие лица…

– Объяснишь все потом. – Шубин сел рядом с ней. – Лучше скажи мне, как ты себя чувствуешь.

– Хорошо. Я в полном порядке.

– Я вот что подумал, Юля. Может, тебе стоит куда-нибудь поехать сейчас? Отдохнуть? Можно за границу – ты вот все в Грецию хотела, помнишь?

– В Грецию мы с тобой в отпуск собирались вместе. – Юлия держала фото. – Ты правда не хочешь, чтобы я тебе объяснила?

– В отпуск, видимо, в ближайшее время мне уйти не удастся. – Шубин, казалось, не обратил внимания на ее вопрос. – А тебе надо отдохнуть, я очень беспокоюсь за тебя, Юля. Ты единственный и самый родной мой человек, и я просто не могу не думать о том, как ты…

– Как мы, – поправила Юлия, – как ты, да я, да мы с тобой… Ах, Севка… Эти фотки, кем бы они там ни были сделаны, – мерзость. А то, что было там, в салоне, – это просто наша бабья дурость. Ах, какая же дурость, блажь… Только теперь я это поняла. Но все это теперь уже не имеет ровно никакого значения, потому что… Одним словом, теперь все уже в прошлом, Сева. А уехать я не могу. Без тебя не могу. Я не хочу, я просто не должна расставаться с тобой сейчас.

Шубин вздохнул и обнял ее за плечи.

– Свет скоро дадут? – шепнула она, прижимаясь к нему щекой.

– Не знаю.

– Мэр города и не знаешь?

А на другом конце города, в темном доме за высоким забором, при карманном фонарике на кухне было совсем другое «светопредставление» и совсем другой супружеский разговор. Илья Ильич Костоглазов, явившийся домой со службы тоже поздно, потрясал этим самым зажатым в кулаке фонариком, направляя его то в лицо жены Марины Андреевны, то на разбросанные веером по столешнице фотографии.

– Дура! Да ты понимаешь, что ты наделала с этими своими идиотками? – орал он. – Это ж надо, нашли себе занятие – спиритизм, дьяволопоклонство! Ты соображаешь, что это означает для этого города? Он и так уже с вывихнутым мозгом, этот город, вот уже пятнадцать лет, да еще вы со своими сборищами тайными! Эти снимки – компромат, и еще какой. Получи они огласку, знаешь, что будет? Ах, ты не знаешь, даже не догадываешься? Дура набитая!

– Прекрати на меня орать. – Марина Андреевна, до этого молчавшая, тоже повысила голос. – И отверни фонарь, не на допросе! Привык там у себя.

– Что? Что ты сказала? Дармоедка! Я работаю как вол, обеспечиваю тебя, кормлю, а ты вместо благодарности мне такие вот подлянки устраиваешь? Я из-за тебя, из-за этих вот твоих фокусов спиритических сегодня нарушил служебный долг. Понимаешь ты это? Вынужден был отпустить опасного подозреваемого, который, возможно, виновен…

– Германа Либлинга, брата Кассиопеи? – спросила Марина Андреевна, помня, как у нее на глазах Либлинга вытащили из салона и затолкали в милицейскую машину.

– Я нарушил свой долг, – Костоглазов потряс фонарем у нее перед носом. – Я вынужден был отступить от правил, от закона. И все из-за твоего идиотизма! Ты сейчас же расскажешь мне всю правду – чем вы там занимались в этом салоне с женой Шубина, его секретаршей и эти двумя сучками. Если об этом узнают в городе, то… Тут и так уже котел закипает, да еще это добавится. Ты сейчас же расскажешь мне все, слышишь, ты?

– Может, прикажешь письменные показания дать под присягой? – насмешливо спросила Марина Андреевна.

– Ты как разговариваешь? Как ты смеешь со мной так разговаривать, дрянь, дармоедка? – Костоглазов в ярости хотел было швырнуть на пол фонарик, но пожалел и схватил первое, что попалось ему на глаза, – белое фарфоровое блюдце, стоявшее на кухонной стойке.

Он хлопнул его об пол. Бац! – белые осколки разлетелись по кухне. И что-то словно лопнуло, разлетелось на куски, на осколки, на брызги в самой Марине Андреевне. Она почувствовала, что хочет ответить ему, что не боится и не может, не в состоянии больше терпеть.

– Молчать! – крикнула она так, что стекла в окнах дрогнули. – Заткнись ты, придурок вшивый, или… я тебя сейчас убью!

Костоглазов шагнул к ней, но, увидев ее лицо, ее глаза, слепые от ненависти, замер на месте.

Глава 30

«Прорванная плотина»

Свет дали утром, но Костоглазовым это было уже до лампочки. Илья Ильич, шарахнув входной дверью на прощанье, убыл на службу. Он и прежде дезертировал с семейных фронтов. В этот день у него было много дел: местные оперативники разыскали всех клиентов магазина на площади – городских пьяниц – и должны были свезти их в прокуратуру для допросов и очных ставок, чтобы попытаться изобличить убийцу Натальи Куприяновой непосредственно в их антиобщественной маргинальной среде. После бесстыдного шантажа с компрометирующими фотографиями со стороны Германа Либлинга это было пока единственное, что можно было предпринять, – так считал разозленный, раздосадованный Илья Ильич.

Едва он убыл, Марина Андреевна заметалась по комнате. Как некогда и Сергей Мещерский, она паковала дорожную сумку с одним лишь лихорадочным желанием – уехать, уехать, наконец-то уехать отсюда. Мысль, что можно вот так просто после ночи войны оставить поле семейной битвы, бросить его – мужа, не причинив ему вреда, не давала Марине Андреевне покоя. Собрав вещи, она заперла дом, положила ключи под резиновый коврик у двери и села в машину. Машина – «Шкода Окставия» – принадлежала Илье Ильичу, но это ее не остановило. Она вырулила со двора и на большой скорости погнала к дороге – прочь из города, в Москву, в Москву, в Москву!

Марина Андреевна была так занята своим побегом из-под супружеского крова, что поначалу даже не смотрела по сторонам. А между тем погодные дорожные условия благоприятностью не отличались. Как это и бывало прежде, со стороны Колокшинского водохранилища надвигался густой туман. Так осень давала знать о своем приходе в августе – почти в зените лета. Дорога, как в пролитое молоко, погружалась в белесую мглу, и вот уже не различить ни поворота впереди, ни дорожного знака, ни холмов, ни леса, ни стогов сена на поле.

Марина Андреевна сбавила скорость и тут внезапно вспомнила о сыне. Как же это она убегает в Москву? Ведь ее сын через неделю возвращается из лагеря. Скольких трудов стоило отправить его туда, достав через городскую администрацию и через мэра Шубина льготную путевку в этот оздоровительный образовательный лагерь. И вот сын возвращается. А она – мать – бежит. Позорно бросает его. Бросает? Но она бросает мужа, с которым не может более находиться под одной крышей, иначе быть большой непоправимой беде.

А как же ее мальчик, ее сын? Что будет с ним? Марина Андреевна еще сбавила скорость. И сделала это вовремя. Впереди на дорогу перед самой ее машиной вынырнула какая-то тень. Она двигалась наперерез, явно стремясь поскорее пересечь дорогу и скрыться в лесу, который из-за тумана был уже неразличим. Если бы скорость автомобиля оставалась прежней, то Марина Андреевна непременно сбила бы это создание – это был явно не человек, какое-то животное, но в тумане было не разобрать точно.

Марина Андреевна нажала на тормоз, и машина остановилась. Она вглядывалась во мглу. Что это было? Ведь она едва не сшибла это существо. Кажется, похоже на собаку…

Кругом царила тишина. Марина Андреевна снова подумала о сыне – как же теперь быть с ним? Снова включила зажигание. Мотор затарахтел, чихнул и заглох. Она попыталась завести снова – не заводится. Еще раз – опять не заводится. Она взялась за ручку двери, намереваясь вылезти – посмотреть, что же не так с этой чертовой машиной. Но…

Легкий шорох со стороны капота. И вот он уже справа у передней двери. Словно чьи-то крадущиеся шаги. Осторожные шаги… Шорох…

Марина Андреевна отдернула руку, точно пластиковая ручка обожгла ее. За окнами машины клубилась непроглядная муть. Марина Андреевна сунулась вперед к ветровому стеклу. Что же там такое? Нечто перебежало дорогу, и она едва не сшибла это. А потом это вернулось из леса?

Шорох послышался снова – перед капотом. Или это лишь почудилось Марине Андреевне? Растревоженные ночным скандалом нервы ее напряглись до предела. Машина застыла посреди пустой проселочной дороги, и кругом ничего не было видно, точно снова наступил «конец света». Только в этом уже не была виновна жалкая провинциальная электроподстанция.

Что-то мягко проскребло по бамперу. Марина Андреевна вжалась в спинку сиденья. Справа от нее была ее дорожная сумка. А прямо перед ней – лобовое стекло. И каждую секунду она боялась увидеть в нем то, что так внезапно и так смертельно напугало ее.

И тут сзади послышался шум мощного мотора. Черный автомобиль вынырнул из молочной завесы и остановился рядом. Марина Андреевна рванула дверь и, заикаясь, прокричала:

– У меня машина сломалась, вы не поможете? Я заплачу, только помогите!

– Сейчас посмотрим, что там с вашей тачкой, – раздался из тумана из авто (а это был черный «БМВ») мужской голос.

Перед Мариной Андреевной возник Герман Либлинг. Как и там, с Кирой в парке, встреча эта произошла вроде бы совершенно случайно – по крайней мере, Марина Андреевна потом, позже, всегда так считала. Встреча была случайной. А туман был все так же густ и непрогляден. Но вот то, что перебегало дорогу, а потом вернулось из леса, исчезло, пропало бесследно. Да и было ли вообще?

Тень скользящая…

Явно не человек…

Скорее что-то похожее на крупную собаку…

Но в отличие от Киры Марина Андреевна, увидев перед собой Германа Либлинга, не почувствовала облегчения. Жгучая тревога ужалила ее и без того неспокойное, травмированное переживаниями сердце. Германа на ее глазах забрали в прокуратуру, потом отпустили. То, что кричал про шантаж ее муж, то, о чем шептались и в открытую говорили в городе – на почте, в Сбербанке, во всех магазинах и на всех углах, живо вспомнилось Марине Андреевне. Но пик, пароксизм безотчетного страха уже миновал, она взяла себя в руки.

– Сейчас посмотрим, что с вашей машиной, – сказал Герман, подходя к ней. – Это вы? Не ожидал встретить вас здесь.

– Со мной все в порядке. Вы можете ехать. – Марина Андреевна и не замечала, что говорит и ведет себя крайне непоследовательно.

– Значит, помощь не нужна?

– Нет, благодарю.

– Вообще или только моя?

– Вообще… Вас же забрали в прокуратуру тогда…

– Меня забрали. И что? А вы жена прокурора, и зовут вас Марина. – Герман наклонил голову, словно рассматривая ее, как рассматривают в музее картину, а может, в квартале красных фонарей – девку на съем, выставляющую себя в витрине.

– Вас забрали в связи с убийством… Про вас в городе говорят, что… Было ведь еще убийство девушки в парке, и вы… это же вы… Не подходите ко мне!

Герман шагнул и рывком открыл капот прокурорской «Шкоды».

– Сядьте за руль и попробуйте снова завести, – сказал он.

Марина Андреевна не двинулась.

– Я никого не убивал, – сказал Герман Либлинг. – Тут у вас провода замкнуло. Инструменты найдутся какие-нибудь в багажнике, а?

Марина Андреевна не знала, что ей делать. Кричать? Но дорога пуста. И он не нападал, не резал, не насиловал, он копался в ее моторе.

– Багажник откройте, я посмотрю.

И она на негнущихся ногах пошла и открыла багажник. Он подошел.

– Отвертка сгодится… Вы совсем не похожи на жену прокурора. – Он смотрел на нее с высоты своего роста. – Поверите вы мне или нет – я никого не убивал.

– Но вас же забрали, и тогда, давно, тоже… В городе говорят – вас хотели судить за убийство, я сама слышала – все это твердят, все в один голос, весь город.

– Я никого не убивал, – повторил Герман. – Я четыре месяца сидел, пока шло следствие. Мой следователь был садист.

– Что?

– А ты не знаешь, что такое бывает там у них? – Он как-то естественно перешел на «ты». – Дело тогда сразу передали в прокуратуру. Следователь был садист, выбивал из меня признание. Ты не знаешь, как это они умеют при закрытых дверях в своих кабинетах? Не знаешь, нет? Илья тебе никогда не рассказывал «про работу»? Про ток? Про сломанные пальцы? Или про то, что можно сделать простым бритвенным лезвием? Смотри, что им можно сделать. – Он рванул вверх свою толстовку, бежевую с какой-то надписью, обнажаясь, и Марина Андреевна увидела на его накачанной груди зарубцевавшиеся шрамы.

У нее перехватило дыхание. Знала бы она, что когда-то, много лет назад, точно такое же впечатление (а возможно, и гораздо более сильное, чуть ли не судьбоносное) эти самые бритвенные порезы, признанные в травматическом отделении местной тихогородской больницы «результатами самовольного злостного членовредительства», произвели на Веру Захаровну. Только тогда о каком-либо «следователе-садисте» и речи еще не шло. И Ирма Черкасс была жива…

И тем не менее у Марины Андреевны перехватило дыхание. И вспомнилась ей – вот парадокс – нет, не больничная каталка, про которую она никогда не слыхала, а больничная палата в Центральном госпитале МВД. Ее свекор – парализованный, беспомощный, и перекошенное гневом и брезгливостью лицо ее мужа Ильи Ильича, скомканные деньги, шваркнутые в пустой ящик голой больничной тумбочки, застывшие лица медсестер, глаза старика, полные слез…

– Я ушла от мужа, я не могу больше с ним жить, не могу, я ненавижу его. Я хотела уехать, совсем уехать отсюда, но мой сын возвращается, он еще мал, я не знаю, что мне делать, я должна, обязана его дождаться, но я не могу находиться дома, не могу, не могу… И я не знаю, как быть, куда деваться, куда идти. – Словно плотину прорвало, и она уже не могла остановиться. Хотя странно, стыдно и не слишком-то правдоподобно было говорить все это на пустой дороге в тумане при открытом капоте, при этих зарубцевавшихся шрамах. Исповедоваться ей – ему.

Но что можно поделать с прорвавшимися женскими чувствами?

Герман ждал, но она лишь бессильно закрыла лицо руками. Страх? Он больше не внушал ей страха, и не было нужды зорко стеречь каждый его шаг, каждое движение.

– Можно в гостиницу переехать. Тут есть, называется «Тихая гавань». Снять там номер, – сказал он просто. У него вообще все было просто. – Я тебя отвезу, а потом вернусь за твоей машиной и перегоню ее, а если боишься, что упрут, давай сейчас же прицепим за трос.

– Трос? За какой трос?

– А вот, – он достал из ее багажника буксир. – Я тебя еще увижу у сестры?

– А ты правда никого не убивал? – спросила Марина Андреевна.

Глава 31

В приемной

Сергей Мещерский спал в это утро – последнее утро перед катастрофой – долго и сладко. Отоспался, как говорится, «за все вольные и невольные», ну и за все остальное на сто лет вперед.

