Елена Колина

Профессорская дочка

Есть вещи настолько серьезные, что мы вынуждены над ними смеяться.

Нильс Бор

Все любят сласти, игры и сказки,

Все лепят и строят – подумай, дружок.

У каждого ясные детские глазки,

И каждый смеется и свищет в свисток.

Саша Черный

***

В начале книги бывает Предисловие автора, а это – Прошу-прощения-читателей автора.

1. Простите за то, что наша Маша:

• НЕ богатая,

• НЕгламурная,

• НЕ успешная,

• НЕ юная дева.

Нет-нет, не думайте, что Маша – питекантроп и ее возраст можно определить только по костям. Можно и по паспорту – ей тридцать семь лет.

Маша – это такое большое городское одиночество. Толстое.

Не знаю, можно ли с Машей пойти в разведку. В кафе с ней точно можно пойти – гарантированно приятно проведешь время. Но с другой стороны, зачем Маше в разведку? Есть в ней какая-то уклончивость, неопределенность, ни за что не принадлежность ни к каким течениям современной мысли, партиям, аудиториям, конфессиям. Кстати, о конфессиях – на шее у Маши крест и магендавид, шестиконечная звезда. И то и другое, представляете? Совсем с ума сошла. Получит когда-нибудь от тех и других, будет знать.

Маша растрепанная, с умным некрасивым лицом, небогатая, негламурная, неуспешная, неприбранная… Замарашка – вот она кто. На кофте одно свежее пятно от кофе и одно вчерашнее… да… и пепел она нечаянно стряхнула себе на грудь, и машина ее сегодня обрызгала.

Хотя бы и так, но Машины Настоящие Друзья отчего-то считают, что Маша, которая вся в стиле ретро, – герой нашего времени. Считают, что Маша – это наше все.

2. Простите за многократное использование сниженной лексики, но что же делать, если одна богатая гламурная дама именно так разговаривает. Считает себя Персоной, а сама отказывается выражать свои мысли культурно!

3. Простите за то, что интрига отвечает привычному образцу, – Маша его полюбит. Получается, что умная и интеллигентная Маша полюбит кого угодно только потому, что у нее никого нет, кроме Чемодана… Чемодан – это Машин американский любовник.

Бывают люди, про которых ничего не понятно. Из какой они части жизни. Читали ли они «Войну и мир» или только «Машу и медведя». Кто у них мама-папа, что они знают, а что невероятными усилиями заставили себя знать, есть ли у них семья, дети, высшее образование и хоть какая-нибудь сексуальная ориентация. Над какими шутками смеются: простодушными, как макароны по-флотски, или изысканными, как фуа-гра. Это люди – черные ящики, вещи в себе.

Как правило, если совсем про человека ничего не понятно, то человек этот self-maid. Сам себе папа Карло, сам себя вытесал из природного материала. Это вызывает уважение, но не отменяет некоторого беспокойного недоумения. Потому что по ходу общения много возникает недоразумений.

– Ах, Мадрид, ах, «Prado»! – говорит один собеседник.

– A я «Prada» меньше люблю, чем «Версаче», – замечает второй, черный ящик.

То есть он любит, конечно, но меньше… Первый волнуется: ах, он не знает, что «Прадо» – это музей, это Веласкес, Мурильо, Гойя, – ах, мы с ним совершенно чужие!.. А вдруг этот черный ящик меня укусит?! Или я сам его укушу?.. Но затем любитель «Версаче» заводит разговор о поэзии, и читает раннего Бродского, и позднего тоже читает. Первый опять волнуется: мы очень-очень близкие, мы одной крови – он и я!.. Человека в течение одной беседы бросает от полной растроганности до злобно-вежливого оскала и обратно, а все от того, что ему непонятно.

Даже если человек не собирается с этим черным ящиком в близкие отношения вступать, а хотя бы просто в какие-то, ему хочется чувствовать себя в безопасности, хочется сладкой расслабленности, а для этого ему нужно знать. Такой нам генетический код достался с прошлых времен, когда все всем были конкуренты, – зазеваешься, и мамонта уведут, или женщину уволокут, или вообще съедят, пока ты болеешь или в отпуске. Так что с черными ящиками сложно…

Но сами закрытые люди, эти черные ящики, находятся в большей безопасности.

В большей, чем кто?

Чем Маша. Уж кто не ящик, тот не ящик. Про Машу сразу же понятно ВСЕ. Все-все! Маша не self-maid. He сама себе папа Карло, не сама себя вытесала из природного материала. Маша произошла от своего папы и своей мамы.

Итак, вид – интеллигентная питерская девушка не первой молодости. Подвид – Маша.

Одета Маша не по моде, а по совести – что двадцать лет назад носила, то и сейчас носит.

Маша небрежно замотана в тряпки. Юбка длинная, рубашка широкая, свитер бесформенный, кофта растянутая, платок – и это еще не все, что обычно последовательно надето на Маше. Она не городская сумасшедшая, у нее такой стиль, богемный.

При первом же взгляде на Машу понятно, какие книжки Маша читала, что она из хорошей семьи, что воспитана в старых правилах, – по какой-то предупредительной вежливости она так скромно себя обозначает в пространстве, словно старается поменьше места занимать, хотя вообще-то Маша – девушка крупная, полноватая даже.

Понятно, что у нее папа – профессор, и сама Маша – растрепа интеллигентной профессии. Может быть, переводчик, может быть, программист, может быть, доцент кафедры катализаторов. Что в раннем детстве ее дразнили Машка-замарашка, а она с выражением лица «непротивление злу насилием» стояла в стороне, и так продолжалось до тех пор, пока все немного не подросли и не обнаружили, что остроумие и живость тоже кое-чего стоят.

Нет сомнения, что Маша не замужем. И детей у нее точно нет. Ни озабоченности, ни обреченной заведенности на одного мужчину – ничего такого, только любопытный блеск в глазах, жизнерадостный.

Отдельное Машино свойство, не видовое, – у нее на лице непременно какое-нибудь выражение. У Маши все на лице, все, что у нее в данный момент есть.

Часто бывает выражение отрешенного недоумения от того, что она задумывается, уходит в себя, и там, в себе, ей интересно. Бывает обида, детская, как будто она неожиданно получила пощечину и сейчас будет долго, со вкусом плакать, – нормальные люди уже к третьему классу научились такое выражение незащищенности миру не предъявлять. Хорошо бы Маше тоже не вывешивать свои чувства на лице, как белье на веревке: во-первых, Маша только выглядит светской болтушкой, уверенной в себе, а на самом деле сбить с нее уверенность можно одним щелчком. К тому же выражение детской незащищенности вступает в смешное противоречие с ее внешностью – она же все-таки дама. Вернее, была бы дама, если бы ей другую одежду. И другие манеры. И ко всему этому другую Машу.

Маша – человек в разговорном жанре. С Машей все любят разговаривать: прохожие, соседи и даже блуждающие водопроводчики заходят к ней поболтать о жизни. Она охотно вступает в беседу и в отношения. Маша любит пить кофе и разговаривать, обливаясь кофе и обсыпаясь пеплом. Маша обычно громко смеется и машет руками.

Маша пьет кофе и курит, и разговаривает, потому что мама с папой ей это разрешили.

Маша постоянно говорит «папа говорит», но не нужно считать, что Маша – девочка-переросток с полуоткрытым ртом в переднике с белочкой, нет, она нормальная Маша, у которой были мужчины. Мужчины-друзья-любовники. Но уже два года у нее никого нет или почти никого. Просто она очень любит своего папу, поэтому через каждое слово повторяет «папа-папа», как будто папа тут, за дверью… Так и хочется ей сказать: «Ну ты же взрослая женщина, Маша, что же ты все время папкаешь, Маша? Где та жизнь, Маша, где твой папа-профессор, где прошлогодний снег?»

У Маши много Настоящих Друзей – ее очень любят знакомые, знакомые знакомых, случайно забредшие в дом водопроводчики, ну и конечно, бывшие сокурсники. Это они говорят: «Машка, ты – наше все», не имея, конечно, в виду, что Маша – солнце русской поэзии. Маша для них осколок прошлого, олицетворяет непрерывность жизни и своего знаменитого папу-профессора, о котором приятно сказать «я учился у такого-то», в общем, некий утес, который стоит недвижимо, пока шаловливые волны обтекают его со всех сторон.

Правда, волны выплескиваются к Маше на кухню нечасто – с каждым из Настоящих Друзей Маша видится приблизительно раз в два-три года. Но как же чаще? Бывшие Машины сокурсники очень успешные – кто в бизнесе, кто в телевизоре, а кто во власти. Каждый Настоящий Друг, появляясь у Маши, часто говорит о других сокурсниках: «Не хочу, чтобы ты думала о нем плохо, но он непорядочный человек». Маша округляет глаза и говорит: «Правда? Нет, не может быть, я точно знаю…»

Если подумать о людях похуже – им, таким успешным, приятно и успокоительно, что вот она, Маша, а вот ОНИ. Они часто говорят: «Машка, ты герой». Что под этим подразумевается, в точности неизвестно – что Маша не во власти и не в телевизоре, и ничего, довольна? Или что она не сетует, что была профессорская дочка, а вот теперь она кто?.. Что предстояло ей, а вышло – им?..

Если подумать о людях получше – им, таким успешным, приятно и успокоительно, что Маша совершенно, нисколько, напрочь не имеет понятия о многих важных вещах – что такое инвестиционные фонды, административный ресурс и пакетная сделка, – знание обо всем этом все же немного меняет взгляд на мир, взгляд на мир становится неуверенно жуликоватым… или уверенно жуликоватым.

Ас Машей можно отдохнуть душой, Маша какая была, такая осталась, те же очки, те же книжки, те же словечки. Маша – подруга про запас, когда нет ничего более интересного или когда что-нибудь случается, очень плохое или очень хорошее.

Да, а очки на ней – зеленые. Как в Изумрудной стране, где все жители носили волшебные зеленые очки и у них поэтому всегда было лето. Вот и Маша тоже видит людей не такими, каковы они на самом деле, а немножко позеленее, поярче, порадостнее.

У Маши странный дом, дом, в который попадаешь как в другой мир, – в этом мире всегда кто-нибудь пьет кофе и разговаривает.

А вот что касается стакана воды, то стакан воды ей, в сущности, подать некому. У Маши есть родственники в Русском музее, но они не в счет, потому что они на портретах. А все Машины многочисленные собеседники с удовольствием при случае подали бы ей стакан воды, но ведь они приходят нечасто, у них с Машей необязательные отношения. Близких, тех, с кем идет ежевечерний перезвон, кому можно рассказать, сколько пельменей сварил себе на ужин, у Маши нет.

Так что, если бы Маша вдруг улетела на Луну, никто бы не спросил: «А Маша-то наша где? Уже два дня не звонила». Ада тоже не в счет, и Димочка, потому что они – старый и малый.

Маша, которая почти никогда не бывает одна, очень, просто ужасно одинока и от одиночества с возрастом становится все более застенчивой. Все – менее, а она – более, такой феномен.

И последнее, чтобы не считать, что она уж совсем ум, честь и совесть нашей эпохи, – Маша не без недостатков.

…Врунья, болтушка и старый нос. Старым носом ее называл папа за любопытство к детективам жизни.

Февраль

Кажется, понедельник

…тайналюбовьденьгиоченьрешительноеделоилипоспатьанетайналюбовь…

Интересно, во всех людях два разных человека: один – Мария Суворова-Гинзбург, а другой еще кто-нибудь? Вообще-то во мне три… три разных человека. Один вполне солидный, только что закончил перевод инструкции к стиральной машине, перешел к посудомоечной и заслуженно крутится перед зеркалом в халате и бусах. Второй хихикает над ним тонким противным голосом, а третий… третьему всегда четыре года.

Суворова-Гинзбург – красиво, конечно, но слишком уж роскошно, как будто я представитель знатных родов. Но дело именно в этом – и мама, и папа хотели сохранить во мне свой род.

Папа хотел назвать меня Людвигой в честь Бетховена. Мама смеялась и предлагала ему поменять фамилию на Бетховен, чтобы я могла быть Людвига Бетховен. Так что все еще неплохо обошлось: я Маша – в честь мамы, а маме и папе удалось сохранить во мне свой род. Хорошо, что им не удалось сохранить во мне род Бетховена.

В школе одни учителя называли меня Суворова, другие Гинзбург. А учительница труда обращалась ко мне «Сухово-Кобылин». Это было… неприятно, тем более я плохо успевала по труду.

Я вообще в начальной школе плохо успевала, например, единственная пришла в школу, не умея читать. Это потому, что моя няня не умела читать.

Зато я сказала учительнице: «Теперь вы моя самая любимая блядь…» Не думаю, что я так уж ее полюбила, скорее хотела немного подлизаться и стать своей. Моя няня так называла моих кукол: «Бери свою любимую блядь и не мешай мне…» Я думала, блядь – это ласковое слово.

…Все утро провела в пучинах мрачности. Не то чтобы там, в пучинах, меня так уж сильно занимал вопрос, бывает ли вислоухий нос, но все-таки.

«Все на свете – чепуха-а, остальное – вра-аки», – напевала я. Детские стихи Саши Черного хорошо ложатся на музыку, я люблю их петь на разные мотивы.

Многие считают, что я противно подвываю все на один мотив, но это неправда – у меня прекрасное музыкальное образование. Домашнее, потому что в музыкальную школу меня не приняли, ну и что?

Так что я пела и кружилась перед зеркалом в халате и желтых бусах. Сделала умильное лицо и покачалась из стороны в сторону – стала немного похожа на цирковую медведицу Машу, она так застенчиво и неловко топчется под бубен в яркой длинной юбке и бусах.

Я почти никогда не задумываюсь о своей внешности, к тридцати семи годам можно уже к себе привыкнуть и не вопрошать изумленно перед зеркалом: ах, кто это тут у нас, такой нехорошенький? Но сегодня… Сегодня у меня Очень Решительное Дело. Мне нечасто предстоит Очень Решительное Дело, обычно все происходит как-то так… как-то само собой… в общем, «не мы двигаем, а нами двигают», но когда предстоит, я вдруг от робости задумываюсь, как же я выгляжу со стороны. И… и как?

Лицо у меня, папа говорит, интеллигентное. Из пухлых интеллигентных щек высовывается интеллигентный нос. «Ах ты, мой вислоухий носик…» – говорит мне папа. Это он ласково преувеличивает, нос как нос, с горбинкой.

Глаза у меня… небольшие, глазки как глазки, папа говорит, умные, поблескивающие, зеленые, за очками не видно. Волосы взвиваются над головой черным кудрявым облаком, как у нечесаного пуделя. Один папин аспирант говорил, что я очаровательно некрасива. Что я похожа на девушек Гойи, с их тяжелыми веками и асимметрией в лице, но нет, это неправда – Гойя все-таки жил в восемнадцатом веке, а в двадцать первом веке я похожа на пуделя.

Папа говорит, я – на любителя. Интересно, на любителя чего – интеллигентных носов?

Хорошо, я – на любителя, любителя нечесаных пуделей. Я довольно увесистый пудель – метр шестьдесят четыре, шестьдесят четыре килограмма. Прежде считали бы, что я – идеал, потому что две последние цифры роста должны совпадать с цифрами веса, а теперь считается, я толстая.

Пойду к Нему. Сегодня пойду, сейчас пойду. По Очень Решительному Делу. Я уже давно мысленно перебрала все самые решительные на свете слова. Например: «Прости, но я…» или: «Можно мне…» Или даже просто: «НУ?» Да, пожалуй, просто «НУ?», без объяснений. Будет неплохо.

Переоделась во все черное-длинное-висячее и другие бусы, красные, и еще покружилась. Одежда должна отражать внутренний мир человека, и черное-длинное-висячее отражает мой внутренний мир, а чей же еще?..

У меня идеальная фигура, классическая – покатые плечи и пышная попа. Если у человека идеальная классическая фигура, то ему место в музее, в греческом зале, а так его внутреннему миру лучше быть во всем длинном-черном-висячем и в бусах.

Я кружилась перед зеркалом и пела: «Пойду-у-у!.. Да, да, да-а!..»

Вообще-то нет.

Сняла все длинное-черное-висячее, надела папин узбекский халат и тюбетейку – халат и тюбетейку папе подарил аспирант из Ташкента. Надела другие бусы, зеленые, покружилась перед зеркалом и еще кое-что спела: «Да, да-а, сейчас пойду-у к Нему-у, но за-автра».

Завтра – правильный день для Очень Решительного Дела. А сегодня – нет, неправильный. Я придерживаюсь принципа: для одного дня достаточно одного дела. Петь и кружиться перед зеркалом в бусах – Дело Дня.

А сегодня мне есть чем заняться – деньги еще никто не отменял.

Вообще-то я строитель кораблей. Я училась у папы, на судостроительном факультете, на кафедре теории корабля, по специальности настолько секретной, что у нее не было даже названия, а только номер – восемнадцать.

Я не такая способная к специальности номер восемнадцать, как папа. Но мне все-таки пришлось изучать специальность номер восемнадцать. Это очень хорошо, что я мучилась и изучила, – а вдруг бы мне пришлось еще когда-нибудь с ней столкнуться? А так я уже больше никогда не имела с ней дела.

Специальность номер восемнадцать мне не пригодилась, а вот языки… Папа не зря обучил меня всем языкам мира. Немецкий, хорватский, албанский, суахили, фарси… Если бы я в совершенстве владела этими языками, цены бы мне не было. А так у меня есть цена. Перевод с английского – пять долларов лист. И перевод с немецкого – пять долларов лист. Пять долларов еще никто не отменял.

Я всегда работаю в папином халате и тюбетейке – а сейчас я уже в халате и тюбетейке.

Немедленно садись за компьютер, Маша Суворова-Гинзбург!

Так, где я вчера остановилась? А-а, вот здесь, в очень интересном месте.

…Перед использованием посудомоечной машины «Трио» внимательно ознакомьтесь со следующими инструкциями.

Рекомендуем Вам сохранить инструкцию по эксплуатации, она может еще пригодиться. Перед установкой «Трио» спишите серийный номер изделия, который написан на табличке, расположенной на задней стенке. Этот номер может понадобиться в дальнейшем при обращении в сервисную службу…

Вторник

По Очень Решительному Делу не пошла.

Оправдания нет.

Но если хорошенько подумать, оно есть – в садике у Михайловского замка встретила Аду в малиновой шляпе-таблетке с черной капроновой вуалью. Аду в таблетке с вуалью можно считать Делом Дня.

***

– Какое блядство, Машка! – выкрикнула Ада вместо «здравствуй».

Ада прогуливалась с Семой. По-настоящему ее зовут Аделаида – очень красивое имя. Аде под шестьдесят или даже под шестьдесят два, но, когда мы с ней познакомились, она сказала: «Блин, жизнь слишком коротка, чтобы называть меня Аделаида Дмитриевна. Просто Ада. Ада звучит культурней».

Ада помешана на культурности. Может быть, поэтому она так любит шляпы – хочет, чтобы о ней говорили «тоже мне, интеллигентка, в очках и шляпе»? А может быть, Ада носит шляпы, потому что в душе она творческая личность.

У Ады есть большая квартира в нашем доме, с парадного входа, с видом на Летний сад и Михайловский замок, а у меня во дворе, во флигеле. Большая квартира, большой джип, большие серьги, большая шляпа и большой кот, да Ада и сама большая. Раньше про таких женщин говорили «она хорошего роста». Ада хорошего роста и хорошего веса.

А ей еще нужна большая культурность, зачем? Впрочем, каждый человек о чем-нибудь мечтает, я, к примеру, мечтаю о коте. Это пустые бесплодные мечтания – не решаюсь, боюсь, а вдруг все коты такие, как Сема, и всегда полностью забирают власть в свои руки?

– Вот, гуляем. Он в последнее время очень увлекается свежим воздухом. – Ада кивнула на Сему.

У Ады нет родственников, кроме Семы. Кот Сема – такое наглое жирное избалованное существо, что кажется, будто Ада живет у кота, а не он у нее.

Кот раньше был Сенькой, пока кто-то не сказал Аде, что в хороших петербургских семьях кто-нибудь непременно еврей. Ада переименовала кота в Сему и хвастается: «В хороших семьях всегда кто-нибудь еврей, у меня – кот». Я никогда не знаю, когда она шутит, а когда всерьез.

Рассказывая о своей молодости, Ада иногда говорит «а у нас на стройке…», иногда «а у нас на флоте…», иногда «ау нас в буфете…». Если человеку нравится представлять свое прошлое окутанным таинственной дымкой, почему бы нет?

Не важно, кем Ада была, главное, что Ада не потерялась в новой жизни. У нее риелторская компания, она продает квартиры, а особенно удачна была последняя сделка, не помню с чем – с Петродворцом? Может ли быть, чтобы Аде удалось продать Петродворец?.. Переспросить неловко, теперь уж придется не знать.

– Да, так я и говорю: какое блядство! – повторила Ада.

– Что случилось? – спросила я.

– Представляешь, разделась сегодня, на жопе ни одной морщинки…

– И что? – все еще не понимала я.

– Что?! Так никто же ее не видит!

Ада энергично махала Семой и морщилась от переполнявшей ее злости.

– Ада… Ада, вы сами просили меня поправлять некоторые ваши выражения, вы не передумали?.. Если вы не передумали, чтобы я поправляла… Тогда, Ада, вместо слова, которое вы употребили, ну, на котором у вас нет ни одной морщинки, – я его ужасно не люблю, – можно сказать «попа». А вместо слова «блядство» можно сказать «какой ужас, какая обида»…

– Ты считаешь? Ну-ну, – неопределенно отозвалась Ада. – Я и говорю: какая обида, какое блядство! У меня Уже месяц как никого нет!

– Понимаю. – Я сочувственно кивнула. – Я пойду?

– Маша! – Ада навалилась на меня всем телом и прицепилась к моему локтю. – Ты чего морщишься? А-а, я на твоей ноге стою…

– Нет-нет, все в порядке, – поспешно сказала я, – мне не больно.

– Мне не больно, курица довольна, – передразнила Ада. – Машка! Ты мне сегодня приснилась, у тебя в руке была бутылка виски… Виски – это к перемене жизни. Твоя жизнь вот-вот переменится.

Ада увлекается снами – каждую ночь видит сны, а потом толкует их по старому соннику. Откуда в старом соннике бутылка виски?

Пока я не познакомилась с Адой, я не знала, что шестидесятилетние владелицы успешных риелторских компаний могут кричать на всю улицу «какая обида!» и «попа».

– Боюсь, что мне пора, – сказала я.

– А чего ты боишься-то? Пора, так иди, – кивнула Ада, все еще стоя на моей ноге, – я тебя не держу.

Какие у меня с ней отношения?

А) Дружеские.

Ада – моя подруга, в том смысле, что она может рассказать мне все, что захочет. Мы часто вместе гуляем с Семой.

Б) Деловые.

У нас с Адой сложноорганизованный бизнес.

Ада – коллекционер. Она коллекционер одной картины, моей.

Ада долго уговаривала меня продать ей акварель Бенуа. Или лучше Бенуа и еще что-нибудь, все равно что – чтобы у нее сразу же была настоящая коллекция. Объясняла, что это очень выгодная для меня сделка: она сразу же становится коллекционером, а я получаю деньги, не выходя из дома. «Ты такая тетеха, кто же тебя обманет, кроме меня», – сказала Ада.

А дальше… Однажды у Ады в очередной раз решалась личная жизнь. «Дай одну Бенуа повисеть, – попросила Ада, – у тебя их две, а я на первом свидании должна выглядеть культурно». Она собиралась представить дело таким образом, что они с Семой – коллекционеры из дворянской семьи. Вот я и дала ей Бенуа – на время. Понятно, что я не рассталась бы с Бенуа, даже если бы мне пришлось умереть под ним от голода и злобы! Но дать Аде на время – это совсем другое дело.

На время уже давно прошло, и теперь я не знаю, что мне делать… Ох, неужели так прямо сказать: отдайте Бенуа? Получится нехорошо, неловко – как будто я подозреваю Аду в том, что она специально забывает вернуть мне Бенуа… подозреваю ее в нечестности, в обмане. Обидеть Аду очень легко…

Тем более Ада сама сказала: «Зачем тебе ее забирать? Ты всегда сможешь посмотреть нашу Бенуа у меня. А потом я завещаю тебе всю мою коллекцию, всю мою картину. Не завещать же Бенуа коту, он ее продаст, когда меня еще в гроб не успеют положить». Ну… ну да.

Может показаться, что Адина личная жизнь не имеет ко мне отношения, но и это не так: если у Ады в шестьдесят лет бурная личная жизнь, значит, вся моя бурная личная жизнь еще впереди.

Я спрашивала ее, не является ли возраст некоторой, совсем небольшой помехой, и Ада сказала – лично ей ничто не мешает, ни климакс, ни ботокс, ничто, кроме Семы. Сема – кот сильных страстей, – однажды он в припадке ревнивой ярости набросился на Адину личную жизнь, как Отелло, и расцарапал ей спину.

Может показаться, что с Бенуа я дура, но это не так. Однажды у меня в школе украли альбом с редкими марками и я очень плакала. Папа сказал, что не стоит слишком сильно любить вещи, даже самые прекрасные – картину, дом, альбом с марками, – что они отомстят, и нужно любить прекрасное в себе. До сих пор не вполне понимаю, как можно любить альбом с марками в себе.

В любом случае я не хочу, чтобы Бенуа мне мстил, пусть лучше устраивает Адину личную жизнь.

Среда

Не смогла пойти по Очень Решительному Делу.

Может показаться, что я оттягиваю Очень Решительное Дело, но это не так – просто увлеклась посудомоечной машиной «Трио».

…Установка посудомоечной машины, произведенная с нарушениями, существенно влияет на безопасность изделия. Именно по этой причине установка должна осуществляться квалифицированным специалистом. В случае если установка была осуществлена неквалифицированным специалистом с нарушением данных инструкций, компания «CANDY» снимает с себя всякую ответственность за любую техническую неисправность изделия, независимо от того, повлекло ли это порчу имущества или нанесение вреда здоровью.

При установке изделия необходимо предусмотреть доступ к изделию для проведения возможного техобслуживания или ремонта изделия в будущем…

Установка посудомоечной машины «Трио» квалифицированным специалистом – Дело Дня.

Четверг

«Трио» состоит из следующих частей: варочная поверхность, духовка и посудомоечная машина. В целях обеспечения безопасности не допускается ни при каких обстоятельствах какая-либо модификация изделия.

Это изделие предназначено только для домашнего использования.

Если Вы обнаружили какой-либо дефект, не подключайте изделие. В этом случае отключите его от сети и немедленно свяжитесь с…

Ох, звонок в дверь. Ура, что это он, но неудобно, что я в папином халате и тюбетейке. Или удобно? Где очки? Ну хорошо, в жизни бывает так, что можно обойтись совсем без очков.

Наконец-то! Не знаю точно, как называется его профессия, в общем, наконец-то он здесь, человек от мышей, мышевыводитель.

Вообще-то неловко приглашать в дом убийцу, убийцу мышей. Легко представить себе другой мир, в котором живут другие большие существа, не мы, а мы в том мире – мыши, маленькие и неприятные. Мы доверчиво заводимся в домах и рассчитываем обзавестись потомством и жить-поживать… и вдруг! Приходит кто-то с чемоданчиком и сыпет порошок на особенно привлекательные для нас места – на подушку в спальне, на шоколадный тортик, на мандарины, на копченую колбасу, еще на жареную картошку, и мы… ах, и головка набочок…

Но с другой стороны, я встретила мышь не в другом, а в своем собственном мире: а) на кухне, б) в туалете… и глупо было бы уступить ей жизненно важные позиции.

Может быть, этот человек как-нибудь тактично уговорит мышь не появляться хотя бы на кухне?

Без очков я видела только его силуэт – большой, в чем-то длинном, в руке рабочий чемоданчик.

– Здравствуйте, спасибо, что зашли… – сказала я.

– У вас же черный ход! А мне говорили – парадный! Лестница жуткая, перед входом помойка!

Силуэт быстро прошел на кухню, взглянул в окно и вернулся в прихожую.

– А где вид на Фонтанку, на Летний сад – это?!! Это помойка, а не Летний сад, – раздраженно сказал он. – Нет, даже две помойки! А почему последний этаж?! Как можно называть элитной квартирой этот скворечник, эту, это…

Скворечник! ЭТО!.. Знает, что я жду его как манну небесную, вот и позволяет себе несправедливые, необдуманные, нетактичные замечания… Скворечник! ЭТО!

Не ЭТО, а нашу квартиру папа получил за академические заслуги! Давно, в другой жизни – в шестидесятые годы прошлого века (звучит, как будто мой папа – народоволец или статский советник).

Ленинградцы тогда жили в коммуналках или переезжали в хрущевки на окраину, и отдельная трехкомнатная квартира на Фонтанке, напротив Летнего сада, – это и правда было за большие заслуги. Но папа бесконечно уступал всем, всем было нужнее, чем ему, и в итоге папе досталась двухкомнатная квартира во дворе, в желтом флигеле, на черной лестнице, такой узкой, крутой, безнадежной – идешь и отчаиваешься. Последний, третий этаж, еще десять ступеней вверх, и вот наконец маленькая железная дверь, наша.

Так что теперь это не совсем престижная квартира. Зато бесценная – ведь никто не знает, сколько стоит метр площади около Летнего сада в желтом покосившемся флигеле у помойки.

– Черный ход, помойка… – возмущенно бормотал силуэт. – Это называется «элитное место»… Врет как сивый мерин…

– Я не вру, – растерянно сказала я, – то есть я бы с удовольствием, но папа говорит, что у меня все на лице написано, поэтому я никогда не вру как сивый мерин…

– Врете, – убежденно возразил человек от мышей.

Господи, ну и ворчун…

Потом оказалось, что он-то, конечно, ворчун, а я дура. В его голосе все время звучало такое искреннее недоумение, что я могла бы по крайней мере надеть очки и посмотреть, кто ко мне пришел.

В очках я бы, конечно, сразу поняла, что этот респектабельный господин в длинном пальто (и в костюме, и в длинном шелковом шарфе) ни в коем случае не может быть человеком от мышей. И в руке у него не рабочий чемоданчик с инструментом для устрашения мышей, а красивый портфель с важными бумагами.

В очках я бы, конечно, не водила респектабельного господина по дому, предлагая ему повсюду поискать мышей, а уже в прихожей поняла, что это я – насчет мышей, а он – насчет квартиры. Не моей, конечно, а просто он пришел посмотреть, а затем купить квартиру в нашем доме. И вместо парадного подъезда забрел на черную лестницу, третий этаж и еще десять ступенек вверх – перепутал. Как в кино.

Но я все еще была без очков.

– Не расстраивайтесь, – примирительно сказала я, – подумаешь, помойка у входа…

Человек от мышей возмущенно фыркнул.

– Ну хорошо, хорошо, не подумаешь, а помойка!.. Не стоит так переживать, я же тут живу, и ничего страшного…

– Что?! ВЫ живете? По-вашему, это аргумент?! – закричал он. – И в любом случае она для меня слишком маленькая, так что извините.

Маленькая? Но он же ее еще не видел!..

Неужели этот мышиный маньяк мечтает сразиться с титанической мышью с него ростом, а остальных, нормальных петербургских мышей просто не принимает во внимание?

– К тому же вы хотите за нее слишком много. Она не стоит таких денег, – жестко сказал он и повернулся, чтобы уйти от меня и моей мышки навсегда. – Всего хорошего.

Он считает, что я прошу за мышь слишком много?.. Или слишком мало?

– Ох… Мы договоримся, я вам обещаю, что мы договоримся! – испуганно заторопилась я. Сейчас он уйдет, и я останусь один на один с мышью! – Но раз уж вы все равно тут, хотя бы посмотрите… Позвольте, я вам хотя бы ее покажу, пожалуйста…

– Это ни к чему. – Он рассеянно обвел взглядом прихожую. – Эй, а что это у вас, неужели подлинники?

В прихожей висит маленький пейзаж Саврасова (папа его не любит, говорит, слишком яркий), Крамской, коричневый на коричневом фоне, и эскиз Ге «Страсти Христовы» (папа говорит, мазня).

– Копии, копии, ни в коем случае не подлинники. – Это я соврала из осторожности, на случай если мышиный маньяк захочет их украсть. – Вообще-то они у нас из маминой семьи. Папа их не любит.

– Если у вас в прихожей передвижники, что же тогда в комнатах? – спросил человек от мышей. – Ладно, черт с вами, показывайте быстрей, мне некогда.

– Тогда сначала идите в туалет, – деловито сказала я.

– Мне не нужно в туалет, спасибо, – удивился он. – Покажите комнаты.

Я ни разу не встречала мышь в комнате, но он профессионал, ему видней.

– И вы тут живете? – присвистнул он, оглядевшись по сторонам.

Да, я живу, а кто же?

Когда новый человек заходит в комнату и, вместо того чтобы искать мышь, удивленно спрашивает: «И вы тут живете?» – то невольно на мгновение посмотришь на собственный дом свежим взглядом. И что?..

Ну, возможно, все это может показаться несовременным. Но у нас так.

Может быть, его удивило, что половину комнаты занимает рояль? На рояле лежат папины бумаги. Рояль удобней пианино, потому что под ним много места. Под роялем тоже папины бумаги. Папа с мамой играли Бетховена в четыре руки, папа невысокий, ниже мамы, на стул подкладывал ноты. Мама сидела прямо, если он делал ошибку, останавливалась, строго смотрела. Папа – самоучка. Он говорил, что ему, как математику, легко читать с листа, асам делал ошибки… Подпрыгивал, покачивался, как будто не утомленными своими глазами водил по растрепанным нотам, а всем телом. Говорил, что Бетховен изменяет свойства его организма, что это уже физически не он.

У окна ломберный стол. Прежде за ним играли в преферанс, а сейчас на нем стоит мой компьютер. Ломберный стол маловат для компьютера, локти свисают.

Диван – всё как у всех. На этом диване я спала с пятнадцати лет и до сегодняшнего утра, он, кстати, ужасно неудобный.

А почему, собственно, я должна смотреть на свой дом свежим взглядом?.. Пусть лучше человек от мышей смотрит на мой дом свежим взглядом и ищет, что ему полагается.

– Может быть, отодвинуть диван? – предложила я и немного подвинула диван. – А может быть, вы хотите заглянуть под шкаф? Неужели при таком беглом осмотре вам уже все понятно?

– Раз уж вы настояли на осмотре, я запишу. – Он вытащил блокнот. – Так… потолок протекает, паркет проваливается… Хороший специалист отличается от дилетанта внимательным отношением к мелочам… Покажите вторую комнату.

Вторая комната – папина.

– О… нет-нет, что вы. Туда нельзя. Там точно нет…

– Нет так нет, – легко согласился он. – Знаете, я вам честно скажу: она неликвидная. Похоже, вам придется с ней смириться.

– Но почему, почему?.. Ну почему неликвидная? Почему смириться? А… может быть… жесткие радикальные меры? – взмолилась я.

– Жесткие? Радикальные? Иногда в этом бизнесе действительно применяют жесткие меры. Но это не ко мне… – Человек от мышей обвел рукой комнату: – А у вас тут… э-э… так много всего…

Да, а что?.. Если люди прожили в своем доме несколько десятилетий и жизнь их была такой блестящей, как у моих родителей, этой жизни так много, что она отовсюду вылезает. Книги, фотографии, картины и картинки, папины дипломы на иностранных языках, подарки аспирантов – как тут можно придерживаться какого-то одного стиля?.. У нас есть по-настоящему ценные вещи: диван модерн, буфет ампир, консоли тоже ампир, но они стоят вперемежку с полированным сервантом и серыми в крапочку креслами семидесятых. Папа говорит, что эта мебель наивная и простодушная, к тому же он не любит перемен. У нас вообще много советских вещей, тех, что давно уже ушли из других домов, но это все память, подарки папиных аспирантов. Вот, к примеру, лакированный конь на доске, чуть ли не в полный рост, – куда его девать?.. А вот еще доска, на ней сцена из басни «Лиса и виноград», пусть немного неумело, но один папин аспирант выжигал ее своими руками…

Можно сказать, что у нас стиль – эклектика. Да, эклектика, смесь всего на свете. Вот огромная лакированная лошадь смешивается с мраморным конем работы знаменитого петербургского скульптора Антокольского. Ну и что, что мраморный конь работы Антокольского лучше, чем лакированная лошадь. Лошадь – подарок папиного аспиранта из Пскова, а Антокольский умер в 1902 году в Германии и даже не был с папой знаком.

– Вы лучше в следующий раз говорите правду. Какой смысл врать, если все, так сказать, налицо… – хохотнул человек от мышей.

– Но я говорю правду! – жалко оправдывалась я. – Ведь мышь была, была! А… хотите кофе? У меня есть полчаса.

– Зато у меня нет. Я и так уже потерял с вами столько времени. – Человек от мышей посмотрел на часы и зло сказал: – Вот черт, из-за вас всюду опоздал!

В прихожей я протянула ему деньги:

– Ну… вот, возьмите… я же обещала вам, что мы договоримся…

Человек от мышей резко отступил к двери – как будто он никогда не берет денег, как будто он не профессионал, а любитель и ловит мышей бесплатно.

– Вы что, с ума сошли? – испуганно прошептал он.

– Но вы же пришли, потратили время… может быть, вы поможете мне позже… – убеждала я. – В конце концов, это долгое дело, не всё сразу, и так далее…

– Дорогая, – ласково сказал человек от мышей, – в каком смысле «не всё сразу»?.. Давайте расставим точки в наших отношениях. Я пока еще нахожусь в здравом уме и никогда не куплю этот ваш скворечник, ни сразу, ни потом.

Я надела очки – оказывается, они все это время были у меня на голове – и неприлично охнула. Человек от мышей, он…

Он – чрезвычайно респектабельный господин лет сорока в длинном пальто и шелковом ярко-красном шарфе, длинноногий, широкоплечий, похожий на актера, – все время забываю его имя, его еще называют нашим российским секс-символом.

Секс-символ в пальто – такой гладкий, вальяжный. Победитель жизни (хотя не исключено, что такое впечатление складывалось из-за красного шарфа). И просто невозможный красавец – не тонкий интеллектуал и не брутальный мачо, – а то бы я совсем испугалась. Нет-нет, просто качественный красавец на любой вкус, как киногерой из недорогого сериала, которые показывают днем по всем каналам.

Папа говорит, в природе все сбалансировано, и красавцы обычно неумны или страдают нарциссизмом, или эгоцентризмом, или еще что-нибудь. И в любом случае такие холеные красавцы, победители жизни, не бывают мышеловами.

– Простите, не обижайтесь, но вы… Вы – человек от мышей? – на всякий случай уточнила я.

– От мышей? – Респектабельный господин посмотрел на меня с опаской и сделал шаг к двери. – От каких мышей?.. Я от Лидии Сергеевны из агентства недвижимости.

Боже мой, я никогда еще не чувствовала себя такой виноватой, такой идиоткой в халате! Я просила прощения, бормотала оправдательную чепуху про очки, которые потерялись у меня на голове… Представляю, как ему обидно, ведь я так грубо, так бесцеремонно нарушила его представление о себе – вряд ли этот господин, гладкий и успешный, как банка кока-колы, мыслит себя человеком от мышей…

Оказалось, ему не очень обидно. И мы стали улыбаться, усмехаться (он), хихикать, смеяться, хохотать (я), и все это веселье продолжалось еще несколько минут.

– Знаете, со мной такое не в первый раз, как будто я персонаж комедии положений, как будто я Бим и Бом… – честно сказала я. – Простите меня… Вот вчера, например… А может быть, вы все-таки хотите кофе? Меня зовут Маша, простите, пожалуйста… Со мной всегда что-нибудь случается, не обижайтесь…

– Больше не нужно извиняться, – строго сказал господин.

– Папа говорит, что привычка оправдываться развивается у человека, который вырос в недоброте. Я выросла в доброте, а все время извиняюсь и извиняюсь…

– Я ему не скажу, – пообещал господин и взглянул на часы.

– Вы и не сможете… – сказала я. – Папа умер год назад. И три дня.

– А-а… простите. Вы так о нем говорите, как будто он в соседней комнате…

Господин обвел взглядом прихожую, кивнул в направлении комнаты и уселся на диванчик в прихожей. На этом диванчике раньше всегда по утрам кто-то лежал – припозднившиеся аспиранты и все такое.

– Картины… У вас тут просто филиал Русского музея! Я тоже обвела взглядом прихожую и кивнула в направлении комнаты.

– Специальные замки, сигнализация? – поинтересовался господин.

А почему респектабельный господин интересуется замками?.. Может быть, он грабитель, взломщик, карманный воришка, говорят, они бывают очень респектабельные.

– У нас никогда не было сигнализации, – ответила я, – и пока что нас не украли.

– Ну вас-то вряд ли кто-нибудь украдет…

– Почему же? – обидчиво спросила я. – А вообще да… Может быть, все-таки хотите кофе?..

– Кофе?.. – рассеянно повторил господин. – Нет. Вы просто какой-то Обломов – бродите в халате, пьете кофе, никуда не торопитесь. Я вам завидую.

– А вы Штольц, все время торопитесь по делам… Я вам сострадаю.

И он ушел.

…Я – Обломов?! Я никуда не тороплюсь?! Я очень даже тороплюсь. Сегодня, пожалуй, я уже никуда не пойду, а пойду завтра. По Очень Решительному Делу. Потому что эту комедию положений со мной в главной роли можно считать полноценным Делом Дня.

Тем более папин халат на мне, тюбетейка тоже…

…Существуют следующие фундаментальные правила безопасности, действительные для всех домашних электроприборов. Несоблюдение любого из нижеперечисленных правил может привести к серьезным последствиям, повлиять на безопасность изделия.

– Никогда не прикасайтесь к электроприборам мокрыми или влажными руками или ногами.

– Не пользуйтесь электроприборами, когда Вы разуты…

Вадим

Как она сказала – «я вам сострадаю»? Такое несовременное слово.

Я очень рассердился на тупое упорство, с которым эта замарашка в халате и тюбетейке хотела втюхать мне свой скворечник!.. Жизнь и без того сумасшедшая: встаешь в восемь утра, бежишь и уже куда-то опоздал, что-то упустил… и вот, пожалуйста, – понимаешь, что попал не туда и уже минут пять находишься не там. Но…

Но… у меня профессионально цепкий взгляд, и как только я заметил картины в прихожей, я понял, что нахожусь там.

…Сделать замарашку самому или отдать ребятам? Замарашка, чучело, тонкие, как у подростка, руки торчат из рукавов халата.

…Но не посылать же к ней человека. Придется самому.

Пятница

…не тяните за шнур питания, чтобы вытянуть вилку из розетки…

***

Маша Суворова-Гинзбург (это я сама к себе обращаюсь). Не притворяйся, что ты не можешь оторваться от посудомоечной машины «Трио». Сегодня ты сделаешь Очень Решительное Дело. Быстро одевайся во все черное-длинное-висячее!

Я шла по Фонтанке почти вровень с медленно ползущими в пробке машинами и воображала себя тоже машиной, двигающейся в общем потоке, но по тротуару.

Какой машиной? Точно не «мерседесом», «мерседес» гламурный и не бывает во всем черном-длинном-висячем. Не грязно-серой «Волгой» – я в бусах и не такая старомодная. Не «мини» – я не такого, конечно, хорошего веса, как Ада, но тоже неплохого. Но и не джипом – не настолько у меня наглая повадка и громоздкий зад…

Я – «шестерка» «Жигулей» красная. Ох, черт – «шестерку» «Жигулей» красную обрызгали! Если в городе на Неве в эту жуткую жару найдется хотя бы одна лужа, то она непременно моя!

Я прошла Шереметевский дворец, такой бело-желтый, нарядный, огражденный решеткой с золочеными наконечниками, и остановилась у дома номер тридцать два. Закурила и, еще не докурив до конца, начала мечтать о следующей сигарете или о том, чтобы зайти куда-нибудь выпить кофе или еще как-нибудь оттянуть время, например заблудиться в лесу.

И тут мой взгляд упал на табличку в подворотне дома номер тридцать два, синюю, со стрелкой, указывающей в глубь двора. На таких табличках обычно написано «Прием стеклотары», а на этой было написано «Прием психолога». Как будто человек может ехать по набережной и вдруг решить: а не заглянуть ли к психологу, раз уж я все равно торчу тут в пробке?

Или, как я, занервничать, остановиться покурить и – ах, какое совпадение, тут во дворе ведется прием психов, а я как раз псих, так не зайти ли?..

И я вдруг побрела по стрелке в глубь двора, как робкий неоперившийся пудель, почему? Ну, допустим, пудель был в таком смятении чувств, что мог бы направиться куда угодно, включая пункт приема стеклотары. Любовное томление, восхищение, ужас, природная нерешительность организма – такой компот эмоций может завести к психологу даже самого рационального пуделя.

Или – вот оно, самое лучшее объяснение – пуделя погнало в глубь двора подсознание. Волны подсознания сами приносят пуделя туда, куда ему нужно.

Мне было НУЖНО. Если прямо сейчас, у дома номер тридцать два, я совершу какой-то, пусть нелепый, но Поступок, тогда у меня и с Ним все получится.

В первом дворе была помойка, а во втором странное двухэтажное здание, похожее на склад. Это Питер, Питер, Питер – снаружи всегда какой-нибудь Шереметевский дворец, имперский блеск, золоченая решетка, а чуть шаг в глубину, и там та-акое… Склад, помойка.

Я вошла в странное здание и сразу же уткнулась взглядом в дверь с табличкой «Психолог».

– Тук-тук, – почему-то вслух сказала я голосом лисички, которая пришла в гости к зайчику.

За столом читала книгу очень полная женщина в белом халате с золотыми косами вокруг головы. Последний раз я видела людей с косами вокруг головы в первом классе, такая прическа называлась «корзиночка».

– Здравствуйте, вы психолог? Что же вы не спрашиваете, какие у меня проблемы? – с неприятным повизгиванием в голосе сказала я. Я всегда от волнения тороплюсь и повизгиваю, но… зато я знаю свои недостатки. Золотые косы отложили книгу и тепло улыбнулись:

– Какие же у вас проблемы?

Вообще-то у меня две проблемы:

а) он,

б) я.

В том смысле, что я дура. Эта проблема звучит более глобально, ее и предъявить не стыдно.

– Я заикаюсь, писаюсь и боюсь ездить в лифте, – удрученно призналась я.

Господи, ЧТО ЭТО СО МНОЙ?! Интересно, есть ли у психолога тревожная кнопка на случай появления буйных?

– Вот как, – доброжелательно отозвалась психолог. – Это типичная реакция человека, впервые пришедшего на прием. Человеку нелегко признаться, что он нуждается в помощи.

– Да, так, – подтвердила я немного обиженно. Считаешь себя тонкой, особенной личностью, а оказывается, ты – всего лишь типичная реакция. – Хотя… у меня нет проблем. У меня – никаких. Вот разве что… нуда… у меня есть Его проблемы, да.. У меня проблема с эрекцией. То есть у Него проблема с эрекцией… И даже не столько с эрекцией, сколько с эякуляцией, да.

Психолог сочувственно кивнула.

Я недавно прочитала в одном женском журнале статью на тему эрекции и эякуляции. Суть этого научного труда сводилась к тому, что у мужчин обязательно что-нибудь не так, не одно, так другое. Как говорил папа, когда я поочередно приносила двойку и замечание по поведению, «не понос, так золотуха».

И еще одна суть статьи сводилась к тому, что, когда у мужчины возникает проблема либо с эрекцией, либо с эякуляцией, ни в коем случае нельзя решать эту проблему домашними средствами, а нужно срочно вести его к психологу.

– Вот я и пришла, – сказала я.

– А он сам? – спросила психолог. – Так сказать, лично?

– А он сам не смог. Занят, – объяснила я, – очень много работает. Бизнес и так далее… И вот – проблемы.

Психолог понимающе кивнула – мол, знаем-знаем, не он один такой, и вдруг так нежно, совершенно по-домашнему, улыбнулась, что я почувствовала себя как яйцо в мешочек, внешне твердое, а внутри теплое, нежное и трепещет.

– А давайте мы с вами порисуем? – мирно предложили золотые косы. – Нарисуйте себя и своих близких.

– Что?.. Ну… если вы хотите… давайте…

Не то чтобы я вообразила себя на уроке рисования в детском саду, просто… почему бы мне не порисовать немного в этом кабинете?

Я взяла лист бумаги и нарисовала человечка в левом нижнем углу.

Подумала и пририсовала человечку растрепанные волосы и круглые глаза. Это я.

Еще немного помедлила и нарисовала в правом углу солнце. Это я смотрю на солнце.

– А еще кто-нибудь там будет, на рисунке? – ласково спросила психолог.

– Нет, кто же еще? – удивилась я.

– Анна-Ванна! – раздался голос в коридоре.

– Попозже, я занята, – выглянула в коридор психолог и опять уселась напротив, толстая, уютная, золотые косы вокруг головы.

Я вдруг вспомнила детский стишок – вслух, потому что… потому что я все еще была яйцом в мешочек, нежным и расслабленным.

– Анна-Ванна, наш отряд

хочет видеть поросят!.. –

сказала я.

– Уходите со двора,

лучше не просите,

поросят кормить пора,

завтра приходите, –

радостно улыбаясь, подхватила Анна-Ванна.

Анна-Ванна попросила меня нарисовать точку. Точка – это я. А вокруг точки нарисовать кружочки, кружочки – это самые близкие мне люди, животных тоже можно.

Я нарисовала точку, вокруг кружочек – папа – и протянула Анне-Ванне, как довольная детсадовка.

Я думала, она меня похвалит, а она сказала:

– На сегодня все.

Да?.. Уже все? Я даже как-то расстроилась. А я могла бы еще нарисовать ей елочку…

Рядом со странным зданием было несколько чахлых кустов, горка и качели.

Вот оно что – склад оказался не совсем складом, а детским садом. Вот оно что – я была в детском саду в тихий час… Ну и что, что психолог из детского сада, это нисколько не меняет дела.

Анна-Ванна не взяла с меня денег – видимо, посчитала, что рисование и чтение стихов не оказало мне существенной психологической помощи. На самом деле она мне помогла. Я провела время в приятной беседе, рисовании и чтении стихов, а могла бы вместо этого нервно курить по дворам. На месте Анны-Ванны я вообще не тратила бы на клиентов слова, а брала с них деньги только за золотые косы.

Так что из двора дома номер тридцать два я вышла на коне, то есть с победой, – это была не совсем я, а новая, измененная личность.

Новая, измененная личность совершила Поступки:

– Вдруг, совершенно непроизвольно, сказала вслух «Ну что?!», при этом зверски нахмурила брови, немного оскалилась и прищелкнула зубами. Получилось неплохо – встречный прохожий отшатнулся от нее, то есть от меня, покрутив пальцем у виска. Это раз.

– Приняла максимально независимый вид и понеслась по Фонтанке, повторяя про себя: «Он ведет себя со мной неприлично, унизительно, р-р-р!» Это два.

Вообще-то я со своим максимально независимым видом неслась в противоположную сторону, то есть в сторону дома. Но ведь каждому понятно: визит в детский сад – это уже все, это Дело Дня.

Маша Суворова-Гинзбург. Завтра твоя новая, измененная личность сделает Очень Решительное Дело.

А завтра – суббота-воскресенье, ха-ха-ха.

Понедельник

Тайна, любовь, деньги, а больше ничего особенного – вот оно, мое Очень Решительное Дело.

***

Любовное томление, восхищение, робость – все это я испытывала в приемной. Сидела на диване, смотрела в окно на тополь и испытывала любовное томление, восхищение и робость, и еще у меня болел живот, от страха.

– Игорь Юрьевич просил подождать, – сказала секретарь. – Кофе?

– Кофе? Спасибо, нет, а впрочем, спасибо, да.

Если бы Игорь Юрьевич знал, что у меня проблемы с его эрекцией или эякуляцией, он бы удивился.

То есть, возможно, у него и есть проблемы, но откуда мне о них знать? Он – не мой любовник. Он – мой издатель.

Зачем я наврала психологу? Это другой вопрос. Наверное, какие-нибудь мои комплексы, а что же еще?

Я сидела в приемной и смотрела в окно. За окном были дождь и тополь. Любовное томление, восхищение, робость – все это я испытывала на этом диване уже минут двадцать.

Игорь Юрьевич не знает, что у него проблемы с эрекцией или эякуляцией. Игорь Юрьевич не знает даже, что он мой издатель.

Не то чтобы я рассчитываю прославиться на всю страну текстом про посудомоечную машину – у меня есть кое-что другое…

Мы с Игорем Юрьевичем – друзья юности, вместе учились у моего папы, и у нас был роман.

На первом курсе я хотела поехать в Болгарию. Это были еще советские времена, и нужно было прийти на комиссию и ответить на вопросы о компартиях и съездах.

Игорь – он был комсомольский секретарь нашего курса – подошел ко мне и сказал, что поможет мне подготовиться и правильно ответить на вопросы. Пригласил меня к себе в гости. Сказал: «Приходи ко мне домой, Мымрик, обсудим компартии». Мымрик – так меня звали на первом курсе, и на втором, и… Это просто такое прозвище.

Я была Игорю очень благодарна – у меня всегда были проблемы с компартиями. Не идеологические, а просто я все путала.

Ну, что там было, у него дома, понятно. Теперь в это невозможно поверить, но, когда он начал ко мне приставать, я так растерялась, что подумала: наверное, это тоже входит в подготовку к заграничной поездке. Я была не просто невинная девушка, а невинная дура, чемпионка среди всех невинных дур.

Я перестала считать, что у нас роман, только через полгода – за эти полгода Игорь ни разу ко мне не подошел. Да, в Болгарию я не поехала – пыталась убедить комиссию, что секретаря компартии Болгарии зовут Чижик Пыжков. Не знаю, что я имела в виду.

В конце пятого курса у нас с Игорем опять начался роман, и он пришел к папе просить моей руки. Папа сказал мне, что не отдал бы Игорю даже мою ногу, потому что Игорь – комсомолец. «Но у нас все комсомольцы», – возразила я. «Но не все секретари. Мы с секретарями в интимную связь не вступаем», – брезгливо сказал папа. «Но я…» – сказала я. «Решай сама», – сухо сказал папа и ушел в кабинет. Нет ничего хуже, чем когда человеку сухо, со специальным выражением лица говорят «решай сама» и сразу же – раз, и в кабинет…

Маме Игорь тоже не нравился. Она сказала, что он «беспородный». Мама была из дворянского рода, и это обычное дворянское дело – внимательно рассматривать, кто какой породы. Вот только почему мой папа, еврейский мальчик из белорусского местечка, был в ее глазах самой лучшей породы – это самая настоящая загадка любви…

В общем, они оба решили, что Игорь не той породы, и что мне было делать?.. Я представила, что у меня будут дети с комсомольским выражением лица и папе они не понравятся… Так закончился наш роман.

