Михаил Нестеров

Скалолаз

Памяти Марека Малятынского посвящается…

Автор выражает особую признательность еженедельнику «Независимое военное обозрение» за использование его материалов в своей книге.

Все персонажи этой книги – плод авторского воображения. Всякое их сходство с действительными лицами чисто случайное. Имена, события и диалоги не могут быть истолкованы как реальные, они – результат писательского творчества. Взгляды и мнения, выраженные в книге, не следует рассматривать как враждебное или иное отношение автора к странам, национальностям, личностям и к любым организациям, включая частные, государственные, общественные и другие.

Белая гора, высокая гора! Такая высокая, что и птица не пролетит над тобой. Позволь нам коснуться твоей вершины. Позволь мечте осуществиться. Мы будем стремиться к тебе не со спесью и жаждой насилия солдата, идущего на врага, но с любовью ребенка, который взбирается на материнские колени.

Норгей Тенцинг, первый покоритель Эвереста

Глава 1

4 августа – 2 сентября 1993 года

1

Пешавар, Пакистан

– …«Черные немцы»? Это что за дерьмо такое? Куда пойдет турецкая молодежь, спрашиваете вы? Куда мы ее направим, туда и пойдет. Определим дорогу и поставим фугасные силки. Будут рваться на каждом километре. Всех под одну гребенку. Мне не нужна Турция. Не я, не кто-то похожий на меня желает видеть Турцию своей землей. Это турки хотят поиметь Великую Германию. Это политикам, которые лгут на всех языках, нужны титульные этносы – но я не политик, и я хочу спросить: это что за фигня такая?.. Безработица по-турецки? А почему не говорят про безработицу по-немецки? На уме юные «черные немцы», эти тупые выродки, этот «черный юмор», эта безродность, которую мы называем гастарбайтерами. Если у вас плохо с немецким, слушайте: гастарбайтер – это приглашенный рабочий. Кто их приглашал и кто из них стремится со временем вернуться из Германии на родину? Какой дерьмоед захочет покинуть приютившее их духовное и культурное гетто и вернуться на помойку? Они делают работу, от которой мы, немцы, отказываемся? Дайте мне такую работу, и я сделаю ее. Зачем? Во имя Германии. Три миллиона турок. Вдумайтесь в эту цифру: три миллиона турок! Которые только и делают, что разбавляют немецкую расу. Уже появились «темно-серые немцы», на подходе просто «серые», как саранча. И народ Германии станет похож на безбрежное море стадных вредителей. Восточногерманские пограничники не допускали бегства людей из страны, теперь пограничникам поручена другая задача: не допустить притока людей извне. Люди – это поляки, курды, румыны, политические, экономические, религиозные и еще черт знает какие беженцы из самых грязных закутков Европы и Приевропья. Испанцы, итальянцы, греки? Они ничуть не лучше поляков, сербов и хорватов, этих уставобранителей, и турок. Вы спрашиваете про национальное меньшинство? Я отвечу так: я поддерживаю это. Хотя бы потому, что это меньшинство пока еще не сильно разбавило турецкое большинство. Элементы интернационализма? Эта блевотина приведет и Германию, и всю Европу к краю пропасти. Не путайте нацию с народом, с разношерстной толпой. Выслушайте меня, и не смешивайте меня с другими, как сказал Ницше. Знаете, почему я, командир «Красного спасения», мои товарищи и те, кто не утратил способность мыслить трезво, завидуем китайцам? Да, китайцам, этим мандаринам. Потому что Великая Китайская стена стоит на своем месте. С каких это пор немцы начали лебезить: «Полагаю, что вы заблуждаетесь»? Мы, немцы, всегда в глаза говорили: «Это ложь!» Куда подевалась наша прямота, что с ней стало, умерла? И чем больна Германия?.. Люблю ли я животных? Наверное, вы пришли к выводу, что я не люблю людей. Но я отвечу на ваш вопрос: я люблю животных, собак. Когда я был женат, в нашей семье были две собаки – немецкая овчарка, которая слушалась только меня, и длинношерстная пастушья, которая позволяла моей жене одевать ее в шерстяные жакеты и завязывать банты, требовала шоколад и поглощала его пачками. Я говорю о послушании и преданности, о послушании и преданности, и снова о послушании и преданности. Все собаки прекрасны, а мир – это лоток для их экскрементов. Друзья? Они – препятствия между тобой и успехом. Нужно ли говорить, что друзей у меня нет?.. Что нужно, чтобы прославиться и получить приз? Диктую рецепт, записывайте. Нужно взять одного маленького засранного турка и начинать гладить его по голове, заглядывать ему в задницу, и чтобы все видели. На ночь отпускать его, чтобы он смог избить немца, изнасиловать немку. Утром нужно снова поласкать его, но уже после того, как он сходит на горшок. «Черные немцы» могут интегрироваться в немецкое общество? Хрена с два! Или при условии, что каждый немец обзаведется приличным «потрошителем» с интегрированным глушаком. Они хотят интегрироваться в наше общество – это даже не смешно. Их выгоняют из их же долбаных школ за то, что они пользуются туалетной бумагой, а скоро начнут убивать за это. С грязной задницей ходить сподручней. Извините, мне нужно отлучиться на минутку – попить желчи.

В речи Ларса Шееля удивляло в первую очередь то, что говорил он абсолютно спокойно, был взвешен – и внешне, и внутренне, не реагировал, как говорится, ни на внешние, ни на какие-либо другие раздражители.

Он сидел перед камерой и смотрел в бездонный объектив – а в нем затаился весь мир, сотни тысяч глаз и душ, к которым он обращался. Он смотрел в центр этого круга, а не на верхний обрез бленды, как посоветовал ему оператор, оттого взгляд Ларса Шееля был более проникающим, извне, из потустороннего мира.

Он красив и, кажется, благороден, он сорит изысканными манерами. Он образован. С его языка часто срываются ругательства, но он-то знает, что немцы в слове «дерьмо» ругательства не видят; не замечает этого он, не заметят и те, к которым обращены его слова.

Он часто курит. Ни разу не уронил пепел на пол, на штанину отутюженных брюк. Он гладко выбрит, прическа волос к волосу. Его пальцы тонкие и чувственные, как у пианиста, но в то же время в них чувствуется сила. Они – чистые. Не верится, что на них кровь десятков людей. Он – противоречивый человек. Ему сорок пять? Не верится. Корреспондент в самом начале этого интервью спросил: «Сколько вам лет?» Шеель ответил: «Тридцать. И так каждый год».

Позади командира «Красного спасения» полки с книгами – целый стеллаж. Фридрих Энгельс, Карл Маркс, Владимир Ленин, Фридрих Ницше, Фридрих Шиллер, Карл Густав Янг, Иоганн Гёте, Малерен ван ден Брук… Ему ли принадлежат книги этих авторов? И если да, то читал ли он их или хотя бы перелистывал? Но то, с какой уверенностью, с какой внутренней убежденностью он говорил, – да, читал. Его манеры, его убеждения, и сам он говорил словами Ницше:

– «Когда Заратустре исполнилось тридцать лет, покинул он свою родину и озеро своей родины и пошел в горы. Здесь наслаждался он своим духом и своим одиночеством… И в одно утро поднялся он с зарею, стал перед солнцем и так говорил к нему: "Великое светило! К чему свелось бы твое счастье, если б не было у тебя тех, кому ты светишь! В течение десяти лет подымалось ты к моей пещере: ты пресытилось бы своим светом и этой дорогою, если б не было меня, моего орла и моей змеи. Но мы каждое утро поджидали тебя, принимали от тебя переизбыток твой и благословляли тебя. Взгляни! Я пресытился своей мудростью, как пчела, собравшая слишком много меду; мне нужны руки, простертые ко мне…" Понимаете, "мне нужны руки, простертые ко мне". И я боюсь этих слов, потому что с ними начну превращаться в лгуна-политика…

Именно этот эпизод из жизни Ларса Шееля припомнился Клаусу Херцфельду, едва командир бригады «Красное спасение» перешагнул порог приемной общественного фонда «Дипломатический корпус», неотрывно связанного с лагерем по подготовке наемников «Ансарадион». Во главе фирмы, имеющей интересы в Пакистане и Афганистане, стояли «отборные профессионалы» из бундесвера.

«Дипломатический корпус» считался крупной фирмой и торговал оптом. Услугами «ДК» охотно пользовались даже спецслужбы Америки и Великобритании, заменяя, где только можно, наемниками своих кадровых солдат, и задачи ставились перед ними одинаковые.

– Ты помнишь, как мы познакомились? – спросил Херцфельд, когда они выпили по рюмке коньяка и закурили, устроившись в кожаных креслах за низеньким столом.

Шеель кивнул и улыбнулся, мысленно вернувшись во времена Идеи…

Акты проводились во имя Идеи. Турки кусками вылетали из своих домов, грязными ошметками падали на асфальт турецких поселений в Дрездене, Герлице, Карл-Маркс-Штадте, а после – в Хемнице… Захлестывало упоение – немецкая земля очищалась от скверны немытых турок, нечистоплотных арабов.

Прошли даже не годы, а месяцы, люди привыкли к взрывам, их перестали трогать известия о жертвах, извлеченных из-под обломков рухнувшего здания, взорванного автобуса. И редко кого, за исключением самих турок, стало трогать имя командира бригады «Красное спасение» Ларса Шееля.

После очередного рейда бойцы западногерманской «армии» скрывались на территории ГДР. Они обменивались опытом и информацией с ведомством госбезопасности. Инструкторы, во главе которых стоял Клаус Херцфельд, помогали новичкам от КГБ осваивать азы террористического дела. За два года до объединения Восточной и Западной Германии Херцфельд и несколько офицеров бундесвера открыли свое дело в Пешаваре, важном пункте на шоссе, ведущем в Афганистан. «Красную армию» Ларса Шееля, числом превышающую пятьдесят бойцов, приютила госбезопасность Чехии, предоставив им базу под городком Дечин на берегу Эльбы.

– Неплохие были времена, – прокомментировал свои воспоминания Шеель. – Во всяком случае, скучными их никак не назовешь.

– Что привело тебя в Пакистан? – спросил Клаус.

– Мне нужно попасть в Душанбе. В одну из пятнадцати или шестнадцати, никак не могу запомнить, республик бывшего Союза.

– В Таджикистан, – поправил собеседника Херцфельд. Он взял со столика пульт и направил его на задрапированную стену. Драпировка на поверку оказалась шторой. Штора отъехала в сторону, открывая занявшую полстены карту Афганистана и граничащих с ним стран – Ирана, Туркмении, Узбекистана, Пакистана, Китая, Индии, Таджикистана. Нажатием кнопки пульт превратился в лазерную указку. Яркое красное пятно очертило границы Республики Таджикистан.

– Ну да, конечно, – сказал Шеель. – Я ошибся, назвав страну именем столицы.

– Еще коньяка?

– Было бы кстати.

Хозяин кабинета разлил коньяк.

– Благодарю. – Шеель опрокинул рюмку в рот. – Ты знаешь, что я в международном розыске и при всем желании не могу прибыть в Таджикистан по туристической путевке.

– Самый простой ход, – покивал Херцфельд. – Его нередко используют действующие разведчики.

– Моих парней нельзя назвать разведчиками, но трое бойцов моей бригады приедут в Душанбе как туристы. Их, в отличие от меня, не ищет Интерпол.

– Целая делегация, – заметил Клаус и, в задумчивости теребя гладко выбритый подбородок, переспросил: – Значит, ты хочешь в Таджикистан?.. Проводники из местного населения доведут тебя до Пянджа, оттуда, если договоритесь, довезут до Душанбе. Можно узнать о твоей миссии? – Херцфельд сменил положение в кресле, закинув ногу за ногу и оголяя часть ноги за черным носком. – Хотя на этот вопрос ты можешь не отвечать.

– Знаешь, политики завоевывают электорат, церкви ведут борьбу за паству, я ищу связи с соотечественниками. В Таджикистане и Казахстане немало немцев, еще больше – в Поволжье. Уже четыре года нет Берлинской стены. Кто-то вернулся на родину, кто-то собирается в дорогу, кто-то останется. У меня мандат от Национал-демократической партии, которой небезразлична судьба соотечественников за рубежом, на встречу с главами диаспор.

– Ты вступил в партию? – с недоверием спросил Клаус.

– Ненадолго. Если я наступлю в дерьмо, партия поможет мне отмыться. Я без страховки на вертикальные стены не лезу.

– Во главе партии стоит старый добрый Дитрих? – улыбнулся Херцфельд, приглаживая волосы.

– Пока что стоит, – ответил Шеель. – Но скоро может сесть.

– В самом деле? – Теперь глава «Дипкорпуса» спрятал улыбку, маскируясь жестом: поправил очки в тонкой золотистой оправе.

– На последнем съезде он обратился к членам партии, потрясая с трибуны клешнями: «Вот этими самыми руками будут снова отвернуты краны газовых камер».

– Да что ты!

– Серьезно. Сказал это перед камерами. – Шеель рассмеялся над обескураженным видом товарища. – В этот раз его «крылатая фраза» не пролетела мимо ушей нашей юстиции, и под него начали активно копать. Молчи – и тебя не процитируют.

– Это ты верно заметил.

Шеель прикурил новую сигарету и вернулся к теме:

– Я серьезный человек, Клаус. Хотя меня называют по-разному: идейным борцом, уголовником, некоторые – искателем приключений. Я лишь отчасти «пограничный человек», а точнее – был таковым в середине семидесятых. Тогда я искал себя в экстремальных ситуациях, стремился к неосвоенным цивилизацией территориям. Горы… – Шеель улыбнулся. – Я говорю о горных вершинах и девственных облаках, заключивших их в объятья. Потом борьба стала образом моей жизни. Я не кидался, как в котел, в горячие точки, я создавал их.

Клаус покивал так, как если бы аплодировал:

– Я давно знаю тебя, Ларс, иначе не стал бы тебе помогать. Я вербую наемников, в которых сейчас остро нуждаются северные провинции Афганистана – Тахар, Балх, – лазер снова коснулся карты, отмечая названные районы. – Контору, которую я представляю, интересуют «пограничные люди», как ты сказал. Кстати, я впервые слышу этот термин. Наемников как только не называют: «дикими гусями», «черными аистами», «собаками войны».

– Этот термин придумал российский историк Ключевский.

– Господи, Ларс, ты меня удивляешь. Ты читал труды Ключевского?

– Кое-что из «Курса русской истории», написанного им в период с 1904 по 1922 год, – с деланым безразличием ответил Шеель.

В возгласе Клауса не было и капли притворства:

– Но зачем?!

– Никогда нелишне узнать о людях… которые однажды победили твой народ. О стране, границу которой я намерен перейти нелегально.

– Почему именно Ключевский?

– Можно сказать, его книги, переведенные на чешский лет десять назад, попались мне на глаза случайно, когда я искал в пражской библиотеке книгу Малерена ван ден Брука. Но это отдельная история, – улыбнулся Шеель.

– Я помогу тебе, Ларс, – в очередной раз пообещал Херцфельд. – Но скажи откровенно, почему ты выбрал…

– Твою контору?

– Нет, конечно. Почему ты выбрал такой сложный путь? Чтобы попасть в Душанбе, есть другие пути, я могу подсказать.

– Знаешь, будет очень весомо и эффектно появиться перед пленными немцами и их потомками, нелегально перейдя границу. Что там путевка или деловая командировка, верно?

– Не знаю, как отнестись к этому.

– Я знаю. Я не просто «пес войны» – я старый «пес войны», и мне незачем учиться новым трюкам. Это дело молодых собак и щенков.

Клаус развел руки в стороны, как бы говоря: «Ну что с тобой поделаешь».

– Флаг тебе в руки, Ларс. Но ты, признайся, не был со мной откровенен.

– Что верно, то верно. Если говорить прямо, я давно не был в горах. Сегодня для меня даже три тысячи метров – предел мечтаний. Кто знает, может быть, завтра я буду смеяться над этой высотой, которая действительно покажется мне смехотворной.

Шеель двадцать лет назад не дошел до восьми тысяч метров всего девяносто восемь. Но не потому, что не хватило сил и он сдался, а потому, что пик Кангбахена находится на высоте всего 7902 метра. Шеель плакал, взойдя на строптивую гору: сколько усилий, сколько душевных и физических мук претерпел он, чтобы в составе интернациональной экспедиции оказаться на вершине Кангбахена!.. У подножья горы пик казался пределом мечтаний, а на вершине Ларс оказался подавленным, ущербным. Он сквозь слезы смотрел на соседний пик Канченджанга и молил бога дать ему крылья: «Только девяносто восемь метров, Господи, и забери крылья назад! Оставь меня, и я рухну вниз…»

Ларс до сих пор ощущал непреодолимую тягу к горам, к облакам – «что и птица не пролетит», к своему непокоренному восьмитысячнику. Жалея себя, издеваясь над собой, он соглашался на меньшее – пик Кангбахен. Он знал, что никогда не ступит на такую высоту, поэтому был в своих мыслях необыкновенно упрям.

2

В столице Таджикистана командира поджидали Дитер Крамер, Хорст Кепке и Мартин Вестервалле, наиболее близкие ему люди, с которыми он прошел огонь и воду. Они встретились на Привокзальной площади, как и было договорено.

– Как переход? – спросил Кепке не без зависти. Он был вторым и последним альпинистом в бригаде и еще помнил трепетное состояние, стоя на вершине Монте-Розы. Ему казалось тогда, что он проник в некую тайну, которую уже вдыхал вместе с морозным воздухом Альп, но еще не понимал ее смысла. Что-то божественное витало тогда над ним, будто он примерял ореол всевышнего, ставшего тогда милосердным и уступившего на время свое могущество и силу молодому немцу. Да, пожалуй, Хорст Кепке чувствовал тогда себя богом: он на вершине!

– Переход? – переспросил Шеель. И поборол в себе желание отмахнуться: переход как переход. – Если бы мои проводники не перли героин, а я не держал в голове пятнадцатилетний срок за контрабанду, незаконный переход границы и ношение огнестрельного оружия, то переход можно было бы назвать скучным. Я совершил два преступления и стал соучастником третьего. По здешним уголовным меркам, это пятнадцать лет. За все.

– Вижу, в дороге ты время зря не терял, – заметил Кепке, – зубрил уголовный кодекс.

– Да, изучал не только бадахшанские тропы.

– Больше ничего с тобой не приключилось?

– Пяндж, – командир скривился. – Этот городишко буквально кишит пограничниками. Но проводники знают свое дело. На контрольно-пропускных пунктах мы не задерживались больше чем на минуту. Здесь главное – знать, кому и сколько дать на лапу. В основном говорят на русском, и это называется «все схвачено». Как вам город? – спросил командир, «выводя» на разговор нелюдимого Вестервалле.

– Говорят, раньше это был кишлак, – ответил Мартин, здорово похожий на Дитера Болена из поп-группы «Модерн Токинг»: белокурый, белозубый.

– Так и Берлин начинался с деревушки, – хмыкнул Шеель. И задал вопрос в продолжение темы: – У вас был разговор с главой нашей диаспоры?

Ответил Кепке:

– Он дал нам расклад на группировку некоего Сарацина.

– Слушаю тебя, Хорст.

– А меня ты не хочешь послушать? – не без раздражения спросил Дитер Крамер. – Ты даже со мной не поздоровался. Я что, из Турции?

– Извини, я перепутал тебя с местным. Ты стоял, как на автобусной остановке, ходил туда-сюда, поглядывал на часы, похлопывал себя газетой. Здравствуй, Дитер.

Крамер махнул рукой. Кепке продолжил:

– Сарацин считается одним из главных авторитетов в городе. В середине восьмидесятых подмял под себя всю коммерческую деятельность, после распада Союза – частный бизнес и государственный. Затем перенес свою деятельность за рубеж. Его влияние почувствовали на своей шкуре некоторые бизнесмены из Германии.

Хорст Кепке говорил о человеке, мать которого была русской, отец – таджиком. Тридцать пять лет. Из них четыре года отсидел за вымогательство. И сейчас для него не лучшие времена – больше половины предприятий Душанбе стоит. А до войны Сарацин контролировал несколько государственных заводов. Под его опекой находилась и станция «Душанбе», то есть грузовые перевозки. Боксер. Особых успехов на ринге не снискал, зато продвинул пару боксеров, которые сейчас тренировались в Германии и уже успели провести несколько боев под эгидой Всемирной боксерской ассоциации.

– Финал играют двое.

– Что? – не понял Кепке.

– Финал играют двое, – повторил Шеель.

В этот раз помощник понял командира. И спросил, принимая спортивную терминологию:

– Тогда почему ты выбрал игру на выезде? Почему бы нам не подождать, когда Сарацин со своей бригадой приедет в Германию?

– Я военный человек, Хорст, и принимаю войну, которую мне объявили. Мы дадим бой здесь, и тогда охотники за чужими деньгами поостерегутся лезть на наши земли. Они будут биты здесь и призадумаются: а что будет там, на немецкой земле?

«Да, – ухмыльнулся Кепке, – разводила из тебя никакой, даже сказать толком об этом не можешь». И невольно содрогнулся: если уж командир не может толком объясниться на немецком, то как же его поймут таджики на русском?.. Шеель и большинство боевиков его бригады уже четыре года жили в Чехии и отлично говорили по-чешски. Шеель считал, что русский – сродни чешскому, и даже доказал это на практике: он нашел общий язык с русскоговорящими проводниками.

Кепке поостыл: командир не на олимпиаду полиглотов приехал, а устранять проблему. Главное, не то, как он говорит, а как быстро и точно стреляет.

Шеель не сказал правды о своей миссии даже главе «Дипкорпуса», с которым его связывали приятельские отношения. Беспредел, с которым столкнулся Шеель, здесь, на постсоветском пространстве, называли «крышеванием»; сам Шеель придумал для бандитских группировок заковыристое определение: административно-крышевое образование. После падения в 1989 году Берлинской стены вместе с немцами, подражая, однако, туркам, на немецкие земли хлынули криминальные элементы из России, Казахстана, Таджикистана; некоторые – маскируя свой интерес за спортом, привозя на соревнования боксеров-профессионалов, находя тренировочные базы. Ларс не стал раскрывать имя своего товарища, который попал под влияние душанбинской криминальной группировки, на то у командира были основания, и на них он строил далеко идущие планы. Шеель обалдел, когда услышал: «Ты знаешь, Ларс, я имею в Берлине свой бизнес, и вот недавно ко мне подошел человек и назвался Сарацином. "Теперь, – сказал он, – я крою твой бизнес, а ты будешь отдавать мне десять процентов с прибыли. Иначе секир-башка – и тебе, и твоим родственникам". Дальше последовал вопрос при ошарашенных глазах: "Как же они на меня вышли?" Шеель ответил на него легко: "Даже слепой кабан может найти желуди".

Похоже, и Хорст Кепке думал в том же направлении, потому спросил:

– Ларс, ты не хочешь закрыть белые пятна в этом деле? Кто тот человек, за которого ты хлопочешь, а мы с твоей подачи – помогаем?

– Помочь ты можешь в другом деле: у меня огород не пахан, – отрезал командир. – Не задавай вопросов, Хорст, и это касается всех. – Шеель остановил свой колючий взгляд на каждом из боевиков. – Мы работаем не за еду, а за хорошие деньги. Не задавать вопросов, а попросту держать язык за зубами – один из пунктов договора. Другая причина, по которой я поставил подпись под договором, – это чертова саранча, «темно-серые» азиаты, которые взяли в оборот белого человека. – Шеель отнюдь не артистично выкатил глаза и резанул себя рукой по горлу. Сам он был смертным, но расистские убеждения поселились в нем навечно. – Я веду вас к цели. До этого вы не часто обременяли себя вопросами: зачем, почему. «Коричневый» ублюдок заявил права на моего… – командир выдержал паузу, неотрывно глядя на Кепке: – Ну, Хорст, заполни паузу, как ты просил закрыть белые пятна.

Кепке был вынужден повторить незаконченную фразу командира с самого начала:

– «Коричневый» ублюдок заявил права на твоего товарища.

– Не угадал, Хорст. Он заявил права на нашу дойную корову. Я вам немного приоткрою глаза на вещи. Наша «дойная корова» из Чехии, имеет свой бизнес в Германии, попала в лапы таджикской бригады. Мы здесь для того, чтобы положить этому конец. Раз и навсегда. В логове врага. Это мое убеждение. И мой стиль. Хотя мне еще ни разу не доводилось работать с бикфордовым шнуром через плечо в самой Турции. А было бы неплохо. Человек может воевать за что угодно, даже за чистую слезу на щеке золотого ребенка. Кажется, так говорят англичане. Но я без раздумий готов броситься в бой за тонну золота. «Летучей мышью» улетела та пора, когда за самое маленькое жалованье я был готов играть самые большие роли. Но давайте закроем эту тему, она для вас действительно сложна. Где вы остановились?

– В гостинице «Душанбе», – ответил Кепке, с видимым облегчением приняв решение командира поменять тему. И дальше заговорил бойко, как итальянец, жестикулируя, чего раньше за собой не замечал: – Это на проспекте Рудаки, там еще площадь есть. Встречу назначили за железнодорожным вокзалом. Мы изучили маршрут – тот же проспект заканчивается здесь, – Кепке топнул по асфальту, – на Привокзальной площади, дальше – через пути, к приличному тупику. Хорошее место для серьезного разговора. Это пеший путь, он же запасной. Мы приедем на встречу на машине – «Волга» называется. Представляешь наши машины, названные в честь рек? «Эльба», «Дунай», «Рейн», «Аллер». Это взамен «Мерседесов», «БМВ»…

– Не представляю, – отрезал Шеель, не разделяя телячьего восторга товарища. – Завтра вечером я познакомлю вас со своим проводником.

– А что будем делать сегодня?

– Сегодня будем искать ответы на завтрашние вопросы. Лично я предпочитаю искать их в отдыхе. Кстати, о белых пятнах. Они, Хорст, имеют названия. Это наши слабости. Мы их не видим, а другие видят очень хорошо.

Впервые за несколько дней, которые Шеель провел в Пакистане и Афганистане, он по-настоящему расслабился. Ему было необходимо восстановиться перед заключительным этапом операции, чтобы в обратном порядке проделать трудный путь. Снова на пути к дому вырастут горы, горные тропы, перевалы, ущелья, одна чужая страна сменит другую. Его не интересовала и эта азиатская страна. Для него она – полустанок на пути к дому и на пути к очередной цели. Имя. Он не сказал товарищам имя «дойной коровы», но придумал псевдоним. Он назвал его красиво – Координатор. И будет так называть его при всех. Остальные будут называть его «посредником» – с маленькой буквы.

В гостиничном номере Кепке, куда Шеель прошел в качестве гостя, его заинтересовала только кровать. Она манила его, и он с блаженством уступил. Растянувшись и улыбнувшись по-детски, он дал себе десять минут, которые и прошли в размышлениях и воспоминаниях о переходе через границу. Он и группа проводников находились уже на территории Таджикистана, сделали привал. Ларс Шеель не скрывал, что откровенно нервничал. Проводники, не поставив его в известность, прихватили с собой героин.

– Сколько лет за контрабанду наркотиков дают в вашей стране? – спросил он старшего группы проводников.

– Пятнадцать лет, герр Шеель, – ответил Сухроб Тохаров, коренастый, необычайно сильный таджик, который не расставался с автоматом ни на секунду. – Пятнадцать лет за убийство. Пятнадцать – за изнасилование. Пятнадцать – за кражу в особо крупных размерах. За драку можно получить пятнадцать суток.

– Ваши законодатели явно не обременяли себя цифрами. Я вижу их со счетными палочками в руках.

После трудного перехода следовало утомительное путешествие на поезде. Ларс сидел на нижней полке плацкартного вагона и посматривал наверх, где на багажной полке устроились грязные, но, слава богу, молчаливые дети. Полкой ниже вонял немытыми ногами, грязными носками и, казалось Шеелю, нестрижеными ногтями толстый таджик. Он не храпел, когда бодрствовал. Надо ли говорить, что не бодрствовал он никогда?.. Немец был готов придушить его, но всякий раз наталкивался на взгляд Тохарова: «Спокойно. Скоро приедем».

Ларс ни разу не вышел в тамбур покурить. Ему казалось, его полку займут, и придется стоять вровень с вонючим пассажиром. И он нашел облегчение в мысли: «Хорошо, что этот поезд не идет в Германию. Я бы увяз в работе по уши».

Шеель уснул. Он дышал глубоко, но почти бесшумно, – привычка, ставшая постоянной со времен службы в армии.

В далеком 1967 году, когда Шеелю исполнилось двадцать, в бундесвере впервые появилось понятие «антикризисные силы». Он проходил службу в одном из егерских батальонов, обученных проведению спецопераций. Они были первыми, кто получал новейшие образцы оружия, а уже потом оно поступало на вооружение армейских частей. Кто-то видел в этом «опасную тенденцию раскола бундесвера на "первоклассные" и "второклассные" подразделения». Но ни Шееля, ни его сослуживцев «звездная болезнь» не коснулась. В армии он заразился горами, там же приобрел привычку носить с собой оружие. А когда впервые убил – и в этом ощутил силу.

«Волга»-универсал, которую предоставили землякам таджикские немцы, Шеелю понравилась. Он сказал:

– Здоровая, сука. Похожа на «Кадиллак». Отдаленно. Кто сядет за руль?

За руль сел проводник – капитально «обтаджиченный» немец, хозяин «Волги». Эта машина – все, что осталось у него. Даже на квартиру, в которой он проживал, наложили лапу местные бандиты. И наложили оригинально. «Хочешь продать квартиру и уехать? Мы купим ее за сто рублей. Больше тебе не предложит никто». И то была сущая правда. Бедолага сказал Шеелю так, что у командира мурашки по спине побежали: «Русским здесь житья уже никогда не будет». Шеель и Кепке обменялись взглядами: ничего себе, этот гибрид – ни немец, ни таджик – ассоциировал себя с русскими.

– Поехали к заводу бытовых холодильников, – распорядился Шеель.

– Завод стоит, – сказал наивный водитель. – Текстильный, шелковый, где я работал десять лет, кабельный заводы закрыты.

– Думаешь, я перешел границу для того, чтобы купить таджикский холодильник?

– Он подумал, что ты откроешь завод, – выручил Кепке.

Шеель сжалился над земляком.

– Я помогу тебе вернуться на родину, – пообещал он и про себя добавил: «Где ты никогда не был».

На территории завода не было никого, даже бродячих собак. После двадцати минут ожидания к воротам подъехала «Нива». Из машины вышел Сухроб Тохаров и приветствовал Шееля:

– Рад видеть тебя, герр Шеель.

– Когда ты успел обрадоваться? – встретил его Ларс мрачноватым взглядом. – И суток не прошло, как мы расстались. Я приехал за заказом.

Тохаров не стал болтать попусту. Он открыл багажник «Нивы» и развернул кошму. Приличный лоскут из верблюжьей шерсти скрывал много чего интересного, включая тротиловые шашки, детонаторы, саперные провода.

– То, что нужно, – одобрительно покивал Шеель, принимая от таджика пистолет-пулемет «хеклер» «MP-5» раннего выпуска с раздвижным металлическим прикладом и металлическим, с перфорацией цевьем. Однако магазин на тридцать патронов был изогнутый рожковый. Длина со сложенным прикладом – полметра. Вес – два с половиной килограмма. – Сколько единиц ты достал?

– Сколько ты просил, столько и достал, – ответил Тохаров. – Четыре штуки.

Шеель мысленно поправил его: «Ты достал столько, за сколько я заплатил». Ему пришлось раскошелиться за оружие немецкой фирмы. Его не прельщали российские «калаши», «макаровы», «стечкины». Из своего кармана командир не выложил ни копейки. У него был открыт приличный кредит от «дойной коровы», человека, которого он уже сегодня, не испытывая неловкости, что было заметно вчера, называл Координатором.

Ларс не опасался мероприятий, одно из которых было запланировано на сегодняшний вечер. Наоборот, он охотно шел на них и не считал отличными от рядовых терактов. Он не исключал возможности крупномасштабной войны с местными группировками. Может быть, придется взорвать машину или дом.

– Дитер, подойди сюда. – Когда Крамер приблизился, Шеель указал на подрывную машинку. – Думаю, ты знаком с такой штукой.

У Крамера был приличный стаж подрывных работ. Он минировал машины, жилые и производственные здания, а также стратегические объекты.

– Ага, – подтвердил он, словно взвешивая машинку на ладони. Вес ее удивлял: размером чуть больше кубика Рубика (12х11х7 сантиметров), она вытягивала на два с половиной килограмма. – Советская подрывная машинка «ПМ-2». Дает ток напряжением 120 вольт и силою в полтора ампера при общей длине проводов в один километр. На курсах подрывников мы подробно останавливались на этой теме. Я пару раз работал с этим типом машинки. Помнишь мост через Эмс, который после взрыва лишился пролета?

– Да, это классика, – прочувствованно сказал командир. – Помнится, в воду упал автобус с «приглашенными рабочими», царство им…

Пока командир «молился», Дитер Крамер осматривал саперные провода, шашки весом двести граммов, электродетонаторы. Все оказалось в отличном состоянии. Провода – без видимых нарушений изоляционного слоя. Шашки – без следов потеков на упаковке.

– Не думаю, что задержусь здесь надолго, – сказал Шеель, передергивая затвор пистолет-пулемета. – Впечатлений я уже нахватался, будет, что вспомнить на досуге.

Он и на взгляд, и по маркировке определил, что модель «хеклера», которую он держал в руках, была выпущена для военно-морских сил США: с двухсторонним предохранителем – переводчиком огня и дополнительным режимом стрельбы с отсечкой по три патрона. Афганский рынок наводнен оружием. Можно найти любую модель любого производителя. И все приграничные страны, так или иначе втянутые в военные конфликты или конфликты, связанные с наркотрафиком, в этом плане были маленькими афганскими филиалами. И стоило оружие недорого, можно сказать, что цена бросовая. За четыре пистолет-пулемета Ларс Шеель заплатил семь тысяч долларов. Он не знал, сколько наварил на этой сделке Тохаров, с которым он познакомился в «Дипломатическом корпусе», но не поскупился на чаевые, и одна тысяча из семи стала платой за услуги.

А вообще Шеель рассчитывал купить оружие в Пешаваре или Мазари-Шарифе, афганском городе, где он сделал однодневную остановку. Однако сопровождающий его Сухроб Тохаров сказал: «Оружие, которым ты интересуешься, найдем в Пяндже или Душанбе, на этот счет не беспокойся». И тогда Шеель спросил, не скрывая подозрения: «Ты боишься попасться на границе с оружием? Какой же ты тогда, к черту, проводник?» Ответом ему послужил громкий смех таджика. И только в горах он узнал правду: проводники, которым он заплатил, и его могли подвести под монастырь за контрабанду наркотиков.

Шеель отпустил Тохарова, когда оружие и взрывчатку перенесли в «Волгу»:

– Ты и твои люди должны быть готовы уже завтра тронуться в обратный путь. В восемь утра встретимся у гостиницы «Душанбе».

Он говорил с уверенностью человека, заглянувшего в завтрашний день. На его лице ни капли сомнений в успехе рискованного предприятия. Хотя он и трое его боевиков по большому счету бросали вызов целой республике, погрузившейся в братоубийственную войну. С другой стороны, основное ядро «Красного спасения» маскировалось под беспорядки. И Шеель не мог не взять эти благоприятные моменты на вооружение:

– Поехали осмотрим место встречи.

По пути к железной дороге машину остановил патруль. То ли военные, то ли милиция в полевой форме, бронежилетах и касках. Водитель вышел из машины. Шеель едва не схватил его за рукав: «Куда! Сиди на месте, пристрелят!» К его удивлению, немца никто не застрелил. Патрульные ждали его на том месте, где взметнулся вверх полосатый жезл. Проверив документы, патрульный двинулся к машине, демонстративно поправляя автомат. Шеель машинально ответил на этот жест, коснувшись «хеклера», который лежал под сиденьем.

Патрульный приблизился и заглянул в салон. Его лицо было так близко, что Шеель мог попасть плевком ему прямо в черный зрачок.

– Документы, пожалуйста, – потребовал на русском постовой.

Шеель протянул, не глядя, руку назад и пощелкал пальцами:

– Бумаги, господа.

Свой паспорт он благоразумно оставил в кармане. Там не было таджикской визы, даже афганской, только пакистанская.

Он передал патрульному три паспорта, уверенно выдавая их за четыре – в надежде, что патрульный умеет считать только деньги, и прояснил ситуацию:

– Мы туристы. Из Германии. Немцы.

– А, немцы, – с хмурой улыбкой обрадовался постовой. Пролистав паспорт Мартина Вестервалле, добавил: – Да, похоже на то. – Он вернул документы. – Можете ехать. Не забудьте посетить Национальный музей древностей, мавзолей Айни, чайхану.

Шеель покивал с глупой улыбкой: «Обязательно. Как же без чайханы?..»

Продолжил тему, едва машина возобновила движение:

– Почему все экскурсии начинаются с древностей? Почему никто не додумался поставить во главу посещений что-то современное? Почему ни одна гадалка не спросила у клиента: «Хотите узнать прошлое?» Нет, всегда звучит один и тот же вопрос: «Хотите узнать будущее?» А что такое прошлое? Прошлое – это наши с вами анкеты, господа. – Шеель бесцеремонно повернул панорамное зеркальце так, чтобы видеть в нем отражение Вестервалле на заднем сиденье. – Вот ты, Мартин, был успешен в своей профессии?

– Что?

– С тобой все понятно. – Он отрегулировал зеркало и в нем увидел глаза Крамера. – А ты, Дитер, помогал другим и делил свои успехи с ними? А кто из вас лучшее время своей жизни провел с семьей? Может быть, ты, Хорст?

– У меня нет семьи, – ответил Кепке, глядя на отражение командира в зеркале и чувствуя себя идиотом. – Моя семья – это бригада.

– А, бригада, работа… – многозначительно покивал Шеель. – Ты многое узнал за пределами работы?

– А ты, Ларс? – сощурился и заиграл желваками Кепке. – Может, ты построил дом, посадил дерево, научился играть на скрипке?

– Я провел много сказочных отпусков. А однажды совершил кругосветное путешествие. – Шеель не дал Кепке вставить и слова. – У меня был знакомый психиатр, он в конце концов сошел с ума, когда написал книгу, но мог свихнуться раньше, когда начал осваивать скрипку. Так он однажды протестировал меня: «Представь себе, что тебе шестьдесят пять, ты хочешь поразмыслить о своей жизни». Я хотел было ответить, но «псих» не дал мне этого сделать. Он сунул мне под нос таблицу с готовыми ответами, с готовыми, вот в чем подлость, и сказал, чтобы я дал оценки и выяснил для себя самые важные жизненные приоритеты. В таблице было все: и посаженные деревья, и игра на скрипке, и румяные дети, и крепкое здоровье, и много-много сказочных отпусков, все то, чего у меня никогда не было. И это меня так задело, что я во что бы то ни стало решил дожить до шестидесяти пяти и отметить в проклятой таблице честные ответы. «Лучшее время жизни я провел со своей семьей» – это нечестный ответ. «Я проводил со своими детьми, когда они были еще маленькими, столько времени, сколько я мог». Это тоже нечестный ответ. А вот что я отметил бы, так это то, что уже сказал: «Я провел множество сказочных отпусков. Я совершил кругосветное путешествие». Зачем я это сделал? Затем, что, по моему глубокому убеждению, кругосветное путешествие обязан совершить каждый человек.

– Начал ты, как говорят русские, во здравие, а кончил за упокой. Где логика?

– Логика во всем новом, в будущем, в обновлении. А прошлое – шелуха. Я свихнусь, если начну ворошить прошлое, уплачусь. Вот вам никогда не приходило в голову попросить прощения не за то, что было, а за то, что будет?.. Но вот, кажется, мы приехали.

И Ларс Шеель, заставивший в очередной раз переглянуться товарищей, вышел из машины.

Кепке ни с того ни с сего оправдал командира:

– У него впереди трудный разговор с бандитами. Он тренировался.

И снова почувствовал себя болваном.

Шеель осмотрел место предстоящей встречи и остался доволен. По сути своей это была закрытая с четырех сторон территория с одним выходом – через покосившиеся ворота. Здесь не было ни души, как на заводе холодильников, но вокруг этого места кипела работа. Отчетливо доносились усиленные громкоговорителями переговоры диспетчера и рабочих. Грохотали сцепки, свистели старые «кукушата» и ревели современные локомотивы. Это место называлось МЧ-3 и представляло собой железнодорожную нитку с двумя складами и рабочим вагончиком, огороженную по периметру железобетонным забором.

Шеель прошел пандусом, где стоял ржавый автопогрузчик, на площадку, заглянул на склад. Там ничего и никого, кроме груды поддонов и голубей, взмывших при появлении человека под крышу.

Ларс вышел наружу, спрыгнул на площадку и осмотрел ее, дойдя до ворот. Он искал стреляные гильзы. Это место показалось ему идеальной площадкой для разборок и засад. Здесь один выход, который легко можно блокировать грузовой машиной. Здесь грохот грузовых составов, за которым и со ста метров не расслышишь звуков выстрелов. Другой вопрос, стоит ли маскировать стрельбу, когда вокруг тоже стреляют.

И он нашел следы, которые подтвердили его правоту. Он походил на шерифа из американского вестерна, когда присел на корточки и поднял с пыльной дороги гильзу. На нем были остроносые ботинки со скошенными каблуками, джинсы с широким ремнем, клетчатая рубаха. В номере его дожидался деловой костюм, который он упорно тащил через две границы. Костюм хранился в специальном чехле, на плечиках, и фактически не помялся за время пути по бадахшанским тропам.

Гильза, которую он поднял с земли, когда-то была патроном калибра 5,45. Шеель отчетливо представил автомат, который перемолол 39-миллиметровый патрон: «АК-74». Неподалеку нашел еще несколько гильз. По крайней мере однажды здесь пролилась кровь. Кто-то по неосторожности попался в ловушку.

Не меняя позы, командир подозвал Крамера:

– Дитер, иди сюда. Осмотрись здесь хорошенько и приступай к работе. – Отметив время, добавил: – Возьми в помощники Мартина. У вас есть три часа. Машину с территории склада выгнать. Хорст и я посторожим снаружи.

Шеель подошел к машине, вынул из-под сиденья пистолет-пулемет и кивнул Кепке:

– Пойдем.

Хорст Кепке к этому моменту «дозревал», как и товарищи, оглядывая арену-склад, причем – глазами своего командира и с сопутствующим вопросом: все ли учтено, найдена ли середина. Если спросить у Шееля, тот скажет: «Преувеличить опасность – значит, рисковать вдвойне».

Вестервалле и Крамер прихватили с собой взрывчатку, провода, детонаторы. Водитель сел за руль и выгнал машину за пределы склада.

Прошло два часа. Крамер, уставший и вспотевший за это время, не скрывал, однако, удовлетворения на лице, которое не было достаточно мужественным для террориста:

– У меня все готово.

– Отлично, Дитер, – похвалил его Шеель. – Тебе придется остаться здесь. Не думаю, что наши визави догадаются проверить свою мышеловку, и все же. Найди укромное местечко. Что делать дальше, ты знаешь.

– Прихватите мне поесть, – сказал Крамер.

– Зачем? – удивился командир. – После переговоров мы сразу же закатимся в ресторан, там и поешь. Да, и вот еще что. Приберись здесь. Чтобы не было видно множества следов обуви, – акцентировал он. – Пусть они увидят следы двух человек. И пусть видят то, что мы им показываем: мы ни рыба ни мясо. И мы заставим противника немного понервничать. Приедем с опозданием.

…Спустя сорок минут к складу подъехал устаревший, однако не потерявший боевого вида «Ниссан Патруль». Дверцы открылись, выпуская четырех парней, вооруженных автоматами. В рубашках и майках с короткими рукавами, в черных джинсах и спортивных штанах, они вошли на территорию склада. После беглого осмотра складских помещений и территории старший доложил по телефону:

– На склад приезжала машина. Кто-то немного наследил здесь. Пара-тройка человек, не больше. Все сходится.

– Оставайтесь там.

Дитер Крамер в это время держал боевиков на мушке своего «хеклера». Он занял такое место, где походил на ласточку в человеческий рост или вампира в натуральную величину: на широкой балке перекрытия крыши. Его согнутые в коленях ноги, которыми он опирался о стойку, были параллельны подкосу. Стропильная система крыши маскировала его так надежно, что он позволил себе отсалютовать бригаде Сарацина двумя пальцами, поднесенными к брови. Он видел большую часть складского помещения и двора, включая ворота, в проходе которых словно застрял «Ниссан». Но больше всего Крамер, используя естественную маску, походил на паука в центре паутины. К нему сходились провода от трех взрывных устройств, установленных в разных частях склада. Он провел саперные провода к наблюдательному пункту так, что, по его же определению, и сам не смог бы отыскать.

Подрывную машинку он пристроил под откосом, ориентируясь на дыру в крыше, которая стала слуховым окном: он услышит сигнал если не через распахнутые настежь ворота склада, то через эту брешь.

Только при встрече двух бригад, одна из которых была из дальнего зарубежья и внесена правительствами многих стран в список террористических организаций, стал понятен тонкий замысел Шееля, выбравшего немецкое оружие. Без всякого преувеличения оно в руках немцев выглядело гармонично, а точнее, боевики и оружие выглядели одним целым, что нельзя было бы сказать, окажись у них в руках «калашниковы». Похоже, это заметили и боевики Сарацина.

Немцы приехали на знакомой уже «Волге». За рулем сидел Хорст Кепке. Хозяина машины высадили за двести метров от «театра боевых действий», и он, откровенно недоумевая по поводу спокойствия соотечественников, несмело помахал им вслед.

Первым из машины вышел Ларс Шеель. В черном деловом костюме, голубоватой рубашке и тщательно подобранном в тон к ней галстуке, с новым пустолет-пулеметом в опущенной руке, он смотрелся более чем стильно. Прическа – волос к волосу. Местный парикмахер потрудился над его бородкой, которая в его умелых руках превратилась в элегантную эспаньолку.

Вслед за командиром из машины вышел Вестервалле. Он носил длинные волосы, которые прихватывал на затылке резинкой, на встречу же явился с распущенными волосами. У Кепке также были длинные волосы, но не до такой степени. Он покинул салон «Волги» последним и расстегнул «молнию» на короткой кожаной куртке. Что он хотел сказать этим жестом, осталось загадкой даже для него.

– Ты Сарацин? – спросил Шеель, кивком головы указав на таджика весом под полтора центнера.

– Ага, – также на русском ответил тот. – А кто ты, брат?

– У меня нет братьев, – внес полную ясность Шеель.

– Так кто же ты?

– Я гвоздь сегодняшней вечеринки. Вопрос, который я намерен обсудить с тобой, всего один. Ты должен забыть человека, на которого наехал, раз и навсегда.

– На это я обычно отвечаю: «Лучше я умру».

– Это можно устроить. – Шеель позволил себе улыбнуться.

Сарацин недоверчиво покачал головой. Обернулся и поймал такие же недоуменные взгляды еще десяти человек.

Он походил на киношный образ младшего члена мафиозной семьи. Белая майка под расстегнутой рубашкой навыпуск. Ленца во взгляде, а сейчас еще и капелька озабоченности нестандартным поведением немца. Оттого разговор вылился в другое русло, незнакомое Сарацину, и он сразу не смог вернуть его к началу. Однако только это и побеспокоило его. У него не возникло сомнений в том, в чью пользу завершится это противостояние.

– Кто-то из нас чего-то не понимает, – сказал он. – У тебя есть предложения? Может, ты хочешь разделить бизнес…

Ларс громко цокнул языком.

– Обойдемся без имен и дележа. В стране, где я родился, люди не продаются.

– Я узнавал – в «Душанбинке» зарегистрированы три человека: – Сарацин остановил свой проницательный взгляд на каждом немце: – И вас трое. Все верно. Или я чего-то не знаю. Мне этот разговор не по душе.

Шеель и Сарацин смотрели друг другу в глаза. В этом плане командиру «Красного спасения» было намного легче, чем его подчиненным. Кепке и Вестервалле приходилось разбрасываться на десяток боевиков, вооруженных «калашниковыми». Однако глаза их не бегали. Кепке вообще быстро нашел выход, отыскав одну пару глаз и сосредоточив на них внимание. Он уже точно знал, что положит этого здоровенного парня первым. Может быть, он стрелял хорошо, но Кепке стрелял просто здорово. Если бы ему, словами голливудских боевиков, платили по доллару за каждую пару глаз, в которые он смотрел безбоязненно, он был бы миллионером.

Кепке слушал своего командира уже вполуха («Я дам вам возможность уйти на сто метров, не ближе. Иначе достану вот этой штукой»), но различит в его голосе интонации, которые и станут сигналом к началу. Началу чего? Началу всего. Высвободившихся взвизгнувшей тетивой нервов, треска автомата, гортанного выкрика. Началу конца. Об этом знали четверо немцев, но нимало не догадывались таджики.

…Кепке стрелял здорово. У него будет несколько мгновений форы. Пожалуй, он пожертвует частью этого ничтожного отрезка, который, однако, даст ему возможность насладиться своим преимуществом, и уже потом нажмет на спусковой крючок.

Командиру надоел этот беспредметный разговор. Он был человеком действия, а беседу затягивал для того, чтобы создать Дитеру Крамеру комфортные условия. У подрывника могла случиться заминка, и на исправление уйдет время. Но вот оно в понятии Шееля вышло, и он, глядя в глаза Сарацину, сказал ключевую фразу – сигнал к активным действиям:

– Напомни, как тебя там?..

Таджики вздрогнули и разом, как будто сто раз репетировали, пригнулись, затем обернулись на звук взрыва. Немцы же не шелохнулись, словно были глухонемыми или роботами. Шеель даже не моргнул. Но заморгал часто-часто, в такт застучавшему затвору «хеклера», когда придавил спусковой крючок.

А Хорст Кепке сдержал обещание, данное самому себе, и наслаждался моментом. Его визави, стоя одной ногой в могиле, руками заслонялся от автомата, смотревшего ему точно в грудь. Он забыл про свое оружие, как только позади него грохнул тротил, и смотрел на оружие противника.

Кепке перенял у командира странноватую манеру. Если ему приходилось добивать «подранка», он обязательно говорил: «Ты ранен? Как же так… Надо было пригнуться». И нажимал на спуск.

Кепке, выбрав форсированный режим ведения огня, дважды нажал на спусковой крючок, и шесть пуль нашли свою цель. Дальше он повел стволом пистолет-пулемета, доставая очередного противника. Тот быстро выходил из ступора и был готов ответить огнем. Но ему снова помешал Дитер Крамер. Не слезая со стропил, он опять привел в действие подрывную машинку, и ток бойко побежал по проводам. Взрыв. Очередная очередь из «хеклеров».

И только сейчас, когда третий взрыв стал «третьим лишним», когда на место встал запасной магазин, Шеель начал смещаться в сторону. Он уходил с линии огня и поводил стволом в обратном направлении. И не отпускал пальца со спускового крючка. Он прекратил огонь, когда в магазине осталось не больше пяти патронов. Вдыхая пропитанный пороховым дымом воздух, командир перевел флажок на одиночный и, прицелившись в Сарацина, сделал к нему один шаг, другой.

Сарацин стоял на коленях, опершись о землю одной рукой. Вторая, простреленная в плече, висела окровавленной плетью. Но он не походил на жертву, а скорее, наоборот, виделся палачом, который только что вынул руку из груди жертвы, выдирая сердце. И не справился с эмоциями, рухнул на колени, был готов в любой момент хватануть широко раскрытым ртом воздух, а затем вытолкнуть его в экстазе, получив полное удовлетворение.

Шеель подошел к нему вплотную и толкнул ногой в плечо. Сарацин упал. Командир снова, как и минуту назад, цокнул языком:

– Ранен? Как же так… Надо было пригнуться.

Он прицелился Сарацину в голову и добил его двумя выстрелами. И – опустил оружие. Словно был один, а вокруг не свистели пули, не скопировал командира его заместитель. Он вынырнул из скоротечной горячности боя так, как будто оставил место за игральным автоматом.

Шеель исправился и с лихвой отблагодарил Дитера Крамера, поприветствовав его:

– Здравствуй, Дитер! Отличная работа.

Крамер расплылся в улыбке.

Стрельба прекратилась. Кепке и Вестервалле прошлись вдоль тел, фиксируя на каждом оружие. Присоединившись к товарищам, Дитер, привлекая внимание командира, поднял средний палец, означающий у немцев победу. Шеель степенно улыбнулся. И вслух добавил:

– Я знаю.

Водитель «Волги» успел занять место за рулем, как и распорядился Ларс Шеель, и развернул машину к складу – задом, к выезду из этого тупика – передом. Он посматривал в зеркальце заднего вида и в любой момент был готов утопить педаль газа в пол. А когда увидел в зеркале земляков, высунулся из окошка: все четверо были живы, шли одной шеренгой и не помещались в зеркале.

По приказу Шееля оружие осталось на месте перестрелки: немецкие «шпаллеры» – не зацепка. К тому же «Красное спасение» отработало в своем стиле: прибыли впритык, убыли в последнюю минуту, что являлось важным пунктом эвакуационных мероприятий. Кепке, Вестервалле и Крамер выписались из гостиницы. Самолет, следующий рейсом в Прагу через Москву, вылетал через полтора часа ровно. Когда его шасси оторвутся от таджикской земли, колеса поезда застучат по рельсам, унося Ларса Шееля к афганской границе. Боевики ступят на чешскую землю, а командир на афганскую, когда «немецкий след» прозвучит как одна из версий.

3

Шеель встретился с одобрительным взглядом Сухроба Тохарова. Они молча пришли к обоюдному соглашению: таджик не задает вопросов, немец не отвечает на них. Шеель еще раз убедился, что в любой стране мира новости распространяются со сверхзвуковой скоростью.

– Твои люди отдохнули? – спросил он.

– Я не спрашивал, – ответил Тохаров. – А надо было?

– Нам придется идти быстро, но так же осторожно. Усталость и бдительность несовместимы – об этом я хотел сказать.

Он говорил по-русски, но все равно выходило по-немецки, как через переводчика.

Этот короткий разговор состоялся в вагоне поезда. Шеелю показалось, пассажиры не выходили из вагона, а ждали, когда иностранец покончит с делами и вернется, чтобы тронуться в обратный путь. Все те же дети, чья взрослая невозмутимость удивляла; все те же взрослые и желание Шееля лишиться обоняния. Все та же «железка» общей протяженностью пятьсот километров, замыкающаяся, казалось, на «восьмитысячнике» Пяндж. Ларс многое отдал бы за то, чтобы этот городишко, напичканный пограничниками, имел не восемь тысяч жителей, а восемь тысяч метров в высоту.

Под стук колес Шеель задремал. Проснулся от резкого толчка – поезд остановился. Немца посетила дикая мысль: на дозаправку. И – другая нелепица: он хлопнул себя по бедру, проверяя, на месте ли автомат. Он не мог вспомнить, что ему снилось, но оружие во сне присутствовало точно. Не горячее от стрельбы, но теплое от соприкосновения с телом. Привычно тяжелое и надежное. Эти «теплые» мысли вызвали кратковременный озноб: до чего же все было реально.

Еще никогда Шееля не тянуло так домой, в чешский Жатец, место, которое он исподволь называл второй родиной. Но сколько станций и полустанков придется пересчитать, пересидеть, пережить, прежде чем он перешагнет символическую границу базы, на воротах которой до сих можно было прочесть: «Дом рыбака. Управление Государственной Безопасности. г. Жатец».

Дорога, усеянная острыми пиками рубежей.

Шеель, забегая вперед, представил себе встречу с Клаусом в Пешаваре. В офисе «Дипкорпуса» он односложно отвечает на его вопросы – как все прошло, как там земляки, как там «задание партии». Ему интересно? Ничуть. Это бизнес. Хороший бизнес там, где тебя нет? Наверное, лишь в одном случае: если это место – Антильские острова. Исключая Кубу. А почему, собственно, исключая? Командир «Красного спасения» не раз получал приглашения высших руководителей Острова свободы укрыться там «от бурь и невзгод». Это было единственное социалистическое государство в Западном полушарии и единственное место на планете, где Шеель на сто процентов был свободен. Странно, подумал он, ведь запах свободы витает над всей Европой и Америкой, а настоящая свобода для таких, как он, отщепенцев, там, где свободой и не пахнет.

Он понимал, что вот сейчас больше отвлекался от назойливых мыслей, неоправданно торопил время. Хотя оно и так бежало – не догонишь. Позади Пяндж, а впереди знакомые уже тропы и перевалы, горные вершины. В руках автомат Калашникова, тот самый, с которым он перешел границу. Оружие дожидалось на окраине города, в преддверии ключевых событий. Там, где валуны превосходили все мыслимые размеры, где и так еле приметная тропа все время пропадала из виду, их поджидал «уазик» с мужиком лет сорока; то ли бритый таджик, то ли обросший русский, то ли просто неопрятный немец, вывел Шеель странноватую формулу.

Ларс машинально повторил за проводниками, которые проверили оружие: передернули затворы, взвесили на ладонях рожки. И тут вдруг понял, что не смог бы командовать этими людьми, которых до сей поры называли «басмачами». Над ними мог стоять такой же «басмач». Вот в чем все дело.

Он смотрел вслед пыльному облаку, которое перемещалось и росло, а внутри него – невидимая машина со странным названием «УАЗ». Когда Шеель произносил его вслух, у него невольно округлялись глаза, как у заговорщика.

Из задумчивости его вывел голос Тохарова:

– Заснули, герр Шеель? Или хотите повернуть?

Можно было не отвечать, но Шеель сказал:

– Я иду.

Пройдя несколько сотен метров, Ларс обрел прежнее равновесие. Теперь его не тревожили мысли о доме, он не торопился в Жатец. Под ногами горная тропа. Он дышит с заметной натугой, как будто выкурил пачку сигарет. Такое состояние было ему хорошо знакомо. Нужно привыкнуть к разряженному, словно высушенному воздуху, а точнее – не замечать его. Не жить очередным привалом, как это делают новички, смотреть не только под ноги, но и по сторонам, впитывать в себя красоты гор, высматривать до слез в глазах орлов, парящих на недосягаемой высоте, насмехаться над ними, стоя на высоте, недоступной даже для них. Незаметно такие мысли прогоняют панические настроения, дышится пусть не легко, но свободно, так, как и положено на такой высоте, и, понимая это, ты говоришь себе: «Да, я справился». А дальше начинаешь фантазировать. Кажется, что и сердце перешло на иной режим.

– Так сколько дают за контрабанду наркотиков в вашей стране?

Это были последние слова Шееля, произнесенные с оживлением, и, что важнее всего, произнесенные на русском языке. Дальше командир «Красного спасения» перешел на немецкий, взяв командование группой проводников на себя. Если бы не он, пограничники накрыли бы всех плотным огнем. Он увел за собой проводников, отстреливаясь из «калашникова», по едва приметной тропе, стелящейся по дну расселины. Он не слышал, что кричит позади него Тохаров, который, как и Шеель, от волнения перешел на родной язык. А Шеель по-таджикски не понимал. Он понял все, когда очутился на плато, как на вершине горы, а один из проводников, не мешкая, занял позицию и отрезал пограничников длинной очередью из пулемета.

Тохаров раздул ноздри и стукнул себя кулаком в грудь:

– Я проводник.

– Тогда принесите мне свежую постель, – моментально отреагировал Шеель. Он понял все, окинув опытным взглядом эту местность. Как и положено плато, оно было окружено не только пограничниками, но и четко выраженными уступами. И выход отсюда, судя по всему, был только один. Именно его блокировал, как нельзя кстати, пулеметчик.

Тохаров снова было открыл рот, но Шеель перебил его:

– Я все знаю. Еды и питья у нас на пятнадцать суток. Героина у вас пятнадцать килограммов, и на нем мы продержимся не больше пятнадцати дней. Но до того с вертолета на нас сбросят пятнадцать бомб. Что за противная цифра!

– Они узнали меня, – скрипнул зубами Тохаров. – Засада была слишком близко к тропе, и пограничники разглядели мое лицо.

– Что это значит? Теперь они нашлепают ваших масок?

– Живыми они нас брать не станут – вот что. Я в розыске.

Шеель хмыкнул:

– Ну и что? Я тоже в розыске. Сколько душ вы загубили, любезный?

Немец быстро сбросил с себя нервозность.

– Я не новичок в горах. Давайте думать, как выбираться из капкана. Кроме этого, – спросил Шеель, указав на блокированную тропу, – отсюда есть выход?

Вместо ответа Тохаров указал на небеса.

– Сильно сомневаюсь, – сказал ему Ларс.

Плато представляло собой миниатюрную равнину с травяным покровом из костры, парнолистника, мака. По краю западного склона, усыпанного камнями, протянулась лощина. По северному краю, за которым чернел крутой обрыв, выросли яблони, фисташки и туркменский клен.

То, что нужно, подумал Шеель. Во время экспедиции в Непальские Гималаи ему с товарищами приходилось наводить мосты, сооружать перила по краям расщелин и террас с крутыми склонами, и для этого альпинисты использовали сосны, которых было в избытке неподалеку от базового лагеря. Западная часть этого плато, по мнению Тохарова, была непригодна для спуска – нашумишь. И пограничники знают об этом. А все потому, что среди них нет опытных альпинистов. Проводник – далеко не альпинист, как и альпинист – не скалолаз. Здесь много тонкостей.

Шеель обнажил мачете и подбежал к лощине. Первым сдался ствол бухарского миндаля.

Тохаров понял немца и метнулся было к кленам, но Шеель остановил его. В этот раз он проявил себя как военный тактик:

– Не трогай клены. Их верхушки видно с площадки, склона и основной тропы, где сейчас рассредоточились пограничники. Руби орешник, очищай его от ветвей, стволы складывай в кучу. Пока пограничники не вызвали подкрепление, мы должны успеть наладить переправу.

Он мешал русские и немецкие слова, но таджик хорошо его понял.

Двое проводников остались на огневых позициях, остальные, включая Шееля, стараясь не шуметь, валили орешник.

В представлении немца «переправа» выглядела длинной лестницей с частыми перекладинами, состоящей из множества звеньев. Первая задача – подготовить эти звенья, по сути своей готовые лестницы, которые лягут на камни и не дадут им скатиться, но позволят людям спустится по ним и выйти засаде за спину, уйти от нее, а в крайнем случае – неожиданно ударить в спину.

Длина склона составляла порядка семидесяти метров. Высота стволов орешника не превышала трех. Придется соорудить больше двадцати звеньев, используя вместо гвоздей лоскуты одежды. Другого пути ни местные проводники, ни Шеель не видели. И дело не только в шуме, который привлечет на эту сторону пограничников, а в самой осыпи. Камни могут осыпаться на середине пути, а масса, которая последует за ними, будет называться камнепадом.

Шеель дал волю чувствам. Он выругался, проклиная в первую очередь таджика, который напоролся на патруль. На то он и проводник, чтобы знать не только маршруты пограничников, но и расписание. Они же не могут круглые сутки лазать по горам. Шеель и Тохаров мало общались, и наблюдательный немец сделал единственно верный вывод: это безнаказанность привела к столь плачевному результату. Удачные переходы через границу наслоились один на другой, вот по этой твердой почве и шагал Тохаров. Возможно, пограничники намеренно пошли на этот оригинальный ход, усыпив бдительность неуловимого таджика.

Шеель содрогнулся от одной только мысли. Не заметь он этого прохода на плато, внизу завязался бы бой, и пусть даже силы были равны. У Тохарова сработала моторная память – он не полез в ловушку, а Шеель, не зная о ней, посчитал этот путь спасительным. Но он подарил всей группе шанс – не бог весть что; по нему также можно было судить об ограниченных мозгах таджика. И вот сейчас Шеель снова поднимал планку представившейся возможности на приличную высоту, не давая Тохарову прорываться из кольца с боем.

И снова немецкий альпинист подал пример, сорвав с себя куртку и располосовав ее ножом на лоскуты. Нарезав из веток перекладины, привязал к жердине первую из них. И поторопил Тохарова:

– Почаще, почаще вяжи перекладины. – И снова выругался. Он так мечтал о горах, а когда поднялся в горы, то вдруг не обнаружил при себе элементарного молотка, крюка, похожего на штопор, карабина, репшнура, да что там карабины и страховочные шнуры – не было даже простой веревки. Впервые он поднимался исхоженными тропами, но с завистью смотрел на неприступные скалы, на облака…

Он, натурально ляпая лестницы из стволов орешника, жалел о легкой лестнице из нержавеющей стали – перекладины на стальном тросе, легко сматывающейся в бобину. Он представил, как отпускает бобину из рук, и на глазах происходит чудо – готовая переправа…

Глава 2

2 сентября 1993 года – 11 февраля 1994 года

1

… Справка о специальной операции по ликвидации главаря бандформирования Сухроба Тохарова.

