Татьяна Степанова

Сон над бездной

Было то в темных Карпатах,

Было в Богемии дальней.

Впрочем, прости… мне немного

Жутко и холодно стало:

Это я помню – неясно.

Это – отрывок случайный,

Это из жизни другой мне

Жалобный ветер напел…

А. Блок

Глава 1

СЫН

В компьютерных играх, как и во всяких прочих играх, все зависит от везения и удачи. А еще от того, кто, например, вы по гороскопу – Стрелец, Телец или Скорпион. И ум тут совсем ни при чем, и сообразительность, и быстрота реакции, которой нет и никогда не было у вас… у тебя…

Перейти на новый уровень так и не удалось. Как и в прошлый раз. Как и в позапрошлый. Как и вчера, как и в среду, как и в воскресенье, как и месяц назад. Нет, месяц назад он только приехал из Женевы – занятия в немецком колледже еще не закончились, но отец позвонил, а потом прислал за ним.

В доме – этот дом он, впрочем, так и не научился считать своим – пахло переменами. А еще тревогой и скандалами. Но его это мало трогало. Его звали Илья. Ему только в мае этого года исполнилось четырнадцать лет. Он родился в Москве, но вот уже почти семь лет вместе с родителями жил за границей. Сначала в Лондоне, потом три месяца в Вашингтоне, потом снова в Лондоне, потом месяц в Иерусалиме, полгода в Афинах, потом снова в Лондоне, потом в Женеве – это уже без родителей. И теперь вот снова с родителями, уже здесь – в Праге.

А Москву он помнил смутно. Когда они уезжали, в Москве было пыльно и грязно. Все, кто окружал в то время его отца, только и говорили о дефолте и его последствиях, о политическом хаосе, об уходе из власти Ельцина, о преемнике, о финансовых потерях, о какой-то «сублимации либеральных ценностей», о катастрофических убытках, сплошных убытках, нескончаемых убытках…

В то время он – «мелкий», еще совсем малявка – не понимал смысла подобных взрослых слов и еще так не увлекался «Готикой» – компьютерной многоуровневой игрой, а скромненько играл в «Монополию». Отец – Петр Петрович Шагарин (там, в Москве, его знали тогда именно под этой настоящей фамилией – а сейчас у него были еще целых две ненастоящие фамилии по разным паспортам – эстонскому и грузинскому, по которым он нет-нет да и наведывался в Грузию под сень святого Джорджа на политические консультации), так вот, отец его считал, что «Монополия» – самая подходящая игра для сына. Игра, что развивает детский ум. Тренирует волю. Воспитывает азарт. Приучает зарабатывать. Набирать очки. Повышать. Укрупнять. Глобализировать. Добиваться успеха.

Как отец считал теперь и что он думал о «Готике» – было непонятно. Вообще сейчас, в этот вот конкретно взятый июньский вечер, родители отсутствовали. Словно их и не было никогда с ним в этом мире. В этом городе. В этой Праге.

А «новая игра», очередная битва, закончилась гибелью персонажа, которого он на этот раз себе выбрал. Персонажа звали Вальдор – он не был из породы звездных витязей, не был магом-странником. Он был просто Вальдор с Запада, решивший попытать счастья в кровавой битве с Чудовищем.

Чудовище обитало в Замке. На заре времен, еще до эры Интернета, оно уже превратило Замок в свое логово. И это было так же верно и непреложно, как и то, что родители – отец Петр Петрович и мать Елена Андреевна – сейчас отсутствовали. Их вообще никогда не было рядом, когда ему было плохо.

Чудовище бросилось из темноты – стремительно и свирепо. Вальдор – нет, он Илья Шагарин, настолько в тот миг он сознавал себя там, за стеклом монитора, под сводами замка, – не успел отпрянуть, не успел увернуться. Чудовище опрокинуло его навзничь и перекусило шею. Крак… он слышал, как хрустнули позвонки. До шеи хотелось дотронуться, но он боялся… так боялся, что ладонь его… нет, ладонь Вальдора… окажется липкой, красной…

– Entschuldigen, frau, darf ich Sie mal storen ? [1] – громкий, безукоризненно вежливый, с нотками металла голос дворецкого за дверью в коридоре. Наверное, снова застукал горничную за праздной болтовней по мобильному. Когда отец подыскивал дом здесь, в Праге, он обратился в австрийское агентство, и они предложили эту вот виллу в парке на холме Петршин, откуда открывается такой чудесный вид на город. Отцу и матери вилла понравилась, и они арендовали ее. Агентство прислало своего дворецкого-управляющего, говорившего из принципа исключительно по-немецки. А горничные все были чешки. И между ними и дворецким велась скрытая война, к которой время от времени присоединялись и повара, и стюарды, и охранники, и даже личный шофер отца. Русские арендаторы виллы, хозяева, работодатели, даже отец, в этой войне в расчет не принимались. Впрочем, как успел давно уже заметить Илья (в свои четырнадцать он отличался сообразительностью), русские вообще в расчет не принимались особо нигде – ни в Лондоне, ни в Вашингтоне, ни в Женеве. Можно было заплатить сколько угодно денег – все равно «расчет» был бы точно таким же. И это следовало принимать в «старушке Европе» как данность.

Как данность следовало принять и то, что там, в мониторе компьютера, на холодных каменных плитах валялось тело растерзанного Чудовищем Вальдора. В Замке воцарился ужас. Хаос. Чудовище, расправившись с тем, кто бросил ему отчаянный вызов, снова бросилось по следу Принцессы.

Кстати, о Принцессе…

Илья Шагарин резко отодвинул стул и встал из-за компьютера. Спина затекла. И ногу он, кажется, отсидел капитально. В свои четырнадцать он был крупным парнем, склонным к полноте. Квадратная фигура, налитая жиром. Отец нанимал ему личного тренера для занятий спортом, но из этого особо ничего не вышло. Кроме езды на велосипеде. И даже еще круче – горном велосипеде. Он не любил смотреть на себя в зеркало даже в ванной – толстяк, шатен, лицо самое обыкновенное, мальчишеское, усеянное веснушками, как сорочье яйцо.

Разве на таких смотрят принцессы?

По Интернету он скачивал порнофайлы и собирал коллекцию. Но с девчонками пока у него еще ничего и никогда не было. Совсем. Ни с кем.

На Вацлавской площади вечером здесь, в Праге, раз плюнуть было снять шлюху. Он собирался пару раз. Но дико робел. Для таких штук в четырнадцать лет нужен старший товарищ – отвязный, без комплексов. Или же группа товарищей – надувшихся пива, гогочущих пацанов. Но здесь, в Праге, он был один. Кроме отца и матери, у него тут не было никого.

Кстати, о Принцессе…

На столе рядом с клавиатурой лежала тарелка с сандвичами. Их осталось два, три он уже успел съесть. Может, Чудовище и убило там, в Замке, Вальдора потому, что он здесь жевал сандвич с телятиной, густо сдобренный баварской горчицей и оливковым майонезом, – жевал и не успел увернуться, отпрыгнуть за каменный выступ, захлопнуть за собой чугунную решетку, запереть засов…

Чудовище растерзало его. И ринулось по следу Принцессы. Скоро и она умрет там, в Замке. И он ничего не предпримет, потому что ему не везет в игре, потому что по гороскопу он Водолей, а Водолеи игроки никудышные, и, как бы ни старались, как бы ни лезли из кожи вон, перейти на следующий уровень в «Готике» им не дано.

Наверное, Замок чем-то похож на Пражский град, так четко, так ясно видный из окна. Или нет… Замок-логово должен быть другим.

Внизу, в Страговском монастыре, колокол звонил к вечерне. Звуки долетали сюда, на склоны холма Петршин, смешиваясь с городским шумом, грохотом трамваев. Но все, кроме колокола, звучало как-то приглушенно – королевские сады смягчали уличную какофонию шелестом листвы, пением птиц.

Из окна комнаты, в которой он, Илья, жил вот уже почти месяц, ежедневно играя в «Готику», видны были только королевские сады – море свежей июньской листвы, зеленое, как сейчас, вечернее небо, громада Пражского града вдали и совсем-совсем вдали, словно игрушечная готическая страна, – мосты, крыши, шпили костелов, каминные трубы.

На зеленом вечернем небе всходила зеленая луна. Колокол Страговского монастыря умолк. Теперь слышны были только звуки саксофона – где-нибудь на площади в летнем кафе играл джаз. Обрывки какой-то мелодии…

Илья подошел к окну. Облокотился о подоконник. Кстати, о принцессе… Возможно, вот сейчас там, в Замке, Чудовище перегрызает ей горло. А здесь… Он глянул на монитор – здесь можно послать ей письмецо по электронной почте: «Маша, привет, как дела? Это Илья». Кстати, о принцессе… Принцесса играет на скрипке. У нее веснушки, как и у него. Густые длинные волосы. А таких глаз, как у нее, нет ни у одной девчонки. И улыбки такой нет ни у кого. И ресниц… Ее отец никакой не король, а служащий отца, его ведущий юрист-консультант, адвокат по всем вопросам.

Звуки саксофона…

Погасший монитор…

Сандвич с телятиной, который так хочется съесть…

Боль в шее, в которую вонзались его клыки…

Родителей нет, они уехали и теперь наверняка будут тусоваться до самого вечера. Ужинать во французском ресторане у Карлова моста, встречаться со знакомыми, обсуждать какие-то свои дела, проблемы. А он, как всегда, будет один. Возможно, попозже, когда совсем стемнеет, он начнет «новую игру» или же нет, попытается представить себе Замок. Ведь он непременно туда попадет когда-нибудь, и это уже не будет «виртуалом», игрой.

Илья закрыл глаза и представил. И увидел: зеленые, поросшие лесом холмы… нет, горы. Не слишком высокие – явно не Альпы, но и не низкие. Зеленое вечернее небо, зеленая луна. Что-то темное, стремительно летящее на ее фоне – ласточка? Нет, ласточки спят в такой час. Скорее всего летучая мышь. Нетопырь. Дорога, уводящая в еловую чащу. Тень нищеты и запущенности во всем – в этом буреломе, в ржавом покосившемся указателе на дороге, в растрескавшемся, изрытом выбоинами асфальте.

Где это место? Он ведь никогда там не был. И в компьютерной «Готике» совсем другие пейзажи – дороги, поля, холмы. Он стоял на какой-то возвышенности и видел перед собой эти незнакомые горы. Силился увидеть Замок – его стены, его башни, рвы, шпили. Сумерки ползли из-за гор. Темнело. Прозрачно-зеленый фон превращался в болотно-бурый.

Внезапно он всей кожей, всем своим существом почувствовал… по спине пробежал холодок, на лбу выступила испарина. Сердце прыгнуло в груди. Он был не один. Чудовище было здесь, рядом. Оно покинуло Замок, выйдя на ночную охоту. Оно шло по его следу и настигло его, как Вальдора. Еще секунда, и его клыки…

– Prosim, vezmu si to ? [2]

Илья резко обернулся. На пороге его комнаты стояла горничная – в синем форменном платье, она указывала на тарелку с остывшими сандвичами. Он торопливо кивнул. Горничная была молодая, загоревшая в солярии блондинка. Звали ее Гражина. Он тысячу раз представлял ее себе голой без этого стремного синенького платьица, без бикини – в одних туфлях на каблуках. Нет, она совсем не была похожа на… Нет, на фиг, к черту, совсем не похожа! Но все равно он дико комплексовал и стеснялся.

Горничная приветливо улыбнулась и забрала тарелку. Илья сглотнул – после пережитого приступа страха мучительно и остро хотелось есть.

Глава 2

ОТЕЦ

– Петя, ну как? Тебе нравится? – Елена Андреевна Шагарина повернулась к своему мужу Петру Петровичу, демонстрируя серьги и колье.

Они заехали в ювелирный магазин Шписа, что вот уже более двухсот лет занимал первый этаж особняка на углу Червеной улицы в двух шагах от Высокой синагоги пражского еврейского квартала. Этот ювелирный магазин чрезвычайно нравился Елене Андреевне атмосферой, что царила в нем, – солидность, надежность, благородство и приветливость. Здесь широко был представлен ювелирный антиквариат и произведения современных ювелиров со всей Европы. С тех пор как они приехали в Прагу, Елена Андреевна побывала вместе с мужем здесь уже несколько раз. На Рождество муж подарил ей чудный браслет в стиле «арт нуво» по эскизу Альфонса Мухи. А теперь они приехали, чтобы купить бриллиантовое колье и серьги.

Елена Андреевна смотрела на мужа, сидевшего в кожаном кресле. Магазин Шписа внутри напоминал одновременно и старую аптеку, обшитую дубом, и драгоценную шкатулку. Здесь все сохраняли точно в таком же виде, как и двести лет назад. Принимали их двое ювелиров-управляющих, пожилой и молодой. Пожилой неплохо изъяснялся по-русски.

Петр Петрович устало улыбнулся жене. Выглядел он в этот вечер как-то неважно. Вот уже несколько дней подряд у него побаливало горло. Врач сказал – ничего страшного, обычный тонзиллит, надо воздерживаться от холодного и пить горячее. Обильно и часто. Но лишняя жидкость в организме ведь тоже вредна. Особенно в таком возрасте. Что же, пятьдесят семь – возраст для мужчины особый. Елена Андреевна смотрела на мужа с нежностью. Наверное, ей очень повезло в жизни с ним. Да, повезло, и это несмотря на их нынешнее фактическое изгнание, на всю эту высасывающую силы нервотрепку. Они прожили в браке шестнадцать лет. У них замечательный сын Илья, которого ждет блестящее будущее. Они еще не стары – особенно она, ведь она моложе мужа почти на двенадцать лет. И потом, наконец, они богаты. Богаты так, что могут позволить себе многое, если не все.

– Лена, тебе очень идет это, – хрипло сказал Петр Петрович. – Но давай все же посмотрим и другой вариант.

Молодой ювелир по знаку своего пожилого компаньона, прекрасно понявшего желание клиента «посмотреть еще», приблизился к Елене Андреевне и помог справиться с застежкой колье. Серьги она сняла сама. Пожилой ювелир, вежливо поклонившись, подал ей сафьяновый футляр с другим гарнитуром – тоже колье и серьги. Бриллианты и бериллы. И кстати, почти на тридцать тысяч евро дороже.

Елена Андреевна надела серьги. Взгляд ее скользнул в зеркале по своему отражению. Что же, для зрелой сорокапятилетней женщины, матери четырнадцатилетнего сына, перенесшей две полостные операции, совсем неплохо. Рыжие волосы, зеленые глаза, этот оливковый нежный загар. Она была высокой, рослой, и это спасло ее от полноты, сохранило фигуру, стать. Когда ваш женский рост приближается к ста восьмидесяти сантиметрам, то… В Швеции, где они отчаянно проскучали с мужем прошлую зиму, и в Англии, где они жили так спокойно и откуда им велено было убраться в двадцать четыре часа после того знаменитого скандала на пресс-конференции, это, возможно, и не имело бы такого значения. Но в России, где средний женский рост не превышает ста шестидесяти шести сантиметров, сто восемьдесят могли весьма удачно решить вашу судьбу.

В конце восьмидесятых Елена Андреевна работала в Доме моделей на Кузнецком Мосту. Тогда все уже разваливалось, как карточный домик, – надежды, карьера, быт. Она хотела уехать в Париж насовсем, попытать счастья там, может быть, выйти замуж за француза. Но вместо француза ей встретился Петр Петрович Шагарин. Нет, внешностью он уже тогда, будучи молодым, похвастаться не мог – среднего роста, лысый, в очках (сейчас он носил линзы). Он был весь такой смуглый, угольный, точно сожженный южным солнцем, а между тем родом был из Риги, жил и работал в Москве, был ведущим инженером в КБ станкостроительного завода. Но, помимо своего инженерства, уже тогда, в начале перестройки, занимался еще тысячью дел – покупал и перепродавал машины, дачи в ближнем Подмосковье, устраивал концерты популярных эстрадных певцов и писателей-юмористов. Имел массу знакомых на Мосфильме, Ленфильме и Одесской киностудии и тоже что-то там постоянно организовывал, устраивал, утрясал, договаривался, посредничал. Проявлял интерес к Дому моделей и работам Вячеслава Зайцева. Часто летал в Магадан и Бодайбо. Бывал во Владивостоке и Петропавловске-Камчатском.

«Господи, боже мой, – подумала Елена Андреевна. – Неужели та жизнь действительно была на самом деле? И та комната в коммуналке на Сивцевом Вражке (сойдясь с ней, Петр Петрович ушел от своей первой жены, оставив ей все нажитое – кооперативную квартиру, дачу, машину) тоже была?»

Они жили там какое-то время, а потом Петр Петрович взял и приобрел комфортабельную дачу в окрестностях Внукова. Это был девяносто второй год. Все разваливалось на куски. Дача во Внукове принадлежала семье дипломата, работавшего в ООН. Он не пожелал возвращаться и дачу спешно продал – Петр Петрович заплатил дипломату валютой, она у него была в достаточном количестве уже тогда. Все панически боялись инфляции и за доллары готовы были продать даже фамильное гнездо.

Это был их первый собственный дом там . Эта жалкая дипдача с водопроводом и скрипучей лестницей казалась ей почти дворцом. В девяносто шестом они продали ее – участок в несколько гектаров оказался золотым капиталовложением, а вот дом просто пошел под бульдозер на слом, и купили участок на Рублевском шоссе. Их тамошний дом был уже совершенно иным. Но его пришлось оставить, как и все остальное, уезжая за границу в фактическую эмиграцию.

– Это мне тоже нравится на тебе. Но… – голос Петра Петровича совсем охрип. Он помассировал горло ладонью. На нем была синяя рубашка с расстегнутым воротом и замшевая желтая куртка. Все от «Армани», но вот странно – на нем даже «Армани» не слишком бросался в глаза.

– Ты что, неважно себя чувствуешь? – спросила Елена Андреевна.

– Нет, все нормально.

Она посмотрела на мужа – ей показалось, что… Нет, нет, ей показалось, чего не бывает – легкая простуда, обострение хронического тонзиллита, немного распухшие гланды.

– Может быть, поедем домой? Илюша обрадуется, – сказала она.

– А как же столик в ресторане? – он снова смотрел на жену с усталой улыбкой.

– Наш сын редко видит нас, Петя.

– Скоро он будет видеть нас еще реже. А потом мы станем ему вообще не нужны.

– Мы будем нужны ему всегда. Как и друг другу. – Елена Андреевна в драгоценном бриллиантовом колье быстро подошла к мужу и положила ему ладонь на лоб.

– Нет у меня температуры, – он вздохнул и закрыл глаза. – Рука у тебя прохладная. Так жарко, а ты прохладная.

– Давай ничего не будем покупать здесь сегодня, – сказала Елена Андреевна.

– Тебе совсем ничего не понравилось?

– Нет, мне как раз понравилось все, но…

– Тогда что-то мы должны купить сейчас!

– Почему сейчас? – она услышала в голосе мужа так хорошо знакомое ей тревожное нетерпение.

– Потому что… вдруг потом больше не будет подходящего времени, Лена.

– Не будет подходящего времени? – она искренне удивилась. – Почему?

– Ну, так просто. – Он поднялся с кожаного кресла.

– Послушай… ты все же… ты хорошо себя чувствуешь?

– Я чувствую себя прекрасно. – Петр Петрович энергичным жестом подозвал к себе пожилого ювелира.

Елена Андреевна поняла, что он намерен купить ей бриллиантовый гарнитур.

– Мне больше понравился первый вариант, – сказала она покорно (вопросы сделок были всегда его прерогативой).

Молодой ювелир снял с нее колье с бериллами и осторожно надел другое.

Елена Андреевна подошла к зеркалу. Петр Петрович разговаривал с пожилым ювелиром.

Похожее колье было на ней тогда, в девяносто пятом, когда их с Петром Петровичем впервые пригласили на прием в Кремль. Это был специальный прием для тогдашней элиты бизнеса. Как неуютно они себя там чувствовали, на этом приеме. А потом был еще прием и еще, потом был даже бал. И как-то незаметно все вошло в норму, стало даже привычно. Господи, даже скучно!

А потом произошло это проклятое убийство председателя банка «Росинтеграция». И Петру Петровичу позвонили, предупредили, что за ним могут приехать из прокуратуры и ФСБ, что вопрос о его задержании решается на Лубянке. И он среди ночи – да, а что было делать? – поехал в Кремль. И его туда пропустили. Все газеты потом ехидно писали, что он скрывался от возможного ареста в кремлевской приемной, коротая ночь на диване. Но это было ложью. Тогда в Кремле ни на каком диване он не спал, сидел в одном просторном кабинете с видом на Царь-пушку из окна и вел разговор за чашкой кофе с одним умным человеком.

В принципе уезжать, эмигрировать из страны им следовало уже тогда. Ночной звонок, предупреждение о возможном аресте – это был сигнал, которому они не вняли. Но как Петр Петрович мог внять этому сигналу? К тому времени он обладал уже немалым, солидным капиталом. И бизнес – тогдашний российский бизнес середины девяностых – не то чтобы разочаровал его… нет, он стал ему тесен. Елена Андреевна знала своего мужа как никто другой – нет, нет, он никогда не был бездушной машиной для наживания миллионов, а потом и миллиардов. Бизнес был лишь одним, самым выгодным приложением его природного таланта и кипучего, деятельного, во многом саморазрушающего, самопожирающего темперамента. Во главе же угла всегда стояли идеи. Масса идей. Самых разных, порой даже взаимоисключающих друг друга. У крупных и по-настоящему талантливых бизнесменов вообще всегда во главе угла – идея, мечта, пусть и самая бредовая, как, например, футбол во всех его разновидностях и ипостасях. Или же «нефтяное государство в государстве», «корпоративная солидарность», «бизнесхартия», «Священный союз», «Общеевропейская конституция», или же «перманентная демократизация тоталитарных режимов», как у старика Сороса, или же…

Либеральная идея – вот что всегда было во главе угла для Петра Петровича Шагарина. Либеральная идея… «Иде я нахожусь?!!»… Господи, как же он – такой всегда сдержанный, вежливый, вкрадчивый – раздражался и бесился, когда при нем упоминали этот стариннейший, с бородой анекдот времен Леонида Ильича! «Иде я нахожусь…», идея либеральная…

А ведь ему многие сведущие люди говорили, что на текущий момент это еще больший бред и морок, чем футбол и «демократизация тоталитарных режимов». Но он ухватился за эту идею. Прилип, точно к смоле! И начал создавать, сколачивать собственный партийный блок.

Елена Андреевна с содроганием вспоминала эту партийную эпопею. Пора было срочно выводить капитал за рубеж. А он – ее муж – маниакально занимался партийным строительством. Сколько денег они потеряли на этом? Конечно же, он все сосчитал до последнего рубля, до доллара – деньги свои и чужие он считать умел. Но ИДЕЯ – это прожорливый Молох… Она существовала вне этих его катастрофических финансовых потерь, вне денег, вне его самого. Неужели он и правда всерьез мечтал, что на гребне этой идеи он когда-нибудь станет президентом? Вряд ли. Все же он был – во всем, кроме этого, – жесткий прагматик и реалист. Но что может поделать прагматизм с человеческой натурой?

«Как ты не понимаешь, Лена, это ведь так просто. Либеральные ценности, заложенные в менталитет нации, – это ведь… это не что иное, как существующий вот уже двести лет на одном и том же месте, в одном и том же доме ювелирный магазин на Червеной улице», – горячился Петр Петрович, когда она начинала спорить с ним. И напрасно было спрашивать о том, торговали ли бриллиантами в том магазине во время войны, когда по узким улочкам еврейского гетто громыхали грузовики СС, и потом, во времена Варшавского пакта, и той самой пражской весной с ее цветущими каштанами и танками? «Ах, Лена, ты должна со мной согласиться, ты должна принять мою точку зрения, это так для меня важно», – говорил он. И она принимала и соглашалась. Она чувствовала его безмерное одиночество. Вокруг было столько людей – одной обслуги со счета сбиться, а они всегда чувствовали себя словно в вакууме. Странно, этот всепоглощающий вакуум точно ядовитое облако начал обволакивать собой и их сына. И это тревожило Елену Андреевну больше всего.

Имелось и еще одно тревожащее обстоятельство. И оно стоило Елене Андреевне немало душевных сил и нервов. Но оно уже, к счастью, было в прошлом. Да, без всяких сомнений в прошлом. Ведь он – ее муж – сам ей сказал об этом.

Бриллиантовый гарнитур упаковали в футляр. Петр Петрович пожелал забрать покупку с собой. Он выписал чек. В это время в ювелирный магазин заглянул Анджей Хогель, водитель-охранник. В Праге, как, впрочем, и в Лондоне, многочисленная охрана использовалась Петром Петровичем лишь во время каких-то светских или политических мероприятий. Конечно, за свою личную безопасность следовало опасаться всегда, но… В Европе, да и в Америке, как известно, за глаза потешаются над всеми «новыми русскими», приезжающими с пышной многолюдной свитой. Это все признаки варварства, азиатчины, ущербности менталитета. А здесь так вести себя не принято, это дурной тон. Здесь сам Билл Гейтс ходит в клетчатой ковбойке и кроссовках, норвежские нефтяные магнаты ездят на велосипедах, создатель мировой империи моды, как простой обыватель, каждое утро прогуливается «на уголок» к соседнему с его особняком кафе и покупает грошовые комиксы и газеты.

Водитель-охранник протянул Петру Петровичу спутниковый телефон. Елена Андреевна сразу поняла, что мужу звонит Павел Шерлинг – его юрист и поверенный в делах.

– Вечер добрый, Петр Петрович, как самочувствие?

– Отличное, спасибо. Какие-то новости? – Петр Петрович сделал вежливый жест пожилому ювелиру – одну минуту, извините.

– Из Москвы в пражскую прокуратуру послан очередной запрос.

– О чем?

– Снова о вашей экстрадиции. – Шерлинг на том конце кашлянул. – Опять эта возня.

– Ну, здесь, в Праге, волноваться не о чем, – сказал Петр Петрович.

Елена Андреевна посмотрела на него – бодрится. Вот так же он бодрился и в Лондоне. Там дошло до того, что встал вопрос о политическом убежище по политическим мотивам. Генеральная прокуратура бомбардировала Лондон запросами об экстрадиции – в России против Шагарина были возбуждены уголовные дела по обвинению его в финансовых махинациях, незаконном предпринимательстве и отмывании капитала. В результате вопрос о политическом убежище отпал сам собой. Но он убеждал себя и ее – «Англия никого не выдает, мы здесь в полной безопасности». Запрос об экстрадиции был рассмотрен в лондонском суде и оставлен без удовлетворения. «Вот видишь, Лена, Англия никогда никого не выдает! Это принцип, вековая традиция, имеющая силу закона. Это и есть либеральная идея в действии», – повторял Петр Петрович. Она видела не только это, но еще и то, что он теряет самоконтроль и впадает в эйфорию. И снова бредит этой своей «либеральной идеей», партийным строительством – подспудно из-за рубежа, с берегов туманного Альбиона. Та скандальная пресс-конференция в Сити… Ах, не надо было ее проводить. И на вопросы журналистов не надо было отвечать так резко, так агрессивно. Надо было понимать, что в предвыборный год на берегах Москвы-реки все эпатажные обличительные филиппики с берегов туманного Альбиона трактуются совершенно в особом ключе.

По поводу той пресс-конференции уже в английский МИД поступил запрос. Англия, конечно, не выдавала никого и никогда, но… Петра Петровича внезапно вызвали в Скотленд-Ярд и допросили. Оказывается, во исполнение запроса коллег из Москвы. Затем свой визит в их особняк на набережной Темзы нанес коронер. А потом… потом были долгие консультации. В Лондон спешно прилетел адвокат Павел Шерлинг и… ничего не добился. Им всем было настоятельно рекомендовано покинуть пределы страны. Нет, Англия, родина Шекспира, Шелли и столь любимого ими обоими Тома Стоппарда, не выдала их. Она просто вышвырнула их пинком под зад в Восточный сектор, в эту самую Прагу.

Елене Андреевне так хотелось объяснить мужу – мягко, чисто по-женски: вот видишь, дорогой, и это тоже твоя либеральная идея в действии. Но она жалела его. Она чувствовала – ему нанесен жестокий удар. И просто грешно ей, его жене, прожившей с ним в браке шестнадцать лет, добивать его этим. Хотя… Были, были в их такой счастливой супружеской жизни моменты, когда ей хотелось ударить его – ударить как можно больнее, чтобы он понял, осознал… Об этих моментах Елена Андреевна вспоминать не любила. Ведь он сам сказал ей, что с прошлым – с тем прошлым – покончено. Он поклялся ей. И здесь, в Праге, ей не в чем было упрекнуть его как мужа. Он проводил много времени с ней. Исполнял все ее капризы. Покупал драгоценности. Вот сейчас, после магазина Шписа, они должны были поехать в тот французский ресторан у Карлова моста и ужинать – вполне счастливая, очень богатая зрелая супружеская пара, пусть и гонимая, находящаяся под дамокловым мечом экстрадиции по запросам российской генпрокуратуры, но все равно живущая полной жизнью. Что-то в духе старого голливудского кино с Кетрин Хепберн и Спенсером Трейси. Но старое голливудское кино Петр Петрович терпеть не мог.

– Как Лида поживает? – спросил он Павла Шерлинга по телефону после небольшой паузы. – Загорела? Это хорошо… Привет передает? Лена, Лида передает привет, слышишь? – Петр Петрович глянул на жену. – Ей тоже привет от моей Лены. А как у Маши дела?

Лида, точнее, Лидия Антоновна, была женой Павла Шерлинга. Маша – их восемнадцатилетней дочерью. Самому Шерлингу только-только исполнилось сорок – он выглядел значительно моложе и часто со смехом и тайной гордостью говорил, что его порой принимают не за отца, а за бойфренда «столь юного создания». Странный пунктик для самолюбования, особенно для правоведа и юриста. Вообще от четы Шерлинг, будь ее воля, Елена Андреевна держалась бы подальше. Но Петр Петрович чрезвычайно ценил Шерлинга за деловую хватку и трезвый ум. И доверял ему. А ведь он доверял очень немногим.

Они покинули ювелирный магазин – у его дверей их ждала машина. Водитель Анджей распахнул перед ними ее серебристые сияющие двери. Потихоньку тронулись. Удобно устроившись на белых кожаных сиденьях, Елена Андреевна закурила. В салоне было прохладно, пахло лимонной эссенцией. Петр Петрович откинул голову на кожаный подголовник.

– Довольна? – спросил он.

– Да, а ты?

– Я?

– Тем, что купил мне такой отличный подарок?

– Конечно.

– Что Павел сказал тебе по поводу Маши? Сдала она свои экзамены?

– Да. Осенью поедет в Мюнхен. Там, Павел сказал, традиционно сильные преподаватели по классу скрипки. Будет заниматься.

– Талантливая девчушка.

– Очень.

– В прошлый раз, когда они все вместе к нам приезжали, мне показалось… она сильное впечатление произвела на Илюшку.

– Это было давно, Лена. – Петр Петрович посмотрел на жену. – Когда они все приезжали… Илья тогда был совсем еще ребенком.

– Это было год назад, – тихо возразила Елена Андреевна.

– Правда? А мне показалось… столько времени прошло…

– Ты устал?

– Нет, с чего ты взяла?

– Просто вид у тебя такой… отрешенный.

– Разве?

– Думаешь об этом чертовом запросе из прокуратуры? – тревожно спросила Елена Андреевна. Странно, но здесь, в салоне машины, вид Петра Петровича ей не понравился. Откуда эта нездоровая желтизна, эта внезапная бледность, проступающая на его смуглом лице как нечто чужеродное – как грим, как белила, как мука?

Боже, при чем тут мука? Какая еще мука?

– Нет, об этом я совсем даже не думаю. – Он вяло пошевелился. – Ты вот напомнила. Он сказал, а я почти сразу забыл…

– Да? А о чем же тогда ты думаешь?

Он не ответил – смотрел в окно машины. Они неспешно ехали по узким улочкам еврейского квартала и как раз остановились на перекрестке возле Еврейской ратуши. Петр Петрович смотрел вверх – на двойные часы. Стрелки римского циферблата показывали время, по которому они все, весь город, целый мир жил и работал. Стрелки другие – единственные в своем роде и неповторимые, – шли в обратном направлении, показывая совершенно иное время.

Иное… Чье?

Снова настойчиво зазвонил спутниковый телефон. Петр Петрович увидел высветившийся номер и ответил сам. После первой же услышанной фразы лицо его ожесточилось.

Елена Андреевна отвернулась – эти часы, отсчитывающие время назад. Даже они со всей их хитрой средневековой механикой ничего не могут изменить.

– В предвыборный год это наш единственный шанс! – услышала она резкий окрик Петра Петровича. – Я говорю, делайте то, что я сказал. Не ваше дело, какие последствия… За последствия отвечаю один я. Семь лет вот уже отвечаю…

«У него совсем другой голос, когда он говорит со мной, – подумала Елена Андреевна. – А вот на Илюшку он порой тоже орет. Это скверно. А меня он щадит. Или жалеет, или старается загладить ту свою вину, поэтому и обращается всегда мягко».

– Пусть, пусть грянет скандал! – Бледность на лице Петра Петровича сменилась багровым румянцем, он крепко стиснул телефон. – Какие еще, к черту, новые обвинения? В дестабилизации? Меня в убийствах обвиняют, что мне ваша дестабилизация?! Да, я сказал только так и никак иначе. Я этого хочу. Да, я добиваюсь именно этого. В конце концов, я все это финансирую… Я плачу деньги, и мне нужно, чтобы вы не умствовали, а точно исполняли мои инструкции. Нет, я сказал, нет, этого недостаточно. Организуйте пресс-конференцию здесь, в Праге, телемост. Да, я хочу выступить. Мне есть что сказать, в том числе и по тем бредовым клеветническим обвинениям, которые посылаются в мой адрес из…

Он не договорил – внезапно снова сильно побледнел и со свистом втянул в себя воздух. Елена Андреевна обернулась – она увидела, как Петр Петрович вдруг резко наклонился вперед. Потом как-то обмяк, начал клониться набок.

– Петя, ты что, что с тобой?

Спутниковый телефон выпал из его разжавшихся пальцев.

– Петя, что… тебе плохо, сердце?! Анджей, остановите машину!! – крикнула не своим голосом Елена Андреевна.

Но они и так стояли на перекрестке под часами Еврейской ратуши. Елена Андреевна повернула мужа к себе – голова его безжизненно свесилась на грудь, подбородок уперся в воротник рубашки. Глаза были закрыты, губы крепко сжаты. Цвет их был синюшный. В уголках рта выступила пена.

– Господи, помогите же кто-нибудь! – Елена Андреевна распахнула дверь машины – жаркий вечерний воздух ворвался в прохладу кондиционера. Вокруг начала собираться толпа – пражане и туристы с изумлением наблюдали, как из салона роскошного серебристого «Лексуса» истошно кричит одетая в белый летний костюм от Гуччи женщина с ярко-рыжими волосами, уложенными стильным парикмахером. Кричит по-русски. Ох уж эти непредсказуемые шальные русские с их генетической достоевщиной и вечными танками!

Первым просек ситуацию пражский полицейский – протиснулся, заглянул в салон «Лексуса», увидел распростертого на кожаных сиденьях Петра Петровича и мигом вызвал по телефону карету «Скорой помощи». Она приехала по-европейски быстро. Врачи в синих комбинезонах, не обращая внимания на любопытство толпы, принялись за оказание первой помощи больному.

Елена Андреевна, выбравшись из машины, стояла, вцепившись в рукав водителя Анджея – он тоже был испуган, ничего не понимал: вот только что патрон был жив-здоров, ехал в машине, говорил по телефону и вдруг – бац!

Лицо Петра Петровича, уложенного на каталку, покрыла кислородная маска. Спины врачей отгородили его от Елены Андреевны. Часы на ратуше начали бить. Только вот какое время они показывали – то или другое, верное или обратное, прямое или кривое, с той стороны или с этой?

Один из врачей подошел к Елене Андреевне. Начал что-то говорить по-чешски.

– Я не понимаю… Анджей, что ему надо, почему они не везут его в больницу?!

– Он говорит… пани Елена, ничего нельзя сделать. Поздно. Он был уже мертв, когда они приехали.

– Что?!

– Он умер, пани. Они говорят…

Елена Андреевна рванулась к мужу. Врач-чех попытался удержать ее. Но она оттолкнула его. Она не верила. Сама мысль об этом казалась ей дикой, нелепой. Они только что говорили с ним… Покупали колье в магазине Шписа… В ресторане у Карлова моста их ждал заказанный столик… А дома на вилле в королевских садах Петршин их ждал сын Илья…

Бой часов стих, и стало слышно Прагу – разноязыкий гомон толпы на ее древних улицах, шипение пивной пены, льющейся через край ее кружек, звон ее трамваев, воркование ее голубей, ее смех, ее бестолочную сутолоку, ее беззаботность и презрение к сиюминутному настоящему, уже ставшему в ее каменных, запорошенных готикой глазах прошлым.

Елена Андреевна приблизилась к каталке. Ее глаза не видели ничего, кроме его руки, свесившейся вниз.

Глава 3

НА СТАРОМЕСТСКОЙ ПЛОЩАДИ

Динь-дон, бамм! Колокол прозвучал. Кто ударил в него в этот раз? И взвилась как ошпаренная над крышами домов, окружающих Староместскую площадь, стая заполошных жирных голубей. Часы – не те, что в еврейском квартале, другие, но тоже часы городской ратуши, начали свое представление. Сергей Мещерский, сидя за столиком летнего кафе, оккупировавшего угол площади как раз у подножия памятника Яну Гусу, наблюдал этот староместский театр. Бронзовые стрелки на синем гигантском циферблате показали девять вечера, закатный луч позолотил левую часть изображенного на часах Зодиака – там, где Дева и Скорпион, колокол брякнул, предостерегая, и процессия средневековых фигурок показалась из окон: апостолы двинулись в путь. Только вот путь этот был всегда замкнутым кругом.

В колокол звонила темная смутная фигурка в самом верхнем часовом окне, провожала апостолов в дорогу. Сергей Мещерский вспомнил, как в свой самый первый приезд в Прагу он стоял вот здесь, у памятника гуситам, в толпе зевак и созерцал эти вот часы Староместской ратуши. И воображалось ему тогда, что в колокол звонил Ангел, но это было обманом зрения. Приглядевшись получше, он увидел там, на верхотуре над часами, в ажурной готической резьбе и сусальной позолоте Смерть. И вот он снова был в Праге, какой уже по счету раз? А ничего не изменилось – и она, эта дама, была все там же: при часах, на своем посту.

Напротив Мещерского сидел его закадычный друг детства Вадим Кравченко. Вид у него был мрачный. Легкий июньский ветерок шевелил клетчатую скатерть на их столике. Чешское пиво манило, прельщало. Официант принес и поставил фирменную закуску – «утопенца», мощную такую пражскую колбаску, утопленную в уксусе и горчичной подливе. Но аппетита не было, пропал он, куда-то делся. И пиво казалось горьким в этот потрясающий летний пражский вечер.

– Ну, славяне… – хрипло изрек Вадим Кравченко, вперяясь в часы, закончившие свой маленький театр. – Ну, славяне, мать их, – повторил он, сверля взглядом из-под нахмуренных бровей ни в чем не повинный средневековый Зодиак, дававший представление пражанам о небесной механике и музыке сфер. – Он им соорудил всю эту красоту. Старался мужик. А они в благодарность выкололи ему глаза. Чтоб не посмел нигде, ни у кого сделать ничего лучше.

Мещерский понял, что друг его имеет в виду старую историю про мастера, сделавшего эти вот астрономические часы на Староместской ратуше, которого, по легенде, коварные соотечественники лишили зрения. В этот и без того грустный вечер только и вспоминать было, что эту средневековую страшилку.

– Вот что такое есть славянство в натуре, – все не унимался Кравченко. – Вот откуда пошли мы, Серега.

– Мы русские, Вадик, – Мещерский примирительно вздохнул.

– У меня прадед по отцу с Донбасса, а предки его из Белой Церкви.

«Луна спокойно с высоты над Белой Церковью сияет…» Ах ты, господи…

– Вадик, ну и у меня тоже по отцовской линии прапрадед немец, австриец.

– Барон?

– Мещерский-Виткендорф.

– Барон? Ну?

«До рассвета поднявшись, коня оседлал знаменитый Смальгольмский барон…» Ах ты, черт, а это еще откуда?!

– Вадим, давай лучше пивка, а? – Мещерский снова вздохнул.

Лучшее чешское пиво отдавало злой полынью в этот вечер, и ничего с этим поделать было уже невозможно. Кравченко пронзил «утопенца» вилкой.

– Гадство, – подытожил он. – Нет, какое ж все-таки гадство кругом, Серега.

А какое кругом было гадство? Да ровно никакого. Бредил друг Вадик. Бредил наяву! Кругом была Прага и Староместская площадь – шумная и веселая в этот вечер, заставленная столиками кафе, укрытая полосатыми тентами и зонтами, полная немецких, шведских, русских, английских, финских и прочих, прочих, прочих туристов. Позолоченная мягким закатным солнцем. Чисто прибранная, вымытая, пестро раскрашенная фасадами, ярко начищенная медными табличками – здесь жил Франц Кафка и здесь жил Франц Кафка. И вот в этом доме тоже жил Франц Кафка. А вот здесь в мансарде он писал свой «Процесс». А вот здесь встречался с любовницей, а вот тут служил в конторе клерком, а вот тут просто прислонялся к двери спиной, возвращаясь пьяный из пивной. И вообще кругом было хорошо, покойно, комфортно, славно. И только им, двоим отщепенцам от общего туристского благолепия, точнее, другу Вадику было…

Конечно же, Мещерский догадывался об истоках его мизантропии и столь критического взгляда на мир, на Прагу и на славянство в частности. Точнее, он просто знал самую главную причину. Собственно, по этой причине он и оказался здесь, в Праге, в неурочное время. Июнь, как и май, был в турфирме «Столичный географический клуб», совладельцем которой являлся Мещерский, страдной порой. И бить баклуши в сытой буржуазной Праге вроде было недосуг, более того – убыточно было для и без того шаткого бизнеса, специализирующегося на экстремальном туризме. Но друга Вадика в таком состоянии просто нельзя было бросать одного даже в Праге.

Кравченко был послан в Прагу с весьма щекотливым и неприятным поручением его собственным боссом – известным в Москве предпринимателем Василием Чугуновым. Взялся же он за выполнение этого поручения по собственному желанию – точно в омут с головой прыгнул по причине… по причине жестокой ссоры с Катей, своей женой. Насчет предмета ссоры Мещерский тоже был в курсе. На его взгляд, все было совсем не так уж трагично. И вполне поправимо. Надо было просто проявить мудрость и такт, а не лезть в бутылку сразу, как друг Вадик.

События, в результате которых сослуживец Кати по областному ГУВД начальник отдела убийств майор милиции Никита Колосов попал с переломами в Центральный госпиталь МВД, Мещерский тоже знал очень хорошо. Более того, сам в этих событиях активно участвовал. Дело было настолько серьезным, что в ходе его Никита вообще мог не только здоровье потерять, но и с жизнью своей расстаться. Мещерский с дрожью вспоминал то жуткое кладбище в подмосковном Мамонове-Дальнем, на которое они, слава богу, примчались так вовремя…

Катя, конечно, за Никиту дико тогда переживала. Ну и понятно – они сослуживцы, оба люди в милицейских погонах. Она его коллега, и кому, как не ей, приходить ему на помощь в минуту опасности и потом ездить в Центральный госпиталь МВД на Октябрьское Поле навещать, подбадривать, делать все, чтобы друг и коллега как можно скорее выздоровел и снова встал в строй.

Он сорок раз говорил другу Вадику, что на эти частые поездки Кати в госпиталь к Никите надо смотреть только так. И никак иначе. Но разве друг Вадик слушал какие-то разумные доводы по поводу своих отношений с ней?

Кончилось это тем, что все покатилось, как с горы, кромешным обвалом.

– Нет, ты погоди, ты лучше ответь мне – он ей кто? – мрачно вопрошал Кравченко, сверкая глазами.

– Он? Никита? Просто коллега. Больной, травмированный, госпитализированный. – Мещерский уж и не знал, что еще придумать.

– А я ей кто? Ну?

– Ты ее муж.

– Нет, ну ты понял? А знаешь, что она мне сказала?!

Беседа сия происходила на квартире Мещерского, куда Кравченко заявился среди ночи. Мещерский – сонный и растерянный, понял лишь, что друг Вадик и Катя наговорили друг другу сгоряча немало лишнего.

– Захочет, я дам ей развод. – Кравченко ударил кулаком по географической карте, искони служившей в комнате Мещерского обоями. Попал в Республику Чад, что в Африке, словно это она, бедная, развивающаяся, была виновата. – Слышь, Серег? Только пусть сама мне это скажет. Сама.

– Ты в своем уме?!

– Дам ей развод. А этому вашему менту башку оторву, когда с него гипс снимут. Снова в госпиталь уляжется у меня.

– Вадик!

– Пожалеет у меня горько, сволочь, что на свет родился. А она… Ну а на ней… на ней ты потом женишься.

– Вадик!

– Чего опять Вадик? Чуть что – сразу Вадик! Я тридцать лет уже Вадик. Думаешь, не вижу ничего? Все вижу. Пулей в загс полетишь, только пальцем поманит. Только знаешь что я скажу тебе, Серега?

– Что? – Мещерский чувствовал, как предательски краснеют, полыхают его уши – друг Вадик угадал, просек ситуацию в корень, что называется.

Кравченко глянул на него проникновенно:

– Скажу – не женись, душа моя… Ах, не женись.

Тон у него был при этом совсем другой: пародировал друг Вадик актера театра Петра Фоменко в сцене из знаменитого «фоменковского» спектакля, хотя прежде никогда фанатом сцены не был.

Наутро Мещерский решил немедленно исправить сложившуюся нездоровую ситуацию. О том, как именно мирить Катю и друга Вадика, он усиленно размышлял, завтракая во французском кафе (Кравченко после перенесенной душевной травмы, обильно залитой водкой, спал у него дома на диване). Была суббота, Катя явно была дома. Мещерский тоже хватанул для храбрости «а-ля€ паризьен» рюмку кальвадоса и отправился на Фрунзенскую набережную. Там, в квартире Кати, он застал целое общество, этакий девичий цветник: подружки Кати Анфиса и Нина значительно опередили его. И вроде бы ничего не происходило такого – дверь на звонок Мещерского открыла Анфиса. Подбоченилась, глянула на маленького Мещерского сверху вниз – а ты еще зачем сюда, а? Он бочком протиснулся мимо нее в прихожую. Цветник заседал в комнате – на полу были разбросаны яркие подушки и обувные коробки. Катя, Анфиса и Нина как ни в чем не бывало, словно и друг Серега не приходил, и муж Вадик не вылетал ночью из этих гостеприимных стен как пробка, примеряли новые, только недавно купленные туфли – лодочки и босоножки. О, женщины! Мещерский аж растерялся. Он ожидал застать беззащитную плачущую Катю, готовился утешать, уговаривать, мирить, а тут…

– Нет, чегой-то, девочки, не того, а? – басом объявила толстая Анфиса, обвязывая вокруг лодыжки атласные ленты желтых итальянских босоножек. – Чего-то как-то лево мне с этими дурными веревками.

– Мне тоже так не нравится, но это очень модно в этом сезоне, – вздохнула миниатюрная смуглая Нина. – Кать, ты надень вот те черненькие замшевые. А я вот эти в горох с открытым носком.

Мещерский не знал, что перед самым его приходом Катя, сейчас так легкомысленно вертевшаяся на высоченных шпильках, безутешно рыдала под нервные возгласы подруг «Только не реви!». Потом умывалась в ванной холодной водой. А когда прозвенел звонок и в домофоне послышался голос Мещерского, сразу по совету все тех же подруг цепко «взяла себя в руки».

В общем, внесение оливковой ветви мира под этот кров так в тот день и не состоялось. Кравченко на время осел у Мещерского. Кате он не звонил. Не звонила и она. Мещерский ужасно страдал от всего этого. А потом вдруг подвернулось это поручение в Праге и… Хоть и было оно черт знает каким, это странное поручение, но все же намечался хоть какой-то выход из сложившейся патовой ситуации.

Сидя за столиком кафе здесь, в Праге, на Староместской площади, Мещерский, чтобы отвлечься от тягостных дум, невольно прислушивался к разговорам за соседними столиками. За границей, куда ни плюнь, куда ни кинь – одни иностранцы. Вон немцы пиво пьют, по возрасту – ровесники. Разглагольствуют о чем-то рьяно – наверняка о футболе или о тачках своих навороченных. Но нет, разговор был на иную тему. «Ты видишь тот дом, Гельмут? – вопрошал рыжий двухметровый верзила своего приятеля. – Так тебе только кажется, что ты его видишь. И эту площадь, и эту вот кружку пива, все это тебе лишь кажется, майн либер фройнд. Этого нет на самом деле. Это все существует в тебе, а вне тебя ничего этого нет». «Метафизика прямо какая-то, – думал Мещерский, с трудом понимая немецкую речь (в немецком он был не очень). – И чтоб такой шкаф с баварским акцентом вещал с идейных позиций идеализма… И как это то есть ничего этого нет? Я же это тоже вижу сейчас – и дом, и площадь». Он закрыл глаза на мгновение. Ничего, темнота. Пощупал скатерть – нет, врешь, тут она, немец, и пиво вот тут, в ледяном бокале. И друг Вадик тоже тут – сидит, вздыхает. Он поднял голову, глянул на часы на ратуше – средневековые куклы совершили свой круг и убрались восвояси. И то окно наверху над синим циферблатом было закрыто. Никто не звонил в колокол – было еще рано, время еще не пришло.

– Не пора ли нам? – спросил Мещерский у Кравченко.

Тот покачал головой – нет, на виллу им надо явиться точно в 23.30, так назначено. А сейчас всего лишь начало десятого.

Мещерский вспомнил, только вчера днем они собирались сюда, в Прагу, паковали сумки. Это поручение Вадькиного работодателя Василия Чугунова… Вообще-то поручение из ряда тех, что мало не покажется. Но, с другой стороны, Чугунов Кравченко доверяет, тот у него начальником личной охраны вон уже сколько служит. Чугунов пожилой, с большой чудиной мужик, но вообще-то дед добрый, сердобольный. А семью Шагариных он знал якобы еще по Москве, до их отъезда, точнее, бегства за границу.

«Слушай, тут такое дело, мне завтра вечером в Прагу надо лететь, – объявил Кравченко (дело было после возвращения Мещерского от Кати). – Чугунов срочно звонил, сказал, кроме меня, послать по такому поручению ему некого. А мне сейчас все едино, что в Прагу, что в Антарктиду».

– А что ты там в Праге будешь делать? – рассеянно спросил Мещерский.

– Ничего. Просто заберу гроб с телом Петра Шагарина и сопровожу его через границу на Украину.

Мещерский воззрился на друга:

– Гроб с телом Петра Шагарина?!

– Ну да.

– Какого Шагарина? Того самого? А разве он умер? Когда?

– Слушай, Серега, я вижу, про Шагарина ты не в курсе, – Кравченко хмыкнул.

Мещерский пожал плечами. Про Петра Шагарина он знал лишь то, что и все – что это богатый бизнесмен, считай что заматерелый олигарх, что в прошлом он был весьма близок к Кремлю и Белому дому и входил в какую-то там «семибанкирщину», то и дело мелькал в телевизоре, владел акциями, банками, телеканалами, замками в Англии, островами в океане, самолетами, яхтами, раздавал интервью направо и налево, устраивал телемосты и дебаты, участвовал в выборах, имел даже собственную партию или блок, а потом неожиданно в одночасье зачах, скукожился и скоропостижно уехал за границу. И вот теперь по телевизору время от времени суровые дяди из генпрокуратуры сообщали о возбужденных в отношении него уголовных делах по фактам каких-то там финансовых махинаций и то требовали его выдачи от забугорного правосудия, то объявляли его в розыск через Интерпол. Но о том, что он, этот самый Петр Шагарин, умер, не было сообщений – вроде бы… Или были?

– Его что – убили? – выпалил Мещерский.

– Понятия не имею. Меня это не касается. Меня мой босс Чугунов попросил слетать в Прагу и сопроводить гроб с телом через границу на Украину. И семью его тоже сопроводить – жену и сына-малолетку. Быть там с ними во время похорон, исполняя роль телохранителя.

– Во время похорон? А почему хоронить его хотят на Украине? Он же здесь у нас был… жил…

– Был здесь. А хоронить будут на Украине. Там сложности какие-то возникли с пересечением российской границы.

– Сложности? Для кого? Для покойника?

– Серега, умолкни. Тебе-то что? Ну скажи, что тебе? Я ведь еду, не ты.

Вот так и получилось, так и вышло, что в Прагу они полетели вместе. Благо у Мещерского виза была еще не просрочена. А что было делать – оставить друга детства после ссоры с женой в одиночестве исполнять обязанности какой-то там добровольной похоронной команды? В Праге? Да еще при таких странных, если не сказать темных обстоятельствах?

– Он, этот Шагарин покойный, политикой активно за границей занимался? – любопытствовал Мещерский в самолете. – Газеты про него писали, что…

– Дозанимался он своей политикой, – буркнул Кравченко. – Достукался.

– Ты думаешь, это политическое убийство?

– Да какая нам с тобой разница-то?

– А вообще при каких обстоятельствах он умер?

– А я откуда знаю?

– А разве твой босс тебе не сказал?

– Нет. По-моему, Серега, он и сам ни хрена толком не знает.

– А его-то вообще какое дело, он разве дружил с этим Шагариным?

– Особо-то нет, у них даже в начале девяностых конфликт вышел за топливный концерн, но… Чугунов мой хорошо знал отца его жены, Елены Андреевны, работали они вместе когда-то. Потом, это ж похороны, о мертвых либо ничего, либо… Ну а он у меня с возрастом вроде того… на мир смотрит мягче, мне все втолковывает – смерть, она, мол, всех по одному ранжиру равняет. А там ситуация сложилась дрянь – Шагарин умер, сюда, в Москву, его везти не хотят, с похоронами что-то все никак не уладится. Там женщина одна – вдова, мальчишка, сын его. Ну, Чугунов и решил – в такой ситуации надо помочь.

– Собрату-олигарху? Я не пойму – как это вдова там одна? Они ж богаты как шейхи, у них там, наверное, охраны, прислуги тьма.

– Это у него в Англии было тьма, а в Праге… Я так понял – в последний год вокруг него не больно-то много народа крутилось. Опасно стало, стремно. Его вот-вот выдать могли как уголовного преступника, поди потом отмой репутацию, коли уж ты с таким человеком дело имел.

– Значит, это все из-за политики, да? – спросил Мещерский. – Черт, Вадик, а тебе-то что в этом?

– Мне плевать с тридцать пятого этажа. Но мой босс мне поручил, и я сделаю. Он мне за это деньги платит, между прочим.

– И как же ты… как мы с тобой повезем этот гроб с телом через украинскую границу?

– Да легко. Как «груз 200», или как там его – цинковый номер?

Вот такой разговор происходил в самолете чешских авиалиний, когда они летели над Карпатами. Мещерский в тот момент не спрашивал друга детства лишь об одном – знает ли об этом вояже в Прагу Катя. Он и так знал, что она не знает. Кравченко из Шереметьева ей так и не позвонил. Мещерский позвонил Кате сам уже из пражского отеля: так, мол, и так, мы с Вадиком решили немного проветриться здесь, пивка попить. «Да ради бога, пейте, хоть лопните, мне-то что», – ответила Катя. Мещерскому, правда, почудилось, что она украдкой всхлипывает.

В общем, сложно все было на семейном фронте. И вообще в жизни. А тут еще эти немцы – идеалисты хреновы за соседним столом. Эти часы Староместской площади, каждые четверть часа напоминающие о том, кто на самом-то деле там, наверху, звонит в колокол. По правде говоря, вопрос прежде всегда стоял «по ком он звонит» – этот самый похоронный колокол. По ком? На этот раз – по олигарху Петру Петровичу Шагарину, состоявшему везде, даже в Англии, в жесткой оппозиции к власти?

– Не пора нам к ним на виллу? – снова спросил Мещерский. Ему внезапно захотелось, чтобы все это поскорее закончилось: Прага, вилла, формальности пограничного порядка, сопровождение тела, положение во гроб, траурный марш. Эх, жизнь, чего ж ты так с нами, а? Ведь были же и мы… «Был же и я когда-то счастлив, жил в плену у ангелов, ходил на вурдалаков»… О боже, а это еще откуда вылезло, из каких потаенных углов? Он снова закрыл на мгновение глаза – черт, и правда ничего нет вне меня. Совсем. И колокол не звонит.

– Мне все же кажется, что это было убийство, Вадик, – сказал он громко. – А вот политическое или по каким-то другим мотивам…

Немцы-идеалисты за соседним столиком расплатились и шумно задвигали стульями. Мещерский невольно им позавидовал – здоровые, пивом налитые под завязку. Сейчас вот небось двинут на Карлов мост с девицами знакомиться, а потом куда-нибудь в бар или в стрип-клуб на всю ночь. А у них с другом Вадиком гробовое поручение. А дома в Москве плачущая Катя и вообще…

– Я говорю, лично мне кажется, это не что иное, как убийство. А здешняя медицина вскрытие проводила? Возможно, это был какой-то сильнодействующий яд вроде рецина, – повторил он громко свою догадку, ожидая реакции Кравченко.

Ее не последовало. Кравченко хмуро пил свое пиво, которое адски горчило в этот дивный пражский вечер. На Староместской площади, стараясь передудеть друг друга, заиграло сразу два духовых оркестра.

Глава 4

ДЕТИ СВЯЩЕННИКА

В тренажерном зале был погашен верхний свет – косые лучи закатного солнца пронзали узкие горизонтальные окна, прорезанные под самым потолком, рассеиваясь по белым японским татами золотистой пылью. Павел Арсеньевич Шерлинг в синем хлопковом кимоно закончил тренировку – вот уже месяц, как он осваивал приемы кен-до. До этого была подготовительная стадия карате-до, а перед этим китайская гимнастика ушу. Павел Шерлинг – известный и модный в прошлом в столице адвокат, потом советник по юридическим вопросам, а ныне душеприказчик Петра Петровича Шагарина, в плане восточных единоборств и философии был натурой пылкой и увлекающейся.

Тренажерный зал в японском стиле с примыкающей к нему японской же баней был оборудован им в его загородном доме в Подмосковье на Новорижском шоссе. Все здесь радовало глаз «ваби» – простотой, неброскостью, функциональным своим назначением – светлая сосна стен, коричневый лак пола, белые хлопковые татами, с которых горничные по утрам сдували каждую пылинку. Жена Павла Шерлинга Лидия Антоновна «японщиной» не болела, предпочитала заниматься йогой и фитнесом в плохую погоду на застекленной террасе, оборудованной под оранжерею, а в хорошую – на свежем воздухе. Жена следила за собой всегда, и Павел Шерлинг уважал ее за это. Они прожили вместе двадцать лет, имели взрослую дочь Машу. Но сами еще, к счастью, были относительно молоды, потому что поженились очень рано.

На ранней женитьбе настояли их родители. В середине восьмидесятых, когда все это происходило, подобное выглядело каким-то анахронизмом – чуть ли не натуральное сватовство, смотрины, сговор. Но все дело было в семьях, из которых они с женой происходили. Они оба были детьми священнослужителей. Отец Павла Шерлинга был настоятелем храма в селе недалеко от города Александрова. Отец Лидии возглавлял один из столичных приходов – только-только отреставрированную в начале «перестройки» церковь на Марксистской улице. Да-да, оба они были «поповичами», и брак их, собственно говоря, был предрешен. Что ж, Павел Шерлинг никогда не обижался в этом плане ни на судьбу, ни на своих родителей – он очень любил жену. Особенно за то, что и она, как в свое время и он, нашла в себе силы измениться и стать другой.

Павел Арсеньевич был четвертым ребенком в семье. Зато единственным сыном, остальные были сестры. По желанию своего отца он тоже должен был стать священником: закончить духовную семинарию, рукоположиться и получить приход. Но отец его был человеком мудрым и посчитал, что профессия юриста карьере священника не помешает, а только поможет. Собственным юристом может гордиться любая епархия, и правовых вопросов у церкви не меньше, чем у светских институтов. Так что первое свое образование Павел Шерлинг, опять же по настоянию отца, получил на юридическом факультете. Затем он должен был пройти ускоренный семинарский курс, жениться на дочке настоятеля московского храма и начинать свое собственное служение.

Отец Шерлинга не смог довести этот план, намеченный им для своего сына, до конца – он скончался от инфаркта в Великий четверг. Павел женился на Лидии, но вместо духовной семинарии пошел работать в московскую коллегию адвокатов. Отца не было в живых, и некому было сказать «я тебе запрещаю» на такое решение. Впоследствии Павел Шерлинг часто думал о том, что было бы с ним, с его женой Лидой, с их дочерью Машей, если бы он все же стал священником. Где бы они жили и как? Что было бы с ними сейчас? И это касалось не только материальной стороны, это касалось всего. Уж, наверное, тогда бы его жена так тщательно, так самоотверженно, так фанатично не следила бы за собой и в свои тридцать семь не выглядела бы старшей подружкой их девятнадцатилетней дочери Маши. Да и он сам бы считал занятия кен-до на белых как снег японских татами досадным чужеродным грехом. И уж конечно, судьба в этом случае никогда бы не свела его с Петром Петровичем Шагариным – ныне покойным.

Когда позвонили из Праги и сказали, что Шагарин умер, он, Павел Шерлинг, в это сначала не поверил.

В это трудно было поверить. Так трудно, что, несмотря на отличную форму и ежедневные тренировки кен-до, пришлось пить сначала нитросорбит, потом скотч…

Павел скинул кимоно, осмотрел себя в большое зеркало, вделанное в одну из стен тренажерного зала. Ухоженное тело сорокалетнего мужчины – поджарое и стройное, позолоченное искусственным загаром. Вот если бы не эта плешь на макушке, из-за которой приходится так коротко стричься, он был бы совсем в «идеале». Лида как-то сказала, что он в профиль похож на Штирлица, а в фас на Чарли Шина. Говорят, тот спился еще молодым в своем Голливуде. Ничего, как раз это нам не грозит.

Он растерся махровым полотенцем, выпил чашку теплого чая. Переменил кимоно. Похож он на сына священника? Здесь, в зале, нет. И когда мчит в своем новом «БМВ» по ночному Новорижскому шоссе, тоже нет. И когда летает в Лондон первым классом. И когда разговаривает с Петром Петровичем Шагариным – тоже нет… ныне покойным…

Он вышел из тренажерного зала и поднялся по лестнице в холл. Из гостиной слышались звуки скрипки – дочка Маша всегда занималась там, а не у себя, потому что в гостиной был рояль, высокие потолки и «объемный», как она говорила, звук.

Павел прислушался: Сарасате. Его дочь играет скрипичный концерт. Ее жизнь могла бы быть совершенно иной – у них с женой хватило бы денег сделать из жизни их единственной дочери сказку, но она выбрала свой путь. Он снова прислушался: эти занятия, эта музыка забирают у его дочери все. Она нигде не бывает, кроме консерватории, а до консерватории – центральной музыкальной школы. Ей не нравится путешествовать, не нравится отдыхать, не нравится смотреть мир, видеть новые места, города, отели. Ей все уже мешает в ее девятнадцать – кроме этой ее скрипки.

Он замер в нерешительности у дверей гостиной – ах, как она играет… А вдруг она и правда гениальна? А он, отец, этого не понимает, не улавливает. Жена Лида однажды сказала ему, что он «занят только собой, своей персоной, своими делами и патологически не способен чувствовать, сопереживать».

Это он-то не способен? Между прочим, а где сейчас она – его жена? Где она в этот июньский подмосковный вечер? Дома? Отсутствует? Проще всего было осведомиться у прислуги, что он и сделал:

– Что, Лидия Антоновна дома?

– Была у себя, Павел Арсеньевич.

Голос у домработницы был писклявый, а лицо одутловатое, морщинистое. Его жена не желала видеть у себя в доме молодых домработниц. Это был ее каприз, и Павел потакал ему, гордясь в душе. Было приятно сознавать, что… Ну, в общем, на прислугу он вообще никогда не обращал внимания. А на женщин своего круга… С этим было тоже сложно по ряду весьма личных интимных причин. Но капризами жены он все равно в душе гордился. Это было лишним свидетельством ее неравнодушия даже после двадцати лет брака.

Правда, было одно обстоятельство – почти что катастрофическое, которое едва-едва все не разрушило. Но он старался об этом не думать. Что толку об этом думать теперь, когда все уже позади. Когда он мертв.

Он поднялся еще по одной лестнице на второй этаж. Это было подобно восхождению. Тут как раз бы было уместно что-то из Конфуция, какая-нибудь мудрая цитата. Но поповская закваска все еще была сильна. Павел никогда не переставал ощущать ее в себе. Вот и сейчас на ум отчего-то пришла не китайская сентенция, пришли строфы послания апостола Павла к коринфянам, послание это когда-то в юности он по настоянию отца учил наизусть: «Никто не обольщай самого себя. Если кто думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным». «Но почему, с какой стати? – с внезапным раздражением подумал Павел. – Зачем так уничижается главное достоинство человека, мужчины – его ум?»

Он подошел к дверям спальни. Когда домработница писклявым голоском объявляет о том, что «Лидия Антоновна у себя», значит, она здесь. Он распахнул дверь – их помпезная кровать под алым балдахином, антикварная, купленная за двадцать пять тысяч на парижском аукционе, холодный камин – в такой теплый подмосковный вечер никому и в голову не пришло разжечь его, на смятом покрывале книга «Код да Винчи» (его жена – дочь священника – горячо доказывала, что в пику папскому Ватикану ее следует прочитать всем без исключения).

– Лидуша! – позвал Павел Арсеньевич.

И услышал, как в ванной, примыкающей к спальне, шумит вода. Он повернул ручку – заперто.

– Лидуша, ты там?

Ему никто не ответил. Вода шумела все сильнее, внезапно он почувствовал что-то мокрое под ногами. Глянул вниз – струйки воды текли из-под двери.

– Лида, ответь мне! – Он дернул ручку на себя. – Что случилось, открой!

Он забарабанил в дверь кулаками, ногами. Его охватил ужас: что с ней произошло? И главное – когда? Неужели в то самое время, когда он так сосредоточенно, так спокойно отрабатывал приемы кен-до в зале, тренируя тело и волю полированной палкой, заменяющей самурайский меч?

– Лидуша, Лидочка! – Он кинулся к двери. – Эй, кто-нибудь, позовите Ивана снизу, пусть возьмет какие-нибудь инструменты! Скорей же!

Дверь в ванную открыли с помощью садовника Ивана – тот просто выбил итальянский замок. Павел Арсеньевич, шлепая по воде, которая забурлила по полу рекой, кинулся к жене. Она лежала в ванной. Голова ее покоилась на специальной надувной подушке. Розовой такой подушке, кажется, от «Диор». Она была совершенно голой, руки ее были вытянуты вдоль тела, а глаза закрыты. Она точно заснула в этой теплой, напоенной ароматными маслами воде. Он схватил ее, голова ее соскользнула в воду, он испугался, что она захлебнется. На мраморном столике рядом с ванной стояла пустая баночка из-под лекарства. На этикетке было написано «Реланиум».

Первую помощь жене оказал еще до приезда врачей он сам – перевернул ее на живот, уложил к себе на колено, засунул глубоко, как можно глубже два пальца ей в рот, надавил на корень языка. Надавил на шею. Лидия Антоновна захрипела. Она была еще жива. Ее вырвало прямо на его кимоно. И эта рвота была даром божьим, спасением.

А потом сюда, в дом на Новорижском шоссе, прибыли врачи с их клизмами и аппаратом для искусственной вентиляции легких.

Глава 5

ПОЛНОЧЬ В КОРОЛЕВСКИХ САДАХ

Пражское такси неспешно везло Кравченко и Мещерского по крутой улочке, опутавшей холм Петршин. Смеркалось. Проплывали дома, отели, станция фуникулера. Все это терялось в темной гуще королевских садов, в которой тут и там, как светляки на склонах холма, мерцали фонари. Навстречу ехали машины, автобусы, звякая, как консервная банка, проскрежетал на повороте трамвай. Сергей Мещерский в глубине души остро завидовал его пассажирам. «Вот люди едут к себе домой с работы, а мы… Это ж надо до такого додуматься, в такое влипнуть – мы с Вадькой едем забирать мертвеца. Да что, у Чугунова другой работы, что ли, для Вадьки не нашлось?!»

Кравченко отрешенно слушал через свой мобильный какой-то музон, скачанный из компьютера. Мещерский, не в силах более переносить такой его отрешенности, отнял у него наушники. Кравченко, оказывается, слушал Шевчука. В тишине королевских садов хриплый комариный голос еще из той, московской жизни пропел о том, что «Медный Петр добывает стране купорос». А это еще к чему, метафора какого такого плана?!

– Этот Шагарин, он ведь до отъезда нефтяным бизнесом занимался? – спросил он, лишь бы только не молчать.

– Газовым. – Кравченко отключил мобильный. – Вертолетный завод имел свой и еще много, много чего своего.

– А на Украине у него что, тоже был бизнес?

– А как же.

– Он на выборах кого поддерживал: «оранжевых» или же…

– Да какая разница теперь?

Мещерский вздохнул: и правда.

– А когда он умер-то? – спросил он жалобно.

– Неделю назад.

– Неделю?! И до сих пор не похоронен?

– Отдай мне наушники.

– Погоди ты! Слушай, а почему мы не в морг едем, а к ним на виллу? Тебе так его вдова приказала?

– Чугунов.

– А почему мы должны забрать тело ночью?

– Видимо, они считают, что так удобнее.

– Для кого? Вадик, я как-то не врубаюсь. Ну, вот мы сейчас приедем туда и… что дальше?

– Там машина, что-то вроде катафалка. Вдова и сын-пацан. Заберем их, сядем в другую машину и поедем в Мельник, это городишко тут небольшой километрах в тридцати, там есть частный аэродром, где нас ждет частный же самолет. Загружаемся, летим в соседнюю Словакию, в Кошице – полчаса лету всего. Грузимся в машины снова и где-то около трех ночи переправляемся через украинскую границу в районе Перечина. Там нас тоже уже ждут.

– Кто?

– Некто господин Лесюк.

– Вроде читал я что-то про него.