Я понимаю, Игорь, конечно же, был, как теперь говорят, user – человек, использующий все, что попадается на пути. Он хотел папу, то есть диссертацию и карьеру, гораздо больше, чем меня. Ну и что, что?! Человеческой природе свойственно примешивать к любви тщеславие и разные другие посторонние желания. Так почему бы не уступить этой человеческой природе, если уж в ней заложено стремление к диссертации?..

К тому же, если человек спит с женщиной только из карьерных соображений, у него начинаются проблемы, о которых я на днях беседовала с психологом, – с эрекцией и эякуляцией, а у Игоря никаких проблем с эрекций и эякуляцией не было.

После того как папа отказал ему в моей руке, Игорь сказал мне:

– Ты чего, Мымрик, ты что, думала, я всерьез?

– Да, – ответила я.

Игорь сказал, что и не думал всерьез о руке такого нелепого пуделя, такого мымрика, как я. Я не обиделась – просто некоторые люди могут ударить другого по лицу наотмашь, когда им больно. Думают, им так будет легче, если они ударят. А пуделем и мымриком меня все называли, не только он.

Нельзя сказать, что после Игоря у меня никого не было. По папиному мнению, у меня последовательно были: один неврастеник, два дебила и четверо не вполне достойных меня. А вот последние годы я так тихо жила… у меня совсем никого не было, кроме папы, потому что у папы уже никого не было, кроме меня.

Так что роман с Игорем был очень давно, и теперь между мной и Игорем ничего нет.

Когда мы с Игорем случайно встретились на Невском, у него уже было свое издательство.

Игорь издает трэш. Трэш по-английски значит «мусор» – модные романчики про любовь-морковь, популярные психологические книжки, например «Что делать, если тебя укусили». Уверена, что Игорь, человек с тонким вкусом, переживает, что пускает в мир такую чушь. Но держится молодцом, не показывает виду.

– Машка, сейчас все пишут, а ты как дура, – сказал мне Игорь, когда мы случайно встретились на Невском.

– Что пишут? – удивилась я.

Оказалось, книги. Я думала, что книги пишут только писатели или члены Союза писателей. А Игорь считает, что все… Неужели я тоже смогу – раз-раз, буковка к буковке, словечко к словечку?

Теперь между мной и Игорем ничего нет, только Тайна, Любовь и Деньги. Игорь Юрьевич пока не знает, что все это между нами есть.

Тайна

Я написала книжку – это тайна! Про человечков. Я бы хотела, чтобы никто не знал, что я написала книгу, потому что мне стыдно, что она ужасна, потому что… Человечки называются мумзики. Мумзики живут в квартире, в моей. Любители чтения живут в книжном шкафу, сладкоежки в кладовке, чистюли в ванной, а те, кто увлекается пением и танцами, живут в телевизоре.

Сюжет книжки такой: один мумзик выпил семь капель из волшебной бутылки с валокордином, превратился в мумзика-в-переходном-возрасте. Наделал всем много гадостей, а потом опять стал хорошим. Вообще конец очень хороший.

Книга называется «Варенье без свидетелей».

Я отдала Игорю «Варенье» два месяца назад. Игорь обещал прочитать очень быстро, за один день, и вечером позвонить. Я понимаю, что у него и без «Варенья» много дел, но два месяца, по-моему, достаточный срок, чтобы один друг юности прочитал «Варенье» другого друга юности.

Два месяца, что я ждала его звонка, я мысленно называла Игоря «Он». «Он» превратился в самого главного человека в моей жизни.

И вот уже три дня (четыре вместе с заходом в детский сад к психологу) я разучиваю уверенную фразу «Ну что?». Или «Ну как?». Я настроена твердо и ни за что не убегу из приемной, потому что не смогу встать со стула, – кажется, я окаменела от волнения.

Любовь

Мою любовь к литературе невозможно описать словами – как будто у меня в жизни нет ничего, кроме книг, как будто я старая дева в спущенных чулках и ботинках на разные ноги, как будто… Я так хочу, так мечтаю стать писателем!.. Папа говорит, что главное отличие настоящей литературы от однодневок – это торжество духовности и красоты. Чтобы автор в конце не пожимал плечами: да-да, жизнь ужасна, а я что могу сделать?.. Иначе говоря, обязательно должен быть хороший финал, особенно внимательно нужно следить, чтобы хорошим героям достался хороший финал… плохим тоже, они же могут исправиться?..

Тут у меня все в порядке. В моем финале добро побеждает зло. Не исключено, что «Варенье без свидетелей» – почти что торжество духовности и красоты, почти что настоящая литература. Главный вопрос – какое имя будет на обложке: Суворова, или Гинзбург, или Суворова-Гинзбург.

Деньги

Деньги… так сказать, гонорар. Я не особенно мечтаю о славе, я больше мечтаю о гонораре. Я понимаю, что первая книжка никому не известного автора «Варенья без свидетелей» не может стоить дорого. Недорого тоже хорошо. Тогда я смогу небрежно сказать Аде: «Сегодня получила гонорар, купила себе кефир и булочку…»

Гонорар мне нужен как… как просто деньги и чтобы быть настоящим писателем. Чтобы… если честно, я ненавижу посудомоечную машину «Трио» и др. Др. – это другие технические описания, которые мне приходится переводить. Гонорар мне нужен, чтобы писать книжки с утра до вечера, вот.

– Проходите, Игорь Юрьевич вас ждет… – сказала секретарша.

– Я могу еще подождать… или лучше я в другой раз. Буду мимо проходить и тогда уже сразу к вам… – сказала я.

Со стороны Игоря Юрьевича очень неглупо продержать меня целый час в приемной, за этот час я, начинающий автор, поняла, что Игорь Юрьевич вовсе не мой друг юности, а Издательство, а я так себе, ерунда.

– Нет, Игорь Юрьевич сказал – пусть она заходит.

Ох, я… может быть, попросить, чтобы меня внесли вместе со стулом? А в конце моего визита нас со стулом вынесли на улицу?.. Иду, я иду…

– Машка, привет! – Не выходя из-за огромного стола, Игорь чмокнул воздух в мою сторону.

Папа говорит, что люди делятся на начальников и людей. Игорь – начальник. А папа всегда выходил из-за стола и усаживал посетителя в самое удобное кресло.

Я присела у стола в кресло, такое низкое, что я торчала из него коленями вверх, как из гамака, а моя голова почти лежала на столе, как будто я – говорящая голова без тела. И мне тут же показалось, что я нанимаюсь на работу и Игорь сейчас скажет: «Голубушка, вы нам не подходите…»

Игорь никогда не выглядит злым или обиженным, у него всегда такое аккуратное выражение лица, как будто он сообщает миру – «я хороший». Игорь похож на крупного красивого отличника, которого мама перед выходом из дома намыла и начистила.

Как нормальный человек может добиться такой стерильности, будто его только что выпустили из посудомоечной машины «Трио»?.. Такой прически волосок к волоску? А у меня на кофте свежее пятно от кофе… Можно попробовать незаметно закрыть пятно бусами.

– Отлично выглядишь, – нежно сказал Игорь, – и такой у тебя… э-э… оригинальный стиль… Пудель в тряпках.

– Ха, – сказала я, – ха-ха.

Я очень завидую людям, которые умеют так холодно посмотреть: какой еще пудель в тряпках, что вы себе позволяете?! А я всегда глупо хихикаю, чтобы никто не подумал, что мне обидно. Трусиха потому что.

– Сам ты в тряпках, – сказала я. – А если ты намекаешь, что я похожа на городскую сумасшедшую, то это мой стиль и…

– Солнышко, ты классная, ты – другая, ты – кино не для всех, – улыбнулся Игорь.

С Игорем невозможно поссориться, потому что он всегда со всем соглашается. Ну погоди же, ты еще не знаешь, что я не пудель в тряпках, а решительный пудель, пудель, который был у психолога, пудель, готовый на все, на то, чтобы прямо спросить «Ну как?». Или даже просто «Ну?!».

– Ну?! – сказала я, сохраняя независимое выражение лица. – То есть я хочу сказать: ну как?

– Да все в порядке, – опять улыбнулся он. Игорь так и будет улыбаться, пока я не уйду. А интересно, когда я уйду, он будет продолжать улыбаться или вдруг начнет корчить рожи, или… – А ты просто так, в гости зашла, мимо проходила?

– Да, я мимо… Игорь… я понимаю, что это литература и в этой области все очень тонко, нет четких оценок, но все-таки, как тебе… а?

Игорь молча смотрел на меня… Все ясно, «Варенье без свидетелей» ужасно, а не звонил он потому, что не хотел меня обидеть…

– Игорь… Я понимаю, что это вообще не литература, а «Варенье»… – промямлила я и вдруг, в точности как синяя рука в детской страшилке кричит «Отдай мое сердце!», заорала: – КАК тебе мое «Варенье»?!

– Какое варенье? – удивился Игорь. – Мымрик, может, тебе водички дать?

Ох!.. Я была готова к тому, что происходит с нами, писателями, на каждом шагу: мы ждем, что нам скажут: «Дорогая Маша, это ге-ни-ально, особенно в том месте, где…», а нам говорят: «Какой кошмар!» Но что он просто забыл…

Сейчас главное, чтобы Игорь не понял, что он забыл, а то ему станет стыдно, неловко… Обидеть Игоря легко.

– Какое варенье? Варенье. Варенье вкусное?.. – легко сказала я. – Сама варила. Терла, протирала. Ты забыл, а я волновалась, переживала, как тебе понравится мое варенье. В этой области все очень тонко, нет четких оценок, но все же апельсины с крыжовником… Оригинальный рецепт.

Игорь извиняющимся жестом показал – ах, забыл!

– » Машка, прости… вкусно, очень вкусно. Молодец, я и не ожидал, что ты такая кулинарка… Слушай, Мымрик, что ты все варенье варишь? А почему бы тебе что-нибудь не написать? В духе требований времени. Все пишут, а ты одна как дура…

– Что мне написать? – мрачно спросила я.

Игорь украдкой посмотрел на часы, и у меня тут же начало складываться впечатление, что сегодняшнее Дело Дня подошло к концу. Я попрощалась и вышла, но тут же вернулась и спросила, просто на всякий случай:

– Игорь. А чего он требует, этот дух?

– Ну… к примеру. – Игорь посмотрел на потолок, словно дух времени витал именно там. – К примеру… дети хотят знать все о сексе.

– Но при чем тут я? Я сказочные истории люблю читать… Секс на примере сказочных персонажей? – пошутила я.

– Хм, да?.. А что, пожалуй, интересный проект, – воодушевился Игорь. – Это будет бестселлер!

– Гетеросексуальные отношения Кая и Герды, – понимающе сказала я, – а еще гомосексуальные отношения Малыша и Карлсона. Можно назвать главу «Сделай свой выбор». Или возьмем, к примеру, Снежную королеву.

– А что Снежная королева?

– Как что? Зачем она хотела взять Кая во дворец? А?! Думаю, педофилия…

– Ты считаешь? – заинтересованно взглянул на меня Игорь.

– Ну, не без этого, – важно пояснила я. – Давай дальше. Мачеха и Золушка – инцест. Ах да, они же не родственники, но все равно в одной семье… Принц с туфелькой Золушки – фетишизм. Кот Базилио и Лиса Алиса – взаимная зоофилия.

– Да. – Игорь поощрительно улыбнулся. – А ты, оказывается, сечешь!

Я гордо кивнула – каждому приятно, когда он сечет в педофилии и фетишизме.

– Убойное название дадим! – закричал Игорь, немножко даже привскочив из-за стола. – Например, «Сказочные извращения»… или, или…

– Или «Сказочное свинство».

– Бестселлер, бестселлер! Карлсон – латентный гомосексуалист, Дюймовочка – лесбиянка… – бормотал Игорь как заведенный, как будто впал в транс.

Как все-таки приятно иметь дело с другом юности, который понимает тебя с полуслова, шутит с тобой совершенно на одной волне и даже шутливо впадает в транс.

– Давай подпишем договор, – сказал Игорь, выйдя из транса. – За две недели напишешь?

Ой… он, кажется, не шутит…

– Игорь… ты что, серьезно?!

– Еще как серьезно! Машка, я готов заплатить тебе за это очень приличный гонорар… – Он пошевелил губами, словно подсчитывая. – В общем, заплатить.

Ну вот, свершилось. У меня приличный гонорар. Значит, я приличный писатель. Ура, Дело Дня, ура-ура! Меня уже переполняют идеи: Голый король – типичный случай эксгибиционизма, Мальчик-с-пальчик – комплекс неполноценности. Интересно, какой гонорар?

– Игорь… – нерешительно сказала я, – а ты представляешь, что скажет папа? Если я… если я – такое!..

– Маша. Во-первых, твой папа сказал бы, – намекнул Игорь. – А во-вторых, сейчас уже не то время. То время давно прошло, Маша. И вообще, у тебя своя голова есть?

– Нету у меня. Только папина, – виновато сказала я.

Неужели мой папа прошел? Папа говорит, литература должна оставлять надежду, не бросать человека наедине со страшным. А Игорь хочет, чтобы я оставила детей наедине с извращенкой Снежной королевой и голубым Пьеро…

– Игорь, – торопливо заговорила я, – а можно я не буду про инцест, зоофилию и все такое, можно я хотя бы детский детектив? А?

– Можно, – разрешил Игорь и опять взглянул на часы – неужели он окончательно во мне разочаровался? – Только ты не напишешь детектив. Ты же ничего не знаешь о жизни. Все давно изменилось, а ты, Маша, все еще как Агния Барто. Идет бычок, качается…

Я ничего не знаю о жизни?! Я – идет бычок качается?!

Я такое знаю о жизни… Что он вздрогнет. У меня была очень бурная жизнь, полная приключений… особенно последние годы, когда папа уже совсем не мог без меня…

В сущности, Игорь прав, что не стал читать… В «Варенье», конечно, показаны нравственные ценности мумзиков, это да, но сюжет вялый, скучный… Хорошо бы переделать «Варенье без свидетелей» в детектив, а затем написать еще парочку… к примеру, «Полиция в шкафу» и «Кот отпирает двери»… Потом можно написать «Ленивый Вареник: кто он – полицейский или бандит?», потом «Неопытное привидение», потом…

Но я не смогу. Какой у меня жизненный опыт, чтобы писать детективы? Вот если бы я была подполковник милиции или хотя бы сержант…

– До свидания, Мымрик, – вежливо сказал Игорь, не поднимая головы от бумаг, – заходи когда-нибудь обязательно.

– До свидания, Игорь, – вежливо сказала я и, обернувшись от двери, зачем-то шепотом добавила: – Красная Шапочка – зоофил.

Можно ли считать провал «Варенья без свидетелей» Делом Дня? Оглушительный провал. Позорный. Какой еще бывает провал? Окончательный.

Не важно, какой день

Вадим

Как же ее зовут – Катя, Маша?.. Тьфу, черт… кажется, Катя.

Иногда Невозможное вдруг становится Возможным или, наоборот, Возможное становится Невозможным, к тому же Возможное и Невозможное иногда меняются местами, так что за ними уже совсем не уследить.

К примеру, респектабельный господин в пальто и ярко-красном шарфе, невозможный красавец от мышей, вдруг стал возможным красавцем от мышей в пальто и голубом шарфе. Стоял на пороге… нет, не с рабочим чемоданчиком мышелова, а с улыбкой. Странная у него улыбка, на этот раз я уже сразу была в очках и хорошо рассмотрела – такая застенчивая и нагловатая одновременно. Как у кота. Да, точно, как у Семы.

– Но я не вызывала… – сказала я.

Господи, ну почему я такая идиотка?

– Добрый вечер, – улыбнулся господин. – Ну что, Обломов, дома сидите?

Влюбился! Секс-символ в пальто влюбился в меня с первого взгляда! Как в «мыльной опере»! Сейчас скажет, что забыл у меня блокнот, телефон, ботинок!.. А сам влюбился в меня. За мою неземную красоту!

– Катенька, можно я не буду выдумывать глупые предлоги? Я ехал мимо Вас по Фонтанке и подумал, что хочу кофе. Ну что Вы застыли как столб? Я не мышь, я Вас не укушу и даже, может быть, не ограблю. Меня зовут Вадим.

Неудобно сказать ему, что меня зовут не Катенька, а Маша.

– Вы забыли блокнот, телефон, ботинок? Влюбились в меня с первого взгляда? – деловито сказала я.

– Влюбился, – засмеялся господин, то есть Вадим.

– За мою неземную красоту? – уточнила я.

– Точно, – ухмыльнувшись, подтвердил Вадим.

Что касается красоты, на этот раз я была не в халате и тюбетейке, зато похожа на инопланетянина – со всех сторон из меня торчали палочки. Две из носа и две из ушей. Я лечу насморк старинным средством, палочками с пихтовой мазью.

– А я как раз… понимаете, насморк, очень сильный, – с достоинством сказала я, вынимая из носа палочки. – То есть, я хочу сказать, простите, что у меня насморк… Но тут секрет в том, что нужно засунуть палочки не только в нос, как многие считают, но и в уши… э-э… да. А Вы как лечите насморк?

Господин снял пальто и… Как интересно!.. В пальто был один человек, а под пальто другой! Как если бы фокусник в цирке вдруг снял черный плащ со звездами и превратился в женщину, или в клоуна, или в медведя, настолько он оказался другой. Ну, в общем, под пальто… Неловко про это говорить…

Нет, не в том смысле, что там, под пальто, он как-то неприлично себя повел (однажды я целый час дружила с эксгибиционистом, мастером по ремонту телефонов, пока он не… ох!..). Дело в том, что под пальто оказался бывший секс-символ. Пока еще стройный секс-символ, но уже слегка склонный к полноте, секс-символ, у которого уже совсем скоро будет немного слишком живот и немного слишком попа, не считая небольшой лысины со лба. Но в определенном возрасте как-то само собой подразумевается, что волосы человеку не обязательны, и это не мешает красоте, тем более у него такое мягкое лицо с висящей на нем улыбкой. Кстати, без пальто он еще больше похож на Сему.

Голубой шарф, висящая улыбка – все это великолепие устроилось на угловом диванчике у окна с видом на помойку и принялось разглядывать картины. Разглядывало картины и молчало, и я молчала.

Вадим

Дом странный – вышел из машины на Фонтанке и словно попал в другой мир. Такой захламленный мир, до краев наполненный чужой прошлой жизнью. Королевство забытых вещей, потерянного времени, в общем, что-то из детства… как будто время остановилось.

Ко мне все приходят, и я не молчу, разговариваю. Но этих всех, как правило, связывают со мной общие интересы – мы либо вместе учились, либо вместе чиним кран, либо вместе коллекционируем мои картины. Но какие у нас с великолепием общие интересы – мыши? Пусть само разговаривает, хочет о картинах, хочет о мышах. Тем более мне надо кое-что обдумать.

…Он мне не нравится – не то чтобы я чувствую себя рядом с ним особенно нечесаным пуделем, просто инстинктивная неприязнь к красивым мужчинам. Думаю, это у меня детская травма.

По Фрейду, детская травма уходит в подсознание и оттуда определяет все взрослые комплексы и поступки. Вот именно. У меня была детская травма – в три года я ушибла коленку, потому что меня уронил на пол один папин аспирант, очень красивый. Сначала держал на руках, а потом увлекся диссертацией и уронил. Детская травма ушла в подсознание, и с тех пор я терпеть не могу красивых мужчин. Думаю, поэтому мне так не нравится господин от мышей.

Вадим

Молчит. Эта Катя – редкая, удивительная женщина, потому что совсем мне не нравится. Вообще-то мне нравятся разные женщины, большей частью красивые, но ведь и в некрасивой можно увидеть какую-то неочевидную прелесть. А эта… в этой Кате все непривлекательно.

…Не удивилась и даже, кажется, не задала себе вопроса, зачем я к ней пришел. Пришел и пришел, похоже, к ней все приходят для необязательных бесед.

– Катя, расскажите мне про себя, – сказал Вадим с таким заинтересованным видом, как будто я звезда и он берет у меня интервью на кухне, а за занавеской прячется оператор с телекамерой.

– Нет! То есть я имею в виду, не обижайтесь, ноя Маша…

Вадим сделал вид, что он медиум, – прикрыл глаза и заговорил замогильным голосом:

– Я сейчас угадаю… Вы из хорошей питерской семьи. Ваш папа был профессор, или директор завода, или писатель… Вы не замужем. Детей у Вас нет.

Хорошо бы сейчас на кухню, зевая, вышел муж, в тапочках и халате, а за ним ввалилась стайка детей – вот был бы ему хороший урок.

– Вы программист, филолог, преподаватель… доцент?

Доцент! Как бы не так! Я автор «Варенья без свидетелей», пока не изданного.

Вадим

Девушка оформлена в стиле ретро. Максимально несовременное существо, интеллигентка из прошлого века – из советской жизни. С любимыми книгами, с этим ее папой, с жалким бытом, иллюзиями о высшей справедливости, идеализмом… Да еще это странное сочетание допотопных примет советского времени – все эти торшеры, кобальтовые чашки, треснувшие тарелки, чугунные сковородки – с живописью, которая на «Сотбис» стоит миллионы!.. Нестеров, Кустодиев, Крамской, Добужинский… О господи!

Наверняка она даже не оценивала картины… Не то чтобы она не понимает, сколько это стоит, она не убогая, не идиотка. Она просто не собирается понимать, зачем ей… Сидит в нищете на миллионах. К ней можно испытывать научный интерес, как к жуку на булавке. В детстве про таких, как она, говорили «дура несчастная». Жалкая, значит, дура, нелепая…

…Как поступить с картинами?! Ограбление? Пусть придумают что-нибудь пооригинальней.

Какой глупый разговор! Может быть, сказать ему, что мне пора на работу? Может быть, я работаю в круглосуточном кафе и могу уходить на работу, когда мне вздумается?

Ох, звонок. Интересно, кто это?

Сначала в дверь просунулся сапог, украшенный блестящими камушками, потом огромный норковый помпон, а потом уже вся Ада в голубом берете. Голубой берет с норковым помпоном – очень запоминающийся головной убор.

– Сапоги купила. – Ада повертела ногой. – Триста баксов дала.

– Красивые, – похвалила я, нервно оглядываясь. Не хотела знакомить ее с Вадимом.

Ада, она такая – начнет разговаривать сама, полностью оттеснит меня норковым помпоном на второй план, и как я тогда смогу понять, зачем он пришел?

– Не с пустыми руками, – важно сказала Ада, – а с кое-чем.

Оказалось, «кое-что» – это кастрюлька. Кастрюлька осталась от Адиного любовного пиршества – днем она угощала своего нового друга обедом и часть обеда отложила для меня.

– Я готовлю лучше, чем шеф-повар во французском ресторане, особенно голубцы и пельмени, а ты не знала?.. Сегодня у меня голубцы.

Я благодарила, мялась и незаметно загораживала дверь на кухню.

– Машка… Дай что-нибудь повисеть, – попросила Ада и показала на Крамского: – Вот хоть этого Шишкина.

– Не дам, то есть, конечно, дам, но не сейчас, а как-нибудь потом, – твердо сказала я.

– Ну что тебе, Шишкина жалко? – проныла Ада, нахлобучила на меня свой берет и потянулась к Крамскому. – У нас с ним секса-то не было… А завтра как раз ответственная встреча… Завтра все решается, будет секс или так, ерунда… А послезавтра я приду за кастрюлькой и принесу тебе твою коричневую мазню обратно.

Почему Адин «секс» может произойти только в присутствии Крамского?

Так мы шепотом препирались, пока из кухни не раздался голос Вадима:

– Ну что, удалось выменять кастрюльку на картину? Ада заглянула на кухню и прошептала мне на ухо громким детским шепотом:

– А это еще что за х… с горы?

– Ада! – испуганно зашипела я. – Мы же договорились, что в русском языке любому слову можно найти эквивалент, буквально к любому…

– Я забыла какой… – виновато сказала Ада.

– Мужской половой орган, – прошептала я.

– Ладно, – громко сказала Ада. – Что это за мужской половой х… с горы?.. Кр-расавец мужчина!.. Ну, Машка, у тебя роман, а ты тихаришься! Ну и как секс?

– Какой секс, Ада? – шепотом возмутилась я. – Мы с ним совершенно чужие люди, не считая мышей.

Ада все время твердит – секс, секс, прямо как ребенок!

Шепотом пыталась доказать Аде, что отношения двух людей не обязательно роман, бывает еще человеческая симпатия, взаимная приязнь, или человек может ехать мимо человека и зайти выпить кофе.

– Давно сидите-то? Минут двадцать? Уже пора… Сейчас я уйду, и у вас сразу же будет секс, – уверенно сказала Ада, вдвигаясь на кухню.

Слышал ли Вадим, что он мужской половой х… с горы? И что у нас сейчас будет секс?

Не слышал. А если слышал? Господи, какой позор, какой ужас…

***

– Ну, не буду вам мешать, – сказала Ада и уселась за стол. – Машка, дай хоть чаю, что ли…

– Это Вадим, я думала, он человек от мышей, – обреченно сказала я. – А это Ада…

– Интеллигент в пятом поколении из рода Бенуа, коллекционер, агентство недвижимости «АДА», – представилась Ада.

Вадим заулыбался, засветился так, как будто он Адин новогодний подарок.

Наверное, бывшие секс-символы общаются так со всеми женщинами моложе семидесяти – дарят себя всем, как подарок, просто включают обаяние, как включают торшер. А я бы, например, вместо этого господина хотела получить шоколадный торт, чтобы слой шоколада, слой вафель, – лично я против фруктовой прослойки, а современная тенденция шоколадных тортов клонится к фруктовой прослойке… Что-то я увлеклась.

Ада выпила чай, съела два своих голубца, Вадим тоже два, я один – изображала тонкую натуру. Я очень хотела второй голубец – они так вкусно пахнут!.. Американцы изобрели специальный спрей: попрыскаешь – и не ощущаешь запаха пищи и не хочешь голубцов. Еще хорошо бы специальные очки, которые превращали бы голубцы в разваристую цветную капусту или молоко с пенкой…

Ничего, пусть только уйдут, за ними еще дверь не успеет закрыться, как я съем второй голубец!..

– Ну а теперь самое главное. У тебя есть бакс? – деловым тоном спросила Ада, вытащила из сумки сложенную аккуратным квадратиком газету и, торжественно развернув ее на столе, достала вложенную в нее небольшую картонку. – Ну?! Есть бакс, я тебя спрашиваю? А?

– С собой баксов сто и сто евро, остальное рубли, – ответил Вадим. – А сколько надо?

– Да я сама могу тебе сколько хочешь баксов насыпать, – отмахнулась Ада. – Я Машку спрашиваю. Машка, у тебя есть бакс? – Ада нетерпеливо притопнула ногой. – Говорю же тебе, дурья башка, – бакс! Что, нет? Ау меня есть. В комиссионке купила, – показала она на картонку. – Сказали, настоящий бакс. Показать?

– Бакст, – догадалась я. – Ох! Неужели Бакст?!

Что же там у Ады? У меня даже мурашки по телу побежали – а вдруг там неизвестный портрет Дягилева, или какой-нибудь танцовщицы, или автопортрет!

– Ада, не может быть, поздравляю!.. Покажите скорей!

Ада гордо кивнула:

– Может, может. За деньги все может. Покажу. Сначала расскажи мне про этого Бакса, что-то я про него подзабыла.

Я послушно сказала:

– Бакст Лев Самойлович, настоящее имя и фамилия Розенберг, Лейб-Хаим Израилевич, – знаменитый русский художник и сценограф. Родился в Гродно в тысяча восемьсот шестьдесят шестом году, а умер в Париже… Когда же он умер? Кажется, году в двадцать четвертом или двадцать пятом… Его отец был мелкий коммерсант, не разрешал ему учиться в Академии художеств… Ну покажите, пожалуйста, – попросила я, и Ада демонстративным движением руки, как настоящий фокусник, перевернула картонку.

На картонке был изображен человек в берете. Это был не Дягилев, не танцовщица и не сам Бакст. Я внимательно смотрела на изображение – бедная, бедная Ада, я не такой уж большой знаток, но как ей сказать, что картинку нарисовали вчера в этой ее комиссионке?

***

– Почем нынче Бакст? – поинтересовался Вадим.

– По деньгам… – хмыкнула Ада. – Не то чтобы даром, но я могу себе позволить… Чуть дороже сапог. Триста восемьдесят баксов.

– Удачная покупка, – серьезно похвалил Вадим, – находка коллекционера.

Папа говорит, смеяться над невежеством все равно что смеяться над болезнью. К тому же смешное можно найти в каждом человеке, вот Вадим, к примеру, носит разноцветные шелковые шарфы, а я… я вообще, оказывается, сижу за столом в Адином берете с помпоном. Когда я успела его нацепить?

– Правда, подписи нет, – призналась Ада. – Сказали, с подписью будет еще дороже.

– Так, может, подпишем? – сияя, предложил Вадим.

– Нет! – закричала я. – Пожалуйста, Ада, не надо больше покупать без подписи, и с подписью не надо. Кстати, он подписывал свои работы «Бакст», потому что фамилия его бабушки была Бакстер.

– Машка, не умничай! И не завидуй! У тебя и так картинок до х… и больше, – сказала Ада и протянула Вадиму картонку.

Вадим нацарапал в углу «Бакст», и довольная Ада завернула картонку в газету.

– Повешу в спальне, подсветку сделаю. Это тебе не твоя коричневая мазня, а настоящий Бакс.

…Сказать, не сказать? Нет, не скажу. А если в следующий раз Аде в комиссионке продадут Рембрандта без подписи за триста восемьдесят долларов, тогда скажу? А почем в этой комиссионке Рембрандт с подписью? Просто интересно.

– Нет! Нет! Аванс за сделку не отдам! Ну и что, что сделка не состоялась! – вдруг заорала Ада, так что я вздрогнула. – Денег ни хера нет!

Я удивилась, к кому она обращается, – ко мне, к Вадиму, но оказалось, Ада уже говорила не с нами, а по телефону. У нее такой телефон, по которому говорят не в трубку, а неожиданно кричат прямо в пространство.

– Ада… Вы сами просили вас поправлять… Можно поправить? Достаточно просто сказать «нет»…

– А если я не хочу сказать «нет»? – прикрыв рот рукой, шепотом возмутилась Ада. – А если я хочу сказать «Нет, нет, нет! Не дам, не дам, не дам!»?

– Тогда… – я задумалась, – тогда скажите «отнюдь». «Отнюдь» употребляется перед отрицанием. Это усиление отрицания. Означает «никоим образом, совсем нет»… Например, «отнюдь не намерена соглашаться с вами».

– Поняла. Какое культурное выражение, – кивнула Ада и громко сказала своему невидимому собеседнику: – Знаете что? Отнюдь ни хера не дам!

Вадим пошел провожать Аду – наконец-то. От Ады осталась пустая кастрюлька, а от Вадима улыбка, как от Чеширского кота.

Можно ли считать визит бывшего секс-символа Делом Дня?

Думаю, нет.

Дело Дня – работа. Не в круглосуточном кафе, а пять долларов лист. Я уныло поплелась к компьютеру и даже папин халат не надела, так мне было отчего-то грустно. А уж тюбетейку тем более.

…После каждого использования рекомендуется производить чистку изделия. Это предотвращает накапливание грязи и жира, которые образуются при приготовлении пищи, а также появление неприятных запахов и дыма. Не допускайте прямого воздействия на технику внешних факторов (дождь, солнечные лучи и т.д.).

Почему дождь, откуда дождь? Но так написано, я и перевела. Может быть, производители имеют в виду, если вдруг дыра в потолке и пойдет дождь?

Не допускайте использования изделия без Вашего присмотра детьми или другими лицами с ограниченной дееспособностью. Не прислоняйтесь к дверцам и не храните легковоспламеняющиеся предметы внутри «Трио», это может вызвать их воспламенение при… при… при…

Я тупо смотрела в пять долларов лист, и вдруг что-то со мной случилось!.. Я встала, быстро надела папин халат и тюбетейку, закурила и с сигаретой в руке бросилась к компьютеру и быстро-быстро застучала по клавишам.

План первой главы.

Красавица Мари – одинокий мумзик лет тридцати семи. В доме Мари висят очень ценные картины… да, очень ценные картины – Рафаэль, Рембрандт, Веласкес. Еще Эль Греко. Они достались ей из семьи, богатой и древней. Мари принимает невозможного красавца за… за водопроводчика или за мумзика от мышей. Красавец, назовем его Вадим… У мумзиков бывает такое имя? Если нет, то можно будет потом переназвать его Фердинандом или Аквамарином.

На самом деле Вадим – детектив, умный и ловкий. Он случайно узнал, что Рафаэль, Рембрандт и Веласкес в опасности. Еще Эль Греко.

…Кстати, теперь стало понятно, почему я всегда работаю в халате и тюбетейке. Это потому, что писатели – странные люди. Достоевский лежал в постели, отвернувшись к стене, и диктовал свои произведения жене; Алексей Толстой вообще писал стоя, с мокрой тряпкой на голове; Эдгар По сочинял, поставив ноги в холодную воду. По сравнению с ними папин узбекский халат – обычная теплая одежда для петербургского климата. …Да, но тюбетейка, тюбетейка?

А тюбетейка означает, что я тоже странная, как все писатели.

Я докажу Игорю, что МОГУ написать детектив! Хоть я и не майор милиции, я тоже кое-что видела в жизни. Например, Вадима.

Вадим

Это был правильный визит. Жук на булавке – правильный увлекательный жук.

Как же она живет, интеллигентка позапрошлогодняя, в окружении людей, которые вместо «отнюдь» говорят «ни хера»? Идеалистка хренова, принцесса на помойке!.. Жаль, что такая некрасивая, а то можно было бы ее пару раз спасти.

Кражу сделать с убийством? Или нет?

Следующий день

Весь день доказывал а Игорю, что я МОГУ написать детектив.

Все-таки ужасно неудобно, когда локти свисают с ломберного столика… Конечно, я могла бы купить нормальный компьютерный стол. Если я напишу книжку, папа будет мной гордиться.

Кстати, большая ошибка считать, что родители только и думают о своих детях. Родители относятся к своим детям по-разному. Мои, например, совсем обо мне не думали – родили меня очень поздно, а потом умерли и оставили меня без себя.

Я по-прежнему живу в проходной комнате, в папином кабинете – кабинет, в их спальне – спальня… Все, как было раньше. Их друзья считали, что девочке (мне) нужна отдельная комната, но они были не правы, потому что тогда я не смогла бы полноценно принимать гостей вместе с мамой-папой, а у таких блестящих людей, как мама с папой, были блестящие друзья. К тому же отдельная комната ничего не меняла – папа с мамой были ВЕЗДЕ. И сейчас они тоже ВЕЗДЕ.

Папа был известный ученый, у него была собственная школа, ученики по всей стране… Мама была красавица. Я НЕ ученая и НЕ красавица… У них была любовь, любовь на всю жизнь. Когда я родилась, маме было за сорок, а папе за пятьдесят. Но я не была обожаемым поздним ребенком, слишком они любили друг друга и уж очень интересная была их жизнь.

Они – самое яркое, что было в моей жизни. Они были, как дубы, а я произрастала рядом, как чахлый кустик. Они мне дали всё. Я иногда думаю: а может быть, мне не стоило брать это всё, потому что это всё было их, а лучше бы я взяла от жизни хоть что-нибудь свое. Я была их предметом, а предмет без хозяев – что? Пылится в углу… Но это, конечно, глупости.

Мама говорила, я не выйду замуж. Папа говорил, я не сделаю карьеру. Я не вышла, не сделала и пылюсь на Фонтанке. Я так любила маму и папу. Особенно папу. Особенно папу.

Когда мама умерла, я осталась при папе, а папа при работе. Год назад папа пришел домой и сказал: «Все, сегодня защитился мой последний аспирант». Потом лег спать, заснул и умер. Во дворе института стоит скамейка, на ней сзади написано «Ученикам от профессора» – это его аспиранты придумали. Чтобы сидеть на скамейке и вспоминать его. Я тоже хожу посидеть на скамейке. До площади Репина идти недалеко.

Итак. Вадим – детектив, умный и ловкий. Он случайно узнал, что Рафаэль, Рембрандт и Веласкес в опасности. Еще Эль Греко. Опасность для Рафаэля и др. – мумзик Игорь, злодей, похожий на отличника. Игорь – мумзик без чести и совести… нет, пусть немного чести у него все-таки будет – задумывает ограбление. Он хочет влюбить Мари в себя. Это самый простой путь – одинокая Мари влюбится, оставит его ночевать, и тут-то он и… ага!

Вот такой план произведения. По-моему, для начала неплохо.

Нехорошо делать Игоря злодеем только за то, что он не прочитал мое «Варенье»? Или хорошо?

Но ведь так поступали все! Данте всех своих врагов разместил в аду, а художники часто изображали Иуду с лицом своего личного врага – нам, творцам, свойственна детская наивность. Конечно, в жизни Игорь не злодей, а деловой человек, но я вообще не встречала чистых злодеев в масках и с кинжалами… Творцу приходится многим жертвовать – сном, едой… Я пожертвую Игорем.

Кстати, писатели особенно хороши в этом смысле. Тургенев говорил, что не мог бы создать литературный образ, если бы не отталкивался всякий раз от живого человека.

К тому же Игорь никогда не узнает, что он – мумзик. Наоборот, он сможет гордо сказать в каком-нибудь интервью: «Это я навел знаменитую писательницу детективов Суворову-Гинзбург на мысль об этом бессовестном персонаже».

Примечание. Обдумать, что такое красавица по-мумзиковски. К примеру, у нее нос с изящной горбинкой, облако кудряшек… очки – это само собой…

Следующий день… или через один, или через два, не важно

…Пять долларов лист. В пересчете на шоколадно-вафельный торт – три целых четыре десятых шоколадно-вафельных тортов лист. Сколько можно продержаться без пяти долларов лист? А без шоколадных тортов?

…пользуйтесь кухонными рукавицами, когда ставите или вынимаете блюда из духовки; когда в процессе готовки используются жир или масло, внимательно следите за процессом приготовления…

Ох, Вадим – на одну чашку кофе и две сигареты. В черном свитере и черных джинсах. Забыл у меня голубой шарф.

…так как сильно нагретый жир или масло могут внезапно воспламениться. Мари и Вадим ведут долгие беседы у камина. Сильно нагретый жир или масло могут внезапно воспламениться. Мари рассказывает Вадиму о себе, о своей семье. Сильно нагретый жир или масло могут внезапно воспламениться, как чувства Мари к Вадиму. В зимнем саду они тоже беседуют.

Мари кажется, что она нашла настоящего друга, что она больше не одинока… Вадим ее слушает… Он так слушает, что… а кто бы не влюбился в человека, которому интересно про тебя все?.. И Мари влюбляется в него за это.

***

Если честно, не за это. Она просто влюбилась с первого взгляда.

Приходится признать: умная одинокая Мари влюбляется в Вадима, которого считает человеком от мышей, с первого взгляда, как дура, как дикая старая дева, как блондинка. Она всегда влюбляется с первого взгляда – раз, как будто в ней что-то щелкнуло и замкнуло.

Злодей Игорь заказывает себе кольцо с заостренным бриллиантом – планирует вырезать холст из рамы как будто между прочим, одним мановением руки.

Ада (не Ада, а мумзик Ада, они же все мумзики) – верная, преданная экономка красавицы Мари – одобряет визиты Вадима. На нее, пожилого, умудренного жизнью мумзика, тоже действуют его мягкая улыбка, его сексуальное обаяние…

«Положись на меня, девочка, – говорит Ада, – я помогу тебе покорить сердце при помощи жюльена и профитролей!» Ада пользуется кухонными рукавицами, когда ставит и вынимает блюда из духовки, внимательно следит за процессом приготовления фуа-гра с лесными ягодами…

«Люби, дитя, – растроганно говорит Ада, пробуя фуа-гра. – Люби, пока не завяли розы на твоих щечках».

Примечание. Обдумать, что такое сексуальное обаяние по-мумзиковски. Не забыть, что читатели – дети. Может ли быть, что сексуально обаятельные мумзики носят черные джинсы? И черные свитера. Казалось бы, это пустяк, детектив Вадим мог быть одет в камзол и жабо, но нет: внимание к мелочам – одна из черт, присущих настоящим писателям.

Мари влюблена, а я нет, НЕ влюблена…

Я всегда влюбляюсь одинаково – мгновенно, как будто во мне что-то щелкнуло и замкнуло. Вот посмотрю на человека, и мне сразу же понятно – это мой человек. Правда, потом оказывается, что нет, не мой. Не говоря уж о том, что я тоже не его человек. Но все равно всегда щелкает. А тут – ничего, хоть и бывший секс-символ.

Кстати, мне вообще глупо влюбляться в секс-символ. Символы должны влюбляться друг в друга, а я же не являюсь символом красоты, или Олимпийских игр, или еще чего-нибудь.

Почему после визитов Вадима я всегда как сумасшедшая бросаюсь к «Варенью»?

Четверг, 19.20

Вадим

Я остановился на Фонтанке перед ее домом, сидел в машине и размышлял, как будто отрывал лепестки ромашки: зайти – не зайти? В принципе все уже готово, она мне больше не нужна.

Вадим отказался от кофе, сказал, хочет еще раз взглянуть на картины.

– А наследники у Вас есть? – поинтересовался Вадим, рассматривая маленькую картинку над диваном, мою любимую – девочку с синим лицом на фоне оранжевого неба. – Какие-нибудь родственники? Или Вы совсем одна?

– У меня есть родственники в Русском музее, – сказала я. – Там два портрета моих предков, из рода Суворовых.

– И это все? – удовлетворенно засмеялся Вадим.

Думаю, это все. Хотя… Я никогда не спрашиваю на звонок в дверь: «Кто там?»… А вдруг там кто-то неожиданный? Наверное, я подсознательно надеюсь на вдруг-брата, или на вдруг-сестру, или на вдруг-наследство из Австралии…

– А это у Вас кто? Тоже кто-нибудь из Русского музея? – спросил Вадим про маленькую картинку, мою любимую, – девочку с синим лицом на фоне оранжевого неба.

– Нет, что Вы. Это папина работа. Папа говорит, что живопись и наука – это формы познания мира, он увлекся живописью не так давно, после семидесяти, и у него даже были выставки в Доме ученых.

– А это тоже Ваш папа рисовал? – Вадим кивнул на портрет над роялем.

– Ну-у… не совсем. Не обижайтесь, но это как раз «из Русского музея». Это Кустодиев.

– Не продаете? – быстро спросил Вадим. – Кустодиева не продаете? Пока не продавайте…

– Как это продаю? – удивилась я. – Кустодиева продаю? Это же мой прадедушка… Может быть, все-таки кофе?

– Кустодиев – Ваш прадедушка? – заинтересованно переспросил Вадим. Посмотрел на меня с уважением.

Мой прадедушка не Кустодиев, а портрет, то есть это портрет моего прадедушки. Он был губернатором Санкт-Петербурга.

Я молчала и думала: заметит ли он, если я уйду не попрощавшись?.. Не хочу с ним дружить. Скажу, что мне нужно на работу в круглосуточное кафе, да.

Вадим задумался, и разговор как-то стих. Неловко получилось – вдруг он подумает, что мне с ним скучно и поэтому я ухожу на работу?

– А хотите, обсудим тему «Русские художники начала века»? – предложила я. – Или, хотите, поговорим о мультфильмах или о чем хотите… А хотите, я покажу Вам папины книги и патенты на изобретения?

Вадим

Черт, черт, черт, абсолютно бессмысленный вечер! Она что, с ума сошла?! Зачем мне старые фотографии, зачем мне папашины книги, зачем мне патенты на изобретения?! Кстати, о фотографиях. И это о них она говорит – красивые, блестящие люди?! У профессора, ее отца, несоразмерно большая голова и хилое тело, как будто приспособлено к голове по ошибке. Длинное унылое лицо, нос, робкие печальные глаза. Профессор Плейшнер в старомодном пальто с длинным каракулевым воротником.

Мать, она говорила, красавица… Ну, не знаю… Слишком узкие детские плечи, упрямый подбородок, глаза в пол-лица – типичная «барыня из прежних».

– Все, Маша, мне пора, спасибо, – сказал Вадим, как будто захлопнул блокнот.

Вадим встретился с Адой на лестнице – и вернулся. Ада – с кастрюлькой. В кастрюльке фрикадельки с рисом.

– Ада, мне нужна квартира на Фонтанке, между Летним садом и Михайловским. Вместо этой. – Вадим обвел глазами мою кухню.

– Так купите эту, – предложила Ада. – За помойку скидка пять процентов.

– А я?.. – удивилась я. – А меня куда?

– Тебя? Ты же говорила, у твоей матери был дом в Вильнюсе? – Адины глаза загорелись при упоминании недвижимости.

Я засмеялась:

– Но это же было до революции…

– Так надо отнять, – решительно сказала Ада. – Ты точный адрес знаешь? Какого х…ра они твоим домом пользуются?

Вообще-то в русском мате девять корневых слов, а Ада употребляет одно-два, может быть, три. Всего три, это ничего, это нормально… не буду ее больше поправлять.

Сказала Вадиму с Адой про корневые слова. Оба очень удивились: как, всего девять? И стали загибать пальцы и шептать про себя. Вадим насчитал пять, а Ада двенадцать.

Ада выпила три чашки чаю и засобиралась на работу.

– Да… забыла тебя спросить, – небрежно сказала она Вадиму. Оказывается, она с ним на ты. – Ты каким бизнесом занимаешься?

Ничего она не забыла, Ада уже спрашивала Вадима, чем он занимается. Он сказал Аде, что у него нефть, металл… ресурсы, одним словом. Но Ада очень недоверчивая.

– Да так, всем понемногу… – охотно ответил Вадим. – У меня сеть ресторанов быстрого питания, один на Невском, другой на Дворцовой.

Вадим ел одну фрикадельку за другой. Съел почти все. Половина свинины, половина говядины, поджаристая корочка.

Ада подмигивала и громко шептала: «Я тебе проложу хороший широкий путь к его сердцу».

Я представила дорогу, и через каждые сто метров фрикаделька, а в конце диван, на диване сидит сердце Вадима с фрикаделькой в руке и говорит: «Я твое»…

Ну и зачем мне постороннее сердце с фрикаделькой в руке? К тому же я тоже неравнодушна к фрикаделькам.

***

Ада незаметно выманила меня в прихожую – просто сказала: «Машка, выйди на два слова»…

– Кто он такой? От х… уши у него, а не рестораны, – сказала Ада. – Ты как считаешь?

А я не знаю. Дирижер, продавец мороженого, физик-атомщик, незнаменитый актер? Оказывается, я ничего о нем не знаю – он все время молчит и улыбается. Черный ящик. Хорошо, если бы он был врач, к врачам я испытываю особенное доверие, когда они не делают мне больно. Пусть бы он был врач на «скорой», можно было бы его иногда вызывать.

Ада вытащила из сумки пакетик:

– На вот, возьми. Скажешь с намеком: «Мне нужно в ванную». Вечером приду проверю.

Я заглянула в пакетик – черные чулки в сеточку. И пояс, тоже черный, кружевной. Красиво.

Не может быть, чтобы Ада считала меня такой умелой соблазнительницей. Думаю, она перепутала и дала мне другой пакетик, а не этот, для секса.

Мы с Вадимом еще выпили кофе, и он посоветовал мне держать руку на пульсе своей недвижимости.

– А то проснетесь в Вильнюсе. Хотите в Вильнюс? Я не хочу в Вильнюс.

Вадим

Все-таки я был прав, что зашел к ней еще раз. Прадедушка губернатор Санкт-Петербурга – это сильно. Пригодится – не сейчас, так потом.

Категории «хороший» – «плохой» для описания какого-либо человека давно исчезли из моего лексикона. Даже в детстве все уже было неоднозначно. А эту Машу можно определить одним словом – хорошая.

Ну… ладно. От нее не убудет… Хорошим нужно делиться.

…Недвижимость в Вильнюсе? Может, и здесь что-нибудь сделать? Можно, но хлопотно.

Как только Вадим ушел, я, как настоящий, по уши поглощенный творчеством писатель не в себе, бросилась в халат и тюбетейку и быстро-быстро застучала по клавишам.

…Игорь покупает в аптеке снотворное. Он тайком остается ночевать у Мари. Вадим тоже остается ночевать у Мари, не тайком. Секс? Нет, Мари хорошо воспитана в своей древней семье. Старый камердинер, преданно служивший еще прадедушке Мари, постелил Вадиму на диванчике в прихожей.

Снотворное в стакане. Игорь на цыпочках крадется в гостиную (за Рафаэлем), в спальню (там Эль Греко) и на кухню (там Рембрандт). И вырезает бесценные холсты из рам. И заменяет бесценные холсты на картинки из журнала «Огонек». Несет бесценные холсты в прихожую, потому что ему уже пора домой. И вдруг… вдруг его останавливает чей-то всевидящий глаз в маске и с кинжалом. Это Вадим.

…Игорь прячет бесценные холсты в кладовке между банками с вареньем. Попытка не удалась. Пока не удалась.

…Вот черт, я забыла – мне нужно сдать этот проклятый текст завтра, нет, уже сегодня! Что делать, писателям часто приходится прерывать процесс творчества ради шоколадного торта или какого-нибудь другого насущного куска.

***

…посудомоечная машина предназначена для мытья обычной кухонной посуды. Предметы, которые были загрязнены бензином, краской, поцарапанные железные или стальные изделия, имеющие следы химической коррозии, подвергнутые воздействию кислоты или щелочи, нельзя мыть в посудомоечной машине. Если Вырешили сдать старую посудомоечную машину в утиль, аккуратно снимите дверцу, чтобы дети, играя, случайно себя не замуровали…

…Утром Мари заметила, что вместо бесценных холстов – картинки из журнала «Огонек», но она не может сказать это Вадиму, Вадим может подумать, что она его в чем-то подозревает, получится неловко.

Да, Мари с Вадимом разговаривают на «вы». Они разговаривают на «вы», потому что в мумзиковском языке нет местоимения «ты».

Вечером отдала Аде пакетик.

– Понятно, – мрачно сказала Ада, – чулки не сработали… Значит, его интересует твоя жилплощадь в Вильнюсе.

Пятница

Хотела написать финал, но что-то не получалось. А если Вадим больше не придет? Я не смогу дописать книжку?.. Я очень жду Вадима, потому что мне нужно написать финал…

Ура! Заехал Вадим со странным вопросом. В прихожей спросил меня, часто ли я смотрю телевизор. Я сказала, что обычно смотрю целыми днями все подряд, особенно ток-шоу и прогноз погоды, – вот же и пульт всегда валяется на диване. Ах да, сейчас пульта нет – наверное, завалился куда-нибудь. Но он мне все равно не нужен – недавно у меня сломался телевизор. Приблизительно осенью, может быть, прошлой осенью, но после прихода Вадима, когда он был еще человеком от мышей, я не смотрела телевизор – это точно. Вадим сказал «вот и хорошо, вот и правильно» и уехал.

Халат, тюбетейка, финал!

Вадим

…Пожалуй, пусть ее пока не убивают, можно ее еще пару раз использовать… А то в последнее время они все проблемы решают просто. Чуть какая-то сложность, надо напрячься, а им бы только убить – нет человека, нет проблемы.

Финал.

Игорь. Кладовка. Банки с вареньем. Бесценные холсты, свернутые в трубочку, лежат на полке между «крыжовником прошлогод.» и «вишней без кост. этого года».

Внезапно в кладовку приходит Мари. Ада разрешила ей угостить Вадима «вишней без кост. этого года».

Игорь смущен, пытается представить себя большим любителем варенья. Уверяет, что здесь, в кладовке, он не по поводу живописи, а по поводу варенья – лакомится «вишней без кост. этого года».

Мари молчит и молча страдает. Мари делает вид, что не замечает Рембрандта, скрученного в трубочку, ласково намекает Игорю, что нехорошо лакомиться вареньем одному, без свидетелей и без согласования с Адой.

В кладовке появляется запыхавшийся Вадим. Он ловит Игоря с поличным – отодвигает «крыжовник прошлогод.», указывает на нетронутую банку «вишни без кост. этого года» и на бесценные холсты, свернутые трубочкой.

– А свидетелей-то нет, – развязно говорит Игорь, имея в виду, что свернуть в трубочку бесценные холсты мог кто угодно, не обязательно он.

– Но ведь свидетель есть всегда, – говорит Мари, – это наша совесть.

Игорь пытается убедить Мари, что, страстно ее любя, взял Рембрандта на память. Мари смотрит на него с немым укором.

Игорю стыдно, он признаётся, что сначала хотел ограбить Мари, но потом (как раз сейчас, в кладовке) понял, что это нехорошо.

– Мари! Я должен искупить свои первоначальные дурные помыслы. Я уезжаю на поиски моей поруганной чести. Когда я ее найду и мы с ней вместе вернемся, вы сможете меня простить?.. До свидания.

Думаю, Мари сможет. Ее сердце все равно принадлежит Вадиму, но все же хорошо, что злодей Игорь исправился.

…Только пусть он все-таки понесет наказание… например, ему сделают эпиляцию – вот так-то!.. Я тоже умею мстить!

Финал очень счастливый – свадьба. Ада – свидетель. Мораль: в каждом человеке одна половина лучшая, вторая худшая. Игорь так быстро нашел свою поруганную честь, потому что Мари увидела в нем эту лучшую половину, или четверть, или даже одну треть.

Понедельник

Адину кастрюльку съели вдвоем с Адой. Радовались, что Вадим не пришел, – обе ужасно любим пельмени.

Думаю, в Вадиме тоже есть лучшая и худшая половины. Он очень красивый, как говорят дети, просто загляденье, но иногда его лицо становится неправильным, грубым, по-нехорошему простонародным, как будто он не тот, за кого себя выдает. Как будто он немного позирует или вообще разыгрывает на моей кухне спектакль с собой в главной роли. Тогда у него появляются резкие носогубные складки и меняется нос.

Нос у него вообще, как говорит папа, подкачал. Смешной, крупный, немного как у Буратино.

– Машка, ты в него влюбилась или нет? – смешно спросила Ада, как девочка.

