Ева Модильяни

Черный лебедь

Мы всего лишь корабли, проплывающие на расстоянии сигнала друг другу в ночи. Видится лишь очертание, доносится лишь неясный голос. Так в океане жизни встречаемся мы друг с другом: только взгляд, только голос – и снова темнота.

Генри Водсворт Лонгфелло

Жизнь отличается от драмы тем, что в ней нет сюжета – все смутно, неопределенно, бессвязно. И так до последнего часа, пока не закроется занавес. А тайна остается тайной.

Эдвард Джордж Булвер-Литтон

1985 год

ЛЕТО

– Доктор Монтальдо, вы в самом деле готовы пойти на это?

Овидий Декроли, видный эксперт по коммерческому праву и глава одной из крупнейших адвокатских контор Женевы, взглянул прямо в глаза человеку, сидевшему напротив него. Декроли, внук известного врача, фамилия которого упоминалась во всех учебниках психиатрии, унаследовал от деда ту особую проницательность, которая позволяла ему тонко чувствовать состояние собеседника. И, глядя сейчас в глаза крепкому пятидесятилетнему мужчине, сидящему в уютном массивном кресле, он ощущал, что его давний друг и клиент чем-то сильно удручен и готов на самые безрассудные поступки.

– Итак, доктор Монтальдо, вы уверены в том, что не измените решения? – повторил он.

Эмилиано Монтальдо невесело улыбнулся.

– Пожалуй, лишь второй раз в жизни я чувствую себя вполне уверенным в чем-то, – ответил он и подумал, что впервые это случилось, когда он познакомился с Арлет и решил, что она та самая женщина, которая будет с ним до конца его дней.

Разговор происходил в заполненной книжными полками библиотеке за большим письменным столом, украшенным тонкой резьбой и накладками из старинной бронзы в стиле Наполеона III. Рядом, на секретере, высился мраморный бюст Сенеки. Казалось, что великий философ прислушивается к их разговору.

Вилла «Эстер», летняя резиденция семьи Монтальдо, располагалась в лесистых горах у слияния озер Комо и Лекко. Хотя июльский зной за окнами давил на деревья и создавал тонкий слой жемчужного тумана над неподвижной гладью воды, в прочных стенах старинного особняка царила церковная прохлада с едва уловимым запахом ладана.

На столе лежала папка, в которую Декроли неторопливо вкладывал листы, стараясь как-то протянуть время. Он надеялся, что Эмилиано откажется от своего решения, и не спешил с подписанием документов.

Они с Монтальдо были знакомы с тех пор, как Эмилиано, тогда еще тридцатилетний издатель, женился второй раз – на английской аристократке Мэри Джейн Скот-Дэвис. С тех пор Овидий постоянно занимался делами Эмилиано и семьи Монтальдо и был в курсе всех дел их большого издательства. Адвокат ценил ум и утонченную культуру Эмилиано и стремился своим участием хотя бы отчасти компенсировать нерешительность и некоторую вялость в делах, присущие ему. Этими свойствами характера Эмилиано нередко пользовались окружающие, в особенности сестры и младший брат, которым он часто уступал, ненавидя семейные ссоры. Декроли был абсолютно убежден, что без его участия и деловых советов из-за алчности своих родственников, готовых на все ради денег, Эмилиано давно бы разорился. И тот проект, который Монтальдо только что изложил ему, вел, с его точки зрения, к непоправимым убыткам.

– Дорогой Монтальдо, – сказал Овидий проникновенным тоном, – вы единственный, кто сейчас способен привести этот корабль к надежному причалу. Без вашего участия дело просто развалится. Простите, если я излишне настойчив, но я уверен, что ваши родственники были бы счастливы вручить вам бразды правления в столь сложной ситуации. С нашей помощью, – добавил он, имея в виду свою адвокатскую контору, – вы могли бы спасти издательство, вызволив его из тех финансовых и прочих трудностей, в которых оно оказалось в настоящий момент.

Овидий Декроли был одним из тех людей, которые никогда ни о чем не просят, но в этот момент его голос звучал почти умоляюще.

– И все-таки я думаю, что сделал правильный выбор, – возразил Эмилиано, вынимая из внутреннего кармана пиджака золотую шариковую ручку.

Он покрутил ее, чтобы вышел стержень, и неторопливо начал подписывать один документ за другим под расстроенным взглядом адвоката.

Эмилиано всегда был красивым мужчиной, но, встретив пять лет назад Арлет, он словно помолодел и казался еще привлекательней. Его крепкая фигура стала чуть тоньше и изящнее, благородная ясность открытого лица обозначилась сильнее, а улыбка сделалась мягче. Только вертикальная морщинка, перерезавшая его высокий лоб, стала еще заметнее.

Поставив последнюю подпись, он вложил документы в большой конверт из плотной бумаги с фирменным знаком издательства «Монтальдо», старательно заклеил его и подтолкнул по полированной поверхности письменного стола адвокату, сидевшему напротив.

– Синьорина Арлет Аризи в курсе этого дела? – спросил адвокат, кладя конверт в свой строгий черный «дипломат» и запирая его на замок.

– Будет в курсе в нужный момент, – ответил Эмилиано.

– И скоро наступит этот момент? – поинтересовался Овидий.

– Трудно сказать, – пожал плечами его клиент. – Возможно, не скоро.

– Как долго его ждать? – настаивал Декроли.

– Месяцы, может быть, годы… Со временем она напомнит вам о себе, и тогда вы окажете ей ту помощь, которая понадобится. Но до этого момента я хочу, чтобы все, о чем мы с вами говорили сегодня, держалось в секрете, – закончил Монтальдо, вставая.

Овидий Декроли понял, что дальше настаивать бесполезно.

– Надеюсь, что все будет хорошо, – сказал он с сомнением в голосе, пожимая на прощание руку Эмилиано.

Тот лишь меланхолично кивнул.

Оставшись один, Эмилиано открыл дверцу бара, встроенного между книжными полками, достал бутылку виски, налил себе почти полный стакан и сделал несколько жадных глотков с наслаждением, которое не могла уменьшить даже мучительная боль в боку. Боль скоро прошла, и, издав глубокий вздох облегчения, он обвел глазами комнату, стены которой почти полностью скрывали плотные ряды книг. Многие из них вышли в издательстве «Монтальдо».

Разглядывая бюст Сенеки, Эмилиано вспомнил далекие годы детства и отрочества, когда проводил долгие часы, читая книги знаменитых писателей и рукописи начинающих авторов, попадавшиеся ему в отцовском шкафу. Этим он нарушал запрет своего строгого родителя, но страсть к книгам была сильнее страха перед отцом.

Исследуя раз за разом библиотеку отца, Эмилиано однажды обнаружил скрытый за книжными полками тайник, в котором отец хранил драгоценности, приобретенные, возможно, для того, чтобы в нужный момент подарить их жене или одной из своих любовниц. Он никому не сказал о своем открытии, которое в каком-то смысле бросало тень на его отца. И только много лет спустя после смерти Эдисона Эмилиано достал припрятанные там сокровища, чтобы украсить ими обнаженное тело Арлет, которая от соприкосновения с холодными камнями и золотом смеялась и ежилась, как ребенок от щекотки, испытывая одновременно и удовольствие, и легкий озноб.

Стук в дверь отвлек его от этих воспоминаний. Эмилиано вспомнил, что в соседней комнате его ждут родственники, которых он собрал, чтобы поговорить с ними. Дверь открылась, и на пороге появился Фабрицио, точная копия отца в молодости: та же внушительная фигура, то же напряженное выражение лица.

Эмилиано приветливо улыбнулся ему, как всегда, когда виделся со своим сводным братом.

Фабрицио было восемь лет, когда супруги Монтальдо – Эдисон и Эстер – его усыновили, и с тех пор он стал членом их семьи. Теперь этот солидный рассудительный пятидесятилетний мужчина занимал пост коммерческого директора в их издательской фирме. Зная в совершенстве все тонкости маркетинга и книжной торговли, Фабрицио обладал профессиональным чутьем, которое позволяло ему заранее предвидеть успех или провал издаваемой книги. Он инстинктивно чувствовал, когда надо увеличить тираж, несмотря на скромные предварительные заявки, а когда придержать его попреки энтузиазму книготорговцев.

Они с Фабрицио работали бок о бок уже тридцать лет. Эмилиано взял на себя отношения с авторами, открытие новых талантов, выбор для перевода лучшего из иностранной печатной продукции, в то время как младший брат занимался только коммерческой стороной дела. Время от времени между ними возникали конфликты, но они всегда находили компромисс, и сотрудничество оставалось плодотворным. Вдвоем они были непобедимы.

– Женщины теряют терпение, – предупредил Фабрицио, намекая на Лолу и Валли, младших сестер.

Другие женщины: Ипполита, первая жена Эмилиано, его мать и Мэри Джейн – были сдержанней по характеру и терпеливей.

– А мужчины? – иронически вскинул брови Эмилиано.

– Стараются выглядеть непринужденно, но это им плохо удается. Они никудышные притворщики.

Мужчин было шестеро – Коррадо Кайзерлан, второй муж Валли, Фернандо Принетти, муж Лолы, и четверо их сыновей, трое из которых несовершеннолетние. Был еще Франко Вассалли, восходящий финансист, который держал пятнадцать процентов акций издательского дома «Монтальдо» и жаждал увеличить свой кусок от этого лакомого пирога, но он не принадлежал к их семье.

– А ты? – с улыбкой спросил Эмилиано, ставя на письменный стол почти пустой стакан.

Фабрицио состроил кислую мину.

– Я только подчиненный, всего лишь исполнитель, – уточнил он. – Не мне решать. К тому же я привык к ожиданию. – В его словах не ощущалось иронии.

Эмилиано кивнул. Дело обстояло именно так, хотя Фабрицио, как и все другие, был законным владельцем издательства – и не такой уж скромной долей он владел. Но его доверие, к Эмилиано было так велико, что право решать за себя он всегда предоставлял брату.

– Тогда пойдем, успокоим наших столь нетерпеливых родственников, – сказал Эмилиано, ласково хлопнув его по плечу, и братья вместе вышли из библиотеки.

Желтая гостиная, как ее называли из-за золотистого цвета шелковой обивки, была обычным местом всех семейных сборищ, которые отнюдь не всегда проходили мирно. Эмилиано неоднократно бывал свидетелем яростных споров отца со своими родственниками и компаньонами, гневных разносов, которые он устраивал детям, не говоря уже об ожесточенных схватках между Валли и Лолой, упорно стремившихся полностью завладеть их общей семейной собственностью. Младшего брата Джанни с помощью своих мужей они уже сумели вытеснить из дела.

Но Эмилиано помнил и счастливые времена. Когда он был еще подростком, отец иногда приглашал его сюда выпить чашечку кофе в компании своих знаменитых гостей – известнейших писателей и дипломатов, политиков и деятелей культуры. Тогда в этой гостиной нее дышало интеллигентностью и дружелюбием, и не верилось, что в другие вечера здесь все было пронизано злобой, ненавистью и духом соперничества.

Двери желтой гостиной были распахнуты, и еще в коридоре Эмилиано ощутил царящую там атмосферу напряженности. Он с твердым спокойствием приготовился противостоять семейному совету и встал на пороге, окинув взглядом собравшихся. Его мать, сидевшая, как на троне, в своем кресле с высокой спинкой, была единственной, кто улыбнулся ему. Остальные смотрели на него тревожно и настороженно.

Ни с кем не поздоровавшись, Эмилиано прошел прямо к матери и прикоснулся губами к ее дряблой щеке, потом занял место в своем кресле рядом с камином. В воздухе витал смешанный аромат цветов и тонких женских духов. Кто-то курил, мальчики грызли norm, Валли и Лола, как всегда в минуты волнения, теребили свои ожерелья, лишь Франко Вассалли был бесстрастен и сохранял хладнокровие.

Лицо Ипполиты Кривелли, первой жены Эмилиано, бледное, как у монахини, которая подолгу не показывается из своей кельи на солнце, заметно отличалось от смуглых, загорелых лиц остальных. Когда Эмилиано женился на ней, он был еще почти мальчишкой, а она, богатая и красивая, намного старше его, уже достаточно познала в жизни. Теперь же, на шестом десятке, у нее был смиренный вид пожилой дамы, которая остепенилась, забыла свои прежние страсти и смотрит на волнения молодости как на пустую глупость и суету.

Она жила в Лугано со своим сыном от второго брака. Все свободное время Ипполита посвящала коллекционированию произведений современных художников, время от времени выставляя их в своем старинном палаццо в Бергамо, родовой усадьбе ее семьи.

– Я должен извиниться перед вами, – начал Эмилиано решительным тоном. – Ведь я прервал ваш уик-энд. Только одна мама не нуждается в моих извинениях: она постоянно живет здесь со мной. Не так ли? – обратился он к матери.

Она ответила ему ласковой улыбкой. Никто из присутствующих не проронил ни слова.

– Но ничего не поделаешь, это был единственный способ созвать чрезвычайное собрание акционеров, не привлекая внимания прессы, не говоря уже о наших многочисленных друзьях и недоброжелателях. Мы всегда вели себя осторожно, не давая поводов для пересудов и сплетен, постараемся обойтись без них и на этот раз. Даже сегодня, когда мы переживаем не лучшие времена, нам удалось сохранить высокий престиж нашей семьи. Нужно поддерживать его и в будущем.

– С этим мы все согласны, – прервала его Валли, неуверенно оглянувшись вокруг. – По крайней мере, я так думаю, – добавила она после краткой паузы.

И в плохом, и в хорошем старшая дочь Эдисона, казалось, повторяла своего отца. Она была умна, решительна и обладала практической хваткой. В молодости пылкий темперамент заменял ей недостаток миловидности, хотя обвинения в распущенности, звучавшие в ее адрес, пожалуй, были несколько чрезмерными. Теперь же, в свои пятьдесят три года, она переключилась на практические дела и надеялась, что Эдисон, ее старший сын, возьмет на себя важную роль в семье и в издательстве.

– А что касается нашей фирмы, – продолжила Валли, – есть те, кому приходится еще хуже. Времена сейчас трудные.

– Но есть и те, у кого дела идут прекрасно, – коротко отрезал Эмилиано, – несмотря на кризис.

– Это те, кто умеет сглаживать конфликты, – возопила Валли, намекая на яростное семейное соперничество, которое сказывалось на деятельности фирмы.

– Мы собрались здесь не для того, чтобы вступать в дискуссию о том, какие отношения царят внутри нашего клана, – резко прервал Эмилиано, окинув взглядом сидевших рядом Коррадо Кайзерлана и Фернандо Принетти.

Оба женились на его сестрах по расчету. Не раз они пытались нанести Эмилиано удар в спину, перехватить у него бразды правления, но в результате только наносили ущерб делу.

– Мы много вложили в теле– и радиосеть, – поспешно заявил Коррадо.

Он был президентом издательского дома и в наибольшей степени нес ответственность за нынешний кризис.

– И потеряли на этом четыреста миллиардов, – тут же осадил его Эмилиано. – Но сейчас речь не об этом, так что перейдем к сути дела. Среди нас присутствует Франко Вассалли. В обмен на дополнительную долю акций он готов вывести из кризиса наше дело.

– Готов, как всегда, – иронически заметила Лола.

– А политики? – спросил Коррадо.

Эмилиано сделал усилие, чтобы сохранить самообладание.

– Политики, конечно же, войдут в игру, – объяснил он, – и попытаются навязать нам свои законы. И если мы будем паиньками, как они ожидают, нам оставят иллюзию, будто мы по-прежнему здесь хозяева. Мы даже сможем принять на работу курьера или парочку секретарш, не спрашивая их разрешения. За все надо платить. Не рискуя, не выиграешь. Есть шанс выправить положение, но гарантий никто не даст! Итог всей этой игры можно будет подвести лишь в конце.

Лола вспыхнула. Помимо того, что она была младшей в семье, она к тому же и выглядела моложе своих сорока пяти лет. Красивая, надменная, дерзкая на язык, она могла двумя словами уничтожить самую прочную репутацию.

– Это может оказаться игрой без конца, – со злостью сказала она брату. – Ставка за ставкой без всякого результата. Поиски вечного двигателя.

– Для кого страсть к азартной игре сделалась пороком, только тот и может проиграть, – сухо ответил Эмилиано. – Но, повторяю вам, мы собрались не из-за этого.

После этих его слов среди присутствующих воцарилось настороженное молчание. Все глаза были устремлены на него, все ждали, что он скажет.

– Я принял решение, – медленно проговорил Эмилиано, – которое и хочу сейчас сообщить вам. Я довожу его до вашего сведения для того, чтобы вы не оказались перед свершившимся фактом.

На озабоченных лицах собравшихся застыло напряженное ожидание. На этом корабле, в трюмы которого уже врывалась вода, каждый хотел бы встать у руля, но ни у кого из них, кроме него, не было для этого ни силы, ни способностей. И все они знали это.

– Если ты решил взять всю ответственность на себя и остаться один на капитанском мостике, я предоставляю тебе полную свободу действий, – вмешался Фернандо Принетти, не дожидаясь его дальнейших объяснений.

Эмилиано улыбнулся, но улыбка тут же погасла из-за резкой, пронизывающей боли в боку. На несколько мгновений у него перехватило дыхание.

Прав был Овидий Декроли: пожалуй, Фернандо выразил общее мнение. Но он уже выбрал другой путь.

– Я не останусь на капитанском мостике, чтобы вести наш тонущий корабль к тихой гавани. Я ничего не беру на себя. Я ухожу от дел, и вам придется действовать без меня, – заявил он.

– Я тебя правильно понял? – удивленно спросил Фабрицио.

Решение старшего брата выдвигало вперед его, а этого ему совсем не хотелось. Эмилиано не мог дезертировать и оставить в такой трудный момент его одного.

– Ты прекрасно понял меня, – ответил Эмилиано. – Недавно я надежно поместил свои двадцать процентов в одну компанию, которой будет руководить мое доверенное лицо. К ним я присоединил одиннадцать процентов маминой доли и четырнадцать процентов Ипполиты. Таким образом, это доверенное лицо владеет сейчас сорока пятью процентами акций издательского дома «Монтальдо» и нашего акционерного общества «Монтефин». Излишне говорить, что это доверенное лицо будет распоряжаться акциями совершенно самостоятельно. Я попытался спасти то, что еще было можно.

Франко Вассалли порывисто вскочил с кресла.

– Ты не имел права так поступать! – крикнул он.

Эстер Монтальдо, которая внимательно слушала сына, решила вмешаться в разговор.

– Ты заблуждаешься, мой молодой друг, – сказала она слегка надтреснутым от старости голосом. – Эмилиано может действовать так на основании устава, принятого нашей семьей. Он ведь не предусматривает никакого преимущественного права. Ты должен бы это знать, мой мальчик. И каждый из вас должен знать.

Мягким движением руки она поправила прядь волос, спустившуюся ей на лоб.

– Каждый член нашей семьи, – продолжала она, – может продать, свою долю, не предлагая ее родственникам. Мой сын Джанни, выйдя из дела, продал свои акции нашему самому ожесточенному конкуренту – издателю Ровести. И чтобы выкупить их, мы уступили тебе, Франко, пятнадцать процентов своих акций. Иначе, мой милый, ты не сидел бы здесь.

Финансист посмотрел на нее с ненавистью.

– Но я не раз предлагал изменить этот проклятый устав, – вскинулся он.

Снова подал голос Эмилиано.

– Отклоняя твое предложение, мы преследовали свои интересы, так же как ты, покупая акции, преследовал свои, – сказал он спокойно. – И тогда мы не встретили особого сопротивления с твоей стороны. Наших пятнадцати процентов тебе за глаза хватило. У тебя от них текли слюнки, и потому ты не настаивал больше на своем требовании. Тебе важно было запустить лапу в сейф издательства «Монтальдо». И не понимаю, почему теперь ты так горячишься. В конце концов, это ничего не изменит. Моя компания не будет вмешиваться в ваши решения.

– Я хочу знать имя этого доверенного лица, – разъярился Вассалли.

– Ты его не узнаешь никогда, – твердо ответил Эмилиано. – И вы никогда не узнаете. – Он обвел глазами присутствующих. – Не тешьтесь иллюзией, что сможете узнать это от моей матери или от Ипполиты. Они его не знают. Они доверили мне свои акции без всяких дополнительных условий.

Игра закончилась в его пользу, но Эмилиано не чувствовал от этого особой радости. С холодной отрешенностью глядел он на растерянность Вассалли, на замешательство и уныние Коррадо и Фернандо, на едва сдерживаемый гнев сестер.

Он поднялся, подошел к матери.

– Я люблю тебя, – шепнул Эмилиано, наклонившись, и нежно поцеловал ее в лоб.

Эстер сжала своей сухой старческой рукой руку сына и улыбнулась ему.

Эмилиано выпрямился и повернулся к Ипполите.

– Еще раз спасибо, – сказал он, слегка коснувшись ее плеча, и, не добавив больше ни слова, твердым шагом вышел из гостиной.

Фабрицио последовал за ним, чтобы проводить его до нижней площадки виллы, где раскаленные солнцем камни испускали жар уходящего дня.

– Куда ты сейчас? – спросил Фабрицио после некоторого молчания.

У него был вид верного пса, надолго покидаемого хозяином.

– Поеду отдохну, – ответил Эмилиано, подходя к своему «Порше», стоявшему в тени аллеи.

Он был очень привязан к Фабрицио, но сейчас ему хотелось оказаться как можно дальше от всех своих родственников, на лицах которых алчность и растерянность распределялись в самых различных пропорциях.

– С кем я теперь должен вести дело? – спросил Фабрицио.

– Спроси лучше себя, кто мог бы вести дело с тобой, – ответил Эмилиано, предлагая ему больше полагаться на себя.

Фабрицио взволнованно обнял его.

– Я всегда хотел иметь дело только с тобой, – пробормотал он.

– У тебя есть и своя голова на плечах. Дальше ты можешь шагать и один. – Эмилиано дружески взглянул на него. – Большую часть пути мы шли вместе. Но я уже почти достиг пункта назначения, Фабрицио.

– Понимаю, – сказал Фабрицио, который, однако же, никак не мог объяснить себе столь странного решении сводного брата. – Если что, можешь рассчитывать на меня.

Было уже темно, когда Эмилиано остановил свой – Порше» перед «Гранд-Отелем» в Римини. Портье встретил его широкой улыбкой, ничем не выразив своего удивления: впервые Эмилиано Монтальдо приезжал в «Гранд-Отель» в одиночестве, без Арлет. Он взял ключ, который портье протянул ему.

– Пришлите мне в номер бутылку виски, – приказал он, направляясь к лифту.

У него был самый лучший номер в гостинице. На крупном столе рядом с окном в гостиной стояла корзина с цветами – амариллисами, георгинами и розами, а рядом большая ваза с фруктами и серебряная конфетница, полная шоколадных конфет.

Эмилиано прошел в одну из двух спален этих обширных апартаментов, в спальню Арлет, окинул взглядом постель с балдахином из белого тюля, кружевные подушки, тканое покрывало с изящным рисунком. На покрывале чьи-то заботливые руки разложили белую шелковую ночную рубашку. Сегодня вечером Арлет не наденет ее. И все же ее нежное присутствие витало в воздухе, в самих этих вещах, хранящих свойственный лишь ей тонкий аромат.

На ночном столике стояли ее серебряные безделушки и цветная фотография в красивой рамке, изображающая их на трапе самолета в одной из поездок.

В книге, которую читала Арлет, был загнут угол страницы, чтобы отметить место, где она остановилась. Эмилиано, который любил книги особенной любовью и терпеть не мог неаккуратного обращения с ними, на этот раз лишь улыбнулся неистребимой привычке Арлет.

Эмилиано отколол булавку от галстука и положил ее на столик рядом с фотографией, снял с руки часы, потом вышел из комнаты, пересек гостиную и направился к своей спальне.

Когда-то он договорился с дирекцией «Гранд-Отеля» обставить один номер в гостинице так, как этого хотелось им с Арлет: обить блестящей светло-голубой тканью, застелить персидскими коврами с цветочным орнаментом, повесить картины. Особенно Эмилиано нравились пейзаж Телемака Синьорини и два венецианских эскиза восемнадцатого века, купленных им на аукционе в Лондоне. Предметы сервировки из английского серебра и изящная посуда были размещены в резном дубовом буфете. Номер сто четыре в гостинице в Римини был их постоянным спокойным приютом, который дирекция сохраняла за Эмилиано весь год.

Освежившись под душем, в белом купальном халате Эмилиано вернулся в гостиную и нашел на столике бутылку виски, хрустальную вазу со льдом и стакан. Он налил себе виски, сел на диван. Посмотрел стакан на свет и выпил большими глотками его содержимое. Через мгновение острая боль пронизала его бок, ледяной пот выступил на лбу. Минуту он сидел неподвижно, словно парализованный. Вскоре боль прошла, оставив тоскливое чувство бессилия. Эмилиано перевел дыхание, поднял трубку телефона и набрал номер в Барселоне, который запомнил на память днем раньше.

– Отель «Принцесса София», – ответил голос телефонистки.

– Синьорину Арлет Аризи, – попросил Эмилиано.

Он подождал несколько секунд, которые показались ему вечностью. Наконец снова послышался голос телефонистки:

– Синьорины нет в гостинице. Желаете передать что-нибудь?

– Да. Скажите ей, что я люблю ее. – И повесил трубку.

Неуверенная улыбка скользнула по его губам. Где могла быть Арлет в это время? «Но, в конце концов, какая разница?» – подумал он, вставая и направляясь в гардеробную.

Десять минут спустя Эмилиано в безукоризненном костюме спустился на первый этаж. Через стеклянную дверь он заметил на террасе группу англичан, которые оживленно разговаривали, пили и смеялись. Монтальдо пересек салон и гостиные с высокими лепными потолками и стенами, увешанными гобеленами, и остановился на пороге бара. На диванчиках и креслах в стиле девятнадцатого века никого не было.

Джанни Луда, пианист, узнав его, заиграл старую неаполитанскую песню «Без тебя», которую они так любили с Арлет.

– Добрый вечер, доктор Монтальдо, – поздоровался Доменико из-за стойки бара.

Эмилиано ответил на приветствие и занял свой обычный столик в углу.

Бармен тотчас же подошел к нему.

– Обслужить вас сразу или подождать синьору? – спросил он, наклонившись к нему: впервые Эмилиано Монтальдо появился в «Гранд-Отеле» один.

Эмилиано посмотрел на него долгим взглядом и медленно произнес:

– Сегодня вечером ее не будет.

Было что-то странное в его тоне.

Бармен исчез за стойкой, но вскоре вернулся с бутылкой шампанского в серебряном ведерке, наполненном колотым льдом. Он поставил на поднос фужер, обернул бутылку белой салфеткой и налил шампанского Эмилиано.

– «… ты одна поешь и умираешь», – пел Джанни Луда.

– Выпей со мной сегодня, Доменико, – пригласил Эмилиано бармена, – и предложи выпить маэстро.

– Благодарю вас, доктор Монтальдо, – ответил молодой человек, своей элегантностью чем-то напоминающий артиста.

– Ненавижу одиночество, – пробормотал Эмилиано, поднимая фужер. – Пить в одиночку нелепо.

Доменико отошел и через несколько мгновений вернулся еще с двумя фужерами, налил шампанского себе и пианисту.

– Выпьем за жизнь! – предложил Эмилиано. – Даже если она великий обман. Или просто мошенничество. Моя чувствительность – это обман. Нежность Арлет – тоже обман.

Доменико привык к исповедям клиентов, особенно если они выпили лишнее. Но Эмилиано Монтальдо был всегда сдержан и молчалив.

Бармен вежливо слушал его, ничего не понимая.

– В детстве кто-то рассказал мне, что в одной африканской стране есть благородная порода лошадей, которые перегрызают себе вену зубами, когда чувствуют, что исчерпали свои силы, а их продолжают погонять, предпочитая быструю и достойную смерть унизительно долгой агонии. Это метафора жизни, в которой нет уже выхода и все пути перекрыты.

Слушая тихо наигрывавшего для него пианиста, Эмилиано пил бокал за бокалом.

– Еще шампанского, Доменико, – приказал он юноше, улыбаясь.

Испытывая какое-то смутное беспокойство, бармен ушел за стойку и взял другую бутылку шампанского. Когда он поднял глаза из-за стойки, Эмилиано уже вытащил из кармана револьвер и приставил его к виску. Раздался сухой щелчок выстрела. Эмилиано поник головой, как обессилевший человек, которого внезапно сморил сон, и уронил револьвер на пол.

Когда Доменико подбежал к нему, доктор Эмилиано Монтальдо уже не дышал.

1990 год

АРЛЕТ

Прошло пять лет со дня смерти Эмилиано и моего последнего посещения «Гранд-Отеля» в Римини.

Когда мы встретились с ним в 1980 году, он был цветущим пятидесятилетним мужчиной, а мне недавно исполнилось тридцать. Я была специальным корреспондентом «Оридзонти» – популярного еженедельника, выпускаемого издательством «Монтальдо». И только что меня уволили.

Я знала Эмилиано в лицо, как и все, кто работал у Монтальдо. Сталкиваясь с ним в коридорах, я почтительно и как-то неуклюже здоровалась с ним, но он, как правило, не отвечал на приветствие. По слухам, шеф пользовался славой соблазнителя и любимца женщин, но лично я никогда не испытывала особенного волнения при виде его. Не могу сказать, была ли это невольная самозащита, или он и в самом деле не относился к тому типу мужчин, что нравился мне, но до того дня, как мы впервые остались наедине в его кабинете, Монтальдо был для меня работодателем, и только.

Я обратилась к нему с просьбой принять меня по поводу несправедливого увольнения, о котором меня только что известила администрация, и он пригласил пройти в свой кабинет.

Светлые волосы и большие голубые глаза делали его похожим на шведа. Эмилиано нисколько не соответствовал своему прозвищу Черный Лебедь. Это прозвище лишь чисто символически отличало его от других членов семьи Монтальдо, которые вели с ним войну – кто тайную, а кто явную. В этом смысле оно очень подходило ему, поскольку подчеркивало неординарность его личности.

– Арлет Аризи? – произнес он мое имя отчетливым, хорошо поставленным голосом. – Редкое имя, которое вызывает в памяти блеск какого-то старинного парижского спектакля. Красивая, умная и хорошая журналистка, – польстил он мне, одарив самой блестящей из своих улыбок. – Я согласен, что с вами поступили несправедливо, и вы незаслуженно пострадали. В этом у меня нет никаких сомнений.

У меня вырвался вздох облегчения: я даже не надеялась так сразу, так легко найти поддержку с его стороны.

– Но я не могу ничего сделать для вас, – продолжал Монтальдо, к моему изумлению. – Хотя и абсолютно убежден, что материалы, опубликованные вами, справедливы. Я знаком с человеком, о котором вы написали, и знаю, что он намного хуже, чем это явствует из вашей статьи, но…

– Но что? – спросила я с наивностью школьницы.

– … Но часто побеждает не тот, кто прав, а тот, кто прячет нож в рукаве. А у вас ножа нет, – заключил он.

Разочарование и ярость охватили меня, и, не думая ни о какой дипломатии, я выпалила, отчеканивая каждое слово:

– В таком случае кто же тогда вы, доктор Монтальдо?

Мой вопрос его не смутил. Он слегка наклонился вперед, ударил себя по лбу указательным пальцем и сказал:

– Видите вот здесь эту маленькую ямку, которую обозначили морщины?

Я взглянула на указанное им место.

– Это некая особая отметка, – пояснил он. – Она как третий глаз у жителей Тибета. У всех членов нашей семьи есть такая. Но в данном случае речь идет не об отличительном знаке высшей расы, а об умении смиряться с неизбежным. – Эмилиано дружески улыбнулся мне.

Я оказалась неготовой к такому обороту, и неожиданная краска залила мои щеки. Ярость, досада и изумление увеличивали мое чувство бессилия.

– Что же вы мне посоветуете? – растерянно пролепетала я.

Откинувшись на спинку кресла, обитого кожей, он принял почти отеческий вид.

– Найти хорошего адвоката, который бы добился для вас максимума при увольнении. Ведь, по сути дела, вы правы. Так что… – сказал он, разведя руками.

– Адвокат Каттолика подойдет? – спросила я механически.

– Дорогая Арлет, я сказал «хороший адвокат», а не тот, который является поверенным и другом нашей семьи. Нет, с ним вы ничего не добьетесь, лишь напрасно потратите время.

Эмилиано поднялся из-за стола и подошел поцеловать мне на прощание руку. Неожиданно я испытала странное волнение.

Был яркий день в конце сентября, и солнце, которое врывалось в кабинет, высвечивало на стене напротив нежного Утрилло.[1]

– Вы удивляетесь, – спросил он, – почему происходят подобные вещи? Такая наивность делает вам честь. Вы еще молоды, – проговорил он с оттенком сожаления, – и наивность вам идет. Вы, наверное, решили, что мир должен ужаснуться от такой несправедливости. Но это не так. Мы живем в 1980 году, в конце двадцатого века. Афганистан в огне, Иран воюет с Ираком, вокзал в Болонье стал свидетелем страшной бойни, и пресса бесстрастно комментирует все это…

– Я не считаю себя настолько наивной, чтобы выслушивать этот перечень общих мест, – нахально перебила я.

Его улыбка стала еще шире.

– У вас способность удивлять меня, – весело сказал он. – Тогда вы, скажем так, – невольная жертва деловых интересов семьи Монтальдо, – снова начал он. – А это могущественная компания. Некоторые ваши коллеги, зачастую более высокого ранга, были принесены в жертву интересам семьи. Так что в вашем случае нет ничего особенного.

Я знала, что Монтальдо совершенно лишены щепетильности, когда дело идет о деньгах и власти, но я надеялась, что хотя бы этот представитель семейства хищников не такой, что есть хотя бы одно человеческое существо в этой стае волков. В какой-то степени он и казался таким. Поговаривали, что на него косо глядят остальные, что ближайшие родственники недовольны тем, как он ведет дела.

Прощаясь, Монтальдо ласково обнял меня за плечи. От этого прикосновения я испытала внезапное волнение, мне захотелось вдруг прильнуть к его широкой груди, обвить руками его шею.

– Я еду завтракать, – сказал он, глядя на меня своими голубыми глазами, которым отблеск солнца придавал какой-то особый, трудноуловимый оттенок. – Хотите составить мне компанию?..

Я понимала, что Монтальдо хочет сделать меня своей любовницей, и я лишь увеличу число его сердечных побед. Но я не могла устоять.

С тех пор мы не расставались с ним пять лет, до самой его смерти. Мне было тридцать, но в объятиях Эмилиано я впервые узнала всю страсть и сладость этой нежданной любви. Он тоже всерьез влюбился в меня. Мы были счастливы, но нам пришлось преодолеть сопротивление моей матери и всей его семьи. Но кто особенно ожесточился против нас, так это Лола, его младшая сестра, которая и была виновна в моем увольнении. Именно она, а не Джейн, его жена-англичанка, отравляла нашу жизнь больше всего.

После смерти Черного Лебедя судьба словно бы отомстила им всем. Издательство «Монтальдо» потерпело финансовый крах. Былого гиганта теперь терзали шакалы и стервятники. Я не мстительна и не могу сказать, что получаю удовольствие от их неудач, но мне кажется, что они это заслужили.

В течение нескольких лет я не могла поверить, что Эмилиано умер. Казалось, что он уехал куда-то далеко-далеко, но может вернуться ко мне в любой момент. К тому же я ведь не видела его мертвым.

Известие об этой трагедии застало меня в Испании самым простым и жестоким образом. В то сверкающее июльское утро я завтракала в своем номере в отеле «Принцесса София» в Барселоне и, рассеянно листая газету, вдруг увидела его фотографию под заголовком: «САМОУБИЙСТВО ИТАЛЬЯНСКОГО ИЗДАТЕЛЯ ЭМИЛИАНО МОНТАЛЬДО». Никто из семьи не позаботился, чтобы сообщить мне об этом.

Помню, в порыве отчаяния я швырнула в зеркало чашку с кофе и при звоне осколков поняла, что разбились все мои мечты. Я никогда не думала, что наша любовь закончится подобным образом. Я отдала Эмилиано мою жизнь, все мое будущее, а он так внезапно предал меня. Наш ребенок шевелился у меня под сердцем, и мне вдруг захотелось, чтобы, когда он родится, на лбу у него была маленькая ямка – тот же знак, что у его отца.

Прошли недели, месяцы, годы. Горе и ярость превратились со временем в глубокую и мучительную боль. Я продолжала жить и писать. Без страсти, без вдохновения. Это была единственная работа, которую я умела делать и которая позволяла мне как-то существовать. Мне было сорок лет, и я вернулась к тому, с чего начинала в далекие времена. Мне поручали самые мелкие и самые скучные дела. Равнодушно смотрела я на своих более молодых коллег, полных честолюбия и священного рвения, которые справа и слева обходили меня, не задев даже локтем. Да я и сама отходила в сторону, давая им дорогу.

Иногда в качестве награды за мою безропотность и смирение меня посылали куда-нибудь в качестве специального корреспондента. Но и там я занималась вещами неинтересными, которых мои более ловкие коллеги старались избегать.

В тот раз меня послали на медицинский конгресс в Римини. Я должна была описать «основные генетические причины, которые кодируют производство и умножение протеина фиброклетки миокарда». Очень интересно, не правда ли?

Мне надлежало перевести на общепонятный язык то, что специалисты скажут и напишут в своих докладах. Дело требовало терпения, ответственности, профессионализма и при этом не приносило никакой славы.

Прошло пять лет после смерти Эмилиано. За это время я ни разу не возвращалась в те места, где была когда-то так счастлива с ним. Я могла бы найти оправдание, чтобы не ездить туда, но я просто положилась на судьбу, перед которой всегда смирялась.

Майское солнце было уже горячим, а пахнущий морем воздух еще хранил весеннюю свежесть, когда я припарковала машину на стоянке возле такого памятного в моей судьбе «Гранд-Отеля», не столько гостиницы в стиле «прекрасных времен», сколько памятника культуры, запечатленного фантазией Феллини в нескольких самых знаменитых его фильмах. На террасе второго этажа флаги европейских стран лениво полоскались по ветру.

Нетронутая чистота фасада вернула меня в прежние времена. Все осталось таким же, словно не прошли годы, словно не было еще моей дочери, словно Эмилиано, как прежде, ожидал меня в номере на втором этаже с большими окнами, выходящими в сад, в котором на солнце сверкали серебристые брызги фонтана.

Вдоль аллеи, ведущей к входу, как и раньше, был сделан бордюр из полевых цветов. Я медленно шла и снова слышала мягкий вибрирующий голос Эмилиано, который перечислял их названия: «Эти маленькие розовые чашечки с трилистниками – Oxalis, а вон тот каскад из белых и лиловых цветов – это Arabis Cau-casica…»

– Синьорина Арлет Аризи? – Мужской голос был полон удивления и волнения.

Я резко обернулась, словно застигнутая врасплох.

– Доменико! – воскликнула я голосом, прерывающимся от рыданий, которые внезапно сдавили мне горло.

Я протянула ему руку, которую он крепко и нежно пожал.

– Наконец-то, – сказал бармен, который, как всегда, был безупречен в своем тонком белом пиджаке и черном шелковом галстуке-бабочке. – Наконец-то вы вернулись!..

Я плохо видела его лицо: глаза мои застилали слезы.

– Ах, Доменико… – прошептала я.

– Как обычно? – спросил он, улыбаясь, чтобы совладать со своим голосом.

– Как обычно, – ответила я, идя впереди него к дверям бара.

Когда мы с Эмилиано жили в «Гранд-Отеле», то всегда пили коктейль из шампанского по утрам, и к полудню бутылка «Кристалла» обычно была пуста.

После смерти Эмилиано я перестала любить шампанское.

Я сидела в углу за столиком рядом с пианино, который мы облюбовали когда-то прямо напротив стойки бара, и глядела вокруг. Тот же самый ковер, та же обивка из розового шелка с разводами на диванах и креслах. В баре никого не было. Я вспомнила о Джанни Луда, пианисте, который каждое лето приезжал в Римини, чтобы своей игрой и чудесным голосом развлекать гостей «Гранд-Отеля». Это был очень деликатный и обаятельный человек. Когда я входила в бар с Эмилиано, он всегда начинал играть старую неаполитанскую песню «Без тебя», которая, особенно под влиянием выпитого шампанского, трогала меня до слез.

Мы садились рядом на диван, Эмилиано обнимал меня за плечи и шептал на ухо нежные слова любви. Иногда он как-то задумчиво-пристально смотрел на меня, пытаясь разгадать тайну, которая, как он часто любил повторять, скрывалась во мне. Его любовь только возрастала в попытках найти ключ к этой тайне, которой, скорее всего, на самом деле и не было. Я была счастлива с ним. Эмилиано без устали часами разговаривал со мной, и его слова проникали мне прямо в душу, воспламеняя чувства к нему. Хотя я никогда не давала ему повода, иногда он бывал очень ревнив, в чем, по-видимому, проявлялась его душевная ранимость и недостаточная вера в самого себя. Возможно, это и привело его к такому трагическому концу.

– Вы пробудете у нас несколько дней? – спросил Доменико, ставя на столик бокал, в котором весело искрились пузырьки шампанского.

– Не знаю. Посмотрим, – ответила я и попросила: – Выпейте со мной, Доменико, в память о прежних временах.

Он тут же наполнил себе бокал, поднес его к моему.

– В память о прежних временах, – повторил он тихо.

– И за него, – прошептала я, боясь произнести его имя.

Доменико кивнул головой, и луч солнца блеснул в его волосах, таких же густых и светлых, как у Эмилиано.

– Это случилось здесь? – поколебавшись, спросила я.

И снова Доменико ограничился лишь кивком. Но я почувствовала, что он хотел рассказать о том страшном событии, которому стал свидетелем пять лет тому назад, и задала следующий вопрос:

– Как это произошло?

Кое-какие подробности, относящиеся к официальной версии его смерти, сообщила мне тогда Лола Монтальдо во время нашего телефонного разговора.

«Смерть брата, – злорадно заявила она тогда, – пресекает все твои попытки войти в нашу семью». Только это ее беспокоило, и она испытывала удовольствие от победы, которую в другое время и не мечтала так легко одержать.

– Он в самом деле был пьян? – продолжала спрашивать я Доменико.

– Никто никогда не видел его пьяным, – покачал головой бармен. – Даже вы, я думаю, – заметил он.

Это была правда. Сколько бы Эмилиано ни выпил, я никогда не видела, чтобы он потерял ясность ума.

– Я думаю, синьорина Аризи, что Эмилиано Монтальдо никогда не был так трезв, как в ту ночь, – уточнил он и добавил после паузы: – Его последние слова были о вас.

Этого я не знала. Я жадно смотрела на него в ожидании других подробностей.

– Сначала он рассказал мне странную историю, – задумчиво сказал Доменико. – Рассказывал он ее, улыбаясь, как обычно. Потом, прежде чем достать пистолет, сказал: «Моя болезненная чувствительность – это обман. Нежность Арлет – это обман». В его глазах было столько грусти, – закончил молодой человек.

– Он лгал, – тихо заметила я. – Никогда я не была нежна, особенно с ним.

Ужасно, но Эмилиано так и не узнал о моей беременности. Мы виделись с ним за день до его самоубийства, но в спешке: я собиралась в Испанию. Я предполагала рассказать ему о том, что жду ребенка, в следующий раз, при более удобном случае. Если бы он знал о том, что скоро станет отцом, возможно, все было бы по-другому. А может, и нет. Сколько безумия и сколько разумного было в этом самоубийстве? Кто знает, стал бы или нет он хорошим отцом для Эми – так я назвала нашу девочку.

– Доменико, вы верите в судьбу? – спросила я его, допив бокал.

– Это трудный вопрос, – отшутился он. – Кто-то сказал, что наша судьба похожа на нас самих.

– Да. Судьба так или иначе вынуждает тебя следовать за ней, – согласилась я.

Вера в существование неотвратимой силы, которая управляет каждым нашим движением, упрощала мне жизнь. Значительно тяжелее было сознавать, что судьба пишется в тот момент, когда свершится, и не на миг раньше.

– Наверное, в книге судьбы было записано, что это произойдет здесь, – сказал Доменико, – на этом самом месте, где вы теперь сидите.

Я замерла, не в силах пошевелиться. Только рука, которая еще держала бокал, ощутимо дрожала.

– Прошло уже много времени, – продолжал он, качая головой.

– Что еще вы помните? – проговорила я, подавив волнение.

– Выстрел. Сухой щелчок, даже не очень громкий. От пули образовалась маленькая ранка в правом виске. Но умер он сразу: опустил голову, словно обессилевший человек, и как будто мгновенно заснул.

Газеты представили смерть Эмилиано как несчастный случай, который произошел в результате неаккуратного обращения с оружием.

– Спасибо за шампанское, – прошептала я, поставив бокал на стол.

Бар заполнился участниками конгресса, оживленно обсуждавшими что-то. Они оторвали меня от моих мыслей, нарушили хрупкую нить воспоминаний. Я поднялась и попрощалась с Доменико, который занялся новыми посетителями.

Слегка заплетающимися ногами я добралась до холла. Коктейль из шампанского, от которого я отвыкла за эти годы, ударил мне в голову.

– Есть заказ на имя Аризи? – спросила я у портье.

Он забегал пальцами по клавишам компьютера.

– Конечно, синьора Аризи, – услужливо подтвердил он. – У синьоры есть багаж?

– В багажнике моей машины, на стоянке.

Он позвал рассыльного.

– Проводи синьору, – приказал портье, протягивая юноше ключ.

Я механически последовала за ним, стараясь отогнать оживающие воспоминания.

Рассыльный отпер дверь ключом, и я вошла в просторную гостиную с обивкой из бледно-голубой ткани, огляделась вокруг и не поверила своим глазам. Я сразу же узнала тот номер, который мы с Эмилиано занимали, когда жили в «Гранд-Отеле». Стеклянные двери, выходившие на террасу, были прикрыты. Утренний воздух нес дыхание близкого лета. Шелковые занавески цвета слоновой кости были собраны маленькими струящимися волнами. На столике стояли свежие цветы: белые розы вперемешку с амариллисами и георгинами, – цветы, которые Эмилиано всегда выбирал для меня. Рядом была записка: «Добро пожаловать. Дирекция». Но это банально-вежливое послание не успокоило меня. Я вошла в спальню, которую не видела много лет. Здесь на столике стояли другие цветы, а на кровати лежала моя белая рубашка – с длинными рукавами, с рюшами по вороту, с манжетами и кружевными прошивками спереди.

Голова моя кружилась, ноги дрожали. Эта невероятная, точная до деталей реконструкция прошлого уничтожала время, разом перечеркивая последние пять лет. Мне казалось, что вот-вот войдет Эмилиано и заключит меня в объятия.

– Синьоре плохо? – участливо спросил рассыльный, видя, что я побледнела.

– Нет, спасибо. Все в порядке, – успокоила я его.

Молодой человек поклонился и вышел.

Я знала, что кое-что из белья и одежды осталось в «Гранд-Отеле», ведь Эмилиано снимал номер на целый год. Мы оставляли здесь наши вещи, потому что он терпеть не мог путешествовать с багажом. После его смерти я получила письмо от дирекции гостиницы, в котором меня просили разрешить отправку в Милан моих личных вещей. Но я так и не ответила на это письмо, не желая встречаться с прошлым, которое всеми силами старалась тогда забыть.

Я присела на кровать и только тут заметила на ночном столике золотую булавку для галстука. Это была обычная тонкая булавка с двумя выгравированными буквами ЭМ, в головку которой был вделан крохотный бриллиант.

Булавка принадлежала Эдисону Монтальдо, основателю издательского дома, отцу Эмилиано. Он подарил ее сыну, когда тот получил диплом, – инициалы у них совпадали.

«Поскупился», – шутил Эмилиано. Но в действительности он очень дорожил этой вещью, которой приписывал почти магическую силу, и не расставался с ней. Теперь она лежала на ночном столике, словно ждала, когда хозяин снова возьмет ее в руки.

У меня голова шла кругом. Я приехала в Римини для скучной профессиональной работы, а оказалась здесь пленницей прошлого.

Я подняла трубку и вызвала коммутатор.

– Соедините меня с директором, – попросила я.

Через несколько секунд в трубке раздался спокойный и уверенный голос:

– С приездом, синьорина Аризи. Я Джанни Стаммер. Чем могу быть полезен?

Я помнила его. Это был высокий мужчина, сицилиец, с несколько грубым лицом, но исполнительный и любезный.

Я коротко обрисовала ему ситуацию.

– А теперь мне хотелось бы, чтобы вы объяснили, в чем тут дело, – попросила я.

– Все эти годы номер оставался в вашем распоряжении, – пояснил он. – Узнав, что вы приезжаете, мы постарались приготовить его, как делали это всегда. Тут нет никакой тайны, поверьте мне, – добавил он.

– Вы хотите сказать, что за эти пять лет никто не занимал его? – недоверчиво проговорила я.

– Конечно. Счета оплачивались каждый месяц, и номер оставался в вашем распоряжении. Разве вы этого не знали? – поколебавшись, спросил Стаммер.

– А кто, интересно, платил за эти королевские апартаменты? – машинально поинтересовалась я.

Мне казалось, что я схожу с ума.

– Честно говоря, не знаю, – ответил Стаммер, уже убежденный в моей искренности. – Оплата шла через банк. Как всегда. За последние десять лет никто не занимал этот номер, кроме вас и доктора Монтальдо.

– Как же получилось, что меня не проинформировали об этом?

– Увы, не думаю, что смогу ответить на этот вопрос, – извинился Стаммер. – Я думал, что вы в курсе. И только придерживался данных мне распоряжений.

– Чьих распоряжений? – Я сделала еще одну попытку разобраться в происходящем.

– Банка, разумеется. Одного из швейцарских банков в Женеве. Мне очень жаль. Больше я ничего не могу вам сообщить.

Я повесила трубку, не попрощавшись. Кто мог дать такое странное распоряжение? Конечно, не родственники Эмилиано Монтальдо.

Сидя на кровати, я плакала, как напуганная девочка. Я бы хотела, чтобы моя дочь была рядом со мной. Эми не было еще и пяти лет, но ее присутствие всегда действовало на меня успокаивающе. Она была жизнерадостной девчушкой и давала мне силы в минуты отчаяния.

Как у всех Монтальдо, у Эми была чуть заметная маленькая ямка посредине лба, тот же знак, что у ее отца и деда, старого Эдисона Монтальдо. Моя дочь носила на себе эту отметину, словно печать принадлежности роду Монтальдо, который сыграл такую важную роль в моей жизни и жизни моей семьи.

1940 год

СЕМЬЯ

Глава 1

Мадемуазель Ювет терпеть не могла прогулки по парку, но приказания, полученные ею, предписывали держать детей «как можно дальше» от виллы и от комнаты Эстер. Было бы «очень неприлично», если бы их невинные уши услышали стоны и крики матери во время родов.

Вилла «Эстер» возвышалась на скалистой оконечности Белладжо, в месте слияния озер Комо и Лекко. Это было здание в неоклассическом стиле, построенное в восемнадцатом веке каким-то знатным жителем Комо и купленное в 1935 году Эдисоном Монтальдо. Он же сменил и первоначальное название дома «Спокойная вилла» на более личное: вилла «Эстер» – в честь своей молодой супруги.

Был конец мая. В воздухе чувствовалось приближение лета. Хотя на политическом горизонте сгущались военные тучи – год назад германские войска вторглись в Польшу, оккупировали весь север Франции, – эхо огромной трагедии, в которую впоследствии будет вовлечен весь мир, до виллы «Эстер» доходило ослабленным. Здесь главной темой для беспокойства были приближающиеся роды синьоры Монтальдо.

Эмилиано, Джанни, Валли и мадемуазель Ювет вошли в увитую дикими розами беседку, стоящую в конце аллеи, и засмотрелись на спокойную сонную гладь озера. Это место было самым спокойным и тихим в парке.

Через минуту дети уже отвлеклись от белокрылых парусов и озера, и каждый занялся своим делом. Восьмилетняя Валли вышивала платочек в подарок матери; Джанни, самый младший, которому едва исполнилось пять, колотил как сумасшедший в жестяной барабан, а Эмилиано начал не слишком уверенно декламировать стихи Кардуччи о кипарисах – он готовился к экзаменам за пятый класс начальной школы.

Его нудное, заунывное бормотание раздражало пожилую гувернантку почти так же, как глухой рокот барабана, терзаемого Джанни. Особая деликатность и сложность момента, вынуждавшая держать детей на почтительном расстоянии от виллы, заставила ее отказаться от ежедневного послеобеденного отдыха, который она обычно сдабривала хорошим стаканчиком красного вина, и теперь, когда она сидела в удобном плетеном кресле, ее веки все время стремились закрыться, а голова норовила упасть на грудь. Когда Джанни наконец-то перестал бить в свой барабан, мадемуазель, несмотря на все усилия оставаться бодрствующей, незаметно для себя задремала.

Валли толкнула младшего брата локтем.

– Мадемуазель Ювет в своем репертуаре, – прошептала она довольно.

– Оставь ее в покое, – предупредил Эмилиано, перестав бормотать про свои кипарисы.

Валли ехидно возразила:

– Пока она спит, мы можем вернуться в дом и поглядеть, что там происходит.

Но Джанни, чтобы досадить сестре, снова принялся колотить в барабан прямо под ухом у воспитательницы, и она тотчас проснулась.

– Как обычно, ты всем мешаешь, – сурово начала она. – Когда твой брат занимается, ты должен соблюдать тишину, понял?

– Понял? – передразнила ее Валли, надеясь, что Джанни уймется и мадемуазель опять попадет в объятия Морфея, как любила выражаться их мать.

Ей очень хотелось приблизиться к вилле, чтобы понаблюдать за таинственными событиями, которые там совершались.

Через несколько минут глаза мадемуазель снова закрылись, и гувернантка впала в глубокий сон. В последнюю секунду она хотела было возмутиться нахальством девочки, которая открыто насмехалась, передразнивая ее акцент, но не выдержала и дала себя победить освежающему сну. Тем более, что толку она все равно бы не добилась – детки богатых все одинаковы. Гувернантка привыкла к избалованности этих отпрысков, выросших в достатке. Дети лишь терпели ее с видом превосходства – еще бы, ведь они имели могущественных союзников – своих родителей, готовых всегда защитить свои чада. Знала она и то, что они издеваются над ней за ее пристрастие к вину, но и на это смотрела сквозь пальцы. А что бы еще помогло ей выносить злую судьбу, которая толкнула ее в логово банды маленьких шалунов и негодяев?

Прошло уже двадцать лет, как она покинула свой провансальский городок, чтобы обосноваться в Италии, где переходила из семьи в семью, повсюду сталкиваясь со спесью родителей и наглым коварством детей. Все эти годы она мечтала о том моменте, когда вернется в свой веселый и чистый городок на юге Франции, чтобы спокойно провести там остаток своих дней. И вот теперь, когда немцы захватили ее страну, она имела еще одну причину, чтобы обратиться к помощи стаканчика. Утешало только одно: молниеносная война, обещанная Гитлером, конечно же, скоро закончится, закончится раньше, чем придет срок ухода на пенсию. А она уже отложила кругленькую сумму, которая за это время наверняка увеличится еще.

– Прекрасные кипарисы, кипарисы мои… – Эмилиано повторял стихи и думал о кладбище, которое увидел в день похорон деда, чье имя он носил.

Там тоже росли темные кипарисы, которые навели его на грустные размышления о дне Страшного суда, когда раскроются могилы и всемогущий господь призовет к ответу всех – и живых, и мертвых.

В чистом воздухе послышался рокот мотора: машина по аллее приближалась к дому.

– Эмилиано, – радостно воскликнула Валли, – папа приехал!

Она вскочила, уронив на землю вышивание. Ее платьице из розового муслина с вышитым лифом и белым пикейным воротничком красиво облегало ее хрупкое тело, а светлые волосы, спускавшиеся вдоль спины, были тщательно расчесаны и завиты в длинные локоны. Она могла бы считаться красивой девочкой, если бы не слишком широкое лицо с маленькими темными глазами, в которых блестел огонек какой-то завистливой жадности.

– Приезд папы можно было предвидеть, – прокомментировал Эмилиано. – Папа всегда приезжает, когда мама собирается родить ребенка.

У него был умудренный вид старшего брата, вынужденного делить родительскую любовь с новоявленными братьями и сестрами. Так было с появлением Валли, потом Джанни, а теперь будет и с четвертым ребенком.

Братик родится или сестренка? Этот вопрос, в общем, оставлял его равнодушным. Положение в любом случае могло только ухудшиться, хотя и так уже несколько месяцев мать совсем забыла о нем, полностью поглощенная своей новой беременностью.

– Пойду посмотрю, что там происходит, – решила Валли.

Она быстро спустилась по ступенькам беседки и направилась по аллее к вилле.

Эмилиано не двинулся с места. Зато Джанни сразу же бросил барабан и побежал за сестрой.

– Подожди меня, Валли. Я иду с тобой, – закричал он пронзительным голосом.

Пытаясь догнать ее, он споткнулся и упал, но, к, счастью, отделался лишь ссадиной на коленке и порванными штанишками из серой фланели.

– Не кричи, дурак. Разбудишь мадемуазель, – предупредила сестра, подбежав к нему.

– Я даже не плачу, – сказал малыш, хотя две круглые слезинки уже появились в уголках его глаз.

Коленку сильно саднило, но желание участвовать с сестрой в таинственном приключении взяло верх.

– Вернись обратно, – приказала она брату.

– Если не возьмешь меня с собой, я все расскажу папе, – настаивал на своем малыш.

Валли поглядела в сторону беседки. Мадемуазель спала, а старший брат, верный долгу, продолжал упорно зубрить стихи.

Девочка грозно посмотрела на младшего брата:

– Ты ничего не скажешь папе, иначе я тебя поколочу. И не пойдешь со мной, потому что ты еще мал и то, что там происходит, тебя не должно интересовать.

Джанни выпрямился, вытер слезы и принялся спорить с сестрой.

– Я знаю, что ты собираешься делать, – набросился он на нее. – Ты хочешь посмотреть, как рождаются дети? Ну, тогда я тебе вот что скажу: я тоже хочу посмотреть на это, – заявил он, не попятившись ни на миллиметр под угрожающим взглядом сестры.

У Валли ответ был уже наготове.

– Это женские дела, – категорично заявила она. – А ты мужчина. Я могу смотреть, а ты нет. А если будешь шпионить, – пригрозила она, – то увидишь: обязательно поколочу.

Джанни заколебался. Он знал, что Валли всегда держит свои обещания и рука у нее тяжелая.

– Ну ладно, – отступая, смирился он. – Подумаешь, невидаль. Я и так прекрасно знаю, как рождаются дети. Они рождаются у мамы изо рта. Мама выплюнет ребенка – и все. А тебя поймают и накажут, – изрек он, стоя посреди аллеи и с завистью глядя на сестру, которая побежала к дому.

Первое, что заметила Валли, была машина ее отца. Этот роскошный автомобиль американского производства, купленный Эдисоном Монтальдо три года назад, придавал издателю чувство могущества и превосходства над всеми.

Машина стояла на площадке перед виллой, рядом с черным лимузином доктора Поцци, их семейного врача, приезжавшего принимать роды вместе с синьорой Иларией, акушеркой, которая помогла родиться уже сотням детей, не считая детей Монтальдо.

Девочка обошла дом и вошла в кухню через стеклянную дверь. В просторном помещении повариха и горничная ставили на плиту кастрюли с водой и оживленно болтали между собой.

– Говорю тебе, на этот раз так просто не обойдется, – предсказывала горничная Анджелина, девушка с блестящими черными глазами, высокая и худая, одетая в черное сатиновое платье и белый накрахмаленный передник.

У нее была оливковая кожа и волосы неопределенного цвета, собранные под кружевной наколкой.

– Следи лучше, как вода закипает, – прервала ее повариха по имени Джильда.

– Не беспокойся, слежу, – успокоила Анджелина, засовывая в топку большой кухонной плиты два здоровых полена. – Но на этот раз бедняжка так просто не родит. Зачем, по-твоему, доктор велел вызвать синьора?

– Ну как там, закипает эта вода? – нетерпеливо спросила повариха.

– Сейчас закипит. Не могу же я сама залезть в печку, – ответила та. – Лучше бы посадить его самого в эту печку, этого борова, – зло сказала девушка, вся красная от жара.

– Анджелина, – вскинулась Джильда, – попадешь ты в беду из-за своего длинного языка.

– Только потому, что я говорю правду? – Служанка была искренне привязана к своей хозяйке. – Ты же прекрасно знаешь, что сказал доктор пять лет назад.

– Молчи, Анджелина, и следи за водой.

– «Больше никаких детей, командор, прошу вас. Дело идет о жизни синьоры». Так он ему сказал. Я это слышала сама, своими собственными ушами. А он, вы только подумайте, опять со своей распроклятой штукой, которую никак не может удержать в застегнутых штанах.

Повариха вспыхнула и быстро перекрестилась.

– Брак священен, – попыталась защитить она хозяина. – И права мужа…

– … который изменяет ей направо и налево. Все знают, что устраивает эта свинья, – не унималась та.

– Помилуй тебя бог за твой длинный язык! А я с этого момента держу рот на замке, – ответила Джильда, приподнимая крышку. – Лучше неси наверх эту кастрюлю, – добавила она, протягивая ей пару тряпок, чтобы держаться за горячие ручки.

Притаившись за огромным холодильником, Валли прижалась к облицованной белым кафелем стене, в то время как Анджелина проходила рядом, с трудом удерживая большую кастрюлю с кипящей водой. Девочка слышала весь разговор, и хотя не могла понять полностью смысла сказанного, но уловила, что он не был лестным для ее отца. Валли была на пороге еще одной тайны. В доме, оказывается, происходили серьезные вещи. Жизни матери грозила опасность, а ее отец делал вещи, которые вызывали неодобрение Анджелины. Но то были всего лишь пустые слова, слова, брошенные на ветер, ведь мать ее бессмертна, а отец непогрешим. Однако во всем этом следовало разобраться.

Следом за горничной из кухни вышла повариха еще с одной кастрюлей горячей воды. Валли с облегчением вздохнула. Проскользнув в пустую кухню, она открыла дверцу буфета, где стояла большая стеклянная ваза с печеньем, и схватила несколько штук. Едва она вышла во внутренний дворик, как услышала жалобный стон, который доносился с верхнего этажа. Валли узнала голос матери. Значит, в самом деле так больно произвести на свет ребенка? Но если это так, зачем же их рождать?

Однажды мать показала ей на картинке летящего аиста, который нес в своем клюве сверток с новорожденным.

– Значит, и меня принес аист? – испытующе спросила она, огорченная тем, что не помнит этого полета в голубом небе и прибытия в их миланский дом.

– Конечно, – улыбаясь, сказала Эстер.

Впоследствии одна ее подружка, с которой они вместе посещали первый класс в колледже урсулинок, убежденно разъяснила ей:

– Не верь ты в этих аистов. Детей рождает мама. Сначала она носит их в животе, ждет, пока они вырастут, а потом выбрасывает наружу, совсем как курица, когда сносит яйцо.

Это была довольно убедительная версия, но полностью она тайну не развеивала. И вот теперь пришел, наконец, момент узнать об этом всю правду.

Валли сунула в рот печенье, вышла на служебную лестницу и поднялась по каменным ступенькам на второй этаж.

Осторожно приоткрыв дверь, девочка проскользнула в мамину гардеробную.

Это была просторная комната с лакированными шкафами цвета слоновой кости, украшенными золочеными ручками. Каждая дверца открывалась ключом, с которого свисал белый шелковый помпон. В нише рядом с окном, выходящим в парк, стоял туалетный столик с большим овальным зеркалом, весь заставленный "хрустальными флаконами с духами, баночками с кремом, щетками и кисточками всех размеров.

Валли погладила мягкие дымчатые складки тюля, свисавшего по бокам стола. С любопытством разглядывая свое отражение в зеркале, она доела последнее печенье. Потом понюхала содержимое пузырьков и баночек, сознавая, что делает недозволенное. Мать строго-настрого запретила ей входить в гардеробную и прикасаться к ее вещам. Черепаховая коробочка, плоская и круглая, привлекла ее внимание. Девочка открыла ее. Там лежал какой-то диск интенсивно-красного цвета. От коробочки шел нежный запах.