– Сахарный король, заводы у него по производству горилки по всей «незалежной». Ничего себе горилка, я пил. – Лицо Кравченко выражало задумчивую меланхолию. Ничего, кроме задумчивой меланхолии, – ни тревоги, ни беспокойства. Словно так и надо, словно такую работу он выполнял всю жизнь.

– Труп-то там, в гробу, наверняка уже разложился. Червячки-с. – Мещерский поежился.

– Да ты можешь в отель ехать, Серега. Я выйду у виллы, а такси тебя назад отвезет, – Кравченко криво усмехнулся.

– А завтра что же, значит, похороны будут там, на Украине? – Мещерский отреагировал на подначку новым вопросом.

– Угу, с музыкой.

– А где? В каком конкретно месте? В Киеве?

– Возможно, насчет этого Лесюк в курсе. Он все там устраивает.

– А послезавтра мы с тобой, значит, домой?

– Тут направо, а не налево, – сказал Кравченко таксисту.

– Не розумим, – пражский таксист обернулся.

– Направо, панове, – Кравченко показал жестом. – Вот туда.

Такси свернуло к Страговскому монастырю. Снова улица поползла круто вверх по холму, а затем дома кончились и началась парковая аллея. Видимо, здесь, как и у станции фуникулера, действовало правило ограничения скорости. И таксист его послушно соблюдал, несмотря на то что вечерняя дорога была пустой. Процокали копыта – аллею пересекли два всадника. В свете фонарей их фигуры темнели на фоне монастырских стен. Это было так неожиданно, что Мещерский невольно вздрогнул. Всадники… Тут где-то, в парке, наверное, конная школа. В темной зелени парка мелькнула островерхая крыша виллы. Они миновали ее. Мещерский увидел подъездную дорожку, небольшой газон, освещенные окна. И никакого там забора вокруг. «Никаких вам тут оград, – думал он. – У нас бы сразу стену возвели крепостную, а тут вынуждены жить открыто, не прятаться».

Проехали еще немного и увидели еще одну виллу, стоявшую в глубине парка. Это был приземистый трехэтажный дом в романском стиле из светлого песчаника. Тут тоже не было никакого забора, но ухоженный газон был побольше. Его освещала электрическая подсветка. А на ступенях открытой веранды были зажжены масляные светильники в форме бронзовых чаш. Оранжевые блики огня отражались в темных окнах верхних этажей. На первом этаже освещено было только правое крыло. У подъезда Сергей Мещерский не увидел никакого катафалка – он представлял его себе отчего-то в виде бронированного «мобиля», похожего на тот, в котором возили папу римского. Катафалка не было, а вот «Скорая-реанимация» была. И она как раз спешно отъезжала от дома в тот самый момент, когда такси заруливало на подъездную аллею.

Была и еще одна странность – не успели они с Кравченко выйти и расплатиться с таксистом, как услышали громкие возбужденные голоса. Возле освещенного фонарем гаража, примыкавшего к левому крылу, стояла машина – грузовой пикап. Двое – лысый мужчина в хаки и полная женщина – усаживались в нее, лихорадочно запихивая дорожные сумки в багажник. Третий – долговязый блондин в черных брюках и белой рубашке с расстегнутым воротом и съехавшим набок галстуком – пытался их удержать, но безуспешно. Все трое спорили по-немецки, причем, как отметил Мещерский, блондин изъяснялся на этом языке с сильнейшем славянским акцентом.

– Чего они? – тихо спросил Кравченко (с немецким он был совсем не в ладах, хотя обожал словечки типа «натюрлих» и «абермахт»).

– Ругаются… Этот лысый в куртке, который с женщиной, про дьявольщину что-то…

– Про какую еще дьявольщину?

– Не понимаю… Кажется, эта пара уезжает… Этот лысый кричит: «Ни минуты не останемся здесь с женой дольше». – Мещерский, вытянув шею, тревожно прислушивался.

Но спор закончился – семейная пара захлопнула багажник, села в пикап, и тот тут же взял с места в карьер – через мгновение его красные габаритные огни растаяли в темноте. И только сейчас блондин в белой рубашке заметил новоприбывших. Запыхавшись, он подошел к ним.

– Добрый вечер, мы из Москвы от Чугунова Василия Васильевича, – веско объявил ему Кравченко, еще толком не зная, понимает ли этот иностранец русский язык и вообще слышал ли фамилию Чугунов.

– Да-да, мы ждать. Мы очень вас ждать, – блондин закивал. По-русски он говорил бегло, но тоже с акцентом – польским.

– Я начальник личной охраны господина Чугунова, фамилия моя Кравченко, звать Вадимом, а это мой напарник Сергей Мещерский.

– Хогель Анджей – шофер. Проше, панове, в дом.

– Пан Анджей, а кто это были, с кем вы у гаража воевали? – с любопытством спросил Мещерский.

– Это наш повар Отто и его жена, они бросать работу, уезжать, бежать.

– Бежать? Почему?

– Они раньше жить Восточный Берлин, – шофер Анджей поморщился. – Они там в Берлин совсем свихнуться при советах. Они верить в разный бред и бояться разных суеверий. Я католик, мой вера есть мне опора, а они есть безбожник, поэтому они теперь бояться и бежать отсюда из дома как крысы.

– Чего бояться-то? – спросил Кравченко.

Анджей только махнул рукой – жест одновременно означал крайнюю степень раздражения и пресекал дальнейшие расспросы. Следом за ним они поднялись на террасу и вошли в пустой просторный холл.

– Я должен немедленно переговорить с вдовой, с Еленой Андреевной. Она готова к отъезду? – спросил Кравченко. – А где машина, на которой мы повезем гроб с телом?

Анджей глянул на него, на лице его отразилось замешательство.

– Подождите, пожалуйста, здесь, панове, – сказал он. – Я сейчас все узнавать.

– Но у меня четкие инструкции от господина Чугунова.

– Подождите здесь.

Анджей пересек холл и скрылся в боковой двери. Кравченко и Мещерский остались одни. Кругом царила странная, давящая на уши тишина. Нет, совсем не так Сергей Мещерский представлял себе зарубежное убежище опального олигарха Петра Петровича Шагарина – совсем не так. Этот дом… Совсем не похож он на «замки», что строят для себя такие, как Петр Петрович, в Троице-Лыкове под Москвой и на Рублевском шоссе. И это странное безмолвие… Неужели тут так тихо из-за предстоящих похорон хозяина? Где вообще все – охрана, обслуживающий персонал, горничные, официанты, дворецкий? И почему повар так трусливо бежал отсюда со своей женой? И чем они оба так были напуганы?

Из холла на второй этаж вела лестница, покрытая бордовым ковром. Мещерский поднял голову и увидел наверху лестницы мальчика лет четырнадцати. Он крепко держался за перила, словно боялся упасть. Он был крупный, коренастый и полный. У него были темные, красиво подстриженные волосы, круглое лицо. Глаза его болезненно щурились на яркий свет, словно он попал на эту освещенную парадную лестницу откуда-то из темноты. Таким Мещерский и Кравченко впервые увидели сына Шагарина Илью.

– Вы кто? – спросил он. – Зачем сюда?

– Я от господина Чугунова. – Кравченко, обычно бесцеремонный в ответах с таким вот школьным возрастом, на этот раз был сух и сдержан. – Моя фамилия Кравченко. Зовут Вадим Андреевич.

– Вы, значит, к нам за ним… за отцом? – Илья Шагарин спустился на две ступеньки. Он был одет в потертые джинсы и затрапезную футболку. И у него, как отметили про себя оба, и Мещерский, и Кравченко, был вид человека, совсем не готового к немедленному отъезду.

– Мы должны выехать через час, нас ведь самолет ждет на аэродроме. – Кравченко приблизился к лестнице. – Тебя как зовут, мальчик?

– Илья. А вы зря приехали, мы отсюда никуда не поедем, – голос Ильи дрогнул.

– Почему? Как так?

– Так хочет мама. Она так сказала.

– Елена Андреевна? – Кравченко хотел было подняться к нему, но Илья внезапно испуганно отпрянул. – Эй, что тут у вас происходит? Эй, парень, да не бойся ты.

– Я не боюсь. Это мать боится. Ей все время снятся кошмары. Она кричит во сне.

– Ты должен понять, Илья, она такое горе переживает, смерть твоего отца…

– Он… – Илья словно хотел сказать им что-то, но осекся. Лицо его побледнело, покрылось бисеринками пота. – Послушайте… заберите нас отсюда, пожалуйста. Меня и маму… Не слушайте, что она будет говорить, просто увезите прямо сейчас. Или нас, или его.

– Кого его? – спросил Кравченко.

– Труп!

Мальчишка истерически выкрикнул это, словно был уже не в силах сдержаться. Эхо глухо отозвалось в пустом темном доме. Сбоку открылась дверь, и появился шофер Анджей. За ним стремительно шла высокая худощавая женщина с рыжими волосами. У нее тоже был вид человека, который не собирается отправляться в дальнюю дорогу.

– Илья, немедленно иди к себе, – тихо, властно приказала она.

– Мама!

– Тебе нечего здесь делать.

– Вот они, – Илья ткнул пальцем в Кравченко и Мещерского, – здесь, чтобы забрать нас отсюда.

– Пока мы не можем уехать.

– Но почему?

– Отправляйся к себе, – в ее голосе тоже звенела истерика. – Не устраивай мне сцену перед посторонними!

Илья всхлипнул, круто повернулся на ступеньках и ринулся куда-то прочь, в недра дома. Пораженный Мещерский наблюдал эту сцену – нет, совсем не так представлял он себе и жену Шагарина, и его отпрыска. Впрочем, мальчишка ему скорее понравился, только вот уж очень взвинчен. «Может быть, он что-то знает или о чем-то догадывается? – подумал Мещерский. – Что смерть его отца не случайна? Что им с матерью тоже грозит опасность? Но при чем этот его заячий вопль про «труп»? Неужели…» Он растерянно глянул на Елену Андреевну. Это была высокая стройная женщина лет сорока с лишним. Лицо ее, ухоженное, хранившее следы былой красоты, сейчас было полно какого-то безысходного отчаяния. И к этому отчаянию примешивался – Мещерский ясно читал это в ее глазах – страх. На ней были широкие черные брюки и черная блузка. В этот теплый летний вечер она лихорадочно куталась в траурную пашмину с пурпурной каймой. Мещерский ожидал увидеть в роли жены Шагарина какую-нибудь юную «модель», а тут оказалось, что он женат на зрелой женщине, фактически своей ровеснице. Точнее, был женат.

– Елена Андреевна, мы приехали по поручению Василия Васильевича Чугунова, чтобы оказать вам всю возможную помощь с перевозкой тела вашего покойного мужа, – объявил Кравченко. – У нас не так много времени остается до самолета, а нам еще ехать до аэродрома. Вы пока собирайтесь с сыном, а ваш шофер пусть отвезет нас в морг. Спецмашина для перевозки тела уже, надеюсь, там?

Елена Андреевна искоса глянула на него. Во взгляде ее мелькнуло нечто такое, что Мещерский вновь ощутил острую тревогу. Ему вдруг при его пылком воображении представилась и иная версия смерти Петра Шагарина: «А не замешана ли во всем этом сама вдова? Кому, как не ей, в первую очередь выгодна эта смерть? Она теперь и наследница, и свободная женщина. Вадька говорил – его могли выдать нашей прокуратуре. И у нее, как жены, образовалась бы сразу куча проблем. А так никаких тебе вопросов с российским правосудием. И капитал унаследованный целехонек. Может, потому-то она и не хочет везти его сейчас на Украину, боится, что там обнаружатся следы убийства? А что, подсыпала муженьку яда в кофе за завтраком, а теперь психует, боясь разоблачения. А мальчишка обо всем этом догадывается. Только опять же, при чем тут этот его крик про труп? Чей труп? Неужели…»

– Вам не надо ехать в морг, молодые люди, – тихо сказала Елена Андреевна.

– Но мы… но как же тогда? – Кравченко при всем его врожденном апломбе и то растерялся под этим ее странным взглядом.

– Как вас зовут, я не расслышала второпях?

– Меня Вадим, а это вот мой напарник Сергей. Чугунов Василий Васильевич, мой шеф…

– Вадим, он звонил мне, я отказалась с ним говорить. Я ни с кем не могу сейчас говорить. Все равно мне никто не поверит.

– Не поверит? Чему не поверит? – спросил Кравченко.

– Тому, во что я сама верю не до конца. В то, что он не умер.

– Кто?

– Петя. – Она резко вскинула руку, словно отсекая все их изумленные возгласы. – Пожалуйста… Я должна ненадолго отлучиться. Пройдите в гостиную. Я скоро вернусь, и мы продолжим. Анджей, проводите их.

– Ты понимаешь что-нибудь? – спросил Мещерский Кравченко, когда шофер провел их и оставил в просторном зале с угловыми диванами, помпезными лампами и темными картинами на стенах в тяжелых золоченых рамах.

– Сейчас я своему Чугуну позвоню. Дамочка-то, кажется, совсем того… на нервной почве. – Кравченко достал телефон. – Накокаинилась с горя, а теперь… Ах ты черт, его спутниковый отключен… Ладно, Пашке-секретарю звякну. – Он кивнул Мещерскому: – Погоди, сейчас получим инструкции.

Мещерский слушал его разговор с секретарем Чугунова вполуха. Он все время прислушивался, ожидая возвращения этой странной рыжеволосой женщины – жены Шагарина.

– Ну что? – спросил он Кравченко, когда тот закончил переговоры.

– Чугун в «Лесных далях», туда кто-то от ЛДПР приехал. Ну, они там отдыхают. То-то он на звонок не отвечает, старая колода. Пашка, его секретарь, насчет дел шагаринских вообще не в курсе. Ну, это мне шеф лично поручал, так что…

– Что делать-то будем, Вадик?

– Если мы через час не отправимся отсюда на аэродром в Мельник, то в три часа ночи мы не пересечем украинскую границу, – Кравченко хмыкнул. – До чего ж я ненавижу эту нашу неорганизованность, Серега!

– И ты еще шутишь? – Мещерский покачал головой. – А что она, по-твоему, имела в виду, когда сказала, что он не умер?

– Я имела в виду именно это, молодые люди!

Они вскочили с дивана – Елена Андреевна стояла в дверях гостиной.

– Вам снятся сны? – тихо спросила она.

– Иногда конечно, – ответил Кравченко.

– Мне каждую ночь снится один и тот же сон. Ужасный. – Она медленно подошла и опустилась на диван. Пашмина ее соскользнула с плеч. – Он стоит у моей кровати, протягивает ко мне руки. Я вижу следы от инъекций, они кололи его там, на улице… Делали массаж сердца… Он пытается коснуться меня и не может. Господи, какое у него лицо… Он просит, он умоляет меня, чтобы его не закапывали, не засыпали землей. Я просыпаюсь от его крика и сама кричу. Каждую ночь.

– Елена Андреевна, но это же только сон, кошмар, – осторожно сказал Мещерский. – Нельзя же воспринимать его буквально.

– Нельзя? Вы приехали помочь мне похоронить его там, на Украине?

– Ну да, вашего мужа необходимо похоронить. Мертвые должны быть преданы земле.

– Вы считаете, что ко мне по ночам приходит мертвец?

– Ничего мы не считаем, Елена Андреевна, – твердо сказал Кравченко. – Я начальник личной охраны Василия Васильевича. И приехал сюда по делам охраны и помощи вам. А такие разговоры вам следует вести с…

– Психиатром? – Елена Андреевна закрыла глаза. – Вы вошли, заговорили, я подумала – вот наши ребята приехали, соотечественники, русские. Слава богу. Наконец-то. А то все эти здесь… Я реанимацию вызвала. Так они скандал затеяли, вместо того чтобы попытаться оказать помощь. А когда я возмутилась, пригрозили вызвать полицию. А повар-немец вообще удрал. И двое охранников-чехов вчера тоже попросили расчет. Тоже считают, что я сошла с ума.

– Для чего вы вызвали сюда реанимацию? – спросил Кравченко. – Кому?

– Ему, – Елена Андреевна произнесла это так, что у Мещерского по спине снова поползли мурашки.

– Так он, ваш муж, что же… не в морге, а здесь, в этом доме?

– Да, я забрала его. Они хотели везти его в морг. Я запретила.

– Но ведь неделя уже прошла! – не выдержал Кравченко.

– Хотите его увидеть?

– Тело вашего умершего мужа?!

– Он здесь, в подвале. Я бы перенесла его сюда, но боюсь, что Илья испугается. Он и так уже на пределе. А я… я не сплю уже вторую ночь. Я боюсь спать. Я никак не могу понять, как же все это случилось. Он был здоров, чувствовал себя нормально… Нет, вру, у него горло немного прихватило, врач сказал – легкая ангина. Мы ехали с ним в машине. Хотели вместе провести вечер. Потом ему позвонили из Москвы, самый обычный деловой звонок, и вдруг… Я даже сначала не поняла, думала, это обморок… А они сказали, что, когда приехали врачи, он уже был мертв. Так почему же я так ясно вижу его во сне живого? Почему он приходит ко мне ночью и просит не хоронить его?!

– Вашему мужу делали вскрытие? – спросил Кравченко. – Там, в пражской больнице?

– Нет, я не позволила.

– Но по таким делам вскрытие, насколько я знаю местные законы, обязательно.

– Я заплатила деньги и забрала тело, – ее голос снова зазвенел истерикой. – У вас еще есть ко мне вопросы, молодые люди?

– Пойдемте в подвал, – Кравченко встал. – Сережа, ты останься, пожалуйста, здесь.

– Нет, я с тобой, – ответил Мещерский. Раз уж пошли такие дела и здесь, на этой шагаринской вилле, сумасшедшие, куда же они друг без друга?

Следом за Еленой Андреевной они прошли через холл. Снова появился шофер Анджей. Двери под лестницей вели в коридор, уходящий в недра дома. Звук шагов глушили мягкие ковровые дорожки. Где-то в глубине дома послышался бой старинных часов – двенадцать ударов, полночь. Мещерский ожидал, что они будут спускаться куда-то вниз, но они, напротив, поднялись по небольшой лестнице и очутились на открытой террасе позади дома. Повеяло легким ночным ветром. Мещерский коснулся перил террасы. Только это прикосновение сейчас и было реальностью. С веранды открывался вид на склоны холма. В синем ночном небе, как летучий корабль, плыла по канатной дороге кабинка фуникулера. Вот она заслонила собой луну. Мещерский вгляделся в даль – на фоне темного неба смутно вырисовывались контуры Пражского града, похожего на скопление черных айсбергов. Или на призрачный замок. Замок… Внезапно Мещерский остановился, точно споткнулся обо что-то. Сердце сжало предчувствие беды, близкой и грозной опасности. Он был не в состоянии отчетливо объяснить себе это ощущение, просто знал, что наилучшим выходом сейчас будет выйти вместе с Кравченко из этого дома, сесть в такси, вернуться в отель, позвонить оттуда в Москву Кате, а потом немедленно ехать в аэропорт на ближайший аэрофлотовский рейс.

«Что ты, в самом деле? – одернул он себя. – Мало ли… И потом, кто сказал, что такое возможно? Просто, может быть, дело в другом и все это – странные безумные слова его жены – только часть инсценировки. Да, инсценировки, ведь этого Шагарина хотели выдать, а он таким вот образом решил перехитрить всех, инсценировал собственную смерть и… поэтому ни о каких похоронах и речи быть не может. Ну конечно же!»

Это была еще одна версия событий. Мещерский позабыл, что за последние два с половиной часа таких взаимоисключающих версий у него появилось уже три.

Шофер Анджей открыл дверь в конце террасы. Она не запиралась ни на замок, ни на ключ. Тяжелая дубовая скрипучая дверь. Вообще в этом доме, выстроенном еще при Габсбургах, было слишком много мореного дуба, картин и второсортных охотничьих гравюр.

Ярко освещенная лестница привела их в подвальное помещение. Они прошли через прачечную и винный погреб с пустыми стеллажами. За стеллажами было еще одно помещение. Елена Андреевна и Вадим вошли туда первыми.

– Пожалуйста, – Анджей вежливо пропустил перед собой Мещерского. Тот заметил, как бледен шофер и как он хочет всем своим видом показать – ничего такого особенного не происходит. Подумаешь, мы в подвале, но мы все равно в Европе. А в Европе ничего такого быть просто не может!

Посреди небольшой комнаты с низким бетонным потолком стояла медицинская каталка. На ней лежало тело, закрытое белой простыней. Рядом стоял медицинский стол из нержавеющей стали на колесиках. Обычно в клиниках на таких столах полно инструментов, пробирок, лекарств. Но этот стол был пронзительно гол, свет лампы отражался на его никелированной поверхности.

Мещерский глянул на Кравченко. В подвале работал мощный кондиционер, было прохладно. И никакого запаха тления. Кравченко под взглядом Елены Андреевны подошел к каталке. Постоял в нерешительности. Потом откинул простыню. Они увидели лицо на подушке – с заострившимися чертами, в обрамлении всклокоченных волос. Мещерский в первое мгновение не узнал в покойнике Петра Шагарина. Человек, прежде так часто мелькавший по телевизору, был этаким живчиком, смутно похожим на гоголевского Чичикова. Что-то и привлекало к нему, и одновременно отталкивало. А здесь… здесь на каталке лежал кто-то совсем другой – скорбный, застывший, равнодушный и к этому ослепляющему электрическому свету, и к любопытным взглядам. Мещерский почувствовал дурноту – он искал на этом мертвом лице следы разложения, распада, все эти ужасные трупные пятна, но не находил.

Кравченко, поколебавшись, совсем откинул простыню. Взял мертвеца за руку, пощупал пульс. Потом, уже не колеблясь, пощупал пульс на сонной артерии. Положил руку на грудь, затем приблизил открытую ладонь к мертвым губам. Жесты его были деловиты и профессиональны. Мещерский наблюдал за приятелем со смятением. Сам бы он… черт, да ни за какие коврижки не прикоснулся бы к покойнику!

– Пульса нет, дыхания нет, кожные покровы холодны, – Кравченко выдал это громко и хрипло. – Елена Андреевна, ваш муж мертв. Как это ни прискорбно, но он мертв.

Она подошла к каталке. Рыжие волосы ее растрепались. Траурная пашмина волочилась по бетонному полу.

– Мы должны вызвать спецмашину, созвониться с похоронным агентством, заказать гроб. Я сейчас позвоню на аэродром, пусть вылет отложат на три часа, – голос Кравченко звучал твердо и настойчиво.

Мещерский видел – приятель его решил взять ситуацию под свой контроль. И начал бороться с бредовыми идеями Елены Андреевны.

– А вас ничего не удивляет, Вадим? – спросила она.

– Нет. Ваш муж скончался семь дней назад. Его необходимо похоронить.

Она молчала.

– Я звоню на аэродром. Анджей, позвоните в похоронное агентство. Нужен будет гроб для транспортировки, катафалк… ну и все необходимое для самолета. Закажите также побольше сухого льда.

Анджей вопросительно глянул на Елену Андреевну. Исполнять приказ?

Она подошла к каталке вплотную. Она смотрела на своего мертвого мужа. Губы ее беззвучно шевелились. Мещерскому показалось, что она читает молитву или заклинание.

– Елена Андреевна, надо взять себя в руки. Так не может больше продолжаться, – громко сказал Кравченко. – Здесь, в Праге, вам никто не позволит держать мертвое тело в подвале жилого дома. Все кончится тем, что приедет полиция, санитарные врачи. И никакие ваши деньги не помогут. Обо всем знает пресса, будет грандиозный скандал. Хуже только будет!

Ее губы беззвучно двигались.

– Да о сыне-то своем подумайте. Мальчик напуган до смерти, – резко бросил Кравченко. – О живых заботиться надо!

Мещерскому показалось, что он может прочесть по ее губам – когда-то давно в школе еще он славился тем, что мастерски отгадывал по губам подсказки.

…ну что же ты… помоги мне… сделай усилие… одно усилие… подай знак…

Елена Андреевна действительно заклинала своего мертвого мужа. Или гипнотизировала – себя, их с Кравченко?

– Анджей, звоните в похоронное бюро! – Кравченко набросил простыню на покойника. Он все для себя решил – Мещерский это видел – и начал действовать вопреки «этой полоумной бабе».

Анджей выскользнул за дверь. Они остались втроем. Елена Андреевна не двигалась.

– Пойдемте отсюда, вам и сыну нужно собираться, – сказал Кравченко.

Она оперлась на никелированный столик. Прядь рыжих волос закрыла ее лицо. Нет, в этой давящей на уши тишине она не молчала. Она говорила – Мещерский это чувствовал, – только не с Кравченко, а с ним .

Внезапно она резко повернулась, закрыла лицо руками. Всхлипнула.

– Ну-ну, Елена Андреевна, успокойтесь, – Кравченко бережно поддержал ее, настойчиво направляя к выходу. – Скоро все будет позади. Мы поможем вам. Я позвоню боссу, возможно, он тоже приедет на похороны.

– Да не будет никаких похорон! – хрипло выкрикнула Елена Андреевна. – Я не позволю! Петя, слышишь, ты слышишь, я этого не позволю, пока жива!

Она оттолкнула Кравченко. Он попытался ее удержать, но она вырвалась. Чуть не упала, потеряв равновесие, уцепилась за стену и, видимо, в этот момент случайно нажала на выключатель. Лампы под потолком погасли: кромешная тьма… Потом свет в подвале снова вспыхнул, слепя глаза. И они увидели… Мещерскому показалось, что это видит только он один, видит не наяву, а во сне: по бездыханному, лишенному пульса и тепла телу, закрытому простыней, волной прошла судорога. Рука мертвеца, стукнув о ножку каталки, свесилась вниз. Мещерского прошиб холодный пот… Елена Андреевна придушенно вскрикнула, и в крике этом звенел ужас. Рука несколько раз дернулась, пальцы ее зашевелились, перебирая, щупая воздух подвала. Потом мертвые пальцы судорожно вцепились в край простыни и потащили ее прочь.

Дальнейшего Сергей Мещерский не видел. Он даже не почувствовал боли, когда со всего размаха грохнулся в обморок на пол.

Глава 6

НИВЕЦКИЙ ЗАМОК. КРАТКИЙ ПУТЕВОДИТЕЛЬ

Возле закарпатского села Подгорян испокон веков протекает речка Латорица. А над ней среди лесов возвышается Замковая гора, на которой стоит Замок. Из Львова, Ивано-Франковска и Киева, со всей Украины осенью, летом, весной едут в Закарпатье автобусы с туристами. Едут смотреть гору и Нивецкий замок на ней, о котором веками ходит в здешних местах множество легенд.

Старенькие экскурсионные «Икарусы», сипя натруженными моторами, карабкаются вверх по серпантину горной дороги. Это Старая дорога, проложенная лет пятьсот назад венграми. Она пересекает дремучие леса, тенистые ущелья, минует села на склонах гор, яблоневые, черешневые сады, виноградники, уводя все дальше к перевалу, издавна служившему карпатскими воротами между Востоком и Западом. Здесь, рядом с перевалом, как форпост и крепость, и был заложен Нивецкий замок. И сколько раз за эти долгие годы закрывал он перевал своими крепкими стенами.

Туристы обычно высаживаются на специально оборудованной стоянке для автобусов и около полукилометра идут в гору пешком. Дорога ведет к воротам замка, но экскурсионные маршруты предусматривают вот такую прогулку по окрестностям с любованием видами. А виды, дали, пейзажи и правда открываются отсюда, с горы, удивительные. Особенно со смотровой площадки на южной стене замка. И чего только не пригрезится счастливым, обалдевшим туристам в утренний, дневной ли, вечерний час – зеленая вершина Чернечной горы, воздушный шар, залетевший в это приграничье бог его знает откуда, ведьма на помеле, оставляющая за собой сноп ярких искр, как ракета, «Боинг» австрийских авиалиний, выполняющий здесь, в заоблачных высях над карпатскими деревеньками Завидовичами, Завязанцами, Мышлятичами, Волчищовичами, регулярный рейс Вена – Москва.

А с восточной стороны к замку ведет другая дорога – обычное шоссе, гораздо менее живописное, давно не ремонтировавшееся, разбитое дождями, захламленное разным придорожным мусором, валяющимся в кювете. По этому шоссе ползут к замку грузовики со стройматериалами. Дело в том, что Нивецкий замок вот уже третий год как реставрируется. А вместе с реставрацией на его территории под первоклассный горный отель переоборудуется так называемый «дом варты », бывшая караульная казарма. В данный момент Нивецкий замок, как и его окрестности, не что иное, как объект приложения капиталов, внедрения современных технологий и инвестиций. Дело в том, что всего в пяти километрах отсюда, в горах, Андрей Богданович Лесюк, известнейший на Украине бизнесмен и предприниматель, затеял строительство горнолыжного курорта. Там возводятся отели, кемпинг, рестораны, оборудуется подъемник и вертолетная площадка. Через пару лет эти сумрачные горы и узнать-то нельзя будет – в зимние месяцы сюда хлынет нескончаемый поток лыжников, и как знать, может, даже из самой независимой суверенной Словакии и ясновельможной Польши будут приезжать те, у кого «грошей богато». Ну и без москалей, конечно, не обойдется. Куда же сейчас без них, без москалей, – приедут, голуби, завороженные красотой мест, чистотой воздуха, белизной снега и редкой дешевизной по сравнению с уже набившей оскомину Андоррой и постылым турецким Улудагом.

В Нивецком же замке, как памятнике истории и культуры, все останется по-старому. Только вот избранным гостям Андрея Богдановича Лесюка откроет двери пятизвездочная мини-гостиница в бывшем «доме варты», да еще в правом крыле Верхнего замка будут оборудованы покои для совсем уже VIP-персон.

И все будет складываться как нельзя хорошо и отлично. А все темные легенды останутся в прошлом. Канут в тухлую Лету! Их просто неловко будет вспоминать здесь, в этих фешенебельных стенах, при электрическом свете роскошных люстр богемского хрусталя. И о том, о чем шепчутся досужие старухи в разных там Завидовичах и Мышлятичах на завалинках и у колодцев, здесь никто даже и не вспомнит. Мало ли что тут было в этих стенах когда-то. Мало ли какие ужасы рассказывают про сына последнего владельца замка, который как раз перед войной… Впрочем, все это ерунда и небылицы. Ужасные сказки для наивных, недалеких умом. Сказки, рассказанные на ночь. Мифы, порожденные мраком – точнее, колдовским мороком этих древних Карпатских гор.

Но если какие-то страхи и тревожат, терзают душу, над ними самое время позубоскалить и посмеяться. Ну хотя бы во время ежегодной летней ярмарки, искони проводимой здесь, под стенами Нивецкого замка, а ныне превратившейся в многолюдный фольклорный фестиваль, на который съезжаются сотни туристов. Здесь оживают легенды, трагедия становится фарсом, здесь играют рок и аутентичный фолк, бьют в барабаны, пиликают на скрипках, рвут струны электрогитар, горланят песни, разыгрывают представления, дурачатся и прикалываются, отрываются по полной, пьют горилку, пиво и местное вино. Здесь не думают о том, что было когда-то. О том, что может выплыть из потаенных уголков памяти, из тьмы и холода первобытной ночи – под вой волков, под скрежет зубовный, под мертвый стук в ваше закрытое, заколоченное с перепуга окно.

В бывшем «доме варты», а теперь пятизвездочном отеле, обустраиваются спальни и ванные, устанавливается и подключается итальянская сантехника. В правом крыле Верхнего замка проветриваются и убираются комнаты, что расположены как раз над бывшим рыцарским залом. Когда-то, перед самой Второй мировой, в этом крыле жила семья последних владельцев замка графов Шенборнов. Через сорок лет тут уже отдыхал по осени кто-то из первых секретарей местного обкома партии, к которому наезжали из Киева поохотиться на кабанов друзья из ЦК. Теперь все здесь снова переоборудовано, облагорожено евроремонтом, модернизировано и улучшено в плане комфорта и дизайна. Здесь приготовлено нечто вроде санатория или убежища – тихой тайной гавани, о которой никто не должен знать, кроме узкого круга друзей и посвященных. И вообще здесь, в Закарпатской Украине, возле сельца Подгоряны на склонах Замковой горы, все совсем не так, как в готической Праге или кремлевской Москве, как в туманном Лондоне или ветреном Нью-Йорке. Здесь все совсем по-иному.

Ну, впрочем, солнце-то и здесь тоже заходит на западе (это константа постоянная). В сумерках со смотровой площадки небо кажется морем. А горы на горизонте – волнами, а может, островами.

По слухам из достоверных источников, в Нивецком замке ждут гостей. Будет совсем хорошо, если они успеют прибыть до наступления темноты. Но в принципе, если они приедут ночью на своих мощных дорогих машинах – «Лендкрузерах», джипах и «Мерседесах», ничего такого не произойдет, не случится. Наш век свято верит, что джипы и «Мерседесы», Интернет, ноутбуки и спутниковые телефоны – это суть не что иное, как новые идолы, талисманы удачи. Самые надежные обереги от чудовищ. От ужаса ночи.

Вообще-то о чудовищах в здешних местах кое-что слышали. И кое-что рассказывают. Порой, когда местные жители снова, в который уж раз натыкаются в лесу или на дороге на растерзанных окровавленных птиц, они тревожно названивают по старенькому телефону, стоящему в сельской управе, в район. Оттуда приезжают на авто с мигалкой стражи порядка и составляют протокол о новом факте «анонимного вандализма» или же «жестокого обращения с животными». Речь о чудовищах не заходит – к чему? Ведь засмеют умные люди. И потом, это вопрос, не относящийся к компетенции правоохранительных органов, озабоченных борьбой с коррупцией и преступностью, продвинутых, современных, отмахивающихся как от назойливых мух в профессиональной горячке от разных там глупых деревенских суеверий. От темных сказок Карпат.

Глава 7

ЛЕТАРГИЯ

Самое главное было – крепко стоять на земле обеими ногами, ощущая только это – твердую почву. И не падать. Говорить себе: все в порядке, все в полной норме. Это не глюки, не сны, это объективная реальность, данная тебе, Вадим Андреевич Кравченко, друг ситный, в ощущении. Это не что иное, как воскрешение . Подумаешь, самое банальное воскрешение из мертвых, носящее медицинский термин «летаргия».

Вадим Кравченко повторял это себе, наверное, уже сотый раз, но… Другу Сереге Мещерскому было гораздо проще – он просто гикнулся со всего размаха в обморок там, в этом подвале, похожем на вылощенный, отмытый хлоркой склеп. В таких вот аккуратненьких пражских подвалах только гестапо заседать, пытая героических повстанцев, а не являть миру чудо воскрешения.

Но в принципе-то, по большому счету… Ну, был человек мертвым. И ожил. Был жмуриком бездыханным. И вдруг пошевелился. Другу Сереге повезло – он рухнул в обморок и не видел всего, что последовало за этим самым «шевелением». Вадим Кравченко – человек, не обладавший столь ранимой впечатлительной психикой, видел, сподобился.

Этот мигающий свет в подвале…

Хриплый вздох. Стон.

«Иезус Мария!!!» – возглас вернувшегося шофера Анджея, влипшего спиной в бетонную стену.

Вопль – нечеловеческий и уж тем более неженский – вдовы Елены Андреевны.

Ах, впрочем, вдова олигарха уже не вдова. А снова жена олигарха.

Да, другу Сереге крупно, очень крупно повезло – его психика поставила всему этому барьер. Шлагбаум опустился. Шторка на мгновение задернулась, скрывая это – лежащее на медицинской каталке под простыней и саму эту простыню-саван с себя сдергивающее прочь. Мертвой рукой и одновременно – воскресшей, сбросившей оцепенение летаргии.

Слово это Вадим услышал уже от врачей. Их столько потом наехало на виллу – пражские кареты «Скорой помощи» заняли все подъезды к холму Петршин. Хорошо, что дело происходило уже глубокой ночью. А то бы от зевак и репортеров не спасла бы и конная полиция. Петра Петровича Шагарина отвезли в клинику Святого Микулаша. У Елены Андреевны после всего произошедшего не было сил ехать туда. И в клинику отправился Вадим Кравченко. Оттуда уже под утро (принимайте разницу во времени между Прагой и Москвой) он и позвонил своему шефу Василию Чугунову, поднял его, не совсем трезвого, с постели и все рассказал, стараясь при этом не слишком походить на клиента бедлама.

«Да брось ты! Ну?! Быть не может! – реакция шефа была в этот ранний час эмоциональной. – Ну дает Петр Петрович, Петяха… В больницу, говоришь, повезли… И всегда он вот так – чего-нибудь да отколет этакое. Как тогда на приеме в Завидове, ладно, сынок, про это потом… И умереть-то не мог по-человечески! А это что ж за летаргия такая, а? Я думал, это так, фантастика научная».

Объяснять своему боссу, что это не научная фантастика, Вадим не стал. Что он вообще мог объяснить в такой ситуации?

Летаргия. Летаргический сон. Выход из летаргического состояния. Пробуждение. Пришествие с того света…

Про пришествие бормотал всю дорогу из клиники Святого Микулаша шофер Анджей, отвозивший туда Кравченко. Его бил сильнейший озноб. Кравченко от души посоветовал ему выпить водки.

Первым утренним рейсом из Москвы в Прагу прилетел доктор Самойлов – профессор, светило, присланный Чугуновым для консультации. Вадим и Анджей прямо из аэропорта доставили его в клинику Святого Микулаша на консилиум. Туда же приехала и Елена Андреевна.

А на Серегу Мещерского, очнувшегося от своего обморока, впрочем весьма быстро, жаль было смотреть. Кравченко и ему в сердцах посоветовал выпить водки. В душе он страшно жалел, что нервный Серега увязался за ним в эту поездку. Предчувствия у Кравченко были самые дурные.

– Летаргия – редчайшее явление, но это реальность, – так было объявлено профессором Самойловым уже на вилле Шагариных по возвращении с консилиума. – В мире наблюдалось не так много подобных случаев. Но есть и более уникальные. Одна женщина провела в состоянии летаргического сна двадцать восемь лет. А тут всего лишь семь дней, неделя. Слава богу, с похоронами торопиться не стали, – он многозначительно покосился на ставшую похожей на тень от пережитых потрясений Елену Андреевну. Несколько минут у кровати мужа в клинике дались ей, при всем ее самообладании, нелегко. – Я ведь понял из всего вышеизложенного, что правильный диагноз ему здесь местными врачами не был поставлен. Его сочли умершим…

– И настаивали на похоронах, – хрипло ответила Елена Андреевна. – Я не дала зарыть его в землю.

– Он обязан вам жизнью, – профессор Самойлов вздохнул. – А симптомы, про которые вы говорили мне, вполне типичны. У него болело горло, да? У многих впавших в летаргический сон все начиналось с состояния легкого недомогания и подозрения на хронический тонзиллит или ангину. Но в общем и целом мы еще крайне мало знаем об этом состоянии и о самом течении болезни. Летаргия – вещь малоизученная, и медицинскими средствами она не лечится. Более того, упрекать здешних коллег в недостаточной квалификации я бы тоже не стал – при летаргии налицо многие характерные признаки смерти: отсутствие пульса и дыхания, отсутствие реакции на внешние раздражители, даже на боль, холод кожных покровов. Сном такое просто язык не поворачивается назвать. Впрочем, древние верили в некое тождество смерти и сна. Мифические Танат и Морфей у древних греков были родственниками – дядей и племянником. В общем, все на этот раз, к счастью, обошлось. Но впереди у Петра Петровича длительный период восстановления, реабилитации. Я бы посоветовал вам сменить обстановку, как только его выпишут из клиники.

– Уехать отсюда? О, мы непременно уедем. Я и лишней минуты тут не останусь. – Елена Андреевна обвела испуганным взглядом стены гостиной, украшенные гравюрами и картинами.

Вот так идея отъезда и была заронена в умы. А потом появилась идея Нивецкого замка, как весьма удобного места реабилитации и отдыха. Приехать туда Елене Андреевне по телефону предложил потрясенный новостью о том, что «никаких похорон не будет», Андрей Богданович Лесюк – тот самый, кто должен был встретить похоронный десант по ту сторону границы – на Украине.

Нивецкий замок, как узнал Вадим, тоже был на Украине – в Закарпатье, совсем рядом с новым строящимся горнолыжным курортом, о котором столько писали в газетах. И о котором кое-что слыхал Серега Мещерский, как-никак съевший собаку на туристическом бизнесе.

– Мне придется поехать с Шагариным и его вдовой, тьфу ты, с женой туда, – осторожно сообщил ему Кравченко. – Это распоряжение Чугунова.

– Куда?

– Через границу в Карпаты. А тебя я сегодня же вечером отвезу в аэропорт. Ты в Москву двигай.

– Нет. – Мещерский сидел в шезлонге на открытой веранде.

– Ты на себя в зеркало глянь. Зеленый вон весь, как трава. В Москву без разговоров!

– Ты на себя лучше в зеркало полюбуйся, Вадик, – Мещерский вздохнул. – В Москву я без тебя не поеду. Приехали вместе, вместе и уедем.

– Это может не день и не два занять. А как же твой бизнес?

– Я на фирму позвоню. Какое это может сейчас иметь значение? Мы стали свидетелями настоящего чуда. Ты хоть это понимаешь?

– Это просто уникальный медицинский случай. Летаргия. Мне доктор объяснил.

– Это чудо, Вадик. И оно произошло у нас на глазах. И знаешь что… у меня такое чувство – это только начало, пролог… – Мещерский чересчур уж сосредоточенно и серьезно вещал все это. – Это чудо не из разряда добрых чудес, хотя человек фактически воскрес. Словами я это не объясню, но я это чувствую. И одного я тебя во всей этой чертовщине не брошу.

– Ладно, что с тобой делать, – Кравченко усмехнулся.

– Кате позвони, пожалуйста. Я прошу.

– Сам лучше позвони. Скажи… мы задержимся на несколько дней.

Вслед за доктором Самойловым из Москвы спешно прилетел адвокат Шагарина и поверенный в его делах Павел Шерлинг. Он имел беседу с Еленой Андреевной, а затем вместе с ней на следующий день отправился в клинику Святого Микулаша. Вернулся Шерлинг до крайности взволнованный – пятна багрового румянца проступали на его скулах сквозь средиземноморский загар, пальцы дрожали, когда он прикуривал сигарету.

– Он сильно изменился, – таково было его первое впечатление. – Очень сильно изменился. Я видел его сквозь стекло. К нему в палату меня не пропустили. Врачи пока не разрешают разговаривать с ним. Говорят, что дополнительная эмоциональная нагрузка может вызвать шок.

Насчет Шерлинга у Кравченко сложилось впечатление, что этот загорелый, тщательно следящий за собой деляга-юрист с внешностью киногероя на вторые роли никак не может смириться с мыслью, что его патрон, Петр Петрович Шагарин, не умер. Не радость была написана на холеном лице Шерлинга, а растерянность и страх.

– Вот только сыграй в ящик, – хмыкнул Кравченко, делясь своими наблюдениями с Мещерским. – А потом попробуй восстань из мертвых. И твой адвокат скажет тебе, что все это незаконно.

Следующие два дня тянулись медленно и неопределенно. Кравченко регулярно звонил Чугунову, докладывая ситуацию. На вилле было тихо. Елена Андреевна все время проводила в клинике. Сына Илью она туда не пускала. Да он, насколько Кравченко успел заметить, и не рвался увидеть очнувшегося от летаргии отца.

Кравченко слышал разговор мальчика с доктором Самойловым. Илья спрашивал, кто такие Танат и Морфей, на которых так любил ссылаться в своих рассуждениях доктор. Вечером Илья сидел в гостиной на диване и читал антологию греческих мифов на английском, за которой специально посылал в книжный магазин шофера Анджея. Кравченко видел, что мальчишке крайне не по себе.

– С твоим отцом все будет хорошо, – сказал он (надо было хоть как-то успокоить пацана, до которого в этом богатом доме никому не было дела). – Летаргия – это просто болезнь, греческие выдумки тут ни при чем.

На третий день – по идее, ничего такого не должно было случиться, но вот случилось – Елена Андреевна сообщила, что забирает мужа из клиники.

– Мы не мешкая уезжаем отсюда, – объявила она Кравченко. – Вадим, свяжитесь с Василием Васильевичем, сегодня утром я с ним беседовала по телефону. Вы с вашим напарником поможете нам.

– Мы приехали именно за этим, Елена Андреевна, – сдержанно ответил Кравченко.

– Ну и хорошо. По крайней мере, есть на кого положиться в трудную минуту. – Она посмотрела на него и отвела взгляд в сторону. Он понял: она тоже не может забыть то, что им обоим довелось увидеть в ту ночь в подвале. После паузы она продолжила: – Помните, Вадим, речь шла об Украине? Туда мы и отправимся. Там есть одно место, которое рекомендуют наши друзья, – тихое место в горах. Целебный курорт. Там мы поживем пару недель, пока он… пока мой муж не оправится окончательно от… – она махнула рукой, не в силах продолжать.

– Мы с другом целиком в вашем распоряжении, – склонил голову Кравченко.

Вот так все и произошло здесь, в Праге, на этой вилле, которую всем им скоро предстояло навсегда покинуть.

Сергей Мещерский вместе с Павлом Шерлингом смотрели в гостиной по спутниковому телевидению российский канал – в новостях сообщали о новых требованиях генпрокуратуры по экстрадиции «лондонских» и прочих «сидельцев». После фамилии Березовского сразу же была названа фамилия Шагарина.

После передачи Шерлинг начал нервно звонить в Киев. А Кравченко было поручено ехать в тот самый городок Мельник с его аэродромом – туда должен был прибыть из Киева частный самолет. Кравченко забрал Мещерского с собой. Таким образом, самое главное событие – возвращение Петра Петровича Шагарина из клиники – прошло без них. К счастью. На аэродроме с ним – живым – встретиться лицом к лицу было все же намного легче. И даже на минуту забыть про тот подвал, про ту больничную каталку и ту простыню, покрывающую нечто .

С аэродрома Сергей и позвонил Кате в Москву. Слов описать все с ними происходящее он так и не подобрал. Сказал просто, что из Чехии они через Словакию едут на Украину в Закарпатье, куда по «каким-то срочным делам посылает Вадика его босс Чугунов».

Катя подавленно молчала. Она не спросила: «А когда же вы вернетесь?» В другой раз Мещерский огорчился бы, но на этот даже был рад – по мобильнику на аэродроме под рев авиамоторов рассказать Кате всю правду было невозможно.

Глава 8

ПРИНЦЕССА-СКРИПАЧКА

После двух часов непрерывных занятий спина деревенеет, плечи наливаются свинцовой тяжестью, однако надо продолжать играть. Если прерваться, усталость окончательно победит тебя, слабость и боль в теле сломят твой дух. Надо продолжать заниматься, играть упражнения на беглость пальцев, следуя заданному ритму, оттачивать виртуозность техники исполнения. И очень скоро, как в марафоне, у тебя откроется второе дыхание. Воля и дух заставят тело, презрев усталость, снова стать послушным, покорным придатком смычка и скрипки в твоих руках.

Заниматься игрой на скрипке по четыре-пять часов в день – этого ведь совсем недостаточно, чтобы ну хоть немного приблизиться к идеалу. Для девушки в девятнадцать лет идеал вообще многое значит. Только вот одни избирают в качестве своего идеала Киру Найтли, Кейт Мосс или Кристину Агилеру, а ты – китайскую принцессу смычка Ванессу Мей, которая играет на скрипке так, что у тебя от восторга и зависти захватывает дух.

Сколько помнила себя Маша Шерлинг – дочь Павла Арсеньевича и Лидии Антоновны, она всегда играла на скрипке. В пять лет мать пригласила ей учителя игры на рояле. Но рояль маленькую Машу напугал своей громоздкостью и громким бравурным звуком. Словно черный лакированный дракон, открывал он свой зев, обнажая белые зубы – клавиши, и внутри у него все гудело, грохотало. Деревянные молоточки били по стальным струнам в его душной утробе, и казалось – только положи руки ему в пасть, только коснись зубов-клавиш, сразу и съест тебя этот злой и черный дракон-рояль.

Разочарованная, но не сдавшаяся Лидия Антоновна повела Машу в музыкальную школу и там, в кабинете директора, и решилась ее дальнейшая судьба. Перед глазами пятилетней Маши, точно волшебный сундучок, открылся кожаный футляр, в котором лежала «восьмушка» – маленькая скрипка, на которой начинали играть в детстве все будущие гении и виртуозы. Скрипка была похожа на игрушку, на вычурную деревянную фигурку и одновременно на преданного друга. Очарованная новизной впечатления, Маша коснулась ее грифа, хрупких полосатых дек, ущипнула струны – скрипочка так и просилась в руки. В крышке футляра в специальном гнездышке был укреплен маленький смычок. Тут же лежала алая бархатная подушечка на лентах – подвязывать на шею в качестве подставки. Эта подушечка, черный гриф, смычок – палочка с белым конским волосом – и решили все дело. Маленькая Маша Шерлинг объявила громко и внятно, что хочет заниматься только вот на этой «деревянной куколке с черными ушками», что лежит в футляре-кроватке, на алой подушечке, прикрытая байковым одеяльцем-чехлом.

– Это не куколка, это скрипка, девочка, а черные ушки – это колки, чтобы ее настраивать, – сказали Маше добрые строгие тети – музыкальные педагоги. – Всему этому ты скоро научишься.

В той музыкальной школе Маша проучилась три года, а затем ее перевели в музыкальную школу для особо одаренных детей. Отец, кроме этого, нанял ей частного преподавателя из консерватории. Маша несколько раз участвовала в детских музыкальных конкурсах и завоевывала на них призы. На самый престижный – Венский – она не попала по причине болезни. Во время важного отборочного тура ее буквально свалил с ног жестокий грипп. И мать Лидия Антоновна категорически запретила ей играть перед комиссией с температурой.

Вообще с годами отношение родителей к занятиям дочери музыкой менялось. «Ты что же, действительно решила посвятить себя скрипке целиком?» – осторожно спрашивал ее порой отец. Маша отвечала: «Да, папа, я так решила». Он вздыхал, качал головой. Маша знала – родители из всех профессий на свете самой престижной и хлебной считали профессию юриста. В свое время (в семье об этом ходило так много рассказов) отец даже отказался ради юриспруденции от церковной карьеры. Но навязывать своего мнения Маше он не желал – оплачивал ее занятия у известнейших консерваторских педагогов, был готов оплачивать и двухгодичный мастер-класс в Мюнхене, куда Маша должна была отправиться на учебу этой осенью.

Он вообще был хороший, добрый отец. Очень добрый.

Во время занятий у Маши было железное правило – не отвлекаться ни на какие внешние раздражители, особенно на телефонные звонки по мобильному. Их она просто игнорировала. Но этот – настойчивый и тревожный – услышала. Мелодия звонка была папина. Отец звонил из Праги.

– Машенька, это я, здравствуй, моя хорошая, – голос его был какой-то иной, не такой бодро-оптимистичный, как обычно.

– Пап, привет!

– Занимаешься?

– Занимаюсь.

– Прости, что помешал. А где мама? Я звоню ей, что-то она не отвечает.

– Она в столовой была, сейчас посмотрю.

Маша положила смычок, вышла из своей комнаты, где обычно занималась, спустилась по лестнице на первый этаж. Заглянула в столовую. Понятно, отчего отец волнуется. Тот недавний случай, когда маме стало плохо в ванной и пришлось ломать дверь и вызывать «Скорую» (Павел Шерлинг со всеми возможными предосторожностями постарался скрыть от дочери то, что это была попытка самоубийства). Маша об этом не знала, но о самочувствии матери все равно беспокоилась. Лидия Антоновна сидела в столовой, разговаривала о чем-то с домработницей.

– Пап, она с Аллой говорит, передать ей трубку? – спросила Маша.

– Нет-нет, подожди. У меня к тебе серьезный разговор, ты сама где сейчас: в столовой или в коридоре? Вернись, пожалуйста, к себе, ладно? – голос отца дрогнул.

– Я на лестнице, а в чем дело? Ты не хочешь, чтобы мама слышала?

– Да, то есть нет… нет, конечно же… У меня к тебе большая просьба, Машенька. Если мама вдруг скажет тебе, что вы сегодня вечером улетаете, ты не соглашайся, не позволяй ей.

– А куда мы должны с ней улетать? – Маша от неожиданности даже растерялась. – Пап, ты что? Это она тебе сказала?

– Да, но…

– А мне она ничего не говорила. Куда мы летим?

– В гости к Андрею Богдановичу и его семье, в горы, – голос отца снова дрогнул. – Помнишь, как он говорил, что обустраивает в Карпатах отель на территории старинного замка?

– Замка? Помню. А что и… Богдан там будет? – тихо спросила Маша.

Богданом звали сына Андрея Богдановича Лесюка. Он был старше Маши, ему было двадцать пять лет. Последний раз они виделись с ним на прошлое Рождество в Лондоне.

– Маша, ты слышала, о чем я тебя попросил? Если мама скажет, что вы едете к Андрею Богдановичу и его семье в гости, ты откажешься, сделаешь все, чтобы вы не поехали. Скажешь, что тебе надо заниматься. Скажешь, что ты не хочешь ехать в эти Карпаты, что у тебя другие планы. Ты пойми, наша мама нездорова, она еще не совсем оправилась от того приступа. Ей вредно куда-то ехать сейчас. Вреден авиаперелет, – голос Павла Арсеньевича дрожал все сильнее. – Я пытался ей все это объяснить, как-то урезонить ее, но она меня не слушает. Телефон вон свой отключила. Маша, ты уже взрослая, ты должна понять меня.

– Папа, я… да ты не волнуйся так. Я постараюсь. Мне и правда надо заниматься.

– Я очень надеюсь на тебя. Если что, звони мне немедленно.

Какой странный звонок… Маша ничего не понимала. Настроение заниматься было порушено окончательно. Она закрыла скрипку в футляр и хотела было отправиться в столовую за разъяснениями. Но Лидия Антоновна заглянула к дочери сама:

– Как дела, принцесса? Как настроение?

Голос и у нее был иной, не прежний. Маша заметила, что после того приступа в ванной и поведение ее матери, ее обращение с домашними стало иным. Она словно бы каждый раз принуждала себя быть прежней, но у нее не выходило. Отсюда и этот делано веселый тон, эта нервная заискивающая улыбка. Маша любила мать, часто искренне ею восхищалась. Но сейчас восхищаться было нечем. Какая-то фальшь витала в самом воздухе их дома.

– Как настроение? Славное? – повторила Лидия Антоновна. – А знаешь что, котенок, я придумала? Не устроить ли нам с тобой самим себе маленький праздник? Помнишь, Андрей Богданович рассказывал про свой карпатский отель? Они едут туда всей семьей на несколько дней. Кстати, и Богдан туда тоже собирался. Он тебе не звонил, котенок?

– Нет, он мне давно не звонил, мама.

– Да, я забыла, Олеся говорила мне – он отдыхал с друзьями на Ибице.

Олеся Михайловна была матерью Богдана и женой Андрея Богдановича Лесюка.

– Туда и Шагарины приедут из Праги. Ты, наверное, слышала, отец тебе говорил… Петр Петрович был серьезно болен, почти при смерти, врачи потеряли надежду, но сейчас, к счастью, все обошлось. – Лидия Антоновна кашлянула, словно у нее внезапно запершило в горле. – Он жив. Самое главное – он жив. Они тоже будут там – его жена, Илюша… Я подумала, котенок, тебе надо отдохнуть. Ты совсем прозрачная от своих занятий стала. Да и со мной тут было тоже… Так я вас всех тут напугала, – она глянула на дочь. – Так что отдых необходим. Я заказала нам с тобой первый класс на ночной рейс до Киева, а туда Андрей Богданович пришлет за нами свой самолет.

– Мы что, сегодня летим?!

– Ну конечно! А завтра будем уже в горах, ты только представь себе – чистый воздух, тишина. Разве не здорово я придумала?

– Но мы же все – я, ты и папа – собирались в конце месяца на Корсику в море купаться!

– Да остров от нас не уйдет, это само собой. А это просто экспромт, сюрприз, маленький уик-энд.

– Нет, мама, я не могу, – твердо сказала Маша, помня просьбу отца. – Это невозможно.

– Но почему?

– Мне надо заниматься.

– Но заниматься ты можешь и там. Там первоклассный комфортабельный отель, у тебя будет место для занятий.

– Нет, – Маша покачала головой.

– Принцесса, ты не знаешь, от чего отказываешься, – Лидия Антоновна нервно улыбнулась. – Ну я прошу тебя, котенок, доставь маме радость.

Тон был фальшивый. А в глазах Лидии Антоновны была мольба. Маше стало как-то не по себе. Что происходит? Этот странный звонок отца из Праги. Теперь эта неожиданная новость – «вечером летим к Лесюкам». Что они оба от нее хотят?

– Мама, я не могу.

– Не можешь или не хочешь?

– Хочу, конечно, но…

– Тогда никаких разговоров больше. – Лидия Антоновна подошла к дочери и порывисто обняла ее, целуя в волосы. – Собирайся. Такси за нами приедет в восемь вечера. Богдан будет там, – шепнула она. – Он не даст тебе скучать.

Маша осторожно высвободилась из ее объятий. Она едва не ответила матери, что вот эта последняя фраза – это тоже фальшь, жуткая фальшь, запрещенный прием.

Лидия Антоновна покинула комнату дочери. В воздухе все еще витал аромат ее духов – «Коко Шанель». Маша растерянно смотрела перед собой. Неужели они действительно вечером летят в Киев? А оттуда в какой-то карпатский замок. Надо собираться… А как же отец? Она не выполнила его просьбы. Но что она могла сделать?

Самое простое было – взять инструмент и снова начать упрямо играть упражнения и гаммы. Она погладила футляр. Интересно, как она выглядит, когда играет на скрипке? У некоторых скрипачек просто зверское выражение лица от усилий. А какое лицо у нее? Богдан видел ее на сцене. Но ничего не сказал. Совсем ничего. Значит ли это, что она ему категорически не понравилась в роли новоиспеченной Ванессы Мей? Или все дело в его полном неприятии классической музыки?

Телефон пискнул – пришла SMS. Маша схватила телефон – а вдруг?! Ведь бывает – ты подумала о человеке… Вот так подумала, а он на том краю земли в чужом городе, в другой стране тоже вспомнил о тебе. И прислал весточку. Кто сказал, что чудес на свете не бывает?

Номер Богдана Лесюка она помнила наизусть. Но на дисплее телефона высветился совсем другой номер. Маша даже не поняла сначала, кто это. Потом увидела подпись «Илья». Это мог быть только Илья Шагарин, четырнадцатилетний сын Петра Петровича, у которого работал отец. Чудной такой, неуклюжий, но, впрочем, весьма забавный толстый мальчишка, с которым она познакомилась в прошлом году и который часто присылал ей по электронной почте из Лондона, из Женевы, а потом из Праги смешные письма и разные приколы. Он еще не вышел из детства. Когда вам уже девятнадцать лет, все четырнадцатилетние кажутся сущими младенцами… Хоббитами-невысокликами.

Маша бегло прочла SMS, не понимая его смысла. Потом прочла снова, и еще раз снова. Илья Шагарин написал: «Отец умер. А теперь он жив. Помоги. Мне очень страшно».

Глава 9

«КАРПАТСКАЯ СКАЗКА»

Полет прошел относительно нормально. Что называется, в штатном режиме. Сергей Мещерский готовился к худшему, а все совершилось быстро, цивильно и даже без привычной российской суеты и бестолочи, сопровождающей всякие сборы. Самолет, ожидавший их на аэродроме в Мельнике, оказался новеньким евроджетом класса люкс, точной копией бизнес-лайнера, на котором по миру путешествовал председатель Евросоюза, – до умопомрачения комфортабельным внутри. В полночь из Праги на аэродром прибыла вереница машин – специально заказанная по такому случаю «перевозка» и два лимузина представительского класса. Елену Андреевну и Илью сопровождали Павел Шерлинг и водитель Анджей, остальные – человек семь – были нанятая в клинике медицинская обслуга. Профессор Самойлов на аэродром не приехал, остался в Праге. Санитары выкатили из «перевозки» инвалидное кресло и по специальному трапу подняли его на борт. В кресле сидел прикрытый клетчатым пледом Петр Петрович Шагарин. В свете ночных прожекторов он (Мещерский и Кравченко наблюдали посадку уже из самолета) выглядел обычным больным.

Шагарина разместили в салоне рядом с кабиной пилота. Вход в салон закрывали пластиковые раздвижные двери.

– Ребята, огромное спасибо. – Елена Андреевна, удовлетворенная тем, как все было подготовлено на аэродроме, обратилась к Кравченко и Мещерскому уже вполне по-свойски, без церемоний. – Илюшу возьмите в свою компанию, – она подтолкнула к ним сына. – Пусть с вами сидит здесь, а я буду там с Петром Петровичем.

Илья сел в кресло возле иллюминатора. Он не сводил напряженного взгляда с пластиковых дверей, скрывавших инвалидное кресло и отца, окруженного санитарами и медсестрами.

Взревели двигатели. Самолет пошел на взлет.

– Через полчаса будем уже на границе, – объявил Павел Шерлинг. Он читал «Форбс», но поверх него тоже все время смотрел на закрытые двери салона.

– Ты чего такой? – спросил Кравченко Илью. – Тебя, часом, не укачивает?

– Нет, я привык летать, – мальчик опустил глаза.

– Всякое, Илья, в жизни бывает, – Кравченко вздохнул. – Готовить себя к разному надо. Вон на войне, рассказывают, случаи были. Похожие.

– Похожие?

– Ну да, контузило бойца, посчитали его мертвым. Хоронить уж хотели. А он очнулся. Глаза открыл. А некоторых вообще в морг отправляли. Они там уже, в общем, просыпались, очухавшись. А бывает проще, напьется какой-нибудь до посинения…

– Вадим, ты это… ты про это потом как-нибудь расскажешь, после, – оборвал его Мещерский, заметив, как действует эта неуклюжая сага на Шагарина-младшего. – Илюш, налить тебе минералки?

– Сережа, дайте, пожалуйста, нам сюда минеральной воды. – Из салона, отодвинув створку двери, высунулась Елена Андреевна. – Тут у нас с газом, а Пете сейчас с газом нельзя.

Застигнутый врасплох Мещерский поднялся с кресла, забрал бутылку. Двери салона Елена Андреевна оставила открытыми, надо было войти туда.

– Ну что же вы, Сережа, смелее.

– Вот, пожалуйста, Елена Андреевна, – он отдал бутылку. А смотрел мимо нее на ее мужа, сидевшего в инвалидном кресле – спиной к иллюминатору, лицом к дверям. Петр Петрович Шагарин был от него на расстоянии вытянутой руки. Мещерский снова почувствовал противную дрожь внутри. Этот человек… Он и правда жив. Он жив! И там, в том подвале, он тоже был жив. Только спал летаргическим сном. А сейчас он не спит, хоть глаза его и закрыты. Он дышит – грудь его вздымается под клетчатым пледом. Руки покоятся на подлокотниках кресла. Лысина блестит. Щеки небриты. Он еще не успел побриться после…

– Простите… молодой человек… я напугал вас.

Мещерский вздрогнул. Голос Шагарина прежде он слышал только по телевизору. Шагарин давал интервью в оные времена часто, но делать этого красиво не умел – говорил сбивчиво, шепеляво, порой с излишней горячностью. Он слишком торопился высказаться, и голос его то и дело срывался этакой свистящей фистулой. Но сейчас голос его был другим.

– Я не хотел… никого пугать… простите.

Темные запавшие глаза. Расширенные зрачки (от лекарств, возможно?). Мещерский попятился из салона.

– Ничего, я сам виноват, – пробормотал он.

Стюардесса (в евроджете класса люкс была и она – прекрасная и невозмутимая) на ломаном русском попросила всех вернуться на свои места и пристегнуть ремни. Самолет уже шел на посадку.

Высадка, выгрузка прошла споро и деловито. Прямо на аэродром (маленький, частный, всего в две взлетные полосы) подогнали машины – два черных внедорожника. Елена Андреевна разместилась вместе с мужем, двумя санитарами и медсестрой в «Мерседесе», Шерлинг с остальной обслугой сел в другой «Мерседес». Кравченко, Мещерский и Илья сели в джип. За руль сел водитель Анджей.

– Я здешней дороги не знаю, панове, – признался он.

Но дорога со словацкого приграничного аэродрома к словацко-украинской границе была только одна – в ночи мелькнули огни какого-то городишки, потом начался подъем в гору. Проехали не более десяти километров, и в свете прожекторов замаячил погранично-пропускной пункт.

– Это что за место, Вадик? – спросил Мещерский.

– Кажется, Перечин, как и раньше планировалось, на момент похорон. – Кравченко выпрыгнул из джипа. – Глянь, сколько автобусов и машин с той стороны. Утра бедолаги дожидаются. Ночью их здесь в Европы не пропускают.

– А нас-то пропустят?

– А мы, Серега, из Европ назад домой пилим. Через незалежную нах хаус. Готовь паспорта.

Надеялись пройти паспортный контроль быстро, но граница есть граница. Пришлось прилично подождать. Со словацкими пограничниками все дела вел Павел Шерлинг. Снова куда-то звонил по спутниковому телефону, заметно нервничая.

– Сейчас возьмут они и тормознут Шагарина по запросу Интерпола, – шепнул приятелю Мещерский. – А что, думаешь, этим словакам слабо?

Кравченко только плечами пожал, что, наверное, означало – Шагарин с воза, кобыле легче. Полетим в Прагу назад, а оттуда в Москву. Но насчет Интерпола вопросов не возникло. Паспорта вернули, все снова рассредоточились по машинам, поднялся полосатый шлагбаум, и кортеж тронулся. Проехали десять метров – стоп. Украинская граница.

– Здоровеньки булы. – Кравченко снова вышел из джипа.

– Опять готовить паспорта? – спросил Мещерский.

– Лена, Леночка! Елена Андревна! Любiнька моя! С приiздом! Я здесь, я вас давно жду. Как долетели? Пал Арсеньич, и ты тут? – из темноты, ватным одеялом окутывающей украинский пограничный пункт, в свет фонарей выскочил грузный здоровяк в синем костюме явно от «Черрутти». Он нелепо размахивал руками – было видно, адски волновался. На вид ему было лет под шестьдесят. У него были седые волосы ежиком, пухлые щеки, коричневый загар – «мальдивский», как хвалился он всем с гордостью, толстая золотая цепь на шее и роскошный золотой «Ролекс», носимый по новой, явно московской, а не киевской моде на правом запястье. Вещал он басом, гулко, как из бочки. Обычно с друзьями, гостями, компаньонами или посторонними вел он себя солидно и вальяжно, сообразно возрасту и занимаемому положению, но сейчас от вальяжности и солидности не осталось и следа – все поглотило лихорадочное волнение. Таким Кравченко и Мещерский впервые и увидели Андрея Богдановича Лесюка – того самого, про которого было столько разговоров.

Он тяжелой рысью подбежал к Елене Андреевне – санитары начали уже выгружать из «Мерседеса» инвалидное кресло Шагарина.

– Петя, Петр, ты?! Живой?! Хосссподи боже, какое счастье! Хосссподи, благодарю тебя, вседержитель милостивый, что не дал уйти от нас такому человеку… такому человеку, хосссподи!! – под изумленными взглядами украинских стражей границы Лесюк перекрестился истово, по-православному. – Я как узнал сначала, сам чуть не умер. Места не находил с горя. Потом эта весть… как обухом по голове. Ну, врачи, ну, подлецы, негодяи, мерзавцы – это ж надо – живого человека и в покойники! Лена, ты просто молодец. Дай я тебя рассцелую… от всех нас рассцелую, за то, что мужа отстояла, не дала угробить!

– Андрей Богданыч, дорогой, погоди, я с ног валюсь. – Елена Андреевна, смятая его могучим напором, только отмахивалась. – Мы тут еще погранконтроль не прошли.

– Да тут один момент. – Лесюк нетерпеливо кивнул пограничникам. – Хлопцы, поживей, поживей поворачивайтесь, нам еще ехать далеко, а тут – видите, человек больной.

Со своими земляками-пограничниками говорил он как совершеннейший барин и к тому же по-русски. И всех подгонял, торопил:

– Сколько народу-то с тобой, Лена. Ничего, всех разместим. Отель у меня первоклассный, венским не уступит, Павел вон видел, не даст соврать, довольны останетесь. Ну, готово? Бумаги в порядке? Тогда по машинам. Петя, я тебе такие новости дорогой расскажу, – он согнулся над креслом Шагарина, гудя ему прямо в ухо. – На последнем заседании Рады-то Верховной эти-то, ну, ты себе просто не представляешь…

– Андрей Богданович, потом со всеми новостями, хорошо? – взмолилась Елена Андреевна.

– Все, все, уразумел, молчок, – Лесюк всплеснул руками. – Сначала отдых, эта, как ее… релаксация по полной. Ничего, Петя, не из таких передряг с тобой, дорогой, выходили. Отдохнешь, здоровье поправишь, воздухом нашим карпатским подышишь. А потом мы всем с тобой еще покажем, как Хрущ говаривал, кузькину мамашу. Да, забыл сказать – мои-то все уж тут как тут. Как узнали, что все с тобой обошлось, что все благополучно, все и приехали – и Олеся моя, и Злата. И Богдан примчался. Возмужал он очень за этот год. Женить надо, а то совсем избалуется, от рук отобьется. А что-то я Илюшку вашего не вижу, он-то где?

– Он в другой машине, с охранниками, которых нам Чугунов Василий Васильевич прислал, – сказала Елена Андреевна.

Сели и поехали. Мещерский смотрел в темноту. Ночь. Она еще не закончилась, а они уже и в Карпатах. Рядом сидел Кравченко – сидел тихо, боясь пошевелиться лишний раз. На его плече, доверчиво привалившись, спал Илья Шагарин. Спал, совсем по-детски сладко посапывая. А прежде, между прочим, ничего такого он, Мещерский, за приятелем не замечал, никакой такой особой приязни к деткам-конфеткам, к подрастающему поколению. Мещерский подумал о Кате. Что бы, интересно, сказала она, увидев своего мужа вот таким? Из Вадьки когда-нибудь выйдет отличный отец. Наверное. Возможно…

Машина Лесюка – черный сияющий «Лендкрузер» – замыкала их кортеж, мчавшийся на большой скорости по шоссе. Потом дорога круто свернула на юг и пошла в гору. Скорость пришлось сбросить. Внезапно справа в темноте где-то далеко внизу мелькнули огни – тот самый пограничный пункт, над которым они поднялись по горному серпантину.