Влюбилась? Ну нет! Как будто мне все равно, в кого влюбляться! Как будто любая женщина сидит у себя дома на Фонтанке и ждет, когда к ней придет, случайно перепутав квартиру, господин в пальто и красном шарфе? Как будто она всегда готова к любви? Как земля, которая ждет, что ее покроет снег?

А если бы ко мне случайно зашел водопроводчик или цыганка, я бы тоже влюбилась?!

– Нет, – сказала я, – не влюбилась. Он мне не нравится.

Мне не нравятся люди, у которых все время звонит телефон. Которые разговаривают по телефону бархатным голосом и называют всех «дорогой» и «дорогая». И еще произносят важные слова – «тендер», «преференция». Особенно любят слово «переговоры».

Мама наверняка сказала бы, что в нем чувствуется порода, очень хорошая. Скотчтерьер?.. Французский бульдог? Афганская борзая?.. Он похож на черного Лабрадора, такой весь ровный. Бывают же слегка располневшие лабрадоры, которые мало двигаются.

А в целом он идеальный объект для моих неприкаянных чувств.

Что мне в нем нравится:

A) Его интересуют папины книги и патенты на изобретения. Странно и трогательно, ведь он же никогда не учился у папы.

Б) У него улыбка, как у Чеширского кота, висит в воздухе.

B) Он очень обаятельный.

Так что люби, дитя, пока не завяли розы.

***

Что мне в нем не нравится:

A) Он слишком обаятельный, как будто он продает на дому пылесосы и хочет, чтобы я немедленно купила пылесос или хотя бы оформила покупку в кредит.

Б) Убежден, что я мумзик Мари и он немедленно меня покорит. А я, Маша Суворова-Гинзбург, не наивный мумзик, а некрасивая, но умная и хитрая старая дева! Ужасно-ужасно осторожная.

B) Ботинки. Мне очень не нравятся его ботинки. Остроносые ботинки говорят, что их хозяин – человек чрезвычайно легкомысленный. Я так думаю, не знаю почему.

Что еще мне в нем не нравится:

A) Он такой холеный и гладкий, как Сема. Мне вообще не нравятся люди, в которых даже в таком солидном возрасте заметно больше сексуальности, чем мужественности. И чересчур уж хороший аппетит на Адины котлеты.

Б) Он каждое утро смотрит на себя в зеркало и говорит «здравствуй, милый». Я так думаю.

B) Некоторых людей невозможно представить мальчишками, его – невозможно. Как будто он родился в пальто и шелковом шарфе.

Ну не могу я влюбиться, не могу!

Не щелкает у меня, никак не щелкает, а жаль.

Дело Дня – перечитываю «Варенье без свидетелей» в новой, детективной редакции.

Вторник…

Отнесла Игорю «Варенье без свидетелей». На этот раз поступила очень смело – полчаса посидела в приемной, сделала вид, что очень тороплюсь, и отдала «Варенье» секретарю со словами «вот, спасибо, простите, извините». Секретарь сказала «ладно». Ура-ура, «ладно» – это неплохо! А вдруг все-таки не ура? Вадим не пришел.

Среда?..

Адину кастрюльку съели вдвоем с Димочкой. У Димочки хороший мужской аппетит. В кастрюльке была тушеная курица с рисом.

– Машка, мне повезло, что у тебя такой нос, такие щеки, – сказал Димочка, обгрызая ножку.

– Да? – удивилась я.

– Хорошо, когда женщина некрасивая…

– Кто, я? – на всякий случай уточнила я, а вдруг не я?..

Димочка кивнул. Значит, все-таки я.

– Ты некрасивая, поэтому с тобой можно разговаривать, – сказал Димочка и взял крылышко. Я люблю смотреть, как он ест.

– А если бы я была красивая?..

– Тогда я бы относился к тебе как к женщине, а так я могу с тобой дружить, с учетом, конечно, превосходства моего интеллекта. Я тебя даже люблю, глупая ты курица… – нежно сказал Димочка, уткнувшись в Адину кастрюльку.

Это он мне сказал, а не тушеной курице, это он мне сказал, что он меня любит. А я его люблю больше всех после папы.

Димочка – мой друг уже шестнадцать лет.

Димочка – мой крестный сын, а так он сын моего приятеля-банкира и моей подруги Татьяны. То есть приятель раньше не был банкир, а теперь у него другая молодая жена, не Татьяна, и он живет в Майами, а Татьяна здесь. Но он принимает участие в Димочке, например, директора Димочкиных школ несколько раз отдыхали в Майами. «Директора» – не потому, что они молниеносно сменяли друг друга на посту, а потому что было Димочкиных несколько школ, четыре или пять…

Димочка – двоечник и правдолюбец. Утверждает, что ему ставят хорошие отметки за отдых в Майами, и требует поставить честные двойки.

Банкир и Татьяна – мои друзья по переписке. Банкира я вижу редко, потому что в Майами всегда тепло. Он осведомляется о состоянии Димочкиных дел по электронной почте. Татьяну я вижу редко, потому что она – женщина трудной судьбы и занята своей личной жизнью. Она шлет мне SMS-сообщения, с помощью которых кратко держит меня в курсе.

Например:

«умираю любви»,

«он умирает любви»,

«подарил «мерседес»».

Или просто:

«шубанорк.»,

а затем: «подонок».

Татьяна появляется у меня раз в полгода, потому что каждый роман занимает у Татьяны полгода. За это время ее страстно любят, бросают к ее ногам состояния. Потом отнимают.

Я очень сильно завидую Татьяне – ее жизнь, как бразильский сериал, а моя, как советское документальное кино, из тех, что раньше показывали перед сеансом.

– Ей все можно, – сладострастно сплетничал Димочка, – рыдать, исчезать натри дня в Сочи, терять мобильный, а бедному Димочке ничего нельзя. Димочке можно только хорошо учиться и слушаться. А что, больше ничего нет? Ни даже котлет, ничего?

Курицы нет, котлет нет. Вадим не пришел.

Четверг!..

Одна съела Адину кастрюльку. Голубцы. Не радовалась, что Вадим не пришел, – более или менее равнодушна к голубцам.

А Вадим не пришел.

Пятница…

Позвонила секретарь Игоря, сказала прийти завтра. Очень мило со стороны Игоря, что он хочет сам вернуть мне «Варенье» с несколькими теплыми словами ободрения…

Папа говорит, что отсутствие успеха эксперимента не означает отсутствие смысла. Правда, он имел в виду для науки, но все равно. Не буду расстраиваться из-за «Варенья», в нем все-таки был смысл – злодей Игорь нашел свою поруганную честь.

А что, если я ошибаюсь и он, наоборот, хочет сказать мне: «Машка, ты гений!»?

…Нет, не может быть, чтобы гений. Все удивительное, волшебное происходит с разными другими Золушками, не со мной.

А настоящий Вадим, не мумзик, исчез.

Ужасная жгучая обида – что я сделала?! Он мне не нравится, но мы же почти подружились, мы – почти друзья, а почти друзья так не поступают, чтобы сначала приучить к себе, а потом чтобы было обидно.

…Может ли быть, что он обиделся, что я не смотрю сериалы?

…Глупо было привыкать к нему, глупо было думать, что он будет появляться на моей кухне, как «Новая газета», – два раза в неделю? Глупо было думать, что мы почти друзья?

Пятница, вечер, зачем ждать до завтра, тем более прийти завтра получается в понедельник

Я сидела в приемной Игоря и размышляла, а не влюблена ли я в него. Если одинокой женщине все равно в кого влюбиться, может быть, я влюблена в Игоря?

– Кофе, – сказала секретарь, – вы пролили кофе на юбку.

Ох, неужели?

С Игорем решила так: если любовь – это когда тебя волнует чья-то эрекция и эякуляция, то нет, не особенно. Если любовь – это когда мечтаешь прийти в Издательство и услышать «Машка, ты гений!», то да, очень сильно влюблена. Но и у всякой любви есть предел – я сижу у него в приемной уже сорок минут!

Ну, вот я и в кабинете, в кресле коленками вверх. И тут, в этом кресле, меня осенила мысль: а что, если Игорь узнал себя в мумзике-злодее и обиделся, что ему сделали эпиляцию?

– Игорь… – пробормотала я из кресла, – это не ты…

– Не я, а кто же? – удивился Игорь. – Маш, привет… Прости, забыл, как называется твоя книжка… – И он бессильно кивнул на стеллажи с книгами, словно хотел сказать «вон у меня уже сколько книг, а вы все пишете и пишете».

– Варенье… – смущенно подсказала я.

– Ах да. Да-да… Да.

Игорь кратко и печально рассказал о трудностях в издательском деле, потом о своих личных трудностях в издательском деле, потом о своих личных трудностях.

– Так что, Машка, все очень сложно. А теперь еще ты, – вздохнул Игорь.

Ох, как стыдно… Так, сейчас главное – помочь Игорю. Представляю, как ему неловко отказать мне, своему старому студенческому другу!

– Я не еще, я просто так, – заверила я и попыталась выбраться из кресла, – я сейчас пойду домой и «Варенье» заберу! Ты не беспокойся, я нисколько не расстроилась, мне даже приятно, что оно тебе не понравилось…

Мне повезло, что я не владелец Издательства. Ужасно отказывать людям, которые писали, так старались, что у них лапы ломит и хвост отваливается. Как будто ты бог, сидишь на облаке и судишь: «Варенье» туда, «Варенье» сюда…

Я немного задумалась, что было бы, если бы у меня было свое Издательство: в первую очередь я бы издавала себя, потом Аду – Ада наверняка захотела бы стать писателем.

– Маша! – сказал Игорь, как будто будил меня. – Маша! Посмотри фактам в лицо. – Игорь приподнялся над столом, как будто он и есть факты, и я посмотрела ему в лицо. – Ты представляешь, какой риск – издать книгу никому не известного автора?

Я кивнула и виновато улыбнулась, и Игорь в ответ кивнул и виновато улыбнулся, так мы кивали и улыбались, и вдруг Игорь протянул мне какие-то бумаги со словами:

– Это наш стандартный договор.

Я очень внимательно изучила договор. Там было написано: «Ох! Ах! Неужели? Со мной? Договор?! Стандартный?! Ура. Я писатель, автор «Варенья без свидетелей»!»

Ну, это мне, конечно, казалось, и, когда я немного пришла в себя, я увидела, что там написано: я должна написать еще пять книг, по одной книге в месяц. Такого успеха я не ожидала!!!

– Игорь, я… у меня… у меня уже готов план следующей книжки, про то, как у мумзика Димочки наступил переходный возраст и он наделал много глупостей, а потом опять стал хорошим. Называется «Неопытное привидение», – торопливо сказала я, чтобы Игорь не передумал и не отнял у меня стандартный договор. – А после «Неопытного привидения» будет «Внимание, внимание, картофельная запеканка», потом «Полиция в шкафу»! Потом «Кот отпирает двери», потом «Ленивый Вареник: кто он – полицейский или бандит?». Все детективы с очень хорошим концом. И у меня уже готовы все-все сюжеты, правда!

Ну, тут я, конечно, соврала – откуда у меня сюжеты?!

И вдруг мне пришла в голову потрясающая мысль – не то чтобы очень свежая, но все же… В чем секрет популярности великих мастеров? А в том, что в их произведениях всегда есть один милый детектив – Шерлок Холмс, Пуаро, Ниро Вульф, Настя Каменская… А у меня всегда будет детектив Вадим – интеллигентный, нежный, похожий на кота в остроносых ботинках!

…Да, но сюжеты, сюжеты?! Где вообще люди берут себе сюжеты, если в мировой литературе существует всего тридцать шесть сюжетов и ни сюжетом больше?

С другой стороны, в мировой литературе существует целых тридцать шесть сюжетов, так неужели среди них не найдется пять-шесть маленьких сюжетиков для меня?

– Договор, – сказал Игорь, – давай подпишем договор.

Надеюсь, он не заметил, что я немножко хрюкнула от радости, а заметил только, что я важно кивнула.

В стандартном договоре было много пунктов, в которых автора наказывают за то, что он наносит ущерб Издательству. Но какой ущерб я могу нанести Издательству?

Могу запустить вирус в компьютер Издательства, если меня за него пустят. Я знаю, что при заключении договоров нужно быть очень внимательной, и сейчас я все обдумаю, как будто я юрист… Вот, например, если Издательство само нанесет мне ущерб и занесет вирус в мой компьютер? Какие тогда санкции, а?!

Но зачем нам с Издательством меняться компьютерами? Так что не будем мелочиться, а, наоборот, будем здраво смотреть на вещи. Я внимательно посмотрела на вещи в кабинете Игоря: стул, стол Игоря, стеллажи – на первый взгляд все очень прочное. Я не собираюсь ломать Издательству мебель, и, надеюсь, оно в ответ тоже будет вести себя прилично.

– Я обычно не подписываю договоры сразу, – задумчиво сказала я и быстро подписала. И еще быстрей сказала, чтобы поскорей уйти с договором: – Ну, мне пора…

И тут – о ужас! И тут – о кошмар!

Кстати, в латыни звательный падеж – о кресло! Так вот – о кресло! Когда я сделала попытку изящно и непринужденно вылезти из этого дурацкого низкого кресла, похожего на гамак, ножка кресла неожиданно подломилась, и я упала на пол и нанесла Издательству ущерб.

Дело Дня: Маша Суворова-Гинзбург-обладатель стандартного договора. И завтрашнее Дело Дня: Маша Суворова-Гинзбург – обладатель стандартного договора. Такое Дело достойно двух дней, даже трех.

Когда происходит такое Дело Дня, кажется, что должен быть ужасно, просто невероятно счастлив и сейчас будешь придумывать себе на листочке псевдоним, мысленно давать интервью ведущим петербургским СМИ и все такое.

На самом деле я ничего такого не чувствую, кроме обиды, – обида жжет изнутри, как будто в меня попал уголек. Я уже привыкла к Вадиму, он даже стал мне почти симпатичен, даже остроносые ботинки стали мне почти симпатичны…

Но ведь симпатия к конкретной личности не зависит от присутствия данной личности на моей кухне! Человека привлекают конкретные свойства данной личности – шелковый шарф, висячая улыбка, небольшая лысина со лба, а не то, что эта личность сидит напротив, как фарфоровый кот. Так что я могу продолжать симпатизировать Вадиму, даже если больше никогда его не увижу.

…Не то чтобы в час ночи я плакала от обиды, просто мысленно перебирала недостатки Вадима – остроносые ботинки и прочее.

Не то чтобы в два часа ночи я плакала от обиды, просто не спала. Еще у него лысина со лба, не такая уж маленькая…

Неужели я такой мелкий недостойный человек, что пытаюсь смягчить свою боль перечислением чужих недостатков? Раз он не хочет со мной больше дружить, так у него сразу лысина? Не такая уж маленькая…

Начало недели

Во второй половине дня вышла бесцельно погулять. Сразу же бесцельно направилась во двор к психологу Анне-Ванне. Хорошо, что ноги меня сами к ней занесли, потому что все это время я чувствовала какой-то дискомфорт – с эрекцией и эякуляцией, что ни говори, получилось нехорошо.

– Давайте больше никогда не будем их упоминать, – сказала я и была прощена.

Наверное, Анна-Ванна думала, что я тут же уйду, но как бы не так!

– Ну, а как я вообще? – неопределенно спросила я.

– В каком смысле? – удивилась Анна-Ванна.

– Как я вам вообще?

Неприлично настаивать, но я думала, может быть, она скажет, что со мной неправильно, и я пойму, почему Вадим сначала стал моим другом, а потом пропал навсегда.

– У вас склонность к депрессии, – печально сказала Анна-Ванна.

О боже, неужели?

Анна-Ванна печально вздохнула:

– Скажите, вы сегодня ночью плакали? В час ночи? Или в два? Плакали?

– Ну, не то чтобы…

– Но все-таки, – понимающе подсказала Анна-Ванна и твердым голосом поставила диагноз: – Да, у вас депрессия.

Можно подумать, есть люди, которые ночью всегда спят. Ну хорошо, допустим, у меня депрессия, а я и не заметила.

Анна-Ванна посмотрела в окно – в окне торчал чахлый кустик, – затем на меня, вздохнула и бодро сказала:

– Я пошутила. Нет у вас никакой депрессии. Вы абсолютно уравновешенный человек.

Да? Жаль. Быть невротической личностью было бы очень лестно, но нет – я здорова, как корова. В психологическом смысле, а так у меня опять насморк.

– Значит, я не нахожусь под угрозой нервного срыва? И депрессии нет? – подозрительно уточнила я. – Но хотя бы склонность есть?

– И склонности нет. Говорю же, я пошутила. Хорошо, когда у врача есть чувство юмора: «У вас аппендицит и гемофилия… ха-ха-ха, я пошутил».

Анна-Ванна засмеялась, и я поняла, что она умная. Я иногда сначала думаю, что, может быть, я одна среди нас умная, а потом понимаю: нет, не одна.

– Закройте глаза, расслабьтесь и, не задумываясь, напишите, кто вы, – предложила Анна-Ванна. – Это могут быть любые слова, не обязательно существительные.

– Как это «кто я»?

– Ну, одна клиентка, к примеру, написала «я гусеница».

– Да?! – изумилась я. – Интересно…

Почему бы нам с Анной-Ванной не заняться делом? Если она мой личный психолог (звучит, как будто мы с ней находимся в европейском романе, а не на Фонтанке, в детском саду, вход со двора). Я закрыла глаза и, не задумываясь, написала:

Я

Папинадочка

Тридцать семь

Агата Кристи

Золушка

Агата Кристи – это понятно, это я мечтаю о мировой детективной славе. Тридцать семь – это не возраст, возраст меня не волнует, это размер ноги. А вот почему Золушка? Анна-Ванна сказала, что в этом и зарыта собака. Что в глубине души я считаю себя бедной одинокой сироткой. Что я жду чуда, то есть принца.

Это ошибка. На моем лице не висит объявление «Приглашается принц». Я Золушка, потому что со мной случилось чудо – у меня стандартный договор. Это не менее чудесное событие, чем какой-нибудь принц.

Пригласила Анну-Ванну в гости.

– Выпьем кофе, и омлет можно сделать. Только давайте в следующий раз поговорим о вас. А то я все время загружаю вас своими проблемами.

Анна-Ванна опять не взяла у меня денег. Сказала, что не хочет быть моим личным психологом, а хочет быть моим другом и чтобы я заходила просто так, и она ко мне зайдет.

На следующий день

Вечер, улица, фонарь, кастрюлька.

Гуляю с Адой и Семой в садике у Михайловского замка. Михайловский замок, как всегда, розовый. А Спас на крови, как всегда, разноцветный, золотой.

Вообще-то я вышла поплакать в красоте.

Хотела обойти вокруг замка и постоять у памятника, который Павел поставил Петру Первому. На нем написано: «Прадеду от правнука».

Хотела стоять у памятника и горестно курить и думать, что я очень одинокий человек без личной жизни и мне никто никогда не поставит памятник со словами «Прадеду от правнука».

Хотела отдать Аде кастрюльку, если она гуляет с Семой. И немного повыть на луну, если Ада не гуляет с Семой.

Мы с Семой дышали свежим воздухом, а Ада вела свой бизнес по телефону. Она говорит, бизнесмены не отдыхают даже ночью, даже во сне, только во время любви, а ведь это мгновения.

Ада разговаривала со своей сотрудницей.

– Эта сраная квартира на Садовой висит на нас уже год! Этот х…р в шляпе приходил? А тот х…р в очках? Ах, ты уже показала? Ты ему сказала, полторы тысячи долларов метр? Согласился? Ему срочно? Ему очень надо? Отлично! – заорала Ада. – Что, ботинки? – Ада встрепенулась, потянула Сему за поводок. – На нем ботинки «Бруно Магли»?! Дура! Да его ботинки стоят больше, чем метр жилой площади! Так. Слушай сюда. Скажешь, что сегодня все подорожало и метр уже стоит три тысячи долларов. Ах, вы уже договорились? Ах, тебе неудобно? Неудобно таким ботинкам продавать метр по полторы тысячи! Ах, у него приятное лицо? Зато у тебя не лицо, а жопа… Я сама ему позвоню. – Ада возбужденно забегала на месте, горестно приговаривая: – Я, все я, кормлю х…ву тучу дармоедов… Так, сейчас соберусь и проведу переговоры.

Сема запутался в поводке, так недоуменно глядя на Аду, как будто такое обращение нарушает его картину мира. Знаю я Семину картину мира – думает, что он главный кот, а мы с Адой так себе коты.

– Пардон за ночное беспокойство, – елейным голосом сказала в телефон Ада, – я дико извиняюсь, но хозяин поднял цену. Да, было полторы тысячи метр, но… когда это было? Ах, еще сегодня днем? Давайте не будем об этом. Может, вам повезет и мне удастся скинуть долларов тридцать с метра. А иначе квартира уйдет прямо сейчас, вот рядом со мной стоит покупатель… – Она сунула мне телефон и зашипела: – Быстро скажи, что ты покупатель!

– Ой, – пискнула я в телефон, – ой…

– Вот видите – покупатель подтвердил свои намерения, – сказала в телефон Ада. – Да-да, вы правы, все дорожает на глазах, тем более у вас такие ботинки. – Ада нажала отбой. – Уф-ф… ну, как я веду переговоры, интеллигентно?

– Ну… да, очень… Можно я уже пойду?

– Нет. Сначала скажи, твой не приходил? Пропал? – басом крикнула Ада. – Машка! Ты картинки-то пересчитала?

Я промолчала. Ада не виновата, что думает о людях плохо. Это такой замкнутый круг: Ада хитрит и обманывает, потом ее обманывают в ответ, вот она такая и стала.

– Пропал, – сама себе ответила Ада, – совсем пропал…

Я хотела из гордости соврать, что не совсем, а частично, но ведь Ада так и будет приносить мне кастрюльку на двоих… Так что я сказала правду.

– Можно попробовать найти, – сказала Ада и отрывисто, как на задании, спросила: – Адрес? Телефон? Мобильный? Особые приметы?

Я ничего о нем не знаю, он все время молчал, а я болтала…

– Ну, хотя бы шрам от аппендицита у него есть?

– Откуда мне знать? – удивилась я.

– А-а… понятно, – снисходительно усмехнулась Ада. – В этом-то и дело…

Ада говорит ужасные глупости. Считает, что Вадим совсем пропал, потому что я сама виновата. Не понимаю, что такое секс в жизни мужчины. И в жизни женщины.

– Вот ты мне скажи. Ты же не дала ему, не дала? – наступала на меня Ада.

– Я? Что я ему не дала? – растерянно сказала я. – Я ему все давала, что у меня было.

– Не дала… – уверенно протянула Ада. – Ты хоть понимаешь, кто ты после этого?

Сейчас Ада громко назовет меня всеми словами, которые знает, и Сема услышит, и все прохожие… Я замерла и даже немного втянула голову в плечи.

– Эгоистка ты, – почти прошептала Ада, – я одних котлет сколько перетаскала, а ты ему не дала… вот теперь пожинай плоды своего безобразия. Что, плачешь? Ну реви, реви…

– Я не плачу… Мне просто обидно, что я думала, а он… – невнятно объяснила я и попросила: – Можно я пойду?

– Нет, – отрезала Ада. – Слушай, Машка, а может, у него проблемы? У таких красавцев как раз таки и бывает. Был у меня один. Я думала, он импотент, а он-то стеснялся. Так ведь со мной как – не отвертишься! А другой все ж таки оказался импотент.

Кажется, я сейчас заплачу. Почему, ну почему… у меня все так? Аде, между прочим, шестьдесят два года, а у нее и импотент, и все. А я?

Я попрощалась с Адой и Семой и медленно пошла к дому. Я очень старалась, чтобы Ада по моей спине не догадалась, что я плачу, а то она подумает, что это она меня расстроила, получится неловко.

Тем более Ада во всем права. Теоретически. Мужчинам необходим секс. Да, у него могли быть какие угодно проблемы. Теоретически. А практически дело в том, что я НЕХОРОША, может же человек просто НЕ ХОТЕТЬ…

– Не хотел он! – выкрикнула мне вслед Ада, словно мои мысли были написаны на моей спине. – Тоже мне цаца. Это ты НЕ ХОТЕЛА! А мужик не может чтобы НЕ ХОТЕЛ!

Я не хотела? Да я просто об этом не думала, потому что… потому что…

Да, почему?

Потому что я некрасивая, вот почему. У меня были романы (один неврастеник, два дебила и четверо не вполне достойных), но все эти романы сами меня выбирали. А я никогда не делала первый шаг, потому что я – на любителя и должна ждать, пока любитель меня примет решение.

Какой-то день недели

– Все врут, – сказал Димочка, – все врут всё!

– Да, ты прав, – рассеянно согласилась я, не отрываясь от компьютера (инструкция по использованию тефлоновой сковородки – не бейте своего мужа сковородкой по голове, пять долларов лист), но, спохватившись, переспросила: – Кто врет?

Димочка махнул рукой. Глаза грустные. Я выключила компьютер.

Оказалось, что первый врун в Димочкиной жизни – учитель истории. Димочка не сошелся с ним во взглядах на исторический процесс. Историк – молодой, лет тридцати пяти – живет в одной комнате с женой и детьми и считает, что в его комнате виноваты богатые. То есть Димочкин папа-банкир. Димочка сказал ему, что его личный папа не виноват, что историк живет в одной комнате с женой и детьми. Пусть историк найдет себе нормальную работу и заработает своим детям на квартиру.

– Ты так ему и сказал?! Выгнали? – Это я поинтересовалась из вежливости, я и так знаю, что так и сказал и что выгнали.

Димочка не из тех, кто будет держать свое мнение при себе, Димочка из тех, кто высказывается.

– Ну выгнали, – сказал Димочка.

Раз уж Димочкин папа – банкир и это классовые разногласия, мне пришлось оторваться от тефлоновой сковородки.

– Димочка, но историк не виноват, что у учителей такие маленькие зарплаты. Наоборот, ты должен его уважать за то, что он делает любимое дело!

– Любимое дело? – скептически сказал Димочка. – Учить истории в школе? Врет он все! Самому себе врет, и своей жене, и своим детям! Просто ему хорошо быть учителем, понимаешь? Он орет, важничает, выделяет любимчиков – где еще ему позволят отрабатывать на живых людях свои комплексы? А своих детей он бьет и кричит, чтобы они не горбились. А они не виноваты – будешь тут горбиться, если тебя все время бьют! Это у них вообще психологическая защита… И он еще требует, чтобы я его уважал! А он сам что?!

Димочка иногда рассуждает как взрослый, и я совсем не знаю, откуда у него такой жизненный опыт. А правда, почему он требует, чтобы его уважали? Дети же не дураки, тем более Димочка. Ведь ребенок же может спросить: а ты сам что?

Будет непедагогично сказать, что я тоже так считаю.

– Я тоже так считаю, – сказала я. – Можно я теперь включу компьютер?

– Пока нет, – отозвался Димочка, – еще мама врет. А папа вообще… тоже врет.

Глаза грустные.

– И так-то непонятно, зачем все это, а еще все врут… Может, мне вообще уйти? Буду жить в «Second Life».

– Ох, нет! Только не это! – попросила я.

«Second Life» – это и есть вторая жизнь. Компьютерная игра, симулятор жизни, можно придумать себя и жить, зарабатывать деньги, обедать, заниматься сексом… В ней нужно сначала создать самого себя, а потом жить.

Вчера Димочка играл у меня целый вечер. Сначала был пони с беличьим хвостом, потом стал девушкой-мулаткой, потом он куда-то трансгрессировал, во что-то телепортировался, а потом ему надоело.

– Сделай мне омлет и посиди со мной, пока я ем, – попросил Димочка, – а то я стану в «Second Life» черным квадратом.

Господи, черным квадратом!

Не помню точную дату, конец февраля

– Чижик-Пыжик, где ты был? – пропели за дверью. – А у тебя нежданная радость! Подставляй для поцелуя левую пятку! Ку-ку! Ура!

– Какое «ку-ку», какое «ура»? – с закрытыми глазами открывая дверь, пробормотала я. Странно, никто не проезжает мимо меня по Фонтанке в такую рань…

– Гений приехал! Илюшечка прибыл по месту прописки!.. – Илья просунул в дверь чемодан. В первое мгновение, когда я вижу Илью, я всегда пугаюсь: зачем ему такой большой чемодан, не переехал ли он ко мне навсегда?

Илья – мой американский любовник. В чемодане у Ильи смокинг и лакированные ботинки.

– Ну что, ты рада? – Илья засмеялся. Он смеется, как ребенок, которым все любуются и дают ему шоколадку. Им, и правда, все любуются и хотят ему помочь, особенно женщины.

Я люблю Илью, хотя он не очень похож на ребенка, а дяденька довольно брутальной внешности, крепкий, с совершенно гладкой, как бильярдный шар, головой.

…Вот пожалуйста, назло Аде – у меня тоже есть любовник! Илюшечка, то есть Илья, – мой американский любовник, а это звучит гордо, как будто у меня есть и отечественные любовники, и заграничные.

– А почему у тебя пахнет мужским парфюмом? Признавайся, изменяла Илюшечке?

Я небрежно пожала плечами. Почему-почему? Потому что Димочка душится так, что после него остается шлейф.

Кстати, Вадим тоже душится так, что после него остается шлейф. Кстати, это еще один его недостаток.

С одной стороны, Илья – мой американский любовник. С другой стороны, у нас никогда еще не было так, как в кино, когда люди бросаются друг к другу прямо у входной двери и, не в силах противиться страсти, опрокидывают чемодан с лакированными ботинками и др. и только потом говорят: «Сейчас Гений будет пить чай и есть испанский омлет».

– Сейчас Гений будет пить чай и есть испанский омлет, – аккуратно поставив чемодан на диванчик в прихожей, сказал Илья, и мы пошли на кухню. Ну… в конце концов, бывают разные американские любовники, у меня такой.

В испанском омлете главное не превратить его в картошку, залитую яйцом.

В девять часов, когда Илья доел испанский омлет, пришел Димочка. Димочка сказал, что ему в школу к четвертому уроку, а первые три урока он побудет у меня. Интересно, как чувствуют себя женщины, утомленные мужским вниманием, у которых один мужчина сменяет другого так быстро, как у меня? Которым приходится готовить один омлет за другим?

– А-а, у тебя Чемодан, – сказал Димочка (он так называет Илью) и проскользнул на кухню.

***

– Это тебе. – Илья положил на стол несколько красочных журналов. – Здесь статья про меня, а тут интервью со мной. Круто? Как я получился на фотографии, хорошо?

Илья показал мне разворот журнала «Вкусная еда». На фотографии он стоял у плиты в цветастом переднике и поварском колпаке. На фотографии во втором журнале Илья сидел голый в простыне, потому что журнал назывался «Сауны и русские бани».

– Ммм, ты молодец… – Я делала омлет для Димочки. Картошка, перец, соль, яйца – испанский омлет. В испанском омлете главное не превратить его в картошку, залитую яйцом.

Илья – знаменитый дизайнер и художник. Мне он достался примерно год назад от близкой знакомой моей близкой знакомой… в общем, я так и не поняла, кто дал ему мой адрес и сказал, что у меня можно остановиться в центре города. «Прибыл по месту прописки» – это не шутка, это правда. По сложным причинам, которые я теперь не могу вспомнить, ему понадобилась прописка в Петербурге, и Илья попросил меня прописать его как двоюродного брата с потерянными документами родства. Или что-то в этом духе.

Илья хочет продвигаться на российский рынок. Он чаще приезжает в Москву, чем в Питер, потому что в Москве – высшие сферы.

Папе Илья очень нравился, потому что папа ни разу его не видел. При папе Илья всегда приходил очень поздно, когда папа спал, а уходил тоже очень поздно, когда папа уже читал третью лекцию. Папа говорил, что мальчику нужно помочь, и я от папиного имени познакомила Илью с несколькими директорами музеев.

А Димочке Илья не очень нравится, потому что Димочка, в отличие от папы, его видел. В этом году ему часто было в школу к четвертому уроку. Но он тоже сделал все, что мог, – попросил папу купить несколько Илюшиных работ для его дома в Майами.

На самом деле мой приятель-банкир не интересуется Илюшиным современным искусством. Димочке пришлось сказать папе, что он сам все это нарисовал: просто немного походил в художественную школу на Фонтанке – и вот, картины. Это секрет от Ильи. У Димочки на самом деле очень хорошая, отзывчивая душа.

Илья рассказал о своих выставках и показал в лицах, как давал интервью.

Димочка считает Илью самовлюбленным, зацикленным на себе типом, но это неправда. Да, он почти все время рассказывает о себе – про таких людей неодобрительно говорят «он полон собой». Но ведь это означает, что «себя» очень много. Вот и Илья – он такой талантливый, что талант из него вылезает. И еще – а вдруг в Москве ему некому рассказать о своих успехах, там же все торопятся, а мы с Димочкой никуда не торопимся, нам к четвертому уроку.

Я показала Илье «Варенье без свидетелей» во всей красе, с мумзиком на обложке. Илья сказал: «Машка, гениально, но я бы сделал лучше». В смысле нарисовал обложку.

Димочка сидел с нахальным лицом, пытался им выразить, что наши с Ильей успехи очень камерные и оба мы гении среди себя, а не Леонардо да Винчи или Джоан Роулинг. Но это в Димочке говорит юношеский максимализм – ему кажется, что или покорить весь мир, или совсем ничего не нужно, даже на четвертый урок не нужно.

А я считаю, у кого какие успехи. Иначе можно зайти совсем далеко и решить, что и «Неопытное привидение» недостижение, атак себе… Когда Леонардо да Винчи писал «Мону Лизу», а Джоан Роулинг сочиняла «Гарри Поттера», наверняка у них на кухне кто-нибудь тоже сидел с лицом…

– Помнишь, у меня в январе была выставка… Это был успех! Просто супер… Все работы продались за один день.

– Здорово, – обрадовались мы с Димочкой.

– Пришли ВСЕ, – многозначительно добавил Илья, – вся московская элита… Меня такие люди хлопали по плечу, говорили: «Ты гений, я беру у тебя все!»

– И что?

– На следующий день все уехали кататься на лыжах, и… все. Ни одного чека. Зато обо мне написали в журнале «Вестник искусства», он у меня один, я тебе потом покажу. Сделай Гению еще омлет и дай еще печенья.

У Ильи здесь дела – продвижение на питерский рынок. Потому что Москва само собой, а Питер само собой. Он ходит на презентации и светские тусовки, знакомится там с разными людьми, которые опять приглашают его на презентации и светские тусовки, и там он опять с кем-нибудь знакомится. И сегодня у него днем пять встреч, а вечером три презентации.

– Художник должен творить, а не тусоваться, – сказал Димочка как бы в пространство. А на самом деле надеялся занять хотя бы часть четвертого урока склокой о месте художника в обществе.

– Нужно уметь заводить связи, уметь нравиться, – поучительно сказал Илья.

– Все-все-все творили при чьем-нибудь дворе. Например, при дворе Лоренцо Великолепного одновременно творили Боттичелли, Микеланджело, Доменико Гирландайо. И еще Леонардо да Винчи и Поллайоло, – торопливо сказала я. – Представляете, Кватроченто, золотой век Ренессанса, и ничего, все при одном дворе.

Димочка совсем не боится, что Илья обидится, а я очень боюсь. Илья только говорит, что любит тусоваться и продвигаться, а на самом деле любит, но не настолько. На самом деле я понимаю его стремление к сферам и знакомствам – ведь, если ему нужно получить заказ на оформление магазина, или ресторана, или офиса… или просто продать свои фотографии.

Вот если бы мне нужно было не просто взять заказ на перевод и отнести его обратно, а продать каждый свой перевод?.. Я бы тоже стремилась к сферам и знакомствам, и ходила бы на презентациях с бокалом вина, и небрежно пристраивалась к группам людей, и говорила: «Вы слышали про посудомоечную машину «Трио»? Давайте пообедаем вместе, и я вам покажу, как ее очень легко установить…» Ужас! Не-ет, все-таки Димочка еще очень мал.

Димочка презрительно фыркнул:

– Это унизительно – всем нравиться.

– Тебе это не грозит, – заметил Илья. – Кстати, тебе не пора в школу?

– Мне позвонят, – туманно отозвался Димочка.

Кто ему позвонит, директор школы? Скажет: «Дорогой Димочка, если ты выспался и наговорился, начинай потихоньку собираться на четвертый урок»? Он у меня дождется, что я буду выставлять его во двор, когда у меня гости! А сама в это время буду устраивать свою личную жизнь с заграничным любовником, с Адой, со всеми! С Вадимом, если он когда-нибудь зайдет.

***

Илья отправился на встречи и презентации. Пришел поздно ночью, прилег на мой диван и мгновенно заснул, бормоча: «Машка, ты же понимаешь, перелет, разница во времени и все такое…»

Может быть, Димочка прав и Илья не мой любовник, а Чемодан? Это я сказала сама себе, потому что Илья уже спал.

Ночью оказалось, что Илья все-таки мой любовник. Непонятно, кому это надо, но уж точно не мне и не Илье. Но тут ничего не поделаешь – у нас так повелось.

Может быть, он делает это потому, что я хозяйка дома, а он вежливый гость?

Может быть, я делаю это потому, что он гость, а я вежливая хозяйка дома?

А утром было все как всегда.

Во-первых, неловко, как будто это был немного инцест, как будто Илья – мой двоюродный родственник Илюшечка.

А во-вторых, как будто вообще ничего не было…

Секс с Ильей – это доказательство того, что дружба мальчика и девочки возможна. То есть у нас с Ильей хоть и секс, а на самом деле чистая дружба. То есть ночью точно что-то было, а утром как будто ничего не было, и мы просыпаемся просто друзьями, которым ник чему касаться друг друга, и в глазах у нас нет никакого отсвета ночи, и ни одного жеста, ни одного взгляда, ничего – как мальчик Кай и девочка Герда. Хотя я подозреваю, что между Каем и Гердой с самого начала была любовь, просто они были еще маленькие и думали: это такая дружба.

***

Утром зашли Ада с Семой – без кастрюльки. Я небрежно сказала в прихожей: «А у меня мой американский любовник». Ада не поверила, заглянула в комнату, и Илья помахал ей с дивана. А я гордо на нее посмотрела – вот, пожалуйста, любовник как любовник, лежит на диване, и не нужно считать меня неполноценной!

Может ли быть, что люди часто путают секс с тщеславием? Боятся, что если у них нет секса, то Ада посчитает их неполноценными? И от этого у них получается не счастье, а такое чувство, что ночью ничего не было? А если и было, то зачем?

…Может ли быть, что с Вадимом все было бы иначе? Господи, откуда такие мысли? Может ли быть, что я дура?

Думаю, да, может.

Все еще конец февраля

Пришла Анна-Ванна, сказала, я первый случай в ее практике, когда она отказалась от клиента и стала просто пить кофе.

Сказала, все разговаривают с ней о себе и никто не разговаривает о ней, а она тоже человек, и пишет диссертацию, и не умеет строить близкие отношения с мужчинами, и боится ездить в лифте. Кто бы мог подумать? Такая пышная дама с золотыми косами вокруг головы, такая «мама», а в душе нежная и обиженная.

Я сделала омлет и сказала, чтобы она всегда заходила ко мне, когда идет мимо по Фонтанке, и разговаривала о себе. Посоветовала ей кое-что насчет ее проблемы с лифтом – можно не закрывать двери, а уж если закрыла, думать о чем-нибудь приятном или смотреться в зеркальце.

Анна-Ванна сказала, я могла бы быть хорошим психологом. Хм… думаю, да.

Рассказала Анне-Ванне о странном случае с Вадимом – вдруг ей пригодится для диссертации.

– Сначала я думала: Вадим не пришел, вот и хорошо, мне больше котлет достанется.

– А потом?

– Потом я обиделась. И все время была обижена, как будто это заноза, которая сидит внутри и противно поднывает, понимаете? А потом она ка-ак разошлась, как разболелась, а я и не ожидала. Почему мне все в нем не нравилось, особенно ботинки, и вдруг такая обида, как взрыв? Почему он не приходит, почему?!

Анна-Ванна сказала (она все-таки профессионал): важно не почему Вадим не приходит, а зачем он приходил. Это очень умно и совершенно как в детективе – если мы поймем мотив, то преступление будет раскрыто, а если нет, то нет, не будет.

Анна-Ванна сказала, что «зачем он приходил» и «почему он приходил» – это два разных вопроса. «Зачем» – это осознанный мотив, то есть конкретная цель.

– А он не проходимец? Вы серебряные ложечки пересчитали? – деловито спросила Анна-Ванна. – А какая у него еще могла быть конкретная цель?

– Еще картины – Кустодиев, Добужинский, Бенуа… – грустно сказала я, но Анна-Ванна не поняла, что я шучу, и похвалила меня:

– Умница! Вот человек с радостным восприятием мира! Другая бы женщина расстроилась, что у нее пропали и ложечки, и такие ценные картины, а вы ничего, улыбаетесь.

Но Анна-Ванна, оказывается, тоже шутила – какая она милая!

– И еще я просто по нему скучаю, – сказала я. – Знаете, просто хочу, чтобы он опять тут был. А он больше никогда не придет, я это знаю совершенно точно.

Анна-Ванна медленно доела омлет и сказала:

– Да вы влюблены, милочка. Какая прелесть! Невыносимо, страстно влюблены.

– В кого? – независимо спросила я. Папа говорит, нельзя демонстрировать свои чувства на каждом шагу.

– В этого вашего проходимца. В проезжанца мимо по Фонтанке.

Ох, неужели страстно, неужели невыносимо? Но как можно влюбиться задним числом?

Анна-Ванна сказала, что это нормально и называется эффектом отсутствия. Когда кто-то, совершенно ненужный, пропадает навсегда, оказывается, он нам нужен больше всего на свете.

– А вот «почему он приходил», этот ваш Вадим, – это подсознательный мотив, – тонко улыбнулась Анна-Ванна. – Но с подсознательным мотивом просто. Подсознательный мотив у мужчины всегда один – секс.

Да? И Ада тоже так считает, странно.

29 февраля, последний день месяца, этот год високосный

Весь день думала о сексе. Вот мой научный вывод: Ада не права, Анна-Ванна тоже не права.

Секс – это всего лишь один из возможных шансов наполнить свою жизнь, и даже не слишком большой. На самом деле жизнь бесконечно богата разными другими шансами.

Во-первых, это «Варенье без свидетелей», то есть творчество. Когда я была подростком и целыми днями переживала, что я некрасивая, папа посоветовал мне вести дневник или писать романы. Он говорил, писать – значит преодолевать свои проблемы.

А во-вторых, в наш зоопарк привезли новых зверей, можно пойти посмотреть.

Папа говорит, что для счастья достаточно не быть завистливым и ревнивым. Проверила себя по всем пунктам – завидую только Аде насчет одной шляпы, фиолетовой панамы с большими полями.

Неужели я так несчастлива из-за шляпы, фиолетовой панамы с большими полями?

Март

5 марта

Очень не хотелось убирать квартиру к шестому марта. Шестое марта – это никакая не дата, не седьмое ноября и даже не Новый год, но вот так я решила.

Собираюсь залезть с пылесосом в самые дальние углы, в которых я никогда не бываю, например за диван.

К вечеру я уже почти закончила, остались только самые дальние углы.

За диваном обнаружилось много интересного – пульт от телевизора и старая книга «Индийские народные сказки». В индийских сказках постоянно кто-то жертвует собой безо всякой меры. Помню, хозяин одного индийского кафе даже бросился в огонь, чтобы поджарить себя и накормить посетителей, – по-моему, немного чересчур.

Еще там была моя любимая варежка, но все равно зима кончилась, еще за диваном нашелся набор затычек для ванны – его забыл у меня один мой приятель из Америки. Зачем он привез с собой затычки для ванны всех размеров – загадка. Хорошо, что я их нашла, – теперь я смогу заткнуть любую ванну в мире.

***

Если уж убираешь, то все найденные вещи нужно использовать по назначению. Я бросила пульт на диван, примерила варежку, положила затычки обратно за диван, включила пылесос в розетку и села на диван, чтобы немного почитать «Индийские сказки». Заметила время – 19.50, специально, чтобы почитать минут десять, а уж потом приступить к пылесосу.

– Здравствуйте, – сказал мне кто-то женским голосом. Ох, телевизор неожиданно заработал сам, как это мило с его стороны! Вот что значит тщательная уборка – нашла пульт от телевизора и сразу же села на него, а то бы он так и валялся за диваном без дела.

Я очень давно не смотрела телевизор, и сейчас мне захотелось просто поглядеть на картинку.

На экране стояли два человека в тесной прихожей. Нарядный господин в длинном пальто, очень красивый, и толстая замарашка в длинном халате с очками на голове, не очень красивая.

– У вас же черный ход! А мне сказали – парадный! Лестница жуткая, перед входом помойка! – раздраженным голосом сказал господин. – Нет, даже две помойки! А почему последний этаж?! Как можно называть элитной квартирой этот скворечник, эту, это…

– Не расстраивайтесь, – примирительно сказала замарашка, – подумаешь, помойка у входа! Ну, хорошо, хорошо, не подумаешь, а помойка! Не стоит так переживать, я же тут живу, и ничего страшного…

– Что?! ВЫ живете? По-вашему, это аргумент?! И в любом случае она для меня слишком маленькая, так что извините. К тому же вы хотите за нее слишком много. Она не стоит таких денег, – сказал господин и повернулся, чтобы уйти. – Всего хорошего.

Тут раздался смех «за экраном» – теперь и у нас используют этот прием, как в западных сериалах, чтобы зрители знали, что им уже нужно смеяться.

– Ох… Мы договоримся, я вам обещаю, что мы договоримся! – умоляла замарашка. – Раз уж вы все равно тут, хотя бы посмотрите… Позвольте, я вам хотя бы ее покажу, пожалуйста…

Все это было довольно смешно – совершенно ясно, что замарашка принимает господина за кого-то другого. Но она тоже хороша – могла бы по крайней мере надеть очки и внимательно посмотреть, кто к ней пришел.

– Это ни к чему, – жестко сказал господин и огляделся по сторонам. – Эй, а что это у вас, неужели подлинники?

Крупным планом показали картины: Шишкин «Утро в сосновом бору» и Айвазовский, очередной «Девятый вал».

– Копии, копии, ни в коем случае не подлинники, – заторопилась замарашка.

Это я понимаю, это она из осторожности – мало ли что у господина на уме. Наверняка впоследствии обнаружится, что господин – грабитель. Хотя Айвазовский… Айвазовский был просто какой-то маньяк – нарисовал столько моря, что настоящие коллекционеры относятся к нему очень осмотрительно. Может быть, у нее и копия.

– Если у вас в прихожей передвижники, что же тогда в комнатах? – смешливо сказал господин. – Ладно, черт с вами, показывайте быстрей, мне некогда.

– Тогда сразу идите в туалет, – деловито сказала замарашка.

– Мне не нужно в туалет, спасибо, – удивился господин. – Раз уж вы меня зазвали, тогда хотя бы покажите комнаты.

За экраном опять раздался смех, и я тоже засмеялась – замарашка все еще ничего не понимала.

– И вы тут живете? – присвистнул господин, когда замарашка ввела его в комнату.

Комната заставлена мебелью. Антикварная мебель стоит вперемежку с полированным сервантом и креслами семидесятых.

Половину комнаты занимает рояль. У окна ломберный стол. Видимо, прежде за ним играли в преферанс, а сейчас на нем стоит компьютер. Кстати, ломберный стол маловат для компьютера, у меня с него локти свисают. Диван похож на мой, ужасно неудобный.

– Может быть, отодвинуть диван? – предложила замарашка. – А может быть, вы хотите заглянуть под шкаф? Неужели при таком беглом осмотре вам уже все понятно?

– Раз уж вы настояли на осмотре, я запишу. – Он вытащил блокнот. – Так… потолок протекает, паркет проваливается…

Очевидно, он агент по недвижимости и перепутал адрес. В жизни они бы уже давно поняли, что это недоразумение.

В прихожей замарашка протянула ему деньги:

– Ну… вот, возьмите… я же обещала вам, что мы договоримся…

Он испуганно отступил к двери и ошеломленно прошептал:

– Вы что, с ума сошли?

– Но вы же пришли, потратили время. Может быть, позже… в конце концов, это дело долгое, не все сразу и так далее…

– Дорогая, – ласково, словно он беседуете сумасшедшей, сказал господин, – в каком смысле «не все сразу»?.. Давайте расставим точки в наших отношениях. Я пока еще нахожусь в здравом уме и никогда не куплю этот ваш скворечник, ни сразу, ни потом.

– Простите, – замарашка наконец-то нашла очки на голове, – простите, вы – человек от мышей?

– От мышей? – Респектабельный господин посмотрел на нее с некоторой опаской. – От каких мышей? Я от агентства недвижимости.

Ну вот, я же говорила, он агент по недвижимости или что-то вроде того…

– У меня мышь, маленькая… – растерянно сказала замарашка. – Я вызывала человека от мышей…

Бедная толстая замарашка, в очках она бы, конечно, сразу поняла, что этот респектабельный господин в длинном плаще ни в коем случае не может быть человеком от мышей. Люди за экраном хохотали вовсю, и я тоже.

– Что? – Я даже, кажется, прошептала это вслух. – Что? Что это, что, что?

На экране уже мелькали титры, а я все сидела и растерянно моргала и терла глаза, а потом встала и зачем-то потерла экран, как будто это не телевизор, а запотевшее стекло, через которое плохо видно.

Дело Дня – все это немного неприятно, очень страшно. Может быть, я сошла с ума?

Однажды я переводила на английский статью, автор которой утверждал, что каждый второй житель России – невротизированный, нервный, чтобы не сказать сумасшедший… Тогда я точно сошла с ума – чем я такая особенная? Я как каждый второй.

Умопомешательство бывает временное, а бывает навсегда. Волнуюсь, как будто в эпидемию гриппа вдруг заболело горло, но еще не знаешь, что это будет – эпидемия с осложнениями или к утру все само пройдет.

…Но если это все же эпидемия, то есть если я сошла с ума, то почему так внезапно?.. И почему именно в 19.50 на диване? И почему мое умопомешательство напрямую связано с мышами?

Жаль, что нельзя проконсультироваться с каждым вторым жителем России, как это было у него. Должны же быть какие-то предвестники, к примеру, некоторые люди сначала слышат голоса. Ох, а может быть, замарашка в халате и респектабельный красавец – как раз голоса?

Дело Дня – размышления на тему постмодернизма.

На самом деле все легко объяснимо. В мире нет ничего нового. Уже все открыли, все нарисовали, все написали, буквально все. Например, музыка – уже вообще невозможно из семи нот создать что-то новое. Это такая модная точка зрения. Для папы, например, Бетховен – вершина всего, а для меня Бах. И еще Шостакович… Но гении не считаются.

Или из букв создать что-то новое – тоже невозможно. Поэтому в музыке постмодернизм и в литературе постмодернизм.

Это когда играют со старыми сюжетами и цитируют без кавычек то, что уже кто-то написал. Я и сама кое-что списала у Агаты Кристи, так, ерунду, одну-две идеи. А кое-что у Конан Дойла.

В жизни тоже не происходит ничего нового, все уже с кем-то когда-то было.

Так что все это – просто постмодернизм. Кто-то уже пережил то, что было со мной, кто-то уже перепутал респектабельного красавца с мышью, то есть, наоборот, с мышеловом…

А вообще все это мне хороший урок – никогда не нужно делать того, чего по-настоящему не хочешь. Не стала бы тщательно убирать под диваном, не сошла бы с ума.

6 марта

Следующая серия в 19.50.

Весь день нервно ходила по квартире, озиралась, как настоящая невротическая личность, боялась, что из телевизора выгляну я или еще кто-нибудь из моих знакомых.

В 19.50 осторожно уселась в кресло – ничего. Телевизор не включился. Совершенно успокоилась.

В 19.51 включила в розетку пылесос для чистоты эксперимента – телевизор включился, ой!

Ровно в 19.52 замарашка и красавец опять топтались в прихожей. Замарашка толстая, но довольно симпатичная, со следами загримированной красоты, – может быть, это все-таки не я? Я – не такая толстая.

В 19.53 у замарашки и красавца начали складываться дружеские отношения на кухне.

В 20.10 после рекламы красавца уже не было. Боюсь, что замарашка скоро недосчитается Айвазовского.

…Что это, что, что?! Так, спокойно, Маша Суворова-Гинзбург. Ты современная женщина, живешь в двадцать первом веке. Совершенно очевидно, что всему этому существует простое техническое объяснение – это мистика.

***

В 20.11 позвонила Аде на мобильный – пригласила ее вместе досмотреть сериал, чтобы она была рядом, если я все-таки сошла с ума.

В 20.12 Ада с Семой позвонили в дверь – оказывается, они уже поднималась ко мне по важному делу, потом скажут какому.

Ада внимательно смотрела сериал, не подскакивала, не показывала пальцем, не кричала «смотри-смотри, это же ты!».

И я уже начала понимать: я действительно сошла с ума, потому что мне все это показалось, голоса и прочее, так что хорошо, что Ада тут.

В 20.25 на кухню вошла крупная женщина в шляпе – не на мою кухню, а на экране.

– Гляди, какая шляпа, запиши фасон, – попросила Ада.

Я испугалась, что Ада узнает себя и огорчится. Хватит того, что я расстроена, обескуражена и ничего не понимаю в людях. Поэтому я встала и незаметным движением выдернула шнур пылесоса из розетки. Телевизор выключился – каково?!

– Сломался… – объяснила я, – просто сломался.

Ада ничуть не огорчилась, а, наоборот, собралась пить чай и болтать о том о сем.

Мы пошли на кухню, и я уже совсем уверилась, что потусторонние силы Петербурга выбрали мою квартиру из всех, вселились в кота и вот-вот овладеют мной и Адой. Потому что на кухонном диване сидел кот, очень крупный кот, и держал в лапе рюмку. Как будто он не кот, а Кот, булгаковский. Но все объяснилось просто: от возбуждения я просто не узнала Сему, а это был Сема. А в рюмке была не водка, а валерьянка, я пила ее перед просмотром сериала.

– Ада, – решительно сказала я, наливая чай, – мне кажется, у меня дома происходит что-то странное… Мне кажется, я слышу по телевизору свои слова…

– В какой программе? – деловито спросила Ада. – Новости спорта, игра ума, ток-шоу?..

– В ток-шоу, – сказала я. Ток-шоу так много, что Ада не сможет проверить и расстроиться.