Из дел на сегодня у него лично (бог знает что там было у Фомы-компаньона) был запланирован деловой визит вежливости в городскую администрацию к мэру Шубину. Бизнес, интересы фирмы «Столичный географический клуб» того требовали настоятельно, и та экскурсия по городу в сопровождении Юлии Шубиной была не вхолостую же сделана. И потом, сам Шубин тогда при первой их встрече приглашал: заходите, мол. Ну и надо зайти в официальном, так сказать, порядке. Дела туристические не делаются на бегу – тра-ля-ля.

Все это Мещерский твердил себе, пока шел в мэрию. До этого он сунулся было к Фоме в номер, но того опять не было. Ключ его был на ресепшен.

В мэрии на дверях, как и везде в госучреждениях, дежурила «вахта», но когда Мещерский назвал себя охраннику, его пропустили беспрепятственно. Он поднимался по лестнице и дивился в душе – мэрия как мэрия, ковровые дорожки цвета кофе с молоком, евроремонт, лампочки энергосберегающие понатыканы. У сотрудников и сотрудниц вид важный, «делопроизводительный». В открытые двери кабинетов видны светящиеся мониторы компьютеров. Уборщица с немецким пылесосом ползает как вошь – бесшумная, безропотная. В общем, прогресс и стиль налицо. И все новые веяния учтены. Администрация явно шагает в ногу с теми, с кем надо шагать, в, так сказать, «мейнстриме». А ежели шагнешь за порог, очутишься на улице – возле того самого занюханного экспресс-кафе, провонявшего кислым пивом…

Здесь прогресс и стиль. Там – суеверная молва. Здесь – ковровые дорожки, навощенный паркет. Там – заброшенный парк со шлейфом темных легенд. Этим «здесь» и «там» никогда не пересечься. А если вдруг ненароком, по воле судьбы они соприкоснутся друг с другом, кто кому расскажет самую последнюю городскую легенду – страшную «байку у костра»?

В приемной Мещерского встретила секретарша Шубина – Вера Захаровна. И он тут же узнал в ней ту самую «тетку», которая была тогда в «Чайке». Сейчас Вера Захаровна показалась Мещерскому именно «теткой», а не «дамой». Она спросила его фамилию, указала ему на стул: «Подождите, пожалуйста, Всеволод Васильевич сейчас занят». Короче, выдала залпом все, что говорят в таких случаях незваным визитерам секретарши больших начальников. И тем не менее Мещерский, угнездившийся на мягком стуле, то и дело косил в ее сторону любопытным недоумевающим глазом. И было с чего.

Те, кто знал Веру Захаровну много лет, в том числе и по ее давней работе в комсомоле, в это памятное утро – утро перед грядущей катастрофой, накрывшей Тихий Городок, – лишь молчком дивились и ее необычайному внешнему виду, и, самое главное, странному внутреннему состоянию, которое прорывалось наружу.

Вера Захаровна была густо напудрена и накрашена так ярко, как она никогда прежде не позволяла себе краситься. Черные волосы ее, всегда аккуратно стянутые в узел, сейчас были взбиты, как воронье гнездо. Под толстым слоем пудры на щеках рдели красные пятна. Рот был ярко-алым, Вера Захаровна в тщетных усилиях пыталась добавить своим тонким губам сексапильной пухлости. Она была в черной юбке и прозрачной нейлоновой кофте, под которой кокетливо проступали очертания кружевного бюстгальтера.

Мещерский не знал, что утром, явившись на работу, Шубин, планировавший серьезно поговорить со своей секретаршей о тех самых фотографиях, которые до этого он показывал жене, от своего намерения отступил – лишь оглядел преображенную Веру Захаровну с ног до головы и о чем-то крепко задумался.

Но кричащая косметика и прозрачный нейлон – это было еще не все. Самое главное крылось в изменении поведения всегда сдержанной и невозмутимой Веры Захаровны. Мещерский, прождавший в приемной полчаса, не мог не отметить, что «тетка» ни минуты, ни секунды не могла усидеть за своим рабочим столом перед монитором компьютера.

Вера Захаровна то и дело вскакивала и подбегала к окну. И вперялась куда-то вдаль – надолго и отрешенно. Если бы Мещерский проследил за ее взглядом, то узнал бы, что из всех зданий на площади, открывавшейся взору, ее интересовал лишь салон красоты и припаркованный возле него «БМВ» Германа Либлинга. На нем вчера на глазах Веры Захаровны Герман привез туда Киру. И она осталась там на ночь. Сегодня утром этот же самый «БМВ» привез откуда-то (Вера Захаровна ничего не знала о встрече на дороге) и Марину Андреевну Костоглазову, правда, высадил ее с дорожной сумкой не возле салона, а у гостиницы «Тихая гавань».

В приемную часто заглядывали сотрудники, окликали Веру Захаровну, и она вроде бы возвращалась в привычную рабочую колею – на три минуты, на пять минут, а затем снова начинала суетиться, подбегать к окну – то с лейкой, то с бумажной салфеткой. И замирала, делая стойку, как гончая над добычей.

Одна из заглянувших молодых сотрудниц спросила: «Вы что, нездоровы, Вера Захаровна?» На что та весьма дерзко ответила доброхотке: «Я в отличной форме», а когда та ушла, добавила вполголоса, не стесняясь Мещерского: «Я всех вас, б…, здоровее».

Мещерский подскочил на стуле – так это не вязалось с духом благонамеренности, витавшим в приемной. А Вера Захаровна как ни в чем не бывало уже спрашивала его: «Чаю хотите?» Это был лишний повод снова метнуться к окну – чайный стол с прибором для Шубина и гостей располагался как раз у окна.

Она подала Мещерскому чашку с чаем на блюдце. Блюдце было белое, фарфоровое. Ярко накрашенные красным лаком ногти Веры Захаровны выделялись на белом фоне. Ноготь на указательном пальце был обломан.

– Вы, значит, по делам туризма к Всеволоду Васильевичу? – спросила она.

– Да, мы с компаньоном, собственно…

– А вы часто за границей бываете?

– Ну, приходится. Естественно, приходится ездить. – Мещерский мешал в чашке сахар.

– Вы немецкий знаете? – спросила Вера Захаровна вдруг (ни с того ни с сего, как показалось Мещерскому) с нервной усмешкой, дергавшей ее наштукатуренные помадой губы как тик. – А что, это точно liebhaber по-немецки «любовник» или, может быть, это тоже обман, фикция?

– То есть как это тоже… не понял… кажется, да, я, правда, в немецком не очень, но…

– Пейте, пейте чай, Шубин вас скоро примет, у него совещание. – Вера Захаровна снова ринулась к окну, точно ее дернули за невидимую нитку.

Она толкнула полным бедром стол, и с него, как лист с дерева, на пол спланировал белый клочок бумаги. Мещерскому отчего-то вспомнился парижский бульвар и тот желтый лист платана, скользнувший ему под ноги, сухой и мертвый в разгаре лета. Черт возьми, они же были с Фомой в Париже! И как так вышло, что из Парижа они бухнулись, плюхнулись, вляпались прямо сюда?!

Он нагнулся, поднял листок. Там что-то было написано: какие-то три номера телефонов. А вверху стояла дата – 19 августа. Он вернул листочек на стол Веры Захаровны. И, как это водится, тут же прикинул: а какое сегодня число? А день недели какой? Тут в Тихом Городке и дни, и часы, и себя позабудешь. Сегодня было 21 августа – пятница, он увидел эту дату на электронном календаре приемной. А 19 августа была убита продавщица Куприянова. Мещерский глянул на листок с телефонами – а тут кто-то тоже кому-то названивал в тот день, как и там, в салоне красоты… Надо бы снова и поподробнее поговорить об этом с Кирой, быть может, она еще что-то вспомнит про разговор Куприяновой?

Но тут из кабинета Шубина валом повалило с совещания «руководящее звено». Вера Захаровна зашла доложить. Вернулась и сказала: «Проходите, он ждет».

Всеволод Шубин вышел из-за стола навстречу Мещерскому, поздоровался за руку. Сейчас он был совсем иной, чем тогда, в их первую встречу у мэрии, да и во вторую, в кабинете прокурора Костоглазова.

– Ну, видели город? Юля мне рассказывала о вашей совместной поездке. Понравилось у нас? – спросил он, словно того разговора в прокуратуре и не было. И убийства никакого тоже не было. Тон у него был деловой, однако какой-то вялый. – К сожалению, у меня мало времени, так что давайте максимально конкретизируем ваши планы, и чем мы можем помочь как администрация для развития туризма?

И Мещерский «максимально конкретизировал». Он ведь захватил с собой все необходимые документы, рекламные проспекты. Рассказал вкратце Шубину, что интересует в первую очередь иностранцев в «глубинке», что они предпочитают в «экотуризме», от чего шарахаются, как черт от ладана.

– Любят, понимаете, максимальный комфорт, даже в походных условиях. Ну и, конечно, чтобы не было перебоев с электричеством, как вчера.

– Авария на станции, – пояснил Шубин. – Сегодня вечером тоже будут кратковременные отключения по всему городу, они там чинят в авральном порядке. Это наша здешняя реальность – уж извините за неудобства.

Реальность… Оказывается, она может быть и такой вот…

Мещерский вздохнул и продолжил забивать мэру баки про то, как продвинуто налажены бизнес-связи у его фирмы «Столичный географический клуб» с такими жемчужинами отечественного турбизнеса, как Суздаль, Ярославль, Кижи, Ростов.

Шубин слушал, кивал, иногда говорил «это и нам стоит взять на заметку», но в общем-то… В общем-то, Мещерский видел, что все его слова Шубину сейчас по барабану. Лицо его выражало вежливый интерес, а мысли витали бог весть где.

Мещерский иссяк. Замолчал. Повисла пауза.

– Все это очень интересно и перспективно, – сказал Шубин. – Надо заниматься. Сотрудничать. М-да… А что же Фома не зашел?

– Организационными вопросами обычно я занимаюсь, а он, как мой компаньон…

– Не желает меня видеть – так, что ли?

– Нет, что вы, он столько о вас рассказывал.

– Обо мне?

– О вас всех, вы же товарищами были когда-то и… Знаете, он до сих пор очень переживает из-за смерти сестры, – Мещерский старался быть дипломатом. – Ну, и потом все эти события здесь. Убийство этой женщины, вы же все в юности были знакомы, знали друг друга. И этот Либлинг, будь он неладен. Фома уверен, что он – убийца.

– А он такой и есть, – сказал Шубин, закуривая. – В этом вопросе я с Фомой полностью солидарен, так ему и передайте, Сергей. Доказательств прямых у нас на него нет, вот в чем загвоздка. А то разве он гулял бы по моему городу? А так закон – ничего не попишешь. Закон и для подонка последнего лазейку оставляет. Обидно, но факт.

– Вы о смерти Куприяновой говорите или о смерти Ирмы Черкасс? – спросил Мещерский. – Фома говорил, тогда на танцплощадке вы тоже были вместе со всеми.

– Был я на танцплощадке, был. Танцевали мы даже с ней в тот вечер. Сколько лет прошло, а помню, как сейчас. Если хотите знать, вина моя в ее смерти есть. И вина такая, искупить которую уже нельзя. Ничем нельзя. – Шубин вовсю дымил сигаретой.

– Ваша вина? В чем? – Мещерский насторожился. Черт возьми… а вдруг… Что там Самолетов болтал: «Убийца не наказан». А может, не стоит всех собак на Германа Либлинга вешать? Собак? При чем тут опять собаки… собака?

– Я ведь в то лето из армии демобилизовался. Ирма к деду приехала на лето. Я ее как увидел, вот тут прямо у меня все зашлось… Знаете, как в молодости бывает. – Шубин постучал пальцами по туго завязанному узлу модного галстука. – Чего вроде сейчас вспоминать-то? А вот ведь не забывается никак. А в тот вечер я надрался как скотина. Была причина какая-то. А больше, наверное, распущенность. Танцевать все с Ирмой рвался, выпендривался, дурак. Ну а пьяный я ей на дух не нужен был, разумеется. Послала она меня куда подальше. Правильно послала, а я психанул. Поссорились мы, и она ушла домой. А я остался, характер, дурак, выдерживал. Пойди я за ней тогда, проводи до дому, она была бы жива. А я остался. В этом моя вина. Должен был проводить, защитить.

Он говорил это, точно крутил какую-то заезженную пластинку – старую, сто раз уже выученную наизусть.

– Фома считает, что там, на аллее в парке, Ирму догнал Герман Либлинг, – сказал Мещерский.

Шубин сосредоточенно курил, потом кивнул: конечно, больше некому.

– А Наталья Куприянова в тот вечер была на танцплощадке вместе с вами?

Шубин смял сигарету в пепельнице.

– Была, – ответил он, – она ни одних танцев не пропускала. Любила это дело, помнится… Зажигать, жару давать. А что?

Мещерский не знал, как потактичнее спросить: «А вот что: была она вашей любовницей когда-то в прошлом, как все в городе говорят, или это тоже все миф?», но не представлял, как спросить такое после всех их бизнес-бесед.

– Я ее знал когда-то в юности, и довольно близко, – Шубин словно понял и решил ответить сам. Так, как считал нужным. – Она изменилась за эти годы до неузнаваемости. Ей многие говорили, что та жизнь, которую она ведет, не доведет ее до добра. Так, к несчастью, и вышло. И мне ее искренне жаль.

Глава 32

Прощение за…

Когда Сергей Мещерский покинул мэрию, начал накрапывать дождик. Он пришел в Тихий Городок вместе с туманом, надвинувшимся со стороны Колокшинского водохранилища. В самом городе туман был не такой густой, как на окраинах и на дорогах, а вот дождик начал капать, капать, постепенно расходясь и усиливаясь.

Мещерский не знал, куда податься. Собственно, после беседы с Шубиным здесь можно было сворачивать дела, следующий организационный бизнес-этап надо было вести уже в Москве. Но… Это самое «но» не давало Мещерскому покоя. И еще что-то.

В дождливой мгле голубым неоном сияла вывеска «Салон красоты – СПА – Кассиопея». Под окнами салона был припаркован черный «БМВ». «Герман у сестры, – подумал Мещерский. – Черт, а может, попробовать действительно с ним поговорить? Хотя без Фомы этот разговор вряд ли состоится. А с Фомой опять кончится поножовщиной. Или, может, лучше мне не лезть, не соваться? Ну, встречусь сейчас с ним и что скажу: ты убийца? Глупо, нелепо и… и вообще… детский сад какой-то».

И тут он снова вернулся мыслями к Кире. О том, что она провела ночь в салоне, он и не подозревал, но знал, что она должна быть на работе. «Может, вспомнит еще что-то про Куприянову? Про тот ее звонок по телефону?»

Он направился к салону красоты. Возле машины Германа Либлинга перед дверями салона он увидел группу женщин под зонтами. Судя по всему, это были местные жительницы, и по виду вовсе не законодательницы мод и не завсегдатаи таких гламурных заведений – самые обычные пятидесятилетние гражданки из плеяды «махнувших на себя рукой». Они о чем-то возбужденно тараторили между собой вполголоса. В центре их токовища стояла полная краснощекая женщина в брюках, ветровке и с большой сумкой через плечо – такой, какую обычно носят почтальоны.

Женщина колебалась – это было видно по ее взволнованному лицу, а товарки ее явно подбадривали. Вид у них был озлобленный, недобрый. Наконец женщина решилась, поднялась по ступенькам и позвонила в дверь салона. Мещерский миновал это сборище, чувствуя на себе женские взгляды. В салон они вошли практически одновременно.