Водитель Анджей сквозь зубы ругался по-польски – впереди во тьме было не видно ни зги, мигали только алые габариты идущих впереди «Мерседесов».

Темнота угнетала – в незнакомом месте в глухой ночной час свет самого плохонького дорожного фонаря был необходим, как маяк в открытом море. Внезапно в свете фар под колесами метнулась какая-то тень, уши резанул придушенный визг. Анджей резко испуганно крутанул руль, нажал на тормоз.

– Кажется, зайца расплющили, – похоронно констатировал Кравченко. – Хладнокровнее, пан Анджей, а то так и в пропасть улетим всей компашкой.

– Заяц на пути – худая примета, – заметил Анджей после долгой паузы. – С детства я знать, у нас на хуторе все так говорить. Очень худая, к беде.

И внезапно – это было точно во сне – из тьмы возникли, ослепив, разноцветные огни. Мигающая неоновая реклама.

– Что это было, Вадик? – воскликнул Мещерский.

– Всего-навсего придорожный ресторан.

– Ресторан? Здесь?!

– Чего ты орешь, парень спит. А почему бы здесь не быть ресторану? Называется, насколько я успел прочесть, «Карпатская сказка» или что-то вроде того. Язык надо здешний малость подучить. – Кравченко повел шеей, которая от неподвижной позы затекла. – Что с тобой, Серега? Очнись. Мы ж не в Папуа-Новой Гвинее. Мы ж на горном карпатском курорте как-никак.

Мещерский снова прилип к окну – секунду назад там, за стеклом джипа, был ресторан, и снова тьма, тьма, тьма. Ни луны, ни звезд, ни электрического освещения. Неужели такие черные ночи здесь, в горах, всегда? Черные ночи, как черные очи… Он закрыл глаза. Куда нас несет, мама миа? Зачем? Куда мы мчимся по этому нескончаемому горному серпантину?

Сон снизошел нежданно и тихо. Спал Мещерский совсем недолго, а когда открыл глаза, уже светало. Темноту растворил, разбавил мглистый зеленоватый сумрак, в котором уже можно было различить и ленту узкой дороги, и горный склон, поросший лесом, и покосившийся дорожный указатель, и бензоколонку – там, впереди.

Проплыла мимо деревенька – серые хатки на горе под черепичными крышами. Пирамидальные тополя. На верхушке высокого сухого дерева – гнездо аиста, точно копна. Потом дорога снова взяла круто вверх, горы расступились, и Мещерский увидел небо – оно было серо-зеленым. На востоке уже розовым, как неспелый арбуз.

– Смотри, по-моему, нам туда, – шепнул Кравченко.

Водитель Анджей сбавил скорость – дорога снова поползла круто вверх, опустил в джипе стекла – в салон ворвался прохладный утренний ветерок. Мещерский высунулся в окно. Впереди на вершине горы он увидел нагромождение каких-то строений. На фоне мглистого сумрака смутно вырисовывались толстые, вросшие в горную породу стены – уступами в несколько ярусов, а за ними, точнее, над ними нависала, господствуя над горной вершиной, крепость, увенчанная тяжеловесной сторожевой башней. Мещерский понял, что видит знаменитый Нивецкий замок, тот самый, о котором прежде только читал в путеводителях по Закарпатской Украине.

Они подъезжали к замку южной дорогой. Вереница черных иномарок со стороны смотрелась странно и нелепо на фоне спящих гор и этих древних стен.

– Вообще-то смахивает на тюрьму, – простодушно поделился своим первым впечатлением Кравченко.

– А тут когда-то и была австро-венгерская тюрьма. – Мещерский хранил в своей памяти кое-какие почерпнутые из путеводителя сведения про Нивецкий замок. – А еще раньше все эти фортификации служили боевой крепостью.

Неожиданно впереди на дороге из сумрака точно призраки возникли две машины – бело-синяя патрульная украинской ГИБДД и грузовая полуторка.

– Авария, что ли, в такую рань? – удивился Мещерский.

– Нет, вроде не похоже. – Кравченко смотрел на стоявших на обочине украинских гаишников, фуражки которых украшали разлапистые кокарды, сиявшие в первых лучах утренней зари, занимавшейся над Нивецким замком. Гаишники молча провожали их кортеж взглядами, не останавливая, не задавая вопросов – видимо, «Лендкрузер» Лесюка, замыкавший процессию, в этих местах был всем им хорошо знаком.

Водитель грузовика что-то горячо доказывал гаишникам, то и дело тыча рукой куда-то в сторону. Мещерский по рассеянности (все его внимание поглощал замок) ничего толком разглядеть не успел. А более зоркий Кравченко заметил на асфальте возле колес грузовика что-то темное – вроде какие-то птичьи перья. Они уже проехали, как вдруг… Он высунулся из окна джипа – это там, на дороге… Распластанные на дорожном асфальте, окровавленные крылья. Оторванные крылья какой-то крупной птицы – вороны или галки, только сейчас он осознал то, что увидел минутой раньше.

Глава 10

УЖИН ПРИ СВЕЧАХ

Солнышко взошло высоко, сумрак рассеялся, и бывшая австро-венгерская тюрьма оказалась милейшим музейным комплексом. Более того, осматривая территорию Нивецкого замка после горячего душа, краткого отдыха и обильного завтрака, Сергей Мещерский был вконец очарован и самой крепостью, и потрясающими видами, открывавшимися с ее стен.

Нивецкий замок бурно, вдохновенно реставрировался. И средства на реставрацию давал не кто иной, как Андрей Богданович Лесюк. По всему замку шли строительные работы, что не мешало приему туристов и экскурсантов, прибывавших целыми автобусами. Экскурсии начинались с одиннадцати часов и продолжались до четырех. Строительные рабочие уходили в шесть. А все остальное время Нивецкий замок был предоставлен сам себе и его VIP-обитателям, гостям Андрея Богдановича. Насколько успел заметить Мещерский, гости с туристами, музейными работниками и обслугой (в замке имелись повара, горничные, официанты, слесари, садовники, охранники – дюжие ребята из местных, директор-хранитель, почтенный старичок, носивший под клетчатым пиджаком вышитую украинскую сорочку, и старушки-билетерши – все сплошь с седыми косами, уложенными короной на гладко причесанных головках «а-ля Тимошенко») контактировали мало, лишь по мере необходимости. Лесюк разместил Петра Петровича Шагарина и приехавшую с ним свиту в так называемом Верхнем замке, где под сурдинку реставрации были оборудованы фешенебельные апартаменты – просторные спальни, гостиные, лифты, открытая терраса, увитая густым диким виноградом, превращенная в столовую, каменная галерея, на которой в жаркие часы было весьма комфортно загорать, ванны-джакузи, а также комнаты попроще для прибывшего вместе с гостями обслуживающего персонала.

Сразу по приезде Елена Андреевна с частью этого самого персонала рассталась. С ней и Шагариным по ее желанию остались шофер Анджей и пожилая медсестра-чешка. Прочие санитары и медсестры получили расчет. Миссия Кравченко и Мещерского тоже, по логике вещей, после переправы Шагарина через украинскую границу была окончена. Но…

– Я думаю, Василий Васильевич Чугунов не будет против, если вы, Вадим, и ваш напарник задержитесь тут еще на пару дней, – объявила Елена Андреевна Кравченко. – Вы мне оба очень помогли. Тут мы, конечно, у наших друзей, но все равно я бы хотела, чтобы вы остались. Я убедилась, что могу положиться на вас. А знаете, как бывает – в трудный момент таких людей как раз и не хватает.

Кравченко не очень понял, что она, собственно, имела в виду. Мещерский предположил, что Шагарина все еще не до конца пришла в себя после перенесенного стресса.

– Мы были с ней там, на вилле, мы все это видели и пережили вместе. И в этом смысле мы для нее сейчас главная эмоциональная подпорка, – сказал он. – А охранять ее и мальчика здесь, кажется, уж точно не от кого. Этот Лесюк, и его семья, и Шерлинги – они же все старые знакомые Шагариных, люди их круга, близкие им.

И действительно, уже утром во время завтрака стало ясно, что Шагарина в Нивецком замке ждет и встречает не один только Андрей Богданович Лесюк. Поглядеть на «воскресшего из мертвых» прибыло все лесюковское семейство – жена, сестра жены и двадцатипятилетний красавец-сын. Жену Лесюка звали Олеся Михайловна, ее младшую сестру Злата Михайловна. У скромняги Мещерского дух захватило, когда он увидел на лестнице двух этих роскошных блондинок. С первого взгляда он даже затруднился определить их возраст – так они были хороши, так сияли на их загорелых прекрасных лицах белозубые голливудские улыбки.

– Жене лет сорок пять, а сестрице ее на пяток меньше, – хмыкнул на восторженные восклицания Мещерского «Какие женщины, Вадик!» Кравченко. – Остальное хитрости косметологов и укольчики ботокса. У Олеси Михайловны видал сынуля какой вымахал? Ну, отсюда и считай их бабьи годы.

Сын Олеси Михайловны Богдан походил скорее на ее молодого любовника. Он был выше на голову своей прекрасной матери, да и обращался с ней несколько свысока, с этаким насмешливым покровительственным почтением. Впрочем, утром Кравченко и Мещерский Богдана рассмотрели плохо – он сразу куда-то исчез и появился только к ужину.

Лесюки разместились здесь же, в Верхнем замке, в апартаментах как раз над музейной экспозицией, выставленной в Рыцарском зале. Было странно сознавать, что в тот момент, когда в Рыцарском зале шла экскурсия для туристов с Полтавщины, наверху, над всей этой средневековой кунсткамерой – арбалетами и бердышами, закрепленными на стенах, источенными молью чучелами кабанов, волков и оленей, старинными венгерскими шпалерами, немецкими гравюрами и мраморным бюстом эрц-герцога Леопольда, прекрасная блондинка Злата, точно карпатская русалка, плещется в шипучей ароматной воде джакузи. В Нивецком замке, ставшем волею судьбы первым в Закарпатье музейным памятником, функционировавшим за счет богатого спонсора, протечек не боялись. И с канализацией (отремонтированной по европейским стандартам) тут все тоже было впервые за многие столетия нормально.

Но вот кто прибыл в Нивецкий замок нежданно-негаданно, так сказать, полным экспромтом – так это домашние Павла Арсеньевича Шерлинга: его жена Лидия Антоновна и дочка Маша. Как выяснилось, они прилетели ночью. Наблюдательный Мещерский заметил, что для самого Павла Шерлинга это оказалось весьма неприятным сюрпризом. По крайней мере нечаянная радость встречи с женой была выражена им весьма фальшивым и натянуто-бодрым возгласом: «Лида, и ты здесь, оказывается!» Взгляд же его при этом восклицании выдавал раздражение, смятение и тревогу. Мещерский заметил и еще одну деталь – не только Павла Шерлинга, но и Елену Андреевну Шагарину встреча с Лидией Антоновной не обрадовала.

Самому же Мещерскому Лидия Антоновна опять же, как и Илья, скорее понравилась, чем не понравилась. Нет, она не была такой бьющей по натянутым мужским нервам красоткой, как Олеся и Злата, язык бы не повернулся назвать ее и секс-бомбой, но… Не заметить ее было трудно. Пройти мимо, не оглянуться практически невозможно. Созерцая Лидию Антоновну в профиль и анфас, Мещерский вспомнил все, что читал про «бальзаковский возраст». Это зрелое совершенство – мягкость линий, округлость форм, роскошные пепельные волосы, матовая кожа, сплав европейского лоска и безупречных манер, женственности и стиля. Отчего-то представилась вдруг Царевна-Лебедь с картины Врубеля, женские портреты Серебряного века. Лидия Антоновна – эта сорокалетняя дама, имеющая взрослую дочь, казалась гостьей из того канувшего в небытие мира. Ее белый льняной брючный костюм выглядел намного эффектнее, чем английское дорожное манто рыжей, измочаленной переживаниями Елены Андреевны и потертые джинсы и леопардовые топы от «Дольче Габанна» прекрасных охотниц-амазонок Олеси и Златы Михайловны.

Лидия Антоновна встретила их кортеж в рассветный час во дворе замка (охотницы появились на авансцене только во время завтрака). Мещерский там, во дворе, стал свидетелем короткого разговора, происшедшего между Лидией Антоновной и Еленой Андреевной.

– Как он? – пылко спросила Лидия Антоновна.

Вот так, сразу в лоб, никаких там чисто женских «С приездом, дорогая, рада тебя видеть, душечка».

– Жив, как видишь.

Ответ Елены Андреевны был краток и сух. И тоже никаких там «Привет, Лидочка».

– Ты, наверное, устала?

– Я с ног валюсь, но это ничего не значит.

– Я могу тебя сменить.

– Нет.

– Но я хочу помочь, – голос Лидии Антоновны дрогнул.

– Кому?

– Тебе и ему.

– Его оставь в покое.

Это было процежено Еленой Андреевной сквозь зубы. И тут же она громко окликнула помогавшего вытаскивать из джипа вещи Кравченко: «Вадим, там Илюшин велосипед, пожалуйста, проследите, чтобы его не повредили, пусть его отнесут наверх!»

Дочь Шерлингов Машу Мещерский увидел позже. Девчонка в общем-то славная, но до матери ей пока далеко. Надо подрасти. Глазастенькая, с веснушками на носу, волосы, правда, красивые – мамины, а так, по большому счету, рядовой товарищ. На фоне же ослепительных амазонок она в своих брючках-капри цвета хаки и пятнистой маечке вообще терялась, линяла.

Шерлинги тоже разместились в Верхнем замке. Мещерский, помня, что дорогой шел разговор про какой-то отель на территории замка, поинтересовался – где ж такой здесь? Ему указали на трехэтажный желтый дом, сильно смахивающий на казарму, в левом крыле замкового комплекса. Перед домом был разбит роскошный цветник. Это был так называемый «дом варты» – караульная казарма при бывшей австро-венгерской тюрьме, а ныне уютнейший, хотя пока еще и не до конца оборудованный отель класса люкс.

Пройдя вдоль его фасада, Мещерский попал в небольшой замковый сад, состоявший сплошь из столетних лип и фруктовых деревьев – в основном черешен и груш, куртин, цветников. Зеленый оазис внутри каменной крепости радовал глаз. Но еще больше обрадовала глаз Мещерского смотровая площадка на западной стене замка. Сад примыкал вплотную к стене, возведенной над самым крутым, почти отвесным склоном Замковой горы. Вниз уступами шли остатки других, более древних стен, оборонительных валов и прочих фортификационных сооружений. Отсюда открывался вид на горы, на речку Латорицу, текущую в узкой долине, как на ладони были видны все окрестные поселки, оба шоссе, новая канатная дорога и подъемник – достопримечательности горнолыжного рая, создаваемого неугомонным Лесюком на склонах соседней Галич-горы.

Было только одно неудобство – часть каменной ограды смотровой площадки, размытая дождями, подточенная непогодой и ветрами, обвалилась. Как позже узнал Мещерский, по странному стечению обстоятельств это произошло после сильнейшего ливня буквально накануне приезда в замок гостей Андрея Богдановича Лесюка. В каменной кладке образовалась солидная полутораметровая брешь. Опасное место было обозначено яркой пластиковой лентой украинских национальных сине-желтых цветов. Брешь загородили еще и хрупким, наскоро сколоченным заборчиком. Туристов-экскурсантов на западную стену замка и в сад-цветник не допускали (в музее имелись еще две специально оборудованные смотровые площадки), поэтому пока все ремонтные работы здесь были отложены на потом.

Вернувшись к входу в музей, Мещерский прочел трогательную аннотацию по-английски (по-украински он читать не мог, а русского текста не было) о том, что «Нивецкая крепость – наиболее оригинальное фортификационное сооружение Центральной Европы XIII—XVII веков, сочетающее монументальность стиля с красотой и утонченностью архитектуры». Возле входа в «дом варты» он увидел Кравченко, беседовавшего с охранником. Охранник был хлопец медлительного и меланхоличного вида.

– Значит, с Москвы ты сам-то, – гудел он, щурясь на Кравченко. – Ну и що ж нового у вас у Москве?

– Да ничего, все как было вроде, – в тон ему отвечал Кравченко.

– А що ж на Украину не iдешь, прiзвище-то, фамилия-то у тебя вон наша.

– Так я ж уже на Украине, Тарас.

– Тю, то не в счет. Ты давай навовсе переезжай. Скоро у нас тут знаешь як будэ?

– Как в Польше?

– Як у нiмцев – порядок, – Тарас мечтательно вздохнул. – Киев вот только все воду мутит и эти, як их, регионы. А то мы бы тут давно свой порядок зробили, полноправными членами бы стали.

– Чего полноправными?

– Евросоюза.

– На Украине говорят, – Кравченко хмыкнул, – коня куют, а жаба лапу подставляет.

– Это у вас, москалей, так говорят. Омоскалился ты, друже, – Тарас снова вздохнул беззлобно. – Ниче, ниче, поживешь тут, попривыкнешь. Этот твой-то – шишка он, по телевизору его видел, у нас тут чешские программы хорошо принимаются.

– Шишка он, да только не моя. Мы с корешем скоро уедем. – Кравченко увидел Мещерского. – Тарас, а что утром тут у вас на дороге было? Мы мимо ехали, я не понял, авария?

На румяное лицо Тараса легла тень. Он нахмурился, махнул рукой.

– О чем ты его спрашивал? – поинтересовался Мещерский, когда, оставив охранника, они мимо «дома варты» направились к Верхнему замку.

– Так, утром вроде показалось что-то. Смотри, а вон и мальки, – Кравченко показал на сидевших на скамейке под липой Илью и дочь Шерлинга Машу. – А крупной рыбы не видно.

Маша что-то тихо говорила мальчику. На лице ее было написано сочувствие. Она словно утешала его, уговаривала. Протянула руку, хотела, видимо, потрепать как младшего брата по затылку, но он внезапно резко отвернул голову и клюквенно покраснел. По сравнению с ее тоненькой фигуркой он казался особенно неповоротливым, толстым, почти квадратным.

– Похудеть пацану надо срочно, – резюмировал Кравченко. – А то годика через два трудно ему придется.

– С такими деньгами, как у его отца и какие потом ему достанутся, трудно ему не будет, Вадик.

Внезапно Илья резко поднялся со скамейки. Кравченко и Мещерский, увидев, куда направлен его взгляд, тоже застыли от неожиданности.

Дубовая дверь, ведущая в холл и на парадную лестницу замка, открылась, и на пороге возник Петр Петрович Шагарин. Одной рукой он держался за косяк, другую поднес к глазам – дневной свет слепил его. На нем все еще была больничная пижама, та, в которой он и проделал весь путь в самолете из Праги. Сверху был наброшен халат в черно-желтую полоску. В этом халате он был похож на огромного шмеля.

– Явление шестнадцатое, – тихо свистнул Кравченко. – Не только ожил, но и уже самостоятельно бродит. Ну, силен мужик!

Шагарин пошатнулся. Кравченко бросился к нему. Мещерский хотел было последовать за другом, но… не смог. Краем глаза он увидел, что и Илья тоже не двинулся с места, не сделал и шага, чтобы помочь отцу.

– Выйти вот… решил, – Шагарин говорил с паузами. – Спасибо. Вы кто?

– Вадим Кравченко. Меня Чугунов к вам прислал. Вам Елена Андреевна про нас с напарником говорила. – Кравченко крепко держал Шагарина.

– Да, она говорила… А это какая птица? – Шагарин вдруг вытянул руку, указывая куда-то в кусты.

– Я не знаю, Петр Петрович.

– Я лежал… окно открыто… птица поет… лето. – Шагарин обвел глазами залитый солнцем двор замка (полуденное солнце как раз стояло над шпилем сторожевой башни). Взгляд его остановился на сыне. Илья по-прежнему не трогался с места.

– Илья, подойди сюда! – громко скомандовал Кравченко.

Тот не двигался. Маша Шерлинг тоже поднялась со скамейки.

– Подойди к отцу, – повторил Кравченко. – Помоги мне, ну быстрее же!

– Да иди, чего ты, – Маша подтолкнула мальчика в спину.

Тот медленно, нехотя подошел.

– Здравствуй, папа. – Он смотрел на носки своих кроссовок.

– Эта какая птица? – спросил и его Шагарин.

– Где?

– Там. – Шагарин тяжело оперся на руку Кравченко. – Я хочу вон туда.

– Пойдемте. Только… можно ли вам ходить? Врачи разрешили?

Шагарин не ответил. С помощью Кравченко он медленно дошел до скамьи. Постоял. Потом повернул назад. Мещерский подумал, что инвалидное кресло с наворотами, возможно, больше ему и не понадобится. Илья плелся следом за ним. Он не прикасался к отцу, шел на расстоянии, словно боясь, что отец сам возьмет и дотронется до него.

– Дышится легко… здесь, – Шагарин через силу улыбнулся. – Солнце… лето… Какой сегодня день?

– Восемнадцатое июня, Петр Петрович, – ответил Кравченко.

– Петя, да ты поднялся?! Ай, молодец! Но не рано ли? – с каменной галереи Верхнего замка их окликнул взволнованный Лесюк. Он курил сигарету и едва не выронил ее, увидев медленно шествующую по двору процессию. – Сейчас я к тебе спущусь, любый ты мой! А Лена-то где?

– Лена? Какая Лена? – прошелестел Шагарин.

– Ваша жена Елена Андреевна, – сказал Кравченко.

Грузный Лесюк скрылся с глаз, и не прошло и пары минут, как он уже спустился к ним.

– Петя, голова не кружится? Если что, я постоянную смену врачей здесь при тебе круглосуточно дежурить найму. А впрочем, якие такие лiкаря при таких делах… Такие дела знаешь что лечит? Горилка с перцем. Якую еще деды наши пили. И плевать на всех врачей и их рекомендации. – Лесюк заглядывал в лицо Шагарину. – Я думал, ты неделю в постели проваляешься, а ты прилететь не успел – и уже… Молодец, так и надо. Некоторые в шестьдесят пять детей вон делают девкам своим и жинкам молодым. А тут в твои-то годы, да чтобы с какой-то там поганой летаргией не справиться…

– С летаргией? – переспросил Шагарин (Кравченко по-прежнему вел его).

– Ну да, у тебя ж летаргия была, вроде обморока, забытья. Ты нас всех так напугал, Петя. Мы уж думали, все, хана. А тут такие дела пошли. Миколайчук звонил из Киева и Миклашенко, прямо на части меня, подлецы, рвали. На днях у них в Верховной Раде пленарное будет, потом комитет. Кворум никак не соберут. «Наша Украина» свою линию гнет, Москва свою, Киев свою, а ты…

– Это какая птица? – тихо спросил Шагарин.

– Где? – прерванный на полуслове Лесюк опешил.

– Вон там, – Шагарин указал на старую липу.

На ветке ее сидела черная птица с хохолком.

– Дрозд, кажется, певчий дрозд, – Лесюк тревожно заглянул в лицо Шагарину. – Петя, это… ты к себе вернуться не хочешь, прилечь?

– Да, я устал. Немного. Но здесь хорошо. Очень.

Кравченко медленно повел его к дверям.

– На лифте, на лифте поднимайтесь! – крикнул вслед Лесюк.

Мещерский что-то хотел сказать Илье, но того уже и след простыл.

– А вы с Петром Петровичем приехали? – спросила его Маша Шерлинг.

– Да, мы Елене Андреевне с переездом помогали.

– А что было с Петром Петровичем? – тревожно спросила девушка. – Илюшка какой-то бред болтал, я не знаю, что и думать. А мама моя… Мама сказала только, что он болел.

– Он болел. Маша, вы Илью возьмите под свою опеку, ладно? Вы, кажется, с ним дружите?

– Мы переписывались по Интернету.

– Ему сейчас трудно, Маша, но это пройдет. Вы его, пожалуйста, не бросайте одного, внимание ему уделяйте хоть немного.

– Хорошо.

– Вы здесь впервые?

– Да.

– Ну и как вам тут, нравится?

– Это мама захотела сюда приехать. Но здесь ничего. Ну ладно, мне заниматься пора, я пошла.

– К экзаменам готовитесь?

– Почти что, – девушка улыбнулась.

Она ушла. И через какое-то время в одной из гостиных Верхнего замка зазвучала ее скрипка. То, что эта девчушка, дочка богатых родителей, – вполне профессиональная музыкантша, стало для Мещерского новой неожиданностью.

До ужина они с Кравченко просто коротали время, валяя дурака. Сон (несмотря на сумбурную ночь перелета и перехода границы) как-то не шел к ним. Шляться по окрестностям, по всем этим горам и долам, тоже что-то не тянуло, все же сказывалась усталость. Комната, где их разместили, была просторной, но малость мрачноватой – толстые средневековые своды, хоть и прикрытые евроремонтом, подавляли тяжеловесностью. Потолок украшала кованая люстра – новая, но, видимо, сделанная по старым чертежам. Окно, больше похожее на бойницу, смотрело на запад. Как раз туда, где уже занимался закат. Кравченко курил, сидя на подоконнике. Было видно, что общение с Петром Петровичем Шагариным не прошло для него бесследно.

– Проводил его? – спросил Мещерский.

– Довел. Апартаменты у него что надо. Между прочим, он там один. У его жены своя спальня и гостиная. Елена наша свет Андреевна с мужем своим не спит.

– Они богатые люди, им не обязательно иметь одну супружескую спальню. – Мещерский потянулся за зажигалкой. – Знаешь, я на него смотрел там во дворе и… У меня из головы не идет одна вещь. Помнишь, что она говорила нам там, на вилле?

Кравченко выпустил кольцо дыма в потолок.

– Она говорила, что он являлся к ней каждую ночь все те семь дней, пока продолжалась эта самая летаргия.

– Ей просто снились ночные кошмары, Сережа.

– Кошмары? А как же тогда… Ну да, конечно, кошмары. А что же еще. Нельзя же утверждать, что это было что-то вроде попытки подать знак… Не с того света, он же не умер, а летаргически спал… но все же с той стороны.

– С какой еще той стороны?

– Не знаю, – Мещерский вздохнул. – А вообще-то что-то с ним здорово не так. Ты видел, какой у него взгляд? По сравнению с тем живчиком – политическим скандалистом, которого по телевизору показывали, – это совершенно другой человек. И адвокат его Шерлинг говорит, что он сильно изменился.

– Наверное, эта летаргия на психику как-то влияет. Интересно, мозг-то у него работал тогда? Сердце точно не билось, я проверял.

– Когда сердце не бьется, человека мертвым считают.

Они посмотрели друг на друга. Мещерский хотел было еще что-то добавить, но тут в дверь постучали, вошел Анджей и сообщил, что ужин будет в девять, Елена Андреевна просила быть, дресс-код вечерний – черные костюмы.

– К счастью, мы ехали на похороны, так что костюмы взяли, – резюмировал Кравченко. – Давай, Серега, переодеваться. Будем с тобой как «люди в черном», самая типичная униформа телохранителей класса люкс.

Ужин был организован на террасе, увитой диким виноградом. Горели свечи, возле гранитной балюстрады был накрыт шведский стол – аперитивы и закуски. Еще один стол был накрыт в центре террасы. Дежурили вышколенные молодые официанты. Смеркалось. Небо чертили ласточки. Общество собиралось к ужину неторопливо. Появились Шерлинги. На Лидии Антоновне было белое вечернее платье, видимо, она знала, что белый цвет ей очень к лицу, и предпочитала его всем остальным. Машу усадили рядом с Ильей – на нем тоже был черный костюм и даже галстук-бабочка. Напротив сел Богдан Лесюк. Мещерский только здесь за ужином рассмотрел его окончательно. Богдан был парнем хоть куда и явно знал себе цену. Впрочем, он был отменно воспитан и вежлив.

Его мать Олеся Михайловна и его красавица-тетка Злата Михайловна появились, как всегда, вместе. Мещерский снова был сражен их видом – Олеся Михайловна облачилась в черное шелковое платье от Шанель, ее сестра надела розовое от Виктор Рольф с умопомрачительным разрезом, открывавшим изящную загорелую спину. На шее Златы посверкивало колье от Тиффани из розовых, в тон платью, бриллиантов. Злата оглядела собравшихся, улыбнулась всем (в том числе и присмиревшим Мещерскому и Кравченко) королевской улыбкой и громко попросила официанта налить ей шампанского.

Шампанское в серебряных ведерках, набитых льдом, было «Дом Периньон». До этого ужина Мещерский пил его… да по пальцам случаи можно было сосчитать! А красное «Мутон-Ротшильд» урожая 77-го года, которое подавали к горячему, вообще не пробовал никогда.

Последними появились Андрей Богданович Лесюк, Елена Андреевна и… тут произошла маленькая заминка, все примолкли… и в сопровождении чешки-медсестры и Анджея на террасу, шаркая ногами, однако довольно уверенно вышел Петр Петрович Шагарин. Он один из всех проигнорировал вечерний дресс-код. На нем поверх пижамы был по-прежнему все тот же черно-желтый полосатый халат. Мещерскому вспомнилась сцена из какого-то фильма – там светское общество, собравшееся на бал, стало свидетелем такой вот эксцентричной выходки пьяного миллиардера. Шагарин тоже был миллиардер, судя по публикациям в «Форбс», но пьяным его не видел никто и никогда. Лесюк усадил его во главе стола, сам сел по левую руку от Елены Андреевны, украсившей по случаю ужина свою шею, как и Злата, бриллиантовым колье.

Свечи потрескивали в бронзовых шандалах. Огоньки их, дробясь, отражались в хрустале. Неслышно скользили официанты. Меню ужина было напрочь лишено какого-то местного украинско-карпатского колорита. Кравченко потом признался Мещерскому, что без традиционного модного «сала» весь этот банкет себе не представлял. Но главного украинского бренда в меню не было – заменой служило жаркое из дикого кабана под виноградным соусом. Дамам, сохранявшим фигуру, подавали филе какой-то неведомой рыбы – «монаха» – со шпинатом, сморчками и соусом из лобстера (Мещерский так и не решился все это попробовать). Стойким товарищам, в числе которых оказались Шерлинг, Богдан и Кравченко, подали так называемый «татарский бифштекс».

Петру Петровичу Шагарину по специальному заказу подали легкий суп-пюре из кролика. Он не касался его. Когда сидевшему рядом с ним Шерлингу принесли татарский бифштекс – сырой рубленый свежайший фарш с луком и специями, сочащийся розовым соком, – он тихо спросил:

– Вкусно?

– Очень. Я люблю, ты тоже когда-то любил, помнишь? – ответил Шерлинг.

– Я помню, – Петр Петрович кивнул, показал на розовый сок сырого свежайшего татарского шедевра. – Кровь?

– Петя, дорогой, мы собрались здесь все по одному-единственному поводу, – зычно объявил Андрей Богданович, поднимаясь с бокалом шампанского в руках. – Мы рады твоему выздоровлению. Мы приветствуем жизнь в твоем лице. Жизнь как счастье и великое благо. Пью за тебя, дорогой, любый ты наш, за то, что мы снова вместе, пью за… – он неожиданно всхлипнул. – Вот так живешь-живешь, потом вдруг… Одно тебе скажу, благодари жену свою. Первый на этом свете друг-товарищ она тебе, раз уж такими испытаниями, как жизнь и смерть, ваша любовь проверена.

Все сдержанно зашумели. Шампанское пенилось в бокалах, звенел хрусталь.

– …Его уже хотели хоронить, Ленка не дала, грудью встала, представляешь? – услышал Мещерский – это шепотом сказала Олеся Михайловна Злате.

– Не встала бы, была б сейчас его наследницей всего движимого и недвижимого, – усмехнулась та.

– Что ты такое несешь? Прекрати.

– Особенно после всего того, что между ними было.

– А что между ними было? Что ты врешь, ничего ты не знаешь.

– Я отлично все знаю.

– Ну да, с моих слов!

– Ну, так уж и с твоих!

– Пью за твое здоровье, Петр, – а это громко, звонко произнесла с того конца стола уже Лидия Антоновна Шерлинг. – Я рада, я безмерно рада, что ты здесь с нами, что ты живой. – Под взглядом своего мужа Павла Арсеньевича она медленно поднялась, обошла стол, приблизилась к Петру Петровичу.– Живи долго-долго, – сказала она. – И не забывай тех, кто тебя любит. Не забывай нас.

Шагарин смотрел мимо ее лица на огоньки свечей. Лидия Антоновна залпом выпила шампанское.

– Маша даст свой первый концерт в твою честь, – объявила она. – Верно, Маша? Она это мне обещала.

Официанты переменили тарелки. Лесюк вызвал повара, объявив, что «Айзек Кампинский сам родом из Нью-Йорка, до этого работал в лучших парижских ресторанах, но буквально влюбился в Украину». Повар Айзек – крохотного роста, смуглый, раскосый, улыбчивый – парадно представил свой очередной кулинарный хит – десерт «Гетман Мазепа», грушевое фламбе в портвейне с земляничным муссом.

– Машка, а ты классно похорошела, – услышал Кравченко, сидевший на «молодежном конце стола». Это сказал Маше Шерлинг Богдан. – Все хотел тебе позвонить.

– Так сильно был занят? – спросила Маша.

– Да нет, – Богдан ослепительно улыбнулся. – Так как-то все. А ты вообще как жила-то все это время?

– Ты хочешь сказать, как я жила без тебя?

«Э, – подумал Кравченко, – да тут, оказывается, история с прологом».

– А я тебя часто вспоминал, – Богдан улыбнулся еще шире, еще мягче. – Правда, правда. Даже не ожидал тебя здесь увидеть.

– Вот же, увидел.

– Я рад. А ты?

Она не ответила.

– А ты, Маша? – повторил Богдан.

– …Конечно, работы еще непочатый край, – донесся громкий голос его отца. Андрей Богданович раскраснелся от выпитого бордо урожая тридцатилетней давности. – Года через три вы этих мест, господа, не узнаете. Сделаем все по высшему классу. По-европейски. Я специально и в Австрию, и в Словению ездил, смотрел. Места тут у нас, пожалуй, во сто раз красивее, но… Сами понимаете, бедность, нищета, инфраструктуры никакой, сервис в зачаточном состоянии. Так вот я во все это вкладываю сейчас деньги – в инфраструктуру, сервис. Построим отели, как в Финляндии в Вуоккати, проложим горнолыжные трассы. Наймем персонал, обучим – рабочих рук тут полно. Голову дам на отсечение, через пять лет это место будет приносить солидный доход.

– Скорее ты разоришься, дорогой, – засмеялась Олеся Михайловна.

– А я говорю тебе, будет приносить доход.

– Ну да, как этот замок. Представляешь, Лена, во что все это здесь нам обходится? – Олеся Михайловна живо обернулась к Елене Андреевне. – Я всегда была против этой авантюры. И сейчас против. Нас тогда три года назад с Андрием, – она произносила имя мужа на украинский манер, – эти из правительства в Киеве просто за глотку взяли. Из тогдашнего еще правительства. С тех пор сменилось уже три правительства, а этот музейный хлам все еще висит на нас. Они нас просто поставили перед условием – либо делаете инвестиции в реставрацию Нивецкого замка, короче, берете его на полное содержание, либо тендер на строительство горнолыжного курорта от вас уплывает. Что было делать Андрию? Он согласился, хотя я и категорически возражала.

– Олеся, вечно ты возражаешь, все мои проекты ставишь под сомнение, – заворчал Андрей Богданович. – А в Европе, между прочим, это сейчас модно.

– Как же, модно, держи карман, – фыркнула, как кошка, его прекрасная золовка Злата. – Проживется какой-нибудь английский лорд или французский маркиз, в Лас-Вегасе проиграется до трусов, и тут же появляется новое модное поветрие – устраивать в своих фамильных поместьях музей с экскурсиями по винным подвалам и спальням предков. Показывать кровать под балдахином, где прапрадед маркиза трахал прапрабабку. Потом еще сочинят историю с призраками по сценарию блокбастера, и впаривают ее туристам по цене сорок евро с рыла за экскурсию.

– У этого замка тоже есть своя история, кстати, весьма невеселая, – сказал Богдан.

– Про богемского вампира? – спросил Илья Шагарин.

Кравченко заметил, что этот толстый пацан – судя по виду, сластена и любитель поесть – во время ужина почти ни к чему не притрагивается, все время исподтишка следя за отцом.

– Да нет, не про вампира. Илюшка, ты, часом, не «Людей Икс» насмотрелся? – усмехнулся Богдан. С мальчиком он вел себя покровительственно и небрежно. – Или это новый виртуал компьютерный такой?

– Что за история про замок? – спросила Маша.

– Местное поверье. Но, между прочим, оно основано на вполне реальных фактах. Перед войной замком владела семья австрийских аристократов графов Шенборнов. После присоединения Австрии к рейху граф не ладил с Гитлером и безвыездно жил здесь, чуть ли не в ссылке.

– Слава богу, не в концлагере, – хмыкнула Злата. – Мне София рассказывала… вы знаете Софию, Лена? – спросила она молчавшую Елену Андреевну. – Герцогиня Компьезе, моя подруга. Титул громкий, но в средствах ужасно нуждается, бедняжка. Развелась со всеми мужьями, они ее просто до нитки обобрали, подонки. Олеся с Андрием хотели у нее фамильное палаццо купить в Венеции – она продавала со всем антиквариатом, да в цене не сошлись. Так вот, она рассказывала, что деда ее первого мужа герцога Ангальтского Гитлер в начале войны законопатил в Дахау. Воображаете, что позволял себе вытворять этот ефрейтор со старой европейской аристократией? А нас-то, выскочек несчастных, вообще, наверное, если что не дай бог… Сыщется какой-нибудь, возомнит себя новым вождем, благодетелем нации, и опять только щепки полетят из-под пролетарского топора…

– Злата, я про замок рассказывал. Помолчи, а? – оборвал ее Богдан.

Фонтан теткиного красноречия он заткнул с обаятельной усмешкой. Легко и непринужденно. Кравченко понял, что в семействе Лесюков Богдан – баловень и диктатор. И ему, в том числе и красавицей Златой, прощается многое.

– Продолжай, пожалуйста, – попросила Богдана Маша.

– Я говорю – темная история. Ее в здешних местах до сих пор помнят. Мне ее в первый же день рассказали, как только мы сюда приехали. – Богдан улыбался, что не вязалось с «темной историей». – И случилось все буквально в один год, кажется в 38-м или в 39-м – весной граф Шенборн попал в жестокую аварию на горной дороге. Едва не умер, чудом выкарабкался. А сынок его – совсем еще мальчишка, гимназист – совершил зверское убийство. Зарезал своего кузена и дочку местного ксендза.

– Его что же, посадили в тюрьму или тоже отправили в концлагерь, этого несчастного ребенка? – подала голос с того конца стола Лидия Антоновна.

– Несчастного? – Богдан поднял брови. – По преданию, он зарезал своего кузена в том самом Рыцарском зале, который сейчас показывают туристам. Более двадцати ран нанес ножом, который украл с замковой кухни. Там все в крови было – стены, пол. А девице, дочке попа, горло тем же самым ножом перерезал в ее собственном доме. А до этого они вроде дружили, были неразлучны, как опять же местная легенда гласит. Хорош несчастный, а? У него отец к постели был прикован, а он такие вещи вытворял, гаденыш.

– Я тоже слышала эту историю, – перебила его Олеся Михайловна. – Богдан, ты все утрируешь. Просто этот парень был психически нездоров. В старых дворянских родах безумие – обычное дело. А их роду восемьсот лет было. Он последний был граф Шенборн. Это называется усталая кровь. У него с раннего детства были припадки, что-то вроде эпилепсии. Мне Соснора рассказывал, это наш директор музея. А его отец до войны в замке был библиотекарем, они тут всю жизнь живут. Он все знает и про замок, и про графов Шенборнов, и про эту историю с убийствами. Жуткая, конечно, история, но все дело в больном разуме. Этот мальчик, сын графа, с детства был агрессивен и неадекватен. Птиц из охотничьего ружья стрелял, а потом на дороге, в лесу их трупы разбрасывал.

Хлоп! Что-то грохнулось об пол и со звоном разбилось. Все обернулись – у одного из молоденьких официантов по неловкости из рук вырвалась крышка хрустальной крюшонницы. Официант испуганно склонился над осколками.

Лесюк недовольно поморщился и махнул рукой – уберите, только тихо, незаметно.

– Ну и что все-таки с ним, с этим малолетним убийцей, стало? – повторила свой вопрос Лидия Антоновна. – Павлик, – обернулась она к мужу Павлу Арсеньевичу, – ты бы взялся такого вот защищать?

Шерлинг не ответил жене, даже не взглянул в ее сторону. Вообще, как заметил Кравченко, симпатяга-адвокат был за этим ужином при свечах странно угрюм и неразговорчив.

– Никто не знает, что с ним стало, в том-то и дело. Он пропал неизвестно куда, – ответил Богдан. – По крайней мере, так гласит предание. Его, конечно же, искали – графский все-таки сын, потом, зверское уголовное преступление и все такое, но безуспешно. Ну а потом началась война, немцы пришли, венгры, и все вообще смешалось. Потом венгров и немцев вышибли. МГБ московское начало леса прочесывать, а люди из ОУН в лесах скрываться. Один их отряд погиб в замке при довольно странных обстоятельствах. И по окрестным деревням поползли слухи.

– О чем? – спросил Илья.

– Ну, ладно, хватит, достаточно поговорили на эту тему, – веско оборвал Богдана Андрей Богданович. – Друзья, еще шампанского, и можно подавать еще один десерт. Айзек, мы ждем! – обратился он к повару.

По знаку повара официанты вкатили на тележке роскошный торт, облитый шоколадной глазурью.

– Фирменный торт Нивецкого замка по-старинному, еще габсбургскому рецепту, – гордо объявил Лесюк, словно это он сам, а не повар Айзек, готовил десерт. – Под названием «Шоколадная смерть».

– Как? – спросил Петр Петрович Шагарин. – Повтори, ты сказал – смерть?

Его негромкий голос прозвучал в тишине ночи. Потрескивали свечи. Со всех сторон из темноты доносилось стрекотание цикад.

– М-да, не слишком-то удачное название, – хмыкнула при воцарившемся враз гробовом молчании Олеся Михайловна, метнув в сторону растерявшегося Лесюка красноречивый взгляд. – Пожалуй… да уж… Айзек, будьте добры, уберите это, – она кивнула на роскошный торт.

– А я хочу попробовать, – громко объявил Илья. И посмотрел на отца: – Я хочу!

Елена Андреевна выпрямилась, откинулась на спинку стула. Сыну она не сказала ничего – даже того, что в присутствии взрослых подростки так себя вести не должны.

Обескураженный, плохо понявший, что же, собственно, не так с его кулинарным шедевром, повар Айзек, орудуя ножом и серебряной лопаточкой как истинный художник, взрезал торт и подал Илье кусок на тарелке.

– Что-то прохладно становится, – мягко заметила Лидия Антоновна.

– Да, тут у нас по вечерам того… бывает. Горы все-таки. А дни стоят теплые, – благодарно откликнулся Андрей Богданович.

– Маша, я тебе показывал мой новый мотоцикл? – спросил Богдан.

И беседа снова зажурчала. И ужин при свечах на террасе, увитой диким виноградом, пошел своим чередом.

Закончилось все довольно поздно – во втором уже часу. У Сергея Мещерского едва хватило сил доползти до отведенной им комнаты, снять костюм и… Через пять минут он уже крепко спал.

А вот Вадиму Кравченко, для которого в обычные времена можно было из пушки палить – не разбудишь, не спалось, не дремалось на новом месте. Хотя устал он не меньше Сергея. Он ворочался, курил в постели. В комнате было свежо. Ветер с гор шевелил в открытом окне легкую штору-маркизу. Внезапно Кравченко услышал шаги в коридоре – кто-то быстро прошел, почти пробежал мимо их двери.

Кравченко встал, быстро распахнул дверь – никого. Свет притушен. Но не померещилось же ему! Он прошел по коридору и буквально нос к носу столкнулся с Еленой Андреевной. На ней был шелковый халат, рыжие волосы растрепаны, лицо тревожное.

– Что случилось? – спросил Кравченко.

– Ничего страшного… Идите… впрочем, Вадим, постойте, не уходите, я… Одним словом, – она понизила голос до шепота, – его нет у себя.

– Кого?

– Петра… Петровича. Я заглянула к нему, мне не спалось. Его в комнате нет, постель смята. Пуста.

– Хотите, чтобы я поискал вашего мужа с вами?

– Нет, то есть да… если вам нетрудно.

Они прошли коридор. Миновали гостиную – Елена Андреевна нервно включила свет.

– Мы так всех перебудим, – шепнул Кравченко. – Может, я за фонарем лучше схожу и разбужу вашего Анджея?

– Да, наверное, так будет лучше. Где же он? – Елена Андреевна метнулась к окну. – Погодите, не ходите никуда. Вон он. Я его вижу.

Кравченко тоже подошел к окну. Оно как раз выходило на замковую лестницу. Возле каменной ограды стоял Петр Петрович Шагарин – в одной пижаме. Невысокая фигура его была хорошо видна в желтом мареве электрической подсветки, затмевающей свет луны.

– Мне сходить, привести его? – спросил Кравченко.

– Нет, я сама. Он, наверное, просто вышел подышать воздухом. – Елена Андреевна туже стянула поясом свой шелковый халат. – Ступайте, ступайте, Вадим. Все хорошо, теперь я справлюсь.

Глава 11

«ТАМ, ВНИЗУ!»

Проснувшись, Сергей Мещерский почувствовал себя не в своей тарелке. Вроде спал беспробудно, а голова как гиря тяжелая. Во рту привкус меди – и это после вчерашнего-то банкета с «Дом Периньон»! И откуда эта тупая ноющая боль в левом виске? Ведь спал-то он на свежем горном воздухе при настежь открытом окне. Он потянулся за часами – без четверти восемь.

Тишина. Эти люди – ночные создания. Они так рано не встают. И словно в ответ – треск, грохот, рев мощного мотоцикла – со стороны замкового сада, все ближе, все усиливаясь. Вот он проехал под окном. И дальше, стихая, удаляясь, пропадая за воротами, на горной дороге.

Кого это из них черт унес в такую рань? – подумал Мещерский с неожиданной неприязнью. Значит, все-таки кому-то из них не спится без четверти восемь. Кого-то дела погнали из замка. Он вспомнил, что вчера за ужином о своем новом мотоцикле упоминал Богдан Лесюк.

Это было для Мещерского самое первое впечатление утра. Утра, с которого и начались события, которых не ожидал никто.

В ванной шумела вода. Оказывается, Вадим уже тоже был на ногах и плескался в душе. Мещерский обнял подушку – она пахла лавандой. «Когда ж мы наконец уберемся отсюда? – подумал он с тоской. – Погостили у олигарха, и хватит». И такие-то мысли роились в его голове наутро после светского раута при свечах в декорациях средневекового карпатского замка!

В столовой, куда через полчаса они явились завтракать, за огромным, как футбольное поле, столом встретил их в гордом одиночестве Павел Шерлинг. Он читал газеты, пил кофе. В джинсах и белой рубашке-поло он выглядел еще моложе, чем обычно.

– Доброе утро, ребята, – поздоровался он.

В столовую стремительно вошла Елена Андреевна. Скользнула взглядом по столу, по Шерлингу, по усаживавшимся на свои места Кравченко и Мещерскому.

– Вадим…

– Да, Елена Андреевна, – откликнулся Кравченко.

– Илюша хотел сегодня поехать посмотреть на водопад… забыла, как он называется, это в горах, в нескольких километрах отсюда. Его повезет Анджей, и я бы хотела, чтобы и вы с Сергеем, – она обернулась к Мещерскому, – составили ему компанию.

– Хорошо, Елена Андреевна. Когда ваш сын собирается ехать? – спросил Кравченко.

– Он еще спит. Кажется. Но он скоро встанет. Позавтракаете – и отправляйтесь. Павел, – она обратилась к Шерлингу, – а что, если и Маша с Лидой тоже поедут?

– На водопад? Пожалуй. Там красиво, говорят. – Шерлинг налил себе еще кофе.

Елена Андреевна села за стол. Протянула было руку к вазе с грушами, но не взяла ничего. Подошел официант.

– Благодарю, я не хочу, потом. Оранж-джус есть? – Елена Андреевна именно так назвала апельсиновый сок. – Безумно хочется пить.

Движения ее были резки, нервны. Лицо выглядело усталым, постаревшим – ясно были видны красные прожилки на щеках, не замазанные тональным средством, мешки под глазами. У Кравченко на языке так и вертелись вопросы про ночные поиски Шагарина, но, естественно, он их не задал.

Появилась Маша Шерлинг – свежая, розовая. В белом топе-ришелье и шортах.

– Доброе утро всем! Пап, привет! – она поцеловала отца в загорелую, гладко выбритую щеку.

– Ты к маме заходила? – спросил Шерлинг, удерживая ее за руку.

– Нет, по-моему, она еще спит. – Маша потянулась за румяной французской булочкой.

– Надо ее разбудить. Тут веселая компания собирается на водопад.

– Кто?

– Илья и вот ребята с ним, – Шерлинг показал Маше глазами на Кравченко и Мещерского. – Вы с мамой тоже могли бы поехать с ними…

– А Богдан поедет? – спросила Маша.

– Он куда-то укатил спозаранку, прямо байкер настоящий, – усмехнулся Шерлинг.

Закончив завтрак, Кравченко и Мещерский спустились во двор в ожидании Ильи. У ворот за рулем джипа скучал Анджей. Солнце начинало припекать. Мещерский подумал, что вот они с Кравченко здесь уже вторые сутки, а замка, собственно, и не видели. Всего целиком не видели, только отдельные его фрагменты – двор, сад, смотровые площадки, террасу, галерею, апартаменты для гостей. Но ведь есть еще целый музейный комплекс – Рыцарский зал, оружейные комнаты, винтовые лестницы, дозорная башня, замковая часовня, казематы бывшей австро-венгерской тюрьмы.

Он поднял голову – серая каменная громада нависала над ними как гора.

– Скоро там этот пацан? Чего он копается? – хмыкнул Кравченко. – А девчонка с мамашей куда пропали?

Мещерский вспомнил Лидию Антоновну, которую Кравченко сейчас так непочтительно обозвал «мамашей». Какая она была вчера там, за ужином… Да, стильная женщина досталась в жены шагаринскому адвокату, ничего не скажешь. С такой женой можно смело делать даже политическую карьеру. Такая жена откроет своему мужу любые двери даже в…

– Ее нигде нет! – донесся с одной из верхних крытых галерей громкий голос Шерлинга.

Мещерский глянул в ту сторону – солнце слепило глаза. Две фигуры в каменном проеме на фоне серой стены. Шерлинг и Андрей Богданович Лесюк.

– Ну что ты так психуешь? Уехать же отсюда она не могла!

– А я и не говорю, что она уехала!

«В чем дело? О чем это они?» – удивленно подумал Мещерский. Послышался треск рации – во дворе появились трое охранников. Лесюк быстро по-украински (опять же по рации сверху, с галереи) обратился к ним. Мещерский не понимал, о чем они говорят.

– Что случилось, Вадим? – шепнул он.

– Кажется, кого-то ищут. – Кравченко следил за всей этой суетой с напряженным вниманием.

– Кого?

– Ребята, вы не видели Лидию Антоновну, мою жену? – громко, тревожно, на весь гулкий замковый двор крикнул им с галереи Шерлинг.

– Нет, – ответил Кравченко.

– А утром?

– Тоже нет. А что случилось?

Шерлинг не ответил.

– Что происходит, Вадим? Мы едем на водопад? – шепнул Мещерский.

– Сдается мне, что мы никуда уже не едем. – Кравченко оглянулся – хлопнула дверь, из джипа выскочил Анджей. К нему подошли еще несколько охранников.

Через пять минут замковый двор уже гудел, как потревоженный пчелиный улей. Павел Шерлинг спустился по лестнице – он был бледен.

– Лиды нигде нет, – голос его срывался от волнения.

– А с Богдашей моим на мотоцикле она не могла поехать кататься? – явно стараясь его успокоить, предположил Андрей Богданович Лесюк, спустившийся следом.

– Да ты за кого ее принимаешь?!

– Тихо, тихо, ты что… я ж ничего такого, просто сказал, – Лесюк замахал руками. – Богдаша кого хочешь уговорит прокатиться, он такой – вон Злату, например, один раз с приема в канадском посольстве в Киеве взял и увез…

– Лида моя жена! – Бледные щеки Шерлинга покрылись красными пятнами.

Внезапно послышался какой-то шум – расталкивая охранников, вперед протолкалась полная бойкая женщина в синем комбинезоне, по виду явно уборщица, и начала что-то быстро тараторить по-украински, бурно жестикулируя.

– Что она говорит? – спросил Шерлинг.

– Говорит, что видела ее утром. Лиду твою. А сама-то она кто? А, Низарчукова жинка? Та где ж она робит у нас? А, на кухне? Ну? – Лесюк грузно обернулся к женщине, спросил ее по-украински, в ответ получил целый залп новой информации. – Видела она Лидию Антоновну, говорит, где-то в начале восьмого. По лестнице она спускалась… Одета как? Говорит, в брюки белые спортивные и куртку с капюшоном сиреневую и… что еще? Что у нее под мышкой было? Говорит, коврик вроде в трубку свернутый, а на шее полотенце.

– Это ее коврик для медитации, она йогой занималась. И аюрведой тоже… Медитировала порой по утрам на свежем воздухе. – Шерлинг облизнул пересохшие губы. – Спросите ее, куда она пошла? Куда пошла моя жена?

Лесюк спросил уборщицу-тарахтелку, но, видно, на этот вопрос внятного ответа не получил. Развел руками. Кивнул охране – будем искать, не иголка ведь женщина! Все нестройными рядами двинулись на поиски, но даже двор не успели покинуть – со стороны «дома варты» раздался тревожный окрик.

Кричал тот самый охранник Тарас, с которым Кравченко уже успел познакомиться.

– Там она, там!

– Где?! – крикнул Шерлинг.

– Там, внизу!!

Чуть ли не бегом они последовали за Тарасом мимо «дома варты» в замковый сад. Над куртинами цветов жужжали пчелы. Пахло нагретой солнцем листвой. И еще чем-то летним – душно, сладко. От этого аромата у Мещерского еще сильнее заболела, закружилась голова. Он глянул на Кравченко. Тот смотрел туда, куда указывал Тарас, – на зиявшую в каменной ограде смотровой площадки огромную дыру. Ее было хорошо видно – даже стволы вековых лип не заслоняли этот провал. Мещерский отлично помнил: еще вчера провал прикрывал хлипкий деревянный заборчик и «жовто-блакитная» лента, предупреждающая об опасности, была натянута. Сейчас же ничего не было. Зиял пролом в ограде.

– Та ж вон она, там, внизу! – крикнул Тарас.

Они шагнули из садовой тени на солнцепек – на смотровую площадку. У Мещерского дух захватило от высоты и открывшейся взору слепящей солнечной синевы.

– Осторожнее, к краю не подходи, – Кравченко удержал его у ограды. – Черт… тут высоко как…

Прямо под ногами у них – провал, это было так ясно, так страшно и головокружительно видно – начинался крутой обрыв, усеянный камнями, остатками оборонительных валов. А совсем внизу, во рву, среди обломков что-то белело. Мещерский зажмурился, потом открыл глаза. Там, на дне рва, он увидел тело, валявшееся в куче каменного мусора. Оно было похоже на сломанную куклу, выброшенную за ненадобностью. Надо рвом кружили вороны. Одна, не обращая внимания на сгрудившихся на смотровой площадке людей, спикировала вниз.

Павел Шерлинг за спиной Мещерского хрипло вскрикнул.

Глава 12

НЕЗНАКОМЕЦ

– Надо скорее вниз. Может быть, она еще жива! – Андрей Богданович Лесюк пылко обращался ко всем, но в основном к Кравченко и Мещерскому, потому что к Шерлингу в эту минуту обращаться было бесполезно. – Спускайтесь. Я вызову врачей, если понадобится – вертолет подниму! Только не здесь, не здесь! Тут спуститься и альпинистам не под силу. Давайте через хоздвор, мои хлопцы вам покажут дорогу.

Кравченко, Мещерский, Анджей вместе с двумя охранниками ринулись назад через замковый сад – снова мимо «дома варты», мимо входа в музей, прямо к дозорной башне.

– Сюда, аркой, тут ближе, – один из охранников показал на сумрачный, мощенный булыжником туннель, пробитый в толще стены, примыкавшей к дозорной башне, и деливший двор замка как бы на две неравные части – малая из которых и называлась хоздвором. В Средние века здесь «на задах» располагались конюшни, сараи, кузня, пекарня, здесь же обитала многочисленная челядь. Позже, уже при последних владельцах замка, тут вместо каретного сарая был построен большой гараж и паровая котельная. Здесь находились и восточные ворота, смотревшие прямо на подъездное шоссе.

Вот здесь, возле гаража, напротив восточных ворот, запыхавшийся от бега Кравченко и увидел эту машину – темно-синий, сильно запыленный «Лендровер».

– Чья эта тачка? – спросил он охранников.

Те недоуменно пожали плечами.

– Что, не знаете чья?

– У пана Лесюка такой нема, вы ж тоже не на таких приiхали.

– А еще кто приехал? Кто кроме нас? Вы что, даже за воротами не смотрите? – вспылил Кравченко. – Так шлагбаум поставьте полосатый тогда!

Охранник, тяжело дыша (они уже бежали по шоссе), на смеси русско-украинско-польских слов начал что-то пояснять – Кравченко понял лишь, что «шлагбаум» на территории музейного комплекса ставить нельзя, строго воспрещается аж самим ЮНЕСКО.

Свернули с шоссе – начался крутой спуск по склону Замковой горы. Здесь все заросло густым подлеском, приходилось продираться через заросли.

– Он сказать – пани жива, разве она может быть жива? Падать с такой высоты! – восклицал на бегу Анджей.

Спуск сделался еще круче. Мещерский споткнулся о какую-то корягу. И наверняка упал бы, если бы не ухватился за ствол молодой рябины, росшей на склоне. Он сильно тряхнул это молодое деревцо – ствол упруго дрогнул, но удержал его. И в этот миг что-то мягко, но довольно ощутимо ударило Мещерского по макушке, а потом накрыло с головой. На мгновение он ослеп и начал сдирать с себя это странное нечто, упавшее на него с кроны рябины.

– Вадим, подожди! Что это?

– Где? Вот черт! – Кравченко вернулся к нему, потянул это на себя.

Освобожденный Мещерский увидел в его руках какую-то сиреневую штуковину. Это был коврик из мягкого велюра. Такие коврики для медитации продаются в спортивных магазинах. На этом сбоку по кайме вилась надпись на арабском.

– Это наверняка ее вещь, Лидии Антоновны, – сказал Мещерский. – Помнишь, уборщица сказала, что видела коврик у нее под мышкой?

Кравченко смотрел на крону рябины. Потом перевел взгляд – склон Замковой горы уходил вверх, из него словно вырастала крепостная стена из серого камня.

– Смотровая площадка во-он там, – указал он Мещерскому. – А тело… во-он где, нам влево надо забирать, чтоб до него добраться. А коврик ее, значит, был здесь, на ветвях?

– Ну да, наверное… зацепился, – Мещерский оценил приличное расстояние между всеми этими объектами.

– Погоди, сначала осмотрим труп, – скомандовал Кравченко.

Охранники и Анджей уже успели спуститься в крепостной ров. С громким карканьем оттуда взмыли в небо спугнутые ими вороны. Мещерский следом за приятелем спустился по усеянному камнями склону и… На мгновение ему показалось… словно когда-то давно… очень давно или во сне он уже видел это. Вот это: черных птиц, кружащих над стенами и сторожевой башней со слепыми окнами-бойницами.

Во рву пахло прелой листвой и нечистотами. Как и встарь, сюда был отведен слив из замковой канализационной трубы. Дно рва было илистым и топким.

Тело Лидии Шерлинг лежало меж двух вросших в землю валунов, среди камней, веток и прочего мусора, копившегося во рву годами.

– Иезус Мария. – Анджей перекрестился, потом отчаянно махнул рукой. – Мертва, никакие врачи тут уже не помогут.

Голова женщины была неестественно свернута набок. Лицо и одежда в крови. Кравченко наклонился над трупом. Внимательно начал все осматривать.

– Помоги-ка мне ее перевернуть, – попросил он Мещерского.

– Вадим, ее нельзя трогать до приезда милиции!

– Но я должен посмотреть, убедиться.

– В чем?

Кравченко засопел и сам, без помощи Мещерского, приподнял тело, перевернул. Голова Лидии Шерлинг запрокинулась.

– У нее шея сломана и голова разбита. Вот тут и на камнях кровь, она о камни прямо ударилась. Наверное, и внутренние повреждения сильные, переломы костей. – Кравченко положил тело в прежнюю позу. – Анджей, возвращайтесь, скажите – медпомощь опоздала, пусть вызывают милицию, прокуратуру. Или кто там у них здесь. Мы тут пока останемся. – Он дотронулся до кровавого пятна на камнях. – Кровь-то уже успела свернуться. Я, конечно, не эксперт, но… Смерть наступила часа три назад. Сейчас половина одиннадцатого, так что…

– Ты хочешь сказать, что она упала оттуда, со смотровой площадки, еще утром? – Мещерский в замешательстве перевел взгляд с трупа на сиреневый коврик для медитации, который был у него в руках (они не оставили его под рябиной, а забрали с собой, что, по сути, было большой ошибкой).

Внезапно горную тишину разорвал стрекот винтов – высоко над ними летел вертолет. Стая ворон, рассредоточившаяся было по деревьям, снова с негодующим карканьем взмыла к облакам. И в этом шуме… Мещерский услышал шорох осыпающихся камешков… шорох камешков под чьими-то шагами. Он резко обернулся и…

Шагах в двадцати от них стоял незнакомец. Его фигура выделялась на фоне кустов, которыми густо зарос противоположный склон крепостного рва. Ветви их все еще качались – значит, он появился именно оттуда. На вид ему было лет тридцать пять – это был невысокий стройный красивый брюнет с очень бледным лицом и серо-голубыми глазами. Одет он был, несмотря на жаркий день, в черные кожаные брюки, черную рубашку и какое-то подобие черного двубортного бушлата, какие только в этом сезоне вошли в моду. Мещерский подумал, что тип этот до боли напоминает героя «Мертвой зоны» в исполнении Кристофера Уокена. Отчего-то эта ассоциация здесь, в этой протухшей от нечистот средневековой яме, над изуродованным окровавленным телом, не показалась ему ни забавной, ни оригинальной. Незнакомец молча смотрел на них, потом шагнул, легко вспрыгнул на валун – словно хотел быть выше.

– Эй, вы кто такой? – окликнул его Кравченко.

– Она мертва? – голос у незнакомца был отчетливый и звучный.

– Она-то мертва, а вы кто, откуда взялись?

– Спросите у них, кто я такой. – Незнакомец сошел с валуна как с пьедестала. – Когда же это случилось?

– Это ж пан Гиз, – хмуро сообщил Вадиму один из охранников.

– Бедная женщина… Так, когда же это произошло? – Тот, кого назвали Гизом, медленно приблизился к трупу Лидии Шерлинг. – Я ее знаю… она говорила, что она дочь священника… Надо же – какое совпадение, а? Какое поразительное совпадение.

– Что вы делаете здесь, во рву? – грубо спросил его Кравченко.

– Кажется, то же, что и вы, смотрю. И вижу смерть. – Незнакомец выпрямился. – А вы давно в замке? Раньше мы с вами здесь не встречались.

– Мы только вчера приехали, – ответил Мещерский (странно, у него вдруг под этим тяжелым пристальным серо-голубым взглядом возникло чувство, что он должен, просто обязан ответить. Чувство это было неприятным, словно навязанным откуда-то извне).

– С господином Шагариным Петром Петровичем? – спросил незнакомец. – Он уже здесь?

Вдали на шоссе послышался вой милицейских сирен.

Все дальнейшее происходило как в плохом детективе. Сергей Мещерский воспринимал все словно в тумане – два потрепанных «газика» с мигалками, орда представителей закона в погонах, в фуражках с кокардами. Суета, гомон, вспышки фотокамер: эксперт – по виду сущий мальчишка-десятиклассник – снимал тело Лидии Шерлинг то так, то этак. Приехала раздолбанная «Скорая» – «Швидка допомога». Появились какие-то зеваки – местные жители: женщины в платках, в теплых вязаных кофтах, в резиновых ботах, несмотря на жаркий день, коричневые от загара мужики – не поймешь какого возраста – молодые, старые, с обвислыми усами, в потрескавшихся кожанках, суконных пиджаках, в клеенчатых шляпах, что носили еще совпартработники времен «развитого социализма». На всем лежал отпечаток нищеты и упадка. И по сравнению с декорациями Верхнего замка и «ужином при свечах» все это выглядело таким убогим, что глаза бы не глядели. Сгрудившись на краю крепостного рва, местные молча наблюдали за тем, как тело Лидии Шерлинг уложили на носилки и погрузили в «Скорую», чтобы везти в местный морг на вскрытие.

Павел Шерлинг в сопровождении Андрея Богдановича Лесюка тоже уже успел спуститься вниз. Выглядел он ужасно. К телу жены его не допустили стражи порядка. Вообще эти «стражи» – а к Нивецкому замку прибыл сам начальник местной милиции со всем поднятым по тревоге личным составом – вели себя в присутствии Лесюка весьма скромно, если не сказать тише воды ниже травы. Чувствовалось по всему, что Лесюк в этом живописном, но пока еще не обласканном цивилизацией горном местечке поистине «ба-альшой человек», хозяин всему и вся. От него зависели, его словам чутко внимали, мотая на ус.

– Ох, несчастье-то, вот несчастье! Тысячу раз я Гнищенко, прорабу, насчет этого пролома в стене говорил – заделайте! Так все ж мимо ушей! – гудел Лесюк. – Все ж потом, потом все руки не доходят. Вот и дождались беды. Она ж, Лида-то, небось туда, на площадку, видом любоваться пошла. Жинка-то Назарчукова казала, гимнастику она шла спозаранку делать… На площадке-то самое оно, где уж лучше медитировать-то. Небось подошла к загородке, не подумала, что та плохая, оперлась, ну и того – вниз сорвалась вместе с этим бисовым проклятым забором. Уволить сегодня же прораба-мерзавца к такой матери! Он у меня еще под суд пойдет. Из-за его лени да халатности человек погиб, и какой человек!

Все эти гневные причитания воспринимались Мещерским как… нет, не как запоздалая реакция на катастрофу, а как пустое сотрясание воздуха. Он глянул на хмурого Кравченко – тот, судя по всему, вообще Лесюка не слушал. Мещерский оглянулся – слава богу, здесь, на месте происшествия, пока еще нет ни одной женщины из Верхнего замка. Знать-то о случившемся все они, конечно, уже знают, новость дошла. Но вот в ров ни одна не спустилась. «Будут высказывать свои соболезнования безутешному мужу там, наверху, – подумал он. – Здесь для таких, как они, все слишком неприглядно, кроваво, убого».

Начальник милиции начал опрашивать местных – Мещерский слов не понимал, но смысл был ясен – кто из этих крестьян-горцев что видел? Местные качали головами – нет, ничего мы не видели, ничего не знаем. Лица их хранили замкнутое угрюмое выражение. Потом начальник милиции подошел к Лесюку, вежливо козырнул.

– Что он ему говорит? – спросил Мещерский у Кравченко (должен же он понимать местную молвь, раз хвалился, что у него предки из Белой Церкви!).

– Говорит, что это, видимо, несчастный случай. Она упала со смотровой площадки и разбилась. Но вскрытие все равно будет, таков порядок, – ответил Кравченко.

– Сама упала? – спросил Мещерский.

Кравченко не ответил. Он смотрел в сторону Гиза. Тот все еще был здесь. Когда в ров спустились Лесюк и Павел Шерлинг, он подошел к ним. И сразу стало ясно, что они знакомы – причем давно и коротко. Правда, Лесюк выглядел удивленным – видимо, он не ожидал встретить этого человека здесь и при таких обстоятельствах.

– Кто все-таки этот тип? – улучив момент, шепнул Мещерский Кравченко.

– Понятия не имею. Вот что, Серега, ее коврик у тебя?

– Я его вон там в кустах положил, – ответил Мещерский. – Отдать им? – он кивнул на милиционеров. – Показать, на каком дереве он повис?

Кравченко колебался.

– Подожди. Возможно, чуть позже. Ты сам-то что про это дерево думаешь?

– Рябина растет далеко от того места, где лежало тело, – прошептал Мещерский. – Расстояние больше ста метров. И даже если траектория падения тела была… Нет, Вадик, все равно не получается.

– Чего не получается?

– Того, что она и ее коврик падали оттуда, со смотровой площадки, вместе.

– Она могла сначала швырнуть его вниз, – сказал Кравченко. – А потом уж…

– Что?

– Так, ничего. Они говорят сейчас про один вариант – несчастный случай. А сдается мне, тут уже целых три варианта набирается.

– Это мог быть несчастный случай, она могла броситься вниз сама, и ее мог кто-то столкнуть, – сказал Мещерский. – А если так, то… Слушай, нам надо показать им, где мы нашли коврик.

– Мы сделаем это потом.

– Но почему?

Кравченко указал глазами на Лесюка – тот в который уж раз повторял сраженному несчастьем Шерлингу и этому странному незнакомцу Гизу: «Там пролом в стене не заделан, она и сорвалась! Оперлась о загородку, не предполагала, что та на соплях держится, ну и… Уволю прораба-подлюку! Под суд его, сукиного сына, отдам!»

Мещерскому показалось – нет, конечно же, показалось, быть того не могло при таких ужасных обстоятельствах! – на красивом лице Гиза промелькнула как тень усмешка.

Глава 13

ПРЕКРАСНЫЙ ОБРАЗ. ОТДЕЛЬНЫЕ ФРАГМЕНТЫ

Все дальнейшее плыло, кружилось, вращалось как во сне – и не только для сверхвпечатлительного Мещерского. Для многих. Туристов в этот день в Нивецкий замок не пустили, все экскурсии отменили. Мертвое тело увезли в город. Но стражи порядка остались. Из всех гостей Верхнего замка они побеседовали только с Павлом Шерлингом и Лесюком, остальных – даже Кравченко с Мещерским, первыми спустившимися в ров, – не стали пока обременять допросами. Зато активно опрашивали обслугу – заглядывали на кухню, в гараж, в официантскую, а также к музейным хранителям.

Нивецкий замок наблюдал за происходящим. Толстые стены, каменные своды привыкли на своем веку ко многим вещам. И слушать они умели – это смутное эхо чужих секретов.