Ада хлюпнула чаем и взглянула на меня снисходительно:

– В ток-шоу?! Ты что думаешь, я вчера этот сериальчик не смотрела? Ха-ха. Ты там прямо как живая, особенно твоя хата. А как ты думаешь, эта, толстая в шляпе, кто? Если я, то вообще на себя не похожа…

Оказалось, Ада уже все обдумала и пришла ко мне не просто смотреть сериал и бояться.

– Твой вариант действий? – спросила Ада.

Мой вариант действий был такой: забыть обо всем, все решится само собой, сериал закончится, и потусторонние силы исчезнут без следа.

Ада воинственно фыркнула и высказалась в том смысле, что она не позволит никаким потусторонним силам взять над собой верх, а сама возьмет у них все, включая следы.

Однажды я переводила статью из «MBA JOURNAL», там было написано, что бизнесу нельзя научиться. То есть научиться можно всему: и пакетным сделкам, и ипотечному кредитованию – всему, кроме того, как стать в бизнесе успешным. Потому что для успеха в бизнесе необходим особый склад личности – агрессивный. Не в том смысле агрессивный, чтобы драться в трамваях, а в том, чтобы все время желать победы, каждый миг, каждое мгновение, во всем. Как Ада.

– У меня два варианта, – сказала Ада, – первый – эта х…я происходит сама собой. Тогда в твоей квартире должны быть жучки или лучше телекамера. Может быть, тебя снимают из космоса.

Ада допила чай и тщательно осмотрела прихожую, гостиную и кухню на предмет телекамеры. Не нашла телекамеру и принялась искать жучки.

– Жучков нет. Тогда второй вариант, – отдышавшись, сказала она, – эта х…я происходит не сама собой. Кто у тебя в квартире посторонние? Это вопрос жизни и смерти, потому что у тебя проходной двор.

Я задумалась. Никого посторонних, все свои. Вот только недавно приходил водопроводчик – протекает кран. Он огляделся в прихожей и меланхолично сказал: «Вы не находите, что это несколько редкая цветовая гамма для Крамского?» Мы с ним пили кофе, подружились. Но водопроводчик не мог, правда, не мог – мы же подружились. И кстати, он даже ни к чему не прикоснулся, ни к крану, ни к чему…

– Машка! Тебе будет больно, но ничего, переживешь. – Ада посмотрела на меня с такой жалостью, что мне тоже стало себя жалко. – Это он. Этот твой х…р с горы. Я тебе говорила – он не тот, за кого себя выдает.

Мы опять пили чай, и Ада пугала меня, что мы ничего о Вадиме не знаем. Одновременно утверждала, что теперь мы точно знаем, кто он такой, – проходимец. И что он у нас попляшет.

7 марта

Дело Дня – Адины предположения.

а) Вадим – инопланетянин, житель другой галактики, собирает сведения.

– За тобой следит недремлющее око, а что же еще? – сказала Ада.

С одной стороны, я бы не стала утверждать, что инопланетяне не существуют лишь потому, что я их никогда не видела.

С другой стороны, зачем инопланетянам подробные сведения о людях, вызывающих человека от мышей по адресу: Земля, Петербург, Фонтанка, во двор налево, у помойки?..

– Я бы на твоем месте вела себя прилично. Вытряхни пепельницы, не кури и все такое… – посоветовала Ада.

Я не вытряхнула пепельницы и не перестала курить – считаю, не нужно передергивать. Откуда Аде знать, что наши братья по разуму не курят?

б) Вадим – шпион.

– Он хочет завербовать тебя в Америку, – предположила Ада, – и там пустить тебя на опыты.

Почему меня на опыты?

– Агент, точно тебе говорю, агент разведки или даже резидент, – сказала Ада. – ФБР, «Мосад»?

Но я не знаю никаких секретов про специальность номер восемнадцать, у меня даже личных секретов нет.

– А у профессора? Есть у него секреты? – спросила Ада.

У папы была, конечно, секретность, первая форма – самая секретная, но я никогда не видела, чтобы Вадим жадно рылся в папиных бумагах в маске и перчатках.

в) Вадим – еще один вариант.

– Ну, если тебе все не нравится, – обиженно сказала Ада, – тогда остается только один вариант. Тогда ты – одинокая старушка.

– Я одинокая старушка? Мне же только тридцать семь, – удивилась я. – Моя мама родила меня в сорок лет, у нас в семье все рожают поздно…

– При чем тут рожают? Говорю тебе, ты – старушка, а этот твой Вадим – квартирный аферист. Они ищут одиноких стариков, чтобы выселить за неуплату коммунальных платежей. А то еще могут жениться, а потом убить.

– Не может быть… – прошептала я. – Я не верю…

– Не может быть? У тебя жизненного опыта с гулькин х… а уж я-то знаю, о чем говорю… ну, не важно. Вот у тебя за свет уплочено?

– За свет?.. Кажется, уплочено… то есть уплачено, то есть я платила, да.

Ада посмотрела на меня с сомнением – откуда она знает, что я вру? Тем более я завтра заплачу. Больше всего на свете ненавижу ходить в сберкассу и стоять в очереди, но теперь, раз я одинокая старушка, буду стоять вовремя.

Вообще-то я не согласна с Адой. Вообще-то у меня есть возражения – в форме вопросов, чтобы Ада не обиделась.

– Ада, не обижайтесь, но почему вы не предполагаете никакой… никакого случайного стечения обстоятельств, совпадения наконец?.. – Я попыталась изобразить рукой разные обстоятельства и совпадения. – Почему вы сразу же предполагаете, что Вадим – человек бессовестный?

– Ты мне жесты-то такие не делай, – рассердилась Ада. – Совесть? Какая совесть? У него на месте совести х… вырос.

Ада ушла домой. Я очень благодарна Аде за недремлющее око и за все, но мне уже хотелось остаться одной и все обдумать.

– Машка, – спустя минуту Ада вернулась, – еще знаешь, что может быть? Самое главное-то мы и забыли – картинки! Твои картинки, коллекция Бенуа! Давай их все прямо сейчас перенесем ко мне. На всякий случай.

Я мялась и бормотала, что пока еще ничего не известно, что это слишком радикальные меры, что я запрусь на два замка…

Ада сердилась и настаивала:

– Я тебе как мать говорю, из последних материнских сил, – дай хотя бы Бенуа. Тебя убьют, так хоть коллекция сохранится у меня. Или ты мне не веришь?

– Что вы, Я…

Я понимаю, что все Адины предположения противоречат здравому смыслу, но… Но папа говорит, что здравый смысл – чепуха. Что если бы люди руководствовались только одним здравым смыслом, то наука не развивалась бы. Что все хорошее в науке происходит вопреки здравому смыслу.

Да, вот именно, ничего бы не развивалось, и люди до сих пор жили бы в пещерах, ели бы мамонтов и слушали бы Эдиту Пьеху на синих виниловых пластинках, а на самом деле это не так. …Поэтому здравый смысл в данном случае может быть совсем ни при чем, а мистика как раз причем.

Если честно – мне было страшно. А вдруг кто-то хочет свести меня с ума мистическими событиями, как в детективах Агаты Кристи? А вдруг, как в детективах Агаты Кристи, у этих мистических событий есть очень простое объяснение – чьи-то корыстные интересы?..

Нет, ну конечно, мне было еще и смешно, но… как бы это объяснить? В общем, когда ты совсем один, и телевизор включается от пылесоса, и у тебя по телевизору скоро украдут Айвазовского, и… мне страшно, что я совсем одна, не считая Аду! В общем, я отдала еще одного Бенуа – «Петергоф». На время.

– Это фрейлинский корпус у нижнего парка, – сказала я, протягивая Аде акварель, – его построил Бенуа…

– Построил, а потом нарисовал?

– Построил отец, а нарисовал сын.

– Разные Бенуа? Отец и сын? Знаешь что? Не путай меня, – недовольно сказала Ада. – Для простоты будем считать, что это один человек. – Ада достала из сумки «Космополитен», вложила в «Космополитен» акварель и спросила: – Как ты говоришь, фрелинский корпус? Там что, эти фрелины жили?

Я кивнула:

– Да, фрейлины императорского двора.

– Ага! – хитро улыбнулась Ада. – Ага! Скажу ему, что это мой родовой корпус. Скажу, моя мамаша была фрелиной императорского дворца, а что такого?

Кому «ему»? У Ады в отличие от меня всегда есть личная жизнь.

На всякий случай вытряхнула пепельницы и выходила курить на лестницу – все-таки жители другой галактики, все-таки всевидящее око.

8 марта

Утром забежала Ада. Не говоря ни слова, сунула мне букетик мимозы и знаками завела меня в ванную. Включила воду.

– Это я от прослушки, – объяснила она.

– Ада, неужели вы были диссидентом, боролись с режимом? – спросила я. – Это так благородно, а я вот всегда всего боялась…

– Со строгим режимом… то есть когда я… в общем-то всякое бывало… – сказала Ада, роясь в сумке. – Не в этом дело. Новости. Такие новости, что я вся дрожу. Записала на пачке сигарет, не могу найти…

– Скажите своими словами, – попросила я.

– Своими не могу… нашла… – Ада вытащила смятую сигаретную пачку. – Вот. В «Новостях» сказали, в Ульяновске один аферист обжулил всех… Сказали, знаменитый аферист из Ульяновска! Ты мне честно говори – брала кредит?

– Кто аферист из Ульяновска, Ленин? Зачем ему кредит, на революцию?

Ада округлила глаза и нетерпеливо притопнула ногой.

– Не на революцию, а на стиральную машину. Или на посудомойку. Брачный аферист из Ульяновска. Сказали, обжулил больше восьмидесяти женщин. Уговаривал их брать кредит и исчезал.

Мне негде взять кредит на революцию. Не уверена, что мне дадут справку для кредита в агентстве переводов, а мои гонорары не зарегистрированы официально, тем более их вообще нет.

– Но самое главное знаешь что? Что все они на суде его простили! – Ада мечтательно зажмурилась. – Ты только представь, какой обаятельный мужчина…

Я бы тоже простила, а что? Наверное, они его любили, раз брали кредит. Собирались жить с ним долго и счастливо, купить ковер или телевизор.

– Наш-то тоже обаятельный, – сказала Ада. – Думаешь, это не он?

Ада немного разочарована, что я не брала кредит.

Подарила ей альбом со старыми открытками начала века – она давно к нему присматривалась.

9 марта

Человек может нечеловеческой силой воли запретить себе смотреть сериал в 19.50.

В 18.50 надела халат и тюбетейку. Написала план книжки «Ленивый Вареник: кто он – полицейский или бандит?». Собираюсь держаться в рамках классики жанра и нагнетать ужас до самого финала, чтобы было загадочно и страшно.

А в 19.50… Да, я включила пылесос, а что? Я же не виновата, что мне срочно нужно было пропылесосить, а… нет, ну это просто невозможно! Я была уверена, что меня уже больше не показывают по телевизору, а тут такое… У замарашки в халате все-таки украли картины! Шишкина и Айвазовского. Видимо, Айвазовский все-таки подлинник…

Это уже не постмодернизм, а черт знает что такое!

А вдруг это постмодернизм наоборот: сначала это происходит с кем-то по телевизору, а потом то же самое случится со мной?

10 марта

После моего звонка Ада показала себя очень преданным другом – порылась в своих записях и нашла номер машины Вадима. Она на всякий случай записывает все сведения, которые видит.

– Кое-что выяснилось, – важно сказала Ада, – инопланетянин проживает по месту прописки в толстовском доме. У них там итальянский ресторан «Бамбино» прямо в арке, так он почти каждый день сидит в «Бамбино» с подельниками.

Толстовский дом – на Фонтанке, недалеко от меня, нужно только переехать Невский. Это обнадеживает: значит, Вадим – честный человек и действительно проезжает мимо меня…

– Отставной м…к вел его до дома, – сказала Ада, – у светофора на Невском он оторвался, но м…к его догнал.

У Ады есть служба безопасности. Отставной м…к – это и есть Адина служба безопасности, один Адин знакомый майор в отставке.

– Слежка, – важно сказала Ада. – Я буду за ним следить.

Конечно, следить за человеком неприлично. Конечно, я понимаю, что всему этому есть какое-то простое милое объяснение – постмодернизм, мистика, но… картины украли? Украли.

– А может быть, ваша служба безопасности, он все-таки профессионал… – нерешительно предложила я.

– Кто профессионал, отставной м…к? – презрительно сказала Ада. – Уж лучше я сама. Я могу прямо сейчас надеть новую шляпу, чтобы он меня не узнал, пойти в ресторан и закрыться газетой.

– А потом что?

– Потом незаметно вскочить и помчаться за ним.

– Куда?

– Там будет видно, – многозначительно сказала Ада.

Кстати, если вспомнить Агату Кристи: мисс Марпл была вполне благовоспитанной девицей и при этом не гнушалась последить за кем-то, закрывшись газетой, если вдруг преступление. Считаю, кража картин в сериале вполне приличная причина для неприличных действий в шляпе и с газетой.

На самом деле у меня была еще одна, настоящая причина…

В общем, я всегда влюбляюсь одинаково – посмотрю на человека, и как будто что-то раз, и щелкнуло. И когда он приходил ко мне, во мне совсем ничего не щелкнуло. А вот когда он исчез… Бывает ли так, чтобы сначала человек совсем не нравился, потом пропал, потом оказался всевидящим оком или инопланетянином, а потом вдруг раз, и щелкнуло?..

Видимо, нет, но со мной – да. Видимо, бывают разные гримасы любви – мне, например, любовь скорчила вот такую неожиданную рожу…

Тогда у Адиной слежки есть благородная цель – я хочу, чтобы мое чувство было чистым и к нему не примешивалось подозрение в краже картин в сериале.

В общем, я хочу знать правду. Пусть Ада выяснит, кто он такой… Я все равно буду его любить, но я хочу знать правду, как жены в сказке «Синяя Борода».

– Ада… Вы помните, что все любопытные жены Синей Бороды погибли… Может быть, все же не будем любопытничать?

– Ха… испугали девку х…ем, – воинственно огрызнулась Ада.

Ну вот, опять… Не буду ее поправлять, она и так стала использовать это слово значительно реже, почти совсем не использует.

– Ада, прежде чем вы начнете следить, я должна признаться… Я, мне, у меня… он мне очень нравится и… вот, – сказала я. – Но может быть, у вас есть другие дела, работа…

– Работа не х…, простоит хоть неделю, – радостно ответила Ада.

Ох, опять… С другой стороны, почти то же самое сказала мумзик Ада влюбленному мумзику Мари: «Люби, дитя, пока не завяли розы на твоих щечках…»

Очень растрогана, не знала, что Ада так хорошо ко мне относится.

Я уже согласилась на слежку, но потом подумала: что я делаю?! Все-таки слежка – это неприлично. Я бы ни за что не стала следить, даже если Вадим – Синяя Борода. Нельзя иметь двойные моральные стандарты – для себя и для Ады.

Ада поклялась, что никакой слежки не будет.

Вечером пришла Ада, возбужденная и озабоченная. Говорила отрывисто:

– Макароны – говно. А еще из Италии. За такие деньги. Я лучше сварю. Твой встречался. С подельниками. Все еще хуже. Чем мы думали. Бандит. Сказал, с ней надо заканчивать. Сказал, она нам больше не нужна.

– А вдруг «она» – это не я? – с надеждой спросила я.

– «Она» – это ты. Подельники записывали за ним каждое слово, рисовали схемы со стрелками. Это план твоих перемещений по квартире, – уверенно сказала Ада. – Ну как тебе моя полученная информация?

Как мне полученная информация? Озадачена, испугана. Продолжаю просмотр сериала. Неужели Вадим все-таки Синяя Борода?

11 марта

Сегодня все разрешилось – раскрыта связь телевизора и пылесоса.

Я тщательно осмотрела розетку – все-таки у меня техническое образование и диплом по специальности номер восемнадцать. Все-таки я перевела тонны литературы на тему «Подключение посудомоечной машины» и др.

Оказывается, телевизор вовсе не сломался, а просто провод немного вышел из розетки, – думаю, это произошло, когда я пыталась отодвинуть диван, чтобы Вадим поискал там мышь.

Оказывается, мой пылесос вовсе не связан напрямую с межпланетным спутником и с камерой слежения за мной, а просто при включении его в розетку провод от телевизора становится на место, вот телевизор и включается.

Так что материализм победил инопланетян. Хотя на самом деле прояснилась только техническая сторона ситуации, а детективная – почему меня показывают по телевизору, – нет, не прояснилась.

Дело Дня – варианты действий.

Обдумывала варианты действий в садике у Михайловского замка. Император Павел строил его, чтобы жить в любви и безопасности со своей женой императрицей Марией Федоровной, и что из этого вышло?..

Я почти такое же неприкаянное одинокое существо, как Павел. Мы с ним оба разочаровались в людях, я – когда посмотрела сериал, а Павел – когда его задушили в Михайловском замке.

Решила: у меня всего один вариант действий.

Если Вадим появится еще раз, прямо в глаза спросить его: «Как Вам не стыдно? Использовать живых людей как персонажи и сочинять про них сериал?»

А если Вадим больше никогда не появится?.. Он на Фонтанке, и я на Фонтанке, я у Михайловского замка, а он в толстовском доме. Нужно только пройти по Фонтанке, мимо Шереметевского дворца, только перейти Невский… Можно пойти по другой стороне Фонтанки, мимо памятника Чижику-Пыжику. Чижик-Пыжик, где ты был?.. Мы можем никогда больше не встретиться.

Если я случайно встречу его на Фонтанке, тогда вариант действий такой: подойду к нему тихонечко, как перст судьбы, неслышно прошепчу на ухо: «Как Вам не стыдно, а?» – и растаю в толпе.

Вторник, какое число, забыла

Сижу у компьютера с «Ленивым Вареником», но нет, ни-че-го… – творческий кризис? Еще у меня почти закончено «Неопытное привидение», остался только финал… Финал не получается – творческий кризис?..

Будет ли считаться ущербом, нанесенным Издательству, если мы с Неопытным привидением улетим далеко-далеко? Думаю, не особенно, потому что Неопытное привидение не подписывало договор.

…Звонок – кто-то проезжал мимо по Фонтанке, интересно кто?..

Сначала в прихожей повисла улыбка, а потом – Вадим.

Ах, вот оно что!

Сейчас покажу себя проницательным человеком, человеком, которому палец в рот не клади! Который никому не спускает обид.

Сейчас скажу – холодно, презрительно: нельзя пользоваться людьми. Даже если ты шпион или инопланетянин. Даже если ты сценарист или режиссер – все равно. Безнравственно приходить в гости и вести себя в чужом доме как всевидящее око из Ульяновска. Это подло. Это оскорбительно. Это…

– Это я, – сказал Вадим.

Вадим улыбался неуверенно, как будто уже весна и он Дед Мороз, который не знает, кому себя вручить, а тут как раз я. И я вдруг растерялась так неприлично, как будто сижу и жду Деда Мороза, хоть и весна.

Тем более сейчас скажу: «Вы поступили нехорошо, я требую сатисфакции».

Неужели прямо так взять и сказать: «Вы поступили нехорошо, я требую сатисфакции»?

Насчет сатисфакции – у меня есть шпага Николая Второго. На самом деле это мы с папой так ее называли. Никто не знает, чья это шпага, но на ней клеймо того времени. Шпага была в кладовке, когда родители сюда переехали, осталась от прежних хозяев. Может быть, Николай Второй забыл ее, когда переезжал из этой квартиры.

Так что же, ткнуть его как следует шпагой?

И я засмеялась и почувствовала, как моя злость испаряется, и решимость испаряется, и даже обида.

Лучше я потом скажу. Вадим расслабится, начнет пить кофе, закурит. Вот тогда я горестно посмотрю на него и с немым упреком скажу: «А камера где? Не стесняйтесь, снимайте меня».

А вдруг он… вдруг он обидится? А может быть, он не виноват, а я его шпагой? А может быть, у него были причины? А может быть, я сама виновата, а он нет? А может быть, просто взять и забыть все плохое и начать жизнь с чистого листа прямо тут, в прихожей?

Вот оно что – я трус. Не могу сердиться на живого человека, когда я его вижу. Когда не вижу – могу, а когда вижу – нет.

– Мимо ехали? А кастрюльки нет, Ада решила, что Вы больше никогда не придете, – сказала я, и во мне что-то задрожало и повело его на кухню.

И вдруг – это настоящее чудо! – в голове вдруг полностью сложился финал «Неопытного привидения», и я невежливо бросилась к компьютеру:

– Я сейчас, только кое-что запишу, я быстро!.. Запишу, переодену халат и приду! Понимаете, я не замарашка в халате и очках на голове, просто в халате у меня вдохновение и в тюбетейке! Вы пока сварите себе кофе, покурите, и мне тоже. Там на столе программка, посмотрите, что сегодня по телевизору, я сейчас, я скоро…

Вадим сказал, чтобы я не торопилась и что он сам сварит кофе и сам покурит, а я могу пока пописать, почитать и даже поспать.

Вадим

Она видела сериал – он у нее подчеркнут в программке. Такая великолепная небрежность – молчание… Почему она ничего не сказала?!

Вообще-то понятно почему. Таким, как она, труднее всего обвинить кого-то. У них, видите ли, «внутренний такт»! Им лучше промолчать, отойти в сторону, чтобы, не дай бог, не обидеть своего обидчика. Как будто ничего не было. Как будто я жлоб, а она белая и пушистая!

Тургеневская девушка, идеалистка хренова! Ну и черт с ней!

Вадим ушел – я вошла в кухню, а его нет. Может быть, он все-таки инопланетянин?

Среда

Дело Дня – ура-ура, у меня внезапно полностью закончился творческий кризис!

«Неопытное привидение» готово! Детектив Вадим снова спешит на помощь!

Совсем забыла спросить его: как ему не стыдно? Использовать живых людей как персонажи и сочинять про них сериал?

…А как мне не стыдно? Использовать живых людей как персонажи и сочинять про них детективы?

Папа говорит, что заповеди были придуманы для жизни небольшого количества людей в небольшом поселении, а когда люди стали жить в мегаполисах, Бог уже не может требовать от них, чтобы они выполняли все правила, и дает людям некоторое послабление, чтобы они были счастливее. Например, правило «не пожелай жены ближнего своего» явно давно уже не работает. А вот правило «какою мерою мерится, такою отмерится и вам» – работает.

Я не хочу, чтобы меня судили за «Варенье», тогда и мне нельзя обижаться на Вадима за сериал. Надеюсь, Вадим никогда не узнает, что я вывела его в своих произведениях как знаменитого детектива-мумзика.

Так что все это мне хороший урок.

Где я могу использовать эту историю, может быть, в «Полиции в шкафу»? Один мумзик-писатель сидит в шкафу, из шкафа изучает жизнь, и вдруг…

Четверг

Скажу себе наконец правду: я, Маша Суворова-Гинзбург, влюблена в Вадима, как мумзик Мари в детектива…

А кошачья улыбка, привычное обаяние, вальяжные манеры? А остроносые ботинки?

Единственное отличие между мной и мумзиком, что Мари влюбилась с первого взгляда, а я нет. Сначала он мне ужасно не нравился. Мне не нравилось… что?

А-а, да… кошачья улыбка, привычное обаяние, вальяжные манеры, остроносые ботинки.

Ну и что? А теперь мне все нравится. Любовь – это… это чувство к конкретной личности, обладающей конкретным телесным обликом и духовными свойствами, вот это что. И все недостатки данной личности являются ее неотъемлемой принадлежностью: кошачья улыбка, привычка включать обаяние, вальяжные манеры – все, кроме остроносых ботинок. А если кого-то любишь, то вообще принимаешь данную личность всю целиком, вместе с ботинками.

На следующей неделе во вторник

Вадим

Объясню и извинюсь, это будет честно. А вообще-то, если разобраться, что я такого сделал?.. У меня сценарное мышление, я любую историю вижу как картинку. История не важна, историю можно любую придумать к картинке. Нет картинки – нет истории, а картинка – уже сценарий, уже сериал. А тут была такая выпуклая картинка, что я сразу же, спустя несколько минут, в пробке на Фонтанке, понял: эта Маша с ее мышами и картинами – классное начало новой сюжетной линии. А ребята вписали новую линию в схему. И вообще, при чем здесь я?..

***

Вадим сидел за пустым столом и смотрел в окно. Когда я поставила на стол чашку с кофе, встрепенулся и переменил выражение лица на обычное, веселое.

– Я пойду, – сказал он самым своим бархатным голосом, как будто все еще находился в имидже печального Деда Мороза.

– Да, уже? У Вас сегодня такое лицо…

Наверное, у него какой-нибудь кризис. В другой раз не буду думать, что если человек красивый, гладкий и похож на довольного кота, то у него никогда не было душевных исканий, творческого кризиса, переоценки ценностей.

– Какое? – с интересом спросил он. – Какое лицо?.. Я… у меня отец в больнице.

Вот почему он не приходил – у него отец в больнице, а Ада говорила «секс», и Анна-Ванна тоже. Бедный, бедный…

– Ох… будет глупо, если я скажу «не расстраивайтесь», ведь Вы уже расстроены, правда? Но…

– Но я и не расстраиваюсь, Вам показалось. Это Вы до сих пор все «папа-папа», а я… не расстраиваюсь, – сказал Вадим, и лицо у него стало упрямое. Как у Димочки, когда он твердо решил, что ему к четвертому уроку.

Я вдруг заплакала, и все плакала и плакала, не могла остановиться, так что в конце концов он взялся меня утешать и даже поставил чайник, хотя это было не совсем честно. Ведь это у него отец в больнице, а я… я просто подумала: мне было бы легче, если бы папа сначала заболел и был в больнице… а он просто заснул и не проснулся, а как же я?

Вадим

Она плачет, потому что у меня отец в больнице? Вообще-то это трогательно. Трогательная дура.

Зачем я сказал про отца?.. Что это со мной? Сижу у нее неизвестно зачем, рассказываю сказки. Тоже мне лысая Шахерезада.

Расстроен я из-за того, что рейтинги у сериала низкие. Но не говорить же ей про рейтинги! А про отца ей понятно – она все время «папа-папа», вот и сказалось само. Люди сами виноваты, что их обманывают – говорят им то, что они могут понять. Она так смотрит, что так и хочется наврать ей что-нибудь пострашнее.

Ладно. Мама говорила, нужно говорить правду. Тем более мне это ничего не стоит.

Если человек может не объяснять, а он объясняет, – это очень честно. Нет, не то чтобы Вадим все объяснил прямо, но…

Это не нефть и не металлы, и даже не рестораны быстрого питания.

– Маша, Вы знаете, какой главный принцип сценариста? – спросил Вадим. – Главный принцип сценариста – «нет картинки, нет истории». Увидел картинку – и осенило. Понимаете?

– Нет… то есть да… у меня тоже бывает, что раз – и дело в шляпе, – туманно отозвалась я.

– Маша, бывают большие проекты. Проект – это большой сериал, «мыло», – втолковывал Вадим, как будто я ребенок и не понимаю, а я все понимаю. – На «мыле» одновременно работают несколько сценаристов, каждый пишет свою линию, и сразу же снимают. Это называется «снимать с колес», понимаете? Это большой проект, и надо использовать любой шанс, чтобы сделать хорошо, понимаете? Рейтинги тут самое главное, рейтинги, понимаете?

– Да-да, нет-нет, – бормотала я в ужасе от того, что он извиняется и оправдывается. – Ничего, что Айвазовского украли… это я сама во всем виновата. Сериал – это же искусство, а искусство важнее жизни… мир существует для того, чтобы войти в книгу… А можно и в сериал, так что не расстраивайтесь…

Я кивала и улыбалась, как будто я мышь, которой вшили проводок в зону удовольствия, как будто я мышь, которая знает, что искусство – дело неземное, даже искусство телевидения. Неземное, а вступило в связь с ее скромной персоной.

– Одна линия никак не складывалась. В принципе это не моя работа, но это все время крутилось у меня в голове, и, когда Вы приставали ко мне со своей мышью, я тоже об этом думал. А у меня рейтинги упали, все решалось. Понимаете?

Понимаю, конечно, понимаю!.. Когда он случайно зашел ко мне за мышами, у него был творческий кризис, и он очень мучился над этой своей линией. Бедный.

Мне нравится, когда человек может не мучиться над своей линией, а мучится, – это очень профессионально, очень честно. С тех пор как я писатель, я тоже все время стараюсь помучиться над какой-нибудь линией, но пока не получается, пока я быстро-быстро пишу, не мучусь. Сказать Вадиму, что мы с ним в некотором роде коллеги, – он подглядывает сериалы, а я тоже писатель с договором и автор «Варенья» и «Неопытного привидения»? Хотела сказать, но постеснялась, – вот если бы я написала «Варенье и мир» или «Неопытное привидение Анна Каренина», а так что?

– У Вас правда все решалось? – спросила я.

Вадим кивнул.

Вадим

Вот это правда – все решалось. В сериале, который снимают с колес, каждый день все решается. А продюсер отвечает за все. Тем более этот проект – целиком мой. И вот, пожалуйста, – рейтинги упали! Провели фокус-группы и получили ошеломительный результат – публике не нравится развитие сюжета.

Между прочим, я бы не стал самым успешным продюсером в Питере, если бы не мог быстро переориентироваться. А публике хочется детективно-смешного, устали от бандитов и от бесконечных любовных историй устали…

А рейтинги, между прочим, подскочили! Успешный человек тем и отличается от неудачника, что умеет во всем увидеть шанс.

– Вы правда мучились? Моя мышка правда была последний шанс? – переспросила я.

– Ну… в некотором роде, – подтвердил Вадим.

– А что Вы написали? Я имею в виду, какие фильмы сняты по Вашим сценариям? – уточнила я. Хватит мне недоразумений с мышами. Пусть назовет вещи своими именами.

– Ну… – Вадим задумался, – для моих сценариев еще не пришло время.

Поняла, теперь я все поняла. Вадим – не то чтобы известный сценарист, скорее нет, не особенно. Для его сценариев еще не пришло время – это значит, у него не принимали сценарии.

– Вы писали сценарии, а их не принимали? – сочувственно спросила я.

Вадим посмотрел на меня удивленно.

– Ох… это очень тяжело, когда работаешь в такой области, где нет точных оценок. Вы считаете так, а Ваш издатель по-другому, то есть не издатель, а тот, кто у Вас принимает сценарии, – уточнила я. – А что, я что-нибудь не так сказала?

– Все так, – подтвердил Вадим. – Я только удивляюсь, откуда… Откуда Вы знаете?

– Ну… я писатель… не писатель, но иногда сочиняю в уме, для себя. Вот фантазия и развивается… Ваши сценарии очень хорошие, потому что… Сценарии очень хорошие. Но я не… то есть, если хотите, не рассказывайте.

Я знаю, что мужчины не любят говорить о своих неудачах, но ведь каждому человеку хотя бы иногда нужен друг, чтобы не стесняться и рассказать.

Вадим задумался, как будто сомневался, рассказать мне правду или нет.

Вадим еще подумал немного и рассказал правду. Оказывается, все еще серьезней, чем просто сериал. Оказывается, у него долгое время все было ужасно, невыносимо! Последний сценарий ему просто швырнули в лицо. Это было унизительно, оскорбительно. Но он – человек сильный.

Оказывается, этот сериал – его последний шанс. Его взяли в проект – просто писать одну линию. Пусть это не престижная работа, но…

– Бывают времена, когда надо положить гордость в карман, понимаете? – сказал он.

– Понимаю…

А она не получалась! Линия. И из-за него стали падать рейтинги. И Вадима уже хотели уволить. А он так рассчитывал зацепиться, сделать эту свою линию так хорошо, чтобы все ахнули.

– Чтобы Вас пригласили в следующий сериал, уже на более серьезную работу? И так понемногу пришло бы время для Ваших собственных сценариев?

Вадим кивнул:

– Ну… да. А меня хотели уволить! Это был бы позор, конец карьере, понимаете?

Понимаю. У него решается жизнь, то есть решалась, когда он ко мне пришел!.. И вот все случайно решилось благодаря мне и моей мышке – это уже не он сказал, это я сама.

Слава богу! Как будто меня держали за руки и вдруг отпустили. Я знала, я чувствовала, что он нормальный живой человек с неудачами и творческими муками, я знала! Я очень рада, что Вадим оказался не каким-нибудь… телемагнатом или продюсером, не респектабельным господином, не противно успешным и гладким, не таким победителем жизни, не фарфоровым котом в пальто, а обычным человеком – просто сценаристом с последним шансом, которого можно любить. Ура, ура!!

Дело Дня. Я его люблю – скажу себе это один раз, чтобы больше не повторять, как сопливый мумзик, «люблю-люблю…». Больше этого от меня никто никогда не услышит. Буду как будто он просто мой друг, просто собеседник…

Когда он придет? Когда?

Решила: всегда буду ходить на работу в красивой одежде. На работу мне недалеко – от дивана до ломберного столика, на котором стоит компьютер. Пальто можно не надевать и шапку, а что-нибудь красивое непременно.

А Вадим не только очень красивый, но и очень честный. Только очень честный человек может, не стыдясь, дать понять, что моя мышка – его последний шанс. Еще один раз можно – люблю.

Вадим

На лестнице.

Ну и зачем я соврал? Еще понятно, когда мужик распускает хвост и врет, что он сильный, богатый, крутой…

А зачем мне понадобилось сворачивать хвост? Представляться Золушкой? Неудачником? Поденщиком, жалким сценаристом, нанятым на проект?.. А она так смотрела, что грех не соврать.

Она сама виновата!.. Если бы я сказал ей, что я один из самых известных людей в этом бизнесе, она не посмотрела бы на меня такими глазами! И не сказала бы «я вас понимаю».

Зачем мне ее глаза, зачем мне, чтобы она меня понимала?.. Что я сегодня получил от этого визита? Ни-че-го, пустой лист.

Ну ладно… полчаса потерянного времени, зато чистая совесть.

На Фонтанке.

Странное ощущение, когда выходишь от нее на Фонтанку и садишься в машину, – будто только что смотрел черно-белое кино, а сейчас началось цветное. Не забыть записать!

Не забыть записать.

ЗАЧЕМ записать? Я уже давно распрощался с идеей написать что-нибудь стоящее…

У светофора возле Аничкова моста.

Из-за этого пустого листа гадкое чувство дискомфорта – не привык зря тратить время.

А если не зря? Еще раз использовать ситуацию? Еще один сериал? История обмана?

Итальянский ресторан «Бамбино» в арке толстовского дома.

– Моцарелла с помидорами, карпаччо с шампиньонами… нет, пожалуй, карпаччо с пармезаном. Нет, пасту не нужно – диета. Форель с овощами. Диета, ничего не поделаешь.

Синопсис

Нечаянная встреча: он и она – люди из разных миров.

Она – некрасивая, умная, интеллигентная, старая дева. (Или все-таки хорошенькая?)

Он – красавец, от которого у любой женщины моментально сносит крышу, воплощение сексуальности и мужественности. Бельмондо. Кто мог бы его сыграть?.. С ним надо заранее договариваться…

Герой производит впечатление очень успешного человека, победителя жизни. Только в глазах его иногда мелькает упрямое растерянное выражение, как у обиженного мальчишки – «я вам всем докажу!».

На самом деле победитель жизни сейчас находится не в лучшем положении.

Жена-красавица его покинула, квартиру пришлось разделить – обыкновенная история, без подробностей. Сейчас он не то чтобы на дне жизни, но в неудачах. Пытается догнать удачу.

Герой – неудачник…

Но: Герой – не неудачник, вот что важно!!! Он – человек сильный. Не стал лелеять свои неудачи. Изо всех сил пытается удержать имидж успешного человека. Денег у него почти нет – все, что есть, уходит на имидж, на последние деньги покупает галстук. Герой – из тех, кто не позавтракает, но почистит ботинки.

Состояние его веселое и злое – я вам всем докажу, вы еще ко мне придете! Все – это и оставившая его жена, которая считает его неудачником, и те, кто не принял его сценарий, унизил, оскорбил, бросил сценарий в лицо. ОНИ у МЕНЯ ЕЩЕ уЗНАЮТ! Я все верну, у меня все будет!

Эспрессо. Нет, капучино не нужно – диета.

Так, теперь раскидать историю на серии.

Первая серия – комедия положений. Герой приходит к Героине, которая принимает его за кого-то другого. Жаль, что нельзя использовать сцену с мышами, но это нетрудно – ребята сами придумают.

Вторая серия – Сцены из жизни Героя, – ему швыряют в лицо сценарий, от него уходит жена и т.д. Герой возвращается к Героине под надуманным предлогом. На самом же деле он решил написать сериал с ней в главной роли. К Героине он относится потребительски, она для него мышь в мышеловке, он думает: «Я из тебя сделаю материал» ,« Ты мой инструмент, для того чтобы вернуть себе все».

Третья серия – лирика. Герой пропадает и появляется вновь, искусно разжигая в одинокой женщине любовь… Герой заставляет Героиню рассказать о себе. Она уже его любит. Умная одинокая женщина может влюбиться уже за одно то, что он ее слушает. Герой врет о себе напропалую. Героиня полностью погружается в его проблемы.

Четвертая серия – она начинает ловить его на несостыковках. Подруги пугают ее: кто он, ты ничего о нем не знаешь, он проходимец, он… чуть ли не инопланетянин.

Пятая серия – мистика. У Героини включается давно не работающий телевизор. Она видит по телевизору сцену из своей жизни, слышит свои слова. Нагнетается ужас.

Шестая серия – слежка. Классика жанра. Кто же Герой на самом деле – полицейский или бандит. Растянуть на две серии.

Восьмая серия – Герой понимает, что у него никого нет, кроме нее. У врущего упоенно и цветисто никого нет, кроме того, кому он врет! Но как теперь признаться, лучше сразу в Обводный, но… в Обводном холодная вода. …Решает прийти и сказать: «Я врал, я дерьмо, а ты прекрасна». Герой приходит, а она уже простила… Раскаяние, любовь. Все, пусть теперь ребята работают. А запуститься можно… в мае?..

Эспрессо. Нет, капучино. И тирамису. Диета? Один раз можно.

…Черт, опять «мыло»… Да, «мыло»… Столько идей, столько успешных проектов, и неужели я не могу ничего сделать, кроме «мыла»?! Я знаю, как обо мне говорят, – что я самый лучший халтурщик.

А кто-то сейчас пишет настоящее. Напишет, получит премию… Премии копеечные, не в этом дело… Но ведь и я пробовал писать, пусть давно, в юности… Мама показывала критикам, они хвалили, говорили: пиши, будешь русским Сэлинджером. Это же было, так почему, почему?!

Вообще-то у меня вполне тривиальный диагноз – человек, успешный в бизнесе, мучится от своей творческой несостоятельности. Со стороны кажется, что это надуманная проблема – у кого суп не густ, а у кого жемчуг мелок, но разве кто-то может измерить чужой жемчуг?! Этот мелкий жемчуг может сделать жизнь невыносимой.

Не забыть записать – про жемчуг. И почему вдруг опять всплыла эта нелепая привычка – «не забыть записать, может, когда-нибудь пригодится» – когда? Я уж много лет думаю – сейчас сделаю еще один сериал, еще заработаю, а потом уже напишу настоящее, мое. Абсолютно стандартная ловушка миллионера-трудоголика – еще один миллион, и начну жить. Никогда не начнет и потом не будет. А я? А я – совсем другое дело.

Как-то эта Маша меня зацепила? Дала какой-то импульс? Тургеневские девушки, они такие – то на одно подвигнут, то на другое… Тоже мне героиня романа – Маша Суворова-Гинзбург, правнучка губернатора Петербурга и местечкового еврея.

Вообще эта Маша, она как будто вписана в ткань романа. Все проезжают мимо нее по Фонтанке и знают, что всегда можно остановиться и зайти во флигель во дворе. А там кусок другой жизни, неспешной, внимательной. Все едут мимо нее по жизни, а она сидит в этом флигеле, как утес.

Ну а мне она больше не нужна. Шоколадный кекс? С апельсиновым соусом? Не нужно – диета. Еще тирамису.

Ну я и тупица! К черту сериал! Вот же она!

…героиня романа – Маша Суворова-Гинзбург, правнучка губернатора Петербурга и неизвестного местечкового еврея… советская принцесса, нищая профессорская дочка с коллекцией на миллион!

Семья – дворяне и евреи, репрессированные и убитые! Лагеря, эмиграция! Тут можно такую историю накрутить! И наследство, и загадочная суета вокруг картин!!! Картины – отдельная сюжетная линия, детективная, – что-нибудь пропало, нашлось, опять пропало… (Кража картин – нет, это уже было.)

Папашу ее нужно будет сделать пофактурней. Пусть будет не просто советский профессор, а, к примеру, знаменитый физик! Пусть откроет что-нибудь, пусть получит Нобелевскую или что-то вроде того… Приписать ему какие-нибудь диссидентские штучки, дружбу с Солженицыным… (Папаша – нобелевский лауреат – нет, это перебор)

Приукрасить ее, конечно, пусть будет красавица! Блондинка?., роковая брюнетка?..

Или лучше некрасивая и обаятельная, как княжна Марья, с глазами, в которых видна душа?

…А у этой Маши очки, глаз не видно… Надеюсь, Маша никогда не увидит моего романа и не узнает, что она

ПЕРСОНАЖ.

Обаятельная дурнушка, некрасивая, страшненькая?

…Все-таки героиня должна быть красавица… Красавица со сложной историей в прошлом, поломавшей ее жизнь.

Допустим, ее любили два друга… нет, лучше три. Один из них стал олигархом… Олигарх приезжает к ней, волнуясь, проходит мимо помойки, – здесь флэш-бэк, черно-белый, он вспоминает их общее прошлое.

…Черт, так и тянет на «мыло»! Главное, не увлечься и не перейти на «мыло»…

Эту ее наивность и доверчивость обязательно оставить – это стержень характера…

Насчет еврейской темы – нужно подумать. А может, вообще убрать еврейскую кровь? Сделать ее просто дворянкой?

***

С одной стороны, еврейская тема модная. Но может, лучше – чисто русский роман? Всегда есть люди, которым это как красная тряпка. Пусть будет чисто русская. Дворянка. Без глупостей.

Дворянка? (Дворянка-полуеврейка?)

Еще раз посмотреть эти ее фотографии, книги, патенты… Подробно расспросить, посидеть у нее на кухне, покрутить ее с разных сторон, пощупать материал – колоритные детали, выражения!!!

— Шоколадный кекс с апельсиновым соусом. Горячий яблочный пирог.

За успех! …Это будет такой роман – настоящий! Они думают, что я ничего не могу, кроме «мыла», а я – вот!..

Молодец! Казалось бы, как можно использовать эту дурацкую историю, и вдруг – такое. Потому что главное – добить, использовать до конца.

Следующий день, среда

Призналась Аде во всем – в розетке, в пылесосе.

– Ах вот оно что, – сказала Ада таким сладким голосом, что у меня побежали мурашки по телу.

Такой ее сладкий голос я слышала только один раз. Когда Ада расселила одну потрясающую квартиру на Мойке. В этой квартире было девятнадцать комнат! Интересно, кто там жил до революции? Ада не знала. Интересно, кто там жил после революции?.. Ада не знала.

Так вот, когда она оказалась владельцем восемнадцати комнат из девятнадцати, а девятнадцатая старушка никак не хотела расселяться, Ада таким сладким голосом говорила старушке: «Ах вот оно что…» А старушка говорила:

«Да, а что здесь такого? Подумаешь, не хочу в Автово, дело-то житейское»…

– Простила? – спросила Ада. – Ты его простила?..

– Да, а что здесь такого? Подумаешь, сериал, дело-то житейское, – с независимым видом сказала я. – К тому же он, у него… ему было очень нужно, у него жизнь решалась.

– Х…я это все, – отмахнулась Ада.

– Почему же? – возразила я. – Есть другие слова: ерунда, чепуха, непроверенные сведения…

– Я же и говорю, х…я, – согласно кивнула Ада.

Договорилась, чтобы Ада не ругала Вадима за сериал, потому что он сценарист на телевидении и хочет отдохнуть у меня на кухне от поклонников первого канала.

– Так он занимает пост? Телемагнит… Нуда… понимаю, – сказала Ада и уважительно добавила: – У него и машина, как у телемагнита, – «цель». Знаешь, сколько стоит?

– Сколько? – вежливо спросила я.

– До х…я и больше.

Я как-то раз переводила статью про дорогие машины, и там был «mercedes CL», но у бедного сценариста детективной линии не может быть «мерседеса», так что Ада, наверное, имела в виду что-то другое, к примеру новую марку «Жигули» – «Жигули-цель».

Хотя Ада немного недовольна, что Вадим не инопланетянин и не бандит, в целом ее реакция положительная – кастрюлька.

В кастрюльке не пельмени и не котлеты, а мясо индейки со свежими абрикосами, чтобы Вадим угощался привычной для телемагнатов пищей. Если он, конечно, зайдет.

Апрель

1 апреля

Мы с Димочкой сидели в кафе «ДэФэ» на Караванной. В «ДэФэ» всегда все уличные столики заняты, но нам повезло.

За соседними столиками сидели неопределенно юные люди – от пятнадцати до тридцати.

Как же расширилась озоновая дыра, если мы, в Питере, в апреле, когда еще положено лежать снегу, пьем кофе на улице! Как будто мы живем в Париже, бродим по улицам, переходя из кафе в кафе… А на самом деле это не Париж, а просто мы с Димочкой пьем кофе за столиком на улице – на улице Караванной.

Димочка сказал, что будет вести переговоры только со мной и только в кафе. Потому что кафе – специально, чтобы люди разговаривали. Потому что в кафе он в любой момент может встать и уйти навсегда.

– Я хочу торт «Графские развалины», – сказал Димочка. – И еще я принял концептуальное решение – ушел из дома.

Торт «Графские развалины» – безе, шоколад, взбитые сливки.

Вчера Татьяна велела Димочке делать уроки и ушла, а через пять минут вернулась – забыла ключи от машины.

Обнаружила Димочку в гостиной: он сидел в ее халате и курил сигару, как старый холостяк. Еще обнаружила девочку, девочка чинно сидела рядом с Димочкой, прижимая к себе сумочку, и в ее одежде был некоторый беспорядок.

– Я… ты… – кричала Татьяна. – Я не разрешаю курить в гостиной! Я не разрешаю сидеть в моей гостиной в моем халате! Я ничего не разрешаю! Вы что, ждали, пока я уйду?!

– Глупейший вопрос, – сказал Димочка. – А чего еще мы могли ждать?

– Ты… я… ты еще маленький! – кричала Татьяна. – Может, ты уже вообще женишься?! А?

– Ну вот еще, – сказал Димочка.

Девочка обиделась и ушла.

– У тебя нет ответственности! – кричала Татьяна. – Что?.. Ах, у меня тоже?! А у кого двойка по алгебре?! Я тебе все, все!.. А ты… променял меня на девчонку! А я твоя родная мать!

У меня же нет детей, поэтому я точно не знаю, что чувствует родная мать, когда это все – халат, сигара, девочка. Я точно не знаю: может быть, когда у тебя сын, немного кажется, что он твой мужчина?

– Мать – страстная женщина, и в отношения со мной она вносит слишком много страсти, – рассуждал Димочка. – А единственное, чего я хочу в этой жизни, – это покоя. Так что я пока поживу у тебя. Некоторое время. Да, учти, в школу я не хожу – у меня куриный грипп.

Димочка важно крутил в пальцах сигарету. Может ли крестная мать запретить своему сыну курить?

Мне жалко Димочку, хоть у него и нет ответственности по алгебре. Димочка поживет у меня. Хорошо. Некоторое время. Хорошо.

Но когда люди собираются жить вместе, нужно честно распределить обязанности. Мы обсудили обязанности, и вот результат.

Мои такие:

• не разговаривать с Димочкой, если он не хочет;

• разговаривать с Димочкой до утра, если он хочет;

• разрешить Димочке курить со мной на кухне, иначе он будет каждую минуту бегать на лестницу и простудится, а у него и так куриный грипп.

Еще я должна уходить из дома, когда к нему придет девочка из класса. Девочка будет приносить Димочке уроки, особенно алгебру.

– А вот это нет, – твердо сказала я, – уж это извините.

Нехорошо, что у меня будет дом Димочкиных свиданий.

Димочка обиженно отвернулся от меня и завыл: «И мы с тобою будем вместе, как Сид и Нэнси… и ни за что не доживем до пенсии…»

– Почему? Почему они не дожили до пенсии? – испугалась я.

– Потому что они два наркомана и он порезал ее ножом.

– Ох, нет…

Я подумала: может быть, наоборот, хорошо, что у меня будет дом Димочкиных свиданий? Главное, чтобы они как Ромео и Джульетта, а не как Сид и Нэнси. Могут быть, в конце концов, у меня дела? Я уйду гулять на улицу по делам, а Димочка и девочка будут, как Ромео и Джульетта, делать уроки, особенно алгебру.

– Маша, у меня тоже будут обязанности. – Димочка задумался. – Но какие? А… а чтобы в ванной не валялись пачки из-под презервативов. Мама говорит, я очень плохой, ужасно испорченный…

– Нет, ты не плохой. Не испорченный. Я сама в этом возрасте… знаешь что? Я вообще в этом возрасте…

– Маш, что ты «вообще»? – насмешливо сказал Димочка. – Вообще на пять минут из школы опоздала?

– Ну да, – виновато созналась я.

И вдруг мы услышали, как официантка говорит кому-то: «Нечего здесь у нас спать. Здесь спать нельзя».

Оглянулись – рядом с соседним столом на поребрике полусидит-полулежит симпатичный такой мальчик. Такая неприятная, унизительная для человека аббревиатура – бомж, но… как-то совершенно очевидно, что у этого мальчика нет постоянного места жительства.

Здесь спать нельзя. Здесь спать нельзя. Не «плеваться нельзя» или «распивать спиртные напитки» – здесь спать нельзя, ох…

– А где же ему спать? – спросил Димочка.

Мы с Димочкой как-то заметались – то ли нам отдать свой торт этому мальчику, то ли заплакать, то ли просто уйти.

– Не можете дать мне немного мелочи? – робко спросил мальчик девушку за соседним столиком. Он стоял совсем близко, и я поняла, что ему стыдно. Стыдно просить.

– Не хочу, – зло ответила девушка и встала, резко отодвинув стул. А ребенок смешался и отступил, и девушка его немного толкнула, несильно.

Девушка ужасно хорошенькая и красиво одетая, с независимым лицом, и как-то понятно, что она не просто девушка, как все, а хозяйка жизни.

Почему она так? Такая злость странно не соответствовала этому ребенку с его робкой манерой. К тому же люди редко так непосредственно выражают свои чувства.

Я обычно не пристаю к людям на улице, но все это было так странно, что я спросила:

– Простите, я вас не осуждаю, но… а почему не хотите?

– Просто не хочу, – ответила девушка, и это не было невежливо, а был такой ответ на мой вопрос – «просто не хочу».

Мы с Димочкой ушли – не можем же мы есть торт там, где чужому мальчику спать нельзя.

Не буду так расстраиваться. Этот мальчик – чужой, а у меня есть свой мальчик, Димочка.

Почему она так сказала – «просто не хочу»? Можно дать ребенку денег, а можно не дать. Ну не дала бы и не дала, но ведь она обидела человека безо всякой причины. А это уже совсем другое дело, совсем разные вещи.

Папа говорит, что каждому воздастся по его делам. Значит, когда-нибудь ей обязательно кто-нибудь скажет «просто не хочу»?.. А она будет думать «за что»?

2 апреля

Вечером у нас с Димочкой были гости – Вадим.

Димочка сказал, что сегодня у него как раз разговорное настроение. Сидел на кухне, пил кофе, беседовал, картинно курил, как морской волк.

Сначала обсуждали сегодняшнюю сцену в «ДэФэ».

– Не понимаю, о чем здесь говорить. Все это альпийское нищенство на самом деле хорошо организованный бизнес. Кто-то посылает мальчишку просить и потом на Ваши деньги купит себе бутылку или наркотики, – сказал Вадим и покосился на бутылку сухого вина.

Вино принес Вадим.

– Этому ребенку бутылка точно не нужна, – сказала я. – Ему бы в «Макдоналдс» и купить там киндер-сюрприз.

– Вот я еду домой по Фонтанке, и на светофоре у Невского всегда одни и те же: афганец и девушка с ребенком в платке подходят к машинам, просят, – сказал Вадим. – Приходится закрывать окно.

Думаю, Вадиму просто неловко давать деньги. Мне тоже ужасно стыдно давать деньги, мне тоже стыдно, когда у меня есть то, чего нет у другого. Но я даю.

– А если у ребенка, например, мама и сестренка больные? – сказала я. – И в любом случае этому ребенку хуже, чем нам.

– Достоевский, – сказал Димочка и важно отпил вино из своего стакана. – Пустая интеллигентская рефлексия.

Димочка прав, у меня пустая рефлексия, у меня Достоевский. Я ведь не бросилась за мальчиком и не переменила его жизнь, а просто расстроилась. Я как все.

Вадим явно не одобрял Димочкиных разговоров на моей кухне. Хорошо еще, он не знает, что Димочка – врунишка: никакого Достоевского он не читал, так, болтает, важничает.

– Маша, почему невоспитанный подросток вечно болтается со взрослыми, курит, умничает? Так и хочется ему поддать!.. Вы всем все разрешаете, – пробубнил Вадим, когда Димочка на минутку вышел из кухни. – Почему Вы налили ему вина? Это же «Chatau Fijeac»…

– Так мальчишка же безотцовщина, – проникновенно сказала я. – У него папа – банкир в Майами, Вы же знаете… Вот и приходится оказывать на него мужское влияние, когда выпороть, когда что… А Вы жадина. Подумаешь, «Chatau Fijeac»…

– Пить с подростком непедагогично, – проворчал Вадим.

Неправда, пить «Chatau Fijeac» с Димочкой очень педагогично.

***

Димочке Вадим тоже не нравится.

– Чего он сюда шляется, что ты про него знаешь? – пробубнил Димочка, когда Вадим на минутку вышел из кухни. – Он бабник! Нет, ну к тебе, конечно, он не может испытывать такой интерес, тогда какой?

Ах так?! Почему ко мне нельзя испытывать такой интерес? У кого последовательно были: один неврастеник, два дебила и четверо не вполне достойных меня? А? Ну то-то. А Димочке я отомщу.

– А тебе пора уроки делать, – невинно сказала я, когда Вадим вернулся на кухню.

Димочка покраснел. Наверное, он думал, что Вадим принимает его за взрослого солидного человека, а тут – уроки. Я поступила некрасиво, нужно быть тактичней.