– Румяна, – зачарованно прошептала Валли.

Ее мать пользовалась ими, чтобы подкрашивать щеки, но не хотела, чтобы об этом знали, и говорила, что пользуется только водой и мылом. Валли энергично провела диском по обеим щекам, потом посмотрела в зеркало на результат. Две широких красноватых полосы пролегли по ее скулам до подбородка. Ей это понравилось.

В ватной тишине гардеробной, полной заманчивых вещей и таинственных ароматов, Валли почти забыла о цели своего визита в покои матери. Напомнил ей об этом короткий душераздирающий вопль из спальни. Девочка почувствовала, как по спине у нее пробежала дрожь. От страха свело живот. Растерянная, она оглянулась вокруг, не в силах сдвинуться с места. И тут услышала рядом, в соседней ванной, взволнованные голоса Анджелины и тетки Поднесены.

– Плохо дело! Бедная синьора! Плохо дело! – повторяла горничная горестным голосом сквозь шум и плеск воды.

– Помолчи! Все будет хорошо с божьей помощью. И доктор у нее хороший, – раздраженно оборвала ее тетка.

Полиссена была младшей сестрой Эдисона Монтальдо. В свои тридцать восемь лет она все еще не была замужем и жила в доме Монтальдо, занимаясь домашним хозяйством вместе с Эстер, которая хорошо относилась к ней. Полиссена тоже любила Эстер и уважала брата. Тайком она мечтала о принце на белом коне и годами не теряла надежды, хотя принц на ее горизонте не появлялся.

– Она умрет от потери крови, – испуганно бормотала Анджелина. – Смотрите, сколько крови, синьорина.

Послышался другой вопль, на этот раз более продолжительный.

Девочка услышала, как обе женщины поспешно вышли из ванной комнаты, механически переступила ее порог и остановилась, остолбенев, перед слегка приоткрытой дверью, которая вела в спальню.

Там, в глубине комнаты, она увидела спину врача в рубашке и жилете, склонившегося над лежащей на кровати матерью, и рядом с ним женщину в белом халате, которая говорила ей:

– Вы должны постараться, синьора. Тужьтесь сильнее.

Взгляд Валли уловил эти фигуры и краски с яркостью и плотностью фламандской картины: часть беспорядочно сдвинутой мебели, полуденное солнце, которое проникало сквозь ткань занавесок, край белой простыни, густо испачканный кровью.

Валли не удалось увидеть большего через узкую щель, но она чувствовала царившее там напряжение и суматоху. В этот момент новый ужасный вопль привел ее в трепет.

– А-а!.. О-о!.. – нечеловеческим голосом кричала мать.

– Головка показалась. Выходит, выходит!.. – воскликнул врач.

– Еще подтолкните. Ну, еще немного… – просила женщина в белом халате.

Послышались взволнованные голоса, которые Валли не удалось разобрать. Вскоре после этого акушерка в белом халате выпрямилась и подняла на руках маленькое сморщенное существо, красное и скользкое, которое издавало какой-то сиплый писк.

И в этот же момент Валли тоже вскрикнула – чья-то жесткая и сильная рука схватила ее за плечо. Она обернулась и оказалась лицом к лицу с Микеле, их шофером.

– Тебе нельзя быть здесь, – отрывистым голосом сказал он.

– Тебе тоже, – парировала девочка.

Широкая и крепкая мужская рука продолжала сжимать ее плечо.

– Это зрелище не для девочки, – сказал он, подталкивая ее к выходу из гардеробной.

– Ты расскажешь про это? – поколебавшись, спросила Валли.

Микеле улыбнулся ей.

– Пошли со мной.

Выйдя в сад, девочка вырвалась и бросилась к беседке.

– Я видела, как рождается ребенок! – издали крикнула она Эмилиано и Джанни. – Он ужасно противный и красный.

Глава 2

– Она родилась, – объявил доктор Поцци, появляясь на пороге библиотеки в ответ на вопросительный взгляд Эдисона Монтальдо.

– Значит, девочка, – прокомментировал издатель без особого волнения.

– Девочка, – подтвердил доктор.

В его лице читался укор, который относился, конечно же, не к полу младенца.

Эдисон Монтальдо остался сидеть в кресле из черной кожи, удобно закинув ногу на ногу. Правой рукой он держал пузатый стакан, в котором плескался недопитый коньяк. С видимым удовольствием он отхлебнул глоток.

– За здоровье новой Монтальдо! – сказал он, поднявшись с кресла, чтобы взять бутылку и еще один стакан.

Доктор Поцци сделал несколько шагов по пушистому с ярким рисунком ковру, который покрывал большую часть пола, остановился, разглядывая мраморный бюст Сенеки.

– Здесь пригодилась бы его мудрость, – шутливо сказал издатель, следуя за взглядом врача.

– Хватило бы и меньшей дозы, – возразил тот, беря стакан коньяка, протянутый ему. – За здоровье малышки, – произнес он тост.

Это был невысокий человек, элегантно одетый, с лицом строгим, но отнюдь не хмурым. У него были короткие жесткие волосы с проседью и большие светлые глаза, покрасневшие от усталости.

– Вы мне не сказали, красива ли моя девочка, – улыбнулся Монтальдо.

– Девочка здоровая и подвижная, – ответил врач. – Чего не могу сказать о синьоре, – добавил он с явной холодностью в голосе.

Этот тон вызвал незамедлительную ответную реакцию Эдисона.

– Доктор Поцци, – веско сказал он, – если вы пытаетесь дать мне почувствовать себя виноватым, вы не попадаете в цель. Я, как вы меня предупреждали, соблюдал все необходимые предосторожности с женой. Если она вдруг оказалась беременна… Ну, это была роковая случайность. С тех пор, как родился последний сын, между мной и моей женой больше не было физической близости. Если быть точным, это случилось только один раз, по моем возвращении из Америки, – оправдывался он, садясь на диван под картиной Джованни Фаттори «Лошадь с лежащим всадником», одним из своих последних приобретений.

Доктор Поцци уселся в кожаное кресло, которое минутой раньше занимал хозяин дома.

– Я никому не хочу внушать чувство вины, – возразил он. – Я констатирую факты.

– Факты, факты… – запальчиво повторил издатель, вставая и начиная мерить широкими шагами ковер.

Он явно был обеспокоен состоянием жены, за которое, однако же, не чувствовал себя ответственным. Очки в толстой черепаховой оправе, за которыми блестели черные живые глаза, которые унаследовала от него Валли, соскользнули вниз с его носа. Указательным пальцем, искривленным артритом, он вернул их на место. Эдисону Монтальдо было всего сорок лет, но у него уже появились серьезные проблемы со здоровьем.

– Я вас понимаю, командор. Однако достаточно одного сперматозоида, чтобы устроить грандиозные неприятности, – сказал доктор. – Несмотря на то, что Бенито Муссолини поощряет многодетные семьи, презервативы все-таки существуют, и ими следует пользоваться.

– Презервативами пользуются, когда спят с проститутками, доктор Поцци, – нахмурился издатель. – И если верить некоторым врачам, с не слишком большим успехом. Это предмет, связанный с пороком, – настаивал он. – Вы не можете рекомендовать его законным супругам.

Доктор Поцци подумал про себя, что образ мыслей издателя был идиотским еще до того, как тот стал фашистом.

– Я полагаю, что дал вам добрый совет, чтобы защитить здоровье вашей жены. Но вы вольны поступать как знаете, – заключил врач.

Он с удовольствием допил последнюю каплю коньяка, который, хоть и был французским, а значит, антифашистским, заполнял подвалы в доме Монтальдо, и встал, чтобы попрощаться.

– Я могу подняться наверх? – спросил его хозяин дома, отказавшись от полемики.

Этот упрямый антифашист был, в сущности, порядочным человеком и к тому же отличным медиком.

– Так можно?.. – повторил он, удивленный молчанием доктора.

– Дайте женщинам время привести все в порядок. Через полчаса можете подняться. Нужно подыскать кормилицу, – посоветовал он. – Вряд ли мать сама сможет кормить. Обильное и тщательное питание поможет ей набраться сил. Свежее мясо, возможно, с кровью, стаканчик легкого вина к обеду, побольше фруктов и свежей зелени.

– Вы уходите, доктор? – озабоченно спросил Монтальдо.

– Меня ждут другие пациенты, – пожал плечами врач. – Ваша жена вне опасности. Сегодня вечером я вернусь проведать ее. Будьте покойны, командор, и следуйте моим советам, – попрощался он, протягивая руку.

Эдисон Монтальдо хотел было выбросить вперед правую руку в виде приветствия, как это предписывалось режимом, но решил для доктора Поцци сделать исключение и ограничился рукопожатием.

Оставшись один, он налил себе еще выпить и закурил «Македонию» с золоченым мундштуком.

Библиотека была совершенно изолирована от остального дома, в ней царила полная тишина. Здесь Эдисону приходили в голову самые лучшие его идеи, здесь ему всегда хорошо думалось. И теперь он старался понять причину едва уловимого беспокойства, которое необъяснимым образом тревожило его. Оно началось несколько часов назад в Милане после неожиданного телефонного звонка сестры Полиссены в дом Анны Гризи, где он в тот момент находился, но отнюдь не по издательским делам.

Анна Гризи была молодой и привлекательной романисткой, с которой он уже некоторое время был в связи. Все выходные дни, когда семья находилась на озере, Эдисон проводил в ее квартире на втором этаже особняка на корсо Маджента, в ста метрах от своего издательства.

Анна Гризи недавно опубликовала в его издательстве свой первый роман, и критики, заранее подготовленные Монтальдо, старались изо всех сил, строча положительные рецензии.

Телефонный звонок Полиссены, которая долго извинялась, что прервала субботний отдых брата, нарушил сладкое очарование свидания. Эдисону пришлось оставить свою подругу, с которой они собирались идти завтракать в ресторан «Савини», и поспешить на виллу. Нежная, но мстительная Анна, которая намеревалась продемонстрировать новое платье, только что полученное от модельера, не хотела простить ему этого даже ради такого срочного дела.

– Не беспокойся, душа моя, – с тонким коварством сказала она ему, моргая длинными черными ресницами. – Я пообедаю с Комотти. Мы давно собирались обсудить публикацию моего романа с продолжением в его еженедельнике.

– В моем еженедельнике, которым он только руководит, – не смог удержаться от уточнения Монтальдо.

– Мой, твой, его… Какая разница? – прощебетала молодая женщина, которая добилась своей цели, вызвав его ревность, и теперь торжествовала.

Комотти был молод, имел представительную внешность и считался гран-синьором в литературных кругах. Эдисон тоже был молод, но не слишком красив и не мог тягаться с аристократическим происхождением и манерами своего сотрудника, которые и нравились, и в то же время задевали его.

– Тебе все равно: не с одним, так с другим, – съязвил он.

– Можешь считать, что сделал мне комплимент, – невозмутимо ответила Анна. – Не будь я такой, я не стала бы твоей любовницей.

Эдисон разразился искренним смехом.

– Это правда, – согласился он. – Гений домашнего очага у меня уже есть. Страж моей чести и чести семьи. – Монтальдо вдруг замолк и сделался серьезным, словно прервав богохульство, невольно вырвавшееся из уст.

Он уехал в Белладжо, проклиная жену, которой не хватило терпения подождать до понедельника, чтобы не портить ему выходные, а заодно и ребенка, рвавшегося на божий свет на два месяца раньше срока.

Эдисон вспомнил слова своей матери, Стеллы Монтальдо, которая любила повторять народную мудрость: «Семимесячные счастливы и приносят счастье, – говорила она. – Они довольствуются необходимым и не ожидают лишнего. Они сильны и не хотят ждать своей очереди».

Эдисон улыбнулся, но воспоминание о матери не успокоило его душу, поскольку был потерян прекрасный день с Анной, которая наверняка сидела сейчас за столиком ресторана вместе с Комотти. Потом его мысль издателя остановилась на рождении недоношенного ребенка, плода единственного их с женой сношения, случившегося прошлой осенью, когда Эстер неожиданно пришла к нему в постель. Уже несколько лет они спали в отдельных комнатах и не имели близких отношений.

Нелепо, что доктор Поцци обвинил его в том, что он не может совладать со своей чувственностью по отношению к жене. Эстер уже давно не волновала его. А этот смешной совет доктора пользоваться презервативами вообще не выдерживал никакой критики.

Эдисон подошел к книжным полкам, достал из кармана жилета маленький ключ и открыл им тайник, расположенный под бюстом Сенеки. Там лежали связки адресованных ему писем, подобранные в хронологическом порядке. Одни содержали дружеские послания, сентиментальные излияния, другие – деловые предложения или – от авторов – просьбы аванса. Он ревниво относился к этому своему архиву. Там лежали и письма от Анны Гризи. С тех пор, как они стали любовниками, их переписка прекратилась. Последнее послание, датированное Рождеством 1939 года, гласило: «Я нашла сегодня утром на подносе для завтрака твой подарок. Красивый и важный, как ты сам». Это был золотой браслет от Ван-Клифа в форме змейки: голова усыпана алмазами, а вместо глаз – два рубина.

В том же самом тайнике, защищенные двойным дном, были спрятаны футляры с драгоценностями, которые Монтальдо покупал во время своих поездок, чтобы подарить их в подходящий момент жене или своей очередной любовнице, опровергая тем самым болтовню о его скупости. Он никогда не покупал драгоценности у ювелиров в городе, боясь, что об этом узнает Эстер.

Его жена, однако, не рассердилась бы из-за этого. Она знала о многочисленных романах Эдисона и относилась к ним с равнодушием. Кто не любит, не знает ревности. Но он в своем бесконечном мужском самомнении не представлял себе, что может быть до такой степени безразличен жене, и прибегал ко всяческим наивным уловкам, чтобы скрыть свои похождения. Она терпела и делала вид, что ничего не знает о них.

Подумав, Эдисон выбрал из своей сокровищницы большой футляр из белой замши. На красивой коробочке была вытеснена эмблема Тиффани. Он взвесил ее на руке, прежде чем открыть. В ней было платиновое колье с опалом, обрамленным бриллиантами. Эдисон купил его на парижском аукционе года два назад. Помпезный сертификат удостоверял, что драгоценность принадлежала Жозефине Бонапарт.

Это ювелирное чудо вернуло бы Эстер здоровье и желание жить. Так, по крайней мере, подумал он, засовывая футляр в карман пиджака, и вышел из библиотеки.

– Командор, – окликнул его Микеле. – Вас к телефону. Из Рима, – уточнил он, не в силах скрыть волнение.

Эдисон Монтальдо застыл перед комнатой жены как раз в тот момент, когда собирался повернуть ручку двери. Рим в этот час не мог означать ничего другого, кроме звонка из палаццо Венеция, откуда его друг детства, занявший высокую ступеньку в иерархии нового режима, иногда напоминал о себе. На этот раз Эдисон ожидал оттуда известия судьбоносного, от которого будет зависеть будущее не только его издательства, но, пожалуй, и всей страны.

Он вошел в кабинет и поднял трубку.

– Эдисон Монтальдо слушает.

– Оставайтесь на линии, – предупредила телефонистка.

Минуту спустя раздался голос Альдо Субиаки, человека ловкого, честолюбивого и исключительно умного. И Альдо и Эдисон были не только убежденными фашистами, но, что еще важнее, дельцами, связанными между собой совместными доходами, а также перспективой сделать в скором времени эти доходы еще более значительными.

Заявление о нейтралитете Италии, сделанное в тот момент, когда немцы начали свою первую военную кампанию, вызвало одобрение народа на площадях и благоприятную реакцию на бирже. Этой пацифистской тенденции сопротивлялся изо всех сил только Бенито Муссолини, которому не давали покоя лавры Гитлера, за три недели захватившего Польшу, но большинство итальянских военных экспертов не поддерживало политику силы. Они знали, что войска не подготовлены и плохо экипированы, и на успешные боевые действия рассчитывать не приходится.

Сделав ставку на мирные перспективы, Эдисон Монтальдо и Альдо Субиаки получили тогда немалые доходы благодаря смелым операциям на бирже. И вот теперь этот звонок.

После обычного обмена приветствиями Эдисон услышал давно ожидаемую фразу, от которой сердце его учащенно забилось.

– Пришло время срезать розы, – внушительно сказал ему друг.

– Ты в этом уверен? – спросил Эдисон.

– Абсолютно, – ответил тот.

Это были условные слова на случай, если Италия будет готова вступить в войну на стороне Германии против сил союзников. Итак, военный конфликт становился неизбежным, и нужно было незамедлительно изменить выбранную ими раньше экономическую политику, рассчитанную на нейтралитет, чтобы иметь прибыль с биржевых операций, которые они предпринимали.

– Майские розы? – решил уточнить Эдисон.

– Майские или июньские, – подтвердил Альдо.

Морщина на лбу Монтальдо обозначилась сильнее, и он глубоко вздохнул.

– Всегда рад слышать тебя, – сказал он. И добавил: – Надеюсь скоро увидеться.

– Скорее, чем ты думаешь, – пообещал влиятельный друг.

Эдисон положил трубку и почувствовал себя во власти сильнейшего волнения. Как это часто с ним бывало, оно переросло в чувственное возбуждение. Он вышел из кабинета, пересек внутренний дворик и через служебный коридор прошел на кухню.

Джильда, повариха, месила тесто. Увидев входящего хозяина, она откинула тыльной стороной руки волосы со лба и улыбнулась ему.

– Мы нашли кормилицу, синьор, – объявила она.

Из радио, стоящего на буфете, лилась песенка в исполнении трио Лескано: «Они говорят о любви и тюльпанах…»

Ни слова не говоря, Эдисон втолкнул повариху в соседнюю комнатку, служившую кладовой, и запер за собой дверь. Расстегнув брюки, он задрал ей юбку и грубо овладел ею. Джильда почти не протестовала и, опираясь на доску для рубки мяса, способствовала проникновению. Это было короткое и внезапное сношение, которое так нравилось Эдисону, Футляр с платиновым колье в кармане пиджака колотился о его бок, в то время как он сам с нарастающим наслаждением ощущал под собой горячую податливую плоть Джильды.

Глава 3

Эстер откинулась на подушки шезлонга и устало улыбнулась горничной, которая только что заботливо накрыла ее голубым шерстяным пледом. Она так ослабела после родов, что даже мягкому покрывалу и теплому июньскому утру не удавалось согреть ее.

– Вам больше ничего не нужно? – озабоченно спросила Анджелина, перед тем как оставить синьору одну в беседке, где она захотела уединиться.

– Иди же, иди, – приказала Эстер, не отвечая ей.

– Я вернусь через полчаса, – пообещала девушка, поправляя складку пледа.

Эстер подождала, пока Анджелина удалится по аллее, и отдалась ощущению тишины, пронизанной ласковым солнцем, шорохом листьев и жужжанием насекомых, тишины, благоухающей ирисом и розами, с солоновато-горьким привкусом слез. После каждых родов у нее наступали эти приступы плаксивости. Но на сей раз слезы текли особенно обильно.

Она сунула руку под плед, достала из кармана домашнего платья пахнущий розовой водой батистовый платок и промокнула глаза. Новорожденная, появившаяся на свет такой маленькой и хрупкой, ранила ей не только тело, но и душу. Эта девочка была единственной из четырех детей, которую зачали в совокуплении желаемом, хотя и греховном, она была единственной, на чьем лбу никогда не появится ямка, как у всех Монтальдо.

Эстер чувствовала, что душа ее разрывается. У нее не было никого, кому она могла бы излить свое горе и свою радость, никого, кто мог бы ей посочувствовать и помочь. Она провела рукой по виску и усталым движением поправила прическу.

Острая боль, словно удар стилетом, пронзила ей грудь, затвердевшую от болезненного мастита. Это несчастье повторялось после каждой беременности и мешало ей самой кормить детей грудью, как ей всегда хотелось.

К счастью, в деревнях вокруг озера было нетрудно найти хорошую кормилицу. Ею стала Джиромина, здоровая, крепкая, хорошо сложенная женщина, с улыбающимся лицом, большими добрыми глазами, сама недавно ставшая матерью. Она нравилась Эстер своим искренним заразительным смехом, хотя оптимизм кормилицы и не мог ее успокоить.

– Вы знаете, синьора, эта девочка совсем не похожа на семимесячную! – с радостью воскликнула Джиромина, едва увидев новорожденную.

Эстер вспыхнула. Если бы ее взгляд мог испепелить в этот момент кормилицу, от нее бы уже ничего не осталось.

– Ну, ты и горазда, моя милая, говорить комплименты. Только учти, что моя дочь еще не в состоянии их оценить, – ответила она, взяв себя в руки.

Джиромина с безошибочным инстинктом простых людей тут же поняла, что коснулась больного места. Она виновато склонила голову на свою большую грудь, скрытую белоснежной блузкой, и прошептала:

– Простите мне мое невежество. Я часто говорю глупые вещи.

Это маленькое создание не имело права родиться в срок. Даже доктор Поцци не должен был знать, что девочка родилась в девять месяцев. Для всех она была семимесячной. Одной матери было известно, что девочку зачали в прошлом году в сентябре. В противном случае у ее мужа могли бы возникнуть подозрения, ведь за девять месяцев до этого Эдисон Монтальдо находился за океаном, в Соединенных Штатах, куда отправился с деловой поездкой.

Эстер проводила его до генуэзского порта. У причала стоял украшенный голубой лентой «Рекс» – огромный трансатлантический лайнер, самый скоростной среди морских гигантов. Эдисон поднялся на палубу, а она задержалась на причале, чтобы полюбоваться отплытием парохода. Волнение отплывающих и провожающих, которые махали друг другу, передалось и Эстер. Она тоже махнула платком и подняла синюю вуаль шляпки, чтобы вытереть несколько слезинок, выступивших от волнения.

Микеле, пожилой шофер, давно уже служивший у Монтальдо, стоял в сторонке и с нежностью смотрел на нее. Ему было жаль эту несчастную женщину. Честолюбивый и алчный муж пользовался ее деньгами, чтобы наживать состояние, и нисколько не заботился о ней самой.

Эстер не знала, что вместе с Эдисоном на судне находилась и Анна Гризи. Но даже если бы и знала, ничего бы для нее не изменилось, ибо причиной той измены и греха, который она приняла на себя, была не ревность, а отчаянная жажда любви, жажда страсти, которая смягчила бы хоть на миг тоску ее бесцельного существования.

Убаюканная тишиной, она, наконец, закрыла глаза и задремала.

– Синьора, извините меня, – разбудил ее чей-то шепот.

Эстер приоткрыла глаза и недовольно посмотрела на Анджелину, нарушившую ее покой.

– Тут монсеньор. Он приехал из Милана. Хочет повидать вас. Он ждет в библиотеке. Что мне сказать ему? – Волнуясь, горничная проглатывала слова: визит монсеньора она считала очень важным. – Мне жаль, что я вас разбудила…

– Проводи его сюда, – приказала Эстер. – И принеси вермут и печенье.

Монсеньор Себастьяно Бригенти, безусловно, был личностью значительной. Он имел немалый вес в курии и в самых важных миланских домах. Многие видели его в будущем епископом ломбардским. Те же, кто знал его ближе, готовы были поклясться, что он взял бы свой пастырский посох отнюдь не с благочестивым смирением, а скорее с решительностью сильного человека. Учитывая воинственный характер священнослужителя, его агрессивность и непредсказуемость в поступках и решениях, это предположение казалось весьма вероятным.

Монсеньор Бригенти родился в Бергамо. Ему было чуть меньше сорока. Он считался, по единодушному мнению, красавцем-мужчиной. Длинное церковное одеяние только усиливало впечатление силы и элегантности, которое внушала его стройная высокая фигура.

Когда Эстер увидела, что он идет по аллее, ее сердце на миг остановилось и тут же лихорадочно забилось, вызвав легкую одышку. Яркий румянец залил ее лицо. Она постаралась придать лицу выражение спокойствия и безразличия, но это ей удалось с большим трудом.

Монсеньор Бригенти вошел в беседку в сопровождении Анджелины, которая рядом с ним казалась еще более худой и невзрачной.

– Монсеньор, я не ожидала вашего визита, – начала Эстер, усаживаясь поудобнее с помощью Анджелины в шезлонге.

Затем взглядом приказала девушке вернуться в дом.

Едва горничная удалилась, мужчина уселся напротив Эстер и, прежде чем заговорить, долго смотрел ей в глаза.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он наконец суровым, почти ворчливым тоном.

– Не очень хорошо, – ответила Эстер.

– Ты скоро поправишься, – ободряюще сказал он, взяв ее руки в свои.

Эстер показалось, что она заметила в его взгляде тень укора.

– Роды были трудные, – проговорила она, словно извиняясь.

– Я это знаю. Тебе нельзя было больше иметь детей, ведь ты рисковала жизнью.

– Врачи много чего говорят. Но как бы то ни было, все прошло хорошо. На свет появилось чудесное создание. Божий дар, который я уже не надеялась получить.

– Я ее видел, твою девочку, – улыбнулся он. – Она красива и похожа на тебя. У нее мало общего с другими детьми.

– У меня ни один ребенок не похож на другого, – ответила Эстер. – У каждого из них свое лицо и особый характер.

– Но у всех есть одинаковый знак на лбу. А у малышки его нет, – осторожно заметил монсеньор. – Возможно, потому, что она родилась семимесячной.

– Ты и правда так думаешь? – спросила Эстер неожиданно грустным и нежным тоном.

Вплоть до этого момента они разговаривали и глядели друг на друга просто как двое хороших знакомых, но тут мужчина побледнел и сильно сжал ее руки.

– Что ты хочешь этим сказать? – в замешательстве спросил он.

Скрип гравия прервал их разговор.

– Анджелина идет, – шепнула Эстер.

Девушка вошла в беседку, поставила большой деревянный лакированный поднос на стол и сняла салфетку. Ароматный вермут был налит в изящный хрустальный графин, рядом с ним стояли два хрустальных бокала на тонких ножках и вазочка с лимонным печеньем, которое испекла Джильда. Сбоку стояла чашка с дымящимся травяным отваром для Эстер.

– Ваш отвар, синьора. – Горничная протянула чашку хозяйке.

– Оставь его на столе, – сказала Эстер, откидывая плед и собираясь встать.

– Синьора заболеет, если ты будешь поить ее этой бурдой, – добродушно пошутил священник.

Девушка покраснела, а монсеньор передвинул кресло и помог Эстер устроиться за столом.

– Все хорошо, Анджелина. Можешь идти, – сказала ей Эстер, чувствуя небольшое головокружение, которое было результатом не только слабости, но и волнения, вызванного их разговором.

– Ты не ответила на мой вопрос, – повторил монсеньор, когда они снова остались одни.

Эстер ощутила легкую дрожь и потуже запахнула халат, потом немного отпила из чашки.

– Это в самом деле необходимо? – спросила она наконец, глядя ему в глаза.

– Боже всемогущий! – воскликнул мужчина.

В волнении он отошел к перилам беседки, несколько мгновений о чем-то размышлял, затем повернулся и тихо спросил:

– Это наша дочь?

Эстер порозовела от гордости:

– Эдисон решил назвать ее Лолой. Ты знаешь его страсть к опере: сначала Валли, а теперь Лола.

– А ты как хотела бы назвать ее? – выдохнул он.

– Я назвала бы ее Джойя – радость. Потому что ее зачали в радости. Но ты будешь крестить ее с именем, которое выбрал Эдисон.

Монсеньор кивнул.

– Я люблю тебя, – призналась Эстер, опустив глаза.

– И я тебя люблю. Один бог знает, чего мне стоит это чувство. – Его сильный и решительный голос дрогнул, когда он произнес эти слова.

Глава 4

Удары колокола на колокольне ближайшей церкви прогнали остатки сна. В полутьме спальни Эстер открыла глаза и поняла, что проспала всю вторую половину дня. Спокойный и глубокий сон вызвала валериана, которую прописал доктор Поцци.

Колокольный звон заглушили звонкие голоса детей. Несколько дней назад муж увез их в Милан, чтобы она могла оправиться от недавних родов. Теперь они вернулись. Эстер спросила себя, с ними ли Эдисон, и позвонила в колокольчик, чтобы позвать горничную: нужно привести себя в порядок, перед тем как дети ворвутся в комнату.

Анджелина вошла и открыла жалюзи, впустив в комнату солнечный свет.

– Синьора хорошо отдохнула? – заботливо спросила она.

– Прекрасно, – ответила Эстер, вставая с постели. – А мой муж?.. – Она не закончила фразу.

– Он приехал. И с ним дети. Он спросил о вас, и я ответила, что вы отдыхаете.

– Как малышка?

– Она быстро растет. Няня взвесила ее сегодня. Малышка прибавила сорок граммов. – Анджелина говорила с такой гордостью, словно речь шла о ее собственном ребенке.

Эстер накинула на себя халат и направилась в ванную.

– Приготовь мне голубое шелковое платье, – распорядилась она. – Я хочу сегодня спуститься к ужину. Пора семье возвращаться к прежним привычкам.

От недостатка кислорода в крови она сильно потела. Дыхание ее было коротким и прерывистым из-за отеков, накопившихся во время беременности. Но ничего, еще месяц, и все вернется к норме. Даже сердце, которое время от времени дает перебои. А пока что нужно терпеть.

Эстер с блаженством погрузилась в теплую воду ванны, намылилась и закрыла глаза. Тут же ее воображение нарисовало ей его лицо.

«Себастьяно», – прошептала она вполголоса, и улыбка мгновенно сменилась слезами.

– Помочь вам, синьора? – заботливо спросила Анджелина, возникнув на пороге.

Эстер плеснула водой на лицо, чтобы смыть слезы, и завернулась в полотенце.

– Дети уже ворвались в вашу комнату, – сообщила ей горничная.

В гардеробной Анджелина помогла ей одеться и причесаться. Эстер слегка припудрила лицо и облизнула губы кончиком языка, отметив про себя, что они уже не выглядят такими бескровными. Она машинально проверила, прямо ли идет стрелка шелковых чулок. С помощью этих привычных движений Эстер старалась отвлечься от снедающей ее тревоги. Потом вошла в спальню.

Эмилиано первым заметил мать. Он бросился навстречу и порывисто обнял ее. Эстер ласково провела рукой по его волнистым волосам. Валли, не замечая ничего вокруг, упоенно рылась в шкатулке с драгоценностями. Неожиданно девочка почувствовала на себе строгий материнский взгляд и с виноватым видом закрыла шкатулку. Подойдя к Эстер, она поцеловала ее в щеку.

– Как прошла неделя в городе? – осведомилась Эстер, с досадой глядя на младшего сына: тот с выражением восторга на рожице прыгал на кровати. – Джанни, слезь с моей кровати, – наконец не выдержала она.

– Мама, я сдал все экзамены, – сообщил ей Эмилиано. – И все на «отлично».

– Я в тебе никогда не сомневалась, – ответила Эстер, довольная сыном.

На красивом лице мальчика появилась бледная улыбка. Он чувствовал себя немного разочарованным, потому что ожидал от матери бурной радости и похвал за свои успехи в учебе.

– И я сдала все экзамены! – воскликнула Валли, требуя внимания к себе.

– И я! И я! – завопил Джанни, который, несмотря на материнские предупреждения, снова принялся прыгать, заставляя скрипеть пружины матраца. – Эмилиано пойдет в первый класс гимназии, а я – в первый начальной школы, – заявил он.

Эстер рассеянно кивнула ему и укоризненно посмотрела на дочь.

– Ты же знаешь, что нельзя рыться в моих вещах, – сказала она.

– Я видела Лолу, – попыталась девочка отвлечь ее от неприятного разговора.

– Не заговаривай мне зубы, – оборвала мать.

– Она маленькая и некрасивая, – упрямо твердила Валли.

– Ты тоже была маленькая и некрасивая, когда тебе была неделя от роду, – объяснила Эстер, смягчившись.

– И такой же некрасивой осталась, – поддразнил ее Джанни, продолжая скакать на кровати.

Валли подошла к брату и влепила ему затрещину. Джанни издал пронзительный визг и, спрыгнув на пол, яростно набросился на сестру.

– Хватит, довольно! – приказала Эстер, с помощью Эмилиано разнимая драчунов.

Потом позвонила в колокольчик, вызывая горничную.

– Анджелина, скажи мадемуазель, пусть немедленно придет и заберет детей, – взмолилась она.

Нескольких минут с детьми хватило, чтобы утомить ее.

– Мадемуазель не приехала, – сказала Анджелина.

– Где же она? – удивилась Эстер.

– Бедняжки Ювет больше нет, – признался Эмилиано.

– Как это – больше нет? – забеспокоилась Эстер.

– Папа выставил ее за дверь. Это случилось в Милане несколько дней назад. Она ушла и унесла с собой пару бутылок бренди из папиного запаса.

Эстер обессиленно опустилась в кресло.

– Боже мой! – воскликнула она с отчаянием потерпевшего крушение, который видит, как уплывает последняя спасательная шлюпка.

Кто же будет следить за этими сорванцами?

– Почему ее уволили? И почему без моего ведома? – спросила она, обращаясь к старшему сыну.

Тот пожал плечами и скорчил гримасу, которая означала, что больше он ничего не знает.

– Где твой отец? – спросила Эстер.

– В гостиной. Ждет тебя к ужину, – ответил мальчик.

– Я сейчас спущусь. А ты пока что уведи этих двоих, пожалуйста, – взмолилась она, глядя на младших детей.

Эмилиано быстро унял разошедшихся брата и сестру, продемонстрировав богатый опыт в подобного рода делах.

Эстер подошла к туалетному столику и вынула из шкатулки колье, которое муж несколько дней назад подарил ей в честь рождения Лолы. Но тут в глазах ее появилось недоумение, и она принялась лихорадочно перебирать украшения.

– Боже мой! – воскликнула она. – Бриллиант исчез.

Она обернулась и увидела Валли, которая вместе с братом была уже у двери.

– Это ты взяла? – спросила Эстер, смерив дочь холодным взглядом.

Золотое кольцо с крупным чистым алмазом стоило около полумиллиона. Его подарил ей Эдисон, когда родился Эмилиано.

– Я? Нет, – заявила девочка с презрительным видом. – Мне нравится смотреть на твои драгоценности, но я и не думала уносить их с собой, – добавила она обиженным тоном.

Эстер посмотрела на Эмилиано, ожидая с его стороны помощи, но он пожал плечами с равнодушным видом.

– Это он, – сказала наконец Валли, ткнув пальцем в Джанни.

Мальчик с вызывающим видом посмотрел сначала на сестру, потом на мать.

– Верни кольцо! – приказала Эстер малышу.

– Зачем? – набычившись, спросил он.

– Затем, что нельзя брать то, что тебе не принадлежит, – сухо объяснила мать.

– А мне никто ничего не дарит, – запротестовал Джанни, однако украшение из кармана коротких штанишек вытащил.

Эстер забрала кольцо и грозно посмотрела на сына.

– Чтобы этого больше никогда не повторялось, – строго сказала она. – В следующий раз, когда тебе что-то хочется, ты должен попросить, а не брать украдкой.

– Если бы я у тебя его попросил, ты бы мне все равно не дала, – рассудил малыш.

– Конечно, нет. И поэтому сегодня вечером ты наказан. В постель без ужина.

– А мне наплевать. Тем более что я уже поел, – бравируя, ответил он.

Эстер с досадой подумала о решении Эдисона рассчитать француженку. Мадемуазель Ювет была единственной, кто мог справиться с Джанни и Валли. Только Эмилиано никогда не создавал ей проблем.

Эстер казалось, что характеры ее детей уже сформировались. Эмилиано был рассеян, погружен в свои мечты, словно спал с открытыми глазами, и совершенно лишен практичности. Валли, ревнивая до болезненности, была готова на все ради ласки или просто доброго взгляда. Она была некрасива, и это усложнит ее будущую жизнь. Ей придется все время искать подтверждения своей привлекательности и женственности. А Джанни одолевала страсть накопительства. Он воровал всякие мелкие вещицы, прятал их в своей комнате, а потом в одиночестве наслаждался ими.

У всех троих был на лбу особый знак, отметка, присущая членам семьи Монтальдо.

А что будет с маленькой Лолой? Какое будущее ждет ее? А она, Эстер, со своим больным сердцем, увидит ли она своих детей взрослыми?

Но вместо того чтобы загрустить при мысли о смерти, она почувствовала облегчение. Эстер знала, что все ее оставшиеся дни будут отравлены угрызениями совести из-за супружеской неверности, из-за того, что она вступила в плотскую связь со служителем бога, и не видела для себя ничего хорошего в будущем. И все же, несмотря ни на что, она продолжала любить Себастьяно. Тем более угнетало ее то, что это чувство, которое позволяло ей ощущать себя женщиной, она должна была прятать как постыдное.

Эстер спустилась в желтую гостиную, где ее уже поджидал муж, единственную из трех гостиных первого этажа, которой в доме пользовались, – она была самая красивая и уютная.

Кроме Эдисона, в гостиной была его сестра Полиссена, чувствовалось, что приход Эстер прервал их бурный разговор. Глаза Полиссены блестели от слез, а лицо Эдисона казалось нервным и озабоченным.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он, вставая с дивана и делая шаг навстречу жене.

– Если судить по вашим лицам, то, наверное, лучше вас обоих, – улыбаясь, ответила Эстер.

Полиссена резко встала, толкнув коленом палисандровый столик, вытерла слезы и поспешно вышла из комнаты.

Эстер вопросительно взглянула на мужа.

– Муссолини объявил войну Франции и Англии, – пояснил он. – А сестра плачет, потому что ей не пишет ее возлюбленный.

– Я не знала, что у Полиссены есть возлюбленный, – сказала Эстер, придавая более важное значение любовной истории золовки, а не известию об объявлении войны.

– Возможно, он и сам об этом не знает. Такова моя сумасшедшая сестра, – проворчал муж.

Эстер села на маленький диван у окна. Матовая бледность была ей к лицу. От нее она казалась еще более хрупкой, чем обычно. Эдисон наполнил бокал портвейном и предложил ей.

– Выпей, тебе полезно, – заботливо сказал он.

Эстер пригубила вино. Оно было хорошим и приятно согревало ее.

– Что сделал Муссолини? – спросила она равнодушно, просто чтобы продолжить не очень-то важный для нее разговор.

– Он объявил войну, – повторил муж. – Он полез вслед за Гитлером в эту авантюру, чтобы не упустить свой кусок пирога.

– Италия вступила в войну, и никто об этом не знает? – удивилась она.

– Объявление войны неминуемо, – ответил Эдисон. – Но я узнал это окольным путем.

Эстер хотела возразить, что сейчас все делается окольными путями: и в семье, и в стране, и в международной политике, – но лишь зябко передернула плечами и промолчала.

Отпив еще глоток, она поставила бокал на палисандровый столик и сказала:

– Значит, мы тоже оказались втянутыми в эту бойню?

– Это будет быстрая война, – попытался успокоить ее Эдисон.

– Знаменитый блицкриг? – с иронией спросила она.

– Вот именно, – подтвердил муж, немного поколебавшись.

Он всегда был убежденным фашистом, горячо поддерживал Муссолини и разделял его взгляды. Эдисон верил в то, что близится конец демократических режимов в Европе, что сулило фашистской Италии грандиозное будущее – эпоху процветания и прогресса. Но решение дуче вступить в войну впервые поколебало его уверенность в вожде.

– Почему ты рассчитал мадемуазель Ювет? – спросила Эстер, приступив к делу, которое без этого объявления о начале войны было бы жизненно важным, но теперь казалось банальным.

– Она пьяница и к тому же не способна уследить за детьми. Когда мы вернулись в город, Микеле мне сказал, что Валли подглядывала за твоими родами. А Ювет даже не заметила, что девочка сбежала из-под ее надзора, – раздраженно заявил он. – Наверно, дремала в тихом уголке, выпив рюмку-другую.

– Это невозможно! – поразилась Эстер. – Ты говоришь, что девочка видела… видела…

– Она видела все, – подтвердил Эдисон.

– Это ужасно! Я не могу в это поверить. – Эстер попыталась представить, что именно видела ее дочь, и руки у нее опустились. – Валли мне ничего не сказала об этом, даже ни разу не намекнула, – произнесла она, качая головой.

– Что сделано – то сделано, – коротко отрезал муж. – Вот почему мне пришлось уволить гувернантку. Кроме того, как французская гражданка, она все равно теперь не имела бы права оставаться в нашем доме. Ведь мы с Францией находимся в состоянии войны.

Вошел Микеле, шофер, который исполнял также обязанности мажордома на вилле.

– Ужин готов, – объявил он. – Прикажете подавать?

– Подавайте, – ответила Эстер, расстроенная плохими известиями, которые лавиной обрушились на нее с возвращением мужа: потеря мадемуазель, любовные безумства золовки, недопустимое поведение Валли и в довершение всего объявление войны.

– Позаботься, чтобы дети вели себя, как положено, – распорядился Эдисон, обращаясь к слуге, и помог жене подняться.

«Сегодня же вечером я должна поговорить с Валли начистоту», – решила Эстер, выходя из гостиной.

В этот момент зазвонил телефон. Эстер, которая проходила мимо аппарата, стоявшего на столике у двери, подняла трубку.

– Ответьте Милану, – услышала она голос телефонистки.

– Алло? – сказала Эстер, но связь тут же прервалась: позвонивший не захотел говорить.

– Там повесили трубку, – обратилась она к мужу.

– Наверное, неполадки на линии. Перезвонят попозже, – ответил Эдисон, испытывая некоторое замешательство.

Когда ужин подходил к концу, телефон зазвонил снова. Микеле вошел в столовую и сказал Эдисону, что спрашивают его.

– Кто это? – поинтересовалась Эстер, в то время как муж торопливо вставал из-за стола.

– Кто-то, кто не захотел назвать свое имя, – ответил шофер.

Эдисон Монтальдо посмотрел на жену.

– Хочешь, возьми трубку вместо меня, – с вызовом произнес он. – Тогда узнаешь все, что тебя интересует.

– Эдисон, мы оба знаем, кто тебе звонит. У меня есть заботы и поважнее, – строго сказала она и вернулась к еде.

Монтальдо вышел из комнаты, раздраженно бросив на пол салфетку, дети вопросительно уставились на мать. Полиссена тут же снова заплакала и вышла из-за стола. Эстер тоже поднялась.

– Эмилиано, навести своего наказанного брата и посмотри, чем он занимается. А мы с Валли пойдем в мою комнату, – обратилась она к детям.

– Я еще не доела пудинг, – запротестовала девочка.

– Доешь потом. А сейчас иди со мной, – приказала мать.

Проходя по коридору мимо Эдисона, который стоял, приложив трубку к уху, Эстер не смогла удержаться, чтобы не уязвить мужа.

– Постарайся не забыть, – прошипела она, – что завтра крестины моей дочери. Не забудь, что ты должен на них присутствовать.

Поднимаясь по ступенькам, Эстер расслышала, как муж говорил в телефонную трубку:

– Сейчас у меня нет времени слушать твою болтовню. Мне не до этого. Как бы то ни было, я его прочту, этот твой новый шедевр.

Общая нервозность передалась и дочери – у нее уже были слезы на глазах. Плач Валли усилил дурное настроение Эстер.

– Перестань хныкать, ради бога, – одернула она дочь.

– Ты сердишься на меня, потому что папа разговаривает по телефону с другой женщиной, – запротестовала девочка.

Эстер повернулась, бледная от ужаса. Сколько еще вещей, неподходящих для ее возраста, знала ее странная дочь? Она не стала комментировать последнюю фразу Валли, а втолкнула девочку в спальню и сразу приступила к делу.

– Ты была в ванной, когда родилась Лола? – спросила она, овладев собой.

Девочка тут же перестала плакать и уставилась на кончики своих туфель. У нее не хватило смелости посмотреть матери в глаза.

– Почему ты мне об этом не сказала? – спросила Эстер, спокойно садясь на постель.

– Я боялась, что ты меня накажешь, – ответила Валли, стоя перед ней.

– Подглядывать нельзя. И ты это знаешь, – отчеканила Эстер, но без особой строгости. – То, что ты видела, – некрасивое зрелище, но все дети рождаются так. Так родилась и ты, и твои братья. Все мамы страдают, когда производят на свет своих детей. Но боль забывается, и остается радость от того, что на свет появился новый человек. Что же касается твоего отца, – продолжала она уже другим тоном, – занимайся лучше своими делами, маленькая проныра, а в дела взрослых не лезь.

Она протянула руки и привлекла дочь к себе, чтобы обнять. Валли кинулась целовать ее.

– Мамочка, мамочка, не переставай любить меня! Я не хочу, чтобы ты любила Лолу сильнее, чем меня.

– Я очень тебя люблю, малышка, – прошептала Эстер, прижимая ее к себе. – А теперь иди к братьям. – От всего пережитого за этот вечер она совершенно обессилела.

Едва дочь ушла, Эстер разразилась слезами. Она плакала, думая о Себастьяно, о невозможности быть рядом с ним, и вспоминала ту первую их встречу на пляже в Кастильончелло.

1939 год

ЭСТЕР

Страсть к Себастьяно вспыхнула в ней внезапно, словно пожар.

Когда Эдисон отправился в Соединенные Штаты, до начала учебного года оставалась еще пара недель. Вместо того чтобы вернуться в Милан, Эстер с детьми прямо из Генуи уехала в Кастильончелло, где у Монтальдо была вилла.

По сути дела, именно Эстер настояла на ее покупке. Муж предпочел бы романское побережье, и в особенности Риччоне, где дуче и многие из его сподвижников проводили свои отпуска, но Эстер настояла на своем.

– Я не хочу жить среди приспешников твоего Муссолини, – упорствовала она. – Я их не переношу. Я терпеть не могу их вульгарных женщин, жен или любовниц, кем бы они ни были. Я не хочу, чтобы наши дети общались с их детьми.

Она была неумолима, и мужу пришлось уступить. Их выбор пал на дом в Кастильончелло, расположенный на мысу. Прямо по крутой извилистой лестнице, высеченной в скале, можно было спуститься на небольшой песчаный пляж, купленный вместе с домом.

Пока Монтальдо плыл в Соединенные Штаты, его жена наслаждалась вместе с детьми теплом первых сентябрьских дней. К ужину она часто приглашала близких друзей: писателей, художников, театральных критиков и актеров. Все эти люди в той или иной степени были недовольны режимом, хотя и не выступали против него открыто.

Эстер вставала рано и спускалась на пляж, где ее уже ждали шезлонги, зонтики и ивовая корзина с чистыми полотенцами.

В одно великолепное солнечное утро, которое большие бегущие облака делали еще более ярким и красочным, Эстер в красном ситцевом платье с белыми маргаритками спустилась вдоль мыса к пляжу. Держась за скалу, она дотянулась одной ногой до воды и попробовала температуру. Вода приятно освежала. Эстер сняла платье, бросила его в шезлонг и в трикотажном купальном костюме ослепительно красного цвета, который выгодно подчеркивал ее стройную фигуру, вошла в воду. Она отплыла метров на сто и, понежившись в морской воде и понаблюдав за блестящими резвящимися рыбками, которые плыли ей навстречу, нисколько не опасаясь ее присутствия, вернулась назад к берегу. Солнце ласкало ее влажную кожу, капли воды блестели на стройном теле, хорошо сохранившемся, несмотря на три беременности. Схватив из корзины полотенце, Эстер энергично принялась растираться: свежий утренний воздух еще не прогрелся как следует, и по телу побежали мурашки. Купание немного утомило ее. Удобно устроившись в шезлонге, Эстер испытывала приятную усталость и умиротворение.

Горькое чувство неудовлетворенности омрачало ее жизнь, и такое безмятежное и счастливое состояние души у нее бывало нечасто. Эстер закрыла глаза и позволила убаюкать себя монотонному плеску волн, разбивающихся о скалу.

Объективно оценивая свое супружество, она понимала, что Эдисон Монтальдо был не худшим из мужей. Он вел себя так же, как большинство мужчин его круга: за внешней благопристойностью, формальным уважением к святости семейного очага стояли постоянные интриги и связи на стороне, более или менее длительные. Все это она безропотно терпела, хотя деньги, которые она принесла ему в приданое, давали ей материальную независимость.

Эдисон до женитьбы на Эстер Фаббри был мелким типографским служащим. Отец Эстер, человек очень состоятельный, решил отдать ему в жены свою дочь, чтобы покрыть браком бесчестье, нависшее над семьей вследствие ее связи с Витторио Донегани Тестой, молодым и распущенным отпрыском одной знатной моденской семьи. Юная Эстер познакомилась в его компании с азами плотской любви и с вошедшим тогда в моду кокаином. Но семья Донегани Тесты оказалась весьма снисходительной к своему сыну. Мальчика пожурили за легкомыслие и срочно отправили за море, а Эстер осталась в Модене со своим «бесчестьем», о котором тут же затрещали все злые языки. Скорый и решительный в поступках отец тут же выдал ее за Эдисона Монтальдо, и пересуды прекратились.

Эстер пошла на этот брак сознательно. От Монтальдо у нее родилось трое детей, но зачаты они были скорее по долгу, чем по любви.

Супружеская верность, которую ей не стоило большого труда соблюдать, все эти годы была полезна ей, поскольку, кроме спасения души, гарантировала еще и здоровье. По крайней мере, таково было мнение врачей, которые обнаружили у нее болезнь сердца. Заводить новых детей они категорически запрещали.

– Не шевелитесь! Оставайтесь неподвижной, – услышала она вдруг рядом взволнованный мужской голос, который вывел ее из дремоты. – Ваша хрупкая и драгоценная красота – еще одно верное доказательство существования бога.

С удивлением Эстер открыла глаза и, приложив к ним руку козырьком, защищаясь от солнца, взглянула на стоявшего перед ней мужчину.

Сверкающие отблески солнца на воде ослепили ее, и она скорее почувствовала, чем увидела контуры его сильного мускулистого тела. Когда же очертания фигуры, поначалу размытые и нечеткие, сделались резче, Эстер восхитилась красотой этого незнакомца, словно материализовавшегося из ничего. У него был мощный торс, длинные ноги, крепкие, как колонны, и открытое сердечное лицо.

– Добрый день, – поздоровался мужчина, с улыбкой глядя на нее.

И она почувствовала себя в плену обаяния, которое эта улыбка производила на нее. Она хотела что-то сказать, строго спросить, почему он находится в частном владении, но вместо этого ответила на приветствие слабой улыбкой и томным взглядом.

В этот момент она жила вне реального мира: в ее памяти, в ее сознании не было и мысли ни о семье, ни о детях, ни о муже. Оказавшись вдвоем с этим незнакомцем на пустынном пляже сентябрьским утром, она точно снова стала девушкой, ничем не связанной и жаждущей любви. Эстер ощущала мощный ток чувственности, исходящий от этого мужчины, и была готова ответить на него.

Она грациозно поднялась с шезлонга и встала напротив мужчины, который по-прежнему улыбался ей. Эстер хотела заговорить с ним, но не нашла слов и, чтобы разрядить ситуацию, в смущении бросилась в воду и быстро поплыла от берега.

Бодрящая прохладная вода успокоила ее. Но когда через несколько минут она вышла на берег, то не увидела незнакомца на пляже: мужчина исчез также внезапно, как и появился.

Вместо него Эстер увидела свою золовку Полиссену и двух старших детей, Эмилиано и Валли, которые спускались от виллы на пляж. Полиссена заметила, что Эстер бросает по сторонам тревожные взгляды.

– Ждешь пиратов? – пошутила золовка, снимая сарафан.

У нее было сухое тело несколько мужского склада, и только груди, чрезвычайно развитые, опровергали это первое впечатление.

Эстер ничего не ответила. Она стояла с отсутствующим видом, устремив узор на сверкающую морскую ширь. Уж не магическое ли очарование моря нарисовало ей образ таинственного мужчины, который так ее взволновал? Но воспоминание о нем было так живо и вызывало в ней такую трепещущую радость, что просто видением это быть не могло.

В тот вечер Эстер ужинала в ресторане «Пескаторе» с Этторе и Эмануэлой. Детей она оставила под надзором Полиссены и чувствовала себя свободной и счастливой.

Этторе и Эмануэла Франци были парой спокойной и очень счастливой. Этторе, преуспевающий сорокалетний антиквар, был склонен к полноте и чрезвычайно любил хорошо поесть. Его добрые улыбающиеся глаза выражали симпатию и сердечность, Эмануэла с чувственным лицом, обрамленным густой копной золотистых волос, как на картинах Тициана, была убеждена, что вызывает восхищение у мужчин.

Разговор зашел об Эдисоне и его поездке в Соединенные Штаты.

– А у тебя не было желания поехать с ним? – спросил Этторе у Эстер, одновременно отдавая, должное изысканной рыбной закуске.

Нью-Йорк и вообще Америка уже несколько лет занимали его мысли. Они могли расширить сферу его деятельности как антиквара. Он постоянно переписывался с одним коллегой из Манхэттена, которому с большой выгодой продал несколько старинных вещичек. Богатые американцы сходили с ума от итальянского антиквариата. В Америке Этторе Франци мог бы найти немало денежных клиентов. Жить он предпочитал в своей родной Пизе, где он родился и вырос, но короткое пребывание в Нью-Йорке представляло бы для него большой интерес.

– Я бы не прочь была отправиться туда с мужем, – кивнула Эстер, – но я ужасная трусиха. Оказаться посреди огромного океана, бесконечно далеко от берегов – эта мысль приводит меня почему-то в ужас, – призналась она.

– Что же тебя так пугает? – вмешалась Эмануэла.

Эстер положила вилку и улыбнулась.

– У нас с Эдисоном трое детей. Если мы поедем вместе, и корабль потонет, с кем они останутся?

– Надеюсь, ты шутишь, – укоризненно сказала Эмануэла.

– Естественно, – солгала Эстер, согласившись с подругой, которая не имела детей и не могла ее понять.

Один официант появился у их столика с блюдом, на котором лежала рыба, жаренная на углях, и начал раскладывать порции по тарелкам, в то время как другой налил в хрустальные бокалы легкое белое вино.

В этот момент Эстер подняла глаза и увидела мужчину, которого встретила сегодня на своем пляже. Он сидел один за столиком в углу и пил из стакана молодое кьянти. На нем была голубая тенниска, которая оттеняла его загорелую кожу. Незнакомец с восхищением неотрывно смотрел на нее.

Их взгляды встретились. Он улыбнулся и слегка наклонил голову, приветствуя ее. Эстер вспыхнула и тут же почувствовала, как у нее закружилась голова.

Этторе, сосредоточенно наблюдавший, как официант раскладывает рыбу, ничего не заметил, но Эмануэла тут же уловила этот необычный обмен взглядами, улыбку и румянец на щеках Эстер.

– Ты с ним знакома? – с любопытством спросила она.

Эстер отрицательно покачала головой. Потом призналась:

– Я его встретила сегодня утром на пляже.

Этторе, забыв на мгновение о рыбе, вступил в разговор, сообщив известные ему сведения.

– Он живет на вилле Памфили, – объяснил антиквар. – А приехал вчера вечером на синей «Ланче». Если не ошибаюсь, он из Рима. Какой-то друг или дальний родственник старого князя Памфили.

– Вряд ли! – покачала головой Эстер. – Мне показалось, что у него не романский выговор. – И тут же прикусила язык, сообразив, что проговорилась.

– Так вы уже и разговаривали? – ехидно осведомилась подруга.

У мужа и жены Франци был небольшой летний домик за мысом, который ограничивал владения Монтальдо. С террасы их дома виднелась въездная аллея виллы Памфили, принадлежащая Асканио Памфили, восьмидесятилетнему старику, очень богатому и не имеющему наследников. Обычно гостеприимный хозяин принимал на ней своих римских друзей, но в это лето князь Асканио не приехал. Возможно, он стал уже слишком стар для путешествия в Кастильончелло. Однако в начале сентября виллу снова открыли, вероятно, чтобы принять того одинокого гостя, который сидел сейчас неподалеку от Эстер и ее друзей.

– Так ты говорила с ним или нет? – настаивала Эмануэла, которую снедало любопытство.

Эстер опустила глаза и в замешательстве ковыряла вилкой рыбу на своей тарелке.

– Мы встретились на пляже и поздоровались. Вот и все, – наконец объяснила она.

– А он видный мужчина, – заметила Эмануэла, и глаза ее заблестели.

Уязвленный этим утверждением, Этторе укоряюще посмотрел на жену своими добродушно-круглыми глазками.

– Даже пошутить нельзя, – засмеялась она, обращая все в шутку.

– У него вид человека очень одинокого, – заметил Этторе.

«Лучше быть одному, чем вместе с кем попало», – пришло на ум Эмануэле, очарованной незнакомцем.

Эстер молчала, стараясь скрыть свое беспокойство. Но стоило лишь ей поднять голову, как она снова встретилась глазами с этим мужчиной.

– А ты произвела на него впечатление! – с оттенком зависти воскликнула Эмануэла.

Когда мужчина покинул зал ресторана, их беседа продолжилась, но для Эстер было мучением участвовать в этом обмене банальностями. Она хотела лишь одного: лелеять в одиночестве воспоминание о чудесной, хотя и кратковременной встрече. Незнакомец словно околдовал ее, и желание снова встретиться с ним вытесняло все другие чувства. Кровь бурлила в жилах, сердце лихорадочно билось.

– Тебе нехорошо, – забеспокоилась Эмануэла, видя, что на лбу подруги выступила испарина, и она то краснеет, то бледнеет.

Она была в курсе, что у Эстер больное сердце.

– Я чувствую себя неплохо. Спасибо, – успокоила Эстер встревоженных друзей. – . Возможно, немного устала. Не беспокойтесь.

Они вместе дошли до калитки сада и расстались. Эмануэла и Этторе проводили взглядами ее стройную фигуру, удаляющуюся по аллее, сели в машину и уехали. Тихо шагая по белому гравию дорожки, на который падала тень от цветущих кустов, Эстер слушала ничем не нарушаемую ночную тишину. Из больших окон гостиной первого этажа на живую изгородь из бугенвиллей струился мягкий свет. Свет зажгли для нее, зная, что она вернется поздно. Тихо журчащий фонтан посреди овальной цветочной клумбы дополнял таинственное очарование ночи.

Эстер опустилась на каменную скамью у входа в дом и вдохнула легкий ароматный воздух. Слабый ветерок, дующий с моря, развеял ее беспокойство. Она ощущала себя восхитительно свободной и одинокой, и это чувство нравилось ей. А мысли все время возвращались к тому незнакомцу, который в один миг перевернул всю ее жизнь.

Поднявшись, она почти бессознательно двинулась к пляжу, желая остудить пылающее лицо свежим морским бризом. Но не успела дойти до нижних ступеней каменной лестницы, как увидела темную мужскую фигуру, которая медленно двигалась вдоль берега. Эстер не испугалась и не удивилась, точно ждала этого. Немного поколебавшись, она ступила на мокрый песок.

Мужчина обернулся. Увидев ее, он застыл на мгновение, потом приблизился к ней. Его освещенное луной лицо было еще красивее, чем днем. Было что-то магическое в этом ночном свидании, подсказанном инстинктом и случаем. Безмолвные и неподвижные, они стояли друг перед другом в этой ясной и тихой ноли.

Сильная и нежная рука мужчины погладила ее лицо.

– Почему? – нарушила она молчание.

– Почему поднимается ветер? Почему луна вызывает приливы? Почему вертится Земля? – ответил он ей вопросами.

– Я твоя, – прошептала Эстер. – Со мной никогда еще этого не было.

– Но утром ты убежала, – напомнил он с мягким укором.

– Я думала, что ты последуешь за мной, – ответила она, поднимая к нему лицо.

– Я не осмелился, – сказал он, приближая свое лицо к лицу Эстер.

Это был робкий поцелуй, напомнивший о временах ранней юности, но буря чувств захлестнула ее. Она уткнулась лицом в плечо мужчины, и его сильные руки нежно обняли ее.

– Я даже не знаю твоего имени, – прошептала Эстер.

Он взял ее за руку и подвел к лестнице. Они сели на нижней ступеньке, погрузив ноги в песок.

– Меня зовут Себастьяно. Но имена ничего не значат, если любовь кончается прежде, чем начаться, – печально сказал он, потом взял руки Эстер в свои ладони.

– Я понимаю, – прошептала она. – Ты уже знаешь, что я замужем.

– За Эдисоном Монтальдо, – подтвердил он.

– Ты его знаешь? – спросила Эстер, растерявшись от такой осведомленности.

– Кто не знает короля книжного мира? – ответил Себастьяно уклончиво.

И тут же добавил:

– Но это не единственная проблема.

– Ты тоже женат, – едва слышно прошептала Эстер.

Мужчина посмотрел на серебряную лунную дорожку на поверхности моря и вздохнул.

– Я связан клятвой, – проговорил он.

Эстер представила женщину, которой принадлежал Себастьяно, и болезненный спазм сжал ей сердце.

– Зачем же ты пришел искать меня? – грустно взглянула она ему в лицо.

– Потому что искушение сильнее, чем здравый смысл, – с горечью произнес он.

– Я думала, ты знаешь, чего хочешь, – заметила Эстер, чтобы уязвить его.

В ответ Себастьяно с силой привлек ее к себе и поцеловал. Она ответила на его поцелуй, который увлек ее в такие выси, где уже не было места сомнениям.

– Пойдем со мной, – приняла решение она, встала со ступенек и направилась к вилле.

С уверенностью и смелостью, которые еще несколькими минутами раньше показались бы ей самой безумием, она вошла с ним в дом и провела в свою спальню. Слов больше не было – они были не нужны. Счастье и слезы, вздохи и стоны, страстные порывы и любовь, любовь без конца, наполнили все ее существо.

Когда Эстер проснулась, солнце заливало комнату. Она сладко потянулась, испытывая восхитительное чувство блаженства, но, повернув голову, увидела, что в спальне она одна. Себастьяно ушел.

Она слышала птичьи голоса в саду, легкий шум волн на пляже, солнце продолжало ярко светить, но блаженное ощущение счастья покинуло ее. Вчера вечером она была согласна на счастье одной только ночи, чтобы навсегда вернуться потом к молчанию и смирению, но теперь, когда познала любовь, была готова на все, чтобы удержать ее. Она хотела этого мужчину, с которым узнала настоящую страсть. Она хотела не расставаться с ним никогда.

Себастьяно укладывал чемоданы в багажник машины на площадке перед виллой Памфили. Он поднял глаза и увидел Эстер.

– Ты уезжаешь? – тихо спросила она.

– Это единственное, что мне остается сделать, – ответил он.

– Почему? – Глаза ее наполнились слезами.

– Чтобы попытаться спасти наши души, – лаконично сказал Себастьяно.

– Бегством? – Она тщетно старалась удержать слезы.

– Ты знаешь другой способ? – спросил он, захлопывая багажник своей «Ланчи».

Да, Эстер знала другой способ: она готова была оставить Эдисона и начать новую жизнь. Пусть еще вчера Себастьяно был для нее незнакомцем, пусть подобное решение перевернуло бы всю ее жизнь, она готова была на все, лишь бы не расставаться с ним. Еще вчера подобные мысли привели бы ее в ужас, но сегодня она ни в чем не чувствовала себя виноватой.

Если ее муж мог считать себя свободным, чтобы пускаться в любые интрижки и авантюры, то почему же она должна отказываться от настоящей любви?

– Если ты меня любишь, – сказала Эстер, – есть другой способ разрешить эту ситуацию.

– Какой? – грустно спросил Себастьяно.

– Продолжать любить друг друга, – закончила она.

Он покачал головой и открыл дверцу машины.

– Я должен ехать, Эстер. – Голос Себастьяно прерывался от волнения.

– Значит, я была просто одним из твоих многочисленных приключений, – в отчаянии сказала она, – и теперь ты хочешь все продолжить в другом месте.

– Ты – единственная женщина в моей жизни, – тихо ответил он с выражением неизмеримой печали.

Эстер показалось, что она ослышалась, что она сходит с ума.

– Но в таком случае почему? – взмолилась она.

Себастьяно захлопнул дверцу, с силой схватил Эстер за плечи и начал целовать ее губы, волосы, глаза.

– Что с тобой? – сказала Эстер, отстраняясь от него. – Ты словно хочешь убежать от себя самого, словно боишься какого-то проклятия. Почему ты не хочешь сказать мне правду?

– Я священник, Эстер. Я слуга божий, – вымолвил он наконец безжизненным голосом.