2 сентября 1993 года, согласно личному распоряжению начальника оперативного управления и агентурному сообщению, личный состав оперативно-боевой группы на автомобиле «ГАЗ-66» выдвинулся в район проведения спецоперации с целью захвата С. Тохарова и лиц его ближайшего окружения.

После проведения рекогносцировки и дополнительной информации от командира погрангруппы приступил к осуществлению захвата вышеуказанных лиц.

Распределил личный состав отделения на подгруппы. Два снайпера и два пулеметчика осуществляют блокирование возможного выхода членов бандформирования с высоты, занятой С. Тохаровым и его боевиками, с задачей в случае огневого контакта подавить огневые точки противника до выхода штурмовой группы из зоны обстрела. Вторая подгруппа, также состоящая из четырех человек, получила задание обеспечить безопасное проникновение штурмовой группы на высоту. Штурмовая группа в случае сопротивления получила приказ уничтожить С. Тохарова и находящихся с ним лиц.

В 17.45 две подгруппы заняли места согласно распоряжениям. В 17.55 на ключевую позицию выдвинулась штурмовая группа…

Майор Рогозин еще по пути к месту проведения операции, которое он в рапорте обозначит как район, предугадал события и в этом ключе думал о подлоге как мере необходимой и зачастую обыденной. Штурмовая группа в его представлении «усохла» до одного человека. Просто он знал район, где укрылись боевики Сухроба Тохарова, как свою квартиру. И в этой связи дополнил: квартиру, которую он сдал квартиранту. «Квартиросъемщика» звали Сергей Курочкин. Из всей группы егерей лишь он один свободно поднимался на плато как по горной расселине, так и по вертикальному монолиту.

После затяжных спусков и подъемов по горному серпантину машина остановилась у блокпоста, который представлял собой охраняемый шлагбаум. Одетые в бронежилеты и «сферы» (в связи с обострившейся обстановкой в республике) военнослужащие внутренних войск и пограничники столпились у заднего борта грузовика. Больше всего прибывшая группа вызвала интерес среди пограничников. Они редко контактировали с егерями, а патрулировать вместе границу доводилось всего несколько раз.

– Здорово, Саша! Давно не виделись. Как доехали? – спросил капитан Максумов, за руку здороваясь с Рогозиным.

– Привет! Нормально доехали. По пути ни одной машины не попалось, а такое чувство, что плелись в пробке, бампер в бампер. Подъем – спуск. Спуск – подъем. Голова кругом. Как будто не из Пянджа ехали, а из Душанбе. Если бы водитель был не из моего подразделения, я бы пристрелил его, – пошутил майор.

Он стукнул в борт машины:

– Выходим, парни.

Егеря были одеты в обычную полевую форму без знаков различия. Вооружены «калашниковыми» с приборами беспламенной и бесшумной стрельбы. Егерское подразделение комплектовалось призывниками. В охране границы они не участвовали. Их использовали как «мобильный резерв командования» для решения специальных задач. Это подразделение егерей негласно называлось Икс-группой.

– Десять человек вместе с тобой, – посчитал Максумов. – Срочники?

– Да, – кивнул Рогозин. – У меня есть знакомый – подполковник, заместитель командира мотострелкового полка. Так вот он рассказывал: «Срочники, эти мальчишки, не знали страха, у них он просто еще не сформировался. Мне приходилось их бить по затылку, чтобы пригибались в окопах». Вот и с моими так же. А сколько твоих на месте? – Рогозин указал рукой в сторону дороги, уходящей в горы. Крутизна ее составляла сорок градусов. Предел для танка. Машина может подняться, но рисковать не стоит. Майор поднимался по этой дороге, которая через двести метров сужалась до тропы, не один десяток раз. Наркокурьеров здесь пропасть. Ледники и снега начинают в горах таять, так эта нечисть просачивается по хребтам, перевалам и тропам с грузом на территорию Таджикистана. Здесь идет гражданская война, только российские военные по привычке называют это конфликтом. Он вспыхнул, когда выходцы из отдаленных районов «поддались влиянию фундаменталистских исламских идей». Бандформирования прорывались через границу в направлении Пянджа и Тавильдары, вырезали целые поселки. Год назад боевики Движения исламского возрождения Таджикистана предприняли попытку массового прорыва на равнинных участках границы – где Московский и Пянджский погранотряды, чтобы доставить оружие и боеприпасы в районы боевых действий. С той поры начались регулярные обстрелы погранзастав и нарядов, предпринимались попытки захвата погранзастав.

Присутствие российских спецподразделений в независимой республике было реализовано на основе двустороннего договора между Россией и Таджикистаном, где были определены задачи и полномочия российских подразделений. «Глобальная» задача – «создание вдоль таджикско-афганской границы зоны мира».

– Двадцать человек успели перебросить, – ответил Максумов. – Да под рукой полста – из гражданского населения. Если сказать «на всякий случай», значит, ничего не сказать. И «пожарный» сюда не воткнешь. Ну что, пойдем?

– Да, пора двигать. – Майор пропустил вперед командира отделения сержанта Камбарова. За ним поспешили остальные егеря.

– Местных «духов» называем религиозными экстремистами – язык сломаешь, – продолжил разговор Максумов, вышагивая рядом с майором. Майор – русский, в курсе здешних проблем, которые собрались, как морщины на лбу старца, но проникнуться, что ли, глубиной проблемы мог только местный. Так считал Максумов. Отсюда и его недоверие к русским егерям. По его мнению, в горах не место военным из российской глубинки, хотя большинство офицеров-пограничников окончили российские военные училища. Куда эффективней отряды самообороны, батальоны и полки из таджиков. – Радикалы-фундаменталисты прорываются с Афгана. Занимают, сволочи, такие позиции, что выбить их можно только огнем из танков и пушек. А их еще надо втащить на высотки. А высоты порой до трех тысяч, склоны завалены камнями. Для танка дорогу бульдозерами расчищать надо. Мы научили афганцев воевать. Некоторые не мыслят для себя иного способа существования. В Таджикистане, Узбекистане, Киргизии столько оружия, боеприпасов, денег, что взорвать республики изнутри особого труда не составит. Если их не сдержать, бои перекинутся на Поволжье.

– Говоришь, Тохаров с боевиками на плато залез? – переменил тему Рогозин. – Я знаю Тохарова. Его нужно обыгрывать, сам он ничего не отдает.

Максумов посмотрел на Рогозина так, словно тот только что сошел с экрана в виде красноармейца Сухова. И про себя заметил: «Здесь тебе не кино». И все же высказал свои мысли вслух:

– Здесь тебе не кишлак и не восточный музей. А Тохаров – не Абдулла. Его через трубу не возьмешь. У него пулемет.

Рогозин рассмеялся. Максумов плюнул с досады: все-таки сбился на красноармейца.

За беседой время в пути пролетело незаметно.

За сотню метров до подъема на плато группу остановили дозорные. Обменявшись с егерями приветствиями, они дали расклад на положение вещей.

Фактически за четыре часа обстановка в районе не изменилась. Тохаров и четверо его боевиков по-прежнему заперты на плато. По-прежнему действует приказ обезвредить бандитов малой кровью, малыми силами, не вызывая шумиху даже в горах. Шумиха больше на руку бандитам. Ради этой цели порой и переходят границу «духи», поднимаются в горы и завязывают боестолкновения с пограничниками местные боевики. Одним словом, бить нужно было сильно, но аккуратно, как требовала классика.

Егеря обошли простреливаемый участок стороной, преодолев покатый склон, усеянный камнями, – морена в миниатюре и осыпь по сути своей. Но под ногами спецназовцев не покатился вниз ни один камень.

Они вышли к вертикальной скале высотой тридцать метров. Ниже скалы, глубоко под ее подошвой, заняли позиции стрелки Максумова, вооруженные ручными пулеметами Калашникова, и держали, как это ни покажется странным, высоту снизу. Это стало возможным в связи с немногочисленностью бандгруппы Тохарова. Его пулеметчик и автоматчики были сосредоточены в одном месте, самом важном в стратегическом плане: на выходе из плато. А выход – это дорога в расселине, почти прямая и отлично простреливаемая. То был жизненно важный путь для Сухроба Тохарова. Пограничники загнали его на равнину с крутыми склонами и уступами, захлопнули дверь, а замки закрылись с двух сторон – пограничниками и бандитами.

Это называлось осадой. Но дело не в том, сколько продержатся боевики, пока не опухнут с голоду, а в терпении армейского начальства. А терпение лопнуло, едва натянувшись. Майору Рогозину дали двадцать четыре часа на устранение проблемы, которую он назвал мухой в супе начальства. Рогозин в Пяндже заикнулся было насчет вертолета: мол, неплохо было бы ахнуть огневыми средствами «двадцатьчетверки». Но привлечение к операции боевого вертолета раздуло бы значимость банды Тохарова и превратило бы этот регион в «маленький Афган». То есть, по большому счету, речь шла об откате назад, к «мосту дружбы», по которому был выведен из Афганистана ограниченный контингент советских войск.

Майор Рогозин с полвзгляда оценил ситуацию. Еще раз уточнил у Максумова:

– «Духов» точно пятеро?

– По головам посчитали, когда гнали их на плато.

– Откуда получена информация о попытке нарушения границы?

– Из агентурного источника, – сказал Максумов тоном: «Откуда же еще?» – В этот раз, насколько мне известно, источник – стукач.

– Все источники стукачи, – заметил Рогозин. – Кто-то имеет зуб на Тохарова?

– Или на кого-то конкретно из его банды.

– Точно?

– Так мне дали понять. Ты же знаешь, Тохаров не брезгует ничем. Год назад он со своими головорезами напал на кишлак, убил восемь человек, среди них – две женщины и два ребенка. По нашей информации, он тесно связан с пакистанским лагерем «Ансарадион», где готовят боевиков. Берется за любую грязную работу. Может пойти проводником, может – наркокурьером. Но чаще всего он переходит границу как наемник. Вонючий пес.

– Значит, с ним четверо. А всего – пять.

– Один вооружен «РПД».

– Точно «дегтяревым», не «калашниковым»?

– Хамраев! – негромко позвал подчиненного Максумов. Когда подошел лет двадцати рядовой, повторил вопрос майора.

– Глаз – алмаз, – улыбнулся таджик. – Я на слух отличу «РПК» от «РПД», а так – глазами смотрел. Жалко, не попал из своего автомата.

– А говоришь, глаз – алмаз. Ладно, иди, мазила.

Рогозин открыл планшетку, где поверх карты лежали чистые листы бумаги. Набросав простенький план, майор подозвал командира отделения сержанта Камбарова, таджика по национальности, и рядового Курочкина:

– Расклад такой. Я буквально парю над плато и вижу, как рассредоточились «духи». По сути дела, с равнины, а она размером с футбольное поле, два выхода. Это основной, тропа в расселине то есть, и, так скажем, резервный – натуральное бездорожье по склону. Но там будто состав со щебнем выгрузили. Днем или ночью все равно нашумишь. И голову сложишь. Это минное поле. Но ни мы, ни «духи» этот путь из списка не вычеркнули. К чему это я говорю? А к тому, что этот склон, – майор очертил его кругом, – не остался без внимания Тохарова. Минимум одного пулеметчика к выходу он поставил. А может быть, и двух. Таким образом, ключевая точка, – майор обозначил на плане самый верх расселины, которую он нарисовал в виде молнии, – охраняется тремя боевиками. Во-первых, это пулеметчик. Он в одиночку сдержит роту, а то и две. Во-вторых – автоматчик и сам главарь банды, вооруженный, может быть, наганом.

– Выходит, Тохарова через трубу не возьмешь, – съехидничал Максумов.

– Отчего же, – возразил майор, – как раз через трубу и будем его брать. Причем, труба каминная. – Острие карандаша в очередной раз коснулось наброска в том месте, где была обозначена вертикальная стена. Рогозин по-отечески улыбнулся рядовому Курочкину: – Готовься к работе, Сережа.

– Есть, товарищ майор!

Взгляд Максумова долго скользил по скале, как будто он представлял замедленное падение рядового. Но падение – черт с ним. Ему же сначала на скалу забраться надо. Затем он прикинул рост Курочкина. На глаз получалось – под два метра.

Он склонился над майором и тихо спросил:

– И ты хочешь запустить эту орясину на подъем? Хочешь обойтись малой кровью? Да в нем кровищи больше, чем в двух верблюдах.

– Он справится, – ответил Рогозин и загадочно улыбнулся.

Форма одежды – голый торс, мысленно прокомментировал Максумов. Он смотрел на высоченного парня, который снял форму и остался в трико и майке без рукавов. Капитан прищурился и разглядел на плече егеря татуировку.

– Это что-то значит? – спросил он у Рогозина.

– Ты скоро все увидишь, – пообещал майор.

– Может, тогда ты возьмешь ответственность за операцию на себя?

– Это само собой. У меня приказ начальника оперативного управления.

– Минобороны, что ли?

– ГРУ Генштаба. Тохаров наносит вред нашей стране не меньше, чем вашей, а натурально – больше. Он важное звено в наркотрафике. Часть героина проходит через его руки и попадает в Россию. О чем еще говорить?

Сергей Курочкин проверил, как держится на одном бедре упряжь с ножнами, на другом – мягкая кобура с пистолетом. Самодельная упряжь, заведенная кольцом за шею и проходящая под мышкой, держала рацию. На поясе крепился мешочек с тальком.

– Рацию включи на прием, – отдавал последние распоряжения Рогозин. – Слушай нас «в фоне». Тебя страхуют пулеметчики и снайперы. Твоя задача подняться на плато, разведать и доложить обстановку. Готовься убрать пулеметчика с тропы. Но приказ на устранение получишь уже наверху.

– Есть, товарищ майор.

– Ты готов?

– Так точно.

Рогозин улыбнулся. К такому трудно приготовиться. По большому счету, и он, и Курочкин, и остальные, причастные к этой операции, были готовы к ожиданию.

– Удачи.

Сергей подошел к скале, похлопал по ней так, как похлопывают, лаская, коня, и стал взбираться на нее.

Первые три метра основания скалы, которые шли под небольшим углом, скалолаз преодолел на одном духе. Застыл, словно приклеенный, и потянулся к мешочку с тальком. Одновременно выискивал глазами уступ или впадину. И только сейчас капитан Максумов увидел, во что был обут скалолаз. У него глаза на лоб полезли, когда он различил на его ногах обыкновенные галоши, не тупые, что надевают на валенки, а остроносые, «деревенские». Примерно сорок шестого размера. Причем надеты галоши на босу ногу. И тут же Максумов оценил часть экипировки егеря. Пальцы у него сильные что на руках, что на ногах; на пальцах он поднимался, пальцами удерживался на скале, найдя пригодный уступ или выемку. Прежде чем поставить ногу, он пробовал надежность опоры; и если бы на нем были ботинки с твердой подошвой, он бы не смог поставить ногу правильно. А в галошах его стопа и пальцы были свободны, даже пластичны.

Пока Максумов восторгался подъемом скалолаза, тот уже преодолел половину пути. И в этот момент по рации пришло сообщение от наблюдателя:

– Вижу цель на гребне.

Шеель устал. У него затекли ноги. Он размялся, добежав до кленовых зарослей, похожих на подлесок возле железной дороги. У самого края скалы зацепилась корнями за камни береза. За ее корявым стволом и залег Шеель, заодно маскируясь порослью жимолости.

Обзор отсюда был неплохой. Однако карниз, на котором и распластался немец, не позволял увидеть, что ровно под ним. Там могли сосредоточиться пограничники, но проку в этом никакого. Скала – неприступная, без специальных приспособлений не залезешь. А начнешь стучать молотком, вбивая крючья, привлечешь внимание.

Теперь и снайпер, вооруженный винтовкой Драгунова, видел в оптику голову человека с короткой бородкой, в кепке «команданте». Его палец, лежащий на предохранительной скобе, переместился на спусковой крючок. Он был готов и придавить его, и отпустить. Он был спокоен. И повторил за своим наблюдателем:

– Вижу цель.

Рации работали в режиме «интерком». Рогозин, видя положение Курочкина, точнее, его позицию на скале, дал отбой снайперу:

– Не стрелять!

Боевик не видел скалолаза за карнизом. Что толку убирать его? Только привлечешь выстрелом на эту сторону остальных боевиков. Это в то время, когда разведчик был на полпути к цели. К тому же «духи» могли прочитать замысел противника и убрать разведчика. Стоит бросить вниз гранату, задержав бросок на три секунды. Четвертая, когда сработает запал, станет последней для Курочкина. Граната разорвется в метре, двух над ним или под ним, но разлет осколков от этого меньше не станет.

Все эти выкладки в одно мгновение пронеслись в голове майора Рогозина. Часть из них он представил, словно вспоминал кадры из фильма.

На связь снова вышел наблюдатель:

– Цель не вижу.

– Продолжай наблюдение.

– Есть.

Сергей тоже слышал переговоры товарищей. Он сделал передышку. Не опуская головы, дал знать жестом руки, что все слышал.

– Работай, Серега, – услышал он голос командира и возобновил восхождение.

Когда Курочкин добрался до карниза, тот показался капитану Максумову козырьком над подъездом пятиэтажки. А когда, рискуя свалиться, скалолаз нашел выступ и повис на карнизе, отпустив ноги, Максумов отчетливо представил балкон своей квартиры, который держался на ржавых соплях. На него выходили только гости и только подшофе.

– Блин… – протянул он, не веря своим глазам. Человек на карнизе и тридцать метров смерти под ним – это понятно, непонятно, как под девяностокилограммовым весом карниз не обвалился. У капитана до сих пор щелкало в голове: этот естественный карниз, декорированный корявой березой, пронизан ржавой арматурой…

Сергей продемонстрировал растяжку. Он раскачался на руках, как на турнике, и забросил ногу на выступ. Из такого положения, в которое «увязал» себя скалолаз, Максумов не выпутался бы, даже лежа на земле. А этот… уже подтягивался на ноге, которую словно привязал к стволу березы, тащил на ноге свое тело. «Если он долезет, да еще и снимет пулеметчика, – думал восторженно Максумов, – я повторю на этой скале его татуировку».

Главная цель Курочкина была вооружена пулеметом Драгунова. Точно «драгунов», определился Сергей, прокравшись к краю подлеска. Даже на расстоянии тридцати метров, которые отделяли его от стрелка, он не мог ошибиться. Характерные обводы ложа, приклада, коробки с лентой, присоединенной снизу ствольной коробки. Боевик держал пулемет на сошках и смотрел только вперед. Разведчик успел разглядеть и другую важную деталь: запасной боекомплект по правую руку от стрелка. А это дополнительные сто патронов. И он тотчас доложил командиру о результатах наблюдения.

– Я на месте. На северном выходе «РПД» с запасным «бэ-ка». На западном склоне вижу еще четырех человек. Не пойму, чем они заняты. – Курочкин до боли в глазах вгляделся в людей, одетых в темные майки, с автоматами за спиной. Он ответил с убежденностью альпиниста: – Они готовят «камнеступы». Налаживают переправу через камнепад.

– У тебя хорошая позиция?

– У них плохая, – лаконично ответил Сергей. – Они заняты, меня не заметят.

– А пулеметчик?

– К нему подберусь кленовыми зарослями. Останется метров семь открытого пространства. Позиция благоприятная, товарищ майор, нельзя упускать ее.

– Хорошо. Бери пулеметчика. Мы поднимаемся по твоей команде.

– Есть.

Курочкин вернулся к месту подъема. И снова отправной точкой стала береза. Карельская береза. Отчего пришло сравнение?

2

…Минуты назад Сергей уповал на свои железные руки, и сейчас они продолжали оставаться его главным оружием. Но совсем скоро он обратит мощь «дегтярева» против боевиков, одними руками против них не отработаешь.

Не видит меня майор, подумал Сергей. Вряд ли в нем взыграло ребячество, просто он следовал писаным и неписаным законам спецназа. Его облачение не было идеальным и не могло стать естественной маской на этой равнине. Но лицо должно соответствовать, решил он.

Это была его вторая и, искренне надеялся он, последняя боевая операция. Через полгода домой. Его ждут еще два курса в институте, где он учился на инязе, ждут непокоренные вершины, члены Горного клуба. Ждет сестра…

В кармашке мешочка с магнезией, который сам Сергей назвал пистоном, хранился разовый запас грима. Не спуская глаз с пулеметчика, скалолаз запустил в него пальцы и нанес на кожу первый штрих, второй… Под глазами появились нездоровые круги. Резкие носогубные складки стали устрашающими, когда Сергей усугубил их глубину темно-зеленой краской. Собрав остатки грима, он тремя пальцами провел по лбу, оставляя на нем полосы. Отерев пальцы о трико, в котором был похож на Леонида Енгибарова, он взялся за рукоятку ножа. Это был нож разведчика со встроенным в рукоятку стреляющим устройством под бесшумный патрон «СП-4». Из такого «ножа» можно армейскую каску пробить, если, конечно, не промахнешься. А для того, чтобы не промахнуться, в гарде есть визир, а над стволом – мушка. И у тебя есть всего один шанс, потому что у спецножа скорострельность отсутствует, точнее, она есть – один выстрел в минуту. Но даже условный противник не позволит тебе ковыряться с ножом, перезаряжая его.

Сергей держал шестисотграммовый нож лезвием к себе. Лезвие длиной шестнадцать сантиметров достанет до сердца слона, не то что человека. Нож-пистолет. Нож-пилка. Нож-кусачки. Нож-убийца.

Сергей гнал неспокойные мысли, которые имели свойства магнита – притягивались. В армии он случайно. Он не солдат, не суперсолдат, не спецназовец, не горный стрелок, он – скалолаз. Он не может жить без гор, поэтому здесь. В его руках оружие – потому что так надо. Оказывается, есть такие горы, где без оружия ты – труп. А как же «молитва» первого покорителя Эвереста?

«Белая гора, высокая гора!.. Мы будем стремиться к тебе не со спесью и жаждой насилия солдата, идущего на врага, но с любовью ребенка, который взбирается на материнские колени».

Нет ответа на этот вопрос.

На этом участке подразделение егерей не раз устраивало тренировочный лагерь. А лагерь, расположенный в горах, должен иметь выход «по отвесному участку скалы "вертикаль" с "карнизом". А если на болотах – "выход на задание с преодолением труднопроходимого болота".

Болота. Больше всего на свете Сергей не любил болота и его «милых обитателей», начиная от реальных кровопийц и заканчивая сказочными лешими и кикиморами.

Впервые с этим местом, названным просто – «горный лагерь», Сергей познакомился на макете – ящике с объемно-пространственным изображением лагеря. На нем и была спланирована первая в его жизни детальная разработка плана операции. Затем он познакомился с макетом, что называется, в масштабе. И первые слова командира, с недоверием относившегося к хвалебным характеристикам из Горного клуба: владеет… уникальный… разнообразный… одаренный: «Сможешь залезть на плато, закрепиться там и бросить нам веревку? Только не кинься вниз сам». – «В каком смысле?» – не понял Сергей. Командир объяснил: «Человек – как веревка. Его можно тянуть, но нельзя толкать».

Курочкин смог без подручных средств забраться по вертикали, перевалиться через карниз, закрепиться и бросить веревку. С тех пор мысль командира подразделения о том, чтобы «изуродовать скалу», вбив костыли и крючья, была вычеркнута из списка задач.

Сейчас Сергей Курочкин приготовился к тому, чтобы вычеркнуть из списка поставленных перед ним задач следующий пункт: «бесшумное нападение на объект противника». Тактически грамотный отход отсутствовал за ненадобностью, но на его место стала другая задача: отсечь противника от единственного выхода и прикрыть штурмовую группу.

Он должен будет убить. Впервые в жизни. От этого голова пошла кругом. Его словно швырнуло в курс парашютно-десантной подготовки. Он совершает прыжки без оружия и снаряжения, с оружием и грузовым контейнером. Зимой. На воду. На лес. С длительной стабилизацией падения. На горы. Из-за облаков. Совершает прыжки, стреляя. Ночью. Со сверхмалой высоты. Десантируется с вертолета по канату. А командир отчего-то всегда говорил: «По веревке». Странный человек. У него вместо «комбинация» – «пингвинация». Выеживается. На зарядку выгоняет со словами: «Голый верх, прикрытый низ». Напутствует тех, кто впервые в горах: «Если смотреть снизу – это гора. Если сверху – пропасть». Рассказывал: «Недавно один профи провалился в расщелину. Вытянули его на веревке, а у него руки, ноги сломаны, обхохочешься». У него что ни ошибка, то «вес ушел». Только бы вес не ушел сейчас, подумал Сергей, возвращая себя в нормальное рабочее состояние. И этому его тоже учили. Без этого он даже не егерь и никакой не «одаренный».

Прошло не больше минуты, а перед мысленным взором промелькнуло полжизни. Но боковое зрение не дремало. Курочкин не упускал из виду основную группу боевиков, которые, судя по всему, заканчивали приготовления к спуску через камнепад. Можно отпустить их, но внизу, где их поджидают спецназовцы, завяжется бой. Тохаров и его окружение относились к числу преступников, которых обычно живыми не берут. Они будут огрызаться до последнего патрона.

Перед решающим броском Курочкин в последний раз отметил расположение основной группы боевиков во главе с Тохаровым. Его он узнал по описанию: невысокий, кряжистый, с короткой шеей, правое плечо ниже левого, при ходьбе подволакивает правую ногу – результат ранения в бедро…

Пулеметчик положения не изменил, а, казалось бы, должен размяться. Руки, ноги у него затекли. Командир сказал бы: «Обхохочешься».

Таджик изредка бросал короткий взгляд на товарищей, остальное время прислушивался. Потому что приглядываться бесполезно. Взгляд упирался в стену, поросшую вьюном. Разглядеть подошву массива не позволял ничтожный участок в метр шириной. Именно таковым было одно из двух колен, по которым изгибалась расщелина, а значит, и тропа, проложенная по ее дну. С этой позиции легко забросать нападавших гранатами, но снять его гранатой – дело трудное.

Разведчик был невидим, пока находился в засаде. А едва покинул место, готовясь к решающему броску, один из боевиков полоснул по нему из автомата. Но не попал – Сергей уже был в полете. Он словно опережал пули, стелясь над землей.

Но кто из боевиков Тохарова успел бы среагировать на этот натурально змеиный бросок? Только профессиональный военный, однако таковых в его группировке никогда не было. Или оперативные данные и агентурные источники врут.

Курочкин рассчитал бросок так, что приземлился в трех метрах от пулеметчика. Приземлился на татуированное плечо и тут же перекатился через голову. Расстояния и инерции хватило на то, чтобы с замахом всадить нож в шею противнику. И, отжимая его от пулемета, автоматически провернуть нож в страшной ране. Та же механика вернула нож в ножны. Отпуская его рукоятку и коленом отталкивая смертельно раненного боевика, Сергей избежал прицельной очереди стрелка и беспорядочной стрельбы его товарищей: он перекатом занял место за пулеметом, двумя расчетливыми движениями развернулся и, едва сошки нашли опору, надавил на спусковой крючок.

Из коробки поползла лента, соединенная патронами, вставленными в звенья. Гильзы сыпались на камни, и Сергею казалось, что он ведет огонь сразу из двух стволов. И находил этому подтверждение. Он буквально припечатал тохаровцев к земле. Но они уходили. Уходили почти налаженной переправой через камнепад.

Сергей спиной чувствовал приближение пограничников. Бойцы Максумова шли по освободившейся тропе, а егеря Рогозина побежали к западному склону, чтобы отрезать боевикам путь к отступлению.

Приклад «дегтярева» бил в плечо с силой отбойного молотка, работал, казалось, на износ. В любую секунду Курочкин был готов услышать взрыв переполнившейся газовой камеры. Такого не могло быть, но беду егерь накликал. Никакого разрыва он не услышал, просто огонь прекратился, а за ним на плато опустилась тишина. Сергей нажал на спуск раз, другой, третий. Пулемет превратился в тяжелое оружие.

А «духи» уходили. Человек, которого Сергей окрестил профессионалом, отдал распоряжение товарищу, а сам, бросив взгляд в сторону тропы, вдруг поднял руку в прощальном жесте.

Сергей мог поклясться, что не увидел в этом движении издевки по поводу заклинившего пулемета. Его жест был искренним, не рассчитанным на внешний эффект. Это был своеобразный язык, и скалолаз разобрал хвалебные слова: «Поздравляю. Впечатляет. Прощай».

Этот человек был альпинистом. Это он сумел организовать боевиков Тохарова и наладить переправу через камнепад.

И – новое откровение. Едва ли не в полете, опережая пули, Сергей определил в незнакомце профессионального военного. А вот сейчас – альпиниста. Все это нарисовало окончательный портрет противника. Он, как и Сергей, был горным стрелком, егерем.

Ни тот, ни другой не знали, что мысли их текут в одном направлении. Шеель, уходя, бросил взгляд на высокого парня с пулеметом. Почему он не стал стрелять в него, для Ларса так и осталось тайной. В тот миг с него слетела шелуха военного, и он показался немцу хранителем гор, их патрульным. Казалось, он распознал в немце своего собрата – альпиниста и преданного горам человека. Он показался немцу индейцем, словно их разделял каньон.

И все же Шеель уходил не последним. Он крикнул боевику: «Прикрой!» и начал спускаться.

Для Курочкина он стал грудной мишенью, потом, когда над землей стала видна только его голова, – натурально однодольной.

Вооруженный «калашниковым» боевик отстрелял по Сергею длинной очередью. Разведчик не спешил распрощаться с «дегтяревым» и походил с ним на Рембо. Не хватало разве что ленты, проходящей, как по направляющим валикам, по рукам. С гортанным криком скалолаз кинулся вперед:

– Упал! На землю! Убью!

На мгновение он подавил противника бешеным напором. В следующий миг тот очухался и отстрелялся длинной очередью. Сергей видел, как ствол «калаша», из которого практически невозможно попасть при стрельбе очередью, ведет по диагонали вправо и вверх. Пригибаясь, Сергей приближался к противнику с левой стороны, и непрерывный поток пуль следовал в метре от него. А когда до боевика осталось десять метров, швырнул в него семикилограммовый пулемет. Как по заказу: в этот момент «калашников» лязгнул затвором, выбрасывая последнюю гильзу.

Словно в растерянности, Курочкин схватился за рукоятку ножа, выдернул его из ножен и повел перед собой лезвием. На манер Брюса Ли пальцами свободной руки поманил противника:

– Слабо?

Таджик усмехнулся. И бросил автомат. Теперь у него море времени. Он даже успел бросить взгляд на кромку склона, за которой скрылся его командир. Снова встретившись взглядом с русским разведчиком, он, пользуясь благоприятным моментом, особенно не торопясь, потянулся к кобуре.

Курочкин поменял хват ножа с обычного на обратный, присоединил к нему свободную руку так, будто хотел вонзить нож себе в грудь.

Прицельная дальность ножа – двадцать пять метров. До боевика – не больше восьми. И только сейчас противник понял все, увидев в торце рукоятки черное отверстие. Он вскинул вооруженную пистолетом руку в тот момент, когда Сергей выстрелил. И опустил руку.

Пуля попала боевику точно между глаз, в заросшее переносье. Он рухнул на колени, глядя перед собой. Затем его голова наклонилась набок и словно потянула тело за собой.

Курочкин вложил нож в ножны, вынул из кобуры пистолет и подполз к кромке наклонной морены. Он ожидал услышать предупредительные выкрики, выстрелы внизу, увидеть товарищей. Но те что-то медлили. Вот головной боевик преодолел последний пролет моста и перекатился в сторону, давая дорогу очередному. А этим очередным был сам Тохаров.

«Неуловимый Тохаров», – выдавил сквозь зубы Сергей.

Он прицелился в главаря банды из автоматического пистолета. С таким же успехом мог взять на мушку из стреляющего ножа. Длина склона семьдесят метров. Прицельная дальность у «стечкина» впечатляющая, но вряд ли попадешь одиночным выстрелом. Очередью – тем более.

Курочкин выстрелил, привлекая внимание к себе. Каждую секунду он ожидал увидеть внизу бойцов из своего подразделения. Еще дважды выстрелил, держа на мушке Тохарова. Убрал голову, когда Тохаров и еще двое боевиков подняли автоматы. Тотчас в двух метрах над кромкой просвистели пули.

В двух метрах. Косые они, что ли? Удивлению Сергея не было предела. Ну ладно бы один промахнулся, а тут трое. Какое-то коллективное косоглазие. Или автоматы у них бракованные, с гнутием ствола, как в «Стажерах» братьев Стругацких.

И тут Курочкин понял, почему они промахнулись. Они намеренно брали выше цели, чтобы не попасть случайно в камни, нависшие над ними, в камни, которые они с такой осторожностью оставили позади.

Спецназовец не знал, в чем причина задержки его Икс-группы, но даже короткой перестрелки не мог допустить. Он сделал то, от чего сам был на волоске, затаившись на вертикали под карнизом.

Он перекатился к убитому боевику, расчетливыми движениями освободил его разгрузку от гранаты, выдернул кольцо и разжал пальцы. Когда рычаг запала отлетел в сторону, Сергей бросил «лимонку». Перекатившись на прежнее место, глянул вниз. Вовремя. В этот миг рванула граната. Вторая снизу секция моста взлетела на воздух. Боевики Тохарова попадали, как снопы; кто-то успел отстрелять из автомата вверх.

На секунду показалось – взрыв оказался холостым, нужного эффекта Сергей не добился, хотя даже взрывпакет мог поставить крест на бандгруппе Сухроба Тохарова. И вдруг почувствовал дрожь под руками.

Скалу зазнобило, подобрал определение Курочкин. Потом ее затрясло. Вниз покатился один камень, увлекая за собой и собирая по пути другие… Прошли считаные мгновения, а камнепад, набрав свою силу, тотчас иссяк, выдохся.

Сергей встал во весь рост. Каменная волна схлынула, оставляя за собой безопасную подошву. По ней, безбоязненно ступая на валуны, вниз сбежал Курочкин, на ходу вынимая пистолет. После такого мощного, хотя и скоротечного схода камней в живых вряд ли кто остался, и все же спецназовец был готов к любым неожиданностям. И первой неожиданностью стала тошнота, подобравшаяся к горлу быстрее, чем он оказался внизу. Он еле сдержал приступы рвоты, не отдавая себе отчета, почему он противится организму. Может, причина в товарищах, которые дали знать о себе криками и выстрелами в воздух.

В воздух. Почему в воздух? Сергей охал, натужно вдыхал, кусал костяшки пальцев. Был готов извернуться и укусить локоть, лишь бы скрыть слабость.

В следующую секунду он чуть не вскрикнул от удивления. В тридцати шагах севернее этого места он увидел человека. С первого же взгляда узнал в нем альпиниста и военного, егеря. И выстрелил в его сторону. Вскочил на ноги и бросился за ним, недоумевая: какой изворотливостью нужно обладать, чтобы уйти из-под шквала камней. О навыках речь не шла в принципе.

– Стой! – Курочкин выстрелил, целясь выше цели на добрый метр, будто отдавал должное. – Стой!

В ответ – короткая автоматная очередь.

Сергей на ходу переключил флажковый предохранитель в режим «авт» и отстрелял в беглеца очередью. Тот упал, как подкошенный. Когда Сергей приблизился к нему, держа на мушке, Ларс Шеель ожил. В его движениях не было стремительности, но они были оптимальны, для того чтобы снести противника подсечкой и не получить в ответ пулю. Курочкин падал, вскинув руки и отпуская рукоятку пистолета, Шеель вставал, готовый к завершению атаки. Вскинув автомат для выстрела, он одарил соперника последней улыбкой: Курочкин тянулся рукой к пистолету. Чтобы взять его, прицелиться и нажать на спусковой крючок, ему потребуются секунды, тогда как Шеелю хватало одного мгновения.

Он смотрел только на одну руку, которой спецназовец отвлекал его от другой. Его пальцы уже обхватили камень, который, возможно, скатился с самого верха. Он бросил камень, резко подаваясь назад. Шеель выстрелил. Пуля прошла в сантиметре от тела Сергея, а камень, брошенный им, угодил немцу в голову. Теперь преимущество было у Курочкина. Но едва он поднялся с земли, как снова напоролся на атаку противника. Шеель резко сблизился с ним и попытался захватить за шею. Из такой позиции у него были все предпосылки отправить противника на землю и сломать ему шею. Но Курочкин автоматически выполнил контрприем из боевого самбо, называемый передним переворотом. Он присел и захватил немца за бедро. Выпрямляясь, не без труда оторвал от земли и повернул головой вниз так, что она оказалась между ногами. В следующий миг он отпустил его, отбрасывая от себя ноги.

Ларс Шеель, несмотря на видимую тучность, оказался проворным – не как змея, но как удав. Он вовремя и в нужный момент подтянул голову и сорвал планы спецназовца. Он приземлился на плечи, а не на голову, как рассчитывал Курочкин. А дальше скользнул на спине между его ногами. И нанес удар ногой из выгодного положения. Сергей не успел сгруппироваться. И вообще не ожидал, что лежащий на спине противник способен выгнуться и ударить.

Удар пришелся точно в нос, так, что в голове зашумело. Затем «зазвенело» в паху, когда Шеель, выгибаясь дугой, въехал ему в пах коленом.

Только теперь Сергею выпал шанс провести по-настоящему качественный контрприем. Шеель буквально вынудил его подогнуть колени и повалиться на него спиной. Фактически Сергей придавил его. И тут же оглох от резкого выкрика. Шеель не упускал ничего, пустил в ход даже свой голос, крикнув противнику в ухо. Сергей запрокинул голову и сильно ударил Шееля затылком. И еще раз, чувствуя, что его удар достиг цели.

Скатившись с него, он наконец-то вооружился «стечкиным». Взяв немецкого егеря на мушку, он, тяжело дыша, покачал головой, подражая то ли красноармейцу Сухову, то ли майору, который кричал что-то в двадцати метрах позади:

– Ты руки-то подними.

Он попытался разглядеть лицо этого человека, но не смог. Тот с ног до головы был присыпан известковой пылью и походил на громадный пельмень. Отдельно лицо его походило на котлету по-киевски – с кровью.

По истечении нескольких секунд командира «Красного спасения» окружили егеря. Они смотрели на него не без интереса. А на своего товарища, который в одиночку угробил банду Тохарова, ноль внимания. Как будто так и надо.

– Сдаюсь, – выговорил Шеель, поднимая руки. – Не стреляйте. Я иностранный подданный.

Майор Рогозин присвистнул. Приблизившись к Курочкину, он выпятил губу и похлопал подчиненного по плечу. К его «подвигу разведчика» он прибавил поимку иностранного агента:

– Поздравляю. Ты отбил у меня охоту назвать эту операцию «Спасение рядового Курочкина». Хорошо поработал, Сережа, чистенько, без швов. Доволен своей работой?

– Очень устал, товарищ майор.

Рогозин понимающе покивал головой. Не скоротечная физическая работа стала причиной усталости, а эмоции, новые чувства, привыкнуть к которым невозможно. Курочкин был не из тех людей, которым требовалась помощь психолога. Тут главный психолог он сам, а помощники психолога – его товарищи. Даже командир не вправе был вмешиваться. Хотя бы потому, что представлял «противную» сторону: он отдал приказ на ликвидацию.

Сергею не давал покоя один вопрос. Он быстро очухался от скоротечного поединка и, покачав головой, сказал Шеелю:

– Как ты от камней-то ушел? Вот этого я не пойму, хоть убей.

– Камнепады – моя слабость, – ответил Шеель, морщась от боли: сержант Камбаров завел ему руки за спину и замкнул на них «браслеты». – Тебя еще в проекте не было, когда я проходил моренами.

Похоже, командир «Красного спасения» также пытался представить себе образ своего визави, и также тщетно. Тот был загримирован и походил на собирательный образ крутого спецназовца. Ростом под два метра. Не верится, что он поднялся по вертикальной скале. Шеель представил, как эта разукрашенная жердь встает на цыпочки и хватается за карниз, переваливает свое тело на плато. Такие великаны рождены для другого: крушить камни и скалы.

Рождены.

Когда Сергей повернулся к нему вполоборота, Ларс Шеель, шевеля губами, прочел на его плече: «Одаренный от природы».

И спросил:

– Чем ты одаренный, верзила, ростом, что ли?

Курочкин улыбнулся:

– Разве ты еще не понял?..

3

– Поминки оказались невеселыми, – мрачно сострил Рогозин, избегая смотреть Курочкину в глаза.

Они прощались. Скорее – навсегда. И оба понимали это.

Майор не припомнил таких грустных проводов. Через него прошло много солдат срочной службы. Он воспитал не одного классного егеря. Ляпал их с нуля, быстро, но качественно, как Бог из «Божественной комедии», однако без юмора. Но еще ни разу на его языке не вертелась строчка из песни: «Опустела без тебя земля». Опустеет. Горы затоскуют по Сереге Курочкину. Может быть, он любил горы потому, что в отряд пришел уже классным скалолазом. За его плечами суровые горы Скандинавии, Большой Кавказ, Восточные Альпы. Майору хотелось спросить: «Ну как там горы в Скандинавии, очень высокие?» Он знал ответ, но хотел услышать продолжение. Красиво там, черт возьми. Ну как словами передать красоту Скандинавских гор, вершины Гальхёпиггена? Это надо видеть. Даже с закрытыми глазами можно почувствовать их красоту. И об этом майор Рогозин знал. Он не поднимался на Казбек, но видел его. Закрывал глаза и все равно видел. Видел на склонах луга, которых нет и в раю, а выше них – снега, такие чистые, что небо кажется грязным покрывалом. Счастливые люди живут рядом с великой горой. Им неведомы зависть и злость. Чему завидовать, когда ты каждый день любуешься вершиной сказочной горы. Скрывает ли она под собой несметные сокровища? Может быть. Никто об этом не знает. Цветы красивы на лугах. Когда ты срываешь цветок, ты забираешь у него душу. Они мертвые в букете, в венке. И гора умрет, если вгрызутся в нее трактора и машины.

У майора было свое представление о душе. Душа, на его взгляд, – это нервы. Он часто шутил по этому поводу: «Нервный человек – душевный человек». И добавлял, когда его не понимали (а его в этом вопросе никто не понимал): «А что такое?»

– Вот такая пингвинация, Серега. Жалко, с Камбаровым ты не попрощался. Обещал вернуться наш сержант. – Майор улыбнулся. – О чем это я? Все обещают вернуться, встретиться на гражданке, но редко кто сдерживает обещание. Кстати, вот о чем хотел тебе сказать. – Он взял Курочкина за рукав и покрутил пуговицу с красной звездой. – Иностранца, которого ты взял на плато, скорее всего, отпустят на свободу.

– Я уже начал забывать о нем, – улыбнулся Курочкин. – Я не знаю, кто он, и не хочу этого знать. Не хочу знать его имени. Мне достаточно одного Тохарова.

Майор легко понял Курочкина. Он из той редкой породы людей, у которых напрочь отсутствует беззастенчивое хвастовство. Он никогда не скажет: «Я ликвидировал банду Тохарова». Никогда не добавит: «Задержал иностранного агента». Постарается об этом забыть. А вот о чем часто будет вспоминать, так это о покоренных им вершинах. Рогозин не сомневался, что Курочкин будет стоять на пике Кения, Мак-Кинли, Эвересте – почему бы нет.

Сергей, чтобы не обидеть майора, спросил, подбирая слова:

– Нашего иностранца отпустили… за отсутствием состава преступления?

– Даже юристы не говорят так официально. Все гораздо проще. Его обменяют на подполковника нашей внешней разведки. Взяли мы не простую птицу. Его разыскивает Интерпол. Я, честно говоря, замучился писать рапорта. Последний отчет накатал неделю назад, когда к нам приезжал полковник Мотов с Лубянки. Собственно, переписал старый отчет, но без упоминания в нем иностранца, как будто и не было его. Спросил у полковника: «Перестарались?» И представил нашего клиента в камере пыток, на дыбе, в окружении палачей. Мотов качает головой: «Жив. Готовим обмен. Уедет скоро на родину. Но ты постарайся об этом быстрее забыть. И бойцам своим скажи: не было никакого иностранца. Взяли банду Тохарова, состоящую из таджиков». Остальное домыслить было просто. Обмен, как говорится, неравноценный. Нам возвращают предателя, а мы отдаем международного преступника, которого разыскивают за терроризм. Место ему за решеткой, а мы его – на свободу. Поэтому заставили меня изменить рапорт. Но в нем остался ты – как штурмовая группа, – улыбнулся Рогозин.

Майор не знал, что в этом деле российские спецслужбы зашли еще дальше. В планировании обмена самое активное участие принимал глава нацистской партии Германии, лидер тюрингской земельной организации, близкий друг Ларса Шееля.

В молчании прошла минута.

– Ну что, будем прощаться? – спросил майор. – Ты домой первым делом?

Курочкин покачал головой:

– В Москву, товарищ майор. Армейский клуб выделяет мне однокомнатную квартиру, надо бы посмотреть.

– У тебя тоже свои секреты?

– Конечно. Могу поломаться. Мол, не нравится квартира – низковато для меня, «Динамо» предлагает вариант получше. До армии я в Москве угол снимал. Учился, спортом занимался. Институт надо заканчивать в нормальных жилищных условиях. – Курочкин не выдержал и рассмеялся над последними словами.

Этот разговор состоялся в душанбинском аэропорту. Курочкин улетал самолетом на родину не один. Спецрейс был предназначен для военнослужащих из Московского погранотряда и мотоманевренной группы из состава 201-й дивизии. Всего набралось семьдесят шесть человек.

– Не забудь московский адрес прислать, – предупредил майор. – Буду в столице, остановлюсь у тебя. Ты как, не против? – Не дав Курочкину ответить, Рогозин приблизился к нему и с заговорщицким видом сказал: – Не соглашайся на однокомнатную квартиру, Серега. Ты им нужен, а не они тебе. Их много, и все они безликие. А ты один, и ты – уникален. Нет такого второго человека на Земле. Главные достоинства скалолаза – это маленький рост, маленький вес. Подтянуть себя, когда ты весишь пятьдесят килограммов, несравненно легче, чем при весе под центнер. А ты справляешься с этим легко, как будто действительно весишь пятьдесят кило. Напиши мне об этом, когда о тебе и твоей уникальности напишут в журнале. И не забывай торговаться, Петруха, Восток – дело тонкое.

Напоследок из майора снова вылез красноармеец Сухов.

Он завидовал Курочкину. Альпеншток – вот самое грозное оружие, которое он возьмет в руки. А майор поведет нового бойца в учебный лагерь, расскажет, как на этом плато рядовой Курочкин брал банду Тохарова…

– Долой оружие, – бросил под нос майор.

– Что, товарищ майор? – не расслышал Сергей.

– Я говорю, впереди у тебя целая жизнь. Каждый день придется что-то выбирать, а назад пути нет. Больше верь в людей, чем в организации, пусть даже они свои, «родные». Не позволяй никому возлагать на себя большие надежды – отвечать придется по-крупному.

Майор имел право напутствовать своего подчиненного, вылупившегося из яйца цвета хаки, в отеческом стиле. Родителей Сергей лишился в одиннадцать лет. Он сопереживал ему как человеку, но не мог сделать этого еще вчера, когда Курочкин был солдатом. Нашел много общего с этой темой в «Кресте» Александра Бригенца:

– «Устал сопереживать листьям, натренированно падающим мимо земли… Но благовоспитан». Прощай, Серега.

Это были последние слова начальника «Х-группы», обращенные к подчиненному. Рогозин смотрел вслед самолету, взмывшему в небо, подобно ягнятнику, громадной, устрашающей своими размерами птице…

4

Обмен состоялся в лучших советских традициях.

Шеель не чаял когда-нибудь снова проехаться в «Волге», несмотря на то что в чешских городах «Волга» – не редкость. И вот он сидит на заднем диване между оперуполномоченными российской госбезопасности, смотрит прямо перед собой, и непонятно, заканчивается ли его взгляд на лобовом стекле – как мертвое отражение открывшейся впереди панорамы, или простирается дальше отражения, которого Шеелю мало. Эффект перевернутого зеркала. Смотришь в него (а себя не видишь) и выбираешь по желанию, на чем остановиться. Это и есть «слепой» взгляд. Взгляд в никуда. Но все же Шеель смотрел – в будущее, к которому он питал особые чувства, нежнее, чем к самым приятным моментам прошлого.

Мост. Шеель улыбнулся. В голову лезут «послабления»: «Помнишь мост через Эмс, который после взрыва лишился пролета?» – «Это классика. Помнится, в воду упал автобус…» Шеель видит только действие, память отсекает все, что лишено динамики. А может быть, это воля командира не дает ему увидеть жертвы, десятки смертей.

Никакого моста не будет. Просто мост – символ обмена, символ свободы, символ сотрудничества и разведки. В 1962 году на границе Западного и Восточного Берлина советский разведчик, сын немецкого революционера, рожденный в Великобритании, возвращался в страну, которая стала ему второй родиной, сейчас же эта земля встречала предателя, который в выборе второй родины зашел слишком далеко. «Слишком далеко», – повторил Шеель.

Машины заехали на летное поле аэродрома в Быкове и остановились в десяти метрах от трапа.

Прошло десять, пятнадцать минут. Шеель спросил, нарушая тишину, воцарившуюся в салоне «Волги»:

– Долго будем сидеть?

– До вечера, – ответил, не скрывая злости, российский чекист.

– У тебя точные сведения? – спросил Шеель. И не сдержал своих чувств: – Лично тебе я досадил в прошлой жизни? За что ты готов плюнуть в меня ядом? За то, что не можешь обуздать свои чувства? А это значит, ты не умеешь работать. Или эта работа – не для тебя.

– Точные сведения, – ответил оперуполномоченный, не меняя тона. – Могу назвать источник: одна баба сказала.

– Только одна? Ты сказал об этом с такой уверенностью, будто не менее десятка баб тебе сказали о расписании спецрейса.

Шеель шесть месяцев просидел в камере следственного отделения «Лефортово», подтянулся по русскому языку, но так и не избавился от привычки говорить в дословном переводе. Собеседникам казалось, что он создал для себя образ и воплощал его в сценической игре. Войдя в роль, говорил строго по тексту. Ни на шаг от избранной линии поведения. Он знал свое дело, не косил под дурачка. Зачем, когда актерская маска стала оптимальным вариантом прикрытия. Это несмотря на то что он нашел ответ для себя в том, что учил русский через чешский. И вот сейчас он, глядя на сопровождающих, прикинул, как бы они выглядели в серых плащах, под которыми – ножны с кинжалами. Прикинул, что мог ему сказать один из них «литературным языком» самого Шееля:

«Глава Национал-демократической партии содействовал в аресте предателя – подполковника нашей внешней разведки, перебежавшего за рубеж. За свои услуги он потребовал расплатиться натурой, и мы приняли решение обменять тебя, командира "Красного спасения", не имеющего для разведки практической ценности, на дорогостоящую информацию. Предатель будет доставлен на родину и осужден».

Малость занудной показалась Шеелю речь российского чекиста. Его отчего-то не покидала мысль о том, что, несмотря на вычурную многословность, одетую в смирительную рубашку, чего-то не хватало, скорее всего – заключительного слова. И Шеель вдруг нашел его. Повернув голову к сопровождающему, который сидел от него по правую руку, Ларс поставил заключительную точку:

– Хайль Гитлер!

Опер хмыкнул и обменялся с напарником красноречивым взглядом. И все же не удержался от реплики с места:

– А вроде бы взрослый мужик. Сорок шесть, если он не скрывает свой возраст. Даже в России нет такого дурдома, который вместил бы одного такого дурака. Можешь передать своим, что мы ушли в недельный запой, когда узнали, что обменяем такое ничтожество, как ты, на…

– На такое же ничтожество, я понял, – перебил его Шеель.

В беседе с главой фирмы, вербующей «собак войны» в Пешаваре, он вскользь упомянул о страховке за плечами: если он попадет в дерьмо, партия сумеет его отмыть. В этом деле было одно слабое звено: он выбрал длинный и опасный путь в Таджикистан и обратно, идя на поводу у своей страсти к горам. Его манила тяга к приключениям. В офисе «Дипломатического корпуса» он откровенно лукавил, говоря, что «пограничный человек», живший в нем, навсегда остался в семидесятых годах. Он и сейчас искал себя в экстремальных ситуациях, грезил горными вершинами и девственными облаками.

«Одна баба» откровенно подвела оперативника: по истечении двадцати минут к машине подошел неприметный тип лет сорока и постучал согнутым пальцем по стеклу:

– Выходим.

Шеель ступил на трап. Незнакомец шел впереди, за ним следовал сам Шеель, замыкали шествие оперативники, касаясь руками его спины.

– Налево, – последовала команда.

Арестованного провели в хвост самолета. Шеель прокомментировал это:

– Я знаю, что здесь самое безопасное место. – И поднял скованные наручниками руки.

Сопровождающий ухмыльнулся и покачал головой, прежде чем отомкнуть «браслеты».

Ларс откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Понадеялся, что время в полете пролетит незаметно. Улыбнулся, мысленно повторив: «Время в полете пролетит…»

Он понял, что теперь ему ни к чему эфемерные чувства, словно он заглянул в будущее, – он точно знал, что будет через двадцать, тридцать минут, через два с половиной часа. Самолет взмоет в воздух, ляжет на курс, приземлится в аэропорту близ Праги, сменит одного пассажира на другого и вернется в Москву. Он полагал, что первым, кого он увидит, будет майор чешской госбезопасности Йозеф Янчула – куратор и посредник между госбезопасностью и «Красным спасением». И сегодня у майора будет повод напиться и заплетающимся языком завести нескончаемый монолог:

– Ты думаешь, хамас где? А-а-а!.. Не знаешь! На Западном берегу Иордана. А кто его поддерживает? Не знаешь? А-а-а!.. Ну а вса… сва… вас, немцев, кто поддерживает? Мы! Чехи!.. Мы вас кор-мим! Кормим. Вы кушаете наш хлеб! Знаешь, почему?.. Политика! Э– э-э… Ты мелко плаваешь! Ты знаешь, что такое политика госбезопасности? Это государство в государстве. Мы – Ватикан. А может, ты хочешь в Китай, Иорданию?..

Самолет приземлился в аэропорту города, «расположенного на пяти холмах», когда бортовые часы показывали начало девятого вечера. Шеель за время полета поел, не без самодовольства замечая, что камбуз работал только на него, подремал, раз двадцать зевнул, пока не получил замечание:

– Бросай, не то пасть порвешь.

Очутившись на трапе, поймал себя на странной мысли: его обманули. Самолет покружил и сел на той же полосе. Не будет никакого обмена, впереди его ждет камера в «Лефортове». А вот и Йозеф Янчула.

Чешскому майору Шеель улыбнулся, как родной сестре. Тот ответил более сдержанно: приподнял и тут же опустил кончики губ. У него ответственная миссия. Он снова выступал в качестве посредника, был тем самым мостом, о котором размышлял недавно Ларс Шеель.

– Пошли, – услышал он команду и сделал первый шаг к реальной свободе.

Навстречу ему сделал шаг человек, которого Шеель больше никогда не увидит, но часто будет вспоминать с чувством не в свою пользу: «Как дешево стоит жизнь человека». И даже существенная прибавка «в такие минуты» не сможет сгладить чувства поражения.

Он смотрел на него и напрасно пытался встретиться с его взглядом. Его визави смотрел под ноги, словно в любой момент был готов провалиться. Именно так интерпретировал немец поведение предателя от российской разведки.

И – рукопожатие Янчулы.

– Рад видеть тебя, Ларс, – приветствовал его на немецком майор. – Полгода прошло…

Шеель ответил по-русски:

– Хули так долго?

Янчула обиделся. До самого Жатеца хранил молчание. С насупленными бровями принял приглашение зайти в дом «красного командира». Прождал его минут десять. Это время ушло у Шееля на общение с заскучавшей командой.

Удобно устроившись в любимом кресле, Ларс прикурил сигарету. Говорил так, будто виделся с майором вчера, и тот успел ему надоесть.

– И вообще, Йозеф, что ты хотел услышать? Слова благодарности? За что? За то, что довез меня из пражского аэродрома в Дом рыбака? Ты же не таксист. Тебе не приходило в голову, что тебя использовали дважды?

– Кто это, интересно? – разлепил рот майор.

– Твои начальники и я. Но я, в отличие от них, не потерял надежды отблагодарить тебя по-настоящему.

– Звучит убедительно.

– Надеюсь. Согласен помочь мне за большие деньги?

– Строишь очередной мост?

Шеель пожал плечами:

– Что делать, иногда приходится заниматься не только поджогами.

– И не только из личных убеждений, – сказал Янчула. – Наша разведка использует твой отряд в тайных операциях, не забыл?

Шеель промолчал.

Янчула продолжил:

– Тебе повезло, что ты попал в руки российской контрразведки.

– Вот как?

– Именно так. Ты назвал меня таксистом. Хорошо. Семьдесят пять верст для меня не крюк. Теперь послушай, что предпринял таксист для того, чтобы ты сидел сейчас здесь. Если бы Министерство безопасности Таджикистана не передало тебя российской стороне, тебя осудили бы за убийство одиннадцати человек из группировки Сарацина. – Майор брезгливо сморщился. – Хотя Сарацин был для правоохранительных органов костью в горле. Теперь поговорим о том, чего ты, возможно, не знаешь, но о чем я, майор госбезопасности, знаю не понаслышке. – Майор Янчула перешел на иной тон. – Пограничные войска Таджикистана на сегодняшний день не имеют ни одного юридического документа, который бы регламентировал их служебно-боевую деятельность. Правительству только предстоит принять закон, на основе которого будут разрабатываться другие нормативные акты, в частности – о координации взаимодействия с военными подразделениями из России. В советское время у Таджикистана не было собственных погранвойск, правовой базы, средств. Самый болезненный вопрос – отсутствие национальных кадров, имеющих специальное образование и подготовку. Поэтому все служебные вопросы и сейчас решаются во взаимодействии с российскими военнослужащими.

«Я этого не знаю?» Шеель одарил майора невинной улыбкой. В Пешаваре он с головой окунулся в эту тему. И сейчас мог отрапортовать: посты разбросаны на господствующих высотах, перед ними до Пянджа – минные поля. Минные поля, минные ловушки, считал он, главная трудность на его пути. И еще заставы Московского отряда, например, Иол с его минометным дивизионом.

Янчула тем временем продолжал:

– Российской стороне даже не пришлось давить на таджиков, чтобы забрать тебя у них. На тебе они построили свой план по передаче предателя на родину.

Шееля особо не волновала подоплека его освобождения. Конечно, он был благодарен шефу Национал-демократической партии, который всегда держал под рукой «политический трюк». Он вспомнил, как вместе с ним участвовал в тренировках по уничтожению антинациональных элементов и провокации у эрфуртской синагоги, во двор которой подбросили свиные головы. Но эти «оборонно– спортивные игры» сам Шеель называл ребячеством.

Однако в этом деле на пике интриги был сам Ларс Шеель, его имя, его «армия», за которую боролись все ультраправые в Германии, Чехии, Испании, Великобритании. За шесть месяцев, проведенных в «Лефортове», он не потерял присутствия духа, словно действительно был потомком Нострадамуса.

Шеель едва не вздрогнул, когда Янчула приблизил свое рябоватое лицо вплотную к нему:

– За большие деньги я помогу тебе. Пока что я выполнял приказы. Что делать, – повторил он за собеседником.

«Всего лишь» майорское звание Янчулы было своего рода прикрытием. При случае он мог похвастаться тесными связями с человеком, который «занимался демократизацией чешской госбезопасности». Бывший диссидент и «подписант» Хартии– 77, он входил в число ближайших соратников президента Гавела. Они были настолько близки, что президент сделал соратнику подарок – назначил его послом в России. И планирование обмена не обошлось без его участия. Он играл роль посланника «третьей страны», кон-спонсора, предоставившей свою территорию для заключительного этапа обмена. Причем российские спецслужбы были осведомлены о том, что их коллеги из Чехии давали крышу «Красному спасению» Ларса Шееля.

Янчула вдруг задал вопрос, который давно не давал ему покоя.

– Рассчитываю на откровенность, Ларс. – Майор повел носом, как если бы оказался в дворовой постройке этой базы, громко называемой туалетом. – Нацизм, который ты исповедуешь, он мне кажется несвежим, поддельным, не знаю, как объяснить…

– Говори, я слушаю.

– Твои убеждения, твои правила, которые нравственными никак не назовешь, разрешают тебе убивать. Они притупляют чувства, разжигают ненависть к любой нации, даже сословию, классу. Я считаю, что твои убеждения – это универсальный инструмент. Он позволяет тебе отложить ненависть к другой нации, чтобы вернуть ее вновь, в угоду своим целям.

Янчула откинулся на спинку кресла и перевел дух.

– И каков же будет твой ответ? – спросил он.

Шеель и на этот раз промолчал. Может быть, давал шанс Янчуле снова задать этот вопрос и в конце концов получить ответ.

Глава 3

4 марта – 14 апреля 1997 года

1

Ларс Шеель называл его красиво – Координатор. При всех. Другие называли посредником – с маленькой буквы. Но вот Хорст Кепке однажды услышал окончание телефонного разговора между Координатором и Шеелем. Хорсту показалось, что командир как-то привычно назвал Координатора Доктором.

Телефонный разговор подходил к концу, когда Шеель шутливо посоветовал собеседнику:

– Доктор, ты зря красишься. Легкая седина тебе к лицу.

Затем последовала небольшая пауза, во время которой Хорст прижался к стене у приоткрытой двери комнаты; заглянуть внутрь он не решался.

Несколько секунд, и Кепке снова услышал голос командира:

– Годы тут ни при чем, ты же не девочка. Когда я вижу неестественный блеск твоих волос, то, ей-богу, Доктор, у меня создается впечатление, что ты непременно хочешь ею быть.

И снова пауза. Шеель выслушал ответ и попрощался. Кепке неслышно покинул опасное место и вышел на пыльный двор базы.

Он еще не знал, что командир разговаривал с Координатором, – он узнает об этом чуть позже, – но застать себя в позе мальчика-шалуна, подсматривающего в замочную скважину, позволить себе не мог.

Ларс Шеель занимал отдельный домик, просторный и удобный, расположенный в глубине двора. Когда-то в нем жил директор базы со своей семьей. Но вот уже четыре года в притоке Эльбы Огрже – в том месте, где стоит Дом рыбака – рыбная ловля идет вяло; разве что кто-то из отряда закинет иной раз удочку, убивая скуку, торопя время. И от этого можно было сойти с ума.

Хорст Кепке начал понимать, что в его мире все перевернуто с ног на голову: ждешь и не дождешься окончания нескончаемо длинного рыболовного сезона, чтобы с головой вонзиться в работу, лихорадочно разрабатывать очередной боевой план, выезжать на место, отрабатывать мельчайшие детали операции. Потом – блаженство, риск, быстро бьющееся сердце, полнейшее удовлетворение.

Шеелю что – ему уже под пятьдесят. А вот Хорсту уже тридцать четыре. Если командир уже подумывает о долгом, самом последнем отдыхе, то Кепке ждет его со страхом. Он чувствует себя уверенно с командиром и не мыслит, что когда-нибудь тот бросит свою работу и оставит его на своем месте.

Похоже, и сам Шеель не видел в своем помощнике явного лидера и не во всем доверял ему. К примеру, Кепке не был известен Координатор. Связь с ним была налажена четыре года назад в Берлине и решена в Таджикистане, однако Шеель ни разу не произнес его настоящего имени. Координатор занимал какой-то, несомненно, высокий пост в чешских верхах. Командир, конечно, прав: «светить» такого человека, который снабжает их бесценной информацией, нельзя. Связь единая и прочная – он и Координатор; и туманная роль Хорста Кепке на пике их организации становилась все более прозрачной. Или транспарентной, как любят выражаться политики. Скорее всего, формирование перестанет существовать, если с командиром что-то случится, или распадется оно на две или три мелкие группы, которые легко будет подавить силам спецподразделений. Той же Германии, к примеру.

Хорст Кепке в своих мыслях вернулся к периоду под названием Идея. Державшаяся на чешских деньгах, она стала разлагаться и дурно пахнуть. И роль играли вовсе не дензнаки, а способ их получения. Это походило на довольствие: бойцов террористической организации содержали структуры госбезопасности. Но отказываться от помощи было неразумно: отсюда последовал бы отказ и от временного убежища на территории Чехии. Деньги нужно зарабатывать самим, решил Шеель, и наладил контакт с кем-то «наверху» чешского народоправления – с Координатором, оставляя в неведении комитет госбезопасности.