– …Ищешь ее? Ее здесь нет. Тут только я одна.

– Никого я не ищу. Просто зашел. Тоска замучила.

– Тоска?

– Да, тоска.

Рыцарский зал – главная достопримечательность Нивецкого замка. Обшитые темным мореным дубом стены. Хоры наверху: давно, когда тут давали званые балы, на этих хорах играл оркестр, специально приглашенный из Вены. Приглашенный владельцами замка графами Шенборн, так славно начинавшими в эпоху крестовых походов свою семейную хронику и так резко, так страшно оборвавшими ее перед самой Второй мировой здесь, в глухих чащах этих горных лесов. В нынешние дни в Рыцарском зале открылась постоянная экспозиция по истории замка и края, здесь было собрано все, что еще сохранилось, что чудом не сгинуло после двух войн.

Возле мраморного бюста эрцгерцога Леопольда спиной к окну стоял Богдан Лесюк. На верхней ступени дубовой лестницы, ведущей на хоры, – Злата Михайловна. Богдан зашел в зал, когда она уже была там, на хорах, разглядывала немецкие гравюры, развешанные в нишах (их очень любили рассматривать и фотографировать туристы). Она увидела его первой и спросила: «Ищешь ее?» Он ответил: «Никого я не ищу». Никого и ничего. Это просто тоска. Тоска грызет мое сердце. И даже этот прекрасный образ на фоне обшитых дубом старых стен не может эту тоску прогнать, убить. Прекрасный женский образ, расчлененный воображением на отдельные фрагменты…

– Что ты на меня так смотришь, Богдан?

Отдельные фрагменты – прекрасные волосы, прекрасные плечи, прекрасная кожа, прекрасные глаза, зубы, губы, ноги и то, что между ног…

– Ты с ума сошел? Пусти, что ты делаешь?

Дубовая лестница на хоры была преодолена в три прыжка – Богдан оказался возле Златы Михайловны, возле своей прекрасной тетки. Прекрасный образ, разъятый на отдельные фрагменты, еще прекраснее вблизи, в ощущении. Порывистое объятие, жадный поцелуй, как укус, – в губы. Потом еще один в шею. Пальцы мнут, комкают на груди кружево топа – прекрасное декольте. А под топом от Версаче ничего нет – горячая плоть.

– Богдан, нас тут застукают!

Она отстранила его от себя мягко, но решительно. Он порывался снова поцеловать ее, но она ладонью прикрыла его губы.

– Сумасшедший. Животное… Твой отец меня выгонит, если узнает…

– Какое ему дело до нас с тобой? – Богдан до боли сжал ее руку.

– Я думаю… подожди, ну, прекрати же, перестань… я думаю, тебе надо с ней поговорить, – Злата Михайловна попыталась отвлечь его. – Бедная девочка. Вот, теперь она – сирота. Я знаю, каково это. Мы сами с Леськой росли без матери. А отец… Ну, что такое отец, что он может дать дочери, кроме разочарований? Она там, на галерее. Я проходила, видела ее. Девочка плачет. С ней только Илья. Ну, поди, поди к ней.

– Потом. После.

Она ерошит его темные волосы. Странно – вроде бы она гонит его прочь из этого пустого сумрачного зала (люстры богемского хрусталя не горят по причине музейной экономии), гонит от себя. И вместе с тем – это видно по ее лицу, она не в силах этого скрыть – она довольна, что он не уходит. Туда, на галерею, где рыдает Маша Шерлинг – та самая Маша, которую на Рождество в Лондоне Богдан тайком от ее родителей дважды возил в Брайтон. С которой переспал там в приморском отеле без особых для себя последствий, лишь слегка удивившись, что, оказывается (вот штука-то!), он у этой девчонки, помешанной на своей скрипке и международных конкурсах, – самый первый.

Эта смешная, нескладная девчонка рыдает, сморкается в носовой платок. Губы ее распухли, глаза покраснели от слез. Неважно она выглядит в горе, хуже некуда. А тут – прекрасный женский образ, манящий, полный соблазна, безмятежности и… Богдан заглянул в глаза Златы:

– Ты что?

– Ничего… так. Отпусти меня. Ужасно все, правда. А мы ведь с Лесей (так Злата по привычке называет свою сестру Олесю Михайловну, мать Богдана) не хотели сюда ехать. Твой отец настоял. Я и на Шагарина-то смотреть не хотела, как-то мне не по себе было…

– Лучше было бы, если б он сдох? – спросил Богдан.

– Мне все равно, знаешь ли. Хотя по-человечески его жаль, конечно. И Ленку его тоже. А так в общем было бы, наверное, лучше для многих. Для твоего отца, например. И для Павла. И для Лидки его, хотя ей-то теперь уже все равно.

– Все-то ты про всех знаешь, – в тоне Богдана послышались интонации его матери – Олеси Михайловны.

– Просто я умею слушать, сопоставлять и запоминать. Когда Павел узнал, что жена его здесь… О, ты бы видел его рожу! Знал ведь точно, к кому она на самом-то деле из Москвы примчалась.

– Но мы все к Петру Петровичу приехали, даже я по просьбе отца.

– Ты! Ты вообще молчи, – Злата погрозила ему пальцем. – Я все спросить тебя хочу… ладно, потом… Мы про Лиду, бедняжку, говорили. Она уж точно приехала к нему!

– Петр Петрович сейчас больше похож на овощ, – криво усмехнулся Богдан. – На репу с ручкой. Куда уж им…

– Куда? А ты знаешь, что она из-за него чуть с собой не покончила? – выпалила Злата. – Когда известие пришло, что он умер, таблеток снотворных в ванне наглоталась. Павел ее спас, дверь выломал… Если бы не он, то…

– Это-то тебе откуда известно?

– Твой отец сказал твоей матери, а она мне. Естественно, по большому секрету. – Злата прикусила пухлую нижнюю губу. – Лидка из-за него умирать собралась добровольно, а когда он… черт, слово какое-то странное… ожил, очнулся от своей летаргии, она сюда прилетела из Москвы. Машку-то свою с собой взяла специально для отвода глаз. Ну, чтобы не очень вызывающе было, демонстративно. А Павел… Что он, тюфяк, мог сделать?

– Ну, возможно, что-то и смог, – тихо произнес Богдан.

– Ты о чем?

– Ну, она же мертвая.

– Эй, ты о чем?!

– Догадайся, моя радость.

– Ты молодой еще. Ничего не понимаешь.

– Я понимаю больше твоего, Злата.

– А где ты сам был утром?

– Что?

– Где ты был утром? Надо же, как романтично – я просыпаюсь, а кровать пуста, уже остыла. Мой мальчик… мой сильный, мой смелый мальчик где-то не со мной. – Она подняла руку, повернула его лицо к себе: – Где-то гоняет спозаранку на своем свирепом ужасном мотоцикле.

– Злата, я хочу тебя.

– Не заговаривай мне зубы, – она снова погрозила ему пальцем. Он поймал ее руку, смял, притянул к своим губам, но не поцеловал, прикусил ее палец.

– Я был полон тобой вот так, – он показал на свое горло. – Мне надо было выплеснуть…

– Тестостерон или адреналин? – усмехнулась она.

– Тебя…

– Пусти! Только не здесь!

– Тогда пойдем ко мне.

– Ты сам придешь ко мне ночью.

– А может, ночью я к ней приду? Сама ж говоришь, я Машку должен как-то утешить.

Бац! – она наградила его звонкой пощечиной. Но ничем больше наградить не успела – он заломил ей руку за спину, дернул, намеренно причиняя боль.

– Пусти, мерзавец, подонок!

– А ты мамочке моей пожалуйся на меня, – он впился поцелуем в ее губы.

Пауза. Вздохи.

– Ты просто садист, Богдан, – тихо, вяло, покорно прошептала Злата. Как ее тон был не похож на прежний – повелительный, насмешливый, победный!

– Я видел мельком – Гиз приехал, – Богдан, казалось, пропустил ее слова мимо ушей. – Если ты считаешь, что в наших отношениях какие-то проблемы, обратись к нему.

– По поводу тебя обращаться бесполезно, хотя… – тон Златы снова изменился. – Лидка-покойница к нему вовсю за помощью обращалась.

– Ну а это откуда тебе известно? Снова от моей мутер?

– От него самого.

– От кого?

– От Олега Гиза, – Злата как ни в чем не бывало потрепала Богдана по щеке, еще горевшей от оплеухи. – Кстати, у него опять новая машина. На этот раз «Лендровер».

– Я его видел утром у ворот, – сообщил Богдан. – Что-то больно рано он сюда заявился.

– А самого-то тебя куда утром носило?

– Тебе правда интересно?

– Да, мне интересно, куда это на заре срывается мой любовник.

– А-а, значит, ты сама не спала.

– Я спала. Потом проснулась. А тебя след простыл.

– Я давно хотел посмотреть на тот дом в долине.

– Какой еще дом?

– Священника, ну где, как рассказывают, тот мальчишка, сын графа, зарезал ту девку.

– И ты отправился на это смотреть после того, как мы… после того, как провел ночь со мной?

– Да. Что ты на меня так уставилась, Злата?

– Ничего. Надо же… А ведь я тебя, оказывается, совсем не знаю, племянничек.

Глава 14

ЭКСКУРСИОННЫЙ МАРШРУТ

Сергей Мещерский искренне недоумевал: по всем законам логики, оперативное рвение местных детективов к вечеру должно было несколько поутихнуть, поисковый накал снизиться – в конце концов, свое слово должна была сказать простая человеческая усталость. Ан нет. К шести часам во двор замка лихо зарулили сразу две машины с мигалками. Андрея Богдановича Лесюка уже во второй раз за эти сутки посетили местный прокурор и начальник милиции.

– Не пойму, они вроде тут все закончили и убрались восвояси, – шепнул Мещерский Кравченко. – А теперь снова заявились. Почему?

– Возможно, какие-то новые обстоятельства открылись, – ответил Вадим.

– Какие еще обстоятельства?

– Они опрашивать персонал тут в замке закончили, а там, – Кравченко меланхолично указал куда-то вдаль, в неопределенном направлении, – работа продолжалась. Прочесывали окрестности, например, непосредственно примыкающие к месту обнаружения тела, и вообще…

– Что – вообще?

– Судя по их виду, – Кравченко смотрел на милиционеров (они стояли наверху замковой лестницы у каменной балюстрады), – что-то изменилось за эти несколько часов.

– Что могло измениться? Ведь мы были там, на месте, все происходило на наших глазах.

– Все-то все, а кое-чего все же не было.

– Чего не было, Вадик?

– Например, полотенца.

– Какого еще полотенца?

– Того самого, которое утром видела уборщица. У мадам Шерлинг под мышкой был коврик для занятий йогой, а на шее полотенце. Было вот – а его не нашли.

– А коврик мы, по сути, умыкнули, – вздохнул Мещерский. – Это называется сокрытие улик, криминалом пахнет. А насчет этого полотенца… мало ли, она могла по дороге на смотровую площадку где-нибудь оставить его, например в кресле на террасе или на скамейке в парке. Или швырнуть вниз.

– Швырнуть мог и кто-то другой.

Мещерский молчал.

– Что-то изменилось, – повторил Кравченко. – И в наших с тобой силах здешние перемены усугубить.

– Что ты хочешь сделать?

– Ничего, просто для начала побеседовать с ее мужем. Точнее, с новоиспеченным вдовцом.

Прокурор и сопровождавшие его лица отбыли через час. Когда шум моторов милицейских машин стих, Кравченко и по-прежнему недоумевающий Мещерский отправились к Павлу Шерлингу. Он обнаружился в гостиной – в той самой, где ночью Елена Андреевна, рискуя перебудить всех, включала свет в поисках своего мужа. Шерлинг сидел на диване, рядом на столе стоял полупустой хрустальный графин виски – трезвенник Шерлинг был пьян. Оказывается, сразу после первой беседы со стражами порядка он начал пить неразбавленный скотч и к моменту их второго визита в замок был уже хорош. Здесь же, в гостиной, находился и Андрей Богданович Лесюк – он был, судя по его виду, чем-то сильно раздражен и обескуражен.

– Извините, мы могли бы с вами переговорить? – спросил Кравченко.

– А, ребята… заходите… хоть какие-то свежие лица, молодые лица, новые, – Павел Шерлинг вяло махнул рукой. – Помогли мне сегодня… как никто помогли там, внизу… я таких вещей не забываю. Поддержали, помогли. Вы да вот Андрей Богданыч… а остальные все как крысы… Как крысы в норы попрятались.

– Паша, тебе надо успокоиться, – буркнул Лесюк.

– А я уже спокоен. Все уже произошло. Все случилось. И я… я уже ничего не могу изменить. – Шерлинг попытался подняться с дивана, но ему это не удалось. Странно было видеть этого лощеного столичного яппи в таком состоянии – крашеный ежик волос дыбом, на белой рубашке-поло пятна грязи и засохшей глины (следы спуска в крепостной ров). – Что я скажу дочери, когда она спросит, почему ее мать покончила с собой?

Мещерский, буквально прятавшийся за широкой спиной Кравченко, едва не подскочил от неожиданности. Покончила с собой? Значит, теперь это так у них уже называется. А как же «несчастный случай»?

– Проходьте сюда, ближе. О чем вы хотели говорить? – спросил Лесюк.

– Об одной вещи, которую мы с Сергеем нашли, спускаясь в ров, – ответил Кравченко. – О коврике для занятий йогой вашей жены. – Он обернулся к Шерлингу. – Мы обнаружили его на ветвях дерева примерно в ста пятидесяти метрах от места, где лежало тело. Милиция на эту улику не обратила внимания, потому что мы с Сергеем…

– Ха, что и требовалось доказать, – Шерлинг громко хлопнул в ладоши. – Коврик, полотенце…

– Полотенце? – воскликнули хором Кравченко и Мещерский.

– Мени здается, вы, хлопцы, должны были уехать отсюда завтра-послезавтра. Мне Елена Андреевна так казала, но должен вас огорчить – уехать в ближайшие дни вам, да и нам – це неможливо, – хмуро сообщил Лесюк. – Я пообещал прокурору, что мы все пока будем здесь до окончательного, так сказать, разъяснения…

– Вы нашли коврик моей жены на значительном удалении от ее тела, – хмыкнул Шерлинг. – А здешние опера нашли ее полотенце там, внизу, на еще большем удалении. А лично мне и без этих улик сразу все было ясно. Я не хотел, чтобы она ехала сюда. Ей вообще рано было покидать дом. По большому счету, я должен был сразу положить ее в клинику где-нибудь в Баден-Бадене. Я должен был о ней позаботиться, а я… я уехал устраивать чужие дела, оставил ее, мою жену, мою Лиду, одну, без поддержки и помощи, в таком угнетенном состоянии.

– В угнетенном состоянии? – переспросил Кравченко.

– Неделю назад дома она уже пыталась уйти из жизни, – Шерлинг закрыл лицо ладонью. – Мы были дома – я, моя дочь. Лида заперлась в ванной. Я выбил дверь плечом, оно у меня до сих пор болит. Барбитураты. Она выпила целый пузырек этой дряни.

– По какой причине? Вы знаете причину? – быстро спросил Кравченко.

Шерлинг отнял ладонь от лица. Глаза его сузились. Мещерскому показалось, что во взгляде адвоката мелькнула ненависть.

– Утром у меня разговор был с прокурором, вы знаете, наверное, тут уже все в курсе, – буркнул, прерывая паузу, Лесюк. – Речь шла только о несчастном случае. Теперь же, когда они обнаружили это чертово полотенце там, внизу на ограде… Павел Арсеньич, Паша, прости, но это… все это вот может быть и ошибкой. И ты не должен… тебе не за что казнить себя, ты ни в чем не виноват!

– Дома ей не удалось, так она сделала это здесь, – хрипло сказал Шерлинг. – Бросилась вниз. Это была вторая попытка, и она ей удалась. У меня эта сцена стоит перед глазами – она бросила вниз коврик и полотенце, смотрела, как они падают, смотрела завороженно. Это было что-то вроде опыта… Она всегда доверяла опыту. Опыт с ковриком и полотенцем удался, и она сделала это…

– Это мог сделать и кто-то другой, – громко сказал Кравченко.

В гостиной воцарилась тишина.

– Шо вы хотите этим сказать, молодой человек? – грозно спросил Лесюк.

– Вашу жену, – Кравченко обращался к Шерлингу, – могли убить. Она не сама могла броситься вниз, ее могли столкнуть. А затем избавиться от улик, швырнуть вниз ее вещи. И мне кажется, прокурор подразумевал именно такую версию, накладывая запрет на отъезд ваших, Андрей Богданович, – он обернулся к Лесюку, – гостей.

– Я немедленно позвоню в Киев, – Лесюк побагровел. – Если уж яки таки выводы пошли, то… И это тут, у нас. Я представляю, яки таки выводы делают там!

– Так вы, Вадим, считаете, что мою жену могли убить? – спросил Шерлинг, с усилием поднимаясь на ноги. – А кто же это сделал, по-вашему?

– Пока я этого не знаю.

– Может быть, вы думаете, что это сделал я? – Шерлинг, пошатываясь, подошел к Кравченко вплотную. – Или вот он, – он ткнул в Лесюка. – Или это сделала моя девятнадцатилетняя дочь – столкнула мать в пропасть, или вот его сын – Богдан? Или Олеся? А может быть, это сделал…

– Рано утром в замок кто-то приехал. Я видел у ворот синий «Лендровер», – быстро сказал Кравченко. – А здешняя охрана даже не смогла ответить на простой вопрос – кто приехал и чья это машина.

– Та это ж Олега машина. Гиз его прiзвище, фамилия его, – буркнул Лесюк. – Я не знаю, шо ж вам так ответили.

– Возможно, потому, что это событие ваша хваленая охрана просто проспала.

– Если так, я их уволю. Выгоню недоумков к… – Лесюк неожиданно зло выругался. – Но Олег… Олег наш старый знакомый еще по Киеву. Он наш общий приятель.

– Зачем он приехал? Ты его приглашал? – спросил Шерлинг.

– Собственно, нет, но… Он сказал, что збирается встретиться с Шагариным.

– А откуда он узнал, что он здесь?

– Это ж Гиз, у него свои источники, разные источники.

– Небось Олеся или Злата проболтались?

– Ты это… выбирай выражения, Паша. Я понимаю и дуже шкодую – ты в горе, но это… выражения-то выбирай все ж.

– Ты с ним говорил?

– Еще нет. Когда? Тут цельный день содом и гоморра, – Лесюк всплеснул руками. – Вот что, парни…

– Да, мы вас внимательно слушаем, – Кравченко выпрямился.

– Вот что… даже и не знаю, как это сказать… одним словом, все, что вы здесь наплели, ну насчет этой версии…

– Насчет убийства? – видя его медвежью неуклюжую раздраженную растерянность, Мещерский осмелел и решил подыграть приятелю.

– Шоб я этого слова поганого даже не слышал! – Лесюк сжал кулак. – Поняли? Я не потерплю, чтобы в моем доме…

– И тебя, и всех больше устроит версия суицида? Так? – раздельно, по слогам спросил Шерлинг.

– Паша, ты-то хоть… Ну, я не знаю, не можу я так. – Лесюк шагнул к столу, налил себе в бокал скотча. – От бисов день – среда! Повеситься в такой день только одно и остается!

– Вы сами-то что делали сегодня утром, молодые люди? – тихо спросил Шерлинг. – Часов этак в семь, а?

– Мы спали, – кротко ответил Мещерский.

– Спали? А чем вы это докажете? А кто это видел? – Шерлинг криво усмехнулся. – Первое, о чем вас спросят на первом же допросе, это: «А кто может подтвердить ваше «сонное» алиби?»

– Нам не надо объяснять азбуку, – парировал Кравченко, – и не надо угрожать. Мы здесь только потому, что исполняем свои обязанности при семье господина Шагарина. Прочее нас не касается.

– Вас не касается даже убийство моей жены?

– Мы рассказали о коврике вам, ее мужу, а не милиции, – ответил Кравченко.

– Означает ли вышесказанное, что вы изначально исключили меня из круга подозреваемых в убийстве?

– Мы пока еще не у прокурора и не в суде, Павел Арсеньевич.

– И не дождетесь этого самого суда. И дела никакого не будет, и расследования, – Лесюк с грохотом поставил хрустальный графин с виски на стол. – И никто не дождется – ни здесь, ни в Киеве. И в Москве тоже не дождутся. Я не допущу, чтобы вся эта история…

– Лида мертва, – устало сказал Шерлинг. – Что же, вы прикажете мне об этом забыть?

Лесюк засопел.

– Павел Арсеньевич, а все-таки кто такой этот Гиз? – спросил Мещерский. Ему показалось, что в этой взрывоопасной ситуации лучше отвлечь разговор куда-нибудь на нейтральную стезю.

– Вы же слышали, как вам его тут охарактеризовали, – друг. Друг семьи, – по лицу Шерлинга блуждала кривая пьяная усмешка.

– Но кто он такой? Бизнесмен? Может, тоже адвокат?

– Он мой компаньон. Мы это… вместе инвестируем средства в строительство горнолыжного курорта, – буркнул Лесюк, явно поглощенный собственными мыслями.

– Ты им лучше скажи, как он эти инвестиции сколачивает, на чем, – хмыкнул Шерлинг. – Он колдун, ребята.

– Кто?

– Колдун. Экстрасенс. Медиум. Черный маг. Знахарь. Волхв. И пришли волхвы, волки-лжепастыри, и имя им было легион.

– И такой человек в числе ваших друзей?

– Его с вот его женой Олесей Михайловной и ее очаровательной сестрой, – Шерлинг смотрел на Лесюка, – познакомила не менее очаровательная графиня Компьезе. Где это было, Андрей Богданович? Я запамятовал – в Париже?

– В Венеции, два года назад.

– А, это когда вы торговали у графини ее фамильный дворец у моста Риальто. А графине порекомендовала Гиза Мадонна. Она, душка, по слухам, лысеть начала и обратилась за помощью к несравненному пану Гизу. И он ей, опять же по слухам, очень даже помог не только сохранить белокурую шевелюру, но и вообще кардинально омолодиться.

– У него сеть консультаций по всей Европе, – кивнул Лесюк. – Широко дело поставлено. Он по полгода в Штатах торчит, а другую половину то в Ницце, то в Монако.

– А что же заставило примчаться нового Калиостро сюда, в этот уединенный, живописный уголок Закарпатья, да еще ни свет ни заря? – спросил Кравченко.

– Он хочет повидаться с Шагариным. Приспичило ему чего-то. Он мне звонил накануне. – Лесюк отвечал не Кравченко – а скорее Шерлингу, сверлившему его настойчивым взглядом. – А потом, нам надо решить чисто деловые вопросы по строительству, он же мой соинвестор. Ну и потом, тут же в замке вот-вот начнется фестиваль, а это ж целиком и полностью его проект.

– Какой фестиваль? – удивленно спросил Мещерский.

– Фольклорный, ежегодный, мать его. – Лицо Лесюка скривилось, как от зубной боли. Он махнул рукой: – Только этого нам сейчас здесь для полного щастья и не хватало!

– Ну что, доволен? – спросил Мещерский Кравченко, когда, выдворенные из гостиной, они медленно шествовали – руки в брюки – по гулкой замковой галерее.

– По крайней мере, стало ясно одно.

– Чего тебе стало ясно?

– Что дураков тут нет, – вздохнул Кравченко. – О том, что это убийство, тут просекли сразу. Только признаваться в этом сами себе не хотят. Хлопотно потому что, накладно и чревато многими последствиями.

– Когда мы вошли, они про самоубийство говорили, – возразил Мещерский.

– Брось. Самоубийство! Ты слышал, что он плел? «Она доверяла опыту, она проводила опыт – сначала швырнула коврик и полотенце, а потом уже прыгнула». Что за чушь? Кто будет заниматься подобным маразмом? На такие вещи решаются в крайнем отчаянии, какие уж тут опыты – куда именно свалится какое-то там вшивое полотенце?

– Но Шерлинг сказал, что она уже пыталась покончить с собой. Думаешь, он врал?

– Не знаю, вроде не похоже. Он ведь в свидетелях дочь назвал. Интересно, а какова была причина? Вот скажи, по-твоему, эта дамочка – Лидия Антоновна – была похожа на потенциальную самоубийцу?

– Красивая она была женщина, Вадик.

– Красивая, упакованная под самую завязку. Муж – модный адвокат. И собой недурен. По всему миру путешествовали, ни в чем себе не отказывали. Дочь вон какая у них. Вроде бы нет причины глотать барбитураты.

– У Мерилин Монро тоже вроде бы причин не было, а наглоталась.

– Там, по слухам, виной была несчастная любовь к будущему президенту.

– А может, и тут такой же повод? – предположил Мещерский. – Кстати, вчера за ужином… она вела себя несколько…

– Взбалмошно?

– Ну, ты сам видел, Вадик.

– Я видел, что она рада, что Шагарин жив. Искренне рада, в отличие от других.

Они посмотрели друг на друга.

– Но это мог быть и несчастный случай, – заметил Мещерский.

– Если бы это был несчастный случай, коврик и полотенце остались бы на смотровой площадке. И потом, ты же видел, в отличие от меня, тот забор, закрывавший дыру, целым-невредимым. Скажи, нормальный человек стал бы на него облокачиваться?

– Нет, не стал бы. Но она могла подойти к краю, а там оступиться, не удержать равновесие и уже в падении сломать заборчик и сорваться вниз.

– Гораздо проще и экономичнее было бы предположить, что ее кто-то столкнул, когда она стояла на смотровой площадке – медитировала или просто любовалась на горы. А потом избавился от улик, бросил ее вещи – заборчика уже не было, и этот некто побоялся подходить к пролому. Поэтому отошел в другой конец площадки, размахнулся и швырнул – отсюда и такое расстояние между упавшими вещами и трупом.

– Ты, я вижу, все для себя уже решил, Вадик. Ну а мотив?

– С этим пока туго. Но, естественно, мотив и убийца тесно связаны.

– Ничего-то мы не слышали, ни хрена-то мы не видели, – Мещерский вздохнул. – Дрыхли утром как сурки. Я, например, проснулся от рева мотоцикла.

– Меня он тоже разбудил. Богдан куда-то мотался спозаранку. Я еще вчера его «Харлей-Дэвидсон» приметил. Крутой аппарат, как хорошая тачка стоит.

– Интересно, а кто еще не спал тут с семи и до половины восьмого?

– Я знаю только, что в полчетвертого не спали двое – Шагарин и его жена, – и Кравченко поведал приятелю о ночном бдении.

– Быстро Шагарин окреп, – заметил Мещерский. – На что все-таки эта самая его летаргия была похожа? Покоя она мне не дает.

– Елена Андреевна утром была какая-то нервная, неспокойная. Впрочем, она все дни такая. Там, на вилле в Праге, еще хуже была, вспомни.

– А вот Шерлинг за завтраком как раз демонстрировал олимпийское спокойствие, – хмыкнул Мещерский. – Между прочим, это он предложил, чтобы его жена и дочь ехали с нами на водопад. Нет, это первая, кажется, Елена Андреевна предложила, а он сразу же ухватился – да-да, пусть едут.

– А его жена была уже к тому времени мертва несколько часов, – Кравченко хмурился. – Да уж, мотив тут самое главное.

– В любом убийстве, Вадик, мотив самое главное.

– Это по логике твоей любимой?

– Логика, логика… Я что-то в последнее время стал в ней разочаровываться. А знаешь, это мог быть и кто-то другой. Ну, убийца… Не из той компании, что собралась вчера за ужином.

– Гиз?

– Не мешало бы точно установить, когда он приехал в замок. Ну а кроме Гиза, тут полно еще людей – охранники, официанты, слесари, электрики, уборщики.

– Уборщицы, кухарки – с них как раз милиция и начала. А закончила, как видишь, запретом покидать замок именно гостям. И это при том, что Лесюк в здешних местах царь и бог.

– А может, тут уже правовое государство? – хмыкнул Мещерский. – Кондовое, с незыблемыми законами. Зря, что ли, «майдан незалежности» митинговал?

– Скорее всего местные пинкертоны просто получили на сей счет какое-то ЦУ сверху.

– Какое еще ЦУ?

– Ну, например, не церемониться с Лесюком, осмелившимся принять под свою крышу опального российского олигарха, объявленного в розыск Интерполом.

– Интересно, а что вообще тут на Украине творится? Я за эти дни и новостей-то не слышал.

– У нас в комнате телевизор, – напомнил Кравченко. – Зато я смотрел: кризис политический тут затяжной. Вот-вот Раду Верховную распустят и назначат новые выборы.

– Вадик, а что нам-то делать?

– В связи с роспуском Рады?

– Я серьезно. Уехать в ближайшие дни нам не удастся. Это значит, турфирма моя горит синим пламенем в этот сезон. Ты тоже завис. Кстати, тебе Чугунову не пора позвонить, отчитаться?

– Успеется.

– А Кате?

Кравченко отвернулся.

– Слушай, Серега, – сказал он, прикуривая. – А не вздрогнуть ли нам трошки?

– То есть?

– В смысле – пива выпить.

– Где? Здесь?

– В ближайшем пабе. Или в шинке. Эй, Тарас, многоуважаемый! – Кравченко с галереи окликнул знакомого охранника – того самого, кто первым обнаружил тело Лидии Шерлинг. Тот как раз посреди двора протирал ветошью лобовое стекло подержанной красной «Шкоды». – Ты далече?

– До дому. Моя смена кончилась.

– А нас с собой не захватишь?

И Кравченко увлек Мещерского во двор.

– Вы тут пиво где пьете? – спросил он Тараса.

– В Подгорянах.

– А вот мы какую-то «Сказку» проезжали.

– Можно и там, там ближе, и мне как раз в ту сторону.

Мещерский отметил: как чисто этот карпатский хлопец говорит по-русски, когда этого хочет. «А вот я в украинском не секу. А они тут и наш учили, и свой, и чешский, и венгерский. Дети вон в школах еще и английский учат».

– А Елена Андреевна нас не хватится? – спросил он тревожно.

– Тут сейчас, Серега, не до нас, – Кравченко плюхнулся в «Шкоду». – Тарас, а ты нам компанию не составишь? Угощаем.

– Можно. – Хмурое лицо охранника смягчилось. – Я ж казал тэбэ, дружэ, поживешь тут, быстро обвыкнешь.

– К убийствам, дружэ, привыкнуть сложно.

Тарас метнул на них испытующий взгляд. Повернул ключ зажигания. «Шкода» выехала за ворота.

– Слыхали, значит?

– Что слыхали?

– Что тiтка Настя, жинка Низарчукова, казала?

– Жена Назарчука? А, это та пани со шваброй, что утром…

– Это она мне про площадку смотровую казала, поди, говорит, глянь, там ограда порушена. Сама збоялась пойти. Это когда уж жинку этого вашего юриста искали.

– Побоялась? – переспросил Мещерский. – Почему?

– Потому.

– Она последняя видела погибшую, Тарас, – напомнил Кравченко.

– Она, можэ, и не одну ее видала.

– Не одну? А с кем? Она тебе что-то говорила? Кто был утром с женой Шерлинга?

– Ничо она мне такого не говорила. И не скажет. Кому казать-то, этим нашим, что ли, с розыску? Так они знают, в курсе. Не верят.

– Во что не верят?

Тарас прибавил газа. Лицо его – румяное, пухлое – было мрачным. «Шкода» мчала их по горному шоссе. Вечерело. Воздух был прозрачным, насыщенным запахом хвои. Дорога – это был восточный тракт – хоть и пестрела ухабами и выбоинами, но выглядела вполне обжитой. На склоне горы притулилась деревенька. Потом из зелени возникли крыши каких-то ангаров.

– Лесокомбинат был, – сказал Тарас, заметив, что они смотрят туда. – Сейчас там хлебопекарня.

– А вон то село как зовется?

– Криворивня. А за плотиной Верховина. Там прежде турбаза была, дядько мой там завхозом робил. Продали ее чехам. Да что-то все никак не строятся они.

– В здешних местах один Лесюк строится. Где его будущий курорт-то? – спросил Мещерский.

Тарас ткнул направо – далеко в вечерней дымке на склоне густо поросшей лесом Галич-горы что-то белело.

– Отсюда и не разобрать. Он хвалится, что шикарное место тут у вас, Тарас, будет.

Тарас промолчал.

Миновали старую плотину. Мещерский поймал себя на мысли, что получает от поездки удовольствие – прав все же Высоцкий: «Лучше гор могут быть только горы». И потом еще: «речка под горой блестит». Или шумит? Тут вот шумит. Навстречу прогромыхал грузовик. За ним пристроились сразу несколько легковушек, выжидавших момент для опасного обгона.

– А некий Гиз в ваших местах тоже строительством занимается? – спросил Кравченко.

– Ага. Он с нашим в доле – вроде так люди про них кажут.

– Тарас, ты не в курсе, а когда он в замок приехал? Во сколько? Я твоих ребят спрашивал, так без толку. Проспали они его, что ли?

– Рано он приехал. Семи еще не было. Оставил машину. Новая она у него. До этого была другая, – Тарас снова чисто говорил по-русски.

– Ой, а это кому памятник такой? – перебил их Мещерский.

По ту сторону плотины на открытом всем ветрам пятачке была установлена могучая гранитная плита, а на ней высечены какие-то смутные сурового обличья фигуры – и вроде даже с мечами.

– Средневековый барельеф?

– Це ж камень «три чекиста», – ответил Тарас.

– А почему у них мечи?

– Для красоты. – Тарас сбавил скорость. – Кажут, ваши-то были, ну москали, гэбисты. В засаду они тут попали в сорок шестом к Вайде Марковцу.

– Бандеровец, что ль, был этот хлопец? – хмыкнул Кравченко. – А где же тогда ответный барельеф – борцам за «самостийность» от ОУН?

– Ты зубы-то не скаль, дружэ, а то и до кумы не доедем, – хмыкнул в ответ Тарас.

– Да боже мой! Мы просто спрашиваем, у нас ведь что-то вроде бесплатной экскурсии по окрестностям. – Кравченко покрутил ручку старенькой «Шкоды», опустил стекло. – Значит, нэма памятника самостийникам?

– Его в другом месте ставить трэба.

– Где же, если не секрет?

– В замке.

– А, понятно, это в краеведческом отделе музея?

– Гэбистов Марковец тут из пулемета положил, на плотине. Отряд у него был. Фрицев ни одного, мадьяры были и наши, местные. С тем отрядом и вошел он в замок. Да там со всеми и сгинул.

– А, все же поквиталась с лесным братом госбезопасность?

– С ним они в замке встретились, так у нас старики кажут.

– С кем это с ним? – удивился Мещерский.

– Кто, как жинка Назарчукова кажет, и вашу пани сегодня утром на площадке встретил.

– Ты про кого это, Тарас? – удивленно спросил Кравченко.

Вместо ответа охранник лишь еще прибавил скорости, заложив крутой вираж, – плотина и барельеф остались далеко позади, замелькал хвойный лес, затем у дороги засияли огни неоновой рекламы – в сумерках это производило не столь ошеломляющее впечатление, как ночью. «Карпатская сказка. Ресторан. Бар». Само строение было деревянным, в этаком гуцульском стиле – островерхая крыша, стрельчатые окна. Дерево потемнело от непогоды, рассохлось – ресторан был памятником советских времен, когда в Карпаты стремились на отдых со всех концов Союза как в «почти заграницу» – хоть и не Прибалтика, но все же и не Ялта, и не Кавминводы.

Несмотря на «советскую старину», световая реклама была новенькой, модерновой, продвинутой. И внутри все тоже было довольно забавно и не лишено своеобразного колорита – бочонок с пивом на барной стойке, на полках вдоль обшитых тесом стен – немецкие кружки с крышками, похожие на призовые кубки, бойкие «Вопли Видоплясова» из магнитолы и извивающаяся на шесте, воткнутом в дощатый пол, пухленькая, курносенькая, розовенькая, как свинка, стриптизерша в трусиках-стрингах и топлес. Мещерский, ожидавший увидать подслеповатый, засиженный мухами сельский «шинок», был приятно удивлен: попка и грудки упитанной стриптизерши поднимали настроение посетителям прямо с порога, а «Вопли» он слыхал как-то в одном московском клубе и тоже не остался равнодушным. А тут еще и пиво текло рекой. И многолюдное общество гуляло, развлекалось.

Бар был набит битком. Откуда взялись все эти посетители в горной глуши приграничья, было до поры до времени неясно. Присмотревшись, Мещерский распознал водителей большегрузов (отстойник был, оказывается, тут же, на шоссе за поворотом) – в основном чехов, словаков и венгров. Были тут и туристы – экскурсионный автобус притормозил у дверей «Карпатской сказки». Но основную массу пьющих пиво в этот вечер составляла горластая молодежь в штормовках и линялых джинсах – бритые наголо и буйноволосые, с бородами и без таковых, с загорелыми хохочущими подружками, стреляющими сигаретки, с гитарами в кожаных чехлах и еще с какими-то музыкальными инструментами, баулами и рюкзаками.

– Так це ж наш фестиваль, – пояснил Тарас. – От они и збираются в кучу. У нас тут кажну годину так. Скоро еще больше понаедут, палатки вокруг замка свои понаставят, а мы потом за ними их г… убирай.

– Весело вы тут живете, оказывается, – хмыкнул Кравченко, – с музыкой, с танцами. А я думал, вы тут только про хмырей-упырей истории туристам доверчивым впариваете.

Разговор происходил у барной стойки. За ней царил сурового вида бармен с черными как смоль гуцульскими усами, облаченный в вышитую украинскую сорочку. Он слышал слова Кравченко. Тугая струя пива из открытого им крана ударила в кружки.

– Ты им про Миланкину могилу сбрехал? – спросил он у Тараса.

– Ни, дядя Василь, ничо якого я не брехал. – Тарас впервые за этот вечер улыбнулся, схлебывая душистую пену.

– А что это за Миланкина могила? – сразу насторожился Мещерский.

– Там за поворотом холмик есть в лесу, – Тарас говорил громко, его слушали и из-за соседних столиков. – Дивчина тут одна была, Миланкой ее звали. У нее отец председатель сельсовета был, – отхлебнув пива, продолжил он, – а жених пограничником.

– На границе служил румынской, – подхватил кто-то из местных (в сигаретном дыму было и не разобрать толком кто), явно рассчитывая на внимание собравшихся. – Под Берлибашем на заставе. Он, значит, границу охранял, а она замуж выскочила за другого, шкуреха. Пограничник света белого невзвидел, лоб себе прострелил. Тело родителям отдали, они его сюда хоронить привезли. Ну, схоронили. Ну, помянули как полагается. А спустя девять дней Миланку ту, невесту его, нашли задушенной – как раз во-он там, в лесу. Муж-то у нее студентом был, биологом, птиц все по лесам подсчитывал, в журнал полевой вписывал. Она к нему на опытную станцию шла из села. Она-то шла, а он ее на лесной дороге и задрал.

– Кто он-то? – Мещерский подумал: в какой раз задается этот вот глупый вопрос?

– Та упырь! Пограничник-то упырем стал, мертвяком ходячим. Не стерпел, сердяга, та ж и отомстил бывшей невесте за измену.

– Здорово! Так и надо, – хмыкнул Кравченко. – Кремень был парень. Характер и с того света проявил. Одобрям, Серега, а?

Бармен Василь окинул его взглядом. Налил еще кружку пива. Туристы, слушавшие байку, зашумели.

– Тут ведь обряд у вас такой давно уже существует, экскурсовод нам говорила, – заметила толстая дама в ветровке и красной панамке, сидевшая в компании подруг-сорокалеток за столиком в углу. – Какое-то фольклорное действо вроде языческого карнавала.

– Будэ, будэ вам карнавал, – пообещал бармен.

– Тарас, так, значит, тот покойник, что Миланку придушил, теперь и в замок наведывается безобразить, да? – наивно и громко спросил охранника Кравченко.

– В каком замке? – бармен нахмурил черные брови.

– У вас тут один и есть. Там, на горе.

– А вы шо ж, оттуда? Не туристы?

– Мы оттуда, многоуважаемый. И мы не туристы.

– Шо ты им сбрехал? – спросил бармен Тараса.

– Ничо. Ты, дядя Василь, разве не слышал, шо утром было?

– Слышал, Евдомаха заезжал, так то ж вроде несчастный случай. Баба та по пьянке вниз сорвалась.

– Ни, – Тарас покачал головой. – Нема пьянки, дядько Василь.

– А что случилось в замке? – начали наперебой спрашивать посетители.

– Женщина погибла, – громко объявил Кравченко.

– А как, почему? Каким образом?

– Да мы не знаем. Что вы нас-то спрашиваете? – Кравченко только плечами пожимал. – Это здешнюю милицию спрашивать надо. Или вот, – он положил Тарасу руку на плечо. – Ты вроде, дорогой, какую-то историю хотел нам рассказать про замок?

– Шо ты им сбрехал?! – уже зло и грозно спросил бармен.

Тарас отодвинул недопитую кружку пива. В баре повисла напряженная тишина – все с любопытством ждали, какой еще страшилкой их угостят напоследок. Но охранник молча поднялся со стула.

– Геть до хаты, брехун, – бросил вслед ему бармен. Повернулся и включил на полную громкость телевизор, висевший над стойкой.

На экране замелькали голубые и оранжевые полотнища, шел репортаж с улиц украинской столицы, где продолжались многолюдные демонстрации за и против роспуска Верховной Рады. Разогретые пивом посетители начали обсуждать последние новости. Яростно, пристрастно, как это и водится, заспорили о политике. И сразу все забыли – байки, охранника Тараса, даже стриптиз показался пресным по сравнению с последними теледебатами лидеров партий и депутатов. Чешские и венгерские дальнобойщики с праздной скукой, покуривая трубки, взирали на кипевшие в баре политические страсти. Кравченко, оставив Мещерского у стойки, вышел на воздух тоже покурить.

К его удивлению, Тарас не уехал – красная «Шкода» стояла возле бара.

– Поди до менэ, – поманил он Кравченко из салона. – Вот шо, друже… Ты лучше про все это забудь.

– Про что, Тарас? Про женишка-упыря или про трех чекистов?

– Упырь – брехня, не было никакой Миланки, понял? А чекисты были, и Вайда Марковец с отрядом был, дед мне про него рассказывал. И в замок они приходили, да обратно ни один не вышел. – Тарас неожиданно притянул Кравченко к себе за куртку. – И с вами со всеми такое ж может случиться. Что глядишь? Может, пани ваша первой ему в когти попалась.

– Тарас, слушай, брось, а? За кого ты меня принимаешь? За дурака?

– Его видели, понял? – прошипел Тарас. – Многие тут у нас видели. Тетка Параскева с почты, Федул, что завфермой был. Его потом в больницу увезли в Ужгород… И отец дядько Василя тоже видел его однажды. Лунная ночь была. Такая ж, как сейчас. Он в окно заглянул – отец Василя потом всяку ночь окна ставнями наглухо закрывал и засовом закладывал – а ведь он только заглянул, не вошел к нему в хату, – Тарас еще ближе притянул к себе Кравченко, дыша пивом ему в лицо. – Ты меня про аварию спрашивал. Не было утром никакой аварии. То опять знаки его были. Запомни: увидишь птиц растерзанных, знай – он уже где-то поблизости. А может, и за твоей спиной – не дай тебе боже, друже, оглянуться!

– Тарас, ты знаешь… отпусти-ка меня, – Кравченко буквально отодрал от себя парня. – Ты пьян, что ли?

– Я не пьян. Я-то уж тикаю, отпуск взял на две недели, еще погляжу, вернусь ли. А вы-то в замке остаетесь!

Красная «Шкода» газанула и через мгновение скрылась за поворотом.

– Дурдом, – подытожил Кравченко.

– Что ты там все бубнишь, Вадик? – Мещерский, которого достали шум-гам, политические склоки, а также ставки на «садовников» и «водопроводчиков», коими в местном ресторанном тотализаторе обозначались участники киевских баталий, тоже выполз на воздух. – А пиво тут ничего. И ночь какая лунная!

– Полный дурдом, Серега.

– Это где?

Но Кравченко не успел обозначить точных координат дурдома, не успел поделиться услышанным – лунную (хоть Куинджи воскрешай, пейзаж писать) карпатскую ночь разорвал гул и грохот, рокот мощных винтов. Низко над горами летел вертолет. Он держал курс в сторону Нивецкого замка.

Глава 15

ЛЕКАРСТВО

Она очень хотела, чтобы к ней пришел отец. Но он не пришел. Вместо него появился Илья – этот четырнадцатилетний толстый мальчишка. Сел рядом. Пялился как сыч. Смотрел, как она рыдает.

– Маша…

Маша Шерлинг ощущала себя оторванной с мясом, с кровью от окружающего мира. Оторвали, отодрали, отсекли, отрезали по живому. Как больно, как же больно!

– Маша, я плед принес. На вот, укройся, ты дрожишь вся.

Точно – ее била дрожь. Слезы текли по щекам, она не в силах была их остановить. Мир изменился в одночасье. Стал жестоким, ужасным. В таком мире не хотелось жить, не хотелось играть на скрипке, разбирать первые такты концерта Сарасате, ехать в Мюнхен заниматься в мастер-классе, побеждать на конкурсах. Не хотелось любить – страшно было любить.

Она так хотела, чтобы пришел отец. Но он не шел. Пил в гостиной неразбавленный скоч.

Она так хотела, чтобы пришел Богдан – ее самый, самый первый. Единственный. Чей образ во все дни их разлуки неотступно преследовал ее. С воспоминаниями о ком она засыпала каждую ночь и просыпалась каждое утро.

Та комната в приморском отеле в Брайтоне… Полосатые обои. Холодный зимний дождь за окном. Треск поленьев в камине. Его руки на ее бедрах. Его губы на ее губах. Его сила. Его прикосновения. Ее любовь.

Сладкий, незабвенный, неповторимый… Подарок на Рождество в виде опыта физической любви. Нет, просто любви. А потом после комнаты в брайтоновском отеле, после полосатых обоев, поцелуев и объятий, после того ужина в сельском пабе и гонки на мотоцикле по набережной – ничего, ничего, совсем ничего. Ни звонков, ни приветов. Огонек зажженной спички… Если зажечь спичку и думать о том, кого любишь всем сердцем, то можно узнать… Если сгоревшая спичка, черный стебелек отклонится влево, к сердцу, он все еще любит тебя. А если вправо – и думать о тебе забыл. Вправо, всегда только вправо…

Он забыл. И даже сейчас, когда матери нет, когда она умерла, разбилась, упав с такой высоты, расколов череп о камни, – его нет здесь. Нет.

– Маша, – Илья, четырнадцатилетний, толстый, казавшийся ей прежде таким забавным, тронул ее за руку. – Маша, ну не надо так… Ну успокойся. Хочешь, я для тебя… Я все для тебя сделаю.

– Что ты можешь для меня сделать?

– Что захочешь, что прикажешь.

Зачем он это говорит? Чем он может помочь? А Богдан чем может помочь?

– Иди, оставь меня, я хочу побыть одна.

– Нет, я останусь тут, с тобой.

– Принеси мне воды.

Толстый мальчишка, увесистый колобок и – бегом по каменной галерее. Что-то кричит официанту. И вот уже несется обратно со стаканом минеральной воды, как толстый метеор. Как смешная жирная комета…

– Маша, пойдем, ты замерзла совсем.

Они в нише каменной галереи на плетеном диване. Нишу не видно с террасы – мешает густой плющ. Не видно и из окон гостиной. Они тут как в каменном гроте – скрыты от всех.

– Где мой отец? – спрашивает Маша.

– Он с Андреем Богдановичем.

– А Богдана ты видел?

– Богдана? Нет.

Илья отворачивается. Забирает у нее стакан. Наклоняется, ставит на каменные плиты пола. Его рука робко касается ее ступни. На ногах Маши – плетеные шлепки-босоножки, в которых она хотела утром ехать на водопад. Вместе с матерью Лидией Антоновной – на водопад. Никогда теперь им уже вместе никуда не ездить.

– Ноги у тебя как лед. – Илья неожиданно опускается на колени – толстый смешной мальчик, – начинает растирать, массировать ее ноги, согревает их.

Ей хочется оттолкнуть его. Пнуть босой ногой прямо ему в грудь, чтобы он уже никогда не смел, не трогал ее… Но ноги ее и правда ледяные. А он гладит их, согревает. От массажа и растираний по всему телу струится тепло.

Внезапно Маша чувствует, что они не одни. Поднимает голову – возле дивана Олег Гиз. Тот самый Гиз, экстрасенс, психотерапевт, которого терпеть не может ее отец и которому год назад ее теперь уже покойная мать переплатила кучу денег за какие-то там сеансы психоанализа – так она это называла.

Илья тоже видит Гиза, отпускает ноги Маши, неуклюже поднимается с колен. Щеки его полыхают румянцем. Но он не уходит.

– Что же ты перестал? – тихо спрашивает Гиз. Голос у него приятный, мужественный и одновременно успокаивающий, обволакивающий, такому голосу грех не довериться, не подчиниться. – Ты все правильно делал, Илюша. Это как раз то, что ей сейчас нужно. Верно, Маша?

– Да… то есть нет… Оставьте меня. Илюшка, уйди.

– Он пытается тебе помочь. Ведь и ты тоже пыталась ему помочь, когда он говорил тебе про отца.

– Его отец живой, а моя мама…

– Тихо, тихо, тсс! – Гиз садится с ней рядом, обнимает ее за плечи. Она, снова вспомнив, судорожно трясется от плача. Он прижимает ее к своей груди. Гладит по спине теплой ладонью. Чужой, совсем чужой, посторонний человек. – Все пройдет. Время потерь…

Илья стоит рядом с диваном. В эту минуту он ненавидит Гиза, как ненавидят злейшего врага, который пришел и все разрушил.

– Илюша, я тебя попрошу об одном одолжении. Небольшом. – Гиз смотрит на него.

– Что вам от меня надо? – грубо спрашивает мальчик.

– Будь добр, сходи за Богданом. Он в Рыцарском зале. Кажется, вместе со своей тетей Златой Михайловной они смотрят музейную коллекцию. В такие скорбные часы хочется отвлечься любым способом, это понятно. М-да… Ты попроси его прийти сюда, на галерею.

– Я не пойду. – Илья отворачивается.

– Но я очень тебя прошу.

– Сами идите за своим Богданом.

– Маша… Машенька, ничего, если Илюша приведет его сюда? – Гиз спрашивает это так, словно отказа Ильи и не существует в природе.

Маша всхлипывает. Кивает.

– Видишь, это нужно. Это полезно, – Гиз разговаривает с Ильей как со взрослым. – Знаешь, мужчина, если он, конечно, настоящий мужчина, должен порой идти на жертвы. Даже если это очень трудно. Если очень не хочется. Даже если воображается, что это предлагает сделать твой злейший враг. – Гиз печально улыбается смущенному мальчику. – Это послужит лучшим лекарством для нее, – он указывает глазами на Машу, – вот увидишь.

Илья круто поворачивается и во весь дух несется по галерее, спускается по лестнице, скрывается в каменном лабиринте.

– Богдан сейчас придет, – шепчет Гиз.

– Олег, вы помните маму?

– Конечно.

– Они говорят, что она сделала это сама… Я слышала – мать Богдана кому-то звонила, говорила… И эта Злата тоже. Они уже сплетничают о моей матери! А я не верю, она не могла… она не могла этого сделать! Не могла бросить нас с папой!

– Она не делала этого сама. – Гиз ладонью вытирает слезы с ее щек. – Но ты сейчас про это не думай. Не надо. Вон идет Богдан. Ты его очень любишь?

– Откуда вы знаете? Кто вам сказал?

– Разве такого, как он, можно не любить?

– Я… я его не люблю. Я его ненавижу.

Богдан идет по галерее. Вид у него обескураженный и виноватый. За ним как побитый плетется Илья. Гиз встает с плетеного дивана. Он словно уступает место. Илья направляется к Маше, но Гиз мягко удерживает его.

– Нет, – шепчет он. – Пойдем. Они останутся, а ты, Илюша, проводи меня к своему отцу.

Илья дергает плечом. Сбрасывает его руку. Но все напрасно. Сам не зная как, он подчиняется. Увлекаемый Гизом, он оборачивается на середине галереи. На его месте на диване возле Маши Шерлинг сидит Богдан. Что-то тихо говорит ей – успокаивает или просит прощения? Внезапно Маша порывисто и страстно обнимает его за шею.

Илье кажется, что он слепнет, но он молчит.

– Где твой отец? – спрашивает Гиз.

Но ответа не получает – лунную ночь (господи, тут на замковой галерее никто и не заметил, как она спустилась, сменив дневные декорации), как и там, за плотиной над «Карпатской сказкой», вспарывает гул вертолета. Вертолет выплывает из-за гор. Кружит как стервятник над замком, снижаясь над вертолетной площадкой (это еще одно новшество неугомонного Лесюка на территории музейного комплекса).

– Смотри-ка, к нам гости из Киева, – говорит Гиз. – Что, пойдем встречать?

– Не хочу, – отрывисто бросает Илья, но тем не менее устремляется за Гизом, как послушная собачонка.

Глава 16

«LILIATA…»

На вертолете из Киева прилетела группа депутатов и представителей сразу двух партийных блоков, безуспешно пытавшихся сплотиться и создать парламентскую коалицию. Среди депутатов преобладали мужчины в дорогих, но помятых в дороге костюмах. Среди представителей партийных блоков было больше дам – зрелых, решительных и целеустремленных. И тех, и тех Елена Андреевна знала и по Лондону, и по Праге. Судя по их виду, о произошедшем с Шагариным там, в Праге, и тем более об утренней трагедии они во всех подробностях не знали. Или, возможно, просто не придавали всему этому значения – последние политические события затмевали для них все. Эмоции перехлестывали через край.

– Петр Петрович должен немедленно нас принять!

– Но он не может, он нездоров, здесь он находится частным порядком на отдыхе.

– Елена Андреевна, дорогая, бесценная, он обязан принять нас. Дело не терпит отлагательств. До принятия решения по кандидатуре премьера в Киеве остаются считаные часы. Если оппозиция провалит нашего кандидата, парламент будет распущен, а это значит, что сразу к чертям полетит все, чего мы с таким трудом добились. Мы должны знать мнение Петра Петровича по ряду вопросов. Его советы в прошлом всегда…

– Но он не в состоянии сейчас давать какие-либо советы.

– Елена Андреевна, сейчас не время болеть такому человеку, как ваш муж. В конце концов, он многим обязан Украине. И даже одно то, что он в настоящий момент, несмотря ни на какие там запросы об экстрадиции сопредельного государства, гостит в нашей стране… В конце концов, либеральные ценности требуют, чтобы их защищали на баррикадах, а не отсиживались в кустах, когда наши фракции терпят поражение за поражением!

– Пусть поговорят, Лена, – хмуро сказал Елене Андреевне Андрей Богданович Лесюк. – С самого Киева ведь летели, не с Жмеринки.

И Елене Андреевне ничего не оставалось делать, как повести делегацию в апартаменты Шагарина. Только она и Лесюк присутствовали при этой беседе при закрытых дверях. Беседа на удивление закончилась быстро. Киевские гости нервной стайкой спешно направились к вертолетной площадке. Лица у всех были изумленные и растерянные.

За их исходом из окна гостиной наблюдал Олег Гиз. Его никто не видел, когда он тоже направился к Шагарину: Елена Андреевна и Лесюк покинули Петра Петровича вместе с визитерами. Лесюк, как хозяин, должен был проводить, усадить в вертолет, объяснить наконец…

– Он изменился до неузнаваемости!

– Вы слышали, что он говорил?!

– Андрей Богданович, а что с ним такое было? Мы думали, сердечный приступ или микроинсульт.

– Нет, вы слыхали, что он ответил, когда я спросил, есть ли шансы провести нашу кандидатуру премьера?!

Гиз тихо открыл дверь. Мягкий свет настольных ламп. Персидский антикварный ковер на полу. Луна заглядывала в комнату, освещая темную фигуру у окна. Паркет заскрипел.

– С возвращением, – тихо сказал Олег Гиз. – Они сказали мне, что ты вернешься. Они не солгали.

Если бы кто-то – та же Елена Андреевна – слышал этот разговор, то удивился бы безмерно: прежде Гиз, несмотря на свое довольно короткое знакомство с Петром Петровичем Шагариным, никогда не обращался к нему на «ты», только на «вы».

– Они сказали, у тебя послание.

Паркет снова заскрипел – Петр Петрович Шагарин отвернулся от окна, от луны.

– Что ж ты? Онемел? – спросил Гиз. – Я хочу знать. Ты помнишь меня, ты знаешь, кто я?

– Да, – голос Шагарина был тусклый.

– Тогда говори! – Голос Гиза зазвучал повелительно. (Ах, как это было непохоже на их последнее общение в Лондоне полгода назад, когда всерьез или в шутку, в шутку или всерьез Гиз за очень крупное вознаграждение, предложенное Шагариным, взялся за составление астрологического прогноза развития политической ситуации – мировой, глобальной и российской предвыборной в частности.)

– Тебе там не понравится, – сказал Шагарин. – Никому не понравится.

Гиз напряженно ждал.

– И это все, что ты можешь мне сообщить?

– Возможно лишь то, что состоялось. – Шагарин шагнул к Гизу, и – о, странность! – тот резко, испуганно отпрянул от него, но тут же взял себя в руки.

– Я закурю. Курить тут можно? – спросил он хрипло. Щелкнул зажигалкой. Огонек сигареты осветил его лицо.

– Сегодня утром погибла Лида, – сказал он. – Ты ее помнишь? Знаешь, кто она?

– Да, чужая жена. Видишь, я помню, я не забыл. – Губы Шагарина скривила улыбка.

– А что ты помнишь еще? – напряженно спросил Гиз. – Что ты видел?

– Тебе там не понравится, – повторил Шагарин и повторил опять и опять как робот, как заигранная пластинка: – Не понравится, не понравится…

Вадим Кравченко и Сергей Мещерский вернулись в замок на «частнике», что называется, к шапочному разбору. Киевские гости на их глазах погрузились в вертолет и улетели в ночь – чао, ариведерчи, здоровеньки булы!

– Что тут без нас творилось? Опять мы все пропустили, – вздохнул Мещерский. – Я этого мужика с портфелем раз сто, наверное, по телику видел зимой, ну когда газовый кризис был. А дамочка и тот, в очках и ботинках из кожи игуаны, выступали на митинге на майдане Незалежности, их тоже все время показывали.

– В ботинках из кожи игуаны? – хмыкнул Кравченко.

– Тогда он в пальто был. Пели они еще с Юлией Тимошенко. Я думал, она сама прилетела, – наивно признался Мещерский. – Злата Михайловна на нее немного похожа, только красивее в сто раз. Интересно все-таки, что тут было?

– Да, много я бы отдал, Серега, чтобы понять, что тут происходит.

Мещерский глянул на приятеля.

– О чем вы беседовали с Тарасом? – тревожно спросил он. – Он что-то про Лидию Антоновну тебе сказал, да?

– Кто вам сказал про Лидию Антоновну? – раздался за их спинами громкий голос.

Они обернулись – в лучах электрической подсветки, которая уже как желтое облако в этот ночной час окутало Верхний замок, стоял Богдан Лесюк. На нем был яркий красно-черный кожаный костюм байкера. В этом облегающем, блестящем, как панцирь, костюме Богдан показался Мещерскому похожим на жука из «Дюймовочки» – я жжжук, джентльмен! Черный байкеровский шлем был зажат у него под мышкой.

– Кататься на ночь глядя? – спросил его Кравченко.

– Я езжу всегда, в любую погоду, ночью и утром, в любой стране, по любым трассам. Это уже привычка. Так кто что там болтает про Лидию Антоновну? – Богдан хмурил брови. – Вот что, пацаны, я человек простой, и давайте по-простому, без этого самого… без прикола. По всему видно, вы пацаны умные и в охране не первый год. Дураков бы Шагарин к себе не нанял, так что… Я не из пустого любопытства, поймите. Маша… мы тут вот с ней все сидели, – он кивнул в темноту. – Я просто не знал, как ее унять. Истерика у нее. А я на такие вещи смотреть спокойно не могу.

– А кто может? – спросил Кравченко.

– Ну, ты не цепляйся к словам-то, пацан.

– Он тебе не пацан, придурок, – кто-то выпалил это из темноты пылко и зло. В пятно света из темной каменной ниши шагнул Илья. Мещерскому показалось, что парень давненько уже был там – притаился и тоже наблюдал за отлетом вертолета.

– Тебе-то еще чего? – грубо спросил его Богдан. – Двигай отсюда, тут взрослые разговаривают, понял?

– О Лидии Антоновне речь не шла, – быстро сказал Кравченко. – Мы ездили в пивбар. Ну и наслушались там разных разностей про здешние места и красоты. И с охранником вашим беседовали, Тарасом. Странное впечатление он на меня произвел. У него с головой все в порядке? Боится он чего-то вроде, так боится, что признался мне – мол, тикаю отсюда, вряд ли вернусь.

Богдан рывком достал из нагрудного кармана байкеровской куртки сотовый.

– Але, Пилипчук? Что с Тарасом? Он что, уволился? Почему мы с отцом не знаем? – спросил он, выслушал ответ, потом дал отбой. – Ничего он и не уволился, отпуск у него двухнедельный просто. Правда, не по графику.

– У меня сложилось впечатление, что насчет замка за его стенами бродят какие-то слухи, – заметил Кравченко. – И несчастье, скажем пока так, произошедшее с Лидией Антоновной, дало для этих странных слухов новую пищу.

– Вы думаете, что Машину мать кто-то убил? – спросил Илья. – А кто?

– Заткнись ты, – процедил Богдан.

Мещерский отметил, что здесь, в кругу ровесников, Богдан Лесюк отбросил всю свою вежливость и обращался с сыном Шагарина весьма бесцеремонно.

– Только не надо ссориться, – примирительно сказал Мещерский, обнял Илью, который был выше и толще его. – Илюша, никто тут не думает, что это было убийство.

– Врете вы, вы бы на свои лица сегодня утром глянули, – Илья скорчил рожу. – Вот какие вы все были, когда изо рва вылезли, я видел.

– Ну и что вам набрехали в баре эти алкаши? – с усмешкой спросил Богдан.

– Да понять невозможно. Про каких-то растерзанных птиц, что иногда на дороге находят, – оживился Кравченко.

– Их не только на дороге находят. Но и в лесу.

– Ага. Вот как?

– Тут леса кругом, – пожал плечами Богдан. – А в них, между прочим, зверья разного полно. Барсуки, лисы, хорьки вонючие. На кабанов тут в горах охотиться со всей Украины приезжают, из Германии даже. А зверье, оно, между прочим, друг друга жрет.

– Конечно, я так и подумал сразу, что растерзанные птицы – это результат нападения каких-то хищников, что кишат в здешних горах, – согласился Кравченко. – Ведь кишмя кишат, правда? Но в вашем баре мои доводы и слушать не стали, а начали глухо намекать на какую-то стародавнюю историю еще эпохи лесных братьев. Про какого-то бандеровца Марковца и про его погибший в замке отряд пошла речь.

– Марковец с Бандерой на ножах был, никогда они вместе не были, – усмехнулся Богдан. – А здесь, у нас в горах и в Мукачеве, откуда он был родом, про него тыща рассказов ходит, как в Гуляй-Поле про Махно. В Интернете даже есть форум его фанатов и создан фан-клуб. Они с меня деньги слупить хотели, только я их послал подальше. Нам замок и так недешево обходится, памятничек долбаной старины… Погиб он с отрядом и правда здесь, в замке, в сорок шестом году.

– Вы, Богдан, кажется, хотели рассказать эту историю вчера за ужином, – напомнил Мещерский (для него смысл беседы был пока не очень ясен). – Официант еще что-то разбил…

– Ну, хотел. Здесь же все и случилось, в подвале. За Марковцем особисты по горам гонялись. Замок с конца войны заброшенный стоял. Марковец с отрядом вошел в него, думал, что это вроде крепости будет. А это была ловушка, понимаете? Особисты его как волка обложили. Предложили сдаться, дали ночь на размышление. Он ночью решил уйти из замка через подвал и подземный ход.

– А тут и подземный ход есть? – спросил Мещерский.

– Конечно, есть, как и в любой средневековой крепости. Сейчас закрыт, – хмыкнул Богдан. – Марковец с отрядом спустились в подземный ход. А особисты не дураки были, это предусмотрели – там уже засада ждала и пулемет. Там всех их и перестреляли, как в подземной могиле. Вот и вся история.

– Вся? – разочарованно спросил Кравченко. – А как же тогда… Нет, Богдан, мне все-таки кажется, что от этих сумрачных стен должно веять чем-то этаким… допотопным, легендарным, потусторонним. Ваша-то история за ужином про убийство в графском семействе, а?

– Богдан уже успел рассказать эту историю?

Теперь уже на голос из темноты обернулись все четверо. Обернулись и увидели Олега Гиза. Он подошел к ним – Мещерский отметил, что у этого странного типа, обозначенного как волхв и колдун, мягкая, неслышная, ну, совершенно тигриная походка. Гиз курил сигарету. Чем окончилась его беседа с Шагариным, по его бесстрастному и такому красивому лицу понять было нельзя. Да они и не подозревали об этой беседе.

– Кто-нибудь обязательно должен был ее рассказать, я так и думал. До того, как все начнется, – сказал Гиз.

– Начнется что? – спросил Кравченко.

– Новый круг. Повторение цикла, – Гиз улыбнулся. – Но тут и другую историю уже успели рассказать. Позднюю. Я слышал про пулемет в подвале. Но это заблуждение.

– Олег, слушай, знаешь что? – хмыкнул Богдан. – Ты это… вот это со мной, при мне не надо, понял? При ком угодно, при матери моей, при Злате, при Лидии покойной, которая в рот тебе смотрела, – можешь все что угодно, бредить, лапшу вешать килограммами. Но при мне затыкай свой фонтан, усек?

– Я как-то однажды по его же просьбе погадал ему, – Гиз улыбался, обращаясь к Кравченко и Мещерскому (видимо, как к нейтральной стороне). – Старое цыганское гадание. Вернее верного. А он на меня с тех пор взъелся.

– Да пошел ты! Вообще кто тебя сюда звал?

– Богдан, сейчас, как и тогда, после гадания, не хочет… боится…

– Я боюсь? Чего это я боюсь? – повысил голос Богдан.

– Боится признать, что… – Гиз снова улыбнулся и закончил совсем не так, как, видимо, собирался: – Что в том подвале никто не ставил пулемета. Его не было. И засады никакой там тоже не было. Тогда в самом замке не было «голубых фуражек». На их же счастье.

– А что же было? – спросил Кравченко.

– Совсем другая история. Весьма своеобразная. И началась она за восемь лет до того, перед войной, когда этим замком владела семья графов Шенборн. Здесь в музее сохранился фрагментарно их архив, там есть и фотографии. Особенно одна поразила меня. Там запечатлены все участники разыгравшейся здесь впоследствии драмы.

– Как раз эту историю мы уже слышали, – перебил его Мещерский.

– Неужели? – Гиз усмехнулся. – Но мне известно по крайней мере две ее совершенно разные версии. Держу пари, Богдан рассказал вам первую.

– И единственную, – Богдан покачал головой. – Остальное все чушь собачья.

– Очень возможно. – Гиз затянулся сигаретой. – На той старой фотографии тридцать восьмого года изображены граф Рудольф, его тринадцатилетний сын Пауль, его кузен Александр, студент из Вены, которому тогда исполнилось двадцать лет, и дочь местного священника, которую звали то ли Марина, то ли Милана. Прелестная девушка.

– Про одну Миланку я уже кое-что слышал. Про могилку в лесу, – заметил Кравченко.

– Это местный фольклор, сугубый продукт для здешнего фестиваля, – усмехнулся Гиз. – А дочь священника, как и в нашем случае, лицо реальное. Девушке тогда было лет девятнадцать. Понятно, что ни о каких отношениях, кроме дружбы, с сыном графа, этим мальчиком, и речи не могло быть.

– Подождите, а почему вы опять сказали «как и в нашем случае»? – спросил Кравченко.

Мещерский заметил: слишком уж серьезно Вадим относится к этому странному разговору под луной. К этой болтовне волхва.

– Покойная Лидия Антоновна всегда любила подчеркивать, что она из семьи священника. Кстати, как и ее муж, – ответил Гиз.

– Да? А какое отношение это имеет…

– Порой очень трудно бывает объяснить, что к чему имеет отношение. Что из чего следует, что откуда вытекает. Вообще где корни, где плоды, где крона. В здешнем архиве хранится просто фотография, кусок картона. Все, что осталось для памяти. У них у всех там такие веселые счастливые лица. В то лето ничего еще не предвещало того кошмара, что случился годом позже.

– Ну почему же не предвещало, – хмыкнул Богдан. – Автомобиль графа был уже куплен и стоял в гараже. И Шенборн регулярно ездил на нем. И растерзанных птиц окрестные крестьяне находили. А потом, эта нашумевшая история с лебедями, которую тут до сих пор еще не забыли.

Мещерский отметил: сейчас Богдан как бы спорил сам с собой. Помнится, за ужином он рассказывал историю совсем иным тоном, вообще иначе, и спорил тогда с матерью, с теткой, этой красавицей Златой. А сейчас…

Что здесь происходит? Или смерть жены Шерлинга заставила всех их смотреть по-другому даже на легенду? На вымысел?

– Граф был заядлым охотником и сына приучал к охоте с малолетства. Пауль имел ружья, стрелял ворон – их перед войной развелось великое множество, они тут все стены загадили. – Гиз рассказывал вполне буднично. – Сначала его охотничьи трофеи выглядели как обычно – трупы птиц, изрешеченные крупной дробью. Но потом крестьяне начали замечать неладное. У некоторых птиц отсутствовали головы, у других были сломаны лапы, варварски оторваны крылья. Некоторые тушки были буквально разодраны пополам. А потом действительно произошла эта дикая история с лебедями. В то лето, когда был сделан снимок, как раз чистили замковый ров. Шенборн хотел расширить его, выкопать на его месте пруды, от речки Латорицы даже начали строить водовод. Управляющий по приказу графа приобрел пару лебедей. Все местные ходили на них любоваться, очень красивые были птицы. На зиму им построили домик. Но потом все работы пришлось бросить – стало не до благоустройства территории.

– Шенборн попал в аварию. Я рассказывал, – перебил Богдан.

Стоявший рядом с Мещерским Илья исподлобья глянул на него.