– А вы вообще кто? – вдруг спросил Димочка и смутился, все-таки он у меня еще маленький.

– Вообще? Вообще не скажу, – ответил Вадим.

Не скажет почему? Стесняется, что он никому не известный сценарист одной линии в сериале?

– А никто не хочет спать? Я просто так спрашиваю, может, кто-нибудь хочет, – небрежно сказала я.

Я думала, может, Димочка хочет, но нет.

Все ушли: Вадим домой, Димочка на диванчик в прихожей. Надеюсь, я показала себя приветливой хозяйкой, а не настоящим писателем, который выпроваживает гостей, чтобы броситься к компьютеру и написать финал «Полиции в шкафу».

– Маша! Ты что, влюбилась? – строго спросил Димочка со своего диванчика.

– Влюбилась, – отозвалась я, влезая в папин халат. – В тебя, моя прелесть, чмок-чмок.

– Я тебе как мать говорю, – сказал Димочка, – нет у него серьезных намерений. Ты же нечесаный пудель. Он затащит тебя в постель, и все.

Ох уж эти подростки, у них на уме один секс, что у Димочки, что у Ады.

– Я чесаный пудель, – не отрываясь от компьютера, возразила я. – А Вадим не затащит меня в постель. Он хочет, чтобы у нас была настоящая первая брачная ночь. Это очень даже серьезные намерения.

– Не-ет, – завыл Димочка.

Я шучу, а Димочка ведет себя так, будто ревнует, почему? Димочка – смешной. Огрызается, рычит, делит территорию, а Вадим сегодня просто проезжал мимо.

– Маша, он мне не нравится как мужчина, – несчастным голосом сказал Димочка.

– Мне тоже, – сказала я.

Соврала, чтобы Димочка не расстраивался.

Вадим не нравится Димочке как мужчина. Но ведь и Димочка Вадиму тоже не нравится как мужчина, так что все нормально.

Димочка ревнует меня к Вадиму, а Вадим недолюбливает Димочку, моего крестного сына, и подумывает сдать его в ясли на пятидневку – это тоже говорит о его серьезных намерениях на мой счет.

Шучу, я шучу. Ирония – оружие влюбленных пуделей.

3 апреля

Димочка опять не пошел в школу, все утро чихал – осложнение после куриного гриппа.

Мы с ним хотим найти того мальчика из кафе. Приготовили обед и новую Димочкину куртку. По дороге к кафе обсуждали, правильно ли будет пригласить его в гости, не обидится ли он, что мы хотим дружить с ним из жалости. Ведь мы не знакомы. Решили: сначала заведем разговор и познакомимся поближе, а уже потом – в гости, чтобы он не подумал, что мы просто хотим его накормить или отдать ему Димочкину куртку.

Два часа бродили рядом с кафе, не нашли, очень плохо.

Среда, 5 апреля

На этот раз мы пили кофе в гостиной, потому что Вадим хотел, чтобы я рассказала про картины.

– Я и все Ваши фотографии хочу посмотреть, и патенты на изобретения, – сказал Вадим.

– Еще раз? – удивилась я. – И патенты тоже? Вам интересно про строительство кораблей?

Вадим сказал – да.

Как это… удивительно. Я обещала не твердить, как попугай, «люблю, люблю», я… быстро скажу про себя «люблю», и все, все!

– Маша, картины, – мягко напомнил Вадим.

А-а, да… Я задумалась. Картины – это от Суворовых. От Гинзбургов остались только погибшие в войну и никаких даже фотографий… Картины и старые фотографии остались от Суворовых…

– Маша!

– Да… – очнулась я. – От Суворовых. Папа с мамой были как Ромео и Джульетта – когда весь мир против них.

Мама была из Семьи. Семья никогда не скрывала своих дворянских корней, да и фамилия не позволяла. А мамин дедушка, тот, что на портрете Кустодиева, был губернатором Санкт-Петербурга. В их роду не было евреев из местечка под Витебском. Они не были антисемиты, просто они были ОНИ и хотели, чтобы в их семье все продолжалось без советского вмешательства, а папа из белорусского местечка был для них, конечно, типичное советское вмешательство.

Папа тоже был из Семьи. Ведь каждая семья – это Семья. В их роду не было дворян и губернаторов Санкт-Петербурга. Они были мелкие лавочники, и еще среди них был один раввин, которым все очень гордились.

Мамина семья отнеслась бы к папе немного настороженно и обязательно прокляла бы маму за то, что она, дворянка, выходит замуж за еврея. Папина семья, со своей стороны, тоже отнеслась бы к маме настороженно и обязательно прокляла бы его за то, что он вводит в их семью «шиксу» – русскую жену еврейского мужа.

В общем, они все прокляли бы друг друга, если бы не погибли. Папина семья в концлагере под Витебском, а мамина в Ленинграде, в блокаду. В концлагере выжил папа, ему было пятнадцать, в блокаду выжила мама, ей было десять.

А мамины родители не выжили, они были уже немолодые, в нашей семье такая странная генетическая особенность – все рожают очень поздно, после сорока.

От маминых родных остались картины, они их в блокаду сохранили. Можно пойти в Русский музей и посмотреть на два портрета из рода Суворовых или посмотреть на портрет Кустодиева над моим диваном и понять, какими они были, мои предки-дворяне. Мой прадедушка-губернатор довольно симпатичный.

– А от папиных родных не осталось ни письма, ни фотографии… ничего, кроме картин Шагала… Можно посмотреть на картину Шагала и понять, какими они были, мои предки из местечка.

– У Вас есть Шагал?! – растерянно оглядывая комнату, спросил Вадим.

– Нет, что Вы. Просто, когда я смотрю на картины Шагала, мне кажется, что это мои предки, мои дяди и тети, летают над Витебском. У них строгие лица, а глаза светятся… Так вот. Мама с папой поженились в пятьдесят третьем году. Это был разгар «дела врачей», когда все ожидали для евреев самого худшего. Папа к тому времени был уже молодой ученый и наивно считал себя хорошей партией. А потом я родилась, не скоро, у нас в семье все поздно рожают – такая традиция.

Вадим умеет так внимательно слушать, это очень-очень редкий дар.

– Когда я родилась, папа купил маме в подарок эскиз Лансере и потом каждый год в мой день рождения дарил ей что-нибудь. Серебрякову, Головина, Судейкина… Тогда это было недорого – все это только начинали собирать.

– А все остальное? Передвижники?

А все остальное из маминой семьи. Кустодиев, портрет моего прадедушки, он немного похож на знаменитый портрет Шаляпина. И Ге, и Саврасов, и Крамской. Крамского папа не любил и Ге тоже, и они всегда висели в прихожей.

Акварели тоже из маминой семьи. Я больше всего люблю голубую церквушку Нестерова и Добужинского – дворик. Не очень люблю Бенуа. Один Бенуа пока у Ады, зато у меня остался фрейлинский корпус в Петергофе. Ох, забыла. Фрейлинский корпус тоже у Ады.

– Маша, а почему бы Вам не продать прадедушку и… хотя бы ремонт сделать? – Вадим неодобрительно огляделся по сторонам. – Или продайте всю коллекцию и живите как человек, купите «мерседес»…

– Я не продаю прадедушек, – сказала я, – понимаете?

– Понимаю, но не вполне. Денег же стоит до дури! Не то чтобы я не знаю, что все это вместе стоит на «Сотбис» миллион, – я же не сумасшедшая… или больше, в зависимости от интереса к русскому искусству.

Очень трогательно, что он так обо мне заботится, как близкий друг, но я и правда не могу поменять прадедушку на «мерседес».

У нас дома никогда не говорили «коллекция». Коллекция – это настоящая работа. Коллекция как драгоценная ваза, ее лелеют, протирают тряпочкой… Коллекцию обязательно обновляют, избавляются от ненужных вещей, покупают новые… И хранят правильно. Один мой знакомый коллекционер держит все свои акварели в сейфе, в папках. Нет, если я приду, он покажет, расставит, атак – в шкафу.

– Ау нас не коллекция, а просто это наше, понимаете?

Папа никогда не относился к портрету прадедушки, и к церквушке, и к дворику как к коллекции, а просто как к старым домашним вещам, как я к моему облезлому плюшевому медведю.

Вадим осторожно дотронулся пальцем до рамки. В рамке под стеклом Судейкин – серо-голубой Пьеро.

– Кустодиев? – понимающе спросил он.

– Руками не трогать! – вредным голосом музейной смотрительницы сказала я. – Это Леонардо да Винчи.

Середина апреля, вечер пятницы – начало субботы

Сидели, как всегда, на кухне. Разговаривали о моих институтских романах – Вадим сам попросил рассказать. Рассказывала про Игоря, старалась приукрасить историю, чтобы не выглядеть такой дурой или хотя бы не такой дурой.

Звонок.

– Почему к Вам все приходят без звонка? – удивился Вадим.

– Вот же звонят, в дверь, – пояснила я. – Все мимо проезжают по Фонтанке, как Вы.

Интересно, кто это?

А, вот это кто. Надька Васильева. Последний раз я видела ее больше года назад, когда умер папа.

Надька – настоящая русская красавица: русая, голубоглазая. Надька очень красивая, очень русая, очень голубоглазая.

– Привет, Гинзбург! – выкрикнула Надька. Надька всегда кричит, с первого класса, ей за это даже ставили двойки. – А я мимо проезжала! Вдруг ты дома! А ты дома! Здорово! Кофе! Мымрик, ты помнишь, что я тебе говорила?! По телефону! Неделю назад!

Можно ли быстренько сказать, что меня нет дома? Если я уже открыла ей дверь? И она уже кричит?..

– Конечно, помню, помню, конечно, – забормотала я и бросилась на кухню.

Я металась по кухне, прятала еду в разные места. Хлеб в шкаф, печенье на подоконник за занавеску…

– Не говорите ей, что у меня есть печенье! И что хлеб, не говорите, – прошептала я Вадиму.

Он смотрел с осуждением, наверное, думал: «Ну, печенье-то понятно, жалко, но уж кусочек хлеба могла бы подруге дать…»

Но лучше пусть чужой человек считает, что я сумасшедшая жадина, прячущая от гостей еду, чем моя подруга Надька меня убьет.

Так, отлично, теперь только засуну цепочку с крестом под рубашку, а сверху оставлю магендавид. Надька привезла мне магендавид из Иерусалима.

Дело в том, что русская красавица Надька Васильева – иудей. Не по крови, а по мужу. Она вышла замуж за Мишку Когана, тоже нашего одноклассника. Надька любила его с первого класса! И теперь Мишка Коган с Надькой занимают какой-то важный пост в синагоге. Надька всегда говорит «мы, евреи» и не ест пиццу, потому что туда может прокрасться свинина.

По правилам на этой неделе в доме не должно быть ничего квасного – ни кусочка булочки, ни крошки печенья, ни даже хлеба. Если Надька увидит хлеб и печенье, получится неловко – она же специально звонила, беспокоилась, чтобы я была хорошим евреем. Каждый год Надька приносит мне мацу.

Надька оглядела кухню и удовлетворенно сказала: «Молодец! Все чисто!»

…Аза занавеску не заглянула! И печенье не нашла!

***

– Ну, Гинзбург, рассказывай, как живешь? – спросила Надька и накричала, как себя чувствует Мишка и что сейчас мы с ней будем праздновать первый седер.

Надька вытащила из сумки записную книжку.

– Первый седер Песаха, Гинзбург. Русские называют это «еврейская Пасха», – объяснила Надька и подсунула мне листочек. – Читай вслух. Ты, Мымр, должна задать мне четыре вопроса.

– Ма ништана алайла азэ ми коль алейлот? – прочитала я.

– Чем эта ночь отличается от всех прочих? – прошептала Надька. – Это я перевела с иврита.

Я задала Надьке четыре вопроса на иврите, хорошо, что они были написаны русскими буквами.

Еще я макала крутое яйцо в соленую воду и по Надькиному знаку клала в рот щепотку натертого хрена с горчицей. Вареное яйцо и хрен с горчицей у Надьки были с собой.

Я люблю Надьку, она мой одноклассник.

И вдруг опять звонок.

– Опять кто-то без звонка явился, – отметил Вадим. – Мимо проезжал, по Фонтанке все ездят.

А, вот это кто. Фридка Гольдман.

– Привет, Суворова! – прошелестела Фридка. Фридка Гольдман всегда шепчет себе под нос, с первого класса, ей за это даже ставили двойки, как будто она не знает предмета. – А я мимо проезжала, думала, вдруг ты дома, а ты как раз дома. Христос воскрес, Суворова.

– Воистину воскрес, – ответила я, на всякий случай шепотом, чтобы Надька не услышала и не обиделась на меня, что Христос воскрес.

Фридка Гольдман очень хорошенькая, черненькая и курчавая, как… как я. Она очень давно приняла православие, много раньше, чем это стало модно. Фридка – настоящая верующая, и у нее в каждом монастыре есть какая-то специальная икона, к которой она ездит, например в Тихвинском монастыре икона Тихвинской Божьей Матери, и так далее. На Пасху она всегда приносит мне кулич и хорошенькие темно-красные яйца. Яйца красит тряпочками, я тоже красила, у меня не очень хорошо получилось. Фридка привезла мне крестик из церкви Покрова на Нерли.

Вообще я испытываю тягу к религии… к религиям. Очень люблю представлять, как еду в санях по морозу к заутрене. Или как во время мессы передаю любовную записку Арамису в носовом платке… ах да, тогда я была бы католиком – тоже очень красиво… Или как я хожу вокруг деда в талосе, читающего Тору, – интересно, можно ли женщинам изучать Тору? Думаю, можно, потому что уже где-то есть женщина-раввин. А женщин – православных священников нет. Или есть? Спрошу у Фридки.

Фридка пошуршала в прихожей, вошла на кухню и поставила на стол кулич. Положила крашеные яйца. Поцеловала Надьку.

– Христос воскресе, Мымрик, – прошептала Фридка.

– Ага, – еле прошептала я. Не знала, что мне делать, – Надька же первая пришла… Надьку легко обидеть.

– Христос воскресе, Суворова, – с героическим видом первой христианки сказала Фридка.

– Воистину воскресе, – прошептала я тоже с видом первой христианки. Фридку легко обидеть.

Надька метнула на меня зверский взгляд.

– Суворова, ешь кулич, – приказала Фридка.

Я потянулась за куличом.

– Гинзбург, не трогай кулич! – закричала Надька, и я отдернула руку. – Мымру нельзя кулич!

– Можно, – ангельским голосом прошептала Фридка, – Мымру можно кулич.

– Нельзя! – кричала Надька. – Нельзя! Мымру ничего мучного нельзя!

– По-твоему, Васильева, маца не из муки? – едким шепотом осведомилась Фридка.

Я решила, пора мне вмешаться, тем более очень хотелось кулича.

– Девочки, не ссорьтесь. Папа говорит, что у евреев с русскими одни праздники и одна водка. Что нормальные люди не имеют обостренного национального чувства.

– Марк Давидович склонялся к православию, – прошелестела Фридка. – Он мне сам говорил, что христианство – великая религия…

– Ага-ага, а в старости нацепил на себя ермолку. – Надька показала пальцем на папин автопортрет у окна. – Значит, Марк Давидович считал себя евреем! Марк Давидович подсознательно выразил, что он еврей, иудей, вот он кто!

– Марк Давидович все выражал сознательно, – обиделась Фридка. – Он был по-настоящему православный человек! Просто он был православный в ермолке.

– Девочки, не ссорьтесь, – сказал Вадим. Всю склоку он молча сидел в углу и улыбался, как будто он на этой кухне фарфоровый кот. – Вот автопортрет, вот ермолка, вот… этот, как его… талмуд. Изобразил себя с такой иронией, что мурашки бегут по коже, – как же он жил с таким отношением к себе?.. Неплохой, наверное, был старик, если вы так о нем говорите, будто он и не умер.

Я открыла рот, но не успела ничего сказать, как Надька и Фридка хором прошептали:

– Неплохой?! Старик?!

– Маша, простите, – быстро сказал Вадим, – я просто неудачно выразился.

Я всегда краснею и смотрю в сторону, когда человек извиняется.

– А можно я тоже буду иногда называть Вас Мымрик?

– Ну… Вы же не станете обращаться к человеку «Мымрик, Вы», – сказала я.

Если бы он не назвал папу «неплохой старик», я бы ему разрешила, а так – нет, ни за что.

Девочки пили кофе и обсуждали, как возросло религиозное чувство и национальное самосознание населения.

Надька рассказала, что питерские олигархи все вместе приезжали в синагогу молиться за победу «Зенита».

– За победу «Зенита»? А разве у вашего Бога можно просить что-нибудь конкретное? По-моему, с ним беседуют только о вечном… – фальшиво удивилась Фридка. – Не то что у нас. У нас можно просить все.

Фридка рассказала, что в церкви Владимирской Божьей Матери есть одна икона, которая чудесным образом исполняет все, что ни попросишь.

– Один стоматолог попросил у нее собственную клинику с новейшим оборудованием, так она все исполнила! – гордо сказала Фридка.

– Молитва – это состояние любви и открытости Богу, – заметила Надька. – Как же можно думать в этот момент о бормашинах?

– Да? А о победе «Зенита», значит, можно? – возмутилась Фридка. – Это каким же нужно быть фанатом?!

Надька презрительно фыркнула, и Фридка в ответ презрительно фыркнула, и так они фырчали друг на друга, как два кота.

И говорили «а у нас», «а у нас», и я испугалась, что они сейчас совсем поссорятся. Сказала примирительно:

– Ну… может, некоторые просто стесняются беседовать с Богом о вечном? А другие, наоборот, стесняются попросить бормашину? Может, пусть каждый как хочет?

Я и правда думаю, что Бог один, и для Надьки, и для Фридки, и для меня, и для всех, кто молится в синагоге о победе «Зенита», и для стоматолога с его бормашинами, а разве нет?

Надька и Фридка быстро помирились и вместе набросились на меня. Сказали, что ни в коем случае не один, а для каждого свой, поговорили о моем отсталом национальном и религиозном сознании и засобирались домой.

– Где эта икона? Которая выполняет все, что попросишь, – поинтересовался Вадим и вытащил записную книжку.

По-моему, девочки ему понравились.

– Машка, что за мужику тебя на кухне завелся?! Красавец, прямо крышу сносит! – прокричала Надька в прихожей. – Что у тебя с ним, что, что?!

– Неужели роман? – прошептала Фридка и тактично добавила: – Нет, конечно, все может быть, но он такой красивый… Что у тебя с ним, а? Общие дела? Какие?

– Да так, ничего особенного, мыши, сериалы и все такое, – объяснила я.

– Суворова, где твой крестик? – с тихим упорством прошелестела Фридка, обернувшись от двери.

Я вытянула цепочку с крестиком из-под рубашки – Гинзбург, где твой магендавид? – отталкивая ее, закричала Надька.

Фридка вытянула поверх моей рубашки крестик, а Надька магендавид. И они ушли.

– Маша, у Вас не дом, а какой-то паноптикум, – сказал Вадим. – А какие у Вас замечательные подруги – коллекционеры Бакста за триста восемьдесят долларов, религиозные фанаты… А я вспоминаю о Боге только в самолете, когда самолет попадает в зону турбулентности. Хотя, если веришь в Бога, ничего не теряешь, а только приобретаешь дополнительную фишку. Кстати, а что сегодня в Адиной кастрюльке?

Сегодня в Адиной кастрюльке были голубцы, не ленивые, а настоящие, для телемагнатов.

Дело Дня – размышления на религиозные темы.

Вадим ушел, а я еще немного подумала о Боге. Вообще-то я в него верю или нет? Самая большая моя к нему претензия – это смерти невинных, Холокост, теракты и др. – как же он это позволяет, если он есть? С другой стороны, я понимаю, что Бог просто не может отвечать за все и люди сами решают.

Но тогда получается противоречие: если человек сам решает, как же он может рассчитывать, что Бог присмотрит за победой «Зенита» или за бормашинами?

Вообще-то все это не моего ума дело, я просто так спрашиваю.

19 апреля

Дело Дня – Неопытное привидение получает свой гонорар.

На этот раз я не пила кофе в приемной – вот что значит писатель с договором.

«Привет, Машка», поцелуй в щеку, и Игорь Юрьевич уже сидел за столом, а я в кресле-гамаке коленками наверх. И чувствовала себя там неплохо.

Дело в том, что я не зря провела время, прошедшее со дня выхода «Варенья», а изредка заходила в один-два книжных магазина, если честно, в четыре, каждый день. Волновалась, не столкнули я Игоря в финансовую яму своим «Вареньем».

Если мое «Варенье» стояло на полках в магазинах, я волновалась, что оно не продается и неужели мне придется купить все самой?! Если его не было, я думала, что магазины отказываются от «Варенья» с отвращением… Но теперь я уже знаю, что все «Варенье» продано и мы с Неопытным привидением на коне!..

– Принесла «Неопытное привидение», – с достоинством сказала я. – И сюрприз.

– Какой сюрприз? – рассеянно спросил Игорь.

Мой сюрприз вот какой – с тех пор как Вадим опять появился, я сочиняла как сумасшедшая, иногда даже без халата и тюбетейки. И написала еще одну книжку – «Кот открывает двери».

– «Кот открывает двери», – сказала я.

– Кот! – закричал Игорь в переговорное устройство. – Почему кот, откуда кот?!

Секретарь не отозвалась, наверное, вышла, и ему пришлось выйти из-за стола и самому осмотреть кабинет.

Я сидела со скромной, но мефистофельской улыбкой и с места помогала Игорю Юрьевичу искать кота – уверяла, что я его видела то в одном углу кабинета, то в другом.

Не знаю, зачем я это сделала. Анна-Ванна говорит, что даже на самых смирных людей иногда находит и они совершают необъяснимые поступки с целью заявить о себе окружающему миру, а потом долго просят у мира прощения.

Кота не нашли, и я перешла к Делу Дня.

Ада сказала: «Раз уж у тебя и «Кот», и договор – это уже бизнес. А в бизнесе люди должны друг за другом присматривать». Но как я могу присмотреть за Игорем Юрьевичем, если Игорь при мне не подделывает векселя и не подчищает счета? К тому же между нами всегда огромный стол, и он просто не сможет до меня дотянуться, чтобы снять с меня последнюю рубашку.

Ада велела сказать: «Я требую гонорар».

Неужели так прямо и сказать: «Требую гонорар»? Получится некрасиво, как будто я подозреваю Игоря в нечестности, в обмане. Может быть, подождать, пока он сам скажет?

Болтала обо всем: о погоде, о новых книжках, не моих, о фильмах, пока не заметила, что Игорь отвечает все более вяло. Это и был мой план – расслабить его светской беседой и неожиданно, как бы между прочим, потребовать гонорар.

– Игорь… – Я наконец решилась. – Не то чтобы я хотела… но ведь это тоже странно… ведь писатели… Я, например, очень люблю шоколадные тортики и мандарины.

– Я тоже, – сказал Игорь. – Давай сюда «Неопытное привидение».

– А…

– А – что?

– А гонорар… ры… Буду я получать ры? Не обижайся. Ры могут быть маленькие. Ты не думай, дело тут вовсе не в деньгах, – заторопилась я, – у меня же есть переводы, спасибо папе. Папа говорит, что нельзя смешивать дружеские и деловые отношения, мы и не смешивали. Но мне кажется, мы все-таки можем смешать…

– Будешь, потом.

Так, варианты ответа: я возражаю, не хотелось бы, не вполне согласна, фига.

– Когда? – спросила я.

– Потом. Мымрик, ты же не глупый человек. Мымрик – не глупый человек, то есть не очень глупый. Глупый, но не очень.

Игорь Юрьевич не хочет мне платить. То есть он хочет платить мне благодарностью, но деньгами – нет, не хочет. Если Ада не поверит и скажет «этого не может быть», то почему же – может. Я трезво смотрю на жизнь и понимаю – Ада права. Отсутствие гонорара унижает меня в моих собственных глазах как автора «Варенья» и других произведений. Я не могу сказать это Аде, потому что она меня убьет и возьмет себе по своему завещанию мои картины.

– Игорь…

Игорь молчал.

– Понимаешь, «Кот открывает двери» – это не кот, а моя следующая книжка. Не знаю, как это вышло, может быть, я феномен природы, но я написала «Кота» за две недели. Не знаю, откуда у меня такая творческая активность, правда… И этот «Кот» у меня в сумке.

Игорь привстал за столом и взглянул на меня с уважением.

– Если так пойдет дело, то… – Игорь взял калькулятор, – две недели умножить на две книжки, на двенадцать месяцев и на… ну возьмем пять лет творческой активности.

– Почему пять, почему? – забеспокоилась я. – Умножай хотя бы сразу на восемь.

У Игоря получилась цифра сто двадцать, а у меня… Я закрыла глаза и представила огромный зал и повсюду… ах!

– Давай «Кота»! – сказал Игорь.

– Не дам.

Игорь позвонил секретарю и строго распорядился:

– Ни с кем меня не соединяйте, у меня переговоры.

После этих слов у меня сразу же возникло приятное ощущение, что я тут, в этом кабинете, занимаюсь крупным бизнесом. Неопытное привидение получит свой гонорар!

Переговоры протекали так: Игорь тянул мою сумку к себе через стол, а я тянула ее к себе. Так мы вели переговоры несколько минут. На самом деле у меня в этих переговорах было большое преимущество – я знала теорию (не так давно переводила статью из одного американского журнала). Там главная мысль вот какая: прежде чем скандалить и упираться, нужно подумать, что я потеряю, если переговоры закончатся в пользу партнера, очень этого жаль или не очень, можно пережить.

Так… если Игорь завладеет моей сумочкой, я потеряю: помаду (огрызок, не жалко), книжку конкурента (моя лучше, не жалко)… Но все равно нельзя же допустить, чтобы он вел переговоры сам с собой или они сразу же прервались. Поэтому я со своей стороны приняла участие в переговорах тем, что вцепилась в сумочку покрепче и уперлась ногой в пол.

Игорь встал, обошел стол кругом, положил мне руку на плечо и сказал расстроенным голосом:

– Машка, ну ты чего?

Я расслабилась – все же он мой друг юности, – и сумочка оказалась у него. На этом переговоры закончились.

– Хорошо, но учти, что это в последний раз, – грозно предупредила я.

Ну что же, по-моему, я добилась своего.

Хотя… когда случайно кого-нибудь победишь и случайно добьешься своего, потом чувствуешь не радость, а тупое опустошение – по крайней мере у меня так. Мне очень жалко Игоря, потому что теперь ему придется платить мне ры… – вот я уже и привыкла объясняться на деловом языке переговоров.

21 апреля

– А правда хорошо, что все так перемешалось и девочки смогли сами выбрать себе религию по вкусу? – спросила я.

– Странная Вы, Маша… – Вадим улыбался своей самой лучшей улыбкой. Хотя мне нравятся все его улыбки. – Они-то выбрали, а Вы? Сами не можете решить, что носить? Крест или этот, как его… шестиконечную звезду?

А как я могу решить? Обидеть Фридку легко, и обидеть Надьку тоже легко. Все мои знакомые русские неодобрительно говорят: «Это у тебя что, магенда-авид?» Как будто я предательница своего народа. Все мои знакомые евреи неодобрительно говорят: «Это у тебя что, кре-ест?» Как будто я предательница своего народа. А я не предательница, поэтому у меня на шее висят крест и магендавид. Крестик, потому что меня крестили и я дочь своего народа. А магендавид – потому что я дочь другого своего народа.

Вообще-то это очень интимный вопрос, что мне носить, но если ему интересно…

Вадим сказал, что ему очень интересно.

– Я – неудачная половинка, я никто, – пригорюнилась я. На самом деле я не считаю, что я неудачная половинка и никто. Я, наоборот, считаю, что я все вместе, жаль только, что я не могу быть еще буддистом. Просто иногда мне хочется, чтобы меня пожалели.

– Так будьте кем-то одним, – посоветовал Вадим. Ха, кем? Попробовал бы сам на моем месте всем угодить!

– Русские считают меня еврейкой, и их можно понять, – а кто же я, Мария Суворова-Гинзбург? С черными кудрявыми волосами и носом? Некоторые злые русские в трамваях называют меня жидовкой и предлагают уехать в свой Израиль прямо на трамвае.

– Обидно? – сочувственно спросил Вадим.

– Ну… иногда хочется ка-ак дать, а иногда хочется заплакать, а иногда показать язык – это от настроения зависит. А вообще-то я не обижаюсь. У меня тоже так бывает, когда я от беспомощности на кого-то злюсь, а человек совсем ни в чем не виноват…

– Нет, ну все-таки… – настаивал Вадим. – Вы сами кем себя считаете? Еврейкой? Русской?

– Я? Да.

– Маша, что «да»?

– Да, считаю.

– Маша!

Ну что – Маша?! Я наполовину еврейка. Но я не могу уехать в свой Израиль на трамвае, потому что Израиль не мой – по еврейским законам в Израиле меня будут считать русской, они же определяют национальность по матери.

Как это все-таки умно! И почему другие народы до этого не додумались? Однажды я переводила статью, в которой утверждалось, что около трети мужчин растят не своих биологических детей. Но с другой стороны, какая разница, они же их любят. Думаю, с этими биологическими детьми вообще все не так просто – возьмем для примера меня и Димочку.

Так вот, получается, для евреев я – русская. Но я и правда русская!

Я наполовину русская. Папа говорит, что он никогда не уедет, что бы ни случилось… Он вообще-то никогда не говорит ничего пафосного, ничего о своих заслугах, вроде «мы, ученые», никогда. Только однажды, когда один из «недостойных меня» предложил ему сначала жениться на мне, а потом всем вместе уехать в Америку, папа сказал: «Мужчина никогда не бросает родину в беде». Еще сказал: «Я русский ученый». У него получилось «гусский» – он картавил и еще несколько букв не выговаривал.

А на идише он знал всего одно слово – «мишугинер». Папа меня называет «мишугинер», это такой придурок… Папа говорит, евреи принадлежат русской культуре еще больше, чем сами русские. Я тоже принадлежу. Бродскому принадлежу, Пастернаку принадлежу, Мандельштаму…

– Так что я не могу обидеть Надьку и Фридку тоже. Я дочь Надькиного еврейского народа и дочь Фридкиного русского народа.

Вадим пожал плечами.

– А что, неправильно?

Вадим еще раз пожал плечами, сказал, что он об этом никогда не думал. Сказал, что мы с папой из прошлого века. И наш век, в котором эти вопросы кого-нибудь интересовали, закончился, а я и не заметила. И что лично у него, Вадима, в этом веке совершенно другие заботы, гораздо более конкретные, нежели «родина в беде» или «принадлежность к русской культуре». А по-моему, это в любом веке важные вопросы, разве нет?

Вторник

Вечером были Вадим и Татьяна.

– Ну как вы тут? А я сумку купила, – сказала Татьяна, вплывая на кухню, и бухнула сумку на стол.

Сумка – большая, черная, с двумя ручками. Татьяна – яркая, шумная, с влажными губами.

Еще у нее уплывающие глаза и пышная грудь. В любой одежде, даже в свитере, Татьяна проделывает дырку, чтобы получилось декольте.

Если грудь в комнате, то все остальное мгновенно тоже становится ярким, шумным, с влажными губами и уплывающими глазами. Вот и Вадим тоже – впервые за все время, что он провел у меня на кухне, он… ну, в общем, я еще раз поняла, что красота – это страшная сила.

Татьяна – объект нереализованных мужских желаний. Малознакомые люди бросаются к ней и с разбегу хватают ее за грудь. Эти люди не виноваты, они просто не владеют собой, как будто им случайно встретилась Мерилин Монро и тут уже не до приличий, а надо хватать.

Татьяна – природный феномен. Дело в том, что она блондинка, но не настоящая блондинка, а крашеная, но при этом совсем как настоящая! Истинная блондинка, сексуальная блондинка-вамп. Как это может быть – ведь она не настоящая блондинка, а крашеная!.. Сложно, в природе все очень сложно…

– Зачем тебе сумка для домохозяйки? – удивилась я. – Ты же не забегаешь по дороге в магазин, чтобы запихнуть в сумку кефир и сосиски…

– Да уж какие там сосиски, – съехидничал Димочка. – У нее у ребенка во рту никогда маковой росинки нет, у нее у ребенка вообще одни растворимые супы.

– Ну, я такой человек, – отозвалась Татьяна. – Если ты покупаешь холодильник, ты не рассчитываешь, что сможешь проигрывать на нем пластинки, – так один мой знакомый сказал. Означает, что человека нельзя переделать, и уж будь любезен, принимай мать такой, какая она есть.

– Но я же тебя не выбирал, я у тебя родился, – затянул Димочка, но Татьяна только отмахнулась:

– У тебя у самого двойка по алгебре. Сейчас дело не в этом. Мне срочно нужен Интернет.

Странно, зачем Татьяне Интернет? Она не умеет даже включать компьютер…

Я думала, Татьяна пришла помириться с Димочкой. Оказалось, нет. Просто жизнь вынудила ее пойти навстречу Димочке, потому что у меня дома есть Интернет и Димочка, а у нее только Интернет.

– Подонок, – энергично сказала Татьяна Вадиму, – подонок, жадное чудовище! Это я не вам. Рассказываю: я купила сумку «Шанель» за две тысячи евро.

Оказывается, это не сумка для сосисок, а «Шанель». Красивая.

– Он сказал: «Купи себе сумку, не дороже тысячи», – объяснила Татьяна. – Жадина! А я купила за две… потому что он жадина!

– Откуда же вы взяли еще тысячу евро? – сочувственно спросил Вадим.

Татьяна такая женщина, которой сразу же хочется помочь, я, например, вообще не могу видеть, когда Татьяна плачет. А она любит поплакать.

– У меня случайно оказалась его карточка, ну я и купила за две тысячи, – вздохнула Татьяна. – Но это же «Шанель», она же столько стоит! Ну что скажете? Правильно я говорю – подонок?!

Так мы сидели вокруг сумки «Шанель», как индейцы вокруг костра, и думали каждый о своем. Я о Татьяне.

Татьяна нисколько не алчная, честное слово. Просто она не знает цены деньгам, потому что у нее всегда есть какой-нибудь друг с бесценными деньгами, в том смысле, что он сам не знает цены своим деньгам.

Татьяна мечтает о настоящей любви, а не о сумках и бриллиантах, но их все время бросают к ее ногам, вот она и привыкла. Не то чтобы Татьяна специально выбирает богатых друзей с бесценными деньгами, как-то так получается, что они сами ее выбирают. И не то чтобы Татьяна за подарки согласна мириться с их недостатками, нет-нет, она ничего им не прощает и очень строго с них за все спрашивает. Даже слишком строго. Поэтому каждые полгода бывший друг забирает у Татьяны сумки и бриллианты. И между Татьяниными друзьями случается перерыв.

В перерыве они с Димочкой целыми днями едят у меня испанский омлет. Это очень вкусный омлете картошкой – нужно только правильно все смешать, иначе получается просто картошка, залитая яйцом.

Теперь Татьяне необходимо вернуть своему другу-жадине разницу – тысячу евро, и для этого нужен Интернет. И чтобы Димочка помог ей с eBay. Это такой аукцион, где можно продать все свои новые и старые вещи, если хочешь. Или купить чужие. Я бы хотела купить там одну редкую книгу, первое издание «Винни-Пуха», такое серое, пупырчатое. А продать… ну, без ложной скромности скажу, у меня тоже вскоре будет лот – я смогу предложить на eBay «Варенье без свидетелей». Так и поставлю – лот «Варенье без свидетелей», тысяча долларов или сто.

Уже через четверть часа Татьяна продала на eBay свою новую норковую шубу и бриллиантовое кольцо. Шубу за семьсот долларов, а кольцо с бриллиантом в полкарата почти за триста долларов, за двести двадцать.

– А ты говорила, что новая шуба стоит семь тысяч долларов, – голосом ангела-ябеды сказал Димочка, – а колечко три тысячи… Выгодная покупка твоя сумочка «Шанель».

– Да, а что? А что я могу поделать, если он такая жадина-подонок? Приходится продавать последнее. – Татьяна довольно потянулась и взглянула на Вадима. – А где бы мне наскрести остальное, никто не знает?

В ответ Вадим ушел – от компьютера на кухню. Димочка тоже ушел – погулять.

Я стеснялась предложить Татьяне недостающие восемьдесят долларов, но все-таки предложила.

– Я не могу, не могу, не могу… – вскрикнула Татьяна и приготовилась плакать.

– Прости, я не хотела тебя обидеть, прости, пожалуйста, – испугалась я. – Я нетактично предложила, не обижайся…

Татьяна взяла деньги, бросила в сумку «Шанель» и заплакала:

– При чем здесь это? Ты не понимаешь! А я мать! Я знаешь как переживаю, что у него девочка. А что, если они уже?!

Татьяна переживает, что у Димочки девочка? Я, например, нет, не переживаю, а радуюсь, что наш Димочка гармонично развивается вместо алгебры, но откуда мне знать, что чувствуют настоящие матери?

– Уже? – Я задумалась. – Нет, думаю, не уже.

Татьяна всхлипнула:

– Точно не уже? Тогда ладно. Но все равно я переживаю! А что, если я скоро буду бабушкой, лет через десять?!

– Это не аргумент, – важно сказала я, – это твои чувства.

…Я тоже говорила папе: «Я переживаю». Папа уже двигался с трудом, но все равно каждое утро уходил в институт. Я шла за ним и говорила: «Пожалуйста, не нужно, я же переживаю». А папа отвечал: ««Я переживаю» – не аргумент, ведь это же твои чувства».

– Как же не аргумент, когда это самый главный аргумент? – удивилась Татьяна. – Он же мой ребенок. Мой, мой ребенок, а не этой девчонки! Кстати, лично я нашла бы себе девочку получше…

Мы пили чай и вели тихую беседу, как усталая семья на кухне после трудового дня.

– Вадим, а ты когда это самое… ну, ты понимаешь, о чем я, – спросила Татьяна. – Сколько тебе было лет, когда ты первый раз с девочкой, а?

Интересно, когда они успели перейти на ты, до продажи шубы на eBay или после?

– Я… – Вадим улыбнулся, – уже не помню.

– Не ври, не ври, такое не забывается…

– В пятнадцать лет, – опять улыбнулся Вадим.

– Безобразие, разврат, я вот, например, в шестнадцать, – гордо сказала Татьяна.

А может быть, они сразу же были на ты? Вадим вдруг спросил меня, по-моему, совершенно невпопад:

– А ты, Маша?

– Я? А во французском языке даже муж и жена не всегда на ты, а в английском вообще нет «ты», – холодно сказала я.

Вышло не слишком вежливо, но у меня есть очень важная, очень глубокая причина ни за что не переходить с ним на ты, не знаю, какая именно.

Да, а почему он на моей кухне ведет себя как фарфоровый кот, сидит и так улыбается Татьяне?..

И движения у него плавные, как у кота. Почему он так подавал Татьяне пальто, как будто обнимал ее?

Я не ревную, глупо ревновать того, кто тебе не принадлежит… Если я влюблена, это не означает ничего, кроме того, что это мои чувства. Мои чувства, а не аргумент.

Дело Дня – дебют в большом бизнесе.

Май

4 мая!!!!!!!!!!!

Я обычно слежу за книжными новинками. И вот – вышли сразу четыре новые книги. Игорь Юрьевич сказал, что правильно будет не издавать одно никому не нужное «Варенье», а сразу же выбросить на рынок все вместе – «Варенье без свидетелей», «Неопытное привидение», «Кот отпирает двери» и «Ленивый Вареник: кто он – полицейский или бандит?».

«Варенье» и др. произведения. Автор М. Суворова-Гинзбург. Интересно, кто этот новый талантливый писатель?

Произведения нового талантливого писателя заняли целую полку, потому что я много его купила.

Буду дарить всем-всем-всем.

Подарила Аде, Димочке.

Спрятала оставшиеся произведения нового талантливого писателя за диван – а вдруг Вадим увидит.

Вслед за Вадимом пришла Ада.

У Ады новый офис, прямо в нашем доме. Она сидит у окна, как привратник, и смотрит, кто идет. Илье и Димочке никакая особенная кастрюлька не полагается, а Вадим у нее на хорошем счету – она все еще надеется получить для меня его сердце в обмен на индейку в абрикосах и др. деликатесы.

– Колдуны с рисом, – гордо сказала Ада, внеся кастрюльку. – Мясной фарш с луком скатать в шарики и запечь в духовке, посыпать зеленью, подавать горячим.

Очень вкусные колдуны, по-моему, раньше это называлось фрикадельки.

Вадим поел и сразу же ушел – немного обидно. Сухо сказал: «Дела».

А если он когда-нибудь узнает, что он детектив… Что будет?

…Ничего страшного. Всего лишь подумает, что я не дружу с ним, а использую его для своих творческих нужд.

Надеюсь, что Вадим никогда не увидит произведений нового талантливого автора и не узнает, что он персонаж.

Среда

Приехал Илья – очень, просто ужасно рада! Хочу познакомить его с Вадимом. Вадим увидит, что у меня есть американский любовник. Не знаю, почему у меня такие низменные чувства, но вот они такие. Ада говорит, что у нее всегда то густо, то пусто. В том смысле, что или много мужчин, или никого. Может быть, если Вадим увидит у меня много Ильи, он посмотрит на меня другими глазами? Не как на собеседника, а другими.

Мы с Ильей ходили в милицию. Илье уже исполнилось сорок пять, и ему нужно получить новый паспорт, а он один боится.

Илья смеялся и кокетничал, что, живя в самой демократичной стране, он разучился общаться с людьми в форме. Но он и правда боится. Ему кажется, что в милиции его немедленно заберут в армию, хотя он уже служил в армии, – но вдруг ему скажут служить еще раз. Еще ему кажется, что милиционер отберет у него американский паспорт навсегда, а еще, что он похож налицо кавказской национальности. С Ильей всегда как будто попадаешь в кукольный театр и сама становишься куклой.

Так что мы пошли вдвоем.

В милиции все обошлось не страшно. Илье не велели еще раз служить в советской армии, а просто сказали прийти через три дня и получить паспорт.

Четверг

Илья ушел по делу. У Ильи, кроме продвижения на российский рынок, есть еще одно дело – любови.

Илья любит женщин, занимающих положение в обществе, и они его любят, но кратковременно, потому что у них с Ильей разногласия в смысле трат. Они хотят, чтобы Илья тратил на них все – и чувства, и деньги, и даже время. А Илья считает, они и так должны быть счастливы, потому что рядом Гений.

На Димочкин взгляд, Илья ведет себя неприлично – продвигается без меня в сферы, заводит без меня любови, а я считаю, нет. Хорошо, когда у людей честные отношения и каждый знает, на что он может рассчитывать.

Илья говорит: «Машка, ты одна меня понимаешь». Говорит: «Мне нужна такая жена, как ты, чтобы близкий человек, но только чтобы была красивая и с положением в обществе».

Уверена, что он когда-нибудь все-таки найдет близкого, красивого, занимающего хорошее положение в обществе человека.

Обидно! Илья ушел в высшие сферы, Вадим его не застал.

Вадим проезжал мимо. На Фонтанке пробка, а он больше всего на свете ненавидит пробки.

Сидел два часа двадцать минут – пережидал пробку. Выглядел грустным. Если бы он не был так похож на довольного кота, я подумала бы, что у него душевные искания, кризис среднего возраста, переоценка ценностей…

Потому что пробка. Потому что главное в жизни – это обойти других, победить. Поэтому у него очень, просто очень плохое настроение.

По-моему, это типичный случай травматического сознания. Все прекрасно, отлично, но достаточно одной самой мелкой мелочи, пробки на Фонтанке, и уже все, ВСЕ, ВСЕ – очень плохое настроение…

– Неужели Вам важно победить других в пробке? – удивилась я.

– Маша… при чем здесь пробка? Это я для примера. – Вадим выразительно взглянул на меня. – В жизни. Победить других в жизни. Неужели Вы не хотели бы успеха, признания… ну, я не знаю, хоть самого маленького?

– Нет, не хотела бы, – твердо сказала я. – Только Нобелевскую премию хотела бы, а больше ничего.

Вадим улыбнулся:

– За что?

– Да так, – уклончиво ответила я. Вообще-то я имела в виду в области литературы. Хотя… с Нобелевской премией есть некоторые проблемы. Как правило, после премии нобелевские лауреаты уже больше никогда ничего не пишут, не открывают.

Лучше я получу Нобелевскую премию не за «Варенье без свидетелей», и не за «Неопытное привидение», и не за «Ленивый Вареник: кто он – полицейский или бандит?» Лучше я получу ее в старости, когда я уже ничего не буду делать, а только почивать на диване на лаврах и хвастаться Аде, что я нобелевский лауреат за «Варенье», а может быть, за «Кота».

– А насчет победы… Папа говорит, что победить легко, но при победе всегда теряешь, – сказала я. – Обязательно что-то теряешь, и тут главное – что именно.

– Глупости, детский сад, – поучительным голосом сказал Вадим. – Вот я…

– Вы кого-нибудь сегодня победили?

– Я? – Вадим задумался. – Я – да. Выиграл тендер на один большой проект.

Интересно, какой тендер – писать линию в каком-нибудь сериале?.. Но все равно, не важно. То тендер, а то жизнь.

В жизни побеждать себе дороже. После того как кого-нибудь случайно победишь, всегда испытываешь жалость. И думаешь: а что, эта победа действительно так уж нужна?

К примеру, я недавно спорила с Димочкой, что Пруст и Прус – это два писателя, а не один писатель в разной транскрипции, и говорила, что Димочка – некультурный человек. Ну, я, конечно, победила – просто молча достала с полки два разных тома.

А Димочка обиделся, покраснел и убежал и не приходил ко мне целую неделю. Я сначала расстраивалась, а потом мне для Димочкиного самолюбия пришлось соврать, будто я не знаю, что такое Ганзайский союз. Димочка на меня набросился, радостно крича: «Ага, ага, а еще культурный человек!»

И мне пришлось просить у него прощения за то, что Пруст и Прус – это два писателя, а не один.

– Вам нужна такая победа?.. – спросила я.

– Мне – нет, – фыркнул Вадим.

Вот именно, с победами всегда так. Победишь, а потом просишь прощения. Еще хорошо, если есть у кого просить прощения, а бывает вообще ужасно… Привела очень стыдный пример из моего прошлого.

Девочка из нашего класса уезжала в Израиль, эмигрировала с родителями. У нас было собрание – ее исключали из пионеров. Я опоздала и, когда вошла в класс, увидела, что все сидят на одном ряду, теснятся по трое за партой, а она сидит одна в пустом ряду, как преступник. Учительница сказала, что раз я тоже еврейка и тоже могла бы уехать в Израиль, то мне нужно публично отказаться от нее. И что это будет моя моральная победа. Публично отказаться я не смогла, побоялась, но с ней рядом не села. Втиснулась к кому-то третьей или даже четвертой. Хотя могла сесть с ней… Я тогда думала, это моральная победа, а это был самый стыдный поступок за всю мою жизнь…

– За всю жизнь? – удивился Вадим.

– Ну… да. Папа тогда сказал: «Что же делать, у каждого человека в прошлом есть невыносимо стыдные поступки, вот и у тебя теперь есть…» А как мне теперь попросить прощения – она же уехала.

– Маша, Вы дурочка? – искренне удивился Вадим. – У Вас своя голова есть или только папина? Не может быть, чтобы Вы до сих пор переживали из-за такой ерунды…

– Есть у меня своя голова, папина, – обиделась я. – Да, я до сих пор переживаю, потому что я… я невротическая личность, вот.

***

Дело Дня – не думать о Вадиме, думать об Илье, потому что Илья – мой американский любовник, а Вадим – чей-то чужой любовник, не мой.

Но если бы я была более сексуально открытой, лучше относилась к сексу вообще, думала о сексе каждую свободную минуту, надела подаренные Адой черные кружевные чулки и шляпу, небрежно забывала на кухонном столе различные предметы из секс-шопа, например огромную надувную куклу… Тогда Вадим…

Тогда Вадим, может быть, совершенно точно… во всяком случае, Ада так считает.

Если бы я была более сексуально открытой, лучше относилась к сексу вообще, думала о сексе каждую свободную минуту? Надела подаренные Адой черные кружевные чулки и шляпу, небрежно забыла на кухонном столе различные предметы из секс-шопа, например огромную надувную куклу? Думаю, Вадим посмотрел бы на меня удивленно и… и все.

Так он думает, я его приятный собеседник, а так что? Зачем ему сексуально озабоченный приятный собеседник, помешанная на сексе приставучка, огромный надувной маньяк – в общем, нетактичная невротическая личность?

Наверное, хорошо быть невротической личностью – можно угрожать всем депрессией или нервным срывом.

Мои внуки и правнуки от Димочки могли бы на цыпочках ходить вокруг моего дивана, а я бы оттуда грозно велела: «А ну-ка тащите мне немедленно сосиски с пюре, а то у меня будет нервный срыв!»

Да, но сейчас, сейчас? Пока у Димочки нет внуков и правнуков? Быть невротической личностью, самой таскать себе на диван сосиски с пюре? Думаю, довольно сомнительное дельце…

Пятница

Ада права. Я хочу стать сексуальной, манящей и т.д., чтобы Вадим наконец-то меня увидел.

Дело Дня – немедленно изменить свое отношение к сексу вообще, а также изменить свое отношение к сексу с Ильей. Чтобы не остаться старой девой без никакого секса навсегда. И не превратиться в городскую сумасшедшую без никакого секса в прошлом, даже самого захудалого, от которого утром остается один вопрос – зачем? И чтобы Вадим наконец-то меня увидел…

Ходили с Ильей в милицию получать его новый паспорт. Илья еще не знает, что его ждет сегодня ночью – новая, манящая я.

Илья открыл свой новый паспорт, полюбовался своей фотографией.

– Разве вы могли бы дать мне сорок лет? – кокетливо сказал Илья паспортистке, девушке в погонах, и вдруг закричал: – Что это, что, что?!

– Как что? – удивилась девушка в погонах. – Это вы.

Я заглянула в паспорт – на фотографии Илья, собственной персоной, здоровый лысый дядька. А в графе ФИО написано: «Илья Борисовна Шапиро», военнообязанная.

– Я не военнообязанная! – кричал Илья. – Этот номер у вас не пройдет, я уже отслужил!

– Давайте, Илья Борисовна, я вам правильно печать поставлю, – сказала паспортистка.

– Помогите… – прошептал Илья. – Мне сегодня с этим паспортом улетать в Москву, у меня там выставка…

Никуда ему не нужно улетать, он просто врет от ужаса.

***

Хорошо, что у паспортистки оказались такое хорошо развитое чувство юмора и любовь к шоколадкам. За десять минут и три шоколадки удалось получить правильный новый паспорт.

– До свидания, Илья Борисовна, – улыбнулась девушка на прощание.

Илья бессильно махнул рукой. Мы с девушкой пытались убедить Илью, что ничего страшного, с нами тоже каждый день приключаются мелкие странности, которые мы в этот момент расцениваем как непомерно значительные для себя события, вместо того чтобы увидеть в них что-нибудь смешное.

Илья не хотел видеть ничего смешного, нервно тер лысину и говорил, что ему и без того тяжело соприкасаться с российской действительностью, а теперь он еще Илья Борисовна, и от этого у него стресс…

Илья оправился от стресса, как только мы вышли во двор.

– Что ни говори, все вы тут в России совки, и ничего с этим не поделаешь, – бодро сказал он.

Я вежливо кивнула, а про себя подумала: почему это мы совки? Совсем наоборот, например, девушка в погонах очень даже европейский человек – остроумный, толковый, любит шоколадки.

Мы шли по Фонтанке, и Илья читал вслух вывески и ворчал.

– Смотри, «Бест парфюм», «Вижен сервис», «Ривер-хауз»… – возмущался Илья. – «Фитнес-клаб», «Донатсы», «Элитный секонд-хэнд»…

Неужели прямо так и написано? А я и не замечала. Но ведь есть надписи и по-русски! Илья вообще не прочь подметить что-то плохое, как будто он уехал в высшие сферы, а меня тут оставил приглядывать за хозяйством и выговаривает мне, что я нерадивая.

– Все нормально, ты в Питере, не обращай внимания, – сказала я и остановилась у книжного прилавка на углу Невского и Фонтанки – думала, может, он уймется, пока я буду смотреть, не продается ли на этом лотке «Варенье» и др. новые талантливые произведения.

– Вот! – торжествующе сказал Илья, показав пальцем на большой красочный том с голой ногой на обложке. – Вот смотри, книга называется «Библия секса». Что, скажешь, не совок?!

– Да… – виновато признала я, стараясь закрыть от него рукой соседний том с бокалом на обложке – «Библию бармена»… – Но ведь это же переводные книги, не то чтобы это такая сугубо питерская литература…

– Совок, совок, – твердил Илья, – ничего святого! Вообще уеду из этой страны, раз так! Раз меня тут в милиции принимают за женщину! Раз мне нужно служить в армии… а женщины, между прочим, в армии не служат, это же Россия, а не Израиль!

Так, в приятной беседе, мы дошли до моего дома и вошли во двор.

– Не-ет, это не Питер! – Илья показал на окна на первом этаже и начал причитать: – Еще вчера был такой питерский, такой старинный двор, и вот…

Действительно странно, под старинными фонарями на окнах Адиного офиса на первом этаже за ночь откуда-то взялись свежие надписи и нечеловеческим синим светом задорно освещают наш двор: «Real Estate Consulting». He может быть, чтобы за один день, что я не выходила из дома, наш двор превратился в прибежище мирового капитала.

– Или это Питер, или это Бостон? – насмешливо спросил Илья и ткнул пальцем в окно.

– Это я, – выглянула из окна Ада в норковом берете с хвостом. – Красиво я назвала мой новый офис? В старом-то у меня все по-простому – агентство недвижимости. А тут у меня торговля реалистатом. Реалистат – это квартира, дача или там гараж…

– Bay, иес, о'кей, вандерфул, – сказал Илья и задал вопрос в пространство: – Интересно, а почему вы тут, в России, сами с собой по-английски разговариваете?

Я сказала – наверное, мы хотим присоединиться к сильному. Не в смысле войти в состав США навсегда, а в смысле идентифицировать себя с сильной Америкой, чтобы нам было не так страшно.

– Машка права, мы хотим, – подтвердила Ада. – Поэтому у нас во дворе все как в Америке.

Я зашла к Аде в офис и тихо попросила:

– Ада… а помните, вы давали мне пакетик для соблазнения Вадима? Если он у вас еще остался, можно я его все-таки возьму?