Первое задание оказалось на редкость легким. Ларсу Шеелю предложили убрать одного преуспевающего чешского бизнесмена за довольно крупную сумму. Следовало изменить почерк, чтобы комитетчики не вышли на «Красное спасение», но и оставить руку постоянной, чтобы те же службы все дальше и дальше шли в ложном направлении, не разбрасываясь, раз и навсегда исключив из списка подозреваемых немецкую бригаду. Потому что Координатор обещал долгое сотрудничество.

Бизнесмена расстреляли Хорст Кепке и Дитер Крамер в центре Праги. Так дерзко не происходило еще ни одно убийство в Чехии. На двух мотоциклах, в шлемах с тонированными забралами, террористы догнали машину предпринимателя и расстреляли ее из автоматов. Дитер Крамер не чтил законы собственной страны, а на законы Чехии он откровенно плевал. Когда перед ними неожиданно появилась полицейская машина и перекрыла одну из полос движения, Крамер навскидку полоснул по колесам автомобиля. Прежде чем дать по газам и догнать Кепке, Крамер так смачно плюнул на асфальт, словно неделю не слезал с отхаркивающих «колес».

Потом были совершены три теракта в Германии. Работа по «идейным» соображениям чередовалась с работой по заказам Координатора, который давал полный расклад на клиентов, словно сообщал о самом себе: три бизнесмена, один государственный чиновник. Координатор платил хорошо.

Но день ото дня становилось скучно, грустную ноту вносило однообразие. Посредник, будто чувствуя настроение в бригаде, предложил нечто новое, сообразное духу и творчеству «Красного спасения». Шестой или седьмой заказ носил чисто террористический характер – бойцы Ларса Шееля брали заложников с целью выкупа.

У «Красного спасения» появились свои деньги. С Координатором все стало легко и просто, рискованно, но как-то спокойно. Он платил сам и давал возможность заработать бригаде. Сейчас каждый из отряда Шееля мог бы тихо радоваться и посылать проклятия в сторону турок из какого-нибудь неприметного городка в Калифорнии.

Покой оставил их, он стал таким же призрачным и невесомым, как Идея. Кто-то, забредя в своих мыслях до седых волос, испуганно вздрагивал и со страхом косился на речку: изо дня в день рыбалка, телевизор круглые сутки, жена, ОЧАГ! Нет! Гнать от себя это видение!

Что – «жить и умереть» в Чехии? Да! Но любя родину и ненавидя пришлых. Ненавидя хотя бы за то, что кто-то из них сейчас в одной постели с проституткой-немкой. И жечь каждую немку, забеременевшую не от немца; топить каждого немца, вступившего в связь с женщиной другой нации.

Кепке прикурил сигарету и сошел с крыльца, найдя место между двумя машинами марки «Мерседес» – седаном и микроавтобусом. Шеель предпочитал ездить на микроавтобусе. Даже в Прагу, до которой расстояние составляло около восьмидесяти километров. По Чехии он ездил без опаски. У него были строгие рекомендации от майора Янчулы: немедленно связаться с ним даже в случае мелкого ДТП.

В дальнем уголке базы скрывался за деревьями гараж ангарного типа на три машины. Сейчас он пустовал. Однако накануне операций там стояли угнанные машины и мотоциклы. Дитер Лемке – сорокалетний боевик, самый возрастной после командира, изготавливал фальшивые номера, перекрашивал кузова, если того требовал план, и – «вуаля!» – можно ехать на задание.

Ближе всего к дому командира стоял дом, в котором проживали трое, включая Дитера Лемке. Самый дальний домик занимал Кепке, соседей у него не было. Однако он редко ночевал один.

Кепке еще раз затянулся сигаретой и покинул укрытие. Нарочито громко шаркая ботинками, вошел в дом Шееля.

Тот поднял на вошедшего глаза, протянул свое обычное: «А-а, это ты…» и указал рукой на кресло.

– Садись.

Командир был одет в потертые вельветовые брюки, майку с короткими рукавами и пеструю безрукавку цветов чешского флага.

Сегодня было ветрено. Ветер задувал в каминную трубу. За экраном догорали березовые дрова, наполняя дом теплом, разбавляя воздух капелькой дыма, как от пары рождественских свечей.

Этот камин Ларс Шеель сложил собственноручно, пользуясь лишь схемами и рекомендациями из книги, и он получился на загляденье.

На каминной полке нашли место пара книг, написанных «духовными отцами» Шееля, пара эротических журналов, открытка-раскладушка с изображением пятнистого длинноухого щенка и фотография самого Шееля – в белой военной форме с капитанскими погонами и в темных ботинках. Четко виден шеврон в виде эллипса с эдельвейсом по центру, символизирующим горнострелковую бригаду. Единственный снимок командира в этом доме.

Хорст Кепке взял со стола пепельницу и устроил ее у себя на коленях.

– Намечается работа, – сообщил Шеель, тенью нависнув над товарищем. – Работа серьезная.

– В Чехии? – взглянул на командира Кепке.

– Нет, – последовал короткий ответ.

– Неужели в Таджикистане? Мы чего-то не знаем? Может, Сарацин не умер, а впал в кому? Вышел из тяжелого состояния спустя четыре года и взял себе имя Нико? Его снова нужно убить?

Шеель рассмеялся:

– Нет.

– Тогда я не пойму, отчего у тебя такой взбудораженный взгляд, – усмехнулся Кепке. – Ты можешь сказать, где намечается операция?

Ларс пожал плечами:

– Я сам практически ничего не знаю.

Кепке повторил жест командира. Беседа заканчивалась ничем. Но Шеель неожиданно изрек:

– Я только что разговаривал с Координатором.

Слова командира проплыли перед Кепке, как перед колонками стереосистемы – с одного уха в другое, на мгновение остановившись по центру: Координатор. Ларс Шеель только что разговаривал с Координатором, конец разговора с которым невольно подслушал Кепке. Но командир называл своего собеседника Доктором. Выходит, Координатор и Доктор – одно лицо.

Кепке затушил сигарету, сдувая с брюк пепел:

– А больше ты ни с кем не говорил?

Как бы невзначай этот вопрос ни прозвучал, но Кепке решил выяснить его до конца: пройдет время, и вернуться к этому разговору будет еще сложней. И он лихорадочно искал ответ на предстоящий вопрос старшего товарища. Личность Координатора была столь таинственна, что невольно вызывала мысль узнать о ней хоть что-то, отметая непорочную связь: Шеель – Координатор, только два человека. И, похоже, у Кепке появилась маленькая зацепка хоть в какой-то мере удовлетворить свое любопытство.

– Ни с кем не говорил, – ответил командир. Выразительно округлив глаза, он спросил: – А что?

– Да так, – отмежевался Хорст. И нашел правдивый ответ: – Поначалу, когда ты сказал о работе, я подумал, что мы поедем в Германию. Глаза у тебя были… – Хорст Кепке попытался изобразить, какие были у командира глаза, но тотчас сдался: не получится. Чтобы иметь такой взгляд, нужно быть самим Шеелем. – Не знаю даже, как сказать. Ну… возбужденные, что ли. Может, думаю, из «армии» с кем поговорил.

– Нет, сегодня у меня был только один телефонный разговор.

– С Координатором?

– Да.

Шеель ненадолго замолчал:

– Я понимаю тебя, Хорст. Ты осуждаешь меня… Ты, наверное, думаешь, что я потихоньку забываю наши идеалы. В этом все дело?

– Не знаю даже…

– Это вовсе не так. Память ни разу не подводила меня. Но время идет, все постепенно меняется. Меняются и средства борьбы. Пойми, может быть, это только пауза, затишье. Я не слепой, Хорст, и многое вижу. Я читаю по глазам. Поверь мне, пройдет совсем немного времени, и ты поменяешь свои взгляды. В каждом из нас живет что-то великое, оно пока дремлет, но его ресницы уже подрагивают.

– Это ты сказал? – спросил Кепке, будто не был в курсе целого каскада стилей своего командира.

Шеель вскинул брови и посмотрел по сторонам. В комнате были только два человека – он и его помощник.

– Ну да, это я сказал. А кто же еще?

Кепке пожал плечами:

– Я думал, может, Гёте.

Командир в некотором смущении кашлянул, как если бы у него запершило в горле:

– Нет. Все-таки это сказал я.

«Ну, вот, – подумал Кепке, – он уже смущается. Годы. Полвека уже пролетело, а у него кто-то там где-то шевелится, пробуждается».

Ларса Шееля в отряде называли капитаном. Редко кто называл его по имени. Разве что Кепке. Самому Шеелю слышалось в этом обращении имя капитана Немо, капитана Никто. Что ж, наверное, он и есть капитан Никто. За его голову правительства нескольких стран готовы выплатить немалую сумму, позволившую бы до конца жизни плевать с порога собственного бунгало в чистые воды Атлантики.

А он живет в скромном домике у жалкой речушки, спит на панцирной койке, сетуя по этому поводу в своем ключе: «Скромное жилище и бедность ничего не значат в этой стране», смотрит по спутниковому каналу программы круглосуточных новостей. И сердце его бьется ровно и спокойно, но начинает отчаянно пульсировать, когда на экране телевизора показывают горы, изможденных альпинистов и их обмороженные лица. Потом его сердце переходит на скрип, когда непослушные губы с экрана сообщают умопомрачительные цифры и щемящую грудь абракадабру:

Макалу – 8481…

Канченджанга – 8598…

Эверест – 8848…

Эти люди с обмороженными лицами покорили знаменитые восьмитысячники. Кто-то из них во второй, третий раз…

Значит, думал Кепке, глядя на замолчавшего командира, Координатор – он же еще и Доктор, скрывающий под краской для волос свою седину. Сколько ему – пятьдесят? Больше? Работает один или тоже является посредником в цепи координаторов?

Его заказы были не так часты, но вот уже на счету «Красного спасения» три государственных чиновника, десяток бизнесменов плюс побочные заработки, за которые Координатор не платил. Наоборот, часть выкупа за освобождение заложников Шеель передавал ему.

Теперь кличка или прозвище: Доктор. Действительно доктор? Врач?

Кепке устал от знаков вопроса и постарался отогнать мысли о Координаторе.

– Когда ты встречаешься с ним? – спросил Шееля.

– Вопрос срочный, – ответил командир. – Сегодня вечером поеду в Прагу.

Но выехать в намеченный срок Шеелю не удалось. В шестом часу вечера на базу прибыл майор чешкой госбезопасности Йозеф Янчула.

Шеель даже не встал с койки, приветствуя майора за руку. Тот был одет в костюм немецкой спортивной фирмы, тенниску, кроссовки. Крутую лысину прятал под кепкой с длинным козырьком.

Янчула по-хозяйски открыл холодильник и извлек две бутылки пива.

– Будешь? – спросил он хозяина, разглядывая этикетку.

Ларс свесил босые ноги с кровати и стал надевать носки. Наконец с большим опозданием ответил:

– Да. И не пялься на этикетку – у меня только свежее пиво.

– Причем немецкое.

– Ну не чешское же, – с патриотическим апломбом заявил капитан.

Янчула достал третью бутылку. Пока Шеель зашнуровывал ботинки, майор успел опорожнить одну и отхлебнуть из второй.

– Еще только начало марта, а уже жарко. – Он рокочуще рыгнул и допил пиво. – Как сам?

Шеель неопределенно пожал плечами: «Так себе» – и стал натягивать на себя майку.

Тучный майор с завистью смотрел на заигравшие мышцы террориста, на его бычью шею, куда врезался ворот майки.

– Я останусь сегодня на ночь, – сообщил майор.

Дальше он мог не продолжать. Шеель с омерзением подумал о предстоящей оргии. Сам он участие в ней не примет, но ближе к вечеру на базу приедут две-три машины, из них вылезут пять-шесть проституток и столько же комитетчиков. Еще не стемнеет, а проститутки огласят окрестности противными голосами фарисейского экстаза, им будут вторить пьяные глотки Янчулы и его однополчан.

Пожалуй, компанию майору снова составит Хорст Кепке, и ухо командира ясно различит в хоре фальшивого визга надолго зависшие в воздухе неподдельные мученические крики женщины.

Кепке и в обычные дни приводил на базу смазливых чешек, но на долгое время никто в его домике не задерживался.

– Что ты делаешь с ними? – бросал Хорсту раздраженный товарищ.

– Как тебе сказать… Зашел бы как-нибудь да посмотрел.

– Почему они так кричат? – настаивал командир.

– Потому что бабы – животные.

Шеель допил пиво, брезгливо разглядывая на куртке майора жирные пятна, и поставил бутылку на пол.

– Для тебя сегодня найдется брюнетка, – осклабился Янчула.

Командир передразнил его, делано улыбаясь:

– Сегодня ночью я, как всегда, буду смотреть телевизор.

Майор в два прыжка оказался у камина, схватил мужской журнал и сделал неприличное движение руками.

– Тогда я оставлю брюнетку себе, – захохотал он. – Клянусь – она будет орать, как Моника Селеш на задней линии.

Господи, едва не взмолился Шеель. Он не узнавал в этом дегенерате того майора, с которым мог побеседовать даже на личные темы, открыть, как говорят русские, перед ним душу. Ему казалось, майор заразился неизлечимым недугом, и болезнь с годами только прогрессировала. В голове дерьмо, на лице похоть, в глазах… Когда Шеель размышлял, глядя на Янчулу, в этом месте всегда заходил в тупик. Глаза у майора были умными, как у разработчика атомной бомбы, ставшего самым успешным охотником на земле.

Всегда и во всем, даже сейчас, Ларс Шеель имел дело с хитрой бестией.

Янчула еще долго смеялся. Когда приступ прошел, он деловито осведомился:

– У вас все нормально? Деньги-то есть?

– Ты же знаешь, когда нам что-нибудь нужно, мы перешагиваем через скромность. И вот еще что. – Шеель подошел к старинному секретеру и открыл ящик. Порывшись там, он повернулся к майору, держа на открытой ладони несколько маленьких предметов. – После того как ты покидаешь мой дом, я только и делаю, что хожу и собираю за тобой «жучки». Я не буду с тобой спорить, но на сто процентов уверен, что очередную «игрушку» я найду… – Шеель разыграл сценку, поводя указательным пальцем и вращая глазами, изображая радар. – Найду под уплотнителем двери холодильника.

Янчулу нельзя было смутить ничем. Подходя к холодильнику, он снова засмеялся. Повертев у себя под носом извлеченным из-под уплотнителя подслушивающим устройством, он, как филин, проухал:

– У! У!

«Дурак! – Глаза Шееля говорили открытым текстом. – Ты даже не представляешь, какой ты кретин!»

Майор развалился на узкой тахте:

– Ладно, больше не буду ставить. Все равно ничего интересного.

Теперь рассмеялся Шеель:

– Вот как? А разве ты хоть что-то слышал, а, Йозеф? Хотя бы раз? Ну, признайся честно.

– Честно? – нахмурился майор.

– Впервые слышишь это слово?

– Если честно, то нет. Ведь телефонную линию-то мы оставили чистой – зачем гадить на линии? Любой профи твоего класса легко определит прослушку. А ты, Ларс, здорово управляешься с веником, подметая мои «жучки».

– Нет, – возразил Шеель. – Я здорово управляюсь с головой. У меня хороший контакт со своими же мозгами. У меня отменная память. Помнишь, ты как-то сказал, что ваша разведка использует мой отряд в тайных операциях?

– Как не помнить. Тогда ты промолчал.

– А сейчас отвечу. – Из Шееля вылез ментор. – Это вам хочется думать, что вы нас используете в своих целях. На самом деле вы только готовы использовать. Для вас мы – ракеты с ядерным зарядом, всегда на страже, всегда готовы к старту, но ваш стартер сломан. А наш – цел. Пока вы спите или делаете вид, что спите, мы покидаем наши черные шахты и на бреющем полете несем ночной дозор. Иногда взмываем в черноту космоса и видим вокруг земли голубую полоску, и нам кажется – это все, что осталось от неба. – Шеель усмехнулся над майором, который от удивления пустил слюну. – Вижу, моя поэтическая выносливость все еще шокирует тебя.

Шеель вынул из холодильника пиво и скрутил с бутылки крышку.

– А «жучки» больше не ставь, Йозеф, – сказал он, сделав пару глотков. – А то я оставлю специально, и твои люди будут сутки напролет слушать телевизионные новости.

Янчула ответил по-немецки:

– Besten dank fhr ihren rat.[1]

Шеель возвратился из Праги через два дня – голодный, усталый, обросший, немытый. Как с рыбалки, сравнил Хорст Кепке, нетерпеливо поджидавший возвращения командира.

Тот дал знать о себе протяжным сигналом. Кепке вышел из домика, открыл ворота и приветствовал командира, въезжающего на микроавтобусе на территорию базы.

Шеель вышел из машины и громко хлопнул дверцей. В деловом костюме, пиджак которого скрывал оперативную кобуру с «вальтером», он нелепо смотрелся на месте водителя микроавтобуса. За рулем мини-вэна – еще куда ни шло, подумал Хорст Кепке. По меньшей мере, на нем должна быть кожаная куртка.

Командир и его зам обменялись рукопожатием. Шеель отчего-то не спешил в дом. Смотрел в ночное небо, как подслеповатый астроном, способный различить разве что полную луну. Кепке передразнил его, став рядом и задрав голову:

– Что там?

– Там? – Ларс, продолжая смотреть в небо, продекламировал поэта: – «Россыпь звезд и мерцанье галактик разметались по небу, как пыль, а мой парусник замер на старте, погрузив в неизвестность свой киль».

– Здорово, Ларс. А если серьезно?

– Пошли со мной.

В доме Шеель, поспешно запивая пивом куски постной ветчины, начал разговор:

– Работа предстоит в Непале.

– Где? – Хорсту показалось, он окосел от неожиданности. У него появилось необоримое желание посмотреться в зеркало. – Ты сказал «в Непале», я не ослышался?

– В Непале, Хорст, – подтвердил Шеель, – представляешь? Будем брать одного очень влиятельного и богатого человека.

Кепке быстро оклемался и даже пожал плечами: брать так брать. С вопросами он решил повременить. Но один, для продолжения разговора, задал:

– А почему в Непале? Только не говори, что так сейчас называется Республика Таджикистан, а имя влиятельного и богатого человека – Йети.

Сарказм Кепке прошел мимо ушей командира. Он мог существенно поправить помощника. Уж коли они затронули в разговоре высокогорные районы, то снежного человека стоило назвать на тибетском – «метох кангми».

– Начну по порядку, с чехословацкой экспедиции 1975 года в Непальские Гималаи…

Шеель говорил о Гималаях и представлял эту высочайшую горную систему, раскинувшуюся между Тибетским нагорьем и Индо-Гангской равниной, с одиннадцатью вершинами более восьми тысяч метров. Над равниной они возвышаются тремя ступенями, одна из которых с гребнями альпийского типа. В Гималаях берут начало главные реки Южной Азии. На южных склонах снизу вверх наступают заболоченные джунгли, тропические и хвойные леса, кустарники. На северных склонах – горные степи и полупустыни. Но самое прекрасное начинается с высот, превышающих пять тысяч метров: ледниковая эпоха, называемая гляциалом. Путешественников поджидает снег, холод высокогорий. Там снега выпадает больше, чем может стаять и испариться, отчего образуются снежники и ледники. Кажется, тысячи исполинских айсбергов сели на мель; а в призрачном вечернем свете они кажутся все еще на плаву.

Казалось, голос Ларса Шееля с трудом пробился сквозь ледники, камнепады, пролетел сквозь пустоты расщелин.

– В состав участников чехословацкой экспедиции входил Мирослав Кроужек, – продолжал он. – Кроужек и еще несколько его товарищей совершили восхождение на Кангбахен.

Кепке нахмурился. Прежде чем задать ключевой вопрос, он вынул из нагрудного кармана джинсовой куртки сигареты, из другого – зажигалку, неторопливо прикурил:

– Ты сказал, Мирослав Кроужек?

Командир кивнул:

– Да, Мирослав Кроужек, вице-премьер Чехии. Человек, которого ты назвал Йети.

Он отер руки о бумажную салфетку, скомкал ее и ловко попал в мусорное ведро. Прихватив пиво и устроившись напротив товарища, делано морщась, разогнал сигаретный дым рукой.

– Разве Кроужек – альпинист? – спросил Кепке.

– Я бы сказал, он опытный альпинист.

– Кажется, я начинаю понимать тебя, Ларс. Кроужек снова полезет в горы. Но за каким чертом?! – Кепке развел руками. – У него что, не хватает других радостей в жизни?

Шеель усмехнулся и покачал головой:

– Кто-кто, а ты-то должен знать, что это в крови.

– Ты верно заметил.

– Да, вице-премьер полезет в горы, чтобы совершить второе восхождение на пик Кангбахена. Кроужеку исполняется пятьдесят. Наверное, он очень долго думал, пока не понял, что достойнее и экзотичнее, чем на высоте восемь тысяч метров, свой юбилей не справишь. Я понимаю его, это действительно красиво – взойти на пик, который ты покорил двадцать лет назад, вторично. Взойти день в день, минута в минуту, когда полста лет назад твой крик впервые услышала твоя мать. – Шеель перехватил взгляд Кепке. – Это тоже сказал я, не Гёте.

Кепке не отреагировал на замечание командира. Он затушил одну и прикурил другую сигарету, прихлебнул пива.

– Послушай, Ларс, кроме головной боли, что еще мы поимеем?

– Деньги, Хорст. Большие деньги. Ты же знаешь, Мирослав Кроужек, помимо своей высокой должности, имеет очень большой бизнес. Негласно его капитал составляет полмиллиарда долларов. Пятьсот миллионов. Кроужек сделал себе блестящую карьеру – от депутата одного из районов Праги до вице-премьера страны. У него высшее экономическое образование. Благодаря деньгам он – свой человек в чешско-моравской палате профсоюзов, и деньги же помогли ему набрать на выборах на пост президента республики четырнадцать процентов голосов избирателей. Во втором туре он отдал свои голоса за действующего президента и получил за это пост вице-премьера. Отличная игра, большие деньги. Более солидного клиента трудно себе представить.

– Действительно, трудно. – Кепке поправил рукой волнистые волосы и пристально посмотрел на командира: – Ты много сумел узнать о Кроужеке.

Шеель посмотрел на своего помощника удивленно:

– А как же иначе? Ведь нам предстоит иметь с ним дело. Мы должны знать о клиенте как можно больше.

– Можешь назвать источник информации?

– Вся информация исходит от Координатора.

– А он точно знает, что Кроужек собирается лезть в горы? – продолжал спрашивать Кепке.

– На сто процентов, Хорст, на сто процентов. Координатор еще ни разу не ошибся в выборе клиента, и все дела прошли удачно. Верю – так будет и на этот раз. Хотя дело уникальное и сложное.

– Координатор с нами в доле?

– Как всегда. Хотя… – командир чуть подумал, – в этот раз его доля намного превзойдет нашу.

– Хорошо. – Кепке ударил ладонями по коленям. – Меня интересует охрана вице-премьера. Понимаешь? Охрана вице-премьера. Она остается охраной вице-премьера как в пустыне Сахара, так и в горах Непала.

– Именно поэтому мы беремся за эту работу. Взять вице-премьера в Праге не представляется возможным. Вот если бы Кроужека нужно было просто убрать, то я сделал бы это один. Но он нужен нам живым и невредимым. Специфика этого дела заключается в следующем: мы возьмем заложника, с него же будем требовать выкуп – без вторых и третьих лиц. Будем трясти его, как яблоню, пока последнее яблоко не упадет. Здесь главное – его личные счета в банках Швейцарии, Англии. У Кроужека есть, конечно, личная охрана, он платит телохранителям из собственных средств. Что касается Непала, то охраны там наберется не больше десяти человек. Плюс восемь альпинистов.

– Почему так мало?

– Потому что премьер лезет в горы нелегально. Точнее – инкогнито, – поправился Шеель. – Ни один журналист не будет знать, где отдыхает вице-премьер. И это наш плюс.

– Заявку на восхождение он подал?

– Да, – покивал капитан. – Заявка правительству Непала на восхождение на гору Кангбахен была послана в виде доверительного, но секретного письма. На это время будут только две альпинистские группы, которым дано разрешение подняться в район Канченджанги. Это собственно группа Мирослава Кроужека и одиннадцать российских альпинистов, которые вот-вот прибудут на место, и правительство Непала не в силах расторгнуть с ними договор.

– Вернее, забрать назад данное им обещание.

– Конечно, ты прав. Здесь я вижу полную конфиденциальность. А более безопасного места не найти. Единственная проблема для охранников – это сами горы, с ледопадами и снежными лавинами, с ущельями и трещинами. Но тут, как говорится, дело техники, желание, воля самого вице-премьера.

Шеель быстрым шагом прошелся по комнате и вернулся на место. Но не сел в кресло, а стал рядом, поставив на сиденье ногу. Опершись рукой о колено, продолжил:

– Понимаешь, Хорст, тут складывается такая ситуация, когда, по сути дела, десять охранников равны десяти тысячам, и они же равны нулю. Они ничего не смогут сделать, если случится оползень и погребет под собой вице-премьера, не смогут помочь, если их шеф сорвется с полукилометровой высоты и разобьется о скалы. В горах, где практически никого нет, охранники окажутся в роли статистов и носильщиков. Это преувеличение, конечно, но приблизительно так оно и есть.

– Я согласен с тобой. Но статисты будут вооружены.

– Не больше нашего. Думающих профессионалов там два-три человека. А опытных альпинистов в составе самой бригады телохранителей практически нет.

– Ты забываешь о спецслужбах самого Непала.

– Как раз о них-то я и хотел сказать. В личных переговорах с королем Мирослав Кроужек во избежание огласки и утечки информации просил не ставить в известность еще кого-либо, в том числе и спецслужбы Непала. Просьба, конечно, лишь бы сказать: ясно, что непальские спецслужбы так или иначе поставят в известность. По согласованию между шефом охраны Кроужека и начальником штаба внутренних войск Непала, непальское спецподразделение проводит чехов до населенного пункта Гхунзу, недалеко от которого будет разбит базовый лагерь.

– Я думаю, непальский король не в восторге от затеи чешского вице-премьера.

– Согласен с тобой. Но вице-премьер есть вице-премьер, я думаю, он смог предложить взамен пустых хлопот что-то серьезное. Во всяком случае, король согласился.

– И все же это риск. Огромный риск с нашей стороны. – Кепке пристально вгляделся в командира: «Ну, Ларс, я жду от тебя главный довод – почему ты так рьяно взялся за эту работу».

Капитан понял товарища.

– Это и мой шанс тоже, – тихо сказал он. – Это моя гора, Хорст.

– Разве ты забыл, чем обернулась однажды твоя прихоть, страсть к горам? Четыре года назад мы на семь месяцев лишились руководства. Это время ты провел за решеткой. Тебе понравились московские застенки или ты снова вступил в партию?

– Я беспартийный, – абсолютно серьезно ответил Шеель.

«Ты безмозглый», – покачал головой Хорст.

Он с минуту молчал.

– Кто в курсе похода Кроужека – об этом ты не спрашивал у Координатора?

– В курсе только президент Чехии, семья вице-премьера, его пресс-секретарь и… мы. – Ларс рассмеялся.

Наверное, для Кепке настал тот момент, когда можно задать один из главных вопросов. Во всяком случае, для него самого.

– Я, судя по вашей с Координатором информированности, думаю, что Координатор – начальник личной охраны Кроужека.

Шеель замолчал, забыв, казалось, о затронутой Кепке щекотливой теме, единой и непорочной связи – капитан и Координатор.

– Ты встретишься с Координатором, Хорст. Он тоже полезет в горы. А сейчас позови сюда Фитца, Крамера, Вестервалле и Майера. – Он снова сел в кресло. – Тебе, Хорст, предстоит нелегкая задача, ты возьмешь на себя покупку снаряжения. Пойдут девять человек. Из них опытных альпинистов только ты да я. Правда, Мартин когда-то баловался в Гиндукуше. Поэтому нам необходим хотя бы еще один альпинист со стороны, желательно скалолаз. Подбором кандидатуры я займусь лично. Йохан и Вестервалле будут отрабатывать варианты отхода с вице-премьером. Наверное, это будет граница с Китаем.

Йохан Фитц всегда избегал смотреть в глаза собеседнику, даже если этим собеседником был турок. Фитц, состоявший когда-то инструктором в курдской группировке, совершал удачные набеги на военные базы турок с иракской территории. В отряде Шееля он третий год – ровно с того дня, когда бежал из зала суда. Его судили за убийство беженца из африканской страны. Фитц успел ответить на вопрос прокурора, по какой причине завязалась ссора между Йоханом Фитцем и африканцем, в результате которой последний был убит. Последней фразой чернокожего была: «Я из Баварии». Фитц парировал: «Посмотри на себя в луже. Это я из Баварии, а ты – из Зимбабве». И застрелил его из «вальтера» времен Второй мировой войны.

А Ларс Шеель, до которого долетели судебные новости, сказал своим товарищам: «Такой парень нам подходит. Найдите его». Его нашел Хорст Кепке, опередив соратников из соседней «армии».

Сейчас Йохан, разглядывая свои широкие ладони, обстоятельно отвечает на вопросы командира:

– Почти все мусульмане Непала живут в тераях. Их осталось не больше полумиллиона. Среди них есть настоящие саиды, потомки семьи пророка Мухаммеда.

– Они помогут нам?

– Помощи следует искать в Катманду, у мусульман-кашмири – они считают себя выше других мусульман, – ответил Фитц, покручивая в руках прозрачную коробочку с отбеливателем для зубов. У него были правильные черты лица, волевой подбородок, серые колючие глаза. Один недостаток – желтые зубы. И Фитц использовал каждую свободную минуту, посасывая приспособление для отбеливания, напоминающее капу. – Кашмирцы чем-то напоминают евреев, – продолжил он. – У многих собственные магазины и рестораны. За деньги они помогут.

– Хорошо, Йохан. Отправляйся в Катманду и осторожно – очень осторожно! – начинай переговоры. Когда мы возьмем Кроужека, у нас не должно возникнуть помех при переходе китайской границы. С тобой отправится Мартин. У вас как минимум месяц.

– Наверное, нам следует завербовать людей, которые проводят отряд до Гхунзу, – осторожно предложил Фитц.

– Об этом я и хотел сказать тебе. Только бы шерпы не обиделись за носильщиков со стороны. Но я знаю слабые стороны аборигенов: за небольшие деньги они с удовольствием останутся в своих хижинах.

Капитан поднял бутылку пива. Его примеру последовали все, кто находился в комнате командира. Основательно прокуренная, с пожелтевшим потолком, с плотно занавешенными окнами, она как раз подходила для заговоров, планирований убийств и терактов. Но спешки не чувствовалось. Боевики привыкли к затяжным мероприятиям, не отличающимся от военных, нетерпения не проявлял никто. Наоборот, по словам Хорста Кепке, ожидание было томительно-сладким.

Работа за деньги отличалась от работы ради идеи, в первую очередь, толстым налетом деловитости. Условия сделок обговаривал сам Шеель, но от разговоров на эту тему внутри команды нельзя было уйти. Порой «красноармейцы» делили шкуру неубитого медведя, но точно знали, что медведь будет убит. И кто-то однажды в пылу споров выкрикнул: «Смерть медведям!» Впереди поблескивала не одна роскошная шуба.

А в этот раз – шуба гималайского медведя.

Скоро все разойдутся по своим домикам. Никто не занервничает, не станет тыкать в клавиши телефона. После работы телефонные трубки расплавятся от жаркого дыхания.

Дитер Лемке:

«Лотхен, привет, дорогая! Ты хотела купить комнату в том сером доме неподалеку от Берлинского зоопарка… Я?.. Я не помню, что называл ее чуланом… Ну и что, что дом – серый! Его я тоже крестьянской избой не называл. Хорошо, пусть будет по-твоему. Тогда ответь: ты все еще хочешь купить чулан в крестьянской избе и слышать рев крокодилов из зоопарка?.. А, крокодилы не ревут, ясно… Что?! Да пошла ты!»

Мартин Вестервалле:

«Здравствуй, братишка! Ты знаешь, что я безразличен к рыбалке… Одним словом, я приглашаю тебя в Канаду поохотиться на снежных коз. Конечно, я не шучу…»

Йохан Фитц:

«Мама…»

Кепке всегда подтрунивал над товарищем, нашептывал ему: «Скажи своей старушке, что купил отрез крепа и нашил из него траурных повязок. Поторопи ее: мол, пора загибаться».

Сам Кепке никого не потревожит ни телефонным звонком, ни визитом. Его родители были живы, но он не поддерживал с ними отношений вот уже одиннадцать лет.

И Шеель никому не позвонит. Отмежуется от товарища («Куда деньги будешь девать?») шуткой: «На старость коплю». В заначке у него было двести тридцать тысяч долларов.

Боевики выпили. Шеель продолжил:

– Теперь в общих чертах. Кроужека не удастся взять сразу же возле Гхунзу или у подножья горы. Во-первых, это не столько личная охрана вице-премьера, сколько непальский спецотряд. Да и шума не избежать. В отличие от нас, телохранители не пользуются бесшумным оружием, а перестрелки нам не миновать. Поэтому основная часть операции пройдет вдалеке от базового лагеря. Во-вторых, русские.

– Они наверняка разобьют свой базовый лагерь по соседству с чешским, – сказал Хорст Кепке.

– Я думал об этом, – кивнул командир. – Именно русские нам помогут, они – наша козырная карта.

Кепке, слушая командира, неодобрительно качал головой. Шеель найдет множество доводов, чтобы провести завершающую стадию теракта как можно выше. Скажи он сейчас, что намерен взять Кроужека на самой вершине Кангбахена, – Кепке нисколько не удивится. Его самого прельщала перспектива взойти на одну из самых неприступных вершин Гималаев, но уж больно резко она контрастировала с их подлинной миссией. С одной стороны – горы: величественные, гордые, до безумия красивые; с другой – деньги, не подкрепленные никакой идеей.

Да, Хорст Кепке еще помнил трепетное состояние, когда стоял на вершине Монте-Розы… Спустя годы, когда притупились ощущения адских усилий, когда перестали сниться обезображенные трупы «черных немцев», Кепке стало казаться, что это не сам он взобрался на гору, а перенес его туда дьявол, чтобы показать мир с головокружительной высоты; и мысль, что он неосознанно сравнил себя с Иисусом Христом, его не посетила. Хорст был одним из многих, кому искуситель показывал это, грозя пальцем одной руки, а другой указывая себе за спину, где громоздились одна, две… пять… бесчисленное множество еще более высоких и неприступных гор. И непонятно было Кепке – эта страсть, эта болезнь к горам – от всевышнего или от дьявола.

Сейчас Хорст не чувствовал любви к горам – не стало трепетности, но соблазн присутствовал в нем всегда, правда, ничем не подкрепленный. Теперь появился вполне реальный, осязаемый повод, и бывший альпинист все чаще стал мечтательно вздыхать. Но… уже без прежнего задора. Значит, все-таки искушение. Не было бога и светящего нимба над головой – был искуситель и его обманчивая длань на голове молодого немца.

2

Одетый в строгий деловой костюм и белоснежную рубашку с запонками Мирослав Кроужек смотрел в окно. За ним проплывали серые облака, а перед глазами вице-премьера стояла величественная Жанну – пожалуй, самая прекрасная из горных вершин Гималаев. Кроужек видел ее, как наяву. Будто перенесся на двадцать лет назад и снова оказался в северо-восточном Непале, в массиве третьей вершины мира Канченджанги. Или Канчанджунге, не суть важно.

Он с трудом оторвал взгляд от окна и со вздохом заштриховал намеченный на чистом листе бумаги маршрут. Ничего не получалось. Слишком долго. Если бы не его высокий пост и дефицит времени, тогда бы он снова вместе со своими друзьями из чешского Горного клуба проделал сумасшедший путь на машинах по невыносимым дорогам Турции, Ирана, Ирака, Афганистана и Пакистана, Индии.

У Кроужека скоро юбилей. Он долго думал, как лучше справить круглую дату. Идею подал Петр Миклошко, один из пресс-секретарей МИДа Чехии, с которым он не прерывал дружеских отношений на протяжении вот уже почти тридцати лет.

– Слушай, старик, – сказал ему Петр. – Не пойму, чего ты мучаешься. – И произнес это трудновыговариваемое слово: – Кангбахен.

С этого мгновения Мирославу Кроужеку вдруг все стало просто и понятно. Так давно зревший вопрос разрешился сам собой. Конечно, Кангбахен! Горы, оползни, обвалы, миллиарды тонн снега… и ледяное шампанское за его здравие! Это даже не море, мысль о котором последнее время будоражила воображение вице-премьера, не гигантские волны, которые вызывали у высокопоставленного чиновника сильнейшие приступы морской болезни.

Да, прекрасная мысль, очень значимое в жизни событие произойдет на высоте 7902 метра.

После разговора с Петром Миклошко Кроужек вызвал к себе начальника личной охраны.

В кабинет вошел ровесник премьера – с редкими волосами, острым и внимательным взглядом, одетый, как и его шеф, в строгий костюм, но более светлых оттенков.

Кроужек предложил ему сесть.

Новак отказался:

– Я постою. – Он научился распознавать, затянется беседа или нет, стоит ли присаживаться хотя бы на минуту.

Кроужек настоял на своем:

– Чувствую, после моих слов ты упадешь в обморок.

Телохранитель тяжело опустился в кресло.

– Скажи мне, Ян, как делать искусственное дыхание?

Ян Новак и бровью не повел. Казалось, он не заметил или не понял иронии шефа. Но шеф задал вопрос, и ему пришлось отвечать:

– При потере дыхания к пострадавшему обычно применяют метод искусственного дыхания, называемый «рот в рот». При остановке сердца используют метод…

Кроужек громко рассмеялся, жестом руки останавливая Новака.

– Я в шоке от твоих медицинских познаний! Но больше всего я потрясен твоей прямолинейностью. Ты неповторимый человек! Нет, ты просто уникален! И у меня есть для тебя такая же редкостная новость. Готов?

– Что? – не понял Новак.

– Я спрашиваю, ты готов услышать новость?

– Пожалуй… да, – с некоторой запинкой ответил телохранитель.

Кроужек остановился в шаге от него и, неотрывно глядя ему в глаза, произнес:

– Не далее как через два месяца мы отправимся в Гималаи.

– Это шутка?

– Я абсолютно серьезен. Свобода, никакой цивилизации, никаких сотовых телефонов!

Новак не упал в обморок. В ту минуту он подумал, что чертовски устал. Горы – далекие и незнакомые (не Татры и даже не Альпы, а Гималаи) – вдруг придвинулись вплотную, и ему стало тяжело. Однако начальник охраны быстро сбросил с себя поддельный груз. Его шеф редко когда шутил, и он научился отсеивать шутливое от серьезного. Еще несколько секунд – и Новак понял, что давил на него не призрачный горный массив, а не менее громоздкая, так внезапно свалившаяся на него работа. Им овладела слабость, и он ощутил себя беспомощным.

Он вяло слушал Кроужека, пропустил мимо ушей, что хлопоты по снаряжению экспедиции возьмет на себя Петр Миклошко.

– Да что с тобой такое, Ян? – спросил Кроужек. – Тебе плохо?

– Отчего же? Мне очень даже хорошо.

– Тогда не теряй времени и связывайся с Миклошко.

– С кем?

– Господи! Да ты не слушал меня! С Петром Миклошко из пресс-службы МИДа.

– Да. Хорошо. Я все сделаю. – Новак встал с кресла, немного помолчал. – У меня просьба.

– Слушаю тебя.

– У меня небольшой бизнес в Берлине.

– Конечно, я знаю об этом. Ты хочешь отдать какие-то распоряжения управляющему?

– Да, кое-какие распоряжения своему помощнику, – внес коррективы Новак.

– Улаживай дела в Берлине и кооперируйся с Миклошко.

– Спасибо, шеф. Сегодня же вечером я отправлюсь в Германию.

…Да, ничего не получалось. Мирослав согнал оцепенение. Не без доли отрешенности подумал: «Если бы это зависело от меня, а это не зависит от меня…» К подножью горы его доставят чуть ли не на руках. Но дальше… Вице-премьер нахмурился. На какую высоту он сможет подняться? Наверное, все будет зависеть от условий, включая и погодные. В конфиденциальной телеграмме от короля Непала говорилось, что группа Кроужека может взойти на вершину Кангбахена в период до начала муссонов. А в личном телефонном разговоре были определены более или менее точные сроки: от 10 до 20 апреля. И, наконец, вчера Кроужек определился точно: в Гхунзу он прибудет 15 апреля.

Все повторяется почти день в день, только с разницей в двадцать два года. В 1974 году вместе с чешским Горным клубом на штурм Кангбахена претендовали поляки, югославы и немцы. Но в домуссонный – с марта по май – период разрешение получила первая польская экспедиция в Непальские Гималаи. И только спустя год – чешская.

Тогда на подготовку ушло пять месяцев, борьба шла за каждый день. И тогда же главным было получить необходимые фонды для закупки снаряжения, на оплату дорожных расходов, на покрытие валютных издержек. Это тогда.

А сейчас Мирослав Кроужек – мультимиллионер и вице-премьер Чехии – мог уладить подобные вопросы в считаные часы.

У Петра Миклошко практически все готово. Ян Новак, не очень уверенно, правда, сообщил, что команда личной охраны готова относительно. Кроужек порадовался, не спросив, однако, о значении этого туманного слова.

Из предстоящей одиссеи его больше всего волновал спуск: как он и его люди, уставшие от долгого и изнурительного подъема, сумеют вернуться назад. Вице-премьер твердо решил не брать проводников-шерпов: места знакомые, на трудных участках кое-где налажены перила и мостки.

И еще время. Мирослав располагал очень маленьким отрезком времени. Его отпуск продлится ровно три недели. Это невероятно трудно – за двадцать один день взойти на вершину.

3

Йохан Фитц и Мартин Вестервалле прибыли в Катманду для покупки оружия. Они были одеты в просторные брюки, рубашки. Фитц носил на шее платок цвета хаки. И если бы не его возраст, его можно было бы принять за бойскаута. В «Городе красоты», так с санскрита переводится столица Непала, арийцы действительно выглядели чужими. Среди местного населения и многочисленных туристов они смотрелись бельмом – первым это заметил Йохан Фитц. Он вышел из магазина, где купил сигареты, и увидел Мартина Вестервалле. Тот стоял напротив железобетонной тумбы и читал объявления, которыми пестрела и эта тумба, и множество других. Фитцу показалось, глаза Вестервалле, скрытые за солнцезащитными очками, ощупывали каждого, кто проходил мимо; он выискивал что и кого угодно, только не знакомые и незнакомые слова в объявлениях. Фитц представил себя рядом с Вестервалле и увидел двух подозрительных личностей. Усмехнулся: «Ерунда все это». Схожие чувства он испытывал и в родной Германии, которая, однако, день ото дня становилась не чужой, но принадлежащей другим. Эта разница для Йохана Фитца была очень существенной.

В Катманду приятели прилетели на самолете немецкой авиакомпании «Люфтганза». Контроль в аэропорту оказался щадящим, как солнце в вечерний час. Фитц неоднократно прилетал в Катманду, для Вестервалле же путешествие в эту высокогорную страну стало первым. Он с открытым ртом взирал на индуистские святыни Непала; на Дворцовой площади их более пятидесяти: храм Шивы, Парвати, деревянная пагода Катх Мандир. Это после скучной панорамы, когда Мартин обозревал Катманду с борта самолета. Все однообразно: низкие коричнево-белые строения, зеленые и серые проплешины между ними. Ему показалось, город стал золотым, едва шасси самолета коснулись этой земли, словно брошенной богом в котловину Гималаев. Он мог поклясться, что всевидящие глаза Будды, изображенные на каждой из сторон ступы Сваямбхунатх, следили за каждым его шагом. Он лишь однажды усмехнулся, когда бросил взгляд на памятник борцам революции 1951 года.

Ремесленное производство «города красоты» немцев интересовало постольку поскольку, точнее, касалось лишь той частью, которая скрывалась за вывеской «Гончарная мастерская». Одна половина беленого двухэтажного дома была отведена под мастерскую, в другой нашли место жилые помещения. Все это не считая подвала. Подвала, который произвел на гостей неизгладимое впечатление. Фитц сказал: «Отсюда можно начинать новую войну». И в этой связи натурально провозгласил Непал Drittes Reich – Третьим рейхом. Этот термин нацисты почерпнули из средневековых учений о «трех царствах». Первой империей они провозгласили «Священную Римскую империю германской нации», второй – Германскую империю и, наконец, третьей – «Новую национальную Германию», которой не суждено было родиться, поскольку нацисты войну проиграли.

Только Йохан Фитц и Мартин Вестервалле не думали сдаваться. Флаг с символом бессмертия был сорван с крыши Рейхстага полста лет назад – ну и что? В понимании Фитца – это не святыня, это тряпка с изображением свастики. Неужто следует поклоняться каждому куску материи определенных цветов? И что такое – рейхстаг? «Всего лишь» Имперское собрание. Ерунда все это, дурь, маразм, как хочешь, так и назови. Йохан Фитц был твердо убежден, что самый крепкий Рейхстаг – это подвал в брошенном здании, где по вечерам собираются единомышленники. Он был предан вере, и этим определением было все сказано.

Хозяин гончарной мастерской встретил гостей подобострастным лепетом, маскируя за ним личину «еврейского мусульманина», как окрестил его Фитц. Кашмирец принял устные рекомендации – он имел дело с людьми, с которыми его гость совершал набеги на приграничные турецкие поселения, справился о здоровье. И Йохан, не поняв, чьим здоровьем интересуется торговец глиняными горшками и огнестрельным оружием, отметил про себя, отметая даже земляка, с которым он перешагнул порог этого подвала: «Здоров как бык».

Приятели получили от Шееля солидный кредит и месяц времени. За тридцать дней, считал Фитц, можно было три или четыре раза справиться с подобным заданием. Но не все так просто. Йохан по себе знал, что покупка оружия – дело по большому счету дурное, другое – доставка его по назначению. Плюс вторая часть задания, вытекающая из первой: пересечь китайско-непальскую границу, чтобы избежать на заключительной части операции любых мало-мальских проблем. Здесь Фитц действительно видел проблему. Но зависть к товарищам, которые убивали время в Жатице, а попросту – мучились, ни его, ни Мартина Вестервалле не коснулась.

– Что в этих мешках? – спросил Фитц у хозяина, пнув в один из них.

– Глина, – последовал ответ.

– Сомневаюсь, – хмыкнул немец. – Я подумал, в мешках порох. Или коты. – Он забористо рассмеялся.

В этом подвале не было места ни глине, ни чему-либо другому, что не относилось к вооружению. Тут были и новинки, в чем «немецкие товарищи» не усомнились.

– «Гепард», – объявил тоном аукциониста кашмирец и вынул из ящика сверток. Бережно развернув его, продемонстрировал новое детище Калашникова. – Компактный автомат с магазином на сорок патронов «Гром». Пули пробивают шестимиллиметровую стальную пластину с расстояния четыреста метров. «Гепард» очень удобен при скоротечных огневых контактах, которые носят интенсивный характер.

– Ты как по бумаге читаешь.

– Так и есть, – ответил хозяин, передавая автомат покупателю. – Я не продал ни одного кота в мешке. Нередко те, кто поставляет мне товар, увозят его обратно. Я имею дело с солидными людьми, которым не понравится товар сомнительного качества. Или происхождения. – Тут кашмирец кивнул в сторону китайской границы.

Фитц прищелкнул языком, и этот звук потонул в щелчке, когда он передернул затвор автомата. Если бы он сказал, что «калашниковы» самые надежные и неприхотливые, то не сказал бы ничего. Он, проверяя новинку, уже определился с выбором. Большинство членов команды получат эти образцы, а что касается Ларса Шееля, то про него можно сказать: «Ему не угодишь». Йохан Фитц не знал о происхождении тяги командира к бельгийскому оружию. Однажды шутливо подумал: «Может, у него в любовницах была бельгийка?» Надо было видеть, с какой нежностью относился Шеель к оружию с клеймом «FN» – Fabrique Nationale.

– Есть что-нибудь бельгийского производства? – спросил Фитц у хозяина.

– Я могу достать все, что есть в этой стране, – не без апломба ответил кашмирец. – Да, у меня есть кое-что бельгийского производства.

С этими словами он прошел к следующему ящику, где в опилках лежали продолговатые свертки. Он освободил один автомат от вощеной бумаги и протянул его покупателю с взглядом, который расшифровывался легко: «В рекомендациях не нуждается».

Йохан Фитц хорошо знал эти автоматы. Сейчас он держал в руках «эф-эн-ка», механика которого схожа с устройством «калашникова», за исключением «переламывающейся» ствольной коробки, аналогичной американской «М-16». То, что нужно. Складывающийся приклад, магазин на тридцать патронов, калибр 5,56. Порой пули этого натовского калибра наносят куда больший ущерб, нежели более мощный калибр.

Взгляд кашмирца стал более открытым.

– Есть «Стингеры», противопехотные мины. Аж ходить боюсь по подвалу, – прорезалась из него острота.

Вестервалле фыркнул. Фитц звонко рассмеялся.

– Извини, дружище. Был бы здесь один наш знакомый, он бы освободил тебя от страхов ходить по подвалу. – Фитцу припомнилось выступление Шееля, в котором он «пообещал» направить «черных немцев» заминированной дорогой. – Еще мы возьмем пистолеты.

– Отлично!

– А это что за пугач? – разлепил рот Мартин Вестервалле, показав на громадный пистолет, по размерам превосходивший «голливудский» «орел пустыни». И только по скобе и спусковому крючку узнал в нем «М1911». Он был разработан Джоном Браунингом в 1911 году и до середины 80-х годов оставался на действительной военной службе. Поразительная живучесть этого армейского пистолета, который и по сей день остается самым популярным пистолетом в США.

– Это «Правительственная модель», – ответил на вопрос кашмирец.

– Я не слепой. Кто и зачем его так изуродовал?

– Это называется кастомизацией. В данном случае – по спецзаказу. Насадка на ствол, направляющие для лазерного прицела, фонаря и оптики. Ударно-спусковой механизм «родной», и это я называю ностальгией. Но такая система, называемая «cocked locked», позволяет носить пистолет с взведенным курком, но поставленным на предохранитель.

– Откуда у тебя такое оружие?

Ответить на этот вопрос захотелось Фитцу. Он с недоумением смотрел на Вестервалле: столько слов из него прорезалось. Похоже, он превысил месячную норму. Йохан воспользовался случаем и сунул в рот отбеливатель.

– Этот пистолет и карабин с оптическим прицелом мне заказал один бизнесмен из Норвегии.

– Для чего?

– Чтобы поохотиться в здешних местах. Здесь полно оленей, гималайских медведей, снежных барсов, даже леопарды встречаются. Больше норвежца я не видел, – ответил кашмирец.

– Не видел живым?

Фитц и Вестервалле переглянулись. Они чуть не забыли о спецзаказе Шееля. Этот кастомизированный «кольт» как раз подходил для человека, которого никто из команды не видел, сам Шеель назвал его снайпером.

– Мы возьмем «кольт». Еще восемь «вальтеров». Плюс десять аптечек. Нам нужны специальные – со шприц-пакетами с обезболивающим.

– Таких аптечек нет.

– А какие есть?

– Есть обычные. В набор медикаментов входит морфий, одноразовые шприцы. В случае необходимости придется втягивать наркотик в шприц.

– Это не проблема. Рассчитаемся?

Кашмирец незаметно улыбнулся. Сегодняшний день оказался удачным, и за него стоило выпить. Он достал с полки бутылку вина, три глиняных чашки собственного производства, разлил напиток и произнес тост:

– За удачу.

– За удачу, – сказал Фитц, вынимая изо рта «кляп» и стряхивая с него на пол слюну. Хозяина чуть не вырвало. Но он усилием воли влил в себя вино. Его мужественному примеру последовал Вестервалле.

– Звякнешь Ларсу? – спросил у него Йохан.

– Почему не ты?

– Тебя сегодня прорвало. Не хочу тебя останавливать.

Вестервалле согласился.

Он сделал звонок из бара-ресторана, когда приятели уладили все дела в гончарной мастерской, предупредив, что звонок международный. На что бармен, также принадлежащий к высшей арийской расе, ответил: «Мне все равно. Звони хоть на Луну. Только сначала покажи деньги». Вестервалле заехал ему в зубы и позвонил бесплатно.

Командир, находящийся за тысячи километров от этого ресторана, где за стойкой стонал теперь уже беззубый бармен-немец, облегченно вздохнул.

А Мартин спросил у Фитца:

– Что теперь будем делать? Какое дело у нас следующее по списку?

– По списку у нас прогулка в Китай. Надо нанять проводников и отправляться в путь.

Особого труда это не составило: переселенцы из Тибета, у которых остались в горах родственники, наладили постоянное движение через границу, протоптав босыми ногами широкую дорогу. А китайские и непальские пограничники давно уже перестали обращать внимание на вьючных путников.

Через две недели Шеель получил очередное донесение: путь проверен и свободен. В Катманду группу ждут два джипа и два ящика с оружием.

– Встречайте нас через неделю, – окончил разговор командир. – А пока отдыхайте. Хорошо поработали, ребята.

Йохан Фитц и Мартин Вестервалле встречали основную группу в аэропорту Трибхуван. Ларс Шеель был рад видеть товарищей по оружию, однако поздоровался с ними, как всегда, сдержанно. Он был одет в деловой костюм, перчатки тонкой кожи. Щеки гладко выбриты, лишь подбородок топорщится короткой эспаньолкой. За ним тянется шлейф дорогого одеколона.

Он был похож на немецкого аристократа, предпочитал держаться особняком, а в кармане его модного костюма, казалось, лежала целая пачка писем от детей, учащихся в английских закрытых учебных заведениях. Не верится, что этот человек временами не следил за собой, не чистил зубов, но чистил глаза пальцами, надевал грязные носки, одергивал после сна рубашку, принюхивался к ней и махал рукой: «Сойдет. Я-то знаю, что она чистая».

Дитер Крамер нес багажную сумку командира и был похож на человека, который посвятил себя не чему-то, а кому-то, был похож на «шиллеровского человека», отдающего «первейший долг покорности». Фитц вовремя отказался от идеи подшутить над Дитером, что означало – и над командиром тоже, для этого ему пришлось бы получить письменное разрешение Ларса Шееля, который за пределами Германии юмора не воспринимал.

Таможенные процедуры остались позади. Йохан Фитц все же не удержался от намека на шпильку, когда довольно громко сказал Крамеру:

– Давай, Дитер, я понесу твой багаж. Мои руки все равно свободны.

– Отставить, – по-военному распорядился капитан.

Все, хана мне, подумал в полушутливом ключе Фитц и дурашливо втянул голову в плечи.

– Отставить, – повторил Шеель и посмотрел на свои дорогие швейцарские часы. И не просто посмотрел, а словно заставил полюбоваться собой, своим роскошным жестом – когда вздергивал рукав пиджака, своим прищуренным взглядом – когда всматривался в золоченый циферблат, своей короткой артикуляцией – словно был командиром глухонемой команды. Или капитаном команды призраков, насмехающейся над всем живым: «Когда ты привидение – жизнь не имеет значения». Он даже облизнул чуть полноватые губы, как будто они пересохли за эти мгновения. Впрочем, никто, кроме Йохана Фитца, который, по словам Шееля, «страдал болезненным воображением», этого не заметил. Не было ничего – ни прищуренного взгляда, ни роскошного жеста, и органы его речи остались без работы. Если не считать его короткого «отставить».

Шеель славился своей работоспособностью, дисциплиной, умением организовать своих подчиненных. Отсюда и складывался порядок. Уж лучше бы он произнес «Alles Ordnung», что означало – все в порядке, так и должно быть, невзирая на грязные носки, несвежую рубашку, которые отчего-то маячили перед взором Йохана Фитца. Уж лучше бы он произнес «Ordnung muss sein» – «Порядок превыше всего». А что, продолжал «фантазировать» Фитц, который на пару с Вестервалле порядком заскучал в ожидании товарищей; даже поход через непало-китайскую границу не взбодрил их как следует. А что, прилетели, сели в машины и двинули в путь. Времени-то в обрез. Шеель прибыл впритык, и это его вторая натура. Таким образом он проверял, все ли его приказы выполнены, и если нет – он найдет виновного за срыв мероприятия.

– Хорст, – командир нашел глазами своего помощника, – узнай, в котором часу прибывает австрийский борт.

– Час от часу не легче, – пробурчал Кепке.

С заданием он справился так быстро, что никто и глазом не успел моргнуть. Он глянул на табло и прочитал на нем, «в котором часу прибывает австрийский борт».

– Без четверти два, Ларс, – доложил он тоном «У тебя глаза заклинило или тебе лень повернуть голову?»

– Отлично, – отчего-то обрадовался Шеель.

– Мы улетаем?

– Мы остаемся, – ответил командир. – Прилетает универсальный альпинист, новый член нашего отряда. Это ответ на твой вопрос о скалолазе. Ни я, ни ты не умеем взбираться без приспособлений на вертикальные стены.

– Кто он?

– Ты скоро его увидишь, Хорст, – кончиками губ улыбнулся Шеель. – Увидишь здесь, в долине Катманду, под серой крышей аэропорта. По его виду никак не скажешь, что он скалолаз, – продолжал интриговать командир. – Когда впервые увидел его, не поверил, что вертикаль для него – легкая прогулка.

– Он из наших?

Шеель отвечал на ходу. Он отдал распоряжение Йохану Фитцу грузить вещи в машины и направился к окну в зале прилета, откуда открывался вид на летное поле.

– Из наших? – повторил он за помощником. – Я бы так не сказал. Этот человек нашу группировку открыто называет «коричневой чумой».

– Антифашист? Как же ты привлек его на нашу сторону?

– Его прельщает возможность участвовать в скоротечных акциях. Такое чувство тебе должно быть знакомо, Хорст. Это когда ты борешься со страхом и восторгом и не можешь избавиться ни от одного из этих чувств.

– Мне это знакомо, – подтвердил Кепке, глядя, как и командир, на летное поле. Время на его электронных часах – 13.40, с минуты на минуту приземлится австрийский борт, и Кепке познакомится с человеком, который так нелестно отозвался о «Красном спасении», изменив его цвет и предназначение, с человеком, который так необходим команде: без скалолаза в горах делать нечего. Но почему командир до последнего тянул с этим вопросом? Впрочем, ответ был очевиден.

– Чем он зарабатывает на жизнь?

– У него небольшой бизнес в Берлине.

– Пивной?

– Этот человек держит магазин женского белья.

– Нижнего? – встрепенулся Кепке.

– Нижнего, – подтвердил Шеель.

А вот и австрийский самолет. Кепке показалось, самолет сорвался, как дельтаплан, с гор и опустился в долину. Пройдет долгих пятнадцать-двадцать минут, прежде чем борт подрулит к зданию автовокзала, а пассажирам разрешат спуститься по трапу.

Время пролетело незаметно. Кепке смотрел то на пассажиров, то на Шееля, пытаясь угадать сам и по реакции командира в прибывших из Австрии скалолаза. Лет сорока мужчина в шляпе с пером. Не он ли перекрасил цвет армии Ларса Шееля? Кишка тонка, усмехнулся Кепке, разглядев его безвольные черты. Вот человек лет на десять моложе. Высокий, худой. Однако движения такие, словно он маленький и толстый. А вот маленький и толстый, шустрый. Не он. Об этом сказали и глаза Ларса Шееля. И – улыбнулись. Кепке едва не толкнул командира в бок: «Ты не ошибся, Ларс?»

Шеель не ошибся. Он шагнул навстречу женщине, которая забрала документы со стойки таможенного контроля и подхватила багажную сумку.

– Алина! – приветствовал ее Ларс. – Рад встрече. Как ты долетела, девочка?

Девочка? Брови Кепке взметнулись. Девочке пошел четвертый десяток. Тридцать два – тридцать три, безошибочно определил Хорст, делая шаг навстречу немке и бесцеремонно разглядывая ее вблизи. На правой щеке женщины он заметил целую россыпь крохотных родинок, часть из них копировали Большую Медведицу. Красиво, подумал Кепке, мысленно слизывая с ковша эфемерную влагу.

И первым протянул ей руку:

– Хорст.

Он не был вооружен, однако спортивная майка Алины трещала под его острым взглядом. Он вспарывал ткань, которая обтягивала высокую грудь «неактивного члена движения за освобождение Великой Германии от черной чумы», мысленно оставляя на ней мужские подтяжки, которые подходили к ее полуспортивному облачению, напоминающему комбинезон.

Алину представил сам Шеель:

– Алина Райдер, наш скалолаз и наш снайпер.

«Ты можешь заорать погромче?» – улыбнулся Кепке, глядя на пожилую пару, оглянувшуюся на скалолаза и снайпера, командира, его помощника.

– Хорст. Хорст Кепке, – подражая агенту 007, был вынужден повториться помощник. – Ваш альпинист и просто хороший стрелок. У тебя свободное время или мы оторвали тебя от девичьих дел?

– Свободное, Хорст, – ответила Алина. – Не могла отказаться от предложения Ларса «побаловаться в горах». В Гималаях я во второй раз.

– Ты что, анкету мне зачитываешь? Кстати, где вы познакомились? – Кепке перевел взгляд на командира. Тот ответил красноречивым выражением глаз: «Не твое дело».

Кепке подхватил багажную сумку Алины и пошел рядом. Молча. Алина исправила положение дел, заодно удовлетворяя любопытство соотечественника:

– Я много раз принимала предложение «поохотиться», но ни разу не поступало предложение «поохотиться в горах». Я не мечтала о таком подарке…

«Ты даже не представляешь, какой подарок тебя ждет впереди». Кепке вконец искромсал глазами майку на новом члене отряда. Ничего, отоварится бесплатно в своем берлинском бутике с нижним бельем. Алина продолжала. Причем в ее интонациях Хорст уловил «поэтические нотки» самого Шееля:

– И вот моя рука развязала ленту на праздничной коробке.

Так они дошли до машины. Кепке помог Алине занять место на заднем сиденье и обменялся взглядами с Йоханом Фитцем. Тот сказал:

– Теперь я понимаю, почему в нашем языке слово «немцы» среднего рода.

– Я понимаю тебя, дружище, – ответил Кепке. – Она похожа на одну чешку, с которой я был знаком. Так вот, она могла наградить триппером даже посмертно. – И он громко сморкнулся себе под ноги.

Они думали в разных направлениях. Фитц о том, что женщина «усреднила» бригаду. Кепке – о среднем роде самой Алины, которая, на его взгляд, любила одеваться в мужскую одежду. Во всяком случае, подтяжки на ней мужские.

4

Сергей Курочкин смотрел на тарелку с нетронутыми пельменями. «Стрёмно как-то, – говорил он своей сестре Ирине. – Кто же на свадьбу – тем более в первый день – делает пельмени? Оригинальной хочешь быть? Это же не Новый год». Но Ирка не послушала. И вот, на тебе, как и предполагалось: все пьяные, пельмени нетронуты, невеста почти не целована.

Дело, конечно, не в пельменях. Сергей чувствовал, что гости просто дорвались. Как будто их неделю держали в холодном погребе. Они несколько раз, жадно поглядывая на спиртное, скороговоркой бросили: «Горько!» – и ну глушить водку!

Сергей первый раз видел, чтобы с такой скоростью зашибали сорокаградусную. Сначала он качал головой: «Вот это да!» Потом не так восторженно: «Да…» А потом замолчал, сосредоточившись на остывших пельменях.

А Ирка смотрит на него, глаза у нее готовы лопнуть от смеха. И сам Сергей боится поднять голову: встретится глазами с сестрой, и не выдержит.

Он взял вилку и зацепил пельмень.

Холодный, от этого не сочный и невкусный.

Пожевал, ища глазами, куда бы его выплюнуть. И встретился все-таки с Иркиным взглядом.

Сестра уронила голову на руки и затряслась от смеха. Фата съехала набок.

Колька – муж ее – громко и неестественно трезво спросил:

– Ир, ты чего, а?

Серега давился пельменем, но чувствовал: «Нет, не проглочу. Не успею».

Пельменные крошки ударили в нос. Серега закашлялся. Глаза покраснели. Он выскочил из-за стола и чуть было не сбил с ног какую-то женщину. Та, не переставая плясать, схватила его за руку и обдала водочными парами:

– И-и-их!!

Сергей узнал в ней двоюродную тетку:

– Теть Саш, отпусти. Нехорошо мне.

Тетка схватила его за голову и поцеловала взасос.

«Вот спасибо!» Сергей, вытираясь рукавом рубашки, выскочил из избы.