Эстер отшатнулась, не в силах произнести ни слова. Себастьяно взял ее руки в свои, стал говорить о церкви, о своем призвании и невозможности связать свою жизнь с ее, но она уже ничего не слышала. Оглушенная признанием Себастьяно, она высвободилась из его рук и словно автомат зашагала по аллее, удаляясь от виллы.

А с террасы своего дома, невидимые отсюда, с жадным любопытством наблюдали за всеми подробностями этого странного свидания супруги Франци.

Себастьяно уехал, и Эстер больше ничего не слышала о нем. Она была уже на четвертом месяце беременности, но даже не думала, что когда-нибудь они снова увидятся. Судьба свела их на презентации нового филиала издательства «Монтальдо», расположившегося в особняке на виа Меравильи. Эдисон привез из Соединенных Штатов новую ротационную машину, и производственные мощности типографии резко возросли. В числе прочих гостей был приглашен и архиепископ, который явился в сопровождении нескольких высокопоставленных прелатов. Несмотря на церковное одеяние, Эстер сразу узнала среди них Себастьяно, своего нежного и страстного любовника, отца ее будущего ребенка. И взгляды, которыми они обменялись, сказали им о том, что они по-прежнему испытывают любовь друг к другу.

Эстер встала с кровати, вышла из спальни и прошла по длинному коридору до комнаты няни. Бесшумно открыв дверь, она подошла к колыбели дочери, нежно взяла спящего ребенка на руки и вышла.

Вернувшись в свою спальню, она положила девочку на кровать, сама легла рядом и долго шептала малышке ласковые слова, словно стремилась передать часть своей любви к дочери кому-то еще.

1940 год

СЕМЬЯ

Глава 1

Маленький пруд в глубине парка, защищенный обрывистой стеной искусственных скал, казался зеркалом в зеленой раме. Среди белых и желтых кувшинок по воде скользили лебеди: три белых и один черный. Этот идиллический уголок Эдисон Монтальдо устроил в память о том красивом пруде, который он видел в детстве. Однажды, бродя в окрестностях Модены, Эдисон остановился у ворот одного богатого поместья, завороженный красивыми птицами, которые горделиво прогуливались в парке.

Старый садовник, пропалывавший клумбу с розами, заметил удивление мальчика и восторг, с которым тот разглядывал птиц.

– Ты никогда не видел раньше павлинов? – спросил он, подходя к калитке.

– Только на картинках в школьном учебнике. Эдисону было восемь лет, и школа для него была источником всех знаний о мире.

– Нравятся они тебе? – улыбнулся старик.

– Очень нравятся, – воскликнул мальчик. – Они еще красивее, чем на картинках.

– Красивые, но глупые, – сказал садовник. – Как и лебеди. Вон там, за деревьями, – он махнул рукой в сторону парка, – есть небольшой пруд с лебедями. Ты их видел когда-нибудь?

Мальчик отрицательно покачал головой.

– И лебедей не видел? Ну, пойдем.

Старик толкнул калитку, и она со скрипом отворилась.

– Входи. Я покажу их тебе. Не бойся, хозяев нет дома, – успокоил он мальчика, подбадривая его улыбкой.

Много лет назад у этого человека от дифтерита умер маленький сын, и с тех пор он тосковал о нем и искал его черты в лицах всех детей такого же возраста, которых встречал.

Чудесный парк так поразил маленького Эдисона, что многие годы он мечтал о павлинах и лебедях; особенно о лебедях, плавающих в неподвижной воде пруда, усеянного белыми и желтыми кувшинками. Прошло больше тридцати лет, и вот теперь трое его детей сидели на берегу озера и наблюдали за неторопливыми движениями великолепных птиц. Их младшая сестренка, завернутая в белоснежное кружевное покрывало, спала на руках у матери.

– Мама, а для чего нужны лебеди? – спросил Джанни.

– Не знаю, – ответила Эстер.

Она не слишком любила этих больших молчаливых птиц, которые издавали слабые жалобные крики лишь перед смертью.

– Зачем они нужны? – продолжал приставать к ней малыш. – У павлинов красивый хвост, куры несут яйца, а что делают лебеди?

– Лебеди означают богатство, – вмешался Эмилиано. – Они бывают лишь у богатых людей. Папа родился бедным, – объяснил он, – а мама богатой. Без маминых денег папа никогда не стал бы крупным издателем и не смог бы купить лебедей.

– Значит, без маминых денег у нас не было бы этих птиц с длинной шеей? – вмешалась Валли, заинтересовавшись разговором о деньгах.

– Валли! Эмилиано! – возмущенно прикрикнула Эстер. – Кто вам внушил такие мысли?

По сути дела, дети говорили правду, но, высказанная с наивной детской прямотой, она задевала главу семьи.

– Тетя Полиссена, – ответила Валли, подходя к матери. – Она говорит, что все Монтальдо – гадкие утята, а ты – лебедь по благородству и красоте.

– Ваша тетя говорит много глупостей, – отрезала Эстер. – Не следует повторять ее нелепую болтовню.

– Мама, если бы ты превратилась в лебедя, то какого цвета ты бы была? – спросил Джанни, чтобы привлечь к себе внимание.

– Сначала надо стать лебедем, – рассеянно ответила мать.

– Нет, правда, мама, – капризно протянул Джанни.

– Не кричи, – укорила его мать, – разбудишь сестренку.

Маленькая Лола уже морщила лобик и кривила губки, готовясь проснуться.

– Мы решили, что мы были бы белыми, – изрек Джанни.

– Хорошо, будьте белыми. Только тише, – сказала Эстер.

– А черный лебедь – это Эмилиано. Он самый большой и к тому же странный, – добавила Валли.

Эстер взглянула на величественную черную птицу с огненно-красным клювом, неизвестно как оказавшуюся в пруду. Черный лебедь действительно был гордым и диким. Почти всегда он держался в стороне. Белые лебеди принимали его, если он решал к ним приблизиться, но не осмеливались беспокоить его, когда он удалялся в свой угол. И никто бы не удивился, если бы в один прекрасный день он взмыл в небо и улетел к новым горизонтам.

– Да, – согласилась Эстер, – мне кажется, Эмилиано и вправду похож на черного лебедя. А ты что на это скажешь? – обратилась она к сыну, вызывая его на разговор.

Мальчик хмуро улыбнулся и переменил тему.

– Это правда, что мы вступили в войну? – спросил он серьезным тоном.

О вступлении Италии в войну на стороне союзной Германии говорилось утром за завтраком. Это была тяжелая новость, смысла которой не поняли ни Джанни, ни Валли, и только Эмилиано воспринял ее уже как взрослый, понимая, что она связана со смертью и кровью.

Эстер кивнула, инстинктивно прижав к себе маленькую Лолу.

– Против англичан и французов? – уточнил Эмилиано.

– Да, – подтвердила Эстер.

– Если бы мадемуазель Ювет была еще здесь, она что, считалась бы нашим врагом? – в недоумении настаивал он.

– Да, как это ни странно, – кивнула мать.

Пока они разговаривали между собой, Джанни и Валли, не поделив какую-то игрушку, уже затеяли ссору.

– Мама, а ты знаешь; что такое война? – стал расспрашивать ее Эмилиано.

– Нет. Но боюсь, мы скоро все это узнаем.

Из Польши приходили известия о массовых расстрелах. Немцы тысячами отправляли евреев в концлагеря. Она слышала это от мужа, который получал информацию «окольными путями». И всем этим ужасам не видно было конца.

– Мама, но ведь Муссолини сначала был за мир?..

На это трудно было что-либо ответить.

– Не всегда тот, кто решает судьбу нации, подходит для этой роли, – бросила она.

– Но наш папа же фашист, – заявил Эмилиано, противопоставляя отцовским убеждениям антифашистские взгляды матери.

– Он на стороне порядка. Муссолини, по его мнению, – гарантия порядка. – Эстер попыталась защитить отца в глазах сына.

– А ты, мама, что об этом думаешь?

– Ты в самом деле хочешь это знать?

– Да. Я никому не скажу, – серьезно пообещал Эмилиано.

– Я думаю, что дуче для нас, итальянцев, не лучший вождь. Он встал на сторону немцев не из принципиальных убеждений, а лишь надеясь, что победа будет на их стороне.

В эту минуту к ним подошел шофер, и его появление прервало разговор, который становился уже слишком сложным.

– Приехал монсеньор, – объяснил он, снимая шляпу. – Все ждут вас.

– Спасибо, Микеле. Мы сейчас придем, – сказала Эстер, вставая.

Она знала, что обряд крещения будет совершать Себастьяно Бригенти, и для нее это было труднейшим испытанием. Надо было держать себя в руках. Она позвала Валли и Джанни, решив сослаться на недомогание, если ей будет трудно владеть собой. Рядом с Эмилиано она двинулась по направлению к капелле, которая сообщалась с внутренним двориком виллы. Сияя улыбкой, приберегаемой им лишь для особенно важных случаев, Эдисон Монтальдо уже шел ей навстречу. На публику он всегда производил впечатление любящего мужа, примерного семьянина и честнейшего человека.

Крестины пришлись на 11 июня 1940 года. Уже два дня Италия находилась в состоянии войны. Близкие родственники и слуги в ожидании родителей тесно заполнили маленькую домашнюю капеллу Монтальдо.

Когда Эстер вошла, держа на руках дочь, Полиссена заиграла на фисгармонии «Аве Мария» Гуно.

А перед крестильной купелью, торжественный и строгий в своем священном облачении, Эстер уже ждал Себастьяно. Слезы застилали женщине глаза, но она мужественно двинулась навстречу ему.

Глава 2

Телефон в прихожей звонил с нетерпеливой настойчивостью. Анна Гризи нервничала: вот-вот звонки прекратятся и оставят ее в неизвестности, кто звонил, но руки были заняты свертками и пакетами, и открыть дверной замок было не так-то легко.

В суете один из пакетиков выскользнул, и флакончик с дорогими духами «Джой» разбился на мраморном полу. На лестнице сразу распространился их пряный аромат, точно в парфюмерном магазине.

Наконец замок поддался, дверь открылась, и Анна бросилась к телефону, стоявшему на столике в прихожей под большим четырехугольным зеркалом.

– Ах, это ты! – воскликнула она разочарованно, узнав голос Монтальдо.

– А ты думала – кто? – ответил Эдисон довольно агрессивно.

– Никто, – попыталась оправдаться она и погладила белую собачонку, которая прыгала вокруг нее, радуясь возвращению хозяйки. – Просто в спешке я разбила флакон духов, когда отпирала дверь.

– Ты кажешься чем-то обеспокоенной, – заметил он.

– Я тебе уже сказала, – повторила Анна, любуясь своим отражением в зеркале. – Я торопилась отпереть дверь, чтобы подойти к телефону, и разбила флакончик с духами.

Внимательно осмотрев свой костюм, она механическим движением поправила шляпку. Вуаль слегка касалась ее вздернутого носика и придавала особое обаяние умело подкрашенным глазам.

– Не стоит расстраиваться из-за такого пустяка, – успокоил ее Монтальдо. – У тебя будет сто флаконов духов.

– Ах, ты мил и великодушен, как всегда, котик, – польстила ему Анна.

– Я искал тебя целый день, – осуждающе сказал Эдисон, не обратив внимания на льстивые нотки в голосе своей любовницы. – Тебя не было дома. Где ты была?

– Мой котик в роли Отелло, – засмеялась она, взяв на вооружение иронию. – Но драма – не в твоем репертуаре, котик.

– Твои реплики неуместны. Где ты была? – настаивал он с озлобленностью подозрительного любовника.

– Но ты ведь был у себя на озере, в священном лоне семьи, на крестинах своей новорожденной дочурки, – возразила она, переходя от иронии к сарказму. – Не сидеть же мне дома одной? Вот я и пошла по магазинам за покупками. Что мне еще оставалось делать?

– Ты могла бы работать, – сухо ответил Эдисон. – Сама же звонила мне вчера вечером в Белладжо, чтобы узнать мое мнение о своем новом романе.

Легкомысленное выражение тут же исчезло с лица Анны. Ее последний роман был единственной вещью, с которой она не позволяла себе шутить.

– Как он тебе? – В ее голосе чувствовалось волнение.

– Я прочел его сегодня ночью, – сказал Эдисон.

– И что скажешь? – торопила она.

– Он мне не понравился, – изрек Монтальдо. – Как не нравится и то, что ты звонишь мне домой. – Его голос стал резким и напористым.

Сейчас это был спесивый хозяин, распекающий своего подчиненного, который, с его точки зрения, недостаточно хорошо работает.

Анне стало не по себе? Казалось, что ее окутал какой-то непроницаемый туман, который может разбить все ее мечты. А ведь она считала, что эта вещь ей удалась. Она была уверена, что написала хороший роман, что рассказала интересную и очень искреннюю историю. Но если мнение Эдисона объективно – а она не имела причин сомневаться в этом, – вся ее уверенность стоит не больше, чем горсть развеянных ветром конфетти.

Ее отражение в зеркале резко изменилось. Теперь это уже не самоуверенная и немного легкомысленная женщина, а скорее печальная, запуганная девочка, какой она была много лет назад – дочь путевого обходчика в лигурийской деревушке, буйного и озлобленного жизнью человека, который каждый день искал утешение в вине.

Как часто она дрожала, забившись в дальний угол их бедного дома, точно загнанный в ловушку зверек, в страхе перед тяжелыми отцовскими кулаками. Напиваясь, тот нередко избивал ее, чтобы выместить на ней свою злобу.

Но как-то раз, когда отец замахнулся на нее, Анна схватила кухонный нож, и в глазах ее сверкнула решимость. Сразу протрезвев, он удивленно взглянул на нее. «Не забывай, что я твой отец», – взревел он. «А ты никогда больше не смей меня трогать», – твердо сказала она.

С того дня отец больше не бил ее, но при первой же возможности Анна ушла из дома. Впоследствии она избегала буйных мужчин, и только Эдисону Монтальдо прощала некоторую агрессивность, которая неприятно напоминала ей манеру отца. Но даже и ему, этому могущественному издателю, она бы не позволила перейти известные границы.

И на этот раз Анна победила страх, сжав руку так, словно схватила нож.

– Дорогой Монтальдо, – сказала она, четко выговаривая каждое слово. – Я не позволю разговаривать со мной подобным образом. Считайте, что наши отношения на этом кончились. Что же касается рукописи, то можете ее выбросить. У меня есть копия. Вы великий издатель, но не единственный. И к тому же не непогрешимый. – И прервала разговор, положив трубку на аппарат.

Сняв шляпу, она удовлетворенно поглядела на себя в зеркало. Телефон зазвонил опять, но Анна даже не повернула головы.

По пушистому бухарскому ковру она прошла в гостиную, рукой дотронулась до великолепной стильной мебели, которой была обставлена комната, скользнула взглядом по полотнам Фаттори, Фонтана, Кампильи, развешанным по стенам. В этом доме все было куплено для нее Эдисоном Монтальдо.

Когда она приехала в Милан два года назад, то в чемодане ее не было ничего, кроме рукописи ее первого романа. Но юность и красота помогли ей выбраться из нищеты и безвестности. Ее роман был свеж, а облик располагающ и обольстителен – такое сочетание, помноженное на деловую хватку, не могло не принести ей успех. Литературный дебют при поддержке Эдисона Монтальдо ей с блеском удался. А сам великий издатель сумел без особого труда завоевать ее, ведь это было именно то, чего она сама хотела.

В относительно короткий срок Анна получила даже больше того, что надеялась получить. И вот теперь она готова была отказаться от всего и снова начать с нуля. Она никогда не любила Эдисона Монтальдо, как, впрочем, не любила никого. Лишь в отроческие годы она единственный раз была влюблена, да и то в незнакомца.

Когда отец бывал слишком пьян, чтобы заниматься своим делом, она заменяла его у железнодорожного шлагбаума. Ей нравилась эта работа. Пассажирские составы, которые с грохотом мчались мимо, волновали ее и всякий раз вызывали неодолимое желание уехать. Анна была убеждена, что где-то там, в иных краях, есть чудесные миры, которые ждут, чтобы их открыли. С жадностью глядела она сквозь окна вагонов первого класса на элегантных мужчин и женщин, которые о чем-то разговаривали, читали книги или обедали в вагоне-ресторане. Один только алый бархат купе уже приводил ее в трепет, и путешествовать среди такой роскоши было самым страстным ее желанием.

И вот однажды ясным летним утром какой-то светловолосый юноша, почти подросток, высунулся в окно и с улыбкой бросил ей розу. Он еще что-то крикнул, но стук колес заглушил его слова. Девочка схватила розу и сжала ее в руке, точно боясь упустить вместе с ней свое счастье. Она смотрела на поезд, исчезавший за поворотом, забыв обо всем, забыв даже поднять шлагбаум, пока дожидавшиеся на переезде небритый возчик и мотоциклист в черных очках своими криками не напомнили ей об этом.

Долго хранила Анна в памяти и в сердце лицо этого парня, то легкое движение, которым он бросил цветок, его непонятный, манящий голос. И долго потом всматривалась в лица глазеющих в окна пассажиров, мелькающих перед нею на переезде день за днем, но так больше его никогда и не увидела, словно все это только пригрезилось ей. Лишь несколько лепестков розы, засушенной среди книжных страниц, – вот все, что осталось от той единственной настоящей любви, которая была в ее жизни.

Когда Анна укладывала свои вещи в чемодан, телефон зазвонил второй раз. Она знала, что это Эдисон, но не хотела разговаривать с ним. Открыв маленький сейф, который скрывался в стене за рисунком Савинио, Анна достала драгоценности, подаренные Монтальдо, и уложила их в чемодан вместе с рукописью последнего романа. Затем она бросила последний взгляд на кровать, в которой позволяла Эдисону любить себя, и вышла из спальни.

В прихожей она подождала, пока телефон смолкнет, и вызвала такси. Возбужденная сильным запахом духов и сборами хозяйки, Бижо носилась по комнатам и скулила, так что Анне нелегко было надеть на нее ошейник. Наконец ей это удалось, и, ведя на поводке свою собачку, она навсегда ушла из этого дома.

Привратник, увидев ее с чемоданом, бросился ей навстречу, чтобы помочь.

– Синьорина уезжает? – спросил он.

– Да, Оттавио, – ответила Анна. – Такси уже ждет меня. Отдай ключи от квартиры командору, когда он придет. А это тебе, – добавила она и протянула ему десять лир серебром.

Привратник поблагодарил ее широкой улыбкой, почтительно поклонился и долго смотрел вслед укатившей машине, пораженный столь решительным поступком синьорины.

Пока они добирались до виале Пьяве, водитель успел рассказать ей во всех подробностях историю о том, как один его друг, хороший парень, но еще неопытный зубной техник, удалял ему зуб. Его рассказ развеселил Анну и немного отвлек от мрачных мыслей.

Над городом безмятежно сияло солнце. Италия вступила в войну, но в этот жаркий июньский полдень все казалось еще спокойным и мирным. Анна подумала, что этот день похож на нее. Она тоже вела войну с жизнью, но, глядя на нее, никто бы не догадался об этом.

Остановив такси перед небольшим, но солидным особнячком девятнадцатого века, Анна расплатилась с шофером. Вестибюль встретил ее мягкой полутьмой, пахнущей старым деревом и мастикой. Консьерж дремал на стуле за стеклами своей привратницкой и не заметил, что перед ним прошла молодая женщина с собачкой на поводке и с чемоданом.

Анна поднялась на третий этаж и позвонила в квартиру с блестящей медной табличкой «Пьер-Джорджо Комотти». Вскоре послышался скрежет замка, и дверь открылась. Хозяин дома, в рубашке и жилете, с потушенной трубкой в зубах, встретил ее с непринужденной улыбкой светского человека, который никогда ничему не удивляется. Это был стройный красивый мужчина, немного похожий на Кларка Гейбла. Он сам сознавал это сходство и делал все, чтобы подчеркнуть его.

– Женщина, собака и чемодан, – задумчиво пробормотал он. – Что бы это значило? Впрочем, если это шарада – я знаю решение.

– Какое? – спросила Анна, не двигаясь.

– Название твоего нового романа, – улыбаясь ответил он.

– Увы, на этот раз интуиция тебя подвела.

– Дашь мне еще попытку? – с улыбкой попросил Пьер-Джорджо.

– Разумеется, – кивнула Анна.

– Женщина и собака ищут приют, – сказал мужчина и широко распахнул перед ней дверь.

– На этот раз в точку! – воскликнула она. – Я прошу твоего гостеприимства на время, хотя не знаю еще, на какое.

– Входи, дорогая. Добро пожаловать. Мой дом – твой дом!

Пожилой слуга появился за спиной хозяина дома. Несвоевременное появление Анны, похоже, прервало его послеобеденный отдых.

– Саверио, – сказал Комотти, – синьорина Анна Гризи поживет у нас некоторое время.

Саверио приветливо улыбнулся. Этот высокий, худой мужчина импонировал Анне своей любезностью и скромностью.

– Добро пожаловать, синьорина, – сказал он, взяв у нее чемодан. – Комната для гостей к вашим услугам.

– И принеси нам в гостиную кофе, – распорядился Пьер-Джорджо.

Просторная комната была обставлена элегантно и со вкусом. Мягкая мебель с бархатной обивкой, низкие столики, заваленные книгами и журналами, большие фарфоровые кашпо, в которых росли пальмы с широкими блестящими листьями, придавали гостиной уют.

– Если есть желание, ты можешь открыть свое сердце старому другу, – сказал Комотти, заново раскуривая свою трубку.

– Я порвала с Монтальдо. Вот и все, – призналась Анна, стараясь преуменьшить значение случившегося, но невольный вздох, который вырвался из груди, все же выдал ее.

– Фиаско! – воскликнул тот, разражаясь смехом. – Но если я достаточно хорошо его знаю, не думаю, что он это примет так легко. – Комотти старался казаться веселым, но у него это получилось не очень искренне.

– О, да! – сказала Анна. – Он принадлежит к тем людям, которые легко бросают сами, но не любят, чтобы так же поступали с ними. Но, думаю, он не слишком долго останется один.

– Возможно, – согласился Пьер-Джорджо, вспомнив кое-какие недавние слухи относительно новой хорошенькой секретарши Монтальдо.

Издатель вроде бы обронил при ком-то: «Она моложе и свежее, чем Гризи, а стоить будет мне намного дешевле». – Но раз ты так решила, у тебя были веские причины, – поспешил он успокоить свою гостью.

Анна опустила взгляд, как будто ее заинтересовал изящный узор на старинном, немного выцветшем ковре.

– У нас война, а я усложняю жизнь какими-то глупыми личными проблемами, – вздохнула она.

– Ты отважная девушка, – сказал Пьер-Джорджо и погладил ее по руке.

– Просто я предпочитаю неизвестное будущее унизительному настоящему, – возразила она.

– Говоря банально, не хлебом единым жив человек.

– Однако и без хлеба не проживешь, – заметила она.

– Это разговор, который недостоин нас, – Пьер-Джорджо разразился смехом. – Не забывай, что ты – писательница, а я – журналист.

– Вот именно, – иронически отпарировала она. – Чего можно ожидать от двух представителей таких несерьезных профессий?

Бижо, которая лежала свернувшись у ног Анны, резко вскочила, когда Саверио вошел, чтобы подать кофе.

– Моя собачка проголодалась, – сказала Анна.

– Если принцесса соблаговолит последовать за мной на кухню, я смогу предложить и ей кое-что.

Саверио взял поводок Бижо, и та, довольно завиляв хвостом, двинулась за ним. Но за мгновение до того, как за ними закрылась дверь, Анна увидела молодого человека, промелькнувшего в коридоре как тень.

– Там кто-то есть, – вырвалось у нее.

Красивое аристократическое лицо Пьер-Джорджо вспыхнуло румянцем.

– Успокойся, это не вор, – сдержанно сказал он. – Это всего лишь мой друг.

В его печальном взгляде Анна прочла глубокую боль. Она поняла, что невольно проникла в тайну, которая касалась интимной жизни Пьер-Джорджо. В первый раз Анна с сочувствием посмотрела на этого любезного и аристократического человека, который так деликатно ухаживал за ней и предлагал ей дружбу без всяких условий.

– Мне никогда не избавиться от моего вульгарного плебейского воспитания, – вставая, извинилась она. – Нельзя ни с того ни с сего врываться в дом друга и нарушать его покой. Прости меня. – Анна в самом деле была очень огорчена.

Он улыбнулся и тоже встал, чтобы обнять ее и удержать.

– Возможно, ты пришла как раз в нужный момент, – сказал он. – Возможно, мне как раз нужна дружеская поддержка, чтобы вынести то, что временами становится невыносимым. Я знаю, что могу рассчитывать на твою привязанность и скромность. Поэтому не уходи. Во всяком случае, до тех пор, пока не найдешь для себя какой-то выход. А ты его найдешь. Ведь твоя проблема из тех, которые все-таки решаются. А моя – нет.

Глава 3

Проснувшись на рассвете, Эстер и Полиссена оставили спящих детей на попечение Анджелины и няни, а сами отправились в лес. Джильда, повариха, планировала сегодня на обед кролика по-охотничьи с грибами, и они вызвались принести полную корзину.

Ночью прошел дождь, и в лесу приятно пахло сыростью. Эстер с наслаждением вдыхала лесные ароматы, слушала пение птиц. Она любила утро. По утрам она была полна энергии, и боль в сердце не беспокоила ее. Но ближе к вечеру силы обычно оставляли ее, вялость и оцепенение овладевали телом.

Чтобы не скучать, Эстер привлекла к этому походу и Полиссену, к которой относилась с нежностью старшей сестры, хоть и была моложе ее на восемь лет. На обеих были короткие шерстяные брюки, цветные гольфы и туфли на толстой подошве, которые утопали во влажной густой траве. В то время как глаза их искали добычу, Полиссена без устали повествовала о своих мечтах, о любовных радостях и горестях. Полиссена была приятной собеседницей, и слова у нее текли беспрерывно, не требуя ответных реплик. Конечно, она в любой момент готова была ответить на вопрос или уточнить обстоятельства, но в этом не было необходимости.

– А тебе не кажется, что все это похоже на приключения из романа? – спрашивала Полиссена, подняв на нее внимательные карие глаза. – Начало завлекательное, а конец, который, надеюсь, окажется счастливым, я словно бы еще не нашла.

– Рано или поздно ты его найдешь, – постаралась утешить ее Эстер.

– А ты думаешь, Эдисон мне сочувствует? – пожаловалась Полиссена, размышляя, съедобен ли найденный под кустом гриб. – Но я все-таки женщина. И если любовь – это сладкий пирог, то и я имею право на свой кусок.

Эстер улыбнулась сравнению, придуманному Полиссеной.

– Будет у тебя твой кусок, – сказала она уверенно. – И все-таки было бы лучше, если б ты не так явно проявляла интерес к мужчинам. А то стоит тебе лишь увидеть одного из них, как ты бросаешься на него, словно он – единственный представитель мужского пола на свете. А мужчины – пугливый народ и не любят этого.

Полиссену развеселили слова и мимика невестки. Женщины вышли на тропинку и уселись на стволе поваленного дерева.

– Знаешь что, Эстер? – Полиссена была неутомима, когда молола языком. – Когда я была девочкой, мои родители спросили меня, какой подарок я хочу к Рождеству. И я ответила: коробку муженьков, – такая была глупая. Малышка, а уже мечтала о муже и детях. – Губы ее задрожали при мысли, что она прожила почти сорок лет без любви, без сердечных воспоминаний и уже почти без надежды на обретение этого счастья.

– Так я и осталась одинокой, несчастной старой девой, – сказала она, и глаза ее наполнились слезами. – Я, которая умирает от желания носить обручальное кольцо на пальце и сменить свою фамилию на фамилию мужа!..

– Но не надо забывать и об унижениях, тревогах и заботах, – попыталась отрезвить ее Эстер. – Бог пожалел тебя и захотел, чтобы ты избежала горестей более тяжких, чем одиночество.

Полиссена вытерла глаза и покачала головой.

– Ты говоришь о своем браке и валишь все в одну кучу, – заметила она. – Я бы никогда не хотела иметь такого мужа, как Эдисон. Мой муж должен быть нежен, – добавила она, и бледный румянец залил ее щеки, – внимателен и верен. И горе ему, если он не будет таким, – заявила она, повышая голос и грозя гипотетическому супругу пальцем.

Детская наивная горячность, с которой она впадала в свои фантазии, не смягчала резкости ее суждения об Эдисоне.

– Мне бы твою мудрость, когда я выходила замуж. Но я могла рассчитывать в тот момент лишь на свою неопытность, – с иронией заметила Эстер.

– Прости меня, – искренне огорчилась Полиссена. – Всегда я так – не знаю меры в словах. У меня ведь язык без костей. Конечно, я не должна злословить о своем брате. Но он такой… – Она замялась. – Такой…

– Да, он такой, – согласилась Эстер. – И это ни для кого не секрет. А теперь пошли быстрее домой, иначе у Джильды не будет грибов для обеда.

Солнечные лучи золотыми бликами проникали сквозь листву и оживляли лесную тропинку, по которой шли Эстер и Полиссена. Вдруг какая-то птица зашуршала в кустах, и обе женщины испуганно замерли.

Полиссена, которая с детской легкостью уже забыла о своем неуместном вмешательстве в семейные дела Эстер, воспользовалась остановкой, чтобы выпустить еще одну стрелу в адрес брата.

– Эта писака Гризи ни с того ни с сего бросила твоего мужа.

«В конце концов эта новость не должна, кажется, огорчить Эстер», – подумала Полиссена.

– И кто же его новая фаворитка? – спросила Эстер, которая прекрасно знала, что ее муж не проживет и дня без любовницы.

– Секретарша. Некая Джемма. Она дочь Астори, рассыльного со второго этажа.

– Что она собой представляет? – равнодушно поинтересовалась Эстер, как будто это вовсе ее не касалось.

– Двадцать лет. Хорошенькая. Вульгарная и хитрая, – в телеграфном стиле сообщила Полиссена. – Она ему еще наделает хлопот.

– Как тебе удается всегда быть в курсе личных дел твоего брата? – спросила Эстер. – Живешь здесь, со мной, далеко от света и умудряешься все знать про Эдисона. – Ревность была ей незнакома, и сообщения о супружеских изменах мужа она выслушивала так, словно ей говорили о постороннем человеке.

– У меня свои осведомители, – с таинственным видом сообщила золовка.

Осведомителями – Эстер это знала – были несколько сотрудников издательства, с которыми Полиссена часами болтала по телефону. А все сплетни быстро распространялись в коридорах издательства «Монтальдо». Постельные истории Эдисона почти не затрагивали жену, но вызывали повышенный интерес и возбуждение у Полиссены, очень чувствительной к его альковным и сердечным делам.

– Ты говоришь, что Гризи сама бросила его? – переспросила Эстер. – Я правильно поняла? – Если эта провинциальная девчонка отказалась от курицы с золотыми яйцами, значит, она не простая штучка, а содержанка высокого класса.

– То-то и оно, – с удовольствием подтвердила Полиссена. – Бросила и балаган, и кукол. Ушла, оставив все.

– Дом, наряды, деньги, драгоценности? – допытывалась Эстер.

– Не знаю, как насчет денег и драгоценностей, но квартиру вместе со всей обстановкой оставила. – Полиссена говорила о Гризи уже с восхищением, как о какой-то героине романа, а не о любовнице брата. – В такой момент – ведь война разгорается – нужна немалая смелость, чтобы принять подобное решение. Ты не находишь?

– Скорее всего, она нашла другого покровителя, – иронически заметила Эстер. – Такого, который способен заменить Эдисона даже и в смысле, скажем так, сентиментальном?

– Это интересно. Надо выяснить, – озадаченно пробормотала золовка, сбитая с толку таким замечанием.

– Как бы то ни было, ты права. Чтобы бросить такого влиятельного мужчину, как Эдисон, нужна смелость, – согласилась Эстер, которая тоже почувствовала некую симпатию к Анне Гризи. – А Эдисон? Как он все это переварил? – полюбопытствовала она.

– Очень плохо, – заявила Полиссена.

– С его мстительностью можно всего было ожидать.

– Думаю, он объявил ей войну. Эдисон даже вынудил Пьер-Джорджо Комотти, редактора «Новеченто», вычеркнуть ее из списка сотрудников.

– И Комотти его послушался? – засомневалась Эстер.

Она знала Пьер-Джорджо и уважала его за прямоту характера и честность.

– Комотти подал в отставку.

– Эдисон ее принял?

– Мне кажется, да, – пожала плечами Полиссена.

– Это судьба всех отставок, – кивнула Эстер, решив позвонить Комотти и в деликатной форме узнать, не сможет ли она чем-нибудь помочь ему.

В противоположность Эдисону, который относился к своим сотрудникам сугубо прагматически, у нее складывались дружеские отношения с некоторыми из них. Пьер-Джорджо был ее другом.

На тенистой аллейке парка они встретили няню, которая гуляла с Лолой. Эстер заглянула в коляску: девочка спокойно спала. Малышка хорошо росла. Лицо Лолы было розовым, словно персик. Эстер нежно коснулась губами лобика дочери.

– А где дети? – спросила она няню, удивленная тишиной, царившей в парке.

– Анджелина увела их на озеро, – ответила та. – Эмилиано захотел порыбачить, а остальные присоединились к нему.

– Будь любезна, – обратилась Эстер к Полиссене, – посмотри, что они там делают.

Эстер мужественно противостояла своему недугу, но, когда дело касалось детей, ей всюду мерещились болезни, травмы и прочие опасности, подстерегающие их на каждом шагу. Никакая предосторожность не казалась ей излишней, никакой присмотр достаточным.

– А об обеде я позабочусь сама, – добавила она, забирая у нее корзинку с грибами.

Полиссена направилась по тропинке к озеру, а Эстеp зашагала к вилле. Хотя она ходила по лесу не так уж долго, усталость давала себя почувствовать. Войдя в дом со служебного входа, она остановилась в небольшом коридоре, чтобы перевести дух, и посмотрела на себя в зеркало, которое висело на стене в резной раме. Лицо было бледным, губы казались бесцветными, под глазами легли легкие тени.

– Бедное мое сердце, – сказала Эстер, ободряюще улыбнувшись себе.

Она провела пальцем по губам, чтобы хоть немного вернуть им яркость, но губы по-прежнему оставались бледны.

А если ее сердце вообще перестанет биться? Эта перспектива – увы, вполне реальная – вызывала у нее противоречивые чувства: с одной стороны, ей хотелось положиться на судьбу – и будь что будет, а с другой – хотелось жить, чтобы как можно дольше сопровождать детей на их жизненном пути.

Жалобные всхлипывания прервали ее мысли. Она приоткрыла кухонную дверь и увидела Джильду, которая безутешно плакала, закрыв лицо руками. Эстер поставила корзины с грибами на стол и подошла к ней.

– Что случилось, Джильда? – участливо спросила она.

Джильда попыталась прикрыть передником письмо, лежащее на коленях, и вытерла платком залитое слезами лицо.

– Ничего, синьора, – неуклюже оправдывалась она, встав со стула в знак уважения к хозяйке.

– Никто не плачет просто так, – заметила Эстер, садясь за стол и жестом приглашая повариху сделать то же самое.

– Извините меня, синьора, – ответила та. – Наверное, настроение плохое, тоска нашла. Извините, пожалуйста, – смущенно повторила она. – Уже десять, а я еще и не начинала готовить, – спохватилась она.

– Ты получила письмо из дому? Плохие вести? Разве не так? – настаивала Эстер в надежде чем-то помочь ей.

Повариха подняла на нее глаза, покрасневшие от слез.

– Дело идет о ребенке, – призналась она.

У Джильды был сын от Эдисона. Малышу исполнилось четыре года, и он жил с ее родителями в Борго Сан-Доннино, недалеко от Модены.

– Мама пишет, что у него высокая температура. Есть подозрение, что это полиомиелит. Но я в это не верю, – вздохнула она. – Ведь Фабрицио всегда носил на шее мешочек с камфарой против полиомиелита.

Эстер не стала опровергать наивные представления Джильды, но рассердилась на ее рабскую пассивность.

– Боже мой! – воскликнула она. – И ты собираешься сейчас заниматься нашим обедом? Иди переоденься, Джильда, – приказала она, резко вставая. – Микеле отвезет тебя в Борго Сан-Доннино. Твое место рядом с сыном. Твоя любовь поможет ему выздороветь. И ты больше никогда не покинешь его.

– Синьора меня увольняет? – встревожилась женщина.

– Джильда, Джильда, ну как ты можешь так думать? – успокоила ее хозяйка. – Ты привезешь своего ребенка сюда, и он будет жить с нами. И знаешь, что я тебе скажу? Я тоже поеду с тобой.

Джильда снова разрыдалась.

– Пусть бог благословит вас, синьора! – пробормотала она сквозь слезы.

– Иди собирайся, – повторила Эстер и вышла из кухни.

В кабинете мужа она набрала его телефон и без обиняков заявила Эдисону:

– Твой сын сильно болен, возможно, у него полиомиелит.

Эдисон молчал на другом конце провода.

– Джанни или Эмилиано? – после паузы спросил он.

– Фабрицио, – уточнила Эстер. – Я еду в Модену вместе с Джильдой. Если малыш выживет, мы привезем его, и он будет жить с нами. А пока я доверяю тебе наших детей, – закончила она и повесила трубку.

Глава 4

Эмилиано был страстным читателем. Несмотря на то, что ему было всего одиннадцать лет, он читал все, что попадало под руку, но больше всего любил романы.

Эстер застала мальчика в отцовском кабинете, где он важно восседал в большом кожаном кресле со стопкой рукописей на коленях и грудой других папок, которые были навалены у его ног на полу. В руках у него был последний роман Анны Гризи, который Эмилиано нашел на письменном столе. Он так погрузился в чтение, что не чувствовал холода и не замечал присутствия матери, которая смотрела на него через приоткрытую дверь.

Была середина июля, но температура в эти дни была намного ниже обычной. Уже четыре дня на улице бушевал ветер, лил дождь, и во всех комнатах затопили камины. Только кабинет Эдисона не обогревался, потому что его хозяин был в Милане.

Эстер запахнула на груди теплую шерстяную кофту и тихо кашлянула, чтобы привлечь внимание сына. Мальчик не пошевелился. Поеживаясь, она вошла в комнату и села в кресло напротив. Только тогда мальчик рассеянно взглянул на нее и снова погрузился в чтение.

– Ты забыл, что пора полдничать? – произнесла Эстер первое, что пришло ей на ум, чтобы прервать молчание.

Эмилиано вопросительно взглянул на нее, бросил на пол только что прочитанный лист и взялся за следующую страницу.

– Ты не замерз? – спросила мать.

– Думаю, да, – ответил Эмилиано, очнувшись, хотя и не придавая этому большого значения. – Особенно теперь, когда ты об этом спросила, – добавил он.

Эстер улыбнулась.

– Не хочешь пойти на кухню? Джильда приготовила печенье и горячий шоколад для всех, – предложила она.

– А нельзя принести все это сюда? Я бы хотел закончить роман. Мне осталось дочитать страниц двадцать.

– А о чем там речь? – поинтересовалась Эстер. Ее уже не удивляло, что сын не пропускал ни одной рукописи, которую отец оставлял в кабинете.

– Это история женщины, которая рассказывает о своей жизни, начиная с детства, – начал объяснять он. Наморщив лоб, Эмилиано сделался необычно серьезным для ребенка. – Там есть вещи, которые мне не очень понятны, но эта Анна Гризи умеет увлекательно писать.

Эстер немного пугалась, слыша такие рассуждения своего старшего сына. Она предпочла бы, чтобы он был легкомысленным и шумным, как его ровесники, а не таким самоуглубленным и серьезным не по возрасту. Он говорил о прочитанном романе с отрешенностью интеллектуала и проникновенностью страстного читателя.

– Мне не кажется разумным так увлекаться каким-то романом, который, скорее всего, даже не будет опубликован, – позволила себе заметить она.

Лицо мальчика помрачнело.

– Ты говоришь это серьезно? – настороженно спросил он.

– Я думаю, твой отец не будет им заниматься, – сказала она.

Эмилиано недоверчиво посмотрел на мать.

– Он тебе объяснил, почему?

Эстер пожала плечами.

– Ты прекрасно знаешь, что твой отец не слишком щедр на объяснения.

– У папы есть чутье, он умеет распознавать хорошие романы и ошибается очень редко. Если бы это зависело от меня, я бы напечатал эту вещь без колебаний, – сказал Эмилиано. – Если он не хочет делать этого, значит, есть какая-то причина.

И он пристально взглянул на мать своими умными глазами.

– Может, отец решил так назло кому-то? Наверное, в нем говорит обида. Ты ведь знаешь, какой он обидчивый.

– Но о какой обиде ты говоришь? – отмахнулась Эстер, которая не уставала удивляться суждениям Эмилиано, но не собиралась обсуждать с мальчиком подобные вещи.

– Наверное, он обиделся из-за того, что она его бросила, – спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся заявил мальчик.

Любовные интрижки отца не были тайной для семьи, и даже маленький Джанни с некоторых пор повторял слова взрослых о папиных «подругах».

Эстер сильно расчихалась.

– Этот холод невыносим, – пожаловалась она, меняя тему разговора и сморкаясь в белоснежный батистовый платок. – И как это ты еще не подхватил здесь простуду?

– Я просто об этом не думаю, – резонно заметил мальчик. – А правда, что такой холод посреди лета вызван войной?

Эмилиано имел в виду слухи, которые связывали необычайно холодное и дождливое лето с какими-то катаклизмами в природе, вызванными войной.

– Не думаю, – улыбаясь, ответила мать. – И все-таки не припомню другого такого ужасного июля. Это такая метеорологическая аномалия, о которой ты будешь рассказывать своим детям, если, конечно, не отморозишь себе язык, – пошутила она. – Послушай меня, Эмилиано, не отказывайся от горячего полдника.

– Ладно, мама. Но только здесь, если ты не возражаешь, – упорствовал мальчик.

– Хорошо, – сдалась мать. – Я пришлю Анджелину разжечь тут камин, чтобы ты смог пережить этот ледяной июль и передать о нем свои воспоминания потомкам.

Эстер встала, вся закоченевшая, и направилась к двери.

– Прошу тебя об одном, – сказала она, прежде чем выйти. – Постарайся складывать страницы рукописи точно так же, как они были. Ты ведь знаешь, что отец может простить тебе любопытство, но не потерпит беспорядка.

– Последую твоему совету, мама, – пообещал Эмилиано, снова принимаясь за чтение.

Эстер собиралась уйти, когда на пороге появился мальчик. На красивом худеньком лице его блестели большие глаза, полные робости и любопытства. Увидев, что его заметили, малыш стыдливо спрятался за створкой двери. Губы его были испачканы шоколадом, в руке он держал надкусанное печенье.

– Иди сюда, Фабрицио, – позвала Эстер, улыбаясь ему. – Иди, не прячься, – ласково добавила она.

Малыш выглянул и снова спрятался. Эмилиано оставил в кресле рукопись и направился к двери.

– Ну же, иди сюда. Мы ведь с тобой друзья, – ласково уговаривал он ребенка.

Фабрицио, слегка прихрамывая, вышел из своего убежища, чтобы доставить удовольствие Эмилиано, к которому относился с благоговением. Эмилиано был его идолом, его богом, неиссякаемым источником всяких сказок и историй, которые приводили малыша в восторг.

– Мама говорит, что я не должен заходить в комнату господ. – Голос у ребенка был чуть хриплый, и из-за одышки он запинался, как человек, которому не хватает кислорода.

Проговорив это, он повернулся и убежал, слегка припадая на одну ногу: полиомиелит, от которого он почти вылечился, оставил неизгладимый след.

Эмилиано возмущенно уставился на мать.

– Кто-нибудь должен объяснить этому бедному ребенку, что он живет в своем доме, точно также, как я и остальные дети!

Эстер вспыхнула, и ее больное сердце бешено застучало.

– Что такое ты говоришь? – растерянно пролепетала она.

Необыкновенное сходство между Фабрицио и Эдисоном Монтальдо, не говоря уж об отличительном знаке на лбу, было замечено даже мальчиком, который осмеливался теперь сказать ей об этом прямо.

– Я говорю, – ответил Эмилиано другим, более спокойным тоном, – что мы не в девятнадцатом веке. Если сын поварихи живет в одном доме с нами, он должен иметь и наши права. И ему нельзя запрещать входить в наши комнаты.

Эстер вздохнула с облегчением.

– Ты знаешь характер Джильды, – объяснила она. – Она передала сыну крестьянскую почтительность к хозяевам. Фабрицио постепенно привыкнет и освоится в нашем доме. Но ему нужно на это время…

Но Эмилиано уже не слушал ее. Эта тема была для него исчерпана. Он снова уселся в отцовское кресло и углубился в рукопись.

Эстер вышла в коридор и задумалась. Потом снова заглянула в кабинет.

– Мне пришла в голову идея, – сказала она. – Уже давно мы ни с кем не встречаемся. Отчасти это из-за войны, отчасти из-за рождения Лолы. Что ты скажешь, если на днях мы пригласим кое-кого из друзей?

– Кого, например? – рассеянно спросил мальчик.

– Например, Веральду Ровести. И кое-кого из ребят.

Эмилиано взглянул на мать с едва заметной иронией. Она прекрасно знала, что его не интересовали сверстники, и, конечно, это предложение имело другую цель. Ровести тоже был крупным издателем и серьезным конкурентом, но деловое соперничество не мешало двум семьям поддерживать дружеские отношения.

– Не хочешь ли ты поговорить с ней о романе Гризи? – задал мальчик провокационный вопрос.

– О, нет, мой дорогой. Это твое личное дело, – улыбаясь, возразила мать. – Я подумала лишь о Пьер-Джорджо Комотти. Он наш близкий друг. А теперь остался без работы, – призналась она.

– Я не знал, что он тоже в черном списке, – пошутил Эмилиано.

Все в семье знали о таинственной маленькой записной книжке, с которой Эдисон никогда не расставался. В книжку он заносил имена своих авторов и сотрудников. Каждому имени соответствовал условный знак, смысл которого был понятен лишь ему одному. Не раз мальчик слышал, как отец восклицал: «Этого надо перенести из белого списка в черный». Для самого Эмилиано это была только забавная игра, для лиц же, занесенных в эту маленькую книжку, она означала нечто более серьезное. Нередко такой фразой решалась их судьба.

Только Эстер с ее тактом и настойчивостью удавалось иногда нарушить планы мужа, пользуясь своим влиянием на него.

– Пути господина отца нашего неисповедимы, – пошутила она.

– И таинственны, – заключил мальчик.

– Не всегда. Его антипатия к Комотти, например, вызвана тем, что журналист – полная его противоположность. Комотти родился аристократом, он образован, имеет диплом.

– А папа? – осведомился Эмилиано.

– Папа – человек, который сам себя сделал. Его способности увели его далеко. Однако это не мешает ему завидовать Пьер-Джорджо Комотти. Но что ты заставляешь меня говорить! – спохватилась Эстер, осознав, что рассуждает о серьезных вещах с сыном, которому еще только одиннадцать лет.

– Ты думаешь, я не понимаю? – обиделся Эмилиано.

– Я думаю, что ты понимаешь слишком много, – заключила она. – И это меня сильно беспокоит.

1990 год

АРЛЕТ

Глава 1

Я была в центре запруженной народом площади. Рядом со мной толпились люди: студенты, белошвейки, лавочники, слуги, солдаты, мальчишки и добропорядочные буржуа – все точно сошли со сцены, такими нереальными они казались. Около моих ног крутился щенок с большими висячими ушами и глазами, полными бесконечной преданности.

Щенка звали Пиппо, и он потянул меня за собой по какой-то желтой сверкающей поверхности, в которой реальность отражалась как-то искаженно. Радостная атмосфера превратилась вдруг в чудовищный бред. Собака стала драконом со многими головами – одни из которых были головами хищных животных, а другие, сверкающие полированным металлом, походили на жестоких механических роботов.

Неожиданно желтая поверхность начала шевелиться, вздыматься, словно бурное море, и, превратившись в черную пучину, все поглотила. Я сопротивлялась таинственной силе, которая пыталась увлечь и меня, хотела кричать, но мне удалось издать лишь слабые стоны.

– … Синьора, синьора, вам плохо? Встревоженный женский голос вызволил меня из пучины, и ласковая рука вернула на поверхность. С трудом я открыла глаза. Горничная в голубой форменной одежде наклонилась надо мной. Я лежала на кровати с шелковой ночной рубашкой в одной руке и золотой булавкой Эмилиано в другой.

– Простите, что я позволила себе разбудить вас, – извинилась женщина. – Я была в гостиной и вдруг услышала стоны. Я испугалась, что вам плохо.

– Вы не представляете, как хорошо сделали, что разбудили меня, – с чувством облегчения сказала я. – Я видела кошмарный сон.

– Могу я быть чем-нибудь полезной? – спросила горничная.

У нее был располагающий вид, вызывающий доверие.

– Вы уже помогли мне. Я вам очень благодарна.

Горничная вышла, одарив меня милой улыбкой.

Я поднялась с кровати, положила золотую булавку на ночной столик, рубашку бросила на спинку кресла и пошевелила онемевшими пальцами. Взглянув на часы, обнаружила, что уже четыре часа пополудни. Я спала больше трех часов.

Я оглянулась по сторонам и вспомнила о цели моего прибытия в «Гранд-Отель» на медицинский конгресс, потом в памяти всплыла встреча с барменом Доменико, мое удивление при виде этого номера, который в течение пяти лет был местом моих любовных свиданий с Эмилиано, и наконец, растерянность при известии, что номер оставался в моем распоряжении даже после его смерти.

Ошеломленная всеми этими воспоминаниями и неожиданными открытиями, я забыла о своем служебном долге. Я легла на постель, где пять лет назад спала в последний раз с любимым, и, сжимая в руке его булавку для галстука, постаралась определить ту таинственную силу, которая влияла на мою теперешнюю жизнь.

Я не могла похвастаться хорошим характером и вряд ли вызывала симпатии у большинства людей. Я терпела жизнь, которая выпала мне на долю, как платье с чужого плеча, которое я тщетно пыталась приспособить к своей фигуре.

В молодости я словно щепка плыла по течению жизни, не имея своих убеждений и устремлений. Мой первый сексуальный опыт я получила, руководимая не любовной страстью или любопытством, не из принципа свободной любви, который тогда исповедовался многими, а просто так, чтобы развеять устаревшие мифы о морали, в которые я уже не верила.

Я потеряла невинность, потому что мне показалось, что пришел момент сделать это. И пока мой партнер, яростно навалившись на меня, делал мне больно, я терпела и, удивляясь сама себе, холодно рассуждала, что, если бы он вдруг умер во время этого судорожного акта, мне было бы нелегко выбраться из-под него.

Мне было девятнадцать лет, и я заканчивала лингвистический лицей. Он же учился в классическом. Это был красивый парень, высокий и сильный, с открытым лицом и томными черными глазами. То были годы ниспровержения и отрицания, но мы с ним ничего не отрицали и не опровергали. Просто у него хорошо шла латынь, и он помогал мне переводить Вергилия, используя для этого логику, словно речь шла о решении математического уравнения.

Мое сексуальное посвящение произошло у него дома, во второй половине дня, в конце июня, когда мы готовились к экзаменам на аттестат зрелости. Любовь показалась мне коротким досадным насилием. Тот романтический идеал, который сформировался у меня в юности при чтении бесчисленных романов, был развеян в прах.

– У тебя странный вид, – сказала мне мать, когда я вернулась домой.

– Наверное, потому, что я занималась любовью с Раймондо, – ответила я таким же безразличным тоном, с каким объяснила бы ей, что у меня болит живот, потому что объелась мороженым.

В те годы моей матери было пятьдесят, но она могла заявить, что ей всего тридцать пять, и ей бы поверили. Она была женщиной, что называется, шикарной: очень красивой и очень элегантной. Но мне она казалась пожилой женщиной, некоей галактикой, отстоявшей от меня на сотни световых лет и которую я не имела ни малейшего желания исследовать. Иногда, просто так, для развлечения, я провоцировала ее, говоря ей шокирующие вещи. Но это ее никогда не выводило из себя. Выражение ее лица осталось неизменным и на этот раз, хотя она знала, что я говорю правду.

– Надеюсь, по крайней мере, что это доставило тебе удовольствие, – прокомментировала она с горькой иронией.

И пока я быстрыми шагами шла к своей комнате, участливо добавила:

– Если тебе понадобится помощь, можешь рассчитывать на меня.

В моей жизни мне не раз отчаянно нужна была помощь, но я решительно отрицала саму возможность от кого-то ее получать. Даже не знаю, почему.

Теперь же, когда передо мной встала эта неразрешимая загадка, я была напугана ею, как цыпленок, застигнутый грозой. Впервые сейчас, уже в сорок лет, я почувствовала глубокое и непреодолимое желание обратиться за помощью к матери. Вот почему я решила ей позвонить.

Через минуту мне ответил нежный и невинный голос моей Эми.

– Чао, мамочка, – поздоровалась она, узнав меня. – Когда ты вернешься?

– Скоро, – успокоила я ее. – Завтра.

– Днем или вечером? – настаивала она, чтобы точно знать, сколько времени отделяет ее от долгожданного горячего объятия.

– После обеда. – Чтобы избежать дальнейших уточняющих расспросов, я перешла в атаку: – Что ты делаешь сейчас? Чем занимаешься?

– Смотрю телевизор.

– А где бабушка?

– Здесь. Я передам ей трубку, – сказала дочь.

Я слушала мать, которая сообщала о том, как спала Эми и что она обедала, но думала о своем.

– Мне нужна твоя помощь, – прервала я ее, не найдя других слов, чтобы объяснить ей то, что происходило со мною.

И, вслушиваясь в тишину, которая последовала за моими словами, я ясно представила, как впервые за многие годы у моей матери изменилось выражение лица. Похоже, что этими четырьмя словами я сказала то, о чем всю жизнь упорно и тупо молчала.

– Жду тебя, – ответила она, наконец.

Глава 2

Чувство долга, столь часто восхваляемое, но не всегда практикуемое другими людьми, лично мне всегда усложняло жизнь.

Я позвонила в секретариат конгресса и попросила прислать тезисы наиболее интересных докладов. По правде сказать, их было немного. Большинство конгрессов – это нечто вроде поощрения для их участников в виде отпуска, проводимого в престижном отеле под щедрым покровительством крупных фондов и фирм.

Вместе с информационными материалами организаторы прислали мне подарок: шикарную коробку с набором губок для ванны – изделие известной фармацевтической фирмы.

За час я написала две машинописные страницы по тридцать строк, что могла бы сделать, даже не выезжая из Милана. Аккуратно сложив их вдвое, я убрала свои записи в одно из отделений моей дорожной сумки, пристегнула к отвороту жакета булавку Эмилиано и покинула номер.

– Синьора так рано уезжает? – удивился портье, когда я отдавала ему ключ.

Этого приятного молодого человека, сердечного и любезного я никогда прежде не видела, но, по тому, как он на меня смотрел, стало ясно, что гостиничные сплетники уже поведали ему мою историю. Золушка и прекрасный исчезнувший принц наверняка поразили воображение всех, и наш роман, возможно, впоследствии станет легендой «Гранд-Отеля».

– Боюсь, что да, – с притворной грустью улыбнулась я.

В холле в удобных креслах в ожидании часа аперитива сидело немало моих коллег. Я постаралась проскользнуть незамеченной, чтобы избежать переходов от одной группы к другой с дежурными фразами и шутками, которые давно известны мне наизусть. «Как поживаешь?.. Что поделываешь?.. Понравился тебе подарок?.. Несколько банальный, правда?.. Обслуживание здесь – хуже некуда… Кухня отвратительная, не говоря уж о вине… Тот, кто забыл дома консервный нож, рискует умереть здесь с голоду…»

Я спустилась по ступеням террасы в сад, обогнула клумбы и вышла на стоянку, где ожидала меня моя машина со смиренным терпением старой собаки, поджидающей хозяйку у дверей супермаркета.

Согласно одной из моих бредовых теорий, не только люди и животные, но и вещи имеют собственную индивидуальность и душу. У моей малолитражки было имя, которое я присвоила ей в первую же нашу встречу, – Камилла. Она была голубая с металлическим отливом и имела несколько иронический и равнодушный вид. Точно такое же лицо было у моей учительницы по литературе в лицее, которую звали Камиллой. Мне казалось, что я выбрала свою машину, но не исключено, что это она выбрала меня после беглой оценки: женщина – значит, нога не будет слишком сильно давить на акселератор; без больших средств, уважающая права других, – гарантирует правильное обращение с ней; никакого радио или магнитофона – будет слушать шум мотора.

Я положила в багажник свою сумку, села за руль и выехала на автостраду. И под шум мотора на меня нахлынули воспоминания…

Мой роман с Эмилиано начался с приглашения на завтрак. В своем синем лимузине он ждал меня у выхода из издательства. Шофер, мужчина средних лет с глубоко посаженными черными глазами и широким добродушным лицом, открыл передо мной дверцу.

– Давай побыстрее, – поторопил его Эмилиано, когда шофер садился за руль.

– Это зависит не от меня, – возразил тот, – а от уличного движения.

Затем воцарилось молчание. Приятный запах кожи, которой были обиты сиденья, создавал уют в просторном салоне. То, что я оказалась в машине Эмилиано, столь известного в издательском мире и влиятельного, вызывало неведомое доселе волнение, среднее между страхом и желанием. Я ощущала себя как во сне и была готова к любой неожиданности. Поэтому я не очень удивилась, когда заметила, что машина выехала за окраину города.

Зачем понадобилась вся эта комедия с приглашением на обед? Я думала, что он хочет отвезти меня в модный ресторан, но теперь должна была отказаться от этого предположения.

Эмилиано вел себя так, словно меня здесь и не было. Достав из кармана пиджака несколько листков, он принялся делать на них пометки своим мелким неровным почерком. Я забилась в угол сиденья и продолжала искоса наблюдать за ним.

То, что машина ехала в сторону Линате, было совершенно очевидно, и меня это интриговало. Даже тогда, когда лимузин, въехав на территорию аэропорта, остановился у застекленного здания с большими окнами, я не представляла, что ждет меня впереди.

Эмилиано повернулся в мою сторону и ласково улыбнулся.

– Скоро мы будем за столом, – пообещал он.

Мы вышли из машины. Мое лицо выражало явное любопытство, как я ни старалась скрыть его под маской наигранного равнодушия, но Эмилиано ничего не объяснял мне.

– У синьоры есть документы? – спросил шофер вкрадчивым голосом.

Я подозрительно взглянула на него. У меня было два пути: гневно протестовать и требовать объяснений или безропотно вытащить паспорт из сумки. Я выбрала последний. Мне хотелось узнать, что скрывается за таким экстравагантным поведением Эмилиано. Этот выбор и определил мою дальнейшую судьбу. Что бы случилось, если бы в тот день я запротестовала и велела отвезти меня домой? Как сложилась бы моя жизнь?

Я отдала шоферу паспорт.

– Вы получите его на борту, – пообещал он извиняющимся видом.

Я увидела, как он вошел в здание аэропорта, а сама последовала за Эмилиано к стоящему у взлетной полосы самолету, который блестел под полуденным солнцем, как серебряный.

– Пообедаем на борту, – лаконично заявил Эмилиано.

У трапа нас ожидал подтянутый широкоплечий стюард, который, казалось, сошел со страниц рекламных проспектов. Моторы уже были включены, и порыв теплого ветра раздувал мою юбку из легкого пике. Мы поднялись по трапу, вошли в отделанный светлым пластиком салон и сели в кресла, обитые голубой кожей. Из невидимого радиоприемника неслись звуки ноктюрна Шопена.

Командир подошел поздороваться с нами. Это был сердечный и располагающий к себе человек. Он попросил нас пристегнуть ремни и пожелал счастливого полета.

Когда самолет набрал высоту, из служебного помещения вышли стюард и стюардесса. Женщина постелила на стол голубую скатерть, а мужчина достал из серебряного ведерка бутылку шампанского, открыл ее и рассчитанными профессиональными движениями наполнил бокалы.

Я решила помалкивать, но не смогла удержаться.

– Я бы предпочла воду, – несколько капризно сказала я. – Не ледяную, если возможно, и не газированную. Терпеть не могу пузырьки, – добавила я.

Молодой человек кивнул и отошел, а Эмилиано одним духом выпил содержимое своего бокала и, по-моему, не обратил на мои слова никакого внимания. Мы летели на высоте восьми тысяч метров со скоростью девятьсот километров в час.

– У вас есть еще сегодня дела в Милане? – спросил Эмилиано.

– Даже если бы и были, каким образом я могла бы сделать их? – возразила я тем же капризным тоном.

Стюард вернулся, на этот раз с обыкновенной водой, после того как стюардесса подала великолепных омаров и соус тартар.

– Вы снова будете в Милане в четыре часа дня, – сказал Эмилиано, показывая молодому человеку на мой пустой бокал. – Это не похищение террористами. Это всего лишь завтрак, возможно, длящийся чуть дольше обычного, но просто завтрак.

– Чего не сделаешь, чтобы удивить своим шиком простушку, – съязвила я, надеясь вызвать хоть какую-то реакцию с его стороны.

– Хватило бы и гораздо меньшего, – ответил он, не меняя тона. – Поездка была давно запланирована. Единственная неожиданность в ней – вы.

Мне сразу стало одиноко и неуютно.

– Вас не интересует, куда мы направляемся? – спросил он.

– И куда же мы направляемся? – оживилась я.

– В Париж. Короткая встреча с одним человеком, и сразу же возвращаемся домой.

– Как в романе Гарольда Роббинса! – воскликнула я восторженно.

– Вы читаете Роббинса? – удивился он, в первый раз проявив ко мне некоторый интерес.

– Читаю, и он мне нравится. Я считаю его отличным рассказчиком.

– Мнение, заслуживающее уважения, – заметил Эмилиано, выпив еще шампанского.

– Полагаю, что Пруста вы тоже читаете? – Я подцепила омара серебряной вилкой и отправила его в рот: вкус был изысканный!

– С некоторых пор я читаю только договора моих самых маститых авторов.

– И совершенно не интересуетесь скромными сотрудниками вроде меня.

– Тот факт, что вы сидите сейчас рядом со мной, доказывает обратное, – возразил он. – К тому же вы не такая уж скромная. Журналистка, которая имеет храбрость писать правду…

– … за которую ее сразу же увольняют из издательства «Монтальдо», – закончила я.

– Так получилось, – согласился он. – Вы плохо отзывались о некоторых друзьях моей сестры. И этого Лола вам не простила.

– У вашей сестры малопочтенные друзья.

– Она знакомится только с лучшими из них, – иронически заметил он.

– Хоть за это спасибо! – воскликнула я.

Мне удалось раздобыть материалы, компрометирующие одного миланского коммерсанта. Этот человек обманул некогда своего компаньона, и тот, разорившись, покончил с собой. Семья его осталась без средств и прозябала в нищете. Коммерсант же, который за это время стал крупным торговцем автомобилями, проник в высшее общество. Он купил себе особняк в центре и женился на очень честолюбивой женщине, которая способствовала его восхождению по социальной лестнице. В своем салоне они принимали крупных дельцов и влиятельных политиков. Обо всем этом я написала в статье, изложив историю сдержанно, без лишних эмоций, но не учла, что, к сожалению, Лола Монтальдо входила в круг близких друзей этой парочки.

– Вы написали хорошую статью, – согласился Эмилиано, – смелую и блестящую с точки зрения профессионализма и стиля.

– И что же? – постаралась я снова начать дискуссию.

– А то, что Монтальдо никогда не кусает Монтальдо, – объяснил он со вздохом. – Это закон нашей семьи. Я не могу ничего сделать для вас, – закончил он, пожав плечами.

Я отодвинула омаров и выпила глоток воды.

– Моя мать была права. Я не должна была приближаться к издательству «Монтальдо», – тихо сказала я.

– Ваша мать? – удивился Эмилиано, с любопытством взглянув на меня. – При чем тут ваша мать?

– Моя мать – Анна Гризи, – пояснила я.

Он ошеломленно взглянул на меня, словно я вызвала из небытия призрак.

– Анна Гризи, – повторил он, покачивая головой. – Да… Сюрприз, достойный ее лучших романов.