Кира была на своем рабочем месте – за стойкой. Мещерский этому обрадовался, но что-то во внешнем виде девушки его сразу смутило. Только приглядевшись, он понял, что Кира полураздета – клетчатые шортики и майка: так ходят дома, только-только поднявшись с постели, а не на работе, где полно посторонних. Волосы Киры были распущены, на лице было какое-то странное блаженное выражение – удовольствие, бесстыдство, восторг.

На лестнице стояла Кассиопея. Она тоже была полуодета, точнее, почти раздета: коротенькое кимоно из синего шелка было кое-как запахнуто и подпоясано. Опершись о перила, она смотрела вниз на…

Нет, не на Мещерского и не на женщину с сумкой почтальона, а на Марину Андреевну Костоглазову. Мещерский уже видел ее здесь однажды в салоне, правда, он не знал, что она жена прокурора. Он решил, что она клиентка салона, но что-то в ее облике, точнее, в выражении лица заставило его сразу в этом усомниться.

После того как номер в «Тихой гавани» был снят, а дорожная сумка спрятана в шкаф, Марина Андреевна и минуты не оставалась в гостинице. Отдала ключ на ресепшен и ушла в салон, следом за Либлингом.

– Вам что нужно? – неприветливо спросила она Мещерского.

– Я к Кире зашел, – он еще больше смутился под ее сверлящим взглядом.

В это время послышался громкий окрик женщины с почтальонской сумкой: «А я тебе говорю – немедленно домой!»

Возле ресепшен разыгрывалась странная сцена. Женщина с сумкой схватила Киру за плечо, грубо тряхнула:

– Кому говорю – домой, мерзавка!

– Пусти, мама! – Кира дернулась.

– Ты пьяная? Я тебя, дочь, спрашиваю – ты пьяная? – Мать Киры (весь Тихий Городок знал ее как Горелиху с местной почты) тряхнула ее сильнее. – Да что же это такое? Дома не ночевала, вид как у последней шлюхи… Да ты чем тут всю ночь занималась? Тебя в его машине видели. Что же это ты, с ним, да? Да ты знаешь, кто он такой, а? Что про него люди-то говорят?

– А, все ерунда. Е-рун-да! – Кира погрозила пальцем и покачнулась. На ногах своих длинных и стройных она держалась нетвердо.

– Пошли домой! – Мать, рассвирепев, попыталась схватить ее за волосы.

– Пусти меня! – Кира остервенело ударила ее по руке. – Чего ты ко мне пристала, я давно взрослая. Могу и буду делать, что хочу. И с кем хочу. И пошли вы все от меня! И Самолетов пусть убирается, я, может, из-за него вчера чуть не сдохла там… там…

– Что ты несешь? Совсем спятила? – Мать ее оглянулась на Марину Андреевну, словно ища помощи у жены прокурора.

– Вам лучше уйти отсюда, – сухо сказала та.

– И это говорите мне вы?

Марина Андреевна лишь пожала плечами.

– Последний раз говорю, мерзавка, идем домой, подумай, что в городе скажут. – Мать Киры бросила умоляющий взгляд на Мещерского. – Подумай о себе, ведь он же, этот твой… он же форменный живодер!

– Замолчите! – крикнула сверху Кассиопея. – Замолчите и убирайтесь отсюда! Не видите, что ли, она не хочет идти с вами, она останется здесь!

– Иди домой, мама. Я приду. Потом, позже. Может, сегодня, может, завтра. – Кира словно с трудом справлялась с речью.

Мещерский подумал – нет, она не просто пьяная, кажется, тут замешано и еще что-то, кроме алкоголя.

Мать Киры, сгорбившись, поплелась к двери.

– Вы от Фомы? – громко спросила Мещерского Кассиопея. – Он что-то хотел мне передать?

– Я не от Фомы, я просто… я вот к девушке по делу. – Мещерский почувствовал, как же он по-дурацки выглядит в этом косметическом мирке.

Но его тут же прошила неожиданная мысль: нет, это не просто салон. Какие-то они тут все чудные… Одеты, точнее, раздеты, как в борделе. А выражение лиц… где же, у кого он видел такие лица?.. Где? У кого? Да, точно, в той передаче по телевизору. Случайно включил, а там репортаж про секты… Показывали женщин-сектанток, и у них были точно такие же лица, точно такие же глаза – в них нормальному человеку так трудно глядеть: сплошной какой-то мираж потусторонний, эйфория, заторможенная покорность и одновременно дикое неприкрытое соперничество…

Соперничество? Здесь, между ними? По отношению к кому?

– Кира, я… помните меня? Наш с вами разговор – тот, на улице? – Мещерский обращался к Кире, затылком чувствуя на себе взгляды Кассиопеи и Марины Андреевны. – Кира, я вот что хотел уточнить у вас. Вы сказали, Куприянова при вас кому-то звонила по телефону тогда.

– Звонила. Точно, – Кира кивнула. Волосы закрыли ее лицо, она отвела их рукой. Она была похожа на русалку – ту андерсеновскую русалку, которой подводная ведьма дала волшебное одурманивающее зелье. – Она стояла вот тут. И телефон был тут. Я рядом с ней. Я вспомнила. Она сказала: «Надо встретиться». Еще сказала: «Теперь все по-другому. Они оба здесь, думаешь, им не интересно будет узнать то, что знаем ты и я?»

– Кому она это сказала? С кем хотела встретиться? Кира, это очень важно, может, она имя называла? – Мещерский коснулся ее руки, потому что взгляд ее уплывал.

– Имя? Постойте, она называла имя…

– Чье? Кира!

Но она больше не слушала его, не интересовалась ни им, ни его вопросами. Она смотрела вверх, на лестницу.

Мещерский обернулся и увидел Германа Либлинга. Тот стоял за спиной своей сестры. Мещерский ощутил легкое покалывание в затылке. Нет, это был не страх – нечто совсем иной природы. Он почувствовал, как при появлении Германа подобрались, напряглись, как пружины, все они – и Кассиопея, и Кира, и Марина Андреевна.

Герман медленно спустился.

– Мы уже встречались? – спросил он Мещерского.

Мещерский растерялся. Черт! Ведь он сам хотел поговорить с этим типом. И вот, оказывается, без Фомы этот разговор, эта встреча не может, не имеет места быть.

– Мы встречались, – Герман усмехнулся, – да ты не тушуйся, пацан. Помнится, в первый раз с вами обоими там была еще такая симпатичная блондинка. Она что-то больше не заходит к моей сестре.

– Шубин жену сюда теперь ни за что не пустит, – сказала Кассиопея.

Мещерский понял лишь, что Герман имеет в виду не встречу в «Чайке», а тот, самый первый эпизод на площади, когда они все впервые увидели его. Тогда вместе с ними была и жена Шубина Юлия Аркадьевна. Но при чем тут она?

– А что нужно от детки? – Герман подошел к Кире. И положил ладонь сзади на ее шею. Взялся по-хозяйски и вместе с тем очень нежно. Погладил, взъерошил волосы. – Сейчас сгоняем куда-нибудь, купим тебе все, что нужно. На станции супермаркет вроде как открылся, ну там новое и подберем. Иди, одевайся. – Он подтолкнул полуголую Киру к лестнице.

Мещерский понял этот жест так: Герман выпроваживает ее, не желая, чтобы ее расспрашивали.

– А чего же Фома не с тобой? – Герман задал на свой лад точно такой же вопрос, как до этого Шубин.

– А ему что, стоит сюда прийти? – Мещерский решил не сдаваться, точнее, не поддаваться на провокации и подначки.

Он вспомнил слова Фомы о том, что Герман ему «понравился». Нет, сейчас, здесь этот тип не вызывал у него никакого иного чувства, кроме неприязни. Но поводом для нее было вовсе не то, что он слышал про этого человека. Повод был иной: Мещерскому было неприятно и одновременно завидно наблюдать, какими глазами смотрели на Германа женщины.

– Ты ведь ему друг, да? – Герман продолжал «про Фому». – Мы с ним когда-то тоже корешили.

– Он рассказывал. Многое, все. И про изувеченную крысу тоже, – выпалил Мещерский и тут же спохватился: он же хотел сказать «сестру», а брякнул «крысу». Как же это он обмолвился так?

– Все, что напоминает писк крысы, заставляет мое сердце… мое бедное сердце трепетать.

– Что?!

– Роберт Браунинг. – Герман оглянулся на Марину Андреевну. – Так-то, пацан. Сердце… браунинг – нехилое сочетание, а? Пиф-паф… Слушай, ты передай Фоме – я прошу у него прощения.

Мещерский замер: вот, вот оно… неужели? Но разве это может быть вот так просто… через столько лет, через ненависть, смерть и кровь: «Я прошу прощения за…»

– За Ирму? – спросил он.

Герман подошел к нему вплотную. Он был намного выше Мещерского, и тот, наверное, впервые в жизни остро ощутил ущербность и за свой маленький рост, и за свое отнюдь не богатырское сложение перед этим мускулистым эталоном, перед этим воплощением женских грез.

– У нас обоих были сестры, – сказал Герман. – Его сестра умерла. Но он не может простить не ее смерть, он не может простить мне то, что моя сестра, – он ткнул большим пальцем в молчавшую Кассиопею, – там, у следователя, предпочла меня, своего брата, – ему.

– У какого следователя? – Мещерский тут же вспомнил: господи, Фома же ему говорил, рассказывал – и это тоже!

– Он знает, у какого. Не заложила меня, понял? Ты передай ему: преданность и предательство – слова одного корня. И все – ложь, брехня. И, несмотря на это, я прошу у него прощения.

«А убийство? А смерть Куприяновой?» – все это комом застряло в горле Мещерского. Герман повернулся к нему спиной, словно к пустому месту.

Идя к гостинице, Мещерский оглянулся – и раз, и два. И каждый раз видел одну и ту же картину: салон красоты и сгрудившиеся под его окнами женщины. Матери Киры среди них уже не было, но они не расходились. Их линялые зонты выделялись на голубом фоне стен. Потом он увидел, как Герман, вышедший вместе с Кирой, садится в «БМВ» – и все это под перекрестными взглядами горожан. Оглянувшись уже на пороге гостиницы, он узрел секретаршу мэра – ту самую «тетку» Веру Захаровну. В свой обеденный перерыв, так и не усидев в приемной, она тоже ринулась в салон. Но на ее долю достались лишь брызги из лужи, вспененной промчавшимся мимо нее «БМВ», увозившим Германа и Киру.

Вера Захаровна остановилась. А потом, ссутулившись, побрела назад к мэрии. Мокрый нейлон блузки прилипал к ее широкой спине, как папиросная бумага. Но Вера Захаровна не боялась дождя и воспаления легких. Мещерский и не подозревал, что она вообще ничего не боялась теперь – даже темноты, даже снов.

Глава 33

Нереальность. Реальность

О «прошу прощения» Сергей Мещерский собирался сказать Фоме сразу же, не откладывая в долгий ящик. На ресепшен он узнал, что Фома вернулся в «Тихую гавань». Мещерский подошел к двери его номера. Дверь была полуоткрыта. Он готов был войти, но что-то его остановило. Он просто заглянул.

Фома сидел на подоконнике, вполоборота к двери, держал фотографию. Тот самый небольшой кусочек картона – все, что осталось от девушки по имени Ирма Черкасс.

Мещерский чувствовал себя как школьник, подглядывающий за взрослыми. Но не было отчего-то сил и прежнего желания окликнуть Фому.

Фома разжал пальцы, и фотография упала на пол. Еще один бесполезный штрих, как и тот осенний подкидыш платана на парижском бульваре…

Мещерский тихонько вернулся к себе. За окном шумел дождь. И в его струях Тихий Городок выглядел полинявшей матрешкой. Только вот что пряталось в ее сердцевине?

Он прилег на кровать как был, не раздеваясь, в ботинках. Дождь, дождь… Казалось, он наполнял собой всю комнату, что плыла, колыхалась по Тихому Городку, как челн. «Выплывают расписные»… «и за борт ее бросает»… и перерезают горло на темной улице, и гонятся, гонятся в безлюдной аллее по чьим-то… нет, по твоим следам…

Фома материализовался из темноты, как дух. И Мещерский понял, что это во сне он такой – вот такой, непохожий на себя, но все равно отчего-то испугался. И сердце заболело, заныло: а что, если… а вдруг… господи боже, неужели?!

И стало совсем страшно и гнусно. И он уже не знал, спит ли он или бодрствует.

Он не знал и того, что сразу после отъезда Германа с Кирой Марина Андреевна Костоглазова ушла из салона в гостиницу и заперлась у себя в номере (кстати, соседнем с номером Фомы). Не знал он и того, что Герман и Кира вернулись, нагруженные покупками. Фома поднял с пола оброненную фотографию сестры и сунул себе в карман пиджака. А потом пригладил волосы и спустился в гостиничный бар.

Мещерскому снилось, что он плывет сквозь дождь по большой воде и она уносит его с собой куда-то далеко, за семь морей. А потом его выбросило на незнакомый дикий берег. И вот чудо – он мгновенно узнал его.

Он был один, мокрый, продрогший до костей, а кругом валялись гнилые бревна, как после кораблекрушения. Но это были всего лишь остатки бывшей городской танцплощадки. На деревьях вокруг мигала, подмаргивала допотопная светомузыка. И голос Пугачевой из прокисшего магнитофона пел про «айсберг в океане» и про «амуры на часах». Кто-то объявлял в микрофон «белый танец». А от кого-то несло за версту ядреным тихогородским самогоном.

Темная аллея уводила прочь – к поселку ученых, от которого не осталось уже ни вздоха, ни пенька, ни улыбки.

Мещерский двинулся по этой аллее. Палая листва шуршала под ногами. Дождь кончился, и ночь стала лунной, прозрачной. И в ее зеленом свете каждый куст, каждая ветка, каждая ямка на земле были видны. Никаких там призрачных фантастических очертаний. Все четко и ясно, отчетливо, как классический пейзаж.

Аллея уводила в глубь парка. Вековые ели и сосны высились по бокам стеной.

Впереди Мещерский увидел фигуру. Девушка шла по аллее быстро, словно очень торопилась куда-то. Светлые волосы, гордая осанка, голые руки, на правом запястье пластмассовый браслет – дешевая бижутерия. Внезапно девушка оглянулась через плечо – Мещерский узнал ее, хотя видел только на фото.

Она ускорила шаг. Снова оглянулась, почти побежала. Аллея за ее спиной была пуста. Лунный свет заливал ее мертвенным светом. Темень кустов была непроглядна.

Девушка бежала, стремглав неслась прочь. Искаженное страхом лицо, глаза, полные ужаса. А кругом было тихо и лунно. И Мещерский никак не мог уразуметь, от кого же это она убегает, спасается.

Безмолвная чаща парка… нет, древнего леса… Ни звука, ни шороха. Тьма. Пустота от начала времен. На фоне этой пустоты кто-то вот-вот готов появиться. Кто-то знакомый. И одновременно чужой. Нездешний. Вселяющий ужас.

Мещерский как в кино видел аллею, девушку, бежавшую из последних сил, то и дело спотыкающуюся, задыхающуюся, скулящую от страха, как побитая собачонка. А потом увидел нечто, вынырнувшее из тьмы. Неуклюжее и приземистое и одновременно очень подвижное, стремительно передвигающееся на кривых мощных лапах, похожих на собачьи, но не принадлежащих ни одной собаке в мире.

Глаза сверкнули, налившись яростью, беспощадным огнем погони. Доброй охоты, доброй охоты всем нам!..