У порога толпилось десятка полтора деревенских пацанов. Белобрысый – старший, лет двенадцати – громко зашептал:

– Вот он! Альпинист! – И уже во все горло: – Дядь Сереж, ведь ты альпинист?

– А? – Курочкин снова закашлялся, стараясь выпустить воздух через нос. Получилось, как у чахоточного. – А… Да… Гималайский.

Он перевел дух.

– А ты когда в горы, завтра?

– Чуть свет…

– Здорово! А мы тебя по телику видели, в «Клубе кинопутешественников». Здорово ты, без ног, на одном пальце. А пропасть внизу показали!..

Кто-то тронул его за плечо.

Сергей обернулся.

Ирка. В своем свадебном наряде. Нет, не идет он ей. Любой другой – да, только не ей. Чужая она в белом. Как покойница, ей-богу. Того гляди вцепится в глотку и выпьет кровь.

– Ну как, посаженный отец, полегчало?

Сергей махнул рукой и промокнул платком слезящиеся глаза.

– Я ж не нарочно, Сереж. Откуда я могла знать, что ты им подавишься.

– А я тебе говорил, что это не Новый год! Нет, я вообще в первый раз вижу, чтобы на свадьбу варили пельмени!

– А что, нужно было их пожарить?

– Чего?

– Я ж специально для тебя. Отвык, думаю, от домашней пищи. А тут пельмени деревенские. Тебе, Сереж, питаться надо хорошо. Смотри, какой худой.

– Это моя норма: 191-79.

– А бедра?

– Чего бедра?

– Диаметр.

– Ир! Мне завтра уезжать!

– Не буду, не буду.

– Не буду… Все из-за тебя. Наши, наверное, уже ледопад прошли, – Сергей махнул рукой в сторону клуба, словно за ним находился ледопад. – Представляешь, в каком темпе мне их догонять придется?

Ирина покачала головой:

– Не представляю. Не представляю, если бы тебя не было на свадьбе. Ты один у меня.

Сергей виновато глянул из-под выгоревших бровей и обнял сестру:

– Да ладно тебе. Я же здесь.

– Да, здесь. Раз в год приезжаешь. Между прочим, я обижаюсь на тебя.

– У меня, Ир, работа, профессия. – Сергей замялся на секунду. Своих слов не подобрал, припомнил майора Рогозина. – Понимаешь, я уникальный скалолаз. Главные достоинства скалолаза – маленький рост, маленький вес. Подтянуть себя, когда ты весишь пятьдесят килограммов, несравненно легче, чем при весе под центнер. А я справляюсь с этим легко, как будто действительно вешу пятьдесят кило. Все скалолазы маленькие. Меня уже назвали феноменом, в специализированном журнале об этом написали, но в чем моя уникальность – не знает никто. Как не могут объяснить феномен Яна Железны.

– Тоже скалолаз?

Сергей тяжело вздохнул и глянул на сестру… как на деревенщину. Доярка-куропатница.

– Копьеметатель, – нехотя пояснил он. – Чешский спортсмен. В прошлом году его копье улетело на девяносто восемь метров сорок восемь сантиметров. Оказывается, у него особое строение плечевого сустава. Без этого, сколько ни тренируйся, выдающихся результатов не добьешься.

«Работа, профессия», – мысленно повторил Курочкин, чувствуя все еще натянутую пружину.

– Твой Колек кем работает? – спросил он.

– Сварщиком.

– Вот отбери у него сварочный аппарат, что будет?

– Что будет? – Ирина пожала плечами. – Обрадуется.

– Да-а… – Сергей шумно выдохнул. – Думаю, вы меня никогда не поймете. А казалось бы, должны с полуслова. К примеру, начальник экспедиции. Я говорю ему: «Николаич, сестра замуж выходит, один я у нее. Она до последнего тянула, молчала. А из-за меня одного свадьбу никто переносить не станет». Знаешь, как неловко было. Еле выдавил, как будто милостыню просил: «Я посаженный отец». И Николаич все сделал, индивидуальный пропуск выхлопотал, замену мне не стал искать. Спросил только: «К такому-то числу успеешь?» Нас ведь двое скалолазов в экспедиции – я и Славка Мусафиров. Удачное восхождение во многом от нас зависит. Николаич усадил меня в своей комнате и включил видео. Я по записям других экспедиций изучил первый этап маршрута. А ты говоришь, обрадуется. Не та профессия у Кольки. Или не любит он ее.

– А за что ее любить? – Ирина наивно захлопала ресницами. – Ему начальник по видику не крутит – как и что там приварить. Он пришел на работу – уже хорошо. Есть работа – нормально. Нет – еще лучше.

– Сижу-курю, что ли?

– Да хоть и так. Лишь бы деньги в дом приносил. А не из дома, как многие мужики.

– Мужики… Понятно. Зло и конкретно.

– Нет, это ты злой стал. Как будто не здесь родился. И внешность… даже не городская, а иностранная. И твой Николаич тоже, наверное, иностранец.

– Он русский. – Не сказал, а констатировал. Отрезал.

– Ты ничего не рассказывал о нем. Как вы познакомились? – спросила Ирина, чуточку меняя направление разговора.

– Не помню, – Сергей приложил к груди руку. – Честное слово. Он не любитель зашибать, но в тот вечер перебрал. Спрашивал обо мне, хотя слышал немало. За два часа я двадцать раз пересказал свою биографию, поведал о своих покоренных вершинах и о тех, которые меня ждут не дождутся. В конце рассказа Николаич посмотрел на меня мутным взглядом. Он не понял и половины. И сказал, похлопывая меня по плечу: «А, Серега… Расскажи мне о себе своими словами». Ну что с ним было поделать?

Ирина грустно улыбнулась и потянула брата за собой:

– Пойдем. Слышишь, кричат «горько», и с кем мой Колька целуется, неизвестно.

– Мне известно. С нашей теткой. Она мне губы чуть не оторвала. – Сергей вытерся ладонью и сплюнул под ноги. – Пойдем.

«Одно утешение, – подумал он, – ночь скоро, а там и утро».

Сергею жаль было расставаться с сестрой, но он торопил время, его манили горы. Пока еще только Кангбахен, не доросший до восьми тысяч всего девяносто восемь метров.

Прямого авиарейса на Катманду не было, и Курочкин летел через Дели. Он остановился напротив стойки таможенного досмотра и опустил багажную сумку на пол. Шоколадного цвета таможенный офицер даже не взглянул на нее. Раскрыв паспорт Сергея и пролистав его, как брошюру на незнакомом языке, он уронил одну-единственную фразу:

– Сколько наличных денег вывозите из страны?

– Две с половиной тысячи американских долларов.

Офицер-индус поверил на слово. Он даже не спросил, предъявляет что-нибудь пассажир или нет.

Сергей нагнулся за сумкой, но уловил липкий взгляд худого носильщика с тележкой. Для солидности у него на бейсбольной кепке было написано: «Дели-Сити. Аэропорт». Курочкин подмигнул ему.

Носильщик моментально оказался рядом и переложил багаж на тележку.

– Компания «Дели-эйрлайнз», – сказал ему Сергей, – стойка 4.

– Да, сэр. – Носильщик стал похож на водителя многотонного грузовика. – Сделаем, сэр. Летите в Катманду? Полезете в горы?

– Да, сэр, – весело передразнил его скалолаз. Он на голову возвышался над носильщиком и мог без труда доставить к трапу самолета и его, и тележку.

В Катманду Сергея встречал человек с табличкой на груди: Sergey Kurochkin. Альпинист махнул рукой и быстро направился к нему.

– Добрый день, – поздоровался он. – Курочкин – это я.

– Здравствуйте. Я узнал вас. Алекс Скоков довольно точно описал вашу внешность. Вы похожи на шведа.

Встречающий порвал табличку, обрывки бросил в урну, находившуюся в шаге от него. Взял из рук Сергея сумку и уже на ходу продолжил:

– Я на машине. Если вам ничего не нужно в городе, мы сейчас же можем отправиться в Гхунзу.

Сергей мысленно поблагодарил начальника экспедиции Александра Николаевича Скокова: отпадала необходимость искать если не попутную машину, то вести препирательства по поводу оплаты. В Катманду, как и в любом восточном городе, с ходу заламывали баснословные суммы, и приходилось сбивать цену в несколько раз.

– Вам заплачено? – поинтересовался Сергей, влезая на переднее сиденье джипа с открытым верхом.

Водитель, чуть помешкав, кивнул:

– Да. – Пожевав губами, продолжил: – Но ваш босс сказал, что я могу рассчитывать on the tip. – Непалец говорил по-английски с сильным акцентом, но слово «чаевые» произнес безукоризненно.

– Договорились. – Сергей откинулся на спинку сиденья, и водитель, ловко лавируя среди бесчисленных машин, быстро покинул автостоянку аэропорта.

– До Тапледжунга доберемся засветло, но там придется заночевать. – Водитель взял на себя роль чичероне и сказал что-то непонятное: – Тамракар.

– Что? – Сергей, окончивший факультет иностранных языков, удивленно повернул к нему голову.

– Это мое имя, – довольно улыбнулся непалец. – Но вы можете звать меня Там или Кар, как вам удобно. Хотя я предпочитаю, чтобы меня называли полным именем, – акцентировал он.

Сергей выбрал второй вариант и поприветствовал непальца по имени:

– Очень приятно, Кар.

– От Тапледжунга поедем не так быстро, – продолжил Тамракар. – Но уже на подступах к Гхунзе, если позволит погода, вы сможете увидеть Канченджангу. Вы знаете, что по-непальски Канченджанга – «пять сокровищ большого снега»?

Сергей кивнул. Он много читал о Гималаях, мог бы и сам порассказать непальцу и о знаменитых вершинах Гималаев, восемь из которых превышают восемь тысяч метров, и о бесчисленных экспедициях. Тамракар сильно удивился бы, если бы пассажир стал называть ему имена его земляков, шерпов, совершивших восхождение на Эверест: Норгей Тенцинг, Навенг Гонбу, Анг Фу, Мингма, побывавший на Эвересте трижды.

Джип Тамракара бойко несется по неровным дорогам малярийной долины Тамура. От обочин вверх тянутся зеленые холмы, солнце палит до одури; наверное, к вечеру разразится гроза.

…Гроза бушевала всю ночь. К утру выпал снег. Джип еле-еле взбирается по горной дороге. Тамракар не переставая твердит о дополнительных чаевых, так как «непредвиденно задерживается».

Сергей кивает ему: «О’кей».

Впереди показались строения Гхунзы. Сергей облегченно вздохнул. Из Гхунзы он пойдет пешком: лесом и – на каменистый склон, откуда его взору откроются крутые вершины шеститысячников. И там, у подножья…

Сергей даже не представлял, что ждет его дальше.

С вечерней прохладой в долину Рамтанга вползал кошмар.

Глава 4

13-15 апреля

1

Ларс Шеель отдал распоряжение, и отряд остановился. Командир сбросил с плеч рюкзак и с облегчением потянулся, выгибая спину. Алина Райдер последовала его примеру и села, прислонившись к своему рюкзаку спиной. Сняла вязаную шапочку, мотнула головой, высвобождая волосы, улыбнулась.

Шеель отметил время: три часа пополудни. Огляделся.

Слева нависла белая шапка Рамтанга, справа – четкие очертания ледниковых ребер Белой Волны. Впереди – громадная ледовая гора.

Взгляд Шееля заскользил по глубоким трещинам ледопада: выше, выше… Солнце отражалось от ослепительно белого снежного покрывала и не давало смотреть. Глаза за солнцезащитными очками заслезились, но капитан вырвал пусть смутные, но, несмотря ни на что, реальные очертания Кангбахена. Он смотрел и не мог насмотреться на свою гору…

Шеель повернулся к отряду и некоторое время молчал, морща лоб, как будто не мог подобрать слов.

– Мартин и Дитер ставят палатки, – наконец сказал он и указал рукой слева от себя, на скалистое подножье Рамтанга, посмотрел на Алину. – Ужинать будем через полчаса. Ты по-прежнему ешь два раза в день?

– От тебя ничего не скроешь, Ларс. Я ем два раза в день, два раза в утро и два раза в вечер.

– Возьми себе в помощники Хорста.

– Мне это подходит, я люблю похвалу. Не знаю, как Хорст к этому относится.

– При чем здесь похвала? – спросил Кепке.

– Хорошие повара на еду не рассчитывают, лишь на хорошие отзывы, – объяснила Алина. – Ты готов к тому, чтобы провести ночь довольным, но голодным?

– Со вчерашнего вечера я готов ко всему.

Женщина тихо рассмеялась, подобрала ноги в тяжелых ботинках и резко поднялась.

Шеель невольно окинул взглядом ее стройную фигуру. На Алине короткие шорты, белая майка без рукавов и с предельно откровенным вырезом на груди. Через плечо протянулся кожаный ремешок с широким ножом в ножнах. Белый платок, завязанный под подбородком, и солнцезащитные очки довершали ее наряд.

Хорст недружелюбно бросил взгляд на Шееля. Вчера поздно вечером, когда был разбит бивак и люди на скорую руку поужинали, Кепке поджидал Алину за темными стволами елей. Справа и слева от лагеря шел довольно крутой обрыв, переходя в широкое русло реки. Быстрый поток прижимался к противоположному берегу; сейчас он мелок, но в сезон муссонных дождей наберет силу. За полчаса ожидания Кепке сильно промерз. Но мысли о женщине, которой он подмигнул и получил в ответ такой же непрозрачный маячок, грела Кепке. А когда он перестал чувствовать пальцы ног, а от смутных очертаний одноместной палатки Алины отделилась ее крепкая фигура, Кепке почувствовал жар во всем теле. Ему бы поговорить для начала, однако он грубо схватил Алину за плечи и рванул к себе:

– Побалуемся, крошка?

Ледяной ствол «вальтера» больно ткнулся ему в щеку.

– Только попробуй дернуться, – предупредила Алина, – вышибу мозги, понял? – Она слегка повысила голос и чуть придавила спусковой крючок пистолета.

Кепке молчал. Сейчас он был готов на все, но холодный профессионал говорил в нем, что выстрел из «вальтера» прозвучит раньше, чем он мигнет. И еще он понял, что Алина тоже профессионал.

Он расслабился. Одернул одежду так, словно стряхивал с нее влагу.

– Зачем тогда подмигивала? – поинтересовался он.

– Тренировалась.

– Это все объяснения?

– Я грубая, Хорст, – была вынуждена добавить Алина, – как мужчина, и хотела получить чуточку нежности. Видно, мы не поняли друг друга. Так что удовлетворяйся в одиночестве.

С этого мгновения в Кепке начала тлеть злоба.

…Алина легко закинула за спину двадцатитрехкилограммовый рюкзак и тихо присвистнула, кивнув головой Хорсту:

– За мной, кашевар.

Кепке проглотил очередную издевку и пошел следом.

Капитан подозвал к себе Мартина Вестервалле и Вальтера Майера и отдал распоряжение:

– Ступайте к лагерю русских. Снимите общий план, расположение палаток. Но самое главное, посчитайте людей. Возможно, небольшая группа отправилась из базового лагеря через ледопад для закладки лагеря номер один, – пояснил Шеель. – Альпинистов должно быть одиннадцать человек.

– Сделаем, капитан.

Вестервалле и Майер возвратились через два часа, когда палатки были уже разбиты и готов обед.

– Их только десять человек, капитан, – доложил Вестервалле. – У тебя точные сведения о составе русской экспедиции?

– Точнее не бывает, – отрубил Шеель. – Вы хорошо посчитали – их ровно десять? – Он перевел взгляд на Майера, потом снова уставился на Вестервалле. – Не девять, не восемь? Два-три человека – уже группа, они могли остаться за ледопадом, если, конечно, они сегодня предприняли попытку разбить лагерь номер один.

Вестервалле покачал головой:

– Десять, это точно. Каждого в лицо запомнили. Одного не хватает, да?

Шеель кивнул:

– Да, одного не хватает. Может быть, кто-то приболел и лежит в палатке. – В голове командира пронеслось: «Речь идет об альпинистах, безобидных альпинистах». Он продолжил: – Послезавтра здесь появятся чехи во главе с Мирославом Кроужеком. Медлить нельзя, по времени – идем впритык. Даже опаздываем. Ледопад – очень трудный участок, нам нужно пройти его до прихода чешской экспедиции и подняться как можно выше, чтобы оказаться в зоне недосягаемости непальского спецотряда. Единственное место, где могут расположиться солдаты, – это там, где сейчас русские. А оттуда открывается обширная панорама, и место любого действия будет у них как на ладони. Мы пойдем в авангарде чешского отряда и сумеем подготовить хорошее место и достойную встречу. Но, повторяю, забраться предстоит высоко. Это единственный вариант, иного выхода нет.

Он перехватил чуть насмешливый взгляд Кепке: «Как я тебя понимаю, Ларс!» – и его красноречивый жест в сторону заснеженного пика.

Оставив его немую реплику без внимания, командир посмотрел на наручные часы: 15.07.

– За работу.

Мусафиров, наполовину татарин, наполовину грузин, в паспорте которого было записано «Слава Ираклиевич Мусафиров», первым заметил группу людей, неспешно направляющихся к базовому лагерю.

– Александр Николаевич, – громко крикнул он, обернувшись на ближайшую к нему палатку.

Оттуда показалась взлохмаченная голова руководителя российской экспедиции:

– Что?

Мусафиров указал рукой в сторону леса:

– К нам гости.

Скоков проследил взглядом в том направлении. Нахмурился. Непрошеных гостей он не любил. Кроме российской экспедиции, до начала муссонов разрешения на восхождение на Кангбахен не получил никто. Он располагал точными сведениями. «Дикарей» отлавливали, но быстро отпускали «за недостаточностью улик», как сказал бы Сергей Курочкин. Можно круглый год сидеть в базовом лагере и посматривать на вершину горы. Кроме «бродячих групп», здесь можно увидеть отдыхающих на местных курортах. Дуликель, например, где Скоков провел в позапрошлом году две недели.

– Вижу. – Скоков вылез из палатки, надевая кепку с длинным козырьком. К нему присоединились остальные альпинисты. Они с удивлением смотрели на группу людей, явно европейцев, во главе с высоким широкоплечим мужчиной лет пятидесяти. Как и у Скокова, у того была короткая с проседью борода.

«Кто бы это мог быть?» Скоков подождал, когда гости приблизятся, и приветствовал их на английском:

– Здравствуйте.

Старший в группе жестом остановил своих товарищей. И – обнажил короткий ствол автомата.

Русские альпинисты невольно отступили к палаткам. В их рядах пронесся ропот.

– Не двигаться! – предупредил Шеель. И назвал две фамилии: – Скоков, Паненок.

Ответом послужило молчание. Русские с нарастающим беспокойством смотрели на вооруженных людей и не двигались с места.

– Вы Паненок? – Капитан повел стволом в сторону тридцатилетнего Виктора Лукичева.

Тот покачал головой.

Прозвучал одиночный выстрел. Пуля пробила Виктору шею, и он, схватившись рукой за простреленное горло, медленно опустился на землю.

– Всем оставаться на местах! Не двигаться! – прозвучало повторное предупреждение.

Немцы взяли русских в кольцо.

– Кто из вас руководитель экспедиции? Вы? – Шеель подошел вплотную. Ствол автомата уперся в грудь Скокова.

– Да, – выдавил из себя Скоков.

– Рад познакомиться, Александр Николаевич. Меня зовут Ларс Шеель. А теперь представьте меня своему радисту. Это он? – Капитан кивнул на невысокую фигуру Мусафирова.

– Я радист. – Вадим Паненок поднял руку, но остался вместе со всеми.

Шеель проигнорировал его инициативу.

– Значит, не вы? – Он продолжал смотреть на второго скалолаза экспедиции. – Тогда назовите себя.

Скоков сделал протестующий жест, но тут же был сбит с ног сильным ударом. Йохан Фитц ударил его в солнечное сплетение и равнодушно смотрел на скорчившуюся фигуру у себя под ногами.

К Вадиму Паненку подошел Кепке:

– Вы совмещаете должность офицера по связи и врача экспедиции? – И, не дав тому ответить, дал длинную очередь из автомата по Мусафирову.

Еще восемь стволов дернулись, следуя прицелами за убегающими и прикованными к месту русскими альпинистами. Последним упал Игорь Шевченко, раненный в спину. Алина Райдер добила его из пистолета, положив пулю точно в висок.

Не успел сорваться дым с нагревшихся стволов, как Ларс Шеель подозвал к себе Фитца и Вестервалле, которые стали неразлучны после месячной командировки в эту страну. Сблизились настолько, что порой не замечали, что держатся за руки.

– Йохан, Мартин, настало время превращений и волшебства, – объявил Шеель. – Где ваши факиры?

– В часе пути отсюда, как ты и распорядился, – ответил Фитц.

– Отлично. Ступайте. И возвращайтесь с дервишами. Здесь нужно хорошенько прибраться.

По истечении двух с половиной часов в российский лагерь ступили непальцы-факиры, одетые, как аскеты. За капюшонами их нескладных одежд, доходивших до пят, не было видно лиц. Со стороны казалось, они действительно безликие, как персонажи из кинофильма «Звездные войны». К лагерю они подошли неторопливой походкой, словно берегли силы для более длительного перехода, но преобразились, когда Йохан Фитц широким жестом рук отдал в их распоряжение все имущество лагеря… и тела погибших альпинистов. В суетливых движениях факиров появилось что-то от людоедов, когда они начали переворачивать трупы, раздевая их, снимая цепочки, часы…

Ларса Шееля уже час как не было на этой площадке, ставшей кровавой ареной, – работой факиров руководил нервный Йохан Фитц. Вестервалле не узнавал товарища. Он впервые видел его нервное лицо и слышал срывающийся на крик голос:

– Мы что, крайние в ряду? – Фитц загибал пальцы. – Мы – достань оружие. Мы – протопчи дорогу. Мы – перейди границу. Мы – завербуй «чистильщиков». Мы – проследи за работой. Это в то время, когда остальные дрыхнут. Похоже на какую-то злобную игру. Эй, ты! – Йохан, привлекая внимание одного из десятка факиров, бросил в него камнем и попал в голову. – Да, ты, обезьяна. Я к тебе обращаюсь. Переверни камень, на котором стоишь. Ты не видишь на нем кровь, что ли? Вот баран!..

Он закурил и выпустил в морозный воздух дым. Подумал о том, что чувствовал себя счастливым две-три недели назад здесь же, в долине, и не мог предчувствовать подлянки со стороны командира.

– Такое чувство, что про нас ему Кепке нашептал, – поделился Фитц своими мыслями с товарищем.

– Не знаю, – ответил тот.

– Не знаю, – передразнил его Фитц.

Он проследил глазами за парой непальцев. Они тащили к расщелине, образовавшейся в леднике, первое тело российского альпиниста.

– Пожалуй, – высказал свои мысли вслух Фитц, – с одиннадцатым телом образуется тропа длиной в сотню метров и площадка возле расщелины.

– Ты слушал радио. Не знаешь, будет снегопад?

– Сильного снега не жди, – ответил Фитц. – А вот легкий снег выпадет к утру обязательно. И скроет следы. Кстати, Шеель велел посчитать трупы русских.

– Не для меня работа, – ответил Вестервалле в духе спецназа. – Я считаю не мертвых, а сколько осталось в живых.

Фитц выставил ладонь, Вестервалле ударил по ней.

Они закурили. Выпили по бутылке пива. В запасе осталась еще пара бутылок, а потом придется забыть даже про лимонад. Кофе на растопленном на спиртовке снеге – вот самый изысканный напиток, который они будут натурально хлебать, поднимаясь все выше и выше.

Непальцы прекратили работу с наступлением темноты. Завернулись в палатки и уснули. Фитц забросил автомат за спину и поднялся на ноги. Вестервалле остановил его вопросом:

– Разве мы не будем охранять их сон?

Йохан не выдержал и рассмеялся.

Ларсу Шеелю, вставшему наутро первым, предстала обычная картина: палатки и выпавший за ночь толстый слой снега; гора, сверкающая на солнце, и по-настоящему первый трудный участок пути – ледопад, сераки,[2] бездонные щели.

Легкой трусцой он за двадцать минут добежал до базового лагеря русских. И в середине пути отметил одну странность. Он находился в Гималаях, куда не чаял попасть, смотрел себе под ноги. Но, подними он голову, увидел бы березы, дубы, сосны близ чешского Жатеца. За несколько лет проживания в Доме рыбака он настолько привык к местной природе, что смотрел на окружающий его мир через ее трафарет.

Он остановился, тяжело дыша, окинул взглядом представшую перед ним картину. По лагерю сновали завербованные Йоханом Фитцем непальцы-факиры – самые бедные и жестокие из мусульманских сословий Непала. Они уже начали сворачивать палатки. Другой скарб, включая альпинистские принадлежности и съестные припасы, непальцы увязали в огромные баулы.

Шеель с сомнением покачал головой: смогут ли они унести все это?

Но вот как по команде факиры взвалили на спины узлы и бодро зашагали по камням в противоположную от Кангбахена сторону.

– Удивительно, – Шеель прокомментировал это одним словом и взял обратное направление. Вскоре он был в своем лагере.

Плотно позавтракав – обязательное правило, вошедшее в привычку, – отряд размеренным шагом двинулся к ледопаду.

У его подножья Шеель остановился. Раньше здесь был базовый лагерь русских. Сейчас же ничто не говорило о его недавнем существовании: факиры подобрали все, не оставляя ни одной бумажки.

Капитан равнодушно обвел глазами пустое место и устремил взор на лабиринты ледопада, ощупывая его верхний ярус, который представлял собой систему террасированных образований, разделенных сераками и ледовыми расщелинами.

Рядом остановилась Алина.

– Прокладываешь путь? – спросила она.

– Да, – ответил Ларс. – Первые навороты льда можно обогнуть, – он указал рукой, – но, чтобы достичь полки второго нагромождения, придется пробираться через глубокий снег.

– Увязая в нем по пояс, – добавила Алина. – Дальше – хуже: глубокие трещины и более глубокий снег…

– Хуже для кого? – улыбаясь, спросил Шеель.

– Только не для нас.

Он обнял ее и дружески потрепал по щеке. Уже по-дружески…

Девять часов утра, а солнце нещадно сжигает неприкрытые плечи. Ларс Шеель раздет по пояс. Он во главе колонны. В некоторых местах он проваливался по плечи, и пар от разгоряченного тела клубился над командиром. Кое-где встречались более или менее сносные участки – там верхний слой снега покрыт толстой коркой; тогда удавалось перекатиться по нему или пройти несколько метров на четвереньках.

Вторым шел Дитер Лемке, третьим – Йорг Больгер. Четвертая – Алина Райдер. Замыкали шествие Йохан Фитц, Мартин Вестервалле, Вальтер Майер и Хорст Кепке.

Алине в середине цепочки идти легче всех, труднее всего – Ларсу. Капитан прикинул, сделав пятиминутный перерыв, что до плоской зоны в середине ледопада осталось около ста метров. А идти приходилось с полным грузом, отсутствие базового лагеря – необходимого в горных экспедициях – делало переход изматывающим. Плюс ко всему новички, которые впервые в жизни находились на такой высоте.

Шеель обернулся на Лемке. Тот тяжело дышал и постоянно отирал лицо колючим снегом. Командир подбодрил его глазами и голосом:

– Ничего, Дитер, скоро будет полегче.

– Правда, ненадолго, – добавил Кепке, невольно передергивая плечами. – Это «скоро» быстро закончится, Дитер, и наступит «потом», когда придется трудно даже мне и Ларсу, альпинистам со стажем.

– Спасибо тебе, Хорст, ты всегда умел успокаивать, – с нездоровым придыханием отозвался Лемке. И все же он был благодарен и командиру, и Кепке, которые подарили ему пять минут передышки.

Без движения в мокрых брюках холодно. Шеель возобновил путь. Наконец, последняя, запорошенная снегом трещина. Командир помог Лемке, и они вдвоем втянули Больгера и Алину. Вслед за ними на краю трещины оказались остальные члены отряда.

Шеель в мощный бинокль оглядел подножье ледопада: никакого движения. Координатор дал расклад вплоть до минуты.

– Чехи появятся только завтра к вечеру, – озвучил он свои мысли. – Временем пренебрегать не стоит: темп и еще раз темп. Это ничего, что на протяжении нескольких дней нас можно будет наблюдать с подножья ледопада в бинокль.

– Что верно, то верно, – вступил в разговор Кепке. – Мы попадем под оптику и непальских солдат, и спецов из личной охраны Мирослава Кроужека.

– Это входит в наши планы, Хорст.

– Ой, – чуть слышно обронил Кепке.

В двенадцать часов дня прошел короткий дождь. К этому времени отряд преодолел пологий участок ледопада. Теперь путь террористов шел под снежными карнизами, с которых, подобно сталактитам, свисали серебристые сосульки.

Вынужденная остановка. Единственный путь – через снежный карниз. Шеель отыскал глазами Алину, глазами же и распорядился: «А ну-ка, девочка, покажи класс».

Алина сбросила рюкзак и подошла к вертикальной снежной стене. На ногах женщины ботинки с жесткой подошвой и такими же жесткими выступами. Ими она выдолбила ступени и, выплюнув жевательную резинку себе под ноги, высоко подняла руки. Найдя опору, она выбросила тело вверх, погружая пальцы в снег. Ноги мгновенно нашли опору. И – еще один рывок: Алина уже на два метра возвышалась над товарищами в вертикальном положении.

На эту стену с метровым слоем снега мог забраться и Кепке. Для этого ему потребовалось бы два ледоруба и кошки, привязанные к ботинкам. Поочередно вонзая зазубренные клювы ледорубов и когти кошек в затвердевший снег, в скорости он мог поспорить с электриком, взбирающимся на столб. Алина также могла попросить второй ледоруб, но придерживалась совета командира и показывала класс.

На ней шорты и шерстяные гетры. Рельефные бедра покраснели. Кепке с полуулыбкой провожал взглядом ее третий и последний рывок. Мысленно подсаживал ее, невольно заменяя привычное «задница» на «попку».

Алина укрепила наверху брошенную ей веревку и страховала членов команды, поодиночке забирающихся на карниз.

Глаза Хорста блеснули, когда влажная ладонь Алины встретила его пальцы.

Она подмигнула ему и сильно дернула к себе.

Они рядом, сидят друг перед другом на коленях. Кепке не отпускает ее ладонь.

– Не надо, малыш, – прошептала Алина, большим и указательным пальцем сжимая запястье Кепке.

Сухожилие на руке словно сжало раскаленными щипцами. От приема джиу-джитсу хватка Кепке моментально ослабла.

– Сегодня вечером встретимся? – так же шепотом спросил он. – Теперь моя очередь сделать тебе больно. Так мы встретимся?

– Конечно, если тебе понравилось. Надеюсь, ты вчера удовлетворился?

– Еще бы!

– И где это произошло – за соснами или в спальном мешке? Мне кажется, сквозь сон я слышала какое-то хрюканье.

– Итак, до вечера?

– До вечера, мой грубиян.

Солнце раскалилось настолько, что лабиринт верхнего яруса ледопада очистился от снега как-то стремительно, расщелины и трещины визуально увеличились. Высота – 5600 метров.

– Красиво! – Алина сделала несколько десятков шагов, развязала на шее платок, сняла вязаную лыжную шапочку, на некоторое время подставляя шелковистые волосы под палящие лучи солнца. Прямо над ней высился склон, выше него – семидесятиметровая стена. Чуть левее – карнизы, и уже за ними виднелось скальное ребро Мыши.

– Вот сука! – хмыкнул Кепке. Тихо порадовался, что ругательство не прозвучало чересчур грязно: Шеель услышал его. Кепке пришлось объясниться: – Никак не могу взять в толк, как такая женщина, вроде Алины, может восторгаться хоть чем-то более или менее возвышенным.

– Себя ты в расчет, конечно же, не берешь, – заметил командир. – Хочу тебе напомнить, Хорст, что родина Алины – горы, она выросла в Альпах.

Он вспомнил первую встречу с Алиной. Это случилось четырнадцать лет назад на тренировочной базе, дислоцированной на Шпицбергене. До высшей точки острова, где оттачивали свое мастерство солдаты из горных и полярных частей Норвегии и Германии, было чуть больше пятисот метров. Шеель был в звании капитана. Пошел последний год его службы в бундесвере. Он уходил по выслуге и твердо решил создать собственную армию. Ему исполнилось всего тридцать пять.

По его приказу на снежном плацу выстроили новобранцев. В бесформенной одежде они выглядели нелепо. Шеель оригинально проверил работу капрала, который выдал курсантам одежду. Не глядя на их лица, частично скрытые под белыми защитными масками, он прошелся вдоль шеренги. Наугад ткнул стеком в грудь низкорослому курсанту.

– Разденься. Я хочу посмотреть, всю ли одежду выдали вам и правильно ли вы оделись. Плохо со слухом, курсант?

– Нет, господин капитан.

Шеель резко обернулся на звонкий голос, который мог принадлежать только женщине. Он не успел остановить ее, да и не хотел. Он жег глазами своего заместителя, который не поставил его в известность о курсантах женского пола. Он подозвал его и тихо сказал:

– Тебе многое зачтется, если ты решил преподнести мне сюрприз.

– Это сюрприз, Ларс.

– Хорошо. Сколько прибыло женщин?

– Шесть. Эту, – он острым подбородком указал на девушку, которая к этому времени успела сбросить непромокаемые рукавицы и варежки и освободиться от защитной маски, – эту зовут Алина Райдер. Двадцать лет.

Шеель сосредоточил свой взгляд на Алине. Она сняла чехлы с ботинок, расстегнула гетры на «молнии» и стала ногами, одетыми в теплые носки, на чехлы. Ее пальцы, моментально покрасневшие на тридцатиградусном морозе, забегали по пуговицам камуфляжной пары белого цвета. Сняв куртку, она сняла брюки. В таком же темпе и с невозмутимостью на лице Алина освободилась от непромокаемой пары. Бросив мимолетный взгляд на капитана (не передумал ли он), сняла стеганые куртку и брюки. Дело за хлопчатобумажной гимнастеркой. Шеель остановил ее, когда Алина приподняла теплую нижнюю рубашку, обнажая грудь с набухшим соском.

– Достаточно, я все увидел, – сказал он. – Не хочу, чтобы ваши розовые соски посинели. Одевайтесь. Я заметил, рубашка вам велика. Я распоряжусь, чтобы вам выдали на размер меньше.

– Если позволите – на два, – услышал он.

– Почему на два?

– Мечтаю похудеть, господин капитан. Буду есть два раза в сутки.

– Ты будешь есть, сколько положено. Здесь тебе не центр для похудания. Но и растолстеть я никому не дам. Сколько ты уже служишь?

– Четыре месяца, господин капитан.

– Специальность?

– Стрелок мотострелкового батальона.

– Хорошо стреляешь?

– Так точно!

– У тебя будет возможность продемонстрировать свое мастерство. А теперь познакомься со своим штатным оружием.

Шеель подал знак капралу, и тот выкатил из низкого строения противотанковое ружье на коротких лыжах.

– Это твое личное оружие. С ним ты будешь ложиться и вставать, завтракать, обедать и ужинать.

В строю курсантов кто-то хохотнул. Шеель, не оборачиваясь, приказал капралу:

– Обеспечь весельчака минометом.

Население Шпицбергена – немногим больше четырех тысяч. Учебный центр бундесвера насчитывал пятьдесят шесть человек, включая курсантов. Вечером в столовой собрался весь личный состав. Капитан Шеель сидел за офицерским столом и бросал короткий взгляд на крайний справа столик, где сидела Алина. Над мисками с едой клубился пар. Но не потому, что пища была горячей, а потому, что температура в столовой-«сэндвиче» была близка к нулевой. И в помещениях, включая классные комнаты, не лучше. Четыре с половиной месяца здесь равнялись четырем годам в обычных подразделениях.

– Райдер, – позвал он, когда Алина, покончив с ужином, встала с места.

– Да, господин капитан.

– Я ознакомился с вашим личным делом. В нем сказано, что вы – скалолаз.

– Так точно.

– Здесь немало мест, где вы сможете продемонстрировать свое мастерство. – Он помолчал, припоминая, что повторился.

Назавтра Алина, привязав к ботинкам жесткие насадки, легко преодолела сначала пятнадцатиметровую ледовую вертикаль, а потом оставила позади восьмидесятиметровый пик высшей степени сложности. Она буквально поняла приказ капитана не расставаться с оружием и на ледовую вершину поднялась с пятнадцатикилограммовой винтовкой. И на пике осталась женщиной, но не бойцом, послав Ларсу Шеелю воздушный поцелуй.

Шеель оставил Хорста Кепке одного и присоединился к Алине. Указал рукой на высшую точку карниза, где круто вверх уходила ледовая стена. Со стороны казалось, он срисовывает очертания гор на прозрачное стекло.

– Места знакомые? – спросила Алина, улыбаясь командиру.

Он ответил ей тем же.

– Когда-то я выходил на этот перевал, а оттуда – на ребро Кангбахена, ключевой пункт 7535. До нас этим путем шли югославы и поляки.

Алина кивнула:

– Я знаю.

Капитан вытер пот со лба и громко высморкался.

– Подниматься будем здесь. Дальше – через террасу, до подножья скальной башни, и на перевал. А там и до ребра рукой подать.

На западе ребро Кангбахена прерывалось ледовой башней, которая сливалась с продолжением грани Белой Волны.

Алина молча согласилась, завязывая платок, оставляя открытыми только глаза.

– По кулуарам лезть рискованно.

– Говоришь об опасности схода лавин?

– Да. – Немка вытянула руку в сторону снежной башни, откуда уходила трещинами цепь сераков, переходившая ниже седловины на ребре в широкий снежный кулуар; там отчетливо виднелись желоба, образованные лавинами.

– Да, серединой кулуара подниматься небезопасно, – согласился с ней командир. – Будем подниматься по его борту.

Солнце уже наполовину скрылось за Белой Волной, дно долины стало заполняться синеватой дымкой. Время для тумана слишком раннее.

– Только бы завтра тумана не было, – вслух понадеялся Шеель. И приказал разбить лагерь.

Алина расстелила перед собой салфетку и быстро разобрала автоматический пистолет «М1911». В маленьких руках Алины пистолет казался огромным, больше похожим на автомат. Громоздкость ему придавал и оптический прицел.

Хорст Кепке проверял на коленях боеспособность своего «Гепарда». «Гепарды» были еще у троих боевиков Ларса Шееля.

Шеель, отказавшийся от чистки своего «эф-эн-ка», все же мысленно вернулся к теме оружия и еще раз порадовался расторопности Фитца и Вестервалле: они не только обеспечили команду оружием, они определили и проделали путь, значившийся в плане командира «Красного спасения» «горной тропой для вице-премьера». Оставалась главная часть операции, где террористам будут противостоять горы и личная охрана Мирослава Кроужека.

2

Лес постепенно редел, открывая впереди голубоватый простор ледопада. Вечерело. Однако было довольно тепло. Сергей переобулся в гибкие, но прочные стандартные альпинистские ботинки. Каучуковая подошва мягко пружинила на сплошном ковре из хвойных иголок.

Багажную сумку скалолаз приспособил наподобие рюкзака, использовав широкие и длинные ручки. Не совсем удобно, и Сергей поминутно встряхивал непослушный багаж, сползавший к пояснице.

Внутри сумки позвякивали несколько пар стальных карабинов и ледовых костылей, и невесомо ощущались два двадцатипятиметровых мотка нейлонового шнура с витой сердцевиной из термостата – подарок Пьера Батса, известного французского скалолаза. У Сергея перед вылетом из Шереметьева оставалось немного времени, и он заехал домой, в свою однокомнатную квартиру в районе Коптево, и прихватил их с собой.

Оставляя за спиной последние сосны, Курочкин остановился. Где-то совсем рядом должен быть базовый лагерь. Он прислушался: тишина.

Может, их еще нет?

Но Сергей, прежде чем подняться сюда, отметился на контрольном посту Гхунзы. Около часа он плутал в хвойном лесу, мимоходом полюбовавшись чортэном, раскрашенным тибетскими знаками, пока не набрел на нужное ему здание.

Офицер-непалец с пивным животом бегло осмотрел документы Сергея и кивнул:

– Русская экспедиция на пути к Кангбахену. – И махнул пухлой рукой в сторону двери. – Поторапливайтесь, понимаете? Мы в курсе насчет вас.

Сергей понял его, хотя непалец не очень точно строил английские предложения.

А тот продолжал торопить его:

– Идите, идите. И не забудьте, что со службой спасения можно связаться по гражданскому диапазону. – Он пальцем начертал на ладони несколько кругов, словно набирал номер на допотопном телефонном аппарате.

– А разве вы нигде не зафиксируете мое прибытие? У вас есть регистрационный журнал? – спросил Курочкин, впрочем, уже сомневаясь в этом.

Непалец изобразил на лице широченную улыбку:

– Вы непременно хотите, чтобы вас зарегистрировали?

– Конечно.

– Ну, это не конец света, но вам придется подождать: сейчас мы начнем искать журнал.

– Нет-нет, благодарю вас. – Сергей, пятясь, покинул тесное помещение.

Вот и ледник.

Странно…

Сергей ясно видел перед собой широкий след в снегу, который, пересекая пологий участок ледопада, скрывался под снежными карнизами. След широкий и глубокий, прошли, наверное, не менее десяти человек.

«Они что, решили не ставить базового лагеря?! – Курочкин продолжал смотреть на темную полосу. – Этого не может быть! Бред какой-то! Переть через ледник все снаряжение и не оставить позади основной стоянки!»

Последние часы он жил предвкушением встречи с друзьями, жаждал услышать их беззлобные шутки, надеялся на сносный ужин, наконец. Сейчас аппетит совершенно пропал.

Сергей прошел несколько десятков метров вдоль русла и громко крикнул:

– Эй!.. Эй, парни! Николаич!

Метрах в десяти от себя он увидел почерневшие от сажи камни и кучу мусора. Подойдя ближе, ногой расшвырял консервные банки и присел на корточки.

Все консервы оказались японского производства, об этом говорили и солнцезащитные очки со сломанной дужкой.

«Японская экспедиция. Судя по всему, минуло полгода».

Сергей снова пошел вдоль ледника к тому месту, где оставил сумку. Сломанные очки машинально сунул в карман.

Снова уставился на темный след. Выбрав валун побольше, сел и, поглаживая небритый подбородок, стал искать объяснение странного поведения товарищей.

Офицер-непалец сказал, что экспедиция на пути к Кангбахену. На пути… Они не ставят базового лагеря… Вернее, переносят его за ледник. Умопомрачительное решение.

Сергей уже три года знаком с начальником экспедиции Александром Скоковым. И других ее участников знал как здравомыслящих людей. А сейчас в их действиях сквозило безумие. Сергей не брал в расчет то, что его, по крайней мере, должны были встретить, оставить кого-то на месте предполагаемой – заранее спланированной – базы, чтобы он не свихнулся от собственных домыслов и не повернул назад.

«Нет. Куда-куда, а назад я не поверну… Но черт, почему же они никого не оставили?»

Промежуточные – номерные – лагеря ставят из расчета одного дневного перехода, не больше. Путь через ледопад, если разумно предположить, что снег на нем ежедневно обновляется, составляет именно такой промежуток; это сейчас по проторенной дорожке можно довольно быстро добраться до карнизов. Следовательно, базовый лагерь – вот именно сейчас, по более или менее сносному пути – как бы приблизился к русскому альпинисту.

Курочкин, качая головой, смотрел на ледопад, самый коварный из всех отрезков пути. Именно в ледопадах погибло больше всего альпинистов. Редко бывает, когда путь проходит гладко. Обычно ледопад пересекают в несколько мелких групп. Да и то на месте промежуточного лагеря вначале должна укорениться штурмовая группа. Потом налаживание приемлемого маршрута, наведение – если понадобится – мостов или просто поручней. А это долгая работа: нужно валить длинные ели, очищать их от сучьев…

«Нет… Николаич явно рисковал, бросив, как в прорыв, как в атаку, всех людей и снаряжение», – в армейском ключе думал Сергей.

Он взглянул под ноги и напрягся. На серо-зеленом камне отчетливо виднелись бурые пятна. Он присел на корточки и вгляделся внимательней. Похоже на кровь. И камень как будто сдвигали: вот то место, которым он был обращен к земле.

Курочкин быстро встал и огляделся. Сейчас в нем жил разведчик, а он, похоже, этого не замечал. Теперь он видел, что много камней или сдвинуто с места, или, вот как этот, перевернуто. Чувствуя, как защемило под ложечкой, он сместил еще один камень, увидел на нем кровь. Тронул пятно рукой. Засохшая кровь.

Сергей бросался от одного камня к другому и всюду находил ржавые пятна.

Вдруг он осадил себя, посылая еще один долгий взгляд на ледник. Ноздри Сергея дрожали, как у загнанной лошади, горячее дыхание готово было вызвать обвал в горах; и он смотрел на узкую расщелину в ста метрах от себя, где была вытоптана небольшая площадка.

Сергей рванул в лес. Не прошло и минуты, а он уже волок за собой поваленную ветром сосенку. Бросив ее возле сумки, он достал нейлоновый шнур и снова взялся за дерево.

Он волок его к расщелине с невероятным упорством, зная, что скоро будет просить время отсрочить самый, наверное, жуткий момент в его жизни.

Курочкин подполз к краю и заглянул в расщелину. Ничего не видно. Снег. Перебросил сосну поперек расщелины и привязал к ней шнур. У него не было других приспособлений для подъема-спуска, кроме своих рук. Но даже по такому тонкому канату он сумеет спуститься и выбраться наверх.

Он взялся за шнур и в несколько приемов, отталкиваясь ногами от стены расщелины, оказался в самом ее низу.

«Только бы не наступить на кого-нибудь…»

Он уже точно знал, что увидит. И увидел открытые глаза Славы Мусафирова.

В узкой расщелине Сергей всего на полметра сумел сдвинуть труп. Под ним лежало тело Виктора Лукичева с пулевым ранением в шею. Он понял это, едва взглянув на обледеневшую шею друга.

Он сидел между двумя мертвыми товарищами и, удивляясь сам себе, абсолютно спокойно думал: «Сколько их там, под Виктором? Все? Нет, не может быть». И перед глазами проплыла странная процессия непальцев-факиров, с мутными глазами и огромными баулами за спиной.

Сергей встретил их, когда попрощался с Тамракаром и искал непальский пост. Он стоял возле загадочного чортэна – каменного строения, когда со стороны поля показалось странное шествие. Сергею почудилось тогда, что это похоронная процессия. Он молча проводил факиров глазами, отложив где-то на дне памяти, что некоторые баулы похожи на вывернутые наизнанку палатки.

«Нет, не может быть, чтобы все». Сергей продрог на снегу, но думал совсем о другом: о лагере номер один. Сейчас он почти не сомневался, что большая часть российских альпинистов все же успела установить промежуточный лагерь и укрепилась там. А Славка, Виктор и… нет, пусть будет только двое… остались в базовом лагере. Для встречи с ним.

Для наркоманов-факиров, живущих в долине Катманду, это место – рай. Лучшая конопля растет здесь, наичистейший гашиш получается только в одной долине мира – в Катманду. Базовый лагерь русских стал для факиров легкой добычей. Они унесли все, даже перевернули камни, чтобы скрыть на первое время следы и уйти как можно дальше. А на следующее утро, как обычно, выпадет обильный снег, завалит все следы, надежно укроет трупы в расщелине. Так надежно, что их никто никогда не обнаружит.

«Камни… – Сергей вдруг понял, что долго смотрит в мертвые глаза второго скалолаза экспедиции. – На кой черт им переворачивать камни? Спрятали бы трупы, и дело с концом».

Он резко вскинул голову. Сколько до заката – часа три? Если, не теряя времени, отправиться в путь, то до темноты можно добраться до карнизов ледопада и выйти к промежуточному лагерю – пока не замело дорогу, которую протоптали его товарищи. Завтра будет поздно. Одному по свежему снегу проделать такой путь невозможно. И тогда… только ждать. Когда с другой стороны в базовый лагерь придут остальные. А придут они точно – ведь наверняка они вызывают базовый лагерь по рации. А лагерь молчит.

Взявшись за капроновый шнур, Сергей быстро выбрался наверх. И только он отвязал веревку от сосны, как ствол скользнул в расщелину.

Курочкин смотал шнур и вернулся за сумкой. Еще раз окинув взглядом мрачный ледопад, он пустился в путь.

«Давай…» – торопил себя Сергей, миновав пологий склон ледопада. Ноги окоченели, он проваливался в снег по колено и – шел.

«Давай, русо…» Он дышал на одеревеневшие пальцы, делая короткие перерывы. Неудобная дорожная сумка, годившаяся лишь для туристических поездок, отчаянно мешала.

«Давай, туристо…»

Температура воздуха приближалась к двадцати градусам. Руки замерзли, и Курочкин не смог подтянуться, чтобы забраться на трехметровый вертикальный снежный карниз. Здесь шли его товарищи, вот и следы остались – кто-то выдолбил в снегу ступени. Он шел правильно. Осталось совсем чуть-чуть, только преодолеть карниз. Сергей мог и закричать, позвать на помощь, но не мог себе этого позволить: он – скалолаз, и сам поднимется на ровную и довольно большую площадку. Он спецназовец, обученный выжить в любых условиях. Он – одаренный от природы.

Он снял ботинки, расстегнул сумку и сунул в нее ноги. Руками массируя пальцы, согнулся пополам и согревал ноги и руки дыханием.

– Я удачливый, – дышал он в сумку. – Я дошел…

Солнце уже давно скрылось за горами, ветер начал крепчать. Но здесь, под снежным карнизом, было тихо. Незримо ходили взад-вперед волны умиротворения.

Пора. Сергей быстро обулся, закинул сумку за спину и, подняв руки, погрузил пальцы в снег.

Алина Райдер преодолела эту вертикальную стену в три приема. Сергей уложился в два. Теперь вверх, по длинному снежному коридору. Дальше пойдет широкая трещина, но на ней давно уже сооружена искусственная переправа.

Сергей прошел по шаткому мостику, на ходу прикидывая расстояние до плато. Короткий отдых, последние усилия, и он распластался на снегу; а глаза уже вырывают очертания палаток и шеста с российским флагом.

На глаза невольно проступили слезы: «Не все… Только двое… Славка, Виктор… Не все…»

Он замерзал, не смог пошевелиться, силы внезапно оставили его.

«Вот сейчас кто-нибудь выйдет из палатки, и я махну рукой. Далеко, но меня увидят».

И, словно подслушав мысли Сереги Курочкина, из маленькой, стоящей особняком палатки вышла Алина Райдер.

Несмотря на вечерний холод, на ней был только комбинезон и вязаная шапочка. Алина быстро скрылась за ледяной глыбой.

Рука Сергея замерла на полпути, а готовый вырваться радостный крик застрял в горле.

Откуда в лагере женщина? Сергей инстинктивно прижался к снегу. Внутренний голос подсказывал ему, что нужно где-то укрыться. Просто необходимо, чтобы его не увидели. Господи, столько сил было отдано, и все для того, чтобы, увидев конечную цель, спрятаться и замереть.

Скалолаз быстро перекатился через себя, чертыхаясь и волоча за собой багажную сумку. До более или менее надежного укрытия в виде небольшого сугроба было метров двадцать. Он еще несколько раз перекатился и, приподнявшись на локтях, внимательно осмотрелся. В его распоряжении всего несколько минут, совсем скоро станет темно, и подробности, которые ему были так нужны, пропадут из глаз.

Флаг. Наш флаг. Российский. Большой. Вместо красного цвета – алый. Скоков еще матерился по этому поводу, требовал приобрести «нормальный», зачитывал, нацепив очки, текст из какого-то «нормативного акта»: «Флаг – это прикрепленное к древку или шнуру полотнище установленных размеров и цветов, иногда с изображением на нем герба, эмблемы… Но хер с ней, с эмблемой, я про установленные цвета толкую и хочу посмотреть на того дальтоника, который заказал флаг». Но за делами о флаге забыли.

«Так, – продолжал наблюдать Сергей, – маленькая палатка не наша. Вон та – тоже. А вот эти две наши. Так… А это кто?»

Выбираясь из рукава большой палатки, на воздух вышел Хорст Кепке. Он зябко повел плечами, поглядывая в сторону ледяной глыбы. Даже Сергею было видно, что он хочет последовать за женщиной. Кепке вздернул рукав куртки и посмотрел на часы. Жест нервный и вроде как нетерпеливый. Взгляд мужчины блуждал за глыбой, а сам он топтался на месте.

Сергей повел головой. Из-за временного укрытия показалась женщина. Смеется. Он приложил к ушам ладони и от напряжения закрыл глаза.

Эти двое разговаривали по-немецки:

– Меня ждешь?

– Ага.

Женщина засмеялась. Она сняла шапочку и тряхнула головой. По плечам рассыпались длинные волосы.

Сергей во все глаза глядел на эту странную пару, ничего не понимая. А те продолжали разговаривать. Он не расслышал, что спросил мужчина, но женщина потребовала от него impfbescheinigung – справку о вакцинации. Мужчина, видимо, на что-то решился. Он довольно громко произнес: «Aller anfang ist schwer» – «Лиха беда начало» – и резко шагнул к женщине.

Сергей ничего не понял, он увидел только вскинутые вверх ноги мужчины. Зависнув на мгновенье в воздухе, он ударился о твердый наст практически головой. А женщина… Она стояла перед ним на коленях и держала в вытянутых руках пистолет.

Сергей услышал обрывок странной фразы: «…reifendruck…» Женщина говорила о давлении в шинах. При чем тут шины? «А-а… – дошло до него. – "Спусти давление в шинах". Остынь, значит, это по-нашему, по-русски. Нет, куда я попал? Немцы, пистолет…»

В голову влезла совершенно дикая мысль: война.

Курочкин тряхнул головой.

Из соседней палатки показался еще один мужик с автоматом. Он пообещал застрелить Хорста, если тот продолжит домогаться Алину. И до Сергея долетело отчетливо: «Не относись к ней, как к французской шлюхе».

«Нет, куда я попал? – продолжал сам у себя допытываться Сергей. – Хорсты, Алины…»

Суровые немцы, ветреные француженки. Немецкие имена сменили русские – Слава, Виктор, Игорь, Женька… Все они там, в расщелине.

Сергей зло глядел на немку, влезающую в свою палатку. Двое мужчин продолжали негромкий разговор. Стало темно. Но пока еще видно, как небо заволакивают снежные тучи. Сергей просто не представлял, как он проделает обратный путь через ледопад, но другого выхода у него не было.

У него много чего недоставало. Теплой одежды, например, обуви, хоть какой-то еды; и силы были на исходе.

«Все равно я дойду». Он скрипнул зубами и стал осторожно подвигаться к мосткам.

3

Мирослав Кроужек принял от Петра Миклошко бинокль и долго разглядывал заснеженные палатки по другую сторону ледопада: над биваком клубился дымок, сновали люди, трехцветный флаг гордо трепетал на ветру.

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросил у него Петр.

Вице-премьер не ответил. Он пытался разглядеть лица людей в бинокль. Но расстояние не позволило. Альпинисты под российским флагом выглядели тараканами.

Рядом с Кроужеком стоял начальник охраны – в теплом свитере, стеганых штанах и высоких альпинистских ботинках. В первый раз примеряя их, Новак сморщился: «Как корове седло». В горах, если не считать Татр, он не был. И здесь, на отметке свыше пяти тысяч метров над уровнем моря, ему дышалось с трудом. Нехватка кислорода заставляла Яна делать частые и глубокие вздохи. Медицинская норма для человека – шесть вдохов-выдохов в минуту, у Новака получалось десять-двенадцать. Голова кружилась.

Он тоже напрягал зрение, пытаясь как можно лучше разглядеть лагерь русских. Но видел он то же, что и его шеф.

От созерцания Новака оторвал восторженный окрик Петра Миклошко.

– Панове! – воскликнул он, по давней привычке обращаясь на польский манер. – Это гениально!

– Что гениально? – спросил Кроужек, отрываясь от бинокля.

– Русские. Они гениальны до глупости или глупы до гениальности.

– Очень здорово, – похвалил его вице-премьер. – Хорошо, что русские далеко и не слышат нас.

Пока для очередного сравнения Миклошко набирал в легкие воздух, Кроужек добавил:

– Хотя, может, ты прав. Только глупость могла заставить русских поставить базовый лагерь за ледопадом. Это чревато.

Миклошко наконец выдохнул:

– Гениальная глупость.

– Мы это уже слышали, – скривился Кроужек. Он хоть и поддерживал приятельские отношения с Миклошко, но не любил в нем чрезмерной говорливости. Он без стеснения напоминал об этом пресс– секретарю и беззлобно называл его дармоедом, намекая на его работу «не бей лежачего». Обладая отличной памятью, Миклошко, похоже, был самым информированным человеком в МИДе. Стоило позвонить ему и спросить, к примеру, где в данную минуту находится министр здравоохранения, он тотчас отрапортует: «В Женеве на форуме социально-экономических и медицинских мероприятий. Форум продлится до…»

– Слышали, но не поняли, – ответил на шпильку Миклошко. – Только у русских есть это слово – даже у нас, чехов, его нет.

– Похоже, дармоед, ты заболтался, – легко осадил его вице-премьер. – Лично я не пойму, о чем ты говоришь, о каком слове.

Миклошко даже не смутился. И весело сообщил:

– Оно тебе знакомо. Читал «Двенадцать стульев» О. Бендера?

Ян Новак басовито прыснул, скосив глаза на пресс-секретаря. Потом громко рассмеялся.

Мирослав присоединился к нему, неприлично показывая пальцем на Миклошко.

– Пресс-секретарь! – весело сокрушался он.

Петр не понимал, над чем смеются вице-премьер и шеф его личной охраны. Он вопрошал невинными глазами: «Ну, чего вы? Я тоже хочу посмеяться».

Кроужек махнул рукой. Он понял, что Миклошко просто оговорился.

– Ладно, Петр, мы слушаем. Так что за слово начертал великий писатель О. Бендер?

Миклошко быстро вернулся к прежнему состоянию. Он поднял палец и торжественно произнес:

– Конгениально, господа! Конгениально. А теперь, Мирослав, поройся в памяти. Вернись сюда, – он топнул ногой в камень, – на двадцать два года назад. Что здесь было?

– Здесь был наш базовый лагерь.

– А как сторонний наблюдатель мог определить, что это наш, чешский лагерь? – напирал Миклошко.

Кроужек, склонив голову, несколько секунд смотрел на пыжившегося пресс-секретаря. Новак тоже смотрел на него; по его глазам нельзя было понять – сообразил он что или нет. Но губы шефа охраны слегка дрогнули.

Мирослав медленно качнул головой:

– Флаг.

Миклошко залился смехом:

– Действительно, глупость конгениальная!

Новак робко придвинулся к приятелям. В открытую спросить он не решался, но его поза походила на знак вопроса.

Петр огляделся, призывая глазами и восторженным видом альпинистов и охранников себе в слушатели. Но те спешно ставили палатки и налаживали походную кухню и к разговору между «белыми воротничками» от политики не прислушивались.

– Переносимся на двадцать два года назад. Я как сейчас помню неистовые пререкания с непальцами, когда мы поставили в базовом лагере мачту и подняли свой флаг. Я никак не ожидал, что непальцы тоже повесят свой флаг.

Кроужек перебил его:

– Не только ты. – Он повернулся к Новаку: – Знаешь, что они сделали?

– Не знаю, – покачал головой телохранитель.

– Повесили непальский флаг выше нашего. Мы снова перевесили, непальцы стали возмущаться.

– Правильно, – подтвердил Миклошко. – В конце концов мы сняли свой флаг, а непальцы, как бы идя нам навстречу, сняли с мачты свой, закрепив его где-то на камнях возле кухни. – Он перевел дух. – Да… Не знал, что в русских все еще живет эта тяга к первобытному первенству. Оказывается, еще тогда, в 1975 году, нам не нужна была пальма – я имею в виду – первобытного первенства, и мы слезли с нее. А русские, как обезьяны, не хотят с нею расставаться.

Новак, казалось, пребывал в растерянности.

– Так вы думаете, что русские специально перенесли базовый лагерь туда, где нет непальцев? – спросил он, поочередно оглядывая приятелей. – Туда, где никто не сдернет их триколор?

– Ну да! – горячо подтвердил Миклошко. – А если бы они были в курсе нашей экспедиции?.. Я даже не знаю…

– О боже… – простонал Новак. – Когда же они перестанут фанатеть?

В конце всеобъясняющей речи Миклошко к слушателям присоединился Лев Базилевич, 35-летний помощник Новака. Когда пресс-секретарь закончил, Базилевич с сомнением покачал головой: доводы Миклошко и самого Кроужека его не совсем устраивали, от них за версту попахивало удалью. Уверенный, что русские разбили базовый лагерь за ледопадом совсем по иной причине, Базилевич сказал:

– Может, русские и «фанатеют», но трудно себе представить, чтобы фанатизм вырос до таких размеров, когда абсолютно все – съестные припасы, запасная одежда и снаряжение – переправляется через столь трудный и опасный участок пути. Меня это настораживает. А вас, господа?

– Тебя это настораживает потому, что ты – телохранитель, – нашел ответ Миклошко. – Ты собирал сведения о составе российской экспедиции?

Базилевич покивал:

– Да, лично я.

Полученные из чешского Горного клуба данные оказались скудными. Там знали Александра Скокова, Вячеслава Мусафирова, Сергея Курочкина. О последнем отзывались особенно восторженно: «Молодой, на сегодняшний день один из лучших в мире скалолазов. В прошлом – 1996 году – на международных соревнованиях по альпинизму получил главный приз, второй за свою спортивную карьеру».

– Собственно, – продолжил Базилевич, – сама российская экспедиция – как сейчас, так и месяц назад, когда мы детально разрабатывали и анализировали меры безопасности, не вызывала подозрений. В какой-то степени даже наоборот, – он посмотрел на Новака. Тот, поймав в его глазах вопрос, кивнул:

– Можешь говорить.

– В состав российской экспедиции входили опытные альпинисты, и мы рассуждали так: они на всем протяжении подъема нашей группы будут находиться в одно– или двухдневном переходе. Можно будет ставить промежуточные лагеря в непосредственной близости от русских. Или вместе.

– Или вместе, – повторил за подчиненным Новак. Вряд ли Миклошко требовал от него ответа, но, спросив раз, он автоматически вытягивал ответы на тему безопасности.

– Базилевич по прибытии – не раньше, – подчеркнул Новак, – так как подготовка проходила в условиях строгой секретности, готовился наладить с российским базовым лагерем прямой контакт. Появилась бы постоянная связь со всей цепочкой номерных биваков. А сейчас…

Эстафету принял Базилевич.

– У меня сложилось такое впечатление, что русские намеренно перенесли базовый лагерь, избегая контакта с нами.

– Но что они могут знать о нашей экспедиции?

– Скорее всего – ничего, – ответил Новак.

Миклошко, задавший этот вопрос и получивший ответ, оставил телохранителей одних. Они отвечают за безопасность экспедиции, пусть болят их головы.

Ян Новак и Лев Базилевич обменялись несколькими фразами:

– Почему действия русских вызывают чувство тревоги?

– Возможно, они опасаются подвоха или каких-то схожих действий от местного населения.

– Но мы же информированы о следующем: раньше у непальцев враждебности к участникам горных экспедиций не было.

– И все же причина есть, – не сдавался Базилевич.

Новак полностью согласился с помощником. Поэтому решил:

– Ты, Лев, и еще двое охранников останетесь в базовом лагере, а остальные пять человек пойдут вместе с первой группой альпинистов, чтобы наладить быт. Они останутся в лагере-1. Мы все-таки пойдем на контакт с русскими, которого они так избегают.

Но с Базилевичем вышла заминка. Вице-премьер, не пропустив ни слова из разговора своих телохранителей, воспротивился, по достоинству оценивая могучее телосложение охранника:

– Такой крепкий парень не может просто сидеть и слушать «радиоперехваты». Уж лучше ты, Ян, оставайся на базе, а Лев войдет в состав штурмовой бригады.

Так Базилевич оказался в числе первых, а главным в базовом лагере оставили Павла Немеца.

Новак окинул взглядом ледопад, покрытый толстым девственным слоем снега. Он пытался определить путь, которым прошла группа, расположившаяся выше карнизов под российским флагом. Но не определил. Все ровно и бело, только темнели слегка подтаявшие на солнце ледяные глыбы и резко выделялись на общем фоне длинные расщелины, острые каменные цепи граничили с крутыми обрывами и… еще раз снег, снег, снег…

Новак даже не представлял, как он сможет пройти ледопад. Но надо. Это работа. За это он получает деньги. Он беспомощно посмотрел на новые альпинистские ботинки, пытаясь, наверное, увидеть в них волшебные сапоги-скороходы. Усмехнулся: «Мне бы подошли валенки-неувязайки».