Он допил свое шампанское и надолго замолчал.

– Так ты дочь Анны Гризи, – вздохнул он наконец, неожиданно перейдя на «ты», словно знал меня долгие годы. – Это имя о многом мне напоминает. Если приглядеться, кое-какое сходство между вами заметно. Теперь-то я это вижу. Но я должен был заметить и раньше. Моя маленькая Арлет, – прошептал он, вдруг погладив меня по щеке.

Какие-то воспоминания теснились в его мозгу, и они явно растрогали его.

Внезапно мною овладело чувство величайшего покоя. Присутствие этого человека, его успокаивающий голос, шум самолета, голубизна неба и яркое солнце, которое врывалось в иллюминаторы, вызывали у меня приятное головокружение. С этой минуты я бы последовала за Эмилиано даже на край света. И меня не удивило, когда он, взяв мои руки в свои, проговорил: «Ты можешь всегда рассчитывать на меня».

Но через пять лет он меня покинул. Трагически ушел из моей судьбы, оставив меня в полном одиночестве. Пять лет я его любила и продолжала еще любить, виня за несдержанное обещание.

И вот мое сегодняшнее открытие в «Гранд-Отеле» снова поставило все под вопрос. Я вновь оказалась в темноте. Возвращаясь домой под ослепительным солнцем, заливавшим автостраду, я знала, что Эмилиано в последний свой час думал обо мне и предчувствовал, что есть еще и другие вещи, которые мне предстоит узнать.

Когда я приехала в Милан, солнце уже зашло. Я поднялась на пятый этаж дома на виа Песталоцца. В дверях меня встретила мать.

– Эми недавно уснула, – сказала она, обнимая меня.

– Тем лучше, – ответила я. – Нам нужно поговорить вдвоем.

Оставив в прихожей дорожную сумку, я прошла в гостиную и рухнула в кресло.

– Ты знаешь, что уже пять лет кто-то оплачивает для меня номер в «Гранд-Отеле»? – начала я без вступления.

Я ожидала, что она удивится, но вместо этого моя мать только кивнула.

– Ты что, знала это? – недоверчиво спросила я.

Она снова кивнула, не двигаясь с места. Глядя в ее невозмутимое лицо, мне показалось, что я схожу с ума.

– Ты все знала и ничего мне не сказала?.. Но почему?

– Я обещала.

– Кому?

– Эмилиано Монтальдо.

Я резко поднялась, собираясь взять сигареты и закурить, потом передумала и снова села. Мать опустилась в кресло напротив меня.

– Какой смысл имеет весь этот заговор?

– Видишь ли, это может показаться странным, но за всем этим скрывается точный план, с которым я теперь должна тебя познакомить, – сказала она. – Эмилиано завещал тебе свою долю в издательстве «Монтальдо». Но в течение пяти лет я не должна была ставить тебя в известность. Теперь время пришло. И я говорю тебе это сейчас не только ради тебя, но также и ради себя. Мне уже скоро семьдесят, и я ждала этого момента всю свою жизнь.

1940 год

СЕМЬЯ

Глава 1

Стоял теплый и ясный сентябрь. Война гремела пока еще где-то далеко, и сообщения официальной печати носили высокопарный и претенциозный характер. После первых сражений, как казалось, определились будущие победители: силы стран «Оси» торжествовали над псевдодемократическими странами, где на самом деле правила плутократия. Война обещала быть короткой, победа – верной.

В один из сентябрьских дней Анна Гризи с тревожно бьющимся сердцем перешагнула порог кабинета Джованни Ровести, президента и основателя одноименного издательства, самого серьезного конкурента издательского дома «Монтальдо».

– Проходите, синьорина, – пригласил ее Ровести. – Наконец-то я могу познакомиться с вами лично, – сказал он, встал из-за старинного письменного стола в стиле Директории и сделал несколько шагов ей навстречу.

В отличие от Эдисона Монтальдо, Ровести был красивым элегантным мужчиной с внимательными живыми глазами, но несколько агрессивным выражением лица. В безукоризненном костюме, жилет которого пересекала золотая цепочка от часов, отлично выбритый, от него так и веяло респектабельностью и стабильностью.

– Я тоже счастлива встретиться с вами, – сказала Анна, одаряя его ослепительной улыбкой.

Она протянула ему руку в белой перчатке, и он, наклонившись, слегка коснулся ее губами.

Выпрямившись, он внимательно посмотрел на нее.

– Вы мне напоминаете Ассию Норис, – заметил он.

И после короткой паузы добавил:

– По красоте.

Анна покраснела, польщенная сравнением. Ассия Норис была известной кинозвездой. Особенную популярность ей принес фильм «Романтическое приключение», где она снялась вместе с Леонардо Кортезе.

– Вы очень любезны, – ответила Анна.

– Присаживайтесь, – пригласил ее Ровести, показав на кресла напротив письменного стола, и добавил, заметив ироничную улыбку на ее лице: – Что вызвало вашу улыбку?

– Вы обращаетесь с женщиной не так, как принято при нынешнем режиме. Мне это нравится, но вы рискуете прослыть старомодным, – сказала Анна.

Ей было известно, что в отличие от Эдисона Ровести не слишком лоялен к режиму.

– Это только мода. Или, если хотите, буффонада. А паяцы приходят и уходят, – ответил он и окинул внимательным взглядом длинные точеные ноги Анны. – Но я пригласил вас не для светских разговоров, – снова взял он под контроль ситуацию. – Вы знаете, что я должен дать вам ответ.

– Хотелось бы, чтобы он оказался положительным, – вставила она.

Ровести стал очень серьезным, что не предвещало ничего хорошего, и вздохнул.

– Боюсь, что должен разочаровать вас, синьорина Гризи.

Анна похолодела. Главной целью этой встречи был ее последний роман, тот самый, от которого отказался Монтальдо. Идея предложить роман другому издателю принадлежала Пьер-Джорджо Комотти, которого недавно приняли к Ровести на работу в качестве главного редактора. Комотти считал, что отрицательное мнение Эдисона необъективно, и убедил ее послать рукопись Ровести.

Анна резко поднялась с кресла. Очевидно, что роман не понравился издателю, как не понравился он и Монтальдо. А значит, и говорить было не о чем. Она не понимала, однако, зачем Джованни Ровести назначил ей встречу, когда мог бы сообщить о своем решении и через одного из своих сотрудников.

– Было очень приятно познакомиться с вами, – сказала она ровным голосом. – Прошу извинить меня, но мне мой роман нравится. Я думаю, что он удался.

В ответ Джованни Ровести добродушно улыбнулся ей.

– Похоже, что покладистостью характера вы не отличаетесь. Это вряд ли поможет вам сделать карьеру, – заметил он.

– Я не прошу одолжений. Я лишь хочу, чтобы меня оценивали во столько, сколько я действительно стою.

Издателю понравилась искренность гостьи.

– Присаживайтесь, – спокойно пригласил он.

Анна поняла, что слишком поторопилась, и молча села на место.

– Так-то будет лучше, – сказал Ровести и предложил ей сигарету, от которой она вежливо отказалась.

– Вы написали очень интересную вещь, – начал он.

– Вы прочли? Вы нашли ее хорошей… мою работу? – поколебавшись, спросила Анна.

– Я не читаю романов. У меня есть люди, которые читают их за меня и которым я во всем доверяю. Мне сказали, что ваш роман очень хорош, значит, так оно и есть на самом деле.

– Тогда в чем же проблема? – удивилась она.

– В том, что ни я, ни любой другой издатель не сможет опубликовать вашу вещь, на которую вы уже заключили договор.

– Но Эдисон… – она поправилась, – но синьор Монтальдо не собирается публиковать его. Я не понимаю, почему этого не может сделать другой издатель.

– Я буду искренен с вами, – продолжал Джованни Ровести. – Я разговаривал с моим другом Эдисоном Монтальдо. У него к вам какие-то претензии, хотя это меня и не касается. Но, как бы то ни было, он прячет нож в рукаве. В договоре, подписанном вами, есть пункт, который дает издательству «Монтальдо» в течение пяти лет исключительное право на публикацию вашего романа, И Эдисон намерен воспользоваться этим правом в течение означенного срока.

– Это невозможно! – возмущенно воскликнула Анна.

– Невозможно, чтобы такая умная женщина, как вы, не знала то, что она подписывает.

– Я подписала бы любую бумагу, которую он положил бы передо мной. У нас были доверительные отношения, – печально призналась она.

Джованни Ровести оглядел ее с любопытством, и выражение его лица смягчилось.

– Во всяком случае, я не думала, что он такой мелочный и мстительный, – заключила Анна.

– Я позвал вас не для того, чтобы обсуждать характер Эдисона Монтальдо, – добродушно возразил он. – Я хотел бы рассмотреть с вами одну идею, которая пришла мне на ум.

– А если я обращусь к адвокату? – встрепенулась Анна. – Моя доверчивость не дает ему права так со мной поступать.

– Возможно, вы выиграете дело, но потеряете время и деньги. Кроме того, существуют неписаные законы, которые мешают издателю идти в таких случаях против своего коллеги. При нынешнем положении вещей я ничего не выиграю, объявив войну Эдисону Монтальдо. Однако нет ничего непоправимого. В конце концов мы придем к соглашению с ним. Но до этого времени мне не хотелось бы, чтобы ваши способности пропадали втуне.

Анна благодарно улыбнулась.

– Я знаю, что вы с Комотти добрые друзья, – продолжил он.

– И знаете также, что мне нужна работа? – спросила Анна.

Джованни Ровести покачал головой.

– Это никак не влияет на мое решение предложить вам сотрудничество. Благотворительность здесь ни при чем. Я считаю, что вы обладаете талантом, который глупо растрачивать попусту. – Он сделал паузу и приступил к главному: – Я предлагаю вам хорошую оплату за еженедельную рубрику, которую вы должны будете вести. Она будет называться «Диалоги о любви» и появится в журнале, руководимом Комотти. Вы будете отвечать на письма читательниц, которые в это тяжелое военное время особенно нуждаются в таком собеседнике. И будете подписываться: «Ваша Арлет».

– Это имя звучит франкофильски, – озабоченно вставила Анна. – В наше время…

– Это имя нравится мне и понравится нашим читательницам, – отрезал издатель. – Если кому-то оно не по вкусу, можно звать вас на итальянский манер: Арлетта. Вы будете тем таинственным персонажем, которому читательницы смогут открыть свое сердце.

Анна Гризи благодарно посмотрела на него.

– Почему вы делаете это для меня? – спросила она.

И сразу вспомнила, что сказала эту же самую фразу Эдисону, когда тот решил напечатать ее роман.

– Я ничего не делаю для вас, – сказал Ровести. – Я не президент благотворительного общества. Я просто забочусь об интересах своего издательского дома, который существует благодаря уму и способностям его сотрудников. Вот и все. Я считаю, что вы сможете быть полезны делу.

Джованни Ровести встал, давая понять, что встреча окончена.

– Итак, зайдите на днях в администрацию для необходимых формальностей. Добро пожаловать в нашу семью, – сказал он, прощаясь.

Анна была взволнована этим разговором и почувствовала желание быть откровенной до конца.

– Я была любовницей Монтальдо, – призналась она. – И хочу, чтобы вы это знали.

Ровести улыбнулся.

– Мы живем в тесном мире, где все обо всех известно. Но я ценю вашу искренность. Полагаю, что это не повлияет на нашу совместную работу. И главное, не думайте, что все издатели ведут себя подобным образом.

– Значит, вы не собираетесь приглашать меня на ужин в один из ближайших вечеров? – поколебавшись, спросила она.

– Я это сделаю, если вам будет приятно. Вы сможете тогда познакомиться с моей женой и моими друзьями, которые могут быть вам полезны.

– Не знаю, как благодарить вас, – сказала Анна.

– Постарайтесь быть на высоте положения и поверить в себя.

В первый раз с тех пор, как она порвала с Эдисоном Монтальдо, Анна почувствовала себя счастливой.

Положив на кровать темный кожаный чемодан, с которым три месяца назад она покинула квартиру на корсо Маджента, Анна с методической аккуратностью снова укладывала туда свои вещи.

Маленькая удобная комната, предоставленная ей Пьер-Джорджо Комотти, была полной противоположностью ее прежним роскошным апартаментам, в которых она всегда чувствовала себя неуютно. Именно такую комнату она всегда хотела иметь.

Все здесь нравилось ей: и широкая кровать, покрытая голубым бархатом, и старинный комод орехового дерева, и туалетный столик с овальным зеркалом и выдвижными ящиками, имевший свои маленькие секреты, и письменный стол на точеных ножках под окном, и цветочные провансальские обои, и изящные акварели на стенах. И вот она покидала этот приют, где нашла дружбу и человеческое участие. Разлука была тяжела, но пришел момент стать самостоятельной, ведь теперь она могла рассчитывать на заработок в издательстве «Ровести».

Неподалеку отсюда, на виа Биксио, она сняла небольшую квартирку у пожилого еврея-часовщика, который вместе с женой уезжал в Швейцарию в надежде переждать там грозные времена.

Бижо, ее собачка, свернулась клубком возле кровати и следила за каждым движением хозяйки, радостно повизгивая.

Анна окинула последним взглядом комнату, вышла в коридор и прошла на кухню, где Саверио готовил скромный ужин из тех продуктов, которые ему удалось найти в магазинах: дежурный суп из мясного концентрата, омлет из яичного порошка, заменяющего свежие яйца, салат из листьев крапивы и дикого щавеля, заправленный подсолнечным маслом.

– Я ухожу, Саверио, – объявила Анна и протянула слуге красиво упакованный сверток.

– Это мне? – удивился он.

– Да, это вам, – сказала Анна. – Вы дали мне почувствовать здесь себя как в собственном доме. Я вам очень благодарна.

Слуга вытер руки и покраснел от удовольствия. Ему всегда нравилась эта женщина, такая красивая, элегантная, и при этом простая и искренняя в обращении. Он развернул сверток: там лежал бумажник из крокодиловой кожи.

– Я купила его в прошлом году в Нью-Йорке, – улыбаясь, сказала она. – И счастлива, что могу подарить его вам.

– Я буду беречь его, синьорина. Вы очень добры, что вспомнили обо мне.

Саверио сделал попытку задержать ее, посетовав на скудное военное меню.

– Останьтесь с нами, по крайней мере, на ужин, – предложил он. – Вот смотрите, – и Саверио открыл дверцу холодильника, – настоящий довоенный десерт: крем шантильи со свежайшими яйцами, снесенными сегодня утром.

– Дорогой Саверио, – взволнованно сказала Анна, – вы настоящий искуситель. Я помогу вам накрыть на стол и отдам должное вашему десерту.

Пьер-Джорджо немного запаздывал, но тревожиться не было причин. В ожидании ужина Анна устроилась в гостиной, чтобы послушать новости по радио. В сводках с фронта говорилось о доблестных победах войск. Комментатор восхвалял трехсторонний договор, подписанный Германией, Италией и Японией, и злорадствовал по поводу «сурового урока», полученного Англией от немецких бомбардировок. Вывод был ясен: Италия и Германия – это несокрушимый гранитный блок, который никакая сила на свете не сможет расколоть.

Колокольчик у двери настойчиво зазвонил. Анна побежала в прихожую, но Саверио уже успел открыть дверь. На пороге с испуганным выражением лица стоял юноша лет шестнадцати, которого Анна хорошо знала. Это был Данило, рассыльный из бакалейной лавки.

– Доктор Комотти арестован, – выпалил он, вытирая потные ладони о свою синюю блузу.

– Как арестован? – воскликнул Саверио, впуская его.

– Я развозил покупки на велосипеде, – начал юноша. – У бастионов Порта Венеция корзина на багажнике развязалась. Я остановился у входа в парк, чтобы закрепить ее. Поднимаю глаза и вижу…

– Что видишь? – заторопила его Анна.

– Доктора Комотти.

– И что же? – спросила она.

– Он стоял между двух полицейских, и на руках его были наручники, как у вора, пойманного с поличным.

Глава 2

Закончив редакционное совещание, Пьер-Джорджо Комотти устало закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Уже несколько недель он был главным редактором еженедельника «Ракконти». Своей новой должностью Комотти был обязан Эстер Монтальдо, которая поручилась за него перед Ровести.

Ровести очень скоро обнаружил, что не прогадал. Комотти обладал всеми качествами, необходимыми главному редактору, – умом, профессиональным журналистским стилем и острым чутьем. Он был приятным, остроумным собеседником, легко завязывал нужные связи. С коллективом редакции ему сразу удалось найти общий язык.

Расслабившись на несколько минут, Пьер-Джорджо вызвал секретаршу и попросил принести ему чашку крепкого чая. У него еще было много работы.

– Вас к телефону, – объявила секретарша, снова появляясь в дверях его кабинета.

Это была девушка лет двадцати пяти, с черными волосами, не очень красивая, но симпатичная.

– Кто это? – спросил Пьер-Джорджо, поднимая трубку.

Ему не хотелось отрываться от работы.

– Синьор Кремонези, – ответила девушка.

Пьер-Джорджо не мог скрыть чувства досады, но все-таки взял трубку.

Кремонези сразу же обрушил на него поток слов. Он умолял о свидании, говорил, что Пьер-Джорджо не должен отказать ему.

– Сегодня вечером не получится, – попытался Комотти остановить пыл собеседника, но его сухой тон не возымел своего действия.

Голос в трубке становился то злым, то жалобным. Кремонези продолжал настаивать с умоляющими интонациями, упирая на важность этой встречи, которая будет последней и займет всего несколько минут.

– Хорошо, – сдался наконец Пьер-Джорджо. – Увидимся в парке у пруда. Но только недолго. И главное, чтобы в последний раз.

Журналист положил трубку и невольно задержал руку на аппарате, словно хотел поставить точку в истории, которая вызвала этот звонок.

Лучано Кремонези был молод, красив, с глубоким взглядом серых бархатных глаз. Но было что-то двусмысленное в его безупречной фигуре, в его пластике, поведении. Под внешностью херувима скрывалось что-то порочное. И все же Пьер-Джорджо полюбил его с первого взгляда. Он любил его слабости, его способность обманывать, не чувствуя своей вины, его бесстыдство просить, не предлагая ничего взамен.

Лучано был начинающим актером, как говорили знатоки, не без таланта. Но еще больше в нем развит был талант вымогательства: ради денег или просто, чтобы привлечь к себе внимание, он был способен на все.

Переезд Анны помог Пьер-Джорджо освободиться от давно тяготившей его связи с Лучано. Этот вечно безденежный завсегдатай темных компаний к тому же пристрастился к кокаину и становился слишком болтливым. Комотти с трудом выносил вульгарное хвастовство друга, который своей развязной болтовней грозил скомпрометировать его.

Появление Анны ускорило неизбежный разрыв. Несмотря на то, что решение Пьер-Джорджо было твердо, Лучано время от времени давал о себе знать, надоедая телефонными звонками и подкарауливая его. Всякий раз он просил денег и всякий раз клялся, что это в последний раз. Открыто он пока что Комотти не шантажировал, но тот знал, что при случае Лучано способен и на это.

Оставив свою «Ланчу» у бастионов Порта Венеция, неподалеку от первого построенного в Милане небоскреба, Пьер-Джорджо прошел через большие ворота парка к пруду, в котором лениво плавали дикие утки и лебеди. Лучано уже поджидал его там. Пьер-Джорджо приблизился к нему.

– Ты опаздываешь, – капризно произнес Лучано, не оборачиваясь.

– У меня мало времени, – сказал Пьер-Джорджо.

– Ты обращаешься со мной хуже, чем с собакой, – укорил его тот. – А ведь я видел тебя плачущим у моих ног.

– Спектакль окончен, Лучано. И бесполезно пересказывать мне содержание предыдущих сцен. Скажи, что тебе нужно, и покончим с этим.

Последние посетители покидали парк, колокольчик скоро должен был возвестить о его закрытии. Двое мужчин оставались одни в этом уединенном уголке парка.

– Ну вот! – истерически вскинулся Лучано. – Ты продолжаешь унижать меня, словно и не было нашей любви.

Пьер-Джорджо густо покраснел. Лучано еще волновал его, но он не позволил себе поддаться слабости.

– Это прошлогодний снег, – сказал он. – История, которую надо забыть.

– Эта потаскушка так повлияла на тебя, – набросился тот на Анну. – Она сделала тебя пошлым и банальным. Ты стал скучным респектабельным буржуа. Но то, что было между нами, нельзя стереть одним движением руки.

– Говори, что тебе надо, или я ухожу, – пригрозил Комотти, делая нетерпеливый жест.

Лучано тут же изменил тон и стал более агрессивным.

– Ах, так? – произнес он и с наглой улыбкой уставился на Комотти. – Ты мастер на всяческие предосторожности, но это не спасет твою репутацию, решись я заговорить.

Шантаж был очевиден, и Лучано больше не притворялся.

– Делай что хочешь, – с вызовом сказал Пьер-Джорджо. – Мое слово против твоего. Ты не сможешь ничего доказать и ничего больше не получишь от меня. Тебе ясно? А теперь покончим с этим фиглярством. – Он повернулся и собрался уже уходить, но бывший любовник схватил его за руку.

Пьер-Джорджо снова увидел на красивом лице Лучано то чуточку лукавое и в то же время доверчивое выражение, которое когда-то сводило его с ума.

– Ну ладно, старик, зачем ссориться? – примиряюще сказал Лучано. – Ты знаешь, что я люблю тебя и ничего не могу с собой поделать.

– Тогда зачем этот спектакль?

– Очень хотелось увидеть тебя. Хотелось в последний раз немного побыть с тобой. – Он сделался серьезным и сдержанным, каким Комотти никогда его не видел. – Идет война, и я отправляюсь на фронт. Меня призвали. Завтра я уезжаю.

– Вот как, – протянул Пьер-Джорджо, – так, значит, поэтому ты хотел видеть меня?

– А ты что подумал? – пробормотал тот со слезами на глазах. – Я прощаюсь с тобой, старик. Не знаю, увидимся ли когда-нибудь. Я пришлю тебе свой адрес. Ты ведь будешь мне писать, дружище?

– Конечно, – ответил Пьер-Джорджо взволнованно.

Лучано смотрел на него с бесконечной нежностью, и Пьер-Джорджо почувствовал себя виноватым, что так плохо думал о нем. Комотти порывисто обнял его и привлек к себе. Лучано нашел его губы и страстно поцеловал.

В этот момент хриплый голос объявил:

– Вы арестованы за непристойные действия в публичном месте.

И пока отпрянувший Лучано не очень удачно изображал недоумение, двое полицейских в штатском встали по бокам Пьер-Джорджо и схватили его за руки. Его тут же обыскали и нашли в кармане пакетик кокаина, которого там не должно было быть, – Комотти даже не пробовал его ни разу за всю свою жизнь.

– Непристойные действия, – повторил тот же голос, – и незаконное хранение наркотиков. Все это будет внесено в протокол.

Пьер-Джорджо не протестовал, не реагировал на происходящее. Он только взглянул на Лучано, который стоял в стороне с обиженным лицом, и прошептал ему тихо:

– Иуда.

Комотти увели под охраной двух полицейских, а его друг беспрепятственно удалился в другую сторону.

Кабинет адвоката Джузеппе Аризи носил на себе отпечаток старинной солидности: темная массивная мебель, дорогие, но потертые ковры, несколько полотен ломбардской школы на стенах и богатая коллекция курительных трубок в стеклянных футлярах.

Две старательные секретарши стучали на пишущих машинках в приемной, в то время как молодой поверенный говорил по телефону, проклиная вечные помехи на междугородних линиях. Анна сидела на диванчике в углу, перелистывая лежавшие перед ней на круглом столике старые номера «Доменика дель коррьере» и «Трибуна иллюстрата».

Будучи осведомленным о хороших отношениях, существовавших между его хозяином и адвокатом, Саверио позвонил ему по телефону. Узнав об аресте Пьер-Джорджо, тот не выразил никаких чувств и воздержался от комментариев. «Я посмотрю, что можно сделать», – торопливо ответил он и повесил трубку. Но на другой день, разговаривая с Анной по телефону, он пригласил ее зайти к нему в контору.

Пьер-Джорджо и Джузеппе Аризи были земляками. Оба родились в Бергамо, и семьи их почти одновременно переехали в Милан, где мальчики вместе посещали лицей Парини. Существовало нечто вроде землячества бергамцев, осевших в Милане. Они все знали друг друга, и хотя редко встречались, но в случае необходимости помогали друг другу. Поэтому Анна и решила встретиться с ним.

– Адвокат ждет вас, – пригласила ее пожилая, подчеркнуто строго одетая сотрудница, и через двойные двери Анна вошла в кабинет.

Джузеппе Аризи был на пять лет старше Пьер-Джорджо, но глубокие залысины на лбу и намечающаяся уже полнота делали его старше на вид. Пригласив Анну сесть, он выслушал те немногие подробности, которые она узнала от рассыльного из бакалейной лавки.

– Мне придется задать вам несколько вопросов, – сказал юрист.

– Я в вашем распоряжении, – ответила Анна, которая сделала бы что угодно, лишь бы помочь Пьер-Джорджо.

– С какого времени вы живете у доктора Комотти?

– С прошлого июня. Я бы хотела уточнить, что мы только добрые друзья, – пояснила Анна, чтобы очистить почву от любых двусмысленностей.

– Я буду откровенен с вами до грубости, синьорина Гризи, – предупредил адвокат. – Это будет не слишком приятно, но позволит нам сэкономить время.

– Делайте то, что считаете нужным.

Джузеппе Аризи пристально посмотрел на Анну своими ясными блестящими глазами.

– Вам известно, что Комотти – гомосексуалист? – спросил он.

Анна чуть было не ответила утвердительно, но в последний момент решила сдержаться. Она не хотела лгать юристу, который был единственной надеждой, единственным якорем спасения в этом сложном деле, но и не могла утверждать с уверенностью то, что могло быть просто предположением.

– Я не могла бы сказать это с абсолютной уверенностью, – поколебавшись, нашла она выход.

Этот вопрос был ей неприятен, и, чтобы успокоиться, она закурила сигарету.

– А с тенью сомнения? – настаивал юрист.

– Это так важно? – попыталась увильнуть она.

– Мы стоим перед проблемой, серьезность и сложность которой, очевидно, ускользают от вас… – Взгляд его голубых глаз стал строгим и пронзительным. – Возможно, я был недостаточно ясен. Но я нуждаюсь в сотрудничестве, а не в умолчании и увертках. Необходимо, чтобы вы ответили на мои вопросы прямо. Вы привлекательная девушка и жили под одной крышей с Комотти. Хорошо знаете его и, вероятно, его друзей. У вас никогда не вызывало недоумение поведение Пьер-Джорджо?

– Только легкое подозрение, – ответила Анна в замешательстве. – Но я никогда не видела ничего такого, что позволило бы сделать определенное заключение.

Адвокат едва не потерял терпение.

– Тогда я буду более прямолинеен, – сказал он. – Пьер-Джорджо Комотти был захвачен в парке, на берегу пруда, во время интимного свидания с неким Лучано Кремонези, двадцати четырех лет, актером. – Адвокат прочел это с листа, лежащего на письменном столе. – Речь идет также о пакете кокаина, найденном в кармане пиджака Комотти, – добавил он.

– Пьер-Джорджо никогда не употреблял наркотиков, – резко возразила Анна, потушив сигарету.

– Откуда у вас такая уверенность?

Действительно, откуда? Как она могла гарантировать, что Пьер-Джорджо никогда не употреблял кокаин?

– Я не знаю, – откровенно призналась она.

– Вы не можете отрицать вероятной гомосексуальности и можете утверждать, напротив, относительно предмета гораздо более тяжкого и деликатного, – заметил юрист.

Анна закрыла лицо руками и расплакалась.

– Извините меня, адвокат. Я растеряна и огорчена. И главное, я очень хотела бы помочь другу, который столько сделал для меня.

Адвокат Аризи успокоил ее улыбкой.

– Я полностью отдаю себе отчет в вашем душевном состоянии. Но мне в самом деле нужно ваше сотрудничество.

– А если кто-то просто пытался скомпрометировать его? – предположила Анна, осушив платком слезы.

– Это вполне возможно, – согласился адвокат.

– Его молодой друг? – предположила Анна.

– Не исключено, – пожал плечами Аризи.

– Но почему?

– Всегда есть причина, чтобы предать, – ответил он. – А когда ее нет, ее выдумывают.

– Известно что-нибудь об этом Лучано Кремонези?

– Практически все.

Анна закурила новую сигарету.

– Он актер, верно?

– Актер, подающий надежды, гомосексуалист, наркоман. Он был задержан несколько дней назад, а потом необъяснимым образом отпущен. Возможно, в обмен на донос. Не исключено, что он обменял свою безнаказанность на голову нашего друга.

– Это месть?

– Возможно, месть отвергнутого любовника. В непостижимых лабиринтах человеческой души встречаются иногда самые отвратительные виды гнусностей.

Анна взглянула на стену напротив, где висела картина, изображающая мирную деревенскую сцену.

– Возможно, это моя вина, – сказала она. – Пьер-Джорджо пришлось расстаться с ним, когда я попросила меня приютить. Помнится, я видела мельком молодого человека, который уходил, когда я явилась к Комотти.

– Не берите на себя вину за то, в чем вы не виноваты. Но что-то вы можете сделать. Судя по вашему первому роману, у вас есть фантазия и хорошо развито воображение. Вы могли бы выдумать какую-то правдоподобную причину, чтобы оправдать отсутствие Комотти в редакции. Всего на несколько дней. К счастью, завтра суббота. В воскресенье выходной. В общем, постарайтесь сделать все, чтобы не взбудоражить издательство.

– А не могут туда позвонить из квестуры?

– В квестуре не спохватятся до вторника. Вы выполняйте свою задачу. А об остальном позабочусь я сам, – решил адвокат.

– Пьер-Джорджо – это человек, которого я очень люблю. Я бы все сделала, чтобы спасти его, – сказала Анна.

– Если понадобится ваше непосредственное вмешательство, я дам вам знать.

– Мне кажется, вы настроены оптимистически, – заметила она. – Словно у вас припрятан козырь в рукаве.

Аризи улыбнулся.

– В курии есть один человек, очень влиятельный, к мнению которого прислушиваются. Монсеньор Себастьяно Бригенти. Я обращусь к нему. Он друг и наш земляк.

– А также друг Монтальдо, – обрадовалась Анна. – Он крестил последнюю дочь Эдисона. Но я знаю, что его нет в Милане. Думаю, он находится в Швейцарии.

– Это не проблема. У церкви длинные руки, они дотягиваются далеко.

Глава 3

Монсеньор Себастьяно Бригенти был разбужен робким «Доброе утро», которое прошептала бесшумная монашеская фигура. Для сестры Имельды поручение будить по утрам прелата было честью, к которой она еще не привыкла. Этот важный человек, который, в некотором смысле, был под ее опекой, внушал монахине глубокое почтение. Ради монсеньора Себастьяно Бригенти сестра Имельда готова была умереть.

Себастьяно открыл глаза.

– Доброе утро, сестра Имельда, – прошептал он.

Маленькая монахиня неопределенного возраста, с осунувшимся лицом и внимательным пытливым взглядом открывала в его комнате ставни.

– Будь славен Иисус Христос, – ответила она, повернувшись, и тихо вышла из комнаты.

Прелат поднялся. В комнату проникал мягкий свет дождливого утра. Было половина шестого. Он подошел к окну и посмотрел на двор, залитый водой. Несколько часов глубокого сна было достаточно, чтобы вернуть ему силу и ясность ума.

Одеваясь, Себастьяно вспомнил о встрече, запланированной на день.

Самым важным было свидание с профессором Антонио Мингарди, итальянским политэмигрантом, который пользовался большим влиянием среди интеллигенции, противостоявшей фашистскому режиму и еще питавшей иллюзии относительно того, что можно преобразовать систему изнутри, отстранив от власти дуче и его приближенных. Монсеньор Бригенти помогал ему, несмотря на риск, поддерживая контакты с римскими и миланскими друзьями, готовыми принять участие в этом деле.

Его присутствие в Лозанне не было случайным. Он сам упорно добивался, чтобы его перевели в этот швейцарский город. К этому решению, одобренному курией, его подталкивало стремление быть далеко от Эстер.

Мысль об этой женщине, которую он по-прежнему любил, и о маленькой Лоле не давала ему покоя. Себастьяно и раньше не раз приходилось делать тяжелый выбор и противостоять жизненным трудностям, но чувство, связывающее его с Эстер, было самым суровым испытанием, которому он подвергался когда-либо в своей жизни.

Себастьяно Бригенти родился в Бергамо и был единственным и последним потомком богатой и могущественной семьи фабрикантов оружия. В том возрасте, когда юноши его положения обычно веселятся и наслаждаются жизнью, Себастьяно неожиданно решил пойти в семинарию, повергнув в замешательство и уныние своих родителей и друзей. Он стал хорошим священником. Его способности, ум и громкая фамилия способствовали быстрым успехам на пути к вершинам церковной иерархии. А его умение здраво мыслить и проницательность в решении самых трудных проблем сделали из него весьма заметную фигуру. После нескольких лет, проведенных им в Ватикане, Рим направил его в миланскую курию.

– Времена тяжелые, – сказал ему на прощание его наставник. – Мы полагаем, что епископ Милана нуждается в таком человеке, как ты.

– Поручение нелегкое, – заметил Себастьяно. – Смогу ли я быть на высоте положения?

– Ты справишься, – отечески улыбнулся ему монсеньор. – Но прежде, я думаю, тебе не помешает небольшой отпуск. Ты много работал в последнее время. Слишком много даже для такого крепкого человека, как ты, – заключил он, сравнив с легким вздохом свою хрупкую старость с мощной мужественностью Себастьяно.

Так монсеньор Бригенти оказался на вилле Памфили в Кастильончелло, не представляя, что этот краткий осенний отпуск оставит отпечаток на всей его жизни.

Ему было известно, что многие священники нарушали обет непорочности, но даже не представлял себе, что сам однажды запятнает себя таким же грехом. Несколько месяцев он молча страдал, но, когда Эстер сообщила ему о рождении Лолы, Себастьяно доверил эту тайну епископу. Не для того, чтобы избавиться от угрызений совести, а чтобы получить добрый совет, чтобы понять, до какой степени он скомпрометировал этим свое призвание.

– А теперь, монсеньор, что вы хотите делать? – спросил его кардинал, не высказав по этому поводу никакого суждения.

– Хотел бы вернуться назад, но это невозможно, – сказал Себастьяно.

– Тогда идите вперед, – посоветовал кардинал. – Но только если чувствуете в себе достаточно силы, чтобы отныне твердо следовать по избранному пути.

И на другой день Себастьяно Бригенти уехал в Лозанну.

В это дождливое серое утро он отслужил в шесть часов раннюю мессу и потом вернулся в свои апартаменты, где сестра Имельда приготовила ему первый завтрак. На столе в столовой лежало несколько газет. Завтракая, он быстро просмотрел их.

Зазвонил телефон, и сестра Имельда торопливо взяла трубку.

– Из Милана. Вас, – сказала она, обращаясь к монсеньору.

– Соедините меня в кабинете, – приказал Себастьяно, вставая под огорченным взглядом монахини, которой хотелось, чтобы он завершил завтрак, приготовленный для него с такой заботой.

На голой стене кабинета висело деревянное распятие. Остальные стены были заняты книжными полками. Посреди комнаты располагался большой письменный стол, на полированной крышке которого стоял телефон.

– Кто говорит? – спросил Себастьяно, ожидая, что звонят из дворца архиепископа.

– Это Джузеппе Аризи, – сказал голос, прорывающийся сквозь шум и треск на линии.

– Какая-то проблема? – спросил Себастьяно, избегая ненужных преамбул.

Джузеппе Аризи рассказал другу о деле, в котором оказался замешан Пьер-Джорджо Комотти.

– А ты сам, что об этом думаешь? – спокойным голосом спросил Себастьяно.

– Что Пьер-Джорджо невиновен в отношении наркотика. Что же касается других наклонностей, тут все не так просто.

– Его допрашивали?

– Скорее всего, нет. Но я не знаю ничего определенного. Я еще не получил разрешения на свидание с ним, – сказал адвокат. – Ты можешь что-нибудь посоветовать?

– Поступай, как считаешь нужным. Что же касается меня, я сделаю все возможное, чтобы вернуть свободу невиновному, – успокоил его священник, прежде чем положить трубку.

Потом Себастьяно набрал номер и попросил срочно соединить его с Ватиканом.

– У священника прихода Сан-Амброджо скоро юбилей, – ясным и спокойным голосом сказал он человеку, ответившему ему на другом конце провода. – Мы должны достойно отметить его, пока нас не опередили другие.

Это было зашифрованное послание, которое означало следующее: «Наш связной в Милане арестован. Нужно вмешаться, пока его не подвергли допросу».

Потом он сделал еще один звонок.

– Это монсеньор Себастьяно Бригенти. Будьте добры синьора Давида Дубланка, – сказал он женщине, ответившей по телефону.

– Одну минуту, пожалуйста, – ответила телефонистка.

Через несколько секунд его приветствовал вкрадчивый мужской голос.

– Чем могу быть полезен, монсеньор?

– Мне нужно срочно вылететь в Италию, – сказал священник.

Его собеседником был еврей-банкир, сотрудничавший с теми, кто, так или иначе, боролся против режима. Он восхищался монсеньором Себастьяно Бригенти и уважал его за ум, честность и смелость.

– Когда? – спросил Давид Дубланк, рассчитывая в уме время, которое потребуется, чтобы помочь в подобном деле.

– Как можно быстрее, – сказал Себастьяно.

– Свяжитесь с моим пилотом. Он подготовит самолет. Он в вашем полном распоряжении, монсеньор, – закончил Дубланк, даже не спросив о причинах такой спешки.

Себастьяно покинул кабинет и вернулся в столовую, громко окликая сестру Имельду.

– Чем вы там занимаетесь, сестра? Спите? – вскинулся он, когда монахиня предстала перед ним, быстрая и молчаливая.

Она привыкла к резкости монсеньора, но на этот раз он показался ей более нервозным, чем обычно. Она молча остановилась перед ним в ожидании приказаний.

– Пришлите мне падре Томаса. И потом уберите все это, – показал Себастьяно на остывающий завтрак.

– Падре Томас в церкви. Принимает исповедь, – пробормотала монахиня.

– Он нужен мне здесь. Немедленно, – распорядился он тоном, не допускающим возражений.

Сестра Имельда наклонила голову в знак повиновения и исчезла так же тихо, как появилась.

Падре Томас, человек очень образованный и исполнительный, был секретарем монсеньора Бригенти.

Себастьяно прошел в спальню и сменил церковное облачение на костюм из коричневой шерсти и трикотажный джемпер. Из маленького сейфа, спрятанного за репродукцией «Мадонны со щегленком», достал швейцарские и итальянские банкноты, которые сунул, не считая, во внутренний карман пиджака.

Когда Себастьяно вернулся в кабинет, падре Томас уже ожидал его. Он был похож скорее на молодого семинариста, чем на священника – светловолосый, высокий, слегка сутуловатый. Лицо его было усеяно угрями, а внимательные живые глаза и тонкие губы, казалось, готовы в любой момент к улыбке. Себастьяно заметил его в Ватикане, привез с собой в Милан, а потом и в Лозанну. Пока у него не было причин разочароваться в своем помощнике.

Усевшись за письменный стол, Себастьяно протянул падре Томасу несколько исписанных от руки страниц, которые он подготовил за прошлую ночь.

– Отпечатайте их на машинке лично и пришлите мне, – приказал он, передавая ему листы. – Отмените все мои встречи на сегодня и на ближайшие два дня.

Падре Томас кивнул, сдерживая снедавшее его любопытство.

– Положитесь на меня, – сказал он.

– Я еду в Италию, – сообщил Бригенти, – по важному и срочному делу. Никто, кроме вас, не должен знать об этой поездке. Рассчитываю на вашу сдержанность.

– Не беспокойтесь на этот счет.

Себастьяно огляделся кругом, словно ища забытый предмет.

– Позвоните профессору Мингарди, – добавил он. – Скажите ему, чтобы он подъехал прямо на летное поле, и как можно скорее.

– Вы отправляетесь на самолете? – вопросительно вскинул брови молодой человек, скорее из любопытства, чем от мысли о риске, связанном с перелетом в военное время.

– На самолете синьора Дубланка, – уточнил Бригенти.

– Понимаю, – пробормотал падре Томас, который не разделял фамильярности, с которой его принципал обращался с банкиром. – Я буду молиться за вас, – добавил он.

– Да услышит вас бог, – ответил тот, изобразив на лице улыбку.

Прибыв в аэропорт на машине, предоставленной в его распоряжение Дубланком, Себастьяно встретил профессора Мингарди, который уже ожидал его.

Он взял друга под руку, и вместе они зашагали к взлетной полосе, где наготове стоял самолет.

– Арестовали Пьер-Джорджо, – вполголоса сообщил он.

– Когда? – обеспокоенно спросил профессор.

– Вчера в Милане, – ответил Себастьяно. – Они обыскали его квартиру.

– Этого следовало ожидать, – кивнул Мингарди. – Но Пьер-Джорджо – человек разумный. Он никогда не будет держать дома ничего компрометирующего. Меня больше беспокоит допрос. Эти люди не знают жалости.

Профессор Мингарди был теоретиком права, известным специалистом по гражданскому и уголовному законодательству.

– Первое, что надо сделать, это предупредить его связного в Комо. Пусть позаботится, чтобы исчезли материалы, которые могут вовлечь других людей, – подсказал прелат.

Антифашистская организация, в которой состоял профессор Мингарди, не занималась пропагандой и не планировала вооруженной борьбы. Она преследовала скорее гуманитарные цели, помогая преследуемым за политические убеждения и жертвам расовой ненависти. Римская церковь, не вмешиваясь в ее деятельность официально, способствовала созданию фронта солидарности, чем и занимался в Лозанне монсеньор Бригенти, который был связан, среди прочего, и с этой организацией. Прибыв в Лозанну, он связался с профессором Аугусто Мингарди, как ему было предписано в Риме. И почти сразу обнаружил, что одним из вдохновителей этой подпольной организации был Пьер-Джорджо Комотти.

Родители Себастьяно Бригенти хорошо знали графов Комотти, но Себастьяно и Пьер-Джорджо никогда не бывали друг у друга.

– Почему его арестовали? – спросил Мингарди.

– Гомосексуализм, – коротко ответил прелат. – Обвинение, возможно, подстроено полицейскими властями. Видимо, в этом замешана ОВРА.[2] Говорят еще о кокаине.

– Другими словами, донос, – заключил профессор.

– Как всегда, когда совершаются блестящие полицейские операции.

– На кого я могу, рассчитывать в Комо? – спросил Мингарди.

– На Джованни Липпи, работника типографии. Это верный человек, решительный и умный. Прощайте!

Мужчины дружески пожали друг другу руки. Пилот ожидал Себастьяно возле маленького одномоторного самолета.

– Вы тот пассажир, которого я должен доставить в Италию? – осведомился он.

– Это я, и я готов, – сказал Себастьяно. – Поспешим.

– Мне очень жаль, синьор, – возразил пилот, – но погода нелетная. Надвигается грозовой фронт.

– Какие распоряжения вы получили от месье Дуб-ланка?

– Доставить вас в Комо.

– Так выполняйте, – отрезал Себастьяно, собираясь подняться в самолет.

Пилот нерешительно посмотрел на него.

– Вы когда-нибудь летали, синьор?

– Летал, разумеется, – сухо ответил Себастьяно.

– В такую погоду?

– И даже в худшую.

В этот момент в облаках открылся голубой просвет.

– Ну что ж, возможно, погода улучшается, – нерешительно пробормотал пилот. – У вас, должно быть, какой-то святой покровитель в раю.

– Вполне возможно, хоть я этого и не заслуживаю, – серьезно ответил прелат.

Глава 4

Маленький Фабрицио с шумом грохнулся с велосипеда на глазах Эмилиано, который следовал за ним, нажимая на педали своего огненно-красного «Велакса». Это падение не причинило большого вреда – осталась только ссадина на колене правой ноги, пораженной полиомиелитом, на которую он припадал при ходьбе.

Эмилиано ласково помог ему подняться и подул на ссадину, стараясь уменьшить боль.

– Ничего страшного, – храбрился Фабрицио.

– Но тебе же больно, – сказал Эмилиано, которого восхищала сила духа и выдержка сводного брата. – Ты сможешь идти?

Фабрицио взглянул ему прямо в глаза и иронически улыбнулся.

– Прихрамывая, я смогу обойти весь свет, – шутливо ответил он.

Эмилиано привязался к этому мальчишке, слабому здоровьем и робкому, но, в то же время, умному и волевому, которого Джанни и Валли без конца высмеивали и дразнили, относясь к нему как к непрошеному чужаку в доме.

Поднявшись, Фабрицио захромал по дороге, с трудом преодолевая боль.

– Садись лучше ко мне на раму, – решил Эмилиано. – А твой велосипед мы заберем потом.

– Если тебе не будет слишком тяжело, – согласился Фабрицио.

Эмилиано поудобнее усадил его на раму и принялся крутить педали, направляясь по пустынной дороге к вилле, которая была уже совсем близко. Малыш обернулся к нему и поблагодарил его улыбкой.

– Тебе нетрудно? – спросил он.

– Нисколько, – успокоил его Эмилиано.

Приближалась первая военная зима. Война, бушевавшая в мире, с каждым днем все больше ожесточалась. Наступили и для Италии трудные дни. Эмилиано знал, что принадлежит к привилегированному классу, но для большинства итальянцев нужда стала реальностью. Угля не хватало, продовольствие распределялось по карточкам. Монтальдо же получали из своих сельскохозяйственных угодий мясо, масло, яйца и муку. Дети регулярно посещали школу в Милане, а выходные проводили в тишине виллы «Эстер», лакомясь блюдами, приготовленными Джильдой.

Подъезжая к вилле, Эмилиано посмотрел на свои наручные часы, которыми особенно гордился. Через полчаса пора было садиться за стол. С тех пор, как ему исполнилось одиннадцать лет, ему разрешили обедать с родителями и их друзьями. В то время как младшим накрывали стол в кухне.

В ста метрах от калитки их нагнал большой автомобиль. Это был черный «Фиат-1500», который остановился в нескольких метрах перед ними. Из машины вылез моложавый мужчина с мощной фигурой, одетый в темный джемпер с высоким воротом и коричневый костюм.

Эмилиано сравнил его с Диком Молнией, героем любимых детских комиксов, главным действующим лицом захватывающих приключений. Мальчик смотрел на него с восхищением и завистью, но, когда незнакомец обернулся и назвал его по имени, Эмилиано был несколько разочарован, поняв, что сказочный Дик Молния был всего лишь монсеньором Себастьяно Бригенти, другом семьи, которого он не видел уже много месяцев.

– Добрый день, монсеньор, – поздоровался он, подъезжая к нему на велосипеде.

Священник придержал руль и помог мальчику слезть.

– Я вижу, ты везешь раненого, – заметил он.

– Простая ссадина, – вставил Фабрицио, спускаясь на землю.

Себастьяно поднял малыша и усадил на заднее сиденье машины, к величайшей радости Фабрицио, который обожал автомобили.

– Сейчас я открою вам ворота, – предупредительно сказал Эмилиано. – Я не знал, что вы будете у нас к обеду.

– В действительности, никто не знает, что я здесь. Я хотел поговорить только с тобой.

Мальчик покраснел, весьма польщенный.

– А кто твой раненый? – спросил Себастьяно.

– Это сын Джильды, поварихи, – ответил он. – Он живет в нашем доме.

В несколько секунд у Себастьяно созрел план. Он сознавал, что вовлекает в свои дела невинного ребенка, но у него не было другого выхода: ему необходима была помощь мальчика. Себастьяно подошел к багажнику автомобиля.

– Ты сумеешь сохранить тайну? – спросил он.

Эмилиано твердо взглянул на него и гордо выпрямился.

– Никто не вырвет ее у меня, – с воодушевлением заявил он.

– А малыш?

– Он сделает все, как я скажу, – уверенно сказал Эмилиано.

Себастьяно открыл багажник и достал маленький чемоданчик.

– Тогда слушай меня внимательно, Эмилиано, – попросил он. – Я должен избавиться от этого чемоданчика.

– Вы хотите, чтобы я бросил его в озеро? – предложил мальчик.

– Я хочу, чтобы ты сохранил его. У тебя есть надежное место?

– Есть секретнейший тайник, – признался мальчик, увлеченный этим чудесным неожиданным приключением. – О нем никто не знает.

– Положи этот чемоданчик в свой тайник, – попросил священник, передавая его. – Иди.

Эмилиано бросился к беседке и, сдвинув одну из досок у ее основания, сбоку от деревянных ступенек, положил туда чемоданчик. Затем поставил доску на прежнее место и бегом вернулся к машине.

Себастьяно, издалека следивший за его действиями, поблагодарил Эмилиано крепким рукопожатием.

– Теперь мне пора уезжать, – сказал он. – Однажды я сам вернусь за ним или придет кто-нибудь от моего имени. Безопасность и даже жизнь многих людей теперь зависят от тебя.

Польщенный и взволнованный таким доверием, Эмилиано готов был уже поверить, что перед ним не монсеньор Себастьяно Бригенти, священник, а в самом деле любимый герой, обратившийся к нему за помощью, чтобы совершить один из своих невероятных подвигов.

– Никто никогда не узнает, что вы были здесь, – твердо сказал он.

– Я доверяюсь тебе, – поблагодарил Себастьяно, сжав его плечо и глядя прямо в глаза.

Себастьяно не мог уничтожить содержимое чемоданчика. Документы, содержавшиеся в нем, были нужны, чтобы поддерживать расширившиеся связи организации. Он долго думал во время полета, что делать с ними, и решил довериться случаю. Этот серьезный и честный паренек встретился ему в подходящий момент. Что бы случилось, если бы он встретил кого-то другого из членов семьи? Кто-то на небе, видно, помогал ему в этом деле. Во всяком случае, теперь документы были в полной безопасности и могли быть легко востребованы в случае необходимости.

Одна только мысль тяготила его. Эстер и его дочь были так близко, а он не мог увидеть их.

– Дома все здоровы? – спросил он.

– Все в порядке, – ответил Эмилиано. – Даже мама, которая после рождения Лолы чувствовала себя неважно, сейчас здорова.

– А как Лола? – Голос Себастьяно слегка дрогнул.

– Вредная. Как и все малыши, – махнул рукой Эмилиано.

– А что делает папа?

– Клянет бумажные фабрики, которые создают ему проблемы с бумагой. А тетя Полиссена, – продолжал он, – наконец-то нашла себе возлюбленного. А мне разрешили одному ходить в кино.

Себастьяно поздравил его с этим достижением.

– В общем, мы договорились насчет нашей тайны?

– Никто никогда не узнает, что мы виделись, – уверил его мальчик. – А вы скоро вернетесь?

– Не знаю. Во всяком случае, запомни, – повторил Себастьяно, – если однажды кто-нибудь от моего имени придет за этим чемоданчиком, ты должен отдать его.

– Можете быть уверены, – пообещал Эмилиано.

Он помог Фабрицио вылезти из машины, снова посадил его на раму велосипеда и поехал к дому, не оборачиваясь.

По дороге он наклонился к малышу и сказал ему:

– Мы с тобой этого человека и эту машину никогда не видели. Ясно?

Фабрицио поднял на него огромные глаза.

– Клянусь, – торжественно обещал он.

Прежде чем направиться к себе, Эмилиано привел Фабрицио на кухню.

– Что ты устроил на этот раз? – всплеснула руками Джильда, увидев ссадину на коленке сына.

– Ничего страшного, – ответил тот. – Просто свалился с велосипеда.

Тем временем Эмилиано быстро привел себя в порядок и бегом спустился в столовую. Все уже были за столом. Он выдержал строгий взгляд отца, который молча укорял его за это неоправданное опоздание, и уселся на свое место.

Перешагнув порог тюрьмы Сан-Витторе, Пьер-Джорджо Комотти увидел человека в темном джемпере и коричневом костюме, который ждал его.

Прошло двадцать четыре часа с момента ареста. Рубашка его была разорвана, лицо осунулось, правый глаз заплыл – последствия допроса, которому его вчера подвергли. Сразу после этого комиссар полиции заявил: «Это еще цветочки. Вами заинтересовалась ОВРА. Так что наши методы вам еще покажутся лаской. Вас переведут в Сан-Витторе, в ведение политической полиции». Только тут журналист понял, что положение его гораздо тяжелее, чем он предполагал.

Но после перевода в Сан-Витторе, когда Пьер-Джорджо уже приготовился к самому худшему, его неожиданно отпустили.

– Я монсеньор Себастьяно Бригенти, – прошептал мужчина, подходя к нему. – Ничего не отвечайте. Не оборачивайтесь. Старайтесь вести себя как можно естественней. За нами наблюдают.

Комотти молча кивнул, точно выполняя распоряжения прелата.

– Садитесь в такси, – приказал Себастьяно.

Через четверть часа такси довезло их до Порта Венеция. В доме на углу виа Мальпиги была контора адвоката Аризи, где юрист ожидал их в опустевшем помещении. Служащие уже ушли. Полная темнота окутывала город, использовалась система затемнения от воздушных налетов.

Пьер-Джорджо шумно приветствовал друга, потом упал в кресло в кабинете.

– Мне кажется, я в раю, – сказал он.

– Это все очень относительно, – возразил прелат.

Инстинктивно Пьер-Джорджо коснулся синяка под левым глазом, облизал вспухшие потрескавшиеся губы.

– У меня, должно быть, ужасный вид, – сказал он.

– Эти следы исчезнут быстро, – утешил его Себастьяно, приближаясь к окну.

Слегка отодвинул занавеску и увидел человека, стоящего у подъезда.

– А вот тех будет потруднее устранить, – прокомментировал он, намекая на полицейскую слежку. – Они следят за нами, – пояснил монсеньор Бригенти. – А упорное присутствие полицейских означает, что они не теряют к нам интереса.

– Во всяком случае, – заметил журналист, – тот факт, что я не в тюрьме, – это просто чудо.

– Никакого чуда, – уточнил священник. – Просто своевременное вмешательство в подходящий момент и немного везения, – добавил он, отходя от окна. – Однако вы, к сожалению, определенно погорели, если говорить прямо. Полицейские глупы и неотесанны, но у них бульдожья хватка. Так просто они не отпустят добычу.

Пьер-Джорджо и сам сознавал ужасное положение, в котором он оказался, но перспектива скорого возвращения домой, где его ждала горячая ванна и крепкий сон в своей постели, приводила его в хорошее настроение.

Адвокат Аризи дружески хлопнул его по плечу.

– Лучше откажись от мысли вернуться домой, – посоветовал он, – по крайней мере, пока что.

– Сегодня утром, когда Анна Гризи была в моем кабинете, целая шайка этих специалистов обшарила твою квартиру. Они распороли даже матрацы, – пояснил адвокат.

– Если бы они нашли какие-нибудь документы, мы бы сейчас тут не говорили про чудеса, – закончил Себастьяне.

– Я никогда не держал их дома. Их забрали вы? – спросил Пьер-Джорджо, обращаясь к Себастьяне.

– Документы в надежном месте. К счастью для всех, – заключил прелат, собираясь уходить.

Он снова подошел к окну. Человек все еще стоял у подъезда.

– Есть способ выйти отсюда незамеченными? – спросил он.

– Со двора можно пробраться к соседнему дому. Оттуда можно пройти к служебному входу театра «Диана», – сказал адвокат.

– Тогда я попрошу вас подождать несколько минут, прежде чем выходить. Первым выйду я.

– Ты возвращаешься в Лозанну? – спросил Аризи.

– Вполне возможно, – уклончиво ответил Себастьяне.

– Сегодня ночью? – поинтересовался Комотти.

– Если бог позволит. Во всяком случае, как можно быстрее.

Пьер-Джорджо подумал о Швейцарии, как о далекой мечте, о тихом острове в военной буре. Он вспомнил, что еще не поблагодарил Себастьяно.

– Как я могу отплатить вам за то, что вы для меня сделали?

– Постарайтесь не совершать ошибок, – ответил прелат.

– Я с болью и горечью думаю о своем легкомыслии, – посетовал на себя Пьер-Джорджо. – Это могло стоить жизни многим людям.

– Но этого не случилось, – утешил его Себастьяно. – Хотя вполне вероятно, что ваш вероломный друг почуял что-то серьезное. И в подходящий момент попытался скомпрометировать вас.

Журналист опустил глаза и взглянул на запыленные носки своих туфель.

– Эта история уже закончена, – пробормотал он. – И других не будет, обещаю вам.

– В вашей личной убежденности я не сомневаюсь, – сказал Себастьяно. – Но, несмотря на благие намерения, мы не всегда можем совладать со своей природой, – печально заметил он.

И, пожав на прощание руки двум мужчинам, тут же вышел из комнаты.

1943 год

СЕМЬЯ

Глава 1

Джанни Монтальдо с изумлением наблюдал за тетей Полиссеной и своим учителем, между которыми происходило нечто непонятное, что-то среднее между борьбой и игрой. Эта сцена и привлекала его, и в то же время отталкивала, как зияющая под ногами пропасть.

Тетя Полиссена стояла, прислонившись к одной из колонн беседки, а маэстро Гавацци, их строгий учитель, сжимал ее бедра и терся о них, словно это занятие было интересным и приятным. Сам Джанни в этом очень сомневался.

Из расстегнутой блузки Полиссены вываливалась ее огромная грудь, к которой маэстро Гавацци приникал с жадностью голодного младенца, в то время как рука его шарила под ее юбкой.

– Не надо, маэстро. Не сейчас, – не очень настойчиво протестовала Полиссена едва слышным задыхающимся голосом.

– Синьорина Полиссена, ваша чистота волнует мое сердце, поверьте мне, – шептал мужчина, не отнимая руку, которая все решительней действовала под юбкой.

– Вы говорите неправду. Вы лжец, – хныкала старая дева, защищаясь все слабее.

– Дайте мне хоть малейшее свидетельство вашего расположения, – просил Гавацци, свободной рукой расстегивая брюки и высвобождая из них нечто, что, по убеждению Джанни, мужчина никогда не должен показывать женщине.

Полиссена готова была уступить, но продолжала оказывать символическое сопротивление.

– Только один знак, – умолял маэстро, всовывая свою штуку под подол между голых ног Полиссены. – Я люблю вас, как никогда никого не любил, – задыхался он, судорожно двигая бедрами.

Джанни не способен был пошевелиться, охваченный необычным волнением, вызванным сценой, которую он наблюдал. Когда после нескольких конвульсий и стонов маэстро Гавацци оторвался от Полиссены и поторопился привести себя в порядок, в то время как она оправляла одежду, Джанни бесшумно отполз от кустов гортензий, росших у беседки, и со всех ног пустился домой.

Запыхавшийся, он вбежал в синюю гостиную, где Валли монотонно разыгрывала на рояле гаммы.

– Что я видел! – торжествующе крикнул Джанни.

Сестра презрительно передернула плечами и невозмутимо продолжала играть.

– Не видишь, что я занята? – бросила она, даже не обернувшись. – Уходи. У меня нет времени выслушивать твои глупости.

Но Джанни схватил ее за руку и так дернул, что девочка едва не свалилась с вертящегося табурета, на котором сидела.

– Ты с ума сошел? – взвизгнула Валли, освобождаясь от цепких рук младшего брата.

– Что я тебе скажу!.. – объявил мальчик и торопливо начал описывать все, что видел в беседке.

Его сбивчивый, но подробный рассказ дополнялся мимикой и возбужденными жестами.

– Пошли, – уговаривал он Валли, держа ее за руку и показывая в сторону беседки. – Пошли. Они еще там.

Валли не надо было просить дважды, когда дело касалось подслушивания или подглядывания.

– Вот они, – прошептала она, когда оба притаились за кустами гортензий.

Тетя Полиссена и маэстро Гавацци, прислонившись к колонне, страстно целовались в беседке, с восторгом только что пережитой близости.

– Это еще что, – прокомментировал Джанни. – Видела бы ты их раньше.

– Наверное, они занимались любовью, – прошептала девочка, которая с высоты своих одиннадцати лет считала себя всезнающей.

Джанни подозрительно взглянул на нее.

– Как это ты узнала, что они занимались любовью, если ты их не видела?

– Я могу это представить, – с уверенностью изрекла она.

– А теперь они чем занимаются? – подстрекнул ее Джанни.

Но так и не получил ответа, потому что увесистый подзатыльник прервал этот их разговор.

Эдисон Монтальдо, стоявший за их спиной, заставил детей подняться на ноги. Он увидел в беседке то же, что видели и они.

– Полиссена! – окликнул он грозным голосом, раздавшимся, словно гром среди ясного неба.

Застигнутые врасплох любовники прервали поцелуи и застыли неподвижно, как соляные статуи.

– А ну-ка домой! – приказал Монтальдо детям, которые немедленно ретировались. – С вами я еще поговорю.

Когда Эдисон вошел в беседку, Полиссена в голос рыдала, закрыв лицо руками, а маэстро Гавацци со страху сбежал, оставив свою даму наедине с грозным Монтальдо.

– Что ты себе позволяешь! – бушевал Эдисон, изливая свой гнев на несчастную сестру. – Стоит мне подумать, что мои дети были свидетелями этого постыдного зрелища, и мне хочется оторвать тебе голову.

– Прости меня, – прошептала она.

Но разгневанный брат уже удалялся в сторону виллы.

Глава 2

Задыхаясь, изнемогая, зажатая в завале, который сжимал ее, словно стальные доспехи, Анна Гризи судорожно пыталась схватить руку, протянутую ей сквозь брешь, проломленную в стене, но всякий раз ей не удавалось дотянуться до нее. Она сконцентрировалась на последней отчаянной попытке, прислушиваясь к голосу, который снаружи подбадривал ее.

– Ну же, ну!.. – призывал неизвестный спасатель. – Постарайтесь дотянуться. Места достаточно. Попробуйте пошевелить ногами.

Анна напряглась и, собрав все свои силы, смогла слегка пошевелиться.

– Получилось! – воскликнула она.

– Очень хорошо, – подбадривал ее незнакомец. – Теперь постарайтесь опереться на что-нибудь и хватайтесь за мою руку.

Правой ногой Анна нащупала что-то вроде ступеньки.

– Я готова, – сказала она.

– Молодец. Теперь слушайте меня. Попытайтесь приподняться и потянуться всем телом, – посоветовал мужчина.

Анна попыталась, но безуспешно. Эта неудачная попытка вызвала лишь чувство удушья и усилила панический страх.

Она перевела дух и попыталась снова, но ей никак не удавалось протиснуться в щель. Если бы ей удалось выбраться из разбомбленного подвала, открылся бы путь спасения и для остальных. Стоны, раздававшиеся за ее спиной, свидетельствовали о том, что кое-кто остался в живых. Прежде чем обрушились перекрытия, Анна видела испуганные лица детей, цеплявшихся за своих матерей.

– Не думаю, что мне удастся выбраться из этой западни, – обреченно прошептала она, в то время как лоб ее покрывался капельками пота.

– Смелей, еще одно усилие, – побуждал мужчина. – Синьора, вы понимаете, что я вам говорю? – спрашивал он.

– Все пропало, – прошептала Анна, чувствуя, что у нее больше нет сил действовать. – Я устала, я больше не могу, – сказала она себе, закрывая глаза.

– Послушайте! – накинулся на нее незнакомец, неожиданно изменив тон. – Я отсюда могу оценить ситуацию и считаю, что у вас есть возможность выйти. Не раскисайте! А ну-ка за дело! – приказал он.

Анна решила сделать последнюю попытку, в которую вложила остатки своей энергии. Она отчаянно рванулась, и ей удалось схватить руку, которую спасатель протягивал ей.

Мужчина энергично потянул ее и, вытащив на улицу, закричал:

– Эй, кто-нибудь! Помогите мне! Тут есть еще люди, которых нужно спасти.

Множество народу: военные, пожарники, медики и просто добровольцы – хлопотали в тех местах, куда их призывали на помощь. Кареты «Скорой помощи» стояли у разрушенных домов в ожидании раненых. Какой-то врач уложил Анну на носилки и протянул ей воды в алюминиевой кружке.

– Выпейте немного. Вот так, маленькими глотками, – успокаивал он мягким уверенным голосом.