В нос Мещерскому ударил смрад бензина, горелой шерсти и гнилого мяса. Кривые лапы оттолкнулись от земли, нечто спружинилось в последнем решающем прыжке, готовое кинуться сзади на спину своей жертвы, сбить, вонзив в шею клыки. Вздыбленный загривок, хватка хищника, трупная вонь – и светлые сальные космы, в которых запутались хвоя и сор, пластмассовый браслет, кровь, запекшаяся вокруг алчного мертвого рта…

И тут Мещерский открыл глаза – сердце ухало в груди так, словно это он бежал, спасался там, на аллее. Он больше не слышал шума дождя. Он ничего не слышал. За окном клубилась серая мгла.

Он сел, еще мало что соображая. Потом вспомнил. Глянул на часы. Они показывали уже половину десятого. Неужели он столько спал? Ведь он только что лег, только закрыл глаза и очутился там…

Где?

В разных обличьях является. Кому как, чем обернется, прикинется…

Чем обернется, кем обернется…

Он добрался до ванной и сунул голову под кран с холодной водой. Сразу стало легче. Вытираясь полотенцем, он уже корил себя. Хотя за что было корить? Ну, хотя бы за то, что в детстве слишком часто хватал с книжной полки растрепанный том Конан Дойла с «Собакой Баскервилей». Там тоже была, помнится, парковая аллея. И пес– страхолюд. И жертвы. И «силы зла царствовали там безраздельно».

Стараясь успокоиться, он снова мысленно перелистал в уме ту книжную сказку своего детства. Точно, вот откуда растут ноги всех этих безумных снов. То, что было с нами десять, двадцать, пятнадцать лет назад, никуда не девается. И порой не дает нам покоя. А к тому, о чем шепчутся в Тихом Городке, это не имеет, не может иметь ровно никакого отношения. Это просто нервная реакция на существующую реальность – иллюзия нереальности происходящего.

«Все, хватит, – Мещерский решил поставить точку. – Достаточно, я сказал – все, больше не хочу, баста!»

Нервы можно было лечить только одним способом – по старой русской традиции. И Мещерский тоже отправился в бар.

В коридоре он столкнулся с… Германом Либлингом. Тот стучал в соседнюю дверь. Мещерский подумал: не– ужто сам, лично явился к Фоме? Но это была дверь другого номера. И когда она открылась, он увидел на пороге Марину Андреевну.

Она молча впустила Германа. Дверь захлопнулась, ключ повернулся в замке.

Мещерский прислонился к стене. Слабость накатила. Проклятая слабость и страх. Он здесь. И это тоже реальность? Или сон все длится? Чем обернется, прикинется? Кем?

Взяв себя в руки, он направился, куда шел. Сцена в салоне красоты маячила у него перед глазами. Но это была дневная сцена, а сейчас на Тихий Городок уже опускалась ночь.

– Свет опять отключат минут на пять-десять, – услышал он разговор бармена с кем-то из посетителей.

В баре в этот вечер было людно. В углу Мещерский увидел Фому и Ивана Самолетова. Они оба были уже хороши. Самолетов в этот вечер в баре собственной гостиницы позволил себе то, что не позволял вот уже много лет. Он практически «не употреблял», заботясь о своем здоровье, а тут вот взял и «употребил» так, что заткнул за пояс даже Фому.

В этот день он позволил себе и еще кое-что: утром не явился на службу в церковь Василия Темного, и вся «Самолетов инкорпорейтед», стоявшая навытяжку перед алтарем, потом втихаря только и делала, что обсуждала неявку своего босса.

Фома махнул ему рукой, и Мещерский уже было взял курс к их столику, как вдруг его опередили. В бар стремительно вошла… Кассиопея. Все голоса стихли, все головы повернулись – точно рыжая жар-птица влетела в сельский кабак.

Кассиопея явно кого-то искала тут. Брата? А узрела Фому рядом с пьяненьким Самолетовым. Поколебавшись долю секунды, заспешила к столику. Каблучки – тук-тук-тук…

Мещерский увидел, как Фома грузно поднимается ей навстречу. Восстает, как ощипанный феникс из пятнадцатилетнего вулканического пепла.

Мещерский жестом показал бармену: водки. Хлопнул рюмашку у стойки. И вышел из бара, где назревали какие-то запоздалые, никому уже не нужные объяснения.

Он вышел на воздух, как ему казалось – под дождь, освежающий, отрезвляющий, целебный. Но дождь давно перестал. С Колокши на город опустился промозглый туман.

И в тумане неоном сияла вывеска салона красоты. Единственное городское созвездие и одновременно – черная дыра.

МОСКВА – КАССИОПЕЯ…

Он помнил этот старый фильм своего детства. Помнил и «Отроков во Вселенной». Во Вселенной Тихого Городка отроки давно уже стали взрослыми мужиками. Только вот это взросление мало что дало. И не принесло никому счастья. И тайн стало не меньше, а больше. К тайнам прежним прибавились новые. И страхи, страхи умножились, расплодившись, как бубонная чума.

Мещерский добрел до середины площади, и в этот момент, точно по волшебству, город снова погрузился в абсолютный мрак. Ощущение было такое, словно на голову набросили одеяло, сделав «темную». Мещерский замер на месте.

Пространство, расстояние – все сузилось, скукожилось до размеров горошины. И эта горошина болталась в каком-то темном неведомом стручке между «возможно» и «невероятно», между «близко» и «далеко».

А потом свет дали. Мещерский вытер со лба испарину. Всего пара минут – и ничего не изменилось. Вон здание мэрии с гипсовыми львами у лестницы. Там «Тихая гавань», а прямо по курсу салон красоты. Тень мелькнула на фоне освещенного окна на втором этаже салона.

Он опять вспомнил про Киру. Возможно, она сейчас там, в салоне, одна. Судя по ее перебранке с матерью, она… ну, скажем, обосновалась там на какое-то время. А все остальные завсегдатаи салона в данное время в гостинице. И он, Герман, тоже там. Тогда, днем, он не дал ей возможности «вспомнить» имя, которое назвала по телефону продавщица Куприянова. Быть может, сейчас, без Германа, она наконец отважится произнести это имя вслух?

Мещерский подошел к двери, хотел было позвонить, но дверь была полуоткрыта. Автоматика во время отключения электричества сбоила. Он вошел. На ресепшен было пусто. Он окликнул: «Кира!» Никто не ответил. Радужно сияли стекла витрины, в которой были выставлены кремы и лосьоны, массажные масла и шампуни. Со стены улыбались Скарлет Йохансон и Пенелопа Крус. На спинке парикмахерского кресла валялось полотенце.

Мещерский снова громко позвал: «Кира, это я, вы тут?» Ему показалось – он услышал шорох на лестнице. Он снова вышел к ресепшен – лестница, уводившая на второй этаж, была пуста.

– Кира!

Мертвая тишина. Однако в этой самой тишине было что-то…

Мещерский взлетел по лестнице. На бежевом ковровом покрытии – багровые пятна. Точно такие же потеки, мазки на косяке двери. Где он уже видел подобное? В магазине среди разбросанного по полу товара?!

Дверь в комнату справа была распахнута настежь. Это была спальня. Сброшенные на пол подушки и простыни. На белье алые брызги. Он выскочил из спальни. Пятна крови были повсюду. На одной из дверей в глубине коридора рдело багровое пятно, словно клеймо. Он ногой саданул в эту дверь, едва не выбив ее из притолоки, и… увидел Киру. Она лежала ничком в луже крови возле большого круглого стола, покрытого черной бумагой с каким-то белым странным узором, – так в горячке показалось Мещерскому.

Потом он понял, что это буквы – крупные, намалеванные белым буквы внутри занимавшего всю площадь столешницы круга. Рядом с телом Киры на полу лежал массивный бронзовый подсвечник. Он был покрыт сгустками крови. Сгустки, как красные червяки, были и на светлых волосах девушки. Мещерский бросился к ней, попытался приподнять, но тут же с ужасом понял, что Кира мертва. У нее был проломлен череп.

И в это мгновение сзади со стороны двери послышался какой-то звук. Мещерский вскочил на ноги. Ринулся назад в коридор. Он услышал быстрые удаляющиеся шаги. У него под рукой не было никакого оружия. Окровавленный подсвечник был не в счет. Кровь на нем была совсем свежей.

Шаги, шаги… Кто-то мчался по коридору. Мещерский вылетел из комнаты. Покрытый черной бумагой стол, круг, буквы – все эти немыслимые зловещие декорации были сейчас не суть важны, главное было догнать, настичь того, кто убегал, кто пытался скрыться с места убийства.

И, как назло, в эту самую минуту снова погас свет. Мещерскому показалось, что его ослепили – как того невезучего царя Василия Темного, разом лишив способности сопротивляться и противостоять насилию и злу. А зло – Мещерский чувствовал это – было здесь рядом, в двух шагах. Убив, забрав жизнь, оно теперь пыталось вырваться на волю.

В темноте раздался яростный вопль, что-то ударило Мещерского сзади и сбило его на пол. Он ощутил резкую боль, но попытался схватить это нечто, напавшее на него из темноты. Руки схватили сначала пустоту, потом плоть. И эта плоть бешено сопротивлялась, дралась не на жизнь, а на смерть. Чьи-то зубы впились Мещерскому в запястье. Нечто с силой вырвалось из его рук. Топот, топот… Кто-то убегал прочь. Грохот… Кто-то в кромешной тьме не удержался на ступеньках лестницы.

Свет вспыхнул, полоснув по глазам. Мещерский увидел коридор, обломки стула – это им, видимо, его и саданули с размаху сзади. Кровь на полу и след от чьих-то зубов на своей руке. Он рванул к лестнице. На перилах что-то белело – клочки какой-то легкой ткани, располосованной впопыхах. Внизу снова послышался грохот и звон стекла. Мещерский ворвался в парикмахерский зал. Кресла были расшвыряны, одно валялось возле разбитого окна – им, как тараном, стекло и высадили. Мещерский, не думая, что может пораниться об осколки, сиганул в окно.

Он очутился не на площади, а на какой-то темной улице с торца салона. И тут же увидел тень, метнувшуюся за угол дома. Ринулся следом. Фонарей на улице не было. Мещерский мчался мимо темных домов – их обитатели либо уже спали, либо прятались – так ему казалось в тот момент. И, конечно же, он, как всегда, ошибался, но даже и не подозревал об этом.

Тень в конце улицы… Неясный, расплывчатый силуэт, пытавшийся скрыться во мраке. И ночь, тьма, казалось, этому помогали, способствовали.

То, за чем он гнался, нырнуло во двор двухэтажного дома, Мещерский услышал треск гнилых досок. Это рухнула ограда старого палисадника. Он побежал на звук. Палисадник зарос густым кустарником, и убегавший прокладывал себе путь через заросли. В этих самых кустах Мещерский и настиг его. Тень, силуэт, человек в чем-то белом, таком тонком и непрочном на ощупь. Теперь уже Мещерский набросился сзади: «Врешь, не уйдешь». Треснула ткань, снова раздался дикий вопль. Мещерский почувствовал, что его снова больно укусили, и в бешенстве ударил по тому, что удерживал, двинул кулаком – еще раз, еще, еще. Удар пришелся по чему-то мягкому. А вопль тут же сменился отчаянным визгом… женским, кошачьим визгом боли…

И тут снова в глаза ударил свет и ослепил. Это был свет фонаря подоспевшего милицейского патруля.

– Стоять! Я кому говорю! Прекратить! Это что же такое делается-то?

Мещерский узнал голос сержанта Байковой. Вместе со своим напарником старшим сержантом Лузовым она снова была на маршруте, обходя Тихий Городок ночным дозором.

– Свети сюда, а не мне в глаза! – гаркнул Мещерский, прижимая всем телом к земле то, что бешено извивалось под ним, вопя, визжа, изрыгая проклятия. – Свети, чтобы мы видели, кто это! Он только что совершил убийство там, в салоне красоты, на площади. Я гнался за ним, свети же на него, я хочу знать, кто это такой!

Пятно фонаря в руках сержанта Байковой вырвало из мрака сначала смятые поломанные кусты, потом ботинки Мещерского, потом белый нейлон разорванной дамской кофты, пятна крови, взлохмаченные волосы цвета воронова крыла, закрывавшие лицо…

Он резко повернул за подбородок свой трофей к свету и…

Со стороны площади раздался грохот, точно там что-то взорвалось. А потом оранжевым сполохом в ночное небо взметнулось зарево.

Глава 34

Разгром

Мертвую Киру нашли охранники мэрии. Их встревожил звон выбитого стекла, топот погони, а затем и открытая дверь салона. Они вошли, поднялись по лестнице наверх, наткнулись на труп, кровь и…

Никто не орал в мегафон на площади, не рассылал SMS, не барабанил кулаками в запертые двери и калитки. Однако страшное известие распространилось молниеносно, как будто сам собой включился и заработал беспроволочный телеграф. Все произошло в считаные минуты. Словно шарахнул снаряд и накрыл город могучей ударной волной. И все смешалось в Тихом Городке, все запуталось, сплелось и одновременно разом прояснилось. И эта пугающая ясность состояла лишь в одном: долго зревший нарыв лопнул, и потек гной, который теперь залил в умах и душах горожан все без остатка – и здравый смысл, и прежние страхи, и смятение, и даже инстинкт самосохранения.

В домах на прилегающих к площади улицах захлопали двери. Во дворах зазвучали шаги. Темные улицы наполнились гневным гулом голосов. И все это ширилось, росло, накатывая на слепые дома и заросшие паутиной забвения палисады, будя, поднимая на ноги в еще не выветрившемся алкогольном угаре, выгоняя на улицу, заставляя крушить ветхие заборы, выламывать из них колья, хватать первое попавшееся под руку тяжелое, убойное – монтировки, железные шкворни, куски арматуры, кочерги, сдергивать со стен охотничьи ружья, вытаскивать кастеты и свинчатки.

Тихий Городок – такой сонный, патриархальный, провинциальный, осененный церковными крестами и маковками, пропитанный испарениями сумрачных туманов Колокши, преисполненный неизжитым ощущением провинциальной неполноценности и щемящей тоской по своему зарежимленному «полигонному» прошлому, закомплексованный в суевериях, помешанный на легендах и слухах, – более уже не казался ТИХИМ. Нет, он орал во всю глотку, извергая проклятия и угрозы.

Горожане бежали по улицам к площади. Кто-то поднялся на колокольню церкви Василия Темного. И, как в старину, над городом загудел набат, и толпа начала расти и прибывать, как тесто на дрожжах.

Вопль отчаяния и боли полоснул по нервам толпы. Матери Киры сообщили страшную новость, и она примчалась на площадь, а с ней были и почти все ее соседи с улицы Гражданской Войны. Были тут уже и другие ее земляки с улицы Чекистов, с улицы Космонавтов, с Мещанской, с Дворянской, с улицы Генерала Скобелева и с улицы Леонида Брежнева, с переулков Заводских, Интернациональных, Приреченских, с проезда Независимости 12 июня и с аллеи Нерушимого Советского Союза, с тупика Николая Второго и с улицы Столыпина. Прибывший по вызову охранников мэрии на место убийства милицейский наряд не смог удержать людей снаружи, и они хлынули в салон. Они вынесли Киру. Ее мать плелась сзади – она не видела ничего, ничего не соображала, а только выла, выла в голос.

И этот вой – животный, собачий вой – пронесся над ночной площадью, как сигнал, как мольба, как призыв к мести.