А Кроужек уже отдавал распоряжения, и люди таскали к лагерю тонкие сосны для наведения перил на опасных участках пути через ледопад.

Рано утром к Новаку подошел обеспокоенный Базилевич и протянул бинокль. Новак, прежде чем отрегулировать настройку диоптрий по глазам, спросил:

– Что?

– Гляньте на заснеженный карниз, шеф. Там я обнаружил нечто странное.

– Наших боссов имеешь в виду?

– Если бы так.

Новак посмотрел в бинокль и застыл в недоумении. Российского флага, равно как и палаток, не было. Он повел биноклем чуть в сторону и увидел группу людей, редкой цепочкой удалявшихся от ледопада.

Русские уходили, не оставляя за спиной никакого лагеря, ни единой связи.

– Я бы понял это, если бы они были из клуба самоубийц, – тихо произнес Новак.

Он передал бинокль помощнику и вернулся в лагерь с докладом.

Кроужек удивился. Но только слегка: ему безразличны русские, он стремится в горы, где на недосягаемой даже для ягнятников высоте он осушит бокал за свое здоровье.

– Уходят? – переспросил он шефа охраны и пожал плечами. – Мне плевать.

К ним подошел Петр Миклошко:

– Я предполагал это. Русские уходят. И уносят с собой флаг!

Глава 5

16 апреля

1

Погода резко ухудшилась. Ветер рвал легкую куртку на синтепоне, мороз через двое спортивных брюк жег ноги. Сергей обреченным взглядом смотрел на сугробы снега, они двигались подобно барханам в пустыне. Пустыня… Сергей не глядя поменял бы сейчас Гималаи на Сахару.

Сегодняшняя ночь больше походила на сумерки: кружила метелью где-то на пороге тьмы и света, давила на уши и ломотой отдавалась во всем теле.

Пока скалолаз шел снежным тоннелем, выбираясь к ледопаду, тот снова стал неприступным. Ночь – и горы снега; холод – и коварные трещины; он – и безысходность.

Он чувствовал себя умирающим волком, с тоской смотрел в небо и в любую секунду готов был вытолкнуть в ночь жуткий вопль.

Волк, попавший в капкан.

Но вот… Сергею показалось, что метель стихает, небо очищается от туч, а громадная луна, касаясь горных вершин, источает приятное тепло. И ноги начали отогреваться; он почувствовал жар от камней.

«Слава тебе, господи…»

Сергей улыбнулся и стал стягивать с себя куртку. Скорее, торопил он себя, а то можно запариться.

Жарко!..

Он провел ладонью по лбу, утирая крупные капли пота. Но лоб сухой, никаких горячих капель на нем. Сергея словно ударило током: он замерзает. Организм отдает тепло, и телу становится жарко. Чтобы жить, нужно двигаться. Но истома, накатившая на него, казалась такой сладостной, что он почувствовал умиротворение. Однако кто-то невидимый подстегивал его: беги, двигайся – иначе умрешь! И кто-то нежно шептал: ляг, разденься, отдохни, ведь ты устал. И шепот был сильней подстегивающего крика.

Рука все еще лежала на холодном лбу, и где-то в остывающем подсознании родился еще один голос, голос самого Сергея: «Мне холодно».

«Боже, как мне холодно…»

Сергей вырвался-таки из плена, не попадая одеревеневшими руками в рукава куртки. Он сделал шаг, два… Непослушные ноги, только что горевшие огнем, вдруг прострелило. Боль с хрустом отдалась в зубах. Он сделал еще несколько шагов. Стоп! Назад, за сумкой.

Пальцы упорно не хотели сгибаться. Альпинист просунул руку в лямки и понес сумку на изгибе руки. Нет, сумку он не бросит, она – его палатка, его спальный мешок.

Он кое-как доплелся до грота с сосульками. Ветер здесь не частый гость.

Курочкин остановился. Втянул руки из рукавов куртки вовнутрь и скрестил их на груди. Теперь бегать, прыгать, скакать – все что угодно, только не оставаться без движения.

Он носился по скользкому тоннелю, падал, вставал. Первыми начали отходить руки. Сергей продел их в рукава и внимательно осмотрел: обморожения вроде нет, но кожа дряблая, серая.

Он схватил пригоршню снега и стал растирать руки, беспрестанно притопывая на месте. Кожа на руках быстро покраснела, кровь забегала по жилам. Скалолаз прицелился на толстенную сосульку и ребром ладони сбил ее. Хорошо!

Так, а как там ноги? Ноги пока чужие.

Он снял с себя верхнее трико и разорвал пополам; разулся, растер до жжения ступни снегом, насухо вытер их рукавами куртки и обмотал половинками трико. Тепло, как в валенках.

Он поднял глаза вверх, где недоступный его зрению на ветру трепетал российский флаг.

Один Сергей, конечно, ничего не сможет сделать, но он костьми ляжет на пути вооруженной группировки. Ближе к полудню, когда тело окончательно согреется под солнцем, он снова пройдет ледопад и свяжется с непальскими властями. И пойдет вместе с военным отрядом в горы.

«Они не имеют права не взять меня, – забегал он вперед. – Я сам буду брать их». И еще раз повторил, теперь уже вслух и обращаясь к террористам:

– Я сам буду брать вас.

Сергей подпрыгнул и, крутнувшись, сбил ногой огромную сосульку. Долбанул еще одну. В ход пошли руки. Скалолаз крушил своими железными пальцами лед, вспоминая немецкие имена…

Он двигался всю ночь, отчаянно боролся с усталостью, сном и голодом. Как жутко ему хотелось есть! Иркины пельмени маячили перед глазами, а рядом плясал стакан с водкой. Вот два лекарства, за которые Сергей отдал бы… куртку.

Как только встало солнце, он вышел к подножью. Потрогал рукой огромный ноздреватый валун с более или менее ровной поверхностью – холодный. Но усталость брала свое. Сергей снял куртку, расстелил на камне, положил под голову сумку и лег. Дождался, когда солнечные лучи слегка пригреют его, и расслабился. Спине прохладно, но лицо уже жжет огнем. Здесь, на высоте более пяти тысяч метров, где господствуют контрасты температур, солнце в короткий срок может поднять кожу волдырем, превратить ее в лоскуты. Сергей вытряхнул все из сумки, под подушку приспособил мотки нейлонового шнура, а голову засунул в сумку. Несколько раз глубоко вздохнул – вентиляция хорошая – и… уснул.

Сколько там времени? Одиннадцать часов. Сергей потянулся. Спал мало, но силы восстановились, и бодрость на приемлемом уровне. Он соскочил с валуна и оглядел ухабистые просторы заснеженного ледопада.

В ста метрах от него, на узком каменистом гребне, сидели четверо. Скалолаз бревном повалился на снег, успев подумать: «Заметили или нет?» Хотя, по логике, должен бы броситься им навстречу с радостным криком. Но вчерашний кошмар все еще сидел внутри. И вот, почувствовав людей, гнетущее сновидение моментально выбралось наружу, веером выкладывая перед Сергеем фотографии узкой расщелины, мертвых глаз Мусафирова и Лукичева.

Солнце уже не грело, оно жгло. Сверху по ледопаду бежали ручейки, огибая валуны и прячась за сераками. Сергей тоже прятался, найдя неплохое место для наблюдения.

Люди на гребне о чем-то разговаривали. Как и положено, все в темных очках, в майках с короткими рукавами, в бейсболках. Сергей прислушался… Ничего не слышно. Чтобы сократить расстояние до гребня, ему придется выйти на открытое место. Однако вначале нужно выяснить, что это за люди. «Чья-то горная экспедиция? Скорее – мой любимый кошмар».

Сергей вгляделся внимательней. Парни крепкие, коротко подстрижены и гладко выбриты. Непохожи на альпинистов. Хотя кто еще тут может быть? «А те, наверху, – ответил сам себе Сергей. – Да… Ситуация».

Один из четверки встал и шагнул к ручейку. Увидев висевший через плечо короткий автомат, Сергей даже не удивился. Но – похвалил себя: «Молодец, Сергей Михайлович! Так и дальше давай, не высовывайся».

Глядя на вооруженных бритоголовых парней, Сергей запутался окончательно. Там, наверху, – бандиты, иначе их не назовешь. Здесь тоже какая-то группировка. Они здорово на наших похожи, на русских. Что у них – разборка в Гималаях? Хорошее место, и милиция не наедет.

Скалолаз перевернулся на спину, выжимая из мозгов полезные мысли. От отчаянных усилий отжалась только одна капля. Сергей даже представил ее каплевидную форму. «Нет, у капли не может быть каплевидной формы, капля имеет форму груши». Он даже вспомнил книгу, где сумел почерпнуть столь полезную для себя информацию: «Экипаж "Меконга". А кто автор? И это вспомнил: Войскунский и Лукодьянов. Двое авторов. И две вооруженные бригады. И он, Сергей Курочкин, между ними, как между двух огней.

Одна бригада хладнокровно расстреливает отряд альпинистов. А другая? Покажись он им – что с ним будет? Где хоть какие-то гарантии? А ему нужно остаться живым.

Курочкин снова принял позу для наблюдения.

По проторенной в снегу дорожке с места бывшего российского базового лагеря протянулась цепочка людей. Направляются сюда. Эти четверо имеют явное намерение пройти оставшийся путь по ледопаду. И этот путь несложен. Часа не пройдет, как они будут здесь. И отрежут ему единственный выход с ледопада.

Медлить нельзя, четверка уже закинула за крутые плечи рюкзаки и ступила в рыхлый снег. Сергей короткими перебежками достиг валуна, побросал в сумку веревки, куртку, портянки-трико и, сгибаясь в три погибели, нырнул в снежный туннель.

Куда ты? – спрашивал он сам себя. Но дорога одна – через карниз по вертикальной стене, по снежному коридору, по мосткам на плато. А там, стараясь остаться незамеченным, перебраться к склону Уэджа и выйти камнепадом на ледяную площадку, но уже по другую сторону ледопада, за несколько сот метров от базового лагеря. Еще ни один самоубийца не выбирал такого изощренного способа поквитаться с жизнью. На камнепаде и чихнуть-то нельзя, сразу скатятся сверху многотонные глыбы.

«С чиханьем придется повременить», – нервно сострил Сергей, подходя к знакомой отвесной стене. Он, как по ступеням, быстро забрался по вертикали наверх и вскоре нырнул в коридор.

Высунув голову из-за сугроба, скалолаз присвистнул: лагеря не было. Как будто его проглотил туман или слизнул исполинский призрак священной у индусов коровы. Ничего – ни палаток, ни флага, ни людей…

Курочкин встал во весь рост. Его задача упрощалась – теперь не придется прятаться, и он спокойно попытается выйти на склон Уэджа. Но перед этим необходимо узнать, куда отправились немцы. А вдруг они спускаются сейчас по камнепаду?

– Ну, тогда я обязательно чихну.

Сергей вдруг рассмеялся. Он стоит на высоте пять с половиной километров в эластиковых брюках, с багажной сумкой через плечо. А в сумке шнуры, карабины, ледовые крюки, разорванное трико.

– Паломник, твою мать!

Он огляделся, спросил себя:

– Где там у нас гора Синай?

Указал путь пальцем и шагнул к месту стоянки немцев.

Через пять минут парень нашел то, что искал: два куска черствого хлеба и несколько жестяных банок из-под консервов, где на дне и по бокам пристыли желтые куски жира.

Пельмени отошли на второй план. Сергей посмотрел на надкусанный хлеб.

– Кто кусал тебя, не Хорст, случайно? Мне кажется, он заразный. Откуда я это знаю? А это исторический факт: Алина спрашивала у Хорста справку о вакцинации. Ладно, будем надеяться, что у немца хороший аппетит и что свой хлеб он съел.

Сергей выгреб из первой банки жир и аккуратно разложил его на хлебе. Только не торопиться, приказал он себе и откусил сразу половину.

– У-у! Вкусно! – невнятно бормотал он. – Нет, ребята, я вас не оставлю. Вы очень хорошо кормите.

2

Лев Базилевич поднес рацию к уху. Искаженный голос Яна Новака спрашивал, как там дела. Базилевич чувствовал себя неважно, утром открылся насморк, а к шести часам вечера нос заложило окончательно. Его мысли витали в жаркой сауне, где сухой воздух обжигал тело, обжигал при дыхании гортань, выгонял хворь.

– Нормально, шеф, – прогнусавил он. – Вышли на плато. Никого нет. Но перед нами здесь кто-то наследил порядком. Как и там, внизу.

– Одну секунду, Лев, я что-то ничего не пойму? Кто наследил, русские?

– Русский, если говорить точно. Он один. Пытаемся определить его направление. Но, похоже, он идет в ту же сторону, куда ушли его товарищи.

– Другие варианты есть?

– В смысле национальности неизвестного – нет. Трудно представить, что за русскими увязался китаец или казах, не знаю.

– Хорошо. Принимайте Мирослава, Петра и… меня. Вы еще не начали ставить палатки?

– Когда, шеф?! – Базилевич только что не покрутил у виска пальцем. – Мы только двадцать минут на плато!

– Ставьте! – коротко приказал Новак. – Скоро встретимся.

– «Скоро встретимся», – передразнил шефа Базилевич и тронул горячий лоб рукой. – Боже, как же мне фигово…

Спустя час двадцать минут на плато поднялись Кроужек, Миклошко, Новак и двое охранников. Их встретила штурмовая группа – столько же телохранителей вице-премьера и шестеро альпинистов.

Ян Новак одобрительно кивнул, осмотрев разбитые палатки и походную кухню. В объемистом котле варился томатный суп, на сковороде шипели аппетитные куски мяса.

Миклошко шумно потянул носом и закатил глаза:

– Господа! Мясо очень вредно для здоровья. Говорю это вам как квалифицированный врач. Сегодня я избавлю вас от желудочных болей и кошмарных снов.

Вице-премьер устало опустился на рюкзак. Годы давали о себе знать, снежные лабиринты и коридоры утомили пятидесятилетнего альпиниста. Всего несколько дней назад он с горячим упорством доказывал, что к слову «альпинист» не применима приставка «экс». Это как чемпион мира, как чемпион Олимпийских игр. Час назад он сдался и «понизил» свою квалификацию: он – альпинист середины 70-х годов. Сейчас же натурально «нагородил»: «Я старый экс-альпинист 70-х».

Кроужек покосился на жизнерадостного приятеля, который выглядел свежее:

– Можно, доктор, я избавлю всех от кошмаров?

– Ни в коем случае, Мирослав, ни в коем случае! Ты у нас персона номер один, тебе и спокойный сон, и легкий желудок, и… томатный суп.

Петр запрокинул голову и громко засмеялся.

Кроужек вяло махнул рукой и полез в палатку переобуться.

Новак подозвал к себе Базилевича и спросил:

– Где русские? Их видно?

Базилевич кивнул:

– Да, шеф. Пока светло, можно увидеть их. Да и туман: видите, его относит ветром. Сейчас видимость достаточно хорошая.

– Куда они идут?

– Я интересовался этим вопросом. Богумил Слончик, альпинист, все объяснил мне. – Базилевич выдержал паузу. – Рассказать?

– Нет, – отказался от предложения Новак. – Я хочу услышать объяснения от альпиниста. – Новаку хотелось услышать Петра Миклошко, Мирослав залез в палатку, а пресс-секретарь являлся вторым и последним человеком в экспедиции, который проходил эти места во второй раз. Стало быть, знал больше других. А Новаку нужен квалифицированный ответ. Мало ли что наговорит «зеленый» Слончик.

У Новака сложилось впечатление, что в руках он держит волшебную палочку: не успел он махнуть Миклошко рукой, как тот мгновенно оказался рядом. Начальник охраны даже вздрогнул.

– Скажите мне, Петр, куда направляются русские? – он указал на тонкую цепочку людей.

Миклошко и глазом не моргнул:

– В горы, пан Новак.

Пресс-секретарь, видимо, «отрывался». Шеф охраны видел, что ему действительно хорошо, Петр весел, никогда не унывает, заражает своим жизнелюбием других. Его не всегда удачные шутки – где-то острые, где-то постные – никогда не были мрачными. Ему бы так, Яну Новаку. Но пресс-секретарь вырвался из замкнутого пространства кабинетов МИДа в необъятный простор Гималаев на отдых, а Новак провалился в бездонную пропасть работы.

Он изобразил на лице подобие улыбки:

– Я понимаю, что русские идут в горы. А можно узнать конкретнее?

– Ничего нет проще. – Миклошко вытянул руку: – Смотрите за моим указательным пальцем. Видите то место, которое я очертил? Это терраса. Чуть выше – скальная башня. А ниже скальной башни – ее подножье. Русские почти достигли подножья, там и разобьют свой очередной лагерь. Потом им предстоит выйти на перевал, чтобы подняться на западное ребро Кангбахена. Успеваете за моим пальцем?

– Успеваю, продолжайте, пожалуйста. – Новак мог не успеть за облачками пара, вырывающимися изо рта пресс-секретаря с завидной скорострельностью.

– Я могу с уверенностью сказать, что русские не пойдут кулуарами. Вернее, кулуарами-то они пойдут, но только краем, ни в коем случае – серединой.

– Объясните почему.

Миклошко убрал с горизонта палец и пожал плечами:

– Лавины, пан Новак. – Он вздохнул полной грудью: – Смотрите, как красиво! Белая Волна! Прекрасное название горы. По своей красоте она превосходит Кангбахен. Но тот упрямец выше нее. Он пыжится, дуется, он величественнее. Но Белая Волна красивее.

Глаза у Миклошко сделались грустными. Он сообщил Новаку, что с ребра Кангбахена скоро им откроется вид на вершину Жанну, которая может поспорить своей красотой с Белой Волной… Новаку казалось, что Миклошко говорит о чем-то несбыточном, как будто наблюдал величественные горы по телевизору, а не стоя у лагеря-1, в преддверье скальных башен, белых волн, величественных жанну…

Из задумчивости Новака вывел голос Льва Базилевича:

– Шеф! Вы слышите меня, шеф?

– Да, что случилось?

– На связи Павел Немец из базового лагеря. Он что-то обнаружил там.

Новак принял от Базилевича рацию. Тревожные ноты помощника передались шефу.

– Павел, что там произошло? – спросил он.

– Шеф, кажется, мы нашли место базового лагеря русских.

– Отлично. Это хорошая новость. Только не говори, что есть и плохая.

– Точно, шеф. Это место находится в двухстах метрах от наших палаток. Такое чувство, что там кто-то поработал метлой.

– Что значит «поработал метлой»?

– Можно образно?

Новак кивнул. Потом спохватился, бросив в рацию:

– Можно.

– Представьте себе, шеф, круглый ринг, вымощенный камнями. Не знаю, были ли зрители, но гладиаторы бились там на славу. Много следов крови на камнях. Причем камни переворачивали, чтобы скрыть следы бойни.

– Так… – протянул Новак. – Кроме гладиаторской ямы, что тебе еще напоминает то место?

– Не знаю, шеф. Пока не думал. Понимаете, первое сравнение получилось очень удачным.

– А может, там разделывали какое-нибудь животное? Барана, например.

– Вполне вероятно. Однако нигде поблизости нет внутренностей этого барана и его костей. Ребята сейчас расширили круг поисков.

– Хорошо, осмотритесь там получше.

– Конечно, сделаем.

Новак спохватился.

– А непальцы?

– Об этом я хотел спросить у вас.

– Пока не говори им ни о чем. Они по-прежнему в своих палатках?

– Да. К нам и не подходят. Сидят, лопочут что-то по-своему.

– Ладно, Павел, отбой. Если что, немедленно соединяйся со мной.

– Как же иначе, шеф? Конец связи.

Новак вернул рацию Базилевичу и медленно покачал головой: вот так.

– Что-то случилось, пан Новак? – Миклошко озабоченно заглянул ему в лицо.

– Да. Боюсь, что я не увижу красавицу Жанну.

– Вас отзывают?

– Вместе с вами.

– Пан Новак, уверяю вас, что это моя вина. На отдыхе я становлюсь несерьезным человеком. Я балагур, люблю пошутить. Но вам-то зачем брать с меня пример?

– Я не шучу, Петр. Сегодня уже поздно, но завтра с утра мы возвращаемся назад.

Из палатки показалась голова Кроужека:

– Ян, я слышал, ты говорил о возвращении. Как тебя понимать?

– Тебе следует понимать меня как начальника твоей охраны, человека, который отвечает за твою жизнь.

– О черт! – Мирослав скрылся в палатке. Повозившись там с минуту, он вылез. – Объясни все подробно, – потребовал он.

– Я сам пока мало знаю, но и этого достаточно для серьезных опасений.

Вице-премьер топнул ногой.

– Да не тяни ты душу! – Он был бледен, как-то внезапно сгорбился, постарел.

Новаку стало жаль его:

– У меня есть основания считать, что у русских произошло что-то серьезное, из-за чего они и свернули базовый лагерь, перенеся его за ледопад. На месте их стоянки Павел Немец обнаружил следы крови.

– И это все?

– Если для тебя этого мало, то для меня более чем достаточно. За твою безопасность отвечаю я. Меня и так тревожило поведение русских, а после сообщения Павла Немеца все еще больше запуталось и усложнилось. Это уже не тревога – я чувствую какую-то опасность.

– Подожди, подожди. – Вице-премьер подошел к Новаку вплотную. – Подожди, Ян. Не надо рубить сплеча. Где опасность, с какой она стороны? Там? – Кроужек вытянул руку в сторону скальной башни, куда направлялась российская экспедиция. – Или там? – он перевел руку в сторону ледопада. – Но русские, если опасность исходит от них, удаляются от нас. А подступы к лагерю-1 надежно прикрыты твоими людьми и непальскими солдатами. Оба отряда вооружены, не так ли?

– Так-то оно так… – Новак тяжело вздохнул. Разговор предстоял трудный. Очень трудный.

– Не знаю, Мирослав. Но чутье меня никогда не подводило. Я научился различать запах опасности. Это моя профессия.

Стоящий справа от Новака Петр Миклошко несколько раз шмыгнул носом.

– А я ничего не чувствую. Для всех по-прежнему пахнет томатным супом, а для меня – жареным мясом. Вы почувствовали, господа, как ловко я выделил слова «жареное мясо»?

Новак промолчал, он все больше хмурился, бросая взгляды к подножью скальной башни. Базилевич смотрел в ту же сторону. Кроужек слегка просветлел лицом, он не спускал глаз с воодушевленного пресс-секретаря.

– Придется вам, господа, снова положиться на меня. Мудрый пан Миклошко снова выручит вас. – Он дотронулся до головы. – Это банк. Сейчас я наберу шифр и извлеку из него нужный документ. Вжжжииик! Готово. О! – Миклошко порылся в воображаемых бумагах. – У меня целых два документа. Один датирован 17 апреля 1974 года. А второй… Сейчас посмотрим…

«Когда кончится этот балаган?! – Новак теперь уже с неприязнью глядел на дурачившегося пресс-секретаря. – Пятьдесят лет уже скоро…» Он открыто махнул рукой.

Миклошко не заметил этого жеста, занятый своими «бумагами». Базилевич готов был расхохотаться над чиновником МИДа и сдерживался только усилием воли.

– Ага! – воскликнул Миклошко. – На втором документе стоит другая дата, это… 25 апреля 1974 года. – Он бросил взгляд на Кроужека. – Только не говори, что ты тоже додумался до этого.

– Клянусь, дармоед, я уже все хотел объяснить Яну, как ты…

На глаза Новака набежала пелена. Сейчас последует еще одно объяснение, подобное бреду о «скользящем вверх-вниз флаге». И опять обвинят русских. Скажут, что они слезли, наконец, с пальмы, но тут же полезли в горы. Час от часу не легче. Новак призвал все силы и округлил глаза на Миклошко: «Давай выкладывай, что ты там нарыл в своей голове».

– Итак, зачитываю документ от 25 апреля, второй то бишь. Прямой речью там выделены следующие слова: «Господа, вы помните яка, который погиб при восхождении? А что, если нам купить его у шерпов? И мясо, и шкура. Шкуру можно высушить и спать на ней».

– Почти дословно, – вставил Кроужек. – Польская экспедиция 1974 года действительно недорого купила погибшего яка, надолго обеспечив себя мясом.

– А шкура сушилась на палатке, – ввернул Миклошко.

Базилевич не выдержал и захохотал, хватая простуженным горлом морозный воздух. Новак крепился ровно полсекунды и присоединился к помощнику.

Он же первым и утер слезы, сказав:

– Упокой, господи, душу того яка и прости мою. Но не хотите ли вы сказать, что на камнях осталась его кровь?

– Чего?!! – пресс-секретарь выпучил глаза. – Да вы, пан Новак, переплюнули самого себя! А меня так обрызгали совсем.

Мирослав отстранил плечом старого друга:

– Это аналогия, Ян, не более. Ну и что, что на камнях обнаружили следы крови? Русские могли забить там какое-либо животное, купленное у шерпов.

– А посему я зачитываю документ номер один.

– Нет, – остановил пресс-секретаря Кроужек. – Позволь, этот грех возьму на себя я. Мы тщательно изучали записи, сделанные поляками, нашими предшественниками. Нам предстояло пройти тем же путем, а потому в голове отложились почти все подробности их экспедиции, даже курьезные. Группа, прокладывающая дорогу через ледопад, из-за всевозможных неурядиц со стороны непальских властей скудно питалась, и мясо барана, купленного в поселении шерпов, пошло им не на пользу.[3]

Новак посерьезнел:

– Эти веские доводы говорят в пользу продолжения восхождения. Я не могу их не принять. Но, Мирослав, пойми и ты меня.

Кроужек опустил голову. Он долго рассматривал свои незашнурованные ботинки.

– Хорошо, Ян. Поступай так, как нужно поступать. Но ты лишаешь меня последнего шанса. Я больше никогда не смогу вернуться сюда. Никогда. А если честно, то я не мечтал, что когда-нибудь смогу ступить даже на это плато. – Мирослав поднял голову, простер руки кругом. – Но я здесь. Впереди высота, горы, стремление. И ты здесь. Ты не в силах бросить тень на горы, но ты бросаешь тень на меня. Сейчас ты в моем понимании – вершина, единственная на моем пути, которую я так и не преодолею.

Кроужек в упор посмотрел на Новака. Тот отвел глаза.

Вице-премьер понуро побрел к палатке.

– Погоди, Мирослав! – Начальник охраны быстро догнал его. – По-человечески я тебя понимаю и… В общем, решай сам.

Мирослав обнял товарища, похлопывая его по спине:

– Спасибо тебе… Ты вновь даешь мне шанс.

Глаза Базилевича источали порицание.

А Петр Миклошко словно выдохся. Он стоял усталый, изможденный, но с приподнятой головой; казалось, он молится богу…

Офицер связи вышел в эфир и запросил у поисково-спасательной базы в Гхунзе сводку о погоде и о русской экспедиции. Получив благоприятную сводку синоптиков и услышав проклятия в адрес русских («Они не выходят на связь!»), офицер доложил об этом Новаку.

Еще через некоторое время Базилевич указал рукой вверх.

Начальник охраны даже без бинокля разглядел одинокую фигурку, следующую за основной цепочкой очень странных альпинистов.

– Отстал, что ли… – протянул Новак.

– Наверное, – отозвался помощник. – Но тогда получается, что русских двенадцать человек. Откуда двенадцатый? Включили в состав еще одного?

Сзади раздался подсевший голос Петра Миклошко. Он был один поблизости с телохранителями вице-премьера:

– Наверняка они взяли с собой проводника-шерпа.

– Возможно, – задумчиво кивнул Базилевич. – Но обычно проводники идут в голове отряда, а этот плетется в хвосте. Значит, отстал русский. Они – настырный народ, и этот парень еще до темноты догонит свой отряд. – Он вопросительно посмотрел на шефа.

– Ты думаешь, у него есть выбор? – спросил озабоченный Новак. – Конечно, догонит.

3

Подъем оказался необычайно трудным. Под слоем снега на глубине тридцать-сорок сантиметров в некоторых местах сплошной лед. Под ногами снег скрипел и ухал. Но частое и натужное дыхание Дитера Лемке, казалось, заглушало эти звуки. Его легкие хрипели, он давно уже дышал только ртом, хватая холодный вечерний воздух.

Алина несколько раз оборачивалась на Лемке, кивком головы подбадривая его.

«Пошла вон!» – отвечали его глаза.

У широкой трещины, где путь шел вниз, а потом вверх по обрывистому краю, Лемке в изнеможении упал. Двадцатикилограммовый рюкзак перевесил его и застыл на грани пропасти. Лемке медленно потащило вниз. Он стал быстро загребать руками, в кровь сбивая пальцы о корку снега. А рюкзак продолжал тащить его в пропасть. Наконец он сообразил воспользоваться ледорубом, который висел у него на руке на страховочном ремешке. Он замахнулся и воткнул зазубренный наконечник в плотный снег. Подтянулся и зацепился свободной рукой за уплощенное лезвие топорика на обратной стороне ледоруба. И выругался, прося о помощи:

– Сука! Эй! Кто-нибудь! Да быстрее же!..

Кепке засмеялся, подходя к товарищу и подавая ему руку:

– Да не греби ты! И не бойся, все равно нам спускаться.

– Спускаться?! Тебя на шутки прорвало, да?!

С помощью Кепке он выбрался на ровную площадку. Освободился от ледоруба и рюкзака, поднялся на трясущиеся ноги. Его стеклянный взгляд намертво пристыл к командиру.

– Ларс! – истерично выкрикнул Лемке. – Это безумие! Еще немного – и я умру!

Шеель сидел на рюкзаке и молчал. Он был старше всех, опытнее и тоже устал. Но старался не подавать вида. Он всегда шел впереди связки. «А этот хлюпик, размазня сдался».

Алина смотрела на Лемке равнодушно. Она несла за спиной такой же груз, но ноги ее были словно из стали, она даже не присела отдохнуть.

Фитц и Вестервалле, неразлучная парочка, тоже выбились из сил и не поддержали Лемке.

– Это безумие, – повторил он. – Раньше я думал, что гора, – Лемке изобразил ладонями «домик», – это гора. Гора, и все. Лезешь вверх, спускаешься вниз. А на самом деле – это СТРАНА! Побывать в ней, исколесить ее вдоль и поперек – для меня непосильная задача. Я всегда завидовал тебе, Ларс. А когда мы стояли у подножья ледопада, у меня зашелся дух: «Неужели?!» – говорил я себе, глядя в небеса. В небеса, Ларс! Вершина горы – в небесах! Бог никогда не бросит нам сверху веревочную лестницу… Вот тогда я еще больше стал уважать тебя. Для меня ты стал если не Великим Ангелом, то Александром Македонским, когда-то бравшим приступом эту СТРАНУ. Но себе я тогда сказал: «Нет, Дитер, ты никогда не вознесешься туда. Это для избранных». Ты, Ларс, один из таких, я – нет. Ты удовлетворяешь свою страсть, а я работаю. Этот воздух не для меня. Этот ветер не для меня: здесь он всюду северный! Надо быть созданным для него, вот как ты, иначе рискуешь получить воспаление легких. Надо что-то решать. Нам незачем лезть так высоко. Нам нужно поворачивать. Мы прошли уже пять-шесть мест, где можно накрыть Кроужека и его бригаду.

– Ты выговорился?

– Нет. – Лемке уже невозможно было остановить. – Ты всегда говорил, что нам нужна организационная структура, что одиночки и фанатики быстро выдыхаются. Я ни тот, ни другой, но я выдохся. И я имею право спросить у тебя, Ларс: где та организация, о которой ты так часто говорил? – Лемке выбросил руку в никуда. – Там, где мы скрываемся после операций? Где зализываем раны? Она что, только в одном месте? Там есть, а здесь нет? – Он судорожно закашлялся и рукавом вытер ярко-красные губы. – Это не все, Ларс, я могу добавить, что не только я недоволен тобой. – Он посмотрел на Больгера и Вальтера Майера.

Те молчали. Но глаза начинали потихоньку роптать. И это несмотря на то, что Вальтер Майер в качестве наемника долгое время провел в горах Гиндукуша.

– Дитер прав, – наконец сказал он. – Я не во всем согласен с ним, но лезть выше – действительно безумие. Да и незачем. Ты извини, капитан, но это уже не страсть с твоей стороны, а прихоть. По плану, составленному тобой же, нам можно подниматься еще день, максимум – два.

Ларс Шеель сощурился. Нечто подобное он ожидал. Он зачерпнул пригоршней снега, вымыл руки, протер лицо, словно очищался от слов Лемке, вытер руки о свой красный пуховик, сплюнул.

– Я хочу послушать всех ропщущих, чтобы ответить всем разом, чтобы не тратить на каждого ни слова, ни полслова. Ну, кто еще недоволен мной? – он обвел взглядом команду.

Дитер Лемке поднял руку:

– Я.

– Все никак не успокоишься? – прищурился на него командир.

– Да, я не все сказал. Ты часто говорил о сверхчеловеке. А я тебя так часто слушал, что, казалось мне, разучился читать. Это ты сверхчеловек, ты видишь смысл, который скрыт от меня, от придурка, которого ты называешь своим заместителем. – Лемке ожег глазами Кепке. – Я согласен и с тобой, и с человеком, который сказал: «Умирающие и сами себя отравившие пусть исчезнут». Я умираю, Ларс. Ты сказал, что бог умер, что вместе с ним умерли те, кто был не с ним. И мне страшно: я должен просто исчезнуть. Что ты скажешь на это, Ларс?

Шеель ответил словами Ницше:

– «Опасно прохождение, опасно быть в пути, опасен взор, обращенный назад, опасны страх и остановка».

Командир встал, оглядывая всех по очереди:

– Вы не искали себя, когда нашли меня. Но я вам не дам потерять меня и найти себя. Мы будем идти до тех пор, пока я не скажу «достаточно». На то есть причины более серьезные, чем моя «прихоть». Одна из них – это обзор с базового лагеря чехов. Другая, как я неоднократно говорил, – это их оружие, оружие без глушителей. Радиостанции чехов работают в двух диапазонах: это «си-би» диапазон с установкой связи до 35 километров и диапазон частот на передаче 806-825 мегагерц – мощные носимые радиостанции «Алинко», посредством которых можно связаться даже с Китаем. Но особой проблемы я тут не вижу. Мы забьем волны радиоглушителем. А вот что касается оружия телохранителей Кроужека, то нам просто необходимо увести чешскую группу от базового лагеря как можно дальше.

– О боже! – Лемке схватился за горло. – Так сколько же нам еще идти?!

Глаза Шееля потухли:

– Успокойся, Дитер, до вершины, как ты догадываешься, мы не доберемся.

Он посмотрел в серые лица Больгера и Майера, которые на базе жили в одном доме с Лемке, задержал взгляд на Алине:

– Посмотри, что с парнем.

Алина присела на рюкзак Лемке и приняла деловую позу.

– Открой пасть, сынок… Шире, шире. Не бойся, самолеты здесь не летают. Горлышко красное, как знамя вашей «армии». – Женщина прислушалась к его хриплому дыханию. – Я так думаю, что у тебя воспаление легких. И трясешься ты так, словно у тебя в штанах включился фаллоимитатор.

– У меня уши болят, – как ребенок, пожаловался Лемке и сплюнул. – Не посмотришь?

Алина сделала брезгливую гримасу и, покачав головой, протянула:

– Не-ет…

Лемке покосился на нее:

– Ну, чего ты? У меня со вчерашнего дня сильные боли в ухе. Первый раз такое. Может, клещ заполз?

– Может, – ответила Алина. – В лесу под Гхунзой этих тварей не счесть. Я сама, если честно, чешусь при одном воспоминании о них.

– Так посмотришь?

– Мне незачем смотреть. Оттяни мочку уха. Да сильнее, не бойся! Только не оторви ухо.

Лемке выполнил ее указания, изобразив на лице страдание:

– Так?

– Ага, так. Боль усилилась? – спросила она.

– Да. Даже как-то резко, – ответил Лемке.

– У тебя может быть инфекционное поражение. Или локализованное.

– Правда? А если не употреблять медицинских терминов, как это прозвучит на нормальном языке?

– Фурункул, например, или абсцесс.

– Опять ничего не понял.

– Ну чирей, господи!.. И завязывай плеваться. Ты как будто мышатника наглотался. Да, придется все-таки посмотреть на твое ухо. – Алина вынула из рюкзака фонарик и, сощурившись, осмотрела Лемке. – Ничего необычного я не вижу. Правда, серы в избытке. Сделай вот что. Плюнь на ватку, почисть уши и сделай инъекцию антибиотика. Надеюсь, ты не сожрал свой индивидуальный пакет.

Лемке облегченно вздохнул, пропустив очередную грубость:

– Спасибо, доктор. Я всегда завидовал врачам.

– Пожалуйста. Но я лишь маленький фельдшер, – Алина сблизила пальцы. – Бывший.

– Но ведь фельдшеров иногда называют докторами.

– Только иногда.

Она вернулась к Шеелю, который смотрел на вершину горы и беззвучно шевелил синеватыми от мороза губами. Алина оторвала его от несбыточной мечты, и Ларс при звуке ее голоса скатился вниз огромным снежным комом.

– Знаешь, Ларс, есть инвалиды первой, второй группы. А в твоей команде просто инвалиды группы.

Шеель звонко рассмеялся.

Он объявил перерыв и по истечении получаса поднялся на ноги. Прохаживаясь перед командой, озвучил план действий.

– Нам необходимо держать дистанцию в один дневной переход – не меньше, чтобы избежать преждевременного конфликта, догони нас штурмовая бригада Кроужека. Лагерь разобьем там, – капитан указал на снежный карниз, где выступом протянулась цепочка каменных нагромождений. – Ветра там нет. Сейчас для нас важно не столько время, сколько дистанция – расстояние от базового лагеря чехов. Но разрыв будет происходить медленнее, так как мы идем вверх. Но я все же думаю, что нам предстоит всего два перехода, максимум три. Слышишь, Дитер?

Лемке понуро кивнул и что-то пробормотал под нос.

Алина тронула Шееля за руку:

– Ларс.

– Что?

– Лучше будет, если мы еще сегодня сумеем подняться во-он на тот склон. Стена там практически вертикальная, но много уступов. Сил у меня пока достаточно, и я сумею забраться туда и закрепить веревки.

– Боюсь, до темноты не успеем, – ответил командир.

Алина твердо посмотрела на него:

– Успеем.

Шеель отчего-то отвел глаза и не без доли равнодушия ответил:

– Как скажешь.

…Алина переобулась в легкие ботинки, по-мужски поплевала на руки и смело подтянулась, поджав ноги и тут же отталкиваясь ими от шероховатой поверхности скалы. Пальцы зацепились за едва приметный выступ. Алина поискала глазами следующий и нашла его вверху, на расстоянии полуметра от вытянутой левой руки.

Отпустив левую и правую ногу, Алина зависла над Кепке, который провожал ее глазами. Он невольно сделал шаг в сторону, потому что женщина практически ни за что не держалась, и Хорст боялся, что она грохнется на него.

Но Алина, оттолкнувшись, быстро зацепилась левой рукой за выступ, отпуская другую руку и ногу.

«Вот стерва!» – Кепке с восхищением смотрел на скалолаза «в юбке».

Пока он пребывал в упоении, Алина повисла на руках на высоте четырехэтажного дома. Через шею у нее перекинут витой нейлоновый канат диаметром в один сантиметр, выдерживающий груз весом в две тонны, за поясом альпинистский молоток для вбивания костылей и крючьев.

Алина поднималась без страховки, хотя по ходу подъема можно было бы вбивать костыли и, пользуясь отрезком шнура, закрепленного на поясе, пропускать его через клапан карабина, страхуя себя от возможного падения. Поднималась смело и красиво, на короткие мгновения зависая в воздухе.

Еще несколько секунд – и Алина уже стояла на ровной площадке.

Она вбила крюк, завязала узел на одном конце шнура и, сделав двойную петлю, закрепила поверх узла. Потом потянула шнур через клапан карабина, прикрепленного к крюку. Другой конец шнура внизу поймал Кепке.

«Ты или я?» – спросил он глазами у Шееля.

«Ты», – усмехнулся командир. И напутствовал помощника:

– Ни пуха тебе, ни пера, Хорст.

Кепке взялся за веревку. Теперь настала его очередь «показать класс». Он взбирался на скалу без видимых усилий. Но казался не альпинистом, а бойцом группы антитеррора. Скорее всего потому, что на нем, в отличие от товарищей, включая командира, была темная одежда. Плюс автомат за спиной и упряжь с ножнами на бедре.

И вот он уже стоит на краю, бросает Алине: «Привет, крошка», чувствует в своей руке влажную ладонь Алины.

– Привет, мой грубиян. – Она вдруг подалась вперед, и Хорст, теряя равновесие, ощутил свой желудок в районе кадыка. Он под углом навис над пропастью, упираясь ногами в самый ее край.

Глаза Алины горели. А ладони влажные. Хорст почувствовал, как его хватка слабеет, ладонь начинает предательски скользить. Он другой рукой намертво вцепился в запястье Алины:

– Да ты чокнутая!!!

– Отпусти, – спокойно произнесла Алина. – Больно.

– Отпустить?!! – Сейчас Кепке отмерял жизнь мгновениями. – Ты, дура!

– А давай упадем вместе?

Она придвинулась еще ближе. Кепке вытянулся над пропастью чуть ли не в горизонтальном положении. Он во все глаза смотрел на женщину и читал на ее лице решительность. Целую вечность длились короткие секунды, за которые в глазах Алины произошла перемена. Животный страх Хорста работал на пределе, и он уловил в черных зрачках ненормальной подруги колебание.

Она неожиданно схватила его за рукав черного пуховика и резко дернула на себя. Хорст растянулся на снегу.

– Ладно. – Она брезгливо посмотрела в его полные ужаса глаза. – Теперь за работу. Ларс не любит ждать.

– Алина! – прошипел Кепке, найдя в себе силы приподняться на локтях. – Ты должна запомнить одну вещь: когда-нибудь я убью тебя!

– Знаешь, я почему-то верю. Ты можешь сделать это после того, как мы поднимем остальных.

Глава 6

16-17 апреля

1

Какой там Уэдж! Какой склон!

Вот именно склон! Сергей только склонял эти красивые слова, зная о массиве Канченджанги только теоретически, держа, впрочем, в голове расстояния. Но как только огляделся вокруг, тот путь – через склон Уэджа, а потом через морену, где он рисковал получить по голове камнем, – вдруг обрел реальные очертания. И снова сравнение. С Сахарой. Пожалуй, предместья Канченджанги были ничуть не меньше.

Он стоит на плато. Впереди карабкаются муравьиные фигуры немцев, сзади, того и гляди, появится штурмовой отряд… кого? Черт их знает, но, наверное, тоже не лучше – с автоматами и бритыми затылками.

А его далеко видать. Со всех сторон.

– Вот чертовы Гималаи, спрятаться негде, – Сергей вторые сутки разговаривал сам с собой, и это начало превращаться в привычку. – Куда идти? Покорять? Кого – Кангбахен, мать его? Сухову хорошо было – ходит с чайником по пустыне, джигитов откапывает, Абдуллы не боится, потому что знает – брать его надо через трубу.

Через трубу. Память вернула его на четыре года назад, к горному учебному лагерю, где заперли себя боевики Тохарова. Показала нервного капитана Максумова: «Тохарова через трубу не возьмешь, у него пулемет». Потом – майора Рогозина: «Как раз через трубу и будем его брать. Готовься к работе, Сережа». И снова майор, но спустя какое-то время: «Доволен своей работой?» – «Очень устал, товарищ майор».

Дверца в прошлое нехотя закрылась. Перед глазами – настоящее.

– Эх! Хотя бы кого-нибудь в снегу закопали! Хоть того же Хорста. Хорст-Саид – нормально. Восточнонемецкий гибрид. А еще лучше – Алину.

Сергей дурашливым голосом пропел:

– Алина, открой личико. Если, конечно, ты не Абдулла.

Он закинул сумку за спину и пошел вслед за немцами.

Кто такая Алина, Курочкин узнал к вечеру, когда, пользуясь пластами тумана, ползавшими по склону, почти вплотную приблизился к каменной гряде над снежным карнизом. Левее карнизов на привале отдыхали немцы.

Сергей четко определил, что наиболее рациональный путь лежит по вертикальной стене, на вершине которой раскинулось небольшое плато. С места своего наблюдения он видел надежные укрытия от ветра: бивак так и напрашивался под массивный выступ вверху скалы. Только были два «но». Первое: Сергей не видел, что там, дальше, на самом плато; вполне вероятно, что дальше можно найти более выгодное место. И второе: подъем на скалу займет достаточно много времени, а до сумерек рукой подать.

В Сергее заиграло профессиональное любопытство: кто возьмет на себя ответственность взобраться по вертикальной стене? «Скорее всего дерзкий Хорст-Саид, – подумал он. – Потому что я больше никого не знаю».

Но он ошибся. Около семи часов вечера он увидел, что Алина начала раздеваться. Сергей опешил: «Чего это она?!» Только Алина сняла с себя не все. На ней остались тренировочные брюки в обтяжку и легкая куртка, плотно прилегающая к телу. Женщина шагнула к стене.

Сергей даже привстал: «Здорово лезет!» Он также по достоинству оценил ее экипировку: все в обтяжку. Не дай бог резкий порыв ветра, и свободная одежда запарусит. Тогда только вниз: голова – жопа – ноги. А она лезла без страховки.

Сергей, глядя на восхождение Алины, забыл на время, кто перед ним. И, может, вспомнил бы, когда Алина оказалась наверху, но вот на веревке показалась еще одна знакомая фигура. В Хорсте он тоже определил опытного альпиниста, но не скалолаза.

– Еб-т-ать… – невольно вырвалось у Сергея, и он снова привстал. – Чего это они там делают? – Хорст висит над пропастью, а Алина, согнув ноги в коленях, держит его за руку. Эта пара напомнила Сергею фигуристов, когда партнерша, почти касаясь льда головой, кружится вместе с партнером, удерживающим ее за руку. Только здесь было все наоборот. И вместо льда под головой Хорста двадцать пять метров пропасти. Потом Хорст пропал.

«Вот это они развлекаются!»

Следующим поднимался «мужик с автоматом». Тоже альпинист, определил Сергей, глядя на Шееля. И все. Больше в отряде альпинистов не было, остальные выглядели кулями на веревке. Правда, нашелся еще один, но профессионализма в нем не чувствовалось, скорее всего просто необычайная ловкость, которая с лихвой компенсировала его альпинистскую неграмотность. «Но в горах он не новичок», – определил Сергей.

Но прежде чем определиться окончательно, Курочкин чуть было не задохнулся от нахлынувшего чувства. Он собрал всю силу воли, чтобы не вскочить и не закричать: пятым поднимался Александр Николаевич Скоков, шестым – Вадим Паненок, врач экспедиции; Вадим имел два высших образования и исполнял в отряде две функции – доктора и ответственного за связь.

Скокова слегка подтолкнули: «Вперед!» Руководитель российской экспедиции взялся за веревку и уверенно поднялся. Теперь очередь Вадима. Доктор предостерегающе поднял руку: «Не надо нежностей, я сам», и вскоре присоединился наверху к Скокову.

Вот этого Сергей никак не ожидал. Он стиснул кулаки: «Живы!» Но идут в группе в качестве заложников. Как хотелось Сергею хоть как-то дать знать о себе – я здесь, совсем рядом, я… помогу! Сложная обстановка. А в таких ситуациях Сергей искал выход, а не терял голову. Потому снова включился в работу, сосредоточившись на остальных боевиках.

Он посчитал всех, внимательно наблюдая за каждым, отметив про себя, что в отряде есть один больной; ропщущих определить он, конечно же, не мог.

Девять человек. Девять… По губам скалолаза пробежала бледная улыбка. Как там у Эдуарда Тополя? «… в образе еврейского Рембо я отправился на озеро…» Он перефразировал известного писателя: «В образе русского Рембо я поднялся в горы». Мне бы только автомат и теплую одежду. А в скалах я всем девятерым дам фору.

А куда деваться? – в который раз спросил себя Сергей. Считай, я к ним привязан. Теперь привязан. Назад нельзя.

Мне нужна теплая одежда и автомат, уже твердо и окончательно решил он. Брать буду сегодня ночью.

Сергей рисковал. Прижавшись к скале, он шарил в темноте руками, пытаясь нащупать мало-мальски пригодный для опоры пальцев выступ. Ночь не такая темная, но здесь хоть глаз коли. И еще ветер – холодный, он приводил в негодность единственный инструмент Сергея – его железные руки.

Как и у Алины, через его плечо висел моток веревки, только в два раза длиннее, он еще внизу связал два шнура вместе; в карманах куртки лежат два карабина, вокруг пояса намотаны два отрезка шнура по два метра в длину каждый.

Скалолаз поднялся всего на пять метров, и вот – неожиданная остановка. Он шарил руками, но пальцы нигде не встретили ни малейшего выступа. Тем не менее Алина поднялась на скалу без единой задержки.

Сергей отпустил одну руку и сунул ее за пазуху. Через минуту, почувствовав тепло в пальцах, поменял руки местами.

«Как же она сумела забраться?» Он в медленном темпе прогнал подъем Алины. Она поднималась по прямой и только один раз сместилась влево. Так, где это произошло?

Сергей отчетливо припомнил резкое движение Хорста, когда Алина проделала над его головой рискованные действия.

Точно. Это было здесь. Алине пришлось слегка оттолкнуться, чтобы уцепиться за выступ. Рискованно. Но где же этот выступ?

Скалолаз сделал перерасчет на собственный рост. Точнее, представил на месте Алины себя. В его воображении руки Алины стали вытягиваться. Стоп! Достаточно. Теперь ноги. Еще… Еще… Еще… Сергей осадил себя и чуть укоротил ноги Алины. Вот теперь хватит. Значит, до выступа около двадцати сантиметров, и под ногами должна быть опора. «Хотя не обязательно, удержусь на пальцах».

Сергей как следует отогрел на груди левую руку и поднял ее. Потом немного опустил. Еще немного. Теперь слегка оттолкнуться и зацепиться. Неожиданно его стал разбирать смех, ситуация чересчур напряженная и нервозная, темень, вертикальная стена, пять метров пустоты и камни внизу: насмерть не разобьешься, но, не дай бог, сломаешь ногу или руку – финал один.

Смех нервный. Сергей подумал, что внизу надо было подложить сумку. И… оттолкнулся.

Оттолкнулся немного сильнее, чем следовало. Тело пошло вниз, ногти карябали шероховатую поверхность скалы. И – сильный удар в кончики пальцев.

Под ногами все же был выступ, причем довольно удобный, сантиметра два в ширину. Носки ботинок стукнули в него, а скалолаз уже успел перенести правую руку взамен левой, отскочившей от выступа.

«Держать, держать, держать, держать, держать», – прозвучала в голове длинная очередь.

Локоть правой руки неудобно расположился на груди и давил. Но это длилось мгновения, пока Сергей снова не поменял руки. Все, теперь он стоял мертво.

Торопиться нельзя. Скалолаз привел дыхание в норму и отогрел правую руку. Затем стал искать следующую зацепку. Но нашел целый «балкон» шириной в десять сантиметров. Не включая в работу ноги, подтянулся на нем и нашел следующую точку. Раз… Два… Без видимых усилий Сергей перебирал руками, будто взбирался по «шведской лестнице» в спортзале. В самом верху, уже на горизонтальной плоскости он нащупал вбитый крюк. Отлично!

Сергей сидел на корточках на краю скалы и искал глазами палатки. По небу плыли рваные облака, то и дело набегая на луну. Глаза долго привыкали к тусклому мерцанию, но вскоре Сергей сумел различить контуры палаток. Дальше – лучше, через две-три минуты он довольно отчетливо видел их.

На сегодняшнюю ночь он особо не уповал, но постоянно держал в голове «больного». Руки-ноги у того вроде бы в порядке, скорее всего, простуда. Вот именно на это рассчитывал Сергей. В горах, как широко это известно, нет медицинских стационаров, за исключением спасательных баз, где оказывают первую медицинскую помощь, но заболевших стараются изолировать. А это значит, что, если тот парень действительно чихает и кашляет, его постараются поместить отдельно ото всех. И сделают это если не сегодняшней ночью, то следующей. Его поместят в отдельную палатку, обезопасив себя от возможности заражения простудной инфекцией. А вообще это делают по-другому: эвакуируют больного, используя промежуточные, номерные лагеря, пока не доставят в базовый лагерь. Но у этих лагерей не было, террористы шли так, словно хотели остаться в горах навсегда.

О возможном ночном дозоре Сергей не думал. Немцы идут полным составом, идут днем, на максимальном форсаже, и надо только догадываться, как они устают за время изматывающих переходов по глубокому снегу, неровностям каменистых нагромождений, держа от второй бригады расстояние в один дневной переход. Едва разбив палатки, они падают, как убитые, восстанавливая в глубоком сне силы для следующего броска; а дозорные, не поспав даже двух-трех часов, идут не в полную силу, чем замедляют темп отряда. Что касается заложников, то им наверняка связывают на ночь руки и помещают в палатку с двумя-тремя террористами. Вскоре Сергей убедился в этом, в течение нескольких минут понаблюдав за лагерем: дозора он не обнаружил.

Сергей проанализировал сложившуюся ситуацию, и еще внизу в его голове созрел четко организованный план, основанный на известных уже умозаключениях. Без этого он не проделал бы рискованного ночного восхождения по вертикальной стене.

Прежде чем приступать к активным действиям, он должен был приготовить путь к отступлению. Для этого ему требовалось укрепить на крюке веревку в полуметре от места соединения двух отрезков, использовав скользящий узел. По одному из отрезков можно спускаться, а за другой, достигнув подножья, достаточно потянуть, чтобы веревка освободилась от крюка и упала вниз.

После этой несложной процедуры следовала разведка. Сергей будет прислушиваться, находясь у каждой из палаток по несколько минут, пытаясь по дыханию определить ту палатку, где находится один человек. Дыхание его, судя по всему, хриплое, тяжелое. Вряд ли он поднимет крик, когда в его палатку кто-то осторожно заглянет: только кто-то из своих. В спальный мешок, застегнутый до подбородка, помещается обувь, чтобы утром не совать ноги в ледяные ботинки. Практически человек, лежащий в спальнике, связан. А Сергей нашел этому более точное определение: спутан. Он с коротким замахом бьет жертву чуть повыше виска и пониже темечка. Потом вытаскивает безвольное тело из палатки, взваливает его на плечи и несет до обрыва. Там спускает его вниз на шнуре, бросает вниз и рюкзак с вещами и оружием, которые Сергею жизненно необходимы. Он готовит ему побег… до ближайшей расщелины. Товарищи будут искать беглеца и найдут его следы на дне пропасти: смалодушничал, ушел, провалился. Но спуститься за его вещами им не дадут нависшие над пропастью огромные шапки снега: десятки альпинистов нашли свой покой именно в таких местах и лежат там под слоем снега до сих пор.

Дитера Лемке так трясло, что он с трудом выдавил на ладонь две таблетки бродисола от кашля. По словам Алины, препарат оказывает хорошее отхаркивающее, но слабое противокашлевое действие. Других препаратов от простуды не было. Бросив таблетки в рот, Лемке открутил с термоса крышку и налил кофе. Запив таблетки, крышку завинчивать не спешил. Если он закашляется, а его услышит Шеель, долго он не протянет. Командир поставит ему самый точный диагноз, просветив его своим рентгеновским взглядом.

Ему необходимо подавить кашель. Захлебнуться, обжечься горячим кофе, подавиться рукавом свитера, но – положить конец приступу. Не спать, контролировать каждый вдох и выдох, придав дыханию ровность. Да, ровность, точно. А там, гляди, появится второе дыхание. От этой мысли по губам Лемке пробежала бледная улыбка. Он действительно почувствовал себя лучше. Даже позволил себе капельку пофантазировать. Завтра он всем даст фору, на одном дыхании взберется на самую высокую гору. Посмеется над командиром: «Я уже топчу твою землю».

Его мысли потекли в том направлении, которое указывал морфий, укол которого Лемке сделал себе час назад. Наркотик действовал и как обезболивающее, и как стимулирующее средство.

Но какими бы радужными, насильно напичканными цветами ни были его мысли, всегда где-то сбоку неприметной тенью стоял Ларс Шеель. И Лемке то и дело переключался на него, был готов оживить его, заговорить с ним, поделиться самым сокровенным, сказать ему: «Ларс, тебе нравится такая жизнь?» Он спросит: «Какая именно?»

«Ты живешь в Чехии, а переживаешь за Германию. Я думаю, в твоих душевных состояниях нет силы».

«Нет силы, ты сказал?»

«Да. Все дело в расстоянии, Ларс. И, наверное, это правильно. Внутри страны переживания сожгли бы тебя, ты перегорел бы, как предохранитель, и место тебе было бы на помойке. И внутри страны мысли о деньгах не были бы столь сильны, и ты не рискнул бы на подобную авантюру, не стоял бы у подножья своей горы. Я не осуждаю тебя, Ларс. Многие политические деятели творили революцию извне, вдалеке от родины, и это можно считать запрещенным приемом».

«Запрещенный прием? Ты узнал мою тайну, гаденыш. Я не патриот, не проникнутый патриотизмом – иначе меня назвали бы тронутым…»

Тайна Ларса Шееля. Семь лет назад он был в близких отношениях с Алиной, она забеременела, а Ларс вслух «загадал»: если родится ребенок, он «уволится из армии» и станет примерным отцом… и даже мужем. «Семья – это ремесло, которое мне трудно будет освоить», – сказал он. Но ребенок родился раньше срока, и спасти его не удалось. Их близким отношениям пришел конец. И никто, даже Кепке, не знал об этом, не догадывался о существовании Алины, которая могла разбить «Армию спасения» много лет назад. Только Дитер Лемке знал об этом и считал себя посвященным. Он так и не нашел причину, по которой пасмурным осенним вечером Ларс Шеель разоткровенничался со своим подчиненным; скорее всего – ему захотелось выговориться, выбросить шлак, накопившийся внутри. Лемке сохранил этот разговор в секрете потому, что понимал: слабость Шееля, его намерение оставить товарищей, наплевать на идеалы могла расколоть отряд. И Дитер Лемке мог оказаться на обочине «великого противостояния», в которое верил до вчерашнего дня.

Лемке очнулся, вынырнул из омута неспокойных грез и не сразу сообразил, что разбудил его кашель. Он зажал рот, затем отнял руки, затаил дыхание, но тут же часто-часто заперхал. Судорожными движениями открутил крышку с термоса и налил, проливая, кофе, глотнул раз, другой, третий. Облегченно вздохнул – приступы откатили так же внезапно, как и взяли его за горло.

Сколько же он спал? Взгляд на светящийся циферблат. Инъекцию морфия он делал себе в начале второго ночи, последний раз смотрел на часы в четверть третьего, потом позволил себе расслабиться. Спал пять или десять минут. И все это время кашлял? От этой мысли его пробрал мороз.

Да, все это время он кашлял. Он получил этому подтверждение. Лемке мог себе поклясться, что слышал шаги за смехотворными стенами палатки, в которую хлестал только северный ветер; шаги громкие, так топают по паркету солдатские сапоги.

Лемке снова накрыла наркотическая волна. Но быстро схлынула, ослабевая и роняя пену.

– Кто? Кто там?

Он сел в своем спальном мешке. Тут же сморщился от боли – в грудь надавили ботинки с жесткими подошвами.

– Тише, тише! – раздался горячий шепот. – Ради бога тише, Дитер! Тебя могут услышать.

– Кто это?

Секундная пауза.

– Хорст.

– Хорст Кепке?

– Кто же еще, черт возьми!.. Я погадить собрался, услышал, как ты кашляешь. Впусти меня, слышишь, Дитер? Тебе нельзя спать. Вместе мы скоротаем эту ночь, а дальше посмотрим.

Лемке ожидал чего угодно, только не такого подарка. И от кого – от Кепке. Просто невероятно. Он расстегнул «молнию» на спальнике, убрал с груди ботинки и развязал рукав палатки.

– Чертов рукав! – выругался Хорст, влезая внутрь. – Вот так помрешь, и палатку придется резать. То ли дело «молния», а? Раз – и готово. Эта же палатка похожа на собачью конуру. Тебе никогда не хотелось гавкнуть, вылезая наружу?

– Нет, – слабо улыбнулся Лемке.

– Ну как ты?

Кепке устроился в ногах больного товарища. Тот с вымученной улыбкой запротестовал:

– Нет, там посидеть ты всегда успеешь.

– Извини. – Ночной гость вытянулся на боку вдоль тела Лемке, подперев голову рукой. – Я спал. Кстати, ты сам-то подремал немного?

– Подремал – это ты верно заметил. Лотхен приснилась. Ты же видел ее?

– Пару раз, – покивал в ответ Кепке. – Высокая она у тебя. Как гора. Так и хочется забраться на нее.

– Ничего не говори про горы, ладно?..

– Ладно. Она такая большая, как Эйфелева башня. В общем, как говорится, чем выше лезешь, чем больше сердце замирает.

– Это точно. Ну вот, – продолжил Лемке. – Очнулся, закашлявшись.

– Да, – подтвердил Кепке. – Я вовремя услышал, как кто-то перхает. Подумал – Ларс. Потом подумал хорошенько и, знаешь, представил Алину. Ну, думаю, это она кряхтит, меня вызывает условным сигналом. Прошлой ночью так же было. Хочешь расскажу?

– Валяй, – разрешил Лемке, устраиваясь поудобнее.

– Вчера вечером мы снова столкнулись с ней. Я ей про одно, она мне про другое. Мне по ночам ее грудь снится, а ей – торты да пирожные. Вот я ей и говорю: «Кстати, о десерте. Либидо аналогично голоду, не знала? Люди заболевают неврозом, если у них отнимается возможность удовлетворения либидо».

– Я ничего не понял.

– Алина – тоже. Ларс все понял. Вылез из палатки, как медведь из берлоги. Я напугался: откуда в нашей палатке русский? Потом узнал нашего «красного» командира. Он спрашивает: «Опять до Алины докапываешься? Чего ты добиваешься?» Я отвечаю: «Хочу, чтобы в нашем отряде стало на одного неврастеника меньше». И на себя показываю. Ларс говорит: «Придется тебе забыть про свое долбаное либидо». Я: «Не я, но мое сексуальное стремление не может отказаться от своей цели удовольствия». Тут в разговор вступила Алина: «У тебя извращенный ум». Я снова напугался: «Разве я похож на дегенерата?.. Однажды я прочитал: извращения – признаки дегенерации». – «И сексуальное удовлетворение входит в них, да?» – спрашивает она. «Ну а как без этого», – отвечаю.

Лемке улыбался, слушая треп товарища. Ничего подобного вчера не было. Была короткая перебранка, победителем из которой вышла Алина.

Ему стало легче. Стало легче дышать. И если даже он закашляется, Хорст разбудит его, даст глотнуть горячей воды. Сделает все, чтобы наутро Лемке явился перед командиром более или менее здоровым. А для этого ему потребуется еще одна доза морфия. Может быть, попросить Хорста сделать укол сейчас?..

– Ты сделаешь мне укол?

– Конечно, дружище, – не без воодушевления отозвался Кепке.

Он включил фонарик, закрепленный на кармашке палатки, развязал тесемку на рюкзаке и вынул аптечку. Глянув на использованный шприц, спросил:

– Давно делал укол?

– Больше часа назад. Особой боли у меня нет, просто от морфия легче.

– Я тебя понимаю. И сделаю тебе укол в вену. Так надежнее и эффективнее. Будешь спать до утра, как младенец. Поработай кулаком, разогрей вену, пока я вожусь со шприцем.

Лемке уставился в потолок палатки и стал сжимать и разжимать пальцы. Потом спохватился и спустил с одного плеча свитер, освобождая руку для укола, и снова заработал кулаком.

– Вот так, отлично, – одобрил Кепке, глянув на товарища. Он обломал кончик ампулы и погрузил в коричневатую жидкость иглу. Снова посмотрел на Лемке. Тот сжимал и разжимал пальцы, взор его блуждал где-то за стенами палатки. Хорст вынул иглу из ампулы и втянул поршнем воздух. Шприц был готов впрыснуть в вену Лемке пять кубиков воздуха, минимум пять смертей.

Он был готов придушить Дитера, вонзить нож в сердце, но тот сам подсказал ему, как лучше его убить. Просто невероятно, удивился Кепке, будто услышал слова Лемке: «Прокачай мне систему, дружище».

– Готово. – Хорст пережал вену товарища повыше локтя, просто надавив и стянув кожу набок. Затем ловко нашел вену и, втянув поршнем кровь, убедился, что игла находится точно в кровеносном сосуде. – Ты готов?