Горло Анны перехватил болезненный спазм, губы были сухие и растрескавшиеся, казалось, она никогда не напьется вдоволь.

– Как вы себя чувствуете? – спросил врач.

Анна не ответила. Она воспринимала только звук его голоса, но ей не удавалось постичь значение слов. Мужчина помог ей встать на ноги.

– Вы сможете идти? – спросил он сочувственно.

Но именно в тот момент, когда Анна уже думала, что вполне овладела собой, она упала без чувств на руки врача, который снова уложил ее на носилки.

Тут же его позвали к другому пострадавшему. Предоставленная самой себе, Анна через несколько минут пришла в сознание и увидела людей, копошащихся вокруг руин и обломков. Со всех сторон доносились плач, крики, стоны и резкие, четкие приказания.

Глядя в серое небо над собой, Анна вспомнила, как ее друг, Пьер-Джорджо Комотти, погиб среди первых – ему пробило грудь упавшей балкой. Находясь в двух шагах от него, она ничего не могла сделать, чтобы помочь ему, будучи зажатой в завале. Анна видела, как Пьер-Джорджо умирал, моля бога, чтобы тот смилостивился и скорее избавил его от мучений. Но Пьер-Джорджо хрипел почти час, прежде чем умереть. В этот момент сама она, на исходе сил, потеряла сознание. Саверио, старый верный слуга, тоже погиб в подвале.

Бижо, ее собачонка, в самом начале бомбардировки убежала, объятая паникой. Теперь Анна увидела ее распростертой на тротуаре, развороченном взрывом. Казалось, что Бижо спит, но она была мертва. Анна дотянулась и погладила ее белую шерстку. Потом подняла глаза на спасателей.

– Я жила здесь, – сказала она тихо двум санитарам, которые собирались погрузить ее в «Скорую помощь».

Рядом кто-то закричал: «Нужны носилки!» Анна предложила освободить свои. Санитары помогли ей встать на ноги и указали на грузовик Красного Креста.

– Вы уверены, что сможете сами дойти? – спросил старший из них.

– Спасибо. Не беспокойтесь, – ответила она.

На скамьях, укрепленных внутри грузовика, сидело уже много народу. Но какой смысл отправляться в больницу, если она была цела? Механически она направилась к руинам и смешалась с толпой, в которой одни растерянно суетились среди развалин, другие пребывали в каком-то странном оцепенении, вызванном шоком. Анна прошла мимо лавки с разбитой дверью. На земле валялась вывеска: «Продажа говядины», на которой еще можно было разглядеть пятнистую морду теленка, нарисованную безвестным художником.

На стене кто-то написал белой краской: «Хлеба, мира и свободы! Да здравствует Бадольо![3] Долой свинью!»

Свиньей был Муссолини, уже покинувший страну. Но это не остановило войну. Бойня продолжалась, еще более жестокая, чем прежде.

В каком-то болезненном полузабытьи Анна бродила среди разрушенных домов, пытаясь осознать происшедшее. Временами она начинала плутать среди хорошо знакомых улиц, настолько все вокруг изменилось после бомбежки. Наконец признала с правой стороны внушительный темный силуэт отеля «Диана» и пошла к нему. Ей пришлось остановиться, чтобы пропустить семейство, которое толкало тележку, груженную своим скарбом – свернутыми матрацами, кроватными сетками, кастрюлями, старыми чемоданами.

С другой стороны улицы какой-то человек окликнул ее, но в этой сюрреалистической обстановке, среди развалин, Анна никак не прореагировала. Тогда решительными шагами он пересек улицу и направился к ней. Подойдя, мужчина взял ее за руку.

– Вы Анна Гризи? Я не ошибся?

– Да. Но я не знаю, кто вы. Извините, но я все забыла, – в замешательстве сказала она.

– Я Аризи, – сказал он. – Адвокат Джузеппе Аризи. Помните? – настаивал мужчина.

Анна покопалась в недавних воспоминаниях и наконец вспомнила. Конечно, она его помнит. Он был другом Пьер-Джорджо Комотти. Юрист, который помог ему выйти из тюрьмы после ареста в парке. Трагедия этой страшной ночи спутала в ее сознании все. Да и растрепанные волосы, покрытое пылью лицо и грязная, порванная во многих местах одежда делали этого мужчину почти неузнаваемым.

– Конечно, я помню вас, – взволнованно сказала она.

– Боже мой! До чего дошло! – вырвалось у Аризи.

На глазах его блестели слезы.

– Моя жена погибла среди развалин, – сказал он. – Она была такой хрупкой, так всего боялась. Жила среди романов, но привыкла к бомбардировкам, как и все мы. Она не захотела спуститься в бомбоубежище – была убеждена, что ничего не случится. Говорила, что не хочет погибнуть, как мышь. И эвакуироваться отказалась. Говорила, что, раз я остаюсь в городе, может остаться и она… Я тоже не спускался в убежище, – продолжал Аризи после мучительной паузы, – только она погибла, а я нет.

– Ужасно, – прошептала Анна. Горло и губы у нее невыносимо горели. – Хотя бы один глоток воды, – еле слышно сказала она, проведя рукой по лбу, покрытому испариной.

– Извините меня за болтовню… Вам нехорошо? Пойдемте со мной. Моя контора тут рядом, – заботливо предложил Аризи.

Поддерживая друг друга, они медленно зашагали среди руин. Оба были в таком состоянии, что едва передвигали ноги от пережитых волнений и усталости.

– Какое сегодня число? – спросила Анна, когда они добрались до дома, где была контора адвоката.

– Девятнадцатое августа, – ответил Аризи. – Американцы освободили Сицилию.

Это была хорошая новость, но Анна не могла радоваться. Она покачала головой и произнесла:

– Я два дня провела в этом убежище. Думала, уже не выберусь из него. Я все потеряла. У меня нет больше ни дома, ни друзей. Я так одинока. Мне страшно хочется пить. Пить!.. Очень хочется пить!..

И она упала без чувств на руки Аризи.

Уже час, как они покинули город и ехали по шоссейной дороге на велосипедах, встречая лишь автомобили с газовыми баллонами на крыше да редкие военные грузовики, которые работали на бензине. «Ланча» адвоката была конфискована, как многие личные автомобили, и он с трудом нашел для себя и Анны эти ржавые скрипучие велосипеды, готовые развалиться с минуты на минуту.

Страна была разорена. Выжившие наспех хоронили мертвых, не зная, останутся ли завтра сами в живых. Повсюду выстраивались бесконечные очереди: за спичками, за сигаретами, за солью, за кусочком черного хлеба, который можно было еще получить по карточкам.

Анна осталась не только без дома, но и без работы. Еженедельники и журналы Ровести практически прекратили публикации, и ей не на что было жить. Она была еще очень слаба и с трудом нажимала на педали, озабоченная лишь тем, чтобы удержать на багажнике в равновесии чемоданчик с немногими личными вещами, которые ей удалось собрать.

Небо было ясным, и жара давала себя чувствовать. Поля вдоль дороги, пожелтевшие от засухи, перерезались рядами тополей и тутовых деревьев.

Их целью был Белладжо, где один нотариус, друг Аризи, предложил ему надежный приют. Джузеппе сказал об этом Анне и предложил и ей поехать с ним. После некоторого колебания она согласилась. Оба они были одиноки, и им следовало держаться друг за друга, чтобы легче было справиться с трудностями и обрести надежду.

– Я больше не могу, давай отдохнем, – взмолилась Анна.

– Доедем до того дома, – предложил Джузеппе.

– Хорошо, – согласилась она.

Добравшись до стоявшего на отшибе крестьянского дома, они прислонили велосипеды к стене и укрылись в тени под навесом. Хозяйка вышла на крыльцо и сердечно поздоровалась с ними.

– Мы не помешаем вам, если передохнем здесь немного? – учтиво спросил адвокат.

– Да что вы, – улыбнулась та.

У нее был цветущий вид здоровой молодой женщины.

Двое детей, мальчик и девочка, подбежали к ним, с любопытством уставясь на незнакомцев. Несколько кур сосредоточенно рылись возле навозной кучи. Вокруг была мирная сельская тишина.

Разговорились о войне. Анна и Джузеппе рассказали про бомбардировки Милана, которые следовали в последние дни одна за другой. Женщина рассказала им о себе. Она жила здесь с родителями и мужем. Двое ее братьев были на фронте: один в России, а другой на Сицилии. Семья надеялась, что они останутся живы и вернутся после войны. Муж ее потерял руку на французском фронте и был демобилизован из армии.

– К счастью, левую, – сказал он, появляясь под навесом.

Это был крепко сложенный и сильный молодой человек с простым крестьянским лицом и открытой улыбкой.

– Далеко едете? – спросил он.

– Куда ноги донесут, – ответил Джузеппе. – Но они у нас не слишком выносливые.

– Да, вы не похожи на спортсменов, – засмеялся хозяин дома. – Да и машины у вас вот-вот развалятся.

Узнав, что Джузеппе – адвокат, а Анна – писательница, крестьяне прониклись к ним большим уважением.

– Мы собираемся садиться за стол. Оставайтесь пообедать с нами, – предложил мужчина.

Анна и Джузеппе вопросительно посмотрели друг на друга и, поблагодарив, приняли приглашение.

– У нас только макароны, фасоль да кусок сыра, – оправдывалась женщина.

– Да это королевский обед, – убежденно сказал Джузеппе.

Они просидели за столом целый час в большой кухне, обедая и разговаривая. В подходящий момент появилась на столе и бутылка молодого вина, которому все, включая детей, воздали честь. А расстались они после этого застолья уже настоящими друзьями, договорившись увидеться еще когда-нибудь после войны.

В сумерках приехали в Комо. Анна просто оцепенела от усталости, да и Джузеппе не мог скрыть утомления, которое буквально парализовало его. Увидев гостиницу на окраине города, они тут же свернули к ней. Все комнаты уже были заняты эвакуированными, но хозяева, которые приняли Анну и Джузеппе за мужа и жену, устроили их на ночлег в помещении, приспособленном под склад.

– Вам повезло. В наше время склады пустуют, – сказал хозяин, провожая их.

Его жена постаралась сделать постель поудобнее, постлав чистые, пахнущие свежестью простыни и белое пикейное покрывало. В темноте Анна и Джузеппе разделись и улеглись рядом как ни в чем не бывало, не испытывая неловкости и смущения. Они лежали молча, не говорили друг другу нежных слов. Им просто было хорошо вместе.

В темноте их тела слегка касались друг друга, а губы слились в поцелуе, легком и чуточку неумелом, как у подростков. Они не испытали жгучей страсти, но любили друг друга с простотой и естественностью двух супругов, проживших вместе целую жизнь и стремящихся одарить друг друга лаской и нежностью.

Глава 3

Была война во всей ее трагической реальности. Запах смерти, окровавленная земля, обгорелые стены разрушенных домов, трупы, наваленные на грузовиках, беженцы и бездомные, которые бродили по дорогам, не зная, куда податься, – все это стало обычным явлением.

Поначалу Эдисону Монтальдо казалось, что вступление Италии в войну откроет перед ним какие-то новые перспективы, но чем ближе к концу, тем большими потерями она оборачивалась и для него. Все знали о его симпатии к режиму, о его сотрудничестве с фашистами, и приближался час, когда эти счета придется оплатить. А известие о разрушении типографского комплекса Монтальдо вблизи Модены во время ночной бомбардировки развеяло последние иллюзии, что ему удастся пережить войну без особых потерь.

Телефонный разговор, из которого он узнал ужасные новости, все время прерываемый помехами и заглушаемый треском, впервые заставил его дрогнуть. Голос Джакомо Минетти, директора типографии, был неузнаваем от волнения, ярости и помех на линии, как будто взрывы и треск пожара доносились сюда вместе с ним.

Ночные налеты на Милан заставили Монтальдо из осторожности проводить все ночи на вилле на озере. А днем он уезжал в издательство на корсо Монфорте, где хоть и со многими трудностями, но работа продолжалась: пусть небольшими тиражами, но еженедельники и книги продолжали выходить. Предыдущей ночью Эдисон видел зарево со стороны Милана, сопровождавшееся глухим рокотом бомбардировки, и, как только на рассвете зазвонил телефон, сразу подумал о том, что разрушено его миланское издательство. Когда же узнал, что пострадал типографский комплекс в Модене и издательство «Монтальдо» поражено в самое сердце, он похолодел. Это было его любимое детище, смысл всей его жизни, лучшее выражение его предпринимательской удачи и престижа. Он сразу вызвал шофера.

– Заводи мотор, – приказал он. – Мы немедленно отправляемся в Модену.

Микеле кивнул и поспешно вышел. В утреннем полумраке Эдисон вошел в комнату Эстер. Лола спала с ней в одной кровати, прижавшись к матери. Он растрогался, глядя на невинный сон женщины и ребенка. Наконец он нагнулся и легонько коснулся плеча жены.

Эстер тут же открыла глаза.

– Я еду в Модену, – сообщил он.

– В Модену? – прошептала она.

– Да. Кажется, разбомбили типографию, – объявил он.

Эстер как можно осторожнее высвободила Лолу из своих объятий, выскользнула из постели и, накинув халат, проводила мужа до машины.

– Позвони, если сможешь, – сказала она, коснувшись губами его щеки.

– Обязательно, – пообещал Эдисон.

После падения фашизма и депортации Муссолини только самые оголтелые сторонники режима, вопреки здравому смыслу, продолжали верить в грядущую победу. Эдисона уже не было среди них. Он понял, что с прежним режимом все кончено, но, что ждет в будущем его самого, не представлял.

Поездка была ужасной. Страшные призраки войны обступали со всех сторон. Они ехали по разбитым дорогам, по разбомбленным и наспех починенным мостам, подвергались внезапным обстрелам.

На закате второго дня они увидели почерневший и еще дымящийся остов того, что еще несколькими днями раньше было большим типографским комплексом. Там, где прежде стояли ротационные машины, теперь лежали лишь груды развалин. Самые совершенные американские и немецкие печатные станки превратились в ни на что не годные груды металлолома. От всего комплекса остались лишь жалкие руины, испещренные трещинами и почерневшие от огня.

Машина остановилась на площадке, где когда-то был вход в здание. Монтальдо вылез из машины и, тяжело ступая, подошел к директору типографии, который ожидал здесь его.

– И это все, что осталось? – спросил он у Джакомо Минетти.

– Да, все, что вы видите, – ответил тот.

Его гордость, его любовь – этот громадный сверхсовременный издательский комплекс больше не существовал. Нужно было все начинать сначала, нужно было на его месте выстроить другой, чтобы спасти свое дело, чтобы обеспечить работой всех тех людей, что раньше служили здесь, чтобы придать смысл существованию всех этих мужчин и женщин, в молчаливом ожидании собравшихся перед руинами.

Эти люди работали здесь со времен основания издательства «Монтальдо», и вот теперь у них ничего не осталось, кроме этой солидарности, которая сплотила их перед лицом беды и которая должна была помочь им пережить войну – это чудовище, пожиравшее и самих людей, и все то, что было создано их руками.

Все они знали Эдисона Монтальдо и, помимо его положения хозяина, уважали в нем то предпринимательское чутье, ту деловую хватку, то умение использовать людей по их способностям, с помощью которых ему удалось когда-то этот комплекс создать. Но все было уничтожено бомбами, и теперь все предстояло воссоздать заново. Если, конечно, у него и у них хватит на это сил.

И пока Эдисон был один на один со своим отчаянием и жгучим чувством бессилия, они молча стояли и чего-то ждали от него. В этот момент он многое понял. Он понял, что для него наступил час расплаты. У всех этих людей, что, вопреки очевидности, на что-то надеялись, молча стояли и ждали от него какого-то решения, которое могло бы спасти их будущее, ему хотелось сейчас попросить прощения, чтобы освободить от гнета свою совесть. Он бы хотел отречься от того, что не уставал повторять с воодушевлением все эти годы: «Фашизм поможет нам вырасти, стать великими. Он выведет из средневековья нашу экономику». Воспоминания об этом теперь жгли его стыдом.

Эдисон повернулся к Минетти. Этот молодой инженер, с решительным выражением лица и прямым честным взглядом, тоже ждал его слов.

– Друг мой, – сказал ему Эдисон Монтальдо, – все пропало. Все кончено.

Легкая улыбка вдруг осветила красивое лицо молодого человека.

– Пепел – это удобрение, из которого возрождаются самые честолюбивые замыслы, – сказал он. – Особенно если взяться за дело всем вместе. Ну а пока что делать этим людям? Как им прокормить свои семьи?

Эдисон Монтальдо обвел взглядом всех стоявших перед ним людей. Одного за другим: инженеров, механиков, верстальщиков, линотипистов, наборщиков. Узнал среди них старого корректора, которому хватало одного взгляда, чтобы увидеть грамматическую ошибку или вкравшуюся опечатку. Он представил их себе на привычных рабочих местах и снова увидел в действии это огромное предприятие. Он видел, как набираются, буква к букве, строка к строке, творения великих писателей, острые статьи журналистов, заметки специальных корреспондентов и просто скромных рядовых репортеров, как все это переносится на бумагу в линотипном зале, где машины стоят, точно позвонок к позвонку, образуя спинной хребет какого-то доисторического чудовища. Эдисон представил все это, и слезы навернулись ему на глаза.

Этот типографский комплекс в Нонантоле был его гордостью, его жизнью. Когда-то, много лет назад, он женился на Эстер только потому, что ее состояние позволило соорудить это грандиозное предприятие. Он никогда никого по-настоящему не любил, никогда и ничего не делал со страстью, за исключением того, что относилось к его издательской профессии. Эдисон Монтальдо был плохим мужем и никудышным отцом, но зато он был великим издателем, крупнейшим предпринимателем, и в этом была его гордость. И вот теперь он оказался всего лишь слабым, бессильным человеком, чьи многолетние труды и достижения были сметены с лица земли за одну ночь. Бомбы уничтожили все труды, все радости, тревоги и надежды, все мечты его жизни.

– Мы выплатим всем сотрудникам двухмесячное жалованье, – спокойным голосом сказал он директору типографии.

– Двухмесячное? – с сомнением спросил инженер Минетти.

– Двухмесячное, – подтвердил Монтальдо, быстро прикинув в уме свои наличные возможности. – Это все, что я могу сделать для них. Будем надеяться, что за это время союзники закончат войну.

И, обращаясь ко всем, громко, чтобы все могли слышать, он сказал:

– Когда наступит мир на нашей земле, мы все восстановим. Типография будет вновь отстроена. И мы будем, как и прежде, работать вместе. Но до тех пор у всех у нас единственная цель: постараться выйти живыми из этой катастрофы.

Его услышали все, и сотни людей вздохнули с облегчением. Каждый почувствовал, что есть еще на что надеяться, ради чего жить. Они поняли, что хозяин не покинет их, и на эту его решимость готовы были ответить такой же решимостью. Никогда они не были так едины.

Эдисон повернулся и пошел к дороге. Джакомо Минетти проводил его до машины, в то время как рабочие разбредались по домам.

– А что собираетесь делать вы? – спросил его Монтальдо, открывая дверцу.

– Постараюсь быть полезным родине, – сказал тот, едва заметно улыбнувшись.

– В каком смысле? – спросил Эдисон.

– Надо помочь тем, кто хочет вымести из Италии фашистов и немцев, – ответил Минетти. – Я уйду в горы, где формируются партизанские отряды. Там люди нужны.

– Понимаю, – кивнул Эдисон.

Он слышал об этих партизанских отрядах, хотя и не верил в их способность серьезно сопротивляться регулярным частям. Он уважал храбрость этих людей, но не верил в действенность Сопротивления.

Микеле включил зажигание и завел мотор.

– Мы снова встретимся, когда все это кончится, – пообещал Минетти, протягивая руку, которую Монтальдо крепко пожал.

– Дай бог, – прошептал Эдисон, усаживаясь рядом с водителем.

По дороге домой они сделали остановку в Рубьере, на виа Эмилиа. Оба проголодались и устали. Увидев старинную вывеску остерии «Золотой лев», где он бывал в детстве вместе с отцом, Монтальдо решил остановиться здесь. Его отец, занимавшийся торговлей скотом, был великим обжорой, выпивохой и азартным игроком, который сновал по всем рынкам в поисках выгодных сделок, доступных женщин, шумных кутежей. Иногда он брал с собой и старшего сына, названного в честь великого изобретателя Эдисоном.

И теперь, оказавшись перед этой выцветшей от времени вывеской, которая вызвала в его памяти веселую сутолоку, смех и шум голосов, вкус красного шипучего «Ламбруско», а главное, аппетитные запахи соусов из кухни и свежего хрустящего хлеба, Эдисон, не раздумывая, велел Микеле остановиться.

Он припомнил и смуглые точеные руки женщины с чувственными губами и томными глазами. Разнося еду и протирая столы тряпкой, она наклонялась, открывая в широком вырезе блузки глубокую белоснежную борозду между роскошными грудями.

Ее звали Милее, и это имя, значения которого он не знал, казалось ему таким же нежным, как и ее зазывающий взгляд. Когда один знающий посетитель сказал, что Милее означает «солдат», она приняла это в шутку и продолжала хвалиться им, как синонимом нежности и женственности. Милее была статная женщина и походила на трактирщиц былых времен. Ей приписывали множество любовных похождений, но у нее не было какого-то одного постоянного друга сердца, как не было и детей, которых бы она очень любила и общаясь с которыми способна была бы растрогаться до слез.

В эти военные годы подобные заведения в основном были заполнены пожилыми людьми, но завсегдатаи «Золотого льва», казалось, так и состарились среди этих выщербленных временем стен. Войдя в остерию, Эдисон оглянулся кругом и увидел сгорбленную старушку, с маленькими мутными глазами и лицом, изборожденным морщинами, сидящую за стойкой.

– Милее, – тихо позвал он.

– Что угодно, синьор? – ответила Милее, мигая глазами, пытаясь разглядеть что-то знакомое в этом хорошо одетом господине в сопровождении молчаливого спутника, который вызывал в ней какое-то смутное подозрение.

– Милее, ты помнишь меня? – спросил Эдисон, слегка улыбнувшись.

Он тоже постарел, а последние события и три бессонные ночи сделали его еще старше.

«Золотой лев» всегда давал пристанище ворам и мошенникам, людям, находящимся не в ладах с властями, а в последнее время также дезертирам и партизанам. Бунтарские склонности Милее были хорошо известны, и потому старуха имела веские причины, чтобы остерегаться шпионов и фашистских агентов. Любой незнакомец был возможным врагом.

– Почему я должна знать вас? – с некоторой агрессивностью возразила она.

– Я Эдисон, – терпеливо объяснил он, – сын Силлы Монтальдо, торговца. Я бывал здесь малышом. Помнишь?

При этих словах губы женщины дрогнули.

– Ты сын Железного Уса? – наконец спросила она, и глаза ее увлажнились. – Он был красивый мужчина, твой отец. И я была в ту пору красавица. А ты был славным мальчонкой.

– То были другие времена, – ответил Эдисон, вспомнив вечера, когда он засыпал, уронив голову на скрещенные на столе руки, убаюканный рокочущим голосом отца, который держал за столом банк с друзьями.

– Ты ведь из тех, кто пробился в люди, – сказала пожилая женщина, погружаясь в свои воспоминания. – Здесь много говорили о тебе, о твоей удаче.

– Удача приходит и уходит, – вздохнул Эдисон, садясь за стол.

Микеле вслед за хозяином сделал то же.

– Мы бы хотели поесть, Милее. Найдется у тебя что-нибудь?

– С едой плохо, сынок, – пожаловалась старуха. – Но я не дам вам умереть с голоду, – успокоила она, исчезая за дверью кухни.

Эдисон и Микеле молча ждали, пока она не появилась с едой.

На подносе Милее принесла два куска черного хлеба, немного сыра и маринованный перец.

– Мне стыдно ставить на стол такой скудный ужин, – извинилась она, – но война довела нас до нищеты.

Пока они ели, Милее сидела напротив, опершись локтями о стол и сцепив свои узловатые пальцы.

– Все здешние синьоры давно уехали. Как случилось, что ты еще здесь? – спросила она несколько подозрительно.

– Я больше не синьор, – признался ей Эдисон. – Война уничтожила все, что у меня было.

– Война, – пробормотала старуха, устремив глаза в пустоту. – На станции на запасном пути есть состав для перевозки скота. Немцы загнали туда наших солдат, словно животных. Сегодня ночью их увезут в Германию. – Далекий свисток паровоза словно подтвердил эти слова старухи, которая продолжала: – Они нездешние. Парни из Венето и с юга. Женщин, которые осмелились подойти к составу, чтобы передать им еду и питье, они разогнали ударами прикладов и штыками. Четверо попали в больницу.

– В Модене, Парме и Милане тоже забирают всех мужчин, – вставил Микеле.

– Сегодня утром, – снова начала Милее, – немцы захватили несколько человек из наших. Это случилось вон там, за старым мостом. Среди них были и два сына моей племянницы Тирсилии. Солдатами даже никто не командовал, офицеры их бросили. Нашим ребятам удалось сбежать. Они знают местность и побежали прямо в горы. Ушли к партизанам. Будь прокляты Муссолини и Гитлер! Бог знает, когда я снова увижу этих ребят, – вздохнула она.

– Увидишь, – постарался утешить ее Эдисон, хотя сам и не был убежден в этом.

Он мало верил в силу партизан, этих вооруженных чем попало, плохо экипированных людей, без надлежащего руководства и точного плана действий. Он верил скорее в войска союзников с их распроклятыми бомбардировками, которые сровняли с землей его типографский комплекс.

Единственной альтернативой наступлению американцев и англичан было бегство в Швейцарию. Только там можно было пережить всю эту кутерьму и быть спокойным за свою семью.

– Ты увидишь их, – снова повторил Эдисон.

Он выпил залпом стакан вина, чтобы заглушить боль и попробовать в дороге заснуть. А когда спросил счет, Милее со слезами на глазах отказалась от денег.

– Ты подарил мне воспоминания о моей молодости, – сказала она. – И хоть немного развеял мою тоску.

Обратный путь оказался гораздо быстрее и легче. Некоторые коммуникации уже были восстановлены, а понтонные мосты заменили те, что были разрушены бомбами. Когда в конце путешествия Эдисон увидел верхушки высоких деревьев в парке виллы «Эстер», то испытал огромное чувство облегчения. Он с радостью подумал о горячей ванне, хорошем обеде и своей удобной постели, которая дожидалась его.

Но, выехав на ведущую к вилле аллею, Микеле вдруг свернул в сторону и затормозил в зарослях ореховых кустов.

– Там, на вилле, немцы, – предупредил он, показывая в направлении ворот, возле которых видны были очертания замаскированного «Мерседеса».

– Постараемся избежать этой встречи, – насторожился Эдисон. – По крайней мере, пока не выясним их намерения. В нашем положении всего можно ожидать.

Микеле ловко развернулся и поехал прочь от виллы.

Глава 4

Эстер задумчиво сидела на каменной скамье под большой ивой, чьи гибкие ветви касались неподвижной воды пруда. Розовые кувшинки блестели в оправе из широких мясистых листьев, а лебеди, ленивые и важные, медленно скользили по воде, выставляя напоказ свои горделивые профили.

Беспокойство и неопределенность мучили ее. Эдисон уехал в Модену четыре дня назад, и до сих пор от него не было никаких известий. Она звонила в его издательство, но ничего не смогла выяснить. Несколько раз генеральный директор звонил с корсо Монфорте и справлялся об Эдисоне, но было видно, что он беспокоился больше о себе самом и своем будущем, чем о хозяине издательства.

Эстер бросила взгляд на детей. К счастью, все они здесь, рядом с ней, в этом спокойном уединении, и все-таки жизнь стала очень трудна и опасна даже для тех, кто имел много денег.

Дети большинства их друзей были заблаговременно отправлены в швейцарские пансионы. Эдисон же, друживший с фашистами, всегда считал себя неуязвимым и решил, что будет достаточно отправить семью лишь сюда, в Белладжо, что гарантировало, по его мнению, полную безопасность.

Валли, которой исполнилось двенадцать лет, взяла на себя роль строгой учительницы и терроризировала младших, включая Лолу. Она любила устраивать диктанты и нарочно подбирала трудные слова, чтобы они сделали побольше ошибок, а потом с удовольствием распекала их за это. Трехлетняя Лола послушно чертила каракули на белых листах альбома для рисования, и Валли, обвиняя малышку в неаккуратности, все время наказывала ее. Фабрицио слушался сестру из страха, а Джанни просто терпел выходки Валли, вынашивая планы ужасной мести.

Эмилиано возвышался над ними, сидя на ветви большой секвойи, куда он забрался по длинной лестнице. Ему было четырнадцать лет, и он с увлечением читал роман Бальзака.

Голос Анджелины прервал размышления Эстер.

– Извините, синьора, – сказала горничная, – пришел настройщик и спрашивает вас.

Это был маленький худой человечек с висячими усами, абсолютно неподходящими к его лицу преждевременно состарившегося ребенка, делавшемуся еще более смешным благодаря очкам с толстыми стеклами. Он был органистом церкви Сан-Джакомо и пунктуально являлся раз в году на виллу, чтобы настроить небольшой рояль и пианино, которые по желанию Эстер были куплены для детей.

К детям приходила пожилая учительница музыки, которую они прозвали Мохнатая из-за большой родинки, густо покрытой волосами, на правой щеке. Это была мягкая и терпеливая старая дева, с невероятным рвением относящаяся к своим обязанностям, покорно вынося все выходки строптивых учеников. Джанни до того ненавидел фортепьяно, что однажды запер его и выбросил в окно ключ от инструмента. Потребовались долгие и прилежные поиски учительницы, чтобы найти его. Единственный, кто извлек пользу из этих уроков, был Фабрицио, который обладал прирожденной музыкальностью и почитал счастьем для себя брать эти уроки, как настоящий Монтальдо.

Настройщика звали Лодовико Джиларди. Эстер встретила его у входа и удивленно посмотрела на него.

– Разве вы должны были прийти сегодня? – вежливо спросила она, поздоровавшись.

Никогда не случалось, чтобы маэстро Джиларди являлся без ее вызова.

– Нет, синьора, – смутился тот. – Я пришел не для того, чтобы настраивать фортепьяно.

– Какова же цель вашего визита?

– Речь идет об одной очень деликатной вещи, – сказал Джиларди, который держал в руках папку для нот и неловко переминался с ноги на ногу, пытаясь скрыть некоторое замешательство.

– Слушаю вас, – подбодрила его Эстер, приглашая движением руки сесть на диванчик.

Мужчина подозрительно оглянулся кругом, не решаясь сесть.

– Я бы не хотел быть неправильно понятым, синьора Монтальдо, – озабоченно сказал он. – Но нас никто не слышит?

Маэстро Джиларди выглядел таким обеспокоенным, что Эстер начала волноваться.

– Мы абсолютно одни, – вежливо сказала она. – Но, во имя всего святого, не держите меня в неведении. Что же такое произошло?

– Видите ли, синьора, я бы хотел забрать один предмет, спрятанный несколько месяцев тому назад в вашем саду.

Эстер заметила пунцовый румянец, заливший щеки гостя.

– Какой предмет? – встревоженно спросила она.

– Один чемоданчик, если я правильно понял, – выпалил он одним духом. – Или, вернее, документы, содержащиеся в этом чемоданчике.

– Какие документы? – Эстер решительно ничего не понимала.

– Секретные бумаги, содержание которых было бы лучше не знать. Я и сам этого не знаю, синьора Монтальдо.

Больное сердце Эстер начало учащенно биться.

– Кто спрятал их в моем доме? – спросила она. – И где они спрятаны?

– Под лестницей, ведущей в беседку, – признался настройщик, ответив только на второй вопрос.

– Но кто их спрятал? – настойчиво повторила она.

– Этого я не могу вам сказать. Потому что и сам не знаю. Клянусь вам, синьора Монтальдо, – сказал музыкант, который, казалось, вот-вот заплачет!

– Почему я должна верить вам? – спросила она.

Настройщик открыл папку с партитурами, вынул оттуда запечатанный конверт и протянул его Эстер.

– Это все, что я могу сделать, чтобы вызвать ваше доверие, – сказал он.

Дрожащей рукой Эстер вскрыла конверт. Он был такой тяжелый, плотный и толстый, что ей пришлось приложить немало усилий, чтобы разорвать его. Внутри был только маленький черепаховый гребень. Эстер сразу узнала его, и сердце ее упало. Она признала его без всякого сомнения, этот гребень с изящным серебряным цветочком принадлежал ей. Эстер вспомнила, как долго искала его много лет назад в Кастильончелло, после ночи, проведенной с Себастьяно. Она перевернула тогда всю спальню в попытках найти его, но, убедившись в тщетности своих усилий, убрала оставшийся парный гребень в ящик туалетного столика.

– Будьте любезны, подождите минутку, – сказала она.

Она поднялась на верхний этаж и пошла в гардеробную. Открыла ящик и нашла маленький черепаховый гребень. Сравнила его с тем, который передал настройщик. Они были совершенно одинаковые.

– Значит, это ты взял его, – тихо сказала она, словно говоря с Себастьяно.

На мгновение Эстер почувствовала себя счастливой. Значит, все эти годы он хранил маленькое воспоминание о ней, а теперь возвращал его, чтобы дать понять, что любит ее, и она должна верить словам маэстро Джиларди.

Эстер сунула в карман юбки оба гребня, наконец-то соединенные, и вернулась к настройщику, с нетерпением и надеждой ожидающему ее.

– Хорошо, синьор Джиларди, – начала она. – Скажите мне, что я должна сделать для вас.

– Только позвольте мне подойти к беседке в вашем саду. И лучше бы удостовериться, что никто меня не видит.

Было что-то привлекательное в этом маленьком человечке, таком слабом на вид, но не боящемся риска, и Эстер почувствовала к нему искреннее уважение.

Они вышли вместе в парк, и она показала ему на беседку.

– Делайте то, что должны, – сказала она. – А я позабочусь, чтобы никто не побеспокоил вас.

Прихрамывая, Фабрицио подошел к стволу секвойи и поднял глаза вверх, где Эмилиано был погружен в чтение.

– Ток-ток, – произнес он условленные слова, которыми начинались их тайные разговоры, – мне надо поговорить с тобой.

– Ток-ток, я сейчас спущусь, – ответил Эмилиано, слез с дерева и встал рядом.

– Пойдем со мной, – позвал Фабрицио, двинувшись впереди него по тропинке, ведущей в беседку.

– Что случилось? – спросил Эмилиано. Лицо его сделалось серьезным и озабоченным.

– Здесь недавно был маэстро Джиларди. Возился с этой доской, – сказал мальчик, показывая именно на то место, где был спрятан чемоданчик монсеньора Бригенти.

Эмилиано огляделся вокруг. Поблизости не было ни единой живой души. Помогая себе складным ножом, с которым никогда не расставался, он отодвинул доску. Чемоданчик по-прежнему лежал на своем месте.

– Все в порядке, – успокоил он Фабрицио.

– Тем лучше, – воскликнул тот с облегченным вздохом.

И все же Эмилиано обеспокоенно спрашивал себя, что делал маэстро Джиларди возле беседки, что он здесь потерял.

Глава 5

Дом нотариуса, старинного друга адвоката Аризи, был небольшим строением с башенками в готическом стиле, окруженным аккуратным садиком. Здесь любили играть дети двух семей, эвакуировавшихся из Милана. В городе остались их отцы, которые еще работали и приезжали в Белладжо лишь на субботу и воскресенье. После ужасных августовских бомбардировок, которые опустошили город, сообщение между Миланом и этим местечком затруднилось, и каждый раз рассказы взрослых во время этих воскресных приездов делались все более драматичными. Они привозили такие известия, которые никогда не публиковались в газетах, по-прежнему заполненных лживой героической трескотней, хотя повсюду царили нищета, террор и разрушение.

Нотариус оставил себе для работы только две комнаты на первом этаже, а Джузеппе Аризи с Анной отвел две комнаты в башне, окна которой выходили на озеро. В свободное время, которого у него теперь было даже слишком много, адвокат занимался своим любимым спортом – рыбной ловлей. А принимая во внимание нехватку продуктов, это было кстати и в отношении пропитания: каждый день на столе появлялись то вкусные окуни, то аппетитная форель. В этот период своей жизни Джузеппе Аризи, известный юрист, гораздо больше ценился как рыбак, чем как адвокат.

Нотариус тоже занимался деятельностью, весьма далекой от его истинной профессии. На токарном станке он вытачивал с необыкновенным искусством шкатулки, чашки и маленькие статуэтки, которые раздаривал затем соседям и друзьям.

По воскресеньям Анна и Джузеппе ходили к мессе в романскую базилику Сан-Джакомо в предместье, а потом прогуливались по прибрежной площади, самой большой в этом городишке, где останавливались рейсовые автобусы, и было несколько кафе.

Они привыкли друг к другу и без особых усилий поддерживали свои отношения в прочном равновесии между теплой дружбой и любовной привязанностью. Оба они открыли для себя ценность таких отношений и дорожили ими. Джузеппе нашел в ней умную и нежную подругу, а Анна получила в его лице верного друга, заботливого и уважающего ее взгляды и интересы. Они жили вместе всего несколько месяцев, но казалось, знали друг друга всегда.

Однажды вечером, вернувшись с озера с полной корзиной форели, Джузеппе вынул из кармана коричневый бархатный футляр, в котором было золотое кольцо с гранатами. Анна взяла рыбу, тут же решив устроить ужин на несколько человек, а на кольцо посмотрела с растерянностью.

– Это зачем? – Она вопросительно подняла брови.

– Затем, что оно блестит, как твои глаза. Затем, что оно такое же золотое, как твое сердце.

Анна взяла кольцо и приблизилась к окну, чтобы полюбоваться им. Это было недорогое и скромное колечко, совсем непохожее на те, которыми ее одаривал Эдисон.

– А что это означает? – поколебавшись, спросила она.

– Любовь, – ответил Джузеппе, устремив на нее свои добрые глаза. – И предложение руки и сердца.

Взволнованная, Анна обняла его, чтобы он не видел, что глаза ее полны слез.

– Подождем, пока кончится эта ужасная война, – сказала она. – А потом поженимся.

Джузеппе нервно провел рукой по волосам.

– Но почему не сейчас? – возразил он.

– Потому что я хочу красивого праздника. Я хочу белое платье, фату и множество радостных лиц вокруг. А сейчас людям не до этого.

– Я люблю тебя, Анна, хотя, может быть, ты заслуживаешь чего-то большего и лучшего в жизни.

– Об этом позволь судить мне, – тихо сказала она.

Он нежно поцеловал ее в губы.

– Мы должны отпраздновать нашу помолвку. Давай пригласим друзей на ужин, – предложила она.

– Отличная идея, – согласился Джузеппе.

Анна пожарила форель и сварила большую кастрюлю картошки. Предупредила нотариуса и всех остальных в доме, что ужин будет в саду, и все с энтузиазмом встретили это. Дети набрали на лугу кресс-салата, чтобы сдобрить картошку, а на столе, словно по волшебству, появился красивый сервиз. Нотариус открыл пару бутылок вина, которое берег для особых случаев. Женщинам удалось даже соорудить десерт из хлеба с молоком и изюмом.

Праздник удался на славу.

Поздним вечером, распрощавшись с друзьями, Джузеппе и Анна продолжали болтать, лежа на большой старинной кровати из ореха.

– Ты так представляла себе свою помолвку? – спросил он.

– Ты знаешь, я никогда об этом не думала, – призналась Анна. – Я всегда мечтала о других вещах. Я жаждала успеха, славы, хотела, чтобы между мной и нищетой пролегла пропасть.

– Ты хотела чудес, – прервал ее Джузеппе.

– Я мечтала о страстных увлечениях, – улыбнулась она. – Мне нравилось делать красивые прически, носить туалеты от лучших модельеров, ездить в роскошных автомобилях, встречаться с людьми, которые казались мне исключительными, но которые, как я сейчас понимаю, исключительными не были.

– Зачем эти грустные признания? – мягко сказал Джузеппе.

– Чтобы ты понял меня.

Влажный ветер с озера влетел в окно и принес далекие глухие раскаты.

– Что это, гром или бомбардировка? – встревожилась Анна.

– Будем надеяться, что гроза, – успокоил ее Джузеппе.

– Но по мере того, как эти устремления становились реальностью, энтузиазм мой ослабевал, – продолжала она. – Все эти вещи, которых я жаждала, на деле оказались не так хороши. Мне приходилось отказываться ради них от себя, и наконец я решила, что все, достаточно, что я могу обойтись и без них.

– Зачем эта самокритика? – мягко остановил ее Джузеппе.

Анна не ответила на вопрос и задумчиво продолжала:

– Знаешь что, Джузеппе? Я еще в Милане начала готовить себе приданое. Ты не находишь это смешным?

– Мне это кажется естественным.

– Я купила льняные простыни и вечерами в гостиной, болтая с Пьер-Джорджо, вышивала их. В ту последнюю ночь, когда мы спустились в убежище, знаешь, о чем я думала, пока над нашими головами рвались бомбы?..

Джузеппе взял ее руку и мягко сжал.

– Я думала, что, торопясь спуститься в подвал, не сложила как следует простыню, которую вышивала. Я тебе не докучаю?.. – спросила она после паузы.

– Нет, мне с тобой хорошо, – успокоил Джузеппе. – А все же, – продолжал он, – как ты представляла себе будущего мужа?

– Тогда никак. Но теперь у меня есть точное представление о нем, – добавила Анна, нежно зарываясь в его объятия.

Через распахнутую балконную дверь с улицы до них донесся чеканный военный шаг.

– Немецкий патруль, – сказал Джузеппе.

За это время он научился узнавать немецкие патрули по шагам.

Уже несколько недель в Белладжо была расквартирована немецкая военно-воздушная часть, присланная в помощь правительству новой фашистской республики. Чтобы обезопасить взлетно-посадочную полосу, командование организовало ночное патрулирование улиц. Штаб немцев располагался на вилле «Сербеллони», владелица которой, княгиня Торре Тассо, бежала в Швейцарию. В последнее время многие люди, искавшие в Белладжо спасение от военной опасности, пересекали границу, рискуя жизнью. Большинство из них составляли евреи, которые старались избежать преследований, с каждым днем становившихся все более ожесточенными.

– Будем надеяться, что они никого не арестуют, – прошептала Анна.

– Они ушли, – постарался успокоить ее Джузеппе. – Слышишь, шаги удаляются?..

Вскоре они крепко уснули, обнявшись и тесно прижавшись друг к другу, словно ища друг у друга защиты.

А когда Джузеппе проснулся на рассвете и протянул руку, чтобы снова обнять Анну, он нащупал пустоту. Он встал, оделся и отправился искать ее в ванной, на кухне, но не нашел нигде. Встревоженный, он открыл шкаф с ее платьями и вещами и увидел, что не все они на месте. Не было также и кожаного чемодана Анны.

Было ясно, что она ушла ночью. Но почему же ничего не сказала ему? Почему сделала это тайком, обманом, после всего, что было у них вчера?

Лихорадочно перебирая оставшиеся вещи, Джузеппе искал какого-то знака, который помог бы ему это понять, пока не заметил записку, лежавшую на темном столе орехового дерева, которую в смятении и тревоге даже не заметил в первый момент.

«Дорогой Джузеппе, – писала Анна. – Я никогда не говорила тебе, что мой дедушка был евреем. Мои родители и сама я крещеные католики, но немцы могут арестовать и увезти в Германию даже тех, у кого есть хотя бы капля еврейской крови. Я не могу больше жить в постоянном страхе, подвергая и тебя серьезной опасности. Я попытаюсь бежать в Швейцарию.

Любовь моя, это единственная возможность спасения и для меня, и для тебя.

Мы увидимся не раньше, чем кончится война. Уничтожь эту записку и, прошу тебя, не пытайся меня найти. Ради моего и твоего блага.

Люблю тебя и крепко целую! Анна».

Сжимая в руке записку, Джузеппе бессильно опустился на стул. Все это не укладывалось у него в голове. Анна, которая еще несколько часов назад была в его объятиях, исчезла, и неизвестно, где ее теперь искать. Он представил ее себе блуждающей по горам, представил попавшей в руки немцев, и все в нем похолодело. Только на днях на границе нашли двух убитых контрабандистов, которых немцы расстреляли на месте, а сколько людей пропадало без вести, никто уже не считал.

Нужно было срочно что-то предпринимать. Он должен был найти ее, оберечь, защитить. Он вспомнил адрес надежного связного, который дал ему монсеньор Себастьяно Бригенти – единственный человек, который может помочь ему. И, вспомнив этот адрес, он тут же вышел из дома и отправился к Лодовико Джиларди, органисту церкви Сан-Джакомо.

Глава 6

Их подгоняли пинками, толкали прикладами ружей, всех этих женщин, детей и стариков, которых немцы сгоняли на площадь селения. Многим юношам и мужчинам удалось бежать, но женщины, старики и дети ждали расправы, окаменевшие от горя и страха. Все они застыли посреди площади в ожидании того, что должно произойти у них на глазах, устремив взгляды на десятерых заложников с руками, связанными за спиной, стоящих перед глухой стеной кирпичного дома.

Взвод карателей с автоматами на изготовку выстроился против них.

В заявлении главнокомандующего оккупационными войсками Кессельринга говорилось, что за каждого убитого немецкого солдата будет расстреляно пятеро итальянцев. Приговоренные были выбраны наугад среди заключенных тюрьмы в Комо, чтобы отомстить за двух немецких солдат, убитых из засады. И сейчас они умрут, невинные жертвы этого варварского приказа и безответственности партизан, которые, зная, что подвергают риску целое селение, убили ночью немецких патрульных, проходивших по улице.

Командир взвода отдал приказ, и солдаты взяли заложников на прицел. Но в тот момент, когда солдаты уже готовы были выстрелить, один из заложников, крайний справа, вдруг вскинулся, как пружина, и бросился бежать, в мгновение ока исчезнув за углом здания. Раздались автоматные очереди, и девять оставшихся заложников осели на землю, сраженные пулями, в то время как беглец несся среди изгородей и кустов под огнем нескольких солдат, выскочивших из грузовика, стоящего на другой стороне площади.

Два мотоциклиста из полевой жандармерии на полной скорости срезали пару поворотов, чтобы захватить карабкающегося по холму смельчака врасплох, но тот уже исчез в густой растительности.

Немцы прочесали всю округу в том направлении, где мог находиться беглец. Один из патрулей заметил на земле следы крови. Следы исчезли перед стеной, опоясывающей виллу «Эстер». Очевидно, человеку удалось как-то освободить связанные руки, и рана его была несерьезной, раз он смог перелезть через ограду.

В несколько минут немцы оцепили парк. Заметив вооруженных солдат, дети Эдисона Монтальдо, игравшие возле пруда, бегом бросились домой, чтобы предупредить взрослых. Они не были испуганы. Только Эмилиано казался сильно взволнованным всем происшедшим, что было совершенно необычно для него. Он вмиг утратил свою вялость и невозмутимость.

Через минуту на пороге виллы появился немецкий офицер. Это был крепкий приземистый мужчина с красным лицом выпивохи и резкими хозяйскими манерами.

– Мы ищем пленника, который укрылся в вашем доме, – произнес он на прекрасном итальянском языке.

– Я синьора Монтальдо, – сказала Эстер, выходя ему навстречу. – И я не разрешу никому входить в мой дом. Поэтому прошу вас удалиться. Дети и так уже сильно напуганы. Вы можете это понять?

– В ваших интересах, синьора Монтальдо, способствовать поискам, – с некоторой иронией произнес офицер. – Иначе вы рискуете быть обвиненной в подрывной деятельности.

Эстер поняла, что этот человек не шутит. Она подумала о детях, которые прислушивались к их разговору из гостиной, вспомнила, что, уехав в Модену, Эдисон до сих пор не давал о себе знать, и немного смягчила тон.

– Я жена Эдисона Монтальдо, – заявила Эстер, надеясь, что имя ее мужа произведет впечатление на немца.

– А я лейтенант Клаус Функель, – сообщил тот с ухмылкой, противопоставляя свой чин и реальную власть фамилии, которая не говорила ему ровным счетом ничего.

Он сознавал, конечно, судя по размерам поместья и роскоши обстановки, что они явились не в простой дом, но эта высокомерная синьора не помешает ему исполнить свой долг. Тем не менее, он спрятал свою насмешливую улыбку и стал более почтительным. Кто его знает, нет ли у этой женщины с аристократической внешностью, устремившей на него свой разгневанный взгляд, каких-нибудь связей даже и в высшем немецком командовании.

– Я прошу разрешения прочесать парк, – сказал он с деланной любезностью. – Никто из моих людей не войдет в ваш дом. Пока что.

– Делайте то, что должны. Мы никого не прячем, – заключила Эстер, поворачиваясь к нему спиной и оставив его одного в вестибюле.

Офицер вышел и отдал короткие сухие приказания солдатам, стоявшим в ожидании. Те рассыпались по парку и принялись за дело, методично и быстро проверяя каждый куст, каждый закоулок. Все, кто был в доме, следили за этими их поисками, всей душой желая, чтобы беглецу удалось спастись. Полиссена скрылась на верхнем этаже с Анджелиной. Эмилиано был в кухне вместе с Джильдой и Фабрицио. Он видел, как двое солдат кружили вокруг беседки и, наконец, один из них постучал носком сапога по доскам, составлявшим основание этой легкой постройки. Сердце его упало. Он помнил о чемоданчике монсеньора Бригенти, спрятанном под лесенкой беседки, и свое торжественное обещание никому не выдавать эту тайну. Что будет, если солдаты найдут чемоданчик?

Он взглянул на Фабрицио, который думал о том же.

– Чемодан монсеньора Бригенти, – прошептал Эмилиано мальчику, и Фабрицио быстро кивнул, давая понять, что помнит об этом, но не знает, что могут сделать они, чтобы помешать свершиться неизбежному.

– О чем ты, сынок? – спросила Джильда, озабоченная странным поведением мальчиков.

– Это секрет, – быстро сказал Эмилиано.

– Но мы должны что-то сделать, – вмешался Фабрицио, страшно взволнованный.

– Вы что-то скрываете от меня? – сказала Джильда, взяв ребят за руки. – Будет лучше, если вы все мне скажете.

Немцы продолжали колотить сапогами и прикладами по опорам беседки. Нельзя было терять ни секунды.

– Там спрятан чемоданчик, – быстро выпалил Эмилиано. – Мне его доверил монсеньор Бригенти примерно год назад. Я не знаю, что в нем. Монсеньор просил никому об этом не говорить. Я спрятал чемоданчик под беседкой. Он должен был оставаться там, пока кто-нибудь от его имени за ним не придет.

– О боже! – воскликнула Джильда, всплеснув руками.

Конечно же, речь шла о каких-то компрометирующих материалах, возможно, о политических документах. Она сразу поняла, что на карту поставлена жизнь всей семьи. Если немцы найдут…

И тут в голове у нее возник четкий план. Джильда на все была готова ради спасения семьи, ради своих хозяев, ради этих детей, которых любила больше собственной жизни. Она жила ради них. С нежной любовью и преданностью заботилась она о детях Монтальдо, отдавая им все то душевное тепло, которое долгое время не могла посвятить своему собственному сыну. Она сочувствовала горькой участи Эстер и лучше других знала об изменах и грубых выходках хозяина. Это была, в общем-то, несчастная семья, неустроенная, но это была единственная семья, которую она имела, и она была готова на любую жертву, лишь бы спасти ее.

Идея, совершенно безумная, пришла ей в голову в тот момент, когда из окна кухни Джильда увидела, как немецкий солдат вытащил из-под лестницы беседки небольшой черный чемоданчик монсеньора Бригенти.

Бегом бросилась она в парк и, улыбаясь, подошла к немцу. Ее пышные формы обещали ему многое – и солдат почувствовал возможность неплохо поразвлечься. Это был темноволосый молодой парень с голубыми навыкате глазами. Ухмыльнувшись, он сказал что-то непонятное на своем языке, в то время как Джильда продолжала приближаться, улыбаясь ему все шире. Другие, рыскавшие по парку в отдалении, их не видели, и Джильда погладила его по щеке в неуклюжей, но весьма действенной попытке обольщения.

Солдат в предвкушении ожидавших его удовольствий расслабился, и в этот момент Джильда налетела на него, вырвала из его руки чемоданчик и бросилась к балюстраде, огораживающей обрыв над озером, расстилавшимся внизу. Широко размахнувшись, она бросила чемоданчик как можно дальше, но не успел он еще долететь до воды, как автоматная очередь поразила женщину, и, коротко охнув, она рухнула на песок.

Беглец, за которым охотились немцы, был найден мертвым и окровавленным в кустах на берегу пруда, где плавали лебеди.

Эстер долго допрашивали относительно чемоданчика, отправившегося на дно озера, но, поскольку она явно была ни при чем и понятия о нем не имела, лейтенанту Функелю оставалось лишь досадовать, что нет возможности допросить повариху.

Распростертое под балюстрадой безжизненное тело бедной Джильды лежало там до наступления темноты.

Глава 7

Глубоко вдыхая аромат леса, Эдисон, сидя на поваленном дереве, поджидал Микеле, который отправился на разведку в поселок, чтобы узнать, что привело немцев на виллу «Эстер». Машину они оставили в густых зарослях недалеко от проселочной дороги.

В волнении он закуривал одну сигарету за другой, пытаясь успокоить нервы. Была ли в самом деле нужда прятаться здесь? Почему бы прямо не подъехать к дому и не узнать все на месте? Ему начинало казаться, что он ведет себя просто по-детски, движимый скорее страхом, чем разумом. Но что было разумного в этом мире, где война перевернула все вверх ногами?

Долгое время Эдисон считал Муссолини подлинным вождем, разделял его цели, программу и устремления. И вот теперь невольно он сам оказался в оппозиции к этой власти, от которой не было иного спасения, кроме бегства. Нелепо, но он, великий Эдисон Монтальдо, человек огромных возможностей, оказался в конце концов в этом глухом месте и бездействует в ожидании шофера, который должен был подсказать ему, что делать дальше.

Начался дождь, частый и назойливый, который вынудил Эдисона укрыться в машине. Достав наполовину опустевшую пачку, он закурил еще одну сигарету. Он терпеть не мог дождь, наводивший на него тоску и уныние. Обычно энергичный и предприимчивый, под таким вот сереньким мелким дождем он, бывало, терял уверенность в себе и непозволительно раскисал.

В назойливом шуме дождя Эдисон услышал наконец шум шагов и вскоре увидел, как из-за мокрых кустов показалась знакомая фигура Микеле.

Шофер промок насквозь и запыхался из-за подъема. Не дав Монтальдо, который открыл ему дверцу, и рта раскрыть, он тут же уселся за руль.

– Нам нужно немедленно отправляться в гостиницу «Три короля», – поспешно заявил Микеле, снимая промокший пиджак и включая зажигание.

– С какой стати? – удивился Эдисон.

– Синьора Эстер ждет вас там, – ответил Микеле, осторожно ведя машину по раскисшей узкой просеке, которая должна была вывести их на большую дорогу.

– Объясни толком, пока я еще не сошел с ума, – набросился на него Эдисон.

– Они все там, у «Трех королей», – сказал Микеле. – Они спустились к озеру по подземному ходу, который из подвала ведет к пристани. Сама вилла окружена немцами. Сегодня произошли нехорошие вещи в селении и… – У него не хватило духу сказать хозяину про Джильду.

– Что произошло? Кто-то из семьи?.. – побледнел Эдисон.

– Нет. Они все в порядке, – поспешил успокоить его Микеле, – и ждут вас в гостинице.

Осторожно ведя машину, преодолевая на малой скорости рытвины и коряги, он рассказал, как, подойдя к ограде, понял, что парк находится под наблюдением немцев, как спустился к озеру и, воспользовавшись подземным ходом, который от пристани вел в подвал виллы, проник туда, как договорился с Эстер, что все они должны встретиться в гостинице. О гибели Джильды он опять умолчал.

Дождь неустанно заливал ветровое стекло, с которым не могли справиться «дворники». Микеле продвигался вперед с черепашьей скоростью, не включая фар, лес угрожающе темнел вокруг, и все это выглядело довольно зловеще.

Гостиница «Три короля» была обычной тратторией, полускрытой тенистым изгибом холма, за которым находилась вилла «Эстер». Часто случалось, что дети, возвращаясь с озера, останавливались у Моссотти, хозяина гостиницы, чтобы им приготовили только что выловленную рыбу. Хозяин очень уважал семью Монтальдо, особенно с тех пор, как Эдисон принял рассыльным в свое издательство его любимого внука.

– Что еще сказала тебе моя жена? – расспрашивал шофера встревоженный Эдисон.

– Больше ничего. Думаю, все пройдет хорошо, если мы сделаем так, как решила синьора, – коротко ответил тот, внимательно вглядываясь в полумрак, чтобы случайно не повредить машину.

Наконец они оставили позади трудный участок пути и выехали на большую дорогу. Дорога была пустынна. На их счастье, проливной дождь заставил немцев убраться под крышу.

К своему удивлению, Эдисон обнаружил, что рад скорому свиданию с женой. За всю свою жизнь, со времени их помолвки, никогда он не чувствовал так сильно желания увидеть Эстер, обнять ее, поговорить с ней.

Моссотти ожидал их, стоя на площадке перед гостиницей, укрывшись под непромокаемым рыбацким плащом. Он живо жестикулировал, показывая им, куда ехать. Микеле обогнул здание и подъехал к большому сараю, двери которого были распахнуты. Сарай этот поглотил автомобиль целиком – пространства внутри было достаточно, чтобы там можно было спрятать машину среди пустых ящиков и всяческого хлама.

– С приездом, синьор Монтальдо, – почтительно поздоровался Моссотти.

Он был услужлив, как всегда, но не мог скрыть своей нервозности.

– Что тут случилось? – спросил Эдисон.

– Синьора здесь, в гостинице. Она ждет вас и все вам объяснит. За машину не беспокойтесь, она в безопасности, по крайней мере, пока. Что касается дальнейшего, то мой человек уже предупрежден и сегодня ночью проводит вас до границы, – заверил он.

Страшно усталый и ничего не понимающий, Эдисон не стал задавать вопросов, а прошел в помещение с низким потолком, соединявшее кухню с винным погребом. Вдоль стены на полках выстроились в ряд бутылки с винами и ликерами. В углу была стойка с кофеваркой, а в глубине, между двух окон, буфет с тарелками, вазами для фруктов и стаканами. Несколько квадратных столов, покрытых пожелтевшими скатертями, с плетеными стульями вокруг них, довершали обстановку. Вышитые и накрахмаленные занавески были единственным признаком уюта в этой придорожной траттории с камином из грубого тесаного камня, в котором горели, потрескивая, дрова.

Печально сгорбившись, Эстер сидела на стуле рядом с огнем. На ней был серый шерстяной джемпер и синяя юбка в крупную складку. На светлых волосах играли отблески огня.

Эдисон остановился посреди комнаты и молча смотрел на нее. Она подняла голову и встретилась с ним взглядом. Перед ней стоял незнакомый Монтальдо – усталый человек с отросшей в дороге щетиной, с осунувшимся от страданий лицом, в мятом костюме. Эстер охватила глубокая жалость к нему.

Она встала и сделала несколько шагов к мужу, протянув ему руки. Эдисон порывисто обнял ее, и они замерли так, прижавшись друг к другу.

– Садись. – Она придвинула для него стул к огню. – Нам надо поговорить.

– Что здесь происходит? Где дети? – спросил он, тяжело опускаясь на стул.

– Дети здесь, в комнатах наверху, и сейчас спят. С ними Анджелина, – объяснила Эстер.

– А Джильда? – поколебавшись, спросил он.

– Джильды… нет в живых. Немцы убили ее. Несколько часов назад, – со вздохом сказала Эстер. – Она в капелле. Там с ней Полиссена.

Она замолчала, и тишина подчеркивалась только потрескиванием пламени, которое втягивалось в каминную трубу.

– Что случилось? – едва слышно спросил он.

Эстер голосом, лишенным эмоций, рассказала ему о случившемся.

– Я должен видеть ее, – взволнованно сказал Эдисон. – Она мать моего сына.

– Фабрицио будет теперь жить с нами и носить твое имя, – сказала Эстер.

– Я должен видеть ее, – повторил он. – У Джильды должны быть достойные похороны. Прошу тебя, разбуди Фабрицио и проводи ко мне. Я буду ждать его на улице.

Эдисон поднялся, пересек комнату и вышел.

Они стояли на коленях, один рядом с другим, в капелле, освещенной свечами. После долгого молчания мужчина обнял за худенькие плечи мальчика, который неподвижным взглядом смотрел на бледное лицо своей матери.

– Ты знаешь, что было в том чемодане, который мама бросила в озеро? – тихо спросил он.

Фабрицио молча покачал головой.

– Она была знакома с партизанами?

– Мама всегда была только с нами, – едва слышно ответил он.

– Да, – согласился Эдисон.

Однако он знал сдержанность Джильды. Знал, с какой стыдливостью она относилась к рождению своего незаконного сына. Ни разу, даже намеком, не дала понять, что Фабрицио его сын, и, если бы не Эстер, этот ребенок жил бы сейчас где-то с бабушкой и дедушкой. Джильда носила в себе не одну тайну. Так же как и тайну своей любви к нему. Только теперь Эдисон осознал это.

Взволнованный, он взглянул на Фабрицио. Сдержанность мальчика, его полная достоинства скромность в этот трагический момент вызвали у него угрызения совести.

– Знаешь, Фабрицио, с этого дня я хотел бы быть твоим отцом, которого тебе всегда не хватало, – сказал Эдисон.

Фабрицио согласно кивнул головой. С умным и серьезным не по годам лицом, которое доброта делала очень похожим на Джильду, он был сейчас Эдисону ближе всех остальных его детей.

– Ты сможешь называть меня папой? – поколебавшись, спросил он.

– Я постараюсь, – ответил мальчик.

– Тогда пойдем в мой кабинет и позвоним священнику. Твоя мать будет временно похоронена на кладбище Белладжо. Но когда кончится война, мы перевезем ее прах в Модену, в капеллу семьи Монтальдо, – вставая, заключил он.

Он наклонился над телом Джильды и коснулся легким поцелуем ее лба. Потом взял мальчика за руку, и вместе они вышли из капеллы.

Глава 8

Эмилиано был страшно возбужден при мысли о переезде в чужую страну, об этом трудном и опасном путешествии, которое им предстояло. Им придется на лодке пересечь озеро, потом взбираться на горы, подвергаясь многочисленным опасностям. Закрывая глаза, он видел перед своим мысленным взором болотистый Сундарбан на Ганге, описанный Эмилио Сальгари,[4] излюбленное убежище тигров, носорогов и крокодилов, а себя сражающимся в джунглях с тугсами и спускался с облаков на землю, лишь обнаружив перед собой вместо храбреца Каммамури мирное и невыразительное лицо трактирщика Моссотти.

– Ялик готов, – сказал Моссотти, остановившись на пороге комнаты, занятой семьей Монтальдо. – Рыбак ждет вас.

Яликом он называл рыбачью лодку, медлительную и прочную, которая, при всей своей неказистости, была устойчивой и могла перевозить немалый груз. Кроме семьи Монтальдо: пятерых детей и двоих взрослых – на него должны были погрузиться еще одна синьора из Милана и мужчина, который подоспел в последний момент. Моссотти не дал никаких объяснений по этому поводу.

Эдисон вышел из траттории первым со спящей Лолой на руках. За ним шли остальные дети и последней Эстер.

– Я пойду вперед, – сказал трактирщик. – Вчера вечером немцы ушли позднее обычного и напились как никогда. Можно надеяться, что сегодня ночью они спят как убитые.

Патруль был предусмотрительно нейтрализован местным винцом, некрепким на вкус, но предательски действующим на организм.

На бегстве в Швейцарию настояла Эстер. Эдисон согласился с ней, а дети восприняли все это как захватывающее интересное приключение. Никто не знал, сколько людей было вовлечено в эту операцию, сколько незримых помощников способствовали их бегству. Трактирщик, лодочники, проводники, которые поведут их через горы, и еще какие-то таинственные люди, организовавшие все это. Органист церкви Сан-Джакомо был одним из них.

Рыбак ждал возле лодки, привязанной к деревянному колышку. Рядом с ним неподвижно стояла женщина, молча глядя на темную воду озера. Неожиданно послышался легкий звук шагов, и из темноты показалась фигура мужчины, который быстро подошел к ним.