– Он возвращался из Мукачева, по слухам, из публичного дома, сильно навеселе, – продолжил Гиз. – Поздно ночью. В конце февраля тут погода коварная – днем в горах солнце уже по-весеннему пригревает, снег тает. А ночью сильно подмораживает. Он не справился с управлением на скользкой дороге и врезался в скалу. Его в тот день вообще не ждали, потому и не беспокоились, не искали. Только утром крестьяне обнаружили его. Он уже умирал. Его привезли в замок, приехали местные врачи. Повреждения в результате аварии были страшные – развивалось внутреннее кровотечение. Жить бедняге оставалось, по мнению врачей, считаные часы, а на операцию никто из них решиться не мог. В замок был уже приглашен священник. Все было готово к соборованию. «Liliata rutilantium… Да окружит тебя лилиями венчальный сонм… И хор ликующих дев да возрадуется тебе…» Это католическая молитва, читаемая над умирающими, Liliata… – Гиз повторил латинское слово. – Поля лилий… поля асфоделий, белых тюльпанов, которыми бредили греки. Поля, по которым текут ручьи, чьи воды отравлены ядом несбывшихся грез, рухнувших планов, погасших надежд. Возможно лишь то, что состоялось. Остальное мираж…

– Что, простите? – спросил Кравченко: ему показалось, что Гиз заговаривается.

– Поля лилий, райские кущи… католический бред, всосанный с молоком матери, Liliata… Об аде, заметьте, и речи не шло. О всех этих котлах с серой, о содранной заживо коже, ожогах, о воющей стигийской голодной стае, преследующей вас по пятам. Тогда перед войной, как и сейчас, верили в одну голую политику и экономику, спорили только о Сталине, Гитлере, о большевизме, о рейхе, об интернационале и национальном самосознании. О европейском либерализме и его конечном торжестве… Ад, муки плоти, огонь, содранная заживо кожа – все эти средневековые басни глупцов прошлых поколений, не ведавших технического прогресса, не переживших ад мировой войны… Ах ты боже мой… Кто вообще помнил об этом тогда? Граф Шенборн умирал в муках вон в той комнате в Верхнем замке, – Гиз указал на освещенные окна. И Богдан невольно вздрогнул: во все приезды в Нивецкий замок эти апартаменты занимали его родители. Там была их спальня. – А по радио транслировали оперу Вагнера «Парсифаль». И священник, еще не потерявший дочери, бубнил свою Liliata, желая утешить, поддержать уходящего. Quo vadis? Куда идешь? В закатные земли. В страну вечернюю. Об аде даже не вспоминалось. Ад был вычеркнут, предан остракизму. Он не укладывался в принятую повзрослевшей Европой шкалу пугал и ценностей. Но все дело было в том… Вся соль была в том, что и в обещанный Liliata рай – туда, на эти туманные поля, полные душистых царственных лилий, уходить тоже не хотелось. Никак не хотелось уходить отсюда. Из этой реальности. Граф, как я уже говорил, был в сознании. Он ужасно страдал от ран. И он не хотел умирать. Не хотел.

– И что же было дальше? – заинтересованно спросил Кравченко. – Он ведь не умер…

– Да просто в Мукачево совершенно случайно в это самое время, – перебил Богдан, – приехал из Вены или из Берлина какой-то знаменитый хирург, мировое светило и…

– Заткнись, придурок! Дай послушать, – прошипел Илья.

– Тебе интересно, что было дальше? – Гиз потрепал его по затылку. – А было вот что. Здесь, в Карпатах, с давних пор рассказывают сказку про ученика Смерти. Жил парень, который однажды на горной тропе помог увязшей в грязи старухе. А старуха была сама Смерть. Знаете, как ее в Средневековье изображали – старуха-скелет в черном балахоне с косой.

Мещерский вспомнил Прагу, часы ратуши на Староместской площади. Колокол каждые четверть часа звонит, напоминает… Как они не сойдут с ума, эти пражане, с таким вот будильником-напоминальником?!

– Смерть взяла парня в ученики и сделала его великим лекарем по всем болезням. Он подписал с ней договор, где обещал, что под страхом адских мук не будет пытаться вылечить тех, кого она забирает туда… на эти свои отравленные лилейные поля… Но он нарушил договор, когда заболела его мать и Смерть явилась за ней. Смерть любила своего ученика. «Ты не умрешь, – сказала она. – Я отпущу тебя. Но вместо твоей жизни заберу жизнь других. Взамен». Лекарь отказался, он помнил свой долг… Говорят, что с тех пор этот договор со Смертью все еще в силе. Им можно воспользоваться. Смерть может отпустить того, кто ею выбран. Но с одним условием – взамен отпущенного туда, на туманные поля, в самом скором времени уйдут другие. И сколько их будет, решать только ей одной.

– Я не понимаю, – тихо сказал Мещерский. – Вы шутите?

– Я шучу, – ответил Гиз. – Хотите знать, как развивались события тогда здесь, в замке? После страшной аварии уже подготовленный к соборованию граф Рудольф не умер. Ему действительно сделали хирургическую операцию. Внутреннее кровотечение остановили. Он лежал в военном госпитале. Его сын-подросток был оставлен на попечение управляющего. Однажды ночью тот был разбужен страшным шумом. Кричали птицы, те самые лебеди, что зимовали в своем домике на так и не обустроенном пруду. Управляющий и слуги побежали смотреть, в чем дело, – жуткая картина предстала их взорам. Оба лебедя были растерзаны. Головы, крылья, лапы были оторваны. Нужна была недюжинная физическая сила, чтобы так изуродовать птиц. Сторож, с которым управляющий заговорил о случившемся, был сильно напуган. Но отвечать на вопросы отказался наотрез. А здесь, в Верхнем замке, в графских покоях были обнаружены кровавые следы на портьерах – кто-то в спешке вытирал о ткань окровавленные руки. Пауль, сын графа, вышел из своей комнаты только наутро, к завтраку. По его словам, он крепко спал и ничего не слышал. Но горничная потом говорила, что, когда она зашла убираться в его комнате, ей пришлось сменить белье – на нем тоже была кровь. Пятна крови были и в ванной, которой пользовался Пауль.

– Он что же – убил птиц? – спросил Кравченко. – Этот мальчишка?

– Прямо этого никто не утверждал, он ведь все отрицал. Но слухов ходило множество. Потом как-то все сгладилось, стало опять не до этого – из госпиталя привезли графа Рудольфа. Хоть он и выжил, но стал инвалидом и не мог передвигаться без посторонней помощи. Наступила весна, и, как обычно, в замок на Пасху приехал племянник графа – Александр. Он для Пауля всегда был как бы старшим товарищем, они дружили. Часто в замок приезжала и та девушка, дочка священника. Граф плохо себя чувствовал, и молодежь на этот раз была предоставлена самой себе. А потом внезапно произошло это ужасное убийство – вроде беспричинное, безмотивное. Пауль убил своего кузена, напал на него с ножом в Рыцарском зале, где сейчас размещается основная музейная экспозиция. Граф слышал жуткие крики, доносившиеся из зала, но помочь не мог. Пауль покинул замок. В этот же день он совершил еще одно убийство – ворвался в дом священника. Девушка была одна, работала по хозяйству. Он перерезал ей горло тем же ножом, которым убил кузена. Там, в доме священника, как и в Рыцарском зале, все было залито кровью.

– Он был ненормальный. Неужели не понятно? В голове у него шары за шары зашли, и он кузена своего, студента, приревновал к той девчонке, – сказал Богдан.

– Его ведь так и не нашли потом? Он пропал? – спросил Кравченко.

– Ну, пропал. Мало ли что могло с ненормальным случиться? Утонул в речке, сорвался с откоса. Тут леса, горы, а он такое натворил… Вот он и кинулся прятаться от всех.

– А что стало с графом, его отцом? – поинтересовался Кравченко.

– Он жил в замке до начала войны. Он так и остался инвалидом, передвигался в кресле. Поиски сына успехами не увенчались, и он уехал в Вену. Умер в конце войны. По слухам – застрелился.

– А как же его договор со Смертью? – усмехнулся Кравченко. – Я так понял по вашим намекам, Олег, он вроде как-то сумел с этой дамой договориться. Зачем же тогда нужны были все эти жертвы – взамен?

– Жертвы? – Гиз смотрел на него.

– Ну да, жертвы зачем? – повторил Кравченко. – Я думал, он по договору такой ценой выхлопотал себе бессмертие.

– Он получил отсрочку, – ответил Гиз. – Время его еще не истекло, но он сам решил его сократить. Это было его право.

– А дальше что? – спросил Илья. – Это ведь не конец истории?

– Не конец. В окрестностях замка начали пропадать люди. Крестьяне порой натыкались на мертвых изуродованных птиц. Ползли слухи. Множились суеверия. – Гиз помолчал. – Были среди крестьян и такие, которые клялись всеми святыми, что видели е го.

– Кого? – спросил Илья.

– Того, кем стал Пауль. То, во что он превратился.

– В чудовище?

– По слухам, это уже мало было похоже на человека. Это было уже нечто совсем другое. Из другого мира. Те, кто его видел, они… Одного местного увезли потом в психушку. Он испугался на всю оставшуюся жизнь. Но это было уже после войны. А во время войны и потом, позже, власти смотрели на пропажи людей сквозь пальцы, тут тогда было нестабильно, неспокойно. Кто-то бежал за границу, кого-то арестовывали ночами, ссылали. В общем, поди разберись, кто и по какой причине вдруг внезапно исчез. Ну а потом случилась эта история с отрядом Марковца. Достоверно известно, что отряд вошел в замок. Замок окружили войска МГБ и предложили Марковцу сложить оружие. На размышление дали ночь. Марковец решил бежать через подземный ход. Они спустились туда всем отрядом, человек сорок, и оттуда уже никто не вышел.

– Куда ж они могли деться? В тартарары, что ли, провалились? – спросил Кравченко. – Как легенда-то это объясняет?

– Легенда говорит, что все эти бедняги стали добычей… ну назовем его словом Ильи – чудовища. Оно охотится на людей. Растерзанные птицы – это просто метки, знаки. Что-то вроде предупреждения – «я уже здесь, берегись».

– Ладно, я погнал. Чушь эту вашу слушать… – Богдан переложил шлем в другую руку, однако остался на месте. – Спорим, этот вариант легенды про отряд Марковца возник здесь после того, как по кабельному показали «Хищника» со Шварценеггером?

– А вот этот здешний фольклорный фестиваль, он как-то связан с местными легендами? – спросил Мещерский.

– Возле Нивецкого замка с четырнадцатого века проводились ярмарки. На них разыгрывалось что-то вроде карнавального действа, – ответил Гиз. – Ходили ряженые. Потом все это запретили. Но вот уже несколько лет как национальные традиции возрождаются.

– Расходы на содержание замка и реставрацию нам как-то надо покрывать, – хмыкнул Богдан. – Вот и организовали с помощью Олега весь этот балаган. Посмотрите, что тут уже завтра будет твориться.

– Разве в связи с гибелью Лидии Антоновны праздник не отменят? – спросил Мещерский.

– Это не праздник, это стихия – отменяй, не отменяй, все равно уйма народа соберется. Главная туристическая достопримечательность карпатского лета. Отец сегодня музей для экскурсий закрыл, и то уже был звонок из местной управы. Кто-то из музейных успел нажаловаться, что мы нарушаем договор.

– И все же трудно себе представить, – сказал Мещерский, – что в образе жуткого чудовища даже в легенде выступал по сути… ребенок, мальчишка четырнадцати лет. Ровесник Ильи.

Гиз посмотрел на мальчика.

– Есть вещи, которые многое меняют, – ответил он. – До неузнаваемости.

– Например?

– Поля белых лилий, один мимолетный взгляд на них…

– Ну и к чему ты все это рассказал нам? – хмыкнул Богдан.

– Да просто так, – Гиз улыбнулся. – Разве плоха история?

– А мне показалось, что вы рассказали ее затем, чтобы провести некие ассоциации, – сказал Кравченко. – Некие параллели с настоящими событиями. Я прав, Олег?

– А как вы сами считаете?

– Я не знаю. История, конечно, любопытная. Ужастик впору бы по ней снимать. Только вот как концы связать, чтобы дураки-зрители поняли?

– Я сейчас видел твоего отца. – Гиз, не отвечая (или, возможно, отвечая Кравченко вот так), обратился к Илье. – Он поправляется.

– Поправляются больные, а мой отец… он был мертвый.

– Илья, ты что? Не смей так говорить, – вмешался Мещерский. – Летаргия – это не смерть, это просто…

– Возвращение, – медленно, словно смакуя, произнес Гиз, – отсрочка. Только какой ценой на этот раз будет уплачено по договору? И кто из нас будет платить?

– Из нас? – спросил Кравченко.

– А вы как думали? Кажется, отсчет уже пошел.

Луна плыла над замком и, казалось, на мгновение зацепилась за шпиль дозорной башни. Стрекотали цикады.

Глава 17

ТЕМНЫЕ УГЛЫ

Это была последняя относительно тихая ночь для Нивецкого замка. В саду под липами, на каменных лестницах, в узких коридорах, более похожих на тайные ходы, сгустился мрак. Электрическая подсветка не справлялась с темнотой. Луну закрыли облака.

– Гаси лампу, Лесинька, давай спать.

– Да погоди ты! Андрий, послушай меня.

В спальне Лесюков (стрельчатые окна, смотрящие на юг, высокие потолки с лепниной, с паутинками трещин, по которым скользил когда-то взгляд умиравшего здесь, в этой комнате, графа Шенборна) – Андрей Богданович, уткнувшийся лицом в подушку, и Олеся Михайловна с распущенными по плечам золотистыми волосами. «Коханночка моя, русалочка, сердынько мое ненаглядное» – так в минуты нежности называл ее муж, вот уже четверть века бывший целиком и полностью у нее под каблуком, даже и не помышлявший никогда о других женщинах, не имевший (это при его-то возможностях и положении) любовницы.

– Андрий, Андрюсик, – Олеся Михайловна властно тормошила мужа, запуская наманикюренные коготки в его рыхлое плечо. – Дрюсичка, ты не все мне сказал.

– Я рассказал тебе все как было. Они прилетели из Киева. К нему. Сама понимаешь, в какой ответственный момент. А он их… Не послал, нет, словно и не заметил. Смотрел как на стену. Они к нему с вопросами, с разными предложениями, а он… Мельгуненко по щеке потрепал. Это кандидата на пост министра внутренних дел! «Не бойся, – говорит, – тебе туда предстоит не скоро. Они мне это сказали. Они знают, верь. Тебе еще не скоро, другим быстрее». Кому, что, куда? Бред сумасшедшего какой-то. Куда это «туда»? И кто такие «они»? Эти киевские визитеры ему: «Ющенко вот-вот Раду распустит, назначит новые выборы. Коалиция провалена». А Шагарин, Петр Петрович наш… Леся, ей-богу, у него ум в результате этой самой летаргии повредился. Режь меня, но я после этого случая с киевскими Елене Андреевне в глаза про это скажу. Его, по большому счету, в Германию надо бы переправить в какой-нибудь хороший санаторий с этим… сама понимаешь, психиатрическим уклоном. Но там его выдадут по экстрадиции. И Швейцария выдаст – не поморщится. Раз уж в Англии дела не сложились, то пиши пропало. А у нас здесь даже в Киеве таких специалистов нет.

– А может быть, ему вернуться в Москву? – Олеся Михайловна наклонилась к самому уху мужа – большому, заросшему волосами. – Уж там-то найдутся специалисты.

– Ты что, с ума сошла?

– Дрюсик, рассуди. Шагарин больше тебе не полезен. Вот такой – уже не полезен. А неприятностей тебе его пребывание здесь может принести о-го-го сколько. Я ведь тебя предупреждала: не надо его принимать здесь. И в Киеве теперь все меняется. Если что… Они-то с Москвой всегда договорятся, а ты останешься в дураках. Да еще и кругом виноватым. Шагарин с Кремлем в ссоре, Кремль в силе, а наши… наши четвертый месяц правительство назначить не могут! И к кому ты будешь апеллировать?

– Олеся, перестань.

– Слушай меня, я плохого тебе не посоветую. Вот такой Шагарин тебе не полезен. Один звонок в Москву – ты знаешь кому – и… Прилетят вот так же на вертолете, заберут без шума. А там, в Москве, поглядят, какой он стал, да и лечиться отправят по-тихому. Не судить же будут такого, с приветом.

– Но он может восстановиться!

– Улита едет, когда-то будет. Вон, я где-то читала, если клиническая смерть длится дольше скольких-то там минут, то мозг уже поврежден. А тут неделю человек лежал без дыхания, без пульса.

– Но летаргия не смерть, – Андрей Богданович, сам того не зная, повторил фразу Сергея Мещерского (сколько раз это уже повторяли, убеждая себя и других!).

– Ой, кто это знает? Доктора и те не знают толком. Ты слушай меня, один звонок и… Ты ведь и сам об этом думал, Дрюсечка.

– Никогда! И в голову мне такое не приходило. Это подлость.

– Не приходило? Ну-ну, меня-то хоть не обманывай. – Олеся Михайловна зло и одновременно лукаво, по-русалочьи, улыбнулась, погрозила мужу розовым пальчиком. – А Лидка-то покойница чего ж тогда вся в мыле сюда примчалась?

– К Шагарину она. Ты ж знаешь, любовницей она его была. Из-за нее он от Елены едва не ушел.

– То-то что любовницей. Верней собаки она ему была. И чутье у нее было как у собаки. Чего она тебе говорила-то, как прилетела? Думаешь, не слышала я? Намек ясен был. Защищать она Шагарина сюда явилась.

– От кого защищать?

– Да от тебя в первую очередь. От таких вот мыслей про звонки в Москву – соблазнительных, выгодных. – Олеся Михайловна обняла мужа, прижала его к кровати упругой грудью. – Примчалась, сука, его защищать, а тебя шантажировать. Про какие документы она говорила, а? Это не Шерлинг ее, разиня, это она истинным доверенным лицом Шагарина была во всех делах. И ложилась под него по первому требованию.

– Ты ее всегда терпеть не могла.

– Ну вот, с этой сукой-шантажисткой навсегда и покончено.

Андрей Богданович приподнялся на локте. Заглянул в лицо жены.

– Она мертва, – произнес он, – но это был… несчастный случай. Ведь так?

Олеся Михайловна криво усмехнулась.

– Ты будешь звонить в Москву? – спросила она властно.

Лесюк не ответил, засопел.

– Не сопи. О подобной услуге в Москве не забудут. Прилетят, заберут. Мало ли кто его сдал? Может, это Шерлинг позвонил… Или Гиз – с него, сволочи хитрой, станется. Или эти его охранники, что с ним приперлись, – молодежь-то за деньги кого угодно сейчас продаст. Они вообще нам люди неизвестные, москали. – Олеся Михайловна нашептывала мужу вкрадчиво, настойчиво. – А какие перспективы такой звонок открывает – ты подумай, оцени. И для бизнеса, и вообще. Ну, что скажешь? Не права я?

– Ты, как всегда, права, – тихо отозвался Лесюк.

– Ну? И о чем тут раздумывать да сомневаться?

– Я думаю… Лесинька, знаешь, у меня из головы не идут эти его слова… «Туда тебе не скоро». Ведь не про кресло же министра Шагарин Мельгуненко говорил, про что-то другое. И кто такие «они»? Веришь, мне прямо как-то не по себе стало. И всем этим киевским гусакам тоже сильно не по себе – я видел.

– Ты что, издеваешься надо мной? – спросила Олеся Михайловна.

– Нет-нет, что ты. Я обдумаю твой совет. Это ведь обмозговать надо, нельзя звонить с бухты-барахты. Это еще несчастье с Лидкой, как назло…

– Это убийство, ты хочешь сказать? – Олеся Михайловна протянула руку и неожиданно погасила лампу. Возможно, затем, чтобы он не увидел выражения ее лица.

Он не ответил. В темноте они лежали рядом на широкой супружеской кровати. Потом Олеся Михайловна со вздохом прильнула к мужу. Он обнял ее – столько лет прожито вместе, порой некоторые важные вещи понятны и без слов, без ответов, без комментариев и объяснений.

– Расслабься, Дрюсичка, – шепнула она. И после долгой паузы спросила: – Давай?

– Я устал, – смущенно, виновато просипел Лесюк.

В последние годы он отвечал так все чаще. Годы, годы брали свое. Ну и, конечно, взвинченные нервы, взбудораженная совесть тоже.

Сестре Олеси Михайловны Злате тоже не спалось. Часы на камине в ее спальне пробили час, потом половину второго. А Злата Михайловна не смыкала глаз, ожидая Богдана. Он должен был прийти к ней. Он обещал. Он уже давным-давно вернулся. Злата еще когда слышала рев его мотоцикла. Ну где же он, где, где, где? Ау, любовь моя. Приди, не изводи, не мучай, не медли.

«Это любовь, – мурлыкала про себя Злата. – Пугачева все же классно поет, умеет, навострилась за столько-то лет на эстраде». Это любовь… «Позови меня с собой. Я приду сквозь злые ночи…» А тут лежишь на кровати одна, дура дурой! И какая, к черту, любовь?! Где? Просто мальчишке, племяннику, да-да, племяннику, что вырос и возмужал на твоих глазах, захотелось в свои двадцать пять поиграть с огнем, почувствовать себя окончательно взрослым. А тебе, его родной тете Моте, захотелось сбросить с плеч годков этак десять-двенадцать. Одним словом, партнерам обоюдно захотелось поразвлечься. А в результате совершенно непристойная картина: совращение малолетних. Раскованный, животный, совершенно отвязный секс в стиле Тинто Браса. Боже, как же с ним, с этим мальчишкой, хорошо! Как ни с кем никогда.

«Это любовь…» Неужели? Наверное? Злата вспомнила, как слышала эту песню – Пугачева «вживую» пела на «Золотом граммофоне», а они как раз были тогда все в Москве. И Богдан тоже приехал – матери и отцу сказал, что повидаться с ними. Злате Михайловне – тетке своей – что только ради нее. Из заграницы ради нее одной, ради любви. Да, это, это, это любовь…

Вздор! Злата села, прислушалась. Шаги за дверью? Нет. Показалось. А может быть, это охранники бродят по замку. Вздор! Кто сказал, что она в него влюблена? В этого недоросля? В самовлюбленного наглого щенка? Законченного эгоиста? Просто это каприз. Это возраст, если хотите. Иллюзия. Другие таскаются по женским клубам, присматривают там себе «пацанов-содержанок», голых, мускулистых, смуглых от автозагара. А тут родной племянничек. Обеспечен, независим, дерзок. Слишком уж дерзок и независим. Весь в свою мать. О, что будет, если Олеська узнает? А кто сказал, что она не знает? С ее-то чутьем? Вот муженек ее точно не догадывается ни о чем.

Госссссподи божжжже мой! Ну отчего же он не идет к ней? Ведь он обещал. Там, в Рыцарском зале, сказал – приду. Что ж так ноет сердце? Как это говорят? Полюбится сатана краше ясна сокола. Все вздор. И «это любовь» тоже вздор. Пусть себе Пугачиха поет. Она песнями на жизнь себе зарабатывает. А нам не надо зарабатывать, мы женщины свободные, все еще молодые, красивые. С такой внешностью и терзаться из-за родного племянника? Родного, ненаглядного… Ох, грех, грех мой! Руки у него сильные, и весь он крепкий, как железо. Желания совершенно дикие. Бешеный темперамент. Где еще найдешь себе такого горячего, сумасшедшего, бескорыстного…

Злата, не в силах более сдерживать себя, выскользнула из постели, накинула на голое, золотистое от загара тело коротенькое черное кимоно. Мерзавец. Нет, ну какой все же мерзавец! Уснул он там, что ли? Уснул, когда она просто изнемогает. Не спит. Горит вся. Может, у нее температура? Лихорадка?

Она вышла в коридор. Прикрыла за собой дверь спальни. Только бы никто ее не увидел. А то позора не оберешься – тетка крадется в комнату племянника. Мальчишки, который рос у нее на глазах, которому когда-то она покупала игрушки в магазине на Крещатике, которого брала на руки, когда он был вот такой махонький. А теперь он берет ее на руки. Кружит по комнате. Целует. Мерзкий обманщик. Изменщик.

Стоп. Злата замерла. Надо было пройти по залам. А свет там не горел. Как же все-таки темно в этих средневековых каменных мешках. Как они жили тут двести-триста лет назад? Ходили со смоляными факелами? Страшились темных углов. Шарахались от собственной тени, подозревая в ней…

Черт, наверное, лучше вернуться. Как темно. И дальше на лестнице тоже. Все-таки в отеле, в этом бывшем «доме варты», было бы жить лучше. Жаль, что там ремонт еще не закончен. Там было бы спокойнее. Там нет таких вот каменных душегубок, темных углов, лабиринтов лестниц. По крайней мере, там никого не убили, как здесь, в Верхнем замке. Тогда здесь произошло убийство и сейчас тоже. Надо же, Лидка-то Шерлинг…

Злата внезапно застыла посредине галереи с гулко бьющимся сердцем. Что это было? Вот только что за спиной? Она резко обернулась. Что там болтали эти местные про здешнего убийцу? Потрошитель птиц – так, кажется, они его здесь называют? В самый первый их приезд в замок им с Олесей Михайловной эту замшелую историю про графского сынка-маньяка выложил хранитель музея пан Соснора. Старый маразматик. Совсем из ума выжил. Но тогда они с сестрой решили, что это как раз то, что нужно для привлечения туристов. Этакий мрачный готический шлейф, могильный душок… Но отчего сейчас ей так не кажется – в этой тишине, хранящей память о только что услышанном, таком странном звуке? В этой темноте?

Вот опять. Что это? Соснора говорил про него: «ни жiв ни мэртв». Что это значит – непонятно. Вурдалак, ходячий мертвец, чудовище? А массажистка рассказывала – это уже в следующий их приезд сюда – тоже всякие небылицы. Мол, птиц распотрошенных находят вокруг замка и до сих пор.

Вздор, вздор! Эту молодую массажистку потом с треском выгнали. Они тут вконец одичали, эти местные. Окосели от пьянства и плетут разную чушь. А все с детства ведь закладывается. Вот их с Олесей совсем не так воспитывали. Ну, в Советском Союзе воспитание совершенно другое было…

Черт! А что там болтала эта ненормальная? Она ведь еще что-то там рассказывала. Говорила, что его видели. Люди иногда с ним сталкивались. Мало кто выжил после такой встречи. Один мужик, который потом спятил. Его в сумасшедший дом якобы свезли. И еще один… Господи, они же тогда с Олесей поехали смотреть этого свидетеля, второго очевидца. Делать было нечего, скука в замке была смертная, они сели в машину и поехали в село Подгорян. Она даже сейчас адрес помнила – улица Ивана Франко. Что их тогда ужасно поразило: в солнечный весенний день – это было в апреле – все окна в доме были закрыты крепкими ставнями, окованными стальными полосами. Они постучали в калитку, залаяли собаки – злые, огромные. И им открыл мужик – не старый еще, но совершенно седой. Он был пьян. Олеся спросила его, пообещала денег за рассказ. Но он молча захлопнул калитку перед самым их носом.

А старуха в хате напротив, ведьма-одуванчик, – что она там им плела? Что-то про лунную ночь… Мол, выглядывать в лунную ночь в окошко опасно. Неизвестно, что на тебя глянет с той стороны, из темноты. «Щеки червивые, червями до кости изглоданы, клыки волчьи, глаза – как уголья горят, – так она бормотала, – и взгляд-то совсем не здешний, здешние, живые, крещеные, так не глядят».

Вздор. Пусть все это плетут туристам на фестивале, что вот-вот начнется здесь. А тут, на галерее, никого нет. Тут просто очень темно. Электричество погасло. И потом, он … этот самый, кто жил здесь полвека назад… он же был просто ребенок. Мальчишка, сопляк. Да, он совершил убийства, потому что был ненормальным. Но на этом все и закончилось. Он пропал. Сгинул во время войны. Сдох. Он сдох. Он не мог ни во что такое превратиться. Потому что такого быть просто не может. И ей, учившейся когда-то в университете, даже думать о подобных вещах не…

В темноте явственно послышался шорох. Злата придушенно вскрикнула и опрометью бросилась по галерее к лестнице. На ступеньках она споткнулась так, что едва ногу не сломала. Рванула первую попавшуюся дверь – снова коридор, на этот раз ярко освещенный. Надо сказать Лесюку, пусть электрикам шею намылит. А то что же получается, столько денег вкладывается, а лампочки не горят. А эта кромешная темнота пугает. До сердечного приступа пугает. До икоты. Боже, какой вздор…

На цыпочках она подкралась к двери спальни Богдана. Тихонько приоткрыла. Хотела было скользнуть внутрь и…

Стоны, вздохи. В свете итальянского ночника в глубине спальни на постели два обнаженных сплетенных тела. Богдан был не один. Злата увидела рядом с ним Машу Шерлинг. Увидела скомканные синие шелковые простыни. Подушки, разбросанные по ковру.

Она прислонилась к косяку. Ее опередили. Она мгновенно позабыла про все свои страхи – ее опередили! Пока она, как последняя дура, ждала его, пока тряслась от страха там, на галерее, вспоминая разную ересь, боясь сделать лишний шаг, они здесь трахались, обнимались. Эта девка… Шлюха грязная, гадина. Скрипачка! У нее мать погибла, а она кувыркается с чужими любовниками в постели. Или это у них, у современных молодых, продвинутых, способ такой забыться, оторваться от всего? Лучше бы траву курили или кололись, подонки. А он-то, он-то, Богдан, хорош. И правда мерзавец. В такой день затащить девчонку к себе в постель… Мать умерла, еще в морге, не похоронена, а он с дочерью трахается как ни в чем не бывало… Убить, убить подлеца!

«Пойти разбудить ее отца, Пашку-адвоката, носом его ткнуть – пусть полюбуется». Злата решительно повернула в сторону комнаты Павла Шерлинга. Но потом остановилась. Почувствовала, что вот-вот разревется. От обиды, от ревности, от уязвленного самолюбия. Она быстро пошла к себе – снова по той же темной галерее. Уже не думая ни о чем, ничего не вспоминая. Страх вытеснили обида и гнев. Злата задыхалась – ей, прекрасной, оскорбленной изменой, сейчас сам черт был не брат.

Миновав галерею, она оглянулась через плечо. И вдруг снова померещилось – может, это просто луна вышла из-за туч, заиграли ее блики или свет фонаря отразился – там, в темном углу, сверкнули как угли… И тень – бесформенный сгусток мрака отделился от темноты.

Злата влетела в освещенный коридор. Добежала до своей спальни. Захлопнула за собой дверь. Повернула в замке ключ. Подергала судорожно дверь. Повернула ключ еще раз – два оборота, иллюзия защиты.

Глава 18

ТУМАН

А наутро все было окутано туманом. Вадим Кравченко проснулся, глянул в окно и не увидел ничего, кроме серой мглы. В горах по утрам туманы не редкость. Удивляться такому явлению природы не следовало, надо было просто примириться, что вот смотришь на пейзаж, а никакого пейзажа-то и нет. И только звуки доносятся из тумана – просто лавина самых разных звуков (и это по сравнению с ночной тишиной, немотой!): шум автомобильных двигателей, стук, словно где-то там, внизу, под стенами замка, что-то в спешке сбивают, сколачивают (не виселицы ли и эшафоты, как в старые времена?), грохот, как будто сгружают на землю что-то тяжелое, громоздкое.

Подстегиваемый любопытством, Кравченко натянул спортивный костюм и спустился во двор замка. Как раз настало время для традиционной утренней пробежки. В каменном колодце двора туман был еще гуще. Кравченко неторопливой трусцой обогнул «дом варты» (ничего, кроме его стены, не было видно). Звуки внешнего мира там, внизу под стенами, так и оставались пока загадкой. К ним внезапно прибавился новый – рев мотоцикла. Он донесся со стороны южной стены. Затих. А потом возник снова, но уже вдали и с другой стороны. Кравченко прикинул – если это был Богдан Лесюк, он выехал из замка и поехал по старой дороге, развернулся и… Возможно, вернулся к замку по просеке, проложенной в лесу. Ее хорошо видно со смотровой площадки. Вдоль этой просеки тянется линия электропередачи, вышки глядят в затылок друг другу как солдаты. Кто-то из охранников, помнится, говорил, что дорога по просеке ведет в долину к церкви и бывшему дому священника. «Не к тому ли самому дому, – подумал Кравченко, – про который упоминал Гиз, рассказывая о тех, старых убийствах?»

Старые убийства, новое убийство… Какое дурацкое, нелепое словосочетание. Внезапно Кравченко остановился. Он был в саду замка. Ствол липы, скамья – дальше облако тумана. Там должен быть выход на смотровую площадку, Лесюк распорядился поставить там новую надежную загородку, но сейчас и ее не видно. Ни черта не видно в этом горном, пролитом с небес молоке…

Из тумана тихо выплыла фигура. Это было так неожиданно, что Кравченко – человек неробкий и решительный – невольно вздрогнул. Шагнул за ствол липы. Кто бы это ни был… в такой час… в этом чертовом тумане…

Мимо медленно прошествовал Петр Петрович Шагарин. Он по-прежнему был в том же самом халате – черном в желтую полоску. Походка его была неровной, однако ступал он довольно уверенно. Прошел мимо и словно растворился. Исчез.

Кравченко вышел из своего укрытия. Итак… Восставший от летаргического сна восстанавливает силы прямо на глазах. Гуляет спозаранку в гордом одиночестве. Без жены, без сиделки. В тумане. На том самом месте, где только вчера утром было совершено убийство.

– Собственно, если рассудить здраво, нас с тобой все это не должно касаться, – заметил Сергей Мещерский, успевший уже проснуться, принять душ и побриться, когда Кравченко, вернувшись, рассказал ему о нечаянной встрече в саду. – Кто мы здесь такие? Мы не сыщики, роль детективов нам никто не поручал. Этот бродит в тумане, другой сел на мотоцикл и поехал по какой-то там лесной дороге… Что толку от всех этих наших наблюдений-соображений? Кто их будет слушать? Мы вон Шерлингу сказали про убийство его жены, а они с Лесюком буквально рот нам заткнули. Молчите, не ваше, мол, собачье дело. Вадик, неужели они так все и замнут, сделают вид, что это несчастный случай или самоубийство?

– Вполне возможно. Если, конечно, это всех устроит. В том числе и здешних ментов. И прокурора.

– А история Гиза? Как тогда понимать ее? Все эти аллюзии его вчерашние, намеки?

– Серега, а какой вывод ты лично для себя сделал из того, что он нам вчера наболтал?

– Вывод? Я никаких выводов для себя не делал.

– Но все-таки. Или я тебя не знаю? Не могла тебя такая история равнодушным оставить. Давай, не темни.

– Гиз человек весьма оригинальный. Или же очень хочет казаться таковым. Историю свою он рассказал явно неспроста. Но предназначена она была не только нам одним. Она и Богдану адресовалась, и Илье.

– Илье-то как раз такие сказки по возрасту.

– Богдан хоть и спорил с Гизом, а тоже слушал очень даже внимательно, – продолжил Мещерский. – Я за ним наблюдал. Он с родителями приезжал в этот замок задолго до всех нас. И знает, возможно, гораздо больше, чем хочет показать. И потом, кое-что в истории Гиза – чистая правда. Например, то, что графы Шенборны существовали.

– И то, что полвека назад на горной дороге случилась автокатастрофа. И убийства были, ты это хочешь сказать?

– Я хочу сказать, Вадик… мне вчера показалось… Гиз настойчиво намекал на то, что… Ну, ты же сам сказал ему о том, что он параллели проводит! Короче, если оставить всю эту мистику в стороне, то… Он хотел дать нам понять, что он тоже считает – здесь, в замке, произошел никакой не несчастный случай и не самоубийство, а форменное убийство. И оно как-то связано с Петром Шагариным…

– Который чудесным образом воскрес из мертвых, – хмыкнул Кравченко, – ускользнув из цепких объятий смерти в результате договора, аналогичного…

– Гиз выдает себя за профессионального колдуна, – быстро ввернул Мещерский. – Как-то ему ведь надо поддерживать соответствующую репутацию в глазах слушающей его с открытыми ртами молодежи?

– Это мы-то с тобой для него молодежь? Он нас немногим старше.

– Надо было спросить его, что он сам делал после того, как явился утром в замок, – сказал Мещерский. – Где был конкретно? Не видел ли погибшую? Не приближался ли случайно к смотровой площадке?

– Ты сам говорил только что: кто мы здесь такие, чтобы их о чем-то спрашивать? – Кравченко усмехнулся. – Нет, Серега, не жди, что они согласятся отвечать на наши вопросы.

– Конечно, ты прав. А сам ты что думаешь?

– Я думаю, что на всю эту мистику по большому счету надо забить. – Кравченко покачал головой, словно отгоняя от себя назойливую муху. – В том числе и на какие-то там кровавые вороньи перья…

– Какие еще перья?

– Крылья, что к асфальту прилипли…

– К какому еще асфальту? Ты о чем?

– К дорожному асфальту. Так, ерунда это все. Просто показалось третьего дня.

– Чего показалось-то? – Мещерский встревожился не на шутку.

– Да говорю тебе, ерунда. Эх, Серега, нам с тобой надо твердо помнить лишь одно: они богатые люди. Очень богатые. Влиятельные, известные. К ним на огонек – ты сам вчера убедился – на вертолетах как мотыльки политиканы слетаются.

– Думаешь, тут может быть политика замешана?

– Уйма мотивов может быть для устранения этой бабы, – ответил Кравченко, – вполне земных и реальных. Деньги, шантаж, и политика тоже, и какие-то пока неизвестные нам личные мотивы… Шерлинги – покойница и ее муж – были долгое время приближены к Шагарину, были в курсе всех его дел, всех интриг, всех скандалов. А он сам знаешь какова персона был до своей летаргии. Сколько всего такого с ним связано было.

– Его ведь и самого до сих пор в Москве в организации убийства банкира обвиняют, есть уже прецедент, – тихо сказал Мещерский. – Вот видишь, Вадик…

– Что видишь? Что я должен еще видеть?

– Напрочь отрицая все сказанное Гизом, мы, логически рассудив, пришли к тому самому, на что он нам так аллегорически, так туманно намекал: убийство Лидии Шерлинг может быть как-то связано с Шагариным.

Говоря это, Сергей Мещерский и не подозревал, что вскоре, точнее, уже за завтраком они с Кравченко услышат по поводу этой версии и еще кое-что весьма любопытное.

Туман рассеялся так же неожиданно, как и возник. И словно стало легче дышать в этой разреженной атмосфере. И столько разных перемен открылось глазу из окон Верхнего замка! Под его стенами жизнь била ключом: по шоссе вереницей ползли машины – грузовики, легковушки, автобусы. Под стенами замка как грибы выросли разноцветные палатки. В небо поднимались дымки бивачных костров. Сновало, суетилось множество людей. На лугу перед южными воротами (оказалось, что это тот самый ярмарочный луг, так называемое «певческое поле») бригады рабочих в спешном порядке устанавливали разборную сцену, натягивали навес из оранжевого брезента. Подъезжали грузовики и фуры. Из них бойкие молодые люди в ярких майках (преобладал оранжевый цвет) выгружали пластиковые столы, стулья, разворачивали летние кафе, пивбары на колесах, воздвигали символы цивилизации и комфорта – переносные туалеты. Тянули, как муравьи, какие-то провода, устанавливали громкоговорители, распаковывали аппаратуру. А палаток и людей все прибывало и прибывало, автобусов и припаркованных на обочине машин становилось все больше и больше.

– Прямо как тогда у вас на майдане по телевизору показывали, – резюмировал Сергей Мещерский. Они сидели в столовой за завтраком. Кроме них с Кравченко, за столом были только Павел Шерлинг – опухший, разом потерявший весь свой лоск, однако трезвый, и Богдан, успевший, видимо, уже вернуться со своего традиционного мотоциклетного кросса по пересеченной местности.

– Тут каждый год бардак во время фестиваля. Это лишь начало, то ли еще к вечеру будет, к открытию, – сказал он. – Придется терпеть.

– Придется, – глухо отозвался Шерлинг.

В столовую впорхнула Злата Михайловна. Богдан при ее появлении встал. Встали и Кравченко с Мещерским. Шерлинг, погруженный в свои мысли, опоздал проявить вежливость.

– Добре рано, – певуче произнесла Злата Михайловна. – Как спали, дорогие мои?

– Спасибо, хорошо, – ответил за всех Кравченко.

– Как спалось, Богдан? – громко спросила Злата Михайловна.

– Нормально.

– Лучше, чем прошлой ночью, да? – Злата уселась напротив него. Она улыбалась. – Павлик, я слышала… Шофер сказал, что он тебя в город сейчас везет, да?

– Только что звонили из местной прокуратуры. Просили срочно подъехать, – вяло ответил Шерлинг. – Сейчас и отправлюсь. Там какие-то формальности с опознанием.

– Формальности, да… А когда же они будут нас допрашивать? – Злата, склонив набок прелестную, гладко причесанную головку, смотрела на Богдана. – Так ведь всегда бывает. Допрос с пристрастием. Кто где был, кто с кем спал. Богдан…

– Что?

– Ты ничего не хочешь сказать?

– А что я должен сказать и кому?

– Ну, не знаю… мало ли… Кстати, Павлик, как там Машенька себя чувствует?

– Что ты меня спрашиваешь, Злата? Дочь мать потеряла, я – жену.

– Если она не в состоянии выйти к столу, если так обессилела от горя… я пошлю к ней официанта. Девочке надо основательно подкрепиться. Богдан, может, окажешь любезность, сам отнесешь ей завтрак?

Павел Шерлинг посмотрел на Злату. В ее голосе было что-то такое, что всем сидящим за столом как-то стало неловко. «Чего это она цепляется как репей?» – подумал Кравченко.

– Нет, лучше я пошлю официанта, – ангельски-кротко сказала Злата Михайловна. – Богдану лучше подумать на досуге, собраться с мыслями. Это я к тому, что если нас вдруг пригласят на допрос… Богдан, ты вот что нам скажи, а ты разве не видел вчера утром, когда катался на мотоцикле, Лиду… Лидию Антоновну?

– Нет, я ее не видел, – холодно ответил Богдан.

– Странно, а по моим расчетам, ты ее не мог не видеть. Ведь ты один бодрствовал в такой ранний час.

– Ты тоже не спала, милочка моя. – Богдан поднялся из-за стола. Эта «милочка», сказанная им таким дерзким тоном родной тетке, покоробила всех. Павел Шерлинг проводил его долгим взглядом.

– Ну, мне пора, я поехал, – произнес он после паузы.

– Делает вид, что ничего не замечает, – громко сказала Злата Михайловна, когда и он покинул столовую. – Корчит из себя святую простоту.

– Он убит горем, – Кравченко решил подлить масла в этот непонятно по какой причине разгоревшийся костер.

– Убит, ну конечно, – Злата Михайловна зло улыбнулась. Глаза ее сузились. – И за дражайшей дочурой следить стало некогда. За женой-то следил в оба. Психовал. Чуть ли не в сыскное бюро обращался.

– В сыскное бюро? Почему? – удивленно спросил Мещерский.

– Он же юрист до мозга костей. Словам не верит. Ему доказательства подавай неопровержимые. Они целый год на глазах у всех в Лондоне роман крутили, а ему доказательства супружеской измены подавай на блюдечке с голубой каемочкой, идиоту.

– Кто крутил роман? – продолжал удивляться Мещерский.

– Да босс ваш, наш многоуважаемый Шагарин, и Лидка-покойница. Он от Елены уходить собрался. Совсем все у них было плохо. Но как-то все-таки она его удержала. Сумела, – Злата Михайловна покосилась на Кравченко и Мещерского. – Простила, великодушная наша. С того света вон за уши вытащила. Похоронить не дала заживо. Ну, про это вы сами мне можете рассказать, молодые люди. Вы ведь при этом присутствовали?

– Да, это было на их пражской вилле. Речь уже о похоронах шла. Нас, собственно, и прислали затем в Прагу, чтобы мы помогли транспортировать гроб в аэропорт и через границу, – Кравченко удовлетворял любопытство женщины. – А Шагарин внезапно подал признаки жизни.

– Представляю себе картину. – Злата Михайловна брезгливо сморщила полные чувственные губы и жестом подозвала официанта.

Он хотел было налить ей кофе. Но она приказала принести из бара бутылку джина.

Глава 19

«ОНИ»

– Час от часу не легче, – шепнул Мещерский, когда они покинули столовую. – А какая злющая она сегодня, ты заметил?

– А ты заметил, что чета Шагариных за завтраком так и не появилась? Пора, пора нам, Серега, потолковать с Еленой Андреевной по душам, – ответил Кравченко. – А эта твоя красотка Злата, кажется, ха-арошая стервоза.

– Почему она к Богдану пристала? Ведь она его явно провоцировала при Шерлинге, подозрение возбуждала. А он ведь ей не чужой, он ей родной племянник.

– Жил-был у тетушки хлопец-племянник, – промурлыкал Кравченко на мотив «серенького козлика». – Вот как, вот как, очень любила…

– Кого?

– Да так, никого, а занятные они люди, оказывается, эти сродственники олигархов.

– Вон Елена Андреевна, – шепнул Мещерский. – А что все-таки ты ей скажешь?

Шагарина разговаривала с сыном. По случаю жаркого дня (после тумана солнце засияло, словно в награду за хмарное утро) она была в открытом сиреневом сарафане и широкополой шляпе в тон. Плечи ее лоснились от крема для загара. Илья – в мешковатых «бермудах» и белой футболке – смотрел на мать, на мир угрюмо, нерадостно. Он словно не выспался. К каменным перилам террасы был прислонен его велосипед. Мещерский оценил – весьма продвинутая модель, чересчур дорогая для мальчишки.

– Ты уже взрослый, – донеслась до них фраза, сказанная Еленой Андреевной. – Ты должен помочь мне и отцу. А ты ведешь себя на три с минусом. Илюшенька, ты пойми… Ребята, вы ко мне? – она увидела Мещерского и Кравченко.

– Да, мы к вам, доброе утро.

– Ступай проветрись, только не уезжай далеко, хорошо? – Елена Андреевна кивнула сыну.

Илья забрал велосипед. Мещерский заметил у него под глазами синие круги – мальчишка точно не выспался.

– Вадим, Сережа, я бы с радостью отпустила вас в Москву, вы ведь насчет отъезда? Но не могу, Андрей Богданович просил, чтобы мы все пока…

– Елена Андреевна, мы к вам по другому поводу, – перебил ее Кравченко. – Сегодня утром я столкнулся с Петром Петровичем.

– Ему гораздо лучше, он уже выходит, гуляет.

– Я его встретил в саду возле смотровой площадки. Той самой.

Елена Андреевна повернула голову – поля сиреневой шляпы закрывали ее профиль.

– При нем ведь дежурит сиделка? – спросил Кравченко.

– Он наотрез отказался от ее услуг.

– Елена Андреевна, я бы не стал поднимать вопрос с его прогулками, но… Тут пошли уже всякие разговоры.

– Павел сказал мне то, что вы сказали ему. Насчет Лиды. Что ж, по-вашему, это убийство?

– Это не только наше мнение, так думают и местные власти. Поэтому нам и запретили уезжать отсюда.

Елена Андреевна поправила шляпу.

– При чем тут мой муж? – спросила она сухо.

– Да при том, что его нынешнее состояние… Оно же и вас крайне беспокоит.

– Естественно, беспокоит. Но даже если вы правы и это действительно убийство, при чем тут он?

– Вот только сейчас за столом Злата Михайловна во всеуслышание объявила, что… – Кравченко кашлянул. – Что в недавнем прошлом у вашего мужа и покойной была связь. Это было сказано при всех. При Павле Арсеньевиче, – тут Кравченко для пущего эффекта приврал, ябедничать так ябедничать!

– И официанты это слышали, – поддакнул Мещерский. – В общем, все.

Елена Андреевна отвернулась.

– Если Злата решила, что открыла Америку, она ошиблась, – холодно ответила она. – Змеиный язык раздвоенный.

– Значит, для вас это не новость? – тихо спросил Кравченко.

– Какая же это может быть новость, когда мы с Петей готовили документы на развод и даже обращались в лондонскую адвокатскую контору. Павел не мог нам помочь, увы. Он готовил свой бракоразводный процесс.

– Но вы же не развелись?

– Как видите, мы не развелись. – Елена Андреевна помолчала. – Я не знала, что она явится сюда. По крайней мере Павел клялся мне, что этого не допустит. Но она опять поступила по-своему, она его никогда в грош не ставила.

– Петра Петровича никто, конечно, в ее смерти впрямую не обвиняет, но… этот ваш Гиз Олег…

– Что еще не так с этим болваном?

– На нас он произвел довольно сильное впечатление, Елена Андреевна, – хмыкнул Кравченко. – Нам на полном серьезе было объявлено, что он ни много ни мало маг и колдун.

– У него с головой не все в порядке, – Елена Андреевна поморщилась. – Петя нанимал его, пользовался его услугами, ну и, конечно, проверял всю его подноготную. Нам представили документы о том, что он лежал в психиатрической клинике. В молодости, когда увиливал от призывной комиссии. У него справка от психиатра о непригодности к военной службе.

– Такие справки за деньги покупают, – возразил Кравченко. – Это не показатель.

– Разве нормальный человек может всерьез утверждать, что общается с потусторонним миром, с духами мертвых? Знаете, как он их называет? «Они». «Они сказали», «они сообщили», «они подали знак».

– Но как же ваш муж тогда пользовался его услугами? – воскликнул Мещерский.

– А, – Елена Андреевна махнула рукой. – Гиз сейчас в Америке в страшной моде. Они там все на спиритизме и ясновидении повернуты. У него полезные связи в Вашингтоне. В нашем положении такими знакомствами пренебрегать не следует. И потом, Гиз… он же ко всему еще и астролог. Астрологические прогнозы он составляет довольно толково и шустро.

– Петр Петрович руководствовался в своих решениях астрологическими прогнозами?

Елена Андреевна только коротко глянула на них.

– Он обращался к Гизу всего пару раз. Она же просто паслась у него на сеансах, – процедила она.

– Кто она? – спросил Кравченко.

– Любовница моего мужа, сплетни о которой вы принесли мне как сороки на хвосте.

– Гиз рассказал нам довольно мрачную легенду здешнего замка, связанную с убийствами. И весьма прозрачно намекнул на… в общем, в отношении вашего мужа у него какие-то весьма странные подозрения.

– Он настаивал на личном разговоре с Петей, – сказала Елена Андреевна. – Заявил мне, что приехал, чтобы специально повидаться с моим мужем.

– Между прочим, он был уже здесь, в замке, когда убили жену Шерлинга, – заметил Кравченко.

– Ну отчего вы так уверены, что это было убийство? Может быть, это была нелепая, трагическая случайность?

– Нет, улики свидетельствуют об обратном.

– Какие еще улики? Какие? – Голос Елены Андреевны дрогнул. – Как это все глупо, ужасно глупо…

– В ночь перед убийством ваш муж бродил по замку, мы его с вами искали, – напомнил Кравченко. – А утром? Вы уверены, что он был у себя?

– Я крепко спала, разнервничалась, приняла снотворное. Я не знаю.

– А сиделки, значит, при нем не было?

– Нет, я же объяснила – он отказался. Я не хочу настаивать, раздражать его.

– Я предлагал вам подежурить, – сказал Кравченко.

– Вы не понимаете, Вадим. Я хочу, чтобы все как можно скорее вошло в обычное нормальное русло. Чтобы он не ощущал себя поднадзорным, больным, чтобы чувствовал, что все как прежде, по-старому, когда он был здоров. Я хочу, чтобы он забыл об этом кошмаре. Я и сама хочу забыть, вычеркнуть это из памяти. А если я буду будировать это его теперешнее состояние, караулить его, заставлять сидеть при нем вас или сиделку, то… Я боюсь, что будет только хуже.

– Елена Андреевна, а что вам говорили там, в Праге, врачи? Профессор Самойлов? – спросил Мещерский.

– Ничего конкретного они не говорили. Была б их воля, они просто наблюдали бы его как подопытного кролика.

– А почему профессор Самойлов не поехал с вашим мужем сюда?

– Он струсил, – с презрением ответила Елена Андреевна. – Мой муж для него не пациент, а одиозная фигура. Он боится повредить своей репутации, общаясь с нами.

– Но ведь его специально прислал к вам мой шеф Василий Васильевич Чугунов, – сказал Кравченко.

– Чугунов и сам, как видите, не решился к нам приехать, – устало ответила Елена Андреевна. – Он прислал вас.

Глава 20

ПРЕДЛОЖЕНИЕ

К полудню Нивецкий замок оказался в настоящей осаде. Под стенами бурно шумела ярмарка. Двор наполнился экскурсантами. Туристы ползли по винтовой лестнице в дозорную башню, осматривали Средний замок – руины подъемного моста, казарму, кухню, караульные помещения. В Рыцарский зал выстроился длинный хвост очереди. Среди туристов было немало иностранцев – немцев, поляков, чехов и венгров. Разноплеменная речь слышалась на лестницах и галереях. Любознательный Сергей Мещерский от нечего делать (вот уж не думал он, что обязанности их с Кравченко будут столь необременительны) присоседился к одной из экскурсий. И обошел почти весь музейный комплекс, исполнив тем самым свою давнюю мечту. Особенно его интересовал подземный ход, но, кроме сведений о том, что ход в замке в Средние века «действительно функционировал», ничего более конкретного, приближенного к истории 1946 года, узнать не удалось. С гидом, как с человеком сторонним, городским и потому, наверное, вряд ли зараженным местными суевериями, Мещерскому вообще хотелось потолковать. Но гид оказался молодым, разбитным, «с-под Одессы», а не местным. Его больше интересовали туристки – смешливые загорелые брюнетки в шортах и цветастых топах, чем какие-то там унылые вопросы сверстника «с Москвы».

– Ты заметил, Вадик, что сейчас в мире путешествуют в основном женщины? – спросил Мещерский, когда, устав от впечатлений, присоединился к приятелю, удобно расположившемуся с автомобильным журналом в шезлонге на одной из галерей Верхнего замка.

– Свести знакомство предлагаешь? Давай, – Кравченко сдвинул на нос пижонские темные очки.

– В группе сорок женщин и только четверо мужиков. Причем на экскурсию они приехали с такими физиономиями, словно это пытка, а не отдых.

– Они о горилке мечтают, о сале, о битках по-львовски, а им тут истории про эрцгерцогов впаривают и про какую-то там «пламенеющую готику», – хмыкнул Кравченко. – А наши-то все затихли, притаились. И на глаза туристам никто не показывается.

– Ошибаешься, – Мещерский, стоявший у балюстрады, кивком указал вниз.

Кравченко лениво поднялся с шезлонга. По лестнице медленно спускалась Маша Шерлинг. За ней, придерживая велосипед, брел Илья.

– Он же вроде кататься хотел, – сказал Мещерский.

– Выходит, расхотел, – Кравченко помахал рукой. – Эй, ребята, вы это куда?

Маша Шерлинг остановилась. Солнце било ей в глаза, она приложила руку козырьком, силясь разглядеть, кто там наверху, на галерее. Узрев приятелей, она разочарованно отвернулась. Нет, не их она желала тут встретить.

Они с Ильей пошли дальше. Велосипед мерно звякал по ступенькам. У следующего пролета Илья остановился. Лестница тут была очень крутой. Маша прислонилась к стене – тоненькая фигурка на фоне серого камня. Илья приподнял велосипед, развернул его. Взгромоздился на седло. Он что-то говорил девушке, показывал руками. Велосипед он удерживал только ногами.

– А ничего вроде, ловкий он парень, несмотря на вес, – одобрительно заметил Мещерский. – Я думал, сынки этих богатых вообще рохли какие-нибудь, а Илья наш…

– На велике «Харлей» все равно не обскачешь, – хмыкнул Кравченко.

– Ну и к чему сие замечание?

– Да так, для общего умственного развития. Нет, ты гляди, какие финты он перед ней откалывает!

Илья виртуозно развернул велосипед, подъехал к самому краю лестницы, снова сделал пируэт – аж подпрыгнул, звякая никелированными прибамбасами.

– Эй, осторожнее! – крикнул ему Кравченко. – Вниз не сорвись, тут опасно!

Лучше бы он молчал. Илья глянул на них, на Машу. Его горный велосипед балансировал на самом краю крутой лестницы – почти отвесной, по которой и спускаться-то обычным способом – голова закружится. Внезапно, все так же молча, он толкнул свою сверкающую двухколесную машину вперед. На мгновение велосипед завис в воздухе над верхней ступенькой, а затем… Это было похоже на прыжок с трамплина: велосипед со своим безрассудным седоком не покатился по ступенькам, а с грохотом и звоном сверзился вниз – рухнул… нет-нет, не разбился, а приземлился вполне благополучно на середину лестницы, проскочив в рискованном прыжке более двадцати каменных ступенек.

– Илюшка, ты что?! – не своим голосом и так запоздало крикнула Маша.

Но все уже было позади – этот прыжок, почти полет над пропастью, риск. Илья покатил по ступенькам вниз. Маша бросилась за ним. На крохотной каменной площадке, едва не перевалившись через низкую ограду, велосипед и седок остановились – Илье пришлось снова описать крутой пируэт и подошвами кроссовок упереться в каменные плиты.

– Рехнулся совсем, да? А если бы ты тоже разбился? Не делай больше так никогда! Никогда при мне, слышишь, ты? – истерически кричала Маша.

Внезапно плечи ее затряслись, и она начала плакать – безутешно и горько. На лице Ильи, только что буквально пламеневшем отчаянным победным торжеством, воцарились испуг и растерянность. Он что-то забормотал, стараясь успокоить девушку. Тронул ее за плечо. Но она оттолкнула его. «Урод несчастный! – донеслось до Кравченко с Мещерским. – Отстань ты от меня. Не смей за мной больше таскаться!»

– Эх, промахнулся парнишка. Хотел погеройствовать, а девчонка-то сдрейфила. – Кравченко смотрел, как Илья, волоча свой велик, понуро плетется по замковому двору. Вот его неуклюжая квадратная фигура скрылась в пестрой толпе туристов.

– Она ж старше его. Он для нее сейчас как бы не существует, мал, – вздохнул Мещерский. – Да и горе у нее какое, тут уж не до…

Он не успел закончить – к ним чуть ли не бегом направлялся один из охранников с телефоном в руках.

– Вот вы где, насилу вас нашел. Вам звонят.

Кравченко взял трубку, уверенный, что звонит ему его босс Чугунов – больше-то кому? Но голос в трубке был другой.

– Да? Кто? Вы? – Кравченко был крайне удивлен. – Ладно, хорошо, конечно, если надо, мы спустимся.

– Кто звонит? – спросил Мещерский.

– Шерлинг.

– Шерлинг? Он же в город уехал в прокуратуру.

– Из города и звонит. Вот рандеву нам с тобой назначил. – Кравченко положил телефон на шезлонг. – Причем не здесь. Просит, чтобы мы спустились вниз. Он встретится с нами на ярмарке.

– К чему такая конспирация?

– Уж и не знаю.

– Может быть, у него какая-то новая информация по убийству жены? – встрепенулся Мещерский. – Нам что, прямо сейчас спускаться?

– Он сказал, что будет где-то через полчаса.

– Значит, он не в городе, из города так быстро не доедешь. Наверное, катит назад и с дороги звонит. – Мещерский дернул Кравченко за рукав. – Пойдем, заодно вблизи и ярмарку увидим.

Они быстро спустились. Смешались с толпой туристов и никем не замеченные вышли за ворота.

Автобусы, автобусы, пыль, солнцепек. Здесь, внизу, было словно на несколько градусов жарче. Ни дуновения ветерка. Из открытых дверей экскурсионных автобусов – обрывки музыки. А издалека уже доносится и живая музыка – визгливые голоса скрипок, дребезжащие удары бубнов, барабанная дробь. Из оранжевого пикапа, лихо притормозившего у обочины, на глазах Кравченко и Мещерского вывалились музыканты в национальных костюмах – в ярких расшитых жилетах, в шляпах с петушиными перьями. Они дудели в унисон то ли на пастушеских свирелях, то ли на сопелках, подыгрывали на гармошке – пьяные были, веселые.

Это и стало первым впечатлением Мещерского от Нивецкой ярмарки вблизи. А потом они с Кравченко увидели еще машины и автобусы. Увидели апельсиновый шатер сцены, толпу молодежи. Увидели палатки, деревянные столы, торговые ряды, заваленные капустой, огурцами, помидорами, белоснежной гуцульской брынзой, бордовой черешней. Увидели пару буланых и пару гнедых, запряженных в повозку, украшенную разноцветными лентами, увидели черный джип и древний зеленый «Запорожец», из багажника которого торговали самодельной керамикой – глиняными чарками, кувшинами, «петухами»-шкаликами для горилки, увесистыми кружками, которыми убить можно, мисками для вареников, чугунками для мамалыги и прочей посудой.

Увидели они и походные кузни, оборудованные, налаженные по старинке, чинных неторопливых кузнецов. Увидели серых волов – ну, прямо как на картинке по Гоголю про Сорочинскую ярмарку, свиные окорока, горой выложенные на новенькие струганые прилавки, загорелых мужиков, торгующих салом, стиральным порошком, зубной пастой и памперсами, чернобровых красавиц в лентах и вышитых передниках, приглашающих посетить ярмарочное походное «казино». И всего такого разного – фольклорного и нефольклорного, привычного и необычного, забавного и коммерческого, сто тысяч раз прежде виденного и не виденного никогда и нигде – было столько вокруг, что просто глаза разбегались! И сосредоточиться было невозможно. И выпить хотелось среди всего этого разгула и веселья ужасно – от полноты чувств. А как раз тут и там гостеприимно раскинули свои полосатые навесы ярмарочные шинки и пивнухи, где за столиками уже клубилась совсем уж не коммерческая неместная публика – те самые, встреченные в «Карпатской сказке» волосатики в потертых джинсах с вечными рокерскими гитарами в брезентовых чехлах. Их час еще не наступил, пробить он должен был позже, ближе к вечеру. Но готовились они к этому своему звездному часу уже основательно.

Кравченко затащил Мещерского в ближайшую пивнуху, и они осушили по кружке славного пенистого напитка, выдаваемого здесь на ярмарке за «пиво местного разлива».

Шерлинг все не ехал. Да и как его отыскать в этой толпе, в этой толчее, было непонятно. Приятели выпили еще по кружке и решили «ориентироваться на машину». Такой «богатой» машины и правда было поискать.

А тем временем снова грянула музыка. Фольклорный военно-исторический клуб из Львова открыл парад – шествие в национальных карпатских костюмах. Завыли трембиты. Следом грянули бандуристы. Мещерский, переполненный пивом и впечатлениями, смотрел на шествие крепких молодцов в синих жупанах, красных шароварах – шествие продолжали исторические клубы Запорожской Сечи.

– …Эх, бывало, приiдут запорожцы из Сечи в Киев и начнут гулять. Выкупят бочки с дегтем и разольют по базару.

– А зачем?

– А так. Или еще скупят все горшки да разобьют на черепки.

– А зачем?

– Для веселья. А когда пришли москали, чтоб ни дна им ни покрышки, Сечь кромсать, то и кончилось то веселье…

– Красиво идут, – мечтательно вздохнул Кравченко. – Нет, жива еще наша Украина!

– Смотри, а вон наш колдун тут как тут, – Мещерский, слегка уже осоловевший от пива, указал в толпу.

Среди молодых хохочущих туристок, явно иностранок, они узрели Олега Гиза. Он весьма оживленно беседовал с двумя очень симпатичными и очень молодыми девушками – длинноногими, загорелыми. Вот он обнял их за плечи и повел к своему синему «Лендроверу», припаркованному возле «ярмарочного казино».

– А колдун-то, оказывается, не чужд простых земных радостей, – хмыкнул Кравченко. – Тоже сюда сбежал. Обрыд ему, видно, и замок, и все его кладбищенские сказки, на кисленькое мужика потянуло. Глянь, каких девок гарных в тачку к себе садит. Немки, что ли? У него тут в горах небось где-нибудь вилла прикуплена, этакий домик охотничий комнатенок на двадцать. Приют амура.

«Лендровер» Гиза вырулил на шоссе и через мгновение скрылся за автобусами. Мещерский заказал еще пива – странно он себя чувствовал здесь… В этом шуме, среди этой залихватской музыки, среди всего этого ярмарочного карнавала.

Вновь завыли трембиты. И пустился в веселый пляс гуцульский фольклорный ансамбль. Туристы обступили танцоров кольцом.

– …Разпродаж греческих шуб. Недорого, знижки – скидки, шо вам и не снились во сне!

– …А вот жар-пальто на вате, шоб сидеть у хате!

– Сало! Дивное сало!

– …Черевики! Чоботы!

– Пiч микрохвильова! Електробритвы!

– Варшавска парфюма!

– Цукерки! Солодощи! Мармелад!

– Джинсы Версаче – бэу!

– …Было дело под Полтавой – нашел козак в поле мертвую голову. Принес домой, сели с семьей ужинать. А голова-то и ожила. Очи открыла, поела галушек, жинке козацкой подмигнула…

– Девушка, а девушка! А вас как зовут? Галя? А что вы делаете сегодня вечером? Вот мы с товарищем… – хлебнувший пива Кравченко уже вовсю кокетничал с черноглазой смуглянкой-официанткой, юлой крутившейся возле их столика.

– Вадик!

– Серега, погоди, потом. Девушка, а у вас подружка красивая найдется?

– Вадик, по-моему, самое время позвонить Кате в Москву.

– Серега, ты почему… нет, ну скажи, почему ты все время рвешься звонить моей жене?

– Вадик, я не рвусь. Но она… Катя наверняка волнуется, куда мы с тобой пропали.

– Пускай себе волнуется. Ей очень даже полезно поволноваться. За меня, – Кравченко погрозил Мещерскому пальцем. – И вообще она моя жена. Усек? И кое-кому, особенно там, в Москве, это очень скоро крепко придется запомнить. Эй, барышня, еще пива!

– Черт возьми! Когда вы уже успели так нализаться?!

Окрик над ухом – как трубный глас среди всего этого шумного ярмарочного легкомыслия. Они оглянулись: над ними как живой укор стоял Павел Шерлинг – в черном траурном костюме от «Хьюго Босс» и в белоснежной рубашке. Такой чужой, шикарный, неярмарочный, далекий.

– …Купил козак на ярмарке порося…

– Чешска одяг! Конечна распродажа!

– Эх, гуляла середа, пока была молода!

– У меня к вам серьезный разговор, а вы окосели от пива, – Шерлинг брезгливо кивнул на армаду пустых пивных кружек.

– Мы вас давно ждем. Жарко, – оправдывался Мещерский.

– Садитесь, партайгеноссе. – Кравченко уже было море по колено. – Эй, еще кружку пива!

Адвокат с опаской опустился на пластиковый стул – он явно боялся запачкать свой дорогой костюм. Но когда все та же сдобная дивчина принесла и ему холодного пива, присосался к кружке с жадностью и великим наслаждением.

– Мы вас, Павел Арсеньевич, ждем тут полтора часа, – сказал Мещерский.

– Меня в прокуратуре задержали, я и сам не ожидал, что так долго. – Шерлинг достал из кармана платок и промокнул губы. Он явно оценивал – можно ли вести с ними беседу.

– Ну? Какое же у вас к нам дело? – брякнул Кравченко.

– Шш-шш, тихо, не так громко. Вы привлекаете внимание. – Шерлинг помолчал. – Видите ли, дело вот в чем… Я не забыл тот наш прошлый разговор.

– Про убийство вашей жены?

– Пожалуйста, потише. Я нарочно вызвал вас сюда, не хотел говорить там, в замке.

– Что, неужели прослушку подозреваете?

– Я не знаю, но эти люди на все способны. Раз уж они пошли на убийство Лиды, то…

Кравченко и Мещерский переглянулись.

– В здешней прокуратуре вам сообщили какие-то новости? – прямо спросил Кравченко.

– Меня не интересуют ни их домыслы, ни их версии. – Шерлинг махнул рукой. – Я сам юрист. И я сам способен оценивать факты и доказательства. Но мне нужна информация, понимаете?

– Ну? – Кравченко закурил.

– Вы оба сразу произвели на меня положительное впечатление, – сказал Шерлинг. – Еще там, в Праге. А здесь вы единственные, кто… В общем, от вас одних я услышал правду. Вы сказали, что мою жену убили. Я понял это сразу, как только увидел ее там, внизу, во рву. – Шерлинг прикрыл глаза рукой. На его запястье тикал дорогой швейцарский хронометр в платиновом корпусе.

– Что вы хотите от нас? – спросил Кравченко.

– Мне нужна информация. Любая достоверная информация. Я готов щедро платить вам за сведения, способные пролить свет на эту трагедию, – ответил Шерлинг.

– Вам надо, чтобы мы поработали для вас частными детективами? – спросил Мещерский. – Но мы не можем…

Кравченко под столом наступил ему на ногу.

– Пока мы не располагаем никакой другой конкретной информацией, кроме той… ну… по поводу коврика вашей жены, – сказал он.

– Вы умны и наблюдательны, возможно, вы узнаете что-то еще. – Шерлинг выпрямился. – Вы наверняка уже в курсе многих вопросов. Я хочу, чтоб вы знали – дороже жены у меня не было человека. Даже моя дочь, она… В общем, я заплачу за любую достоверную информацию. Если же мне назовут имя убийцы, я заплачу двойную, тройную цену.

– Хорошо, мы согласны, – решительно кивнул Кравченко.

– Вадик! – воскликнул Мещерский.

– Мы согласны, Павел Арсеньевич. – Кравченко щурился от дыма. – И вы правы, мы уже в курсе некоторых вопросов. Правда, мы еще не вполне понимаем, имеют ли они отношение к убийству.

– Что вам известно?

– Нам известно… ну, женщины, сами понимаете, страшные сплетницы… Например, нам известно, что у вашей жены в прошлом были близкие отношения с Шагариным. Елена Андреевна даже не сочла нужным скрывать от нас то, что она с мужем и вы с женой всерьез помышляли о разводе.

Шерлинг выпрямился.

– Что вам известно еще? – спросил он тихо.

Мещерский смотрел на него, и внезапно сомнение закралось в его сердце: да полно, так ли это все? Такой видный мужик, молодой еще, энергичный, перспективный. А Шагарин… Он же намного старше Шерлинга. Как же это Лидия Антоновна могла-то, а? Или причиной всего был голый расчет? Деньги? Богатство Шагарина?

– Прежде чем ответить, я бы хотел, чтобы ответили вы – правда это или нет? – спросил Кравченко.

– Что?

– То, что ваша жена вам изменяла?