– Да.

– Сам я не пробовал, но, говорят, такой способ называется «с ветерком».

– Как это – с ветерком?

– Когда быстро вводишь наркотик. Как я сейчас.

Кепке нажимал на поршень, «прокачивая систему», а глаза его впились в лицо Лемке. И ждали, когда оно изменится. А необратимые перемены произойдут, когда через вену, проводящую кровь к сердцу, поступит воздух и остановит сердце. Заткнет его таким невинным на взгляд, но прочным тромбом.

Вот это мгновение. Глаза Кепке распахнулись, как диафрагма фотоаппарата, навечно запечатлевая предсмертную маску человека по имени Дитер Лемке. И когда его приоткрывшийся рот был готов выкрикнуть в полусумрак палатки последний звук, Хорст Кепке выдернул из вены шприц и заткнул Лемке рот. Он так сильно надавил на него, что едва не сломал ему зубы. И продолжал давить, заталкивать его последний вздох обратно в легкие.

Когда он отпустил его, Дитер Лемке был мертв. Он все так же смотрел на потолок палатки, чуть просевший от первого в эту ночь снега. Его остекленевшие глаза, казалось Кепке, проникали за ткань, смешивались с холодным блеском звезд.

Хорст вытер влажную руку о свитер Лемке и с минуту восстанавливал дыхание. Он не раз убивал, но смерть всегда вздымала его грудную клетку, впихивала через горло столько воздуха, что он готов был задохнуться. Но до того он был абсолютно спокоен. Казалось, в его жилах течет не горячая кровь, а антифриз.

Кепке прикурил сигарету и глубоко затянулся, затем еще раз. Голова пошла кругом, будто он вкатил себе в вену морфий. Или воздух. Он мрачно усмехнулся. Пододвинулся к выходу и развязал рукав. Дотянулся до фонарика и дважды включил и выключил его. Несколько мгновений, и в палатку заглянул Ларс Шеель.

– Как чувствует себя Лемке?

– Ему лучше, – ответил Кепке. – Мне надо было на врача выучиться.

С неба посыпала мелкая крупа. Ноги начали стынуть. Сергей сказал себе: «Пора» и шагнул было к палаткам. Но в это время рукав одной из них выпустил наружу человека. Сергей распластался на снегу. До лагеря сорок метров, вряд ли его заметят.

Вслед за первым немцем показался второй. В первом Курочкин узнал «мужика с автоматом», старшего в группе, во втором – Хорста.

Сергей ругнулся: похоже, насчет дозора он ошибся.

Но это был не дозор.

Кепке побросал в рюкзак вещи Лемке и передал его командиру, застегнул «молнию» на спальнике, за которым скрылось лицо покойника. Затем они вдвоем вытащили из палатки труп.

– Не могу поверить, что мы это делаем, – прошептал Хорст. – Надо было грохнуть эту больную клячу при всех, и дело с концом. Ну что, взяли?

Кепке взялся за спальник спереди, Шеель – сзади. Подойдя к краю обрыва, сбросили его вниз, спустились со скалы на шнуре. Там снова взялись за спальник, в приличном темпе дотащили его до расщелины и сбросили с семидесятиметровой высоты. Кепке закрепил веревку на скальном выступе и, надев рюкзак Лемке, спустился на длину веревки. Сейчас он походил на спелеолога в заледеневшем гроте. Темнота. Лишь яркий луч фонаря вырывает фрагменты пещеры. Темные пятна видятся летучими мышами.

Хорст развернулся, отталкиваясь свободной рукой от скалы, и тут же нашел удобный выступ. Снова развернувшись так, чтобы каменное острие было направлено ему в бок, ловко насадил на него лямку рюкзака. Порадовался за себя: ему не пришлось снимать рюкзак, рискуя сорваться вниз. Он просто повесил его, как если бы присел.

Посветив фонарем вверх, давая знак Шеелю, что дело сделано, он начал медленный подъем. Эти тридцать метров он преодолел, экономя силы и перестраховываясь, за три минуты. Наверху его ожидал командир, его твердая, как камень, ладонь. Кепке тут же припомнилась чертова Алина, ее ладонь и он сам, повисший над пропастью. Воспоминания об этом были еще свежи, и Кепке передернуло.

Он ждал команды возвращаться, но точно знал, что Шеель не отпустит Дитера без эпитафии на его кончину. И не ошибся. Шеель переиначил своего земляка Карла Густава Юнга:

– Командир должен знать, что такое коллективная психика. Я не дам разложиться команде за шаг до победы. После победы – хоть потоп. Энергия Дитера нашла свою сферу.

Шеель неожиданно округлил глаза, изобразив широким жестом рук воображаемый круг. Он смотрелся неожиданно безумным здесь и сейчас, под призрачным лунным светом, в шаге от бездны, на дне которой нашел покой его товарищ, у подножья своей горы, о нее-то и разбился бедный Лемке. И разобьется каждый, кто бросит вызов капитану Шеелю.

И все же стихотворная эпитафия прозвучала.

– Подружку Дитера звали Лотхен? – спросил Шеель.

– Да, кажется, – уклончиво ответил Кепке.

Капитан усмехнулся и продекламировал:

И ночью вздыхал я в глубокой тоске, И снова желанье томило Зайти на Даммтор к старушке моей, Увидеться с Лотхен милой.[4]

Немцы отсутствовали минут сорок. Первым на плато поднялся Хорст, за – ним Шеель. Освободив крюк от веревки, Хорст смотал ее, и они с товарищем возвратились на место.

Все, что приготовился сделать Сергей, сделал за него Хорст. Только спальный мешок был не с больным, а с трупом. Лихо они с ним, пронеслось в голове Сергея. Больные и слабые им в помеху. Они избавляются от них.

– Кто же вы такие, ребята? – разговаривал сам с собой Курочкин, снимая с крючка веревку.

Он снова внизу. Но снова без одежды, без пищи, без оружия. Он не сомневался, что труп и рюкзак находятся в расщелине и что рюкзак хоть и на порядочной глубине, но должен быть отчетливо виден. Эти двое действовали тайно, завтра они первыми поднимут переполох, и место гибели дезертира легко обнаружится. Поверят ли им остальные террористы? Их отряд – стая волков, если не поверят, то грызться не станут, но будут осторожнее. Дышать постараются только носом, поддевать на себя больше теплого и более внимательно смотреть себе под ноги.

Серега без одежды. Он мерзнет. До рассвета далеко, можно спуститься в расщелину и снять хотя бы рюкзак. Но тогда рюкзака не найдут, и те двое террористов будут знать, что произошло что-то неординарное. Они возобновят путь, но будут более бдительными, появятся так ненужные Сергею дозоры. Они догадаются, что за ними следует человек, взявший в расщелине рюкзак.

Снова не спать всю ночь и двигаться – до изнеможения, до скрипа в суставах, до слез в глазах. Не спать и думать только об одном: скоро рассвет, скоро у расщелины появятся люди – постоят, посмотрят и пойдут дальше. А он будет ждать, когда солнце отогреет его, и только после этого спустится в расщелину.

Рано утром из надежного укрытия Сергей наблюдал, как в расщелину на веревке спустили опытную Алину. Не Хорста, а именно Алину, чтобы она убедилась, что Лемке действительно ушел из лагеря и провалился в пропасть. Он смотрел театральную постановку, руководил которой командир группы. Им бы больше подошла декорация гор, подумал Курочкин, макет расщелины в масштабе, на дне которой нашел вечный покой Дитер Лемке.

Ларс Шеель сам прикрепил карабин с шарнирным затвором к кольцу на поясе Алины. Он травил шнур через другой карабин, закрепленный в ушке ледового крюка на краю скалы.

Алина удерживала себя в горизонтальном положении с помощью шнура, выдерживала рельеф стены ногами.

– Еще пара метров! – крикнула она. – Я вижу рюкзак. Черт, он зацепился лямкой за выступ. Все, я на месте.

Шеель бросил травить веревку и легко удерживал Алину, используя силу трения шнура в карабине.

Алина вынула из нагрудного кармана-«кенгуру» комбинезона фонарь и включила его.

Сноп яркого света брызнул на рюкзак Лемке, на шилообразный выступ, за который он зацепился. Вид этого шипа, походившего на зуб гигантской акулы, отчего-то вызвал легкую тошноту, и Алина, запаниковав, непроизвольно сглотнула.

Она смотрела на рюкзак Лемке и видела его самого. Ларс мог сказать ей правду. Она сама могла предложить ему избавиться от Лемке, превратившегося в чемодан без ручки. Гораздо труднее было оставить его в живых. И Шеель пошел по легкому пути. Ей не пришлось включать воображение, чтобы представить командира, спускающего в расщелину своего помощника, – просто на свое место она поставила Кепке, остальное она видела.

Алина посветила вниз. Мощности фонаря хватило на то, чтобы тридцатью метрами ниже увидеть воронку в глубоком снегу, оставшуюся после падения тела Лемке.

– Алина, что там? – услышала она голос Шееля. Усмехнулась над его обеспокоенными нотами, которые холостыми выстрелами прозвучали и здесь, в расщелине, и наверху. Он играл в открытую. И своей открытостью внушал страх каждому. Каждый, даже Алина, вскрыл внутренние резервы, чтобы подпитать иммунную систему.

– Что там? – повторил Шеель вопрос, рискованно подойдя к самой кромке расщелины.

– Здесь все паршиво, – ответила Алина. – Рюкзак зацепился за шип и остался на нем.

«Зацепился здорово, одной лямкой, и не оставил на ней ни следа. Ни один ковбой не бросит так ловко лассо».

– А Дитер?

– Он выскользнул из лямок и – бум! – Алина еле слышно рассмеялась. – Лемке на дне. Я вижу воронку. Жаль, у меня нет фотоаппарата, я бы щелкнула на память его нору. Если он не разбился сразу насмерть, то замерз. Эй, Ларс, ты знаешь, что для англичан означает холод?

– Не знаю, скажи.

– Холод означает только одно: пора сжигать католиков.

Шеель басовито рассмеялся.

– Что делать с рюкзаком, Ларс?

– Не слышу.

– Я спрашиваю, что делать с рюкзаком? Может, вынуть оружие?

– Сбрось вниз. Без оружия он не попадет в Вальхаллу. Дитеру достался самый большой надгробный камень, который только можно себе представить. – С этими словами Шеель посмотрел на вершину горы…

Алина вынула нож и ударила рукояткой в каменный шип. Он обломился. Вещи Лемке полетели вниз.

Наверху Алину команда встречала гробовым молчанием.

Одиннадцать дня. Глубина расщелины порядка семидесяти метров, веревки, конечно, не хватит. Но двадцать метров – это ерунда. Больше всего Сергея беспокоили громадные козырьки снега над пропастью. Упадет такая шапка вниз – и все: интернациональная могила.

Выбравшись по веревке наверх, Курочкин открыл верхний клапан рюкзака и развязал тесемки.

– Очередной «гибрид» «калашникова». – Он отложил в сторону автомат и вытащил полотняный пакет. – О! Галеты! А тут что? Сало!.. Шоколад!

Сергей сунул в рот две галеты и хрустнул плиткой шоколада. Громко чавкая, освободил рюкзак от содержимого.

Там нашлись шерстяной свитер, теплые носки и перчатки, банки с консервами, пластиковая бутылка со спиртом, медикаменты… Только не было обуви и теплой куртки. А в своих «босоножках» он долго не протянет. Курочкин и так удивлялся, почему до сих пор не простыл.

Сплюнув через плечо, Сергей оглядел грязно-белый уступчивый склон. Со стороны плато на него ступили несколько крохотных фигурок. Альпинист определил, что часам к шести вечера группа «бритоголовых», которых он встретил у ледопада, будет здесь.

Более неприятного и тошнотворного занятия Курочкин даже не мог себе представить. Провалившись в снег на дне ущелья по пояс, он расчистил вокруг себя пространство и немедленно наткнулся на спальный мешок с покойником.

– Я раздеваю труп! – Сергей, сморщившись, старался не смотреть в лицо покойника. – Я раздеваю труп, чтобы потом надеть его шмотки на себя… Блин! Я снимаю штаны с покойника!

Сергей дернулся, почувствовав во рту привкус горечи.

Ему буквально пришлось ломать руки и ноги в суставах заледеневшего мертвеца, чтобы освободить того от одежды. Покидав в сумку вещи покойника, он запорошил его снегом:

– Мне пора. Не скучай тут. Скоро я подкину тебе товарища. Или подругу. Алина тебе подойдет?

Наверх!

Сергей опасливо посмотрел на снежные шапки вверху и подосадовал, что так громко кричал, раздевая покойника. От его крика эти снежные карнизы, весом в несколько тонн, могли рухнуть вниз и придавить его. На губах скалолаза промелькнула не поддающаяся объяснению улыбка. Он вспомнил строчки из инструкции:

«Помните, что лавиноопасные склоны пересекают поодиночке. Остальные стоят на месте и смотрят, как пройдет их предшественник. Поиски при исчезновении под лавиной начинают снизу лавины по линии падения воды и до той точки, где исчез человек».

– Я самый послушный альпинист на свете, – разговаривал сам с собой Сергей. – Пру один по лавиноопасному склону. Вот только мне бы не хотелось, чтобы остальные видели, как я прохожу опасное место.

Но еще несколько строк грузом лежали на душе:

«Если вы видите, что лавины вам не избежать, прижмите колени к животу и, натянув свитер на нос, прикройте лицо руками. Если не успеете – снег, особенно сухой, сразу же забьет верхние дыхательные пути».

Три года назад Курочкин с группой товарищей по Горному клубу посетил монастырь Святого Бернара в Альпах, самое древнее спасательное формирование на земле. Монастырь находится на высоте 2473 метра, на перевале, который связывает Швейцарию и Италию. Гиблое место – показалось тогда Сергею: почти постоянные туманы, метели, лавины, камнепады, мороз до тридцати градусов, за зиму выпадает до двадцати метров снега. В одном из двух комплексов монастыря Сергей с удивлением рассматривал старинную фотографию монахов-бернардинцев, сделанную в 1890 году: без пуховых курток, в широкополых шляпах, в одних суконных рясах они карабкаются по заснеженному склону.

Сергею еще тогда, когда он замерзал в снежном гроте, следовало бы вспомнить этих мужественных людей, ему стало бы легче, потому что он в тот момент был экипирован куда лучше монахов.

…Осторожно преодолев двадцать метров подъема, скалолаз с облегчением ухватился за веревку.

– Если меня не сшибет снежком и не забьются дыхательные пути, то у меня будут теплая куртка, ботинки и… штаны. Я буду самым обеспеченным человеком в Гималаях.

Благополучно выбравшись наверх, Сергей принялся за изучение автомата: прицельные приспособления открытого типа, целик с боковыми выступами, укороченная ствольная коробка, ударно-спусковой механизм в точности соответствовал «АКС-74у».

Ладонь Сергея удобно вписалась в рукоятку. Автомат оказался маленьким, чуть более полуметра, удобным и легким, снабженным глушителем и тремя запасными магазинами.

– Значит, всего у меня сто шестьдесят патронов, – подсчитал Сергей. – Приблизительно по семнадцать на каждого террориста. Хватит, – решил он.

Теперь, когда скалолаз экипировался не хуже диверсанта, он решил изменить тактику: прежняя – тактика преследования – его больше не устраивала. Теперь он будет диктовать условия, хотя для этого потребуется много сил. Он пойдет на их пределе – днем и ночью, оставляя для сна по два-три часа в сутки.

2

Сегодня утром Шеель в очередной раз отметил, стоя в тумане, что по сути дела находится в середине облака, и в этой связи назвал себя и товарищей небесными созданиями. Кепке, в его представлении, облюбовал кучевое облако, Йохан Фитц – слоисто-дождевое – того гляди прольется слезами-дождинками. Алина выбрала грозовую тучку, и Шеель не мог не одобрить ее выбор, точнее – свой.

Облака в горах не похожи на облака над равниной. Здесь они более живые…

– Завтрак готов, – Алина отвлекла его от заоблачных мыслей.

Командир скривился:

– Я устал жрать каждый день. Устал гадить за скалами. Устал умываться и чистить зубы.

– Извини, Ларс, – сказала Алина, – но пища сегодня снова человеческая. Да и завтра я не смогу налить тебе в кружку немножечко святого духа. Садись есть, – проявила она твердость.

Он принял от Алины туесок из нержавейки, снял крышку и отстранился от пара, исходящего от лапши и тушенки.

– В каком Китае это сделано? – проворчал он и зачерпнул варево ложкой. Подержав ее на весу, отказался от идеи швырнуть осклизлую мерзость в сторону русских.

Шефство над ними взяла Алина. Она будила их по утрам. Они первыми получали еду. Под присмотром ее голубых глаз и черного ствола пистолета прогуливались по лагерю.

Вот и сегодня заложники поели первыми и хмуро поглядывали на террористов.

Под глазом Шееля задергался нервный тик. Прижав мышцу пальцем, он снова вспомнил своего знакомого психиатра. Трудно поверить, но командир «Красного спасения» две недели строго придерживался его рекомендаций. «Делай памятки – маленькие заметки – и храни их на работе». – «Вряд ли это возможно. Я не работаю, – внес ясность Шеель. – А для чего это нужно, не пойму?» – «В памятках ты будешь фиксировать для себя состояние дел с реализацией твоей цели». – «А-а, реализация цели…» – протянул Ларс. «Записи в памятке формулируй в настоящем времени». – «Глупо было бы формулировать записи в прошедшем, – ответил он. – Вроде как записки мертвого человека».

И вот в ванной на зеркале появилась первая прилипашка с идиотским содержанием:

«Я бегаю каждый понедельник, среду и субботу после работы полчаса».

Потом вторая:

«Я ухожу с работы самое позднее в 19.00».

Потом третья:

«Если я прихожу домой, то лишь один час я посвящаю семье. В среду я еду сразу на теннис».

Бог мой, вспоминал Шеель, как же смеялась над этой «психологической терапией» Алина. Тогда они были вместе, наслаждались счастьем…

Последняя памятка была наполнена глубоким смыслом:

«Сегодня я включил в календарь плановое время для окончательного и бесповоротного лишения рассудка. В четверг я сойду с ума. Вот ведь хрень!..»

Шеель вяло пожевал лапшу, запил кофе. На немой вопрос Алины ответил:

– Потом доем. – И равнодушно смотрел, как женщина вываливает остатки еды в снег. – Пора браться за работу, – подстегнул он себя. – Йохан, приведи русских.

Фитц поднял их на ноги пинками и подгонял, тыкая в спину стволом автомата.

– Присаживайтесь. Надеюсь, вчерашние инструкции не выветрились у вас за ночь. Все помните? Ничего напоминать не надо?

– Нет, – ответил Скоков, зябко поводя плечами. Он был в теплой куртке, однако без движения и в ней было холодно.

– Отлично. – Шеель протянул ему рацию и предупредил: – Только без глупостей. Если вам не жаль себя, то пожалейте вашего друга.

Вадим Паненок сел напротив начальника экспедиции. Йохан Фитц держал ствол автомата возле его виска.

Скоков вышел в эфир и негромко, но внятно по-английски проговорил в рацию:

– Алло, база?

– Да, база. Дежурный Дорджи на связи.

– На связи Александр Скоков, руководитель российской экспедиции. Прием.

Рация облегченно заперхала голосом дежурного поисковика-спасателя:

– Скоков! Ну нельзя же так! Вы перебрали нам все нервы! С вами все в порядке? Прием.

Скоков сделал паузу, скосив глаза на Вадима, потом глянул на Йохана. Немец отрицательно покачал головой и желтозубо улыбнулся.

– Да, – ответил Скоков. – Мы идем, опережая график.

– Что за самодеятельность, Скоков! Нам сообщили, что вы еще не поставили базового лагеря. Где вы сейчас?

– Благополучно миновали ледник. Прошли плато.

– И не ставите лагеря! И не выходите на связь! Что за самодеятельность?!

– Никакой самодеятельности. Мы просто сами себе усложняем задачу. Это наше право – ставить базовый лагерь или нет. Мы же не должны запрашивать разрешения на передвижение, к примеру, ночью.

Наступила короткая пауза. Наконец дежурный ответил:

– Не знаю, как и отнестись к этому… Тут звонки от вашего начальства из Москвы, что прикажете передать?

– Передайте, что у нас все хорошо. Больных нет.

– Я-то передам, только, боюсь, вас за это по головке не погладят. У вас офицер по связи – Па-не-нок, дайте мне его.

Вадим взял из рук Скокова рацию. Ствол автомата глядел теперь на руководителя экспедиции.

– Паненок на связи.

– Слушай, друг! Нельзя же так! – повторился дежурный. – Двое суток ты не отвечаешь на вызовы. У тебя же эксклюзивное право. Я не знаю характера вашего начальника Скокова, но ты-то давно уже должен выйти с нами на связь! Хорошо еще, нам сообщили, что видят вас, а то я не знаю…

– База, считайте это моей ошибкой. С этого момента связь будет постоянной. Еще раз прошу прощения. На связи был Паненок.

– Ладно… – протянулся голос спасателя. – На связи был дежурный Дорджи. Конец связи.

Шеель принял от Паненка рацию.

– Очшень хорошо, – сказал он по-русски, шепелявя. – Спасибо за сотрудничество. Я прекрасно говорю по-чешски, а этот язык сродни вашему. К тому же у меня была возможность общаться на русском в одном закрытом заведении. Всего полгода, но и этого было достаточно.

Скоков не ответил. Он смотрел на Паненка. Врач экспедиции поймал его взгляд и опустил голову.

Сколько еще их будут держать при себе террористы? Сколько им отпущено? Они даже убирают своих: сегодня ночью «пропал» один из их товарищей. Командир – хороший артист, он организовал поиски. Однако не прошло и получаса, как беглеца обнаружили. Вернее, нашли его рюкзак. Разговоров по этому поводу в отряде почти не было, лишь взгляды: понимающие и… обеспокоенные.

А еще Скоков слышал ночью возню в соседней палатке. Он лежал в спальном мешке с краю, в середине спали Фитц и Вестервалле, Вадим лежал с другого края. Руки Паненка так же были не сильно, но надежно связаны, «молния» спального мешка застегнута до подбородка. Скоков чувствовал – за стеной палатки что-то происходит, и это что-то прояснилось сегодня утром.

Но каким бы тяжелым ни было положение, руководитель российской экспедиции не терял надежды, и надежду эту звали Сергеем Курочкиным. Тот уже давно должен был заподозрить неладное и сообщить об этом непальским властям. Однако сегодняшняя связь с базой еще больше омрачила Скокова: спасатели в абсолютном неведении. Тогда выходило, что Сергей либо шел за отрядом Шееля, либо еще не прибыл в Гхунзу. Хотя… Парень он обязательный, если сказал – сделает. Только вот иногда на пути возникают препятствия, обойти которые невозможно. Может, и Сергей стал заложником каких-то обстоятельств?..

А вообще у Скокова было двоякое чувство: он хотел услышать из уст дежурного поисковика, догнал ли группу их товарищ, и в то же время опасался услышать. Террористы были в неведении об одиннадцатом участнике экспедиции, скалолазе и спецназовце Сергее Курочкине.

Скоков зовет Серегу и гонит его прочь.

Позади них движется группа альпинистов, Скоков ничего не знает о ней, но чувствует, что они – или кто-то конкретно из группы – и есть цель террористов. Хотя, с другой стороны, это казалось преследованием. Но Шеель работает под русских, русские выполняют свою программу – правда, она выглядит несколько странной, и отряд в роли догоняющих обратил на это внимание поисково-спасательной базы в Гхунзе. А Шеель, используя Скокова и Вадима Паненка, продолжает оставаться русским. Он ведет за собой другую группу альпинистов, сначала, наверное, обескураженную, но теперь успокоившуюся после связи с базой, чтобы где-то выше в горах разыгралась еще более кровавая драма.

Намерения у них более чем серьезные, думал Скоков, вспоминая покойного Дитера Лемке. Тот совершил два проступка: заболел и усугубил болезнью резкий выпад против командира. У Скокова до сих пор стояли в ушах слова Лемке: «…на самом деле – это СТРАНА!.. Вершина горы – в небесах! Бог никогда не бросит нам сверху веревочную лестницу… Это для избранных…»

После этих слов по немому приказу командира Хорст Кепке отвел его и Вадима на три-четыре десятка метров в сторону. Неплохо знающий немецкий язык, Скоков напрягал слух, но до него долетали лишь бессвязные обрывки: связь… вице-премьер… наш друг позаботится… назад…

И снова мысли о Сергее, который призраком надежды стоял перед глазами: это судьба, это его ангел-хранитель назначил свадьбу на 12 апреля… «А может, и наш с Вадимом ангел тоже», – подумал Скоков, посмотрев на врача экспедиции. И озвучил свои мысли.

– Ошибки ангелов дорого обходятся людям, – ответил Вадим. – Боюсь, как бы Серега не переоценил свои способности.

3

Кроужек крикнул шедшему впереди Богумилу Слончику:

– Привал! – и устало опустился на корточки. Оглянувшись, он увидел в двадцати метрах от себя выбившегося из сил Петра Миклошко. Вице-премьер улыбнулся: «Давай, давай, дармоед, зарабатывай отдых».

Пресс-секретарь повалился рядом, шумно выталкивая легкими воздух. Вскоре подтянулись и другие.

Базилевич во время таких коротких привалов первым делом смотрел в бинокль. Сейчас чешский отряд довольно близко подошел к каменной гряде, над которой нависла серая стена скалы. На ее вершине стоял человек. Базилевич отчетливо разглядел его экипировку, хотя не мог разглядеть его лица, затененного капюшоном куртки. Человек поднимал на веревке… Лев до ломоты в висках напряг зрение. Ошибиться он не мог: человек тянул наверх темно-зеленую в клетку багажную сумку. На ум пришло определение: турист. Странные, однако, люди в российской экспедиции. Но Базилевич изумился бы еще больше, если бы этот турист распахнул сейчас полу пуховой куртки, – он бы увидел красивые разводы благородного дерева и вороненую глубину металлических частей «Гепарда».

Но русский скалолаз не стал искушать Базилевича и, управившись со своим делом, быстро исчез из виду.

– Господа, – снова завелся неугомонный Миклошко. – Хотите, я вам расскажу о событиях, которые произошли 30 мая 1975 года?

Начальнику личной охраны вице-премьера хотелось во все горло крикнуть: «Нет!!» и вызвать тем самым обвал в горах, который воспрепятствовал бы дальнейшему восхождению. Но он не закричал, зато глаза его орали: «Если можно, ПЕТР, – заткнись!! Твои правдивые рассказы и такое же умение все объяснить уже сидят у всех в печенках!» Невероятное словоблудие!

Миклошко не уловил отчаянных призывов Яна Новака.

– Я помню толстенный слой инея у себя на бороде, был страшный мороз, – вдохновенно начал он. – Я кричал, чтоб все поднимались: «Уже утро!» И действительно, солнце уже выползало из-за гор. По моей команде все встали. Мы привязали к ботинкам кошки и связались веревкой. В путь! Я впереди, за мной – Мирослав на блок-карабине… Сначала идти было легко, плотный фирн хорошо держал нас, но потом пошли надоевшие еще на ледопаде участки глубокого свежего снега, торосы… Нам было трудно, на нас действовала высота. Она довлела над нами, давила правильной формы пирамидой Кангбахена, темнела вершиной Западной Канченджанги – Джалунг-Кангой.

Миклошко сделал паузу, протянув руку к термосу Мирослава.

– У тебя свой есть, – сухо отрезал вице-премьер, потягивая мелкими глотками горячий чай. – Вот ты все время говоришь: я помню, я закричал, я впереди… Такое чувство, что это ты руководил экспедицией и постоянно торчал впереди. А все остальные, как неприкаянные, подавленные твоей тиранической властью, плелись в хвосте. Тебе не кажется, что это… не очень, а?

– Так это же я рассказываю! Попробуй ты, и у тебя получится то же самое: я встал, я впереди. Попробуй, попробуй.

– У меня так не получится. А если быть до конца искренним, то о дне 30 мая 1975 года я могу сказать только одно: «Мы покорили Кангбахен!» И все, Петр. Никаких сосулек на бородах, никакого мороза – я этого не помню. У меня осталась в голове только одна фраза: «Мы покорили Кангбахен!»

– Ты серый человек, Мирослав.

– Это твое право так считать. Только я не пойму, к чему ты завел этот разговор.

– К чему? – переспросил Миклошко и грустно улыбнулся. – Да к тому, что нам никогда уже не стоять на пике Кангбахена. Это там, внизу, в Чехии, в кабинетах нам казалось все легко и доступно. Мы забыли обо всем. А ты – в первую очередь. Ты помнишь только одну фразу, но забыл «о сосульках на бороде». Но я-то все помню! А еще мы забыли о своем возрасте. И только здесь он вырос перед нами, как наш пик Кангбахена. Нам никогда не стоять на его вершине. Тогда мы были на нем в последний раз.

– Что за настроение, Петр! – вскричал Кроужек. – Ты болен?

– Да, я нездоров. Я болею своим возрастом, своей памятью. Это они, – Миклошко кивнул на Богумила Слончика, – будут обнимать друг друга на вершине горы, а не мы. И даже не в ближайшее время. Не с нами, стариками. Я сдался. Эйфория растаяла, и я с ужасом смотрю даже вон на ту скалу, в которой нет и тридцати метров. А впереди – километры. Помяни мое слово, Мирослав, не пройдет и двух дней, как мы повернем назад.

– Бред какой-то! – Кроужек мотнул головой, прогоняя наваждение, явившееся в виде переменившегося товарища. – Петр, у тебя депрессия, ты переутомился. Еще с полкилометра – и мы сделаем привал на ночь. Ты отдохнешь, тебе будет легче.

– Ничуть не бывало. Может, ты и сильнее меня, но сейчас силы измеряются совсем по другой шкале. Эта шкала называется временем. Ты сильнее меня только на два-три дня.

– Петр, клянусь, ты зря завел этот разговор.

– Может быть, – пожал плечами Миклошко. – Но я не собираюсь судиться с тобой.

Ян Новак, жалея пресс-секретаря, отметил про себя, что его последняя фраза – единственная мрачная шутка за все время подъема. Он забыл обо всем на свете, глядя на сгорбившуюся фигуру Миклошко, его опущенные плечи, прячущиеся глаза. Он еще не сломался – он будет идти, пока хватит сил, но вот цель впереди рухнула. Гора осыпалась камнями и припорошилась сверху снегом.

Из задумчивости его вывел офицер связи Марек Рада:

– Шеф, с нами только что связалась поисково-спасательная база. Русские ответили. С ними все в порядке.

– С кем они разговаривали, об этом ты не спросил?

– Как вам сказать, шеф… Извините, нет. Не догадался. Но дежурный Дорджи сообщил, что на связи был начальник экспедиции Скоков и офицер связи Паненок. Он говорил с обоими.

– Как они объяснили свое молчание?

– Об этом Дорджи не сказал. А мой вопрос показался бы ему некорректным.

– А скорее всего ты и об этом забыл, – сказал Новак.

– Извините.

– Что еще?

– Ничего, шеф. Я сказал дежурному, что мы рады за русских.

– И все?

– Нет, еще прогноз погоды. Синоптики обещали эту ночь без снега, ветер юго-западный, температура ночью…

– Достаточно, – перебил его Новак. – Отсутствие снега – уже хорошая новость, – переиначил он поговорку.

К нему подошел Мирослав. Усталый, небритый, похожий на кого угодно, только не на чиновника высокого ранга. Да и на альпиниста он мало походил. Горный вариант Бена Гана из «Острова сокровищ» Стивенсона. В его образе читалось многое: опасное восхождение, одинокая затерянная гора с брошенным на ней человеком, клад, тайный заговор, интриги…

Он не был ни новым романтиком, ни просто романтиком. Новак вывел свое определение состоянию шефа: «олдромантизм». И не сомневался, что разговор пойдет о другом старом романтике. И не ошибся.

– Ян, я думаю, нам нужно как следует отдохнуть, – сказал Мирослав. – Ты видел, в каком состоянии Петр?

– Видел, конечно, – подтвердил Новак, выразительно поиграв бровями.

– Сделаем привал на ночь и останемся в лагере еще на сутки.

Офицер связи, как по стойке смирно, стоял рядом и смотрел Кроужеку в рот.

Новак отпустил его. И уже без свидетелей сказал шефу:

– Да, Мирослав, отдых вам необходим.

Глава 7

18 апреля

1

Шеель встал в это утро, как обычно, первым. Погода безветренная, ночью в течение короткого времени по крышам палатки побарабанила снежная крупа. Даже не замела чьих-то следов. Шеель с хрустом потянулся, оглядывая цепочку четких отпечатков: они уходили вверх. Командир «Красного спасения» быстрым взглядом окинул все пространство лагеря, ища обратные следы. Не нашел. Человек не вернулся.

Капитан подошел к палатке, где вместе с ним и Кепке ночевали Больгер и Вальтер Майер.

– Что случилось? – спросил Кепке, выбираясь из палатки. Командир тем временем будил Йохана Фитца и Вестервалле; Скоков и Паненок были на месте.

Капитан вместо ответа показал рукой на следы.

Кепке провел ладонью по лицу:

– Черт! Все на месте, Ларс?

– Вроде бы. Посмотри Алину.

– Какую Алину?! – Рядом с незнакомым следом Кепке сделал оттиск подошвы своего ботинка. – Следы сорок шестого размера! Такие ботинки есть только у Вестервалле, Вальтера и Лемке… Были у Лемке, – поправился помощник.

Шеель нервничал.

– Не хочешь ли ты сказать, что это Лемке прошел здесь ночью? Я сказал тебе, чтобы ты посмотрел, где Алина.

– Я здесь, Ларс. – Женщина уже стояла возле палатки и зашнуровывала ботинок.

– Вальтер! – Шеель подозвал к себе Майера. – Возьми с собой Йорга и отправляйтесь вниз. Посмотрите, откуда ведут эти следы. И вообще, есть ли они там.

Майер, еще не до конца проснувшись, не понимал, чего хочет от него командир. Он хлопал глазами и силился что-то понять.

Шеель махнул на него рукой и подозвал Крамера:

– Дитер, ты, надеюсь, слышал, о чем я просил? Посмотри на эти следы и поищи такие же внизу. Если таковые найдутся, попробуй определить, откуда пришел этот человек. – Шеель внезапно опустил руки. – Хотя и так ясно, откуда: снизу.

К нему подошел Кепке:

– Ларс, я думаю, для начала нужно спросить…

Капитан не дал ему договорить. Он обвел всех взглядом:

– Ну, никто никуда не ходил ночью?

Ответом послужило молчание.

Командир знаком отпустил Крамера и Больгера и обратился к Майеру:

– Ты проснулся, Вальтер?

Тот кивнул.

– Тогда бери с собой Мартина – и вперед, по следам. Стрелять без глушителя не разрешаю. Все. Алина и Хорст готовят завтрак, остальные снимают палатки. Да, Хорст, поднимай русских, пусть выходят на связь с поисково-спасательной базой.

– А кто мне будет помогать?

– Русские. Бери их в помощь.

Шеель проводил глазами быстро удаляющиеся от него фигуры Майера и Вестервалле. Пожалуй, он правильно сделал, что вперед послал именно Вальтера: тот работал в горах, у него неплохой опыт за плечами. Гиндукуш – те же Гималаи, только вид сбоку.

– Ларс, кто же так дерзко протопал по лагерю?

Шеель обернулся, чтобы ответить Алине, но она задала очередной вопрос:

– Может, понадеялся, что его следы скроет снег?

– Наверное, это так, – пожал плечами Ларс. – А снега как раз и не было. Ничего, Вальтер и Мартин быстро достанут его. Им стоит только преодолеть небольшой подъем под лавиноопасным склоном, а там откроется широкая панорама. Они возьмут его.

«Но кто же это, кто?» – вслед за Алиной повторил он.

…Скоков жадно ловил обеспокоенные взгляды командира. Он упивался ими. Еще ничего не зная, ни о чем не догадываясь, он доверился своему сердцу; а оно стукало сегодня возбужденно, отдаваясь в висках предчувственно.

Он сворачивал палатку, бросая взгляды на двух террористов, бойко уходивших вперед. А впереди них – едва заметная ниточка следов; она вела их от лагеря к крутому склону. Сегодня что-то должно произойти, думал Скоков, не представляя, однако, что и как. Но знал, что именно сегодня.

– Ты думаешь, это Серега? – шепнул ему Вадим, когда они укладывали палатку в чехол.

– Пока ясно только одно: это не их человек. А если не их, то наш.

– Я не пойму его тактики – если это действительно Сергей. Чего он может этим добиться?

– Не знаю, Вадим, но скоро все станет ясно. Он единственный военный в нашей экспедиции.

– Думаешь, он нашел трупы?

– Думаю, да.

– Но почему не сообщил?

– Кому?

– Хотя бы в поисково-спасательную базу. Один он ничего не сможет сделать.

– Наверное, на то у него были причины. Серега – ответственный парень.

– А может, это и не он, – закончил разговор Паненок.

Крамер и Больгер вернулись через полчаса. Командир мрачно выслушал доклад: следы уходят далеко – наверное, к предыдущей стоянке. Туда, где они с Кепке так жестоко расправились с Дитером Лемке. А теперь именно его ботинки (у всех была обувь одной фирмы) сорок шестого размера прошагали в ночи мимо лагеря. Капитан не боялся покойников, иначе он давно сошел бы с ума. К тому же покойники не ходят и не возвращаются. Все, кого отправил на тот свет Ларс Шеель, до сего времени никак себя не проявили. И не проявят. Он имел дело с живым человеком, который либо одолжил обувь у Лемке, либо носил тот же размер от той же английской фирмы. А Лемке там, где ему положено быть: под снегом в расщелине.

Майер и Вестервалле ушли час сорок минут назад, сейчас все было готово, чтобы двинуться вслед за ними. Но Шеель не торопился.

Кепке напомнил ему, что пора уходить.

– Успеем, подождем еще немного. Может быть, Мартин и Вальтер уже возвращаются.

– Если мы будем медлить, чехи сократят дистанцию.

– Не сократят. В лагере, где они провели ночь, они останутся еще на сутки.

– Послушай, Ларс, ведь это не только твое дело, – Кепке постарался перечить командиру мягко. – Ты сказал, что чехи останутся в лагере еще на сутки, это точные сведения?

– Да, информацию я получил вчера вечером. Если Мартина и Вальтера не будет еще два-три часа, мы снимемся с места.

Кепке промолчал. Любыми степенями иронии, начиная с легкой, он не владел. Но что-то заставило его усомниться в правдивости командира. Отсрочка, которая, в общем-то, была сейчас нужна, представлялась как бы сама собой, но ее прародителем был Координатор. Невидимый и всезнающий. У Кепке иногда складывалось впечатление, что, когда нужно, он находится в их отряде, а если необходимость в нем отпадала, он телепортировался в отряд Мирослава Кроужека. А сегодня что-то подсказывало Кепке, что все наоборот: это не Шеель узнал о какой-то заминке у чехов, а там узнали, что отряду Шееля нужна отсрочка. Ларс всегда говорил, что держит с Координатором постоянную связь, но Хорст ни разу не слышал разговора командира с Координатором: Шеель, вооружаясь рацией и мобильным, адаптированным к спутнику телефоном, около десяти вечера уединялся. Но разговаривал ли он с Координатором действительно, Кепке не знал.

«Черт его знает… Может, просто делает вид», – думал он.

2

Сергей старался как можно быстрее пройти опасное место под крутым склоном, где неподвижным мазком «отмороженного» мариниста застыли огромные снежные волны. Казалось, дыхни – и это снежное море оживет, с ревом сорвется с картины, затопляя и сметая все на своем пути. Ощущение опасности было настолько сильным, что те двести метров опасной зоны показались Сергею вечностью. Он смог с облегчением вздохнуть лишь тогда, когда оказался на одной из многочисленных пирамидальных скал, нагромождение которых напоминало скальное ребро Мыши в общем массиве Канченджанги, только в миниатюре: не такое продолжительное и не столь высокое.

Это было, пожалуй, единственное место, где он мог укрыться и отдохнуть. Но об отдыхе он сейчас не думал. Солнце уже вставало над горами, подталкивая его к активным действиям. Он вызвал огонь на себя и уже чувствовал на себе его отблески.

Ноги гудели от напряжения и просили отдыха, желудок робко попискивал, надеясь на плотный завтрак.

«И не жди», – пообещал ему Сергей, налегая на сладкое. Он съел несколько печений и полплитки шоколада. Потом всыпал в рот две щепоти растворимого кофе, разжевал и проглотил вместе с глотком подтаявшего снега.

Фигуры Майера и Вестервалле нарисовались под склоном как-то неожиданно. Сергей на несколько мгновений почувствовал в теле слабость. Но быстро пришел в норму, принимая допинг: он смотрел на немцев в бинокль Лемке, отчетливо видел в их руках оружие и, преодолевая себя, представлял замерзшие глаза Славы Мусафирова и Виктора Лукичева.

Запрещенный прием подействовал. Скалолаз высвободил из-под куртки автомат и более удобно расположился в естественном скалистом дзоте. Приняв позу для стрельбы лежа, он перевел предохранитель в режим автоматического огня. Майер и Вестервалле были еще далеко, и Сергей ждал их, держа на мушке нужную ему мишень.

А вообще, он ожидал, что разведчиков будет больше, хотя бы четыре человека. И боялся только одного, что с ними пойдут Скоков и Паненок. Но последнее маловероятно, террористы идут быстрым темпом и не станут включать в разведывательный отряд, в функции которого входит стремительность, вязавших их по рукам русских. Пока разведчики идут по следам, лагерь сворачивают, и Скоков с Паненком активно помогают. И еще одно: вряд ли немцам придет в голову, что следы оставил именно русский. У них какие-то свои проблемы с группировкой, идущей за ними по пятам, скорее всего, их мысли пойдут именно по тому направлению.

И снова Курочкин не ошибся. Нервный дневной рейд и стремительный бросок ночью вывел его вперед обоих отрядов. И первый отряд начал за ним охоту.

Сергей походил сейчас на снежного барса, неуловимого хозяина гор: зрение его увеличилось в двадцать крат, вместо клыков у пояса нож выживания, а когти, главное оружие барса, – это пули «гром» с твердосплавным сердечником.

Нет, думал Сергей, кося глазом на две приближающиеся фигуры, я не барс. Я, наверное, сейчас такой же гибрид, как и Хорст-Саид.

Майер остановился и указал рукой в сторону скальных нагромождений, где укрывался альпинист. По правую сторону от немцев шла череда снежных торосов, а за ней витиеватые узоры длинных расщелин. Майер очень грамотно сместился от следов вправо на более безопасное расстояние, прижимаясь к торосам и более глубокому снегу, еще раз подтверждая русскому скалолазу, что в горах он не новичок. Еще триста метров, и террористы минуют подошву склона и окажутся у скалистых ребер.

Сергей не торопил себя и не торопил немцев, все шло как надо. На рассвете, когда он вплотную подошел к этому месту, все стало ясно: именно здесь он встретит разведчиков. Сейчас он успокоился окончательно, палец твердо лежал на спусковом крючке, прищуренный глаз, казалось, различает трещины на камне выше волнистых гор снега.

Он дал террористам пройти еще двадцать метров и придавил спусковой крючок. Автомат фыркнул и дернулся; его слегка приподняло и увело вправо. Стукнувшие в камень стреляные гильзы издали – так показалось Сергею – более громкий звук, чем глухие выстрелы из автомата с глушителем. И еще одна короткая очередь.

Лавина пошла не сверху, куда стрелял Курочкин, – огромная масса неожиданно подалась своей нижней частью, неестественно проседая, давая дорогу огромному валу. Но то был обман зрения: движение начиналось сверху.

Сергей смотрел только на сход снежных масс, которые от едва различимого шороха до необычайного грохота рванули вниз. Незабываемое зрелище. Сергей забыл о немцах, и, конечно, он не мог знать, помнят ли они важные пункты инструкции: «…если не успеете, снег, особенно сухой, сразу же забьет верхние дыхательные пути».

Вестервалле застыл. Он не мог сдвинуться с места. Грохот миллионов тонн снега гнал его: «Уходи!», само движение снега пригвоздило его к месту. Инстинкт умер в нем первым: Мартин даже не закрылся руками, не пригнулся, не присел, не упал, когда снежный гребень накрыл его с головой. Снежная волна смяла его и бросила сверху двухметровый слой; в следующую секунду – еще один. Мартин не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Ему не повезло: горло его не было забито снегом. Он умер куда более мучительной смертью. Он задыхался от собственного дыхания, травился углекислотой. Ничтожный воздушный карман оказался размером с духовку. В ней-то, как в газовой камере, и задыхался Мартин Вестервалле.

Его товарищу повезло больше. Вальтер Майер умер от перелома шейных позвонков. Он лежал, погребенный под снегом, ставшим крепче бетона, на животе, тогда как голова его была повернута в обратную сторону.

Сергей не видел, как обоих разведчиков подломила под себя лавина, потом, протащив до торосов, вмяла в снег и прогрохотала над ними, уходя, уже обессиленная, к краям расщелины. Катаклизм длился короткие секунды и оборвался внезапно, подняв на десятки метров облако снежной пыли. Сухие снежинки долетели и до скалистых ребер, слегка припорошив их. В памяти Сергея отложилось это красивое зрелище, а не короткий фрагмент кончины немцев.

Сергей полез в скалы. Его друзьям ничто не грозит, пока террористы не знают, кто он.

В отряде Шееля все, как по команде, вскочили на ноги и уставились на снежный гриб вдали.

– Что это было? – еле слышно прошептал подавленный Крамер. Но командир услышал его.

– Сошла лавина, – стараясь оставаться спокойным, произнес он. И тут же скрипнул зубами: – Нам нужно достать этого парня!

– А Мартин и Вальтер? – спросил Крамер.

– Их уже не достанешь. Если ты попал под лавину, стоит уповать только на бога. А Мартин и Вальтер были с ним не в ладу. – Капитан ткнул пальцем на Вадима Паненка. – Выходи на связь с поисковиками. Скажешь, что на ребре Уэджа произошел сход лавины, пострадавших нет. И вот еще что…

3

Мирослав Кроужек толкнул в бок заскучавшего друга:

– Лавина, Петр! – И обернулся к альпинистам и охранникам: – Да смотрите же, как красиво!

Все невольно обратили взоры к дыбившемуся над склоном снежному облаку.

– Надеюсь, из русских никто не пострадал, – как-то безучастно произнес Миклошко.

– Будем надеяться, – повторил за ним Мирослав. И, на секунду оторвавшись от необычайного зрелища, нашел глазами офицера связи: – Марек, срочно свяжись с базой поисковиков.

– Зачем, простите? Из нашей группы никто не пропал.

– Как зачем? – удивился вице-премьер. – Нужно немедленно сообщить о сходе лавины.

– Да, шеф.

– А нам придется быть наготове. Если все же с русскими что-то произошло, мы первыми сможем оказать им помощь.

Марек Рада вызвал базу и, выслушав дежурного, сообщил:

– У русских все в порядке, шеф, они буквально несколько секунд назад выходили на связь и первыми сообщили о сходе лавины. – Офицер помолчал, ответил дежурному и дал отбой. – База сообщила, на каком канале мы можем связаться с русскими.

– Налаживайте связь, – распорядился Новак.

Прошло полминуты. Марек Рада знаком показал Новаку, что все готово. Новак взял у него рацию:

– Алло! Это Ян Новак, офицер чешской горной экспедиции. С кем я разговариваю? Прием.

– Вадим Паненок, офицер связи. Прием.

– Дайте мне руководителя группы.

– Одну секунду… Алло, Александр Скоков на связи.

– Вы руководитель группы?

– Да.

– Ну надо же! Наверное, мне надо сказать, что я рад познакомиться с вами. Меня зовут Ян Новак, я старший в группе чешской экспедиции.

– Чешской? Честно говоря, мне ничего неизвестно об этом.

– Нам дали разрешение на восхождение на пик Кангбахена в самый последний момент.

– Я не слышал.

– Хорошо, я допускаю, что вы не слышали – наверное, у вас что-то со слухом. Но вы же не слепые, господин Скоков! Вы должны были видеть нас, мы который день наступаем вам на пятки. А вы играете с нами в догонялки. Кстати, раз уж мы познакомились, может, вы перейдете на русский?

– Без проблем. Если это удобно для вас.

– Вот так лучше, – одобрил Новак, услышав русскую речь. – Скажите, Скоков, чего это вы шпарите по горам, как угорелые, не оставляя за собой промежуточных лагерей? Только честно.

– У меня молодая группа, мы заранее планировали создание экстремальных ситуаций.

– Планировали и не ставили в известность поисковиков. Планировали – и совершенно забыли, что экстремальных ситуаций в горах больше чем достаточно. Знаете, Скоков, я не очень-то вам верю. У вас есть более правдоподобное объяснение?

– Нет. Я сказал вам правду. А ваше право – верить мне или нет.

– У меня к вам предложение: давайте встретимся. Вы задержитесь всего на сутки.

– Мне нужно обсудить это со своими людьми.

– Валяйте, Скоков, обсуждайте. Да… у вас действительно все в порядке?

– Разве не видно по нашему темпу?

– Видно. Именно это я и имею в виду. Я говорю о вашем парне, он догнал вас?

– Мои все на месте. Может, это ваш человек?

– Бросьте, Скоков! Еще одна экстремальная ситуация – когда вместо рюкзака багажная сумка? Или метод воспитания?

– Не знаю, о чем вы говорите.

– Так-так… На какое время мы назначим наш следующий сеанс в эфире?

– На завтра. Утром, в 8.00. Всего хорошего. Рад был познакомиться.

– А я не очень. Конец связи.

Новак обвел глазами Кроужека, Базилевича, Миклошко и группу альпинистов.

– Они психи! Я смог бы, наверное, их понять, если б они были японцами. Но они русские, черт побери!

4

Шеель рассмеялся, ощупывая колючими глазами посеревшее лицо Скокова.

– Значит, герр Скоков, это ваш человек?

Единственное, что смог в это время сделать Скоков, это выдавить из себя непонимающую улыбку, повторить то, что минуту назад он сказал Яну Новаку:

– Не знаю, о чем вы говорите.

– Вы все знаете и все понимаете. – Шеель подозвал к себе Фитца. – А ну, Йохан, вспомни, сколько людей вы насчитали в базовом лагере русских у ледопада?

Фитц ответил не задумываясь:

– Десять человек. Мы запомнили каждого в лицо.

Шеель покачал головой:

– Это наш просчет. Мы не подсчитали убитых – я надеялся, что один из них болен и находится в палатке. А факиры очень быстро расчистили площадку от трупов. – Капитан несколько секунд молчал. – Одиннадцатый все время шел за нами. С багажной сумкой. Он опоздал, герр Скоков?

– Повторяю: я не знаю, о чем вы говорите.

– Ничего, это временно. Скоро вы все поймете. И заговорите так быстро, что я буду вынужден просить вас говорить помедленнее. Но для меня и так все ясно. Ваш человек задержался по какой-то причине, прибыл на базу налегке, с дорожной сумкой. Скорее всего, он все-таки нашел следы крови и стреляные гильзы. И – пошел за нами. Очень неординарное решение. Ваш друг очень смелый. И его не так уж трудно вычислить.

Рюкзаки стояли наготове. Шеель опустился на один из них и пригласил Скокова сесть на другой. Руководитель российской экспедиции, поколебавшись с секунду, приглашение принял. Шеель снова улыбнулся: он любил, когда признавали его превосходство.

– Судя по тому, каким темпом шел ваш человек и какие сложные участки достались ему, он – скалолаз. А таковых в вашей группе было только двое – Мусафиров и титулованный Курочкин. Я склоняюсь в сторону последнего. – Глаза Шееля невольно выразили одобрение. – Да, он очень смелый. Он спустился за вещами Дитера Лемке. И это его ботинки прошли сегодня по лагерю. И он же отправил на тот свет Вестервалле и Майера. А еще он вооружен.

– Вы бредите, Шеель.

– Ничуть. Я могу по пальцам перечислить все его вооружение и амуницию, включая и то, чего не было в вещах Лемке. Веревок, например. Без них он бы не вытащил рюкзак из расщелины. Так что вы скажете, герр Скоков?

– Я же сказал вам, что не имею представления, о чем вы тут рассказываете. Со мной были все люди, одиннадцать человек, девятерых вы убили.

– Ну, ладно, Скоков, вы упрямый человек. Но прежде чем над вами поработает Йохан, я все-таки докажу вам, что я прав. Сейчас один из моих людей свяжется по рации с горной базой и спросит, отмечался ли у них по прибытии… Сергей Курочкин. О! Я очень много знаю о ваших людях, герр Скоков! Очень. На меня работает чрезвычайно информированный человек.

«Координатор, он же Доктор», – чуть не слетело с языка Кепке, который ловил каждое слово командира.

Шеель выбрал именно его:

– Хорст, вызывай по радио горную базу.

– Чем объяснить свой звонок? – потренировался он в ужасном английском, готовясь к разговору.

Шеель потер лоб, неотрывно наблюдая за Скоковым:

– Скажи следующее: у нас в отряде строгая дисциплина, и мы решили выяснить, говорит ли наш товарищ правду.

Кепке покачал головой:

– Звучит, как идиотская фраза из паршивого боевика про русских.

Капитан насупился:

– Пожалуй, ты прав, Хорст. Отложи переговоры с базой до более удачной формулировки.

– Мне придумать ее самому?

– Да, придумай сам. – Шеель вновь обратился к Скокову: – Итак, герр Скоков, вы знакомы с Йоханом Фитцем? Он крайне упорный человек.

– Подождите, – Паненок сидел рядом с начальником, опустив голову. – Мы с… со Скоковым говорили сегодня утром на эту тему. Нам кажется, что это Сергей.

Пожалуй, другого выхода у врача экспедиции не было. Скоков мысленно согласился с ним.

Шеель, улыбаясь, одобрительно кивнул:

– Браво, господин Паненок! Вы хороший товарищ. Йохан, отойди в сторону. Ты что, оглох?

Фитц с трудом сделал один шаг, другой. Все это время он держал палец на спусковом крючке и был готов по приказу командира выпустить в русских всю обойму. Он еще не до конца осознал, поверил в смерть Мартина Вестервалле. Его больше нет, в его смерти виновен один из участников русской экспедиции. Это все, что было нужно знать Йохану, чтобы отомстить за смерть друга.

– Что будем делать, Ларс? – спросил Кепке.

– Пока ничего, – ответил командир, не обращая внимания на сидевших рядом русских и стоящего в двух шагах позади Фитца. – Я думаю, Курочкин скрывается вон в тех скалах. Лавина сошла, и вероятность схода следующей лавины просто очевидна. На какое-то время он отрезал нам путь. Искать его группами в два-три человека бесполезно, он перестреляет их из-за укрытия. Если мы и пойдем вперед, то только под прикрытием его товарищей. Скоков, Паненок, не смотрите мне в рот, отойдите в сторону. Бесплатно я не выступаю.

Шеель наморщил лоб. В голове, как в рупоре, прозвучали его же слова, обращенные к руководителю российской экспедиции: «Ваш друг очень смелый. И его не так уж трудно вычислить. Судя по тому, каким темпом шел ваш человек и какие сложные участки достались ему, он – скалолаз. Я думаю, это титулованный Курочкин. Он спустился за вещами Дитера Лемке. И это его ботинки прошли сегодня по лагерю». Ботинки сорок шестого размера. Не может быть. Ни один скалолаз не носит таких громадных ботинок. Шеель представил себе «нормального» скалолаза ростом метр шестьдесят, глянул на его обувь и чуть не рассмеялся. Уникум походил на клоуна с непомерно большими ногами.

И снова Шеель нахмурил лоб. Глядя сквозь Кепке, он негромко сказал:

– Мне все время кажется, что я проживаю вторую жизнь, в которую вклиниваются фрагменты из первой. И я, черт меня возьми, не рад этому. – Ларс покачал головой: – Я крепко попал под влияние ранее прожитого.

И снова что-то с лицом дежавю прошествовало перед его взором. И если раньше он тщетно пытался ухватиться за призрачные одежды и развернуть к себе лицом посланника из его первой жизни, то сейчас сумел сделать это. В мыслях он остановился в шаге от обвала, случившегося при переходе таджико-афганской границы. И когда нужно было сделать этот шаг, он остановился, поднял руку, приветствуя русского спецназовца…

В тот момент он не разобрался, почему русский не стал стрелять в него. Тогда он показался ему индейцем на страже своих рубежей. Он не хотел проливать кровь в горах и по-мальчишески свято верил в это. Так, а не иначе рассуждал Шеель, не думая о причине и следствии. Наверное, оттого, что сам свято верил в то, что сможет уйти от преследования.

Шеель шагнул в направлении заложников, и если бы Кепке не отскочил в сторону, командир снес бы его.

Прежде чем задать Скокову вопрос, Шеель с минуту сверлил его взглядом:

– Ваш скалолаз служил в Таджикистане? Речь идет о Курочкине.

Скоков напрягся изнутри, но сделал все, чтобы внутреннее напряжение не выперло наружу и не было замечено террористами. Он даже пожал плечами:

– Сергей не служил даже в Российской армии. А Таджикистан – другое государство. Раньше оно входило в состав…

– Я знаю – пятнадцати или шестнадцати союзных республик, – отрезал Шеель. – Тоже мне – откровение. Отвечайте на вопрос прямо, Скоков, и не пудрите мне мозги. Курочкин служил в армии?

– Он окончил институт.

– Вы не ответили на мой вопрос. Ну ладно. По какой специальности?

– Переводчик с английского и немецкого.

– Переводчик с английского и немецкого, – повторил Шеель не только слова, но и постарался скопировать интонацию руководителя российской экспедиции. – Это что-то значит? Слушаю вас.

– Высшее образование освободило его от воинской обязанности, – уверенно врал Скоков.

– Я вам почему-то не верю. Вы из кожи вон лезете, чтобы представить Курочкина студентом-спортсменом. Интересно, поверите ли вы мне. Настал ваш черед слушать меня. Но, в отличие от вас, врать я не намерен. В сентябре 1993 года я перешел афгано-таджикскую границу. На обратном пути мои самонадеянные проводники угодили в ловушку. Если бы не горно-полярная подготовка, не мой опыт боевых действий в горах, пограничники положили бы всю группу. Но я увел ее на плато, откуда, по уверению проводников, выход был только один. И его блокировали с одной стороны пограничники, с другой – мы. Но я нашел второй выход. И пока мы наводили мосты через камнепад, в район прибыла группа горных стрелков, подразделение, в котором проходил службу ваш скалолаз, герр Скоков. Одному участку с тридцатиметровой вертикалью я не уделил должного внимания. Моим просчетом и воспользовались егеря. Курочкин поднялся по скале, снял пулеметчика. Потом… Видно, устраивать обвалы – его коронный номер. Моих людей он похоронил под снегом, а моих проводников – под камнями. Что скажете, Александр Николаевич?

– Не знаю, что и сказать.

– Я знаю. Ваш Курочкин какой-то неугомонный. Кстати, на плече у него есть татуировка – «Одаренный от природы»? Я не прав? Молчите? Ваш офицер связи более разговорчив. Ну так что скажете, Паненок? – Шеель впился в него глазами.

Вадим знал о происхождении татуировки. Над плечом Сергея Курочкина поработал мастер тату. Надпись была сделана на фоне заснеженной вершины Джомолунгмы, затененной с юго-западного склона, что служило символом прохождения по нему в мае 1982 года советской экспедиции в составе одиннадцати человек. Не случайно столько же альпинистов насчитывала экспедиция Скокова.

– Да, у Сергея есть такая татуировка.

– И сделал он ее в армии, – попробовал угадать командир.

– Нет, – покачал головой Паненок. – В 1990 году на соревнованиях по альпинизму под Ордалью – это в Норвегии…

– Я знаю, где это. Дальше.

– Курочкин получил главный приз и произвел фурор, – продолжил Вадим. – Главный судья соревнований, новозеландец, похлопал его по плечу и сказал по-английски: «Natural of gifted». Что буквально означало «Одаренный от природы». Это был первый успех Сергея. В то время ему не исполнилось и девятнадцати.

– Спасибо за сотрудничество, – повторился командир.

Он оставил русских одних и созвал военный совет. Он сидел на рюкзаке, а Скокову казалось – на барабане.

– Господа, теперь мы знаем не только имя нашего врага, но и его военную специальность: егерь. В мире сотни воинских специальностей, нам же достался эксперт по ведению боевых действий в горах. Фатальное невезение.

– Ты сказал, его фамилия Курочкин? – спросил Кепке.

– Чья фамилия?.. А, ну да, конечно. Именно так я и сказал.

«Вот это встреча!» – не без восторга думал Шеель. Сейчас смерть Вестервалле и Майера показалась ему закономерной, спланированной, пусть даже не командиром.

– «Натюрбегабт» один, – продолжил капитан, переводя тату на немецкий. – Роль у него – догоняющего. Он при всем желании не сможет дышать нам в затылок. Между ним и нами всегда будет не меньше восьми часов. Бедный Лемке, – усмехнулся Ларс. – Пожалуй, он мог сказать, что здесь не Страна, а другая планета. Здесь свои законы гравитации. Здесь другая атмосфера. Здесь маленькие расстояния преодолеваются как большие. Здесь один шаг – как десять на Земле. Он один, – снова повторил Шеель, не замечая очевидного: он успокаивал себя. – У него нет в кармане отделения горных стрелков. У него нет никого, кто бы сменил его, пока он спит, отдыхает, принимает пищу. Он тащит на себе обязанности двух или трех человек и устает в два или три раза больше. У него нет никакой поддержки, даже моральной.

Шеель тронул шрам на щеке – отметина, сделанная ему русским спецназовцем. И услышал его фамилию.

– Курочкин создает нам неудобства, – сказал Кепке. – Кстати, его фамилия что-то означает?

Шеель постучал пальцем по колену:

– Курица. Но я все время слышу другое: стенолаз. Бойкая, ловкая птица. Лазает по скалам, удерживаясь на когтях. – Шеель посмотрел в сторону сошедшей лавины и прищурился, будто съедал огромное расстояние. – Гнездится эта сволочь в расщелинах скал и на отвесных обрывах.

– Да пошел ты! – вскипел Кепке. – Курочкин создает нам неудобства, вот о чем я сказал.

– Тонко подмечено, – усмехнулся командир. – Даже ты, Хорст, исподволь дал точное определение нашей проблеме. Курочкин – решаемая проблема. Согласен – он создает нам неудобства. Как против него играть, спрашиваешь ты? Никак. Он сам проиграет. У нас есть время. А пока мне нужно взвесить все «за» и «против», чтобы решить окончательно – идем мы дальше или нет. А он, – Шеель из-под ладони посмотрел на скалы, – пусть пока сидит там. Если я правильно понимаю его положение, сейчас он отдыхает на отвесном обрыве. Спит. Видит во сне ужасы, которые его ждут впереди.

– Нам придется выставлять на ночь караульных, – сказал Кепке, успокаиваясь.

– Вот это обязательно, – мелко покивал Шеель. – И сегодня ночью на посту будешь стоять ты.

«Напросился», – подумал Кепке. Но мысль об Алине слегка скрасила его помрачневшее настроение. Может быть, сегодня ночью что-нибудь получится?

И спросил:

– Выходит, Ларс, мы остаемся здесь еще на одну ночь? А чехи?

– Они тоже заночуют на прежнем месте – у меня точные сведения на сей счет.

– Понятно… А скажи, Ларс, если мы не будем подниматься дальше, то как же твоя гора?

Шеель с грустной улыбкой глядел на далекий и близкий пик Кангбахена. На небеса.

– Я хоть посмотрел на нее, – негромко изрек он.

Кепке понимал своего командира: когда поднимаешься в горы, поневоле становишься философом. Но вопрос он задал только из сочувствия к командиру. В планах операции было точно определено если не место ключевого действия, то, во всяком случае, приблизительное расстояние до него: двух-трехдневный переход от базового лагеря чехов.

Глава 8

19 апреля

1

Кепке замерз. Он выбивал зубами бравый маршевый ритм. Ему хотелось хлебнуть из термоса горячего чая, но для этого нужно вернуться в палатку – и он наверняка кого-нибудь разбудит.

Время четыре часа утра, а Алины все нет. Она ушла, когда часы показывали четверть двенадцатого. Хорст всегда различал, когда женщина выходит из своей палатки. Он тоже вышел, стараясь не разбудить товарищей – ему пора было на дежурство. Впрочем… Скоро они вскочат сами: Алина начнет отпускать шуточки в его адрес, потом вылезет Шеель с автоматом наперевес. «Тоже мне, нашел ремень для воспитания», – усмехнулся Кепке.