– Анна! – тихо окликнул он.

– Джузеппе, – прошептала женщина, порывисто обнимая его.

– Зачем ты так? – мягко упрекнул ее Аризи. – Я бы все равно не оставил тебя одну.

– Но как тебе удалось узнать? – с беспокойством спросила она.

– Помог один друг. Будь спокойна. Я потом тебе все расскажу.

Семья Монтальдо в темноте перебралась по мосткам и разместилась в лодке. Сначала спустилась Эстер, которой Эдисон передал маленькую Лолу, затем дети и последним сам Эдисон. Анна и Джузеппе устроились на носу ялика.

Моссотти помахал им рукой в знак прощания. Рыбак схватил конец, брошенный ему трактирщиком, и налег на весла.

Лодка медленно скользила по водной глади. Над озером стлался низкий туман, луна была скрыта за густыми облаками. Опять предавшись своим фантазиям, Эмилиано видел высокие купола пагод Черного города и мачты стоявших на якоре кораблей в тот момент, когда шлюпка поднималась вверх по реке. Повинуясь могучим ударам весел восьми малайцев, выбранных среди самых крепких матросов экипажа, она быстро скользила по черной воде. В реальности у них был единственный рыбак, не такой уж и могучий, которому понадобится целый час, чтобы добраться до противоположного берега, отстоящего всего на пару километров. Потом им придется взбираться в темноте по горам до швейцарской границы. Но все равно выпавшее на их долю приключение будоражило его.

Стиснув зубы, Эстер молча терпела участившиеся удары своего больного сердца. Ей не давала покоя мысль, что Джильда пожертвовала своей молодой жизнью, чтобы спасти от неведомой опасности ее с Эдисоном и их семью. Она подумала о Полиссене, об Анджелине и Микеле, оставшихся присматривать за виллой, на которую, бог знает, вернутся ли они еще. Покидая дом, Эстер спрятала в подкладку шубы все свои драгоценности. Крупная сумма швейцарских франков лежала у Эдисона в кармане его длинной куртки.

Когда они уже немного отдалились от причала, поднялся легкий ветер, разогнавший облака, и луна засияла в своем таинственном ореоле. При бледном свете луны Эстер узнала в женщине, садящей на носу рядом с ней, писательницу Анну Гризи. Анна тоже узнала ее.

– Да, это в самом деле я, – прошептала писательница, отвечая на приветствие синьоры Монтальдо.

– Вы тоже вынуждены бежать? – едва слышно спросила Эстер.

– Увы, – ответила Анна. – Это адвокат Аризи, – представила она своего спутника. – Синьора Монтальдо, – добавила она, обращаясь к Джузеппе.

Погруженный в свои мысли, сидящий на корме Эдисон только теперь заметил, что его жена вполголоса беседует с какой-то незнакомкой. Приглядевшись, он узнал Анну, но не поздоровался и не подал вида, что заметил ее.

Когда лодка причалила к пустынному берегу Лекко и пассажиры молча сошли на берег, все были молчаливы и собранны. Даже дети, казалось, понимали серьезность ситуации.

– Удачи вам, – попрощался лодочник. – Теперь вы в их руках, – продолжал он, указывая на высокого худого человека в ветровке, который шел к ним по берегу.

Вслед за первым из темноты показался и другой – пониже ростом, но крепкий и коренастый.

Поздоровавшись, они возглавили маленькую группу, которая, вытянувшись цепочкой, двинулась вдоль берега. Вскоре тропа свернула вправо и заметно пошла на подъем.

Все молчаливо шагали в темноте по каменистой тропе, огибающей Лекко и поднимающейся по отрогам горы. Напряжение и тревога достигли предела, но никто не решался нарушать тишину. Они не имели представления ни о расстоянии, которое им предстояло преодолеть, ни о людях, сопровождавших их. Они заплатили немалые деньги, и теперь им оставалось только полагаться на опыт и честность проводников.

Эдисон нес на руках Лолу, которая крепко спала. Когда тропка начала подниматься в гору, он постепенно стал замедлять шаги. Ему казалось, что вес дочери с каждым шагом увеличивается. Руки от тяжести онемели, и силы начали покидать его.

– Давайте я понесу немного, – предложил, приблизившись к нему, Аризи.

Эдисон с чувством облегчения передал ему Лолу.

– Честно говоря, я больше уже не мог, – сознался он. – Я вам очень благодарен.

Высокий проводник в ветровке, который возглавлял группу, остановился и, подождав, пока все подтянутся, тихо сказал:

– Перевал Боффалора вон там. Пойдем по середине склона, держась ближе к лесу. Хочу, чтобы все понимали, что это не увеселительная прогулка. Мы должны добраться до границы, пока не рассветет. Поэтому старайтесь не отставать. Я не собираюсь попасть под обстрел по вашей милости. Вам ясно?

Никто не осмелился возражать.

Мужчина снова пустился в путь, и тут беглецы поняли, что именно их ожидало. Проводник настолько ускорил шаги, что не все были в состоянии поспеть за ним.

– Я больше не могу, – слабо прошептала Эстер.

Она была бледна и дышала с трудом.

Фабрицио, прихрамывающий все сильнее, тоже выбивался из сил, но, сжав зубы, молчал. Его горе было еще слишком свежо – он думал о своей матери. Даже если наступит конец войны, и он вернется домой, все равно никогда больше не сможет обнять ее. Слезы текли по его лицу, но он не обращал на них внимания и изо всех сил старался не отставать.

Чья-то дружеская рука легла на его плечо.

– Давай помогу, – шепнул ему на ухо Эмилиано.

– Я постараюсь не отстать от тебя, – ответил Фабрицио, задыхаясь от рыданий.

– Ты мужественный мальчик, – подбодрил его Эмилиано, кладя руку Фабрицио себе на плечо. – Опирайся на меня. Так тебе будет легче.

Анна предложила руку Эстер.

– Пойдемте вместе, – сказала она. – Надеюсь, у меня хватит сил на нас обеих.

Эстер поблагодарила ее слабой улыбкой. Проводник, замыкавший шествие, подошел к адвокату.

– Дайте мне девочку, – сказал он тоном, не допускающим возражений.

Джузеппе Аризи повиновался с большим облегчением. Он страшно устал, но не решался просить помощи.

Они поднимались по крутой тропе еще с полчаса, но вот, к большому облегчению всех, начали спускаться к Лаино, поселку, спящему на отрогах горы. Потом свернули к Боккетта ди Орименто.

Было три часа утра, когда они добрались до вершины Готты под прикрытием небольшого леска. Высокий худой проводник подошел к Эдисону.

– Мы можем сделать тут остановку на полчаса, – сказал он тихо. – Возьмите свою дочь. И постарайтесь, чтобы она не заплакала, если проснется.

Было холодно, усталость сковала всех, взрослых и детей, но никто не осмеливался пожаловаться. Лола забеспокоилась на руках Эдисона, что-то прервало, ее сон.

– Заставьте ее молчать, – прошептал коренастый проводник. – Если нас засекут, будет плохо. Фашисты становятся особенно злыми, когда прерывают их утренний сон, – с ухмылкой сказал он.

Эстер подошла к мужу и взяла девочку на руки.

– Я хочу пить, мама, – пожаловалась Лола.

– Молчи, моя маленькая. Потерпи, – растерялась Эстер, которая не подумала об этом заранее.

– Дайте ей. Вот вода, – предложила Анна, доставая плоскую фляжку из кармана пальто.

Лола жадно отпила несколько глотков и успокоилась.

– Как я смогу отплатить вам? – прошептала Эстер.

– Даже не говорите об этом, синьора Монтальдо.

Эдисон взирал на эту сцену, не вмешиваясь. Он был раздосадован, что Анна Гризи оказалась их спутницей в этом опасном путешествии. Прошло три года с тех пор, как эта женщина резко порвала с ним, но он все еще не мог забыть этого унижения. Теперь же, словно этого было мало, она еще сблизилась с его женой.

Адвокат Аризи вынул из кармана куртки пригоршню печенья и раздал ее детям. Лола, напившись, снова уснула на руках Эстер.

За спиной беглецов был длинный путь. Они шагали три часа подряд.

Всю дорогу Эмилиано летел на крыльях своей фантазии, превратив лес в черные джунгли, которые расстилались, насколько хватал глаз, в дельте Ганга. То было ужасное место, где опасности подстерегали на каждом шагу. Страшные тигры-людоеды, описанные Сальгари, следили за каждым движением кучки людей из темноты. И вот теперь пришла пора приготовить слонов, чтобы углубиться в джунгли и проложить себе путь среди огромных бамбуков, которые достигали восемнадцати метров в высоту. Но где погонщик, который поведет слонов?

Единственный воин, который готовился к предстоящим опасностям, был сухопарый проводник в ветровке. Сняв башмаки, он достал из кармана куски джута и принялся обматывать себе ноги.

Эмилиано глядел на него как завороженный, не понимая, зачем он это делает.

Контрабандист улыбнулся ему.

– Знаешь, что это такое? – спросил он.

– Нет, но хотелось бы знать, – ответил мальчик.

– Это особенная обувь, – пояснил он. – Легкая и бесшумная. А когда изнашивается, ее выбрасывают. Я заберусь в ней туда наверх взглянуть, все ли в порядке. А ты пока отдыхай. У нас еще минут двадцать на отдых.

Он вскоре вернулся, и привал закончился.

– Пора отправляться, – сообщил высокий проводник. Он показал на горный хребет за лесом. – Нужно добраться до того гребня. За ним есть дорога, которая ведет в Медризио.

Потом подошел к Эстер.

– Дайте мне девочку, – сказал он.

Женщина молча повиновалась.

– Я пойду впереди с ребенком и с вами, синьора. Вы все считайте до ста, потом отправляйте ребят. Через две минуты пойдут этот синьор с девочкой, – показал он на Джузеппе Аризи и Валли. – Последними, через две минуты, пойдете вы, – сказал он, обращаясь к Эдисону, – и вы, синьора, – заключил он, показав на Анну.

– А я буду завершать переход, – добавил его коренастый помощник.

Лола спокойно спала на руках проводника. Эстер и мужчина вышли вместе из укрытия. Все напряженно смотрели, как, растворяясь в темноте, они скрываются за гребнем. Эмилиано поручили медленно считать до ста.

– Вот, теперь они уже в Швейцарии, – сказал коренастый проводник.

– А если их захватят? – осмелился произнести вслух Эдисон фразу, которая вертелась в голове у всех остальных.

– Мы услышим выстрелы, – цинично ответил мужчина.

Эдисон подавил в себе вспышку злости и приказал:

– Ваша очередь, ребята.

Эмилиано, Джанни и Фабрицио выскочили из леса. Через две минуты проводник сделал знак Джузеппе Аризи и Валли.

– Теперь ваша очередь, синьор. Берите девочку и идите.

– А не мог бы я пойти с моей дочерью? – вмешался Эдисон.

– Нет времени на разговоры. Делайте так, как приказал мой товарищ.

Джузеппе Аризи взял за руку Валли и вышел из леса. Анна осталась рядом с Эдисоном, не произнося ни слова, подавленная глубокой и необъяснимой тревогой.

– Теперь наша очередь, – шепнул Эдисон, не глядя на нее.

– Но прежде заплати, – неожиданно приказал проводник.

– Но вам уже заплачено, – возразил Монтальдо, – и весьма щедро.

В руке контрабандиста блеснуло лезвие ножа.

– Я говорю о деньгах и драгоценностях, – сказал он, бросаясь на него и приставляя нож к горлу.

– Это грабеж, – пробормотал Эдисон, растерявшийся от неожиданности.

– Я закричу! – сказала Анна, отпрянув в сторону. – Я сейчас позову на помощь.

– Только пикни, и всех нас схватят немцы, – ответил контрабандист. – Так что гони оставшиеся деньги и драгоценности, – ухмыльнулся он.

– Эдисон, отдай ему то, что у тебя есть, – приказала Анна, объятая страхом.

Но Монтальдо не собирался так легко уступать.

– Она еврейка, – показал на Анну Эдисон. – Все деньги и драгоценности, – солгал он, – у нее.

– Еврейка? – пробормотал проводник и на миг ослабил хватку.

Воспользовавшись моментом, Эдисон с неожиданной ловкостью освободился от нападавшего и бегом выскочил из леса.

У проводника же осталась под рукой более легкая добыча. Никто в те трагические дни не стал бы расследовать убийство еврейки, ограбленной на большой дороге, никто бы его не поймал.

Бросившись на Анну, он всем телом придавил ее к земле. Единственной драгоценностью, которую она имела, было маленькое кольцо с гранатами, которое Джузеппе подарил ей в честь помолвки, но она защищалась изо всех своих сил.

– Шакал! Что ты делаешь, шакал? – гневный мужской голос заставил нападавшего оторопеть.

А удар кулака, который пришелся ему прямо в лицо, вынудил его отпустить добычу. От других последовавших за этим ударов он кубарем отлетел к дереву.

В темноте Анна узнала высокого проводника, который провожал Эстер через границу.

– Бегите, бегите быстрей, – поторопил ее мужчина. – По ту сторону вас ждут.

1990 год

АРЛЕТ

Глава 1

Мать говорила мне о власти, о деньгах, которые теперь есть у меня, об ответственности, которая на меня ложится, но я плохо понимала ее. Для человека, внезапно обнаружившего в один прекрасный день, что он является самым крупным акционером такого издательского гиганта, как «Монтальдо», это, наверное, было естественно. Живая, напористая, решительная, она возбужденно говорила, блестя глазами, тормошила меня, но я оставалась растерянно-безучастной. Для нее все было совершенно ясно, а я продолжала не понимать. Совершенно дезориентированная всеми этими событиями, я словно пребывала в нереальном мире.

– О чем ты думаешь? – спросила она меня.

– Ни о чем. Я чувствую себя так, словно меня сбил грузовик, – сказала я, наконец. – Мне нужно немного времени, чтобы прийти в себя.

– Моя маленькая Арлет, – улыбнулась она, беря меня за руки. – Может, ты и не догадывалась об этом, но я никогда не теряла тебя из виду. Я неплохо знаю тебя и уверена, что ты в состоянии играть роль, которая тебе выпала.

Я неуверенно покачала головой.

– Почему ты решила так, мама?

– У тебя есть способности, хватка и чутье, – убеждала она. – К тому же ты не забыла наверняка унижений, которые испытала за эти годы. – Ее красивое лицо неожиданно сделалось жестким.

– Ты хочешь сказать, что мы сможем отомстить семье Монтальдо? – невыразительным голосом спросила я.

В знак отрицания мать медленно покачала головой.

– Что касается меня, то судьба уже позаботилась об этом, – задумчиво сказала она. – Ты ведь знаешь, что вскоре после того, как Эдисон Монтальдо восстановил свое издательство, он был сражен инфарктом. А вот Эстер с ее больным сердцем, благодаря операции по пересадке клапана, которую ей сделали в Хьюстоне, наоборот, поправила свое здоровье. Нет, не о мщении я думаю. Я счастлива, что ты, моя маленькая Арлет, отныне богатая и могущественная женщина. Другого мне и не надо, – удовлетворенно заключила она.

– Я и понятия не имею, что такое чувствовать себя богатой и могущественной, – призналась я.

– Делай все, что захочешь, – посоветовала мать. – Начни с начала.

– А каким должно быть начало? – робко заметила я.

– Самое простое. Ты должна вступить в контакт с Овидием Декроли. Он в Женеве. Можешь позвонить ему в любой момент. Хоть сейчас, – подсказала она, довольная, что в состоянии мне помочь.

Овидий Декроли. Еще одно имя которое выплывало из прошлого. Я прекрасно помнила этого швейцарского юриста. Сухое и довольно угрюмое лицо со сверкающими глазами. Пару раз мы обедали вместе, когда я была с Эмилиано. Логично и несколько занудно он анализировал все правовые аспекты какого-нибудь финансового вопроса, вероятные возможности и последствия, которые из него проистекают, и Эмилиано очень ценил его советы. А я рассеянно слушала их разговоры, не зная, что в один прекрасный день они мне могли бы весьма пригодиться. Мне больше нравилось сравнивать этих двух мужчин: рационального и холодного адвоката с мечтательным и мягким Эмилиано.

– Я еще не готова, мама, – сказала я со всей искренностью, на которую была способна.

Мать отреагировала страстным жестом героини одного из своих романов.

– Ты невозможна! – воскликнула она.

Из этого затруднительного положения меня выручила Эми, моя дочь, которая сонным голосом позвала из своей комнатки.

Я встала и направилась к прикрытой двери, из-за которой пробивался слабый свет ночника, который горел постоянно, потому что Эми боялась темноты.

Я открыла дверь и подошла к кровати.

– Я хочу пить, – пробормотала она, не открывая сомкнутых глаз.

На белом столике рядом с кроватью стоял заранее приготовленный стакан. Я обняла ее за плечи, приподняла и поднесла воду к губам. Жадно напившись, она испустила глубокий вздох, открыла глаза и наконец узнала меня.

– Мама, ты приехала! – радостно воскликнула она. – Уже наступило завтра? – спросила она, вспомнив наш разговор по телефону.

– Нет, мое сокровище. Еще сегодня, – ответила я, нежно целуя ее.

– Но ты обещала завтра, – слабо запротестовала она, зевая.

– Обстоятельства изменились, – объяснила я, укрывая дочь одеялом.

– Что-что? – едва слышно переспросила она.

– Все хорошо, все хорошо… – пропела я на манер колыбельной, гладя ее волосы, густые и светлые, как у Эмилиано. – Спокойной ночи, мое сокровище, – шепнула я ей на ухо.

– Спокойной, мамочка, – ответила она.

И тут же уснула.

Я осталась сидеть рядом с кроватью, глядя на нее. Я любила свою дочь больше себя самой, любила за ее хрупкость, ее детскую невинность и еще за то, что она была свидетельством другой большой любви, которая еще владела мной. Сидя у ее постели, я ласкала взглядом эту маленькую комнату с мягким светом ночника, населенную куклами, игрушками и множеством дорогих и бесполезных безделушек, которые удовлетворяли скорее мою жажду дарить, чем желание Эми обладать ими.

Легкими осторожными шагами я вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Я нашла мать на кухне. Умело и сноровисто она перемешивала разноцветный салат в большой стеклянной салатнице.

– Ты, наверное, еще не ужинала, – сказала она.

– Я и забыла о еде, – призналась я.

Мы сели за стол и съели без всякого аппетита по холодной котлете и этот салат. Но наши мысли были далеко от еды. У меня был наготове вопрос, который я хотела задать матери, и сейчас момент наступил, похоже, подходящий.

Из соседней квартиры, где жила синьорина Вальтрауде, донеслись приглушенные звуки скрипки. Синьорина Вальтрауде была учительницей музыки и теперь, в восемьдесят лет, раз в неделю собирала у себя своих немногих живых подруг, и они вместе музицировали. В то время как эта музыка за стенкой звучала как аккомпанемент, я задала матери вопрос, который давно терзал меня:

– Эмилиано знал, что я жду от него ребенка?

Мать поставила локти на стол, поддерживая голову руками, как она любила делать.

– Знал, – ответила она. – Он сказал мне об этом однажды в телефонном разговоре. На месяц раньше, чем ты мне объявила об этом.

– Почему же мне он об этом не сказал? – удивленно спросила я.

– Он не хотел влиять на твои решения, – объяснила мать.

Я вышла на кухонный балкончик и посмотрела на внутренний дворик, освещенный розоватым светом четырех фонарей.

– Это он велел тебе молчать? – допытывалась я.

– Нет. Но я чувствовала, что он так хотел. У этого человека была способность какие-то вещи дать понять без слов… – Моя мать улыбнулась, вспомнив Эмилиано, которого знала еще подростком и к которому всегда относилась с симпатией. – Я тебе не рассказывала про бегство в Швейцарию с семьей Монтальдо? – спросила она.

– Много раз, – ответила я. – Но я предпочитала папины рассказы. Не обижайся на меня за это.

Во взгляде матери блеснуло волнение, и голос ее слегка дрогнул.

– Да, он умел блестяще рассказывать, твой отец, – согласилась она. – Он был бы настоящим писателем, если бы умел выстраивать сюжет. Но как бы то ни было, – продолжала она, – а он не мог рассказать тебе, какие чувства я испытывала к Эмилиано подростку. – Она казалась помолодевшей, когда переносилась в прошлое. – Он вызывал у меня большую нежность – его глаза выдавали большую любовь к приключениям.

– Тебе никогда не удается говорить о человеке, – пошутила я, – не делая из него персонажа романа.

Мать погрустнела.

– Эмилиано и был персонажем романа, – заявила она. – Вся его короткая жизнь это доказывает.

– Он сообщил тебе о моей беременности, когда у меня было всего два месяца? – спросила я.

– Примерно так.

– И ты без всякой просьбы с его стороны решила не говорить мне об этом только потому, что он вроде бы этого не хотел?

– Это правда, Арлет.

Обаяние Эмилиано всегда достигало цели. У него никогда не было нужды просить что-либо, чтобы это иметь. Я постаралась вспомнить, как обстояли дела в то далекое лето, когда я узнала, что беременна.

Мы загорали у бортика бассейна в «Гранд-Отеле» в Римини.

Нет, это было не так. Я загорала. А он сидел под полосатым зонтом, пил шампанское со льдом и читал длинный отчет о последнем административном совете издательства.

– Знаешь что, Арлет? – сказал он мне, прерывая чтение. – Мои сестры и их мужья – настоящие болваны. – Он терпеть не мог грубости и прибегал к ней в том случае, если в самом деле не мог найти подходящий синоним, чтобы заменить вульгарное слово.

– Это твое недавнее открытие? – пошутила я.

Эмилиано перестал читать, сложил листы в кожаную папку и поднял на меня свои голубые глаза.

– Они убеждены, что достаточно привязать свою телегу к какому-то мощному политическому течению, чтобы колеса снова закрутились.

– А разве не так? – спросила я. – Без какой-то партии или группировки за спиной ничего не делается в наше испорченное время.

Эмилиано медленно допил последний глоток шампанского.

– Это ошибка, в которую впадают многие, – сказал он, посмотрев вдаль сквозь пустой бокал. – Ни один политик, привыкший к партийным играм, не потерпит существования солидного и независимого издательства. Независимая издательская группа будет служить правде, а не политике. Правда и политика – две несовместимые вещи. Крупные издательства, как, впрочем, радио и телевидение, всегда возбуждают аппетиты у этих любителей прибрать все к рукам и повсюду расставить своих людей на ключевые места, чтобы в подходящий момент ими воспользоваться. Моя семья еще не поняла, что, став на путь сомнительных и опасных союзов, наше издательство сделается в конце концов игрушкой в руках той или другой партии. Единственный, кто понимает, насколько велик риск, – это Франко Вассалли. Возможно, он и смог бы правильно действовать, но с его скромным пакетом акций у него связаны руки. Конечно, договорись мы с ним, можно было бы…

– Что можно было бы, Эмилиано? – с любопытством спросила я.

– Можно было бы закрыть дверь перед носом некоторых назойливых министров, нейтрализовав их подхалимов и лизоблюдов, которые кружат в коридорах издательства, как зловещие ястребы.

– А кто тебе в этом мешает? – спросила я с высоты своего невежества.

Эмилиано снисходительно посмотрел на меня, как на несмышленую девочку.

– Лола и Валли. Вот кто мне мешает. Единственный, кто мог бы крепко держать бразды правления, – это мой брат Джанни, Но он теперь не у дел. Он даже не вступил в борьбу, а предпочел самоустраниться в обмен на кучу денег.

– Но ты-то, – подстегнула я, – ты мог бы играть свою роль. Почему ты не вмешаешься?

Я не ожидала ответа. Я лениво вела этот разговор, нежась под ласковыми лучами солнца. На другом конце бассейна группа девушек и парней, соскользнув с горки, с воплями кинулась в воду. Мне бы тоже хотелось принять участие в этой игре, но я была уже слишком старой. Мне было тридцать пять лет.

Ответ Эмилиано подоспел именно в тот момент, когда я считала, что разговор о фирме и политике нами окончен.

– Я не вмешиваюсь, потому что мне не хватает воли, – проговорил он как бы для самого себя. – Если у меня выдается свободный час или день, я предпочитаю провести его с тобой, а не тратить силы понапрасну в унизительных дрязгах и спорах. Я терпеть не могу всех этих интриг.

– Но дело все же идет о твоем издательстве, – настаивала я.

Мне страшно хотелось искупаться, нырнуть в прохладную воду, но что-то изменилось в моем психофизическом состоянии в этот момент.

– Никто не съест мой кусок пирога, – успокаивающе сказал он.

Необычно и странно почувствовала я себя. Провела рукой по лбу и ощутила на нем капельки холодного пота. Возможно, недомогание было вызвано тем, что перегрелась в тот день на солнце.

Я соскользнула в воду, слегка поежившись от резкой смены температуры, и поплыла ленивыми движениями в дальний конец бассейна. Я хорошо плавала, и мне нравилось, когда другие замечали мой стиль. Но в тот миг, когда я переворачивалась на спину, я вдруг почувствовала какую-то тревожащую пустоту под сердцем. Инстинктивно я свернула к бортику бассейна, добралась парой взмахов и уцепилась за него. Мне в самом деле было плохо. Как-то странно плохо, и я испугалась.

Я поднялась по лесенке и накинула купальный халат.

– Пойду в номер, – сказала я Эмилиано.

– Что такое? Тебе нехорошо? – забеспокоился он.

– Тошнит немного, – постаралась я успокоить его, поскольку было бесполезно отрицать очевидность. – Наверное, переела, а этого мой желудок не прощает, – через силу улыбнулась я, направляясь к гостиничному холлу, чтобы как можно скорее добраться до своего номера.

Я была совершенно убеждена, что, стоит лишь добраться до постели, и недомогание пройдет. Эмилиано пошел за мной следом.

– Что все-таки ты чувствуешь? Хочешь, позовем врача? – Он, который спокойно воспринимал куда более сложные проблемы, тут заволновался от какого-то банального недомогания.

– Уверяю тебя; это всего лишь легкая тошнота. Врач ни к чему.

Когда мы поднимались в лифте, Эмилиано обнял меня.

– Как было бы прекрасно, если бы это была беременность, – ласково шепнул он мне, пока лифт открывался в вестибюле второго этажа.

– Но этого же нет, – резко ответила я.

Мы оба знали, что этого быть не может, что я просто-напросто не могу иметь детей. Лечащий врач был категоричен: мой случай обрекает меня на бесплодие. Когда я впервые узнала об этом, приговор не показался мне слишком тяжелым. Мысль стать матерью никогда особенно и не привлекала меня.

Диагноз врача и тошнота, которую я ощущала, были несовместимы, но тест на беременность дал положительный результат. Я в самом деле должна была стать матерью. Гинеколог, к которому я пришла на осмотр, сказал, что мой случай представляет одну из тех загадок, которые медицина пока еще не в состоянии объяснить.

– Как он мог сообщить тебе то, о чем знала только я одна? – настойчиво спрашивала я у матери. – Как он мог знать, что я жду ребенка?

В ответ она мягко улыбнулась мне.

– Просто-напросто позвонил гинекологу.

– Знал – и все равно убил себя, – со слезами на глазах простонала я. – Зачем он сделал это? Мать подошла и обняла меня за плечи.

– Все только начинается, Арлет, – убежденно шепнула она. – Именно этого он и хотел. Последняя его мысль была о тебе и ребенке, которого ты носила в своем чреве. Он доказал вам свою любовь, сделав все, чтобы вы не потерпели поражения в этой жизни.

Усталая, я вернулась в гостиную. Я была сбита с толку, в голове царил сумбур, и я понимала, что все равно не засну. Вскоре мать тоже присоединилась ко мне, принеся в чайной чашке вечерний травяной отвар, который она настойчиво предлагала мне, несмотря на мои постоянные отказы.

– Так ты позвонишь Декроли? – спросила она, отпив глоток душистого отвара, и пытливо взглянула на меня.

– Конечно, позвоню, – ответила я.

– Сейчас же? – настаивала она.

– Завтра. Я бы хотела также встретиться с матерью Эмилиано. Как ты думаешь, она примет меня?

– Она будет счастлива увидеть тебя! – воскликнула Анна.

– Ты говоришь так, словно она одна из твоих старых подруг, – удивилась я.

Мать села в кресло и поставила чашку с дымящимся отваром на стеклянный столик.

– Эстер в некотором смысле мне больше, чем подруга. Она бабушка Эми, – сказала мать.

– Бабушка, которая никогда не видела свою внучку, – сухо возразила я.

– Она ее видит чуть не каждый день, – призналась мать, ожидая моей реакции. – Когда я привожу Эми в парк, Эстер на скамейке ждет нас.

Мне ужасно захотелось закричать, но по привычке я сохранила контроль над собой. А разрядка была бы мне в тот момент так полезна. Она помогла бы мне выплеснуть злость, которая кипела в душе. Я решила уже, что все сюрпризы кончились, но одно открытие следовало за другим. Уже долгое время моя дочь при содействии моей матери виделась где-то с вдовой Монтальдо, а я ничего не знала об этом.

– Вы что, за дурочку меня принимали? – вскинулась я.

Но мать, с тем непостижимым спокойствием, которое овладевало ею в самые напряженные моменты, не поддалась на мой агрессивный тон.

– Очевидно, да, – мирно улыбнулась она. – Ведь ты витала все эти годы в облаках. Ты потеряла всякий контакт с действительностью.

– Непостижимо, – пробормотала я. – Но я не хочу ссориться с тобой из-за этого.

– И я тоже, – подтвердила она.

– Мне не хочется обсуждать подробности, – твердо сказала я, – однако отныне все буду решать сама. И если моя дочь будет с кем-то встречаться, то лишь с моего согласия.

Глава 2

Легкое дыхание Эми, которое согревало мне затылок, заставило меня перейти от сна к яви. Я постаралась вспомнить сон, который видела, но мне удалось вспомнить лишь приятное чувство легкости, владевшее мной. Эми спала, прижавшись к моей спине. Она была очень ловка в этом искусстве незаметно отвоевать себе место рядом со мной. Я осторожно выскользнула из постели и накинула на себя халат.

Странно, что дочка была еще дома, хотя в девять утра должна уже быть в детском саду. Ни мать, ни наша прислуга Федора не пренебрегали этой ежедневной обязанностью. Федора жила с нами с тех пор, как умер мой отец, хотя у нее был свой дом, которым она владела вместе со своей замужней сестрой. Мы считали ее членом семьи, и она чувствовала себя у нас свободнее, чем в своем собственном доме.

Я пошла в ванную. Федора, как всегда, хлопотала на кухне, а мать с утра уже стучала в своем кабинете на машинке.

Казалось, обычное утро, как и многие другие, в доме Аризи, но было «что-то новое в воздухе», как любила выражаться мать. «Бедная Арлет», как называли меня мои более удачливые коллеги, претерпела решительную метаморфозу: из гадкого утенка она превратилась в прекрасного лебедя. Но внешне это ни в чем не выражалось. В большом зеркале, висевшем в ванной, я искала в своем облике какие-то новые черты, которые выдавали бы во мне богатую и влиятельную женщину с гордым выражением и волевым взглядом, но вместо этого видела немолодую уже особу с заспанным лицом и растрепанными волосами.

Я взяла щетку и попыталась привести в порядок волосы. Попробовала улыбнуться и задержать на лице некое высокомерно-насмешливое выражение. Результат был смехотворный. Все тоже прежнее мое лицо с довольно правильными чертами, но не представляющее собой ничего особенного. Гладкие каштановые волосы, немного насупленный взгляд еще не до конца проснувшегося человека и темные густые брови, которые делали меня похожей на отца. Брови в общем-то примирили меня с моим обликом, который я не особенно любила.

Я вспомнила вдруг о своем отце. Вспомнила его сильный приятный голос, его мягкую улыбку, когда он смотрел на меня, ту любовь, которую он испытывал ко мне. У нас были с ним искренние отношения. Я могла спросить его о чем угодно, и он всегда серьезно мне отвечал. Его присутствие придавало мне силу и уверенность в себе. Я походила и на него, и на мать, что также передалось и Эми. Девочка была очень похожа на Эмилиано, но нос у нее был Гризи.

Струя горячего душа помогла мне освободить голову от мыслей, которые теснились в мозгу. Слишком многое обрушилось за эти дни на мою бедную голову. Как мне сейчас не хватало Эмилиано, его вибрирующего мягкого голоса, его сильных нежных рук, его страстных горячих губ, искавших мои.

– Я всегда знал, что ты где-то есть и ждешь, – сказал он, поцеловав меня в первый раз.

Тогда я воспринимала это как банальную фразу, обычную для начала любовной интрижки, которая вскоре исчезнет в прошлом, не оставив никакого следа. Но все обернулось иначе.

Это произошло во время того нашего памятного полета в Париж.

Самолет приземлился в аэропорту Шарля де Голля, и поджидавший уже лимузин тут же доставил нас на рю де Севр, к мрачноватому приземистому особняку девятнадцатого века.

– Подожди меня здесь, пожалуйста, – попросил Эмилиано. – Я скоро вернусь.

Уходя, он взял с собой папку, а небольшой кожаный футлярчик положил в карман. Я знала, что Монтальдо приехал на встречу с очень известным писателем, который ждет его вместе со своим литературным агентом. Все пункты договора были уже согласованы. Оставалось только поставить подпись – и автор уступал ему права для перевода в Италии одной из своих самых нашумевших книг. В папке лежал договор, а в кожаном футлярчике пара золотых запонок от Беччеллати. Я понимала, что знаменитые авторы избалованы, как дети или примадонны, и издатель должен считаться с этим. Моя мать тоже была писательницей, и хоть не имела такой популярности, но тоже любила знаки внимания.

Иногда я сожалела, что не обладаю таким же талантом прозаика, как она. Не имея необходимого творческого дара, чтобы писать романы, я увлеклась журналистикой. Журналисты, исключая самых уж знаменитых, должны работать в общей упряжке, и обращение с ними, конечно, не такое, как с писателями, пусть даже и скромными. Мне самой приходилось при случае ублажать людей, у которых я должна была взять интервью. Не говоря уж о редакторах и издателях, в чьих руках судьба любого из нашей пишущей братии.

Ожидание Эмилиано затянулось дольше предполагаемого. Я сказала шоферу, что хочу пройтись, и вылезла из машины. Я знала Париж и любила его улицы и переулки, где не раз бывала, сначала с матерью на каникулах во времена учебы в лицее, а впоследствии и в качестве специального корреспондента.

Я долго шагала по лабиринту улочек между Университетской и бульваром Сен-Жермен, пока не дошла до рю Гренель, где дышалось еще той атмосферой Парижа, которую Пруст так замечательно передал в своих «Поисках». Мне хотелось углубиться в рю Варен и пройтись по рю де Лиль и Сен-Доминик, но в конце концов я решила остаться в сквере за церковью Сен-Жермен, самой старой в Париже. Я хорошо знала ее, потому что именно о ней делала на третьем курсе доклад на семинаре по истории искусства. Я восхищалась ее выразительными архитектурными формами, по большей части романскими, но с портиком семнадцатого века на фасаде и колокольней, усиленной мощными контрфорсами по углам.

Сидя здесь на скамейке в тени большого дерева, я рассматривала сделанный в стиле модерн бюст Аполлинера, украшавший сквер, и слушала щебет воробьев, копошившихся в густой листве. Мимо прошла старуха, маленькая, толстая и плохо одетая, толкая детскую коляску, такую же запущенную, Как она сама. Я постаралась разглядеть ребенка, который был внутри, а вместо этого увидела там маленькую старую собачонку неопределенной породы с прикрытыми глазами и висячими ушами. Толкая коляску, хозяйка ласково разговаривала с ней. Я пригляделась к этой женщине с собачкой и нашла их уже не убогими, а скорее счастливыми в этой их нежной взаимной привязанности.

Я смотрела на старуху с собакой, разглядывала Аполлинера, вспоминала мой доклад по истории искусства, и все время осознавала странность того, что так внезапно оказалась в Париже. И в то же время мне еще давило на душу незабытое унижение, связанное с несправедливым увольнением, которое зудело, как старая рана.

Спокойный, вибрирующий голос оторвал меня от моих мыслей.

– Я знал, что ты окажешься здесь, – сказал Эмилиано из-за спины.

Я резко поднялась со скамейки, ожидая укоров за то, что не осталась в машине, как он меня просил. Но он лишь обнял меня рукой за плечи, привлек к себе и поцеловал.

– Я бы нашел тебя сейчас в любом уголке Парижа, – сказал Эмилиано.

Он говорил мне обычные слова, которые мужчины говорят, когда ухаживают за женщинами, но я пила их, как свежую воду в летний зной. Пусть это были преувеличенные слова и несбыточные мечты, но как не хватало мне их теперь. В этот момент, когда я собиралась начать новую жизнь, как недоставало мне его поддержки, его близости, его уверенности. Что я смогу без него?

Тонкие, острые струйки горячей воды ласкали мне кожу, а я стояла и плакала под душем. Я думала об Эмилиано, мысленно говорила с ним, а он мне ответил голосом нашей дочери.

– Мамочка, можно мне под душ с тобой? – спросила она из-за двери.

Я открыла дверь и привлекла ее к себе. Эми разразилась смехом, хватаясь за мои ноги, в то время как ее тонкая ночная рубашка тут же промокла от воды и прилипла к коже, обрисовывая ее гибкое складненькое тельце.

– Почему ты не в детском саду? – спросила я.

– А почему ты не на работе? – отпарировала Эми.

– Я скоро пойду туда, – ответила я, выходя из-под душа и надевая купальный халат.

– И я скоро пойду туда, – смеясь, передразнила она меня, снимая промокшую рубашку и заворачиваясь в махровое полотенце.

Когда мы вошли в кухню, завтрак был готов. Федора подала чай и тосты с медом и джемом.

– Вы так сладко спали, что у синьоры Анны не хватило духу разбудить вас, – сказала служанка, оправдывая то, что Эми не пошла в детский сад.

Моя мать, истая спартанка в вопросах режима, уже отступала ради меня от своих принципов и не тревожила мой сон, словно обращалась с важной персоной. Из ее кабинета, хорошо проветренного и свежего, как весенний дождь, доносилось стрекотанье пишущей машинки. Сама она начинала рабочий день ровно в восемь и не отрывалась от стола до самого завтрака. Вплоть до этого момента ее нельзя было беспокоить. Она писала только по утрам и за четыре часа успевала сделать страниц десять.

– Мама, поиграешь со мной сегодня утром? – попросила Эми, допивая свою чашку чая.

– Мне надо позвонить, – ответила я.

– Это не ответ, – возразила она миролюбивым тоном.

До чего же она походила на своего отца! И чуть заметная ямка посреди лба это сходство подчеркивала. «Монтальдо никогда не кусает Монтальдо», – вспомнила я слова Эмилиано, сказанные, когда я обратилась к нему по поводу моего увольнения, устроенного Лолой и Валли.

– Но это единственный ответ, который я могу тебе дать, – заявила я с такой же серьезностью. – Теперь иди одеваться, – сказала я, решив мягко настоять на своем и заставить мне подчиниться.

Эми послушалась. Я вошла в свою спальню и закрыла за спиной дверь. У меня не было, как у моей матери, своего кабинета, где я могла бы уединиться. Обычно я звонила и отвечала на звонки в гостиной, не имея никаких секретов от ушей домочадцев, а уединялась в спальне, только когда дело касалось моей личной жизни. Сейчас мне обязательно нужно было поговорить с адвокатом Овидием Декроли в Женеве, я должна была сделать это незамедлительно и нуждалась в спокойной обстановке.

– Месье Декроли нет в Женеве, – ответил мне четкий и вежливый голос секретарши, не проявившей к моей особе никакого внимания.

– Когда он будет? – спросила я, не скрывая разочарования от провала моей первой попытки.

– Боюсь, не раньше конца месяца, – сообщила она. – Повторите, пожалуйста, ваше имя.

– Арлет Аризи, – повторила я.

– Очень хорошо, синьора. До свидания, синьора, – равнодушно сказала секретарша.

Я положила трубку разочарованная. Мой дебют в качестве богатой и могущественной женщины нельзя было назвать удачным. Энтузиазм моей матери невольно внушил мне, что Декроли только меня и ждет. Вместо этого я сама должна буду ждать его бог знает сколько времени, прежде чем предстану пред светлыми очами знаменитого юриста, в руки которого Эмилиано вверил состояние.

Я вышла из комнаты. Эми сидела на полу перед дверью с умоляющим выражением на лице. Она была аккуратно одета и старалась казаться взрослой, чтобы походить на целлулоидного идола современных девчонок – Барби.

– Поиграешь со мной? – попросила она, обратив на меня полувопросительный-полуобиженный взгляд.

– Хорошо, – капитулировала я. – Дай мне лишь только одеться, а потом мы выйдем вместе, – пообещала я.

Она не давала мне времени собраться с мыслями. Это прерогатива детей и стариков. Они всегда требуют внимания полного и немедленного.

Мы уже вышли из подъезда, когда Федора, запыхавшись, догнала нас.

– Тебя к телефону, Арлет, – с трудом переводя дух, сообщила она.

– В такое время? Кто это? – спросила я.

А Эми сразу же приняла печальное выражение человека, обманувшегося в своих ожиданиях.

– Синьор Декроли, если я правильно поняла, – уточнила Федора.

Я постаралась взглядом успокоить дочь, но у нее уже был свой жизненный опыт, и она знала, что в нашем доме звонок почти всегда означает неожиданный отъезд или долгое ожидание. Ее надежды на совместную прогулку развеивались, как дым.

– Синьора Аризи, я звоню вам из Лондона, – сказал женевский адвокат.

Ого! Значится и впрямь в мгновение ока превратилась в важную персону.

– Я думаю, мы должны встретиться, – пролепетала я, словно была при последнем издыхании.

Теперь, когда слова матери облекались в реальность, я была неуверенна и смущена.

– Я тоже так думаю, синьора, – согласился он. Голос у него был ясный и сильный. – Вас устроит, если мы встретимся завтра?

– Конечно, – пробормотала я. – Завтра это прекрасно. Где?

– У вас дома, естественно. Завтра утром, как только приеду, я позвоню вам. – У него был сердечный, почти радостный тон.

Я же чувствовала себя нерешительной и взволнованной.

– Я буду ждать вашего звонка, – сказала я.

Декроли, видимо, заметил мое замешательство и почувствовал необходимость успокоить меня.

– Вам не о чем волноваться, синьора Аризи, – мягко сказал он. – Все будет хорошо.

Инстинктивно я поднесла руку к золотой булавке Эмилиано, найденной в «Гранд-Отеле», которую приколола к вырезу моего платья.

– Надеюсь, раз вы так говорите, – пробормотала я, прежде чем положить трубку.

Вместо того чтобы ждать меня на площадке, Эми снова вошла в дом и стояла на пороге с нахмуренным видом, глядя на меня, словно богиня-мстительница.

– Что за важную вещь ты хочешь мне сообщить? – спросила я с невинным видом.

Она закусила нижнюю губу.

– Ты же мне обещала…

– Что обещала? – улыбнулась я.

– Что мы пойдем с тобой гулять.

– А ты, значит, передумала. Что ж, очень жаль. – Я изобразила разочарование.

– Почему это я передумала? – закричала Эми. – Ничего я не передумала. Я хочу гулять с тобой! – Она побежала мне навстречу и обняла меня, наполнив дом своим серебристым смехом.

Недовольное выражение исчезло, и ее личико светилось радостью.

Я поговорила с адвокатом Декроли, продумала свои честолюбивые планы и могла теперь полностью посвятить себя своей дочери, этому солнечному утру, которое ожидало нас, бесконечной болтовне с ней о легкомысленных и незначительных вещах, но исключительно приятных.

Через несколько минут, держась за руки, мы вышли из дома.

– Мамочка, куда мы пойдем? – спросила дочь.

– Куда ты захочешь, – снисходительно ответила я.

– Пешком или на Камилле? – продолжала расспрашивать она.

Эми тоже называла мой автомобиль Камиллой. Многие вещи у нас имели имена; стиральная машина звалась Гвендалина, холодильник – Бернардо, а миксер – Джиг-Робот.

Камилла стояла все там же, у тротуара, где я поставила ее накануне вечером, когда вернулась из Римини. Я прошла рядом с машиной и дружески похлопала ее по капоту.

– Пойдем пешком, – решила я. – Это приятно, удобно, экологично и, главное, полезно для здоровья.

– Привет, Камилла, – поздоровалась с ней Эми. – Сегодня у тебя выходной, – добавила она, подражая Федоре, – можешь делать что хочешь.

– Начнем с новостей, – предложила я. – Пойдем купим газеты. – Я показала на газетный киоск на углу, на другой стороне улицы.

– Можно мне тоже выбрать для себя газету? – спросила Эми.

– Ну, конечно. – Если бы сегодня она попросила у меня луну с неба, я бы нашла способ ее достать.

Мы направились через дорогу. В нескольких шагах от тротуара я услышала крик: «Берегитесь!»

Я увидела, как Эми вспрыгнула на тротуар, на который я инстинктивно ее вытолкнула, душераздирающий крик разорвал мой слух, и ревущее железное чудовище бросило меня в пустоту. И наступила тишина…

Глава 3

Я не знала, где нахожусь и что со мной, но я двигалась. Или, вернее, что-то двигалось подо мной. Единственное, в чем я была уверена, – это рука Эми, которую я сжимала в своей. Я слышала какие-то далекие шумы, таинственные отголоски. Я словно бы стояла на эскалаторе, который двигался в темноте. Скрежет зубчатых колес, по которым бежала лента транспортера, болезненно отдавался у меня в голове.

Я издала стон, который лишь усилил мои страдания.

– Кажется, она приходит в себя, – радостно сказал голос, который доносился откуда-то из темноты.

Боль неизмеримо усилилась.

– Слух начинает восстанавливаться, – сказал тот же голос. – Завтра мы сделаем еще одну пункцию. Все остальные анализы хорошие.

Маленькая ручка дочери в моей руке была для меня сейчас единственным утешением.

– Арлет, – позвал женский голос. – Арлет, ты меня слышишь?

Кто такая Арлет? Боль была не такая ужасная теперь, но все еще очень сильная.

– Мне плохо, – пожаловалась я неизвестному.

– Она говорит, – сказал прежний голос.

Я утонула в пустоте, в то время как чернота перед глазами постепенно рассеивалась, превращаясь в молочно-серую пелену. Я находилась в тумане или в облаке? Боль была терпимой. Сквозь серую дымку проступил большой освещенный диск. Это были часы, показывавшие четыре. Они выплыли из тумана и вернули меня к действительности. Меня везли на каталке.

Когда мы с Эмилиано вышли из аэропорта Линате, такие же круглые часы показывали четыре. Мы возвращались тогда из нашего первого путешествия в Париж.

В самолете, летящем в Милан, мы сидели один напротив другого, разделенные столиком, подобным тем, что в вагоне-ресторане Восточного экспресса. Эмилиано положил на его блестящую поверхность кипу бумаг, которые внимательно изучал. Он оторвался от них, чтобы сказать мне, что я изменяю его жизнь и его восприятие мира. Я сказала ему в ответ, чтобы он не смеялся надо мной, и спросила, продиктовано ли это его поведение стандартной техникой обольщения, которую он использует со всеми женщинами, или это какой-то запасной вариант.

Я попросила его отпустить мою руку, которой он уверенно завладел и от которой, казалось, не имел намерения отказаться. Он сжимал мою руку и бросал на меня страстные взгляды, шепча какие-то любовные слова.

– Я больше не отпущу тебя, – сказал он с юношеской пылкостью, словно это было с ним в первый раз.

– А с чего ты взял, что я согласна? – с вызовом спросила я.

– Я это знаю, и довольно, – решительно заявил он.

И он был прав. Я чувствовала, что готова идти за ним на край света, что сделала бы все, что он захотел. Он нравился мне, я любила его. Меня все увлекало в нем: как он говорил, как двигался. Даже в этой его угловатой юношеской дерзости было что-то, что околдовывало меня.

Эмилиано отодвинул в сторону бумаги и взял мою вторую руку, как бы держа меня в своем плену.

– Я спрашиваю себя, как я мог жить без тебя все эти годы, – сказал он, нежно глядя в мои глаза.

– Но ты ведь даже не знал моего имени, – отшутилась я.

Стюардесса принесла нам бутылку шампанского в серебристом ведерке со льдом. Это был единственный момент, когда я почувствовала неудобство при мысли, что эта девушка, должно быть, видела подобные сцены много раз.

Ее отстраненная улыбка и та изящная ловкость, с которой она управлялась с сервировкой, свидетельствовали о высокой профессиональной выучке.

– Я все знаю о тебе, – сказал Эмилиано, когда стюардесса ушла.

– Послушаем, – подстегнула я.

– Диплом с отличием филологического факультета. Принята в издательство корректором. Краткая стажировка в отделе документации. Через шесть месяцев редактор в «Универсо Донна». Через год перешла в «Оридзонти» с повышением. После курсов повышения квалификации специальный корреспондент. Продолжать? – спросил он.

– Давай, – с вызовом сказала я.

– Ты была специальным корреспондентом вплоть до дня твоего увольнения. В прошлом, – продолжал он, – у тебя был роман, довольно серьезный, но не очень пылкий, с архитектором Джованни Полетти, консультантом одной нашей книжной серии. Ты бросала его и снова сходилась с ним пару раз. Потом связалась, но тоже не слишком прочно, с Арриго Бьонди, фотографом из «Оридзонти». Потом, примерно год, не встречалась ни с кем. Некоторые ухаживали за тобой, но не добивались успеха.

Я вспыхнула от унижения и злости.

– Досье собрано по всем правилам. – Я вырвала свои руки из его рук с энергией и силой, на которые не считала себя способной. – Значит, твои информаторы следили за мной даже в спальне, – рассердилась я.

– Эмилиано примирительно улыбнулся.

– В твоем случае они ограничились поверхностным наблюдением. Не верится, что я разговариваю с журналисткой, которой должны быть известны некоторые механизмы добывания информации.

– Гнусные, подлые! – вспылила я. – И коварные, – добавила я, пока он молча наливал мне выпить.

– Ты и вправду не знала, что многие фирмы заводят досье на своих служащих? – удивился он.

– Я считала это полицейским методом, давно вышедшим из употребления, – сказала я.

Эмилиано разразился смехом.

– Тогда они правильно сделали, что уволили тебя, – шутливым тоном сказал он. – В мире, построенном на вымогательстве и шантаже, определенная информация является необходимой. Я лично приказал убрать подслушивающие устройства из моего кабинета, но не уверен, что они не установлены в других помещениях нашего издательства. Таков мир, в котором мы живем, таковы правила игры, в которую мы играем.

– Постыдные правила, – обрушилась я на него.

– Не стану спорить, – согласился он. – Это, однако, не меняет существа дела.

– Уверена, что именно твои сестры заправляют этим деликатным отделом, – с презрением заявила я. – Если это вообще не их изобретение.

– На этот раз должен тебя разочаровать, – сказал он. – Идея принадлежала отцу. Он считал, что его издательство – это одна большая семья, где не должно быть секретов.

– Свои, тем не менее, он крепко держал при себе, – ядовито заметила я.

– Полагаю, что да, – согласился Эмилиано.

Самолет пошел на посадку и через десять минут приземлился. В стороне от летного поля нас ожидал роскошный лимузин. Было четыре часа пополудни.

– Думаю, мы больше никогда не увидимся, – сказала я, направляясь к стоянке такси.

Я чувствовала себя уязвленной, разъяренной этим грубым вмешательством в мою личную жизнь.

– Мы еще увидимся с тобой, Арлет. И намного раньше, чем ты воображаешь, – пообещал Эмилиано.

Он повернул меня к себе и крепко поцеловал, не обращая внимания на снующих туда-сюда людей, поцеловал так нежно и настойчиво, что у меня захватило дух.

– Отвези синьору домой, – приказал он шоферу.

Улыбнулся мне и добавил:

– А я возьму такси и поеду в издательство. Отдыхай. В восемь я за тобой заеду. Поужинаем вместе.

– Меня не будет дома, – солгала я в попытке вернуть хоть часть своего достоинства.

– Держу пари, что будешь, – возразил он, продолжая улыбаться.

И тут лицо Эмилиано расплылось и странным образом превратилось в лицо моей матери, которая, склонившись, нежно смотрела на меня.

– Час, – прошептала я, едва улавливая звук своего голоса.

– С возвращением, – сказала она.

– Что со мной? Где я была?

– Ты была в коме целых две недели. Сегодня ровно четырнадцатый день.

– Что со мной произошло? – спросила я.

– На тебя наехал грузовик. Возле нашего дома. Помнишь?

– А Эми? Где она? – спросила я, боясь, что с ней что-то случилось.

– Она дома. С ней все в порядке.

– А я где?

– В больнице.

– У меня страшно болит голова, – сказала я. – Твой голос доходит до меня как сквозь вату, точно у меня уши заложены.

– У тебя действительно ватные тампоны в ушах, – объяснила мать. – У тебя был воспалительный процесс, но он уже уменьшается. Но пока что ты должна набраться терпения. Худшее уже позади.

Понадобилось еще несколько дней, чтобы головная боль стала терпимой. Половина лица у меня была парализована, и меня кормили через зонд. Глаза опухли, рот был слегка перекошен.

– Вы поправляетесь прямо на глазах, – бодро утешил меня главный врач, который лично наблюдал за моим состоянием. – Понадобится еще физиотерапия, сделаем некоторые анализы, но вы вне опасности. А через пару недель и лицо придет в норму. – У него был уверенный вид человека, который знает, что говорит.

– Спасибо, профессор, – сказала я.

– Благодарите своего ангела-хранителя. Из таких ситуаций выходят живыми лишь чудом.

Я поклялась, что займусь этим немедленно.

Недавнее прошлое было для меня белым пятном, усеянным знаками вопроса. Я только знала, что вышла из дома вместе с дочерью, и помнила, что шла покупать с ней газеты. Потом была полная пустота.

Однако физически я и в самом деле поправлялась, с каждым днем все больше делаясь похожей на человеческое существо: синяки побледнели, рот понемногу принимал свои нормальные очертания. Головная боль давала о себе знать только, при резких движениях. В один прекрасный день мне разрешили сесть и принесли тарелку супа-пюре.

– Какое сегодня число? – спросила я у матери, которая практически жила вместе со мною в больнице.

– Двадцатое июня. – Прошло три недели со дня несчастного случая.

– Если ты мне не приведешь Эми, я сойду с ума, – сказала я.

– Я поговорю с врачом и приведу ее к тебе, – пообещала она. – Поверь мне, несколько дней назад дочь бы просто тебя не узнала.

Позднее мать рассказала мне, что Эми несколько дней находилась в шоке после того, как на ее глазах меня подбросило в воздух наехавшим грузовиком и, словно манекен, я с глухим ударом рухнула на асфальт. Она сообщила мне также о частых звонках адвоката Декроли, который в любой момент готов был вылететь в Милан и сделать официальным мое положение в издательстве.

Постепенно за всем этим раскрылась леденящая истина: красный грузовик, который наехал на меня, управлялся человеком, который хотел меня убить. Это был не несчастный случай, а попытка убийства накануне моего вступления в права в издательстве «Монтальдо».

Глава 4

Я выписалась из больницы прекрасным солнечным днем. Я шла под руку с матерью и жадно глядела на мир, словно видела его в первый раз. Небо было голубым и бездонным, воздух прозрачным, краски яркими и блестящими. Где-то на колокольне пробило полдень, и Протяжный звон колокола своей мелодичностью восхитил меня.

Я вернулась домой на стареньком зеленом «Мерседесе» матери и чувствовала себя королевой. Роскошные петунии пышно расцвели на нашей террасе, наполняя воздух сладким ароматом.

Федора встретила меня в дверях с распростертыми объятиями. Почти спрятавшись за ней, еще робко и недоверчиво, моя маленькая Эми рассматривала меня своими невинными глазками. Все случившееся оставило глубокий след в ее душе, и понадобилось ангельское терпение Федоры и любовная настойчивость моей матери, чтобы изгладить из памяти ребенка ту ужасную сцену. Я знала, что несколько раз Эми кричала ночью во сне, но надеялась, что со временем это пройдет.

Наша квартира казалась оранжереей. Цветы были повсюду: присланные нашими соседями по дому, коллегами по работе и даже парой прежних моих воздыхателей, которые, несмотря на холодность с моей стороны, еще не считали себя побежденными.

Я взяла за руку свою девочку и скрылась с ней в ее комнатке.

– Давай поиграем? – предложила Эми, не дав мне времени оглядеться.

Я уселась рядом с ней на ковер, доказывая этим свою готовность.

– Во что будем играть? – спросила я.

Эми запустила руку в свои густые волосы и на секунду задумалась.

– Игра, игра… Игра в продавца, – после недолгой паузы ответила она.

– А кем буду я?

– Ты покупательница. Приходишь в мой магазин, и я продаю тебе то, что нужно. Потом ты платишь, а я даю тебе сдачу.

Среди ее игрушек был миниатюрный лоток с разными товарами, который она тут же поставила на ковер.

– Добрый день, синьора, – непринужденно начала Эми. – Что желаете?

– Мне нужно килограмм помидоров, – попросила я.

Эми посмотрела на меня и, не обращая внимания на мой заказ, спросила с озабоченным лицом:

– Как вы себя чувствуете, синьора? Давно уже я вас не видела. Вы были нездоровы?

Она подражала взрослым, которые тысячу раз обсуждали при ней эти темы, но в то же время она бросала мне наживку и хотела, чтобы я ее заглотнула.

– Я попала в тяжелую аварию, – откровенно ответила я.

– Ой, бедняжка! – пожалела меня Эми.

– Я вышла на прогулку с моей девочкой, когда один лихач сбил меня, а сам уехал, – объяснила я.

Эми сочувственно приложила ручки к щекам и закрыла голубые глаза.

– Бедняжка, – сказала она. – Наверное, это было ужасно.

– К счастью, я ничего не помню об этом миге, – продолжала я.

– Вы могли умереть, – уточнила Эми.

– Но мой ангел-хранитель меня спас, – возразила я.

– Какое счастье, что в этот момент он оберегал вас, – заметила она. – А ваша дочь? – добавила Эми. – Она, должно быть, очень страдала, ваша девочка.

Вот что ее мучило. У нее изменилось выражение лица, и я поняла, что вот-вот она заплачет.

– Моя дочь, к счастью, храбрая девочка, – сказала я, чтобы подбодрить ее.

– Но теперь вы чувствуете себя хорошо, правда? – с глубоким участием поинтересовалась Эми. – Теперь ты чувствуешь себя хорошо? – воскликнула она, выходя из игры и возвращаясь в действительность.

– Хорошо, любовь моя, – успокоила я, погладив ее по щеке.

– Когда я пришла навестить тебя в больнице с бабушкой, – призналась она, – ты была вся избитая. Глаза вздуты, нос картошкой, рот кривой. Я боялась, что ты навсегда такой останешься.

Две слезинки блеснули в ее глазах, и тугой узел сжал мне горло.

– Ах, мамочка, я все равно любила бы тебя, – призналась она среди рыданий.

Мы плакали вместе, обнявшись. Это был целительный плач, который принес облегчение нам обеим.

Адвокат Овидий Декроли пришел к нам домой через несколько дней после моей выписки. Он запомнился мне сухим и не очень-то привлекательным. А оказался довольно красивым мужчиной. Просто я никогда не смотрела на него прежде с этой точки зрения.

Я приняла его вместе с матерью в ее кабинете, просто обставленной, но уютной комнате. Там всегда витал свежий запах лаванды, которую мать ставила в больших вазах повсюду. Ее стол, на котором в художественном беспорядке громоздились рукописи, книги, безделушки и фотографии в серебряных рамках, занимал добрую треть комнаты. Посредине стола возвышалась ее старенькая пишущая машинка, за которой она написала немало романов. Два небольших дивана, покрытых яркой цветастой тканью, стояли друг против друга, разделенные низким столиком, заваленным книгами и журналами.

– Так на чем мы остановились? – спросила я женевского адвоката, усаживая его на один из них.

Наконец-то мы могли продолжить с ним нить разговора, так внезапно и драматично прерванного.

– На предварительных вопросах, – сказал он. – Я приходил к вам, но вы стали жертвой покушения, – добавил адвокат, как человек деловой, привыкший даже самые неприятные вещи называть их собственными именами.

В душе я не хотела признавать эту реальность, предпочитая думать, что со мной случилось просто банальное дорожно-транспортное происшествие, от которого не застрахован никто. И когда Овидий сообщил, мне, что, не надеясь на официальные органы, поручил расследование одному частному сыскному бюро, я испытала неприятное чувство.

– Разве недостаточно полиции? – спросила я.

Он с сомнением покачал головой и невозмутимо начал перечислять факты. Эми была не единственной, кто видел, как красный фургон мчался прямо на меня, словно специально стараясь сбить. Синьорина Вальтрауде, наша соседка по дому, которая стояла в это время у окна, тоже заявила, что фургон налетел на меня, не снижая скорости. На асфальте не осталось следов от тормозов. Он наехал на меня, подбросив своим капотом в воздух, и тут же, не снижая скорости, свернул на виа Гран-Сассо и умчался.

Синьорина Вальтрауде была не в состоянии определить марку машины, но рассмотрела и запомнила водителя: бородатого мужчину, относительно еще молодого, с копной длинных, как бы отдельными косичками вьющихся волос. «Он был похож, – сказала она, – на одного цветного футболиста, играющего в команде, название которой не помню». Речь, без сомнения, шла о парике «а-ля Гуллит», которые во множестве продавались тогда на лотках вокруг стадиона. Другой свидетель заметил на задней части фургона яркую переводную картинку с изображением краснокожего с копьем.

Еще один уточнил, что фургон был выкрашен в красное и черное. Всплыли и другие подробности, например, то, что на машине не было номерного знака.

Мы с матерью слушали рассказ юриста с крайним вниманием.

– Но точно мы не знаем ничего, – заметила я.

– Ничего, что позволило бы полиции продвинуться в расследовании, – констатировал Декроли. – Но сыскное агентство, которому я поручил расследование, обнаружило фургон, очень похожий на тот, что описывали свидетели, в тупике, в конце виа Пальманова. Он был полуобгоревший и без номерного знака. На том, что осталось от сиденья, нашли несколько длинных черных нитей, которые при первом же рассмотрении оказались синтетическим волосом от дешевого парика.

Я была снова охвачена паникой.

– А что говорит полиция? – спросила я.

– Ничего. Еще и потому, что неясны мотивы преступления, – ответил Овидий.

– Действительно, – заметила я, – кто может хотеть моей смерти? И по какой причине?

Эта мысль была настолько чудовищна и нелепа, что я отказывалась верить в нее. Я и в самом деле не могла представить себе, что кто-то в этом огромном мире может желать моего конца. И желать до такой степени, чтобы пойти ради этого на преступление.

Декроли тоже спрашивал себя, кто может хотеть моей смерти. Инстинктивно я подумала о семействе Монтальдо, но не была в этом убеждена. Женевский адвокат и вовсе исключал эту вероятность. Ведь они еще ничего не знали о моем новом положении, следовательно, у них не было никакой причины убивать меня.

– Нам следует направить наше расследование в другую сторону. Вы должны будете помочь сыщикам, – сказал он.

– Но я не знаю, с чего начать! – растерянно воскликнула я.

– Поговорите с ними и увидите, что они помогут вам сориентироваться. У меня же другая задача. Пришел момент, когда я должен осведомить вас о вашем правовом и финансовом положении в издательском доме «Монтальдо».

На миг я вспомнила, что обещала сегодня Эми забрать ее из детского сада. Но теперь была убеждена, что сообщение Декроли помешает мне сделать это. Ничего не попишешь. Придется позаботиться о ней моей матери.

Тем временем женевский адвокат начал объяснять мне положение дел в фирме, продолжавшей жить по старому уставу, введенному еще Эдисоном. Именно благодаря этому уставу, сама того не зная, уже пять лет я владела частью издательства, без ведома всех остальных.