– Эта история случилась давно, год назад. Все прошло. Лида… она увлекающаяся романтическая натура… У нас с ней был трудный период. Я был занят, не уделял ей достаточно внимания, и она… Черт, у Шагарина же в душе нет ничего святого! Он безжалостен к людям – в бизнесе, в жизни, в быту. Он не жалеет никого. Он думает только о себе. Так же безжалостно он поступил и со мной, несмотря на то что я был ему всегда верен, помогал в сложнейших ситуациях. Не предал его ни разу, а мог бы… Из прихоти он попытался украсть у меня самое дорогое – Лиду. Но я… на этот раз я не поддался, не уступил. Для моей жены это было самое настоящее наваждение. Но оно, слава богу, прошло. Почти совсем прошло… Мы не разошлись. Она осталась со мной, в моем доме.

– Но ваша жена приехала сюда именно к Шагарину, – сказал Кравченко. – Это так или не так?

– Я не знаю. Она хотела увидеть Нивецкий замок. – Шерлинг отвел глаза.

– Тут кое-кто уже связывает гибель вашей жены с Шагариным.

– Кто?

– Олег Гиз, – ответил Кравченко. – Имели мы с ним один странный разговор.

– Ваша жена посещала какие-то его сеансы, да? – спросил Мещерский.

– Он был ее психоаналитиком.

– Психоаналитиком? Вы же с Андреем Богдановичем, помнится, называли его колдуном, медиумом.

– Он зарабатывает деньги разными способами, в том числе и оголтелым мошенничеством, – зло отрезал Шерлинг. – Но Лида, вопреки здравому смыслу, всегда считала его своим психоаналитиком, чем-то вроде «Скорой помощи». Она ему очень доверяла.

– От него мы узнали, что ваша жена была дочерью священника.

– Какое это имеет сейчас значение?

– Для Гиза, кажется, большое, – ответил Кравченко. – Правда, пока не очень понятно почему.

– Он обожает пудрить мозги, – процедил Шерлинг. – Что вам еще известно о нем?

– Он мастерски рассказывает разные истории о прошлом. Вообще он кажется больше мистиком, чем прагматиком, реалистом.

– Я же сказал, его хлебом не корми – дай только попудрить мозги доверчивым профанам.

– Он приехал в замок как раз перед убийством, – отметил Кравченко.

– А вот это уже факт более существенный, – Шерлинг кивнул. – Его стоит взять на заметку.

– Павел Арсеньевич, вы сами кого-нибудь подозреваете? – спросил Кравченко.

Шерлинг молчал.

– Вот, например, Елена Андреевна…

– Лена?

– Согласитесь, у нее был веский мотив для убийства вашей жены. Ревность. Устранение соперницы.

– Ревность… Да, Лена немало пережила.

– Вы ее не подозреваете?

– Здешняя прокуратура как раз по схожему мотиву, кажется, подозревает меня в убийстве Лиды, – глухо ответил Шерлинг. – Впрямую это не было заявлено. Но я юрист, мне не надо объяснять азы в таких делах, как убийство.

– А вы к этому делу совсем непричастны, да? – тихо спросил Кравченко.

– Вы наглец, молодой человек.

– Но у вас же тоже был веский мотив, согласитесь.

– Вы наглец. Я даже жалею, что затеял этот разговор, пустился в откровенности.

– Если будет еще какая-то стоящая информация вроде коврика для йоги, мы вам обязательно сообщим, – хмыкнул Кравченко.

– Вы не можете этого понять. Я очень любил Лиду. Нас с ней венчали в церкви. Нас венчал ее покойный отец, он же и благословил нас. Нет, вы никогда этого не поймете. – Шерлинг тяжело поднялся со стула. – Неделю назад она пыталась покончить с собой, потому что… Нет, вы этого тоже не поймете. Я сожалею. Считайте, что никакого разговора между нами не было.

– Как хотите, – Кравченко пожал плечами. – Кстати, дополнительная информация к размышлению: на прямой конкретный вопрос вы нам так и не ответили. «Я очень любил» – это не ответ.

– Ты сам-то женат? – спросил Шерлинг уже совсем другим тоном.

– Да, а что?

– Ничего, когда-нибудь вспомнишь мои слова. Я тоже раньше по молодости воображал о себе много.

– Если мы что-то узнаем, мы вам скажем. – Мещерский решил вмешаться, чтобы предотвратить ссору (нет, после пива другу Вадику такие разговоры лучше не вести). – И никаких денег нам за это не нужно.

Глава 21

ЧАЙ ВДВОЕМ

Олеся Михайловна пригласила к себе массажистку и стилиста. О тонусе и внешности не следовало забывать ни при каких обстоятельствах. Богдан заглянул к ней после косметических процедур. Олеся Михайловна, закутавшись в белый махровый халат, сидела с ногами на диване у окна. Пила зеленый чай с низкокалорийным фруктовым мармеладом.

– Жутко шумят, – пожаловалась она сыну на ярмарочный гул. – Голова раскалывается. Даник, радость моя, побудь со мной.

Богдан сел в кресло напротив.

– Что, плохо себя чувствуешь? – спросил он.

– Неважно. Как они горланят. И эта надоедливая музыка. – Олеся Михайловна смотрела в окно. Но там ничего не было видно, кроме солнечного неба и темных гор.

– Вечером будет еще рок-концерт и дискотека, – сообщил Богдан.

– Вот тогда я точно умру. – Олеся Михайловна изящным жестом дотронулась до виска. – Вот здесь болит.

– И массаж не помог?

– Нет.

– И ванна? Тогда давай я попробую. – Богдан придвинулся к матери. – Или, может, позвать кудесника Гиза?

Олеся Михайловна покачала головой. Он пересел к ней, сжал ее виски ладонями и начал нежно, осторожно массировать.

– Уже лучше. Как от тебя бензином пахнет! Даже неприлично.

– Почему неприлично? – Богдан усмехнулся.

– Как от какого-то водилы. Не забывай здесь все-таки, чей ты сын.

– Только здесь советуешь не забывать этого, мама?

Олеся Михайловна потрепала его по затылку.

– Большой, большой вырос мальчик, – она заглянула ему в глаза. – Ты не представляешь, каким смешным ты был, когда мы с отцом привезли тебя из роддома.

– Представляю. Видел фотографии. А кто меня снимал?

– Кто? Конечно, Злата. Она тогда с фотоаппаратом не расставалась. Ей его дед подарил. Ты ведь родился с голубыми глазами, а потом они стали, как сейчас, карими – по краю появилась темная такая каемочка, и она все увеличивалась. А Злата… ее это так пугало, так тревожило поначалу. Она воображала, что ты слепнешь. Заставляла меня к врачу тебя возить. Она о тебе всегда заботилась.

– Мама, хочешь еще чая? – спросил Богдан. – Это какой? «Зеленый дракон»?

– Это смесь. «Серебряные иглы» и «Императорская роса». – Олеся Михайловна отстранилась. – Вот мне и получше. Я всегда выздоравливаю, когда ты со мной.

– Я всегда буду с тобой, мама.

– Да нет. Мы будем с отцом, а ты… Ты женишься, у тебя будет семья, жена, – Олеся Михайловна смотрела на сына, явно любуясь им. – Красивый ты у нас. В кого только такой?

– В тебя. Ты заметила, как на нас смотрят в ресторане, в театре? Ты такая молодая у меня, – Богдан улыбался. – Они, наверное, думают, что мы…

– Нет, в кого ты только такой казанова уродился? – вздохнула Олеся Михайловна. – Отец мне никогда по этому поводу хлопот не доставлял, а вот ты…

– Мам, а что я такого делаю?

– А ты сам не знаешь?

– Нет, – Богдан покачал головой.

– Эта девочка… Маша…

– Да мы с ней просто так… друзья, ты что? – Богдан развел руками. – Ей же всего девятнадцать. Недоразвитая еще и совсем не в моем вкусе. Но ведь горе сейчас у нее. Надо же как-то поддержать морально, утешить? По-дружески? Если честно, я и не хотел вовсе. На фиг связываться. Меня Гиз уломал, чуть ли не силой заставил. Сказал, что это в целях терапии. Что это по-мужски, благородно.

– Гиз бабник страшенный, – Олеся Михайловна поморщилась. – Сам, кажется, не прочь утешить девчонку. Натворит с ней беды, а я потом с Павлом объясняйся.

– Она что – с отцом скоро уедет? – спросил Богдан.

– Мы все уедем, как только тут что-то наконец прояснится. Махнем в Канны. И Злата с нами собирается… Богдан…

– Что, мама?

– Я хочу, чтобы ты не забывал, что она моя родная сестра.

– Я никогда этого не забывал.

– Я ее люблю. Мы вместе росли. У нас не было подруг, кроме друг друга. – Олеся Михайловна смотрела в окно на горы. – Она не вышла замуж, как видишь.

– Потому что не захотела. Она сама мне призналась, – быстро сказал Богдан.

– У нее был человек, который очень ее любил. Если бы она вышла за него, была бы счастливой. Но он ей почему-то не нравился. Ее всегда тянуло на разные авантюры. У нее были любовники. И немало.

– Зачем мне это?

– Ты должен знать. Я давно собиралась с ней поговорить.

– О чем?

– О том, о чем я сейчас пытаюсь говорить с тобой, сын. – Олеся Михайловна поднялась с дивана. Движения ее были грациозны, плавны.

– Я не понимаю, мама.

– Некоторые вещи заметнее со стороны, – сказала Олеся Михайловна. – Все тайное со временем становится явным. Это давно уже не секрет, Богдан.

– Что не секрет?

– Твои отношения с моей сестрой.

– Мам, ты что?!

– Вы с ней любовники. Не отрицай. Или думаешь, твоя мать слепая?

– Отец знает?

– Нет, – Олеся Михайловна покачала головой. – Пока еще ему невдомек. Но он – не я, если узнает, он таких вещей в нашей семье не потерпит. И я более не потерплю, слышишь?

Богдан молчал.

– Что у тебя было с Машей в Англии? – спросила Олеся Михайловна.

– Ничего. Так. Пустяки.

– А что у вас здесь?

– Ничего серьезного, клянусь тебе!

– Сделаешь ей ребенка, «утешая», женишься как миленький. Запомни.

– На фиг она мне нужна. Она и не нравится мне совсем.

– Злата, значит, нравится тебе куда больше?

– Нет-нет, это совсем другое дело. Это… мама, ну ты же у меня умная, современная женщина! А помнишь, ты сама однажды говорила мне?

– Что я тебе говорила?

– Ну, что таскаться по девкам, по путанам опасно и негигиенично. Что в прежние времена для таких дел брали в дом французских горничных.

– Как ты смеешь? Злата твоя родная тетка! Ты рос у нее на глазах.

– Но я не виноват, мама. Она сама этого желала. Я просто пошел ей навстречу. Она понимает, что… все это ненадолго, что это кончится само собой.

– А тебя не волнует, что ты причиняешь ей боль?

Богдан с досадой отвернулся. Мать, конечно, умная современная женщина, но… Черт, как ей объяснить? И при чем тут боль? Разве такие, как «тетушка» Злата, ее чувствуют?

Они молчали.

– Твой чай остыл, – сказал Богдан.

– Как же они орут, – Олеся Михайловна снова взялась за висок. – И это называется у них праздник! Напьются как свиньи. А вечером, кроме концерта, еще будет это шествие с факелами.

– Отец вызвал из города две пожарные машины. На всякий случай.

– Ты далеко? – спросила Олеся Михайловна, когда он направился к двери.

– Ты хочешь, чтобы я остался с тобой?

Он бы остался – с матерью ему всегда было хорошо и спокойно. Но она поцеловала его в щеку, взъерошила ему волосы. «Ладно, иди, бегай» – эту фразу он слышал от нее с детства. В двадцать пять слышать ее было как-то уже не того, не очень.

Проходя мимо гостиной, Богдан узрел там свою тетку Злату Михайловну, скучавшую в одиночестве. В гостиную он не пошел, проскользнул мимо – на фиг тут еще объясняться, оправдываться. Все объяснения с ней потом. Сейчас он не в настроении. Возможно, этой ночью он придет к ней, как обещал, как и хотел. А прошлой ночью – ну как такое объяснишь матери и ее сестре, своей любовнице, – все произошло совершенно случайно, спонтанно. Он действительно шел к Злате, но… прошел мимо дверей ее спальни. Прошел мимо. На лестницах и галереях замка было очень темно. Про эту темноту, про этот замок всегда рассказывали черт знает что. Разные мрачные небылицы. Пугали. Но он даже в детстве не боялся, напротив, любил темноту, ночь. Бросал вызов тому, что пугало. В ночи была своя тайна. И в этом замке, в этих темных галереях, неосвещенных углах крылась своя тайна, которую еще следовало разгадать.

Та фотография из замкового архива, про которую упоминал Гиз. Он, Богдан, видел ее еще прежде его – в самый первый их приезд с отцом в замок, когда они вместе с хранителем музея старичком Соснорой, пропахшим мышами и нафталином, осматривали все-все (надо же было составить личное мнение о том, куда и сколько вкладывать денег). Та фотка… И правда – пожелтевший кусок картона с запечатленными фигурами: мужчина лет сорока пяти в вязаном альпийском свитере и брюках галифе со стеком в руках – граф Шенборн, его племянник, студент из Вены – румяный блондин – симпатяга, из тех, что просто не могут не нравиться бабам, его сын – тот самый пацан… Ничего такого особенного – хлипкий на вид, белобрысый. Глаза с прищуром. В руках теннисная ракетка. На плечи накинута куртка из рубчатого вельвета – такие носили до войны, на «молнии», с нагрудными карманами. Да такого хмыреныша как червяка пополам перервать можно. И вообще… Рядом с ним, доверчиво, дружески положив ему руку на плечо, стояла девушка в клетчатом платье и белом вязаном берете. С сыном графа, этим Паулем, они были одного роста, а студент был выше их на целую голову. У девушки (она была поповской дочкой) были светлые волосы. И чудесная улыбка. Волшебные глаза. Такие девушки уже не рождаются – их время прошло. Они лишь смотрят на вас со старых семейных фотографий, с потускневших портретов.

Нет, Машка Шерлинг, с которой он переспал однажды… нет, дважды, там, за границей, в этом пустом как бубен, залитом зимним дождем английском городе Брайтоне, была совершенно не похожа на нее – ту девушку со снимка.

Но замок ли был тому причиной – эти стены, эти залы, эти темные лестницы – ночные углы-закоулки? Или смерть ее матери – такая неожиданная и нелепая (вот была – и нет, только вчера сидела за ужином красивая, моложавая, нарядная, пила шампанское, а теперь валяется во рву – как брошенная собакам падаль)? Или он действительно просто сжалился над ней? Пошел на поводу у Гиза, твердившего настойчиво и лукаво, что «это лучшее лекарство» от всего: от смерти, от пустоты, от разочарования, от одиночества?

Как получилось, что он, Богдан, шел ночью, держа свое обещание, к своей нынешней любовнице Злате и… прошел мимо дверей ее спальни. И попал в другую спальню – к своей прежней любовнице, брошенной, забытой?

А Машка-то не спала. Как и та. Но заниматься любовью у себя, в своей комнате отказывалась наотрез. Все чего-то боялась, дурочка, дрожала как овечий хвост, хлюпала носом. Можно было убраться несолоно хлебавши. Но Богдан… Мать вон казановой его назвала. Он поступил по-другому: обнял девчонку, поднял на руки и как волк добычу понес к себе – в темноте, через залы и галереи, стараясь никого не разбудить, не страшась никаких там призраков и чудовищ.

Он не хотел Машке зла, только добра в тот момент. Он хотел, чтобы она перестала оплакивать мать. Отвлеклась. Получила удовольствие, наслаждение. О себе он не думал – честное слово. Впрочем, ей, такой неопытной, робкой, закомплексованной, всегда было далеко в постели до его прежних пассий. А уж до затейницы Златы, ненасытной, обжигающей как лава, вообще как до созвездия Плеяд. Он же просто хотел как лучше. Секс – он ведь и есть секс, ночной перепихон, сок телесный, жгучее лекарство. А Машка… дурочка наивная, снова вообразила себе невесть что. Целовала ему руки, задыхалась от страсти, от слез, шептала это бесконечное надоедливое: «Я люблю тебя. Я так тебя люблю, Богдан, как я ждала тебя, как ждала!» Она ждала, оказывается. А он и думать-то тогда, после Брайтона, о ней забыл. А сейчас…

Ну, как все это объяснить матери? Забыл, а теперь вспомнил. Бросил, а теперь снова поднял. Взял, поманил. Девчонка отвлеклась от скорбей и утрат, снова почувствовала вкус к жизни. Он оказал ей услугу. Подал лекарство больной. Ну что в этом плохого, позорного?

А мать говорит «женишься». А Злата… Ах, Злата золотая, она за завтраком готова была его на куски порвать. Глаза какие у нее были – о-го-го! Молнии метали. Фантастическая баба. А что, если… что, если навестить ее прямо сейчас? После материнских внушений?

От матери Богдан направился к тетке. Шел по галерее. И нос к носу столкнулся с Машей. Было такое ощущение, что она на галерее торчит не случайно. Словно сторожит его, караулит…

Можно было шарахнуться за угол. Повернуться спиной, малодушно сделать вид, что не заметил этого бледного осунувшегося личика, этих умоляющих глаз. Можно было сказать: «Потом, позже». Наобещать с три короба, наврать, обмануть. Но Богдан опять поступил иначе. Ведь мать – единственная женщина в мире, чье мнение он уважал, – недаром назвала его казановой.

– Вот ты где, оказывается. Я тебя по всему замку ищу, совсем с ног сбился, – он шагнул к Маше. Обнял ее за талию.

– Правда? – она ему не верила.

– Я у матери был. Ну, ты как? – Богдан губами коснулся ее виска.

– Ничего, пусти, кто-нибудь войдет.

Старая песня, привычная, сто раз уже слышанная – и там, в Рыцарском зале, и здесь, на солнечной галерее…

– Чем у тебя волосы пахнут, а? – шепнул Богдан, обнимая ее еще крепче. – Пошли ко мне?

– Ты что?

– Тогда к тебе.

– Нет, я не могу, отец может вернуться.

– Тогда я знаю, куда мы пойдем.

Она слабо билась в его руках, притворно сопротивлялась. Она тоже хотела – он видел по ее глазам – еще одну порцию того ночного сладкого лекарства. Он увлек ее под лестницу – в темную нишу, заваленную каким-то старым музейным барахлом. Там была только пыль и известка. Но они не замечали. Они ничего уже не замечали.

Через какое-то время они вышли из своего тайного убежища.

– Ты куда? – Она держала его за руку. Крепко держала, боясь отпустить, расстаться. Прядь волос прилипла к ее мокрому от пота лбу. Богдану было отчего-то неприятно сейчас глядеть на нее.

– Да хочу на мотоцикле прокатиться. Вечером недосуг будет. Тут же карнавал начнется, факельное шествие, ряженые.

Она молчала. Не выпускала его руку из своей влажной ладони.

– Ну что сразу загрустила? Едем со мной? – спросил со вздохом Богдан.

Через десять минут на мотоцикле они выехали за ворота замка. Маша надела шлем. Сидела сзади, обняв его, прилепившись к нему – «да прилепится жена к мужу своему и будут двое плоть едина»…

Старая королевская дорога была забита автобусами и машинами. Они проехали по ней до поворота и сразу же свернули. Богдан знал окрестности замка как свои пять пальцев, все эти лесные дороги он уже успел изъездить – если тут свернуть еще раз направо, то выскочишь как раз на просеку к линии электропередачи, а там оврагом, объезжая камень «трех чекистов», можно попасть на плотину. А оттуда уже рукой подать до поворота на шоссе, ведущего в долину, к местной церкви и к тому самому дому священника, где все тогда и произошло. Девушка в белом берете с довоенной фотографии… На этот дом Богдан ездил смотреть чаще, чем ему того хотелось. Хотя смотреть-то особо было не на что. Дом стоял на окраине Подгорян. До войны он считался церковным имуществом. Потом был национализирован сначала под клуб, потом под склад. А сейчас в нем располагалась частная лавочка: автозапчасти, автокосметика, шиномонтаж – все для проезжающих через это карпатское село к границе путешественников.

Глава 22

ПАН МЕРТВЕЦ

– Ты серьезно думаешь, что наша Елена Прекрасная могла иметь отношение к убийству жены Шерлинга? – спросил Мещерский Кравченко.

– А она тебе прекрасной кажется? Уже? Тебе ж вроде Лидия Антоновна приглянулась. Вот так, только умри, – хмыкнул Вадим. – Что ж, Елена баба с умом, с головой, волевая, умеет на своем стоять – ты же сам в Праге в этом убедился.

– Но убийство, Вадик!

– Согласись, у нее имелся веский мотив желать жене Шерлинга смерти. Ревность… Да она и сама это не отрицала в разговоре с нами.

– Но мало ли что когда было. Они с Шагариным не расстались ведь? Не расстались. А сейчас вообще вон…

– Что?

– Елена Андреевна заботится о муже как никто, она для него сейчас все – и жена, и нянька. После Праги, после этой его летаргии, мне кажется, в их отношениях все вообще кардинально изменилось. Она теперь для Шагарина незаменима, она его главная опора в жизни.

– Она сама нам, Серега, призналась, что появление Лидии Шерлинг здесь, в замке, стало для нее неприятной неожиданностью. Ты только представь: после всего, что было в Праге, после всего, что она сделала для спасения мужа, она встречает здесь его бывшую любовницу, приехавшую специально к нему. Ревность могла вспыхнуть с новой силой. Ослепить, толкнуть на крайние меры. Ревность – чувство, Серега, могучее, мозгами плохо контролируемое.

– Уж ты-то знаток, – усмехнулся Мещерский. – И все же, Вадик, зря…

– Чего это зря?

– Зря ты в разговоре с Шерлингом вот так, прямо в лоб, выдал ему версию насчет Елены Андреевны.

– А ты думаешь, он сам о такой версии не задумывался?

– Задумывался, если, конечно, он сам не убийца своей неверной жены, – ответил Мещерский. – Мотив ревности – он ему родной. Подкараулить жену утром на смотровой площадке ему было проще, чем всем остальным. По крайней мере, он точно знал, что по утрам она обычно занимается йогой и медитирует на природе. Они и на площадку могли прийти вместе. Это у нее не вызвало бы никаких подозрений. Муж идет рядом, что-то говорит. Пусть они даже ссорились, все равно какой-то реальной опасности она не чувствовала от его присутствия почти до самого конца. Скажи, что я не прав.

– Ба! К нам украинские пожарники пожаловали, – вместо ответа Кравченко подтолкнул его к окну. – Где горит?

В ворота замка въезжали красные пожарные машины. Ни дыма, ни огня видно не было, но что-то необычное все же происходило. В прежние дни проход на территорию музея для туристов заканчивался в четыре часа, сейчас шел уже час седьмой, а полноводный экскурсионный поток не только не иссяк, но становился все гуще. В ворота вливались все новые потоки экскурсантов, почти весь двор был запружен людьми. Пожарные машины ретировались на хозяйственный двор – видимо, их вызвали на всякий случай, для порядка.

– Что-то затевается, – констатировал Кравченко.

– Говорили ведь насчет какого-то фольклорного карнавала.

Ровно в семь на ярмарочном певческом поле начался рок-концерт. Шум стоял невообразимый. Было такое впечатление, что в горах и долинах грохочет музыкальная гроза. Однако те, кто явился в замок, рок-концертом словно и не интересовались. Толпились во дворе в ожидании каких-то совсем иных зрелищ.

Кравченко и Мещерский в сумерках совершили прогулку по Верхнему замку. Все здесь тоже кипело, готовилось к чему-то. Мимо приятелей, окруженный охранниками, раздавая им властные ЦУ устно и по рации, энергично прошествовал Андрей Богданович Лесюк.

– Квитки у кассе кончились? – донесся его охрипший от возбуждения голос. – Так давай тащи другие, дополнительные. Мне, что ли, тебя учить, Евдомаха? Не видишь, какой в этом году наплыв? Та хоть печатай их, хоть карандашом рисуй – мне шо за дело? Но шоб через полчаса квитки у кассе были!

– Они что же – билеты продают? – шепнул Мещерский. – Вот почему в связи с гибелью жены Шерлинга ничего тут отменять не стали, потому что билеты уже продали. Тут коммерция верх взяла.

– С нас билеты, к счастью, никто не потребует, – хмыкнул Кравченко. – Интересно, а когда ужин сегодня будет?

Не успел он озаботиться этой проблемой, как их разыскал один из посланных Олесей Михайловной официантов – тот самый, что так оплошно разбил хрустальную крюшонницу. Мещерский рассмотрел его – совсем молоденький паренек, затянутый в белую крахмальную куртку и белые перчатки. Официант сообщил, что ужин и на этот вечер накрывается на большой террасе, дресс-код прежний – черные костюмы.

На большой террасе воздвигли легкие переносные ширмы, украшенные горшками с белыми и красными камелиями. Из-за этих ширм обитатели Верхнего замка могли спокойно наблюдать за всем, что творилось внизу, во дворе, оставаясь скрытыми от взоров толпы.

Когда совсем стемнело, на террасе снова зажгли свечи в бронзовых шандалах. Стол был уже накрыт, но пока гостей за него не приглашали. Ожидание внизу, во дворе, достигло своего апогея. К этому моменту и рокеры умерили свой пыл. Но и на ярмарочном поле после рок-концерта никто и не думал расходиться по домам. Вдали послышалась музыка – скрипки, трубы, дудки-сопелки. Румынские мелодии, цыганские, украинские, словацкие, карпатские, гуцульские. Все это было как эхо старых, петых не одним десятком поколений песен.

На большой террасе среди свечей и ярких камелий (оказывается, специально доставленных частным авиарейсом из оранжерей венгерского Ченгера) Мещерский и Кравченко увидели Илью. Он жадно смотрел вниз. В черном пиджаке в этот душный летний вечер мальчишке было жарко, он снял его и бросил на перила. Галстук-бабочка съехал набок, на лбу блестели бисеринки пота. А вот кто формально выдержал черный вечерний дресс-код, одновременно дерзко его нарушив, так это Олег Гиз. Он появился в некоем подобии камзола восемнадцатого века, сшитом из черного бархата с серебряным шитьем. Грудь его украшало жабо из черных кружев, на ногах были ботфорты с пряжками. Этот странный карнавальный костюм от Дольче и Габанна необычайно шел Гизу. Но было в этом черном бархате, в этом серебряном шитье на обшлагах, в этих траурных кружевах что-то донельзя стебное, вызывающее.

Еще больше поразил Мещерского Богдан Лесюк (он и Маша давно уже вернулись со своей мотопрогулки). Пиджаку и он предпочел карнавальный камзол, да еще какой – из золотой парчи, наброшенный внакидку на плечи. Кудрявую голову его венчал золоченый лавровый венок.

– Эта римская игрушка, милый мой, тебе не к лицу… Фу, какая безвкусица, – небрежно бросила Злата Михайловна, сошедшая к ужину на этот раз в «маленьком черном платье» от Шанель и жемчужном ожерелье. – Это что, Гиз тебе идею подал?

Богдан только усмехнулся, поправил лавровый венок. Вид у него был, как у студента театрального училища, играющего роль Калигулы. Когда на террасе вместе с отцом появилась Маша, он подошел к ней. А вот к Злате с бокалом шампанского в руке смиренно подошел Гиз.

Кравченко искал глазами Шагарина и Елену Андреевну. После того как сегодня они с Мещерским беседовали с ней, он… Может, и прав Серега? Не стоило озвучивать свои глухие пока еще и смутные подозрения на ее счет в присутствии Шерлинга, который сам, что бы он там ни говорил, по логике вещей – один из главных подозреваемых.

Елена Андреевна появилась одна. Увидела Гиза – на лице ее отразилось удивление.

– Мне сказали, ряженые будут только там, внизу, – громко сказала она. – А они оказываются и тут, среди нас.

– Такая уж ночь сегодня, особенная, – ответил Гиз. – Особым обстоятельствам особый наряд.

– А что в ней такого особенного? – глухо бросил Павел Шерлинг. – Это вчерашнее утро было из ряда вон.

Все для приличия секунду помолчали.

– А ну, господа, что приуныли? Гляньте, вон и капелла, – объявил Андрей Богданович Лесюк (он поднялся на террасу по лестнице – видимо, до последнего распоряжался и по-хозяйски все контролировал в Среднем и Нижнем замках).

«Капелла» оказалась фольклорным ансамблем из тех, что так зажигали днем на ярмарочном певческом поле. Музыканты появились в воротах первыми под звуки лихой «венгерки». Толпа туристов подалась назад, освобождая место, образуя широкий живой коридор. Со стен Верхнего замка было хорошо видно, как со стороны ярмарочного поля к воротам ползет яркая цепочка оранжевых огней – этакий огненный червяк. Это шла факельная процессия.

Огненный ручеек влился во двор замка. Факелы несли члены местных исторических клубов из Мукачева и Ужгорода в живописных национальных костюмах. Все это была молодежь, возможно, та самая, что тусовалась в «Карпатской сказке».

– Потрясающе, – тихо произнесла стоявшая рядом с Кравченко Елена Андреевна.

Кравченко ощутил аромат ее духов – горьковатый, терпкий. Эта женщина… Серега Мещерский вон упрекнул его, что он высказал Шерлингу свои подозрения насчет нее. Могла ли она убить его жену, столкнуть ее вниз, на камни, а затем избавиться от улик – коврика и полотенца? У нее был внятный мотив. В отличие от прочих. Вон Злата стоит, смотрит на факельщиков. Ну с какой стати ей было приканчивать жену адвоката? Или тоже имелся мотив, только скрытый? Не верь простым вещам, не верь тому, что на поверхности, – мудрое правило частных детективов. Мотив Елены Андреевны как раз и лежит на поверхности, – ревность. Это чувство и нам знакомо, прав Серега, но… Она ведь была добра к ним с Мещерским. Она заставила себя уважать, проявив стойкость и волю, любовь и преданность мужу в критический момент. Положи на весы все это и убийство – что перевесит?

– Где Петр Петрович? – спросил Кравченко. – Может, мне стоит сходить за ним?

Елена Андреевна покачала головой – нет. И оживление на ее лице, вызванное необычным зрелищем, разом погасло.

– Мама, смотри – карнавал! Маски! – возбужденно воскликнул Илья.

Следом за факельщиком под музыку каких-то новых сельских виртуозов (скрипки, аккордеон, бубны, даже контрабас) ввалились в ворота ряженые. И кого только не было среди них, в этой подвижной как ртуть, пляшущей толпе, – существа в балахонах, в вывороченных мехом наружу овчинных пастушьих шубах и жилетах-душегреях, косматых шапках, извлеченных из недр шкафов, пропахших нафталином, полуголые русалки в бикини с синими, зелеными кудрями из шуршащей елочной мишуры и бумаги, маски звериные – медвежьи, овечьи, птичьи с длинными носами из папье-маше, великаны в костюмах ярмарочных клоунов на гигантских ходулях. Среди фольклорных масок мелькали карнавальные личины из заморских комиксов и мультяшек – зеленый резиновый Шрек, орки, и гоблины, и даже белая косоротая харя в черном колпаке из голливудского «Крика». И всем хватало места, и всем было весело и комфортно – оранжевым зубастым тыквам, американской мечте Хеллоуина, красоткам в венках с лентами и длинными фальшивыми косами, богатырям-парубкам, багровым от горилки, что «одним махом семерых побивахом», ведьмам, панночкам, майским утопленницам, запорожцам, чертям рогатым, туркам, звездочетам в расшитых пайетками плащах, долговязым великовозрастным Гарри Поттерам, импозантным графам Дракулам и их многочисленным «невестам» в кружевах и вуалях.

Мещерский, захваченный зрелищем, жалел только об одном – что он торчит тут, наверху на террасе, а не марширует там, в общем сумасбродном веселом строю. Все это смахивало на венецианский карнавал, который он так хотел посмотреть, но пока, увы, еще и не видел. Как и там, нищеты и уродства не было заметно. Не было и страха.

Но внезапно все изменилось. Визгливая музыка оборвалась. В наступившей мгновенно тишине вдали послышалось пение. Нестройный пьяный хор затянул заунывный гимн.

– Что, они кого-то хоронят? – спросил Илья.

– Это карнавальная аллегория, – ответил на его вопрос Олег Гиз. Подошел – сам карнавальная маска и ряженый, встал рядом с мальчиком. – Они напоминают нам в час радости и веселья, как все мимолетно, бренно. Как хрупка жизнь.

Появились еще факельщики – на этот раз сплошь в серых монашеских плащах. За ними… Мещерский от волнения подался вперед. У него аж горло пересохло. Такого на этом карпатском празднестве он не ожидал.

Группа парней несла гроб, обитый черным сукном. А в нем, сложив руки на груди, весь в белом лежал мертвец. В свете факелов было видно его лицо – загримированное, густо обсыпанное мукой. На голове – напудренный парик. Изо рта – это было отчетливо видно даже с террасы – торчали длинные, до самого подбородка, клыки.

– Что это у него за гадость во рту? – спросила Елена Андреевна.

– Зубы, – усмехнулся Богдан. – Как и в старину, вырезаны из сырого картофеля. Пластиковые клыки, конечно, круче, но не та традиция.

– Традиция? – тихо переспросил Павел Шерлинг.

– Ну да, это ж ярмарочное действо «Пан Мертвец». Его испокон веков тут представляли на ярмарках и на святках. Такой обычай.

– Еще с семнадцатого века, – откликнулся Гиз. – При советской власти все это было запрещено. Даже ряженые. Я подумал, что неплохо было бы возродить старинный обряд.

– Значит, это вы, Олег, все организовали? А они что же… сюда его несут? – спросила Елена Андреевна.

Гроб с притаившимся в нем «паном мертвецом» плыл через толпу притихших туристов. Смех, гомон смолкли как-то сами собой.

– Тут среди масок еще и Смерть должна быть с косой, – прокомментировал Богдан. – В прошлом году была, я видел. А в этом что-то никто в нее нарядиться не рискнул.

– А может быть, просто у нее сегодня дела в другом месте, – усмехнулся Гиз.

– Прекрати, – Злата Михайловна шутливо ударила его по плечу.

– А что я такого крамольного сказал?

– Принеси мне еще вина, умираю от жажды.

Мещерский посмотрел на Кравченко. Тот наблюдал за «похоронной процессией». Зрелище ему явно было не по вкусу, коробило его.

– Что они там гундосят, Вадик? Я ни слова не пойму.

– Что-то про «пана мертвеца». Про того, кто ни живой ни мертвый.

– Как это? Он же и так уже мертвец!

– Я-то откуда знаю, что ты ко мне пристал?

Туристы во дворе тем временем уже освоились с происходящим. Гроб на руках сопровождающих плыл в направлении дозорной башни. Толпа напирала. Всем хотелось рассмотреть «пана мертвеца» – обсыпанное мукой лицо – маска это или не маска? Зубы, вырезанные из сырого картофеля.

– Белое-то что на нем? Простыня? – спросил Павел Шерлинг.

– Нет, саван, – откликнулся Гиз. – Илья, а ты куда это собрался?

Илья направился к лестнице.

– Я хочу вниз, посмотреть поближе, – ответил он.

– Не ходи.

– Но почему? Я хочу.

– Пожалуйста, не ходи туда. – Гиз (в руках его был бокал с бордо, который он нес Злате Михайловне) преградил ему дорогу.

В это мгновение похоронное шествие остановилось. Гроб окружили любопытные. В первых рядах, как всегда, были женщины – несколько туристок окружили ряженых, и внезапно…

…Темноту ночи вспорол отчаянный женский визг. В тот момент, когда туристки приблизились к гробу, «пан мертвец», точно подброшенный пружиной, вскочил на ноги и… схватил за руку тетку в красной ветровке. «А-а-а-а-а-а-а!!» – пронеслось над двором. Толпа отпрянула, туристы как стадо овец шарахнулись прочь. А «пан мертвец», гроза и герой карнавала, в развевающемся победно саване кинулся ловить визжащих испуганных женщин.

Это было и ужасно, и смешно, и отвратительно, и забавно… вся эта сумасшедшая кутерьма. Гости Верхнего замка, сгрудившиеся за ширмами из камелий, смотрели на то, что творилось внизу. Послышался смех – словно захлебывающийся кашель или какое-то кудахтанье. Гиз, Илья, Злата, Богдан, Кравченко, Мещерский, Шерлинг как по команде обернулись. И увидели Петра Петровича Шагарина – все в том же полосатом халате, но без пояса. Под халатом – только трусы, впалая смуглая грудь, живот – все в густых волосах. В руке – клешня омара (видно, трофей после посещения кухни).

– Ты правильно сделал, что не пустил моего сына туда, – громко сказал он Олегу Гизу. – Он мог пострадать в давке. Эти безмозглые животные там, внизу… Они что, не понимают, что все это только игра?

– Петенька, – Елена Андреевна ринулась к нему. – Ты же сказал, что не пойдешь, что устал и хочешь спать?

– Они и мертвого своим воем поднимут. – Шагарин смачно, с хрустом разломил клешню омара (даже щипцы не потребовались). – Господа, знаете, я что-то совсем перестал спать по ночам, а вот днем меня все что-то клонит, клонит…

– Это бывает, потом пройдет. А может, к перемене погоды? – неуверенно откликнулась Олеся Михайловна Лесюк, кинувшая после появления Шагарина тревожный предупредительный взгляд мужу.

Внизу «пан мертвец» тем временем поймал в свои объятия толстую туристку-немку. «О майн готт!» – только и сумела крикнуть она. «Пан» облапил ее и наградил поцелуем, попутно вымазав в муке. Картофельные вампирские зубы у него при этом упали. С новой силой грянула музыка. На скрипках, казалось, вот-вот лопнут все струны. Факелы догорали, дымились.

Глава 23

БЕЗУМНАЯ, БЕЗУМНАЯ НОЧЬ

Шшш-шшш! Зашипели факелы и наконец погасли совсем. Но заснуть в эту ночь в Нивецком замке мало кому было суждено. Растаяли толпы туристов, охрана выпроводила ряженых, пьяных, загулявших – веселиться за ворота на ярмарочное поле, где под открытым небом загремела дискотека. Уехали и пожарные машины. Время близилось к двум часам. Как вдруг…

Сергей Мещерский, только-только устало прильнувший к вожделенной подушке, был разбужен адским грохотом, ворвавшимся в открытое настежь по причине духоты окно.

Грохот металла о камни. Истошный, полный ужаса вопль – снизу, из двора.

Кравченко, откинув одеяло, вскочил с кровати, бросился к двери. Новый козлиный вопль всполошил всех.

– Шо еще сталося? Хто кричал?

– Дрюсик, я только что снотворное приняла, что здесь у нас творится?!!

– Олесинька, не волнуйся, зараз разберемся. Эй, хто там? Осадченко, Павлюк, шо ж это робится тут у нас посреди ночи?!

Лесюк, Олеся Михайловна и Олег Гиз вышли на галерею кто в чем, поднятые с постели. Появилась и Елена Андреевна, судя по ее виду, она еще не легла, только собиралась. Выскочил из своей комнаты и Илья. Он был в спортивном костюме.

– Ма, кто там так орал?

– Зараз разберемся. Тiльки не волнуйтеся вы за ради бога. Эй, Павлюк, у чем еще справа?! – гаркнул Андрей Богданович Лесюк на подоспевших сонных охранников.

– Та ж то Омельченко опять блажит, – сообщил один из охранников. – Совсем дурной стал. Тележку с посудой, что на кухню вез, опрокинул, опять все разгрохал.

– Омельченко, официант? Опять все побил? – разозлился Лесюк. – Уволить завтра же к чертовой матери!

– Блажной он. Это… Андрей Богданыч, он вроде не в себе, божится, что видел его только что, – тихо, однако так, что всем собравшимся на галерее было это слышно, сообщил второй охранник.

– Кого «его»? Кого это еще его он видел? – повысил голос Лесюк. – Совсем с ума посходили? Он шо, пьяный?

– Ни, трезвый он, да вы сами его зпытайте. Испугался он, с испугу и посуду-то всю бросил.

– Чтоб завтра ж духу его тут не было! – заорал Лесюк. – Вы шо стоите, примерзли? Не слышали, шо я сказал?!

– Может, позвать его сюда, Омельченко-то? – тихо спросил кто-то из охранников. – Пусть расскажет, что там было и как?

Лесюк побагровел от злости, хотел – было видно по его лицу – послать охранников куда подальше, но…

– Андрей Богданович, не мешало бы узнать, что привиделось парню в темноте, – сказал Гиз. – Я спущусь, переговорю с ним.

– Мы тоже, если позволите, – сказал Кравченко.

– Да-да, надо разобраться. Это все результат нынешнего варварского зрелища и повального пьянства, – подхватила Олеся Михайловна. – Официант нетрезв.

Гиз спустился во двор, Кравченко и увлекаемый им Мещерский последовали за ним. После карнавала во дворе замка было полно мусора – уборщики должны были приступить к своей работе только утром. Возле дверей кухни валялась опрокинутая металлическая тележка на колесиках, кругом была раскидана посуда – подносы, кастрюли, сковороды, судки. Мещерский едва не споткнулся о противень для жаркого. У стены они заметили какое-то белое пятно. Это и был официант Омельченко – тот самый паренек, что принес им приглашение на ужин, а сутками раньше совершил непростительную оплошность во время банкета. Сейчас он стоял над покореженной тележкой. Подойдя ближе, Кравченко и Мещерский заметили, что в руках он судорожно сжимает кухонный нож. На рукаве его крахмальной официантской куртки были какие-то пятна, очень похожие на кровь.

– Кто здесь? Не подходите ко мне! – закричал он. – Можете не верить, но я его видел! Только что! Своими собственными глазами!

– Убери нож, парень, – сказал Кравченко. – Ты что, офонарел?

– Не подходите ко мне!

– Успокойся, – Гиз, не колеблясь, шагнул к официанту. – Тут никого, кроме нас, нет.

– Он был, я его видел, – паренек всхлипнул, руки его тряслись.

Кравченко отнял у него нож.

– В чем у тебя куртка? Ты что, поранился, что ли? Эй, что молчишь, ты поранился? – спросил он.

– Я его видел. – Официант закрыл лицо ладонями. – Боже мой, он смотрел на меня, какой же он… господи…

– О ком ты? – спросил его Мещерский.

– О ком? Да о нем же, о нем ! О ком тут все шепчутся по углам. – У официанта начиналась истерика. – Кто птиц калечит. Кто два года назад Мигулаша с автозаправки убил, горло ему перегрыз, кровь выпил!

Кравченко посмотрел на Гиза.

– Это старая история. Тут один местный пошел на охоту и пропал. Потом нашли его, вернее, то, что от него осталось, – ответил тот. – Труп в лесу пролежал несколько дней, вроде животные его повредили. Так потом милиция сказала.

– Все это брехня, он его прикончил! Зачем вы врете, вы людей вон спросите, все тут знают, что это сделал он! – крикнул официант.

– Какая причина смерти была у пропавшего? – спросил Мещерский.

Гиз только пожал плечами. Осторожно взял официанта за руку.

– Тише, успокойся. Где ты его видел?

– Там, – тот ткнул в темноту.

– Возле гаража, что ли? – хмыкнул Кравченко.

– Он был там. Жуткие глаза у него… и харя, какая же харя… вся сгнившая, мертвая… Я не выдержал, закричал.

– А призрак трансглюкировался, – Кравченко хмыкнул. – Пошли глянем.

Оставив официанта, они пересекли двор. Странное чувство владело Мещерским. Всего два часа назад тут было столпотворение. Музыка оглушала, в глазах было пестро от красок. И это чудо в перьях «пан мертвец» – здешняя карнавальная фишка тут бегала, ловила зазевавшихся… Интересно, кто из местных в него нарядился? Теперь небось пляшет на дискотеке или отрывается в «Карпатской сказке», мешая пиво с горилкой, рассказывая о том, как хлопцы несли его одетого в саван в гробу. С зубами – вот такими, нет, даже во-от такими! С лицом, вымазанным мукой, белым как смерть…

Запертые ворота гаража. Каменная глухая стена. Дальше – вход в туннель у дозорной башни.

– Никого тут нет. – Кравченко нагнулся и поднял пустую бутылку из-под кока-колы.

Гиз дотронулся до камня. Лицо его стало сосредоточенным, он словно прислушивался к чему-то.

– Никого тут нет и быть не могло, – громко повторил Кравченко.

– А это что за дверь? – Мещерский прошел вдоль стены.

– Эта дверь ведет в подвал, обычно она закрыта, – ответил Гиз.

– А сейчас открыта. – Мещерский потянул дверь на себя. Та со скрипом подалась.

Тьма. И вроде какие-то ступеньки.

– Эта дверь обычно закрыта, – повторил Гиз.

– Ну, вы-то откуда это знаете? Так говорите, словно каждый день по здешним подвалам шастаете. – Кравченко грубо оттер его плечом. – Вы же вроде не хозяин в замке, а гость.

– Эта дверь всегда закрыта, – упрямо повторил Гиз.

Кравченко прошел вперед, оттолкнул и Мещерского. Рывком распахнул дверь пошире. Шагнул бесстрашно во тьму. Нашарил выключатель. Щелк – да будет свет!

Мещерский вздохнул – самый обычный подвал. Стены оштукатурены, причем совсем недавно, крутые ступени вниз.

Следом за Кравченко туда спустились Мещерский и Гиз. Подвал был пуст. В нем пахло сыростью и известкой. В боковой нише виднелась низкая железная дверь. С виду – монолит. Кравченко дернул ее на себя. И она открылась – легко, словно открывалась до этого бессчетное количество раз.

За дверью было темно, хоть глаз коли. Выложенный кирпичом коридор уводил куда-то.

– Это что – подземный ход, тот самый? – спросил Мещерский. Голос у него отчего-то осип.

– Кажется, да. – Гиз переступил через порог. – Похоже, что да.

– А говорили, он давно замурован. Это Богдан утверждал. – Кравченко осматривал низкий кирпичный свод.

– Мало ли что болтает Богдан, – Гиз усмехнулся. Помедлив, шагнул в темноту. – Без фонаря мы здесь заблудимся. Ход ведет далеко, глубоко под землю.

– Нечего нам туда вообще соваться. – Мещерский потянул Кравченко за рукав. – Пойдем, хватит. Одному что-то там померещилось, а мы по подвалам лазай. Хорошенькое дело. Я и так со всем этим вашим карнавалом с ног валюсь. Вадик!

– Что?

– Пошли, я сказал, идем скорей отсюда!

И вот небывалое дело – Кравченко подчинился. Они вышли на воздух, поднялись на галерею. Гиз… он остался во дворе с официантом. Что-то у него спрашивал, они не вникали. Хватит вникать во все это!

– Ну, что там такое? – спросила их Олеся Михайловна. На галерее никто и не думал расходиться по спальням. Среди них Мещерский заметил и Павла Шерлинга в халате.

– Да ничего особенного, – ответил Кравченко. – Ваш официант по оплошности разбил посуду и устроил спектакль, боясь взбучки.

– Но я слышал, как он кричал, что кого-то видел. Кого он видел? – подозрительно спросил Шерлинг.

– Естественно, привидение, – ответил Кравченко. – А что он еще мог придумать в такой ситуации? Привидение – это ж классика.

– Уволить сволочугу завтра же. – Лесюк стукнул кулаком по каменной ограде галереи. – Колобродничаем тут из-за него полночи!

– Вадим, Сергей, можно я у вас немного побуду? С вами? – спросил Илья, когда они шли к себе.

– Конечно, – Мещерский не стал спрашивать у мальчика, почему он не идет к себе. – Хочешь, телевизор включим? Должен быть тут какой-нибудь ночной развлекательный канал.

В комнате включили телевизор. Кравченко нашел спутниковый «Плейбой», но Мещерский, отняв пульт, тут же переключил на другое – думать надо, что несовершеннолетнему показывать!

Кравченко только хмыкнул. Но казалось, Илья даже и не заметил, что его лишили «клубнички». Нейтральный выбор Мещерского пал на ночные новости. Показывали президента Украины в Верховной Раде, потом нового премьера. Потом пикет «голубых» на улицах Киева и в противовес пикет «оранжевых». То ли за вступление в НАТО, то ли против вступления, следом пошли кадры пресс-конференции Юлии Тимошенко. Потом корреспондент из Америки бойко начал сообщать новости о процессе над бывшим премьером Лазаренко.

– Его тоже по экстрадиции выдали, – сказал Илья. – И отца моего могут выдать.

– Неужели? – Кравченко словно впервые это слышал.

– Лучше бы его выдали, скорей бы уж. – Илья смотрел на экран.

– Илья, что бы там ни было с твоим отцом, тебе, сыну, так о нем говорить не пристало, – строго заметил Мещерский.

– Нам с матерью без него было бы лучше. – Илья поднялся.

– Что, уже уходишь? – спросил его Кравченко.

– Да.

– Хотел ведь побыть тут.

– Я пойду спать.

Но спать в эту ночь не пришлось.

Шум, крики. Крики, шум за дверью.

– Негодяй! Подонок!

– Папа, не надо! Папа, мы любим друг друга!

– Боже, Вадик, что опять?!! – Мещерский нашарил на столике рядом с лампой часы: четыре утра. За окнами – мгла. Снова туман в горах?

– Подонок, скотина! И это в дни, когда ее мать мертва! Я убью тебя! Пустите меня, я его прикончу!

Вопли за дверью. Мужской истерический голос – со слезами, с яростью, с надрывом. «Неужели это Шерлинг так?» – испугался Мещерский. Кравченко судорожно натягивал джинсы – не выскакивать же снова голяком?

Шум, крики. Крики, шум за дверью.

На этот раз не на галерее, не там, где был прежний ночной «сбор всех частей», а в просторной гостиной, где, несмотря на глухой предрассветный час, были зажжены все люстры, первым встретился Мещерскому и Кравченко Олег Гиз. Без черного с серебряным шитьем камзола, без ботфортов, в простыне, обмотанной вокруг бедер. Он пытался удержать вырывавшуюся из его рук растрепанную полуголую Злату.

– Пусссти меня!

– Злата, дорогая, пожалуйста, не надо!

– А я говорю, пусссти, дурак!

– Будет только хуже!

– Убери от меня руки, это ты во всем виноват. Ты и ее матери помогал мужа у живой жены отбивать, а теперь этой маленькой шлюхе потворствуешь! – Злата рванулась и, оставив в руках Гиза клок шелкового розового пеньюара, устремилась туда, откуда неслись взбешенные крики.

Спросонья Мещерский не сразу понял, что весь этот содом творится в спальне Маши Шерлинг. Дверь спальни была распахнута. Свет горел, как и в гостиной. В дверях Мещерский увидел Илью – мальчишка снова не спал, находился в гуще событий. Цеплялся за косяк, смотрел, словно боялся упустить малейшую деталь. В спальне были Павел Шерлинг, Олеся Михайловна и ее муж. В углу смятой постели, прикрывшись до подбородка простыней, скорчилась всхлипывающая Маша. Тут же был и Богдан. На голове его все еще был золотой лавровый венок триумфатора – и ничего, кроме венка. Богдан стыдливо закрывался подушкой, пытался дотянуться до трусов, брошенных на ковер. Но Шерлинг наступил на его трусы ногой. А самого Богдана с силой толкал в голую загорелую грудь.

– Подонок! Грязная гадина! И это все, когда ее мать мертва, еще даже не предана земле!

– Папа, не смей его оскорблять, я его люблю! – крикнула Маша.

– Молчи, я с тобой еще потом поговорю! – Павел Шерлинг с размаха наградил дочь звонкой пощечиной. – Проститутка!

– Выбирайте выражения, дорогой! – крикнула Олеся Михайловна. – Что вы тут цирк нам среди ночи устраиваете?

– Цирк? Мою дочь изнасиловал, обесчестил этот вот подонок, ваш дражайший сынок!

– Я изнасиловал?! Да вы что, белены, что ли, объелись? – завопил Богдан. – Машка, скажи им, как дело было! Ну!

– Как же, скажет она вам правду! Эта девка, эта потаскуха, подзаборная дрянь! – В общий гневный хор вступила Злата Михайловна, ворвавшаяся в спальню как фурия-мстительница.

– Не смей так говорить о моей дочери! – рявкнул Шерлинг.

– Сам же только что ее проституткой назвал! – Злата сжала кулаки.

– Заткнись, думаешь, я не знаю, по какой причине ты племянничка защищаешь?

– Я его не защищаю. Но твоя дочь, Пашка, она тоже хороша, стерва развратная!

– Да прекратите вы! Замолчите! – старался перекричать их Андрей Богданович Лесюк.

– Илья, немедленно вон отсюда!

Мещерский и Кравченко увидели Елену Андреевну – шум разбудил и ее. Она тщетно пыталась выдворить Илью из спальни. Он упирался.

– Вон, без разговоров, рано еще тебе на такие вещи смотреть!

– Мне рано? – Илья грубо, зло оттолкнул мать. – Да они трахались тут! И раньше трахались!

– А тебе бы только шпионить за мной, придурок недоразвитый! – гневно крикнула Маша. – Ну, что вы все на меня уставились? Да, он был со мной, здесь. – Она схватила Богдана за плечо, развернула к себе. – Да, мы любовью занимались. Да, трахались, когда моя мать еще не похоронена. А что – нельзя? Где это написано, в каком законе?

Павел Шерлинг замахнулся на нее, но ударить не смог – Гиз удержал его руку.

– Я люблю его, больше жизни люблю. И мне не стыдно, поняли? Мне совсем не стыдно. Мне очень даже хорошо сейчас. Гораздо лучше, чем было. Это и есть жизнь. Она такая, – надрывалась Маша. – Надо жить, пока живется, пока мы все еще теплые, ходим, дышим. Пока мы еще живые, а не мертвые, как моя мать, которую вы все ненавидели, которую вы и убили!

– Девочка, опомнись, что ты такое несешь? Мы убили твою мать? – Олеся шагнула к постели.

Маша рванулась к Богдану – только с ним она хотела делить свое горе и свой позор, – оплела его как плющ и зарыдала, уткнувшись лицом в его голую грудь. Венок триумфатора тускло блестел в его темных кудрявых волосах.

– Богдан, помнишь наш разговор? – спросила Олеся Михайловна.

– Но, мама, я…

– Ты женишься, сынок.

– Мама, нет!.. Ну ладно, конечно, раз уж…

– Мой сын женится на твоей дочери, Павлик, – устало подытожила Олеся Михайловна. – Сразу же после похорон Лиды они распишутся и обвенчаются в церкви.

– Как ты смеешь за него решать такие вещи? – воскликнула Злата.

– Он мой сын, я могу за него решать все. А ты лучше помолчи.

– Он не женится на ней!

– Кто ж ему помешает, уж не ты ли, сестра? – Олеся Михайловна оглядела Злату с ног до головы, потом отстранила Павла Шерлинга, все еще яростного, растерянного, в сторону, нагнулась, подняла с ковра трусы и королевским жестом протянула их сыну.

– А ты что воды в рот набрал? – прошипела Злата Андрею Богдановичу. – У тебя и голоса своего уже нет?

– А что говорить? Мы порядочные люди, не какие-нибудь там. У нашей семьи репутация. Раз такое дело… раз уж так случилось… нехай женятся, – Лесюк вздохнул. – Авось Богдашка остепенится, опомнится, а то и так весь уже истаскался по клубам ночным, да по б… своим.

– Андрий!

– Что Андрий? Ты-то уж помолчи, корова, – Лесюк отмахнулся от золовки. – Ладно, хватит, второй раз за ночь гопака вприсядку пляшем. Давайте расходиться. Богдан, геть отсюда, к себе. Натворил дел, бисово отродье! И вы тоже, давайте, давайте! Она теперь не кто-нибудь, она невеста нареченна моего сына, нечего на нее глаза пялить. Павел, Павлуша, пойдем поговорим, – он обнял Шерлинга за плечи. – Ну шо це такэ? Ну, мало ли шо по молодости бывает? А мы их, сволочат, женим!

– Сумасшедший дом, этот ваш Нивецкий замок, – констатировал Мещерский, когда они вернулись к себе. – Бедлам в натуре, это еще не считая «пана мертвеца» и глюков официанта. Вадим, а ты заметил, как у них у всех рожи перекосились, когда эта девчонка крикнула, что они ее мать убили?

– Я заметил, что эту тему скоренько замяли, закинули крючок о свадьбе. Я и еще кое-что заметил, слышь, Серега? Эй…

Но Мещерский не слышал уже ничего. Кровать, подушка. Сонный морок. Карнавал. Чья-то свадьба. Опрокинутая тележка. Спуск в подвал. Саван. Зубы. Факелы погасли. Ряженые разбежались…

Он не слышал, как Кравченко поднялся с постели еще и в третий раз – почудилось, пригрезилось, что за дверью по коридору прошуршали чьи-то осторожные шаги. Или это просто нервы? Нервы ни к черту?

Мещерский спал, а Кравченко вышел в коридор. Уже не темно, но еще и не светло. Нивецкий замок угомонился. Шаги ему просто почудились. Кравченко прошел по галерее. Решил вернуться через гостиную. Ноги запутались в чем-то мягком, скомканном на ковре. Он нагнулся и поднял с пола… шторы. Всего час назад, когда в гостиной горел свет и бушевал скандал, шторы – дорогие, французские, шитые золотом – закрывали окно. А сейчас оно было голо. В него потоком лился тусклый утренний свет. Кравченко собрал шторы, положил их на диван. Что за шутки? Кому помешали шторы? Он подошел к окну, подергал. Закрыто. На подоконнике сорванный карниз. Может, сам упал под тяжестью? Но отчего карниз на подоконнике, а шторы посреди гостиной на ковре?

Из гостиной он прошел к апартаментам Шагариных. Все вроде тихо. Двери спальни Елены Андреевны закрыты. Двери спальни Шагарина тоже. Он осторожно потянул белую дверь на себя – возле самого порога на полу, как шторы в гостиной, валялся полосатый черно-желтый шагаринский халат. В глубине – разобранная постель. Она в этот утренний час – уже шестой, час, венчающий эту безумную бессонную ночь, – пуста.

Глава 24

БЕДА

А утро было сереньким, хмарным. Скучным, как и полагается после карнавала. Во дворе замка, где вчера бурлила толпа, отряд дворников в лимонно-желтых (в отличие от московских оранжевых) жилетах, дыша ядреным перегаром, шуршал метлами. Мусор трудолюбиво сгребали в кучи, набивали им черные пластиковые мешки, которые грузили на тележки и вывозили за ворота. И все это в ударном темпе, потому что с юга, занимая уже полнеба, на Нивецкий замок надвигалась туча.

– Дождик, дождик, перестань, я поеду в арестань. Все, сейчас хлынет, – грустно констатировал Кравченко. – А мы с напарником в город собирались.

– Конец жаре, – откликнулась Злата. Она сидела в шезлонге, укутавшись до подбородка в белую льняную пашмину. Дымила длинной сигаретой с ментолом. В столовой за завтраком, который только что продегустировали Кравченко с Мещерским, она отсутствовала. (Кроме приятелей, надо сказать, за столом вообще никого не было, все еще спали, наверстывая «безумную» ночь.) Злата стряхнула пепел в стоявшую рядом мраморную пепельницу, переменила позу, вытянула ноги. Кравченко заметил, что ее изящные открытые босоножки в грязи. «Где-то ее носило спозаранку, по каким таким оврагам?» – подумал он и тут же обо всем забыл. А потом вспомнил, когда это уже случилось.

Сергей Мещерский после завтрака без всякой цели блуждал по замку. Нет, цель-то имелась. Но в чем она заключалась, Мещерский не желал признаваться даже сам себе. Подошел к дверям кухни. Сейчас там кипели поварские страсти – обед в замке начинали готовить сразу после завтрака и при этом священнодействовали, рыча друг на друга, как львы. Честно сказать, влекла его к себе магнитом совсем другая дверь – вон та, в стене, что вчера так легко, так коварно открылась вроде бы сама собой. Сейчас днем открыть ее снова и зайти внутрь было проще простого. Днем, как давно заметил Мещерский, вообще большинство дел решается проще, а большинство вещей видится четче, реальнее. Можно было бы пойти (опять же при дневном свете) еще дальше – спуститься вниз по тому чрезвычайно подозрительному, выложенному старым кирпичом туннелю. Проверить, в конце-то концов, действительно это древний подземный ход или нет. Для этого в кармане у Мещерского был даже спрятан позаимствованный у шофера Анджея фонарь. Однако…

Рейда в земные глубины свершить в это утро так и не удалось по причине висящего на двери кодового японского замка из нержавеющей стали. Вчера вечером замка не было, а сегодня он уже висел, пресекая всякие поползновения проникнуть в тайну.

Разочарованный Мещерский заглянул на кухню – может, там ему что-то скажут путное насчет этого кирпичного туннеля. Но там были все страшно заняты – повара, судомойки, официанты. Единственный, кто оказался без дела, так это вчерашний Омельченко. Без крахмальной куртки он выглядел совсем как школьник – ковбойка, бейсболка, потертые джинсы. Он понуро стоял в коридоре. А возле него крутился Илья.

– Кого ты вчера там в темноте увидел? – приставал он к официанту.

– Никого, отстань. – Тот покачал головой, сунулся в кухню, к старшему смены: – Остап Григорьевич!

– Уволили тебя, и поделом, холера ясна! И нечего тут людям глаза мозолить! – прикрикнул тот раздраженно. – Марш к бухгалтеру за расчетом и трудовой книжкой. Чтоб через час духу тут твоего не было, пан Лесюк приказал.

– Ты ж его по правде видел. Я тебе верю, слышишь? Ну, какой он? – Илья тронул официанта за рукав. – Ну какой он из себя, а?

Официант Омельченко обернулся как ужаленный, лицо его исказилось:

– Да никого я не видел, что ты все ко мне липнешь? Прохода мне не даешь. Ни… я не видел! Придумал я все, сбрехал, понял?! – Он оттолкнул от себя мальчишку и бросился вон из кухни. Снова – ходячая истерика и обида.

– Ты чего здесь? – спросил Мещерский Илью.

– А сами-то вы чего?

– Я так просто.

– И я тоже так, – Илья нахмурил брови. Он был бледен в это утро и серьезен. «Безумная» ночь, казалось, не прошла для него даром.

– Если ты хотел что-то узнать у этого бедолаги по поводу вчерашнего происшествия, так ничего особенного не случилось, ему просто померещилось, – сказал Мещерский.

– Да? Померещилось? А чего тогда вы сейчас замок на той двери дергали? – Илья скривил губы. – Там ведь за дверью – ход подземный, по которому, как тут говорят, он по ночам из ада в замок приходит.

– Откуда-откуда?

– Из ада.

– Да кто приходит-то?

– А то вы не знаете. Пауль, Потрошитель птиц. Чудовище Нивецкого замка.

– Илья, не смеши меня, это сказки для дефективных, – Мещерский постарался, чтобы в тоне его прозвучало максимальное равнодушие и здравомыслие. Он сам себе не признавался в том, насколько предмет разговора ему небезразличен.

– А, – Илья махнул рукой, – раньше и я так же думал.

– Когда это раньше?

– Когда в «Готику» играл. Игра такая компьютерная есть, я от нее в Праге тащился. Делать нечего было там, в Праге, вот и занимался разной мурой. Молодой был, тупой совсем.

– А сейчас ты что же… сильно поумнел? Прости, я не то хотел сказать.

– То вы хотели сказать, то самое. Что пацан я еще… Ладно, я не обижаюсь на вас, – Илья вздохнул. – Там, в Праге, это еще до случая с отцом было.

– Извини меня, Илья, – поспешил исправиться Мещерский. – Конечно, ты повзрослел. Столько всего на твои плечи свалилось сразу и вдруг. Я просто… в общем… Ну и что, ты узнал что-нибудь у официанта? Как хоть он выглядит, этот вурдалак, это чудовище?

– Он меня послал, кретин, слышали же, – Илья с досадой поморщился. – Вот люди – гады, такое на их глазах случилось, чудо настоящее, а они и рассказать-то толком не могут. Только визжат со страху, как резаные.

– Как, как ты сказал? Чудо случилось? М-да… Надо же, – Мещерский слегка даже растерялся, услышав свою собственную мысль, правда, высказанную по другому поводу, из чужих уст. – Знаешь, тут про одного местного болтают, что он в дурдом загремел после того, как ему тоже что-то навроде чудища померещилось. Может, Илья, не стоит стремиться к личной с ним встрече, а?

– А я бы не испугался, – серьезно ответил Илья. – Я вообще теперь мало чего на свете боюсь.

Они вышли во двор. Илья пошел к гаражу, выкатил свой велосипед.

– Кататься поедешь? – спросил Мещерский, глянул на небо. – Ого, какая туча. Погоди, не езди, вымокнешь до нитки.

– Ничего, дождь – это даже очень хорошо. – Илья смотрел на тучу с одобрением.

И в это самое время во двор замка на большой скорости, словно за ним черти гнались, въехал оранжевый пикап. Из него выскочили четверо мужчин – Мещерскому показалось, что те самые музыканты, которых он видел вчера на ярмарке. На этот раз ни скрипок, ни дудок в руках у них не было. Лица их были испуганными, встревоженными. Они гурьбой кинулись к скучавшему в воротах охраннику и начали ему что-то горячо втолковывать по-украински.

– Что-то опять не так? – Мещерский почувствовал… Черт, что происходит? Охранник, переменившись в лице, схватился за рацию. И вот уже вниз по лестнице, грохоча ботинками, спускаются еще двое охранников, шофер Анджей и Кравченко.

– Вадик, что?!

– Беда. Кажется, Богдан на мотоцикле разбился.

– Где? Когда?!

– Поедем с ними, сейчас все узнаем. Лесюку они пока боятся сообщать. – Кравченко шел к гаражу. Анджей уже заводил там шагаринский джип. – Эти местные, они вчера здесь на ярмарке играли.

– Да мы же их видели с тобой!

– Они говорят, что возвращались из соседнего села дорогой, что по просеке идет мимо высоковольтной линии. Там его мотоцикл и увидели, приметный он очень…

– Может, они его сами и сбили? Они ж до сих пор еще в стельку! С ночи у них не выветрилось. Вадь, ты что молчишь? Может, они сбили его, а теперь…

Из гаража, ревя мотором, вырвался джип – некогда было гадать, пора было ехать.

Мотоцикл валялся на боку – яркая дорогая заморская игрушка на траве. Под струями дождя. Дождь полил как из ведра, когда они мчались туда, где это произошло, вслед за оранжевым стареньким пикапом, указывавшим путь.

Старая королевская дорога – машины, автобусы на обочине. Гости ярмарки и фестиваля и не думали так скоро разъезжаться. Разноцветные палатки среди деревьев. Лес, лес, лес – сосны да ели, дубы, клены, буки, густой боярышник, шиповник. Свернули, и справа замаячила первая из многих высоковольтных вышек.

Мотоцикл они увидели на просеке. Он лежал прямо посреди дороги. Колеса облеплены комьями грязи.

Они выскочили из машины и мгновенно промокли под ливнем.

– Где Богдан? – крикнул Кравченко. – Он, возможно, ранен, ищите его!

Но искать Богдана Лесюка долго не пришлось. Сначала на глаза им попался его шлем – он валялся в траве в кювете.

Богдана они нашли недалеко от мотоцикла. Он лежал на спине, раскинув руки. Мещерский поначалу не узнал его – да и трудно было узнать. Лицо парня было окровавлено и страшно изуродовано. Кровь была и на его байкерской куртке. И на валявшемся возле тела сером булыжнике. Таком странном в этом месте, чужеродном среди этой дорожной, вязкой, вмиг раскисшей под ливнем грязи, среди этой травы. Но одновременно ужасно знакомом, виденном прежде не раз и не два.

– Откуда тут этот камень? – тихо спросил Мещерский. – Он что – ударился об него во время аварии? Но это же… Вадь, таких камней полно знаешь где? В Среднем замке, там, где эти развалины…

– Быстро вызывайте сюда милицию, – скомандовал Кравченко охранникам. Наклонился над парнем. – Он мертв уже минимум два часа. Этот камень… пусть никто его не касается до приезда опергруппы. А мы… Серега, мы должны пока тут все детально осмотреть.

– Ты думаешь, что…

– Это никакая не авария. Неужели ты сам этого не видишь?

Глава 25

БАРЬЕР

А дальше все было, как и несколько дней назад, на дне крепостного рва: ждали опергруппу. Ливень все усиливался. Просека постепенно превращалась в болото. Мещерский, промокнув до нитки, не выдержал – хотел малодушно спрятаться в джип.

– Иди сюда! – внезапно позвал его Кравченко. Вместе с Анджеем и охранниками, не обращая внимания на дождь, они прочесывали лесные заросли.

«Что бы я делал тут без Вадьки? – печально думал Мещерский, спеша на зов, увязая по щиколотку в глине. – Стоял бы столбом. Он сказал «никакая это не авария, неужели не видишь?». А что я вижу? Ничего, снова полный ноль, как и вчера ночью».

– Да иди же сюда скорей, взгляни на это сам! – Кравченко звал его к высокому крепкому дереву, росшему у дороги.

– Ты что-то нашел?

– Гляди, – Кравченко – мокрый, словно облитый из шланга, наклонился, тыча куда-то в самые корни.

«Корни, ну и что? Узловатые. Дерево изо всех сил цепляется за почву, как и положено горной альпийской флоре, – подумал Мещерский. – Что это за дерево? Дуб? Нет, не похоже. Наверное, бук. Тут в Карпатах леса так и называют – буковина…»

– След видишь? – спросил Кравченко.

Внизу, у корней дерева, кора была свежесодрана. Желтая рваная полоса на фоне темной коры шла вокруг всего ствола. Это было похоже на открытую рану на теле дерева.

– Совсем свежие повреждения коры, – Кравченко увлек Мещерского за собой. – А вон еще одно дерево на той стороне дороги, примерно такое же по толщине. И если я не ошибаюсь, там тоже должно быть что-то похожее…

Дерево на той стороне было сосной. И на его стволе они тоже увидели след – кора сосны была крепче, но все равно он был отчетливо заметен.

– Дорогу перегородили чем-то вроде троса, – сказал Кравченко. – Завязали его вокруг стволов здесь и там. И получился барьер, который парень не заметил.

– Думаешь, это был трос?

Вместо ответа Кравченко снова ринулся в гущу кустов. Мещерский суетливо последовал за ним. Нет, поиски улик под дождем – это совсем не его стихия. Ветки мокрые, за воротник льет. То и дело спотыкаешься. Неужели Вадька действительно надеется отыскать в этих хлябях что-то похожее на…

– Вот оно где! – крикнул Кравченко. – И заброшено-то совсем недалеко в кусты. Осторожнее, Серега, не трогай, это здешние менты должны сами в натуре узреть.