Но Алину он все равно достанет. Он возьмет ее. Хорст чувствовал, что с ней просто так не ляжешь, но видел, что Алина заводится от его ежевечерних вылазок. Ему казалось, что она раздевает его глазами.

«Только так, – думал Кепке. – Ты самая трудная женщина в моей жизни. Ты даже не представляешь, до чего ты доводишь меня!»

В светлое время суток во время коротких привалов они садились отдыхать друг против друга и бросались огненными стрелами. Кепке старался придать глазам настоящий звериный блеск. И это ему удавалось. До Алины теперь доходили не только взгляды Хорста: ее ноздри подергивались, она буквально вдыхала запах его похоти.

А Кепке будто находился на театральной сцене. На товарищей он вообще перестал обращать внимание – они тут ни при чем, а он залез на высоту шесть тысяч метров, чтобы переспать с бабой. Он шумно сопел, резко расслаблялся, закрывал глаза… Алина подбадривала его смеющимися глазами и аплодировала ресницами: «Молодец, грубиян! А ну, выдай запах!» – и клубы похоти обволакивали ее.

Кепке говорил себе: «Еще день-два, и она сама затащит меня в палатку. А я… – Хорсту в голову пришла забавная мысль: – Она меня затащит, а я… уйду!» Настроение у него поднялось, и он уже не сомневался, что именно завтра он так и поступит.

«О! Она обязательно затащит меня».

…Мысли о горячем чае перекрыли доступ остальным. Кепке вдруг хлопнул себя по лбу: палатка Алины! В ее термосе наверняка есть или горячий чай, или кофе.

Хорст лег поверх спального мешка Алины и с необъяснимым блаженством шумно потягивал горячий кофе. Лишь после того как он согрелся, к нему вновь пришли думы о женщине.

«Куда же все-таки она пропала?»

Хорст шел за ней метров триста, пока она неожиданно не свернула за ледовый наворот. Его посетила победная мысль: «Сама позвала». Он резко завернул за угол и на всякий случай заблокировался руками, но…

Алины там не было.

Сразу же за наворотом открывалась глубокая расщелина, со дна которой можно было выбраться на ровную площадку. Он подошел к краю и заглянул вниз. При свете тусклой луны он увидел удаляющуюся Алину. Вот она остановилась и махнула ему рукой: «Пошли».

Сука! Она же знает, что я не скалолаз. Я не могу спускаться по вертикальным стенам без специальных приспособлений.

Он понял, что женщина смеется над ним.

Куда она поперлась?! Не к чехам же в лагерь? Но до них идти часов восемь-девять. А если кто-то из их лагеря выйдет ей навстречу, то время сократится вдвое.

Что же ты за штучка такая, Алина?

Кепке прождал ее у расщелины часа полтора и вернулся в лагерь.

Сейчас… он посмотрел на светящийся циферблат часов… 4.30. Ну, где она?

Хорст согрелся и решил выйти из палатки. В голове промелькнула мысль: разбудить командира и все рассказать. Но он передумал: «Это я всегда успею».

Кепке распахнул полог палатки и вылез наружу.

В нескольких десятках метров от себя он увидел Алину.

Она едва держалась на ногах. На ней не было ее привычной вязаной шапочки, волосы смерзлись. Подбитые пухом брюки разорваны в нескольких местах, куртка на груди порвана. Она шевелила посиневшими губами и протягивала к Хорсту окоченевшие руки.

«О черт…» Он поспешил ей навстречу.

Кепке с трудом затащил Алину в палатку, щелкнул кнопкой фонарика, быстро освободил ее от ботинок, шерстяных носков и брюк. В таком же темпе снял с нее куртку и толстый вязаный свитер.

– Где у тебя спирт? – Он низко склонился над ней, стараясь говорить как можно тише, чтобы не разбудить остальных. Рука невольно легла на обнаженную грудь Алины. И Хорст тотчас отдернул ее: она была холодна, как лед.

– Там, – еле выдавила из себя Алина. – В верхнем… кармашке рюкзака… Справа.

Кепке дал ей отхлебнуть глоток и держал наготове куртку, чтобы, если женщина закашляется, приглушить звук.

Алина глубоко выдохнула и глазами попросила еще.

Он дал глотнуть ей второй раз и начал растирать ее спиртом. Уже через три-четыре минуты ее тело горело под сильными руками Хорста. Он не пропустил на нем ни одного участка, перевернув Алину на живот. И он сходил с ума. Он дотрагивался до женщины как будто в первый раз, он что-то познавал. Он вдруг увидел, что, кроме привычных груди, бедер, ягодиц, существуют волнующие его плечи, совершенно незнакомые изгибы рук. Он втирал спирт в икры, в мягкую ткань ступней, а голова кружилась, вдыхая спиртовые пары и жар раскрасневшегося тела. Он перебрал каждый палец на ее ногах, стиснув зубы, массировал бедра. Алина тихо стонала под ним. И когда пламя готово было вспыхнуть в его голове, он, тяжело хрипя, трясущимися руками торопливо стал расправлять спальный мешок.

И торопил Алину. И – торопил себя.

Алина сделалась гуттаперчевой, когда он помог ей забраться в мешок.

«Молния» сомкнулась у ее подбородка, и Кепке, избегая взгляда женщины, потянулся к фляжке.

Два, три обжигающих глотка. Огонь волной прокатился по телу. А ему хотелось ледяного душа. Он высунул руку за полог палатки и захватил пригоршней снега. Зубы заломило от контраста, и он болезненно сморщился. Его понемногу начало отпускать.

– Хорст, – как сквозь сон, услышал он голос Алины.

Повернувшись к ней, он вопросительно кивнул:

– Что?

– Дай мне твою руку, – попросила она.

Он прикоснулся ладонью к ее щеке. Алина повернула голову и поцеловала его пальцы:

– Спасибо тебе.

– Ну, – буркнул Хорст, убирая руку. – Это лишнее. – И спросил: – Я пойду?

Алина кивнула:

– Иди.

Он обидчиво нахмурился. Хотя в душе понимал, что вот сегодня он бы не остался.

– У тебя очень сильные и нежные руки, – услышал он, когда заделывал полог палатки с другой стороны. – Нежные – вот что мне было нужно от тебя.

Кепке уже готов был испугаться за себя, потому что за этими словами стояло удовлетворение: его и ее.

«Как же так, – недоумевал он, глядя на светлеющее над головой небо. – Ведь ничего же не было». Но какое-то новое, особое чувство говорило ему, что сегодня было больше, чем все.

Хорст неожиданно улыбнулся: ему вдруг захотелось, чтобы завтра Алина снова оказалась в таком же плачевном состоянии, как сегодня. И будет спирт, будет дрожь в руках, ее податливое тело и тихие стоны…

Он разбудил Крамера:

– Вставай, Дитер, пора на смену.

Забравшись в спальный мешок, Хорст широко зевнул. Засыпая, он вернулся к прежним думам: «Будет спирт, будет дрожь в руках, ее податливое тело и тихие стоны… и я опять уйду».

Ему приснился Ларс Шеель с обмороженным до кости лицом. Трясясь от возбуждения, Хорст втирает в кровавое месиво спирт. А командир лукаво смотрит на него: «Да ты, оказывается, извращенец».

2

Сергей не представлял себе, как он сможет вступить в открытый бой с террористами, пусть даже на руку ему играла внезапность, на его стороне была ночь. Он мог прострелить одну палатку, надеясь, что кого-нибудь зацепит. Он реально оценивал обстановку; и если бы кто-нибудь поставил на него в бесшабашном наскоке, то оказался бы в проигрыше. Его шансы были пропорциональны реальному соотношению сил: один к шести. И еще заложники, товарищи вязали его по рукам. И он снова искал выход; потерять голову означало проиграть вчистую. Какую бы игру ни вели террористы, их главная задача – спуститься с гор целыми и невредимыми. Такую же задачу поставил перед собой и Курочкин и подумал: «Цель у всех одна, но расстояние до нее у каждого свое».

То место, с которого Алина начала ночную прогулку, представляло собой площадку одной из двух скальных башен. Собственно, это был «верх» башни, который достаточно широким гребнем соединялся с «большой землей». Одной стороной подножье башни врастало в общий монолит, покрытый осыпью, другой стороной уходило в неглубокую расщелину с покатыми склонами. Вторая башня – остроконечная, северо-западной стеной уходящая в пропасть.

Как и для Алины, для Сергея было плевым делом преодолеть двадцать метров вертикальной стены, но триста метров открытого пространства были куда сложнее.

Скалолаз вышел к немецкому лагерю восточной стороной, откуда его совсем не ждали. Шеель ошибся, когда говорил своему помощнику, что понимает положение русского егеря: «Он отдыхает». Положение у Сергея действительно было аховое, тут Шеель оказался прав, но он не взял в расчет упорства и необычайной выносливости русского.

Русский – теперь уже помесь ишака с барсом – действительно подремал полтора часа, поплевал на руки и снова двинулся в путь. Навстречу террористам. Он обогнул торосы и ступил на опасную стезю – по заснеженным «тропкам» между бесконечного серпантина расщелин – по сути, лабиринта. Сергей не знал, сколько он будет плутать, сколько раз поворачивать назад, когда неожиданно путь ему преграждала зияющая трещина или зыбкая насыпь щебня под ногами. Но он шел. Его не видно из лагеря, и вдобавок ко всему он удалялся от него, но только для того, чтобы приблизиться к нему. А потом миновать его. И он снова займет свое второе «почетное» место. Террористы будут ждать его спереди, а он окажется сзади.

Сергей вышел к лагерю, когда часы показывали 3.30. Ночь совсем не темная, какая-то серая, ущербная луна иногда томно скрывалась за такими же ленивыми тучами; спящий лагерь. Только беспокойный Хорст раздражал ночь своей озабоченной натурой. Немец нервно топтал снежный газон лагеря, неистово обращал лицо на север, вплотную подходил к розовой палатке Алины.

«В полнолуние страсти бушуют не только у вампиров. Но где же его держали?» – пытал свои мозги Сергей, держа Хорста на мушке. Этот вопрос для мозгов оказался неразрешимой задачей. Бился скалолаз и над разрешением другого вопроса: как преодолеть тридцать метров до лагеря и триста после. А путь один, Сергей только покачал головой, заглядывая в черноту бездны у второй скальной башни.

Он дал себе еще час – по истечении этого времени он повернет назад. И стрелять нельзя. Автомат – это не снайперская винтовка, даже приличная очередь не давала полной гарантии, что укутанный в «пух» Хорст замертво упадет и не вскрикнет.

Но вот озабоченный немец на что-то решился. Он смело подошел к палатке Алины и… залез внутрь.

Сергей сморщился, принимая во внимание крутой нрав немки, и покачал головой: «Зря». Потом равнодушно уставился на полог – сейчас Хорст вылетит оттуда. Вперед ногами. Интересно, как она это делает?

В первый раз, когда окоченевший скалолаз наблюдал за парочкой в лагере на плато, он ничего не понял в движениях немки. В память ему врезались только высоко подброшенные ноги Хорста и его падение головой в снег. Но все же мысль о том, что Кепке слабачок в рукопашном бою, голову посетила. А вот Алина – настоящий боец. «По-моему, – рассуждал искушенный в единоборствах скалолаз, – она тогда двинула его ногой в область груди с близкого расстояния, низко припадая на опорную ногу. Удар получился неожиданным, снизу вверх, и Хорста подбросило. Интересно, как она работает в тесных помещениях?»

Сергей ждал.

Алина медлила.

Хорст не думал вылетать.

Черт возьми! Сергей привстал, перекинул автомат за спину и быстро, гусиным шагом приблизился к задней стенке палатки Алины.

Звуки, которые раздались изнутри, были не те, на которые рассчитывал Сергей, – одиночные, булькающие, с придыханием. Он мотнул головой: что там происходит?! Лишь через минуту-полторы до него дошло: Хорст… пьет чай! Сергей чуть было не рассмеялся во все горло: домогатель, ети его мать!

Положение у Курочкина стало тяжелым. Сейчас немец прикончит чашку чая, вылезет из палатки и нос к носу столкнется с русским альпинистом. Сергей вскинул автомат и приготовился.

Хорст шумно завозился и вылез наружу. Стрелок прицелился ему в затылок и приготовился спустить курок. Но боковым зрением увидел… Алину. Палец на спусковом крючке дрогнул.

С расстояния в пятнадцать метров он ясно различил разодранные брюки и куртку Алины. Лицо немки, подсвеченное голубовато-серым светом луны, показалось Сергею зеленым.

Действия Хорста были быстры, он проворно затащил женщину в палатку. И вскоре ухо Сергея различило именно те звуки, на которые он рассчитывал. Мысленно посоветовав Хорсту не торопиться, он сначала осторожно, а потом не таясь, в быстром темпе зашагал к площадке на западной скальной башне. И с каждым шагом наращивал темп.

Сергей бежал по следам Алины и Хорста, которые после частых блужданий немца стали хорошо утоптанной дорожкой. Бежал и ожидал очереди в спину. Но его больше беспокоили ноги, так как спина была надежно защищена рюкзаком, куда скалолаз умудрился втиснуть дорожную сумку. Это реликвия. «Если я выживу, открою музей, и эта сумка станет в нем главным экспонатом. Другим шедевром будет голова Хорста-Саида. А рядом с ней – термос с чаем».

Сергей добежал до ледяного бархана и бросил тело под его защиту. Потом резко развернулся, поводя стволом «Гепарда».

Никого…

Он сбросил рюкзак к подножью башни и спустился следом.

3

Чуть больше месяца назад Мирослав Кроужек в порыве эйфории бросил Новаку: «Не далее как через два месяца мы отправимся в Гималаи. Свобода, никакой цивилизации, никаких сотовых телефонов!» И добавил:

– Никаких телефонов, Ян! Если ты меня уважаешь, то у нас не будет другой связи, кроме обычных радиостанций.

Новак усмехнулся. Но обещание дал. Действительно – никаких спутниковых телефонов, кроме радиостанции – магнофона «Эс-эс-21». Вице-премьер, когда просматривал список снаряжения, только болезненно поморщился: начальник личной охраны сдержал слово, но на нем же, на слове, поймал шефа. Посредством «Эс-эс-21» – системы оперативной радиосвязи, можно моментально связаться с любой точкой планеты. Плюс возможность настройки на каналы с клавиатуры или с использованием процедуры радиочастотного клонирования, возможность кодирования разговора, автоматический просмотр каналов в режиме приема и многое другое, включая мощную защиту от радиоперехвата.

А еще этот пункт в списке был подчеркнут. Новак словно издевался над начальником.

Однако потом вице-премьер не раз мысленно благодарил шефа своей охраны, разговаривая с женой и двенадцатилетним сыном от первого брака. Попутно он вел короткие деловые разговоры, делился своими впечатлениями. А если быть до конца честным, то Мирослав Кроужек просто не мог лишить себя связи с внешним миром. Опять же его пост, бизнес, близкие… Это была игра в чувства, в свободу, в независимость, в пошливсекчерту.

Новак как никто другой знал шефа и подыгрывал ему. Остальные оказались в роли играющих болельщиков.

Поначалу станцию решили оставить в базовом лагере (опять эпизод игры), но Кроужек примирился с этим благом цивилизации, и теперь «эс-эска» кочевала от одного промежуточного лагеря до другого. И вице-премьер вечерами, скучая по жене и сыну, не забывая государственных и частных дел, делал несколько звонков.

Ответственным за станцию был офицер связи Марек Рада. Ему самому не позволялось использовать магнофон в личных целях, но начальник личной охраны вице-премьера несколько раз ловил Раду за руку. Тот резко бросал трубку магнофона и невинно пожимал плечами: «Я только проверял». Новак сердито поводил бровью и… хмуро ронял: «Соедини». Радист светлел лицом, набирал номер телефона в Праге. Потом удалялся, давая возможность боссу переговорить с женой. Но иногда заглядывал в палатку и ханжески закатывал умиленные глаза, видя шефа, набирающего очередной номер.

Но, пожалуй, больше всех станцией пользовался Петр Миклошко. Он не уединялся, ему наплевать было – стоит кто рядом или нет. Новак пожаловался было на него Мирославу, но тот ответил:

– Пусть болтает.

– Так он элементы питания посадит.

– Хорошо, я поговорю с ним.

И вице-премьер вел с давним приятелем беседы. И все без толку. И вот только сегодня вечером Петр Миклошко сделал всего один звонок.

В это утро чешские альпинисты просыпались неохотно. Первым вышел из палатки Богумил Слончик и боднул головой, приветствуя бодрствующих охранников. Они не выспались, заступив на дежурство в четыре утра, и проводили альпиниста хмурым, завистливым взглядом.

Без четверти восемь свою палатку покинул Новак. Делая вид, что утренняя зарядка доставляет ему удовольствие, он натурально сотворил ход вокруг лагеря, высоко поднимая и резко бросая вниз руки. Что это за упражнение и на что оно влияет, не знал даже сам Новак.

Он принял от подчиненного кружку с кофе, кивнул в знак благодарности и, часто зевая, делал мелкие глотки. От завтрака он отказался. Точнее, перенес его на более поздний срок.

В восемь ровно Новак по рации вызвал русских:

– Скоков?

– Да.

– Это Новак.

– Доброе утро.

– Здравствуйте. Вы не заспали наш вчерашний разговор?

– Помню хорошо.

– Ну и?..

– Я говорил с ребятами. Как насчет завтрашнего дня?

– Буду ждать с нетерпением. Слушаю вас.

– Дело в том, что мы действительно задержимся на сутки. У нас появился один больной. Нам желательно эвакуировать его на Большую землю. Вы как, не против, если мы воспользуемся вашими промежуточными лагерями?

– Вот в этом месте, Скоков, я должен злорадно засмеяться. Но делать этого не буду. Хотя… хохотну, конечно, если этот больной – вы.

– Нет. Лично я здоров.

– Имею право усомниться в этом. Так когда вас ждать?

– Часам к семи утра. Я отправляю с больным четырех человек. Они выйдут еще затемно… У меня к вам просьба, Ян. Вы не можете подождать их? Ну а уж потом тронетесь.

– Придется. Мне послать людей навстречу?

– …Нет, благодарю. Вы и так много для нас делаете. Оставайтесь на месте и будьте… здоровы.

– Спасибо. Вы сообщили поисковикам о больном в экспедиции?

– Вообще-то это не обязательно. Но за совет спасибо, я свяжусь с ними.

– Одну секунду, не прерывайте связь. Знаете, Скоков, я никак не могу представить себе вашу внешность. Вы кажетесь мне крутолобым, приземистым, с длинными руками. А ваш возраст в моем воображении колеблется от двенадцати до четырнадцати лет. Всего вам доброго.

Дав отбой, Новак приветствовал вставшего шефа и распорядился насчет завтрака.

– Проснулся аппетит? – на ходу спросил Кроужек.

– Да, – сжато ответил телохранитель, провожая глазами шефа до ледяной глыбы, пожелтевшей с одной стороны.

Скоков, возвращая рацию Шеелю, повторил за Новаком: «Всего вам доброго». И подумал, что Новак забыл добавить: «Передачу вел Сергей Доренко».

4

Наутро командир «Красного спасения» заметил разительную перемену в поведении Хорста Кепке: тот перестал выкатывать глаза на Алину, сидел в задумчивости.

Шеель сменил объект наблюдения и нашел, что Алина бледна, под глазами темные круги, ложка в руке подрагивает. Заметил и наспех заделанный шов на ее куртке.

И снова перевел взгляд.

Кепке поднял голову. Его глаза говорили: «Ты можешь думать все, что хочешь, Ларс».

Алина молчала. А значит, Шеель не вправе был обсуждать этот вопрос.

Он опустил голову и чуть слышно сказал:

– Ну-ну.

Алина незаметно кивнула Кепке: отойдем.

Он ответил ей тем же и не спеша пошел следом.

– Спасибо тебе, Хорст, – сказала Алина, останавливаясь. – Ты никому не сказал?

Кепке хмыкнул.

– Все уже в курсе.

– Я не об этом. – И она в точности повторила недавний ответ Хорста: – Пусть думают, что хотят.

– У них не хватит ума думать о другом. Им самим хочется засунуть кое-что кое-куда. – Он взял ее за руку. Женщина не сопротивлялась. – Я приду сегодня к тебе?

– Приходи.

Кепке тяжело сглотнул. Как просто и неинтересно: приходи. Приходи, и все.

Алина вымученно улыбнулась, глядя на помрачневшего Кепке.

– Если хочешь, Хорст, перед этим я могу надавать тебе по роже. Потом достану пистолет. Под прицелом пойдешь?

Кепке покачал головой:

– Нет. Не пойду. Это не то. Ты продаешься мне. А на высоте шесть тысяч метров мне проститутка не нужна. Ты ведь согласилась на это за мое молчание, так? Где ты была ночью?

– Зачем тебе это, Хорст?

– Ты встречалась с кем-то из чехов? Ты продаешь нас?

– Нет, Хорст, нет! Ты можешь мне не верить, но я просто решила погулять. Могу я одна прогуляться ночью?

Кепке засмеялся. Но неожиданно черты его лица стали суровыми.

– Хорошо, Алина. Я приду. Ты продаешься – я покупаю тебя. Но ты готовься! И если ты хоть раз пикнешь за ночь, я все расскажу Шеелю. Ты поняла меня?

– Да, Хорст, я поняла. Мне самой это на руку.

Кепке чувствовал на спине взгляд командира. Он небрежно взял Алину за подбородок и поцеловал. Губы немки были плотно сжаты. Хорст прикусил их. Алина ответила на поцелуй.

Вечером Шеель собрал возле своей палатки весь личный состав. Стараясь не смотреть на Кепке, он обратился именно к нему:

– Что такое «Эс-эс-21» ты, надеюсь, знаешь?

Кепке, напротив, смотрел на командира неотрывно.

– Сверхмощная радиосвязь, – ответил он. – Конечно, это не аналог русского «Кавказа», но она мало чем уступает этой станции. Она более компактная. Связь практически с любой точкой планеты.

– Именно. Такой аппарат есть в экспедиции Мирослава Кроужека.

– Так ты говорил об этом еще на базе, – удивился Кепке.

– Говорил. Но сейчас повторяю это к тому, что сегодня ночью магнофон чехов вышел из строя. Правда, у них остались еще рации «Алинко», но на них у нас есть надежная управа. Теперь нам время нельзя терять.

– Откуда ты знаешь, что они лишились спутниковой связи? – Кепке в упор смотрел на командира.

– Оттуда, – резко ответил Шеель. Он теперь смотрел на своего помощника с открытой неприязнью. – Об этом мне сказал человек, который вывел магнофон из строя. Координатор. Все. Ты можешь продолжить гадания на кофейной гуще. А теперь слушайте. Альпинистов не трогать. Помните, что легко обознаться и пристрелить самого Мирослава Кроужека. Брать лагерь будем утром, после ночного перехода. Трудно, но времени терять нельзя. Все стволы с глушителями, никакого лишнего шума. Достаточно будет трескотни их автоматов. Но от базового лагеря они отошли достаточно далеко, звуков выстрелов там не услышат. Радиопомехи включим в непосредственной близости от лагеря чехов. Теперь, с этого момента, у нас не будет ни одной свободной минуты. Длинный и утомительный марш-бросок.

– А потом попрем под камнепадом. – Кепке встал и нервно прошелся по снегу. – Мы перестреляем, как свиней, охранников Кроужека, возьмем его самого, спустимся к морене, откуда для нас открыт единственный путь из этих чертовых гор. Камнепад!

– Я проходил по нему дважды и сумею пройти в третий раз, – отрезал командир. – В Таджикистане под камнями погибли четыре человека, а я остался невредим.

– Хорошо, Ларс, ты – заговоренный. Отлично. А как насчет нас? Лично меня никто не заговаривал от камня крутого и глыбы холодной.

– Хорст, Хорст, – цокнул языком Шеель, – ты больше не любишь гор? – Он покачал головой, делано огорчаясь. – Как это печально слышать.

– Строишь из себя героя? – вскипел Кепке. – Тебе, похоже, нравится эффектный финал, ты хочешь сорвать аплодисменты! Тебе наплевать на нервозность в отряде!

– Все будет хорошо, Хорст, – мягко произнес Шеель. – Не беспокойся.

– Да?! Опять Координатор?! Всесильный бог? – Кепке поднял глаза к небу. – Тогда скажи, кто он? Мне уже начинает мерещиться, что он и здесь, и там. Он там?

Капитан кивнул:

– Да. Он в лагере чехов.

– Он летает, как птичка?

– Именно так.

– Не верю, Ларс! Не ве-рю! Единственное, во что я могу поверить, это в то, что координаторов целая куча. Мне кажется, что они расплодились в последнее время и у каждого во-от такая доля, в сто раз превышающая нашу. А мы – никто. Мы пуговицы на их пиджаках. И теперь я не верю, что наших людей кто-то убивает или они пропадают. Они бегут, Ларс, бегут от координаторов, как от чумы.

– Ты еще не успокоился?

– Нет. Но чувствую, что следующая очередь моя. Ей-богу, Ларс, я последую за теми, кто пропал. И не важно – убили их или они сами сбежали.

– Если ты успокоился, то сядь, если нет, то утрись снегом. – Шеель повернулся к Алине: – Тебе не кажется, девочка, что у парня неважный вид? Позаботься о нем. У вас есть… – он посмотрел на часы, – три часа сорок минут.

Алина встала и потянула Кепке за руку:

– Пойдем, Хорст.

Кепке отдернул руку и быстро направился к краю площадки.

Алина догнала его и сбила с ног подсечкой.

Кепке во время падения успел сгруппироваться и мгновенно оказался на ногах. В его руках матово посверкивала сталь длинного ножа:

– Ну, паскуда, ты сама напросилась!

Шеель, издали наблюдая за взбудораженной парочкой, равнодушно прикинул, что Хорст проиграет.

И Хорст, и Алина были его учениками. Алина быстро освоила ножевой бой и даже преуспела в нем, усвоив одно простое, но важное правило: «все удары и защиты ножом практически совпадают по своим траекториям с ударами и защитами безоружной рукой». На взгляд Шееля, Кепке уступал Алине в скорости и простоте, а вот точности ему было не занимать. Он чуть запаздывал с ударом, но никогда не использовал слабые или неотработанные удары, не делал ставку на сложные приемы. Алина была по-женски артистична, порой поигрывала ножом, перебрасывала его из одной руки в другую, однако всегда избегала замысловатых траекторий.

Противник Кепке – женщина, но он видит в ней животное, уже отметил на ней, как маркером, три точки поражения: горло, живот, сердце. Согнув ноги в коленях и качая бедрами, как дикий зверь, приближался к Алине.

Она спокойно вытащила свой нож, держа его лезвием к себе:

– Смотри, Хорст, не обрежься.

Кепке задыхался от злобы. Он не сдержался в разговоре с командиром, потом – с этой… И еще больше злился. Эта Алина – как оборотень: вчера одна, сегодня другая. Ночью свалила, стерва, из лагеря. Точно ходила к чехам. Нужно было сдать ее Шеелю…

Кепке внезапно остановился. Алина ночью куда-то ходила – а у чехов вышел из строя магнофон. Он тупо уставился на нее.

– Ну, моя долгожданная нежность, чего ты остановился?

Кепке пробрала дрожь. Алина – Координатор. «Дойная корова» со своим бизнесом в Берлине. Он прикрыл глаза, вспоминая подслушанный разговор Шееля с… Координатором:

«Доктор, ты зря красишься. Легкая седина тебе к лицу».

Пауза. Потом Шеель продолжил:

«Годы тут ни при чем, ты же не девочка. Когда я вижу неестественный блеск твоих волос, то, ей-богу, Доктор, создается впечатление, что ты непременно хочешь ею быть».

Алина, поигрывая ножом, насмешливо смотрела на него.

Кепке медленно убрал нож и приподнял руку:

– Сними шапку.

– Ты забыл сказать «пожалуйста».

– Я прошу тебя: сними шапку. Пожалуйста.

Алина послушалась. Ее волосы красиво легли на плечи.

– Убери нож, я проиграл.

Она снова повиновалась.

Хорст приблизился и дотронулся до ее волос. Тяжело сглотнул, словно смотрел на прядь покойника.

– Ты красишься? Твоя челка у корней абсолютно седая.

– У тебя отличное зрение. – Немка зло сощурилась. – Но мне плевать на это, понял? Ты можешь считать меня рано поседевшей девушкой, можешь считать меня старухой, поседевшей в срок. Но никогда, – Алина перешла на зловещий шепот, – слышишь, никогда не говори мне об этом вслух. Тебя все еще интересует, куда я ходила ночью?

– Нет. Нет, Доктор.

Алина удивленно посмотрела на Кепке. Потом рассмеялась. Обернувшись на Шееля, она прошептала Хорсту на ухо:

– Не называй меня так. – Она, куражась, приложила к его губам палец: – Тсс. Никому не говори об этом. Даже Ларсу. Ты ведь не хочешь быть трупом?

Кепке медленно покачал головой.

– Отлично, умный мальчик. И еще. Сними наблюдение с моего туалета. Дай хоть раз сходить по-человечески.

Вечер. Мороз. Звезды, до которых, кажется Ларсу Шеелю, можно рукой дотянуться.

Командир отошел от последней стоянки, от последнего лагеря, номера которого уже не помнил. Он был последним на подъеме, пришла пора спускаться.

Ларс, как и все эти дни, молился… Его бородка заледенела от горячего дыхания. На его замерзшем лице горячими были только глаза. Он точно знал, что это последнее его обращение к Солнцу, восхода которого он ждал с содроганием. Много лет назад бог не услышал его молитв, и он стал язычником.

– Я пресытился своей мудростью… Я хотел бы одарять и наделять до тех пор, пока мудрые среди людей не стали бы опять радоваться безумству своему, а бедные – богатству своему. Для этого я должен спуститься вниз… Я должен, подобно тебе, закатиться. Так благослови же меня ты, спокойное око, без зависти взирающее даже на чрезмерно большое счастье! Благослови чашу, готовую пролиться, чтобы золотистая влага текла из нее и несла всюду отблеск твоей отрады. Взгляни, эта чаша опять хочет стать пустою, и Заратустра хочет опять стать человеком…

Ларс зачерпнул пригоршней снега и умыл лицо, которое тотчас загорелось. Отерев с бороды влагу, он сплюнул:

– Все, хватит. Больше никаких молитв. Никаких турок. Никаких немцев. Я просто хочу стать человеком.

Глава 9

20-22 апреля

1

Отряд из пяти человек бодро шагал к чешскому лагерю. Двое несли носилки, сделанные из шеста для флага. В носилках, накрытая курткой, лежала Алина.

Шагали четко, в ногу, снег скрипел под тяжелыми ботинками. Шеель иногда сбивал ногу, чтобы идти вразнобой и не показаться чехам еще издали боевой единицей. Но несколько шагов, и снег снова начинал скрипеть через абсолютно равные промежутки. И – снова неуклюжий скачок командира.

Все террористы пугающе спокойны, «молнии» курток расстегнуты. Но этого не видно: распахнутые замки скрывают клапаны, прихваченные сверху и снизу на клепки. Снятые с предохранителей автоматы постукивают под одеждой по бедрам.

Хорст Кепке несет Алину спереди. Он жалеет, что в его «Гепарде» нельзя использовать магазины, скрепленные изоляционной лентой; магазин довольно глубоко, на две трети уходит в рукоятку автомата. Придется лезть в карман, чтобы перезарядить оружие.

Кепке несет Координатора, «красящуюся девочку», которая скрывает на груди огромный кастомизированный «М-1911». Кто она? Какой пост занимает в «верхах», что обладает такой информацией? Как она незамеченной сумела пробраться в лагерь чехов и вывести из строя радиостанцию? И незамеченной ли? Может, между ней и кем-то из чешской экспедиции существует связь? Если это так, то он не ошибся: координаторов действительно целая цепочка.

Да, так лежало на поверхности, но внутри – все по-другому: координатор должен быть один. Ларс Шеель не такой человек, чтобы, идя на такую рискованную операцию, доверять хотя бы двоим людям. Тут даже одного много. Нет, два человека – это перебор. С двумя координаторами операция именитого террориста носила бы глубокий отпечаток авантюрности.

Иногда Кепке посещали совсем дикие мысли. Например, что информатор – это («Ахтунг!») сам Шеель! Куда уж проще: сам себя информирует, сам себе платит.

Но вот, наконец, все прояснилось.

Дитер Крамер широко вышагивает рядом, иногда бросая быстрые взгляды на Алину. За его плечами в кожаном чехле, похожем на ранец школьника, портативный глушитель направленных интермодуляционных и перекрестных искажений, подавляющий стабильность несущих частот на передаче в довольно большом диапазоне. Глушитель настроен, стоит только протянуть руку за спину и включить выведенный на чехол тумблер. Радиус его действия ограничен, но в пределах, необходимых для отряда Шееля, он работает надежно.

Снег продолжает скрипеть под ботинками террористов, мозги прокручивают несколько вариантов начала операции. Многое зависит от того, как и сколько человек выйдет их встречать. Шеель как разыгрывающий даст знать об этом.

Лагерь уже близко. Палатки выросли в размерах и, если напрячь зрение, можно разглядеть лица встречающих. Чехи не двинулись с места, они рассеянной толпой ждали непонятных русских гостей.

Теперь каждый старается идти вразнобой. Командир – справа от носилок, Крамер – слева; их группа сверху походит на крест.

Начальник охраны опустил бинокль и вызвал по рации лагерь русских:

– Алло, Скоков! Это Ян Новак. Ответьте мне. Прием.

Новак говорил по-русски.

Вадим Паненок сидел рядом со Скоковым, и в глаза обоим смотрело дуло автомата. Паненок скосил глаза на сторожившего их Фитца и откашлялся. Он волновался. Ему выпал случай предупредить чехов.

– Я могу ответить на вызов? – И потянулся к рации.

Йохан ногой ударил его в висок. Голова Паненка дернулась, и он повалился на снег. Немец еще раз сильно ударил его. Кожа над бровью врача экспедиции лопнула, рваным лоскутом открывая часть кости у виска.

– Я не понимаю русского языка, – сказал Фитц на английском. Он склонился над Паненком и зашипел ему в лицо: – Вы дорого заплатите за смерть Мартина. И если бы Шеель не разрешил мне остаться с вами, я бы убил и его.

Отпустив радиста, Фитц послал взгляд, полный неподдельной тоски, в ту сторону, где обрел свой покой Мартин Вестервалле…

Новак пощелкал кнопкой вызова. Русские молчали. Он посмотрел на Базилевича.

– Лев, отведите Мирослава за палатку. Ни в коем случае не в саму палатку. – Он подозвал Марека Раду. – Вы подготовьте станцию к экстренному сообщению, держите международный аварийный канал открытым. И поставьте на вызов поисково-спасательную базу – без сообщений.

Офицер кивнул и удалился.

Группа с носилками была уже метрах в двадцати пяти от первой палатки. Начальник охраны подосадовал, что связался с лагерем русских слишком поздно. Там что-то было не так. И здесь. Как-то деловито приближались русские.

Он поднял руку, призывая группу остановиться, и не спеша двинулся навстречу.

Шеель скомандовал остановку и сделал три шага вперед.

Кепке и Больгер опустили носилки. Крамер присел на корточки, щелкнув на глушителе тумблером.

Новак остановился в трех метрах от Шееля.

– Господин Скоков? – спросил он, припоминая, что лицо этого человека ему знакомо. Может, они не встречались, но, кажется, на фотографиях видел его точно. – Меня зовут Ян Новак.

Шеель, добродушно улыбаясь, молча кивнул и протянул руку. Затем сделал шаг вперед.

Новак повторил его движения. Их руки встретились.

Кто продолжит разговор? Инициатива у Новака. Он хозяин положения. Он встречает гостей, которые по бесшабашности оказались в беде. Он умнее, и воспитание у него лучше.

Нет, не так представлял он себе руководителя российской экспедиции. Скоков похож на военного, тогда как образ его был сугубо гражданским. Новак представлял его то безвольным, то ограниченным, вкладывая в него все то, что подвигло Скокова на авантюру без промежуточных лагерей.

– Представьте меня вашей команде. И начните с женщины, – взгляд Новака упал на аристократично бледное лицо Алины.

– С удовольствием, – с неуловимым акцентом ответил Шеель и левой рукой показал на носилки: – Алина Райдер. Наш снайпер.

Немка рывком встала с носилок, двумя руками держа пистолет на уровне глаз. Мгновение, и она нажала на спусковой крючок.

Пуля попала Новаку в плечо, слегка задев ключицу, и отбросила его на снег. А снайпер уже держала на мушке дернувшегося охранника у палатки. Еще один резкий ухающий звук, и охранник ткнулся лицом в снег.

И тут как прорвало. Пули из четырех автоматов взрыхлили снег возле палаток, а террористы, подбадривая себя и наводя панику в рядах чехов, с гортанными выкриками стали быстро растягиваться в цепочку, одновременно приближаясь к лагерю.

Шеель прострочил ярко-желтую палатку на уровне пояса и полоснул очередью над другой. Пятидесятилетний террорист двигался не быстро, но не повторял движений. Он то смещался на два шага влево, то делал шаг вправо, то просто прямолинейно шел вперед.

Крамер, сбросив ранец, первым обогнул палатку, под прикрытием которой трое телохранителей волокли вице-премьера по снегу. Через секунду-другую к нему присоединился Больгер. Базилевич дал по террористам очередь, но Крамер в последнее мгновение успел броситься на снег и несколькими выстрелами дал понять Базилевичу, что он жив. Пули просвистели над головой телохранителя. Крамер вырвал глазами вице-премьера, и его задачей было привлечь к себе внимание Алины и прикрыть ее.

Он громко выкрикнул ее имя и перекатился по снегу на несколько метров. Потом крикнул еще раз и прошил над головой Базилевича воздух. С той стороны ответил огонь из двух автоматов. Больгер несколько раз конвульсивно дернулся и затих. Несколько пуль пробили ему плечо и голову. Крамер крутнулся по снегу в обратную сторону, не переставая стрелять.

Вести прицельный огонь было почти невозможно, но Крамер и делал почти невозможное. Он перемещал линию огня сверху вниз, заставляя телохранителей опускать головы и убирать ноги от шипевших в снегу пуль.

Алина к этому времени управилась с Новаком – забрала у него пистолет и защелкнула на запястьях наручники. Теперь она припала на одно колено возле большой палатки и щурилась в оптический прицел.

Базилевич первым уронил голову на грудь, открывая еще одного телохранителя. Алина еще дважды нажала на курок. А Крамер, поменяв магазин, уже не таясь, буквально припечатал шквалом огня к снегу последнего телохранителя и самого Кроужека.

Вице-премьер задыхался, потому что телохранитель распластался на нем, повторяя его позу: нога в ногу, рука в руку. Алина одобрила его действия и под острым углом выстрелила ему в спину. Потом еще раз.

Крамер сбросил мертвое тело с вице-премьера и театрально представился:

– Дитер Крамер. Ваш новый телохранитель. – Он повел рукой вокруг себя: – Эти уже никуда не годятся.

Шеель дал по желтой палатке еще одну очередь и ворвался внутрь. Марек Рада лежал на полу, прижимая к груди простреленную руку. Шеель неудовлетворенно покачал головой:

– Как же так? Надо было лечь на пол. Не работает? – он указал на простреленную станцию.

Марек покачал головой.

– Отлично. А теперь представь, что ты не ранен, и отключи временную связь с базой.

Офицер потянулся здоровой рукой и щелкнул кнопкой на портативной рации.

– Молодец. – И Шеель застрелил его.

Его бригада работала азартно, вдохновенно и артистично. Как всегда.

Выйдя из палатки, командир увидел, что Кепке уже выстраивает в шеренгу испуганных альпинистов. Пройдя мимо Петра Миклошко, Шеель остановился. К ним приближались Крамер и вице-премьер Кроужек.

– Выключи радиопомехи, – велел командир Крамеру и перевел взгляд на Мирослава.

Вице-премьер долго смотрел в лицо Шееля, потом схватился за грудь:

– Ларс?!! Ларс Шеель?! Это ты?! Что ты тут делаешь?!

Капитан рассмеялся:

– Зарабатываю деньги, Мирослав. А заодно решил взглянуть на нашу гору. Ведь не ты один был на ее вершине. Я тоже стоял там. Только год спустя. Приятно встретить в горах старого знакомого, правда, Мирослав?

Вид у Кроужека был неважный. Он отчаянно замотал головой, прогоняя наваждение:

– Ларс!! Я не верю глазам! Как ты здесь оказался?!

– Оперативность, друг мой, оперативность. У меня есть очень хороший информатор в твоем отряде.

– Ты спятил! Ты не понимаешь, чем ты рискуешь.

– Я знал людей, которые шли на риск и за меньшее. Хотя этот факт не в мою пользу.

Кроужек нашел в себе силы взглянуть на Миклошко и без сил повалился на снег.

Террорист тронул голову вице-премьера ботинком и насмешливо произнес:

– Не дайте ему сдохнуть. Это наши деньги.

Кепке проследил за взглядом Кроужека и несколько секунд молча разглядывал лицо пресс-секретаря. Потом он так же долго смотрел на Алину.

Немка подошла к нему и тихо шепнула:

– Ничего, Хорст, скоро ты все поймешь.

Кепке оттолкнул ее.

– Ты что, такая умная?! – Он перевел бешеный взгляд на командира. – Вы все здесь умные, да? Один я у мамы третий!

Шеель взялся руками за лицо и затрясся от смеха. Когда приступ прошел, он одобрительно кивнул Алине.

– Ты, девочка, заслужила поощрительный приз. Бери с собой Дитера, и отведите их подальше, – он указал на группу альпинистов.

– Всех?

– Да.

Кепке грубо оттолкнул Алину, подошел к Петру Миклошко и положил ему на плечо руку:

– А этого?

Шеель снова засмеялся:

– Знаешь, Хорст, ты можешь сам распорядиться его судьбой.

– Да? – Кепке ухмыльнулся и заглянул Миклошко в глаза. – Тогда ты пойдешь вместе со всеми. Ты слышал, старик?

Миклошко не ответил. Руки его безжизненно висели вдоль туловища. За несколько минут он постарел на добрый десяток лет.

Кепке провожал взглядом альпинистов – семь человек. На Алину с Крамером, которые шли в двадцати шагах от них, он старался не смотреть. Он ждал, что командир все же окликнет этого пожилого чеха, назовет его Доктором. Но командир молчал.

«Значит, все-таки Алина».

Мирослав Кроужек уже пришел в себя и силился понять, что происходит. Он что-то пытался сказать, но только издавал мычащие звуки. Лишь когда он увидел удаляющуюся группу конвоируемых альпинистов и Петра Миклошко с ними, дар речи вернулся к нему:

– Ларс! Что ты задумал?! Куда их ведут?

Шеель пожал плечами:

– Разве нужно объяснять?

– Подожди, Ларс, так нельзя. – Кроужек мысленно вернулся в прошлое. – Мы познакомились с тобой в 1975 году. Ты альпинист, Ларс, я тоже, – он поочередно указал на Шееля, на себя, простер руку в сторону соотечественников. – И они альпинисты. Спортсмены. Ты же не хочешь пролить кровь, как это было в Мюнхене на Олимпиаде? При чем тут спортсмены? Ты взял меня в заложники, ты хочешь денег?

– Жаль, они не слышат тебя, Мирослав. Какая пылкая речь! Тебе ведь плевать на тех, кого ты с таким пылом назвал спортсменами. Тебе просто страшно оставаться со мной наедине. Спокойно тебе будет в общей куче с ними.

– Нет, нет!

– Не перебивай меня. Ты всю жизнь был дельцом, и люди, окружавшие тебя, были всего-навсего ступенями в твоей карьере. А выкуп ты заплатишь только за себя. Если ты согласен платить и за них, – Шеель повторил жест Мирослава в сторону чешских альпинистов, – то сумма резко подскочит. Ты ведь жадный человек, не правда ли? Вот я, к примеру, не жадный. Мне и моим людям будет достаточно половины того, о чем напечатал «Форбс».

– Это ложь! – выкрикнул Кроужек. – У меня нет таких денег.

– Есть, Мирослав. Я давно увлекаюсь твоей деятельностью, и кое-какие цифры у меня в голове сложились.

Вице-премьер покачал головой и сбавил тон, опустив глаза:

– Ты пускаешь меня по ветру…

– Я повторяю вопрос: ты жадный?

– О господи, Ларс, так нельзя ставить вопрос!

– Я его уже поставил.

– Тогда останови своих людей. Я деловой человек и хочу послушать твои условия. Может быть, я сумею решить все вопросы, не сходя с этого места.

– На этом месте ты ничего не решишь.

– Где же?

– Тебе предстоит небольшая прогулка в Китай.

– Куда?! – Кроужек готов был снова повалиться на снег. – Ты с ума сошел! Зачем нам Китай! Я смогу уладить все денежные вопросы в Непале. Я из Катманду переведу деньги в любой банк, какой ты захочешь.

Шеель звонко рассмеялся:

– Ах, как ты хочешь жить! Ты хочешь жить мгновенно! В это я верю. Уверен и в том, что ты переведешь деньги. Но если меня вдруг возьмут в Непале, то непальские органы передадут меня любой стране, где я числюсь в розыске. А в Китае мне ничто не грозит. Но ты, Мирослав, не беспокойся, границу с Непалом мы пересечем без приключений.

– Я прошу тебя, Ларс, останови своих людей.

– Толкаешь меня на путь добродетели? Тебе ли не знать, Мирослав, что добродетель – наше великое недоразумение. Но я приму твое предложение, если ты ответишь на мой вопрос.

– Да, да, да, я слушаю, – торопливо выплюнул в морозный воздух министр.

– Как ты, будучи последним, достиг власти?

– Я… Я не могу ответить на этот вопрос.

– Ответ читается в твоих глазах. – Шеель подозвал Кепке. – Хорст, давай сюда Новака.

Сергей не мог ошибиться. Террористы вышли на прямую, и теперь никто не сможет им помешать. Если это был тонкий ход Шееля, то он оправдал себя. Курочкин с самого начала был пристегнут к отряду Шееля. Всего два звена – Скоков и Паненок – тащили его за собой. А вот сейчас – приковывали.

Что делать? Сорвать планы террористов? Но на один выстрел в сторону основной группы Йохан Фитц ответит двумя.

Отряд из пяти человек уходил, и Сергей мог лишь посылать проклятья в адрес немцев или помахать им на прощанье рукой. Он не знал их истинной цели, но видел поставленную перед собой цель.

Он дал немцам отойти далеко, на расстояние слышимости выстрела.

В подразделении егерей он научился определять характер, расстояния и направления звуков. Сейчас в его голове прозвучал голос майора Рогозина: «Почти все звуки, означающие опасность, производятся человеком. Когда разведчик слышит подозрительный шум, он должен замереть на месте и слушать: возможно, неподалеку затаился враг. Тут кто кого "переслушает". Если противник начнет двигаться первым, а значит, выдаст свое местоположение, то он первым и умрет».

Курочкин раз и навсегда усвоил, что в морозную ночь, по поверхности воды и в лесу, в безветрие, звуки и шумы слышны очень далеко. Дождь сильно глушит звуки. Ветер играет с разведчиком, приближает и удаляет звуки, относит в сторону, дает противнику шанс. А вот в горах, ущельях, глубоких лощинах звуки обрастают эхом, меняют направление.

Немцы были вооружены «Гепардами». Исключение – командир отряда. Какой фирмы у него автомат, Сергей не сумел определить, даже глядя в бинокль.

Немцы покинули лагерь затемно. Прошли мимо десятиметровой глыбы, за которой затаился разведчик. И при всем желании ничего не смогли бы прочитать по следам – их запорошило в шестом часу утра. Сергей к этому времени устроил себе лежанку типа снежного дзота. С виду обычный сугроб. А внутри довольно комфортная температура. И обзор хороший. Курочкина мог выдать разве что парок, поднимающийся над сугробом. Спать он собирался урывками. Инстинкт даст знать об опасности, и он быстро заткнет вытяжное отверстие.

Спать урывками означало не спать вовсе, мучиться, бесконечно ронять голову на грудь, вздрагивать, крепче сжимать в руках грозное оружие, всматриваться в амбразуру этого насквозь простреливаемого дзота. Ловить себя на сумасшествии, что ты дома, шарить рукой в поисках выключателя ночного светильника и пытаться угадать, в какую сторону ты лежишь головой. Угадать и чувствовать каждый волос на голове: слишком много гор, слишком много снега, слишком много врагов, слишком мало сил. И так больше суток.

Сергей сделал пару вылазок, каждый раз надеясь увидеть уходящих вдаль террористов, но видел верхушки палаток и полощущийся на ветру российский флаг. Немцы ставили палатки так, что их было видно из лагеря другой группировки. Так что Сергею не пришлось взбираться по опасному участку, на котором накануне ночью Алина едва не сложила голову.

Курочкин предположил, глядя на верхушки палаток, что вторая группа также останется на месте, и не ошибся. А это означало только одно: между двумя группировками была радиосвязь. И этот факт окончательно запутал его.

Группа из пяти человек оставила приличную тропу. Ноги Сергея утопали в снегу лишь по щиколотку. Этот путь он назвал дорогой Алины. Куда и зачем она ходила, также было покрыто тайной. Он знал, что увидит у подножья башни: веревку, оставленную немцами на скале. Лагерь покинули не все, остались двое заложников и один террорист. И если Ларс Шеель и его команда покидали лагерь навсегда, то шестой член отряда был обречен. Это понимал и Шеель, оставляя Фитца один на один с русским спецназовцем. А точнее, бросал его на произвол судьбы. Но понимал ли это сам Фитц? На больного он не похож.

Мороз. Горы. Проводимость звуков на высшем, в прямом и переносном смысле слова, уровне. До уха Сергея донеслись щелчки выстрелов. На равнине расстояние до источника составило бы два километра. Курочкин автоматически сделал поправку на горную местность и погодные условия. Результаты впечатляли. Здесь слышимость стрельбы из автоматов равнялась стрельбе из крупнокалиберного пулемета.

Перестрелка в трех-четырех километрах от этого места подтолкнула Сергея к подножью башни. Он прижался к стене, подняв автомат и контролируя кромку. Прошло две, три минуты, которые Сергей назвал контрольными. Можно ждать до бесконечности, а до нее рукой подать. Повесив автомат на шею, он ухватился руками за веревку и начал подъем.

Начальник личной охраны был бледен, но спокоен. Он тяжело опустился на камень и первым взял слово, опередив Шееля:

– Ваши действия я понимаю как террористический акт. Вы отдаете себе отчет в том, что вы делаете?

– Разумеется.

– Перед вами третье лицо чешского государства, – превысил Новак ранг своего подопечного.

– Хочу вас поправить, Новак. Это заранее спланированная акция. Но как государственный деятель Кроужек меня не интересует. Он представляет для меня интерес как бизнесмен и миллионер.

– Вы зря так думаете. Мирослав Кроужек в первую очередь – государственное лицо. Я шеф его службы безопасности, поэтому все переговоры буду вести лично я. Итак, разрешите выслушать ваши условия.

– Я уже говорил вашему шефу, что от него потребуется перевести энную сумму в несколько названных мною банков. На этом все заканчивается.

– Не уверен, но давайте опустим это. Меня больше всего волнует вопрос безопасности моего шефа. И я спрашиваю вас: как вы собираетесь пройти вооруженный отряд охранников в базовом лагере?

– Дело в том, что мы не будем его проходить, мы обойдем его, спустившись траверзом боковой морены. Как опытный альпинист заявляю вам, что это возможно. Мирослав может это подтвердить. Теперь слушайте очень внимательно. Я тут использовал русских, они добросовестно выходили в эфир. И все были уверены, что это именно русские – и на поисково-спасательной базе, и у вас. Теперь я и от вас попрошу того же самого. Пока мы идем вниз, в базовом лагере должны слышать голос Мирослава Кроужека и ваш голос, Новак. Мы минуем базовый лагерь стороной. В устье долины Рамтанга нас поджидают два джипа. На них мы проделаем несколько десятков километров, потом пройдем перевалами, приближаясь к китайской границе, а вы так и будете передавать сообщения.

– Здорово. А потом? Что будет потом?

– Зайдем в китайский ресторан и прокутим часть денег.

– Значит, все-таки дело в деньгах… Не думаю, что ваша мораль от этого становится ценнее.

– Это оттого, что вы понятия не имеете, что такое мораль, – парировал Шеель. – А мораль – это частный случай неморальности. Что касается ценности, о которой вы упомянули, то для жизни она является последним основанием.

– Что такое жизнь, по-вашему?

– Ваш шеф на это сказал бы так: «Жизнь – это выражение форм роста власти». Надеюсь, я ответил на все ваши вопросы.

– Н-да… – Новак покачал головой. – Но вернемся к делу. В целом я понимаю ваш план. В нем много недочетов. Что делать, я вынужден указать вам на них, чтобы избежать осложнений.

– Вы довольно легко согласились. Мне думалось, что это будет не так просто. Вернее, не так быстро.

Было видно, что Новаку трудно говорить, и он время от времени морщился от боли в руке.

– Опустим и это, – сказал он. – Переговоры есть переговоры, это обычный контакт с террористами. Итак, первое. Вам снова нужно привлечь русских в нашу… компанию, что ли. Чтобы они так же регулярно выходили в эфир. Если этого не сделать, поисковики вышлют в горы отряд. Он наткнется на нашу группу, и тогда возникнут непредсказуемые действия как с их стороны, так и с вашей. Например, в эфир может проскочить сообщение, и тогда мои люди из базового лагеря тоже включатся в работу. Будучи здесь под дулом автомата, я не смогу организовать их должным образом. Тут много вариантов. Вот вам один из них: они решаются на активные действия, что усугубит положение моего шефа. Вы можете занервничать. Если не вы лично, то кто-то из ваших людей. Понимаете, о чем я говорю?

– Понимаю. Вы говорите о безопасности вашего шефа. Но вы зря недооцениваете меня, я просчитал все варианты. Наш обратный путь займет два дня – это стремительным спуртом, на другое я не рассчитываю. И столько же – два дня – я не выходил на связь с базой, работая под русских. Сейчас история повторится, поисковики станут обзывать русских идиотами, а вы будете поддакивать им, выходя на связь, что видите русских: они, например, идут перевалом. Лично мне большая компания иждивенцев ни к чему. Только вы двое. Но на всякий случай я оставил с русскими своего человека. Ведь вас могли убить во время перестрелки, и тут русские мне были бы просто необходимы.

– Вы хотите убить русских?

– На усмотрение моего человека. Хотя одну рекомендацию я ему дал: забрать у них обувь и теплую одежду. Не говоря, конечно, о средствах связи. – Шеель связался с Фитцем и коротко бросил: – Мы ждем тебя, Йохан. Отбой.

«Алло, Скоков! Это Ян Новак. Ответьте мне. Прием». Эти слова все еще стояли в ушах Йохана Фитца. Они стали своеобразным проводником, через который немец с минуты на минуту ожидал запроса по радио. В одной руке он держал рацию, другой сжимал рукоятку автомата. Но что-то Шеель медлит. Какого черта он телится? Фитц навострил уши… Перестрелка закончилась пять минут назад. Пора, пора бы Шеелю разобраться с вице-премьером и положить конец проблеме под названием «заложники». Йохану они надоели до чертиков. У него на этот счет сложилось странное представление, словно он провел несколько дней в мужском туалете, в котором обосновались женщины. И он впервые за несколько дней понял Алину Райдер.

Русские ублюдки! Он не сводил глаз со Скокова. Его он кончит первым. Радисту достался второй номер. Самое интересное заключалось в том, что Фитц оставит их в лагере еще живыми. Каждый получит по пуле в живот и печень и проживет минут десять-двадцать.

И снова взгляд на рацию. Фитц твердо решил: он выполнит последний приказ командира. Он невольно подслушал горячий шепот Ларса Шееля: «Все, хватит. Больше никаких молитв. Никаких турок. Никаких немцев. Я просто хочу стать человеком». А чем хуже Йохан Фитц?

Он прикинул свою долю в этом мероприятии… и не нашел свободного места на этой земле. Всюду, куда ни кинь взгляд, свои, «армейские»: Шеель, Кепке, Алина, Крамер, Больгер. Соседи, от которых не спасет самый высокий и частый забор.

Наконец рация ожила голосом Шееля:

– Мы ждем тебя, Йохан. Отбой.

– Сука! – выругался Фитц на командира. – Ты даже не спросил, как я тебя слышу, и слышу ли вообще.

Накопившаяся в нем злоба подняла его руку и подбросила рацию в воздух. Фитц тут же продемонстрировал заложникам, что не новичок в стендовой стрельбе. Правда, вместо гладкоствольного ружья у него был автомат, а мишень-тарелочку заменила радиостанция. Он придавил спусковой крючок и с первого же выстрела попал в рацию. Пулей. Из автомата-коротышки. С расстояния двенадцать метров.

Еще не успели упасть осколки рации, а Фитц уже держал на мушке Скокова.

Новак шумно выдохнул через нос и закрыл глаза:

– А вы не думаете, что ваш человек пренебрежет вашей рекомендацией?

– Я же сказал, что это на его усмотрение.

– Вы очень жестокий человек.

– Что делать… У каждого своя работа.

Сергей преодолел последний метр пути и, ухватившись рукой за смычку с механической зацепкой, на которой и крепился капроновый шнур, выбрался на площадку. Впереди – ледяной бархан, под защиту которого больше суток назад бросился Сергей. Сразу за ним откроется вид на палатку Алины. Правее – остальные палатки.

И снова выстрелы поторопили Курочкина. В этот раз они прозвучали метрах в тридцати. Он не мог ошибиться: стрелял Фитц из «Гепарда» с глушителем.

Секунда, и Сергей обогнул торос, держа автомат на уровне плеч. И едва не опустил его. Он не мог стрелять. Фитц стоял в паре шагов от заложников и держал Скокова на мушке. Если и стрелять в него, то наверняка. В голову, в основание затылка, чтобы ни один мускул террориста не дернулся. Сокращение мышц руки приведет к плачевным последствиям. Он непроизвольно нажмет на спусковой крючок. Мне бы сейчас снайпера в напарники, подумал Курочкин, сокращая дистанцию в том темпе, который не мог привлечь внимание Фитца.

Он держал его на мушке и в любой момент был готов к выстрелу. Держал в голове и другой вариант: окликнуть немца. С испугу он на спуск не нажмет. Девять из десяти, что он обернется. И выстрелит. А Сергей не сможет нажать на спусковой крючок, разве только рискуя убить товарищей.

Десять метров до Фитца. Всего десять. Можно разглядеть швы на его куртке. Можно разглядеть глаза Николаича. Полные слез, они смотрят на Серегу. И – не торопят его. Они верят единственному спецназовцу в экспедиции. «А, Серега… Расскажи мне о себе своими словами».

Фитц непростительно долго для профессионала упивался ненавистью, сжигая напоследок глазами русских и видя их на костре. Но вот он заметил переменившийся взгляд начальника экспедиции, будто тот встретил первую любовь или увидел связку ключей в апостольских руках. Пожалуй, большего для участия в своем спасении Скоков сделать не смог. Его взгляд на Сергея стал веревкой, по которой устремился взгляд Фитца. Он развернулся в тот момент, когда Курочкин подобрался на расстояние трех шагов. Он мог уложить немца одним выстрелом, но благоприятная ситуация напомнила ему о «языке».

С шагом вперед Сергей буквально набросил кулак на челюсть Фитца, и шансов устоять у немца не было. Он забыл про автомат. Поднялся и начал искать, кто его ударил. Надо отдать Фитцу должное, после тяжелого удара он отошел быстро. Вперив в спецназовца снова загоревшиеся глаза, он выкрикнул, словно не веря:

– Ты?!

– Это же очевидно. Посмотри на меня.

Фитц ринулся на своего обидчика.

Курочкин уклонился от удара – поднырнул под руку противника с шагом вперед и нанес удар локтем в затылок. И не рассчитал совсем немного. Его локоть стукнул в шейный позвонок. И Фитц упал так, словно из него выдернули сердцевину, в мгновение ока он превратился в тряпичную куклу.

Сергей, не мешкая, прицелился в него из автомата и прекратил мучения, выстрелив Фитцу в голову.

Скоков смотрел на члена своей команды и не узнавал его. Вроде бы тот же «титулованный» Серега, но что-то изменилось в его взгляде. Это при том, что пока еще Скоков не смог постичь очевидного: Фитца, которого Курочкин убил одним ударом.

– Здорово, Николаич, – приветствовал шефа Сергей. Но в первую очередь уделил внимание Вадиму Паненку. Покачал головой, разглядывая рану на его голове.

– Это Йохан его ударил, – пояснил Скоков. И натурально «скакнул» в сторону. – Мы с самого начала поняли, что это ты за нами идешь. Не страшно было?

Сергей ответил словами самого Скокова:

– Если бы не было страшно, если бы было легко взбираться на скалы, нас бы здесь не было. Ты сам учил меня быть там, где трудно. А если честно, я не хотел идти за вами, – признался Сергей. – Повернул было за помощью, но путь мне отрезала вторая бригада. Кто они, Николаич?

– Чешская экспедиция.

– А почему с оружием?

– Потому что в составе экспедиции вице-премьер Чехии. Ларс Шеель все эти дни затягивал петлю на его шее. Вот, похоже, и затянул. Слышал выстрелы?

Сергей кивнул:

– Да.

– Ты, наверное, еще не знаешь, что Шеель вычислил тебя по тому, с его слов, каким темпом ты шел, какие трудные участки тебе достались. Он перечислил все твое снаряжение и оружие, которое ты достал из расщелины. Потом из скалолаза ты превратился в спецназовца. Ты и Шеель – давние знакомые.

– В каком смысле? – опешил Сергей. – Я что-то ничего не пойму.

– Ты брал его на таджико-афганской границе, на плато, куда Шеель увел своих проводников. Так вот, Серега, – подвел итог Скоков, глядя на малость обескураженного парня.

– Это же было так очевидно, – чуть слышно прошептал Курочкин. – Его голос и облик мне показались знакомыми. Но я не видел его лица, – словно оправдываясь, сказал он. И подумал: «От этого что-то могло измениться? Ровным счетом ничего». – Ты прав, Николаич, мне все время казалось, что раньше мы встречались.

С потухшим взглядом Курочкин слушал Скокова, превратившегося в «языка», которого Сергею так не хватало, и кивал: «Да, да, я понял. Что дальше?..»

Новак несколько секунд пристально смотрел на Шееля:

– Я на девяносто девять процентов уверен, что с нами вы поступите так же. А вообще, Шеель, вы даже не представляете, во что вы впутались. Вас будут искать и найдут.

– Перестаньте, Новак. Кому, как не вам, знать, что меня не найдут. Есть немало стран, где меня охотно примут именно как Ларса Шееля, командира «Красного спасения». Я могу перечислить вам эти страны: Куба, Китай, Иордания, Северная Корея… Но я еще сто раз подумаю, прежде чем определиться окончательно. А вам, Новак, дам тонкий намек: Антильские острова – и пожелаю удачи. Герр Кроужек невольно отправляет меня на пенсию, обеспечивая мне беззаботную старость. В отличие от него, я не страдаю морской болезнью и буду тихо грустить о горах на борту своей яхты… Меня ждет «истинный мир». А этот мир никуда не годен. А как ваша рука, Новак, не очень болит? Я просил Алину ненадолго вывести вас из строя, но чтобы в дальнейшем вы смогли в нем остаться.

– Простреленная рука не может не болеть. Ваш снайпер хорошо стреляет.

– Снайпер не может плохо стрелять, – моментально отреагировал Шеель. – На то он и снайпер. Алину я знаю давно, она служила в немецком спецотряде егерей «Локштадтский лагерь». Знаете, что это такое?

– Слышал. Отряд, специализирующийся в горах.

– Именно. Алина – настоящая немка, она сама предложила свои услуги одной из наших армий. Потом… Впрочем, не будем говорить на эту тему. Это личное. А вас, Новак, и вашего шефа предупреждаю: малейший намек даже в интонации во время радиосеансов, и вы навсегда останетесь в горах. За себя я не беспокоюсь, я только потеряю деньги, и все. А уйти живым отсюда налегке для меня не проблема. Я уйду если не здесь, то в другом месте пограничного хребта.

– Хорошо, – после паузы сказал Новак. – Но вы не можете не пойти на уступки. Я как бы подписываюсь под вашими обязательствами, в которых вы гарантируете вице-премьеру Чехии Мирославу Кроужеку неприкосновенность до выплаты им энной суммы и далее. И вы же за мою подпись сейчас же освобождаете граждан Чехии из-под стражи. Я понимаю, это трудный пункт соглашения – вы оставляете за спиной семь человек. Но без него не будет продолжения. Но есть вариант разрешения этой проблемы. К слову сказать, ваш вариант. Вы забираете у альпинистов средства связи, теплую одежду и обувь, но оставляете палатки, где они смогут продержаться четыре-пять дней до появления здесь поисково-спасательной бригады. Ведь тот же самый вариант у вас был для русских. К чему вам лишние жертвы, Шеель, неужели вам мало крови? Посмотрите, четверо моих парней уже никогда не встанут.