Действительно, Эмилиано перевел свою долю на одну солидную финансовую компанию, оформив ее номинально на имя моей матери, Анны Гризи, с обязательством уступить мне эту долю в тот момент, когда я потребую ее. Эмилиано владел двадцатью процентами акций, но ему удалось получить доверенность от первой жены, Ипполиты Кривелли, которая держала четырнадцать процентов ценных бумаг. Еще одна доверенность была дана его матерью, Эстер, которая владела одиннадцатью процентами акций. Таким образом, я могла рассчитывать на сорок пять процентов акций. Это не был контрольный пакет, но все же эта доля превосходила те, что держали по отдельности Лола, Валли и финансист Франко Вассалли.

Эмилиано никогда не одобрял удаление от дел младшего брата Джанни, который своим исключительным предпринимательским чутьем был бы полезен фирме. Но Лола и Валли буквально выжили его.

За последние пять лет издательство «Монтальдо» крупно задолжало некоему швейцарскому банку, контролируемому месье Давидом Дубланком. Только Овидий Декроли знал, что эти кредиты, полученные под очень высокие проценты, фактически были взяты из доли Ипполиты Кривелли, первой жены Эмилиано, доли, которыми он управлял за меня. Благодаря этому, хоть я и владела всего сорока пятью процентами акций, но, будучи в некотором роде кредитором Монтальдо, в действительности была абсолютной хозяйкой издательства.

– Все ясно? – с победной улыбкой спросил Овидий Декроли.

– Ясно, как волшебная сказка, – ответила я. – Но только в сказке все легко получается.

– Ваша сказка тоже имеет все шансы, чтобы закончиться хорошо.

Я с сомнением покачала головой и на всякий случай постучала по дереву.

– Будем надеяться, – вздохнула я, глядя на мать. – Мы все в этом очень нуждаемся. Есть одна вещь, которую я не понимаю. Почему Ипполита передала в его распоряжение акции, когда Эмилиано, теперь уже бывший муж, попросил их у нее?

Адвокат Декроли неожиданно стал серьезным.

– У Ипполиты был тяжкий грех на душе, она нуждалась в прощении, – объяснил он. – Кроме того, она всегда верила в предпринимательские способности и абсолютную честность Эмилиано.

– Что за грехи? – спросила я.

Овидий провел рукой по лбу, словно хотел прогнать воспоминание.

– Чтобы это понять, нужно вернуться к 1944 году, когда семья Монтальдо уже год жила в Швейцарии и потеряла все из-за войны. Это длинная и неприятная история, – сказал он. – Эмилиано поведал ее мне, чтобы я пересказал вам, когда придет время.

Я выслушала длинный рассказ Овидия Декроли, в то время как мать вместо меня пошла за Эми в детский сад. Когда швейцарский юрист распрощался со мной, я уже точно знала, что сделалась богатой и могущественной женщиной – в этом уверенность у меня появилась. Но я совсем не была еще уверена в том, будет ли у этой моей сказки хороший конец.

1944 год

СЕМЬЯ

Глава 1

Семья Монтальдо уже много месяцев жила в Швейцарии. Эдисон потерял все: деньги, престиж, власть. Но он все же спас семью, и у него не было никаких сомнений относительно того, что в один прекрасный день он восстановит и свою издательскую империю. Поэтому он с нетерпением ожидал, когда кончится война, чтобы приняться за работу.

Единственное, что мучило его сейчас, были угрызения совести, связанные с его поведением во время бегства из Италии. Объявить Анну Гризи еврейкой, чтобы спасти свою жизнь, было, конечно, непростительным поступком, но это легко говорить теперь, находясь в безопасности. А в тот момент все, что он сделал, было продиктовано непобедимым инстинктом выживания. Эдисону не раз приходило в голову, что, будь Анна убита тогда проводником, он бы чувствовал себя менее виновным, а теперь своим присутствием она все время напоминала ему о моменте трусости. В такие минуты утешением ему служило то, что человек – это клубок противоречий. «Невозможно измерить глубину зла в человеческой душе и глубину нашей низости». К этой мысли, которую он еще в молодости вычитал в одной из книг, Эдисон нередко прибегал, чтобы оправдать себя. Обвиняя человеческую природу вообще, было проще смягчить свою собственную вину.

Но, стоило ему где-нибудь повстречать ее – а Гризи жила, как и он, в Лугано, – угрызения совести снова начинали терзать его. Особенно его мучило неведение, были ли его жена, суда которой он особенно боялся, и адвокат Аризи в курсе этого дела. Хорошо зная Анну, он, пожалуй, мог бы побиться об заклад, что она никому ни слова не сказала о случившемся.

Тем не менее, ему не удавалось освободиться от беспокойства и угрызений совести, и он боялся, что со временем это может сделаться у него форменным наваждением.

Поэтому, встретив Анну Гризи однажды в библиотеке в Лугано, Эдисон решил, что надо раз и навсегда закрыть эту мучительную главу своей жизни.

– Я рада, что ты еще в добром здравии, – произнесла она с ледяной улыбкой. – Ведь я буду мучить тебя во сне до конца твоих дней.

Эдисон покраснел и напрягся под презрительным взглядом своей бывшей любовницы.

Анна была еще очень красива. Возможно, далее красивее, чем тогда, когда была с ним. На ее лице словно бы появился какой-то новый свет. Это было не то девичье, почти кукольное выражение, некогда очаровавшее его, а зрелое спокойствие, которое делало ее еще более привлекательной.

Эдисон знал, что время от времени Анна и его жена встречаются в кафе под портиками, на площади в нижнем городе, и пошел бы на что угодно, лишь бы услышать их разговоры, хоть и был уверен, что они говорили обо всем, кроме него. Но то, что женщины стали подругами, чрезвычайно раздражало и беспокоило его.

– Похоже, что бесполезно просить у тебя прощения, – начал Монтальдо, силясь взять в разговоре непринужденный тон.

– Да, бесполезно, пошло и глупо, – ледяным тоном ответила Анна.

Эдисон опять покраснел и наклонил голову под взглядом Анны, горевшим ненавистью. Противная слабость разлилась в, нем, делая его неуверенным в себе и уязвимым. Он вытер холодный пот, выступивший на лбу.

– А если я скажу тебе, что именно я послал на помощь тебе другого проводника, который спас тебя? – с вызовом сказал он, собрав все силы, чтобы придать своим словам убедительность.

– Бесполезно и смешно, – отрезала Анна, тем не менее, принимая к сведению новый аргумент, который уже не могла с такой легкостью отмести.

Эдисон уловил эту маленькую брешь в ее защите и почуял, что здесь именно та точка, в которую нужно и дальше бить.

– А если человек, который спас тебя, подтвердит мои слова? – настаивал он.

– Зная тебя, я бы решила, что ты ему заплатил, – возразила Анна, по-прежнему без колебаний, но чувствуя некоторое замешательство.

– Но если ты так считаешь, почему ты еще не заявила обо мне? – бросил Эдисон уже более уверенно.

Анна с презрением поглядела на него.

– Заявить на тебя? – выпалила она. – Ты хорошо знаешь, что не в моем характере бегать в полицию. Я этим никогда не занималась и теперь не буду. И кроме того, – добавила она, впервые обнаружив в себе тонкое коварство, – не хочешь ли пожить еще в ожидании мести? Ведь я отомщу тебе за это, хотя пока и не знаю, как и когда.

Его лоб снова покрылся бисеринками пота. Эдисон попытался изобразить на лице улыбку, но она превратилась в какую-то жалкую гримасу.

– Не узнаю тебя, – печально вздохнул он.

Он помнил ее провинциальной девочкой, красивой, но запуганной, какой она предстала перед ним в далеком 1938 году. Наивной девчонкой в поношенном платье, с набитой мечтами головой. Это он привлек к ней внимание читателей, одел ее с изысканной элегантностью, увешал драгоценностями, предоставил ей дом и познакомил с нужными людьми. Конечно, он делал все это, чтобы завладеть ею, но что она была бы без него?

– А я, наоборот, узнаю тебя все лучше, – бросила Анна в ответ. – Я мало знала тебя, когда порвала с тобой, но даже тогда у меня не слишком много было иллюзий. Ты обещал мне свое покровительство и помогал войти в литературу, а сам тем временем тащил меня в постель, зная, что я не могу отказать тебе. Когда же я почувствовала, что и в самом деле умею писать, ты нашел способ сделать так, чтобы передо мной закрылись все двери.

– Ты несправедлива, – грустно проговорил он.

У него был вид человека, готового на все, лишь бы вернуть потерянную любовь, и в голосе звучала искренность.

– Что верно, то верно. Ты написала хорошую книгу, – согласился он. – А я помешал тебе напечатать ее у другого издателя из чувства ревности, из духа соперничества. Этого я никогда не смогу простить себе. Это моя единственная вина перед тобой.

– Ты иногда бываешь забавным, Эдисон Монтальдо, – усмехнулась Анна. – Но я все равно не верю тебе.

– Прости меня, Анна, – проникновенно сказал Эдисон. – Я навязал тебе договор, который помешал тебе опубликовать в другом издательстве свою книгу, но теперь это для меня уже закрытая глава. Как и во всем остальном. Можешь мне не верить, если хочешь, но я сказал тебе правду.

Анна сделала над собой усилие, чтобы не поддаться этому задушевному тону. И все-таки она не могла простить. Не сказав ни слова, она повернулась и вышла из библиотеки. – Только свидетельство проводника, спасшего ей жизнь, могло бы подтвердить правоту слов Эдисона. Осторожно она начала наводить о нем справки и с ужасом узнала, что человек этот неделю назад был найден мертвым на пограничной полосе с горлом, перерезанным ножом. Ее потрясло это известие. И с этого момента Анна Гризи ждала дня мести.

Глава 2

Выйдя из фуникулера в верхнем городе, Эдисон Монтальдо обнаружил, что улыбается встречным. Встреча с Анной Гризи прошла лучше, чем он надеялся, и теперь он мог спокойно смотреть в свое будущее.

Лугано нравился ему. Город казался похожим на очаровательную женщину, элегантно, хоть и неброско накрашенную, хорошо воспитанную и немного робкую. Такую, как Эстер, верную и преданную жену, которая со дня бегства в Швейцарию целиком отдавала себя служению ему и детям. Этот город напоминал тихий сад, далекий от военных передряг. Время отбивалось мелодичным боем часов, во множестве изготовлявшихся здесь. Наряду с шоколадом, сыром и надежными банками часы составляли основу стабильного существования страны.

Обдумывая все это, Эдисон подошел к вилле «Челеста». Это было солидное здание, построенное в конце девятнадцатого века, со стрельчатыми окнами и балконами, увитыми цветами, – резиденция семьи Кривелли.

Хозяйку дома звали Челеста Регац. Она была швейцарка и принадлежала к банкирской семье. Как и Эдисону, ей уже перевалило за сорок, а слегка округлая фигура, голубые глаза и мечтательное выражение лица делали ее похожей на мадонн Возрождения.

Ее муж, Адженор Кривелли, был преуспевающим владельцем хлопчатобумажной фабрики в Брианце.[5] Человек умный и волевой, он еще в 1941 году, когда Италия только вступила в войну, продал, обеспечив себе все возможные выгоды, свое предприятие конкурентам и переехал с семьей в Лугано, поселившись на вилле «Челеста».

Адженор Кривелли был в оппозиции к фашистам, упорно твердил о закате нацизма и действовал в соответствии с этим. А пока что, укрывшись за широкой спиной семьи Регац, он преспокойно дожидался лучших времен. Среди итальянских эмигрантов этот промышленник был видной фигурой, и его дом усердно посещали все, кто после войны намеревался снова войти в круг солидных деловых людей.

Семья Монтальдо познакомилась с Кривелли случайно благодаря Эмилиано, который учился в той же школе, что и сын Адженора, Фабиан. Ребята подружились. Эмилиано выделялся своим немного мечтательным умом, а Фабиан – энергией и сильной волей. Вместе они дополняли друг друга, и оба отлично учились. А после школы встречались, чтобы поболтать обо всем на свете и развлечься.

Благодаря этой дружбе детей обе семьи начали регулярно бывать друг у друга. Эстер пила чай с Челестой и выслушивала ее жалобы на старшую дочь, Ипполиту, которую мать считала капризной и непослушной. Эдисон же вместе с Адженором слушал оперы, обсуждал достоинства голосов Тито Скипы и Беньямино Джильи, после чего оба углублялись в хитросплетения политики и новости делового мира.

В тот день Эдисон шел на виллу «Челеста» для встречи с Джеймсом Вилдингом, талантливым американским писателем, имеющим огромный успех и уже известным в Европе среди тех, кто читал по-английски. Несколько его нашумевших романов пока что были изданы только на языке оригинала.

– Почему бы тебе не получить права на их перевод? – посоветовал как-то Адженор издателю. – Когда кончится война, этот американец принесет тебе целое состояние. А сейчас ты купишь его задешево, если заплатишь наличными. Он мот. Много пьет, играет и, как все игроки, проигрывает. Денег ему всегда не хватает.

Промышленник сам не читал романов Вилдинга. Но их читала его дочь Ипполита, которая любила произведения американца, населенные странными героями, все время попадающими в необычайные положения. Со свойственным ей энтузиазмом девушка была самой восторженной почитательницей таланта Вилдинга.

– Увы, мои ресурсы иссякают, – признался Монтальдо.

В Швейцарии он истратил почти все, что имел, купив права издания у нескольких европейских и итальянских писателей, и теперь ощущал, недостаток средств. Потраченные деньги были отличным вложением капитала на будущее, они должны были принести хорошую прибыль после окончания войны и восстановления издательства, но до тех пор приходилось ужаться.

– Это не проблема. Деньги я тебе дам, – успокоил его Кривелли.

Это было продиктовано не столько дружбой, сколько неколебимой верой в деловые способности Эдисона Монтальдо.

Эдисон позвонил в колокольчик у ворот виллы, и слуга открыл ему калитку. Пройдя по аллее, обсаженной олеандрами, Монтальдо вышел во внутренний сад, где стояла красивая деревянная беседка, увитая цветущей жимолостью. Этот уголок сада напоминал ему беседку виллы «Эстер». Эдисон любил свою виллу на озере Комо и очень боялся, что немцы разграбят ее. Но на днях он получил от сестры Полиссены утешительные известия: пока что все осталось нетронутым, вилла не пострадала.

Адженор сидел под цветущим навесом и беседовал с каким-то светловолосым великаном с детским выражением лица. Должно быть, это и был американец Джеймс Вилдинг. Хозяин представил их друг другу, и лишь изредка, по причине плохого знания языка, вступал в разговор, не мешая общению гостей. Пригубив виски, которым его угостили, Эдисон оценивающе разглядывал писателя, как боксер, который изучает противника, прежде чем решить, нападать ему или защищаться. Вилдинг показался ему интеллигентом с крепкими крестьянскими корнями и предприимчивым духом пионера. Это явно был человек с богатой фантазией и знавший жизнь, на которого можно было делать ставку.

Об издательском нюхе Эдисона Монтальдо ходило множество забавных историй. Уверяли, что ему достаточно взвесить только что вышедшую из типографии книгу на руке и понюхать еще пахнущий типографской краской корешок, чтобы предсказать, будет ли она иметь успех и какой. Почти всегда его предсказания оправдывались. При этом он даже не перелистывал издаваемых книг, за что получил прозвище «знатока корешков».

В течение короткого разговора, внимательно разглядывая этого великана, Эдисон уже решил, что в историю литературы американец наверняка не войдет, но в ближайшие пять-семь лет, без сомнения, обогатит своего издателя. В считанные минуты между ними установилось полное взаимопонимание, и они стали друзьями. Когда Эдисон протянул Вилдингу договор, который обеспечивал издательству «Монтальдо» исключительные права на переводы его романов, тот подписал его, даже не читая.

Еще через пять минут американец попрощался, а Кривелли, вызванный к телефону, ушел к себе в кабинет, оставив Эдисона одного вдыхать аромат жимолости в предвкушении пьянящих его будущих перспектив.

Одним духом он опрокинул стакан виски, зажег сигарету и с чувством блаженства откинулся на спинку плетеного кресла.

Увидев ее, Эдисон подумал, что перед ним сказочная сильфида из северных легенд. У нее были длинные гладкие волосы цвета спелой пшеницы. Гибкая, тонкая, изящная, лицом она была нежна, как подросток, и в то же время имела зрелые формы женщины. Она шла из глубины сада, где голубая вода бассейна сквозила через сочную пестроту зелени, отчего еще больше напоминала русалку.

– Добрый день! – приветливо поздоровалась она.

Эдисон, отвлеченный этим прекрасным видением от своих мыслей, в замешательстве поднялся.

– Вы в самом деле меня не узнали? – спросила девушка. – Я Ипполита Кривелли, – улыбаясь, добавила она.

– Ах, да… Но платье… и это солнце… Они превратили тебя в какое-то сказочное создание. Теперь я узнаю тебя. Здравствуй, – приходя в себя, ответил Эдисон.

Ипполита села в кресло и пригласила гостя сделать то же. Она смотрела, не отрываясь, ему прямо в глаза, чем приводила его в смущение.

– Позволите принять это ваше замешательство за комплимент? – спросила она.

– Я бы сказал, да, – ответил Эдисон, принимая свой обычный уверенный тон.

И, наклонившись к ней, тихо добавил:

– Я тебе очень признателен.

– За что? – притворно удивилась она.

– За знакомство с одним интересным автором, который стоит теперь в моей «конюшне». Ты первая заметила его.

Ипполита взмахнула своими густыми длинными ресницами и с лукавым видом взглянула на него.

– Такой человек, как Монтальдо, всегда обязан только самому себе, – возразила она, беря сигарету из деревянной коробки, стоящей на столике рядом с креслом.

– Джеймс Вилдинг – весьма перспективный писатель, с которым я никогда бы не познакомился без тебя, – убежденно сказал Эдисон.

Он поднес зажигалку, стараясь вспомнить, пока она прикуривала, сколько лет Ипполите, и спрашивал себя, как бы он реагировал, если бы его дочь Валли вела себя столь же развязно. К счастью, Валли было всего двенадцать лет, а Ипполите, теперь он вспомнил это, недавно исполнилось восемнадцать. «К тому же Валли брюнетка», – подумал Эдисон, и успокоился.

Он оценивающе посмотрел на девушку, которая сидела перед ним. Если бы она не была дочерью Кривелли, Эдисон вел бы себя совершенно иначе. Он бы ответил на те ожидания, которые, очевидно, девушка имела на его счет. Но он понимал, что, учитывая обстоятельства, должен действовать максимально осмотрительно. Она же тем временем с лукавым видом взирала на него, похоже, угадывая его мысли.

– Вы знаете, синьор Монтальдо, мне нравятся мужчины, которым сопутствует в жизни успех, – сказала она, словно поддразнивая его.

Эдисон вспомнил рассказы, которые ходили насчет сексуальных аппетитов молодой Кривелли. Она становилась уже несчастьем своей семьи. Один за другим от нее отказались все молодые женихи, которых родители подыскивали для нее, и теперь они уповали на какого-нибудь опытного зрелого мужчину, способного укротить ее. Но, несмотря на ее красоту и богатство, не нашлось еще претендента, достаточно храброго, чтобы взять ее в жены.

– Мне надо идти, Ипполита, – сказал Эдисон, в то время как улыбка ее делалась все более вкрадчивой. – У меня дела.

– Боитесь? – уколола она. – А ведь я обожаю зрелых мужчин.

– Уверен, что ты найдешь мужчину, которого хочешь, – вставая с кресла, ответил Эдисон.

– А если я его уже нашла? – с лукавым видом спросила она.

– В таком случае рад за тебя, – отрезал Монтальдо и, взглянув на часы, добавил: – Мне в самом деле нужно идти. А тебя прошу передать от меня привет твоему отцу.

И он торопливо вышел из беседки, сопровождаемый коротким пронзительным смехом девушки.

Глава 3

Эстер сидела возле окна в гостиной и штопала детям носки, пользуясь последним светом дня.

За время войны она обнаружила в себе такое умение приспосабливаться к самым разным условиям жизни, какого прежде не знала за собой. К тому же работа, особенно та, что не требовала напряжения, позволяла думать о своем. Все источники дохода иссякали. Но, к счастью, оставались еще драгоценности, накопленные за прежние годы, которые позволяли семье Монтальдо жить пристойно в их скромной квартире в Лугано. Хотя это и было несравнимо с тем уровнем жизни, к которому они привыкли в прежние годы.

В утешение себе они могли бы сказать, что среди беженцев были и те, которым жилось куда хуже их. Новости, передаваемые по радио и вычитанные из газет, позволяли надеяться, что конец войны близок.

– Мама, ты мне поможешь с сочинением? – спросил Фабрицио, который тихо подошел к ней.

В руке у него были тетрадь и ручка. Эстер встретила его теплой улыбкой.

– Ну конечно, дорогой. Иди, садись сюда, рядом со мной, – с готовностью ответила она.

Эстер испытывала странное чувство, слыша, как этот робкий и тихий ребенок, который не был ей сыном, зовет ее мамой. Мальчик называл ее мамой по собственному побуждению. Он начал так обращаться к ней уже здесь, вскоре после бегства в Швейцарию.

Эстер положила иголку с ниткой и протянула руку, чтобы привлечь его к себе.

– Какая тема сочинения? – спросила она.

– «Мой самый лучший друг», – ответил Фабрицио.

– Прекрасная тема, – кивнула Эстер. – Ты уже решил, что будешь писать?

– Я уже начал. Я написал: «Мой самый лучший друг – это мой брат Эмилиано». А теперь не знаю, что писать дальше.

– Тебе не хватает доводов?

– Нет, у меня их много. Но я не знаю, как расположить их.

– Попробуй приводить их по порядку один за другим.

– Я мог бы сказать, что для меня он не просто брат, а гораздо больше, – выпалил Фабрицио одним духом, немного смутившись своих собственных слов.

У него был робкий дрожащий голосок, а большие темные глаза выражали любовь и признательность. После смерти своей настоящей матери Фабрицио никогда больше не говорил о ней, а если кто-то начинал вспоминать ее, мальчик незаметно выходил из комнаты. Было ясно, что никто никогда не сможет заменить ему мать, но Эстер стала самой близкой и дорогой для него женщиной.

Мария, приходившая по вечерам домработница, прервала их разговор.

– Извини, Фабрицио, но мне нужно поговорить с синьорой, – входя в гостиную, сказала она.

– Что новенького ты нам принесла? – пошутила Эстер.

– Запах шоколада, – поддержала шутку женщина, которая работала на шоколадной фабрике.

Она жила в лагере беженцев, а свободное время проводила в доме Монтальдо, где помогала Эстер в хозяйственных делах.

– Пришел синьор Франци с женой, – объявила она. – Говорят, что нужно поговорить с вами.

Эстер побледнела. Этторе и Эмануэла Франци, флорентийские антиквары, с которыми она и ее муж были связаны тесной дружбой в Кастильончелло еще в те времена, когда война казалась лишь отдаленной перспективой, укрылись в Швейцарии сразу после объявления республики Сало. Как и у всех беглецов, у них было туго с деньгами. И уже не раз они обращались к ней, чтобы попросить в долг. В пределах своих возможностей Эстер пыталась помочь им, но делать это ей становилось все труднее. Кроме того, ей претила та вульгарная настойчивость, с которой эти двое требовали помощи. Несколькими днями раньше они уже приходили за этим и снова, несмотря на предшествующие отказы, просили денег.

– Времена тяжелые, – оправдывалась Эстер, – и мы сами не знаем, когда вернемся домой.

– Однако вы и здесь, кажется, находите деньги, – многозначительно заметила Эмануэла.

– На что ты намекаешь? – с ноткой досады спросила Эстер.

– На ваших друзей, – вмешался Этторе. – Все знают, что Кривелли с вами весьма великодушны.

Эстер холодно взглянула сначала на мужчину, потом на женщину.

– Боюсь, я плохо вас поняла. – Было в этом разговоре что-то похожее на попытку вымогательства. – При чем здесь Кривелли?

Этторе наклонился вперед с медоточивой улыбкой.

– Ты, возможно, этого не знаешь, но мы сделали тебе большое одолжение, – сказал он.

Эстер спросила себя, на что он может намекать.

– Возможно ли, чтобы я этого не заметила, – удивилась она. – И потом, даже если вы сделали мне одолжение, почему я должна давать вам деньги взаймы, когда, моей семье едва хватает на жизнь.

Марионеточное фашистское государство, провозглашенное в Северной Италии в 1943 году после захвата юга полуострова англо-американскими войсками. Главой республики считался Муссолини, однако реальная власть принадлежала немецким военным властям.

Этторе пробормотал что-то похожее на оправдание, но непонятно, что именно. Похоже, роль вымогателя давалась ему нелегко.

Эмануэла поспешила мужу на помощь.

– Это вопрос выживания, – решила она помочь себе с помощью примера. – Спасательная шлюпка только одна, и мы не хотим оставаться на тонущем корабле. Я полагаю, что мы с тобой настоящие друзья.

– Я начинаю питать серьезные сомнения на этот счет. Во всяком случае, лучше уйти от игры словами и уклончивыми фразами.

– Только этого мы и хотим, – сказала Эмануэла, которой все же нелегко было продолжать эту тему. – Ты должна признать, что мы умеем хранить тайну, и даже очень деликатную, – добавила она. – Это доказывает тот факт, что мы никогда и никому не рассказали, что видели тебя на вилле Памфили в Кастильончелло с одним весьма привлекательным синьором.

Эстер покраснела.

– Что вы выдумываете? – попыталась защититься она.

– Твой муж уехал в Америку, – начал Этторе, который, казалось, был нерешительнее жены в ведении этих скользких переговоров. – Помнишь?

– Что я должна помнить? – Эстер старалась держать себя в руках, но сердце ее учащенно забилось.

– Что под тяжестью одиночества ты уступила домогательствам мужчины, который не был твоим мужем, – закончил Этторе.

– Другие на нашем месте, – вставила Эмануэла, – распустили бы сплетни со всеми подробностями, какие только можно вообразить. Мы же всегда молчали.

– До тех пор, пока не явились сюда. И занялись вульгарным и грубым шантажом. А если я вам скажу, что вы ошибаетесь?

Эмануэла ликовала. Казалось, она только этого и ждала.

– Нуда, ошибаемся, – иронически сказала она. – И выдумали, пожалуй, что этот человек… один священник, который остановился на несколько дней в Кастильончелло… Надеюсь, мы освежили твою память?

Это был открытый шантаж. Козырь, который они держали про запас, чтобы извлечь его в самый благоприятный момент, вексель без даты, по которому требовали теперь оплаты.

У Эстер не было сил прореагировать на это даже словом.

– Постарайся понять, Эстер, – продолжал Этторе. – Нам нужны деньги. Мы не хотим оказаться в лагере для беженцев. По сути, мы делаем тебе одолжение, а ты сделай одолжение нам. Друзья должны помогать друг другу, – заключил он.

Эстер трепетала при мысли, что этот эпизод, столь важный в ее жизни, станет предметом анонимных писем или сплетен. Но было необходимо реалистически взглянуть на неизбежное. Сумма, которую просили эти двое, была велика: десять тысяч швейцарских франков. Кроме того, было ясно, что, несмотря на обещания, этот платеж не будет последним, и двое шакалов будут впоследствии донимать ее.

Поэтому она попросила несколько дней, чтобы найти, по крайней мере, часть этой суммы. И тут же позвонила в Лозанну Себастьяно Бригенти.

– Я должна видеть тебя, – коротко сказала она.

В тот же день он приехал к ней в маленькую гостиницу за городом.

– Мы похожи на двух тайных любовников, – через силу улыбнулась она, когда Себастьяно открыл дверь комнаты, которую Эстер сняла под вымышленной фамилией.

– Нет, на мужчину и женщину, которые не имеют права на любовь, – возразил Себастьяно ровным тоном, с которым контрастировали его горящие глаза.

Ей было нелегко снова увидеть этого мужчину, которого она любила по прежнему, и сдерживать себя от того, чтобы броситься в его объятия. Прошло пять лет с их последней встречи, а ей казалось, словно они не расставались никогда.

– Как ты живешь? – спросил Себастьяно.

На нем был серый фланелевый костюм, безупречная рубашка и синий галстук. В густых темных волосах поблескивала седина.

– Кое-кто пронюхал про нашу историю, – волнуясь, сказала она.

– Я спросил, как ты поживаешь, – мягко повторил Себастьяно, с любовью глядя на нее.

– Ах, даже не знаю. Я потрясена тем, что снова вижу тебя. И запугана, потому что кое-кто шантажирует меня, – ответила Эстер, избегая смотреть ему в глаза.

Их последняя встреча произошла на крестинах Лолы. Когда же семейство Монтальдо бежало в Швейцарию, кто-то сообщил ему об этом, и он сделал все, чтобы сразу после необходимых формальностей их не удерживали больше в лагере для беженцев.

Эстер узнала об этом от Эдисона.

– Представь себе, монсеньор Бригенти разрешил нашу проблему, – сказал ей тогда муж. – Скоро мы сможем поселиться на квартире. Пока же он передает нам привет. Мы должны как-то отблагодарить его за эту поддержку, – заключил он.

Но Эстер и так тысячи раз мысленно благодарила его за все. Теперь же он был здесь, рядом с ней, а она даже не осмеливалась взглянуть ему прямо в глаза.

– А ты как поживаешь? – спросила Эстер в свою очередь, набравшись наконец смелости и поднимая взгляд.

– Живу потихоньку, – ответил он. – И каждый день думаю о тебе и о нашей девочке.

Эстер была прекрасна и желанна, такая нежная и женственная. Пышные волосы, собранные на затылке в мягкий пучок, придавали ей целомудренный вид матроны.

– Ты прекрасна, – прошептал Себастьяно, приближаясь к ней. – Но красота внешняя – это только бледное отражение твоей внутренней красоты.

Эстер коснулась пальцами его рукава. Себастьяно взял ее руку, поднес к своим губам и поцеловал.

– Я хочу тебя, – прошептал он.

– Разве мы совершим великий грех, если будем любить друг друга? – едва слышно сказала она.

– Нам нельзя…

Но Эстер не позволила ему продолжать.

– Я знаю, что ты мне хочешь сказать. Ты мне это уже объяснял когда-то, но не убедил меня. – Она улыбалась, и в ее голосе, немного хриплом, в этот момент звучали и ирония, и желание.

– Этим не шутят, – попытался он образумить ее.

– Да, я знаю. И все же я не могу расстаться с тобой, не пережив еще раз этого счастья. Я хочу чувствовать тебя, хочу ощутить себя в твоих объятиях, чтобы понять, что я еще живу, – прошептала она, слегка коснувшись пальцами его губ.

Себастьяно мягко отвел ее руку и наклонил голову, чтобы скрыть овладевшее им волнение. Крупные горячие слезы полились из ее глаз.

– Твое поведение унижает меня, – прошептала Эстер. – Я не верю, что этот абсурдный обет непорочности может спасти твою душу. Я никогда не переставала желать тебя. Но, ты и сам знаешь это, никогда не искала. Но сейчас мы здесь одни – ты и я. И я не уйду, пока не получу свои крохи любви.

Несмотря на потоки слез, омывавших ее лицо, она была непреклонна.

Она прильнула к нему, и Себастьяно сжал ее в своих объятиях.

– Эстер, любовь моя, – прошептал он ей на ухо, – я совсем не хотел унизить тебя. – Он приник своими губами к ее губам, и счастье вновь овладело им, второй раз в его жизни.

В этой волшебной атмосфере любви часы пролетели незаметно, и лишь на закате они вспомнили о том, что послужило причиной их встречи.

Эстер рассказала ему о шантаже, которым ей угрожали супруги Франци.

– Что мне делать? – спросила она.

Себастьяно был определенен и ясен.

– Ни в коем случае не поддавайся на шантаж, – ответил он, не раздумывая.

– А если они расскажут?

– Они все равно расскажут. Это только вопрос времени. Что касается меня, то я готов к любому повороту событий. А ты? – спросил он.

– Я думаю, ты прав, – сказала она. – Я чувствую себя виноватой в отношении мужа, которого обманываю, навязав ему не его дочь. Но в том, что было между нами, я не чувствую себя виноватой ни перед кем.

Эстер первая поднялась, собрала разбросанную на полу одежду и вошла в ванную. Когда же, тщательно одевшись и причесавшись, она вернулась в спальню, Себастьяно крепко спал. Во сне он был воплощением силы и покоя, и в то же время его сон был чем-то похож на невинный сон ее детей. Она долго смотрела на него, но в конце концов решила его не будить. По крайней мере, ей не придется говорить ему «прощай» и лить новых слез. Они утолили жажду из чудесного источника любви и знали, что жизнь предъявит за это счет. Она коснулась его волос едва заметным движением руки и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Домой Эстер вернулась к ужину. Она принесла с собой пакет пирожных, купленных в городе, и одарила всех радужной улыбкой. С удивлением Эдисон смотрел на нее: он никогда не видел жену такой сияющей, с таким счастливым и радостным выражением лица, в состоянии совершенного покоя и безмятежности. Всех в доме радовал ее довольный вид, и нежное крыло счастья словно бы коснулось каждого из них.

Но это состояние блаженства длилось недолго. На следующий день муж и жена Франци явились за ответом, и Эстер уже знала, что скажет им. На их смущенно-нагловатые улыбочки она ответила ледяным взглядом, пригвоздившим их на пороге комнаты, где встретила их.

– Есть какие-то проблемы? – спросил Этторе, испуганный поведением синьоры Монтальдо.

– Нет, все в порядке, – сказала она, не меняя выражения лица.

– Тогда в чем же дело? – спросила Эмануэла.

Эстер оставалась неподвижной, как статуя.

– Я советовала бы вам поговорить с моим мужем, – холодным тоном отчеканила она. – Можете рассказать ему все, что вы видели. И даже то, чего не видели, добавив самые пикантные подробности.

Совершенно сбитые с толку, Эмануэла и Этторе обменялись вопросительными взглядами.

– Ведь именно это вы хотели сделать, если я вам не заплачу, – решительно продолжала Эстер. – Или я ошибаюсь? Может быть, я неправильно поняла ваши угрозы?

– Мы не говорили именно так, – пролепетал жалким тоном Этторе, совершенно потерявшийся и неспособный выйти из этой гнусной ситуации.

– Не хотите ли проследовать за мной в кабинет? Синьор Монтальдо как раз сейчас дома и будет счастлив уделить немного времени двум старым своим друзьям, – произнесла она, найдя в иронии лучшее оружие.

Ее поведение совершенно обескуражило парочку шантажистов, готовых провалиться сквозь землю в этой неожиданной для них ситуации.

– Зачем же беспокоить его? – вмешалась Эмануэла.

– Уверяю тебя, тут нет никакого беспокойства, – настаивала Эстер.

– Возможно, мы были несколько назойливы, но ты не должна принимать это за… – Она остановилась.

– За вымогательство? – Эстер закончила ее фразу.

Этторе попытался обратить все в шутку.

– Отчаяние подсказывает иной раз неправильные слова, – сказал он, ища уважительный предлог, чтобы выпутаться из этой гадкой истории.

Мысль предстать в весьма неприглядной роли перед издателем, у которого все еще оставалось немало могущественных друзей и который при желании мог доставить им множество неприятностей, совсем не улыбалась им и уже приводила их в серьезное замешательство.

– Возможно, мы немного погорячились, – сказала Эмануэла. – Но посмотри на нас, – добавила она, одаряя Эстер своей широкой улыбкой, – разве мы похожи на людей, способных на шантаж?

– Я считаю вас способными на самые худшие гнусности, – ответила ей Эстер с такой же улыбкой. – Способными на все – от предательства до шантажа.

Себастьяно был прав. Оба вымогателя тут же сложили оружие. Антиквар уже сжимал ручку входной двери.

– Так что передать Эдисону? – окликнула их на пороге хозяйка.

– Скажите, что мы проходили мимо и зашли поздороваться.

Ни один из них не осмелился протянуть ей руку на прощание. Эстер проводила их до лестничной площадки и смотрела, как они спускаются по лестнице. Эта парочка негодяев, в которых война и нужда, доводившая их до отчаяния, проявила все самые гнусные стороны человеческой натуры, удалилась с видом побитых собак.

Она выиграла сражение. Эстер была горда собой и признательна Себастьяно, который подсказал ей эту победную стратегию, но в глубине души она не испытывала злобы или ненависти к этим двоим. Наоборот, ее мучило, что она так и не поговорила откровенно с Эдисоном, хотя и утешало воспоминание о многочисленных обманах и изменах его самого. И все-таки в глубине души она, пожалуй, сожалела об этой потерянной возможности искреннего признания, возможности, которая никогда больше ей не представится.

Глава 4

Джанни Монтальдо исполнилось восемь лет, и это был умный и очень живой мальчик. В столь юном возрасте он умел уже из всего извлечь выгоду и в любых ситуациях умудрялся найти для себя источник дохода.

В тот день он обнаружил аркообразное окошечко, забранное решеткой, которую обвивал душистый горошек. Окошечко было расположено высоко на стене большого здания, в котором располагался гольф-клуб. Из этого маленького окна слышалось прерывистое журчанье воды и женские голоса.

Он огляделся вокруг. Рядом никого не было. Только огромный кот, разлегшись в траве, нежился на солнце. Под аркой из вьющихся роз стояли железные козлы. Это была не слишком надежная замена лестницы, но все же, забравшись на них, можно было заглянуть в окошечко.

На Джанни был праздничный костюмчик, который нельзя было пачкать. Но любопытство победило осторожность. Напрягая все свои силы, он подтащил козлы к стене и установил прямо под окошечком. Кот из-под полуприкрытых глаз следил за каждым его движением.

Теперь предстояло забраться вдоль железного шеста и устроиться на круглой платформе. Выступающий каменный цоколь у самого основания здания мог послужить первой ступенькой, а высокая глиняная ваза, из которой рос душистый горошек, – второй.

Едва не свалившись, когда шаткая металлическая конструкция начала опасно колебаться под его ногой, Джанни инстинктивно схватился за железную решетку окна и удержал равновесие. Он сунул голову в окно, и его взору предстала маленькая комнатка: это был женский туалет, в данный момент пустой. Мальчик оглядел стены, отделанные венецианской лепниной, унитаз из белой майолики, умывальник и большое зеркало над мраморным столиком, где лежали бумажные салфетки и флакон духов.

Тут дверь открылась, и в поле зрения Джанни появилась внушительная синьора, которая кокетливыми, но в то же время торопливыми движениями подняла юбку из ярко-синего шифона, спустила трусы и уселась на унитаз.

Это была синьора Лаура Скавинш, мать его школьного товарища, которого Джанни терпеть не мог за то, что тот никогда не давал ему списывать уроки и жаловался учителю на его выходки. Семья Скавинш владела двумя большими ювелирными магазинами в Лугано, и Джанни знал, что уже не раз его мать обращалась к синьоре Скавинш, чтобы продать несколько колец за хорошую цену. Было смешно смотреть, как, сидя на унитазе, она поправляла себе вуалетку на шляпке с павлиньими перьями.

Можно было недурно позабавить и своих школьных приятелей, пересказав им увиденное, но в этот момент Джанни пришла в голову другая идея: он понял, как можно извлечь выгоду из своего открытия.

Осторожно соскользнув на землю, он обогнул здание и вошел в просторный зал, где происходил большой прием в честь свадьбы Мари Клер Регац, дочери банкира Карла Регаца, с Августом Дубланком, сыном банкира Давида Дубланка. Мари Клер была кузиной Ипполиты Кривелли. Венчание происходило с большой помпой в готическом соборе Сан-Лоренцо. Сам монсеньор Себастьяно Бригенти, который был связан давней дружбой с отцом жениха, прибыл из Лозанны, чтобы совершить этот обряд.

Сразу после церемонии новобрачные и гости приехали в это роскошное здание гольф-клуба, чтобы отпраздновать свадьбу. Среди тщательно отобранных приглашенных была и семья Монтальдо. Ипполита Кривелли и юная Валли Монтальдо были подружками невесты.

Эстер сделала все возможное, чтобы Валли могла достойно выглядеть на этой церемонии, не проигрывая рядом с элегантностью и вызывающей красотой Ипполиты. Она тщательно причесала дочь, завив ей волосы горячими щипцами и уложив их в длинные локоны, собранные на затылке заколкой.

– Все время улыбайся, Валли, – советовала она дочери, с беспокойством вглядываясь в ее лицо, лишенное миловидности. – Не забывай об улыбке.

Маленькая Лола тоже получила роль в этом свадебном спектакле. Она была среди девочек, которые поддерживали шлейф невесты, и выглядела очень трогательно в своем кисейном платьице с рукавами фонариком. Женщины похвалялись модными экстравагантными туалетами, мужчины были во фраках и цилиндрах.

Лавируя среди нарядно одетых людей, Джанни носился по залу в поисках своих приятелей. Он нашел здесь двоих, которые стояли у стола со сладостями, уписывая за обе щеки сливочные пирожные.

– Пошли со мной, – приказал он командирским тоном.

Оба приятеля тут же последовали за ним, не требуя никаких объяснений.

– Хотите посмотреть, как женщины делают пи-пи? – спросил Джанни со страстью коммерсанта, который торопится предложить свой товар.

Приятели недоверчиво посмотрели на него.

– Ты что, шутишь? – спросил один.

– Вот те крест, – поклялся Джанни.

– И где это? – с сомнением спросил второй мальчик.

Джанни ухмыльнулся.

– Полфранка, чтобы посмотреть одну. Франк и двадцать чентезимо, чтобы увидеть трех, – сказал он, протягивая руку за деньгами.

– Согласен, – решился один из мальчиков, кладя на ладонь Джанни блестящую монету в один франк.

– Хочешь сдачу или положишь еще двадцать чентезимо? – спросил его Джанни.

– Кладу еще двадцать чентезимо, – решил тот, доставая монетку из кармана брюк. Джанни взял деньги.

– Теперь давай лезь на козлы. То окно выходит прямо в туалет.

Друг с беспокойством оглядел шаткое сооружение и огромного кота, который возлежал наверху, похожий на льва Святого Марка.

– Давай, давай, – подбодрил его Джанни. – Я увидел там синьору Скавинш. Если повезет, сможешь увидеть Ипполиту Кривелли, – поддразнил он.

– А как же кот?

– Прогони его, – подсказал Джанни. – Я тебе помогу. Постарайся только, чтобы он спустился без шума. Если нас услышат, нам достанется.

Кот пытался защитить свою позицию, шипя и хищно скалясь, но, в конце концов, бесславно ее покинул, спрыгнув в траву и уступив место мальчикам. Джанни, который сунул деньги в карман брюк, помогал приятелю подняться, придерживая козлы.

Тот занял позицию у окна, спрятав лицо в густой зелени вьющегося горошка и уцепившись руками за крепкую решетку. Два друга на земле смотрели на него, раскрыв рты. Все сдерживали дыхание от волнения и страха, что их обнаружат.

Держась в шатком равновесии на верхушке козел, парнишка вытянул левую руку назад с двумя растопыренными пальцами, что означало присутствие двух клиенток в женском туалете. После того, как стих шум воды в унитазе, он обернулся, красный, как помидор.

– Две, – просвистел он, наклонившись. – Две задницы зараз!

Оба приятеля на земле глядели на него с завистью и восхищением. Когда туалетная комната опустела, мальчик сказал:

– Тут была твоя сестра Валли.

– Кто? – почти задохнулся Джанни.

– Тут была твоя сестра, – повторил наблюдатель. – Она была с этой ломакой Маризой Мели. Ну и зады у девочек! – восхищенно протянул он.

Джанни неожиданно выступил на защиту чести семьи.

– Моя сестра – нет! – взвизгнул он. – Как ты смел! Слезай немедленно!

Но мальчишка и не подумал оставлять позицию.

– Я заплатил за трех, и мне полагается еще одна, – запротестовал он.

– Насчет сестры мы не договаривались. Слезай немедленно, а то получишь, – пригрозил Джанни.

– Я дам тебе еще франк, – попытался задобрить его друг, который знал его жадность.

Но младший Монтальдо был в самом деле вне себя и не склонен ни к каким компромиссам.

– Слезай, или я тебя свалю, – шипел он.

Однако приятель не желал отступать. Он заплатил и хотел насладиться зрелищем до конца. Тогда Джанни принялся трясти одну из ножек козел, вынудив того крепко ухватиться за решетку окна.

– Что вы тут делаете, а? – раздался вдруг голос за их спинами.

Мальчики обернулись и увидели Фабрицио, сводного брата Джанни, который подходил к ним своей прихрамывающей походкой.

– Смотрим на женские зады, – сообщил мальчишка, стоящий рядом с Джанни.

– Прекратите, – заявил им Фабрицио. – А ты слезай немедленно, – приказал он другому.

Наблюдатель и не пошевельнулся, уверенный в своем праве.

– Ну, вот еще, – сказал он. – Я заплатил франк и двадцать чентезимо, чтобы посмотреть три задницы. И хочу увидеть три. Я видел там и твою сестру Валли, – коварно улыбнулся он. – Очень впечатляюще.

Фабрицио подозрительно взглянул на Джанни, уверенный, что именно он устроил это платное зрелище.

– Верни деньги, – велел он брату. – А ты немедленно слезай.

В ответ все трое состроили ему рожи, Фабрицио насупился и толкнул Джанни, который растянулся на траве. Но тут же вскочил и, в свою очередь, ткнул брата кулаком в живот.

Яростно сцепившись, они тузили друг друга, а их костюмы, специально сшитые для праздника бракосочетания, были окончательно испорчены в этой ожесточенной схватке, где, как часто бывает в войнах, обе стороны одинаково терпели урон.

Вдруг чья-то крепкая рука разняла их, и спокойный голос произнес:

– Вы будете разбираться с мамой.

Оба противника, хоть и разделенные, еще пытались тузить кулаками друг друга, но вскоре успокоились и присмирели перед лицом старшего брата, разнявшего их.

– Это он начал, – показал Джанни на Фабрицио.

– Почему? – спросил Эмилиано, отмечая плачевное состояние их новых костюмов.

Фабрицио ничего не ответил.

– Потому что он ублюдок! – злобно выкрикнул Джанни.

– Не смей говорить подобное, – строго укорил его старший брат. – А теперь идите и попробуйте привести себя в порядок, чтобы мама не застала вас в таком виде!

У Фабрицио был разбит нос, у Джанни проступал синяк под глазом, но оба вздохнули с облегчением. Если бы их здесь застал Эдисон, они бы не отделались так легко. Эмилиано, на их счастье, не стал вдаваться в причины конфликта, предполагая обычную мальчишечью ссору. Но если бы их застал отец, то было бы разбирательство по всем правилам и с последствиями, о которых лучше не думать.

Неудавшаяся коммерция Джанни так и осталась тайной мальчишек. Каждый из них, будучи лично замешан в ней, не был заинтересован в том, чтобы дело раскрылось.

Эмилиано вернулся обратно, предоставив братьев их незавидной судьбе: ожидавшему их серьезному выговору и справедливому наказанию за драку.

Он поискал Ипполиту в саду, где незадолго перед тем оставил ее, но девушки там не было. Его охватила глухая досада на этих мальчишек, из-за которых провалилась его попытка уединиться здесь с Ипполитой. Очень трудно было изолировать ее от многочисленных обожателей, которые повсюду следовали за ней. Капризная и надменная со всеми юнцами, которые своими неуклюжими и докучными ухаживаниями постоянно надоедали ей, с ним она была весьма снисходительна, ясно давая понять, что выделяет его из толпы поклонников.

В тех случаях, когда они оставались одни, она выкапывала особый интерес к Эмилиано и его семье. Об Эстер она отзывалась так: «Женщина очень красивая и высокого класса», а про Эдисона говорила, что «у него на лбу стигматы власти и успеха».

Эмилиано невольно улыбнулся этому преувеличению, этому чрезмерному вниманию к наследственному знаку Монтальдо на лбу, в конечном счете, простой и не очень заметной вмятинке, которую имел и он сам. Только у маленькой Лолы не было этого недостатка, который, скорее всего, проявится с годами и у нее.

Он охотно беседовал с Ипполитой, потому что, в отличие от других девушек, которые говорили только о нарядах и женихах, она интересовалась книгами и их авторами, фильмами и режиссерами, любила джаз и классическую музыку, с ума сходила по Гершвину и обожала «Звездную пыль».

Но самое главное, его привлекала рано расцветшая, очень женственная красота этой девушки, от которой он буквально терял голову. Эмилиано чувствовал, что его отчаянно влечет к ее нежному волнующему телу. Со свойственной ему книжностью восприятия мира он был совершенно убежден, что Ипполита скрывает в себе чувственность Эммы Бовари, Анны Карениной и леди Чаттерлей.

Решив во что бы то ни стало найти ее, Эмилиано смешался с толпой гостей, занятых светской болтовней во внутреннем дворике клуба, но скоро понял, что ее здесь нет. Он вошел во внутренние залы и, наконец, увидел ее. Ипполита стояла в группе девушек, где были также невеста и его сестра Валли. Они разговаривали вполголоса и смеялись, как заговорщики.

– Ну же, Мари Клер, расскажи, чем ты будешь заниматься ночью с Августом, – дразнила ее одна подруга.

– Я оскорбила бы твои невинные уши, если бы сказала тебе это, – возразила невеста насмешливым тоном.

– То, что она будет делать сегодня ночью, ничем не отличается от того, чем она занимается уже давно, – со скучающим видом прервала Ипполита.

– А чем ты занимаешься уже давно? – спросила Валли, глаза которой загорелись от любопытства.

– Скачет на своем жеребце, – сказала другая подруга, и все засмеялись.

– Это хотела бы делать любая из вас, если бы имела возможность, – не осталась в долгу Мари Клер.

Ипполита посмотрела на них с состраданием.

– Я нахожу эти разговоры глупыми и инфантильными. У вас безумное желание заниматься любовью, и в то же самое время вы этого страшно боитесь, – сказала она, поворачиваясь, чтобы отойти от них.

Эмилиано преградил ей путь на пороге, когда она собиралась подняться на второй этаж, где были залы для мужчин.

– Я искал тебя, – сказал он, схватив ее за руку.

– А я нет, – ответила Ипполита, холодно глядя на него, как на незнакомца.

В ее глазах мелькал странный блеск, от которого Эмилиано стало не по себе.

– Извини, я не думал… – пробормотал он, отступая.

Реакция Ипполиты привела его в растерянность.

Ипполита поспешно взбежала по лестнице. Она искала своего отца, но на верхнем этаже натолкнулась на Эдисона Монтальдо.

– Здравствуйте, – сказала она, улыбаясь ему.

– Здесь наверху никого нет, – заметил Эдисон. – Кажется, все спустились в сад.

Ипполиту ничуть не огорчило это известие.

– Тем лучше, – сказала она, подходя к нему. – Наконец-то мы сможем остаться одни.

– Одиночество иногда леденит, моя милая, – попытался он остановить ее.

– Но часто и возбуждает, – многозначительно заметила она.

Ее немного хриплый голос, учащенное дыхание и ослепительная юная красота ошеломляли его.

– Не лучше ли нам спуститься в сад к остальным? – предложил Эдисон неуверенно.

Ипполита приблизилась к нему, обвила руками его за шею и прошептала на ухо:

– Значит, ты и вправду меня боишься?

Эти слова вызвали у него напряженную и сладкую дрожь.

– Ты очень волнуешь меня, – признался Эдисон.

– Ты правда это чувствуешь? – спросила она, прижимаясь к нему всем телом и чувствуя, как растет его вожделение.

С большим трудом Эдисон одолел себя.

– Довольно, – заявил он, беря ее за плечи и решительно отрывая от себя. – Хватит баловства.

Ипполита прямо взглянула на него. Желание горело в ее взгляде.

– Ты глупец, Эдисон Монтальдо, – сказала она. – Я могу иметь всех мужчин, каких захочу. Гораздо моложе и красивее тебя. Но я хочу тебя. Здесь. Сейчас.

Он позволил ей увлечь себя в гостиную, отделенную от бильярдного зала тяжелым бархатным занавесом. Окна были закрыты, плотные шторы опущены. Здесь отдавало приятным запахом табака. То было спокойное убежище для членов клуба, когда они хотели почитать газету или спокойно поговорить, чтобы их не беспокоили.

Ипполита сама сделала практически все. И с величайшей быстротой. Эдисон почти что позволил себя изнасиловать этой молодой женщине, красивой и сексуальной, которая показала, что знает в этой области все тонкости. И особенно острое наслаждение придавал страх, что их застанут, сознание, что они совершают здесь нечто преступное.

– Ты знаешь, какому риску мы подвергались? – спросил Монтальдо, пытаясь привести себя в порядок.

– Ты подвергался, – уточнила она, вгоняя его в дрожь. – Меня считают шальной особой. Мои родители научились меня принимать такой, какая я есть. А вот ты не имеешь оправданий тому, что сделал, – с удовлетворением заключила она.

– Ты в самом деле сумасшедшая, – сказал Эдисон. – Ты буйнопомешанная.

– Не знаю, может быть. Но если мне что-то нравится, я беру это, не задавая вопросов, – возразила она со смешком.

Приведя несколькими касаниями в порядок свое красивое платье, она поправила прическу и слегка подкрасила губы.

– Что меняется? – заметила она. – Я богата, молода и красива. И могу иметь все. Теперь, к примеру, я бы хотела начать все сначала, – заявила она, к его удивлению, и потянулась к пуговицам на брюках Эдисона.

– Ты решила погубить меня, – в ужасе отпрянул он.

– Еще чуть-чуть, – попросила она.

Но Эдисон уже поспешно спускался на первый этаж. От волнения и страха у него прерывалось дыхание. Он слегка пошатывался, но никто не обратил на это внимания. Все были на свадьбе хмельны от вина.

Прикрыв глаза, ослепленные светом яркого летнего дня, он вышел на воздух. Гости рисовались ему какими-то расплывчатыми фигурами, которые ему приходилось фокусировать, как если бы он смотрел на них через объектив фотоаппарата.

Эдисон остановился в тени колоннады, чтобы успокоиться и избавиться от этой помехи в глазах. В стороне он увидел Эстер, которая, держа за руку Лолу, разговаривала с монсеньором Себастьяно Бригенти. Прелат ласково гладил кудри девочки. Потом наклонился, взял ее на руки и прижал к себе. Эдисону показалось, что у Эстер взволнованное лицо, а голубые глаза ее полны слез. Но это просто могло ему показаться в таком взволнованном состоянии. Сначала он должен был привыкнуть к этому режущему свету солнца и обрести то спокойствие, которого так недоставало ему.

Эдисон был в панике. И не только потому, что эта история могла выплыть наружу, но главным образом оттого, что в нем зарождалась страсть к этой девушке, которая годилась ему в дочери, новая страсть, никогда прежде не испытанная ни с одной другой женщиной. Ипполита победила его своей чувственностью.

Глава 5

Слегка отодвинув кисейную занавеску окна своей комнаты, Полиссена Монтальдо увидела, как Микеле открыл ворота, чтобы впустить немецкого офицера, который въехал на своем стрекочущем мотоцикле.

После смерти Джильды и бегства семьи Монтальдо немцы еженедельно осматривали виллу. В этой методично повторяющейся проверке явно не было смысла. Всем было ясно, что птички улетели, и клетка опустела, и на возвращение их рассчитывать не стоило. По крайней мере, в ближайшее время.

Тем не менее, для Полиссены Монтальдо, которой были, доверены надзор и уход за домом, этот еженедельный визит стал событием в ее монотонном существовании. Как всегда, она торопливо поправила волосы перед зеркалом, брызнула на шею и руки несколько капель дорогих духов «Шанель», купленных еще до войны, разгладила складки цветастого шелкового платья, в котором казалась моложе своих сорока лет, и спустилась на первый этаж как раз вовремя, чтобы встретить во внутреннем дворике лейтенанта вермахта, который обязан был держать под контролем виллу «Эстер» и передавать результаты своих инспекций немецкому командованию.

– Добрый день, синьорина Монтальдо, – поздоровался немец, щелкнув каблуками и став по стойке «смирно» с тевтонской выправкой.

– Добрый день, герр Штаудер, – ответила Полиссена с кокетливой улыбкой.

Микеле, стоя на пороге, глядел на них с неодобрением.

– Почему вы сегодня один? – спросила она, направляясь впереди него в кухню.

Лейтенант Штаудер, высокий стройный мужчина, обычно приезжал в сопровождении сержанта, которого Полиссена называла его оруженосцем.

Офицер не ответил.

Вилла «Эстер» была практически пуста. Исчезли картины со стен, серебро, безделушки, ковры, фарфор. Мебель и диваны были покрыты белыми чехлами, единственными обжитыми комнатами оставались лишь кухня на первом этаже и спальня Поднесены на втором. Остальные были заперты. Микеле и Анджелина спали на верхнем этаже в комнатах прислуги.

Несколькими месяцами раньше прошел слух, что кто-то из немецкого командования переедет жить на виллу «Эстер». Но, в конце концов, этого так и не случилось, потому что место это было сочтено недостаточно защищенным от партизан. Это и спасло дом Монтальдо.

Войдя в кухню, лейтенант Штаудер по приглашению Полиссены сел за деревянный лакированный стол.

– Вы меня спрашивали, синьорина, почему я к вам сегодня один? – решил он, хоть и с запозданием, ответить на ее вопрос.

– Если это военная тайна, можете не отвечать, – пошутила Полиссена.

– Нет, нет, – улыбнулся Штаудер. – Никакой тайны тут нет. Просто Фриц стал жертвой несварения желудка, перепив вчера пива. И к тому же он великий соблазнитель, – добавил он.

– Он что, соблазняет много женщин? – спросила она, мысленно представив себе добродушный, но отнюдь не обольстительный облик сержанта.

– В том смысле, что, увидев пиво, он тут же соблазняется. В этом смысле он соблазнитель, – уточнил офицер. – Не может смотреть на пиво равнодушно.

– Ах, вот как! – Полиссена залилась искренним смехом.

Лейтенант Штаудер насупился, но потом, когда Полиссена объяснила ему разницу между словами «соблазнять» и «соблазняться», засмеялся вместе с хозяйкой дома.

Когда же, поговорив о том о сем, они коснулись периодических осмотров виллы, лейтенант вермахта решил сказать на этот раз все начистоту.

– Сейчас, синьорина, и вы это прекрасно понимаете, мои еженедельные инспекции и систематический контроль за подъездными путями стали просто смешны, – сказал он. – Но все же интересно, где хозяева виллы? Вы говорите, что ничего не знаете о вашем брате и его семье, а мы притворяемся, будто верим вам, – признался немец с благодушной улыбкой.

Ему было за сорок, но в лице у него оставалось что-то от растерянного подростка, а рыжеватые волосы, румяная кожа и меланхолический взгляд светло-серых глаз усиливали это впечатление. Военную форму он носил как-то небрежно, хоть она и была аккуратно отглажена, а начищенные сапоги блестели, как зеркало.

Полиссена подошла к раковине, налила воды в кастрюльку и поставила ее на плиту.

– Я вам никогда не лгала, лейтенант, – сказала она, возясь с пачкой кофе «Франк», суррогатом, который не имел ничего общего с настоящим кофе.

Он, лейтенант Штаудер, явился однажды на виллу «Эстер» с настоящим кофе, но Полиссена вежливо отклонила подарок.

– Несправедливо, чтобы я имела то, чего лишены многие мои соотечественники, – сказала она.

– Вы говорите, как патриотическая пропагандистка, – иронически заметил офицер.

– Надеюсь, это не преступление, – возразила она.

На том разговор и кончился. Но именно с тех пор немецкий офицер стал иными глазами смотреть на эту зрелую женщину с трогательными ужимками девушки, и в сердце его зародилось к ней нежное чувство. Насколько мог, он содействовал Полиссене, прикрывал ее от гестапо и ОВРА, которые давно точили на нее зуб. Но прямых улик против нее у них не было.

Их разделяла абсурдная война, но объединяла любовь к классической музыке и особенно к Бетховену, у которого они обожали его скрипичный концерт. Полиссена загоралась в этих беседах о музыке, которые Штаудер вел с ней всякий раз.

Сразу после гибели Джильды, матери Фабрицио, немцы вернулись на виллу, чтобы арестовать Эдисона Монтальдо, но нашли только Микеле, его шофера, который вернулся домой один.

– Синьор уехал с семьей во Флоренцию, – утверждал он.

С тех пор Микеле и Полиссена придерживались этой версии.

Потом явились двое солдат с каким-то непонятным ордером и конфисковали все картины и обстановку. В тот же день Полиссена отправилась в комендатуру, чтобы заявить протест против этого, как она выразилась, акта пиратства. Она боялась, что ее саму могут арестовать, но, к ее удивлению, вечером увидела во дворе виллы грузовик с тремя солдатами, которые вернули ей все вещи, отобранные накануне, с соответствующими извинениями. Этим малочисленным отрядом, которому было поручено вернуть неправедно отобранное, командовал лейтенант Карл Штаудер. С тех пор между ними началось своего рода состязание, в котором каждый стремился взять противника на измор. Он каждый понедельник пунктуально являлся, чтобы узнать, нет ли каких известий о Монтальдо, и Полиссена принимала его в кухне вместе с его помощником Фритцем Лангом, в присутствии Микеле в качестве защитника. Она угощала их суррогатным кофе и слово в слово повторяла свою обычную присказку: известий нет, но она твердо надеется, что у них все в порядке.

В действительности же она время от времени получала весточки от семьи, передаваемые через Моссотти, который, в свою очередь, передавал и Монтальдо, что Полиссена тоже находится в добром здравии и пока что не имеет с немцами особых проблем.

– Я уверен, что вы говорите неправду, синьорина, – сказал немецкий офицер. – Но вы имеете на это полное право.

– Это правда, – уверяла его Полиссена, но ее выдал неожиданный румянец.

Лейтенант Штаудер притворился, что не видит этого и не слышит. Он положил ложечку темного сахара в чашку с суррогатом, помешал несколько раз, потом выпил все одним духом, словно это было горькое, но необходимое лекарство.

– Я порицаю вас не за то, что вы говорите неправду, а за это ужасное месиво, которым вы каждый раз потчуете меня и которое я пью, чтобы не огорчать вас.

Микеле пришел с инструментами и принялся возиться под раковиной якобы для того, чтобы починить слив. Всякий раз, когда немец оставался с хозяйкой, Микеле находил предлог, чтобы тоже присутствовать здесь.

– Времена тяжелые, лейтенант, – ответила Полиссена, – я угощаю вас тем, что у меня есть. И понимаю, что этого мало, – иронически добавила она.

Ей нравился этот несмелый мужчина, который был вежлив и внимателен к ней, как никто и никогда. И он в свою очередь охотно разговаривал с Полиссеной, проводя в этих беседах часы.

Когда она пожаловалась на суровую реальность войны, которая поражает всех без разбора, он рассказывал ей о матери и сестре, погибших при бомбардировках. О старике отце и двух оставшихся в живых сестрах он давно уже не знал ничего.

– Мы земледельцы, – рассказывал он. – Живем в Баварии. В местечке, даже не обозначенном на географических картах. Маленький затерянный в лесах поселок, который война тем не менее не пощадила, – с горечью улыбнулся он.

Лейтенант замолчал, и Полиссена тоже не знала, что сказать. Даже Микеле, все это слышавший, перестал стучать по сливной трубе и скорчился под раковиной, словно был очень занят.

– Война – ужасная вещь, – бросил он, как будто упрекая немца, что тот ее начал.

– Я никогда ее не хотел, – сказал Штаудер.

Последовало новое долгое молчание, прерываемое только монотонным капаньем воды из крана.

– Война скоро кончится, – сказала Полиссена. – И тогда каждый, оплакав своих мертвых, снова начнет жить. Вы снова встретитесь с вашей женой и детьми…

– Я не женат, – прервал ее немец, даже с ноткой какой-то гордости.

И тут же повторил:

– Я не женат, синьорина Полиссена.

Это было в первый раз, когда он заговорил с ней о личном.

– У меня всегда не хватало времени, чтобы найти себе жену, – продолжал он. – Я провел жизнь в поле, то сея, то убирая, то вспахивая. Мой отец, моя мать, три сестры и я были очень дружной семьей. Мы сделали свою землю плодородной упорным трудом. Но теперь, когда я думаю о моей матери, которой больше нет на свете, когда вспоминаю свою убитую сестру, мне кажется, что для меня война не кончится никогда.

Чтобы отвлечь его от этих грустных мыслей, Полиссена решила переменить разговор.

– А где вы так хорошо выучили наш язык? – спросила она.

– В Болонье, в 1938 году. Я учился на сельскохозяйственных курсах в этом городе.