– Пояс кружевной один. Чулки с резинкой две. Подвязка кружевная одна, – перечислила Ада. – А хочешь, я тебе еще одну вещь занесу? Исключительной красоты презервативы? Сбегаю домой и занесу, одна нога здесь, другая там?

О господи…

– Спасибо большое, я… это, исключительной красоты не нужно, не обижайтесь, спасибо, можно я пойду?

Вечером я надела в ванной пояс кружевной один, чулки с резинкой две. Подвязка кружевная одна куда-то потерялась. Сейчас я выйду из ванной и изменю свое отношение к сексу с Ильей раз и навсегда. И тогда Вадим меня наконец-то увидит.

Уф-ф, выхожу! Новая я, во всем Адином и в халате.

– Илья! Илюша! Илюшечка! Вытащи, пожалуйста, из кладовки складной бед, – неожиданно для себя сказала я. – Ты теперь будешь спать на складном беде. Не обижайся, но… в общем, да, вот.

– Не надо Илюшечку на раскладушку, – заныл Илья. – У Илюшечки спинка болит… Я буду спать с тобой на диване, и дай мне второе одеяло, у тебя холодно.

– Нет, не будешь. Зато я дам тебе три одеяла, – сжалилась я. – По-нашему, три теплых бланкета.

Илья, надувшись, укладывался на раскладушку, заворачивался в одеяла, вздыхал.

– Ты не обиделся, что мы теперь друзья? Я имею в виду: и днем, и ночью?.. – спросила я в темноте. Кстати, подвязка кружевная одна нашлась – оказалась у меня на руке, как браслет.

– Илюшечка спит, – пробормотал Илья и демонстративно засопел.

Вскоре Илья уже спал по-настоящему, а я никак не могла заснуть.

Чтобы не думать, что теперь у меня вообще нет любовника, никакого, даже американского, решила лучше подумать о совках. Каждый без словаря знает, что «совок» – это неодобрительное определение носителя советского сознания. Ну и внешние признаки, конечно, имеются: плохо сшитые костюмы, каракулевые шапки пирожком, бриллианты, рейтузы.

Если у человека возникает обида, значит, в нем задета какая-то болезненная струнка. Вот если бы Илья сказал, что мы с девушкой в погонах – ящерицы вараны, я бы не обиделась. А тут мне обидно, очень обидно, за себя и за девушку в погонах. Разве мы с паспортисткой – дяденьки в плохо сшитых костюмах и рейтузах?

Никакого у меня теперь нет любовника, ни одного… Не буду думать об этом.

В юности мы ходили в гостиницу «Европейская» пить кофе, и нужно было искусно проскользнуть мимо швейцара с небрежно-отрешенным видом, а внутри все дрожало – пустит или не пустит. В «Европейской» было так красиво и иностранно – другая жизнь, а мы были – совки. А сейчас мы можем каждый день туда ходить, значит, не совки.

Решила: буду ходить в «Европейскую» каждый день или достаточно часто. Пить кофе там дорого, я просто буду ходить мимо швейцара туда-сюда и изживать в себе совка.

– Илья! – позвала я. – Илья! Илья заворочался на раскладушке:

– Маш, ты передумала? Можно к тебе?

– Илья, сколько стоило мороженое? – спросила я.

– Какое? Фруктовое? – не просыпаясь, спросил Илья. – Фруктовое – семь копеек.

– А эскимо?

– Эскимо – одиннадцать, пломбир в шоколаде – двадцать две копейки, – четко сказал Илья и мечтательно добавил: – Еще за двадцать восемь копеек шоколадное или черносмородиновое, а что?

– Спи.

Утром скажу Илье, что он тоже совок. Что «совок» – это не носитель советского сознания, а просто любитель мороженого, просто человек, который без запинки сможет назвать цены на мороженое даже ночью.

Дело Дня – сделала большой шаг в чулках, поясе и подвязке к новой жизни. К тому, чтобы остаться старой девой без никакого секса навсегда и очень скоро превратиться в городскую сумасшедшую без никакого секса в прошлом, даже самого захудалого. И Вадим меня так и не увидит…

Может ли быть, что это сознательный выбор – целибат? Исключительно духовная жизнь вместо поцелуев без любви?..

Думала-думала и наконец поняла, почему я так поступила, чтобы уже совсем никакого любовника, – просто так, вот почему.

Да и зачем мне секс с Ильей Борисовной…

12 мая, вторник

Вадим

Запущен новый проект. Вышло удачно, нашел вменяемого партнера – он вложит деньги и не будет активно надзирать за бюджетом, а у меня будет люфт для экономии… Первый канал заказал детективный сериал на восемь серий… Старый сериал неожиданно купил канал «Россия»… Вовремя запустился с очередным «мылом»… нашел партнера, который готов вложиться в прокат…

В этом сезоне удачи просто сыплются – тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.

И роман. Роман. Они все считают, что я могу только «мыло», а я – вот.

Можно ли спросить, как его дела? А если он не говорит, потому что все плохо? Я как-то переводила статью, в которой говорилось, что все мужчины склонны к тревоге, любят жаловаться, хотят, чтобы их утешали. А вот Вадим – нет, он сильный человек. Но я все время думаю: взяли ли его в новый сериал? Спрошу.

– Вадим, а как у Вас дела?

Вадим

Эта новая система – продюсерская подача… Не зря я сидел в жюри, было интересно… Молодые ребята, хотят снимать кино… А если бы я был на их месте? Рассказать свою идею представителям крупных компаний за пятнадцать минут, убедить, чтобы дали два миллиона на съемки, – это трудно, люди же на слух воспринимают плохо. Это мало кому удается выдержать, это похлеще любого экзамена. Я бы на месте этих ребяток не смог. Тем более огромный риск. Им же никакой гарантии не дают, говорят «мы подумаем». Их синопсис болтается у продюсера бесплатно – через полгода могут отказать, а идею украсть. Но что делать – у ребят нет другого шанса снять свое кино… На их месте я бы не смог…

Но я же на своем месте… А на моем месте у меня есть своя идея. Был там один мальчишка с интересным проектом… Можно взять на время, сказать «посмотрим, подумаем»… мысли у него любопытные. Нет, ну не то чтобы совсем «украсть», а, скажем так, кое-что использовать.

– Я не спрашивала Вас раньше не потому, что я об этом не думала, наоборот, я все время об этом думаю, – сказала я. – Вас взяли на следующий проект? Писать линию для другого сериала?

– Как это «меня взяли»? – рассеянно спросил Вадим. – А-а… нуда… вопрос обсуждается… сейчас как раз решают, возьмут меня или нет, как раз сейчас решают.

Вадим

Как странно звучит – решают… Как это, про меня – решают?.. А я и забыл, что я поденщик, жалкий неудачник…

***

Вадим вдруг как-то поежился, пожал плечами, фыркнул.

– Маша, а Вы правда думаете, что я всегда писал детективные линии для «мыла»… что я всегда был неудачником? Что у меня всегда что-то не так? – обеспокоенно спросил он.

Как будто ему стыдно, если у него не так… Как будто я спрашиваю людей на пороге: «А вы кто, двоечник или отличник?»

– Правда, думаю. Что Вы приходите ко мне потому, что Вам больше некуда пойти, Вас никто не ждет, не любит, Вы никому не нужны. Что Вы самый несчастный человек на свете, неудачник, а что?

– Ничего подобного, – обиженно сказал Вадим, – и не нужно меня жалеть.

Я пошутила, а он обиделся…

Вадим

Признаться, что я наврал? Как-то глупо получится. Тоже мне принц, переодетый дровосеком…

Или все-таки сказать? Вот она удивится. Не скажу. Что я, дурак, что ли?..

Что-нибудь расскажу… Нет, а почему она думает, что я неудачник?

Оказывается, у Вадима был в жизни очень большой Успех – не сказал какой.

Потом, когда выпил кофе и выкурил сигарету, все-таки сказал:

– Я написал роман. Давно, десять лет назад.

– Как роман?! Вы писатель? А… как… как Ваша фамилия?

Невероятно! Вадим – писатель! Как будто все началось сначала – прекрасный незнакомец от мышей написал роман!

Роман был про юность, про университет. Роман был одновременно увлекательный, коммерческий и хороший, живой.

– Там и мистика была, и советский быт, и детективная линия… Тогда еще никто так не писал. Отец похвалил.

Это и был Успех – большие тиражи и сразу же экранизация.

– По тем временам серьезные деньги, – похвастался Вадим. – У меня было все.

– Что «все»? – спросила я. – Премии, встречи с читателями?

– Ну… у меня было среднестатистическое все: жена-красавица, квартира большая, «Ауди-сто». Мальчишки в окна заглядывали, что там внутри.

Про университет! Мистика! Советский быт! Детективная линия! Я не читала.

– А что было дальше? – спросила я.

Вадим

Сказал про роман – как будто вздохнул, а что выдохнуть?..

Что было дальше? А что было дальше? Дальше ничего не было – из того, что ей интересно. Дальше я стал лудить сериалы. Не рассказывать же ей, что дальше все было ровно – первый сериал, второй сериал, третий…

Она так смотрит, как будто хочет услышать не про бизнес, не про тупые сериалы, а драматическую историю про муки творчества, про Успех и Падение…

***

– А что было дальше? – нетерпеливо спросила я.

Вадим

А дальше Остапа понесло.

– Дальше? Мне предложили писать по роману в месяц.

– В месяц?!

Это совершенно невозможно, я сама за несколько месяцев написала всего лишь «Варенье», «Неопытное привидение», «Кот отпирает двери», «Ленивый Вареник», а ведь я очень стараюсь. Кстати, «Полиция в шкафу» уже готова, а про гонорары ничего не слышно.

– Ну, в три месяца, не важно, – поправился Вадим.

Ему предложили писать четыре романа в год.

– За большие деньги, Маша, за очень большие деньги, – значительно сказал Вадим.

История Вадима – настоящая драматическая история, история Успеха и Падения… После первого невероятного успеха Вадиму казалось, что дальше будут только удачи, а началось мучительство. Успех нужно было кормить, поддерживать. Думал, сейчас быстренько напишет для денег, а потом уже свое, настоящее.

Вадим истерически (он сам так сказал – истерически) пытался воссоздать успех, бросался от одного сюжета к другому, метался между полной уверенностью, что все отлично, и уверенностью, что все ужасно.

Дальше все было совсем печально… Я понимаю Вадима как никто, то есть как коллега. У меня совершенно так же было с «Вареньем», я тоже металась между тем, что Игорь Юрьевич скажет «ужасно» и что он скажет «гениально».

Четыре романа за год Вадим все-таки написал. Отец относился к этому скептически, считал все это неуспехом по сравнению с романом. Сказал: «У тебя талант, а то, что ты делаешь, противно в руки взять». Сказал, Вадим его позорит.

После этого все отношения с отцом прервались. Вадим не видел своего отца много лет.

– А в больнице, вот сейчас, в больнице, видели?

– Это не считается, – отмахнулся Вадим. – А писал я и правда жуткую коммерческую туфту, гадость.

Гадость? Все эти яркие книжечки на прилавках, они еще назывались как-то странно… «Жестокий», «Сумасшедший», «Придурочный»…

– Неужели это правда Вы… – задумчиво сказала я.

– Что – я?

– Ну, все эти яркие книжечки на прилавках, они еще назывались как-то странно… «Жестокий», «Сумасшедший», «Придурочный»… Это все написали Вы?

– Не все, но кое-что, – со скромной гордостью сказал Вадим.

Ох, ну… это не очень хорошие книги. Зато очень благородно признаться, что делал туфту, гадость. Я бы ни за что не сказала, что «Варенье» – туфта и гадость, по-моему, оно прекрасно. И «Неопытное привидение», и «Ленивый Вареник», и «Кот» тоже прекрасны.

Вадим смотрел на меня со странным выражением лица, как будто я кролик или белая мышь, а он проводит над нами эксперимент.

– Я хотел Вам рассказать, что было дальше… Неужели Вам не интересно?

– Очень интересно, очень! «Жестокий», «Сумасшедший», «Придурочный» – это еще Успех или уже Падение? – спросила я. – А потом…что было потом?

– А потом суп с котом… Все стало еще хуже. Потом и эта туфта перестала идти, рынок заполнился другой туфтой, не моей. Не было даже коммерческого успеха – что-то разладилось…

– Разладилось?

Вот она, печальная поучительная история одного Падения – со слов Вадима.

Вадиму дали соавтора. Вскоре соавтор бросил Вадима, занялся чем-то другим, не важно чем, – был соавтор, и нет соавтора. Вадим опять пытался писать сам, но его собственные книги оказались невостребованными. Последнюю книгу не взяли – конечно, не швырнули в лицо, а мягко сказали: «Может быть, когда-нибудь потом…», но ведь на самом деле – швырнули…

– Нет-нет, Вы очень талантливый, – быстро сказала я. – Вон у Вас сколько этих «Придурочных»! Просто у Вас был творческий кризис… А что было потом?

А потом… вообще ужасно! Жена Вадима уже привыкла к деньгам и никак не могла отвыкнуть. Поэтому Вадиму пришлось продать имя.

– Вы продали свое имя? – удивилась я. – Вас теперь зовут не Вадим, а как? И фамилию Вы тоже продали?

Я уже стала прикидывать, сколько стоит мое имя, – не думаю, что дорого, оно довольно часто встречается. Зато моя фамилия, наверное, недешевая – я еще никогда не встречала других Суворовых-Гинзбургов, кроме меня.

Но мою фамилию никто не купит, даже если недорого. Продать свое имя и фамилию может не каждый человек, а только тот, кто начал делать что-то успешное, а потом у него случился творческий кризис.

***

И вот всех этих «Жестоких», «Сумасшедших», «Придурочных» стал писать другой человек или даже другие люди, и все они стали называться «Вадим». Печально.

Или не печально, а, наоборот, хорошо?

– Вам повезло! – сказала я. – А если бы все эти книжечки написали Вы? Это было бы… ну зачем Вам это, Вы же интеллигентный человек?.. Вы бы мучились. Атак – Вы не Вадим, и все! И с Вас никакого спроса. А что Вы их раньше писали, так кто в юности не ошибался, – вот Димочку, например, вчера опять выгнали из школы. За то, что один мальчик сжег классный журнал.

– Маша, мы же говорим обо мне, – удивился Вадим. – При чем здесь Димочка?

– Как при чем? Мальчик социально незащищенный, и отец его убьет, а Димочка защищенный. Димочкин папа – банкир в Майами. Вот Димочка и сказал, что сжег журнал он.

– Резонно. – Вадим согласился, но как-то неуверенно. – Маша, я давно хотел Вам сказать, Вы балуете Димочку, во всем его одобряете.

– Да? – возмутилась я. – А Вы бы хотели, чтобы чужого мальчика убили и выгнали из школы? Вы что, не понимаете? Мальчик социально незащищенный, а Димочка защищенный. Димочкин папа – в Майами, и ему оттуда Димочку не достать. Неужели Вам на чужого мальчика наплевать?

Вадим удивился и попросил еще кофе.

– А я бы писала четыре романа в год – это не так уж много, или даже можно восемь, – мечтательно сказала я. – Если за какие-нибудь гонорары…

– Да что Вы в этом понимаете? – вдруг зло сказал Вадим и ушел не попрощавшись.

Минут через десять вернулся.

Я просила прощения за некомпетентность, сказала, четыре романа в год – это слишком много, и один слишком много…

– Да что Вы в этом понимаете? – опять зло сказал Вадим и ушел не попрощавшись, но из прихожей вернулся. – Да, совсем забыл, меня тогда жена бросила.

– Ох, неужели? Красавица? – уточнила я.

– Само собой. Сказала, я неудачник, а она – нет, поэтому жить со мной не может. Другие на моем месте уже бы подняли лапки

Я бы точно подняла лапки, если бы меня бросила жена-красавица. Когда меня бросил Игорь на первом курсе, я и то подняла лапки, хотя он не особенная красавица, просто симпатичный. Но то я, а то Вадим.

– Вы, наверное, очень сильный человек, – с уважением сказала я.

– Да, я ничего… – улыбнулся Вадим и ушел в хорошем настроении.

Я знала, я чувствовала, что Вадим – сложный, неоднозначный человек: с одной стороны, тонкий, нежный, а с другой стороны, «Придурочный», «Сумасшедший»… И жизнь у него сложная и неоднозначная – Успех и Падение…

А я еще больше его люблю за все, что ему пришлось пережить. Если у человека ровная неинтересная жизнь, если он никогда не ошибался, не продавал имя, не сжигал классный журнал – в нем не образуются те… ну, неровности, что ли, которые именно и любишь.

Да, и еще… Нехорошо, что я тут же села за компьютер. Нехорошо, что я использую печальную историю Вадима про продажу своего имени для новой книги – «Мумзик безымянный»… но что же делать.

Решила, все нормально – никто не знает, из какого сора растут сюжеты.

Вадим

Что это было? Сочинил историю про какого-то мудака-писателя…

Уважаемый человек, известный человек, значительный человек, богатый, между прочим, человек врет как… как сивый мерин.

В этой истории все неправда – Успех и Падение, но, в сущности, что-то самое главное в ней было правдой… а, черт, без психоаналитика не разберешься… А так все вранье.

Зачем? Ну… ей так интересней.

Кстати, неплохая история сочинилась – можно где-нибудь использовать.

Следующий день. То есть нет, не следующий, а через полчаса

Вадим вернулся через полчаса.

– Я на минутку, не буду проходить, – сказал он в прихожей. – Я просто непрофессионально подошел к своему роману. У меня там было материала еще на десять книг, а я все это неэкономно использовал… и получилось, что я все написал, что знал…

Сказал, я была права насчет Нобелевской премии. Что успех – это всегда для кого-то, не для себя.

Думаю, успех – очень сложное дело. Я сказала:

– Если ты сделал что-то очень успешное, потом каждый новый шаг – как экзамен, от тебя ждут чего-то необыкновенного. И все время боишься, что экзамен не сдашь. Из-за этого Вы и не написали ничего… что хотели… кроме «Придурочных» и «Сумасшедших», а вовсе не из-за денег.

– Да?.. – удивился Вадим. – А откуда Вы знаете?..

Ну конечно, я знаю! Вот если бы «Варенье» имело огромный успех, я бы так волновалась, что не написала бы «Неопытное привидение», не говоря уж о «Кот открывает двери» и др.

– Вот и сейчас… – Вадим задумался, – делать что-нибудь стоящее или? За это время можно пять сериалов слепить. Я уж не говорю про деньги.

– Еще пять линий в каком-нибудь сериале или сделать что-то другое, стоящее? – переспросила я.

Вадим торопился – дела. Сказал, что все это к нему не относится, а рассказывает он мне все это просто потому, что проезжал мимо и очень торопится. Выпил еще кофе, подумал и рассказал продолжение своей истории, печальной и поучительной.

– Я был не то чтобы на дне жизни, но в неудачах. Но я – я никогда не был неудачником!!

Вадим – человек сильный. Не стал лелеять свои неудачи, а, наоборот, пытался догнать удачу.

– А как, как Вы пытались догнать удачу?

Вадим задумался.

– Я всегда производил впечатление очень успешного человека.

Это правда, я сразу же, как надела очки, поняла: не-ет, этот человек – не от мышей…

У него было совсем мало денег, и все уходило на имидж.

– Я вообще из тех, кто лучше не позавтракает, а почистит ботинки…

Какие мы разные, а я бы лучше позавтракала…

– Я на последние деньги покупал галстук, – гордо сказал Вадим.

– Галстук? А что было дальше? – спросила я.

– Дальше? Я – человек, как Вы правильно заметили, сильный. Мое состояние тогда было веселое и злое – я вам всем докажу! Вы еще ко мне придете! Я все верну, у меня все будет! – Вадим сверкнул глазами.

Вадим все вернул, все доказал, у него все было, и все к нему пришли, только он не захотел сказать, в какой именно области. Но в бизнесе. Может быть, в ресторанах быстрого питания, может быть, в нефти, газе и других ресурсах, не в литературе.

– Папа говорит, что в жизни не происходит ничего плохого, что все плохое на самом деле хорошее, потому что это опыт, – сказала я. – Вот у него один раз был случай с ошибочным экспериментом, и… Ну а потом что? – спохватилась я. – Как получилось, что Вам пришлось писать линии в сериале? Опять Падение? Потеряли бизнес?

– Да-да, – торопливо согласился Вадим, – я Вам потом расскажу.

Поздно вечером пришла Ада, спросила:

– Чего грустишь? А как вообще дела?

– У меня нормально, а вот у Вадима… У него трудный нравственный выбор – деньги или что-то другое…

– А-а, нашла, о чем думать, – отмахнулась Ада, – вот еще, трудно ему… Хочет и на елку влезть, и на х… сесть. Вот и все трудно.

Папа говорит, так бывает в науке: человек, желая поддержать свой успех, идет на быстрый сговор с самим собой и попадает в ловушку и начинает делать туфту. Папа, конечно, не говорит – туфту, он говорит – некачественно. И что человек при этом думает: а почему я должен делать не туфту, если за нее платят большие деньги?.. Почему я должен быть честью и совестью нашей эпохи? Или так: почему именно я? Очень трудно, очень… Как это Ада всегда так просто решает сложные нравственные вопросы?

Дело Дня – план новой книжки «Торговец воздухом», про трудный нравственный выбор детектива Вадима.

Детективу Вадиму предлагают продавать испорченный воздух за большие деньги. Как всякому мужчине, ему трудно отказаться от денег и успеха, поэтому он соглашается. Тем более испорченного воздуха так много, что он может продавать его четыре раза в год или даже чаще.

Вадим страдает, мечется между четырьмя сделками по продаже воздуха в год за большие деньги и своим истинным призванием – расследовать настоящее большое преступление. Между невозможностью быть неуспешным, успехом, который поместил его в определенные рамки, и желанием следовать своему истинному призванию.

Но пока Вадим продает испорченный воздух, никакого истинного призвания, никакого большого настоящего преступления не происходит, потому что Вадим просто не в состоянии его увидеть, он ведь очень занят…

Мораль: каждому из нас дан один замечательный шанс, потеряв который мы заменяем его чем-то второсортным. Коммерческий успех детектива Вадима – это его второсортный шанс. Хорошо, что он это вовремя понял.

Мораль моралью, а вот как детектив Вадим вышел из этой ситуации, я еще не придумала – это очень трудно.. Не придумать трудно, а выйти. Или даже невозможно?

Вадим

А может, я подонок? Она некрасивая, милая, беззащитная… Влюблена в меня.

С другой стороны, чем это так уж для нее плохо? Я же не собираюсь причинить ей вред.

Нет, ну если строго подходить, по меркам самой Маши, – наверное, безнравственно… Безнравственно делать другого человека инструментом своей цели. А по меркам нормального мира? Да именно это происходит каждый день, каждую минуту. По меркам нормального мира, безнравственность и благородство – очень далеко отстоящие друг от друга полюса, и между ними много всего, например нормальные люди.

А если бы она была красива? У красивых что, есть спецзащита от неудачных романов?

Влюбится-разлюбится, потом ей хоть будет что вспомнить.

15 мая, пятница

Илья уезжает в Америку, а Вадим так его и не увидел. Так и не увидел меня.

Сначала я еще не знала, что это будет вечер в телеграфном стиле. Сначала я думала, что у нас прощальный вечер, – мы провожаем Илью в Америку.

В прощальном вечере принимали участие Илья и девушка Ильи Оксана. Еще были я и Димочка.

Не то чтобы Димочка так уж любит Илью, просто радуется, что он уезжает. К тому же Димочка со вчерашнего дня находится у меня под домашним арестом за двойки по литературе. Обещал за одну ночь прочитать «Войну и мир» и «Преступление и наказание», чтобы я разрешила ему пойти гулять с его девочкой. На самом деле я не могу ему ничего запретить, но… может быть, он еще маленький и ему самому хочется, чтобы запретили, а потом разрешили?

Оксана – красивая и с положением в обществе.

– Она знаешь кто? – улучив минутку, прошептал мне Илья. – У нее своя галерея… Она обещала устроить мне выставку в самом крутом питерском клубе для миллионеров. Представляешь?

Я знаю, кто Оксана. Оксана – та самая девушка, которую я видела в кафе «ДэФэ» на Караванной. Которая сказала мне «просто не хочу». Оксана занимается выставочным бизнесом. Наверное, это очень утомительный бизнес, потому что вид у нее устало-снисходительный.

Оксана меня не узнала.

Прощальный вечер на моей кухне начался с того, что мне показалось – это не я, Маша Суворова-Гинзбург, на своей кухне во дворе на Фонтанке, а, наоборот, я, Маша Суворова-Гинзбург, в гостях у Оксаны и пришла к ней без приглашения.

Хотя Оксана никогда не позвала бы меня в гости.

Оксана говорила короткими фразами, как будто она посылает SMS. И мы все стали говорить короткими фразами, как будто посылали друг другу SMS.

– Кофе?

– Нет, – сказала Оксана.

– Чай?

– Нет, – сказала Оксана.

Кофе – нет. Чай – нет. Хочет стакан минеральной воды без газа.

– Стакан минеральной воды без газа – нет, – сказала я.

Я не специально так ответила, просто подумала, может, она обидится, если другие будут говорить длинными фразами.

Папа говорит, что я легко поддаюсь влиянию. Это правда, к примеру, Оксана так на меня повлияла, что я даже думать стала короткими фразами, как будто посылала себе SMS.

Оксана почти как я.

Два-три года не считаются.

Но выглядит моложе.

А может, и нет.

Оксана очень противная.

У нее оттопыренные уши.

Грубые черты лица.

Широкая челюсть.

Злой нос.

На самом деле она красивая.

Хотя и ничего особенного. Илья гораздо симпатичней. Не говоря уж о Димочке.

На Оксане платье. Не просто платье, а Платье, парчовое, с огромным воротником. Они с Ильей идут на встречу с возможным покупателем в самый крутой клуб для миллионеров. А может быть, она всегда в Платье.

Оксана звонила своей домработнице, своему водителю, своей массажистке, своему турагенту – сколько же у нее своего – и всем что-нибудь велела.

– Я хотел тебе показать… Это же старый петербургский дом. Ну, знаешь, картины, библиотека… – заискивающе сказал Оксане Илья. – Хочешь, я сфотографирую тебя с Бенуа?

– Нет, – сказала я. И тут же поправилась: – Я имею в виду, пожалуйста, но Бенуа у Ады. С Бенуа можно сфотографироваться в следующем зале.

– Маша, покажешь Оксане картины? – попросил Илья.

– Нет, – сказала я, – то есть я имею в виду, пожалуйста. Оксана, хотите посмотреть картины?

– Нет, – сказала Оксана.

Оксана брезгливо рассматривала чашки. Сидела на краешке стула, как будто у меня грязно. Разве у меня грязно?

Оксана посмотрела на Илью и сказала:

– Такие джинсы вообще не носят.

– А у нас в Америке носят, – сказал Илья. Сделал вид, что он шутит и что ему не обидно. На самом деле покраснел.

Я вдруг ужасно застеснялась, и ушла в ванную, и закрыла дверь, и там, в ванной, подумала, что меня много раз не замечали в других местах, но не на моей кухне. В других местах – да, конечно, но на моей кухне – нет.

Когда я вышла из ванной, Илья фотографировал Оксану.

Оксана с Ге, Оксана с Кустодиевым.

– Давай еще с Добужинским, – предложил Илья.

– Кто это? – спросила Оксана.

– Как, ты не знаешь? – удивился Илья. – Но как же?

– У меня галерея современной живописи, – ответила Оксана.

Илья сфотографировал Оксану с Добужинским, и они ушли в высшие сферы. На встречу с возможным покупателем в самый крутой клуб для миллионеров.

– Илюшечка будет по тебе скучать, – прошептал мне Илья на прощание и взял чемодан.

– Водитель заберет, – сказала Оксана, и Илья поставил чемодан на место.

Напоследок Оксана позвонила еще кому-то своему и сказала:

– Приеду к двенадцати, сервируйте мне чай в зимнем саду.

Думаю, такая небрежная привычка командовать слугами – не просто так. Думаю, Оксана – аристократка, настоящая аристократка по маме и по папе.

Они ушли в сферы, а я отчего-то взяла тряпку и стала тереть стулья на кухне – может, у меня все-таки грязно?

И отчего-то заплакала – возможно, потому, что не очень люблю тереть стулья на кухне.

Димочка гладил меня по голове. Оказывается, он весь вечер был здесь – редкий случай, он был здесь, а как будто нет.

– Она тебя не стоит, – изо всех сил утешал меня Димочка. – Ты у нас креативная старушка, детективы пишешь, а она…

– Она аристократка, командует прислугой, я бы никогда не сумела сказать «сервируйте мне чай», сказала бы просто «можно мне чаю, пожалуйста?», – всхлипывала я.

– Илья сказал, что она девушка с рабочей окраины, ни одной книжки не прочитала… Что такое «девушка с рабочей окраины»? У нее мама и папа водопроводчики?

– Фигуральное выражение для обозначения людей из простых необразованных слоев общества, – сказала я. – Но это не значит, что в этих слоях не бывает умных образованных людей. Просто у них меньше шансов, чем у тебя, прочитать за один вечер «Войну и мир» и «Преступление и наказание». Зато у нее галерея, я, может быть, тоже хочу галерею…

– Машка, она просто чья-то жена или была чья-то жена и удачно развелась, – утешал меня Димочка. – А ты… Илья говорит, ты – наше все.

И тут я окончательно потеряла человеческий облик.

– Она чья-то жена, а я наше ничего, – холодно сказала я и опять ушла в ванную.

И заперлась и, не обращая внимания на Димочкино нытье под дверью, сидела на краю ванны и размышляла, откуда Димочка так хорошо знает жизнь, и над другими вопросами…

Живешь-живешь и считаешь себя достойным человеком, другом Димочки и Ады, приятным собеседником Вадима, автором произведений с договором. Одним словом, думаешь, что ты есть.

И вдруг…

И вдруг – Оксана… Щурится пренебрежительно, не разговаривает с тобой, даже не смотрит. И сразу думаешь, что тебя нет. Что ты – щекастый растрепанный пудель, которого нет. В очках.

Почему Оксана со мной так? Потому что она красивая? И была чья-то жена?

Я вышла из ванной в полном молчании и гордо легла на диван, отвернувшись к стене.

– Маша, ты лучше покричи на меня – тебе легче будет, – растерянно сказал Димочка. – Почему ты никогда не кричишь?

Я не кричу? Я очень даже кричу, про себя. Я даже про себя катаюсь по полу. А так – нет. Это не потому, что я тихий неэмоциональный ангел, а просто у нас дома никто не повышал голос, никогда. Кроме одного раза – когда я очень хотела выйти замуж за Игоря Юрьевича и визгливо вскрикнула: «Ну почему мне нельзя, почему?!» Неловко получилось…

– Тогда я… я прочитаю «Войну и мир» в кратком изложении, всего сорок страниц, – наглым голосом сказал Димочка.

Я молчала.

– Почему ты не кричишь? – удивился он. – И «Преступление и наказание» прочитаю в кратком изложении, всего тридцать страниц.

– Ты… ты… ты просто идиот! – закричала я. – Как тебе не стыдно?!

Димочка удовлетворенно кивнул:

– Ну ют и молодец. И перестань реветь. Все, поняла? Ты в сто раз лучше и больше никогда не реви. – Он покровительственно погладил меня по плечу, и я опять заплакала.

– Да-а, а что же ты весь вечер молча-ал? А у нее Платье… А я тоже человек, я тоже хочу, чтобы меня люби-или, – прорыдала я.

– Мужика тебе надо, Машка, – вдруг по-бабьи сказал Димочка, и я неожиданно успокоилась.

Вот оно, оказывается, в чем дело. Тогда ладно, хорошо. Это уважительная причина для рыданий, а злиться и завидовать красивой Оксане и парчовому платью – неуважительная.

К тому же Димочке нельзя нервничать. Разнервничается, разволнуется, не пойдет в школу.

– Димочка! Ты не огорчайся, я не пропаду, – сказала я. – Существуют клубы «Для тех, кому за восемьдесят», или в Интернете можно познакомиться.

– Да-да! Ты очень милая, даже симпатичная, особенно в Интернете – там ведь можно поместить любую фотографию, – радостно заверил меня Димочка. – Я тебе в «Фотошопе» уменьшу щеки и нос, и будет нормально, просто супер!

Дело Дня – экзистенциальные проблемы моего существования, – смысл жизни, одиночество, почему одинокий некрасивый человек беззащитен перед замужним и красивым, прочее.

…Я часто не сплю и думаю обо всем, но бывают ночи, когда меня мучат мелкие несвязные вопросики, а бывает, какая-нибудь одна глобальная проблема не дает покоя, к примеру щеки.

Папа говорит, что от любых дурных мыслей есть спасение – это наука.

Тогда… Щеки можно рассматривать в зеркале как лично мои, а можно рассматривать в контексте познания личности, и тогда они уже будут вообще щеки. И я стала вспоминать, а не переводила ли я чего-нибудь про вообще щеки, и вдруг вспомнила – есть, есть на этот случай одна теория!

В этой теории личностные качества человека напрямую связаны с конституцией, не той, что основной закон государства, а со строением его тела – весом, ростом, ну и щеками, конечно. Например, пухлощекий человек – мил и добродушен, а худющая Оксана – жесткая, злая, неприятная.

Мне так понравилась эта славная домашняя гипотеза, как будто я сама ее придумала, и я решила ее развить – бывает же, что человек развивает чужую теорию, тем более ему все равно не заснуть…

Я уже видела себя на кафедре – защищаю диссертацию по щекам.

Начну скромно: «Итак, какой же у нас подход к проблеме щек?»

Я часто присутствовала на защитах папиных аспирантов и обратила внимание, что аспирант всегда называет себя на «мы» – «мы вывели формулу», «мы сделали вывод». Может быть, они имели в виду «мы с папой»? Когда папа умер, все говорили, что папа вынянчил двадцать восемь аспирантов. Никогда не замечала, чтобы он их нянчил, а вот что они все время у нас обедали и спали на диванчике в прихожей – это да.

Дальше скажу, что по моей гипотезе щеки вызывают у нас умиление и доверие к их обладателю. Но не только, не только! Скажу, что люди со щеками необычайно талантливы! Они – авторы детективов.

Так что, выходит, щеки – настоящая научная теория и заодно комплимент.

Кстати, мне не понадобится никакой демонстрационный материал – удобно, что щеки всегда со мной.

Вторник, день

Ада пригласила нас с Вадимом в театр. Вернее, не совсем так.

– Ну что, опять сидишь, х…ю сочиняешь, – с порога сказала Ада, запуская в прихожую Сему. – Завтра вы с Вадимом идете на секс-спектакль. Ты, я и Вадим.

Сема шмыгнул в комнату, а мы пошли на кухню. Оказалось, одна клиентка подарила Аде билеты на премьеру спектакля «Король Лир» – ура-ура!!

– А почему это секс-спектакль? – спросила я.

Оказалось, так сказала клиентка.

– Но я же не знаю, придет сегодня Вадим или нет, – возразила я. – Как же вы его пригласите?

– Лично я имею его телефончик, – покровительственно улыбнулась Ада. – Примерь, в чем ты будешь.

Так, черные джинсы, длинный черный свитер – где, черт возьми, мои плечи?!

У меня покатые плечи, поэтому под любую одежду я подкладываю поролоновые плечики, у меня их целый мешок.

– Это все? – оценивающе оглядела меня Ада. – Не густо. Хочешь мою шляпу с пером? Я для тебя все.

Ну… я могу еще надеть кольцо. Мама его никогда не носила, говорила, глупо носить двухкаратныи бриллиант, в котором бабушка танцевала на балах.

– Фу, стекляшка, – сморщилась Ада. – А поприличней у тебя ничего нет? Бери шляпу с пером, пока дают.

– У меня есть шпага Николая Второго, я могу надеть ее в театр, – дерзко сказала я и тут же испугалась, что Ада обидится, и пробормотала «простите», но Ада посмотрела на меня с жалостью, как на помешанную.

Ада велела мне переодеться, я поменяла черные джинсы на черную юбку, длинный черный свитер на другой длинный черный свитер, потом еще на что-то…

– Те же яйца, только сбоку, – махнула рукой Ада, когда я переоделась в пятый раз. – Ну и иди как черная моль, а лично я пойду в новой шляпе.

Вторник, вечер

Новая шляпа – синяя войлочная шляпка-таблетка с пером. Перо страусовое. Неужели Ада так меня любит, что готова была отдать мне такую красоту?

Вадим ждал нас у театра. И я вдруг испытала такой подъем, такое возбуждение, как будто это настоящее свидание, как будто это он пригласил меня в театр, а не Ада. Глупо, да?

– Что у вас в сумке? – спросил Аду охранник.

– А х… его знает… Может, бомба, – лениво сказала Ада.

Интересно, откуда у Ады такое бесстрашие, такая смелость? Это потому, что у нее много денег? Или, наоборот, у нее много денег, потому что она не боится охранника в театре?

Больше приключений не было, кроме небольшого скандала с тремя людьми, сидевшими в ряду за нами. Ада ни за что не хотела снять шляпу, уверяла, что дама имеет право сидеть в головном уборе согласно купленным билетам.

Я не особенно люблю Шекспира – у него всегда не чувства, а страсти. Но это был не совсем Шекспир, а так, по мотивам, в прозе. Не страсти, а чувства, не трагедия короля и власти, а просто трагедия старого человека, какая могла произойти в любой семье. Король Лир был просто старый человек, но еще не такой старый, как о нем думали дочери. Он хотел еще быть, чтобы его уважали и даже иногда слушались… Дочери тоже были не злодейки, а просто обычные дочери. Они совсем не хотели его прогонять, а хотели иногда приходить к нему и говорить: «Как ты тут, милый папочка? Вот и хорошо, а нам пора по своим делам…» Их было жаль не меньше, чем короля Лира. Они просто хотели быть взрослыми. Димочка тоже любит говорить, что он взрослый, уставший от жизни человек… И я все думала об этих бедных дочерях, пока на сцене не появились обнаженные актеры и Ада не принялась пихать меня локтем и шипеть:

– Смотри, смотри… голые! Три голых мужика плюс король! Это еще зачем?

Обнаженные король Лир, граф Глостер, Шут и Эдгар, сын Глостера, стояли перед нами, выстроившись в ряд.

– Это значит, как только мы снимаем с себя знаки величия, мы все становимся одинаковые, – испуганно прошептала я, покосившись на Вадима, мы же все-таки сидели во втором ряду. – Это значит, что в несчастье все равны.

– Ага, все, – насмешливо прошептала Ада. – Все, да не все! Ты посмотри на них повнимательней… ничего не равны.

В антракте Ада пила шампанское и возмущалась:

– В кои-то веки оторвалась от дел в театре, и тако-ое! Сказали, секс-спектакль, я думала, чего-то новенькое покажут, а тут?! Что я, х…в не видела? Зачем они мне нужны?!

– Многие придерживаются мнения, что они небесполезны в быту. Семейная жизнь без них была бы… э-э… скучноватой, – сказал Вадим. – А восточные философы считают, что они играют важнейшую роль в общемировом обмене энергией. Также бытует мнение, что они необходимы для успешной творческой деятельности – нужно, чтобы у каждого творца был и функционировал.

Я сначала смущалась, а потом тоже приняла участие в дискуссии:

– Еще для выражения коллективного бессознательного. Люди пишут это слово на заборах, чтобы дать личную оценку окружающей действительности.

– Еще для смеха, – сказала Ада.

Тут Ада права, это научный факт. Я переводила какую-то статью, где было написано, что граждане, которые любят анекдоты на сексуальную тему, являются наиболее психологически защищенными.

– Но вот вопрос – почему же такую нужную всем вещь скрывают под одеждой? – сказал Вадим, и мы пошли в зал.

А после спектакля, в гардеробе, я поймала на себе чей-то настойчивый взгляд. Две девушки смотрели на нас и шептались.

Наверное, одна спрашивала другую:

– А почему у этого красавца такие дамы: одна в шляпе, а другая вообще пудель?

– Он дружит с ней за ее прекрасную душу и за Адины фрикадельки, – отвечала другая, то есть я думаю, что она так отвечала.

Оказалось, одна из девушек – Оксана, девушка Ильи. Я ее не сразу узнала – только когда она подошла к нам.

Оксана опять складывала губки бантиком и пришепетывала, как маленькая девочка, что не вполне сочетается с ее краткой рубленой речью.

***

Мне кажется, Оксана не особенно хорошо умеет выражать свои мысли. Она произносила что-то отрывистое: в театре нет VIP-гардероба, и ей приходится на общих основаниях, про какую-то VIP-вечеринку, VIP-клуб, VIP-гостей…

Но с Вадимом они были как будто две рыбы в воде, разговаривали на одном языке. Приятно, когда твои знакомые нравятся друг другу.

А в общем, Оксана была с нами очень любезна и мила. Это мне хороший урок – не стоит по первому впечатлению о людях рыдать в ванной.

На улице Вадим поблагодарил Аду за вечер и нас обеих за компанию – Вадим очень хорошо воспитан. Попрощался и ушел с Оксаной. Я махала им вслед и улыбалась. Надеюсь, это была улыбка «желаю хорошо провести время», а не улыбка «ой, а как же я, я?!!». И мы с Адой еще немного постояли у театра одни, то есть вдвоем.

– А я-то ему, а он… – разочарованно сказала Ада. – X… ему теперь, а не фрикадельки. Пусть тогда отдает деньги за истраченный билет!

И мы пошли домой.

Мы шли по Фонтанке, Ада злилась и все хотела потребовать у Вадима деньги за билет, но не знала сколько, ведь билеты ей подарили. Ей было обидно – она думала, что мы все вместе пойдем куда-нибудь поужинать или в клуб с Оксаной.

Мне тоже было обидно. Только мне всегда стыдно показать, что я обиделась. Нужно мне было все-таки взять в театр шпагу Николая Второго. Я могла бы сказать Оксане: «Неприлично приглашать в клуб только одного человека из компании без меня и без Ады! Я вызываю вас на дуэль!» – и ткнуть ее шпагой как следует.

Утешала Аду, убеждала, что другие люди не могут нести ответственности за наши личные планы и надежды. Что Оксана, наверное, VTP, вот мы и уступили ей Вадима. Что VIP – это такой человек, которому все уступают самое лучшее, не только мы.

– Знаешь что? По-моему, она его узнала. Может, он тоже VIP? – сказала Ада и застенчиво добавила: – Ты как думаешь, сколько будет стоить мне тоже стать VIPOM, а?

На самом деле все это было печально – как будто девочки все вместе куда-то пошли, а меня не взяли. Интересно, как там Вадиму на вечеринке с VIP-гостями?

На самом деле взрослому достойному человеку стыдно из-за этого горевать – подумаешь, девочки меня не взяли…

Оксана – VIP. Светская женщина, светский лев… Интересно, почему говорят «светский лев» и никогда не говорят «светский тигр», «светский хорек» или, к примеру, «светский пудель»?

Дело Дня. Зато у меня сложился план новой книжки: детектив Вадим изменил красавице Мари со светским львом.

Название книжки будет такое – «Лев зимой».

Кажется, ее уже кто-то написал… Кажется, уже есть такая пьеса – про Элеонору Аквитанскую, мать Ричарда Львиное Сердце… И фильм, кажется, уже есть.

Но ничего, это рабочее название, к тому же в мире царит постмодернизм, а значит, всем можно списывать друг у друга названия.

Окончательное название будет – «Светский лев зимой».

Вадим

Вечеринка на четыре с минусом. Оксана на четыре с плюсом. Болит голова.

В театре получилось неловко… Они ждали, что я их куда-нибудь приглашу, хотя бы выпить кофе на углу. Ладно, не важно.

Странное ощущение: как будто Маша существует только в одном интерьере – на своей кухне, посреди своих книг и картинок, и фотографий.

Болит голова.

У Оксаны на левой груди родинка, из родинки торчит волосок. Странные они, эти барышни, – всюду эпиляция, и вдруг волосок. Болит голова.

Тоже вторник, на следующей неделе

Вадим пришел в свое обычное время. Но не один, а с Оксаной.

– Оксана очень приятная, правда? – лицемерно спросила я. Вернее, не совсем так. Я только хотела лицемерно спросить, но не спросила – неприлично демонстрировать свою ревность, к тому же она ни разу не выходила из кухни.

А если бы я спросила, он мог бы сказать:

– Нет, что Вы, она: противная, у нее оттопыренные уши, грубые черты лица, широкая челюсть, злой нос. Но нет.

Мы пили кофе, Оксана с Вадимом разговаривали ни о чем, я наблюдала за ними, как настоящий писатель, – настоящие писатели радуются, когда к ним на кухню приходят Вадим с Оксаной, они тогда наблюдают жизнь, не выходя на улицу. Мои наблюдения:

1. Как будто на моей кухне снимается реклама: два персонажа, мужчина и женщина, красивые, модные, улыбаются, пьют кофе. Это Вадим с Оксаной.

Я в этой рекламе – третий персонаж, который ласково на них смотрит. Может быть, бабушка, может быть, свекровь.

2. Вадим был не такой, как обычно. А что, если это он со мной не такой, как обычно, а сейчас как раз такой?

Слегка возбужденный, разговаривает ни о чем, ухаживает за Оксаной, наливает кофе, прикуривает ей сигарету? Я сама налила себе кофе и сама прикурила сигарету.

Опять постоянно разговаривает по телефону бархатным голосом и говорит всем «дорогой», «переговоры», «тендер» и др. слова.

3. Оксана была не такая, как с Ильей. Беседовала, улыбалась, делала глупые замечания.

И мне улыбалась, как будто она кобра и хочет меня загипнотизировать и съесть, раз уж нельзя меня просто съесть.

Вот так мы сидели-сидели, снимались в рекламе, и вдруг я почувствовала между ними что-то такое… Как будто реклама уже закончилась и бабушке пора домой. Или свекрови тоже пора домой.

– Знаете, я совсем забыла, что мне пора, по делу. Вы посидите еще, а я скоро приду, ровно через час, – сказала я и быстро выскочила за дверь.

Никакого дела у меня не было, поэтому я просто зашла к Аде.

Взяла у Ады Сему, и мы с ним пошли к Анне-Ванне. Анна-Ванна и Сема были в восторге друг от друга – она любит котов, а Сема любит новых поклонников.

Потом мы с Семой гуляли у Михайловского замка и разговаривали.

– Сема, у тебя когда-нибудь была несчастная любовь? – спросила я.

И тут нас окликнули два мальчика лет десяти:

– Тетя и кот, скажите, пожалуйста, когда родился Пушкин?

– А вам зачем? – подозрительно спросила я.

Оказалось, мальчики проводили исследование, как два настоящих социолога, – сколько человек знает, когда родился Пушкин.

Я сказала, и они дали мне приз – конфету.

Решила, что прийти ровно через час – неприлично, и мы с Семой еще погуляли минут двадцать. Мальчики продолжали свой социологический опрос, и я подсмотрела: из десяти опрошенных человек девять сказали «не знаю», а один не ответил.

На пути мы с Семой решили, что несчастной любви не бывает. Потому что:

а) Ее просто не может быть. А если даже несчастная любовь есть, то она раскрывает нам мир во всей его красоте, дает нам с Семой возможность вырасти – не в смысле роста и веса, не поправиться, а личностно вырасти, стать лучше.

б) Плюс творческий стимул. Если бы не любовь, русская литература не пополнилась бы образом детектива Вадима. А так я ночами не сплю, я все время творю… Получается, любовь меня обогащает. Не в буквальном смысле – гонораров все еще нет как нет.

в) Вадим и Оксана – оттопыренные уши, широкая челюсть, злой нос.

Что касается ревности, в отношениях подлинно любящих людей нет места ревности. В отношении одного любящего тоже нет места ревности. Сексуальное влечение – это одно, а любовь – это совсем другое, это счастье…

Так что один любящий должен принимать Вадима целиком, со всеми его потребностями в Оксане.

Почему я должна принимать все и даже принимать Оксану у себя дома?! Больше всего на свете я хотела бы быть на месте Оксаны – у меня дома с Вадимом. А не в садике с Семой.

Четверг

Все, что мы с Семой думали о любви в садике у Михайловского замка, отменяется. Мы были не правы. Есть кое-что, чего мы не можем принять.

Днем меня загипнотизировала Оксана.

– Маша… Я приглашаю вас в мою галерею, – сказала Оксана по телефону. – Будет презентация моего нового проекта «Любовники». Вадим тоже будет. Он мне сказал, чтобы я вас пригласила.

– Ах, спасибо, непременно буду, как интересно, ме-ме-ме… – ответила я, совершенно как кролик, и это вместо того, чтобы твердо сказать «Презентация? Чего именно презентация? Ах это? Именно это мне как раз неинтересно».

Чем больше Оксана мне не нравится, чем больше я тихо ее ненавижу, тем больше я робею, как будто я очень счастлива, что она меня пригласила.

Хотя мне приятно, что приглашение на два лица. Пусть Ада видит, что мы с ней тоже бываем в свете.

Адина шляпа – большое бархатное произведение искусства с полями и цветами. Оксанина галерея вся в мраморе, зеркалах, скульптурах и фонтанах – тоже произведение искусства. К тому же такое количество затраченных денег внушает уважение к чувствам бывшего мужа Оксаны.

Сначала была лекция, то есть презентация проекта, и я по привычке записывала в блокнот тезисы. Лектор, человек с печальными глазами, усами, очками и бородой, читал по бумажке.

Первый тезис – сексуальная энергия есть в каждой женщине, только у кого-то не развита (А как у меня?).

Мужчина генетически направлен на достижение, а женщина его либо направляет своей энергией, либо ставит ему подножку (А я ? Как я ? Если Вадим… подумать! По-моему, это глупости. По-моему, все, что тут происходит, ужасная глупость!!).

Лектор читал и немного подергивал ногой. Нужно будет сказать Оксане – когда она в следующий раз устроит лекцию, то есть презентацию, пусть одолжит в каком-нибудь институте кафедру.

Я однажды переводила статью, в которой утверждалось, что главное – скрыть от аудитории свои ноги. И в деловых переговорах тоже главное – скрыть свои ноги от партнера. Потому что люди часто ими подергивают – не умеют владеть своими ногами. Руками умеют и лицом тоже умеют владеть, не выражать им немедленно все свои чувства, а вот ногами…

– Маша, у Вас на лице написано – «все, что тут происходит, ужасная глупость», – прошептал мне Вадим.

– Машка, лицо-то попроще сделай! – толкнула меня в бок Ада.

Второй тезис – с любой женщиной можно поработать так, чтобы она изменила картину мира. Создать ей новую картину мира, в которой есть только любовь.

– Мне картины мира не надо, – ворчливо сказала Ада. – Мне что-нибудь конкретное.

Согласна, мне тоже не надо картину мира, где только любовь и никакой работы. У меня с «Торговцем воздухом» еще кот не валялся.

– Из конкретного? – Лектор задумался. – Из конкретного могу вам предложить тренинг для женских интимных мышц.

Пообещал буквально за месяц сделать из Ады невинную девушку.

– Это совсем другое дело, – согласилась Ада. – Еще что?

Лектор подумал и предложил платные тренинги. Тренинги называются «Искусство соблазнения», можно записаться прямо сейчас, недорого.

– Суть вот в чем, – втолковывал лектор, – тут главное понять, какой архетип мужчины перед вами. Что ему нужно – женщина-девочка, любовница, мать, хозяйка…

– В любви? Что такое хозяйка в любви? – спросил кто-то из публики.

– Это ноу-хау. Приходите – узнаете. Имеется соблазнение по-французски, по-итальянски, а также восточное соблазнение.

Ада подняла руку, как на уроке, и сказала:

– Но мы же русские люди.

– На что вы намекаете? – заметался глазами лектор. – Я тоже русский… почти.

– А можно тренинг соблазнения по-русски? – спросила Ада.

– Можно, – торопливо ответил лектор, – можно. Русское соблазнение самое лучшее. Сарафан, стриптиз с красным платком, специальная еда.

– Пельмени, фрикадельки? – допытывалась Ада.

– Пельмени не относятся к эротической кухне, – пояснил лектор.

– А что, что относится? – заволновалась публика.

– Это мое ноу-хау, – интриговал лектор. – Приходите – узнаете.

Ада привстала со своего места, грозно прищурилась, и лектор тут же исправился:

– Ладно, хорошо. Кое-что расскажу прямо сейчас. Эротическая кухня славян… так… Прежде всего это блюдо, которое называется «Страстный пир Ивана Грозного» – курица, яблоко и другие ингредиенты, настоявшиеся под крышкой.

– Что еще? – спросила Ада.

– Еще красный платок, норковая шуба, брошенная на пол, массаж норковой перчаткой, – устало сказал лектор. – Да, и танец… танец соблазнения…

– Покажите танец, – потребовала Ада.

Лектор сделал несколько неловких па и поклонился.

– Женщина, – устало вздохнул он, – оберните платок вокруг обнаженного тела и танцуйте. Главное, чтобы никаких комплексов, – вы, он и норковая перчатка…

После лекции Оксана прогуливалась по галерее как очень светский лев и всем улыбалась, и все тоже прогуливались с бокалами, а я сидела на стуле у выхода с Адиным пальто в руках – надеялась схватить ее, когда она будет проходить мимо меня с бокалом, надеть на нее пальто и увести домой. И думала, зачем я тут и что я сама виновата в этом жутком позоре, о котором никто никогда не узнает, кроме Оксаны, и Вадима, и Ады. Не то чтобы я такая ханжа или считаю, что все сошли с ума, а я одна нормальная. Наверное, все нормальные, а я одна сошла с ума… Но, если я одна сошла с ума, тогда мне не нужно больше ходить на презентации проекта «Любовники», а нужно сидеть у себя на кухне и проверять у Димочки «Войну и мир» и «Преступление и наказание».

Вадим дефилировал по залу с бокалом. Подошел ко мне и сказал, что привел на презентацию приятелей-журналистов, которые собираются написать о вечеринке для главных питерских изданий.

– Вот взгляните: «Хозяйка галереи Оксана X. отличается поразительной способностью устраивать провальные вечеринки. Одной из них стала вечеринка «Любовники». Все любовники в ее галерее были не юные красавцы – у кого климакс, у кого ботокс, кто толстый, кто лысый. Для тех, кто сам не без греха в этом смысле, это было приятно, а тем, кто юн и хорош собой, в галерее Оксаны X. делать нечего…» Забавно, правда?

– Вы с ума сошли! А как же Оксана? – закричала я. – Скажите им, чтобы не писали так гадко, они же Ваши друзья!