– Пятеро, – спокойно уточнил капитан. – Еще ваш офицер связи. Хорошо, Новак, я принимаю ваше условие.

– Договорились. А теперь я хочу услышать конкретные цифры. Чтобы потом вы не выслушивали оправдания моего шефа.

Мирославу Кроужеку казалось, что о нем забыли. Он, открыв рот, чувствовал себя в партере театра, где перед ним шел хорошо заученный диалог двух артистов: никто из двоих ни разу не сбился, не почесал за ухом, не глянул исподтишка на будку суфлера. Либо перед ним действительно стояли два высококлассных профессионала с железными нервами и такой же выдержкой, либо…

После недолгого раздумья он обратился к Новаку:

– Ларс запросил слишком большую сумму, у меня такой нет. Большая часть денег в обороте, в производстве. Я согласен выплатить в два раза меньше. Этого будет достаточно?

Шеель, прикидывая, прикрыл один глаз.

– Да, – наконец сказал капитан. – Это минимум, что мы хотели заработать. И это с учетом потерь в моей команде. Будем считать, Мирослав, что ты сэкономил на трупах.

– Твоему цинизму нет предела, Ларс.

– Да, я всегда пренебрегал нормами общественной морали. А теперь бытовые проблемы. Сейчас мы плотно завтракаем, стреножим альпинистов и отправляемся в путь.

Новак насторожился.

– А ваш человек, который сейчас с русскими? Кстати, они далеко?

– Да не близко. Чересчур большой толпой приближаться к вашему лагерю было бы рискованно. Поэтому Йохан и русские остались в лагере. Они вне досягаемости ваших биноклей.

– Вы что, не будете его ждать?

– Он налегке и догонит нас.

– Та-ак, – Новак, не мигая, уставился на Шееля. – Кажется, я понимаю, почему вы так быстро согласились на мое предложение. Вы действительно все просчитываете моментально. Ваш человек пройдет мимо лагеря и перестреляет безоружных альпинистов.

– Он не сделает этого. Потому что привык подчиняться приказам. А на уничтожение чешских альпинистов у него приказа нет.

– Откуда мне знать об этом? Вот что, Шеель, связывайтесь с вашим бандитом и отдайте соответствующее распоряжение.

– Не стоит его отвлекать. Сейчас он торопится.

– У вас есть что-то святое в жизни, Шеель?

– Безусловно.

– Прозвучит довольно глупо, но поклянитесь этим святым, что чешские альпинисты останутся живы.

– Действительно глупо. Но я клянусь. – Шеель приложил руку к груди.

Новак сморщился:

– Давайте все-таки дождемся вашего человека.

– Бессмысленно меня уговаривать. Мы потеряем порядка шести часов. А время, – Ларс демонстративно постучал пальцем по наручным часам, – время – это деньги. Все, герр Новак, переговоры закончены.

2

Чешские альпинисты сидели на ткани расстеленной на снегу палатки и бросали тревожные взгляды на человека, быстро приближающегося к их лагерю.

Первым заметил его Богумил Слончик. Он обратил на него внимание Миклошко, но тот только равнодушно повел в ту сторону головой. Пресс-секретарю казалось, что несколько часов назад он пережил клиническую смерть. После он вернулся к жизни, но ненадолго. «Я думаю, все будет хорошо», – сказал ему на прощанье Мирослав. Миклошко видел испуганные глаза старого друга и слезливый блеск в них. Он понимал товарища – еще неизвестно, как бы он сам выглядел на его месте.

Возле одной из палаток сейчас высилась черная куча обгоревшей обуви и одежды. Террористы раздели даже мертвых охранников.

«Звери!» – скрипел зубами Слончик.

Вот еще один приближался к лагерю. Молодой альпинист уже ясно различал на его загорелом лице недельную щетину, волевой подбородок ритмично двигался, пережевывая жвачку. А Слончик еще когда предлагал: нужно обмотать ноги какой-нибудь одеждой и уходить к скалам. Миклошко, которого охватила полнейшая апатия, только махал рукой: «Не успеем. Да еще наследим. Какая разница – там или здесь?»

И вот прошло около пяти часов после того, как ушли немцы, прихватив с собой Яна Новака и вице-премьера.

Террорист шел твердой походкой, глаза скрывали темные очки, на груди бинокль, сбоку болтается автомат. Он уже почти поравнялся с лагерем.

«Ну, сука, стреляй!» Слончик жег его черными глазами.

Но тот только слегка повел головой в сторону лагеря.

Миклошко горько усмехнулся, вспоминая о том, что Шеель, уходя, говорил: «Мои люди подчиняются приказам».

Но, оказавшись напротив, террорист остановил свой шаг:

– Закурить нет?

Слончик разинул рот и начал медленно подниматься. Тряхнув головой, он робко спросил:

– Вы… русский?

Сергей не сдержался и широко улыбнулся: «Ну русский, русский. Кто же еще так смело в одиночку может ходить по Гималаям?»

Глядя на чехов, он вспомнил, что некогда был деревенским парнем, и как бы между прочим заметил:

– Иду вот спасать вашего министра.

Все разом бросились к скалолазу, оставляя на снегу следы босых ног.

«Вот так и рождаются легенды о снежном человеке», – подумал Сергей, принимая крепкие объятия чешских альпинистов. Кто-то надавил на него так сильно, что японские очки сползли единственной дужкой, и он вынужден был снять их.

Слончик хлопнул себя по бедрам и схватил Сергея за руку.

– Так это ж Курочкин! Сергей! Вот это встреча! Я Богумил Слончик, тоже скалолаз. Ты не помнишь меня? Мы были вместе на соревнованиях под Ордалью. Правда, я участия в соревнованиях не принимал – колено. А ты здорово лазил!

Сергей в смущении бросил:

– Так это когда было-то? До армии.

– Да, я слышал, ты в армии служил. Как служба-то?

«Было дело, ликвидировал банду Тохарова, задержал иностранного агента».

– Да так себе. Солдат спит, служба идет. Так у нас говорят.

– Надо же, молодец.

Сергей покраснел. Он всегда краснел, когда его хвалили. От этого он злился на свою физиологию и багровел-таки.

Слончик прочно завладел его рукой:

– Надо же, а я не верил! Хотя в Горном клубе разговор о вашей экспедиции был. Сергей, ты действительно меня не помнишь?

– Да брось ты! – Курочкин ткнул Богумила в грудь. – Помню, конечно, только никак в себя не приду. Я за четверо суток всего несколько часов спал. А ты в Норвегии с больным коленом на Гальхёпигген залез.

– Точно! Ну надо же, помнит! А ты чего это так мимо лагеря прошел? – Слончик отпустил руку Сергея и вальяжно протопал босыми ногами по снегу. – Уснул, что ли?

– Да вроде. – Сергей опустил глаза. Ему до кончиков волос стыдно было перед альпинистами: ведь это сам Снежный Барс! Но тут то ли усталость повлияла, то ли возраст. Сереге всего двадцать шесть, а о нем пишут в специализированных журналах, вручают международные призы, вешают на шею медали. И ведь есть за что, скалолаз он уникальный, от бога, и родился под Самарой, не в горных районах, где с пеленок перед тобой дыбятся величественные вершины и манят к себе.

Слончик вернулся и положил ему руку на плечо:

– Мы знаем, Сергей, они ваших… В общем, прими наши соболезнования.

Сергей коротко кивнул и немного отстранился от альпинистов.

– Знаете, мужики, мне действительно некогда. Времени в обрез. Я вот закончу это дело, и мы с вами поговорим. – Он задумался. – У нас Вадим Паненок ранен, сотрясение мозга, идти не может. Я дам кому-нибудь свои легкие ботинки, тут недалеко, часов за семь-восемь дойти можно.

– Мне! – все шестеро подняли руки.

– Нет, – улыбнулся Сергей. – У меня всего одна пара. Если не считать обычных туфель.

Он развязал рюкзак, к которому был приторочен ледоруб с клювом и лопаткой из титанового сплава, вынул оттуда дорожную сумку, из сумки достал альпинистские ботинки на каучуковой подошве.

Чехи с недоумением наблюдали за сложными манипуляциями русского.

– Должны подойти любому, 46-й размер.

Слончик первым выхватил ботинки и сунул в них ноги.

– Только у меня к тебе просьба, – сказал Сергей. – Ты должен мне вернуть их потом. Когда набредешь на наших, Скоков покажет тебе труп террориста. Оденешься как следует.

– Да ты что!

– А я в чем хожу?! Тут, брат, не до церемоний. В общем, вы с Николаичем доставите Вадима сюда. Когда все вместе – оно легче.

Сергея окликнул Миклошко, он так и остался сидеть на палатке:

– А у вас рации нет?

– Если бы была… – ответил скалолаз, – тогда бы многие проблемы снялись сами собой. Но ее расстреляли из автомата. – Он подмигнул Миклошко двумя глазами сразу: держись, отец. – Ну, ладно, пойду я.

По Сергею застукали шесть пар рук, и промерзшие босые ноги устремились к относительному теплу палатки.

Слончик догадался окликнуть Курочкина:

– Сергей! Не забудь: террористов четверо. Они будут выходить югославским путем.

– У камнепада?

– Ага.

– А женщина с ними?

– Женщина?! – Слончик сжал кулаки. – Если бы только видел, как стреляет эта женщина!.. А может, мне лучше с тобой?

– Нет, я один. – Сергей замялся. – Знаешь, Богумил, я ведь вначале ваш отряд тоже за террористов посчитал. Когда вы через ледопад шли. Так что я один.

– Понимаю тебя, Сергей… Береги себя.

«Беречь себя в горах, напичканных террористами?..» – усмехнулся Курочкин. И дал ответ чешским альпинистам:

– Ладно, я попробую.

3

К шести часам утра Сергей устал бороться со сном. Он хотел, как обычно, дождаться солнца и на полтора-два часа уснуть под его горячими лучами, но кто-то невидимый мягкой ладонью нажимал на веки и успокаивающе мурлыкал.

Ну ладно, сам себе пообещал Сергей, только одну минуту. Только одну… и все. Одну… Он встрепенулся, поймав предутренний свет в щелке слипшихся глаз. Только одну, хорошо?

Хорошо, пообещал кто-то. И он провалился в неспокойный сон.

Приснилась какая-то ерунда – медведь с грудными железами до пят, представившийся уроженцем Кхумджанги. Кхумджангенец мотнул головой в сторону и сказал, что оттуда тянет дымом. Потом треснул Сергея по голове плоской лапой.

Сергей открыл глаза. Рука, сжимающая автомат, закоченела. Он быстро огляделся, дыханием отогревая пальцы. Поблизости, конечно, никого, террористы останавливаться не будут, им сейчас каждая минута дорога. Фитц с ними на связь не выходит: тут думать нечего – или вышла из строя рация, или его уже нет в живых. Но верным было и то, и другое. Однако Шеель умный человек, ему не на руку засорять эфир подозрительными позывными вроде «мы ждем тебя», «где ты?»… Самое разумное решение в его положении – это еще более нарастить темп отхода. Потому что он уже наверняка просчитал, что перед Сергеем – если Йохан действительно погиб – он имеет фору в семь-восемь часов. Но поскольку на своей шкуре убедился в напористости русского спецназовца, это время сократится вдвое, а то и втрое. Значит, уже где-то за пределами камнепада он нагонит их. А это равносильно поражению.

И еще об одной вещи не мог не думать Шеель. Это автомат. Без глушителя он издает резкие каркающие звуки, которые в горах слышны очень хорошо; если дать очередь с плато, то в базовом лагере их услышат.

«Интересно, – думал Сергей. – Кого выставит Шеель для встречи со мной?»

Командир «Красного спасения» рассчитал правильно, беря в расчет нравы своих людей, что засаду нужно ставить в непосредственной близости от камнепада. В этом случае они как бы не разбрасывались, были вместе и рядом с целью. И вряд ли кто-то из террористов согласился бы поджидать его на месте перестрелки в лагере чехов: он ждет, а основной отряд уходит, и шансов на то, чтобы догнать отряд, у него практически не остается.

Дисциплина в отряде Шееля, несомненно, присутствовала, но экстремальные ситуации здорово подорвали ее. Первым высказал свое недовольство Дитер Лемке, вторым – Кепке, и командир решил не испытывать больше терпения своих людей, потому что в следующий раз Хорст взорвется окончательно. А помощь его сейчас необходима.

До выхода на боковую морену оставалось не более четырех часов хода. Скалолаз прикинул, что сможет продвигаться спокойно еще часа два. А там будет реагировать на колебания воздуха, как летучая мышь. Но до такого положения Сергей не хотел себя доводить. У него было два варианта. Первый – идти еще час и вызвать огонь на себя, дав длинную очередь без глушителя. Второй – довести это дело до конца самому. Он чувствовал себя виноватым и постоянно оправдывался перед собой: «Откуда я мог знать, что те вооруженные люди у ледопада охранники? Ведь я видел трупы своих друзей». И сам себе перечил: «Теперь те люди, которых ты видел, мертвы». И все начиналось сначала: «Откуда я мог знать…»

Сергей пощупал голову: мнимое существо из сна как-то уж реально двинуло его лапой. Майор Рогозин рукоприкладство не практиковал, но именно его вспомнил сейчас Сергей: как бы тот прокомментировал сновидение. Сказал бы что-то вроде «сон о тебе сквозь бессонницу проклятий». Курочкин часто возвращался в мыслях к Рогозину, как будто говорил с ним, спрашивал совета, представлял, как поступил бы майор на месте рядового. Потому что вернулось то время, которое он провел в горах в военной форме, хотя он твердо был уверен, что ушло оно под воду, как Атлантида. Но вот вершина таинственной земли снова показала свой острый пик.

Спать больше не хотелось. Сергей посмотрел на часы: спал минут десять-пятнадцать. Похоже, это входило в привычку. И тут различил еле уловимые стоны.

Он быстро, но бесшумно освободился от рюкзака и осторожно выглянул из-за стены ледового убежища. Вокруг него на протяжении нескольких десятков метров громоздилась череда выступов и наклонных шпилей. Довольно крепкий ветер дул прямо в лицо, и второй стон Сергей услышал довольно четко. Глазами определил возможное место и поменял позицию, перебежав под новое укрытие. «Только не покупайте меня, ребята», – мысленно посоветовал он террористам, чувствуя предстартовую дрожь в руках.

Решение он принял мгновенно. Не издавая ни единого шороха, скалолаз взобрался по наклонной на вершину шпиля и распластался под углом на его грани. Обзор стал хорошим, позиция – выгодной. Теперь – кто кого пересидит. Но его позиция наверху была неожиданной, и он имел преимущество.

Сергей осмотрелся внимательней и увидел глубокий след в снегу: широкой розовой полосой он уходил за ледяную глыбу. Сложилось впечатление, что тут проволокли чье-то тело. И снова стон.

Сергей колебался. Все говорило за то, что за скалой раненый человек. Кто: террорист или же кто-то из чехов? И он опять мог ошибиться. Знакомые слова «откуда я мог знать» подстегнули его. Он проделал обратный путь вниз и на животе пополз по следу: правым плечом вперед, с пальцем на спусковом крючке.

Первое, что он увидел, были ботинки. Они носками уходили в снег, а рифленая подошва смотрела на Сергея. Человек был ранен, он лежал на животе и не двигался.

Сергей повернул его к себе лицом.

4

Прошло около часа. Снег сыпался сверху тяжелыми хлопьями, ветер сделал короткую передышку. Солнце медлило, и утро было на редкость серым. Сергей с состраданием смотрел на умирающую женщину. Помочь он ей ничем не мог.

Алина, поджидая русского спецназовца, выбрала себе точно такую же позицию – на островерхой скале. Скала была усеяна острыми каменными шипами, почти на самом верху один из них подломился под рукой Алины. Ее тело сползло на тридцать сантиметров, но и этого оказалось достаточно: другой шип, раздирая ей живот, вошел под желудок.

Алине было страшно, но теперь она благодарила русского парня за то, что он просто рядом, что она уйдет не в одиночестве, хоть кто-то закроет ей глаза. Но если бы был выбор и ей предложили Хорста, она бы предпочла умереть в одиночестве. Значит, не «хоть кто-то». Даже больше – тот, кого она должна была убить. Что это – ирония, гримаса справедливости, насмешка?

Ее взгляд лихорадочно метался по лицу русского парня, только иногда вдруг застывая: в эти мгновения Алина чувствовала, что все – конец. Но жгучая волна так же внезапно откатывала, и немка благодарила не бога – сейчас она молилась на этого парня.

«Как же его зовут? – дергались в ее голове мысли. Шеель называл его по имени, добавляя слово "титулованный". – А… Сергей. Жесткое имя. Хлесткое».

– У тебя есть второе имя? – Алина знала, что вместе со словами теряет силы, а значит, и минуты, последние в своей жизни. Но сейчас, когда он рядом, ей уже не хотелось умирать в полном молчании. «Я буду говорить с ним, и, может быть, смерть возьмет меня незаметно. А может, подождет, пока я закончу разговор. А вдруг он уснет? И смерть схватит меня!»

– Успокойся, я не буду спать.

– А… – Алина улыбнулась почерневшими губами: «Значит, он умеет читать мысли… Или я все-таки разговаривала?» – Я заговариваюсь, да? Я умираю?! Скажи, я умираю, да? Не бросай меня! Какое жесткое у тебя имя.

Алина торопилась. Слова ложились одно за другим, чтобы смерть не вклинилась между ними:

– У тебя есть второе имя? Это мне не нравится.

– Второе? Не знаю. Второе – Михайлович.

– Нет-нет. Это тоже жуткое имя. Кажется, что оно сложено из каких-то приветственных призывов. Тебе не кажется так? А я слышу рев толпы, толпа кричит: Ми! Хай! Ло! Вич! Как будто это интернациональная толпа, и каждый кричит на свой лад, на своем языке. А как девушки тебя зовут – не этим же ужасным именем!

– Сережа.

– Сережа. Красивое имя. Сережа, возьми меня за руку. Ведь ты не бросишь меня? Это не долго, я прошу тебя. Ты успеешь. Ты добрый человек, я по глазам вижу. А вокруг меня все время были не те люди. Один ублюдок совсем довел меня. Я улыбалась, а внутри все горело. Однажды я решила уйти. – Алина перешла на шепот, как будто Хорст Кепке мог подслушать ее. – Это было так внезапно, что я даже ничего не взяла с собой. Я далеко ушла, шла быстро, без оглядки. Куда – не знаю, к чехам, к богу, к черту… И это опять была сделка – я продавалась, я спасала свою шкуру. Страх гнал меня. Но я вернулась. Не знаю, почему. Испугалась? Может быть. А возможно, и поняла, что мне с ними идти до конца. Будь что будет, подумала. Я согласилась на все, лишь бы он не выматывал меня. Когда я возвращалась, провалилась в расщелину, еле выбралась. Пришла чуть живая. Он помог мне. Но лучше бы он этого не делал. И знаешь, Сережа, я поблагодарила его. А потом… Ты веришь в случай?

– Да, Алина, – Сергей назвал ее по имени.

– Этот Кепке, эта сволочь, он одержим, ему не дает покоя мысль о Координаторе. Знаешь, Сережа, тебе это может пригодиться. Ведь я – не он.

– Да-да, Алина. Все хорошо. Смотри, у тебя даже температура спадает. – Сергей чувствовал, как холодеет ее рука.

– Я знаю. У меня ноги сильно мерзнут.

Сергей снял куртку и укрыл ноги умирающей женщины. Она мерзла от того, что потеряла много крови.

– Так лучше? – спросил он.

– Спасибо… Ты слушай меня. Я – не Координатор, и никогда не была им. Но всегда знала, что такой человек есть. Он – мозг, голова группы Ларса Шееля. Знаешь, что такое наводчик?

– Знаю.

– Так вот, Координатор – он и есть тот наводчик. Этот чешский вице-премьер – его очередная жертва. И вся эта бойня, где погибли твои товарищи, – его рук дело. Большие деньги получит он с этой операции. Огромные. Только Шеель знает, кто он. Больше никто. А Кепке я купила. Как только услышала, что той ночью Координатор вывел из строя радиостанцию, сразу поняла, как хотя бы на некоторое время избавиться от этого ублюдка. Я сильная, но, видимо, истощилась от всей этой грязи. Чувствовала – все, больше не выдержу. Не выдержу отношение к себе как к паскуде. А мне хотя бы немного хотелось побыть человеком. Зря я тогда вернулась. Это смерть позвала меня. Но прошлого не воротишь… Шеель до последнего будет держать настоящее имя Координатора в тайне, поэтому я не рисковала. Даже если бы Шеель услышал, он бы промолчал. Ему до поры до времени это было бы на руку. А Кепке просто обалдел. «Координатор – это ты?!» – спрашивает. И…

Алина перевела дух и попросила попить. Сергей влил ей в рот немного спирта.

– Хорошо, – громко выдохнула Алина. – Если не жалко, я допью потом, ладно?

Сергей согласно кивнул головой.

– Знаешь, Сережа, в тот момент я поняла, что Кепке все-таки о чем-то знает. И он сам все выболтал. Нет, он не выболтал, просто об этом нетрудно было догадаться. Он не знает в лицо Координатора, не знает даже его пол, но знает точно, что Координатор седой и, возможно, красится, скрывая седину. А еще мне кажется, что его вторая кличка – Доктор. Кепке назвал меня так именно с большой буквы. Ты понял меня? Я знаю, просто уверена, что тебе это пригодится. Тебе смешно слышать откровения порочной женщины? Противно? Мне – тоже. За себя противно. Видно, все перед смертью так. Вот если б я знала, что не умру, то посмеялась бы вместе с тобой. Но я так и уйду – грязной, с кровью на руках. То, что слышишь ты, я не сказала бы даже священнику. И в этом тоже моя порочность. Нет, Сережа, я не стала внезапно раскаявшейся девочкой, таких, как я, уже не переделаешь. И это не я говорю с тобой, это говорит мой страх и ненависть. Я вся липкая от страха. И ты не жалей меня, потому что это тоже грех. Дай мне еще спирта.

Сергей сделал слабую попытку оторвать фляжку от рта Алины, но она неожиданно сильно сдавила его руку.

Все. Алина выпила, наверное, граммов сто. Но распоротые внутренности дернулись, и спирт, вторично обжигая горло, выплеснулся наружу. Вяло пожевав снег, она безвольно откинула голову. Глаза закрылись. И Сергей больше не увидел их. Склонившись над ней, услышал:

– Это судьба… Я увидела знак свыше. Когда спускалась за рюкзаком Лемке. Он висел на остром, как лезвие, шипе, и меня всю передернуло, чуть не стошнило. Там, в расщелине, я увидела свою смерть, оружие убийства. Не ты убил меня, не сама я наложила на себя руки. Меня убили горы, которые я так любила…

Алина умерла через полчаса. Сергею показалось, что она кашлянула, но это был ее последний гортанный выдох. Глаза у нее были закрыты, но парень все же приложил к ним ладонь.

Он похоронил немку, спустив в расщелину на шнуре, и бросил вниз несколько пригоршней снега. Потом огляделся, как будто запоминал то место, чтобы когда-нибудь прийти на могилу к Алине.

Ветер поднимал снежные хлопья, мелкими торнадо проносясь по крутым склонам. Солнце не грело. Сергей надел шапку и закинул за плечи рюкзак. Он не считал, что потерял время, выполнил какой-то долг – перед самим ли человеком, перед богом ли… Нет, никакого долга не было, он просто помог человеку, даже ни на мгновение не задумавшись, стоит ли вообще называть Алину человеком.

Сергей широко шагал по снегу, беспрестанно думая об Алине. Не о поступках ее – ибо все действия поступки, а просто о человеке, ее имени, глазах… «Как все сложно и запутанно, – думал он. – Как жестоко и несправедливо».

Глава 10

22 апреля

1

Вице-премьер Мирослав Кроужек с содроганием представлял себе вечерний спуск. Он еще помнил огромные, сорвавшиеся со склона Уэджа глыбы, подскакивающие, как мячи: путь через морену был опасен. Тогда, в 1975 году, они не пошли мореной, хотя югославская экспедиция десятью годами раньше благополучно взошла на плато именно этим путем. Да и после многие экспедиции предпринимали маршруты как ледопадом, так и мореной.

Горы вроде бы и остались девственными, но следы цивилизации в виде куч мусора и навалов камней под палатки и походные кухни встречались то тут, то там. Ранее непроходимые трещины имели теперь над собой сносные мостки, иногда можно было встретить болтающиеся на ветру веревки, оставленные на скале каким-нибудь отрядом альпинистов.

Кроужек посмотрел на Яна Новака. Тот держится молодцом, коротко и спокойно разговаривая по рации с базовым лагерем. Но там, видимо, все же чувствуют легкое колебание в его голосе. Как и сейчас, когда база вызвала его по рации.

Шеель взвел курок пистолета и положил его на рюкзак. Этим жестом он говорил, что не хочет убивать Новака, не угрожает, но убьет, не раздумывая.

– Алло, Новак на связи. Алло, база, ответьте Новаку.

– …какие-то помехи.

– Я вас слышу, база, а вы меня слышите? Новак на связи.

Короткая пауза и ответ:

– Вот сейчас слышно хорошо. Здравствуйте, Новак. Дежурный Табей на связи. У вас все в порядке?

– Да, – ответил он.

– Все здоровы?

– Все живы. – Новак продолжил после короткого молчания: – Необычайно тяжело. Трудно дышится. Особенно мне. Горы не благосклонны ко мне. Да и я к ним тоже.

– А где наш офицер связи? Мы уже вторые сутки не слышим его голоса.

Новак глянул на Шееля и ответил шерпу так, словно говорил с немцем:

– Он решил проверить свое горло на прочность и наглотался ночного воздуха.

– А вы говорите – все здоровы. Как же так, Новак?

– Не перевирайте меня. Я сказал «все живы». У офицера связи ничего серьезного, обычная простуда, я лично осмотрел его и поставил диагноз.

– Вы доктор?

– Даже без диплома можно распознать простуду. Другое дело – вылечить. Надеюсь, завтра вы услышите вибрацию голосовых связок нашего связиста.

– О’кей, ясно, понятно. Но шутки шутками. – Пауза. Взорвавшаяся бранью: – Вы не видите русских? Я хотел сказать, не попадались ли вам на глаза одиннадцать бородатых идиотов?

Новак также выдержал паузу.

– Я и сейчас смотрю на них. Как всегда, идут впереди. Это у них в крови. А что такое?

– Они снова не выходят на связь! Они снова перебрали нам все нервы!.. А вы как относитесь к ним?

– Нормально. Они оставляют прилично утоптанную тропу. Будто каток по горам прошел. В этом плане нам повезло.

– Ну хоть какая-то польза от них. Хотя и вреда немало. Вы говорите, они укатали снег?.. Спасибо. На связи был Табей.

– Всего хорошего. На связи был Новак.

Он передал рацию Шеелю и сказал:

– Мне неспокойно. Алло, Шеель, вы слышите меня?

– Слышу. Говорите тише. Я здесь, а не в Чехии.

– Вы понимаете, что долго так продолжаться не может? – Новак кивнул на рацию в руках террориста. – Вы не поверите, но сейчас я желаю только одного: поужинать с вами в китайском ресторане.

В этот раз Новак был искренен. Хотя не раз представлял себя и командира «Красного спасения» за одним столиком в отнюдь не престижном ресторане. Напротив, заведение не отличалось роскошью. Там фон рабочей столовой. Поспешность, с какой уставшие люди поглощают пищу, может удивить кого угодно, только не Яна Новака, который восемь лет проработал на химкомбинате.

Уставшие люди… Новак и сейчас относил себя к той категории людей, для которых отдых – причина развития болезней и натуральной хандры. Он вымотался, работая на Кроужека, однако работа на вице– премьера сулила выгодные контракты в его бизнесе. Он по сей день использовал ресурсы шефа и отдавал себе отчет в том, что без них его дело не продержалось бы и месяца. О Кроужеке он не раз думал в стиле русской пословицы: «Купец богат своими связями». Лучше не скажешь.

И он неожиданно для всех повторил, глядя на Шееля:

– Я желаю только одного: поужинать с вами в китайском ресторане. И пусть это приключение станет последним на моем пути.

«Ах, как ты хочешь поужинать на мои деньги», – подумал Мирослав Кроужек, невольно подражая Ларсу Шеелю, который насмехался над ним: «Ах, как ты хочешь жить! Ты хочешь жить мгновенно!» Премьер с неприязнью смотрел на своего телохранителя, который сейчас был… бестелесным. Единственная ценность – это его голос, который все еще держит ситуацию на плаву. «Как легко он рассудил – скорее бы поужинать! Ужин ценой в пятьдесят миллионов долларов».

Но у Мирослава останется немало теневых денег на личных счетах, не беря в расчет те деньги, которые были в обороте. Жалко, конечно. Но каков Ларс Шеель!

Он не сдержался и выкрикнул ему в лицо:

– Минутная перестрелка, и ты богат!

Шеель устало махнул рукой:

– Почему бы тебе не добавить к этому: ни тебе бессонных ночей, ни рискованных, но прибыльных контрактов, ни постоянных плеч телохранителей перед глазами и их напряженного дыхания за спиной… Ты не берешь в расчет тщательно продуманный план, организованную и слаженную работу моей команды, риск.

Шеель встал и прошелся по снегу, разминая затекшие ноги. Остановился в двух метрах от премьера:

– Кто-то, уже не помню кто, сказал про меня: «Все же в какой-то мере Шеель был авантюристом, игроком, поддразнивающим судьбу, актером, назубок заучившим текст, и умелым импровизатором». Этот кто-то сказал про меня так, будто положил на мою могилу цветы. Но я жив. И хочу дожить до шестидесяти пяти.

– Потом повесишься? – усмехнулся Кроужек. И замолчал. Молчал и Новак. Что касается Шееля, то он снова посмотрел на циферблат. Оставалось всего несколько часов до того времени, когда они бросят усталые тела в джип и устремятся на север.

Шеель в который раз мысленно перенесся на двадцать лет назад. Знакомая картина: пик Кангбахена, измученное, мокрое от слез лицо и руки, молящие бога дать ему крылья. «Только девяносто восемь метров, господи, и забери крылья назад! Оставь меня, и я рухну вниз…»

Сергей наткнулся на глиняный участок. Легко представил, как таял ледник, вода размывала породу, несла ее вниз по течению, как частицы породы образовали этот участок.

Он набрал хвои, растер ее в пальцах, добавил глины и снова перетер. Полученная смесь годилась для грима, и Сергей привычными движениями нанес на лицо первые штрихи. И снова, как четыре года назад, под глазами появились нездоровые круги, носогубные складки стали устрашающими. И последний мазок: он тремя пальцами провел по лбу, оставляя на нем полосы.

Впереди последний рубеж, последняя скала. За ней – лагерь террористов.

Он ни на шаг не отступал от простенькой схемы: вначале разведка, и уже потом активные действия; в основном, это касалось передвижения. Сейчас он заострил на этом внимание потому, что смертельно устал. Ему казалось, его мозги проморозились. Еще немного, и он бы отказался от разведки, бросился бы, как в омут с головой, в последнюю атаку.

И нервы натянуты до предела. «Нервный человек – душевный человек. Я самый душевный человек на свете. Кончатся патроны, буду душить террористов голыми руками. Задушу и лягу спать. Хотя нет, поспать не получится».

К последнему рубежу Курочкин подошел на подрагивающих ногах. Последний отрезок пути оказался несложен. Шел он по следам «интернациональной команды». Ему попадались перила, мостики, кое-где сосенки, переброшенные через узкие расщелины.

Он устал и от того, что не мог сбросить напряжения. Он сравнил это с размеренным темпом на длинной дистанции. Стоит сбиться с ритма, как навалится усталость. Очень тяжело вернуть прежнюю размеренность.

Сергей безошибочно рассчитал время, когда поредевшая команда Шееля будет готова встретить его, и снова нарушил планы немцев. Он шел с опережением графика. Шел так, как в горах никто не ходит.

Алина уже давно не выходит на связь. Это доказательство того, что Курочкин устранил очередную проблему и близок, очень близок к цели.

Но они не так молоды, как он. Точнее – не все. Хорст Кепке и Дитер Крамер в полном расцвете сил и не уступят в выносливости русскому. Тормозят команду ключевые фигуры: Шеель, Кроужек и Новак. Террорист, его жертва и тот, кто отвечает за безопасность центральной фигуры. Отвечал. Сейчас он выпал в номинацию.

Сергей без труда представил роль, которую отвел Новаку командир «Красного спасения». Самое ценное в телохранителе вице-премьера – его голос. Он отвечает на вызовы базы, поддерживает тлеющий огонь в общем костре. И если вдруг Новак получит травму, его понесут на руках. До определенного рубежа. В устье долины у них наверняка есть транспорт. Джипы – самое верное средство передвижения. И возле машины от Новака избавятся, пустив ему пулю в голову.

Шеель, Кроужек и Новак. Эти имена Курочкин повторил еще раз. Именно эта троица нуждается в отдыхе. И сейчас они наверняка устроили привал.

И снова Сергей вернулся в мыслях в прошлое. Он помнил короткий поединок с Шеелем, где на сторону русского спецназовца стала удача. Несомненно, ему повезло. Нажал бы Шеель на спуск «калашникова» мгновением раньше, и камень, брошенный ему в голову, не помог. Шеель не ушел бы от десятка егерей, но Курочкин смотрел бы сейчас на гору сверху вниз, с самых небес.

Шееля он отнес к уникальным личностям. Тот обладал недюжинной силой и волей. Пожалуй, таких, как он, Сергей не встречал. А скорее – его не с кем было сравнивать. С майором Рогозиным? Нет. Со Скоковым? Тоже нет. Он единственный в своем роде. Неповторимый.

Сколько прошло времени, вице-премьер не знал. Он сто раз сбрасывал с себя оцепенение, тупо глядя на грубые ботинки, утирая нос рукавом куртки. Через десять дней ему стукнет пятьдесят. По вине идиотской и решающей реплики Петра Миклошко («Кангбахен!») тост за его здравие не скажут ни на вершине того же Кангбахена, ни в роскошном зале ресторана, заполненного чернопиджачными людьми государственного и делового ранга, – а произнесут обидно-обыденное «Будь здоров!» шеф его личной охраны и террорист с европейским именем. Хорошая компания, что и говорить. Но он сам виноват во всем; и хочется вцепиться в рожу террористу и дать пинка охраннику. А еще хочется послать на пик Кангбахена Петра Миклошко. Его заботливое участие в выборе празднества вылилось в настоящий шабаш на настоящей горе.

Болтун! Это его язык виноват во всем! И его язык – Мирослава Кроужека. Они наползали один на другой, как язык ледника Жанну наползает на ледник Канченджанги. Все трансформировалось, выросло и застыло. И уже не верится, что всего несколько дней назад он, посылая проклятия в адрес дотошных журналистов, устраивал пресс-конференции, брифинги, кого-то снимал с должностей, кому-то благоволил, курировал целые отрасли и жонглировал огромным количеством нулей. И не его ждет сейчас вторая молодая жена. А появись он перед ней – рассмеется в лицо и выгонит: «Пошел на! Вернее, в! Топай в горы!»

Вот и притопал.

Сергей короткими перебежками приблизился к скале. Бросился в снег и перекатом укрылся за массивом. Прислушался. До него отчетливо донеслись голоса.

«Достал, я достал их».

Курочкин подышал на пальцы правой руки, отогревая их. Перед глазами картина, которая могла вызвать прилив чувств. Он снимает ботинки, расстегивает сумку и сует в нее ноги. Руками массирует пальцы, согревает их дыханием. «Я удачливый, – дышит он в сумку. – Я дошел…»

Тогда солнце скрылось за горами, ветер начал крепчать. А сейчас…

Курочкин посмотрел на пасмурное небо. Снег прекратился, свинцовые тучи ушли. На их место ветер гнал рваные серые облака. Но вот со стороны Кангбахена появилась и стала расти нежно-голубая полоска. То, что надо. Скоро проглянет солнце, ветер утихнет, и туман клубами поползет по языкам двух ледников – Жанну и Канченджанги. Погода благоприятствовала последнему в этом необъятном массиве усилию.

Сергей незаметной тенью подобрался к краю скалы и выглянул из-за острой грани. Все, с этого момента он не чувствовал ни мороза, ни усталости.

Кроужек вздохнул. Рассеянно, как в замедленной съемке, он наблюдал полет осколков внезапно лопнувшей пластмассовой крышки от термоса; цепочку миниатюрных вулканических выбросов в снегу; боковым зрением уловил высокого человека у ледяной стены и уж совсем несвойственно для себя, сугубо штатского, стратегически понял: высокий парень отрезает их линией огня от террористов.

2

Более выгодного для атаки момента Сергей ждать не стал. Только выглянув из-за скалы, он понял – такого случая больше не представится. Фортуна – она ради разнообразия повернулась к нему лицом. Кроужек и Новак сидели по правую руку от Шееля, вытянувшего ноги в их сторону. Кепке дремал, уронив голову на грудь, и был безоружен: автомат лежал на рюкзаке на расстоянии вытянутой руки. Третий террорист при оружии и сидел к Сергею вполоборота. И всех их отделяла от заложников узкая полоса в метр шириной. Вот в этот коридор Сергей и дал длинную очередь, вскидывая автомат.

На высшей точке он сместил линию огня и повел стволом вправо. Стрелял он без глушителя.

Треск выстрелов отбросил Крамера в сторону. Падая на бок, он повернул оружие на звук. Но Сергей уже опускал ствол автомата, не прекращая стрелять. Пули ударили Крамера в плечо и ниже, выбивая пух из куртки на уровне поясницы. Это были последние патроны, автомат резко щелкнул пружиной.

– Стоять!! – что есть силы закричал Сергей, в несколько прыжков преодолевая расстояние в двадцать метров.

Левая рука застряла в кармане куртки, длинный магазин во время движения принял в нем горизонтальное положение и цеплялся за подкладку.

– Ну! – Скалолаз направил ствол на вскочившего с места Хорста и ногой ударил в висок Шееля. – Не будь героем, Хорст!

Но Кепке видел судорожные движения Сергея, ковырявшегося в кармане, и посмотрел в черный зрачок автомата, как в замочную скважину. У него было несколько секунд. Даже быстрые действия Новака, тянувшего на себя автомат Ларса Шееля, не произвели на него должного впечатления. Он успеет.

Сергей бросил возиться в кармане и головой вперед прыгнул на Кепке. Он отбросил немца метра на четыре и встал, тяжело дыша носом. Пока Хорст принимал горизонтальное положение, спецназовец стоял рядом, повернувшись к противнику вполоборота.

– А вот этого ты, наверное, не знаешь. – И ударил его открытой ладонью из неудобного положения, с которого такой удар, относящийся к трик-шотам, нанести практически невозможно.

Кепке, ухнув, повалился в снег. Но остался самим собой – профи, который просто так жизнь не отдает. Из ножен справа на бедре – этот выхват был отточен Кепке до совершенства: на месте и в движении, с шагом и уклоном, в прыжке и в падении. Он перевернулся и, еще стоя на одном колене, держал у лица длинный нож.

– Это что у тебя, сабля? – Сергей даже опешил на миг. И не слышал сзади криков вооруженного автоматом Новака, призывающего его отойти в сторону.

Кепке пустил нож в ход автоматически. И в первую очередь затем, чтобы сковать действия противника. Так его учил тот, на голову которого обрушился страшный удар, а перед глазами плавали разноцветные круги, словно сорвавшиеся с радуги.

Хорст ринулся в бой, чтобы закончить его парой стремительных ударов. Первой целью он наметил руку спецназовца, которую тот, находясь в свободной стойке, держал у лица. Классика: сначала поражается конечность, следующее движение – в жизненно важные точки тела.

И Кепке едва не сказал это вслух.

Избегая замысловатой траектории, он нанес Курочкину колющий удар вперед.

Сергей не боялся ножа и отработал против немца с уверенностью профи. Он дал волю инстинкту, ушел с линии атаки и перехватил нож, обхватив его лезвие рукой. Мгновение, и он глубже убрал корпус с линии атаки, а захваченное лезвие, ставшее продолжением его руки, повел вверх. И сверху же нанес удар предплечьем в основание кисти противника.

Он не боялся обрезаться. В подсознании крепко сидело правило: лучше порезать руку, чем получить удар ножом.

Кепке не был бы собой, если бы не сориентировался мгновенно. Он повернул запястье еще до удара в него, и Курочкин резко разжал пальцы, отпуская лезвие ножа. Шагнул назад, поджидая противника в стойке. Ему незачем было стимулировать Кепке на выпад. У него нож, у него и инициатива.

Хорст бросил в морозный воздух проклятье и снова кинулся в атаку.

– Тебе нравится, когда тебя бьют? – Сергей сменил тактику: сделал стремительный шаг вперед и влево, разворачивая тело в ту же сторону. Оказавшись на одной линии с Хорстом, он резко выбросил левую руку в сторону, и твердое, как гранит, ребро ладони с хрустом ударило в кадык немца.

Пожалуй, скалолаз снова не рассчитал удара. Когда он перехватил руку с ножом, Кепке был уже мертв.

Новака если не трясло, то порядочно знобило. Автомат дрожал в его руках.

Сергей отпустил руку Кепке и сел тут же, рядом.

Вот это он натворил дел!

Поглядев на Новака, он вытянул вперед свои руки: такая же пляска.

– Вы Курочкин? – услышал он вопрос старшего охранника.

Сергей зачерпнул снега и уткнул в него лицо. Когда по шее потекли холодные ручейки, он поднял голову.

– Ты не поверишь – да. Я Курочкин. Хотя сейчас я сомневаюсь в этом.

– И это вы путешествуете в горах в одиночку с багажной сумкой?

– Если с багажной сумкой, то уже не в одиночку. А ты кто, премьер?

Начальник охраны улыбнулся и покачал головой.

– Меня зовут Ян Новак. Я начальник охраны вице-премьера Чехии. А это сам Мирослав Кроужек, – он указал стволом автомата на своего шефа.

– Не верю, – Сергей устало прикрыл глаза и повалился спиной в снег. – Я ничему не верю. Лично мне кажется, что ты премьер, а я террорист. – Он снова сел. – Господи, как хочется спать!

– Я думаю, – произнес Новак, – что вам эта возможность представилась.

– Э, нет! – Сергей погрозил ему пальцем. – Только не здесь.

Он встал и подошел к Шеелю. Командир «Красного спасения» мотал головой, видя перед собой только мутную пелену. Присев на корточки, Сергей задрал пропитавшуюся кровью штанину террориста.

– В мякоть, – пояснил он. И тут же оправдался: – А нечего было ноги на линии огня держать.

Скалолаз порылся в рюкзаке, достал аптечку и стал накладывать повязку. Потом сделал немцу обезболивающий укол.

«Алины нет, – простучало в голове Шееля. – Русский здесь, значит, Алины нет…» И в душе Ларса Шееля образовалась пустота, как раз в том месте, которое было предназначено для Алины. Почему – он и сам не знал. Теперь его не интересовало, как погибла Алина. Он поднял голову и увидел на скале призрак двадцатилетней девушки. Стоя на вершине ледяной скалы, она посылает капитану-инструктору воздушный поцелуй. Но и этот образ вскоре растаял…

Шеель молчал. И только когда ему полегчало от действия укола, он тихо сказал:

– Ты какой-то неугомонный, Курочкин. Четвертый год ты преследуешь меня. Я удивляюсь тебе. – Он рассмотрел его загримированное лицо: – Похоже, с тех пор ты не умывался.

Сергей долго глядел на Шееля, потом ткнулся лицом в ладони.

– Знаешь, мужик, я сам уже ничему не удивляюсь. Догадываешься почему? – Он обвел всех усталым взглядом. – Потому что вот сейчас встану и снова пойду в горы.

Новак был буквально сражен этой фразой.

– В горы? Зачем тебе в горы?

– Там ребята мои остались. Да и твоих надо приободрить.

– И даже не отдохнешь?!

– Я же сказал, что здесь – нет. Наверху отосплюсь. И пусть мне снова приснится лохматый кхумджангенец с тяжелой лапой, – устало улыбнулся Сергей. – И пусть он снова треснет меня по голове, если я пропущу опасность. Горы в опасности. Кто знает, может быть, я лягу спать скалолазом, а проснусь спасателем… А ты, Новак, давай, связывайся со своими. Мне пора.

Новаку ничего не оставалось, как пожать протянутую руку. Этот русский парень появился неожиданно, смертельным и в то же время спасительным вихрем проносясь по временной стоянке. И вот так же резво он уносится прочь.

– Это твердое решение? – спросил Новак.

– Да. До своих я быстрее поисковиков доберусь. – Он улыбнулся. – А там и до Самары рукой подать. Понимаешь, – доверительно сообщил он начальнику охраны, – есть у меня там один шкурный интерес: хочу повторно сыграть свадьбу. Но жениха придется оставить прежним. Лишь бы пельмени были.

Он кивнул обескураженному вице-премьеру, который так и не проронил ни слова, бросил взгляд на Шееля и отошел на несколько шагов.

Перед глазами умирающая Алина, ее слова, казавшиеся бредом: «Координатор – мозг, голова группы Ларса Шееля. Чешский вице-премьер – его очередная жертва. Только Шеель знает, кто он. Мне кажется, что его вторая кличка – Доктор».

– Ребята, – сказал Сергей, останавливаясь, – есть у меня к вам одна просьба. Вы не могли бы отвернуться от меня? Все трое. Не бойтесь, оружия у меня нет.

Новак пожал плечами и отвернулся. Мирослав Кроужек уже стоял к нему спиной. А командир «Красного спасения» просто повернул голову.

Сергей внимательно вгляделся в каждую спину и громко позвал:

– Доктор!

И только спина одного человека дернулась.

Сергей подошел к нему вплотную:

– Вот хоть убейте меня, этого я никак не пойму.

Шеель громко рассмеялся.

– Бедный Хорст! Он так и не узнал, кто был нашим координатором. Он перебрал всех, вплоть до Алины. – Строго посмотрев на Сергея, террорист спросил: – А ты, Курочкин, откуда знаешь это прозвище?

– Алина сказала. Хорст как-то раз назвал ее так.

Шеель приподнял бровь.

– Мне не понятно, как Хорст узнал об этом. – И повернул голову в сторону. – Ты сам-то никому не говорил, а, Доктор?

Новак стоял бледный, прикрыв глаза руками.

Сергей заглянул ему в лицо:

– Тебе плохо? У тебя вид человека, которому нужен нашатырь.

Тот покачал головой:

– Нет… то есть да, со мной все нормально.

Сергей повернулся к вице-премьеру Мирославу Кроужеку.

– Тебя спрашивают, Координатор, чего молчишь?.. – Курочкин отыскал глазами Новака. – Телохранитель, иди сюда, нюхни разок-другой. От твоего шефа так воняет, что даже мертвого приведет в чувство.

3

Огромная белая стена уперлась в небеса четкой гранью вершины, и словно дорожки пробежали вниз ребра; казалось – ступи на одну из них, и тебя уже не остановить.

Вице-премьер невидяще смотрел вдаль. Все расплылось перед его глазами, Кангбахен вывернулся наизнанку, подставив для падения Мирослава Кроужека острую грань.

Сергей Курочкин обошел вице-премьера и стал перед ним. Заложив руки за спину, покачался взад-вперед.

– У нас обычно спрашивают: «Как ты докатился до такой жизни?»

Кроужек резко отвернулся от скалолаза и сжигал теперь глазами Ларса Шееля:

– Вот гад, а! Вот падаль! Я столько сделал для тебя, а ты… «Наша гора!.. Я завидую!..» Ведь все, как последний кретин, выкладывал: кто в какой палатке спит, как меня охраняют!

– А можно сначала? – спросил Сергей. – Я что-то ничего не пойму.

Ларс Шеель неотрывно смотрел на Кроужека и смеялся ему в лицо. А тот продолжал изрыгать на него проклятья:

– Он, видишь ли, заботится о моем здоровье, надеется, гад, на дальнейшую работу!

Сергей психанул:

– Какую работу?!

Шеель перестал смеяться:

– Работу, которую он время от времени предоставлял нам. Но он забыл, по чьим спинам карабкался к власти, к посту в правительстве, к деньгам. Он только говорил: Ларс, мне мешает тот-то и тот– то – и Ларс со своей командой расчищал ему путь. Сначала конкуренты по бизнесу, а потом, когда впереди забрезжила перспектива власти, – государственные чиновники и строптивые банкиры. Хороший путь, Мирослав, я проложил тебе – от спекулянта с экономическим образованием до депутата, от депутата-миллионера до вице-премьера. Четыре года! От подпольного дельца я провел тебя к власти за четыре года! И никто не знал об этом. Только бригада каких-то бритоголовых мозгляков, которые в начале твоего восхождения якобы имели на тебя все права. «Крыша»! Хотел бы я посмотреть, кем бы ты стал с ними, если бы меня вовремя не оказалось рядом.

Шеель посмотрел на Сергея:

– «Крыша» – твои ровесники, в коже, в спортивных шмотках, кулаки, как помойные ведра, головы – не лучше, на джипах. Ты не поверишь, Курочкин, я приехал на задрипанной «Волге». Мне – под пятьдесят. Я показал им дорогу: прямо и направо, желательно не оглядываться. На джипах, говорю, доедете. Они не поняли. Хорст, Мартин, Дитер – всем за тридцать, у каждого автомат. Мы решили проблему с «крышей» просто – расстреляли бандитов, и все. – Шеель повернул голову к Кроужеку. – Вот тогда, Мирослав, я и взял тебя за руку и вел четыре года.

Сергей нетерпеливо перебил немца:

– Мне это очень хорошо знакомо. У нас, в России, пальба идет не хуже, чем у вас. И посты занимают примерно тем же методом. Но ты объясни мне, дураку, на кой хер Кроужеку понадобилось, чтобы ты его похитил?

– Он этого не хотел.

Сергей закатил глаза:

– Он наводчик? Координатор?

– Да. И очень хороший. Ему не хотелось платить нам из собственного кармана, так он придумал нам работу, за которую мы сами платили ему проценты. Он давал нам наводку, мы брали заложников, нам приносили деньги. С его информацией это раз плюнуть. Расклад вплоть до секунды. И он вне подозрений. И опять же в этом была моя заслуга. К примеру, Мирослав дает наводку на своего друга. Я ему говорю: после случившегося не рвись высказывать свои сожаления первым. Потому что люди не дураки, такой расклад мог дать только близкий, хорошо знакомый человек. Вот он и ходил утешать где-то в середине: узнал, мол, но ты извини, много работы. А подозрения обычно падали на тех, кто приперся соболезновать одним из первых.

Сергей остановил немца жестом руки:

– Ты стратег, Ларс, молодец! Тебя я больше остальных знаю. Но ты все же объясни: вот он – наводчик, зачем он тебя-то за собой в горы потянул и давал на себя наводку? Он что – больной?!

– Он не тянул меня за собой в горы.

– Но наводку он тебе давал?

Шеель согласно кивнул:

– Давал. Где остановились, какая погода, где задержатся на день, в какой палатке у них рация. В общем, все, что мне было необходимо. У нас с ним была связь. Ровно в десять часов вечера. Он связывался со мной, я расспрашивал его, он мне отвечал.

Сергей повторился:

– Он больной?

– Нет.

– Тогда я больной. – Парень потрогал голову. – Новак, ты больной? А ты, Доктор? Тоже нет? Тогда для начала ответь мне, почему тебя зовут Доктором. Может, тогда я пойму?

Кроужек упорно молчал. Слово опять взял Шеель:

– Это я назвал его так. Причем совсем недавно. Мирослав сообщил мне, что ему поручено курировать вопросы по здравоохранению. Я в шутку назвал его доктором. И это прозвище как-то приклеилось к нему.

– Так, все равно непонятно. – Сергей медленно прошелся перед вице-премьером. – Вот он, доктор, идет по горам и не хочет, чтобы его похитили. Зачем тогда он тебе обо всем рассказывал, а, Ларс?

– Я сам его просил об этом. Мне, мол, интересно, скучаю по горам и прочее. Он и звонил мне, соединяясь по магнофону – это автономная связь. О ней он сам мне рассказал, а я очень хорошо знаю этот аппарат. Я еще в Чехии объяснил Мирославу, как можно соединиться со мной, используя только клавиатуру рации – никаких, говорю, кодов городов и процедур клонирования. Я ему дал номер, по которому он связывался со мной. Он звонил мне в Чехию. Но это он так думал. А я был от него всего в нескольких километрах, смотрел на нашу с ним гору.

Ну вот и все. Сергей наконец все понял – в одну секунду, дивясь изобретательному уму Шееля. Он посмотрел на сгорбленную фигуру Мирослава Кроужека и равнодушно спросил:

– Как он тебя, а?..

И уже чуть разочарованно спросил у Шееля:

– А зачем он вывел из строя магнофон?

– Его никто из строя не выводил. Просто я видел, что Хорст рехнулся окончательно, постоянно гадая, кто же Координатор. Накануне операции я сказал ему: «Координатор вывел рацию из строя». Хорст совсем спятил, заподозрил Алину. А вообще, Мирослав стал очень жадным последнее время. Чем больше денег, тем он становился жаднее. Я воспользовался его гениальной идеей отпраздновать день рождения в горах и поставил перед собой три задачи: посмотреть на свою гору, прилично в последний раз заработать и наказать Мирослава. И он не способен был догадаться об этом. Хотя я проявлял довольно подозрительный интерес к его предстоящему походу. Но он за четыре года привык видеть во мне послушного исполнителя, не более. Для него это был шок, когда два дня назад он увидел меня. Но соображает он быстро: пять секунд – и он хлопнулся в обморок. Для нас он – идеальный заложник. Ни у кого не надо просить выкупа за него. Только привести его в банк в одной из подходящих для нас стран. Разумеется, мы выбрали Китай, а не Северную Корею…

А Мирослав потому так легко согласился на выкуп, что мое внезапное появление просветило его мозги: компромат. Даже раскаленное железо не делает человека таким сговорчивым, как компрометирующий материал на него. Без досье на такого влиятельного человека я бы не предпринял столь дерзкого мероприятия. И он понял это до того, как в ужасе произнес мое имя в промежуточном лагере. Я мог бы еще в Чехии путем шантажа потребовать у него деньги. Но он был бы в безопасности и мог пойти ва-банк: давай, Ларс, я потеряю власть, но ты останешься без денег. Плюс я терял «крышу» в госбезопасности Чехии. А мне это до поры до времени было не на руку. Но если уж совсем честно, то компромат я держал не с целью выкупа. Просто мне представился случай взять Мирослава. Объемистый пакет, включая магнитофонные и видеозаписи, стоит тех денег, которые я запросил с него. Но главное, для чего я записывал наши с ним беседы, – это крайний вариант, это моя свобода. Прав был один негодяй, когда говорил, что КГБ – это Ватикан. И ему важнее заполучить досье на третье лицо государства, чем видеть лицо террориста за решеткой. Как – детали этого обмена мною полностью продуманы. И поможет мне в этом тот же негодяй, Йозеф Янчула. А ты, Курочкин, напомнил мне об одном подарке. Меня, террориста, вы втихаря обменяли на какую-то мелкую сошку. Это мой козырь, и я буду им биться. Эту информацию подтвердит тот же Янчула и его близкий товарищ, который все еще работает послом в Москве. Кто знает, может быть, сверху я потребую вознаграждение.

Шеель вдруг переменился в лице. Он не без оснований подумал о том, что эта операция длилась четыре года и завершилась не в его пользу. Четыре года назад он взял Кроужека под защиту, видел завтрашний день, который любил за его непорочность, но не видел дня сегодняшнего. И виновником трагедии стал этот русский парень. Четыре года он преследовал его и своего добился: «Красного спасения» больше не существовало. Он упорно не хотел признавать того, что бригада развалилась ровно в тот день, когда он взял Кроужека под свою защиту. Он попал в колею и не смог выбраться из нее. Он перебрал в уме товарищей. Дитер Лемке: «Лотхен, привет, дорогая!» Мартин Вестервалле: «Здравствуй, братишка!» Йохан Фитц: «Мама…» Нытики.

– Мне бы такого парня, как ты, Сергей, – неожиданно сказал он. – У тебя еще есть шанс остаться со мной. Ты поможешь мне, я помогу тебе. Двадцать пять миллионов долларов…

При этих словах Новак напрягся. Его руки крепче сжали автомат. Он глянул на Шееля, потом перевел взгляд на Сергея Курочкина. Он без особого труда представил следующую картину. Он выходит из машины и полной грудью вдыхает малярийный воздух долины. Для него эта атмосфера намного легче разряженного воздуха гор. Он смотрит через лобовое стекло на своего шефа, сидящего на переднем сиденье, и машет ему рукой: «Разомни ноги, Мирослав».

Вице-премьер отказывается. Он все еще живет кошмаром, который вполз в эту долину вместе с немецким отрядом Ларса Шееля. Но надолго задерживает взгляд на своем телохранителе, которому теперь некого охранять. Но дело не в этом. Оно заключалось в необычайной силе Новака, в его медвежьих руках. Просто не верится, что он протопал два километра с восьмидесятикилограммовой ношей на плечах. Плюс оружие, которым он натурально обвешался.

Наконец Новак садится за руль джипа и повторяет свои недавние мысли:

«Сейчас я желаю только одного: поужинать с вами в китайском ресторане. И даже расплатиться за вас. Думаю, моя доля в этом мероприятии уменьшится не намного».

Новак смотрит на Шееля.

«Значит, я получу двадцать пять миллионов?»

«Да. Те деньги, от которых отказался Сергей». И тихо добавляет: «А жаль».

Джип едет к границе. За ним тянется ядовитый шлейф выхлопных газов.

– …Двадцать пять миллионов долларов! – Шеель продолжал обрабатывать Сергея. – Вдумайся в эту цифру, Курочкин. Тебе никогда не заработать таких денег. Я научу тебя тому, чего ты не знаешь. У тебя хороший внутренний двигатель. Он защищает тебя, но однажды может взять над тобой верх. Он опасен. Опасен, как спортивный автомобиль с неопытным водителем за рулем. Ты не можешь расслабиться. И в один прекрасный день верх над тобой возьмут лень, меланхолия.

Новак посмотрел на тела Кепке и Крамера. Теперь, когда боевики Шееля мертвы, когда остался всего лишь один противник, дело можно решить в свою пользу.

Ларс прав: таких денег не заработать. Но их можно взять. Достаточно лишь сместить ствол автомата и нажать на спусковой крючок. Он скосил глаза на Курочкина. Сейчас он, выжавшийся до последней капли, не похож ни на альпиниста, ни на спецназовца. Он походил на лесоруба на отдыхе, поглаживая длинную рукоятку ледоруба. Сидел на рюкзаке, подняв колени, которыми и поддерживал ледоруб.

Шеель скосил глаза на Яна Новака. Ему было безразлично, до кого доходят его слова, лишь бы дошли и принесли результат, на который он рассчитывал.

Ну, решайся, подталкивал, заводил себя Новак. Скоро у него не станет работы: возьмут Шееля, а тот в обмен на свободу выложит информацию о заказчике громких убийств. Можно положить обоих, но смерть Шееля и Кроужека принесет дополнительные расходы – придется покупать венки, раскошелиться на свечки.

Двадцать пять миллионов долларов. Эта сумма превратила его небольшой бизнес в Берлине в жалкое дельце. Он работает в Чехии, а деньги по сути получает в Германии. У него нет родины. Есть ли она у Шееля? Вот сейчас можно с уверенностью сказать: да, есть. И назвать «адрес» его родины: один из островов архипелага в Вест-Индии. Там уживаются социалистическая Куба и капиталистическая Америка, там властвуют Великобритания и Венесуэла. Удивительное место, уникальное. Рай, называемый Гаити, Ямайкой, Пуэрто-Рико, Тобаго и Барбадос.

Названия «райских» островов выбили из Новака последние сомнения. Ему представился случай наконец-то разбогатеть, и упускать его было бы глупо.

Он сместил ствол автомата. Теперь оружие смотрело Курочкину в бок. Короткая очередь в район печени, и его не спасет даже сам господь бог.

Периферическим зрением Сергей уловил движение справа от себя и отреагировал на него автоматически. Он все время был настороже. Здесь не было такого человека, которому бы он доверился хотя бы частично.

Он не мог позволить себе ни одного лишнего движения. Убирая колено, он метнул ледоруб в сторону. И только в тот момент, когда рукоятка скользнула по его разжавшимся пальцам, он посмотрел на Новака. Он опередил телохранителя на сотую долю секунды. Клюв ледоруба вошел ему точно в глаз и застрял в глазнице наполовину. Курочкин откатился назад, чтобы не получить очередь из автомата. И вовремя. Мышцы рук Новака сократились, и палец надавил на спуск. Пять или шесть пуль просвистели рядом с головой Сергея. Изо рта телохранителя вырвался хрип, будто ледоруб пробил ему не голову, а горло, и он повалился на спину. Кровь и прозрачная жидкость, застывшие на мотыжном конце ледоруба, вызвали у Сергея тошноту. Он выговорил с хрипотцой, кивая на агонизирующее тело и обращаясь к Шеелю:

– Он тоже мог быть твоим Координатором.

– Он уже им стал. Правда, ненадолго.

Сергей до появления в поле зрения непальского спецотряда и подгруппы из базового лагеря не проронил ни слова. У него появилось необоримое желание снова попасть в объятия чешских альпинистов, ощутить их дружеские хлопки на спине, заглянуть в глаза Скокову и Паненку, выговориться и очистить душу. Везде одно и то же: деньги и кровь, власть и свистящие пули. Даже гор это коснулось. Величественные и неповторимые, они стали ареной кровавой драмы, замешанной на деньгах, хитрости, жадности.

А в горы нужно идти с чистой душой и молитвой:

«Белая гора, высокая гора! Такая высокая, что и птица не пролетит над тобой. Позволь нам коснуться твоей вершины. Позволь мечте осуществиться. Мы будем стремиться к тебе не со спесью и жаждой насилия солдата, идущего на врага, но с любовью ребенка, который взбирается на материнские колени».

Сергей тихо сказал, обращаясь к двум оставшимся в живых людям:

– Да, вы друг друга стоите. Но только вы не по спинам идете к цели, а по трупам. Знаешь, Ларс, у меня вот перед глазами мертвые глаза моего друга. И еще одни глаза – Алины. И еще Йохана и этих вот, – он, не отрывая взгляда от Шееля, кивком головы указал на Крамера, Кепке и Новака. – И твои глаза – они тоже мертвые. А от Кроужека просто воняет падалью. Я не скажу, что я замарал руки и что не хочу марать их дальше, – моим глазам больно. А вы как ни в чем не бывало смотрите, улыбаетесь. Неужели не больно?

Сергей поднял автомат, швырнул его в пропасть и стал взбираться по склону.

Скалолаз отошел довольно далеко, но обернулся и крикнул:

– Кроужек! Шеель! Вы никогда не любили гор. Вы всегда стремились к тому, что выше них. Это безумие…

1

Спасибо за совет (нем.).

2

Сераки – выступы на поверхности ледника в виде зубцов и шпилей.

3

Действительно, эти два случая – покупка павшего яка и барана – имели место во время польской экспедиции в Гималаи в 1974 году. Не вымысел и эпизод с флагом, когда его несколько раз приходилось перевешивать. Об этом свидетельствуют документальные записи об этой экспедиции. Также эти события отразил в своей книге «В тени Канченджанги» участник восхождения на пик Кангбахена Марек Малятынский. К сожалению, Марек Малятынский погиб осенью 1981 года при спуске с покоренного польскими альпинистами восьмитысячника в Каракоруме.

4

Генрих Гейне. Из поэмы «Германия. Зимняя сказка». Перевод В. Левика.

Content

Михаил Нестеров
Скалолаз

Глава 1 4 августа – 2 сентября 1993 года

1

2

3

Глава 2 2 сентября 1993 года – 11 февраля 1994 года

1

2

3

4

Глава 3 4 марта – 14 апреля 1997 года

1

2

3

4

Глава 4 13-15 апреля

1

2

3

Глава 5 16 апреля

1

2

3

Глава 6 16-17 апреля

1

2

3

Глава 7 18 апреля

1

2

3

4

Глава 8 19 апреля

1

2

3

4

Глава 9 20-22 апреля

1

2

3

4

Глава 10 22 апреля

1

2

3

1