Кто из горожан первым обратил внимание на припаркованный у салона черный «БМВ» Германа Либлинга? Тот парень в замызганной толстовке и синих «адидасах»? Или задыхающаяся от слез соседка с улицы Гражданской Войны, знавшая Киру-Канарейку с момента ее рождения? А может, старик-инсультник в болоньевой куртке и ботах? Или бритоголовый Аркашка Свешников, известный в городе бабник и пьяница? А может, пожилая библиотекарша, потерявшая сына в Чечне? Охранник мэрии Индюков? Или один из патрульных, облаченных в форму, но в пароксизме коллективной ярости напрочь о ней позабывший?

«КАНАРЕЙКУ УБИЛИ! КИРУ УБИЛИ!»

«ЭТО ЕГО ТАЧКА, ОН БЫЛ С НЕЙ! ЕГО ВИДЕЛИ С НЕЙ, ЭТО ОН, ОН, ОН! ОН УБИЛ ЕЕ! ОН УБИЙЦА, МАНЬЯК И ВСЕГДА ИМ БЫЛ!»

Рев толпы потряс площадь до основания. И с грохотом полетели стекла «БМВ», выбитые монтировками и кольями. Кто-то из парней прыгнул на капот, кто-то на крышу и начал дубасить, пинать, уродовать ее ногами. В ход пошли железный лом и лопата – стоял грохот и лязг, но это было лишь началом, прелюдией.

Словно по чьему-то приказу толпа отхлынула назад – «БМВ» уже ничем не напоминал символ престижа, а был похож на груду раскуроченного железа, на металлопомойку. Но и этого показалось мало. В чьих-то руках щелкнула зажигалка, взметнулась в воздух, описала дугу и… раздался взрыв. Машину объяло огнем. «Красный петух» в искрах и пламени взмыл ввысь.

«Убийца!» – орали, скандировали сотни глоток.

Прокурор Костоглазов, которому спешно доложили о происходящем в городе, услышал этот рев и… невольно замешкался – он уже садился в машину, чтобы ехать, вместе с милицией пресекать, наводить порядок, а тут вдруг замешкался, спасовал, сдрейфил.

Произошло то, чего он так боялся и что в глубине души предвидел, но гнал от себя, как ночной кошмар, как предчувствие конца не столь уж и успешной карьеры своей и возможности снова когда-нибудь вернуться в Москву, на Большую Дмитровку, в привычную ауру Генеральной. И еще он почувствовал, что Кондопога, которую он с брезгливостью наблюдал по телевизору и про которую (вот странность) так неуместно напомнил ему на допросе компаньон Фомы – Мещерский, настигла его и вот-вот втянет в свою беспощадную воронку. И с этой Кондопогой даже при всем своем профессионализме и свирепости трудно, ох как трудно будет справиться ОМОНу, спецназу, водометам и «черемухам».

И тем не менее он, городской прокурор, срочно вызвал в город ОМОН, чтобы пресечь массовые беспорядки и беспредел.

А на площади полыхал «БМВ», с треском вылетали выбитые стекла салона красоты – никто уже не заботился, чтобы сохранить там следы и улики преступления, все и так были уверены, что знают имя убийцы. «Это он, он, надо его найти!»

Распаленная толпа ворвалась в гостиницу «Тихая гавань». Кассиопея сидела за столиком Фомы и Самолетова. Прошло всего каких-то четверть часа после того, как она пришла в бар. И разговора с Фомой, от которого скрылся Мещерский, у нее не вышло, не получилось. В баре гостиницы она искала не Фому. И даже не хотела, не могла этого скрыть. Она все порывалась уйти. Но тут на площади закричали, заголосили, потом заорали, и отступление стало невозможным. По коридорам гостиницы загрохотали шаги.

– Вон его сестра-потаскуха! – крикнул кто-то из ворвавшихся внутрь. – Пусть ответит, где ее брат-убийца!

К испуганной Кассиопее подскочили трое. Нет, она уже ничем не напоминала рыжую жар-птицу, привлекающую мужские взоры, скорее курицу, с которой вот– вот полетят пух и перья. Ее схватили за пышные волосы и рванули из-за стола. «Мужики, вы что?» – ошарашенно крикнул Фома. Он был сильно пьян и ничего не понимал. Самолетов был тоже пьян, но в отличие от Фомы он сразу усек лишь одно: то, что должно было случиться, – случилось, нарыв лопнул. И он не стал пытаться сдерживать то, что человеку, даже очень богатому и влиятельному, сдержать не дано, – народный гнев. То, что умерла, погибла именно Кира, дошло до его затуманенного алкоголем сознания с большим, с огромным опозданием, когда изменить что-то и поправить было уже нельзя. Невозможно было поправить.

«Мужики, мужики, оставьте, отпустите ее, вы что?!» – Протест Фомы потонул в общем крике. Кассиопею выволокли на середину бара, швырнули на пол. Фома бросился к ней на выручку на нетвердых ногах, но кто-то звезданул его в челюсть так, что свет разом померк перед его глазами (третья по счету «отключка» за этот вечер, в которой напрасно уже было винить план ГОЭЛРО).

Кассиопею начали бить чем попало, она закрывалась руками, кричала в голос. Ей бы пришлось плохо, если бы не дежуривший на ресепшен портье.

– Да что же вы ее-то убиваете? – крикнул он, врываясь в бар. – Он же здесь, в гостинице! Быстрее, а то упустите его. Он в двадцать девятом у прокурорши!

По «Тихой гавани» снова затопало, загрохотало, понеслось как вихрь, как безумное торнадо – наверх, на второй этаж. По пути выбили несколько дверей, разбили стекла в бешеном угаре и остановились перед двадцать девятым номером.

– Выходи! Убийца, подонок! – Казалось, от этого крика здание рухнет.

Никто не вышел, дверь не открылась.

И тогда с размаху ее высадили вон. Что значила простая гостиничная дверь перед напором масс?

– Свети! Я хочу знать, кто это! – Сергей Мещерский, преодолевая сопротивление, повернул за подбородок к свету свой трофей.

Золотушный свет фонарика вычленил из мрака лицо Веры Захаровны. Она дернулась и с воплем снова попыталась впиться зубами в руку Мещерского. Остроту их он испытал еще там, во время драки в салоне.

– Мама мия, она же вся кровью измазана, – ахнула сержант Байкова.

– Она только что убила девушку, там, в салоне красоты на площади. – Мещерский с помощью сержанта Лузова рывком попытался поднять Веру Захаровну, но она лишь шипела, как кобра. – Я гнался за ней, это на ней ее кровь, кровь Киры.

– Она убила Канарейку? Она? Ведь она же… черт, она же шубинская секретарша. – Сержант Лузов наклонился к Вере Захаровне. – За что?

В ответ она плюнула ему в лицо, откинулась назад. Из горла ее рвался наружу то ли вой, то ли истерический смех. Ее блузка и юбка спереди сплошь были покрыты кровью. Видимо, удар подсвечником был сделан с огромной силой, однако неловко и нерасчетливо. И кровь – главная и решающая улика – хлынула рекой, поставив на убийце свой знак.

Мещерский ощутил, что силы его после битвы в салоне и бега с препятствиями на исходе. Укушенная рука адски болела. Спина тоже болела – получите стулом со всего размаха, тогда поймете, каково это. То, что убийцей оказалась женщина, которую все в городе знали как секретаршу мэра, а сам он видел всего лишь однажды при самых что ни на есть официальных деловых обстоятельствах, сразило его наповал. За этой ли призрачной тенью гнался он в ночи, «не щадя живота своего»? Или это снова был лишь колдовской тихогородский мираж?

– За что? – орал взбешенный плевком сержант Лузов. – За что вы убили ее?

Вера Захаровна заходилась в визгливом хохоте-вое. Потное лицо ее сводила судорога. В свете фонарика сверкали белки глаз. Она была похожа на умалишенную. И одновременно на отведавшего свежей крови упыря.

– За что? А ты разве поймешь, щенок недоделанный? – хрипела она. – Вы, щенки, что вы смыслите в жизни… Да, я убила. И еще раз убила бы ее, прикончила эту развратную тварь, эту молодую …! – она потрясла сжатыми кулаками. – Потому что не позволю ей отнять у меня его. Не позволю забрать его у меня никому – ни одной здешней суке! Он мой, слышите? Герман мой и останется со мной, у меня!

– Герман Либлинг? Вы убили ее из-за него? Из ревности? Так, что ли, получается? – Мещерский чувствовал, что голова у него идет кругом. – А как же тогда… А за что же убили Наталью Куприянову?

Вера Захаровна оскалила зубы и испустила такой залп мата, что они разом оглохли. И словно эхом в ответ глухой гул на площади усилился, заставив стекла в домах задребезжать в своих стареньких рамах.

Зарево в ночи стало ярче. Байкова связалась по рации с отделением, чтобы вызвать машину. Мещерский ощутил новый острый приступ тревоги. Ничего еще не кончилось. Все только впереди. И это, возможно, намного страшнее ночной погони.

– На площади буза, беспорядки, наши все выехали туда. – Байкова после переговоров с дежурным побледнела.

– Что случилось? – спросил Мещерский.

– Не знаю, толком ничего не объяснили – вроде громят салон и гостиницу, машины поджигают. Но тачка из отделения за нами будет. Эй ты! – Сержант Байкова расстегнула кобуру и достала пистолет. – Заткни свое хайло! – Ногой в шнурованном армейском ботинке она толкнула Веру Захаровну. – И встать, кому говорю!

Сержант Лузов защелкнул на запястьях секретарши наручники.

Милицейский «газик» вынырнул из темноты, желто-синий призрак, они погрузились в него и помчались к бурлящей, как котел, площади.

Зарево полыхало над городом. В ночи на колокольне Василия Темного гудели колокола. Издали уже были слышны крики, ругань, звон битого стекла и грохот железа.

– Так я и знал, что этим все кончится, – цедил сквозь зубы сержант Лузов, – так я и думал.

На лице его блестела испарина.

Внезапно их машину окружили какие-то люди. «Газик» уперся в толпу, которая все прибывала.

– Пропустите! Дайте дорогу! – Байкова высунулась из кабины.

Они медленно пробивались вперед. На площади завыла сирена. Но всем было наплевать на ее децибелы. Наплевать было и на тщетно пытавшихся перекричать, утихомирить толпу мэра Шубина и прокурора Костоглазова. Они появились под охраной милиции как раз в тот момент, когда толпа начала штурмовать гостиницу, но очень быстро поняли, что ни их слова, ни увещевания, ни командные окрики на распаленных людей уже не действуют. Резиновые милицейские дубинки у тех, кто попытался их поднять в защиту порядка, были немедленно вырваны. Немногочисленных милиционеров сразу смяли и едва не затоптали в давке.

Мещерский из окна «газика» увидел, что в здании салона красоты уже выбиты почти все стекла. Рядом горел «БМВ». В «Тихую гавань» устремлялся нескончаемый людской поток – толпа напирала, давила. Потом она внезапно подалась назад от дверей и…

Десятки рук буквально вытолкнули Германа Либлинга на тротуар навстречу разъяренным горожанам – высадив дверь и обнаружив его в номере, его начали нещадно избивать прямо там. Марине Андреевне, пытавшейся остановить расправу, ударом железного прута сломали руку. Ее криков никто не слушал, Германа поволокли наружу.

В свете пожара Мещерский увидел его – окровавленного, но еще державшегося на ногах. Потом к нему бросились из толпы здоровенные мужики и начали снова избивать чем попало – ногами, палками, кусками арматуры.

– Прекратить! Немедленно прекратить самосуд! – орал охрипший вконец, растерявший весь свой командный имидж прокурор Костоглазов, еще не знавший, что его жена, брошенная без помощи в разгромленном номере, корчится на полу от боли.

– Опомнитесь! Люди, товарищи, граждане, земляки, что вы творите?! – взывал из-за спин милиционеров мэр Шубин.

– Убийца! – их заглушали яростные голоса из толпы. – Он убийца! Смерть ему! Смерть!

И тут над толпой ахнул выстрел. Выскочив из «газика», в воздух палила из пистолета сержант Байкова.

– Да не убивал он эту девчонку! – Ее голосишко срывался. – Вот же, вот ее убийца, ее взяли с поличным по горячим следам, когда она пыталась скрыться! Смотрите, это она убила Канарейку, на ней же до сих пор ее кровь!

С помощью сержанта Лузова она вытащила из милицейского «газика» Веру Захаровну. Воцарилось мгновенное затишье. Толпа попятилась. Избивавшие Германа тоже отхлынули. На небольшом пятачке свободного пространства остались лишь полубезумная женщина в разорванной окровавленной блузе и… вместо Германа Либлинга на земле лежало что-то бесформенное, втоптанное в грязь, – со сломанными костями и безнадежно изуродованным лицом, полуживое, хрипло стонущее…

Некая субстанция – снова утратившая свой образ, свое имя.

В тупом изумлении люди смотрели на дело рук своих, на тяжело дышащую Веру Захаровну.

– Это вы?! – к ней сквозь людское море протолкался Шубин.

Она увидела его, глаза ее сверкнули.

Но тут из окна второго этажа разгромленного салона красоты, рискуя проломить чью-то башку, вылетел сначала стул, а потом кусок черного ватмана. Кому-то из пьяных даже почудилось, что это черная птица, спланировавшая вниз, как ястреб из преисподней. Но нет, это был ватман с нарисованным на нем белым кругом, усеянным буквами. Следом вниз полетело и блюдце с наклеенной на его донце стрелкой. Бемс! – осколки его разлетелись в разные стороны.

В проеме окна показался старик в расхристанной ковбойке. Мещерский узнал в нем незабвенного Бубенцова.

– Мужики, вы только гляньте, поглядите, чем они там занимались! – завопил он истошно. – Они ж все там – один кагал колдовской! А он, гад, у них там за главного! Бесом был с самого рождения своего, вспомните, вспомните, неужто забыли? Вспомните, что он тут у нас когда-то творил! Бес, дьявол! И из них таких же бесов хотел сделать себе на забаву! Может, она, – он ткнул рукой в Веру Захаровну, – и убила, но голову на отсечение даю – с его подачи, если не по его приказу. Вы только гляньте на эту погань на черной бумаге, это ж их самый настоящий бесовский круг, в нем нечисть, как в сосуде дьявольском. Там она хоронится, проклятая! Вспомните, как мы жили тут все эти годы. Как от страха по углам жались. Как правду друг другу боялись сказать. Вы Маришку Суворову вспомните, Лешку Полуэктова удавленного, дружка моего Сашку Миронова, Шурку-покойницу и других наших покойников – родственников, соседей наших, нашенских людей, земляков! Вот в чем причина была, вот в чем корень был здешнего зла, погибели нашей общей – в этой вот поганой нечисти! В нем, в нем одном! Это же он, Герман, тогда зарезал в парке внучку академика и от суда, бес, ушел. И Куприянову он прикончил – кровь ведь ему нужна, неужели не понимаете? Кровь наша – для обрядов, для колдовства, чтобы бесовство свое справлять, аду и дальше служить! Таких, как он, ни пуля, ни нож не берет. Его на моих собственных глазах в «Чайке» ножом пырнули, а ему хоть бы что. Таким только огонь страшен. Что вы смотрите? Что вы ждете? В огонь его!

По толпе прошла дрожь. Мещерский с ужасом понял, что весь этот истерический бред старого алкаша-аккордеониста для собравшихся словно спичка, поднесенная к бикфордову шнуру.