– Пусть пишут что хотят, – удивился Вадим, – Вам-то что?

Я ушла домой, а Ада осталась, сказала: «Я еще потусуюсь с VIPами».

На улице ко мне подошел лектор – усы, очки и борода.

– Девушка! – озираясь по сторонам, как шпион, сказал лектор. – У вас же интеллигентное лицо, что вы тут делаете?!

– Я… я дура, – ответила я. – Простите…

– Это вы меня простите, – прошептали усы, очки и борода. – Надо же нам с вами как-то выживать… Вот вы чем выживаете?

Я сказала, что я переводчик, выживаю посудомоечной машиной «Трио», а лектор оказался участковый врач-педиатр. Взял меня под руку и быстро-быстро поволок прочь.

Дома сразу же надела папин халат и тюбетейку – просто посидеть от всего неприятного, что сегодня было.

А Вадима я больше не люблю. Я хотела считать Вадима уникальной личностью, я хотела, чтобы любовь открывала мне красоту мира, но я не могу находиться вместе с ним в таком мире – где он сначала любит Оксану, а потом позволяет своим друзьям-журналистам над ней смеяться.

ктоэтовтакуюраньнеоткроюбудуспатьсовсемужесумасошли

В семь утра прозвенел звонок. Кто это в такую рань: инопланетяне, аферист из Ульяновска, всевидящее око?

Сначала на меня сверху со шкафа упала картина, потом упала я, потом на меня свалилась еще одна картина. Падая, я старалась держать ее на весу, потому что это была не совсем картина. Скорее, инсталляция, и в ней был бьющийся элемент в виде фарфоровой чашки с надписью «Привет из Чикаго». Чашку я спасла, но больно стукнулась носом о раму. Интересно, накладывают ли гипс на нос?

Все, что на меня упало, включая инсталляцию, были картины Ильи. Илья потихоньку перевез ко мне все, что он сделал за два года. То есть на меня упали остатки, а все остальное уже было у Оксаны. Оксана организовала Илье выставку в своей галерее.

– Она прямо волк какой-то, – жаловался Илья. – Я сам заплатил за все – аренда зала, приглашения, цветы, два журналиста! А если что-нибудь купят, то Оксана получит агентский процент, спрашивается, за что?! И это после всего, что у нас было!

Осторожно поставив картины носом к стенке, с инсталляцией в руках я наконец открыла дверь.

За дверью не было никого, а на полулежал пакет, красиво обвязанный красной ленточкой. По привычке подумала, не пришельцы ли прислали мне подарок, – вот так человек и сходит с ума…

Мне очень хотелось посмотреть, что они мне прислали, но брать подарки от незнакомых пришельцев неприлично, поэтому я закрыла дверь и попыталась освободиться от инсталляции.

Как только я пристроила инсталляцию на шкафу, снова раздался звонок.

– С ума сошла? – обиженно сказал Илья. – Это же Гений приехал! Из Москвы. И между прочим, не один.

– Ох, прости, я не поняла, что это не пришельцы! А с кем ты приехал?

– С министром культуры, вот с кем, – весело проворчал Илья. – Мы с ним заняли верхнюю полку. Мы с ним всю ночь сидели, потому что на половине полки ехали картины.

– А почему он не заходит? – удивилась я. Все-таки странно, что Илья держит невыспавшегося человека на лестнице.

– Он заходит, – сказал Илья, взял с пола пакет, развязал ленточку и достал из пакета фотографию.

Оказалось, министр культуры не на лестнице, а на фотографии. Илья улыбается, а министр культуры строго на него смотрит.

Держа фотографию перед собой, Илья торжественно внес министра в прихожую.

– Ну что, круто?! Я был на одной крутой тусовке в Москве, и он тоже там был, – объяснил Илья. – Он стоял, а я подошел и понравился ему. Ну, ты знаешь, я умею нравиться людям! И вот! Теперь я могу эту фотографию помещать в интервью!

Илья сделал в прихожей несколько па, напевая: «Илюшечка с министром, Илюшечка с министром…»

Как я могла забыть?! Илья приехал на выставку. Завтра мы все идем на открытие.

Привозя картины, Илья каждый раз нервно спрашивал: «Как ты думаешь, что-нибудь купят?» Но за эту неделю все изменилось, и Илья приехал на коне. То есть он, конечно, приехал на поезде, но на коне – с министром. И главное, Илье наконец-то повезло и его нашли какие-то немецкие меценаты. С ним случилось самое лучшее, что может случиться с художником, у которого пока еще нет мирового имени, – у него будет персональная передвижная выставка по маленьким городам Германии. Илья надеется, что добрые немцы купят все, ура! Так что после выставки он заберет у Оксаны свои картины и повезет в Германию.

– Мы с министром очень устали и немного полежим. Дай нам омлет на мой диванчик, ладно? – попросил Илья, улегся на диванчик в прихожей и мгновенно заснул.

Суббота

Надеюсь, что на выставке мы с Ильей вели себя как будто почти не волнуемся. Как будто мы просто так прогуливаемся вокруг фонтанов.

Боюсь, что вид у нас при этом был не вполне уверенный. Потому что очень легко быть покупателем и, отойдя от любого предмета, который ты можешь купить, на два шага, прищуриваться и говорить: «Ага, вот это ничего себе, и сколько же это стоит?» И очень трудно быть творцом…

***

По-моему, это был настоящий успех! На нескольких работах появились красные кружочки – это означает «продано»!!

Когда все разошлись, Илья рассказал Оксане о передвижной выставке в Германии.

– А еще я в Москве назначил встречи с дилером из Америки! – возбужденно сказал Илья. – Лед тронулся, господа!

Оксана улыбнулась – обрадовалась, что его работами наконец-то заинтересовались за границей. Напрасно я думала о ней плохо, нисколько она не волк, а просто деловой человек.

– Как это назначил? – сказала Оксана. – Я чего-то не поняла?.. А я тут, по-твоему, кто?

Оксана продолжала улыбаться и вдруг стала похожа на ласкового волка. Илья улыбался в ответ и был похож на ласковую овечку.

– Но ты же получишь свой процент со всего, что будет продано в твоей галерее… Так всегда делают… – нежно сказал Илья.

– Кто делает? – спросила Оксана. – Я лично так не делаю. Ты мне отдал свои работы? Отдал. А когда ты со мной, ты уже себе не принадлежишь.

Илья покраснел и надулся. Я бы тоже покраснела и надулась, чтобы не принадлежать Оксане.

– А я тебе еще не подарил свою фотографию с министром культуры, – заторопился Илья. – Сейчас я тебе ее надпишу…

– Зачем мне министр культуры? – удивилась Оксана. – Ты сейчас подпишешь не фотографию, а эксклюзивный договор. Со мной. Я сама буду продавать тебя за границей.

– Но почему ты, при чем здесь ты? – Илья так растерялся, что бросился к фонтану и побрызгал себя водой. Отряхнулся, прибежал обратно, слегка помялся и неожиданно возмущенно ответил: – Нет!

– Нет? – В Оксанином голосе прозвучали железные нотки. – А если нет, тогда вот счет. Счет за мои услуги.

Она порылась в сумке и вытащила какую-то бумагу, как будто она у нее была наготове. Откуда Оксана могла знать, что у Ильи появились такие замечательные предложения?.. Неужели у нее всегда есть какой-нибудь счет для своих знакомых, на всякий случай, вдруг у них появится что-то хорошее?

Илья неохотно взял счет. Илья читал счет, улыбался и боялся одновременно, и я улыбалась и боялась одновременно.

– Что? – Илья растерянно оглянулся по сторонам. – Что это? Почему счет на двадцать три тысячи долларов?.. Почему статья в журнале пять тысяч долларов? Почему обед с клиентом пятьсот долларов? Что вы такое ели? Почему машина с водителем пятьсот долларов, почему номер в гостинице тысяча долларов? Я вообще у Машки ночевал… А к Машке приехал на поезде, на одной полке с картинами…

– Потому что я после обеда с клиентом осталась в отеле, – холодно сказала Оксана. – Я что, должна отчитываться перед тобой? Спрашивать у тебя, где мне заниматься твоими делами?

– Откуда у меня сорок три тысячи? Долларов? – растерянно бормотал Илья. – Ты возьми себе процент со всего, что продано, и мы в расчете.

Оксана пожала плечами:

– Тогда твои картины остаются у меня.

Как это картины остаются у нее? Это же Илюшины картины… А как же передвижная выставка в Германии, а как же дилер из Америки? На этой выставке тридцать две работы – все, что Илья сделал за два года.

– Ты не имеешь права. Если ты не отдашь картины, я обращусь к юристу, – решительно сказал Илья и стал похож на овечку, которой нечего терять, до смерти перепуганную овечку, овечку, которая обратится к юристу, если ей не отдадут картины.

– Обращайся к кому хочешь, но учти, что у меня муж бывший бандит, – улыбнулась Оксана и стала похожа на веселого волка.

Слово «бандит» прозвучало так неожиданно, как если бы посреди академического спора один оппонент внезапно вместо аргумента нагнулся, поднял с земли консервную банку и швырнул ее в другого.

– Бывший муж? – машинально спросил Илья, как будто это было важно, бывший муж или бывший бандит. И разве бывают бывшие бандиты?

И неужели человек может просто сказать «твои картины останутся у меня»?

Ночью долго обсуждали выставку и все остальное.

– Мои картины, все мои картины… Но почему я должен заключать с этим волком эксклюзивный договор? – стонал Илья. – Только потому, что мне наконец-то улыбнулась удача? Наконец-то, после стольких лет… Я же с ней по-честному, по-человечески, а она… после всего, что у нас было… Мне казалось, я ей нравлюсь… Что мне теперь делать? Что нам теперь делать, а, Машка?

Действительно, почему он должен отдать половину своей удачи Оксане, которая ничего для него не сделала? Но ведь и работ нет – они у Оксаны. Ужасная история, безвыходное положение, что нам делать?..

Поздно вечером появился Димочка – у него как будто нюх на волнующие события. Ходил взад-вперед по кухне, важно курил, был возбужден, считал себя главным спасителем, собирался рано утром вместо школы взломать галерею и унести Илюшины картины.

Илья постанывал, кивал, беспомощно смотрел на него, был готов на все, кроме кражи со взломом, обращения к юристу и других поступков.

– Я не могу связываться с бандитами, я боюсь, – тонким голосом сказал Илья. – Да, я боюсь! Я художник, а они бандиты! Они могут устроить все, что угодно, – избить, подставить… Они бандиты, а я художник!

Под утро мы вяло расползлись по диванам, так ничего и не придумав.

– Машка! А может, нам что-нибудь продать? – спросил Илья со своего диванчика в прихожей.

– Что «что-нибудь»?

– Ну, картинку какую-нибудь, – сказал Илья вроде бы в шутку, а вроде бы всерьез. – Или еще что-нибудь… А квартиру?.. Зачем нам квартира у Летнего сада?.. В новых районах тоже хорошо…

– Я не сплю, – предупредил Димочка. Илья вздохнул:

– Спи. Я пошутил. Целую тебя в левую пятку.

Не спала, думала, что важней – Крамской или Илья?

Если с точки зрения места в искусстве, конечно, Крамской. С другой стороны, Крамской свое место в искусстве уже давно занял, и ему совершенно все равно, где висеть, у меня в прихожей или еще где-нибудь. И папа его не любил…

А Илья не занял свое место в искусстве, не спит, вздыхает… Он работал два года, и ему только что улыбнулись передвижная выставка и дилер из Америки.

Решила, Илья важнее.

А может быть, все-таки Крамской? Пусть Илья подпишет с Оксаной этот эксклюзивный договор. Будет отдавать ей половину денег, ну и что? Ему же останется другая половина. А у меня останется Крамской. Глупо расплачиваться Крамским за чужие ошибки. Глупо вести себя как персонаж индийских сказок, которые то и дело жертвуют собой. Особенно глупо вести себя, как тот хозяин кафе, который бросился в огонь, чтобы поджарить себя и накормить посетителей.

Решила, Крамской важнее.

Утром Илье кто-то позвонил. «Или эксклюзивный договор, или картины, и чтобы тихо сидел» – вот что сказал этот кто-то.

– Я и так тихо, – тихо прошептал Илья в трубку, тихо сполз со стула и отказался выходить на улицу. Лег на диванчик лицом к стене, закрылся пледом.

Крамской или Илья? Саврасов или Илья? Ге или Илья? Прадедушка Кустодиева, то есть мой, не обсуждается.

Убедила Илью, что у нас есть единственный выход – продать Крамского. Что эксклюзивный договор с Оксаной означает для него пусть не конец творческой жизни, но почти. Что она будет обедать с клиентами и ночевать в отелях на его труд, на его творчество! А я ни за что не могу этого допустить, просто из принципа!

Я представила, что я как проклятая все пишу и пишу «Варенье», а Оксана обедает и ночует на мои гонорары, и – нет! Волк должен быть наказан – мы отдадим ей деньги, и заберем картины, и поедем на передвижную выставку в Германию, то есть Илья поедет.

– Машка, тебе правда не очень жалко? – спросил Илья из-под пледа.

– Мне?.. – ответила я. – Э-э… нет, не особенно…

Мне очень жалко. Очень-очень жалко, так жалко, что и сказать не могу. Ведь коричневый Крамской всегда был тут, в прихожей… А что скажет папа? Папа говорит, что нельзя любить вещи больше людей. Думаю, на Крамского это распространяется.

– Э-э… нет, не особенно, папа говорит про него «мазня».

Мы сняли Крамского со стены, и Илья повесил на его место свою картину – инсталляцию с фарфоровой чашкой «Привет из Чикаго», она не ездила на выставку, потому что кусочек все же отбился. Осталось «привет из Чик».

– Подарок тебе, – сказал Илья, довольно оглядывая инсталляцию.

Ну вот… Крамской на новом месте, в антикварном салоне на Невском.

Я на старом месте, дома, одна.

Илья ушел договариваться с Оксаной – хотел показать ей квитанцию из салона, – а я весь вечер плакала.

Стыдно. Папа говорит, что нельзя любить вещи больше людей.

Все равно плакала.

Крамской на новом месте, в антикварном салоне на Невском, а я дома, одна. Стыдно, что плачу, что я люблю Крамского больше Ильи?

Воскресенье

Утром пришла Ада. Сразу же заметила инсталляцию в прихожей.

– Где Шишкин? – строго спросила Ада.

– Шишкин? – трусливо сказала я. – А… не знаю. Илья снял посмотреть и куда-то засунул.

Пусть Илья сам отвечает за свои поступки перед Ад ой, почему все время я?..

– Куда засунул, в жопу? – подозрительно сказала Ада. – Шишкин где, я тебя спрашиваю?! Кто Шишкина с..л?

Пришлось объяснить все – решается Илюшина судьба, и так далее.

– Ха, – грозно сказала Ада, – ха-ха. Вот люди!.. Это же не люди, а х… на блюде!

– А она не отдает картины, а он тогда отдает половину денег, – бессвязно объяснила я.

– Вчера он последний х… без соли дожевывал, а сегодня ему половины денег жалко! Шишкина – в комиссионку?!.. Хочет на чужом х…е в рай въехать! Х…Й ему, а не Шишкин!

Я совсем не знала, как успокоить разбушевавшуюся Аду, и тихо сказала:

– Ада, мы же договорились, это нехорошее слово…

– Очень хорошее, самое лучшее, – мечтательно сказала Ада и ушла не попрощавшись. Спустя минуту вернулась. – Я сначала с ней разберусь, чисто конкретно разберусь, – пообещала Ада, не заходя в квартиру, – а потом с тобой, лохушка хренова.

Ада еще никогда меня так не называла, немного обидно.

Вечером коричневый Крамской висел на месте. Я не верила, подходила к нему сто раз за вечер, гладила раму.

Илья поглаживал почтовые квитанции – он уже отправил свои картины в специальных ящиках в Германию – и кокетничал с Адой.

Звонок. Вадим. Что делать? Я его больше не люблю.

– Маша, почему у Вас такое надутое лицо? – спросил Вадим. – И почему Вы не предлагаете мне кофе?

– Лицо? Нормальное лицо, лицо как лицо… – пробормотала я. – Просто мне пора уходить и вообще…

Я не знаю, я его больше не люблю?

Вадим прислушался к голосам на кухне, пожал плечами и повернулся, чтобы уйти, и тут я не выдержала и крикнула:

– Вы же просто случайно, да? Вы просто не понимали, да? Просто не подумали?

– Что – случайно? – холодно спросил Вадим. – Не понимаю, в чем дело.

Я знаю, я его люблю, люблю!

– Но ведь Вы… у Вас с ней роман, а Вы! Как Вы можете позволять своим приятелям-журналистам смеяться над любимой женщиной?

– Маша, это пресса, – невиновато сказал Вадим. – Тем более Оксана вовсе не моя любимая женщина.

Я думала, а вдруг он скажет: «У меня нет любимой женщины», – но он ничего такого не сказал… Ладно, хорошо. Нужно уметь прощать, и я умею. Особенно легко простить обиду, нанесенную другому человеку. А кто его любимая женщина, не мое дело.

– А кто? – спросила я. – Я имею в виду, Оксана очень симпатичная… и картины вернула.

– Маша, я больше не буду, – улыбнулся Вадим.

Сказал, что готов пообещать все, что угодно, – больше не будет ходить на презентации, больше не будет дружить с журналистами. И голос у него был какой-то… очень настоящий.

И я почувствовала себя ужасно неловко, как будто сижу на дереве и сверху взираю на всех и говорю – это вы нехорошо поступили… А он просто случайно… Просто не понимал, просто не подумал. А на самом деле он очень благородный человек.

***

– Я первый хотел взломать галерею и унести картины, – напомнил Димочка.

– Ха, – дожевывая торт, невнятно сказала Ада, – ха-ха.

– Ну все-таки как, как вы это сделали? – завистливо спрашивал Димочка.

Вадим усмехался, молчал, с уважением поглядывал на Аду. Ада учила Димочку жизни, при нашем почтительном молчании ела шоколадный торт и была героем дня.

А произошло вот что. Через десять минут после Адиного ухода ее служба безопасности – майор в отставке – донесла Аде все про бывшего мужа Оксаны.

Бывший муж Оксаны хоть и бандит, но после скандального развода в ее дела не вмешивается. Поэтому Ада с ним договорилась: бывший муж и бандит с удовольствием сделает гадость своей жене, а заодно поставит ее на место и отучит прикрываться его именем.

Спустя несколько минут после разговора с бывшим мужем Аде позвонила Оксана и сказала: «Я же пошутила, а они что, поверили?.. Зачем мне его бездарная мазня? Пусть немедленно забирает…»

– Справедливость востожертвовала, – сказал Илья, – то есть восторжетвовала… в общем, добро победило зло.

– Ага, победило! – насмешливо сказала Ада. – Ты, овечка, больше к волкам не суйся, а то сам знаешь, что откусят…

– Знаю, я знаю. Я не буду, я больше никогда не буду, – заверил Аду Илья. – Зато Оксану Бог накажет, а у меня чистая совесть, правда, Машка? А она будет мучиться.

Дело Дня. Когда все ушли, нечаянно набросала план новой книжки: мумзик Мари продает Рембрандта в антикварный салон, чтобы спасти от красивой бандитки бедного художника. Красивая бандитка хочет заставить бедного художника всю жизнь рисовать ее портреты.

Старая добрая Ада, у которой везде связи, при помощи детектива Вадима спасает и Рембрандта, и бедного художника – добро побеждает зло. Это хорошо.

Примечание: а если бы Адины связи оказались слабее, чем связи красивой бандитки? Или у мумзика Мари вообще не было бы старой доброй Ады? Как тогда добро победило бы зло?.. А?

Продали бы Рембрандта как бедные овечки! И зло победило бы добро как миленькое.

А если бы у мумзика Мари не было Рембрандта?.. Тогда бедный художник навеки был бы обречен рисовать красивую бандитку и зло опять победило бы добро… Получается, что добро побеждает зло не всегда, а только при случае… Но я же пишу детские детективы, а детям не нужно про это знать. Пусть думают, что всегда.

А может быть, нужно? Знать, что мумзики делятся на волков и бедных овечек? Чтобы бедные овечки не думали в своем бессильном жалобном гневе: «Зато у нас чистая совесть, а злые волки пусть мучатся». Ничего подобного, ничего волки не мучатся. Волки спят спокойно и совершенно счастливы, по-своему, по-волчьи. Но ведь и овцы счастливы, по-своему, по-овечьи, так что все в порядке.

Все равно какой день

Не то чтобы какая-то ужасная драма. Просто любопытный поворот событий. Просто крах.

***

Ада взяла с подоконника зеленую записную книжку – откуда она у меня?

– Гляди-ка, – открыв записную книжку на середине, сказала она, – что это? Маша Суворова-Гинзбург, правнучка губернатора Петербурга и неизвестного местечкового еврея…

— Это я Маша Суворова-Гинзбург, – удивленно сказала я.

– А тут жирное пятно, он что, макароны ел на этой странице… – недовольно сказала Ада. – Ага, вот. …Нищая профессорская дочка с коллекцией на миллион!

– Нищая профессорская дочка – это не я.

– Не ты? А кто же? Ну-ка дай мне твои очки, – велела Ада. Она из принципа пользуется моими очками, считает, что свои очки – признак возраста.

– Ада, не обижайтесь, не нужно смотреть чужую книжку, – попросила я.

– Чего-о?.. Семья – дворяне и евреи, репрессированные и убитые! Лагеря, эмиграция! Тут можно такую историю накрутить! И наследство, и загадочная суета вокруг картин!!!

Картины – отдельная сюжетная линия, детективная, – что-нибудь пропало, нашлось, опять пропало…

Папашу ее нужно будет сделать пофактурней. Пусть будет не просто советский профессор, а, к примеру, знаменитый физик! Пусть откроет что-нибудь, пусть получит Нобелевскую или что-то вроде того… Приписать ему какие-нибудь диссидентские штучки, дружбу с Солженицыным…

— Это неправда, папа не был диссидентом, он вообще как-то жил вне режима… – сказала я. – А в последние годы он стал хуже относиться к Солженицыну…

Ада перелистнула страницу.

– Тут чего-то мелко, я не разбираю… А-а, вот… – Ада продолжала читать, а я… это очень стыдный поступок, но я не могла ее остановить, слушала как загипнотизированная. – Приукрасить ее, конечно, пусть будет красавица! Или лучше некрасивая и обаятельная, как княжна Марья, с глазами, в которых видна душа?

— Это еще кто такая? – проворчала Ада. – Так у него ты – героиня романа или эта княжна?.. Опять пятно какое-то. …Очки, глаз не видно… Надеюсь, Маша никогда не увидит моего романа и не узнает, что она персонаж.

Я – персонаж. Некрасивый, в очках, глаз не видно. Тут я с Вадимом не согласна – все-таки героиня должна быть красавица.

…Все-таки героиня должна быть красавица… Красавица со сложной историей в прошлом, поломавшей ее жизнь.

Допустим, ее любили два друга… нет, лучше три. Один из них стал олигархом… Олигарх приезжает к ней, волнуясь, проходит мимо помойки, – здесь флэш-бэк, черно-белый, он вспоминает их общее прошлое.

«Так и тянет на «мыло»», – мстительно подумала я.

…Черт, так и тянет на «мыло»? Главное, не увлечься и не перейти на «мыло»…

Эту ее наивность и доверчивость обязательно оставить – это стержень характера…

Насчет еврейской темы – нужно подумать. А может, вообще убрать еврейскую кровь? Сделать ее просто дворянкой?

С одной стороны, еврейская тема модная. Но может, лучше – чисто русский роман? Всегда есть люди, которым это как красная тряпка. Пусть будет чисто русская. Дворянка. Вез глупостей.

– Ну, блин, дает! – возмутилась Ада. – Как это – убрать еврейскую кровь?! А папаша твой как же? Вот люди – взять и убрать папашу только за то, что он еврей… В хороших семьях всегда кто-нибудь еврей, и ничего… вот у меня Сема… Ты сама как считаешь? А, Машка?

– Тут я скорее согласна с вами, – сказала я. – Если чисто русская, это уже будет не то.

Все хорошо. Все хорошо. Мне как будто сделали усыпляющий укол. Все было как во сне, и в этом сне я обсуждала конкретные вещи – княжна Марья, диссиденты, дворяне и евреи, – по отдельности все реально, а все вместе – сон. Как если бы мне снилась Ада в моих очках верхом на слоне на Невском: Ада, очки и слон реально существуют, а все вместе – сон… Вот это все, что Вадим написал, – это я?.. Он ТАК обо мне думает?

Растерянность, оскорбление, унижение, обида – все это просто слова, а на самом деле как будто меня вывернули наизнанку…

Да что там говорить! Представьте себе, что человек приходит к ВАМ и вы делаете ему омлет, кормите его Адиными фрикадельками, а он… Стоп! На самом деле он приходит не к вам, а к персонажу!

Он разговаривает, пьет кофе на кухне, дружит… Стоп! Это вы дружили, а он изучал вас, как жука на булавке… Разговаривает, пьет с вами кофе на кухне – это он вас ИЗУЧАЕТ?

Смотрел фотографии, там мама, папа, я маленькая, наши друзья… запоминал?

Смотрел папины книги, патенты на изобретения… записывал?

Я… это самое большое оскорбление, которое один человек может нанести другому – я, я сама, Маша, была ему неинтересна!..

Он мной воспользовался… Два раза – сначала написал эту свою детективную линию с мышами, а потом еще и это!

Это – подлость. Вот. Нельзя использовать людей. Подглядывать, подслушивать чужую жизнь. Ведь он же мог прямо сказать: «Маша, я пишу роман, мне нужна семья – покажите фотографии, книги…» Я бы показала.

– Ну Вадим, ну молодец… – одобрительно сказала Ада, – не теряется! Пришел и сразу списал с тебя сериал, теперь роман с тебя пишет… Молодец! Сразу видно – человек бизнеса, телемагнит.

А он хитро, подло, исподтишка. А я же живая.

Не могу поверить… Неужели… он за мной записывал? Хочется сжаться от унижения, чтобы никто меня не видел, и Ада тоже, и одновременно броситься на него, царапаться, кусаться!

– Что-то я плоховато видеть стала, – печально сказала Ада и отдала мне очки, – старею, что ли? Машк, а Машк! Вот ты мне скажи правду. Я на сколько выгляжу?

Я никогда еще не видела Аду такой серьезной и грустной, кроме одного раза, когда у нее сорвалась сделка прямо у нотариуса, потому что в квартире на первом этаже случился форс-мажор в виде наводнения. Она даже не могла сердиться и ругаться, а только удивленно повторяла «как это форс-мажор?..». И сейчас она выглядела такой беспомощной, как будто вдруг поняла, что ее возраст-это обстоятельства непреодолимой силы, форс-мажор.

– На сколько? А на… пятьдесят? – спросила я.

Ада опустила глаза, и мне стало стыдно.

– На сорок?

Ада отвернулась, что делать?!

– Вы женщина бальзаковского возраста, – быстро сказала я. – Это значит, вы молодая и в то же время зрелая, а сколько вам лет, вообще понять невозможно. Может, тридцать, а может, еще сколько-нибудь.

Я хорошо помню этот роман Бальзака, после которого появилось выражение «женщина бальзаковского возраста». На самом деле роман называется «Тридцатилетняя женщина». Хорошо, что сейчас можно быть бальзаковской женщиной до ста лет.

Сейчас вообще все люди чувствуют себя моложе. Я, например, сейчас чувствую себя как будто мне пять лет, и я Манечка Суворова-Гинзбург, и меня обидели на улице – крикнули мне «жидовка!». Я тогда поняла, что это плохое, но не поняла, почему это плохое. Я…

Думаю, мне повезло, потому что это была самая большая обида в моей жизни. А страшнее меня никто не обижал, вот только Вадим, и все…

И что мне теперь делать?

Думаю, надо жить.

Не помню, какой день, все равно. Сексуальные меньшинства на моей кухне

Сегодня у меня в гостях Алиса.

– Мымрик, ты совсем не изменилась!

А мне кажется, что я даже стала меньше ростом, как будто пригнулась от унижения, что я персонаж.

– Мымрик, я заскочила на минутку! Мымр, у меня стресс! Прямо на глазах чуть машину не забрали! – сказала Алиса. – Рядом с тобой, в переулке, представляешь?! Я выхожу, а они ее погружают на эвакуатор!

Когда машину на глазах владельца погружают на эвакуатор – это неприятно. Я не видела Алису с окончания института… и сразу стресс, сразу эвакуатор… Приятно с ней повидаться после стольких лет – может быть, я смогу какое-то время не думать, что я персонаж. Персонаж романа Вадима… как, черт возьми, его фамилия?!

– А я ему говорю: «Не нужно меня эвакуатором» – и даю ему деньги, – усаживаясь на кухне, сказала Алиса. – Ой, а у тебя все по-прежнему… а гаишник отталкивает мою руку и говорит: «Нет-нет, что вы». Ой, а я помню эту чашку, такая синенькая… И тут у меня случился еще один стресс. Неужели, думаю, не берет? Как это неприятно! А гаишник интимно наклонился ко мне и говорит томным голосом: «Милая… в документы положите». Ну, думаю, слава богу, все в порядке, по-прежнему берет! Давай чай, кофе я не пью из принципа. Только быстро, я на минутку!

Алиса придирчиво оглядела кухню:

– Вообще ничего не изменилось. Это ты из принципа?

Да нет, просто ничего не изменилось… Неужели Вадим так про меня написал – нищая профессорская дочка?

– Замуж не вышла?

Я покачала головой… Персонажи выходят замуж только за персонажей. Интересно, Вадим собирался выдать меня замуж ил и я навсегда должна остаться старой девой?

– Из принципа? – с надеждой спросила Алиса.

Я опять покачала головой – просто не вышла, и все… Ах да, я же красавица – так что, может, и выйду за друга юности олигарха.

– Ты, Машка, всегда была беспринципная… Омлет сделаешь?

Это правда, я беспринципная, а вот Алиса всегда была человеком идеи. Например, у нее на первом курсе были длинные ногти, и она утверждала, что интеллигентные люди принципиально не стригут ногти. А на пятом – короткие, потому что, наоборот, из принципа стригут.

Алиса пожаловалась, что у нее сегодня сплошные стрессы, поэтому хорошо, что я тут, на прежнем месте. Это как-то успокаивает.

Первый стресс был с утра.

– Пришла устраиваться на работу к одному известному предпринимателю, – сказала Алиса. – Вхожу к нему в офис, представляешь?

Я кивнула.

– Нет, Машка, ты не представляешь! – Алиса сделала большие глаза.

Алиса вошла в офис. Это был большой зал, по обеим сторонам которого стояли компьютерные столы с красивыми компьютерами последнего образца. А посреди офиса была… кровать с балдахином. А в кровати находился сам предприниматель, в пиджаке и при галстуке. Кровать с балдахином стояла в офисе не в смысле посягательств на Алису, а просто такой у этого предпринимателя офис. Он всегда работает в кровати под балдахином.

– Я отказалась… – гордо сказала Алиса, – балдахина мне только не хватало… Ну что скажешь, стресс?

Думаю, на первый взгляд странное событие. Думаю, стресс. Но разве не прекрасно, что некоторые люди имеют офис прямо в кровати, в общем, живут как хотят?

– Машка, и зачем мы только технический институт кончали? Я где только по нашей специальности номер восемнадцать не работала: и в туризме, и в секс-шопе, и на радио, и на телевидении. – Алиса налила себе еще чаю. – А вот в кроватях я из принципа не работаю.

Оказалось, сейчас у Алисы главный принцип – феминизм.

– Вот ты как себя называешь: писатель или писательница?

Я не хвасталась, просто принесла на кухню и положила на видное место «Варенье», «Неопытное привидение», «Кот отпирает двери» и «Ленивый Вареник». Все-таки Игорь Юрьевич был прав, когда решил выпустить все вместе – так никому не нужное одинокое произведение нового талантливого автора, атак их вон сразу сколько! Заняли весь кухонный стол.

Оказывается, Алиса и без того знала и про «Варенье», и про все. Она всегда откуда-то все про всех знала, как энциклопедия.

– Я? Вообще-то меня никто не спрашивает, кто я. Но если бы меня, к примеру, пригласили на интервью и спросили: «Кто вы?» – я бы сказала: «Я писательница детективов».

Я не писатель и не писательница, я – персонаж… Несмотря на Алису, я думаю об этом неотступно. Алиса презрительно поморщилась:

– Я так и знала. Ты должна говорить «я писатель», иначе ты сама себя унижаешь. Заведомо ставишь свое творчество ниже мужского.

Да? А ведь это верно… С другой стороны, «Варенье»… да и «Кот»… и даже «Ленивый Вареник»… они все же не… нет, пусть я лучше буду писательница.

Я уже немного скучала – иногда бывает интересно с людьми, которых не видел пятнадцать лет, а иногда не особенно, – но тут пришел Димочка.

– Возьми такую простую вещь, как русский язык, – предложила ему Алиса, – несправедливо, оскорбительно, что в русском языке все слова мужского рода. Человек достиг, изобрел, открыл. Он, а не она – достигла, изобрела, открыла.

Персонаж – тоже мужского рода. А бывает персонаж женского рода – разрешите представиться, Маша Суворова-Гинзбург, персонаж романа известного писателя Вадима… как его фамилия, черт побери?!

Димочка вел себя странно – разговаривал с Алисой искусственным тонким голосом. Предложил из принципа говорить «оно достигло, оно изобрело, оно открыло».

– Маша, ты не могла бы завтра покинуть свой очаровательный дом на пару часов? – подчеркнуто скромно спросил Димочка. – А я бы зашел к тебе ненадолго. Буквально на минутку…

– С девочкой? – подозрительно спросила я.

Я совсем его распустила! Непедагогично поощрять подростковые романы в своем очаровательном доме. Пусть ходят за ручку, как мы когда-то.

Димочка потупился и сделал гримаску – такую, как делают в кино актеры, играющие гомосексуалистов, кокетливую и значительную.

– С другом… Маша, ты же всегда меня учила говорить правду. Я приду к тебе с другом.

– Зачем тебе с другом? – удивилась я. – Уроки делать? Я вам не помешаю, буду тихо сидеть за компьютером, вы меня даже не увидите…

– Ты нам помешаешь, – со значением сказал Димочка и с надеждой взглянул на Алису, как будто на этой кухне я одна тупица, а они друг друга понимают.

– Машка, я не хотела бы называть вещи своими именами, чтобы тебя не шокировать, но молодой человек сам честно дает понять – ты им помешаешь, – сказала Алиса.

Я все еще ничего не понимала, и вдруг…

– Ой, мне что-то в глаз попало. – Я выскочила из-за стола и помчалась в ванную.

В ванной я села на край ванны и поняла – все кончено. Поняла, что мой мир разрушен навсегда, что я сейчас умру… Мало мне того, что я сама персонаж, теперь еще и Димочка оказался… ох…

Я вышла в прихожую проводить Димочку. Не могла на него смотреть, не могла с ним разговаривать – невежливо, но это… этот… это не мой мальчик, не мой, не мой! Пусть он уходит, и Алиса пусть уходит, и я останусь со своим горем одна…

Димочка стоял с понурым видом, как будто его поставили в угол.

Бедный, бедный мальчик, ему кажется, что весь мир от него отвернулся… и я вдруг вытолкнула его на площадку и прикрыла за собой дверь, чтобы Алиса не подслушала.

– Димочка, – сказала я тихо, – ты знаешь, что я тебя люблю больше всех?

– А что такое? – удивился Димочка. – Что это ты вдруг?

Бедный, бедный мальчик, как ему тяжело сознавать, что родители от него откажутся, что он не такой, как все, что у него осталась только я…

Мой друг-банкир не захочет иметь ничего общего с таким Димочкой… Татьяна презрительно говорит про людей нетрадиционной сексуальной ориентации «эти»…

Нет, ну все-таки почему, почему такое должно было случиться со мной, именно со мной, с моим Димочкой?!

А ведь Димочка ничего не может поделать – это не насморк и даже не ангина, это природа… Разве может тигр не есть мясо, а я – шоколадный торт? Природа, ничего не поделаешь. Поделать ничего нельзя… и я должна это пережить. И любить Димочку таким, какой он есть. К сексуальным меньшинствам вообще нужно относиться очень чутко, чтобы они не подумали, что ты их не принимаешь…

– Димочка, – решительно сказала я, – знаешь что? Это нормально, это каждый как хочет. И никого не слушай, что ты какой-то не такой, ты лучше всех… Например, Чайковский, Оскар Уайльд – это их личное дело…

Димочка покрутил пальцем у виска:

– Ты, Машка, совсем дурочка. Я прикалывался.

– Зачем? – тупо спросила я. – Зачем ты прикалывался?

– Затем, что эта твоя Алиса – лесби.

– Да? – удивилась я. Я все еще ничего не чувствовала, кроме огромного счастья. – Ну и что?

– Ну прикалывался, поверит она или нет. Говорят, они чувствуют, я и хотел проверить – ни фига они не чувствуют. Она поверила.

Я повернулась и пошла домой.

– А насчет завтра – я приду! – крикнул мне вслед Димочка. – Не бойся, не с мальчиком…

Придет. С девочкой. Ура.

– Ма-аш! Мымрик, ты где? – крикнула из кухни Алиса. – У меня принцип – о сексуальной ориентации говорить прямо. Я, например… ты догадалась, правда?

– Нет, – торопливо ответила я, – не догадалась.

– Ну, Мымр, – недовольно протянула Алиса, – какая ты непонятливая, нисколько не изменилась…

Алиса тоже ничуть не изменилась – она всегда заскакивала на минутку и буквально прилипала к угловому диванчику на кухне, сидела и сидела до вечера…

А вечером раздался звонок в дверь. Алиса спросила: «Кто там?»

– Это кто-то от мышей! – крикнула она мне и открыла дверь. – Ой… здравствуйте…

Я выбежала в прихожую. Вадим улыбался, чуть напряженно, сказал: «Я забыл записную книжку».

Сказать «я его простила, как только увидела» – это значит ничего не сказать, это просто слова. Я смотрела на него, а во мне как будто таял кусочек сахара – и при чем же тут «простила»?

А кстати, за что мне его прощать? А-а… насчет персонажа?.. Да это просто глупости. Подумаешь, персонаж, нечего об этом думать.

Я протянула Вадиму записную книжку, Вадим сожалеюще сказал: «Дела, девочки, дела…» – взял книжку и ушел, на прощание улыбнувшись нам с Алисой своей самой лучшей улыбкой. Вадим ушел, а улыбка осталась висеть в прихожей.

***

Зато я теперь знаю его фамилию. Знаю, что он не бедный сценарист с последним шансом, а настоящий «телемагнит». Алиса, она где только не работала: и в туризме, и в секс-шопе, и на радио, и на телевидении. В туризме и секс-шопе она Вадима не встречала, а вот на радио и телевидении… встречала.

Папа говорит, случайность – это вид закономерности. Если какая-нибудь случайность может случиться, она обязательно случается, а если нет, то результат все равно будет одинаковый. К примеру, Ньютон сидел под яблоней, и, когда ему на голову упало яблоко, он открыл закон всемирного тяготения. Яблоко – это случайность, да. А закон всемирного тяготения – нет. Ньютон бы все равно его открыл, не яблоком, так грушей или еще как-нибудь. Точно так же с Вадимом – если бы у Алисы не забрали машину эвакуатором, я бы как-нибудь иначе узнала, что он мне лгал. Ко мне же все время кто-нибудь заходит…

Алиса сказала, у Вадима прозвище Сынок. Его мама была в советские времена большим начальником на телевидении. И поэтому у Вадима такой ровный путь – университет, работа на «Ленфильме», первый сериал, второй, третий, одна сплошная удача, как будто ему соломку подстелили при рождении.

Человек никогда не меняется, и Алиса тоже не меняется – Алиса всегда любила сплетни и все про всех знала. Алиса сказала, мама Вадима была очень умная, но с жутким характером типа Кабанихи. Поэтому с ней рядом никогда не было мужчины.

– Она и родила-то Вадима неизвестно от кого, и никакого отца и в помине не было. А сыночка от себя ни на шаг не отпускала и так и вела его по жизни за ручку, – сказала Алиса. – Ты же понимаешь, Мымр, такие любимчики удачи не берутся ниоткуда, старые связи и все такое… – Алиса зевнула. – Хочешь, чтобы я еще что-нибудь про него рассказала? Я могу вспомнить про его баб, если надо.

– Не надо, – сказала я.

Я же говорю, человек не меняется. Алиса осталась у меня ночевать.

Почти уверена, что институтская дружба отдельно, а сексуальная ориентация отдельно. И что Алиса ничего не имеет в виду насчет меня, но… а вдруг имеет?

Если я скажу, что мне пора на работу в ночное кафе, Алиса обидится.

Алиса осмотрела диванчик в прихожей, сказала неудобный. Улеглась, поворчала, затихла.

И я уже начала засыпать, как вдруг кто-то погладил меня по голове.

Алиса. Села на мой диван, взяла меня за руку.

– А знаешь, Машка, я всегда тебя любила.

– Я тоже всегда тебя любила, – вежливо сказала я. Это неправда, хотя… когда проходит столько лет, кажется, что всех любил.

– А как ты вообще относишься к любви? А ты кого-нибудь сейчас любишь? – нежно спросила Алиса.

– Вообще хорошо отношусь, сейчас никого не люблю, – отчиталась я. Я знаю, многие женщины прощают все, любые оскорбления, и я тоже простила, что я персонаж. Но вранье?.. Оказалось, что я жила виртуальными интересами виртуального человека. Переживала, боялась его спросить, взяли ли его в следующий проект… Как дурочка.

Алиса все еще держала меня за руку, и я осторожно попробовала подвигать рукой в разные стороны – нет, держит крепко.

– Но ты понимаешь, что есть еще другая любовь?.. Знаешь, я долго жила со своей подругой… с разными подругами… это полное слияние душ, полное взаимопонимание, не то что с мужчиной…

Так, что делать? Я быстро прокрутила в голове варианты действий.

Сказать, что я не имею к этому отношения?

Алиса обидится. Нельзя показывать человеку, что он не такой, как ты… И обманывать, и врать, что ты бедный несчастный сценарист-Золушка, тоже нельзя…

Сказать, что вообще-то я отношусь к этому нормально, но?..

Алиса обидится, что мне не нравится именно она… Нельзя отвергать человека, которому ты нравишься… Как Вадиму тоже нельзя так неосторожно оставлять зеленую записную книжку на подоконнике. Лучше бы мне ничего не знать, а то мне как-то слишком больно…

Алиса уже держала меня за обе руки, как будто собиралась водить со мной хоровод. Что же мне делать, что?!

– Алиса, – сказала я и еще подвигала руками – не отпускает. – Алиса. Мы вместе учились, и… знаешь что? Если бы я когда-нибудь… то только с тобой. Ты такая хорошая, симпатичная, добрая. Да, тогда только с тобой. Я всегда тебя любила.

Алиса крепко сжала мои руки и попыталась положить мне голову на плечо.

– Да, только с тобой. Но. Но. Но.

– Что ты бормочешь? – сказала Алиса.

– Вот ты говоришь, я беспринципная, – печально сказала я, – а у меня есть принцип, один. Знаешь, какой? А… ни за что никогда не заводить романы с однокурсниками, вот какой. Помнишь, как Игорь хотел на мне жениться, чтобы защитить диссертацию? Так вот, после этого – все. Никогда ни с кем. Принципиально. Такой принцип, вот.

Сейчас Алиса возразит, что она не хочет на мне жениться и не собирается защищать диссертацию, и… ох!

– Так у тебя принцип? – с уважением спросила Алиса и выпустила мои руки.

– Да, ты же понимаешь. Именно так. Именно через этот принцип я не могу переступить.

– И я тебе не неприятна? – спросила Алиса, удаляясь к диванчику в прихожей. – Честно? Я тебе хоть немного нравлюсь?

– Ты мне очень-очень нравишься! – заверила я. – Если бы не принцип, я бы… ох!

Кажется, Алиса не обиделась.

Спокойной ночи, персонаж Маша Суворова-Гинзбург.

Вадим

Материала достаточно, можно разрабатывать сюжетные линии.

Немного странно, что нужно это делать самому – я имею в виду сюжетные линии. А можно было бы поручить ребятам, они бы профессионально сделали… А я бы потом все просмотрел, поправил и начал писать.

А сейчас у меня настроение развлечься. Кто? Людка? Ольга? Или эта, светская журналистка из… не помню откуда, не важно, – вот телефончик.

Следующий день

Если кто-то тебя использовал до конца, он больше никогда не будет с тобой разговаривать.

Следующий день

Мне необходима помощь. Психологическая и др., но особенно психологическая. Мне очень плохо, очень. Подумаешь, сериал. Подумаешь, мыши. Подумаешь, роман. Подумаешь, все. А вот зачем он мне врал? Мне ведь ничего от него не нужно. Мне очень плохо. За что, за что, ЗА ЧТО, ЗАЧТО, ЗЧТО, ЗЧТ

Очень плохо очень плохо мне плохо очень спасите помогите плохо мне ктонибудьспаситепомогите

Но я ни за что не пойду к Анне-Ванне – получится, что я прихожу к психологу только тогда, когда мне что-то нужно.

Я сама подумаю – почему люди врут?

Пятница

Про гору и Магомета – очень точно. Если я не пойду к Анне-Ванне, то Анна-Ванна сама пришла ко мне.

– Какая у вас проблема? – спросила я, наливая ей чай.

– У меня? У меня проблема – я проходила мимо вас по Фонтанке и захотела кофе… А у вас?

– Никакой, как всегда. У меня только одна проблема, маленькая, – понять, почему люди лгут.

– Какие люди? – нежным психологическим голосом спросила Анна-Ванна. – Маша, вы очень неудачно расположены, мимо вас все проходят… Вы опять стали жертвой проходимца. Я так и знала. Он лгал, чтобы установить с вами отношения, войти в контакт…

Я покачала головой – нет-нет. Димочке задали сочинение. Тема – «Почему человек врет. Вообще человек. В принципе. Как вид. Как хомо сапиенс». Такая тема.

Анна-Ванна доверчиво кивнула:

– Тогда так, записывайте. Первая причина… Анна-Ванна сказала, что существуют два типа личности – зрелая личность и инфантильная.

Инфантильная личность даже не пытается предположить последствия своих действий. Еще она постоянно оправдывает себя разными обстоятельствами, а также требует от других людей, чтобы они о ней заботились. Ну и, конечно, инфантильная личность все время врет.

Зрелая личность – совсем другое дело. Она принимает на себя ответственность за свои решения, испытывает потребность в заботе о других людях и вступает в психологическую близость с другими людьми. Зрелая личность не обманывает и не врет.

По всему получается, что зрелая личность – это не я. Кто отдал Илюше Крамского, а потом, не желая принять на себя ответственность за свои решения, обливался слезами и жалел? Кто решил не бояться и сказать Игорю Юрьевичу в глаза, что не успел дописать «Мумзика безымянного», а сам боится и не подходит к телефону? А насчет заботы о других людях – кто хоть раз сделал Аде фрикадельки?!

А вот Вадим – типичная зрелая личность. Она принимает на себя ответственность за свои решения – решила сделать меня персонажем и сделала. Это очень по-мужски. К тому же она, то есть Вадим, вступила со мной в психологическую близость, – я же его любила.

– Анна-Ванна, первая причина не подходит, – сказала я.

– Кому не подходит?

– Кому?.. – удивилась я. – Вообще человеку. В принципе. Как виду. Как хомо сапиенсу… А какая вторая причина?

***

Анна-Ванна сказала, у некоторых людей бывает такой специальный способ общения, который располагает к вранью. Эмпатический – так он называется. И тогда мужчина врет женщине. Женщина так слушает, что мужчине хочется соврать, приукрасить себя. Или же, наоборот, представить себя в таком свете, чтобы женщина его пожалела.

Это уж точно не имеет к Вадиму никакого отношения. Ему не хотелось приукрашивать себя, наоборот, он честно рассказывал мне о своем последнем шансе с мышами и др. И ему не нужно было, чтобы я его жалела. Вадим – человек сильный.

– Анна-Ванна, вторая причина тоже не подходит, – сказала я.

– Да?.. – Анна-Ванна скептически улыбнулась, как будто она уже потеряла надежду мне угодить. – Ну и последнее. Но важное. Многие люди используют вранье как психологический метод защиты. Человек не врет сознательно, а смещает акценты. Например, рисует себе другое прошлое. Проигрывает ситуации по-новому, придумывает, компенсирует свои комплексы…

– А что, у мужчин часто бывают комплексы? – рассеянно спросила я.

– У мужчин? Практически у всех, – отрезала Анна-Ванна.

– Спасибо, Анна-Ванна, вот это замечательно подходит! Спасибо большое.

Я соврала из вежливости. На самом деле и это не подходит… Зачем Вадиму другое прошлое?..

Так и осталось непонятным – зачем человек врет?..

А зачем я упоенно врала Анне-Ванне, что я просто интересуюсь научной проблемой, пишу сочинение для Димочки?

…А затем, что мне было стыдно. Чтобы предстать перед Анной-Ванной в лучшем виде. Чтобы не было унизительно.

А вот перед Адой мне не стыдно, Аду я могу обо всем спросить.

– Ада, а как вы думаете, может ли взрослый человек обманывать, врать? – спросила я.

– А кто он, этот человек? – поинтересовалась Ада. – Тетка? Или мужик?

– Может ли быть, что взрослый успешный человек, продюсер – врун?

– Врун? Телемагнит? – Ада громко фыркнула. – А почему нет? Он же мужик. Вот и п…т, как все мужики.

– Ада, не обижайтесь, но лучше говорить «лжет», «сочиняет», «преувеличивает», «искажает действительность»…

– Преувеличивает, искажает действительность, п…т, – послушно повторила Ада. – Ты лучше скажи, этот твой телемагнит, он тебе говорил, что женат? Что не может уйти от жены, потому что она больная? Что у него маленькие дети? Или там теща парализованная?

– Нет, – сказала я, – мы вообще про это никогда не говорили.

– Нет?! Не говорили?! Про больную жену?! Про детей! Про тещу? Не говорили?! – грозно сказала Ада. – Да-а. Значит, вообще все врет…

Понедельник

Днем зашли Ада с Семой. Ада купила Семе сметану на рынке и решила, что Сема пообедает сметаной у меня, потому что у него последнее время неважный аппетит, а в гостях он лучше ест.

Сема неохотно лизнул сметану и ушел на диванчик в прихожую.

– Недоел, мурло противное, – озабоченно сказала Ада. А когда Ада собралась домой, оказалось, что Семы нет. Мы обежали наш двор, выбежали на Фонтанку, кричали «Сема, Сема!», но Семы нигде не было.

Вернувшись ко мне, Ада позвонила в службу безопасности.

Адина служба безопасности бегала по двору и по Фонтанке, кричала «Сема, Сема!», но Семы нигде не было…

Ада сидела в кресле, смотрела в одну точку и повторяла: «Он больше не придет, он больше никогда не придет…»

А через час раздался звонок. Пожилой человек приятной наружности стоял за дверью, держал на руках Сему.

– Ваш котик? – спросил пожилой человек, щелкнув каблуками, как военный.

Сема выпрыгнул из его рук и бросился на кухню к миске со сметаной.

Ада любовалась Семой и одновременно кокетничала с Семиным спасителем. Называла его «молодой человек», обещала отблагодарить, чем он сам захочет.

– Смотрите, как он жадно ест, – неодобрительно сказал Адин молодой человек.

– Ах ты, мурло, – нежничала Ада.

Сема наелся, мяукнул и оглянулся.

– Это… – бессильно простонала Ада, – это не Сема… Это кто?!

– Мурло, да не то, – философски ответил Адин молодой человек и ушел.

И вскоре раздался крик: «Девчонки! Тут еще одно! Захожу слева! Хватаю!..»

Оказывается, бедный Сема в поисках новых впечатлений забрел на чердак, забился в угол, сидел там тише воды ниже травы и размышлял, что у него больше нет ничего – ни Ады, ни рыночной сметаны…

Адин молодой человек с сомнением смотрел на прижавшегося к Аде Сему.

– Проверяйте, ваше или нет, – сказал Адин молодой человек.

– Наше, – благодарно шептала Ада, – мое… Ну что, мурло, узнал настоящую жизнь?

Представляю себе его ужас, когда он понял, что надо узнавать настоящую одинокую жизнь на чердаке.

Как-то раз я переводила статью с немецкого, из которой узнала, чем я отличаюсь от Семы. То есть не именно я, а любой человек от животного, – у нас есть интроспективное мышление, а у животных нет. Сема не может подумать вперед, представить себя без Ады и оценить обстановку. А я могу.

Представила свой ужас, если бы у меня больше не стало Ады. У нас с Семой никого нет, кроме нее.

Вечер следующего дня

Пришли все – Ада в шляпке с вуалью, со своим молодым человеком в костюме и галстуке, с Семой и чужой кошечкой. На кошечке помятый веночек, Сема томный, галстук на боку. И с ними дама, похожая на постаревшую Мальвину, – маленькая, хрупкая, с голубыми волосами и властными манерами. Считаю, Мальвина была очень властная, – а кто заставлял Буратино пить касторку и запирал в чулане?!

– Теперь мы с ней родственники по котам, – представила даму с голубыми волосами Ада.

Дама с голубыми волосами вздрогнула и вежливо улыбнулась.

– Все прошло – ух! – похвасталась Ада. – Имею в виду у Семы. – Наклонилась ко мне и прошептала: – И у меня тоже…

– Ге у вас неплохой, – строго сказала мне хозяйка кошечки, дама с голубыми волосами, не обращая внимания на Аду. – А вот Крамской темноват…

– Продолжение осмотра в следующем зале, – сладким голосом сказала Ада, обернувшись к даме с голубыми волосами.

Такой сладкий голос бывает у Ады, когда она сообщает клиенту перед сделкой, что цены внезапно выросли на двадцать процентов.

Ада отвела даму в гостиную, махнула своему молодому человеку рукой – иди, иди на кухню, чайник пока поставь – и вернулась ко мне.

– Она все врет! – прошипела Ада. – Сказала, у меня Бакс ненастоящий. Я еще понимаю, если бы Сема оказался импотент, а так-то что? Это она назло… Вот я и сказала, что у меня есть продолжение коллекции, у тебя дома… Наверняка у тебя тоже все ненастоящее…

Дама рассматривала в гостиной картины, а Ада… Ада пушилась, как невеста.

– Я его полюбила с первого раза, – застенчиво прошептала она мне на ухо.

– С первого взгляда? – переспросила я.