На кустах орешника Мещерский увидел… Сначала от неожиданности ему показалось, что это змея, уж желтобрюхий, уж больно были ярки краски для леса. А потом он разглядел… золоченые кисти. С кустов свисал не трос, не змея, а толстый, длинный, крепкий, витой золоченый шнур. И было такое ощущение, что и эта чужеродная здешнему лесу вещь, как и камень, там, возле трупа, уже знакома, видена ими не однажды.

– Матка боска, пан Вадим, что ж это такое? – испуганно прошептал подошедший сзади Анджей.

– Это шнур. Шнур от штор, что висели в гостиной замка, – ответил Кравченко.

Мещерский сразу вспомнил. Черт! Ну да, очень похоже! Синие роскошные шторы с французскими лилиями в гостиной, и этот золоченый толстый шнур из капроновых нитей, что так красиво удерживал волну их сборок.

– Вон там узел посредине, смотрите, какой тугой. Одной длины недостаточно оказалось, пришлось два шнура вместе связать. Где, кроме гостиной, в замке похожие шторы? – спросил Кравченко.

– В Рыцарском зале, – ответил Мещерский, глядя на шнур.

– До него я как раз и не дошел. А те шторы, что висели в гостиной, видел на полу, карниз с окна был кем-то сорван.

– Но мы же ночью были в гостиной, там все было в порядке, – Мещерский всплеснул руками.

– Это случилось позже, на рассвете. Нет, ты глянь, одного шнура для такого дела оказалось мало, поэтому понадобился еще один шнур. Приедем в замок, проверим в Рыцарском зале, готов спорить, что и там карниз сорван. – Кравченко повернул к дороге. – Тут было устроено что-то вроде настоящей засады на него, путь перегорожен вот этой связанной дрянью. Но сама по себе авария ничего особо не значила.

– Выходит, все же была авария? – воскликнул Мещерский.

– Ее специально подстроили. Мотоцикл на полной скорости наткнулся на устроенную преграду и опрокинулся. Парень полетел в кювет, возможно, его оглушило, на какое-то мгновение он даже потерял сознание. И тогда тот, кто все это устроил, сорвал с него шлем и разбил ему голову и лицо камнем, который специально принес сюда с собой. Принес оттуда, из замка, как и эти чертовы шнуры.

– А может, Богдан все-таки сам ударился? Мало ли? – неуверенно спросил Мещерский.

– Сам? А его шлем? Вон он где валяется. А раны, ты посмотри, какие это раны. И посмотри, где именно следы крови на камне, в каком месте. Там, где самый острый край, где скол. Камень использовали как наши предки рубило, каменный топор.

– Но кто это сделал? Кто все это подстроил? Кто его убил таким жутким способом?

– Кто? – Кравченко подошел к охранникам, сгрудившимся над трупом. Лица их были угрюмы.

– Треба пана Богдана накрыть чем-нибудь пока. В багажнике брезент есть, – тихо сказал старший из них.

– Куда ведет эта дорога? – спросил его Кравченко.

– В эту сторону на плотину, мы ее с вами проезжали. А туда к границе в Подгорян, в долину.

– Он всегда тут по ней ездил каждый вечер, каждое утро, – добавил тот, что был помоложе. – Хлопцы наши за ним замечали. В Подгоряны он ездил, на дом смотреть.

– На какой еще дом? – тревожно спросил Мещерский.

– Где дочку священника упырь зарезал, – тихо ответил охранник. – Хлопцы наши за Богданом Андреичем сколько раз замечали, ездил он часто туда. Остановится, облокотится на руль и стоит, на дом смотрит. Чудно так.

– Это вы графского сына Пауля, убийцу, упырем называете? – спросил Мещерский.

– У него прiзвищ вдосталь. Омельченко наш вчера его увидал своими очами, так сразу як его звать позабув со страха.

– Официант Омельченко вчера ночью никого не видел. Вы что, совсем уже? – Кравченко прикрикнул на охранника. – Тут убийство произошло. Умышленное убийство. И улики тому налицо. А вы… Ну, что за бред вы несете? Причем с таким видом, словно это правда!

– А это правда, – тихо ответил старший охранник. – Я больше скажу, Омельченко вчера еще свезло. Гукнуть он успел во всю глотку, на подмогу людей позвать. А этот вот не успел – некого звать, гукать было, лесная дорога, утро – ранок.

– Вы в самом деле думаете, что Богдан Лесюк стал жертвой этого вашего… упыря? – Мещерский с трудом произнес эту фразу, особенно ее окончание, уж очень это было дико. – Вы ж современные, здравомыслящие люди. Техникой вон какой все с ног до головы обвешаны – рациями, мобильниками, как же это можно так…

– Тут и раньше такое бывало, панове, – со вздохом ответил охранник. – И не раз. А что техника? Техника ему не помеха. Ничего она против него не сделает, раз уж он на свою охоту снова с того света вышел. Долго он не может без этого самого… Этим и живет. Нашим страхом, нашей кровью, мясом, душами нашими. С Омельченко вчера ночью не удалось, зато вот до него, – он кивнул на окровавленное тело Богдана Лесюка, – он таки добрался. Как он его разделал-то, а? Лицо все как скальп содрал, голову разбил, видно, мозгами полакомиться собрался.

– Ладно, хватит, достаточно, – жестко оборвал его Кравченко. – Хватит, я сказал, панове! Кто этой ночью и утром дежурил в замке на воротах?

– Я дежурил, я не спал, – эхом откликнулся молодой охранник. Он то и дело косился по сторонам – тревожно смотрел на темную стену леса в пелене дождя, словно ждал оттуда внезапного нападения.

– Богдана видел?

– Да, он на мотоцикле ехал, как всегда.

– Во сколько это было?

– Где-то около восьми.

– Так рано? Ты ничего не путаешь? – настаивал Кравченко.

– Нет, около восьми, плюс-минус минут пять.

– А еще кто-то выезжал, выходил из замка? В это время или раньше?

– Туристы были, целая ватага из палаточного лагеря. Фотографировались во дворе. Человек, наверное, пятнадцать. Уезжали они, так вот и фотографировались на память. Не пустить я их не мог. Во время фестиваля доступ на территорию открыт круглосуточно. Попросил только не шуметь. Потом еще машина была.

– Какая еще машина?

– Та, что белье в прачечную и химчистку возит. Но она раньше ушла, где-то часов в семь.

– И больше никого?

– Была еще одна машина.

– Чья?

– Пана Гиза, – ответил охранник.

– Во сколько он выехал из замка? – быстро спросил Кравченко.

– Следом за ним, – охранник указал глазами на тело Богдана. – И десяти минут, наверное, не прошло.

Глава 26

ВОПРОСЫ БЕЗ ОТВЕТОВ

Жизнь у богатых иная, чем у прочих, что б там ни говорили. Но плачут они так же, как все. Нет, не занудный сериал про «плачущих богатых» вспоминал Вадим Кравченко, наблюдая все то, что творилось в Нивецком замке после того, как Лесюку и его жене и всем, всем, всем сообщили о смерти Богдана. Вспомнились особо не склонному к разным там литературным ассоциациям и параллелям Кравченко «Отцы и дети», «Дом, где разбиваются сердца» и «Ромео и Джульетта» вместе взятые. Этакая классическая, гремучая смесь, пропитанная слезами, страхом, возгласами удивления, ужаса и безграничного отчаяния. Умер, погиб, сражен, растерзан, изуродован, убит, убит, убит…

И было все взболтано, взбито, перемешано, словно в миксере, – белый день и сумрак ночной, слезы и дождь, настойчивые вопросы и мурашки, мурашки по коже от «неответов» на них, от глухих темных догадок. Экскурсанты под зонтами, снова выстроившиеся в длиннющий хвост в дозорную башню и в Рыцарский зал, и бежавший на негнущихся ногах через галерею багровый взмокший Лесюк, то и дело хватавшийся за грудь с левой стороны. Музыка, доносящаяся с ярмарочного поля, где все уже проснулись, опохмелились и начали зажигать праздник дальше, и отчаянный крик Олеси Михайловны: «Мой мальчик! Ненаглядный мой сынок, родной!» Кто сказал, что богатые, те, что владеют заводами, отелями, поместьями, замками, те, что летают на личных самолетах и бороздят моря на собственных яхтах, не плачут, не воют от горя волками? Олеся Михайловна выла как обыкновенная баба, как солдатка, чей сын убит на войне. Убит, убит, убит…

«Маша, открой дверь, я прошу тебя», – умолял Павел Шерлинг. Ему, отцу, в этот час предстояло думать о дочери. «Я не знаю, что с ней делать, я боюсь за ее рассудок, – бормотал он. – Сначала мать, потом он…»

Маша заперлась в своей спальне. Шерлинг стучал в дверь, просил открыть, впустить его, умолял, просил у дочери прощения. Тут же был и Илья. Сидел с ногами на подоконнике, обняв руками колени, напротив ее двери. И словно тоже чего-то ждал.

Злата тоже закрылась у себя. И не выходила до тех пор, пока в замок после длившегося более трех часов осмотра места происшествия не прибыли (снова) стражи порядка и сотрудники прокуратуры. На этот раз целый десант. В дверь к Злате постучал следователь, и только ему она открыла – совершенно пьяная.

На этот раз допросам подверглись все без исключения, а не только обслуживающий персонал. И длилось это долго, до самого вечера. Вот только с Петром Петровичем Шагариным вышел казус. Едва ему был задан прокурором первый, самый нейтральный вопрос «Ваша фамилия, имя, отчество, год и место рождения» (а то не знал прокурор, кто перед ним сидит в пижаме от Гуччи), его внезапно разобрал такой страшный нескончаемый приступ кашля, что продолжать допрос было бессмысленно.

– Совсем ничего не понимаю, – сказала Вадиму Елена Андреевна. – Как такое могло случиться? Они говорят – убийство. Кто мог убить этого мальчика? Без пяти минут жениха, если, конечно, то безобразие, тот скандал, который мы наблюдали ночью, можно назвать помолвкой… Вадим, вы себе не представляете, они меня допрашивали целый час. А я даже на адвоката своего не могла сослаться. Видите, что с Шерлингом творится? Какой сейчас из него адвокат? Я сказала, что ничего не знаю. Я уснула после того, как мы всю ночь… Ну, что я вам рассказываю, вы все это сами видели и испытали. Естественно, я не могла умолчать об этой шокирующей сцене в спальне. Они спрашивали меня про Машу, про Шерлинга. Он их особо интересует, оказывается. Про нее… про его жену, меня тоже спрашивали. – Она помолчала. – То, что его жена была любовницей моего мужа, я от них скрыла, Вадим. К гибели этого несчастного парня это не может иметь никакого отношения. Совершенно никакого.

– К убийству, Елена Андреевна, – поправил ее Кравченко.

– А может быть, все-таки это был несчастный случай, авария?

– Нет, это не несчастный случай. Как и то, что произошло с любовницей вашего мужа.

– Бывшей любовницей, – Елена Андреевна покачала головой. – Это какое-то наваждение, морок… А вы не заметили, Вадим…

– Что?

– Тут в замке вообще что-то такое происходит. И очень действует на нервы. Все чего-то недоговаривают. Я имею в виду обслугу. И чего-то боятся. И вместе с тем словно стыдятся этого. У меня отчего-то из головы не идет то ночное происшествие, когда так ужасно закричал тот официант. Вы ведь говорили с ним… Я понимаю, тогда вы не хотели ничего такого нам рассказывать, но сейчас… Вадим, горничная тоже болтала при мне совершенно несусветные вещи… Конечно, все это глупые суеверия, но… Вашему мнению можно смело доверять… Скажите мне правду, вчера ночью официант действительно что-то такое необычное видел, да?

– Он сказал, что видел возле кухни чудовище. Да, да, Елена Андреевна, то самое, про которое вам говорила по секрету здешняя горничная. Местного монстра – по совместительству бывшего графского сына, несовершеннолетнего убийцу, прозванного здесь Потрошителем птиц.

– Вы… вы серьезно?

– Я говорю то, что слышал. А вот что я видел сам этой ночью, точнее, уже утром…

– Что? – Елена Андреевна подалась вперед.

– Ваш муж снова отсутствовал в своей комнате. На полу лежал его халат. А в гостиной валялись сорванные шторы без главного своего украшения, золоченого шнура. Весьма крепкого шнура…

– Я вас не понимаю, Вадим.

«Я вас не понимаю». А что еще он хотел от нее услышать?

– А действительно, что ты еще хотел от нее услышать? – спросил Сергей Мещерский. Его наконец-то отпустил дотошный следователь прокуратуры, которого, казалось, бешено интересовало все, что происходило в замке до момента обнаружения тела Богдана Лесюка, причем строго поминутно. – Что она может понимать? А про шторы в Рыцарском зале ты ей сказал?

После приезда милиции на просеку Кравченко и Мещерский на месте убийства пробыли где-то еще час. С них взяли первичные (точнее, уже вторичные показания, если считать точно такую же процедуру и несколькими днями раньше в крепостном рву над телом мертвой Лидии Шерлинг). Затем их вместе с водителем Анджеем (охранники остались в качестве понятых) отпустили в замок. С ними поехали и двое милиционеров. Вот как раз в их сопровождении (специально, чтобы не было потом ненужных осложнений) Кравченко и Мещерский и перешагнули порог Рыцарского зала. В зале было много окон. И на одном, у самого входа, отсутствовали шторы и тоже был сорван карниз. Однако на полу, как в гостиной, ничего такого не валялось. Милиционеры сразу вызвали горничную и дежурную по музею. Обе подтвердили, да, правда, когда они утром пришли, чтобы подготовить Рыцарский зал для посещения экскурсантов, шторы были оборваны – карниз косо висел на окне. «Мы подумали, что он сорвался под тяжестью штор, и убрали его в кладовую, до прихода мастера», – признались они. Шторы принесли из кладовой, милиционеры в присутствии Кравченко и Мещерского их осмотрели – это были точно такие же шторы, как и в гостиной, с златоткаными французскими лилиями, только не синие, а бежевые. Золоченый шнур отсутствовал.

– Хотя бы примерное время его смерти им уже известно? – спросил Мещерский. – Тот, кто меня допрашивал, то и дело на звонки по мобиле отвечал. Только по-украински, я так ничего и не понял.

– Судя по состоянию тела, ну, насколько я в этом разбираюсь, – ответил Кравченко, – убили его где-то в начале девятого утра. В восемь, по словам охранника, он за ворота выезжал. На мотоцикле доехать до просеки – минут пять, не больше. А там его уже ждали с этой чертовой веревкой.

– Вот уж не думал, что он кататься поедет после такого скандала, что был ночью.

– Он же говорил, что ездит каждое утро, каждый вечер, в любую погоду. Что это привычка.

– Странная какая-то привычка, Вадик, – Мещерский вздохнул. – Я как-то раньше значения этому не придавал. Сын олигарха месит грязь на мотоцикле по неезженым горным тропам, как…

– Как простой советский байкер, – хмыкнул Кравченко. – Байкеры, Серега, ребята отнюдь не простые. Такие упакованные порой среди них попадаются, с такими папашами… Нет, как раз это все ничего, норма, однако… А действительно, в чем корни такой его причудливой привычки? В любую погоду дважды в день оседлывать свой «Харлей»?

– Помнишь, охранник говорил, что он к дому священника все ездил? А может…

– Я узнал: это вовсе не какое-то пепелище – заброшенный дом с привидениями. Там, Серега, сейчас самая обычная автомастерская.

– Но маршрут его был известен.

– Да, маршрут был известен, хотя помнишь, они потом говорили, что он не только просекой ездил, он и по горам вовсю на мотоцикле гонял, по пересеченной местности. Он мог поехать просекой, а мог и не поехать.

– Но его ждали! И тот, кто ждал, знал, какой маршрут Богдан может выбрать.

– Девушка Маша наверняка это знала, – заметил Кравченко. – Досталась девчушке судьба – мать, жених. Правда, женишок-то того… особого-то вчера ночью энтузиазма шагать рука об руку по жизни не выказывал… Если бы не страшный папик Шерлинг, который их так чутко застукал в самый критический момент, и если бы не решительная мамаша, то…

– Его тетка Злата тоже могла знать, куда Богдан ездит, – быстро ввернул Мещерский. – Мне ночью показалось… Она себя так вызывающе вела. Они были любовниками!

– Спохватился. Я еще когда это заметил, – хмыкнул Кравченко. И вспомнил про запачканные грязью босоножки Златы.

– Куда она могла ходить утром? Где так изгваздалась? Босоножки у нее марки люкс, как и остальные тряпки, что на ней. А тут глина на такой дорогой обуви, – Кравченко почесал подбородок. – Вот один вопросик без ответа.

– Второй – шторы. Сорвать их мог только убийца. Но почему такой странный выбор – шнур? Для такого дела, как засада на дороге, идеально подошел бы автомобильный трос. Ты сам, Вадик, сразу про трос сказал, едва отметины на дереве увидел. Может, убийца не имел возможности добраться до троса? Проникнуть в гараж?

– А ты заметил, какое лицо было у горничной, когда менты расспрашивали ее про шторы в Рыцарском зале? – хмыкнул Кравченко. – Я думал, она не выдержит, брякнет – шторы, мол, призрак сорвал, чудовище, которого официант ночью видел. Его это проделки.

– Между прочим, это тоже еще один вопрос без ответа, – тихо сказал Мещерский. – Та дверь в подвал, я забыл тебе сказать, утром была закрыта на замок. Кем-то. Опять же неизвестно кем. То ли Лесюк распорядился, то ли… А Гиз говорил, что она вообще всегда заперта.

– Ты ж там крутился возле этой двери утром, думаешь, я не видел? – хмыкнул Кравченко. – Небось и фонариком запасся. Угадал? Был там, чего ж не спросил у аборигенов, по чьему приказу закрыта дверь?

– Отвлекся. Там был этот официант. Ну я и… внимание переключилось сразу. Со мной там Илья был, его это ночное событие тоже сильно взволновало.

– И то, другое, которое произошло в спальне. И во сто крат сильнее, – заметил Кравченко. – Мальчишка в девку старше себя влюблен по уши. А девка ночи с другим проводит. На Илье нашем вчера лица не было.

– Рано ему еще все это… и вообще…

– Ему четырнадцать, деды наши женились вовсю в таком возрасте, сами деток строгали, а он… Ну, что ж, его взрослый соперник убит. Только вряд ли это в будущем поможет пацану.

– Ты что, и его, мальчишку, в убийстве подозреваешь? – воскликнул Мещерский.

– Серега, мы с тобой должны твердо уяснить одну вещь: здесь произошло уже два убийства, – ответил Кравченко. – А когда в таком тихом, окутанном тайнами и легендами месте, как этот замок, одним ранним утром и другим ранним утром происходят убийства, то они наверняка связаны между собой. Не могут быть не связаны.

– И отсюда вывод – тот, кто совершил первое убийство, совершил и второе. Убил жену Шерлинга, убил Богдана. Черт… но кому понадобилось их обоих убивать? Может быть… в то утро, ты помнишь, Богдан ведь тоже ездил кататься на мотоцикле? Возможно, он что-то такое видел. Подозрительное. Или кого-то. А сейчас проговорился. И его убрали как нежелательного свидетеля?

Кравченко молча слушал, не перебивал.

– Что или кого мог видеть Богдан? – развивал свою мысль дальше Мещерский. – Убийцу? И тот с ним расправился. Подстерег момент.

– В убийстве жены Шерлинга тут в замке местными один-единственный кандидат всерьез подозревается. Как они его называют… Потрошитель птиц… а еще упырь, ни живой ни мертвый… А вот любопытно, этот ярмарочный спектакль «Пан мертвец» как-то связан со всей этой довоенной графской историей? Про «ни жив ни мертв» вчера во время шествия вовсю горланили эти, которые ряженые. Ну а кого наша охрана подозревает в убийстве Богдана, ты слышал.

– Ты же сам наорал на них, Вадик!

– На них-то я наорал. А с тобой, как видишь, эти версии, точнее, суеверия обсуждаю, обкатываю, —Кравченко покачал головой. – Нет, это ж надо, во влипли. И чем дальше, тем больше влипаем. Летаргия, ни жив ни мертв, «пан мертвец», два убийства…

– Охранники не пожелали там, на просеке, принять во внимание даже очевидных улик – ты заметил? Ни следы на дереве, ни шнур, ни камень на них ровно никакого впечатления не произвели. Вот что такое укоренившиеся суеверия! Люди как слепые. Видят-то они видят, но все перетолковывают только в одну сторону. Ты вот на них там наорал, Вадик, а надо было постараться переубедить!

– В чем? Что шнур и камень принес с собой убийца? А что – Потрошитель птиц шнура и камня принести с собой не мог? Не мог шторы сорвать? Горничная, по-моему, уверена в обратном, только молчит при милиционерах. При Лесюке тоже молчит – а то место, как этот самый официант, сразу потеряешь. А вот нейтральному слушателю, гостю замка Елене Андреевне, по секрету свои версии выкладывает.

– Я порой просто не могу с тобой разговаривать. Не в состоянии! – рассердился Мещерский. – Ты же сам там, на просеке…

– А ты запасся фонарем с утра пораньше и двинул на разведку. Причем без меня. Так что квиты, квиты, друже, – Кравченко хлопнул его по плечу. – И это тоже, между прочим, еще один вопросик без ответа.

– Что?

– Наше с тобой обоюдное нелогичное поведение. Нелогичное везде, кроме этих стен.

– Мы с тобой можем говорить и делать что угодно. Нас в детективы никто не нанимал. Предложение Шерлинга, кажется, уже не в счет.

– А помнишь, что нам тогда сказал Гиз? – тихо спросил Кравченко.

– Ты это о чем?

Но Кравченко внезапно замолчал. Потом после весьма долгой паузы (казалось, он что-то сам припоминал, обдумывал) предложил:

– Не желаешь снова с ним пообщаться?

– На тему – куда он ездил рано утром? И не убивал ли?

– Нет, меня сейчас больше интересует другое.

– Что же?

– Помнишь, он говорил, что как-то однажды Богдан просил погадать ему? Может быть, теперь, после смерти парня, пан колдун откроет секрет – что он там ему нагадал?

– Вадик, ты что, совсем уже…

– Ты не заметил еще одной странной вещи? – Кравченко усмехнулся. – Здесь, в замке, мы словно махнулись с тобой не глядя ролями. Обычно это я тебе всегда говорил: ну, Серега, ты и даешь, совсем уж… Однако есть вещь, которая меня все же обнадеживает. Вот эта скромная вещица, Серега, – и он ловким, как у фокусника, жестом извлек из кармана куртки Мещерского заветный фонарик.

Глава 27

ЦЫГАНСКОЕ ГАДАНИЕ

Олег Гиз обнаружился в апартаментах Шагарина. Когда Кравченко и Мещерский после долгих поисков по замку заглянули туда, они увидели Гиза посреди шагаринской малой гостиной перед включенным телевизором. Шли новостные репортажи о митингах протеста в Севастополе, перемежающиеся кадрами из Феодосии, где тоже кипели политические страсти пополам с коммунальными неурядицами в виде прорыва городской канализации. Все это сопровождалось едкими комментариями киевских обозревателей, которые Кравченко понял лишь на четверть, а Мещерский так и вовсе не уразумел. Потом экран явил панораму зала Верховной Рады и преисполненные охотничьего азарта лица депутатов.

– Третий месяц не могут сформировать какой-то там согласительный комитет, – сказал Гиз. – В Москве то же самое, нет?

Он стоял к двери спиной, но спросил так, словно увидел вошедших затылком. Было странно, что он так спокойно стоит посреди малой гостиной и смотрит телевизор – это в такой-то момент, когда все в замке было буквально смыто волной всеобщей истерии.

– Или в Москве по этой части порядок и полное единодушие? – Гиз обернулся через плечо.

– Паны везде одинаковы, что в Москве, что в Кракове. Нам надо поговорить с вами, Олег, – сказал Кравченко.

И в этот момент из спальни вышел Петр Петрович Шагарин. Он по-прежнему был в неизменном халате, но теперь в другом – темно-синем. Полосатый черно-желтый, видимо, отправили в прачечную. Кравченко вспомнил, как увидел его скомканным на ковре. Подумал: надо бы осмотреть халат, не осталось ли на нем каких-нибудь следов. Например, глины, а то и крови… Мысль кружила в голове как оса. Шагарин молча, сгорбившись, шаркая по ковру, медленно удалился на галерею. Выглядел он по сравнению с прошлым вечером гораздо хуже. Смуглые щеки его покрывала отросшая щетина.

Гиз при его появлении выпрямился. И впечатлительному Мещерскому даже померещилось… словно на какое-то мгновение Гиз переменил обличье, надев снова тот свой черный, шитый серебром камзол и ботфорты… Нет, конечно же, нет, на нем по-прежнему были джинсы и черная фланелевая футболка с длинными рукавами. На шее на серебряной цепочке болтался какой-то брелок. «Уж точно не крест», – подумал Мещерский. И ошибся. Это был маленький католический крестик.

Пока Шагарин был в гостиной, лицо Гиза хранило выражение настороженной почтительности. Ни тени иронии. Ни тени и того прежнего повелительного апломба, с которым он обращался к нему во время их самой первой беседы наедине, о которой никто в этом замке и понятия не имел. Кравченко и Мещерский о той беседе ничего не знали. Просто им обоим показалось, что… Гиз в присутствии Шагарина, мягко говоря… трусит. Как будто боится чего-то такого, во что и сам до конца еще не верит.

Шагарин удалился. Гиз провел по лицу рукой, словно отогнал что-то от себя.

– Так о чем вы хотите говорить? – голос его, однако, звучал совершенно спокойно, бесстрастно.

– Об убийстве Богдана Лесюка, – ответил Кравченко.

– А, об этом…

– И об убийстве Лидии Антоновны Шерлинг. – Кравченко подошел к Гизу. – Мне кажется, вам, Олег, пора кое-что объяснить.

– Вам?

– Вы хотите объясняться в присутствии Лесюка и Шерлинга?

– Нет, что вы. Лично я предпочел бы пока говорить только с вами, молодые люди. Люблю молодежь. С ней всегда приятно общаться, – Гиз невесело усмехнулся. – Но вот только о чем будет наш разговор? В прошлый раз я сказал, по-моему, более чем достаточно.

– Простите, в прошлый раз вы ограничились какими-то небылицами, – пылко возразил Мещерский. – А сейчас мы хотим…

– Вас пугает то, что здесь происходит? – Гиз окинул взглядом стены шагаринских апартаментов. – Да, этот замок многое повидал. Тут можно, даже нужно бояться. Не возражаете, если мы продолжим беседу на воздухе?

– Что вы делали сейчас у Шагарина? – спросил его Кравченко, когда они вышли на террасу, увитую диким виноградом, с которой вчера наблюдали ночной карнавал.

Столы были убраны, ширмы из камелий сдвинуты в самый солнечный угол. Цветам еще предстояло долго радовать глаз. Кравченко спросил, не надеясь на ответ. Гиз мог просто послать их подальше.

– Прятался, – ответил Гиз. – Сейчас это самая надежная камера в бывшей австро-венгерской тюрьме.

Тюрьме – он так и сказал.

– От милиции, что ли, прятались? Чтобы вас не допрашивали? – не отступал Кравченко.

– Меня уже допросили. Кстати, очень даже рьяно. Без снисхождения, – Гиз усмехнулся. – Допытывались, куда я ездил нынешним утром. Вас ведь это тоже заботит, молодые люди. Вы вон и у охранников справки наводили.

«Откуда это ему известно? Разговор-то там, на просеке, был, – подумал Мещерский. – Или у него среди лесюковской охраны свои информаторы?»

– Ну и куда же вы ездили? – намеренно грубо спросил Кравченко.

– В город. Тут одна дорога к границе, другая в город.

– Зачем? Почему так рано?

– Служба в костеле всегда рано.

– Вы хотите сказать, что ездили утром в церковь? – воскликнул Мещерский.

– Имею такой обычай. Хотя делаю это нечасто, – Гиз снова усмехнулся. – Можете проверить в костеле Мукачева у пана настоятеля и у привратника. Он мне место на автостоянке всегда держит. Столько машин сейчас развелось, вы не представляете. Парковка в центре даже в маленьких приграничных городках – целая проблема.

– Это… это так странно, – не выдержал Мещерский.

– Парковка или присутствие на службе? Приход колдуна в церковь? Вам, конечно, тут уже обо мне успели порассказать. Колдун – так они меня называют. Местные. И эти наши господа из Верхнего замка иногда тоже, – Гиз покачал головой. – Колдун ездит в церковь за святой водой – вот что они вам скажут, – а потом использует ее в своих целях. Добавят еще, что я напускаю порчу, снимаю сглаз, венец безбрачия, родовое проклятие, служу черную мессу и все такое прочее…

– Сейчас газеты полны объявлениями таких вот деятелей с таким же набором оккультных услуг, – хмыкнул Кравченко.

– Возможно, но я такой дешевой рекламой не пользуюсь.

– Ну, естественно, у вас совсем иная реклама, завидный круг клиентов. Бизнесмены, политики, их жены.

– Вадим, поверьте мне, я ездил в церковь. У меня имелись на то веские причины, – сказал Гиз.

Это прозвучало… опять же странно. Голос у него был какой-то…

– Богдана убили утром. Устроили на дороге засаду. Вы ехали случайно не просекой?

– Нет, я ехал по шоссе.

– А в то утро, когда убили жену Шерлинга, вы тоже оказались на месте обнаружения трупа одним из первых. И в замок приехали очень рано, – вставил Мещерский.

– Я уже говорил, я приехал повидать Шагарина, побеседовать с ним. К смотровой площадке – это ведь вас интересует – я не подходил. И Лиду в то утро живой не видел.

– Она действительно посещала какие-то там ваши сеансы психоанализа?

– Я мало что смыслю в психоанализе, молодые люди. Я окончил биохимический факультет университета. По первой своей специальности, если хотите, я естественник и материалист.

– А по второй колдун и ясновидящий? – усмехнулся Кравченко. – Еще и астролог, так ведь? Однако Павел Шерлинг называл ваши сеансы психоанализом. Говорил, что вы были доверенным психоаналитиком его жены.

– Она искала средство удержать Шагарина возле себя. Тщетно искала. Она была его любовницей, это вы, конечно, уже знаете.

– Знаем, нам сказал ее муж, и Елена Андреевна тоже подтвердила.

– А вам известно, что это с ее стороны было совершенно искреннее чувство? Любовь… Да-да, не усмехайтесь. Быть может, последняя настоящая страсть сорокалетней женщины, – Гиз покачал головой. – Это как лесной пожар, молодые люди. Женщины… В этом возрасте они способны на многое. Это царский возраст. Жаль, мужчины этого не ценят, предпочитают двадцатилетних. Она пыталась покончить с собой, когда ей сказали, что Шагарин умер.

– Мы об этом знаем, но…

– Это вам Шерлинг сказал? Сам? Не в его правилах откровенность, – Гиз вздохнул. – Мне, например, он об этом и словом не обмолвился. Мне сообщили они…

– Кто это «они»? – спросил Кравченко. И внезапно вспомнил слова Елены Андреевны: «Он уверяет, что общается с духами мертвых. Они – так он их называет».

– Наши сестры-сплетницы, – ответил Гиз. – Одна из которых теперь безутешная мать, а вторая брошенная сожительница.

Он говорил о вполне земных персонажах. По крайней мере, вслух. А кого подразумевал – бог весть.

– А как вы могли помочь Лидии Антоновне во время этих ваших сеансов? – спросил Мещерский.

– Она верила, что способы есть. Например, такой вот – украсть в церкви пасхальную свечу из красного воска, разделить ее на семь равных частей, затем…

– Вы что – смеетесь?

– Я же объяснил, я ничего не смыслю в психоанализе. Зато колдуном прослыл во всех ипостасях.

– Хотите сказать, что Лидия Шерлинг пыталась удержать чувства Шагарина с помощью… таких вот бредовых оккультных способов?

– Добавьте еще и то, что я вам говорил раньше, – она была дочерью священника, у нее было православное детство. Ее ведь дома не в прокурорши, не в нотариусы готовили, а в поповны. А она так ловко крала свечи из церкви – любой вор позавидовал бы, – усмехнулся Гиз.

«Что вы за человек? Сами-то вы что за человек такой?» – это едва не вырвалось у Мещерского. Но он промолчал. Естественно, он промолчал!

– Кроме жены Шерлинга, еще кто-то к вам обращался?

– В смысле вспомоществования в любовных делах? А как же! Да вот, не далее как вчера ночью Злата… После сами понимаете какой сцены в спальне. Между прочим, тот же самый возраст – бальзаковский. Чуть-чуть моложе, но пять лет роли не играет. Сатанеют бабы в таком возрасте, с катушек их срывает.

Кравченко вспомнил, как билась в руках Гиза полуголая, сраженная ревностью Злата, как рвалась в спальню Богдана. Вспомнил и ее босоножки «от кутюр» в глине. В таком состоянии она могла решиться на все, вплоть до убийства…

– Какой же колдовской способ вы посоветовали ей? Тоже краденую свечу?

– Нет, здесь свечка проблемы бы не решила. Тут требовалось другое. Пойти на рассвете в лес, найти боярышник. Сломать прут, непременно с самого верха куста. Я это называю – умри, но дотянись до нужной ветки. С восточной стороны куста этой веткой надо начертить круг, встать в него лицом к востоку и произнести заклинание. Потом воткнуть прут в центр круга, пригвоздить сказанное и уходить из леса не оглядываясь. Что б там ни мерещилось, оглядываться нельзя ни в коем случае, иначе пропадешь.

– И вы все это рекомендовали Злате Михайловне? – спросил Мещерский.

– А я всегда только рекомендую. Выбор остается за теми, кто ко мне обращается.

– И что же… она последовала вашей рекомендации?

– Я не знаю, я ее пока сегодня об этом не спрашивал, она мне не говорила. Видите же, какие события, не до этого.

– Неужели все это серьезно? Неужели женщины верили всему этому суеверному вздору? – Мещерский повысил голос.

А Кравченко снова вспомнились испачканные глиной босоножки Златы. Куда она бегала на рассвете? Ломать ветку боярышника? Колдовать в лесу, чтобы вернуть племянника-любовника? Или же устраивать ему на лесной просеке засаду с помощью шнура от французских штор? Какое из этих абсурдных предположений верно? Какому вздору верить?

– По-вашему, они верили во все это? – повторил Мещерский.

– Вера, суеверия… Молодые люди, это все слова. Вы, наверное, под ними на самом деле подразумеваете вот что: эти люди, они просто не могут вести себя подобным образом, потому что они очень богаты, у них много денег. Их статус вроде бы не позволяет им вести себя вот так, – Гиз усмехнулся. – Я уверяю, вы ошибетесь, если будете так думать. Количество денег не влияет на наши врожденные склонности. На наши исконные инстинкты. А склонность быть суеверным – она и есть инстинкт. Она у некоторых из нас на уровне генов, возможно, у большинства. И не важно, кто мы, какой у нас общественный статус, какое образование, какой счет в банке. Я знаю некоторых очень влиятельных бизнесменов, которые любые свои поступки – вплоть до поездки в гольф-клуб – тщательно сверяют с ежедневными астрологическими прогнозами. И остаются дома, если прогноз неблагоприятный. Знаю банкиров, которые прилежно, как школьники, вечерами посещают оккультные эзотерические кружки. У меня немало клиентов в Америке – очень состоятельных леди и джентльменов, которые готовы верить в самое невероятное. Магия вуду в Америке уже не в моде, приелась, надоела, там теперь делают ставку на Старый Свет, больше верят цыганским гаданиям, славянскому ведовству, румынским заговорам, карпатским легендам, народной медицине. Это ново, неизбито, экзотично, а потому и внушает больше доверия тем, кто ищет решение своих проблем не здесь, а там.

– Где это там? – спросил Кравченко.

– Там. На той стороне. Или, если хотите, по ту сторону. Между прочим, девочка ко мне тоже обращалась за помощью.

– Маша?

– Да, и, насколько я понял, Богдан, бедняга, и тут преуспел. Она любила его.

– Какой же магический способ вы предложили ей?

– Я предложил ей один ритуал. Она отказалась.

– Почему?

– Условия не подошли, смутили ее. По правилам она должна была участвовать в нем в неглиже. Олицетворять собой прародительницу Еву. Я же должен был представлять Адама, тоже, сами понимаете, в каком виде. – Гиз смотрел на свою руку. Сжал ее в кулак. Потом медленно разжал. Красивая была рука, сильная. – Обряд довольно сложный, очень древний, весьма натуралистичный, не очень, извините, чистоплотный, напрямую связанный с культом плодородия. Кроме вина и меда, потребовались бы кровь и сперма. Ну, девочка и дрогнула. Родители ее воспитали, как в старину говорили, в строгости и целомудрии.

«Он пытался затащить Машу в постель, – подумал Мещерский. – Но зачем он нам-то все это говорит? Это же сведения не в его пользу».

– Вы же меня об этом спрашиваете, – Гиз словно угадал его мысли. А может, подслушал?

– А что вы нагадали Богдану? – спросил Кравченко. Этот вопрос он хотел задать «колдуну» с самого начала. – Помните, вы тогда упоминали про старое цыганское гадание?

– Вам кажется, что это сейчас важно? Вот сейчас, в данный момент? – Гиз смотрел на него с искренним любопытством, словно изучал.

– Да, мне кажется… я хочу знать… ну, мне просто интересно.

– Интересно? Ну да, все правильно. Так и должно быть, – Гиз словно услышал подтверждение, которое и так знал. – В тот раз прогноз для него был не слишком удачным. Старое цыганское гадание не щадит. Я провел соответствующий ритуал и получил ответ: Богдану было сказано, что он не доживет до двадцати шести лет.

– Что он умрет?!

– Да, умрет. И причиной тому будет мотоцикл.

– Но он же постоянно на нем ездил! – воскликнул Мещерский. – Утром, вечерами, в любую погоду. Говорил, что это у него такая привычка.

– Привычка появилась сразу после ритуала, молодые люди.

– Вы объявили Богдану, что он скоро умрет и причиной тому будет его мотоцикл? – медленно переспросил Кравченко.

– Я получил такой прогноз, – Гиз смотрел в окно. – Что же тут сделаешь? Богдан… я склонен думать, что он поверил мне сразу, хотя и назвал все это чепухой. И лучшим тому доказательством стали эти его каждодневные поездки. Он бросал вызов судьбе. А это, молодые люди, высшая степень веры и испуга.

– Что же вы почувствовали сегодня, когда стало известно, что он погиб, что ваш прогноз оправдался? – спросил Кравченко.

Губы Гиза тронула улыбка.

– Помните наш разговор на галерее? – спросил он после долгой паузы. – Вы наверняка не забыли его, хоть и зовете теперь все, о чем мы тогда говорили, «разными небылицами».

– А что же это, если не небылица? Сказка о договоре со смертью? – воскликнул Мещерский.

– Не сказка, нет, просто история возвращения человека оттуда, с той стороны. И цена, которая за такое возвращение должна быть уплачена. Тут у нас уже кто-то платит по счетам, молодые люди. Договор с прекрасной дамой по имени Смерть по-прежнему в силе. Время сделало круг, события повторяются. То, что уже было полвека назад в этом замке при графах Шенборнах, теперь…

– Повторяется при господах Шагариных и Лесюках – новых хозяевах жизни, это вы хотите сказать? – резко спросил Кравченко.

– Что же вы кричите на меня? – Гиз усмехнулся. – Я понимаю, у вас тоже нервы, но надо держать себя в руках.

– Ответьте на мой вопрос.

– Я уже ответил.

– Вы считаете, что убийства каким-то образом связаны с той старой легендой?

– Они напрямую связаны с его возвращением оттуда, – сказал Гиз. – Для меня это очевидно.

«Он ненормальный. Мы разговариваем с шизофреником, – подумал Мещерский. – А вот еще кто-нибудь тут в замке догадывается, что колдун – просто шизофреник? Елена Андреевна что-то такое про него говорила… А у здешней милиции и прокуратуры таких версий не возникало?»

– К сожалению, люди с трудом верят в очевидное. Вот же говорят им, что ночью во дворе замка видели упыря, – Гиз улыбался, он снова будто угадал чужую мысль. – А они не верят, увольняют бедного парня, обзывают его лжецом, сумасшедшим.

– Тогда, перед убийством Лидии Антоновны, вы так неожиданно появились здесь. Вы говорите, что приехали к Шагарину. Какое у вас к нему дело? – спросил Кравченко.

«Сейчас, как же… Так он, шизофреник, оккультист, тебе и скажет. Разбежался». – Мещерский вздохнул.

Гиз щелкнул зажигалкой, закурил.

– Мне нет смысла скрывать, молодые люди, от вас и от кого-либо еще, – голос его звучал совершенно буднично. – Я ехал к Петру Петровичу Шагарину потому, что у него было послание ко мне.

– От кого? С того света, что ли? – брякнул Кравченко.

– Я всегда приветствую здоровую иронию, но сейчас она неуместна. Мы же, кажется, ведем серьезный разговор. По крайней мере, вы сами этого хотите. А я иду вам навстречу. М-да… а второй причиной моего приезда сюда было то, что я просто хотел на него взглянуть. Очень ли он изменился, вернувшись. В каком состоянии его разум, интеллект. Ведь нам с ним теперь долго придется существовать вместе, рядом.

– Я не понимаю… Вы хотите остаться с Шагариным здесь?

– Нет, скорее всего я заберу его с собой. Тут для него все уже кончено – политика, частная жизнь, даже семья. Все это ему теперь уже не нужно. А со мной, у нас, ему будет хорошо.

– Вряд ли такой человек, как Шагарин, куда-то там с вами отправится. Елена Андреевна этого никогда не позволит. Да он особо и не может никуда ехать, его же в любой европейской стране и в Америке выдадут по экстрадиции. На него же в Москве уголовные дела заведены.

– Уголовные дела? Там, куда я его увезу, все это не имеет ровно никакого значения, – ответил Гиз. – Там будет иметь значение совершенно другое.

– Что же?

– Информация, которой он располагает. Совершенно уникальная информация.

Тут Мещерский украдкой дернул Кравченко за рукав: ты что, до сих пор не понял, что мы говорим с ненормальным? Кравченко никак на это не отреагировал. Ждал, что скажет Гиз дальше.

– Информация какого же рода, если не секрет?

– Важная для всех. В том числе и для сильных мира. Они же… они как дети, честное слово, – Гиз покачал головой. – Все эти сильные мира сего – президенты, деловая элита, Билл Гейтс, президент США, глава Евросоюза, наши, ваши, москвичи, питерцы, регионалы, «западенцы», «самостийники», демократы, республиканцы, правые, левые, нефтяные магнаты, шейхи, лидеры партий, министры, генералы, депутаты – они совершенно как дети… Достигнув определенного уровня, они абсолютно искренне начинают верить в то, что все это будет длиться и длиться, что они будут жить вечно. Так вот, он, Шагарин, их разочарует. Вернувшись оттуда, он располагает совершенно точной информацией о самом главном, самом важном – кто, когда и как, каким образом… Понимаете?

– Кто, как и когда умрет?

– Да, представьте себе. Теперь он все это знает совершенно точно. Поразительная вещь, молодые люди, наш Петр Петрович всю жизнь стремился к власти как к абсолюту. И чего только не предпринимал – политическая борьба, закулисные интриги, подковерные разборки, даже заказное убийство, как газеты пишут. А власть-то, оказывается, была и так предназначена ему самой судьбой. Удивительной его судьбой, о которой никакая астрология и помыслить не могла. Вот теперь в его руках сосредоточена истинная власть. Жаль только, что сам он в силу своего нынешнего состояния этого уже не понимает.

– Ну да, как косильщик лужаек, Джонни-мнемоник, – хмыкнул Кравченко. – Эх, Олег, дорогой вы мой, так кто ж ему поверит-то?

– Поверят. Будьте спокойны, – в голосе Гиза звучала убежденность. – Не сразу, конечно, не быстро. Но поверят. Один его прогноз оправдается, затем другой, третий, четвертый. Оправдается пятый, и они задумаются. Поручат, как всегда, спецслужбам проверить феномен. Оправдается шестой, седьмой, десятый, и они дадут слабину. Они же всего только люди, не боги. В конце концов они поверят. И мир изменится. О, каким он станет, наш мир… Его же миссия будет исполнена. Именно ради этой миссии он и был отпущен с той стороны, возвращен в наш мир. И за это возвращение уже уплачено чужими жизнями, и до полного расчета еще далеко.

– Это что же – Шагарин, по-вашему, станет оракулом, новой дельфийской пифией, а вы при нем пророком, жрецом? – спросил Мещерский.

– Не важно, кем стану я. Моя миссия быть при нем. Я не напрашивался, поверьте. Меня позвали. Мне велели.

– Кто же вам велел?

– Они , – тихо ответил Гиз. – Вы не слышите их голосов, ваше счастье.

Глава 28

«КОНЦЕРТ»

А в это же самое время в Рыцарском зале, где, несмотря на приезд в замок милиции, не только не отменили экскурсии, но в связи с фестивалем даже продлили посещение, произошла весьма странная сцена, не на шутку взволновавшая туристов. Прервав гида на полуслове, в зал вбежала Маша Шерлинг со скрипкой в руках.

– А вот я вам сейчас поиграю, господа! – выкрикнула она. Вскинула смычок, и средневековый зал наполнился совершенно невообразимыми звуками. Скрипка в руках девушки стонала, хрипела, скрипела, визжала. Смычок терзал струны – казалось, они вот-вот лопнут. На шум прибежала дежурная по музею, горничные, охранники.

– Прекратите, да перестаньте же! – кричал испуганный гид.

Но Маша, казалось, оглохла, она не слышала ничего. Внезапно одна из скрипичных струн оборвалась, но это Машу не остановило. Ловко увернувшись от рук охранника, который попытался отнять у нее скрипку, она взлетела по ступенькам лестницы на хоры. Запрыгнула на одно из стоявших там резных кресел.

– Уйдите оттуда! Прочь! Геть! Руками не торкати! Вы порвете обивку, то ж вiсiмнадцятый век! – закричала музейщица. – Да что ж это робиться-то, люды добрые?! Гоните ее, паршивку, она ж пьяная. Вот навязались-то на нашу голову эти поганые байстрюки! Делают что хочут, превратили музей в готелю свою, думают, им все можно, раз у них мошна гривнами полна! А у самих милиция днюет и ночует. Чтоб у них очи у всiх повылазили у сволочей, бандитов!

Скрежет и визг сменился мелодией. Маша заиграла концерт Сарасате. Но как! Совершенно варварски, уродуя музыку, перевирая ритм. Она кривлялась на кресле, хохотала, месила босыми ногами, как тесто, старинный шелк обивки – произведение средневековых венских мануфактур.

– Я вам сыграю, сыграю, господа! – кричала она. – Без музыки тут нельзя. В тишине тут все только мрут как мухи. Моя мать умерла, мой парень погиб. Он забрал их, сожрал. Тот, кто зарезал дочку ксендза там, в долине, тот, про кого тут вслух не говорят – «пан мертвец», пан Потрошитель… Вон он, вон он, пялится на нас из угла!

От ее безумного крика туристы попятились к дверям. И неизвестно, что случилось бы в Рыцарском зале дальше, если бы не Елена Андреевна и Илья. Они услышали шум и поспешили Маше на выручку. Елена Андреевна, энергично протолкавшись сквозь толпу экскурсантов, ринулась к лестнице. Но Илья ее опередил. Он уже был на хорах, когда Маша с размаху со всей силой ударила скрипкой по дубовой обшивке стены.

Скрипка разломилась, гриф остался в руках девушки, от дек в разные стороны полетели куски.

– Не подходи ко мне, придурок! – крикнула Маша Илье.

– Илюша, постой, я сама. – Елена Андреевна, задыхаясь, поднялась наверх. – Ну-ну, девочка моя, ну что ты… Ну подожди, ну не надо так, подожди, постой!

Маша яростно замахнулась на нее смычком. Илья схватил ее за руку и тут же болезненно вскрикнул – Маша впилась в его кисть зубами.

– Что ж ты делаешь, я ж помочь тебе хочу! – вскрикнул он. – Ма, ну что она делает со мной?

Елена Андреевна подошла к Маше, крепко обняла ее, сковывая, не давая ей двигаться.

– Все, все, ну все, слышишь? Девочка моя, хорошая моя, красавица, – она гладила Машу по спине, по-прежнему сковывая ее и одновременно тормоша. – Добрая моя, милая, все, ну успокойся же. Скрипка разбилась, бог с ней, отец тебе новую купит. Совершенно замечательную скрипку. Он же тебя очень любит, твой отец… И мы все тебя любим. И никто тебе здесь не желает зла. У тебя все будет хорошо, слышишь? Девочка моя, хорошая ты моя… Илья, помоги мне ее усадить вон туда.

Вместе с сыном она довела Машу до деревянной скамьи в нише на хорах. Внизу туристы в гробовом молчании наблюдали за этой сценой.

– Не оставляйте меня, побудьте со мной, – прошептала Маша. Шепот был еле слышен после прежних ее истерических выкриков. – Не оставляйте, я боюсь. Я всего теперь боюсь. Зачем мы только приехали сюда, в этот замок, в этот склеп… Разве вы не замечаете? Он же тут, рядом с нами, у нас за спиной. Дышит в затылок, скалит клыки… Мне Бася, горничная, рассказывала про него… Он в горло впивается, глаза выкалывает… Охранники говорили – я слышала, – Богдану-то моему он все лицо изорвал… А маму… Что он делал с ней там, внизу под стеной? Я даже думать об этом не могу, у меня все внутри холодеет… И какая же это легенда, раз они оба мертвые?! Он же был тут вчера ночью. Неужели вы не догадались? «Пан мертвец» в гробу – это ведь он и был. Приходил за нами. Музыка его спугнула, прогнала, он шума не любит. Вернулся, когда все стихло, когда мы уснули… И опять вернется. – Она зарыдала.

Елена Андреевна крепко прижимала ее к себе. Лицо ее выражало неподдельное страдание.

– Как же это… что же это с тобой, девочка? Как же все это ужасно, как ужасно, бедная моя, – шептала она.

– Не оставляйте меня, ради бога! – просила Маша. И это было странно, потому что весь день до этого она провела у себя в комнате взаперти, в заточенье, в одиночестве. – Я боюсь одна, ночи боюсь, тишины. Надо, чтобы играла музыка, как вчера на карнавале. Тогда он сюда не сунется.

Илья поднял с пола разбитые части скрипки. Повертел их в руках, явно не зная – то ли сохранить, чтобы потом склеили, то ли выбросить. На его правой кисти явственно отпечатался след Машиных зубов. Но боль уже прошла.

– Поди скажи горничной, чтобы постелила на диване в салоне рядом с моей спальней, – велела Елена Андреевна сыну. – Машу я отведу туда. Разыщи Павла Арсеньевича. Нет, пока не надо, его наверняка еще не закончили допрашивать. Потом скажешь ему, что Маша у нас, а то он еще перепугается, когда увидит, что ее комната пуста. И сам, пожалуйста, никуда не уходи, побудь с ней, хорошо?

– Я теперь все время буду с ней, – ответил Илья. Тронул пальцем место укуса – след, как метка, как печать. В Рыцарском зале – рыцарская печать. Печать рыдающей принцессы.

Он отправился исполнять поручение матери. В дверях зала оглянулся. Елена Андреевна и Маша сидели наверху в нише. На них смотрели туристы – экскурсия пошла своим чередом, но на гида и на старинные гравюры теперь мало кто обращал внимание. Все глядели туда, на хоры. Внезапно Илья вздрогнул – словно почувствовал и на себе чей-то взгляд. Холодный, пристальный, изучающий. Со своей мраморной подставки на него взирал бюст эрцгерцога Леопольда. В мраморных, похожих на миндалины глазах статуи не было зрачков. Белые пятна, как бельма. Мертвый камень.

Глава 29

УСКОЛЬЗАЮЩАЯ РЕАЛЬНОСТЬ

Проснувшись утром, Сергей Мещерский понял, что не рад ни новому дню, ни редкому по красоте пейзажу за окном – всем этим горам Карпатам, точно вуалью окутанным изумрудной дымкой, пронизанной солнцем. «Вот сейчас, сейчас это случится, – думал он, лежа под одеялом. От волнения у него потели ладони. – Снова заорут, забегают – «убили, убили, мертвец!». Кого на этот раз? Кого из них? А вдруг?!» Он сорвался с кровати. Кровать Кравченко смята и пуста. В комнате его нет. Мещерский ринулся к окну. Черт… А вдруг?! Вот сейчас в замке поднимут тревогу. Нет, это невозможно, это против правил, они с Вадькой… Но Гиз говорил, что «счет по договору еще не уплачен» и это касается всех, в том числе и…

У него аж потемнело в глазах. И тут он услышал за спиной голос Кравченко:

– Серега, подъем! А, вы уж бодрствуете. Чудненько. А ты… чего это?

– Ничего. – Мещерский почувствовал, что слезы… Не хватает только вот сейчас на глазах товарища разреветься как девчонка.

– Эй, ты что?

– В глаз что-то… попало…

– Промой поди. – Кравченко смотрел, дивясь выражению лица своего приятеля. – Одевайся по-быстрому, проведем с тобой один маленький эксперимент. Сейчас как раз время подходящее.

Под журчание душа Мещерский немного успокоился. Но не до конца. Назойливая мысль не давала ему покоя: вот что это такое, вот каково, оказывается, только представить себе…

Во дворе, куда они спустились, прихватив куртки, не было ни души. У ворот стояла неказистого вида «Газель», кузов ее был обтянут синим брезентом, внутри грудой навалены какие-то мешки.

– Машина из прачечной, белье возит. Шофера нигде нема, – Кравченко заглянул в кабину. – На воротах тоже никого. Вот так они и бдят тут, Серега. Одна брехня про безопасность. Эй, есть тут кто? Люди-человеки!

Охранник – тот самый, пожилой, с которым они были на просеке, – показался из-за угла «дома варты». Заторопился на пост, что-то дожевывая, вытирая рот тыльной стороной ладони. Увидел их, хмуро поздоровался издали.

Они вышли на дорогу. Автобусов и машин вокруг замка заметно поубавилось. Народ потихоньку начал покидать ярмарку. Но певческое поле все еще было усеяно, как грибами, разноцветными палатками.

– Вот так же и вчера тут было, Серега, – Кравченко вздохнул. – На все их уверения, что они тут дежурили вчера, можно просто забить. Никого тут утром не было, так же как и сейчас. После карнавальной ночи дрыхли все как суслики. Кто угодно мог на рассвете незаметно покинуть двор, а потом вернуться.

– Но сам-то Богдан попался охране на глаза. И машину Гиза видели, – возразил Мещерский.

– По чистой случайности. А вот Злата не попалась. И еще мог кто-то просочиться. – Кравченко поднял руку, голосуя. – Прокатимся?

– Куда? В Подгоряны?

– Мы стройкой века здешней пока еще не восхищались. – Кравченко замахал рукой приближающемуся трейлеру-лесовозу.

За пять гривен (километр – гривна, у шофера для путешествующих автостопом была твердая такса) их довезли до местечка под названием Гай. Еще издали был слышен шум стройки. По дороге навстречу ползли груженные строительным мусором самосвалы. Сзади сигналила бетономешалка. А справа, на склонах Галич-горы, подобно кубикам «Лего» тут и там были разбросаны недостроенные здания – отели, развлекательный центр, рестораны, кафе. Будущий горнолыжный курорт, карпатский туристический рай, задуманный Лесюком. Над большинством строений уже были возведены крыши – сплошь из красной металлочерепицы. И все это вместе было похоже на пряничное королевство из какой-то нездешней «мультяшной» жизни – пестрые фасады, яркая облицовка стен и пока еще слепые окна. В недрах горы, препарированных экскаватором, рабочие укладывали трубы, монтировали опоры электроосвещения, тянули провода. Несмотря на ранний час, стройка уже вовсю работала, трудилась. И вся эта кипучая суета была так реальна, так привычна уху и глазу и так выгодно отличалась от той оцепенелой, пропитанной подозрениями, недомолвками и страхом тишины, воцарившейся в Нивецком замке, что… Мещерский невольно ощутил себя окончательно выздоровевшим после утреннего приступа паники.

Он достал мобильный, набрал знакомый номер. Сейчас там, в Москве, Катя ответит, и они поговорят. И Вадька наконец-то помирится с ней. Здесь помирится, на вольном воздухе, под скрежет экскаватора и рев моторов. Вне этой липкой душной паутины средневековых суеверий, которыми болен… смертельно болен этот чертов замок!

«Абонент недоступен», – послышался в трубке вежливый механический голос.

Кравченко глядел на него, прищурившись. Повернулся к стройке.

– Вот все это со временем должно было принадлежать Богдану, – сказал он. – Вот какими делами эти люди ворочают, Серега. А мы с тобой как идиоты… как кретины слушаем бредни какого-то колдуна про договор со смертью.

– Гиз вчера мне показался очень подозрительным, – ответил Мещерский. Убрал телефон в карман. Не состоялось. Жаль. А ведь как раз умницы Кати им с Вадькой во всей этой истории и не хватает. – Он скользкий как угорь, не поймешь, когда голову морочит, когда говорит всерьез. Ты заметил, как он про них про всех говорил? Про Лидию Шерлинг, про Злату, про Машу? Вроде сам же издевался над тем, что им советовал, над всем этим своим ведовством. А когда заговорил про Шагарина и про эти его якобы будущие откровения, вроде бы издеваться перестал. Или нет? У меня вчера от него аж голова заболела. Может, это гипноз с его стороны? Он нас совсем заморочил. Я смотрел на него и думал: перед нами форменный шизоид. Но при этом, знаешь, на какой-то момент, на сотую долю момента я внутренне поверил ему… поверил, что все это – правда, что он болтал про Шагарина, про то, что он теперь знает… что ему ведомо… кто и когда… Чушь, конечно, но… Представляю, как это будет, – беглый олигарх устраивает из Лондона или из Праги, а может, прямо отсюда, из Нивецкого замка, под руководством колдуна Гиза телемост с Москвой и начинает сыпать предсказаниями о том, кто из политиканов когда умрет, коньки откинет. У Гиза такие глаза были вчера, когда он уверял нас, что им с Шагариным в конце концов люди поверят. Горели, как угли. Он сумасшедший, Вадик. Одержимый. Я вчера еще подумал – натуральный маньяк. И если он все это воспринимает на полном серьезе, то ему самому ничего не стоило ради своей бредовой идеи, ради всех этих суеверий насчет договора… насчет платы за возвращение с того света… подстроить все самому. Убить жену Шерлинга, убить Богдана, а потом вещать о каком-то там предопределении, ссылаясь на легенду. И знаешь, на кого это все направлено? Конечно же, на Шагарина. У него и так ум нетвердый сейчас, летаргией тронутый, а тут вся эта мистическая канитель. Ты же слышал, какие насчет него у Гиза планы. Он его куда-то увезти хочет. А Шагарин-то миллиардер! Гиз его, возможно, таким вот образом задумал полностью себе подчинить. Подчинит, а потом будет его деньгами как своими пользоваться. Ты понимаешь, о чем я?

– Не совсем я с тобой согласен, но одно бесспорно – Гиз мог убить обоих, и Лидию, и Богдана. И даже то, что он в последнем случае шнуром от штор воспользовался, а не тросом, который наверняка возит с собой в багажнике, тоже могло быть сделано для отвода глаз. Этакая нарочитая кустарность, неумелость, – Кравченко кивнул. – Я тебе в прошлый раз говорил: убийства между собой связаны напрямую. Надо искать того, кто мог совершить сразу оба. У кого были мотивы убить обоих. У Гиза, пусть с натяжкой, такой мотив был – эта его оккультная идея.

– А у кого еще? Давай по порядку, – Мещерский начал загибать пальцы. – Шерлинг из ревности мог убить жену. Но Богдана он…

– Ты сам говорил – тот мог случайно оказаться свидетелем ее убийства.

– Да, значит, и у Шерлинга есть мотивы. У Елены Андреевны в отношении Лидии мотив веский – ревность, а в отношении Богдана что, тот же самый – устранение свидетеля? Не вяжется у меня что-то с ней, Вадик, чтобы такая женщина и такое сделала…

– Вяжется – не вяжется, оставим пока в стороне.

– Да, конечно, но… Значит, уже двое, то есть трое из них, – Мещерский вздохнул. – Теперь Лесюки. Я про них как-то все время вместе думаю, неразделимо. У них тоже мог быть мотив – какой-то пока нам еще неизвестный – устранить жену Шерлинга. Может, что-то связанное с политикой, деньгами, шантажом каким-нибудь, да мало ли скрытых причин. Но Богдан… Это невозможно, Вадик. Он их сын. Единственный, любимый сын. Теперь Злата. У нее в отношении Богдана мог возникнуть мотив ревности, ненависти, но Лидия-то чем ей мешала? Ее-то зачем ей было убивать? Или опять неизвестный мотив? Кто остается? Девочка Маша? Убить свою мать она, естественно, не могла.

– По-твоему, дети родителей не убивают? Никогда? – буркнул Кравченко.

– Бывает, конечно, но… Нет, не верю. Не могла она столкнуть мать в пропасть. И Богдана она тоже убить не могла, они же…

– А тебе не странно, что в замке, оказывается, есть человек, которого вроде бы и не заподозришь?

– Это в детективах всех сплошняком подозревают. И самый безгрешный и есть убийца, а мы…

– Мать могла быть против их связи, – сказал Кравченко. – Мы же ничего не знаем об их отношениях. Мать могла запрещать ей. А девчонка… ты видел, какая она была вчера там, в спальне, когда орала на нас?

– Но Богдана-то она любила!

– А мы не знаем, что произошло в спальне потом, когда мы все разошлись. Он мог к ней вернуться и сказать: мол, девка, не надейся, мало ли что там мамаша моя брякнула прилюдно, а я на тебе все равно не женюсь. Что наша Маша тогда почувствовала, а?

– Это все чисто теоретические предположения, умозрительные версии…

– А версии и есть чистой воды теория, если они не подкреплены вещественными доказательствами. Кто у нас последний? Пацан?

– Илье четырнадцать лет.

– И тем не менее девчонку он к Богдану ревновал зверски, – Кравченко потер лицо ладонью. – Ты присмотрись к нему, фокусы его велосипедные на лестнице перед ней вспомни. В отношении же ее матери… тут, пожалуй, мотива внятного нет.

– Мы вот с тобой их к убийствам примеряем. А они, между прочим, возможно, нас подозревают.

– Это их право, Серега.

– Но меня еще никогда такими подозрениями не…

– Самое паскудное, что и смыться нам сейчас из замка не дадут. Лесюк… на убийство Лидии он, можно сказать, сквозь пальцы глядел. Но теперь его сын убит. И я думаю, они с жинкой Олесей Михайловной до конца пойдут, если только, конечно, они сами не причастны…

– Я в их причастность к убийству родного сына не верю, так же, как и отказываюсь верить в виновность четырнадцатилетнего мальчишки и девушки, чья мать и чей жених погибли. А почему ты о Шагарине не заговариваешь? – Мещерский посмотрел на Кравченко. – Он, как и Гиз, вполне мог совершить оба убийства. И мотивы у него были, точнее, не мотивы, а его психическое состояние. И по замку он как привидение бродит. По ночам, на рассвете. И в комнате его вчера утром не было – ты сам говорил. Вопрос только в одном – мог ли он в своем нынешнем состоянии добраться до просеки?

– Думаю, вполне мог, – ответил Кравченко. – Пройти полтора километра ему по силам.

– Черт знает, что он там себе сейчас воображает, после этой своей летаргии. О чем думает, о чем грезит. Ведет себя он более чем странно. Я больше скажу – они все боятся его. Да и мне в его присутствии как-то не по себе все время. – Мещерский покраснел, вспомнив свой пражский обморок. – Илья вообще от него как от чумы шарахается. А Елена Андреевна… Ты вспомни, какая она порой, – сплошной клубок нервов. У Шагарина психика травмирована. Это даже Гиз, который ему роль пифии готовит, вынужден признать.

– Но все же на совсем сумасшедшего Петр Петрович наш пока не тянет. Скорее это… на зомби скорее.

– На зомби?

– Ага, – Кравченко нагнулся, сорвал травинку. – На того, про кого ряженые пели: «Ни жив ни мертв».

– Я с тобой серьезно, а ты…

– И я серьезно. Откроет рот наша пифия во время телемоста, возвестит, а ее сразу под белы руки и в дурдом. Наверняка этим все и кончится.

– С такими деньгами, как у Шагарина, в дурдом не посадят.

– Но и слушать не станут. А тем более верить.

– А если сбудется? А вдруг? – спросил Мещерский.

Кравченко усмехнулся. Пожал плечами.

Какое-то время они молчали. Смотрели на рабочих, на вырытые экскаватором траншеи. Мимо проехал грузовик – пыль заклубилась по дороге. В горле запершило. Солнце начало потихоньку припекать. После вчерашнего ливня день опять обещал быть жарким. Пора было возвращаться.

– Никакой отправной точки, за которую можно было бы зацепиться, – уныло подытожил Мещерский. – И вообще там, в замке, чувствуешь себя словно в каком-то зазеркалье. Вроде бы реальность, но какая-то зыбкая, ускользающая. Даже та информация, которую мы имеем, все эти их разговоры, откровения… Не знаешь, чему верить. Шерлинг нам говорил, что его жена посещала сеансы психоанализа Гиза, а Гиз про какую-то краденую свечу толкует и при этом ухмыляется. Официант орет, что чудовище увидел. Мертвец из гроба выскакивает как попрыгунчик, на баб кидается. А у самого лицо в муке и клыки из сырой картошки. Охранники вроде байки рассказывают про Потрошителя птиц, а у самих рожи серые от страха… Чему верить? Тому, что слышишь, или тому, что видишь? Неподдельному их страху перед суевериями? Или утверждению, что убийства могут происходить только по одной-единственной причине – из-за денег, по одному мотиву – корыстному? Но мы с тобой сейчас – вот что еще странно – даже и не упомянули про корыстный-то мотив.

– А может, зря не упомянули? – спросил Кравченко. – А насчет ускользающей реальности, Серега… Это и есть жизнь.

Глава 30

ТОЧИЛЬНЫЙ КАМЕНЬ

Муха кружила над вазой с фруктами. Спикировала на янтарный бок испанской груши, оправила задними лапками крылья и замерла, присосавшись хоботком к кожуре. Олег Гиз, сидевший за столом, потянулся к крахмальной салфетке. Муха упредила удар, взлетела, жужжа, описывая восьмерки.

– Мерзость, – хрипло выдавил сидевший напротив Гиза Павел Шерлинг. – Мерзость какая. Убрать это немедленно!

Подскочивший официант убрал вазу.

– …А мне потребно знать, яки таки меры приняты к розыску убийц моего сына! Шо зроблено зараз! – голос Андрея Богдановича Лесюка раздавался подобно грому за дверями столовой.

Лесюк с утра звонил в Киев. С генеральным прокурором его не соединяли, и это что-то да значило. А на старшего оперативно-следственной бригады, сформированной в столице еще вчера вечером, но так пока и не прибывшей в Закарпатье, он кричал, как на подчиненного.

Гиз ждал, что Лесюк войдет. Он хотел дать ему дружеский совет: не надо звонить в Киев, не надо кричать. Бесполезно.

– Что ты на меня уставился? – резко спросил его Шерлинг. – На мне узоров нет.

Гиз опустил глаза. Муха… она улетела. Спаслась. А у Шерлинга мешки под глазами, кожа на лбу шелушится. Ему нельзя пить. Почки больны. Несмотря на его прежний цветущий вид, на увлечение восточными единоборствами, почки полны камней. Со временем дело дойдет до приступа. Необходимо очищение, кардинальная детоксикация. Можно, как и Лесюку, дать ему совет, но ведь и он не послушает.

Разве они когда-то слушали, слышали друг друга? Разве будут слышать теперь, после всего, что случилось?

– Извини, Павел, я задумался.

– Я и пальцем к нему не прикасался, – четко, раздельно, по слогам произнес Шерлинг. – Если ты задумался об этом, так вот – я Богдана не трогал.

– Что ты, что ты, бог с тобой.

– Не тебе, еретику, бога всуе вспоминать.

Гиз закрыл глаза. Какие слова еще помнит этот успешный московский адвокат из своего поповского детства. «Еретик», «всуе»… Вот что такое наследственная закваска, никаким образованием этого из себя не выбьешь. Сын – попович, дочь – поповна… Что ж, по крайней мере эта жертва выбрана правильно, можно даже сказать, со вкусом. Как и тогда, полвека назад.

– Олеся, ну не надо, я прошу тебя! Ну, чем он-то может помочь? Он же болен!

Снова голос Лесюка за дверью столовой – на этот раз тревожный, умоляющий.

– Пусти меня к нему! Я должна его спросить! – голос Олеси Михайловны, осипший от слез.

– О чем?

– Мне нужно спросить. Он знает. Он был там!

– Олеся! Постой, куда ты? Куда, скаженная баба?!

Топот каблуков за дверью. Гиз поднялся из-за стола. А вот при этом разговоре грех не поприсутствовать.

– Она не в себе, – бросил ему вдогонку Шерлинг. – Не в себе, как и моя дочь.

Муха вернулась, на этот раз облюбовав в сухарнице свежеиспеченные к завтраку сдобные венские булочки.

В спальне Петра Петровича Шагарина – Гиз точно знал, куда направилась Олеся Михайловна – в спертом непроветренном воздухе столб пылинок в солнечном луче, иглой проколовшем дубовый паркет. Тревожные глаза Елены Андреевны.

– Пожалуйста, тише, Олеся, ну, пожалуйста… Ты разбудишь Машу, она была тут со мной всю ночь. Я еле-еле ее успокоила, а ты ее снова до смерти испугаешь!

– Где твой муж? Я должна говорить с ним. Сию же минуту!

– Он дышит воздухом там, на галерее.

– Петр! – голос Олеси Михайловны вибрировал как струна.

Они вышли на галерею. Гиз последовал за ними.