– Пацаны, у кого бензин найдется? – крикнул в толпе кто-то из молодых да ранних.

Выскочили двое подростков. В руках одного была канистра с бензином. Другой схватил черный ватман и швырнул его на тело Германа.

– Не сметь! – крикнул прокурор Костоглазов.

Но было уже поздно – бензин из канистры хлынул на распростертое тело, как вонючий душ.

«Когда-то это уже было: подростки, канистра, бензин, – пронеслось в голове Мещерского. – Только сжечь заживо хотели собаку, а сейчас…»

В руках одного из подростков вспыхнула спичка. Но зажечь свой живой костер он не успел. Вырвавшаяся из рук сержанта Лузова Вера Захаровна налетела на него, как фурия, ударив скованными руками в живот, отбросив в сторону, как жалкого котенка.

– Нет! – закричала она. – Не дам! Он не убивал Куприянову! Он был у меня в ту ночь, со мной! Не троньте его, не смейте, он не виновен! Да, я признаюсь в убийстве этой развратной дряни, но тут есть и кое-кто другой, кому тоже найдется в чем признаться!

И она ткнула скованными руками в сторону мэра Шубина.

– Вы… Вера… ты в своем уме? Ты что? Ты ненормальная! Что ты несешь? – Шубин сжал кулаки.

– Она звонила ему в тот день – Наташка Куприянова, – звонила несколько раз. И он сам звонил ей – проверьте, проверьте наш телефон в приемной! – кричала Вера Захаровна. – Какие такие дела могли быть у такого, как он, с этой пьяницей? А вот ведь были! Я сама лично все потом проверила и готова под присягой поклясться – Куприянова звонила ему перед смертью, ей что-то было нужно от него, ей всегда что-то от него было нужно! Там в памяти телефона дата и время – проверьте, во сколько он сам звонил ей в тот вечер. Заберите у него мобильный – я уверена, там тоже найдется интереснейший исходящий звонок!

– Что ты несешь, дура проклятая, замолчи! – Шубин шагнул к ней, словно пытался заставить ее заткнуться.

– Да вы посмотрите, вы только гляньте на его лицо!

– А что тут глядеть? – заполошно заорал кто-то из толпы. – Братцы, мужики, что нам глядеть-то на них? Все они, падлы, одного поля ягоды. От них все зло, от них городу нашему скоро конец! Погибель! Смерть им всем! Всех их скопом в огонь вместе с НИМ, и эту тварь, и ее мэра …!

Вопль потонул в общем реве. Шубина и Веру Захаровну схватили десятки рук, казалось, их в мгновение ока разорвут на куски. Перед Мещерским промелькнуло перекошенное лицо Шубина с выпученными глазами, со свежей ссадиной на подбородке, потом взметнулись чьи-то кулаки с зажатой в них монтировкой. Сержант Байкова снова отчаянно выстрелила пару раз в воздух, но выстрелы никого уже не испугали. Только добавили ярости. В окрестных домах зазвенели выбитые стекла. По толпе, передаваясь из рук в руки над головами, проплыла еще одна канистра с бензином. Шубина и Веру Захаровну толкнули к распростертому на земле Герману. Под ноги им полетела канистра. Шубин от толчка не удержался на ногах, упал, пытался на четвереньках отползти, спрятаться. Но каждый раз жестокими пинками его отбрасывали назад.

– Смерть им всем! Долой! Даешь огонь! – бесновался наверху в оконном проеме аккордеонист Бубенцов.

И толпа ревела, ликуя, в едином порыве, и в вопле ее не было уже ничего человеческого. Злость, боль, страх, ненависть, недовольство – все, копящееся годами, десятилетиями внутри, в толще, в гуще, в подсознании под свинцовым спудом, вырывалось наружу, как раскаленная магма, чтобы сжечь, спалить все дотла.

И теперь уже во тьме, объявшей Тихий Городок, вспыхнули сотни зажигалок в поднятых руках.

В ОГОНЬ ИХ! – громыхнуло над площадью.

И тут со стороны улицы Чекистов, рассекая толпу надвое, на площадь ворвался бронетранспортер и грузовик с ОМОНом. С бронетранспортера ударила тугая струя из установленного на нем водомета. Омоновцы прыгали из грузовика и сразу строились рядами, выдвигали вперед щиты. Толпа было попятилась, но замешательство было минутным, а потом черной орущей лавиной устремилась навстречу ОМОНу. Полетели камни, палки, осколки, железяки, все, что нашлось под рукой, – тяжелое и ранящее. И на площади закипело массовое побоище.

Мещерского затоптали бы насмерть, его спас, точнее, выдернул из свалки сержант Лузов. Чуть ли не силой запихнул в милицейский «газик». В лобовое стекло, снося «дворники», тут же ударила тугая карающая водометная струя.

Глава 35

Моторола, срок давности и «влюбленный хозе»

Ночь ушла прочь. Рассвело. Но утро не принесло с собой мира в Тихий Городок. Не добавило и ясности. На улицах дотлевали искры гражданского неповиновения. Город был словно в осаде – то тут, то там опять возникали потасовки, уже без всякого повода, в которых доставалось всем – и горожанам, и ОМОНу. Счет сожженных машин шел уже на десятки. Здания салона красоты и гостиницы были разгромлены. Пострадал и ресторан «Чайка», попавшийся «восставшим» под горячую руку. Досталось и зданию мэрии. Гипсовых львов на фасаде разбили, когда толпа пыталась прорваться внутрь. Но ОМОН встал несокрушимой стеной, и «буза» вынуждена была отступить. Но никто не собирался уступать и сдаваться на Мещанской, на улице Гражданской Войны, в Приреченском и в тупике Николая Второго. Там беспорядки продолжались до утра, и силы были примерно равны. В водомете закончилась вода, камни тоже все израсходовали, щиты погнулись, треснули забрала на омоновских шлемах, из разбитых носов текла «юшка». Потом верх наконец-то взяла усталость. Колокол церкви Василия Темного, некогда созывавший горожан на бунт против узурпатора Шемяки, замолк. Заткнулись и визгливые милицейские сирены.

Ночь ушла прочь. Битый, тертый, жженый, паленый Тихий Городок встречал солнце нового дня.

Это же самое солнце нового дня Сергей Мещерский, врачуя, нет – зализывая душевные и физические раны свои, встречал в здании мэрии, в зале для совещаний. Именно сюда были стянуты основные силы ОМОНа и рассеянной, деморализованной, но снова пытавшейся собраться в единый кулак местной милиции и прокуратуры. До здания ОВД было просто не добраться без потерь сквозь буйный, клокочущий город, поэтому все временно переместилось в мэрию.

Укрылись на втором этаже в зале для совещаний, выходившем окнами на служебный двор. Мещерского привел сюда сержант Лузов. Фактически он спас Мещерскому жизнь в той «бензиновой революции» на площади. Вера Захаровна была тоже здесь, в мэрии, под усиленной охраной. Германа Либлинга «Скорая» увезла в больницу в реанимацию. В больницу попала и Кассиопея. Фома, оправившись от нокаута, вытащил ее из гостиничного бара и среди общего хаоса и побоища на руках (как когда-то Самолетов Киру) понес в травмпункт. В результате все произошедшее на площади осталось для него за кадром. А вот еще не совсем протрезвевший Иван Самолетов был свидетелем всего и тоже прятался в мэрии, в зале для совещаний. Здесь же встрепанный, как галка, в разорванном мундире прокурор Костоглазов допрашивал (если это только можно было назвать допросом) всклокоченного, растерзанного, едва не расставшегося с жизнью в ходе массовых беспорядков мэра Всеволода Шубина.

Мещерский видел, что и сам прокурор не в себе. И не только пережитое на площади было тому виной. Костоглазов только что узнал от подчиненных, что его жену Марину Андреевну с открытым переломом руки спешно увезла «Скорая». И в голове Костоглазова это никак не укладывалось. Он помнил, что после семейного скандала на почве тех фотографий он оставил свою жену дома. Понять, как она оказалась в городской гостинице в одном номере с Германом Либлингом, было выше его сил. И спросить об этом сейчас у них обоих было невозможно. От этого в душе Костоглазова, где до этого царила растерянность, поднималась злость, и эта злость искала для себя жертву. Этой жертвой и стал Всеволод Шубин.

– Ты должен объяснить все – сначала мне устно, потом официально для протокола, все объяснить, полностью! – Костоглазов молотил кулаком по столу для совещаний.

Совсем недавно во главе этого стола восседал Шубин, а теперь он притулился на стуле сбоку – белый как полотно, с разбитыми в потасовке губами.

– Твоя секретарша сказала правду, мы только что проверили здесь, в твоем кабинете: в твоем служебном телефоне зафиксирован номер мобильного Натальи Куприяновой, он зафиксирован дважды. И еще там значится один номер – номер салона красоты. А вот гражданин Мещерский показывает, что ему известно, что Куприянова была в салоне днем накануне убийства и звонила оттуда.

– Покойная Кира могла бы назвать имя человека, с которым разговаривала Куприянова, но не успела, – подал со своего места реплику Мещерский. – Я и шел-то к ней в салон для того, чтобы это узнать.

– Об этом потом, после, – оборвал его Костоглазов. – Погибшая теперь не свидетельница, но налицо и другие данные, которые уже невозможно игнорировать. Вот, Всеволод, твой личный сотовый, который мы только что у тебя изъяли.

– Илья, где мои таблетки, скажи, пусть вернут их мне, я должен принять свое лекарство, – глухо пробубнил Шубин.

– Ты должен объяснить мне – прокурору, а не Илье, – Костоглазов скрипнул зубами. – Объяснить мне факт того, что на твоем сотовом зафиксирован исходящий звонок на номер мобильного телефона Куприяновой. Хотя до сих пор нами не обнаружен этот самый ее мобильный, однако номер-то его мы выяснили, причем сразу же. А на твоем телефоне обозначена дата – день убийства 19 августа и время: 23 часа 12 минут. Получается, что ты звонил Куприяновой примерно за час до ее гибели. Ты должен объяснить, чем обусловлены были все эти ваши телефонные переговоры, и в частности – этот твой последний поздний звонок.

– Я не буду ничего говорить, пока мне не отдадут мои таблетки, – Шубин закрыл глаза. – Ты что, не видишь, что мне совсем плохо?

– Я вижу, что ты увиливаешь от разговора, не желаешь идти навстречу следствию. Ты что же, предпочитаешь объясняться там, на площади? – Костоглазов повысил голос. – Там, с ними предпочитаешь объясняться? Тебе мало того, что случилось в городе? Мало тебе этого, мало?!

И в ответ с улицы донесся грохот разбитой вдребезги магазинной витрины, крики, топот, свистки.

– Дело зашло слишком далеко, – прокурор Костоглазов и все в зале для совещаний тревожно насторожились. – И ситуация будет только ухудшаться, если не будут приняты кардинальные меры. Беспорядки были спровоцированы убийствами и общей нездоровой атмосферой. По делу гражданки Киры Гореловой у нас, слава богу, имеется подозреваемая, задержанная практически с поличным. Но до тех пор, пока не будет раскрыто и расследовано убийство Куприяновой, город не успокоится. На какое-то время – на день, на два – все, может, и утихнет. А потом взорвется снова с еще большими негативными последствиями. И я как прокурор этого не допущу. Я доведу это дело до конца, слышишь ты? – голос Костоглазова сорвался. – Я не знаю пока, что там у вас произошло с ней… с Наташкой, то есть с гражданкой Куприяновой, но ведь всему же городу известно, что вы с ней были… В общем, ты, Всеволод, должен все рассказать. Это нужно, это необходимо для города. И ты как мэр, как человек государственный обязан это понять. Итак, я повторно спрашиваю тебя: по какому поводу накануне убийства Куприянова связывалась с тобой, а ты звонил ей – последний зафиксированный звонок в 23 часа 12 минут?

– Это я с ней разговаривала, а вовсе не он! – послышался со стороны двери женский голос.

Мещерский увидел в дверях за спинами омоновцев Юлию Аркадьевну Шубину, с которой некогда провел такую полезную, такую познавательную экскурсию в целях развития туристического бизнеса (об этом самом «развитии» теперь, после ночного побоища и гноища, жутко было даже думать).

– Пропустите меня к мужу. Я все знаю – про этот кошмар на площади, про беспорядки. Сева, я была бы с тобой намного раньше, если бы смогла. На улицах черт-те что творилось и до сих пор творится, я добиралась сюда какими-то задворками. Пустите же меня! Сева, как ты, ты не ранен? У тебя лицо разбито, господи боже, тебя били, да? – Юлия Аркадьевна попыталась силой отстранить со своего пути ОМОН.

Она была мало похожа на ту прежнюю «мэршу» – аккуратную и подтянутую. Кое-как одетая, непричесанная, со странным лихорадочным блеском в глазах, она тоже напоминала больную, как и Вера Захаровна – ее прежняя товарка по «кругу» в комнате без окон, ныне разгромленной и загаженной.

– Юля, уйди отсюда! – Шубин так и вскинулся при виде жены. – Я прошу тебя. Юля, молчи, не говори им ничего, не смей!

– Если я буду молчать, пострадаешь ты.

Прокурор Костоглазов кивнул, и двое милиционеров, схватив Шубина под руки, поволокли из зала через боковую дверь в коридор. Он что-то кричал – нечленораздельно, однако отчаянно.

– Так что вы хотели нам сказать? – жестко спросил Костоглазов Юлию.

Она стояла посреди просторного зала для совещаний. Мещерскому показалось, что она похожа на студентку, сдающую самый последний, самый главный экзамен: страх, тревога, решимость читались в ее глазах, жестах, позе.

– Это я, а не он, звонила Куприяновой в тот вечер, – сказала она.

– По какому поводу?

– Я сообщила ей, что мы согласны ей заплатить.

– То есть? – Костоглазов аж приподнялся со своего места.

– Она шантажировала моего мужа. Она была грязной шантажисткой, неужели вы не понимаете? – Юлия всплеснула руками. – Она добилась от мужа получения новой квартиры, но ей было этого мало. Она… она потребовала с нас денег – тридцать тысяч долларов. Позвонила мужу в тот самый день из салона, потом звонила еще раз – диктовала свои условия: мы должны заплатить немедленно, иначе… В общем, она угрожала мужу. Сначала я ничего об этом шантаже не знала. Сева все скрывал. Но в тот день… в тот день он во всем мне признался, все мне рассказал. Всю правду.

Мещерский смотрел на нее, еще не понимая толком ничего из того, что слышали его уши. «Он во всем мне признался» – эти слова гудели в его мозгу, как новый набат. Рядом сопел Иван Самолетов, тоже все порывался подняться со своего стула, но затем опускался на место.

– Я решила отнести Куприяновой деньги сама, – Юлия продолжала говорить сбивчиво, однако решительно. – Я не хотела, чтобы моего мужа видели там, у нее в магазине, ночью. Муж стал звонить ей с мобильного, но я забрала у него телефон и разговаривала с Куприяновой сама. Куприянова сказала, что она в магазине и ждет, и что если я не принесу деньги, то… В общем, она снова нам угрожала. И я пошла к ней. Она была в магазине одна. Спросила, со мной ли деньги… У нее был такой победоносный, торжествующий вид… Я поняла, что если ей даже и заплатить на этот раз, то получится, как с квартирой. Она не оставит нас в покое, а будет продолжать шантажировать и дальше. Я поняла, что в конце концов она, эта пиявка, погубит Севу, и я решила этого не допустить. Я сказала: «Вот деньги, забирай». Когда она подошла ко мне, я ударила ее ножом. Вот сюда, – Юлия Аркадьевна изящным жестом показала на горло. – Она вцепилась в мою руку, но я вырвалась и ударила ее снова. А потом еще раз.