– Ну можно и так сказать, – согласилась Ада и подмигнула мне из-под вуали. – Знаешь, что у него под костюмом и галстуком? Эластичный наколенник и повязка на локтевом суставе, и еще специальный теплый корсет от радикулита – он у меня как космонавт!

Да? А с виду просто симпатичный, приятный, застенчивый человек.

– Я ему сразу сказала: «У меня еще никогда так не было», – он и растаял, – шептала Ада. – Мужикам что главное – сказать, что у тебя так еще никогда не было и что он у тебя второй. Хотя лучше первый… Может, в следующий раз сказать ему, что он у меня первый?

С молодым человеком у Ады все было очень хорошо, а вот Сема…

– С утра еще похудел, – сказала Ада. – Больше не могу видеть, как он в обед отказался от сметаны. Ревнует, мурло противное… У нас любовь, а он ревнует…

В глубине души Аде приятно, что Сема ревнует. Что из-за нее такие страсти.

Если бы Сема царапался, кусался и, по своему обыкновению, вцеплялся военруку в спину, Ада бы не расстраивалась. Аде кажется, что пока человек царапается и кусается, с ним все в порядке. А Сема молча смотрел. Укоризненно. Печально. Отказался от сметаны.

– Решила, ему нужно жениться, – сказала Ада. – Мой сказал: «Давай выпустим мурло на чердак, оно там быстро женится».

Но Сема не простой кот, который может жениться на чердаке, а персидский, член клуба.

Поэтому Ада срочно нашла Семе невесту через клуб – персидскую кошечку, купила Семе маленький черный галстук, и у Семы уже была свадьба.

Как это у Ады все так мгновенно получается – и военрук, и Семина свадьба?

– У вас тут Кустодиев, Нестеров. Остальных не знаю. Идите сюда, – велела хозяйка кошечки, и мы послушно потянулись в гостиную. – Ада, вы не находите, что Нестеров лучше писал на религиозные темы? – сказала хозяйка кошечки. – Чем пейзажи?

– Нахожу, – сказала Ада, – чем пейзажи. Где я их нахожу?

Если бы мы были в комедии, а я была бы любовница Вадима, хозяйке кошечки полагалось бы оказаться женой Вадима, а так она его мама. Если бы мы были в комедии, а не у меня дома, Вадим должен был бы случайно зайти – и покраснеть, и убежать… Атак хозяйка кошечки просто открыла сумку, выронила очень красивый бумажник. А так любопытная Ада нагнулась, подняла раскрывшийся бумажник и посмотрела на фотографию.

– А мы его знаем, – сказала Ада.

– Надо же, вы мама нашего знакомого Вадима, – сказала Ада.

Хозяйка кошечки удивленно приподняла брови:

– У моего сына по его роду деятельности множество знакомых…

– Ну надо же, совпадение! Хотя это еще ничего, а вот один раз у меня было та-акое… – не унималась Ада. – Одна клиентка пришла покупать дорогушую квартиру, а оказалось, мы с ней знакомые. Мы вместе… в общем, мы встречались в одном месте. У нее было… так, ерунда, хищение в особо крупных размерах… Вот это я понимаю, совпадение…

Хозяйка кошечки собралась домой, но Аде не хотелось отпускать их с кошечкой без победы.

– А вы, можно подумать, все про картины понимаете? – обиженно сказала она. – В музеях, что ли, работаете?

– Я двадцать лет проработала на телевидении, – холодно сообщила дама. – А насчет картин… разбираюсь, как все культурные люди, не больше. Но и не меньше. Я, между прочим, потомственная ленинградка, а вы?

– Ада мне сказала, она из Белоруссии, деревня Чемоданы, – простодушно отозвался из кухни Адин молодой человек.

– Вот пожалуйста, Чемоданы, – презрительно фыркнула дама с голубыми волосами.

Ада не сразу нашлась что сказать, кажется, впервые. Дама вежливо попрощалась со мной:

– До свидания, дорогая, было очень приятно познакомиться. С вами, – подчеркнула она, – хотя я не вполне понимаю, что вас связывает с… деревней Чемоданы.

Но все-таки Ада себя в обиду не даст.

– Подумаешь, барыня на вате, через жопу ридикюль, – отважно сказала в ответ Ада. Правда, она сказала это, когда дама с голубыми волосами и кошечка ушли домой.

***

Дальше все было по-домашнему. Адин молодой человек оказался бывший военрук и тоже художник слова, как Ада.

– Я бы лично мурло так не баловал, особенно ввиду того, что сбежало без разрешения. Пусть женится на чердаке, как все люди, – солидно сказал он и с нежностью посмотрел на Аду.

Но Ада, она такая… тут уж каждый со своей колокольни сеет и пашет.

Ада называет военрука «мой». Интересно, я могла бы сказать про кого-нибудь «мой»?.. Интересно, про Вадима кто-нибудь говорит «мой»?.. Я спрашиваю теоретически.

Дело Дня – завистливый пересчет чужих свадеб. У Татьяны свадьба, у Семы свадьба, у Ады молодой человек… Я не завидую Семе, в том смысле, что я хочу отобрать у него галстук и персидскую кошечку. Я не завидую Аде и не хочу отобрать у нее бывшего военрука. Просто… человеческой природе свойственно пересчитывать чужое счастье. Все нашли свое счастье: и Ада, и Сема, и военрук, и персидская кошечка – все, кроме меня.

Мне кажется, что хозяйка кошечки, мама Вадима, очень хороший человек… только очень строгий. Всех подавляет. Мне кажется, она его тоже подавляла.

Прошла неделя

Все долго обсуждали ситуацию и переписывались.

Татьяна прислала SMS:

«умираю любви»

«он умирает моих ног»

«кольцо бр., 2».

Димочкин папа-банкир прислал e-mail: «Сколько нужно, чтобы конкретно решить вопрос?»

…Никто не знал, что делать. Все обвиняли друг друга. Обменивались словами «а ты сам», «а ты сама».

И все это потому, что Татьяна выходит замуж за неандертальца.

– Татьяна выходит замуж за неандертальца, – сказала Ада.

SMS и правда странного содержания: «Выхожу за нельца». Может быть, она имела в виду немца?

– Если бы она выходила за немца, так она бы так и написала: «Выхожу за не-ца», – логично заметила Ада.

На самом деле Татьяна выходит замуж за одного молодого человека, непальца. И уезжает с ним, но не в Непал, а во Францию, в Париж. И берет с собой Димочку.

Татьяна берет с собой Димочку, она очень хочет взять Димочку, но обстоятельства против нее – сначала они с мужем поедут в свадебное кругосветное путешествие. Димочка не может с ней поехать – ему нужно учиться, а как человек может учиться, если он в свадебном путешествии? А потом, когда они вернутся в Париж, тоже сложно, – где Димочке в Париже учиться?

Димочкин папа очень хочет взять Димочку в Майами, но у него жена. Она возражает. Говорит, в Майами плохое образование. В общем, она не хочет Димочку. Казалось бы, ерунда – подумаешь, Димочка, не о чем говорить. А она откуда-то знает: э-э нет, Димочка – это не ерунда.

Долго выбирали для Димочки учебное заведение. Решили: Англия – хорошо, Ирландия – все-таки подешевле, Сингапур – решена проблема наркотиков, Германия – Димочка не знает немецкий.

Решили так: Димочка уезжает учиться в Испанию. Ничего, что Димочка не знает испанского языка. В Испании дешевле всего, и он сможет дополнительно пройти курс фламенко. Заодно Димочка узнает жизнь, потому что окажется совсем один в чужой стране без языка, как Сема на чердаке.

На свадьбе Татьяна была красивая – ослепительно. В вуали, фате и цветочном венке – как-то это все на ней одновременно крепилось. Мы с Димочкой были не такие красивые и держались в тени, хотя нам предлагали нести фату.

Мне грустно. Мое неопытное привидение, мой Димочка, уезжает в Испанию, и… и все.

Четверг, у меня будет ребенок

– Маша, меня никто не любит, – сказал Димочка, – я никому в мире не нужен…

Татьяна улетела в свадебное путешествие, а Димочка улетает завтра. Пришел ко мне с красивой дорожной сумкой, завтра улетает. Съел омлет, улегся на диванчике в прихожей и оттуда со мной беседовал.

– Ты прав, – подтвердила я, не отрываясь от «Мумзика безымянного».

– Машка! Я тебе говорю или нет!.. Я никому не нужен!

– Ты, безусловно, прав, – подтвердила я. – Что?! Нет, ты не прав, ты всем нужен, ты маме с папой нужен, ты мне нужен…

– Да? Тогда не могла бы ты меня немного потренировать? – оживился Димочка. – Ты будешь быком, а я тореадором. У тебя есть красная тряпка?

Немного поиграла с Димочкой в тореадора, как будто он маленький. Сначала я была быком, а потом он. Я махала перед его носом красной тряпкой. Тряпкой был шарф Вадима, он его забыл, а я положила шарф в прихожей, как будто… ну, как будто Вадим тут, у меня, пришел, разделся, пьет кофе.

Я махала перед его носом красной тряпкой, а Димочка в такт выкрикивал голосом зазывалы на ярмарке:

– Испания! Лучшее образование! Испанский язык – один из самых популярных в мире! Солнечная страна! Ваше будущее – в Испании!

Димочка еще некоторое время рассуждал о преимуществе образования за границей, а потом сказал противным голосом:

– Маша? Я уеду в Испанию, а ты будешь тут сидеть. Под дождем на Фонтанке… А я буду в солнечной стране танцевать фламенко. Там фламенко, а здесь что? Дождь – раз, помойка – два, никакого будущего – три… Никакого, абсолютно никакого будущего, так папа говорит…

– Никакого? – задумчиво переспросила я. – А вообще-то ты прав.

Димочка прав – он никому не нужен. Только я не знала, что он об этом знает.

– Маша, возьми меня, – вдруг сказал Димочка. – Возьмешь?

Как маленький, как будто сейчас скажет «в зоопарк». Кстати, когда он был маленький, мы с ним особенно любили одну злобненькую лиску, она жила прямо напротив белых медведей.

– Возьму, – ответила я. Я знала, что дальше с Димочкиной стороны будет какая-нибудь хитрость, но какая? Омлет, покурить, еще поиграть в тореадора?..

Я опять принялась за «Мумзика безымянного», а когда я закончила, Димочка уже стелил себе постель на диванчике в прихожей. Сумка была разобрана, вещи аккуратно лежали в шкафу.

– Свой уголок я убрала цветами, – сказал Димочка, пристраивая рядом с Крамским фотографию солиста группы «Ленинград», по пояс обнаженного, зато в темных очках.

– Димочка, – в ужасе прошептала я. – Димочка?

Что это, что, что?! Я мечтала, что у меня когда-нибудь будет ребенок!.. Но одно дело мечтать о чем-нибудь вообще, а совсем другое дело это получить. Особенно если это – Димочка.

Так, нет. Нет. Это слишком ответственное решение. Я писатель с договором, и прежде всего я служу искусству. Также я не мать Тереза, которая искренне совсем не думает о себе. Наоборот, я искренне думаю о себе. Я тут же представила себя в ушанке и валенках, топчусь на морозе, пока Димочка у меня дома с девочкой, и так – годами… Ну нет!!! Да еще каждый день кричать: «Быстро учись, а то будешь дворником!» Не-ет!!

– Димочка, – осторожно сказала я, – есть одна важная вещь. Эта вещь вроде бы на первый взгляд незначащая, но она важная… Это знаешь какая вещь? Это твой папа-банкир. Он же захочет дарить тебе дорогие подарки и осыпать тебя другими благами. Получится, что в одной семье у матери и ребенка разные доходы?.. А ты же хочешь мотоцикл, и…

– Маша, – сдавленным голосом сказал Димочка, – мы с ним договоримся… Ты что, не можешь сама ребенка вырастить? Мы с тобой вырастим друг друга сами! – И вдруг заплакал. – Это ты виновата! Это мне красная тряпка в глаз попала! Ты меня мазнула по глазу тряпкой! – отвернувшись, кричал Димочка.

Ох, неужели плачет… Что делать, если такой большой мальчик плачет?

– Димочка? Не бросай меня, останься со мной, пожалуйста… – попросила я. – Я тебя очень прошу…

– Ну не зна-аю, все-таки солнечная страна… фламенко… – с сомнением протянул Димочка, хлюпая носом, и быстро запихнул пустую сумку под шкаф.

– Испания?! Фламенко?! А как же я? Мне очень нужен мужчина в доме… – с жаром сказала я.

– Точно? – сказал Димочка. – Ну… ладно. Тогда я, так и быть, останусь с тобой. Если ты еще как следует попросишь. И скажешь мне спасибо за то, что я разрешил тебе меня взять.

– Спасибо.

– Си, – небрежно сказал Димочка, незаметно вытирая глаза. – Си, сеньора. Я буду мыть посуду. Иногда, не слишком часто, а то нечестно.

Дело Дня – у меня будет ребенок! Испытываю эгоистическую радость – теперь он полностью мой! И еще страх – как я одна с ребенком?

На следующий день

Пришел e-mail из Майами.

«Я буду тебе помогать, – написал мне Димочкин папа-банкир. – Во всяком случае, материально можешь на меня рассчитывать, в разумных пределах».

Пришло SMS-сообщение от Татьяны: «Ску безу СПА». Что такое СПА и почему Татьяна подписывается СПА?.. Сексуальная Потрясающая Ачаровательная?.. Загадка.

Оказалось, СПА – это водные процедуры: бассейн, джакузи и др. А «ску безу СПА» означает «скучаю безумно, отдыхаю в СПА».

Татьяна сидит в СПА и безумно по нас скучает – это приятно.

Вторник на следующей неделе, слава

Зазвонил телефон. И я проснулась знаменитой.

«Быть знаменитым некрасиво…» Думаю, Пастернак немного лукавил. Быть знаменитым приятно.

«Не дай вам Бог с утра проснуться знаменитым…» Кажется, это Ахматова. Думаю, кажется, Ахматова тоже лукавила. Она сама очень хотела быть знаменитой.

В этот день все происходило очень быстро, как в кино. Во всяком случае, я ничего не помню, кроме коротких диалогов, как будто я снимаюсь в главной роли и все время боюсь, что все поймут, что я не героиня, а статистка-самозванец.

– Это Мария? – спросил голос в телефоне. – Уточните, как фамилия?

– Мария. А фамилия моя Матроскин. – Это я со сна, я еще не знала, что это, а это было – интервью!

На том конце провода помолчали.

– А мне сказали, что это не Матроскин, а писательница Суворова-Гинзбург…

Я резко приподнялась на своем диване – надеюсь, что в телефоне было не слышно, как заскрипели пружины. Где мои очки, где?

Нерасшифрованное интервью писательницы Марии Суворовой-Гинзбург.

– Где родились? – В Ленинграде, в семье. Мой папа… про папу не надо?.. Ну… как хотите.

– Где учились?– Специальность номер восемнадцать, посудомоечная машина «Трио»… неинтересно? Да, я и сама так думаю… Напишите, после окончания средней школы была норвежским моряком на китобойной флотилии. Почему? А можете сами придумать? Можете? Спасибо большое.

– Как начали писать ?– Один человек перепутал меня с мышью, то есть… что, уже достаточно? Больше не надо? Хорошо, как хотите.

– На какие языки переведены? Ни на какие? Тогда я пишу: книги переведены на все европейские, азиатские и африканские языки. – Э-э… я… ну хорошо, ну ладно.

– С кем из коллег-писателей общаетесь, так сказать, в профессиональном кругу ?– С Агатой Кристи, Конан Дойлом… Что, уже и пошутить нельзя? Ах, вы торопитесь, простите…

– В честь кого фамилия? Что, вы не понимаете? Сейчас модно – Васина, значит, муж Вася, Петина – муж Петя. Вы у нас кто, Суворова? Напишем, что у вас муж Сувор. – Но я… А можно все-таки? Нельзя? Спасибо.

– Над чем сейчас работаете ? – Думаю, почему люди врут. А вы не знаете? Не знаете, ну ладно, я просто так спросила.

Иногда годами не происходит ничего, совсем ничего. Иногда день может быть таким маленьким… А иногда в один день происходит столько, что удивляешься, какой он большой!.. Следующий звонок прозвенел, как только я дала свое первое интервью.

Игорь. Сам, лично Игорь Юрьевич.

– Мымрик, доброе утро! Зайдешь? Да нет, не срочно, лучше сегодня…

***

Следующий звонок – я даже не удивилась, а сделала устало-важное лицо, как Оксана.

– Это издво «Брбрбр».

Не расслышала, переспросить неловко.

– Вы бы не хотели с нами поработать?

– Я очень хочу, большое спасибо…

Я очень хочу со всеми, кто хочет меня, но… а как же Игорь Юрьевич?

– Мы могли бы предложить вам серьезные гонорары… Ох! Что такое серьезные гонорары? Серьезные, внимательные, ответственные, аккуратные ры?

– Не обижайтесь, я должна поговорить с Игорем Юрьевичем насчет ры, а потом…

– Насчет ры? – удивились на том конце провода.

– Это я так… Это у нас с ним… личное.

Ох!

Кабинет. Кресло-гамак, коленки наверх, говорящая голова на столе. Игорь Юрьевич.

– Мымрик! У меня для тебя чудесная новость! У тебя талант! – сказал Игорь. – Где новая книжка?

– Игорь, все, – решительно сказала я. – Ры.

– Машка, вот новый договор – еще десять книг.

– Хорошо, я согласна. Ры. А то я уйду в другое издательство. «Брбрбр», знаешь?

– Ну я же и говорю, у тебя талант, – задумчиво сказал Игорь. – Но ты не можешь уйти, потому что ты и твои мымрики…

– Мумзики. Мои Мумзики.

– Твое имя принадлежит мне, понимаешь? Если ты откажешься, вместо тебя будет писать другой человек, понимаешь? Ты никому не нужна, кроме меня. Ты принадлежишь мне, понимаешь, Мымрик?

– Другой человек будет Мария Суворова-Гинзбург? – удивилась я. – Ах да… я знаю, так бывает…

В точности то же самое случилось с Вадимом, только он продал свое имя в тяжелую минуту, а я принадлежу Игорю Юрьевичу просто так в разгар моей славы и интервью… Ах да, не с Вадимом, а с его лирическим героем, но все равно приятно, что у нас с ним все похоже…

– Вот и молодец, что поняла, – обрадовался Игорь. – Ты же сама подписывала договор, я тебя не заставлял.

– Но это же… нечестно, – опять удивилась я.

– Мымрик, дорогой!.. Это бизнес, Мымрик, это ничего личного.

Да? А я как раз думала наоборот, что это все личное…

– Ах так? – сказала я. – А я все равно не буду.

И я уже представляла, как буду жить без имени… Пусть Ада теперь называет меня Катей или, к примеру, Мари.,.

Переводы пять долларов лист не нужно подписывать. Людям же все равно, кто перевел инструкцию к посудомоечной машине, главное, пользоваться кухонными рукавицами, когда вынимаешь блюдо из духовки… То есть это, наоборот, про плиту…

– Машка, – вдруг человеческим голосом сказал Игорь, – помоги мне! Сейчас так плохо идет бизнес, такая конкуренция… помоги, а?.. У тебя будут ры, но… немного позже… скромные ры… а?

– Господи, Игорь, как тебе не стыдно, конечно, да, мы же вместе учились, ты так хорошо говоришь о папе… – забормотала я.

Дело Дня. Наконец-то я настоящий писатель – со стандартным договором и скромными ры немного позже!

Ну и что, что немного позже. У Игоря Юрьевича тяжелые времена в бизнесе, а у меня пока есть деньги. И в крайнем случае я смогу взять побольше переводов – пять долларов лист еще никто не отменял.

Четверг, ура, ура!!!

Сегодня мы с Димочкой поступили в институт.

Мы могли поступить на платное отделение или на бесплатное.

Мы поступили на бесплатное, потому что в наших с Димочкой обстоятельствах это лучше – так мы не будем зависеть от Димочкиного папы-банкира. Поэтому мы поступали на бесплатное отделение за взятку.

Я особенно волновалась за сочинение, потому что Димочка прочитал только половину «Преступления и наказания» – про преступление. И еще потому, что платить… так сказать, за вторую половину, за «наказание», мы должны были не до экзамена, а после. Но мы же у них не одни, вдруг наша обещанная взятка потеряется среди других взяток…

На следующий день после того, как Димочка написал сочинение, я позвонила нашему экзаменатору.

– Ну как? Я имею в виду оценка!.. Какая оценка, оценка какая?! – закричала я в трубку.

– Ваш больной лежит в пятой палате, – степенно отозвался наш экзаменатор.

– Что? Мы все здоровы, и я, и Димочка, – удивилась я.

И тут я догадались, что по телефону нельзя говорить про отметки, нельзя! И это у нашего экзаменатора такой эзопов язык. И пятая палата означает, что наша взятка не потерялась среди других взяток и у Димочки пятерка. Пятерка!

– Ура! Спасибо, спасибо вам большое! Я сейчас к вам приеду, деньги отдать… – закричала я и тут же осеклась.

Если по телефону нельзя про оценки, то про деньги тем более никак нельзя, ох!..

– То есть вовсе никакие не деньги, зачем нам отдавать вам деньги?.. А просто… просто мы у вас зонтик забыли. Сейчас приедем и заберем.

– А я-то все думаю: чей же это зонтик? – невозмутимо отозвался наш экзаменатор. – А это, оказывается, ваш зонтик. Ну, приезжайте поскорей, а то вдруг дождь пойдет, а вы без зонтика…

Сначала мы думали попросить деньги на взятку у Димочкиного папы-банкира, но… Димочкин папа-банкир прислал нам e-mail: «Теперь вы, ребятки, уже совершенно самостоятельные». Он прав, мы с Димочкой теперь семья, а каждая семья должна сама решать свои проблемы со взятками. Тем более деньги для нас с Димочкой вовсе не проблема. Крамской уже все равно узнал дорогу в антикварный салон на Невском. В общем, у меня больше нет Крамского, ну и что?

Зато теперь все позади, и мы – самостоятельные студенты, ура!

Если бы папа узнал, что есть такие институты, в которые можно поступить только за взятку, он бы… он бы расстроился. Нет, и раньше все это было, взятки и так далее, но чтобы только за взятку – такого не было.

Наверное, прошло немного времени, а может быть, много…

Простилменянекрасивослушатьсплетничужиезаписныекнижкитожепростилнаверноеилинезнает… Тем более все совсем наоборот и я сама виновата – слушала сплетни, читала чужие записные книжки… Тем более он хотел написать про меня роман, роман, а не рассказ в стиле Зощенко или басню. Про меня, а не про какую-нибудь мартышку и очки или ворону и лисицу…

– Но ведь у меня были падения, я на последние деньги покупал галстук, – напомнил Вадим. – Вы что, забыли?

А папа на последние деньги покупал книги – не знаю, почему я об этом вспомнила. Просто потому, что он часто говорил эту фразу. Говорил, что это была страсть мальчика, выросшего вдали от культуры… В конце сороковых можно было купить дешевые книги – это были книги, выброшенные во время блокады, они попали в руки дворников, энкавэдэшников. В начале пятидесятых цены уже выросли в десятки раз, и тогда папа мог не поесть, зато купить книгу. А в шестидесятые у Дома книги с вечера выстраивалась очередь, если была объявлена подписка на Чехова, Лондона, Драйзера. «Всемирная история» – за ней папа отмечался в очереди неделю. Это было удобно, потому что они с мамой стояли в двух очередях – папа в Доме книги, а мама на соседней улице в ночной очереди в филармонии за абонементами.

Не знаю, почему я об этом вспомнила. Просто вчера приходили из папиного института – за книгами. Папа завещал библиотеку институту. То есть не завещал по-настоящему, а просто как-то сказал мне, что я уже все прочитала, что хотела, а многие студенты еще нет, не прочитали.

Книги грузили полдня и увезли на двух грузовиках.

…А свои детские книги я оставила себе – студенты же не читают сказки или про животных, а я иногда читаю.

Через два дня

– Я в жизни все сам, – сказал Вадим. – Я вообще рос как трава…

– А Ваша мама? – осторожно спросила я. Я не рассказала ему, что его мама – бывший большой начальник на телевидении и хозяйка кошечки. Мне кажется, он не хотел бы, чтобы она была хозяйка кошечки. Мне кажется, он хочет, чтобы у него здесь, на моей кухне, была другая жизнь.

– Моя мама? – Вадим задумался. – А-а… Мама была без образования, красивая, веселая. Она вообще не обращала на меня внимания. Моя мама, она… она из власовцев.

Как это, из власовцев?! Ведь это было так давно, не могла же она, большой начальник на телевидении, уйти с власовской армией совсем младенцем?

Вадим сказал, в этой деревне было две улицы – Бендеровская и Власовская. Жили репрессированные семьи бендеровцев, власовцев, кто в домах, а кто в землянках. Их мужчины потерялись в капиталистическом раю, а их привезли, чтобы они тут погибли. Но они не погибли.

Мама Вадима жила с родственниками, которые очень много пили. Так он сказал: советская власть их сама спаивала! Зимой, например, у них совсем не было еды, а весной, как только открывалось небо, – так называли начало сезона, – весной на вертолете привозили не еду, а водку. Когда кончалась водка, пили дешевый одеколон, потом дорогой, а потом делали бутерброды с гуталином. Намазывали на хлеб, клали в тумбочку, а утром снимали гуталин и ели хлеб и зубную пасту «Поморин» вместо того, чтобы почистить зубы…

– Ох, неужели «Поморин»?

Вадим грустно кивнул.

У них не было права выезжать за пределы района, и мама Вадима могла бы совсем пропасть со своими родственниками, но… Отец Вадима приехал туда на практику – он исследовал метеориты, которые можно было хорошо увидеть оттуда, из тайги. Подарил маме Вадима апельсин, а она спросила: «Что это, желтый мячик?» Мама Вадима была необыкновенная красавица, и он в нее влюбился и увез ее в Ленинград.

Вот это история!.. Стыдно, что я все это знаю только теоретически и никогда не видела землянок и никогда вообще не видела ничего страшного, а ведь это история моей страны… Какое красивое выражение – открывалось небо!

– Я в этой жизни все сам, – сказал Вадим.

– Да? А я все папа…

– А я все сам, – повторил Вадим.

Дама с голубыми волосами – потомственная ленинградка из власовцев, начальник на телевидении без образования. Ох…

Одно из двух – либо это семейство патологических врунов, либо… либо у них один патологический врун – Вадим.

Я как-то переводила статью – почему люди лгут? Смысл статьи сводился к тому, что – да, лгут, и тут уж ничего не поделаешь. Мозг патологических врунов отличается от мозга обычных людей – у них белого вещества в коре головного мозга на двадцать пять процентов больше, чем у обычных. Этот вариант исключается – мне как-то неприятно думать о коре головного мозга Вадима отдельно от Вадима. К тому же, если у него кора головного мозга, он вообще ни в чем не виноват. А наоборот.

Еще – лягушки. Там было написано, что все животные врут друг другу, и птицы, и раки, и приматы, но особенные вруны – лягушки. Самцы лягушек с помощью кваканья сообщают всем о размерах своего тела. Чем ниже голос, тем больше самец. Так вот, некоторые самцы специально понижают голос…

Но не могу же я думать о любимом человеке как о лягушке, к тому же у Вадима и так довольно крупное тело, зачем же ему понижать голос?

И вообще, при чем здесь я?..

Но… для чего-то же ему нужно, чтобы мама не обращала на него внимания, а он сам всего добился?.. Анна-Ванна говорила – могут быть комплексы…

Может, это такое вранье, что уже и не совсем вранье, а, наоборот, откровенность? Такая откровенность наоборот?

…Отец Вадима был из хорошей семьи – так сказал Вадим. Для них этот брак был ужасен, и мама, ссыльная из архангельского леспромхоза, была для них ужасна. К Вадиму родные отца относились странно, как будто пристально вглядывались в него – нет ли дурной наследственности, плохих наклонностей, в общем, что он будет делать с зубной пастой «Поморин» – почистит зубы или съест… Вскоре и для отца она перестала быть красавицей с удивительным прошлым, а стала красавицей со стыдным прошлым, которое нужно было скрывать… Через несколько лет отец ушел. Удивительно, невероятно интересно – то, что казалось далекой историей, вдруг оказалось прямо на моей кухне! Вадим так хорошо рассказывал, что я просто увидела эту архангельскую деревню посреди лесов.

Но у него же не было отца? Вообще не было?.. Но для чего-то ему нужно, чтобы отец был? Неужели Анна-Ванна права – у всех комплексы? Тогда это не вранье, а… что? Тогда это не вранье, а как будто мы близкие друзья. Которым все можно про себя рассказать.

Еще через два дня

– А хотите, я расскажу Вам про своего отца? – спросил Вадим.

– Да. Расскажите мне про своего папу, – попросила я, – мне очень интересно про Вашу семью, то есть мне про любую семью интересно. То есть нет, именно про Вашу…

– Рассказать? – переспросил он и быстро проговорил: – Ну… вот у меня в юности были прыщи, а у Вас?

Я задумалась – нос был, пухлые щеки были, очки тоже были, а вот прыщей, кажется, не было…

– Были-были прыщи, еще как были, – сказала я, чтобы он не подумал, что только он один был прыщавый подросток, а я всегда была королева красоты.

– А вот если бы Ваш папа сказал, что на Вас смотреть противно. – Вадим поморщился, будто я показала ему лимон. – Я всегда был виноват во всем, даже в своих юношеских прыщах я был виноват…

Как-то раз я целый месяц переводила материалы американской психологической конференции, случаи с пациентами и тому подобное. Например, один президент корпорации вдруг расплакался без причины прямо на заседании своей корпорации, а потом оказалось, что вовсе не без причины, а потому что в детстве отец выбросил его коллекцию ракушек. Представляете, столько лет прошло, а у президента все еще фрустрация из-за отсутствия эмпатии у его отца, а еще трансценденция из-за ракушек. Ну, в общем, у Вадима тоже вот это все.

– Нет, Вы не виноваты, не виноваты, – горячо сказала я, – тогда же не было «Клерасила»…

Вадим упрямо покачал головой.

– Жена моего отца смотрела на отца со значением, а отец от неловкости за меня кривился, вот так. – Вадим сделал презрительное лицо и так взглянул на меня, что я вжала голову в плечи и виновато улыбнулась.

Я бы умерла, если бы мой папа так на меня посмотрел. А если бы мне пришлось говорить «жена моего отца»… ох, нет!

Вадим остался у меня до утра. Теперь мы по-настоящему близкие люди.

Оказалось, все еще хуже, чем я думала, – очень-очень печальная драматичная история. Его папа ушел от мамы в самом неподходящем возрасте – когда Вадиму было тринадцать лет.

Раз в месяц Вадим приходил к нему в гости.

– Я был ему как бедный родственник, понимаете? Мой отец был известный ученый, – сказал Вадим, и в его голосе прозвучало что-то вроде «мой папа круче». – А я плохо учился и выглядел не так, как он хотел, и все было не так. Жене отца очень хотелось доказать ему, что я – ошибка.

Отец Вадима очень полюбил сына жены – с одной стороны, это хорошо, но только Вадиму это было очень тяжело. Сын жены отлично учился, и у него не было прыщей.

– Почему мой папа вдруг стал не мой папа, а этого отличника? – сказал Вадим, как ребенок.

Ужасно. Я представила, как я робко стою в прихожей, и переминаюсь с ноги на ногу, и приглаживаю волосы, и придумываю, что бы такое сказать поумнее, чтобы понравиться папе, и понимаю, что все равно не нравлюсь…

Вадим сказал, что единственное чувство, которое он испытывал в доме отца, был стыд – за себя и за маму. Мама, красивая, веселая, почти каждый вечер просила Вадима погулять, пока у нее гости.

– А отцу я врал, что мама вышла замуж, что ее муж меня любит. Придумывал, что мы с ним ездили на охоту, за грибами, что я ему машину помогал чинить, что просит называть его папой… Отец давал мне для нее деньги и говорил: «Передай от меня своему новому папе…» А как-то сказал: «Барон Мюнхгаузен, чем врать, ты лучше фантастический роман пиши…» Я и написал, принес отцу показать. А он сказал: «Плохо, бездарно». У него была любимая фраза: «У тебя ничего не получится». Он так все время мне говорил, из лучших побуждений, чтобы я доказал, что я не ошибка.

Зачем все это?.. Ну, наверное, ему нужно, чтобы было так. Чтобы хоть как-нибудь было. Наверное, когда Вадим был маленьким, он придумал, что его отец живет с каким-то другим мальчиком, другим сыном… Наверное, это очень тяжело, когда совсем никакого отца.

***

А у мамы Вадима вдруг родился ребенок, хотя замуж она так и не вышла.

– Я был совсем никому не нужен, – сказал Вадим. – Это очень стыдно, когда тебе тринадцать лет, а мама вдруг рожает ребенка неизвестно от кого, и все соседи косо смотрят, и учителя в школе, и даже ребята… Хотя брат – это, конечно, хорошо…

Мы пили чай, я сделала омлет – ночью почему-то всегда очень хороший аппетит.

– А где сейчас Ваш брат? – спросила я. Забыла, что у него нет никакого брата, и спросила.

– Какой брат? – удивился Вадим. – А-а… это была девочка. Сейчас она живет в Америке.

Вадим

Я уже не задавал себе вопроса – зачем? Просто островок в этой жизни, на который я заезжал раз в неделю. Сочинять себе жизнь было весело и безопасно, как будто плывешь в Диснейленде на игрушечной лодочке…

Она так и не спросила меня, кто же я на самом деле, жалкий неудачник или я… Больше всего я ненавижу людей, которые высказываются по любому поводу, всему дают оценку – как будто человечество только и ждет от них рецензии на все, что происходит. А она не дает оценки, не говорит «это вы хорошо сделали, а это плохо, ай-ай-ай…», ничего не говорит…

Четверг

Сегодня Вадим рассказал мне про себя очень стыдное.

– Маша, а какие у Вас грехи? – спросил он. – Ну, может быть, Вы что-нибудь украли, или кого-то предали, или еще что-нибудь?

Я не была уверена, что я хочу рассказывать это Вадиму, потому что это немножко стыдно.

Очень стыдно. Но рассказать, кажется, придется, потому что я не могу припомнить других грехов. Не считая того, что я однажды сказала Аде, что ей не идет голубой пуховый берет, – чтобы она мне его подарила, но про это я не расскажу ни за что!

– Ничего сенсационного, – небрежно сказала я, – только зависть. Обычная зависть, да, вот мои грехи.

– Я бы никогда не подумал, – удивленно сказал Вадим, и я обрадовалась, что мне удалось его удивить. – Ну и чему же Вы завидуете: красоте, богатству?

– Я бы хотела быть красивой и богатой, – согласилась я. – Особенно я хочу быть таинственной красавицей и путешествовать инкогнито, чтобы все думали – кто она такая? Но дело не в этом.

Вадим смотрел на меня, как будто брал у меня интервью. Когда тебя так внимательно слушают, буквально ловят каждое твое слово, это так сладко, будто во рту тает сахар…

– Да, так насчет зависти, – сказала я. – Вот Оксана красивая? Это я просто для примера спрашиваю.

– Оксана? Она очень качественная барышня, – усмехнулся Вадим, и я немного огорчилась – уверена, что он не заметил.

– Несмотря на широкую челюсть? – с надеждой спросила я.

– На челюсть я не обратил внимания, но если нужно, могу отдельно изучить, – честно сказал Вадим.

Я сказала:

– Не обязательно.

По-моему, я не завидую красоте и богатству. По-моему, завидовать означает не просто хотеть что-то, а хотеть это что-то отнять. Но я же не хочу отнять у Оксаны ее челюсть, а у Ады джип и шляпы, только голубой пуховый берет. У меня другое – гораздо, гораздо хуже.

Сказать, не сказать?

Решила, пусть Вадим знает правду.

Я завидую людям, которые не боятся говорить все, что думают. А я боюсь, что человек на меня обидится, и поэтому молчу. Получается, что я молчу не потому, что я такое прелестное существо повышенной нравственности, которое не может никого обидеть, а как трус, который скрывает правду, чтобы на него не обиделись.

Вадим сказал, что я его разочаровала. И рассказал мне свою историю про зависть – ужасную.

Отец не любил Вадима, – дурная наследственность по линии власовцев, зубная паста «Поморин» и все такое. Отец Вадима полюбил сына жены. Мальчик был ровесник Вадима, и у него было все, чего не было у самого Вадима: и дом, и отец Вадима, и ум, и красота, и…

– Но Вы же очень красивый, – удивилась я. – То есть я хочу сказать, что когда я Вас увидела, я подумала: «Секссимвол». То есть, конечно, бывший, потому что уже лысина, и все…

О господи, что я говорю! А вот возьму и назло Вадиму буду сегодня говорить только правду!..

– Он был высокий, красивый, а я был как гадкий утенок, – объяснил Вадим.

– Прыщи? – понимающе сказала я.

– Прыщи? Нет, что Вы, никаких прыщей у меня не было. Просто я долгое время был маленького роста, а потом резко вырос. Сутулился, у меня был неразвитый плечевой пояс.

Я нетактичная. Если человек рассказал мне про свою детскую травму, это не означает, что его нужно бить этой травмой по голове.

– Костя, так его звали, был умный, занимал первые места на олимпиадах. Его рассказы печатались в «Юности». И тогда я тоже стал писать, чтобы хоть как-то к нему приблизиться. Показал отцу, он сказал: «Плохо, учись у Кости» – это мальчика так звали.

Вадим задумался.

– Он играл на гитаре, пел… Я ему завидовал. Не просто хотел быть таким же, как он, я хотел, чтобы ему было плохо. Чтобы он перестал быть таким идеальным… Я представлял, как с ним что-нибудь случится… – пугал меня Вадим.

– Но это же детское, Вы не виноваты! Вы просто были очень обижены, Вы же были ребенок, а ребенок без любви не отвечает за свои мысли! Я Вам точно говорю, детские плохие мысли не считаются. Я сама в детстве один раз подумала, что папа любит меня больше, чем маму.

Вадим молчал, и я молчала и думала. Зачем Вадиму было нужно, чтобы у его придуманного отца был придуманный сын? Зачем он его придумал и соперничал с ним, этим придуманным мальчиком?

– И этот мальчик стал настоящим писателем, да? – спросила я. – И поэтому Вы хотите написать роман? То есть Вы еще обязательно напишете роман!

– Откуда Вы знаете? – подозрительно спросил Вадим.

Ох, ну знаю, я же все-таки писатель, автор книги «Кот отпирает двери» и др.

Дело Дня – приняла решение с сегодняшнего дня никого не бояться и говорить правду.

Для справки написала на бумажке, что бы я сказала ВСЕМ, если бы не боялась их обидеть.

Итак. Сейчас я им покажу! ВСЕМ!

1. Игорь.

Я бы сказала Игорю, что так нечестно – подсовывать своему другу юности договор про имя, просто на всякий случай, вдруг окажется, что это имя чего-нибудь стоит. Пусть ему будет стыдно. Но… у него и так тяжелые времена в бизнесе…

2. Ада.

Я бы сказала Аде, чтобы она вернула мне Бенуа, хотя бы одного. Но ей так нравится, что она коллекционер… Я потом скажу.

Тем более всем известно, что человек слаб – человек хочет не платить гонорары, хочет Бенуа… Да я сама не лучше – кто соврал Аде про голубой пуховый берет, а?!

3. Фридка и Надька.

Я бы сказала Фридке и Надьке: «Папа говорит, что между человеком и Богом как будто лестница. И каждый поступок, все, что мы делаем, – это шаг наверх или вниз. Каждый шаг или приближает нас к Богу, или удаляет от него. Поэтому я не верю, что Бог для всех разный, и можно я буду носить одновременно крестик и магендавид?..» Надеюсь, они мне разрешат.

…Хотя могу и не говорить – еще обидятся… Все-таки религиозные чувства Надьки и Фридки – очень тонкое дело.

4. Мой друг-банкир и Татьяна.

Я бы сказала Димочкиному папе, моему другу-банкиру, что он сначала бросил Димочку на произвол Татьяны, а Димочке нужно от него еще что-нибудь, кроме денег. А потом вообще хотел его бросить в Испанию.

Но он же в Майами, мой друг-банкир… К тому же это будет неправильно. Лучше пусть он думает, что не бросил. Тогда Димочке, может быть, еще достанется от него что-нибудь, кроме денег.

А Татьяне я бы сказала очень строго, что нам с Димочкой обидно получать SMS из джакузи… Не буду говорить, и все тут!

5. Илья.

Я бы сказала Илье, что на его пути может встретиться еще кто-нибудь большой и голодный и захочет от него эксклюзивного договора. Что он уже не ребенок, которым все восхищаются, а лысый дяденька, которым некоторые не восхищаются, а хотят от него разных мужских поступков.

Но ведь он и правда как ребенок. Но ведь он художник и дает людям прекрасное.

Пусть лучше он думает, что он и сам – встреча с прекрасным. А то он расстроится.

6. Чуть не забыла – Вадим.

Я бы сказала: «А что Вы все время меня используете? Сначала для своей линии в сериале, потом для романа, а теперь для вранья. Врете, придумываете себе другое прошлое, чтобы у Вас был отец и чтобы Вы всего в жизни добились сами, а не дама с голубыми волосами».

Но ведь не только он меня использовал, но и я тоже… я тоже его использовала. Кто бросался к компьютеру, как только он уходил? Кто сделал его детективом Вадимом, а? Ну то-то…

Тогда… тогда я бы просто сказала Вадиму, что я его люблю. Что он не виноват в этой своей истории про зависть, а, наоборот, мне его жалко… Ах да, ничего же не было, он же врет…

Я бы сказала – чем больше он врет, тем больше я его люблю. Подумаешь, использует, подумаешь, врет…

Ведь в любом человеке есть и хорошее, и плохое. Кроме папы. В папе есть только хорошее и прекрасное.

Вечером решила говорить правду Димочке и не бояться, что он обидится. Сказала Димочке, что он не прочитал «Войну и мир», не думает о своем будущем, станет дворником. Может быть, мы вместе с ним будем дворниками в Майами.

Поздно вечером купила Димочке шоколадный торт – несправедливо, что ему досталось за всех.

Какой был день тогда? Ах да… не помню…

Вадим

Неприятная история с женой режиссера. Да, я с ней спал, то есть сплю… и что?! Да, она хорошая актриса, да, это ее роль, а я заменил ее другой актрисой. Ну и что? За девчонку попросил партнер. Мало ли кто хорошая актриса, мало ли с кем я сплю, с кем спит партнер, важнее…

Скоро начну писать роман. Надоели ситкомы, надоели лайты, – а из моего романа получится кино, настоящее кино!..

Кстати, о кино… А чего нам боевик не снять – добудем денег, перепишем какой-нибудь американский боевик на наш лад и вперед…

А сегодня я решила – хватит. Хватит врать! Сегодня я скажу Вадиму, что он мумзик-детектив, я писательница «Варенья» и… еще скажу ему, что он телемагнат. И что у него нет отца, а только мама-власовка, то есть начальник на телевидении.

Нет, не то чтобы я так просто взяла и решила – правда, ничего, кроме правды.

Скорее меня просто вынудили некоторые открывшиеся обстоятельства. Иначе говоря, я была поймана на вранье.

Вадим пришел ко мне с целой кучей ярких книжечек…

– Маша, – строго сказал он в прихожей, – боюсь, что я больше не буду пить с Вами кофе. Боюсь, что Вы врунья, Маша.

– Я? Да я просто не знала, что я уже столько написала. – Я попыталась защититься, получилось неуклюже…

– Стыдно, Маша, – сказал Вадим. – Стыдно, когда ловят на вранье, да?

Я опустила голову и прошептала:

– Да…

Вот тут-то я и решила – сейчас скажу Вадиму, что он сам врун и телемагнат. Что на самом деле у него нет отца, а только мама-власовка…

– Вы… Вы… не обижайтесь, но Вы… – начала я. – Я патологический врун. Мой мозг отличается от мозга обычных людей – у меня белого вещества в коре головного мозга на двадцать пять процентов больше, чем у всех.

Ну я просто не смогла сказать ему, что он сделал что-то плохое. Лучше я буду врун, чем он.

Вадим смотрел на меня без улыбки. Не простит. Он меня не простит.

– Еще лягушки, – торопливо сказала я, – особенные вруны – лягушки. Самцы лягушек с помощью кваканья сообщают всем о размерах своего тела. Чем ниже голос, тем больше самец. Так вот, некоторые самцы специально понижают голос, представляете?

А может быть, все-таки простит? Скажет: «Маша, Вы врунья, но, так и быть, я Вас прощаю»?

– Маша, я люблю Вас, – сказал Вадим.

Вадим

Почему я сказал «я люблю Вас»? Это что, правда? Да нет, невозможно, я всегда влюбляюсь одинаково – раз, и щелкнуло, а тут ничего такого не было… Маша, она меня понимает. Может, любовь – это когда тебя понимают?..

А впрочем, какая разница? Я столько раз говорил «люблю», и это всегда означало разное.

Эпилог

Вышел новый сериал.

Первая серия – Герой приходит к Героине, которая принимает его за кого-то другого.

Вторая серия – Герой возвращается к Героине под надуманным предлогом. На самом же деле он решил написать сериал с ней в главной роли.

Третья серия – лирика. Герой пропадает и появляется вновь. Герой заставляет Героиню рассказать о себе. Она уже его любит. Герой врет о себе напропалую. Героиня полностью погружается в его проблемы.

Четвертая серия – Героиня начинает ловить Героя на несостыковках.

Пятая серия – мистика. У Героини включается давно не работающий телевизор. Она видит по телевизору сцену из своей жизни, слышит свои слова. Подруги пугают ее: кто он, ты ничего о нем не знаешь, он проходимец, он… чуть ли не инопланетянин!.. Нагнетается ужас.

Шестая-седьмая серия – слежка. Герой выглядит то исчадием ада, то положительным персонажем. Кто же Герой на самом деле – полицейский или бандит?..

Восьмая серия – лирика. Герой приходит, а Героиня уже его простила… раскаяние, любовь.

***

Вадим не написал роман, и, более того, он и не вспоминает ни о каком романе, словно и не было в нем никогда этой горечи, этой пульсирующей боли – время уходит, уходит, уходит, а как же настоящее, как же я?.. Наверное, это просто был кризис продюсерского среднего возраста, а потом кризис прошел.

Зато вместо романа получился роман с Машей. На первый взгляд странная у них любовь, – любовь как сериал, любовь как история обмана. Но если один нечаянно говорит именно то, что другой хочет услышать, и что-то в них обоих в этот момент открывается, и оба становятся такими, какими им хочется быть, – друг для друга, если придуманное одним вдруг совпадает с реальностью другого, то из всех этих мельчайших кусочков и складывается неожиданный пазл – любовь.

Маша, конечно, Золушка, а Вадим, конечно же, принц, ведь он и красивый, и богатый, и продюсер. Он – подарок Золушке за то, что перебрала весь горох… Золушка и принц, бывшая профессорская дочка и «телемагнит», случайно встретились, случайно полюбили друг друга, случайно стали жить счастливо.

Но как именно счастливо? Что было потом, после того как Золушка и принц, люди из разных миров, случайно полюбили друг друга? Что было, что было… Стали жить счастливо и все.

Но ведь как были люди из разных миров, так и остались…

Маша по-прежнему живет на Фонтанке у Летнего сада, напротив Михайловского замка. Вадим по-прежнему проезжает мимо. Каждый раз, проезжая мимо, он достает телефон и нажимает цифру пять. Один – это мама, два – директор кинопроизводства, три – самый важный, самый актуальный партнер, четыре – часто меняется, а пять – это Маша. Машин рейтинг – пять. Пять – вполне приличный рейтинг.

Вадим нажимает цифру пять и говорит «о, привет, как дела?» или «я тебя люблю», или еще что-нибудь милое.

Вранье? Не более чем все остальное. Такая любовь. Машин рейтинг, конечно, скачет, но в среднем держится около цифры пять.

«Все хорошо» или «я тоже тебя люблю» – вежливо отвечает Маша.

Вранье? Не более чем все остальное. Такая любовь.

Маша никогда не спрашивает Вадима «когда?» или «как?», а уж тем более «почему ты не?». Не пришел, не позвонил, не со мной… – не спрашивает.

Но все это не означает, что не родилась девочка, а потом мальчик.

А с Адой Маша в одном мире?.. В одном мире, в одном доме.

Ада, а она все про жизнь понимает, говорит: «Врет, значит, любит»…

Ада говорит: «Он тобой пользуется». Вряд ли Ада имеет в виду, что Вадим использует Машу как женщину по пути домой, – очевидно же, что к его услугам много разных телефончиков, поочередно записанных под цифрой четыре… Она сама не знает, что имеет в виду. Может быть, Ада хочет сказать, что Вадим, такой успешный, такой гладкий, как банка кока-колы, использует ее силу духа, ум, нежность, совесть, ну и, конечно же, умение правильно выстроить сюжет?

Ада говорит: «В доме должен быть мужчина».

– У меня есть в доме мужчина, – возражает Маша, желая ее успокоить и примирить с окружающей их обеих действительностью.

– Отнюдь ни хера, – культурно отвечает Ада.

Мужчина в доме у Маши – Димочка.

Ада говорит: «Твой телемагнит никуда от тебя не денется, так и будет всю жизнь мимо проезжать…»

Бывает же так, чтобы влюбиться в чужого… не всем так везет, чтобы свой встретился.

Между Машиным флигелем на Фонтанке и толстовским домом с итальянским рестораном в арке – Шереметеве кий дворец, Фонтанный дом, детская поликлиника номер два, вздыбленные кони на Аничковом мосту, дворец Белосельских-Белозерских – Маша, как все петербуржцы, называет его Штакеншнейдер, по имени архитектора. Штакеншнейдер, сын мельника в Гатчине, бросил учебу в Академии художеств из-за недостатка средств, но ему очень повезло – сначала он был замечен Монферраном, а потом понравился царю и стал придворным архитектором. Вообще-то он в Питере много построил – Мариинский дворец, Николаевский дворец, Новомихайловский дворец. Но почему-то именно этот дворец, что между Машей и Вадимом, называется Штакеншнейдер.

Все это, Шереметевский дворец, Фонтанный дом, детская поликлиника номер два, Штакеншнейдер, – это расстояние между Машей и Вадимом. Но между ними такая же разница – как Шереметевский дворец, как Фонтанный дом, как детская поликлиника номер два, как Штакеншнейдер…

На самом деле Вадим уже давно перестал быть для Маши мумзиком – мумзиком в настоящем смысле этого слова. Но Маша, она же творец, творец детективов. Выбрала себе человека и любит его, любит и этим сама его создает, вместе со всеми своими мумзиками. Машин папа говорит: сделать жизнь не такой серьезной – это труд, это искусство.

***

А собственно, почему Маша – Золушка? Может, это Вадим – Золушка, а Маша – принц?

Зимним вечером Ада встретила Машу в садике у Михайловского замка. Небо над Михайловским замком светилось розовым, желтым, фиолетовым, и Маша – разметавшиеся кудри в снежинках, горящие глаза, закушенные губы – на фоне неба выглядела…

– Какая ты очень красивая, Машка, – удивленно сказала Ада. – Ты прямо как мадонна Шишкина. Ой, то есть нет, это мишки Шишкина, а мадонна, наоборот, Бенуа.

На самом деле Маша нисколько не была похожа на мадонну Бенуа с ее безмятежным лицом и взглядом внутрь себя, напротив, Маша смотрела напряженно и словно одновременно и вперед, и назад.

Маша была красивая и похожа на Тяни-Толкая – одной рукой она тянула за собой саночки, а другой рукой толкала коляску. В коляске у Маши Марк, в честь папы, а в саночках у Маши Мария, в честь мамы.

Маша, с откинутой назад головой, с развевающимся кудрявым облаком волос на фоне неба, действительно выглядела… в каком-то даже библейском смысле… при всей тянитолкаестости своего облика, при всем этом, – саночках, коляске – у нее был такой вид, словно она сейчас…

Маша везла детей из поликлиники номер два: Марку делали прививку от кори, а Марии от скарлатины.

…словно она сейчас вознесется над Михайловским замком и полетит в розово-желтом небе, полетит над Чижиком-Пыжиком, над Фонтанкой и вместе с ней в саночках и в коляске полетят праправнуки губернатора Петербурга, внуки советского профессора, полетят над Шереметевским дворцом, над Фонтанным домом, над Штакеншнейдером, как их предки над крышами Витебска.

***

«Маша, Машенька, нит гедайге», – сказал Маше папа, перед тем как уснуть и больше не проснуться. Маша улыбнулась, подумала, что это он сказал ей «мишугинер», растяпа, – ведь папа больше ни одного слова не знал на идиш. А он сказал «нит гедайге» – не печалься, не грусти.

Content

Елена Колина
Профессорская дочка

***

Февраль

Кажется, понедельник

Вторник

Среда

Четверг

Пятница

Понедельник

Не важно, какой день

Следующий день

Следующий день… или через один, или через два, не важно

Четверг, 19.20

Пятница

Понедельник

Вторник…

Среда?..

Четверг!..

Пятница…

Пятница, вечер, зачем ждать до завтра, тем более прийти завтра получается в понедельник

Начало недели

На следующий день

Какой-то день недели

Не помню точную дату, конец февраля

Все еще конец февраля

29 февраля, последний день месяца, этот год високосный

Март

5 марта

6 марта

7 марта

8 марта

9 марта

10 марта

11 марта

Вторник, какое число, забыла

Среда

Четверг

На следующей неделе во вторник

Следующий день, среда

Апрель

1 апреля

2 апреля

3 апреля

Среда, 5 апреля

Середина апреля, вечер пятницы – начало субботы

19 апреля

21 апреля

Вторник

Май

4 мая!!!!!!!!!!!

Среда

Четверг

Пятница

12 мая, вторник

Следующий день. То есть нет, не следующий, а через полчаса

15 мая, пятница

Вторник, день

Вторник, вечер

Тоже вторник, на следующей неделе

Четверг

ктоэтовтакуюраньнеоткроюбудуспатьсовсемужесумасошли

Суббота

Воскресенье

Все равно какой день

Не помню, какой день, все равно. Сексуальные меньшинства на моей кухне

Следующий день

Следующий день

Пятница

Понедельник

Вечер следующего дня

Прошла неделя

Четверг, у меня будет ребенок

На следующий день

Вторник на следующей неделе, слава

Через два дня

Еще через два дня

Четверг

Какой был день тогда? Ах да… не помню…

Эпилог