– Всю ночь глаз не сомкнула. Под утро только забылась, – шептал Лесюк, губы его дрожали. – Проснулась от крика, жуть ей приснилась. Олег, сделай что-нибудь, успокой ее хоть как-то. Я медсестру кликнул, та хотела ей укол успокоительный сделать, так она у нее шприц вырвала, чуть глаз ей им не выколола. Я ей твержу, забудь ты про сон, самое-то страшное уж случилось… сын… А она…

Они увидели Шагарина. Тот шел по галерее им навстречу. Олеся Михайловна бросилась к нему. Обвила его, сползла вниз, цепляясь, обнимая его колени. Он остановился, но не сделал ни одного движения, чтобы поднять ее.

– Скажи мне, скажи, ты знаешь, ты был там, ты вернулся оттуда, – шептала Олеся Михайловна, словно в бреду. – Может, есть способ его вернуть, воскресить? Пусть лучше я умру, чем он, сынок мой богоданный… Что же ты молчишь, Петя?

«Петя» прозвучало таким диссонансом, что Гиз, несмотря на всю патетику момента, едва не прыснул со смеха. Отвернулся, прикрыл лицо рукой.

– Что же ты молчишь? – Олеся Михайловна, не отпуская колени Шагарина, заглядывала снизу в его отрешенное лицо. – Мне сон был… кошмарный, всамделишный такой… Будто иду я по двору, и меня кто-то окликает по имени. И голос такой молодой, его, сына моего голос – из-за двери, что в тот подвал ведет, в котором после войны Марковца с его отрядом расстреляли… Я дверь открываю, а там темно, и только скрежет какой-то слышен, и вроде как мерцает, словно искры… Я шарю по стене, ищу выключатель, зажигаю свет, а там посреди подвала камень точильный вертится. Помнишь, как раньше по дворам точильщики ножей ходили? Вот точно такой. И возле него спиной ко мне кто-то стоит. Я думаю, Богдан, только вот одет как-то чудно – куртка на нем нелепая какая-то короткая из вельвета, как на довоенных фотографиях, брюки какие-то галифе… Я его окликаю, трогаю за плечо. Он оборачивается – и не Богдан это вовсе, а какой-то парень чужой. Белобрысый, лицо узкое, безбровое. А камень точильный все вертится, и что-то на нем скрежещет. Я глаза-то опускаю – вижу его руку на камне. Вместо ногтей – когти. Кривые, острые как бритва. А он их все точит, смотрит на меня вот так, а вместо глаз у него…

Гиз стремительно шагнул к ней и буквально силой поднял, оторвал ее от Шагарина.

– Это сон, пустое, – сказал он.

– Мой сын… где мой сын? – Олеся Михайловна тянулась к Шагарину. – Ты был там, ты видел… Скажи же мне хоть что-нибудь!

– Олеся, прекрати! Замолчи! – закричал Лесюк. – Опомнись! Что ты городишь?

– Я была там во сне… это как подвал…

– Я сейчас пошлю человека проверить подвал, и ты убедишься, что там никого нет и не было и точильных камней там сроду не водилось. – Лесюк лихорадочно схватился за рацию звонить охранникам. Гиз отвел его в сторону.

– В здешнем архиве есть один снимок, – шепнул он. – Снимок семьи Шенборнов. Лучше бы его изъять и уничтожить. Ей не следует его видеть никогда – ни сейчас, ни потом.

Лесюк только засопел. Спустя пять минут охранники, не найдя в спешке ключа, уже сбивали ломом японский замок на той самой двери, за которую так хотел заглянуть вооруженный фонарем Мещерский. Он этой сцены не видел. Подгоняемые окриками Лесюка с галереи, охранники настежь распахнули дверь, впуская в старый подвал солнечный свет. Там было пусто. Потом дверь снова закрыли. А искореженный замок так и остался валяться возле порога. Кроме как на металлолом, он уже ни на что больше не годился.

Глава 31

НИЖНИЙ ЗАМОК

Время, как известно, штука относительная. Анджей Хогель – водитель Шагарина – в этом даже и не сомневался. И ход у времени разный. Например, в Верхнем замке время течет медленнее, в замке же Нижнем намного быстрее. А все дело в том, с чем его связывают – ход времени. С праздностью или с трудом, с делами или же с дуракавалянием.

С утра и до позднего вечера Нижний замок трудился ради того, чтобы гости и хозяева Верхнего замка не знали забот. Их терзала тревога, страх поедом ел, не об этом речь – такие вещи, как два трупа за неделю, естественно, всякого покоя лишат. Но от бытовых забот Верхний замок был избавлен, а все потому, что в Нижнем, несмотря на собственные страхи, на трудовую пролетарскую вахту по-прежнему ударно заступали в четыре утра.

«Сладкое обаяние буржуазии»… Анджей Хогель помнил отлично, как он смотрел этот фильм в Варшаве двадцать лет назад. Он служил в армии, а в увольнительные ходил на свидания к знакомым девушкам. Одна из них – Агнешка, с которой он и смотрел этот фильм, – потом и стала его женой.

Фильм порождал светлое чувство грусти. Так хотелось туда, в этот мир «красоты, богатства и свободы». Но не сложилось, увы… Сладкое обаяние прошло по касательной, как пуля на излете. Крутую тачку – вот и все, что послал Анджею всемогущий господь. Увы, не свою, а принадлежащую новому русскому олигарху – прежде опальному, беглому от следствия и суда, а ныне и вовсе почти что безумному.

Анджей и помыслить не мог, что их пребывание в Нивецком замке будет связано с такими событиями. И во сне присниться-то не могло все это простому польскому шоферу. «Вот что бывает, когда свяжешься с русскими, – думал Анджей, надраивая специальной суконкой с полиролью капот черного шагаринского джипа, – лысый дьявол меня с ними повязал там, в Праге. Надо было отказаться от места».

С самого утра у него было такое чувство, что машина понадобится – не хозяину, Петру Петровичу Шагарину, нет, какой из него сейчас ездок, но жене его, Елене Андреевне. И он готовил машину. И когда днем его вызвали в Верхний замок, был уверен – вот сейчас пани Елена скажет ему, как бывало: Анджей, мы поедем в… В этой закарпатской глухомани и податься-то было некуда. Куда, скажите, могла отправиться здесь такая роскошная пани? В Праге Анджей возил ее к ювелиру, а также на Парижскую улицу, где располагались бутики «Армани» и «Луи Вуитон». В клинику – SPA, что на площади Крестоносцев, на утренние процедуры. А тут в этих горах, кроме как на водопад или на Турское озеро, и ехать-то особо некуда. Охотничий сезон еще не наступил…

С охотничьим сезоном, вообще с охотой здесь, в замке, были связаны некие слухи. Сказать по правде – ну совершенно дикие слухи. Здесь, в Закарпатье, местные вообще до крайности суеверны. То, над чем варшавянин только посмеется себе в усы, они воспринимают с какой-то дурацкой истовостью. То, что он готов воспринять только лишь на киноэкране, да и то в Хеллоуин, они, эти «замковые», готовы воспринимать всерьез, как нечто происходившее здесь, в этих стенах, на самом деле. Эти истории про сына графа Шенборна, про убийства, про растерзанных птиц, про мертвецов…

Мертвецы-то появились на самом деле. Взаправду. Все эти события… Недаром Нивецкий замок и вчера, и сегодня был полон местной полиции… милиции…

И все же ощущение, что машина может понадобиться пани Елене, Анджея не отпускало. И когда его позвали в Верхний замок, он был уверен: вот сейчас пани скажет ему: Анджей, мы отсюда уезжаем. Немедленно. Но ничего такого он не услышал. Елена Андреевна в его присутствии раздраженно выговаривала горничной за пропажу помады и французской туши. «Я воровства не потерплю, – говорила она, нервно кусая губы. – Это пустяк, тушь… Но дело в принципе». Горничная божилась, что туши французской с помадой не брала. «Так куда же они делись? – повышала голос Елена Андреевна. – Вот тут же у меня лежали, что их, по-вашему, этот ваш Потрошитель украл?»

При упоминании о Потрошителе кровь разом отхлынула от румяных щек горничной. Елена Андреевна глянула на нее, и Анджей, наблюдавший всю эту сцену, пари готов был держать, что пани Елена… тоже испугалась.

А потом она смотрела на него и словно не могла вспомнить, зачем, ну зачем, для чего вызвала его из гаража.

– Чем могу быть вам полезный, пани Елена? – вежливо спросил он. – Машина нужна? Все готов.

– Нет… ах да, съездите, пожалуйста, в Мукачево в гомеопатическую аптеку. Вот я записала. Это для нашей девочки… для Маши, ей полезно будет попить эти капли. Я сама пила, помните, вы мне привозили в Праге из аптеки на Влтавской.

– Я все помнить, пани. Я привезти. – Анджей забрал у нее бумажку, на которой было записано название лекарства. Из гомеопатической аптеки на Влтавской улице он упаковками возил ей транквилизаторы, когда Шагарин лежал там, на вилле в подвале, и она отказывалась отправлять его тело в морг. Его тело – не мертвое, как оказалось, но и не живое. Анджей (еще прежде, чем Кравченко) щупал его пульс тогда, там, в подвале, и пульс не стучал. И зеркальце тоже подносил к губам – стекло оставалось чистым, не запотевало.

Он поехал в Мукачево. Купил в аптеке успокоительные капли. Пообедал в уютном пивном подвальчике в центре. Позволил себе кружку пива. Вернулся в Нивецкий замок, когда уже смеркалось. Возле кухни стояла «Газель», доставившая чистое белье из прачечной и вещи из химчистки. Водитель о чем-то жарко спорил со старшей горничной, потрясая квитанциями. Анджей лениво прислушался – местное наречие он понимал не слишком хорошо (но все же намного лучше, чем, например, Кравченко). Опять что-то пропало, опять чего-то недосчитались – вроде как двух простыней. Старшая горничная сверяла квитанции, шофер, сутулый долговязый гуцул, только руками разводил: кто ж знает, куда эти бисовы простыни – «простирадло» – делись!

И душа у Анджея вконец затосковала от их мелочных склок. Захотелось домой в Варшаву, к жене, с которой он был в разводе вот уже три года. Холера ясна, возьми и этот замок, и всех этих ненормальных новых кацапов, и новых хохлов, и весь этот непередаваемый, уму европейскому непостижимый суеверный славянский бред, в который они, сами себе не веря, верят в душе. И этот Нижний замок с его каторжным трудом, и все это обаяние их чужой, нездешней, богатой, «верхней» жизни – на деле такой жалкой, жестокой…

– Пан Анджей, ужинать идите, – окликнул его из окна кухни женский голос. В быстро густеющих сумерках было не разобрать, кто это – здешняя посудомойка или же сиделка Шагарина. – Прогноз по радио передали. Дождя не обещали, однако облачно, опять туман. А эти-то хиппи в палатках там, за стенами, слышите, как поют? Молодость-молодость, им и сырость нипочем. И страха они не ведают.

Откуда-то издалека из темноты доносились нестройные пьяные голоса, певшие украинскую песню.

После ужина Анджей вышел во двор покурить. Но сначала зашел в гараж, все проверил по привычке. В Верхнем замке включили подсветку, но она слабо боролась с тьмой, сочившейся из всех углов. Небо затянули тучи, от каменных стен веяло холодом. Анджей выкурил сигарету, зажег вторую. И услышал шаги – кто-то спускался по замковой лестнице. В пятне электрического света Анджей увидел своего хозяина Петра Петровича Шагарина. Полы его халата были распахнуты, пояс волочился по земле. И вдруг (вот ведь не ждешь, не знаешь) на какую-то долю секунды Анджею (с кружки ли пива, с двух ли чарок горилки за ужином?) даже почудилось… что не халат это, а черные крылья… Чур, чур меня, холера ясна! Шагарин пересек двор, направляясь к дозорной башне. Мгновение – и вот он покинул освещенную сторону. Исчез, будто растаял во тьме.

Глава 32

ВЕРХНИЙ ЗАМОК

– Кто же их все-таки убил, а?

С невеселым вопросом этим Сергей Мещерский обратился к бюсту эрцгерцога Леопольда. Они с Кравченко стояли посреди Рыцарского зала – пустынного в этот вечерний час. Сумерки за окнами. Гулкие своды. Бронзовые люстры на дюжину свечей каждая. Лестница на хоры.

Они вернулись со своей прогулки по окрестностям (если только это можно было назвать беззаботной прогулкой) и сразу почувствовали, что атмосфера в Верхнем замке еще больше сгустилась, наэлектризовалась.

– Что-то тут произошло в наше отсутствие, – сказал Кравченко. – Что-то не так, Серега. Эх, кто подсказал бы.

Увы, о странной, если не сказать больше, сцене с участием Олеси Михайловны и Шагарина они так ни от кого и не узнали. Олеся Михайловна заперлась у себя и не выходила. Андрей Богданович Лесюк хранил угрюмое молчание.

– Вадик, я, кажется, больше здесь не выдержу, – жаловался Мещерский шепотом. – Черт с ними со всеми. Терпеть больше невозможно. Давай сделаем вот что: поедем завтра в город в прокуратуру сами. Все там узнаем, если им нужно нас повторно допросить, пусть допрашивают. Скажем, что мы оставаться здесь дольше не можем, что у нас срочные дела в Москве. Подписки о невыезде они с нас не брали, да и брать ее нет никаких оснований. Мы им и так вон как помогли – коврик нашли, и во втором случае механизм убийства фактически тоже нами реконструирован. Так что они должны отнестись к нам по-человечески…

– Механизм реконструирован! Слова-то какие. Эх, Серега, не тешь себя иллюзиями. А мне душу не трави, – отрезал Кравченко. – Лесюк сейчас отсюда никого не отпустит. Убит его сын. И потом, без согласия Елены мы слинять отсюда не можем. Не по-человечески это будет, по-свински.

– Да она на нас ноль внимания. Мы тут совершенно лишние люди, Вадик.

– Мы никуда не уедем.

– Ты думаешь, ей что-то грозит? Ей самой? Со стороны мужа? А может, Гиза-колдуна?

– Меня шеф послал оказать помощь ей и ее парню.

Мещерский на это только тяжко вздохнул. На обратном пути, подъезжая на такси к певческому полю, они увидели Илью – на велосипеде в компании каких-то незнакомых подростков. Оказывается, в рамках фестиваля здесь на певческом поле были организованы соревнования по фристайлу среди молодежи и даже устроен небольшой деревянный трек с горками. Подростки катались на скейтбордах, но кто-то был и на велосипеде. Горный велосипед Ильи выделялся на общем фоне – крутая, роскошная вещь. Несмотря на свой вес и внешнюю неуклюжесть, Илья чувствовал себя на треке как рыба в воде. Скатился по борту деревянной коробки, разогнался, подпрыгнул, снова скатился, разогнался еще больше и под свист и одобрительные крики показал местным финт – взмыл на велосипеде высоко над бортами и отпустил руль. Взмахнул руками, распрямился, словно взлетая, отрываясь от земли, от трека, от своей сияющей никелем машины.

Кравченко и Мещерский, выйдя из такси, наблюдали этот его мгновенный полет. Подошли к треку, окликнули.

– Да ты, оказывается, циркач, – заметил Кравченко. – Классно с велосипедом своим управляешься. Пожалуй, Маша наша свет Павловна зря тогда на лестнице испугалась.

– Других пускай боится, меня ей бояться нечего, – ответил Илья, поднимая велосипед и переваливая его через борт.

Кравченко протянул ему руку, помогая выбраться с трека.

– Она не тебя, а за тебя в тот раз испугалась, – поправил он. – А разве не приятно, когда красивая девушка за тебя переживает?

– Кто это красивая? Машка? – Илья скривил губы. – Скажете тоже.

– Тебе она не нравится? – удивился Кравченко. – А я считал…

– Чего вы считали? Чего вы там еще считали? – Илья покраснел.

– Да ничего, показалось. А вот Богдан покойный в ней что-то такое нашел.

– Просто дала она ему сразу, вот что.

– Илья! Разве можно так? – с менторской поспешностью одернул мальчишку Мещерский. – И что это вообще за разговор такой?

– И правда, это только бабы, Илья, кости перемывают мужикам и друг дружке, а мы совсем другой породы, – Кравченко хлопнул Илью по плечу. – На велосипеде-то ты просто трюкач. Сделал ты местных хлопцев по полной на треке. А то все заладили, как попугаи, – москали да москали… А уж как барышни на тебя глазели – мама не горюй. Еще не познакомился тут ни с кем?

– Почему? Познакомился.

– Симпатичные хоть? – Кравченко так и лучился оживлением. – А что же ты теряешься? В замок их пригласи.

– Ладно. – Илья посмотрел на него. Кивнул.

– Только это потом, не сейчас, – оборвал их Мещерский. – Завтра, хорошо? А сейчас, Илюш, тебе лучше с нами вернуться. Елена Андреевна, наверное, и так уже волнуется.

– Она с отцом. Там у него все собрались. Чего-то там бузят, – буркнул Илья. Это было единственное косвенное упоминание о разыгравшейся у Шагарина сцене. Но Кравченко и Мещерский тогда ничего уточнять не стали.

А зря…

После ужина (ужинали в этот вечер в замке все вразнобой) они решили пройтись по музейным залам – благо экскурсии уже схлынули. Но дальше Рыцарского зала не двинулись – лень какая-то напала, точно морок. Выйдя на галерею, они увидели Павла Шерлинга и Машу. Девушка надела длинный, до пола, вязаный кардиган, словно ее знобило. Она стояла перед отцом, низко опустив голову, а он что-то тихо и страстно говорил ей. Как будто просил у нее прощения или пытался что-то объяснить.

Мешать отцу разговаривать с дочерью они не стали. Однако эта случайная встреча на галерее оставила у обоих неприятный осадок – вид Шерлинга им почему-то сильно не понравился. Оказалось, что и мысли у них возникли на его счет одинаковые.

– Вадим, ты ведь смотрел «Твин Пикс»? – спросил после паузы Мещерский. – Я знаю, ты сериалы не смотришь, но этот, кажется, видел?

– Ну? – хмыкнул Кравченко.

– А что, если и тут у нас схожая ситуация? Мы ведь как с тобой считаем? Шерлинг из тех, кто мог совершить оба убийства. А если причиной всему была не ревность… точнее, ревность, только совершенно особого рода? Что, если она его главная цель?

– Дочь?

– Ну да. Ты заметил, какой он с ней сейчас? Может, он вовсе жену убил не потому, что ревновал ее к Шагарину, а потому, что она каким-то образом узнала о его отношении – совсем не отеческом – к дочери? И тогда убийство Богдана с точки зрения логики объяснимо. Ты вспомни, как Шерлинг ночью там, в спальне, бесновался, когда застал их?

Тут в воздухе что-то пронеслось мимо галереи – рваным зигзагом, точно бесшумная черная молния.

– Летучие мыши, – Кравченко сплюнул. – Упырь-нетопырь – краса и гордость карпатской фауны.

– Что ж ты ничего не скажешь на эту мою версию? – ревниво спросил Мещерский. – Разве это не новый взгляд на уже известные факты?

– Вполне возможно, Серега. Тут все уже вполне, все «могет быть», даже версия инцеста. Только вот каким боком сюда присобачить того, кто «ни жив ни мертв»?

– Юмор твой, знаешь, того… и апатия какая-то идиотская ко всему, – обиделся Мещерский. В этот вечер сам он был настроен на боевой и одновременно философский лад. Хотелось спорить, обсуждать версии, выдвигать и опровергать аргументы, но… Еще там, в Рыцарском зале, он почувствовал это странное оцепенение, эту засасывающую лень, дрему, которую навевали как будто сами эти древние стены.

«Мы тут в плену, – пронеслось в голове черной молнией, рваным зигзагом. – Замок… Это он так на нас всех влияет. Околдовывает, морочит, лишает воли».

– Айда бай-бай, Серега. Вон у тебя глаза уже как у крота слипаются, – сказал Кравченко. – Надеюсь, эта ночка не подарит нам никаких сюрпризов.

Он бросил эту последнюю фразу легко, бездумно. И даже не подозревая, как же фатально ошибся.

Глава 33

ЧУДОВИЩЕ

Уснул Мещерский мгновенно, едва коснувшись головой подушки. И во сне ничего не видел. А может быть, и видел… События этой ночи позже, когда он пытался все вспомнить, понять и объяснить, напрочь отказывались выстраиваться в стройный ряд, в логическую цепочку. Одно лишь было верно – его разбудил вовсе не тот ужасный крик в ночи, а тишина.

Тишина вязкая, как клей. Абсолютная, полная, мертвая и одновременно сотканная из миллионов еле различимых звуков. Мещерский очнулся точно от удара изнутри, оглушенный, до смерти напуганный тишиной.

Тьма в комнате. То ли электрическая подсветка за окном вырубилась, то ли окно замуровали. А может, луна соскочила со своего небесного гвоздя и улетела кометой в космос, в другие миры. Безмолвие… Могильная тишь, а внутри ее, в самой ее сердцевине, – шорохи и свист, шепот, стук. Некому здесь стучать, это кровь моя стучит в висках, это сердце мое живое… А свистит в груди от дыхания, от неловкой неудобной позы, а может, это простуда так начинается. А шорох… Это крысы за дубовой обшивкой стен точат зубы о дерево, пока оно не превратится в труху. Точат зубы, заостряют – скоро им достанется добыча получше, чем объедки с замковой кухни…

Ваше счастье, вы не слышите их голосов… Кто это сказал? Тот колдун с внешностью Кристофера Уокена и ухватками Остапа Бендера? А кто такие они ? Ваше счастье, вы не слышите их, не слышите мертвых.

Мещерский почувствовал, что ему нечем дышать – воздуха не хватало от тишины, от темноты. «Надо встать и попить воды…» Но он не в силах был двинуться. «Гиблое место…» Он смотрел в темноту и не видел ни зги.

– Вадик!

Что ты орешь? Ты боишься? Кого? Объясни словами.

– Вадик!

– Что? – тихий, но отнюдь не сонный голос Кравченко.

– Ничего. – Мещерский дышал так, словно во сне бежал марафон. А может, и бежал, спасаясь от них. – Ты не спишь?

– Нет.

– Который час?

Спокойствие, только спокойствие. Дыхательная гимнастика йогов. Коврик… Смотровая площадка… Трусость – худший из пороков. А кто это сказал? Мальчишке, ребенку простительно, не мужчине.

– Вроде как три. – Кравченко заворочался. – Сейчас лампу зажгу.

Сейчас он зажжет. И станет ясно и видно… Да здравствует све…

Жуткий вопль резанул уши. Как будто кого-то пронзили насквозь, как будто смертельно ранили само это каменное безмолвие.

Кравченко вскочил, едва не опрокинув и стол, и лампу, ощупью схватил с кресла джинсы – запутался в штанинах. Мещерский запутался в одеяле.

Новый вопль. Тишина.

Они выскочили в коридор. Тусклый свет вполнакала. Экономия электричества – европейский стиль.

– Кто кричал? Где?!

– Тихо, – Кравченко прислушался. А затем ринулся в сторону шагаринских апартаментов.

Мещерский побежал за ним, боясь отстать. Коридор, двери, двери. Двери спальни Петра Петровича Шагарина – и здесь свет вполнакала непогашенной настольной лампы. Роскошной лампы от Дольче-Габанна.

– Его нет в спальне! – крикнул Кравченко.

Внезапно Мещерскому почудилось… Глухие удары. Словно где-то кто-то бьется в каменную стену. Стучит… Нет, это кровь стучит в висках, это сердце… Живое, зашедшееся страхом и болью…

И тут снова дикий вопль. И следом крик из-за двери соседней спальни Елены Андреевны:

– Что? Что опять?!

Она – на пороге в ночной рубашке. Бретельки сползли с плеча.

– Вадим, Сережа! Кто это так жутко кричит?

– Где ваш муж? – рявкнул Кравченко.

– У себя. А что… его нет?

– Вадик, это не здесь, это где-то там, – Мещерский махнул рукой, куда бежать на крик в этом замковом лабиринте?

И новый вопль, сорвавшийся на истошный поросячий визг.

– Это Злата кричит! Скорей! – Кравченко увлек Мещерского за собой.

Но кричала не Злата. Они столкнулись с ней в гостиной, вскочившая с постели, она была белее мела.

– Это там… Я проснулась от крика… Это где-то там, я не знаю, я смертельно боюсь, – она бормотала бессвязно, потом судорожно перекрестилась.

– Где там?!

– Там… у нее.

«В том крыле комната Маши Шерлинг», – пронеслось в голове у Мещерского. И в следующую секунду сам он уже несся следом за Кравченко.

Поворот коридора. Лестница. Тьма, тьма кромешная…

– Свет не зажигается!

– Вадик, а вот фонарь!

Когда Кравченко схватил джинсы с кресла, Мещерский точно сомнамбула ухватил фонарик. Тот самый. Чисто механически все последнее время он совал его под подушку. Как талисман.

Пятнышко света уперлось в дубовую дверь.

– Вот здесь! – Кравченко что есть силы ударил по двери ногой, ожидая, что она заперта изнутри.

Дверь распахнулась, и он едва не рухнул, потеряв равновесие. Кружок света дернулся и…

В короткую долю секунды они увидели на кровати… обнаженное женское тело, распятое на смятых, сбитых окровавленных простынях, а на нем словно какой-то бесформенный шевелящийся белый нарост. Свет фонаря вырвал из темноты складки ткани – белесой, как саван, и…

От неожиданности Мещерский вскрикнул – из-под белесого капюшона на них глянуло нечто – черное как уголь, источенное белой гнойной сыпью, красноглазое, с торчащими совершенно фантастического вида клыками.

Хриплый крик ярости и какое-то тяжелое железо ударилось о притолоку рядом с ними. Нечто выпустило свою добычу, спрыгнуло на пол и метнулось к открытому окну.

– Держи его! Уйдет! Окно выходит на галерею!

Послышался стон, они бросились к кровати.

– Она жива! Ее кто-то привязал. – Кравченко пытался разорвать веревку, которой руки и ноги Маши Шерлинг были намертво прикручены к спинке и ножкам кровати.

Тут в комнату ввалились Лесюк – в одном белье, Елена Андреевна, две горничные.

– Что это было?!!

– Где ее отец? – крикнул Мещерский. – Где Шерлинг? Вы его видели?

– Вон оно! Я его вижу! Господи боже мой, это не сон, я его правда вижу! – донесся с галереи истошный вопль Златы.

Кравченко вскочил на подоконник. Что-то привлекло его внимание – белый лоскут, зацепившийся за шпингалет…

– Где она? Где эта тварь?

Злата визжала, тыча пальцем в темноту. Рядом с ней стоял Гиз – не похожий сам на себя, растерянный.

– Я тоже видел что-то вон там, у дозорной башни. Что-то странное, – он указывал на двор. – Он… оно было там… и пропало… наверное, снова ушло в подвал!

– Он же закрыт на замок! – Кравченко бросился к лестнице.

Мещерский догнал его только на середине двора.

– Маша веревкой бельевой прикручена, – сообщил он на бегу. – Живая она, у нее только небольшая рана на голове, поэтому и кровь… А знаешь, чем в нас швырнули? Каминным совком для углей. Я об него споткнулся, когда за тобой бежал… Совок как палица боевая – тяжелый… Вадик, я думал… Черт, про вампиров-вурдалаков разная хреновина в голову полезла… А у нее, у Маши, никаких ран нигде, кроме ссадины… Он… оно не кровь из нее сосало, оно… Черт, оно, кажется, пыталось ее изнасиловать!

Перед ними в стене была та самая дверь.

– Нет замка, – Кравченко рывком распахнул ее.

Как и в тот, первый раз она подалась легко. Кравченко нащупал выключатель – свет вспыхнул, осветив помещение, которое они уже видели, – пустое, пахнущее сыростью, ремонтом и известкой.

– Та, другая дверь… смотри, тоже открыта, – шепотом (отчего-то здесь не хотелось разговаривать громко) сказал Мещерский.

Они спустились, подошли к той двери. Низкий кирпичный свод, покатый, выложенный камнем спуск куда-то вниз, вниз под землю, под стены Нивецкого замка.

– Свети! – приказал Кравченко, и они двинулись по узкому сырому проходу.

Вроде бы единственным звуком были их шаги, но…

– Подожди? Слышишь? – Кравченко остановился. – Вон там впереди.

Узкая каменная кишка неожиданно раздвоилась – в каменную толщу ввинчивались уже два хода. Свет фонарика скользил по стенам. В них и справа, и слева попадались неглубокие ниши. Кирпич везде был однородный. Примерно на уровне среднего человеческого роста через равные промежутки в кирпичную кладку были вделаны ржавые скобы. «Это, наверное, для смоляных факелов», – решил Мещерский. Держаться-то он старался рядом с Кравченко, храбрился изо всех сил, но… Как было справиться с богатым разгулявшимся воображением? От скоб для факелов – метки древности – мысли тут же перекинулись к таинственным нишам. Возможно, замурованным каменным карцерам-колодцам. То в одной, то в другой уже мерещился скелет, прикованный за костяшки чугунными кандалами. И вот уже из темноты хищно оскалился и подмигнул чей-то пожелтевший череп. А потом целое кладбище скелетов в обрывках истлевшей немецкой формы, в пилотках с оуновскими трезубцами. Все, что осталось от некогда грозного лесного отряда Вайды Марковца…

Ход снова раздвоился – в правом его отростке воздух был затхлым, и, посветив фонарем, они увидели, что это тупик. В левом дышалось легче, но пол снова пошел под уклон, ход уводил глубже под землю.

– Так нельзя, мы так заблудимся, – волновался Мещерский. – Надо хотя бы мелом отмечать.

– А ты прихватил с собой мел? – Кравченко водил фонарем по стенам и напряженно к чему-то прислушивался.

– Нет, но так мы наверняка заблудимся. А может, тут и вообще никого? Вдруг Гиз солгал?

– Тихо! Вот сейчас – вот! Ты слышал?!

Глухой топот – далеко, там, в темноте. И еще какие-то звуки – странные, не описать словами. Всхлипывания, чье-то прерывистое дыхание? И в это же самое время с другой стороны – с той, откуда пришли, где был вход, – громкие мужские голоса, гул шагов.

– Эй, хлопцы! Де вы тут?

В подвал по приказанию Лесюка (запоздало, но что поделаешь) спустилась группа охранников. Вооруженные мощными фонарями, пневматическими пистолетами и даже помповым ружьем, они на этот раз двинулись вниз по подземному ходу.

– Эге-гей, хлопцы! Справа вы чи злiва?

– Не отвечай им, – шепнул Мещерский. – Слышишь, целая орда сюда прет. Они его спугнут. Он… оно спрячется, уйдет.

– Кто?

– Ну, этот… Потрошитель, или как там его… упырь, чудовище, которое мы…

– А это ты видел? – Кравченко извлек из кармана джинсов белый клок ткани.

– Ой, это от его савана, да? – Мещерский отшатнулся, а потом со жгучим любопытством склонился над новой уликой.

– Какого там, к черту, савана… Эй, мужики, мы тут! Идите сюда! Налево сворачивайте! – гаркнул Кравченко во всю силу своих богатырских легких.

Мещерский втянул голову в плечи, зажмурился: «Вот сейчас песок сверху посыплется, камни, потом летучие мыши стаей, обвал, Армагеддон… Так всегда в ужастиках…»

Но вместо «армагедонна» – лишь желтки фонарей. Подоспела охрана.

– Шерлинга из вас кто-нибудь видел? – спросил у охранников Кравченко. – А Шагарина?

– Пан Вадим, я его видеть, но не сейчас, раньше, около полночь, – подал голос Анджей (что бы ни говорил он про себя о вещах, над которыми в отличие от братьев-славян «варшавянин только посмеется себе в усы», эта ночь (а он был, как и остальные, разбужен криками) заставила его некоторые «вещи» разъяснять себе самому лично, с пневматическим пистолетом в руках). – Он, пан Петр, быть как лунатик… И, по-моему, хотеть именно сюда.

Двинулись вперед уже всем отрядом. Вдруг, как на грех, Мещерский поскользнулся и едва не шлепнулся. Как можно было поскользнуться на каменном полу? Он ткнул фонарем себе под ноги – на каменной плите какая-то мучнистая жижа. Он поднял ногу, осветил подошву кроссовки, к ней что-то прилипло – отвратительное на вид.

– Серега, ты в порядке? Что там у тебя? – Кравченко наклонился над странным следом.

– Подожди! Не трогай!

– Ха! Да это же… – Кравченко бесстрашно коснулся отвратительной слизи, потом поднес пальцы к носу. – Это ж картошка.

– Что? – Мещерский не поверил ушам своим.

– Сырая картошка. Ты на нее наступил и раздавил. И кожуры никакой, срезана кожура. Что-то мне все это напоминает знакомое…

Они с Мещерским посмотрели друг на друга и…

– Це ж вона! Там попереду! – истерически завопил один из охранников. – Сука загробная! Зараз я тэбэ, тварюга, прикончу! Хватит над нами, живыми, мудровать!

Все последующее произошло синхронно: свет фонарей уперся во тьму и как будто с титаническим усилием отодвинул ее черную непроницаемую стену назад. Грянул выстрел помпового ружья, от которого все они разом оглохли как от взрыва. «Не стрелять!» – рявкнул Кравченко. В круге света заметалось что-то белое бесформенное, забилось, словно в капкане. Мещерский почувствовал, что ему снова не хватает воздуха – видя это создание там, на фоне глухой кирпичной стены (ход, как впоследствии оказалось, оканчивался тупиком и был давным-давно замурован), он не верил своим глазам. Не верил, потому что…

– Не подходи к нему! – крикнул он Кравченко.

Но тот – один из всего их вооруженного до зубов отряда, в ступоре застывшего на месте, – бросился к белому призраку и…

– Отпусти меня! Мне шше больно! Больно шше, пусссти!! Я не хотел… Я просто пошшшутил, вы шшто… Я тут заблудился в темноте… Думал, шшто меня тут ушше никто никогда не найдет!

Мещерский – все они – слышали голос Ильи Шагарина. Кравченко рывком содрал с него это самое, белое – никакой не саван, простыню. Лучи фонарей слепили Илью, он закрывался от них обеими руками.

– Покажи лицо, ну! – приказал Кравченко.

Илья отдернул руки – его лицо было густо вымазано мукой и черной тушью. Вокруг глаз и рта намалеваны красные круги – как потом оказалось, губной помадой. Грим превратился в совершенно бесовскую какую-то маску – слипшуюся от пота, от слез, текущих по щекам. Изо рта парня, мешая говорить, заставляя шепелявить, торчал бутафорский клык, вырезанный из сырой картошки. Другой успел оторваться и потеряться, превратиться из красноречивейшего вещдока в ничто – в плевок под ногами.

Глава 34

ПО ТУ СТОРОНУ

Серая мгла. Замковый двор как колодец. Серые лица высыпавших на галерею людей – ошалевших от криков, поисков, погони и выстрелов, испуганных, дрожащих от утренней сырости. Все границы между Верхним и Нижним замком стерлись в мгновение ока. Все разрушилось, смешалось. С каменной галереи смотрели вниз, во двор, даже и не лица уже – застывшие уродливые маски. Маска охранника, маска официанта, маска жены олигарха, маска горничной, маска колдуна.

Гиз… Мещерский долго не мог забыть его лица, когда он увидел их во дворе: Кравченко тащил орущего, упиравшегося Илью – из подземелья на свет божий, а они суетились вокруг. Кравченко вытолкнул мальчишку на самую середину, на каменные плиты, чтобы все с галереи, как с бельэтажа, сумели его рассмотреть. Швырнул разорванные простыни, «саван»-самодел.

Где-то далеко на темной горной дороге уже выла сирена «Скорой», вызванной Лесюком для Маши Шерлинг. Ее единственную Мещерский не увидел на галерее – она не в силах была взглянуть в глаза своему страху. Ужасу ночи, проникшему к ней в спальню через открытое окно.

– Ну? – Кравченко на глазах у всех приблизился к скорчившемуся на каменных плитах Илье.

– Что ты наделал? – закричала сверху Елена Андреевна. – Что же ты натворил, сын?!

Она бросилась к лестнице, хотела спуститься во двор, но Лесюк грубо схватил ее за руку:

– Нет уж, почекайте тут пока, будьте ласка. Пускай сам все скажет.

– Что с Шерлингом? Он не ранен? – спросил Мещерский у охранников. Адвокат был на галерее, Мещерский увидел его одним из первых. Узнать его было трудно – вместо цветущего мужчины перед ними был… Как же может измениться человек за одну ночь!

– Не ранен он, только, кажется, трошки того, – охранник коснулся виска, не покрутил, сдержался. – Слышал, как дочь кричала, а помочь не мог. Он ведь его запер и даже дверь снаружи креслом припер, чтоб не открыл, не отчинил. Пан адвокат в ту проклятую баррикаду все колотил, бился, да двери-то здесь крепкие, не сейчас сделаны, куда ж ему такую дверь плечом высадить.

Он … Охранник говорил про Илью, говорил, смотря на него практически в упор, однако… Ах, сколько разных смыслов было вложено в это коротенькое словцо! Мещерский вспомнил те глухие удары, которые слышал в ночи, – значит, это было наяву, не чудилось, не мерещилось со страха. И стук крови в висках тут ни при чем.

– Ну? Твою мать! – повторил Кравченко свой вопрос. Пнул ногой скомканный, заляпанный грязью, тушью, слизью, кровью «саван». – Отвечай матери и нам всем.

Мещерский отвернулся – на Илью он сейчас не мог смотреть. Просто физически не мог. Эти жалкие тряпки, клыки из сырой картошки, крепившиеся во рту на деснах при помощи гнутой проволоки, краденные с туалетного столика помада и тушь, мука с кухни – весь этот ночной маскарад мог бы вызвать приступ истерического хохота. И это и есть то, что всех так пугало? Что слыло чудовищем Нивецкого замка? Но не было сил смеяться над всем этим. Глаза Ильи… У Мещерского мурашки ползли по спине, когда он встречался с ним взглядом. Что-то нечеловеческое было в нем, во всех его чертах, во всем таком знакомом, таком юном, детском прежде облике.

– Зачем же ты так с ней? – услышал он голос Кравченко. Вспомнилось – дорога, ночь за окном. И они едут в машине. Едут в незнакомый Нивецкий замок, прославленный на все Закарпатье своей красотой и древностью. Илья рядом с ними, что-то спрашивает поминутно, а они отвечают. Дорога нескончаема, горы, долины, свет фар выхватывает из тьмы то телеграфный столб, то корявое дерево на обочине. Глаза Ильи слипаются от усталости, и вот уже он крепко спит на плече у Кравченко…

– Зачем же ты так с ней?! Ведь она тебе нравилась. Я же видел, по глазам твоим, пацан, видел, что ты в нее…

– Что ты вяжешься ко мне? Кто ты такой, чтобы меня допрашивать?! – голос Ильи сорвался. – Откуда я знаю – зачем, почему? Мне так захотелось, ясно тебе? Я захотел. Я ее хотел! И я это сделал. Как и тот, что жил здесь до меня! Тот, кого вы все так боитесь, трусы. А я не боюсь… Я один ничего не боюсь. Никого! Ни здесь, где вы, где весь этот ваш мир-дерьмо, ни там… – он задыхался. – А она… она просто б…, как и та… Они все лживые, продажные б… Они такие рождаются!

Кравченко ударил его по лицу.

– Не смейте! Не надо его бить! Ради бога… Илюша, Илюшенька! – Елена Андреевна рвалась к сыну, но Лесюк снова грубо схватил ее, не пуская. Треснула ткань.

– Где ты это взял? – Кравченко показал на «саван».

– Из машины во дворе, из мешка для прачечной.

– А то, чем рожу размалевал, раскрасил?

– Украл на кухне и у матери.

– Илья, сынок, что ты такое говоришь?!

– А еще что и где ты украл? – Кравченко наклонился, сгреб мальчишку за грудки. – Еще что, ну? А шнуры от штор?!

Илья не отвечал. Кравченко тряхнул его:

– Это ты убил Богдана?

Мещерский, слышавший каждое слово, вздрогнул – вот сейчас, сейчас и она тоже закричит – его мать, Олеся… Олеся Михайловна. Закричит заполошно, забьется в истерике, быть может, хлопнется в обморок.

Он обвел взглядом «маски» на галерее, увидел ее, опиравшуюся на руку сестры Златы. Она подалась вперед. Но глаза ее были сухи. Глаза Медузы-горгоны, потерявшей сына…

Олеся Михайловна не произнесла ни слова. Это муж ее, потрясая кулаками, кричал на Илью: «Убийца проклятый!» Кричал, пока вконец не охрип.

– Когда сорвал карнизы, шнуры взял от штор? Сразу? Отвечай! Сразу или потом, утром? – продолжал наступать Кравченко.

«Какой у него голос, сколько же гнева, злости…» – Мещерскому хотелось уйти, сбежать. Любопытство и то куда-то разом исчезло. Испарилось. И знать уже ничего не хотелось. Эта ваша чертова правда, эта истина… Где она, в чем? Четырнадцать лет… компьютерные игры… велосипед… Как вообще все это можно связать воедино?

– Сразу. Тогда, ночью. Когда…

– Когда его с ней в постели увидел? Да?

– Я б его все равно убил, – голос Ильи звучал глухо. Странно, но этот такой взрослый, такой «мужской» голос принадлежал подростку, и в нем даже сейчас слышались детские упрямые, обиженные ноты. – Опять спросишь – почему, зачем?

– Значит, приревновал к ней, решил с помощью шнуров подстроить ему аварию на дороге? А где взял камень, чтобы потом добить?

– Там, – Илья кивнул в сторону южной стены. – Мало, что ли, тут камней валяется?

– А как смог незаметно выбраться утром из замка?

– На машине из прачечной, она стояла во дворе, я просто залез в кузов, спрятался.

– И тогда же взял простыни?

– Да, засунул на полку в гараже.

– А если бы Богдан в то утро не поехал той дорогой, где ты его ждал?

Илья снова не ответил.

– Отвечай, ну!

– Он всегда, каждый день ездил пялиться на тот дом. Она, Машка, сама мне сказала. Он и ее возил смотреть, где наш мертвец глотку перерезал этой своей б…-дочке…

– Замолчи, ублюдок! – страшно закричал с галереи молчавший до этого момента Павел Шерлинг. – Закрой свой поганый шагаринский рот, или я тебя прикончу!

Неизвестно, что произошло бы дальше – рядом с ним в эту минуту не было ни охранников, ни дюжего Лесюка, чтобы удержать на галерее, но адвокат и сам не сделал и шага, застыл на месте соляным столбом.

Мещерский оглянулся – в предрассветной мгле в таком состоянии Шерлингу бог знает что могло померещиться. Но все опять случилось наяву. Из темного туннеля, лепившегося к подножию дозорной башни, выплыла фигура. К ним шел Петр Петрович Шагарин. Шел так, словно был один, а они все – даже его сын – не существовали.

Он проследовал мимо, глядя перед собой в пространство. Илья при виде его сжался в комок.

Только у «дома варты», когда новый приступ общего оцепенения ослабел, Шагарина догнали и окружили охранники. Он не сопротивлялся.

– Это какая птица? – раздался в гробовой тишине его скрипучий голос.

Он сунул руку в карман халата – выпачканного в пыли и паутине, кое-как подпоясанного. Извлек что-то и… охранники невольно попятились. Шагарин сжимал оторванное воронье крыло – на черных перьях запеклась кровь, кость розовела свежим изломом.

– Это какая птица?

Удаляющиеся шаги на галерее – сначала медленные, нетвердые, потом все быстрее и быстрее. Бегом, бегом, прочь! Олеся Михайловна покинула замковую ложу бельэтажа, дезертировала с поста наблюдения. Все подумали – не выдержали нервы. И через мгновение о ней забыли, потрясенные.

Однако этот моментально испарившийся из памяти эпизод имел, как оказалось, далеко идущие последствия.

Глава 35

ЗВОНОК В МОСКВУ

Олеся Михайловна вбежала в спальню. На пороге силы покинули ее, и, чтобы не упасть, она прислонилась к стене. За окном над дальними горами уже алела полоска зари. Олеся Михайловна смотрела на горы и словно видела их впервые. На камине антикварные часы проиграли гавот – дилидон-дон-дон.

В этой комнате когда-то… Когда-то давно… когда Олеси Михайловны еще не было даже на свете, умирал… нет, точнее, ждал свою смерть один человек. Тот, кого когда-то здесь называли «ваше сиятельство», «господин граф». Часы, играя, отсчитывали ему время. Он умирал, но не умер. Историю о нем Олеся Михайловна знала, но даже не догадывалась, что их с Андреем Богдановичем супружеское ложе стоит на том самом месте… И вид из окна все тот же самый – зеленые горы, небо, рассвет, закат.

Справившись со слабостью, Олеся Михайловна подошла к камину. Взяла с каминной полки мобильный телефон мужа. Там, в памяти, должны храниться номера.

Сцена во дворе замка все еще стояла у нее перед глазами. Но сейчас здесь, в своей спальне, где полвека назад умирал, но так и не умер граф Рудольф Шенборн – лицо по всем сохранившимся архивам отнюдь не легендарное, но вполне историческое, – ее страшило только одно: не села ли в телефоне батарея.

Мобильный работал, с пин-кодом она справилась. Легко нашла в памяти нужный номер. Код его был не киевский – московский.

Гудки… Собственно, еще очень рано. Полуночь, полуутро… Но там, в этом учреждении, в этой конторе, не спят. Там всегда имеется дежурный.

Гудки, гудки…

– Алло! Добрий ранок! Це приемная генерала Самоходова? Мое прiзвище Лесюк Олеся Михайловна, я супруга Андрия Богдановича… Я говорю с паном дежурным адъютантом Юрия Владимировича? Вибачте за клопiт, менi треба… мне срочно надо поговорить с господином генералом, соедините меня… Я дуже шкодую, я не можу ждать ни хвилины… це дуже важное дiло… дело государственной важности… Я звоню по поводу разыскиваемого вашими органами гражданина Шагарина Петра Петровича, у меня информация для пана генерала…

За окном над дальними горами алая полоска становилась все шире. Словно по небу кто-то полоснул бритвой – как по живому.

Глава 36

ВЗАМЕН

– Мы еще не закончили. – Кравченко рывком приподнял Илью, поставил его на ноги. – Теперь ответь нам: Богдана, ее жениха, ты убил из ревности, но почему, за что ты убил ее мать?

За что? – слабое эхо в каменном колодце двора.

– Нет! – закричала Елена Андреевна. – Нет, нет, не смейте! Мой мальчик… мой сын… Петя, Петр, да что же ты все молчишь и молчишь?! Очнись, опомнись, это же сын твой. Или ты и правда уже не живой человек, не отец, а ходячий труп!!

Она отшвырнула Лесюка – словно силы ее утроились, ринулась по ступенькам вниз. Мещерский думал, что она набросится на Кравченко, вырвет как львица сына у него из рук. Но она устремилась к мужу, который так и стоял в окружении охранников возле дверей «дома варты».

– Скажи хоть слово, ну помоги же мне сейчас, как помог там, в Праге! – Она вцепилась в Шагарина, не обращая внимания на пугающий трофей в его руках. – Я же помогла тебе, спасла, что же ты нас-то толкаешь в могилу? Ведь это же все из-за тебя, из-за тебя, слышишь ты?

«Неужели она поверила словам Гиза? – подумал Мещерский. – Договор со смертью… расплата… Господи, какое у нее сейчас лицо!»

– Илья, имей мужество признаться, – сказал он ее сыну.

– Лидию Антоновну я не убивал, – голос парня звучал еле слышно.

– Что? Что ты сказал? Повтори! – Кравченко свирепо притянул его к себе за грудки.

– Вадик, прошу тебя, не надо так с ним! Он же все-таки еще…

«Ребенок» – вот это слово у Мещерского так и не получилось.

– Лидию Антоновну я не убивал. Я ее не убивал, слышите вы? – Илья начал яростно вырываться. – Это не я! Я ее не трогал!

– Ничего, сейчас приедут из милиции, из прокуратуры, им ты все скажешь. Все, змееныш! – Андрей Богданович Лесюк, багровый от ярости, уже звонил по мобильному. – Они тебе быстро язык развяжут!

– Я ее не убивал! – Илья уже выл в голос.

Мещерский глянул на Шерлинга. Они с Кравченко так уверяли себя в четкой логической и бесспорной связи убийств и мотивов. И вот…

– Я ее не убивал! Я ничего про нее не знаю! Это не я!

– Ничего, прокурору признаешься! Эй, Павлюк, Охрименко, Сорока, головой за него отвечаете, очей шоб с него не спускали до приезда милиции! – Лесюк спустился во двор, и по его знаку другая группа охранников как воронье окружила Шагарина-младшего, тесня Кравченко в сторону.

Илью повели со двора. Нивецкий замок – бывшая австро-венгерская тюрьма – зорко наблюдал за ним как стооконный, стоглазый великан Аргус.

Очей не спускали…

– Что же вы наделали? – Елена Андреевна, оставив мужа, от которого так и не добилась толка, наступала на Кравченко. – Что же вы натворили, Вадим? Вас же прислали помогать, защищать нас, а вы… вы же погубили его!

– Ваш сын – убийца, вы же сами все видели и слышали. Он убил двух человек, а сегодня ночью пытался изнасиловать, а возможно, и убить…

– Да нет же, нет, ее, Лидку, он не убивал! – отчаянно выкрикнула Елена Андреевна.

В ворота замка уже въезжали запоздавшие милицейские машины.

– Если не ваш сын, так кто же, по-вашему, ее убил? Только не валите все на самого Шерлинга или на кого-то другого, потому что теперь это…

– Да это я, я, я сделала! – Елена Андреевна ударила себя кулаком в грудь. – Это я сделала, мой сын в этом не виноват!

– Елена Андреевна, мы, конечно, понимаем ваши материнские чувства, но… – забормотал Мещерский.

– Вы что, мне не верите?!

– Нет, мы вам не верим.

– Они мне не верят! – Елена Андреевна хрипло расхохоталась. – Вы слышите? Петя, а ты слышишь? А ведь ты – всему причина, один только ты. Если бы я знала, во что ты превратишься… Каким ты станешь… Но я думала, что все будет по-прежнему и ты станешь прежним, таким, как был, каким я тебя любила. Ты слышишь, я любила тебя, всегда, даже когда ты мне изменял с ней. И в тот день, когда сказал, что любишь ее и уходишь к ней, я все равно очень сильно любила тебя. И я доказала тебе это. Где бы ты был сейчас без меня? Там, на кладбище, задохнувшийся в своем заколоченном гробу. Тебя бы уже черви начали жрать, а я… я спасла тебя своей любовью, своей верой. И после всего, что с нами произошло, она, эта дрянь, вознамерилась… Она явилась сюда без спроса и вознамерилась снова… Знаешь, что она мне сказала тогда за ужином про тебя, про меня, про себя? Разве я могла такое стерпеть от твоей шлюхи, от твоей любовницы? Но я стерпела. Ну, что вы все уставились на меня? – Елена Андреевна обвела взглядом «гостей» Нивецкого замка. – Что глядишь на меня, наш бедный, бедный Павел? Ты ж мужчина, ты и должен был решить эту проблему. Но ты трус и тряпка. Ты всегда, во всем, даже в этом надеялся на других…

– Лжешь, я любил ее, я никогда не хотел ее смерти! – выкрикнул Павел Шерлинг.

– А я хотела? – Елена Андреевна повернулась к нему. – Тогда, за ужином при свечах, я все стерпела от твоей жены. Я-то терпела, это ей не терпелось снова играть свою старую роль при моем муже.

– Милиция вон приехала, – сказал Кравченко. – Они вам тоже не поверят. Это все пустые слова, риторика.

– Пустые слова? А вам, Вадим, наш дражайший помощник, наш защитник, наш телохранитель, нужны, значит, факты? Признание нужно? Так вот, считайте это моим официальным признанием. Только это не было убийством. Это был несчастный случай. Я не спала всю ночь. После того, как мы с вами искали моего мужа, помните? Так вот, я привела его, он был у себя в спальне. А она… эта стерва, она на все была способна. Я не могла ее пустить к нему. Я не могла позволить, чтобы между ними что-то опять началось.

– Вы следили за Лидией Шерлинг?

– Следила? Ха, много чести! Я просто увидела ее из окна – рано утром с дурацким ковриком для йоги под мышкой. Я решила, пока все спят… пока нас никто не слышит, объясниться с ней раз и навсегда. Дать понять, что после всего, что я вынесла в Праге, я не потерплю никакого продолжения их связи… Я ведь тогда еще не знала, кем станет мой муж… на что он будет похож вот сейчас… Я думала, что он поправится, и не желала его делить больше ни с кем. Особенно с ней, которую я ненавидела. Я вышла на улицу, сначала я потеряла ее, я ведь еще плохо знала территорию замка. Но, очутившись в саду, внезапно заметила ее там, на смотровой площадке. Я пыталась говорить, но она ничего не желала слушать. Что-то несусветное болтала о смерти, которую тоже видела вот так, близко… Об общей теперь их с Петей судьбе… Она заявила мне, что приехала сюда, в замок, чтобы окончательно порвать со своим мужем и забрать, увезти моего мужа с собой, как будто он вещь…

«Это я уже слышал. И Гиз вот так же… – промелькнуло у Мещерского. – Почему они все хотели забрать Шагарина?»

– Мы начали ссориться, но убивать я ее не хотела, у меня и в мыслях не было, что та проклятая ограда еле держится… И это она первая подняла на меня руку, хотела ударить по лицу – меня, его законную жену, она, развратная жадная тварь, забывшая даже свою дочь ради чужой постели… Я не знаю, как это вышло. Мы стояли на краю площадки. Я оттолкнула ее от себя, просто оттолкнула, она оступилась. Потеряла равновесие. И этот проклятый забор не выдержал ее тяжести – она сорвалась вниз. Я хотела закричать, позвать на помощь, но… я не смогла, я испугалась. И бросилась прочь.

– Вы не сразу бросились прочь, Елена Андреевна, – тихо сказал Кравченко.

– Я подумала – быстро ее не найдут там, внизу, во рву. Этот ее глупый коврик валялся рядом, привлекая внимание. Я сбросила его вниз. Швырнула вниз и ее полотенце. Там, на площадке, меня никто не видел, кроме…

– Кроме кого?

– Его, моего мужа, – Елена Андреевна смотрела на Петра Петровича Шагарина – бесстрастного, как мумия. – Он стоял под деревом. Как он очутился в саду, не знаю, ведь я же оставила его в спальне, в кровати… Было очень тихо, на дереве сидела птица и пела… Черный дрозд… Это было так ужасно… Боже, как же это было ужасно! – она закрыла лицо руками.

Глава 37

НАПЕРЕГОНКИ

Отгремело, отзвучало… Аукнулось эхом в горах, прошумело дождем, ветром, пылью легло на проезжей дороге.

Вой сирен, скрип тормозов, форменные фуражки. Группа захвата, следователь, вопросы, ответы, листы протоколов. Тонированные (вместо традиционно зарешеченных) окна полицейско-милицейского «воронка».

Мать и сына Шагариных после всего с внушительным эскортом увезли в прокуратуру. Елена Андреевна не отпускала руку Ильи, как будто он был маленьким (как когда-то был) и она боялась его потерять.

И даже там мы пребудем вместе. Пока смерть не разлучит нас.

Amen…

– Будем считать, что имело место роковое совпадение, – спотыкаясь на каждом слове, подытожил Кравченко.

После спуска в подземный ход и общения со стражами закона, после того, как мать и сына Шагариных увезли, он не стал, как ожидал Мещерский, звонить своему работодателю Чугунову. Вообще отключил, вырубил мобильник и позволил себе… Да что уж там, оба они после всего позволили себе расслабиться по-крупному. Третья по счету бутылка коньяка из замковых погребов – чем не микстура от стресса? Бутылки и фужеры на серебряном подносе принес официант, подал вежливо, с достоинством – Мещерский заметил, что после всего произошедшего обслуга, обитатели Нижнего замка стали относиться к ним, точнее, к Кравченко, как-то по-особенному. Была ли это благодарность, признательность? И вообще, как прежде, в старые добрые времена, здесь, в Карпатах, чествовали рыцарей, выигравших схватку с чудовищем? С пугалом, пусть даже и ряженным в простыни вместо погребального савана.

– Будем считать, мы ошиблись, – повторил Кравченко, глядя сквозь коньяк на свет (они сидели на галерее, послеполуденный час – солнечный и тихий). – Я ошибся, Серега. Никакой связи между убийствами, как видишь, не было. Это просто совпадение, что и она, и он… Одним словом, чего на свете только не бывает, а, Серега?

– Вон Гиз. Может, узнаем его мнение? – ответил Мещерский. Коньяк он тоже пил, но вкуса его – выдержки, букета не различал. – А вообще нам пора. Из Мукачева до Киева ходит ночной поезд, а там сядем на самолет – и в Москву. Кате надо позвонить…

– В таком виде? – Кравченко поднял брови, залпом выпил коньяк. – Моя жена… Катя стро-о-о-гая. Скажет, что мы опять с тобой пьяные, скажет, что дураки. Ничему не поверит, что расскажем. Ни единому нашему правдивому словечку.

– Она-то поверит. Она ради тебя, Вадик, во что угодно поверит. А ты сам-то веришь? – Мещерский вздохнул.

– Придется, Серега, ничего не остается. Имело место быть совпадение – и никаких там… Два убийства, не связанных между собой. Мотив сходный – ревность, но исполнители и объекты, то есть жертвы, разные. И никакой связи. Ни малейшей – ни логической, ни тем более мистиче… Просто имело место…

– Вон Гиз, спросим его.

– Эй, уважаемый… пан Калиостро, – окликнул Гиза Кравченко. – Хотите коньяка?

– А не откажусь, спасибо. – Гиз подошел, сел в плетеное кресло, принял из рук Мещерского полный фужер.

«Вот так сидеть после всего с колдуном, – подумал Мещерский. – Потягивать коньячок. Это похоже на какую-то игру. Впрочем, сейчас все игры компьютерные. Сейчас он скажет: «Liliata…»

– Покидаете нас? – спросил Гиз.

– Через час-полтора. Вещи уже собрали.

– Если слегка задержитесь, станете свидетелем зрелища.

– Еще одного? – испугался Мещерский. – Нет уж, с нас хватит.

– Киносъемки, – успокоил его Гиз. – Я в суматохе забыл сказать – накануне ведь киношники звонили.

– Вам?

– Мне. Я же числюсь в спонсорах и устроителях фольклорного фестиваля. В Ужгороде немцы с нашими фильм какой-то снимают исторический о Галичине. Хотят включить сцену карнавала с ряжеными в замке, факельную процессию. Ну, ту самую, помните? Лавры Параджанова им спать, видно, не дают. Да вот уже и гонцы от них.

В ворота замка въехали одна за другой несколько машин. Потом два громоздких трейлера. Через минуту по двору замка уже сновали как муравьи члены съемочной киногруппы. Выгружали оборудование, реквизит, укладывали рельсы для камеры. Появились режиссер, несколько его помощников, оператор, звукооператор, декораторы, художники и еще какие-то шумные и очень занятые по виду люди. Совсем другие персонажи, которым и дела нет до…

– Время не слишком подходящее, конечно, – мягко сказал Гиз. – Но что я мог? Киношникам ведь не откажешь. И потом, несмотря ни на что, Нивецкий замок принадлежит всем. Это наше общее национальное достояние.

Помолчали.

– Вы довольны концом истории? – спросил Кравченко.

– Я? Честно? Я в восторге, – Гиз жестом показал, чтобы ему плеснули еще коньяка. – И в некотором смятении. Так порой бывает, знаете. Ждешь, и это случается. Ты ждал, но ты все равно поражен, что это случилось. Что все произошло именно так, как ты себе представлял.

– Это просто два разных убийства на почве ревности. Одно, возможно, даже и не убийство, а трагический несчастный случай, если верить Елене Андреевне.

– Да-да, конечно, кто спорит? Для прокуратуры, для суда, если до него, конечно, дойдет, – Гиз усмехнулся. Он действительно выглядел умиротворенным, успокоенным. – Для газет, для кого угодно, но не для… Нет, друзья мои, что бы вы там себе ни твердили, и не для вас тоже. Вы не забыли наш разговор. Вы помните о нем. И в душе вам не то чтобы страшно, нет, вы же мужественные, умные, вполне современные люди, немножко даже тянете на героев… Однако и вам дискомфортно. Это ничего, это пройдет. Просто это все, – он обвел жестом галерею, двор, крыши, горы, – показало себя несколько с иной, непривычной стороны. Точнее, дало заглянуть туда, по ту сторону. Как и тогда, как и тогда… Круг замкнулся, история повторилась. Дочь священника, влюбленный паренек… Это как карты. Причем те же самые. Их только слегка перетасовали, и они легли чуть по-иному. Какие же это «простые совпадения»? – Гиз глянул на Кравченко, потом на Мещерского. – Где же тут простота замысла, драгоценные вы мои?

– С вами бесполезно спорить.

– Со мной спорить бесполезно, особенно вам. – Гиз посмотрел на этикетку бутылки. – Отличный коньяк. Надо будет и нам с Петром Петровичем прихватить с собой в дорогу.

– Значит, вы с самого начала знали, кто станет убийцей? – спросил Мещерский.

– Между «знать» и «предсказывать» есть разница.

– Тогда в присутствии Богдана и Ильи вы заговорили о договоре со смертью… О плате за возвращение. Специально, что ли?

– Богдан был тогда жив, помнил о цыганском гадании, гнал от себя мрачные мысли. Ездил на «Харлее», бросал вызов судьбе. Он жил! Жил полной жизнью. А наш мальчик… Он тоже жил. Слушал меня. Ах, как он меня слушал тогда! Это была такая песня.

– Вам их совсем-совсем не жаль?

– А вам? – Гиз покачал головой. – Можете не отвечать, хотите, отвечу за вас? Вы жалели бы их намного больше, если бы они… не были так богаты. Только не говорите мне, что все люди равны. Это банальность и фальшь. А правда состоит в том, что когда с очень богатыми людьми случаются беды, окружающие воспринимают это как… как возмездие, если хотите. Как расплату. Воспринимают с чувством удовлетворения и скрытого злорадства.

– Да нет у нас никакого злорадства, – сказал Кравченко. – Женщина, пацан… Была семья – и нет ее.

– Вы хотите убедить меня, что вы с другом – исключение? Возможно. Но не забывайте, что это именно вы, дорогой мой, сделали все, чтобы они оказались там, где они сейчас.

Кравченко отвернулся. Мещерский… Он, право, пожалел, что подал идею «расспросить колдуна». В этом колдун был прав: они сделали все, они с Кравченко постарались, разыгрывая из себя добровольных детективов. Но злорадства к чужой беде, страшной беде – видит бог…

– А их отец, Шагарин… тот договор из легенды, – сказал он, чтобы хоть как-то изменить тему. – С ним все покончено или же… по-вашему, еще что-то может случиться?

– Вы бывали когда-нибудь на съемках фильма? – спросил Гиз.

– Нет, никогда, но вы мне не ответили…

– И я ни разу, хотя меня приглашали в Голливуд консультантом. Вон и ряженых на автобусе привезли. Им всем заплатят за съемочный день долларов по двадцать. Будут очень даже довольны. Смотрите, а на эту роль желающего, кажется, опять нет.

Кроме киношников, во дворе действительно собралась «массовка» совершенно фантастического вида. При свете дня карнавальные костюмы – лохматые вывороченные овчины, волчьи, медвежьи, лисьи, овечьи, птичьи маски с длинными клювами, балахоны и цветные плащи, гуцульские папахи и долгополые свитки, шаровары, шляпы с петушиными перьями, вышитые жилеты, венки с лентами – выглядели просто как яркий реквизит. Массовка судачила о том о сем, в руках у многих были фотоаппараты – засняться на память, бутылки с кока-колой и пивом – утолить полуденную жажду. В толпе Мещерский заметил художника-гримера, именно на него указывал Гиз. У него в руках был странный костюм – серый балахон, коса (он нес ее очень осторожно, высоко приподнимая, стараясь никого ею не задеть) и белая маска, обликом схожая с черепом. Он предлагал этот костюм то одному, то другому из массовки, но переодеваться в «смерть с косой» что-то охотников не находилось. Все отказывались.

– В ту ночь, помните, этой маски тоже не было, – усмехнулся Гиз. – Я уж, грешный, подумал… А ведь карнавал со времен язычества самая яркая аллегория жизни, бытия. А где жизнь, там и она, наша госпожа. Как же без нее-то.

Далеко в небе послышался рокот. Над горами показалась темная точка.

Помощник режиссера подал в мегафон хриплую команду, и все еще больше засуетились, готовясь к съемке. Человек с косой и маской, так и не найдя желающих надеть на себя реквизит, торопливо начал напяливать серый балахон на себя. Коса ему мешала, и он прислонил ее к колесу одного из трейлеров.

Рокот в небе усилился. Точка превратилась сначала в шарик, а потом в маленький вертолет. Он увеличивался по мере приближения к замку.

В мегафон снова загремела команда. Массовка двинулась к воротам на исходную для съемки позицию. «Вот сейчас опять потащат «пана мертвеца», – подумал Мещерский. – «Тятя, тятя, наши сети…» С клыками из картошки на гнутой проволоке… «Луна… над Белой Церковью сияет… И пышных гетманов сады, и старый замок…» Это были два совершенно не связанных между собой убийства. Мало ли что бывает в жизни… Договор со смертью, плата, выкуп взамен за возвращение оттуда – это же легенда, миф!»

Кто-то подошел сзади и остановился возле их плетеных кресел. Мещерский повернулся и едва не поперхнулся коньяком. Над ними возвышался Петр Петрович Шагарин – все с тем же отрешенным выражением, застывшим взглядом, однако уже без халата, тщательно одетый, как для дальней дороги.

«Мотор!» – грянула в мегафон команда. Запели трембиты, грянул словно из-под земли выросший ярмарочный оркестрик – скрипка, барабан, гармонь и труба, ряженые заклубились пестрой карнавальной тучей. И над всем этим киношным действом, над двором, галереей, «домом варты», стенами, валами и дозорной башней, над всем Нивецким замком возник вертолет. Необычного вида, какой показывают лишь в боевиках или на учениях спецназа – черный, хищный. Он снизился, завис над самым двором и, словно паук, выстрелил из «брюшка» паутиной черных тросов. По ним бесшумно и быстро заскользили вниз какие-то «ниндзя» – все в черном, с автоматами.

Гиз встал с кресла. Они тоже поднялись – зрелище было совершенно небывалое.

– Это так по сценарию надо? – тихо спросил Мещерский. – Но, Вадик, это же…

Во дворе режиссер что-то истошно кричал и махал мегафоном, но было уже поздно. Первый «ниндзя» приземлился на крышу «дома варты». Он коротко ткнул стволом автомата в сторону галереи, где стоял Шагарин, где были они все.

– Это не по сценарию… Вадик, это ж «Альфа», мама моя… Или «Вымпел»? – ахнул Мещерский.

Гиз схватил заторможенного Шагарина и потащил его к лестнице. Потащил как куклу или манекен. «Ниндзи» с небес скользили вниз по тросам. Все действительно смахивало на компьютерную игру. Однако они имели намерение выполнить полученный приказ.

– Он его увозит! Забирает с собой! – крикнул Мещерский. Кому из них он хотел помочь?

Внизу, во дворе, Гиз, расталкивая смешавшуюся киношную толпу, тащил свой трофей, свою новоявленную пифию к синему «Лендроверу», стоявшему возле гаража. Вертолетный десант он опередил – впихнул Петра Петровича Шагарина в машину, метнулся за руль и…

Прозвучала отрывистая команда – уже без мегафона, и приземлившийся десант снова загрузился в вертолет. Как оловянные солдатики – в летающую тарелку. Последнее, что смогли увидеть с галереи Мещерский и Кравченко, – это старая королевская дорога, уводившая прочь от замка. А на ней синий «Лендровер» Гиза. А над ним – вертолет. Верхушки деревьев, склон зеленой горы…

– Вот этому Катя уж точно ни за что не поверит, – подытожил Мещерский.

Кравченко ничего не ответил, как-то и слова-то растерял, только помахал рукой на прощанье – вертолет «Вымпела-Альфы» и «Лендровер» уже исчезли. «До свиданья! До побачення! Щасливоi дороги!» – досталось горам да стае ворон, вспугнутых гулом вертолетного винта.

А это какая птица?

Примечания

1

Извините, могу я отвлечь вас на минуту? (нем .)

2

Простите, я заберу это? (чешск .)

Content

Татьяна Степанова
Сон над бездной

Глава 1 СЫН

Глава 2 ОТЕЦ

Глава 3 НА СТАРОМЕСТСКОЙ ПЛОЩАДИ

Глава 4 ДЕТИ СВЯЩЕННИКА

Глава 5 ПОЛНОЧЬ В КОРОЛЕВСКИХ САДАХ

Глава 6 НИВЕЦКИЙ ЗАМОК. КРАТКИЙ ПУТЕВОДИТЕЛЬ

Глава 7 ЛЕТАРГИЯ

Глава 8 ПРИНЦЕССА-СКРИПАЧКА

Глава 9 «КАРПАТСКАЯ СКАЗКА»

Глава 10 УЖИН ПРИ СВЕЧАХ

Глава 11 «ТАМ, ВНИЗУ!»

Глава 12 НЕЗНАКОМЕЦ

Глава 13 ПРЕКРАСНЫЙ ОБРАЗ. ОТДЕЛЬНЫЕ ФРАГМЕНТЫ

Глава 14 ЭКСКУРСИОННЫЙ МАРШРУТ

Глава 15 ЛЕКАРСТВО

Глава 16 «LILIATA…»

Глава 17 ТЕМНЫЕ УГЛЫ

Глава 18 ТУМАН

Глава 19 «ОНИ»

Глава 20 ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Глава 21 ЧАЙ ВДВОЕМ

Глава 22 ПАН МЕРТВЕЦ

Глава 23 БЕЗУМНАЯ, БЕЗУМНАЯ НОЧЬ

Глава 24 БЕДА

Глава 25 БАРЬЕР

Глава 26 ВОПРОСЫ БЕЗ ОТВЕТОВ

Глава 27 ЦЫГАНСКОЕ ГАДАНИЕ

Глава 28 «КОНЦЕРТ»

Глава 29 УСКОЛЬЗАЮЩАЯ РЕАЛЬНОСТЬ

Глава 30 ТОЧИЛЬНЫЙ КАМЕНЬ

Глава 31 НИЖНИЙ ЗАМОК

Глава 32 ВЕРХНИЙ ЗАМОК

Глава 33 ЧУДОВИЩЕ

Глава 34 ПО ТУ СТОРОНУ

Глава 35 ЗВОНОК В МОСКВУ

Глава 36 ВЗАМЕН

Глава 37 НАПЕРЕГОНКИ

Примечания