– Ножом? – переспросил потрясенный прокурор Костоглазов. – Юля? Вы? Ножом? Вы что же – принесли нож с собой в магазин?

– Я взяла его для самообороны на всякий случай. Мой муж ничего про это не знал. Это самый обычный нож – наш, кухонный. Я просто сунула его в сумку.

– В сумку? Это правда? Это действительно вы убили потерпевшую Куприянову?

– Я же говорю вам, Илья, она шантажировала Севу! Он все рассказал мне в тот самый день, это был крик о помощи, поймите же. Этот шантаж длился с тех пор, как он стал городским мэром, и аппетиты этой женщины только росли. Она угрожала погубить мужа, его жизнь, его карьеру, и он долгое время, скрывая все от меня, шел у нее на поводу. А в тот день я все узнала – он сам рассказал мне все. Всю правду. А я сказала, что ему нечего бояться ее угроз, я сказала, что я все понимаю и прощаю, что я его жена и буду с ним в этом до конца. Я не могла допустить, чтобы она… эта гадина, эта проститутка, сгубила его…

– Когда-то она была любовницей вашего мужа. Вы это знали?

– Он мне сам сказал об этом, еще раньше. У нас нет тайн друг от друга, – Юлия выпрямилась. – Но я убила ее вовсе не потому, что она когда-то была с ним… я хотела прекратить этот подлый шантаж. Я обязана была защитить Севу от нее!

Мещерский смотрел из своего угла на Юлию Шубину, а видел перед собой Киру – там, на ресепшен, когда она пересказывала тот подслушанный разговор Куприяновой, как теперь выяснилось, с Шубиным: «Надо встретиться, теперь все по другому. Они оба здесь, думаешь, им не интересно будет узнать то, что знаем я и ты?»

– А почему вдруг Куприянова позвонила вашему мужу в тот самый день? Ни днем раньше, ни днем позже, а именно тогда, когда она узнала о возвращении в город Германа Либлинга и Фомы Черкасса? – воскликнул он.

– Тихо! Не мешать следствию, – Костоглазов снова стукнул кулаком по столу и приказал охране: – Проводите свидетеля Мещерского пока что в коридор.

– Илья, погоди, пусть он останется тут, – властно возразил Иван Самолетов, лицо которого то ли от избытка алкоголя, то ли от волнения пошло красными пятнами.

– Да, почему Куприянова потребовала у вашего мужа денег именно в этот день? – прокурор Костоглазов тут же послушно переиначил вопрос Мещерского.

– Я не понимаю, простите, – ответила Юлия Аркадьевна.

– Вы все отлично понимаете, – возразил Самолетов. – Больше того, дорогая, вы знаете. Он сам все сказал вам.

– Нет, то есть…

– Картина, которую вы нам здесь нарисовали, не будет правдивой и убедительной для следствия и суда без одной важной детали, – поддержал Костоглазов. – И вы, как умный человек, это, конечно, понимаете. Эта картина не будет убедительной и достоверной без объяснения – правдивого и исчерпывающего, – в чем же именно состоял предмет шантажа покойной Куприяновой. Чем она угрожала вашему мужу? Каких таких ее разоблачений он боялся?

– На этот вопрос я не стану вам отвечать.

– Тогда я снова вернусь к допросу вашего мужа.

– Но он же не убивал эту дрянь, это я, я убила ее! Вам что – доказательства нужны? Вот! Вот вам доказательство! – Юлия выхватила из кармана куртки мобильный телефон и бросила его на стол перед прокурором.

Это была старенькая «Моторола» с затертой панелью. Мещерский подумал: только такая допотопная «мобила» и могла быть у торговки ночным водочным «шланбоем».

– Я забрала это у нее из сумки там, ну, в общем, там, в магазине, после. – Юлия отвернулась. – Я не хотела, чтобы засекли наши звонки. Но о телефоне в приемной я как-то не подумала, это было такой ошибкой, господи, какая же я была дура!

Костоглазов осторожно, стараясь не прикасаться к панели, сдвинул «Моторолу» в сторону.

– Эта улика будет приобщена к уголовному делу, – сказал он. – И все же я повторяю вам: чтобы ваше признание выглядело убедительным для суда, а не представлялось ловким ходом для запутывания следствия, нам надо выяснить первопричину происшедшего. Вы утверждаете, что мотивом убийства для вас было желание прекратить шантаж со стороны Куприяновой. В чем заключался этот самый шантаж?

Юлия долго молчала. В зал с улицы доносился шум, грохот, гул. Опять где-то что-то крушили, с кем-то воевали.

– Город не успокоится, если не узнает всей правды, – подал голос Самолетов. – Они все равно вывернут нас всех наизнанку. Или прикончат.

– Я могу спросить вас, Илья, как юриста, – Юлия запнулась. – По закону сколько лет сейчас составляет срок давности?

– По какому виду преступлений?

Юлия молчала.

– Десять лет.

– А это случилось пятнадцать лет назад. Муж мне все рассказал – ну, в тот самый день, – Юлия медленно подбирала слова. – И я тогда уже подумала, что… Что прошло слишком много времени и…

– О чем вам рассказал Шубин? – тихо спросил Костоглазов.

И по его тону и виду Мещерский понял, что он, бывший когда-то другом юности Шубина, уже догадывается обо всем. Сергей и сам догадывался. Он испытывал острую жалость к этой женщине, ставшей убийцей и пытавшейся в одиночку без мужа выдержать свой главный экзамен на звание верной и преданой жены. Юлия Шубина была убийцей, как и та, за которой он гнался этой ночью. Другой и одновременно страшно похожей – до боли, до сердечного спазма, до щемящей душу тоски, от которой хотелось выть по-собачьи, задрав морду к луне. Он знал, что она скажет им, если, конечно, решится. Может быть, все они – каждый своим путем – шли к этому признанию, которого Тихий Городок ждал долгих пятнадцать лет. Именно по этой самой причине город и взорвался, желая очищения от лжи и скверны, от нечисти, очищения через разрушение, смерть и огонь. А причина крылась только в одном: все эти годы убийца был не наказан. Он избежал возмездия. И вот, возможно, запоздалое возмездие было близко, как никогда.

– Если я расскажу правду про тот… ну тот случай, по которому уже истек срок давности, вы поверите, что Куприянову убила я, а Сева в этом не виновен? – медленно, раздумчиво спросила Юлия, словно взвешивая все на невидимых весах.

– Вы знаете, я всегда верил вам, – ответил Костоглазов.

– Сева рассказал мне вот что. Он был молодой тогда, только что вернулся из армии. И ему очень нравилась одна девушка, она была нездешняя, ее дед был известный ученый, и она приезжала к нему из Москвы. Ее имя Ирма Черкасс, она сестра того молодого человека, который вот с ним, – Юлия кивнула на Мещерского, – приехал в наш город с целью организовать туристический бизнес.

– Это мы все знаем, – хмыкнул Самолетов, – мы с Ильей знаем даже то, что в тот вечер – в тот самый вечер – ваш муж был на той злосчастной танцплощадке.

– Да, он был, он сказал мне, – Юлия теперь торопилась побыстрей все выдать на-гора, чтобы уверить их. – Еще он сказал мне, что очень любил эту девушку и мечтал, что она станет его женой. Он имел в отношении ее самые серьезные намерения, а она смеялась над ним, презирала в душе. И он понял это тогда там, на танцах. И потерял над собой контроль. Он очень импульсивный, взрывной, это у него с молодости, я знаю за ним этот его недостаток. Он сейчас активно лечится. Пьет таблетки. А тогда… тогда никаких таблеток успокоительных не было и в помине. К тому же в тот вечер он был пьян… Он сказал мне, что они с Ирмой поссорились. И она бросила ему в лицо, что он для нее никогда ничего не значил, что вообще пусть оставит ее в покое и убирается, потому что он не ее круга – он просто парень из провинции, лимита, а она внучка академика и найдет себе мужа из «своих». Она бросила все это ему в лицо и ушла с танцев домой. А он… он обезумел от обиды и ревности, так он сказал мне. Он побежал за ней следом.

– Так это был… – Самолетов встал. – Севка?

– Он догнал ее на парковой аллее возле карусели. Он сказал мне, что хотел просто поговорить, объясниться, он совершенно потерял голову. Но она ничего не желала слушать, она оскорбляла его мужское достоинство. И тогда он… мне трудно рассказывать, он мой муж, но я хочу, чтобы вы поняли – он любил ее, страстно любил и мечтал о ней все годы, пока служил в армии. Наконец, он был молодой, а в молодости чувства порой неподвластны разуму, воле. Он схватил ее за руку, порвал браслет, она наотмашь хлестнула его по лицу. Тогда он, не помня себя, повалил ее на землю, разорвал платье. Она начала бить его и кусаться, царапаться, а он ударил ее несколько раз ножом – наверное, в состоянии аффекта. Когда он пришел в себя, он сразу же хотел явиться с повинной, но в городе все были уверены, что убийство совершил другой человек – Герман Либлинг, его моментально арестовали, у него была дурная репутация в городе, и все, от мала до велика, считали именно его убийцей.

– А Севка не стал всех в этом разуверять? – Самолетов покачал головой.

– Он сказал мне, что не находил себе места, что даже думал о самоубийстве. Но потом, когда дело развалилось за недоказанностью и Германа отпустили, он… в общем, Сева сказал мне, что проявил тогда трусость и постыдное малодушие. Он посчитал, что раз дело закрыли, то… Короче, он не смог признаться, он просто уехал из города, уехал учиться, поступил в институт, работал, потом налаживал свой собственный бизнес. Нет, нет, он не пытался все забыть или умалить своей вины, просто время шло – пятнадцать лет, это же так долго… Он считал, что о происшествии в парке никто ничего не знает точно, и даже свидетель, который якобы опознал сначала Германа Либлинга, а потом отказался от показаний, погиб, умер. Но однажды, когда он уже начинал свою избирательную кампанию на пост мэра этого города, к нему как к депутату на прием явилась Наталья Куприянова, с которой в молодости у него тоже были близкие отношения. Он обрадовался ей, спросил, чем может помочь по старой дружбе, а она с ходу нагло потребовала у него денег. Тогда сумма была пять тысяч долларов. Он опешил, но Куприянова сказала, что может напомнить ему кое-что из той его прошлой жизни – в частности, тот самый вечер в парке на танцплощадке. Она сказала, что страшно ревновала его тогда к Ирме Черкасс, а поэтому шпионила за ними обоими. И она видела, что именно он, а не Герман Либлинг, гнался в ту ночь за Ирмой по парковой аллее. Она сказала, что ночь была лунной и ясной и ей – главной и единственной свидетельнице произошедшего – все было прекрасно видно. И в отличие от смотрителя аттракционов она никогда бы не ошиблась в своем опознании. Она пригрозила, что если он не заплатит, то она поведает то, что ей известно, всему городу. Муж заплатил ей втайне от меня. Мне же сказал, что деньги дал взаймы товарищу на покупку иномарки. Я поверила, я верю ему всегда и во всем. А Куприянова через три месяца после его избрания явилась снова и потребовала новую отдельную квартиру. И он дал ей квартиру. Но и этого ей показалось мало. Когда она увидела в городе вернувшегося Германа Либлинга и брата Ирмы, она снова позвонила мужу, снова потребовала денег и пригрозила, что расскажет о том, что знает, им обоим. А у того и у другого был веский повод отомстить – один потерял сестру, а другого совершенно напрасно позорили, терзали на следствии, считая убийцей, маньяком.

В зале для заседаний воцарилась тишина. Странно, но и город за окном затих.

Когда охранники ввели в зал Шубина, прокурор Костоглазов поднялся, застегнул свой прокурорский мундир на те пуговицы, которые не были вырваны с «мясом» в ходе беспорядков, и объявил:

– Твоя… то есть ваша жена нам все рассказала.

– Все? – Шубин вздрогнул.

– Сева, я должна была подтвердить свое признание, иначе они не верили мне, они могли подумать, что Куприянову убил ты. А это сделала я, ты же знаешь это с самого начала, с той ночи, когда я вернулась домой из того проклятого магазина. А за ту девушку тебе ничего, совсем ничего не будет, даже если ты сам признаешься. Срок давности давно истек, и поэтому ты можешь спокойно… нет, конечно, не спокойно, что я плету… ты можешь сказать им, – Юлия подошла к мужу. – Это нужно сказать, так будет лучше, потому что…

– А я разве тебя просил болтать? – Лицо Шубина побагровело. На него снова накатило то исступление, которое Мещерский когда-то наблюдал на площади во время разноса мэром подчиненного. – Я разве просил тебя трепать языком?! Я кричал тебе: молчи, не суйся, у них же не было против меня никаких доказательств все эти годы, и если бы ты не…

– Но ведь срок давности истек! А я… я должна была как-то защитить тебя от их обвинений по Куприяновой, и там, в магазине, я тоже должна была защитить тебя, неужели ты не понимаешь?

Шубин замахнулся на нее – она отпрянула. В ее глазах был испуг, изумление, боль. В его – слепое бешенство. Но внезапно он обмяк, сгорбился. Руки его повисли, как плети, вдоль туловища.

– Господи боже, что же ты наделал, Юлька, зачем… так глупо, так бездарно… ЕЕ ведь все равно не вернешь, ее нет, Ирмы нет! – Он повернулся к Костоглазову, к Самолетову – к тем, с кем когда-то дружил, с кем гонял в футбол на городских пустырях, ездил на рыбалку, пил пиво. – Ее, может, и не было никогда здесь, в этом городе. А я сходил с ума по фантому, по миражу. А там, на аллее у карусели, передо мной был тоже мираж, злая химера, и я сам был не я, а кто-то другой! Ведь и Хозе ударил свою Кармен ножом, и все хлюпали носами в партере, жалея его. А я… господи боже мой, я, может быть, сто, тысячу раз мысленно просил прощения – у нее, у Фомы, у всех вас за то, что натворил там, в парке пьяный, безумный. У города просил прощения, хотел все искупить. Мечтал вырвать наш город из нищеты, из этой вечной помойной ямы, из темноты…

– Город тебе, Сева, свое слово уже сказал. – Самолетов смотрел на разбитые губы Шубина. – И я думаю, повторит еще не раз.

– Но ведь срок давности истек! – болезненно воскликнула Юлия.

– Сроки давности действительны в основном по латентным, неочевидным преступлениям, гражданка Шубина, – веско, совсем уже «по-прокурорски» изрек Костоглазов. – А на убийство, имевшее большой общественный резонанс, жертва которого хорошо известна, а обстоятельства памятны всем вот уже сколько лет, срок давности, боюсь, не распространяется. Правда, это уже решать не нам.

– Да, это уж точно, решать будут другие, – подытожил Иван Самолетов.

Мещерский промолчал. Что он мог добавить? Он думал об Ирме Черкасс, о Шубине, его жене, его секретарше Вере Захаровне, о продавщице Куприяновой, Германе Либлинге, Кире, о свидетеле Полуэктове, об аккордеонисте Бубенцове, о Василии Темном и об Иване Шемяке – о Тихом Городке на все времена и эпохи в лицах и образах. Но все, все образы, все лики заслонял собой Фома.

Как он воспримет вот такой поворот сюжета?

Глава 36

Битое стекло

После большого трудно вновь возвращаться к малому. После общего – к частному, после событий чрезвычайных – к обыденности, повседневности.

Прошла ровно неделя. Тихий Городок мало-помалу приходил в себя. На улицах убирали следы разгрома и битое стекло. Осколки хрустели под ногами, их сметали метлами, собирали в мусорные баки. Битое стекло было повсюду. Сергею Мещерскому чудилось, что оно скрипит даже на зубах.

В разбитые камнями окна вставляли новые стекла. ОМОН вернулся в казармы. Город наводнили бригады стекольщиков, маляров, штукатуров. Большая бригада из столичных правоохранительных ведомств прибыла и по линии МВД и прокуратуры с тотальной проверкой. И, как это и бывает при «разборках сверху», глубинка затаилась, легла на дно, предчувствуя суровые времена. Всю неделю события в Тихом Городке обсуждались на разные лады на всех радиостанциях и по телевидению. Частенько в эфире всплывало словцо «экстремизм». Но в самом Тихом Городке такими учеными столичными кликухами себе никто голову не забивал. Достаточно того, что в разбитые окна вставляли новые стекла, ловившие солнечных зайчиков последних теплых августовских дней. Осень на берегах туманной Колокши была уже не за горами. Под ноги стелились желтые листья, и не было им числа.

Почти всю неделю сам Мещерский провел в прокуратуре, отвечая на вопросы столичных следователей-«важняков». Роль одного из главных свидетелей по делу оказалась трудной, но он худо-бедно с ней справлялся.

Прокурора Илью Костоглазова отстранили от занимаемой должности, и он, как простой законопослушный гражданин, тоже являлся на беседы с проверяющими. Мещерский сталкивался с ним в коридорах прокуратуры, где Костоглазов был более не хозяин. Здесь же, в прокуратуре, где располагался штаб оперативно-следственной бригады из Москвы, Мещерский несколько раз встретил и Кассиопею. Ее вызвали к следователю, как только она выписалась из больницы.

Проверяющий, который допрашивал Мещерского, был молод, умен и, как ни странно, полон сочувствия к Тихому Городку и его обитателям. Он искренне пытался разобраться, что же стряслось. У него это пока не очень получалось, но он не сдавался и пахал с утра до ночи. От него Мещерский узнал, что Кассиопея проходит в этом деле сразу в трех ипостасях – как потерпевшая от хулиганских действий толпы, как законный представитель своего брата, тоже потерпевшего и до сих пор находящегося в реанимации с тяжкими телесными повреждениями, и как обвиняемая по делу о распространении наркотических средств и притоносодержательстве. Последнее поразило Мещерского безмерно.

– А что вы хотите? – пожимал плечами следователь из Москвы. – В ходе обыска в салоне красоты, где была убита Кира Горелова, мы обнаружили опий, замаскированный под пакетики с зеленым травяным чаем. В крови обеих обвиняемых, Юлии Шубиной и гражданки Бардиной Веры Захаровны, экспертиза обнаружила следы наркотика. К нам поступили данные анализов из больницы, где сейчас лечится жена прокурора Марина Андреевна. У нее тоже зафиксированы опиаты в крови. На допросе Кассиопея Хайретдинова призналась в том, что в течение нескольких месяцев давала эти препараты под видом чая своим клиенткам, с которыми она фактически организовала у себя в салоне оккультное общество и проводила спиритические сеансы. Этот препарат на основе опия обладает галлюциногенными свойствами. Думаю, что в ходе этих оккультных сеансов, да и потом им мерещилось черт знает что.

Мерещилось? Ну да, конечно, мерещилось, конечно же… всем…

– Отсюда и такие катастрофические сбои в их поведении и психике, – продолжал следователь. – Юлия Шубина сейчас относительно в норме, держится усилием воли, с ней можно работать, проводить следственные действия. А вот секретарша – та совершенно неадекватна. Видимо, вскоре ею всерьез займутся психиатры. Пока ясно, что убийство Киры Гореловой она совершила на почве ревности. Она до сих пор бредит Германом Либлингом, умоляет не отнимать его у нее, не разлучать их и постоянно ведет шизофренические разговоры о Либлинге с какой-то воображаемой учительницей по фамилии Вербицкая, так что даже как-то жутковато становится. Сумасшедшая баба эта секретарша, у нее и так, наверное, склонность к психопатии была, да еще эти опиаты. Правда, Кассиопея на допросах клянется, что точно не знала, что это были наркотики. Их ей, по ее словам, вручил ее брат. Он же приказал давать их под видом зеленого чая клиенткам салона перед каждым сеансом. Идея оккультного спиритического общества, которое она называет «круг», была, по ее словам, тоже целиком его. Он был инициатором и строительства салона красоты, и дал Кассиопее на это деньги.

– Но для чего все это ему было надо? – не выдержал Мещерский.

– Насколько я успел разобраться, гражданин Либлинг считал себя несправедливо обвиненным в убийстве пятнадцатилетней давности. По словам его сестры, он обвинял город и горожан в том, что они искалечили его жизнь тем необоснованным обвинением и арестом. Видимо, он планировал использовать оккультизм, в который как в омут затягивались женщины – жены влиятельных в городе людей, в качестве рычага влияния и на самих женщин, и на их мужей, и на власть и обстановку в городе. В помещении, где проходили сеансы спиритизма, имелась скрытая фотокамера, которая все фиксировала для последующего шантажа.

– Возможно, Герман подозревал кого-то из своих бывших знакомых, ставших главами города, в преступлении, которое не совершал, в убийстве Ирмы Черкасс, и таким способом хотел выйти на след убийцы и отомстить? – предположил Мещерский.

– Не исключено. Но, может быть, он имел и другие планы. Увы, у него это теперь не узнаешь, – разочарованно вздохнул следователь. – К беседам он пока в силу нанесенных ему травм не способен. И врачи не дают никаких гарантий насчет его выздоровления. В убийствах он не виноват, однако к тому, что произошло в этом городе, причастен напрямую. Я еще не до конца в этом разобрался, но разберусь со временем. Сейчас же налицо только один факт: гражданин Либлинг – жертва вспыхнувших в городе массовых беспорядков, которые он своим появлением в городе и вызывающим поведением во многом и спровоцировал.

Мещерский вспомнил Германа – там, в ресторане «Чайка», – дерзкого и насмешливого, обликом и повадкой так напоминавшего актера Хоакина Феникса в роли римского императора-гладиатора. Что ж, тогда, на площади, его и швырнули под рев озверевшей толпы, как на гладиаторскую арену. И толпа ревела: «Смерть ему, смерть!»

– Поговорка есть: «посеешь ветер, пожнешь бурю», – назидательно изрек следователь. – Вот и пожинает на больничной койке. Не человек уже, а вареная картошка. Полное пюре.

Мещерский помолчал, а потом спросил о Шубине и его жене. Следователь ответил, что супругами-убийцами теперь занимается областная прокуратура. И что дело Ирмы Черкасс поднято из архива и возобновлено по «вновь открывшимся обстоятельствам».

– Не знаю, правда, какие в суде по нему в будущем перспективы, там ведь, кроме признаний, ничего нет. Единственная свидетельница, которая могла дать своими показаниями основу для обвинения, Куприянова, убита. Так что… там просто их слова – мужа и жены. А от слов всегда можно отказаться, особенно в суде.

– Но там был ведь еще один свидетель – некто Полуэктов, который потом погиб при невыясненных обстоятельствах, – осторожно заметил Мещерский. – А его дело не поднято из архива, нет?

– Почему это погиб при невыясненных? – удивился следователь. – Вот у меня тут справка – свидетель Полуэктов, смотритель парковых аттракционов, погиб в результате несчастного случая. В свое время все обстоятельств были тщательно проверены, и нет нужды ворошить это печальное происшествие вновь. А я гляжу, вы довольно близко приняли к сердцу все произошедшее в городе и самостоятельно пытались во всем разобраться.

– Я не то чтобы пытался, но…

– У вас, наверное, врожденный дар оказываться в эпицентре разных там событий, да? – Следователь, ровесник Мещерского, улыбнулся, страх как довольный своей проницательностью. – Ну, на это я скажу одно: вам, Сергей, на этот раз крупно повезло. Ну, в том, что вы замешались во всю эту кашу как свидетель. А ведь могли и по-другому замешаться. Дважды ведь оказывались рядом с местами убийств. А это ведь знаете – того, чревато порой. Как карты лягут. Вот в случае с секретаршей Шубина – не задержи вы ее с наглядными, так сказать, уликами на одежде в виде пятен крови, вас могли бы самого там, в салоне, сцапать. И, судя по тому, что потом произошло в городе, вы сами могли стать жертвой оголтелого самосуда. В той накаленной обстановке никто бы особо разбираться и церемониться с вами не стал. Так что думайте о будущем. И не влезайте в то, что вас не касается. Вы же бизнес сюда приехали строить, вот и стройте. Вам ясно?

– Да, это мне ясно, – ответил Мещерский.

Ему было непонятно другое.

Фому тоже вызывали в прокуратуру несколько раз. По делу о массовых беспорядках и по делу убийства его сестры. Мещерский не находил себе места, думая о том, как же воспримет Фома известие о том, что убийца наконец-то найден. И что имя его – Всеволод Шубин.

А Фома воспринял это внешне очень спокойно. Как говорится – «у него на лице не дрогнул ни один мускул». Может быть, там что-то екало и обрывалось внутри, невидимое глазу, но наружу это никак не прорывалось. Мещерскому он сказал, что следователь дал ему прочесть показания Юлии Шубиной и самого Всеволода Шубина. И он прочел протокол. И потом вернул его следователю, чтобы тот подшил его в дело.

Настал седьмой день недели. И в Тихом Городке наконец-то не осталось ни одного невставленного стекла. И только салон красоты так и зиял черными провалами окон. К стенам его подогнали бульдозер, но сносить, счищать отчего-то медлили. Наверное, потому, что следствие еще шло и мог потребоваться еще один дополнительный осмотр места убийства и сборищ оккультного «круга».

Мещерский и Фома брели по улице, возвращаясь из прокуратуры. И улица словно нарочно вывела их к городскому парку. Он возник на их пути, как неожиданная преграда. Преодолевать ее уже вроде бы не было никакого смысла…

Они остановились, а потом, не сговариваясь, зашагали туда – вглубь, все дальше, дальше по заросшим глухим аллеям, тронутым первыми красками осени.

Прошли мимо развалин карусели. Не останавливаясь, не оглядываясь. И вышли к старой танцплощадке на берег. Свернули налево, поднялись по крутому склону. Впереди, насколько хватало глаз, расстилалась большая вода Колокши. За спиной на холмах, в низинах и на пригорках раскинулся город.

– Фома, – сказал Мещерский.

– Что?

– Ничего не хочешь мне сказать здесь, сейчас?

Фома отвернулся.

– Теперь ты знаешь, как все было здесь на самом деле пятнадцать лет назад. И что произошло в этот раз. Герман Либлинг никого не убивал в этом городе, кроме… кроме той несчастной собаки… Для всех убийств нашелся свой собственный отдельный мотив. И все это совершили разные люди. А он…

– Он маньяк. И никто, никакое следствие не разубедит меня в этом.

– Но Герман не убивал твоей сестры! Ее убил другой. Их всех убили другие.

– Замолчи! – Фома топнул ногой.

– Тебя что же – такой поворот сюжета не устраивает? – тихо спросил Мещерский. – Ты жалеешь, ты негодуешь, что убийца – не он?

Внизу у их ног растекалась от края до края Большая Колокша, и не было на ней ни корабля, ни лодки, не было ничего до самого горизонта, чтобы отчалить от этих берегов навсегда.

Мужские слезы – зрелище тягостное. Мещерский многое отдал бы, чтобы не видеть, как плачет его друг и компаньон. Хотелось уйти, очень хотелось. Но как было оставить Фому здесь, на этом месте, одного?

Неожиданно Фома полез в карман и сунул что-то Мещерскому. Это был тот самый нож, который… Ну, одним словом, тот. Так и не выброшенный Фомой.

Мещерский размахнулся и швырнул его вниз – бу-ултых! И только круги, круги пошли по воде.

Тихий Городок со своих холмов и косогоров взирал на эту финальную сцену с безмятежным любопытством. Солнечные блики играли на позолоченных куполах его церквей, на новеньких стеклах окон. Городок щурился от солнца, грелся, оживая на глазах, прикидываясь этаким незнайкой, провинциальным Иванушкой-дурачком. Он словно в одночасье все позабыл – и страхи, и легенды, и кровь, и ярость, и тьму.

Позвольте, какие такие легенды? Где? У нас? В этой вселенской забывчивости крылась своя сила и своя мудрость. С этой силой и мудростью можно было жить дальше. А тьма – она просто рассеялась, ушла, как талая вода, по-паучьи заползла вглубь, в узкие щели, в глухие углы. Подальше от света, в ожидании своего нового часа.

Но об этом так не хотелось думать. И не стоило болтать, поминая всуе то, что всегда предпочитало слыть безымянным, принимая разные обличья, называясь то так, то этак, походя на то или на другое, что мерещилось или казалось, возникая в снах и в ночных кошмарах, в буквенном узоре бело-черной окружности, в зеркалах, в стоячей воде или за вашей спиной на темной парковой аллее, засыпанной мертвой листвой.

Сухой лист сорвало с дерева и кинуло под ноги Мещерского и Фомы, а потом снова подхватило и понесло, понесло, понесло, закрутило, одолевая расстояния, годы, память…

Его прилепило, точно бельмо, к стеклу окна городской больницы. За окном на койке, опутанный проводами и датчиками, лежал человек. Точнее – просто тело, безымянная субстанция, в которой едва-едва пульсировала жизнь.

А под окном в тени куста сидела собака – дряхлая, как мир, со следами ожогов на шкуре. Задрав морду вверх, она пыталась выть, но из обожженного горла ее не вырывалось ни звука.

Примечания

1

Я люблю, ты любишь, страсть, любовник.

Content

Татьяна Степанова
Предсказание – End

Глава 1 В темноте

Глава 2 Фома

Глава 3 Круг или безымянная субстанция

Глава 4 Продавщица, мэр и человек с орлом

Глава 5 Паутина

Глава 6 Место убийства

Глава 7 Жена своего мужа

Глава 8 Карусель

Глава 9 Раскаленные спицы

Глава 10 «Он вернулся!»

Глава 11 Маньяк. Городские легенды

Глава 12 Ресторан «Чайка», или здравствуй, кондопога!

Глава 13 Под Луной

Глава 14 Свидание

Глава 15 По следу

Глава 16 Голова медузы

Глава 17 Чувства, или «отроки во вселенной»

Глава 18 У прокурора

Глава 19 Померещилось

Глава 20 Любовник

Глава 21 Нечисть

Глава 22 Таблетки

Глава 23 Травяной чай

Глава 24 Нарыв

Глава 25 Сломанный ноготь

Глава 26 Шантаж

Глава 27 По дороге из банка и как бы между прочим

Глава 28 Ужас

Глава 29 Снова в темноте, или «конец света»

Глава 30 «Прорванная плотина»

Глава 31 В приемной

Глава 32 Прощение за…

Глава 33 Нереальность. Реальность

Глава 34 Разгром

Глава 35 Моторола, срок давности и «влюбленный хозе»

Глава 36 Битое стекло

Примечания