– А я из Модены, – обрадовалась Полиссена, словно обнаружив, что они с офицером родственники. – Это меньше чем в сорока километрах от Болоньи. Этот путь можно проделать на велосипеде. Мой отец был известным на всех рынках посредником по продаже скота. Я выросла среди лугов и полей, – сказала она, чтобы подчеркнуть то общее, что были между ними.

Немец с любовью посмотрел на нее.

– Благодарю вас за ваше гостеприимство, – признательно сказал он.

Встал и щелкнул каблуками.

Полиссена подошла и доверительно положила ему руку на плечо.

– Вы знаете, что я не поверила в болезнь, приключившуюся от пива у вашего сержанта?

Немецкий лейтенант густо покраснел.

– Я очень хотел побыть с вами наедине, – признался он. – Хотел поговорить с вами о себе, сказать вам, что я думаю. – Он взял руку Полиссены, лежащую у него на плече, и поцеловал.

Из окна она долго смотрела, как он заводит свой мотоцикл, как садится на него, как, стреляя голубоватым дымком, катит по аллее. Смотрела и понимала, что полюбила его.

Глава 6

Войдя в кафе «Гамбринус», Эстер с удовольствием вдохнула аромат ванили и кофе, особенно приятный после сырости промозглого холода улицы.

Был канун Рождества. Снег, который день за днем падал на город, окутывая белым окрестные горы, поля, голые ветви деревьев и крыши домов, сменился теперь не по-зимнему теплым ветром и мелким моросящим дождем.

Эстер отдала гардеробщице пальто, подбитое белкой, и вошла в мягкую полутьму зала, где ровными рядами стояли аккуратные столики, покрытые белоснежными кружевными скатертями.

Анна ждала ее на привычном месте, в углу, рядом с горкой для посуды, за шелковой занавеской с восточным орнаментом. Большая печь из зеленой майолики распространяла вокруг приятное тепло.

– Извини, что опоздала, – начала Эстер, в то время как официантка сдвигала столик, чтобы позволить ей сесть на диванчике рядом с подругой.

Анна ответила на извинение улыбкой.

– Я не теряла времени даром и пока что правила корректуру моего нового рассказа, – успокоила она, вкладывая в конверт печатные листы. – Как видишь, ничего страшного.

В последнее время Анне Гризи наконец-то удалось найти работу. Она писала рассказы для «Коррьере дель Тичино».[6] Поначалу она публиковала по рассказу в месяц, но читательские отклики побудили редактора газеты заказывать ей по рассказу в неделю, что обеспечивало приличный, заработок.

– Ужасно интересно, откуда у тебя берется эта способность сочинять, – заметила Эстер.

– Мне не стоит никакого труда переносить на бумагу истории, которые возникают у меня в голове, – улыбнулась Анна. – Больше того, я испытываю от этого истинное удовольствие.

Анна говорила об этом с простотой, удивлявшей подругу. Другие литераторы, которых знала Эстер, производили свои творения на свет, испытывая творческие муки, тщательно взвешивая каждое слово, по многу раз отделывая каждую фразу, с мучительным прилежанием художника, стремящегося к недостижимому совершенству. Анна же была всегда весела и имела радостный вид человека, получающего удовольствие от своей работы. Эстер видела ее за работой и отмечала, что ее рукописи были почти лишены поправок. Она писала с упоением, без мучительных переделок.

– Ты и вправду молодец, – похвалила Эстер, которая сама была постоянной читательницей ее рассказов.

– Я беру количеством, – отшутилась Анна. – Качество – это цель слишком высокая и недоступная для меня. Представь себе, – добавила она с таким видом, будто намеревалась открыть тайну, – я не раз пыталась тщательно выделывать фразы или отдельные куски, но, в конце концов, отказалась от этого. Поняла, что все равно не сделаю лучше. Если в целом моя работа мне по душе, все получается у меня само собой, а на мелочи я не обращаю внимания. Я работаю с удовольствием, и читателям моя работа нравится. Я получаю от нее удовольствие, я чувствую себя нужной, да еще и зарабатываю при этом на жизнь. Чего еще можно пожелать?

Отпив кофе, Анна достала из сумочки запечатанный конверт и протянула подруге.

– Я получила его сегодня утром, – сказала она. Эстер рассмотрела надпись на конверте и сразу узнала почерк золовки.

– Это от Полиссены! – воскликнула она.

Конверт был без штемпеля и пришел теми таинственными путями, проследить которые было невозможно. Сама Анна ничего не знала о них, а просто встречалась раз в неделю в Мендризио с незнакомкой; которая передавала ей пачку писем из Италии, получив из ее рук деньги. После чего, не говоря ни слова, они расходились в разные стороны.

Официантка принесла ароматный дымящийся чай для Эстер и тарелку с бисквитными пирожными, которые очень любили обе женщины. Пока она сервировала стол, Эстер вскрыла конверт и быстро пробежала глазами письмо.

«Дорогая Эстер! Хочу сообщить тебе новость, которую ты, надеюсь, сохранишь пока в тайне. Как женщина женщине, само собой. Я влюблена. Он хороший человек и тоже любит меня. На этот раз, поверь мне, я не ошибаюсь. Он из крестьян, как и я. Как я, любит классическую музыку. Мы очень схожи, но ему никогда не везло в любви. К несчастью, он немец. Его зовут Карл Штаудер, он офицер…»

– О господи, ну и дела! – воскликнула Эстер.

– Что-то случилось? – осторожно спросила Анна.

– Очередной роман моей золовки, – улыбнулась Эстер. – Только на этот раз она и впрямь откопала себе славного женишка, – объяснила она, продолжая читать письмо, которое не содержало больше ничего существенного и было написано две недели назад.

– Во всяком случае, ничего неприятного. А это уже кое-что, – сказала Анна.

– С моей золовкой никогда не знаешь, откуда ждать неприятностей, – ответила Эстер, улыбаясь и убирая письмо в сумку.

Женщины обсудили последние новости, которые Джузеппе Аризи передал Анне. Юрист был связан со многими людьми, оставшимися в Италии, и с эмигрантами из многих стран Европы.

– Муссолини снова выступал в Милане, – рассказывала Анна. – Произнес речь, стоя на башне танка. Но воинственная обстановка не могла скрыть, что вид у него больной и усталый. Он сказал, что великая победа неизбежна. Но его невеселая физиономия выдавала, что дела совсем плохи.

Эстер отпила глоток чаю.

– Это уже пятое военное Рождество, – с грустью сказала она.

– И вероятно, последнее, – успокоила Анна.

– Есть повод отпраздновать его, – сказала Эстер, которая из суеверия никогда вперед не загадывала.

– Говорят, что в Белладжо умер Томмазо Маринетти, – объявила Анна.

– Очень жаль, – вздохнула Эстер.

– Надеюсь, он имел возможность разувериться в своей идее целесообразности войны. «Мы хотим воспевать войну, единственную гигиену в мире», – процитировала Анна слова «Манифеста», с которым поэт-футурист предстал перед публикой в далеком 1909 году.

– Я была с ним знакома лично, – сказала Эстер. – Если отбросить его экстремизм, он был крупной личностью.

– И вместе с тем большим болтуном, – резко возразила Анна.

Эстер, которая была ровно на десять лет старше своей подруги, удивлялась ее способности так бурно реагировать на происходящее. И завидовала ей немного. Сама она давно утратила это свойство и со смирением принимала то, что предлагала жизнь.

С любовью хранила она радостное воспоминание о последнем кратком свидании с Себастьяно Бригенти и утешалась им, посвящая себя заботе о детях, которые нуждались в ней, в ее защите, опеке и нежности. Из всех радостей жизни Эстер позволяла себе только две: хорошие книги и общение с немногочисленными подругами, одна из которых – Анна Гризи, бывшая любовница Эдисона, – стала самым близким для нее человеком.

– Что ты будешь делать на Рождество? – спросила Эстер.

Анна засмеялась.

– У нас с Джузеппе фантастическая программа, – ответила она. – Но пока, мне кажется, рано говорить о ней. А ты? – переменила она разговор.

– Ребята поедут в Сен-Мориц с семьей Кривелли, – ответила она. – Эдисон отправится в Цюрих, чтобы переговорить с агентом двух интересных немецких писателей.

Анна вспомнила, что она знает этих двоих, действительно очень способных литераторов, но предпочла не углубляться в эту тему.

– А ты сама? – спросила она.

– Я останусь здесь с моей Джойей,[7] – улыбнулась Эстер.

– С твоей радостью? – не поняла Анна, кого именно та имеет в виду.

– Я говорю о Лоле. Я зову ее Джойя. – Ее взгляд сверкнул, когда она произносила имя младшей дочери.

Но чтобы подруга ничего не заметила, она неожиданно изменила тон:

– Это действительно такая большая тайна, что ты будешь делать на Рождество? – спросила она.

Красивое лицо Анны осветилось радостью. Она помедлила и все же не смогла устоять перед искушением посвятить подругу в свой великий секрет.

– Я выхожу замуж, Эстер. Мы с Джузеппе поженимся, – объявила она трепетно, как девочка. – Мы поедем в Лозанну, и монсеньор Бригенти сочетает нас браком.

Сердце Эстер лихорадочно забилось.

Анна наклонилась к подруге и прошептала ей на ухо:

– Церемония пройдет в узком кругу. Кроме жениха с невестой, только священник и свидетели. И, если хочешь, ты со своей маленькой Лолой.

Эстер неожиданно залилась румянцем. Анна приписала этот неожиданный румянец жаре, исходившей от майоликовой печки. При всей своей богатой фантазии она не могла представить себе истинную причину этого внезапного волнения Эстер.

– Я очень счастлива за тебя, – сказала та, сдерживая рыдание.

И добавила:

– Прости меня за эти слезы. Старея, становишься чересчур сентиментальной, слабеют тормоза.

Анна поспешила успокоить ее.

– Ну, что ты говоришь, – укоризненно сказала она. – Ты молода и очень красива.

– Возможно, была когда-то, – усмехнулась Эстер. – Я хочу сделать тебе свадебный подарок, – вдруг сказала она, поднеся руку к вырезу платья, где была золотая брошка в форме ландыша с лепестками из белого коралла и листьями из зеленого нефрита. – Возьми, – произнесла она, откалывая украшение и протягивая подруге.

– Благодарю тебя, но я не могу принять такой дар, – покачала головой Анна.

– Почему? – удивилась женщина.

– Потому что не хочу лишать тебя такой дорогой и красивой вещи.

Эстер улыбнулась с оттенком горечи.

– Вещи действительно ценные мы с тобой хорошо знаем. А это всего только брошка и больше ничего. Это память, память о моей матери. Я бы никогда ее не продала. Но хочу, чтобы ты знала, что я очень люблю тебя!

И две женщины обнялись на глазах у немногих посетителей, сидевших в этот час за столиками в кафе «Гамбринус».

Выйдя из кафе, Анна и Эстер добрую часть пути прошли вместе. Потом Гризи зашла в редакцию, чтобы отдать свой рассказ, а ее подруга отправилась домой.

Подойдя к своему дому, Эстер увидела Ипполиту Кривелли, поспешно выходившую из подъезда. У дверей она едва не столкнулась с ней. Вид у девушки был какой-то странный, волосы растрепаны.

– Куда ты так спешишь? – спросила ее Эстер.

– О, добрый вечер, синьора Монтальдо, – запоздало поздоровалась Ипполита.

– Ты была у нас? – осведомилась Эстер.

– Да, – ответила та. – Я заходила за Эмилиано, но его дома нет. Я нашла только вашего мужа. – Последние слова она произнесла с некоторой запинкой.

Тень смущения или досады мелькнула на лице девушки.

– Но Эмилиано на спортивной площадке с твоим братом, – напомнила Эстер. – Разве ты не знала?

– Вы уверены, синьора? – пробормотала та. – А впрочем, Эмилиано и вправду должен быть на спортплощадке. Память у меня никуда не годится. Пойду, поищу их там. До свидания, синьора, – попрощалась она и торопливо удалилась.

У Эстер остался в душе неприятный осадок от этой встречи. Не только потому, что Ипполита была предметом сплетен из-за своего чересчур свободного поведения, и Эстер не приветствовала встреч этой уже весьма опытной девушки с чистым наивным Эмилиано. Что-то было в ней такое, что ей совсем не нравилось.

Дома Эстер нашла Эдисона в гостиной. Ее муж с отрешенным видом работал. Пробормотав приветствие, он тут же склонился над толстой рукописью, которую держал на коленях.

Эстер достала из сумочки письмо Полиссены и уже хотела показать его мужу, но вспомнила, что та просила ее держать при себе эту новость, и убрала конверт. Мужу она решила ничего не говорить. Не столько потому, что не хотела создавать ему лишних забот, сколько чтобы наказать его за недавнюю измену.

Апрель 1945 года

Несмотря на ужасную боль в горле и высокую температуру, Анджелина уже решила встать и приняться за свои обычные обязанности, когда почувствовала, что вот-вот потеряет сознание. Только тут она поняла, что по-настоящему больна, а врач, пришедший осмотреть ее, диагностировал сильную ангину.

Врача звали Босси. Это был еще молодой доктор, недавно занявший это место и не пользовавшийся полным доверием Полиссены. Она привыкла к старому доктору Поцци, недавно депортированному в Германию за его антифашистские взгляды. Поцци был очень опытным врачом. Об этом же молодом докторе поговаривали, что он получил диплом не столько за свои знания, сколько за сотрудничество с властями, а с медициной у него отношения сложные. Но как бы то ни было, доктор Босси, элегантный, с важным выражением на лице человек, прописал больной сульфаниламиды – недавно открытое лекарство, которое считалось эффективным против любой инфекции.

– А хинин? – заметила Полиссена.

– Принимайте указанными дозами, – сказал он. – И добавьте четыре таблетки стрептоцида в день.

– Она ничего не ест, – пожаловалась Полиссена.

– Это вполне понятно, – пояснил врач. – У нее сильно воспалено горло. К тому же организм борется с инфекцией. Нужно давать ей лекарства и побольше питья. Давайте ей лимонад с сахаром.

– В наше-то время? – иронически заметила женщина.

– Давайте ей то, что сможете, – сухо ответил врач и ушел.

Полиссена отложила немного сахару, который хранила для особых случаев. Этим коричневатым сахаром она подслащивала тот противный суррогат, который подавала еженедельно лейтенанту Карлу Штаудеру и который немецкий офицер пил, чтобы не огорчать хозяйку дома. Что же касается лимонов, то она даже не знала, где искать их. Цитрусовых было очень мало с тех пор, как союзники заняли Сицилию и изолировали юг от остальной Италии. Здесь мог бы помочь Микеле, но тот куда-то исчез с самого утра, отправившись на поиски еды. На прошлой неделе Полиссена сварила последнюю курицу, и запас продуктов был на исходе: несколько баночек варенья, заготовленного прошлым летом расторопной Анджелиной, тощий мешочек риса, на который было жалко смотреть, и немножко сухого гороха – вот и все, что оставалось им на троих. Накануне вечером прошел слух, что по карточкам будут выдавать картошку, и, узнав об этом, Микеле одним из первых появился на площади еще до зари. Он был вторым в длинной очереди, которая образовалась в течение часа, но будет ли от этого толк, наверняка никто бы не мог сказать.

Полиссена ухаживала за Анджелиной и занималась домом. Ей удалось заставить больную служанку выпить кружку кофе из цикория, подслащенного сливовым сиропом, который бедняжка проглотила, скорее чтобы доставить удовольствие хозяйке, чем в надежде помочь своему горлу.

Радио передавало скупые военные сводки: враг продвигался, но лишь по причине того, что наши доблестные войска закреплялись на новых, заранее подготовленных рубежах, с которых они вскоре перейдут в контрнаступление, давно уже обещанное дуче. Что-то невнятное говорилось о забастовках в Милане, об антивоенных выступлениях отдельных групп пораженцев, инспирированных англо-американскими шпионами.

Полиссена вышла в сад, где еще в прошлом году распускались прекрасные цветы, принесенные теперь в жертву вульгарным нуждам военного времени. Теперь здесь были высажены салат, редиска и кустики помидоров. Мороз погубил этой зимой много фруктовых деревьев, за исключением яблонь, которые уже зацвели и представляли собой изумительное зрелище со своими белыми и легкими, как хлопья снега, цветами среди распускающейся молодой листвы.

Белые лебеди погибли еще в прошлую зиму, пораженные какой-то странной болезнью, которую никто не мог объяснить. Только черный лебедь остался невредимым, плавая в одиночестве посреди пруда. Микеле подкармливал его скудными остатками с кухни.

Прополов сорняки на грядках, Полиссена вернулась в дом, к постели больной. Анджелина выглядела неважно, и, в конце концов, Полиссена решила отправиться в поселок, чтобы найти для нее лимоны и купить лекарства. Сев на велосипед, она покатила по улицам поселка, где немцы и местные фашисты лихорадочно сновали туда-сюда, очевидно готовясь к отступлению. Крутя педали, Полиссена не смотрела по сторонам и старалась не обращать внимания на ехидные улыбочки и обидные замечания, которые местные жители отпускали ей вслед.

Для всех она была женщиной немецкого офицера Карла Штаудера, и враждебность людей усиливалась пропорционально слабости немецких дивизий, которые на всех фронтах не могли больше сдерживать войска союзников. В отношении гражданского населения вермахт в Белладжо не учинял особых репрессий, но немцев и здесь не любили.

Еженедельные визиты лейтенанта Штаудера на виллу «Эстер» не прошли незамеченными для местных жителей, и любовная связь между немецким офицером и зрелой синьориной Монтальдо сделалась предметом пересудов во всех домах. Рассказывали, что в то время, когда народ умирал с голоду, в гостиных виллы устраивались пиры из продуктов, привезенных офицером. Фигурировали сведения об обедах с икрой и шампанским, с дичью, тортами, с шоколадом и кофе. Самые ярые ненавистники считали Полиссену шпионкой на службе у вермахта. Были и такие, которые утверждали, что именно она донесла на доктора Поцци, за что он и был депортирован в Германию.

Полиссена не могла не знать о враждебном отношении к ней в поселке, но, как все невинные души, не представляла, до какой степени скомпрометировала себя. Микеле не раз предупреждал, чтобы она вела себя поосторожнее, но по простоте душевной она пребывала в иллюзии, что все эти домыслы не могут бросить тень на ее нежную любовь.

Войдя в аптеку купить лекарство для Анджелины, Полиссена даже не заметила недоброжелательных взглядов, обращенных на нее. Улыбнулась аптекарю, который дал ей таблетки стрептоцида, с мягкой любезностью попрощалась с ним и снова принялась колесить по лавкам в поисках лимонов. Но торговцы качали головой в знак отказа, вполголоса бормоча оскорбления. Они бы не дали ей того, что она спрашивала, даже если бы это у них и было.

В конце концов, видя бесполезность своих попыток, она решила обратиться к Моссотти. Подъехав к гостинице в полдень, Полиссена удивилась, найдя ее пустой.

– Ресторан закрыт? – спросила она.

Моссотти, как всегда, приветливо поздоровался с ней, улыбнувшись доброй улыбкой.

– Повариха заболела, – ответил он. – А девушка, которая прислуживает за стойкой, вывихнула лодыжку. Как видите, я остался один. Если могу быть полезен, я к вашим услугам.

– Наша Анджелина больна, – объяснила Полиссена. – Доктор велел давать лимонад, но найти лимоны сейчас невозможно.

Моссотти пошел в кухню и вернулся, неся три подсохших лимона.

– Они невзрачны на вид, но немного сока в них еще должно быть, – сказал он. – Это все, что у меня есть.

Полиссена была растрогана этим даром.

– Я бы не хотела показаться наглой, но не найдется ли у вас немного настоящего сахара? – поколебавшись, спросила она.

– Ради Анджелины мы сотворим и это чудо, – ответил трактирщик, доставая из-под стойки глиняный горшок.

Высыпал из него кучку сахара и завернул в синюю бумагу.

– Привет от меня дорогой Анджелине, – улыбнулся он, вручая кулечек Полиссене.

– Писем нет? – на всякий случай спросила она, хоть и знала, что это бесполезный вопрос.

Если бы для нее было письмо, Моссотти сразу передал бы его.

– К сожалению, нет, – серьезно ответил он.

– Почти два месяца, как я не имею известий от родственников, – пожаловалась она.

– Будьте уверены, что скоро они будут, – сказал хозяин траттории и задумчиво посмотрел в сторону, словно не решался что-то сказать.

– Вы что-то скрываете? – спросила она, обеспокоенная этой неожиданной переменой. – Вам известно что-то о них?

– Нет, у них все в порядке, – успокоил он. – А вот вам, синьорина, если позволите, я бы хотел дать один совет.

– Совет искреннего друга никому не помешает, – сказала Полиссена.

– Тогда возвращайтесь на виллу и никуда не выходите. Если вам что-то понадобится, передайте мне, и я постараюсь, по возможности, найти вам это!

– Но почему? – с удивлением спросила Полиссена.

Моссотти закусил губу, прежде чем ответить, и помедлил, подыскивая подходящие слова.

– Вы должны доверять мне, синьорина Монтальдо, – почти умоляюще сказал он. – Послушайте меня, и вы не раскаетесь. И еще. Не впускайте больше на виллу этого немецкого офицера. Вы меня поняли, не так ли?

Полиссена густо покраснела.

– Но что вы говорите, Моссотти, – залепетала она. – Я… Я не понимаю.

– Нечего и понимать, синьорина Монтальдо, – отрезал он. – Вопрос в том, принять или не принять дружеский совет. Власть немцев и чернорубашечников подходит к концу, – продолжал Моссотти, понизив голос, – и здесь с минуты на минуту начнется светопреставление, – прошептал он, приложив палец к губам.

Вошли двое, пожилой мужчина и женщина лет за тридцать, и оба как-то странно взглянули на Полиссену.

– Три лимона – это все, что у меня есть. Такие, к сожалению, времена, – повысив голос, сказал Моссотти, чтобы вошедшие слышали. – Передайте привет нашей Анджелине. Пусть побыстрее поправляется, – попрощался он.

Полиссена вышла из гостиницы в глубокой растерянности. Положив в корзинку, прицепленную за руль, сахар и лимоны, она села на велосипед и поехала по дороге, которая вела к дому. Солнце припекало, и вскоре она успокоилась, забыв о предостережениях Моссотти, отдавшись блаженству этого весеннего дня.

Она проехала совсем немного, когда в глубине улицы возникли силуэты немецких машин, которые оказались началом целой колонны. Полиссена затормозила, сошла с велосипеда и стала на обочине дороги. Придерживая его за руль, она пропускала мимо себя длинную колонну, которая с оглушительным шумом, поднимая пыль и отравляя воздух своими выхлопами, выезжала из Белладжо.

Это могло быть обычным перемещением войсковых частей, но инстинкт подсказывал ей, что это самое настоящее отступление. С волнением она вспомнила о Карле. Раз немцы уходят, естественно, и он покидает селение. Не попрощавшись? Не сказав ни слова? Она почувствовала, как что-то в груди у нее болезненно сжалось, и непереносимая тошнота подступила к горлу. Ее большая любовь, это нежное чувство, которое служило ей утешением, скоро должна угаснуть.

Полиссена стояла неподвижно, как статуя, когда увидела Карла, проезжающего мимо в легковой машине, разрисованной пятнами маскировки. Он тоже заметил ее и приказал водителю остановиться у обочины. Быстро выпрыгнув из машины, Карл пошел ей навстречу.

– Я заходил попрощаться с вами, синьорина Полиссена, – с грустным видом сказал он, – но не застал вас на вилле. – Глаза его лихорадочно блестели, на лице застыло отчаяние. – Никто не открыл мне ворота!

– Я спускалась в Белладжо, – тихо сказала Полиссена, так, словно они были здесь одни, словно не было гудящей автоколонны, не было грохота и пыли, которые наполняли воздух, заглушая ее слова.

– Срочный приказ уезжать, – пробормотал лейтенант. – Мы возвращаемся домой, синьорина Поднесена, – пояснил он.

– Мне очень жаль, – едва не плача, сказала она.

Если немцы уходят, это значит, что война кончается, но сейчас Полиссена предпочла бы, чтобы она продолжалась, лишь бы не расставаться с Карлом, не терять свою любовь.

– Я вернусь после войны, – пообещал он. – Если вы захотите…

Полиссена не могла проронить ни слова – тугой узел сжимал ей горло. Поэтому она ограничилась лишь кивком.

– Ich liebe dich, meine Poli!..[8] – крикнул немец, чтобы быть уверенным, что шум движущейся колонны не заглушит эти слова.

Полиссена покачнулась, услышав это. Никто никогда не объяснялся ей в любви столь торжественно, и никто никогда не называл ее Поли до сих пор.

Достав бумажник, который лежал в корзине на руле велосипеда, она открыла его и вынула удостоверение личности. На документе была наклеена ее фотография. Этот снимок, сделанный много лет назад и очень хорошо удавшийся, странным образом молодил ее: она казалась на нем почти девушкой.

– Это тебе, – протянула она Карлу документ. – Помни меня и возвращайся после войны, – прошептала она, и ее большие мечтательные глаза наполнились слезами.

– Я вернусь, – пообещал Штаудер, пряча удостоверение во внутренний карман мундира.

Он встал навытяжку и, щелкнув каблуками запыленных сапог, слегка наклонил голову, затем повернулся и пошел к машине, ожидавшей его у края обочины. Он занял свое место рядом с водителем, и его пятнистый «Опель» рванулся вслед колонне, которая за это время уехала далеко вперед.

– Ich liebe dich, meine Poli… – повторила Полиссена, глядя вслед колонне и понимая, что ее прекрасная любовная история удаляется от нее.

Неожиданно воздух разорвал звук взрыва и вслед за ним яростная стрельба. Группа вооруженных людей открыла перекрестный огонь по машине лейтенанта. Заднее стекло ее помутилось от трещин, зияя темными дырами пробоин. «Опель» замедлил свой ход и, неровным зигзагом отвернув вправо, ткнулся носом в кювет.

Стрельба прекратилась так же внезапно, как и началась. В наступившей тишине дверца автомобиля медленно приоткрылась, и из нее показался лейтенант Штаудер. Он обернулся к Полиссене залитым кровью лицом, открыл рот, точно хотел ей что-то сказать, и тут же рухнул замертво возле колес. Немецкая колонна, уже скрывшаяся вдали, не замедлила своего хода.

– О господи!.. – крикнула Полиссена и бросилась к убитому офицеру.

Упав рядом с ним на колени, она тормошила его, лихорадочно вытирала платком его залитое кровью лицо, горестно взывала к нему, но лейтенант ее больше не слышал. Здесь, на этой пыльной обочине, кончилась ее единственная в жизни любовь.

Чьи-то грубые сильные руки оторвали Полиссену от бездыханного тела.

– Это она! – яростно ткнула в нее пальцем перепоясанная патронташем женщина с пистолетом в руках. – Шлюха этого немецкого офицера.

Несколько партизан с решительным видом схватили и подняли Полиссену, оторвав от тела убитого лейтенанта.

– Посадите ее в грузовик и отвезите в муниципалитет, – приказал их командир с трехцветным платком на шее.

То, что случилось с ней, Полиссена осознала позднее, но в тот момент единственное, что она видела перед собой, было безжизненное тело Карла.

Когда же она снова начала воспринимать действительность, ей показалось, что она погрузилась в какой-то жуткий кошмар, от которого не может избавиться. В маленькой убогой комнатке, прокуренной и грязной, где стояли лишь письменный стол у окна и пара расшатанных скрипучих стульев, ее бросили на один из них. На полу среди порванных портретов Муссолини и Виктора Эммануила III валялось маленькое деревянное распятие. Ей связали руки за спиной, и та же самая женщина, которая первой подошла к ней, вооружившись ножницами, принялась состригать ее длинные волосы.

– Кончилось твое раздолье, старая шлюха, – приговаривала женщина.

Она была гораздо моложе Полиссены, носила брюки и пистолет за поясом.

Потрясенная, Полиссена не испытывала ни боли, ни ужаса, а только чувство покорности безрассудной и грубой силе. Без единой слезы, без слова протеста она позволила, чтобы надругались над ее прекрасными волосами.

Вошел молодой человек с тазиком, полным воды, помазком и куском грубого хозяйственного мыла. Положив все это на стол, он вынул из кармана куртки бритву.

Полиссена узнала его. Это был Пьерино, сын местного цирюльника Антонио. Сверстник Эмилиано, он часто играл вместе с другими ребятами в саду виллы «Эстер», и она угощала его иногда плиткой шоколада, который он очень любил.

– Пьерино, – тихо сказала Полиссена, поднимая на него измученное горем лицо, – что ты собираешься делать?

– Синьорина Монтальдо, – пробормотал парень, заливаясь краской стыда, – мне приказано обрить вас наголо, иначе меня убьют. Но будьте спокойны, я не сделаю вам больно, – добавил он сочувственно.

Не успел парень закончить свое дело, как вошел бородатый мужчина с банкой, наполненной красным лаком, и с кисточкой в правой руке. Глумясь, он нарисовал на голом черепе Полиссены скрещенные серп и молот.

– Вот теперь порядок, – хохотнул он, гордясь своей работой. – Теперь тебя можно вывести на люди.

Через минуту, подталкиваемая в спину, вместе с несколькими другими незнакомыми ей женщинами, Полиссена оказалась на деревенской площади. Разгоряченная толпа, собравшаяся здесь, встретила их смехом и улюлюканьем. Осыпаемая оскорблениями, издевательствами и насмешками толпы, Полиссена в ужасе озиралась по сторонам. Только теперь она что-то начала понимать. Ее позорили за то, что она общалась с Карлом Штаудером, немцем, а значит, врагом всех этих собравшихся на площади людей. А для нее он был единственной настоящей любовью в ее жизни.

От всего пережитого, от этого непереносимого ужаса и стыда она уже почти теряла сознание, когда знакомое лицо мелькнуло перед нею среди озлобленных насмехающихся лиц. Микеле пробивался к ней сквозь гогочущую толпу и наконец оказался рядом.

– Пойдемте со мной, синьорина Полиссена, – сказал он ей.

Микеле покрыл ее голову выцветшим ситцевым платком и, обняв за плечи, вывел из толпы. Никто не помешал ему: его здесь знали и уважали.

Они прошли метров сто, и Микеле свернул за угол старого дома.

Там, засунув руки в карманы и устремив мрачный взгляд в пустоту, ждал их возле машины Эдисон. Полиссена опустила глаза и не нашла, что сказать брату, которого увидела в первый раз за полтора года после бегства в Швейцарию. И он ничего не сказал ей. Он просто взял ее под руку и распахнул перед ней дверцу машины. Полиссена села в автомобиль и оказалась на заднем сиденье рядом с Эстер.

– Поедем домой, – сказала невестка, обнимая ее.

И обе они молча заплакали, в то время как Микеле, запустив мотор, выруливал на дорогу к дому.

Так закончилась война для семейства Монтальдо.

Июнь 1948 года

МИЛАН

Глава 1

Про секретаршу Монтальдо синьорину Гранчини говорили в издательстве, что она не женщина, а прусский унтер-офицер. Она работала с ним с двадцати лет, а теперь ей уже было под сорок.

Высокая, костистая, с черными волосами, заплетенными в косу и наподобие короны уложенными вокруг головы, с густым пушком на верхней губе, который не могла скрыть даже перекись водорода, она имела вид внушительный и серьезный. А крупная бородавка под нижней губой подчеркивала ее квадратный подбородок.

Еще в молодости, чтобы помочь семье после смерти отца, она бросила педагогические курсы и поступила на работу в издательство «Монтальдо», где вскоре сумела выделиться своим исключительным служебным рвением и преданностью хозяину. Уже при первых контактах Эдисон заметил в ней эти качества и понял, что нашел нужного человека. Он воспитал, вернее, выдрессировал ее, сделав из нее верную рычащую собаку, которая принимала корм и ласки только из его рук. А вокруг сеяла страх и трепет.

Достаточно было одного ее имени, чтобы вызвать у сотрудников панику или надежду. Даже самые добросовестные служащие знали, что от вмешательства синьорины Гранчини в нужный момент может зависеть вся их карьера. Монтальдо же она была предана слепо и беззаветно. Когда говорила о нем со своими близкими, то произносила «мой хозяин», «мой патрон» тем же самым вдохновенным тоном, каким иная монахиня сказала бы «мой бог».

В представлении синьорины Гранчини Эдисон Монтальдо был больше чем богом: она оберегала его от врагов, защищала от нашествия друзей, разгоняла нежелательных посетителей. Если бы Эдисон приказал ей однажды, она бы, не рассуждая, бросилась за него в огонь.

У нее была своя обширная сеть информаторов, которые, хоть и сотрудничая с ней, называли ее «шпионкой издателя». Синьорина Гранчини знала все и про самого Эдисона. Но ее моральные принципы, на основании которых она так сурово судила других людей, становились эластичными, как резина, когда речь шла о галантных приключениях и любовных интрижках хозяина, в курсе которых она неизменно была.

Она так и не вышла замуж, а с тех пор как ее мать умерла, а средняя сестра ушла в монахини, она жила на виа Сольферино со своей младшей сестрой. Сестра занималась домом, а она могла полностью посвятить себя своей исключительной миссии – быть весталкой этого учреждения, где проводила двенадцать часов в день с восьми утра до восьми вечера, работая часто по субботам, а в случае необходимости и в воскресенье.

На ее письменном столе всегда стояли распятие, сосуд со святой водой, литография Лурдской мадонны и фото ее покойных родителей рядом с сестрой-монахиней. Четким почерком синьорина Гранчини заносила в черную тетрадку, которую ревниво хранила в своем столе под замком, все сколь-нибудь значительные события дня, все звонки и разговоры. А вечером, подписав корреспонденцию, раскрывала перед Эдисоном свой персональный кондуит. Она смаковала самые лакомые новости, испытывая огромное удовольствие от интереса хозяина к своей работе. В такие моменты она чувствовала себя столпом этой фирмы, которая процветала в немалой степени благодаря и ее заслугам. Ее отчеты были точными и неглупыми, а описания внутренней жизни издательства – не лишенными интереса; они касались рабочих, служащих и всего руководящего состава.

– Новенькая в отделе упаковки, некая Элиза Конфорти, – начинала она, стоя возле Эдисона, – была застигнута во время обеденного перерыва в интимных отношениях с начальником склада.

Это был серьезный проступок, заслуживающий немедленного увольнения, но Эдисон умел смотреть сквозь пальцы на некоторые столь понятные ему человеческие слабости, всегда запоминая их, однако, чтобы воспользоваться потом как орудием шантажа.

– В каком смысле интимных? – с лукавым видом спрашивал Монтальдо.

– Не заставляйте меня говорить непроизносимые вещи, – конфузилась она, как юная девушка, снабжая его, тем не менее, всяческими подробностями, способными доставить ему удовольствие.

Иногда любовные грешки усугублялись финансовыми нарушениями.

– Доктор Д'Алессандри из коммерческого отдела, – неумолимо разоблачала она, – закатил за счет представительских расходов несколько обедов в «Савини» со своей любовницей.

– Ты уверена? – переспрашивал Эдисон, удивляясь наивности этого руководящего сотрудника, чье положение в издательстве, казалось бы, исключало возможность подобных легкомысленных поступков.

– Абсолютно, – поджав губы, подтверждала синьорина Гранчини, готовая тут же предоставить конкретные и неопровержимые доказательства.

Пользуясь ее оперативными сведениями, Эдисон все время контролировал своих сотрудников. И если к этим человеческим слабостям добавлялась еще и низкая производительность, он обычно без долгих раздумий увольнял их.

– Что еще? – продолжал расспросы Монтальдо.

– Вам три раза звонила синьорина Маргерита. Я ей сказала, что вы на собрании, – успокаивала она его с оттенком коварства.

Синьорина Маргерита была работницей архива, молодой и приятной. Она уступила настойчивым ухаживаниям Эдисона, который, пару раз переспав с ней, бросил ее. Но женщина еще не смирилась с ролью экс-любовницы, постигшей многих сотрудниц издательства, и продолжала своими звонками надоедать ему.

Прощание с Эдисоном, довольным тем, как прошел еще один рабочий день, заканчивалось обычно такой фразой:

– Если нет других важных новостей, позвоните ко мне домой и предупредите жену, что я выезжаю.

Но сегодня швейцар известил Гранчини, что командора ожидает посетительница. Это была синьорина, которая не желала назвать свое имя. Было три часа пополудни, и секретарша, пробежав список деловых встреч, выяснила, что Эдисон не ожидал посетителей. Поэтому она сказала швейцару:

– Подождите моего приказания, прежде чем ее пускать.

Приемная, где сидела синьорина Гранчини, была смежной с кабинетом Эдисона и отделялась от него дверью, обитой с внутренней стороны, чтобы не пропускать шум. Расправив привычным жестом скромный белый воротничок своего платья и приняв вид усердной служанки, она постучала в эту дверь.

Эдисон сидел за письменным столом, заваленным бумагами, и писал. Он поднял на секретаршу недовольный взгляд.

– Извините за беспокойство, командор, – начала она, – но внизу какая-то синьорина спрашивает вас. Она не хочет назвать свое имя.

– Очередное юное дарование со своей гениальной рукописью, – проворчал Эдисон.

Частенько случалось, что молодые авторы, убежденные, что написали шедевр, являлись в издательство, желая видеть непременно его самого.

– Пошлите ее подальше, – решил он, снова склонившись над столом.

Секретарша прикрыла дверь и вернулась за письменный стол, чтобы по внутреннему телефону передать швейцару приказ не пропускать незнакомку. Она еще только взялась за трубку, когда посетительница неожиданно ворвалась в приемную. При ее появлении у синьорины Гранчини буквально перехватило дыхание. Это была очень красивая и надменная молодая женщина, совсем непохожая на начинающую писательницу.

Высокая, светловолосая, необыкновенно элегантная, в костюме из синего шелка от Кристиана Диора и благоухающая, словно роза, она создавала разительный контраст со строгостью обстановки. И это удивительное создание смотрело на нее с презрением, словно на червя, обнаруженного в яблоке.

Синьорине Гранчини пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы вернуть себе привычное строгое и грозное выражение.

– Кто вы такая? – набросилась она на нежданную посетительницу, сознавая, однако, что имеет дело с человеком, которого нелегко запугать.

Чтобы придать вес своим словам, она уперлась кулаками в крышку стола.

Сохраняя тот же презрительный взгляд, но слегка смягчив его тенью улыбки, светловолосая дама уверенно прошла мимо нее.

– Отвяжись, старая вешалка! – бросила она на ходу с величайшим спокойствием.

На секунду секретарше показалось, что потолок обрушился ей на голову. Инстинктивно она оглянулась вокруг, чтобы убедиться, что это было сказано именно ей. Возможно ли, чтобы какая-то незнакомка, пусть даже очень красивая и надменная, переступив порог издательства, могла сказать ей, Ульдерике Гранчини, подобную грубость?

А девушка, не заботясь о буре, которую она вызвала в душе старой девы, решительно направилась к кабинету Эдисона. Опомнившись, секретарша с неожиданной ловкостью догнала ее и схватила за рукав в тот момент, когда та распахнула дверь. Незнакомка вырвалась от нее и остановилась в эффектной позе на пороге кабинета Эдисона, который, увидя ее, тут же вскочил на ноги, словно подброшенный пружиной.

– Кого я вижу! Так это ты и есть таинственная посетительница? – сказал он, протягивая к ней обе руки.

Эдисон обошел письменный стол и пошел ей навстречу с несколько удивленной улыбкой. А синьорина Гранчини, отметив реакцию шефа, поняла, что ей следует протрубить отбой.

– Я смущена, командор, – пролепетала она.

– Отправляйтесь смущаться по другую сторону двери, – коротко отрезала блондинка с хозяйским выражением на холеном лице.

Эдисон бросил своей секретарше многозначительный взгляд, и та осторожно прикрыла дверь, вынужденная проглотить столь неслыханное оскорбление.

– Ты просто сумасшедшая, Ипполита, – сказал Эдисон, прижимая ее к себе. – Своим обращением с ней ты так потрясла эту бедняжку, что она выплачет там, за дверью, все свои слезы.

– Каждый имеет те потрясения, которые заслуживает, – ответила девушка. – Я, к примеру, потрясена еще больше, чем она.

– Да ладно уж тебе, – постарался разрядить обстановку Эдисон.

– А скоро и ты будешь не меньше потрясен, – убежденно сказала Ипполита, располагаясь на кожаном диване, который вместе с парой таких же кресел образовывал уютный уголок напротив письменного стола.

– Дорогая, – сказал Эдисон, – у тебя вид человека, который попал в беду.

Он снял очки в золотой оправе и, хотя они были совершенно чистые, принялся основательно протирать стекла батистовым платком. Это был один из его способов снять напряжение и выиграть время в разговоре.

– Да, – с мрачным видом кивнула она, – я попала в беду. Но при содействии еще кое-кого.

В воздухе пахло неприятным сюрпризом, а от сюрпризов Ипполиты у него не раз захватывало дух. Прошли годы, но она осталась все такой же взбалмошной, а их отношения не прервались.

– О чем бы ни шла речь, мы можем обсудить это спокойно сегодня вечером дома, – не слишком уверенно предложил Эдисон.

– Нет, – сухо возразила она, – ты должен выслушать меня немедленно. – Ипполита поднесла руку к шее, словно задыхалась. – Если я не скажу тебе этого сейчас, я взорвусь. Ты достаточно умен, чтобы понять, что я не ворвалась бы к тебе в кабинет без серьезных причин.

Эдисон взглянул на это нежное создание, которое умело превращаться в бешеную фурию, и побледнел. Четыре года она была его любовницей, но ни разу до сих пор не переступала порога издательства. Предпосылки для дурной вести были налицо. Он быстро перебрал в уме все неприятности, которые могли бы случиться, и выбрал среди них самую худшую. Была только одна вещь, которая по-настоящему пугала его, и скорее всего именно она и случилась. Внутри у него все похолодело.

– Твой отец узнал о наших отношениях, – сказал он, в то время как мелкие капли холодного пота выступили у него на лбу.

– Это известие было бы не из самых приятных, – усмехнулась Ипполита. – Но дело не в этом.

Эдисон почувствовал, как с него свалилась огромная тяжесть, и кровь живее потекла по жилам. Было бы настоящей катастрофой, если бы Адженор Кривелли, которому он задолжал уже больше миллиона швейцарских франков, узнал об их связи.

За три послевоенных года именно деньги этого промышленника дали Монтальдо возможность вновь поставить дело на широкую ногу и полностью восстановить типографский комплекс в Модене, который теперь, оснащенный самыми современными машинами, работал на полную мощность. Тиражи издаваемых книг и газет значительно превысили предвоенные.

Весь свой предпринимательский талант, все свои силы Эдисон отдал тому, чтобы возродить издательство «Монтальдо» и вознести его на недосягаемую высоту. Этому помогли и субсидии, полученные в рамках плана Маршалла, которые с помощью дьявольских ухищрений ему удалось получить. На них он восстановил свою бумажную фабрику, разрушенную бомбардировками. Крупный швейцарский банк предоставил в его распоряжение кредиты, необходимые для развития производства, но единственным человеком, благодаря которому стали возможны все эти грандиозные проекты, был Адженор Кривелли. Именно он, обладавший огромными средствами, могущественными друзьями и безусловно доверявший своему другу Монтальдо, помог Эдисону встать на ноги.

Адженор Кривелли был человеком широких взглядов и достаточно осведомленным относительно характера и причуд своей дочери, но очевидно было и то, что он не подскочил бы от радости, узнав, что уже несколько лет его лучший друг, человек немолодой и семейный, был любовником его Ипполиты. Время от времени в течение этих лет Эдисон умолял Ипполиту покончить с их любовной историей. Но она лишь посмеивалась над его страхами, находя особое очарование этой связи именно в опасности, сопутствующей ей.

Ипполита не была его служащей, от которой он мог избавиться в любой момент, и с этим приходилось считаться. При нынешнем положении вещей она была единственным человеком, способным погубить едва возродившийся издательский дом «Монтальдо», разрушить его, как карточный домик. В своем стремлении как-то отомстить ей за ту зависимость, в которую он от нее попал, хоть как-то ослабить узы этой зависимости, Эдисон заводил все новые и новые интрижки с хорошенькими женщинами, которые попадались ему на пути, и все же с Ипполитой никак не мог развязаться.

Своей чувственностью, своей будоражащей красотой она сохраняла какую-то необъяснимую власть над ним, от которой ему не дано было освободиться.

– Ну, давай, открывай свой секрет, – сказал Эдисон, вставая и подходя к ней.

Ипполита нежно посмотрела ему в глаза и проговорила своим ангельским голоском:

– Я беременна.

За этим признанием последовала гробовая тишина. Эдисон просто онемел. Он сел рядом с ней, обнял за плечи и наклонился к ее красивой шее, едва коснувшись нежной кожи губами. Он был настолько ошеломлен, что не мог ни о чем ни говорить, ни толком подумать.

– Прекрати меня щекотать, – повела плечами Ипполита.

– Раньше тебе это нравилось, – прошептал Эдисон, засовывая руку под ее шелковую юбку и с томительной медленностью поднимаясь к горячему паху.

– А ребенок? – протянула Ипполита, думая отрезвить его.

– У меня комплекс Ирода, – пошутил он.

Возбуждение в этот момент было для него единственным противоядием против страха. Через пять минут он снова начнет дрожать, но в этот момент ему сам черт был не страшен.

– Я терпеть не могу детей. Лучше я займусь мамой! – Эдисон сунул руку под трусы и резким рывком сорвал их.

– Ты хочешь сделать это здесь? – спросила она с коротким смешком.

– Здесь и немедленно! – заявил он.

– А твоя сторожевая собака, которую ты держишь в приемной без намордника? – сказала Ипполита, намекая на сеньориту Гранчини.

– Она обучена как следует. Она будет сторожить, чтобы нам никто не помешал, – успокоил Эдисон, хорошо зная свою секретаршу.

Синьорина Гранчини без разрешения не сунулась бы на порог, даже если бы здание было охвачено пламенем.

Эдисон с такой яростью навалился на нее, словно хотел не просто обладать Ипполитой, а изнасиловать ее, отомстив этим за неприятную новость. Она слабо постанывала, но не от боли, а от наслаждения – ей нравилась эта агрессивность тем, что смешивала радость и страх.

– Ты скотина, Эдисон, – простонала Ипполита со слезами на глазах. – Я объявляю тебе о такой драме, а ты…

– А ты?.. – прохрипел он. – А ты сама что делаешь?.. – И вдруг что-то случилось с ним.

Он как-то странно обмяк и всей своей тяжестью лег на нее. Лицо его было землистого цвета, глаза закатились.

Ипполита вскрикнула, встряхнула его, но Эдисон не реагировал на ее усилия.

Она испугалась, но не потеряла присутствия духа. Собрав все силы, Ипполита выскользнула из-под него и упала на ковер. Тут же вскочила, наклонилась над ним и попыталась привести его в чувство, тряся и похлопывая по щекам.

Эдисон тяжело дышал, каждый вздох давался ему с натугой. Еще больше перепугавшись, Ипполита собралась было открыть дверь и позвать на помощь, но вспомнила о синьорине Гранчини и передумала. Она вернулась к дивану, привела в порядок одежду Эдисона, застегнула ему брюки, ослабила узел на галстуке и расстегнула верхнюю пуговицу рубашки.

Эдисону было плохо, и она должна была что-то предпринять. Подняв трубку, Ипполита набрала номер дома Монтальдо. Время тянулось бесконечно, прежде чем там подошли к телефону. Наконец она услышала знакомый голос:

– Алло!

– Эмилиано! Слава богу! – быстро сказала она. – Сейчас же приходи сюда. Твоему отцу плохо.

– Куда?.. Где ему плохо?.. – ничего не понимая, спросил Эмилиано.

– В его кабинете! – крикнула она, прежде чем бросить трубку и вернуться к Эдисону, в то время как слезы отчаяния уже текли по ее лицу.

Глава 2

Был сверкающий теплый июньский день. В прозрачном воздухе стрелой носились ласточки.

Эмилиано вышел на террасу своей комнаты и посмотрел в сад, окружавший миланский дом семьи Монтальдо. Глаз радовало буйство красок. На темном фоне двух густых магнолий цвели клумбы индийских гвоздик, алой вербены и портулака ярчайших цветов… Из гущи миртовых кустов доносился радостный птичий щебет.

Цветы, которые Эстер любовно выращивала и холила, со временем сделались и страстью Эмилиано. Единственный среди всех детей Монтальдо, он унаследовал от матери эту любовь к цветам. Часами он мог слушать рассказы Эстер, которая перечисляла названия и происхождения различных сортов, объясняла, как следует их разводить, какие букеты можно из них составить.

Этот сад, пестрящий цветами и полный птичьего щебета, такой чувственно-сладостный и в то же время скрытый в таинственной тени, напоминал ему Ипполиту, из-за которой он потерял покой. Уже четыре года она держала его на привязи, не отдаляя от себя, но и не приближая. На людях она охотно бывала в его компании: на открытии выставки, на театральной премьере, в кино. Но большего он не мог от нее добиться.

– Ты единственный человек, с которым я чувствую себя спокойно, – объяснила она ему как-то раз. – Кроме того, ты очень много знаешь, и я постоянно учусь у тебя.

– Ничего удивительного в этом нет, – ответил Эмилиано. – Я провожу жизнь за книгами, на лекциях, в музеях.

– От скромности ты не умрешь, – иронически бросила она.

– Скромность – удел посредственности. А я знаю себе цену, – заявил Эмилиано твердо, хотя и слегка покраснел при этом.

– Тогда чего же ты так сердишься? – заметила Ипполита.

– Я сержусь потому, что не могу быть с тобой, не могу быть для тебя тем, кем хотел бы.

Ипполита ничего не ответила, потому что прекрасно знала, что он имел в виду. По сути, Эмилиано относился к тому типу мужчин, с которым стоило бы связать свою жизнь. Старший сын Монтальдо унаследовал красоту, характерную его роду, мужественную красоту, которая еще больше оттенялась последними чертами отрочества. У него был спокойный, убедительный голос и взгляд, способный завоевать любую девушку. Но Ипполита предпочитала иметь его только в качестве друга.

Как многие влюбленные, не пользующиеся взаимностью, Эмилиано оглядывался в поисках соперника, но не находил его. Злые языки, которые прежде приписывали Ипполите множество любовников, в последнее время молчали. Это подогревало надежды Эмилиано, хотя ему не было еще и девятнадцати лет, а ей шел уже двадцать шестой.

Пока же Эмилиано был занят подготовкой к экзаменам на аттестат зрелости. Когда он достигнет этой цели и поступит в университет, то найдет способ преодолеть сдержанность Ипполиты и привязать ее к себе, несмотря на разницу лет.

Он вернулся в свою комнату и огляделся вокруг. Повсюду в беспорядке валялись книги и конспекты, в беспорядке, в котором, тем не менее, он прекрасно ориентировался. Сейчас он повторял для экзамена по литературе «Божественную комедию» Данте. Он помнил на память целые страницы текста, но еще нетвердо знал некоторые литературоведческие работы, которые и собирался проштудировать. Все, что его интересовало, он стремился знать в совершенстве и, добиваясь этого, не жалел времени и сил.

Эстер гордилась успехами сына и старалась дома создать ему все условия. Тетя Полиссена, которая после трагических дней освобождения поклялась, что ноги ее больше не будет в Белладжо, уехала в Кастильончелло с Валли и Лолой, в то время как Джанни и Фабрицио жили на озере с Анджелиной. В их новом жилище, элегантном трехэтажном особняке на виа Мельци д'Эрил, оставались только Эмилиано и его родители.

Это было здание, построенное в начале двадцатого века, – роскошный особняк в стиле модерн, принадлежавший богатой еврейской семье, уехавшей перед войной в Соединенные Штаты. Когда в сорок шестом году Эдисон купил его, дом был в совершенно запущенном состоянии. Потребовался год большого труда и немалые деньги, чтобы вернуть ему прежний блеск. Туринский дизайнер Карло Моллино разработал интерьеры: от зеркал, создававших очаровательную игру перспектив, до освещения и драпировок, вытканных на заказ вручную.

Один Эмилиано, в противовес всей этой роскоши, обставил свою комнату с монашеской простотой: стены, закрытые книжными полками, раскладной диван-кровать да письменный стол. Большая радиола была его единственной уступкой современной технике: она несла вести о мире и заполняла его досуг музыкой, чередуя классические вещи с блюзами Луи Армстронга и мелодиями Гленна Миллера, которые после идиотских фашистских запретов широко распространились по всей Италии.

Усевшись за свой рабочий стол, Эмилиано с головой погрузился в дантовский «Рай», когда его внезапно оторвала от книги звонкая телефонная трель.

Звон раздавался из коридора, где был общий телефонный аппарат. У родителей имелись свои телефоны в комнатах, но они считали излишним предоставлять такую же привилегию детям. По мнению Эдисона, одного телефона на всех было больше чем достаточно.

Эмилиано подождал, надеясь, что кто-нибудь подойдет к телефону. Но поскольку эта дьявольская трель не прерывалась, он вышел, наконец, в коридор и взял трубку. И сразу узнал мягкий, слегка вибрирующий голос Ипполиты:

– Эмилиано! Слава богу! – взволнованно заговорила она. – Сейчас же приходи сюда. Твоему отцу плохо.

Ничего, кроме этого, из короткого первого разговора он не понял, но тут же спустился на первый этаж. Встретив служанку, поднимающуюся из прачечной с корзиной еще мокрого белья, Эмилиано спросил ее, где мать.

– Синьора ушла, – ответила служанка. – Думаю, что вернется только к ужину.

Эмилиано мысленно поблагодарил судьбу, которая уберегла мать от того, чтобы первой столкнуться с этой дурной новостью, поскольку она могла бы пагубно отразиться на ее больном сердце.

– Я скоро вернусь, – сказал он. – Если кто-нибудь позвонит, пусть назовет себя и скажет, что передать.

Армида, простая деревенская девушка, от испуга вытаращила глаза. Она бы предпочла лучше целый день заниматься стиркой, чем выполнять такое ответственное поручение, какого ей еще никогда не давали.

Бегом добравшись до гаража, Эмилиано сел на свой мотоцикл, который завелся, к счастью, сразу, без всяких капризов, и за десять минут добрался до корсо Семпьоне, где располагалось теперь издательство «Монтальдо».

Синьорина Гранчини, предупрежденная швейцаром о его приходе, преградила дорогу молодому человеку, который направился прямо в кабинет отца.

– Очень сожалею, – почти умоляюще сказала она, – но командор в этот момент очень занят. Он приказал, чтобы его не беспокоили.

Строгая хранительница секретов издателя ничего не знала о происшедшем в кабинете и не могла позволить, чтобы Эмилиано застал отца в интимной беседе с этой нахальной блондинкой. Но Эмилиано, выказав неожиданную силу, поднял ее на руки и, ни слова не говоря, усадил среди бумаг на письменный стол. Затем быстро вошел в кабинет Эдисона.

Отец лежал на диване, одежда его была в беспорядке, лицо землистого цвета, взгляд потухший. Дышал он неровно и с трудом. Ипполита, сгорбившись возле него на стуле, плакала.

Не задавая вопросов, Эмилиано схватил телефон и вызвал «Скорую помощь», потом набрал номер доктора Франчески, семейного врача.

– Сейчас за моим отцом приедет «Скорая», – сказал Эмилиано, не выказывая ни малейшего волнения. – Я отвезу его в больницу. Мы увидимся там, доктор. Прошу вас, отправляйтесь туда немедленно.

Эмилиано знал, что доктор Франчески бросит все, чтобы оказать помощь Эдисону Монтальдо. Он положил трубку и подошел к отцу.

– Что случилось? – спросил он Ипполиту. – Я не знаю, – ответила девушка, вставая. – Мы разговаривали, когда он… неожиданно начал хрипеть. Ему не хватало воздуха.

– А как ты оказалась здесь? – продолжал расспрашивать Эмилиано. – В кабинете моего отца, в издательстве?

Ипполита уже взяла себя в руки, была сдержанна и спокойна. Только бледность лица и растерянность во взгляде выдавали состояние ее души.

– Я здесь оказалась случайно. В первый раз. Хотела обратить его внимание на одного южноамериканского романиста. Настоящий талант, – солгала она с удивительным самообладанием.

Эмилиано погладил лоб отца. Он был холоден. Приложил ухо к его груди и услышал, что сердце бьется. Пульс был едва различим.

– Ты могла бы попросить помощи у синьорины Гранчини, – заметил он.

– Я подумала, что будет лучше, если приедешь ты. Я действовала, не раздумывая, – ответила девушка.

– Может, ты и права, – согласился Эмилиано.

Эдисон слабо застонал, и Эмилиано, который не отпускал его запястье, показалось, что пульс забился отчетливее.

– Держись, папа, – сказал он. – Сейчас мы отвезем тебя в больницу.

Он открыл дверь кабинета, застав отпрянувшую от неожиданности синьорину Гранчини за подслушиванием.

– Командору стало плохо, – объяснил он. – Скоро здесь будет «Скорая». Я бы хотел, чтобы все это осталось между нами. Я сам предупрежу мою мать. А вы не вмешивайтесь ни во что, – приказал он.

Растерянная и подавленная всем происшедшим, синьорина Гранчини покорно кивнула.

Доктор Франчески был уже в приемном отделении больницы, когда подъехала машина «Скорой», резко сигналя сиреной. Имя влиятельного пациента уже было известно больничному начальству, и вокруг его изголовья сразу собрались самые квалифицированные врачи.

Ипполита и Эмилиано сидели на выкрашенной белой краской скамье в коридоре приемного отделения. Они не обмолвились ни словом. Каждый переживал свою драму. Тревогу юноши за жизнь отца было легко понять, в то время как переживания Ипполиты имели совсем другие причины, которые молодой Монтальдо даже не мог себе представить.

Доктор Франчески и главврач больницы вышли к ним вместе.

– Как дела? – спросил Эмилиано.

– Ему лучше, – ответил семейный врач. – Хотя без своевременного вмешательства дело могло обернуться скверно, – покачал головой он.

– Что с ним произошло? – продолжал допытываться юноша.

– Диабетическая кома. Командор Монтальдо страдает диабетом, – пояснил главный врач. – Понадобится несколько дней в больнице и серия тщательных исследований, чтобы привести его в норму. Если хотите, можете пройти к нему. – Он позвал медсестру и приказал ей проводить посетителей.

– И вы не знали о болезни отца? – сказал Эмилиано, требуя ответа у домашнего врача.

Доктор Франчески с виноватым видом пожал плечами, хотя его вина была весьма относительна. Он давно замечал признаки грозной болезни и просил Эдисона провести обследование, но Монтальдо отказывался последовать советам своего врача.

– Ты же прекрасно знаешь, – защищаясь, сказал доктор Франчески, – как упрям бывает твой отец и как он не любит следовать чужим советам.

Эмилиано вышел из коридора вместе с Ипполитой. Инстинктивно он взял ее руку и поднес к губам. Она улыбнулась и одарила его нежным взглядом.

– Ты не возражаешь, если я один зайду к отцу? – спросил он.

– Это твое право, – ответила она.

И добавила:

– А ты не против, чтобы я подождала тебя здесь?

Ипполита была искренне озабочена состоянием Эдисона и хотела бы, чтобы он быстрее поправился. Он был единственным, с кем она могла свободно обсудить свою проблему. Только он в данном случае мог помочь.

Эмилиано кивнул и признательно улыбнулся ей. Теперь, когда он убедился, что отец вне опасности, ему и самому хотелось, чтобы она осталась. Ему казалось, что диабет не такая уж тяжелая болезнь и при хорошем лечении отец поправится быстро.

Поддерживая в себе этот относительный оптимизм, Эмилиано вошел в платное отделение, где отвели лучшую палату для его отца. Эдисон сидел в кровати, откинувшись на подушки, мрачный, как в свои худшие минуты.

– Какого черта вы привезли меня сюда? – со злостью набросился он на сына.

– Тебя не устраивает эта роскошная палата? К счастью, ты в ней пробудешь недолго, – постарался шуткой успокоить его Эмилиано. – Я думал, что доктор Франчески уже все объяснил тебе.

Эдисон беспокойно заворочался в постели.

– Этот тип просто пудрит мозги, – проворчал он. – Знаешь, каковы эти медики: уверяют, что ты всего лишь простудился, а действуют так, словно ты уже на краю могилы. Сам черт их не разберет!

– Тебе просто надо немного отдохнуть и подлечиться, – успокоил его сын.

– Я потерял сознание, как слабонервная бабенка, – продолжал ворчать Эдисон. – Я был в своем кабинете и… не помню дальше… – продолжал он, устремив на Эмилиано испытующий взгляд.

Он опасался, что сын мог узнать о его свидании с Ипполитой. Ведь он прекрасно помнил, чем они занимались, когда потерял сознание.

– Ты разговаривал с Ипполитой Кривелли. Она хотела представить тебе какого-то нового талантливого писателя. У тебя случился приступ, в результате которого ты потерял сознание.

– Это форма диабета, которую надо держать под контролем, – с облегчением вздохнул Эдисон, вспомнив слова доктора Франчески.

Он был рад, что удалось избежать огласки этой скандальной ситуации. Эта дьяволица Ипполита так сумела устроить все, что никто ничего не заметил.

– Как ты оказался в кабинете? – продолжал расспрашивать Эдисон.

– Мне позвонила Ипполита и попросила приехать.

– А мать? – настойчиво спросил он, желая выяснить, знала ли Эстер о присутствии Ипполиты в его кабинете.

– Мамы, к счастью, не было дома, – сказал Эмилиано. – Я был один и тут же поспешил в издательство, чтобы помочь тебе. И, кажется, все обошлось, – успокоил он.

Эдисон с признательностью посмотрел на сына.

– Нет, похоже, что это не так, – признался он. – В действительности дела мои обстоят неважно. Я думаю, что мне понадобится твоя помощь.

Он говорил чрезвычайно серьезно, словно только сейчас все это и ощутил, осознал положение, в котором оказался.

– Ты всегда можешь рассчитывать на меня, – успокоил его Эмилиано.

В первый раз он почувствовал уязвимость отца.

– Ты поправишься очень скоро.

– Я беспокоюсь не о себе, – пояснил Эдисон, проведя рукой по лбу, усеянному бисеринками холодного пота. – Речь не о моем здоровье, а о моем издательстве, – добавил он. – Без нашего ведома ничего не должно делаться в издательстве. Это важно. Понимаешь?

Эмилиано это понимал, но не понимал той спешки, с которой отец уже сейчас заговорил с ним об этом.

– Ты должен начать входить в дело, – сказал Эдисон. – Пришел для тебя момент познакомиться со всеми механизмами этой большой машины. Со мной что-нибудь может случиться в любую минуту… – Эдисон действительно ощущал себя больным и постаревшим.

– А как же мои экзамены на аттестат зрелости? – с тревогой спросил Эмилиано.

– Экзамены могут подождать. А фирма – нет, – непреклонно изрек Монтальдо-старший. – Тебе девятнадцать лет. В твои годы я уже давно тащил воз. Гнул спину по двенадцать, а то и по шестнадцать часов в сутки. Если понадобится, ты будешь делать то же самое. Будешь работать и учиться. Мы не такие хлюпики, как эти аристократы, которые могут бездельничать, проедая земельную ренту. Мы должны без устали вкалывать ради своего благополучия каждый день.

Эмилиано не нашелся что возразить. Он знал эту привычку отца вспоминать свое нелегкое прошлое и жаловаться на обстоятельства. Юноша кивнул, чтобы его успокоить. Да и сама перспектива заниматься фирмой, то есть изданием книг, которые он так любил, была для него не настолько уж тягостной.

– Хорошо, папа, – согласился он. – Начиная с завтрашнего дня и до экзаменов я буду посвящать фирме два-три часа в день.

Эдисон почувствовал, как гора свалилась у него с плеч.

– Хорошо, – кивнул он. – Ты начнешь работать с Альфредо Тарчизи, нашим директором.

Тарчизи координировал работу главных редакторов различных книжных серий. Он был тонким знатоком литературы, с незаурядным чутьем и большим жизненным опытом. Для Эмилиано, который, казалось, был создан для издательского дела, он стал бы превосходным учителем.

– Договорились, папа, – пообещал Эмилиано.

Он бы предпочел заняться всем этим позднее, в университетские годы, но понимал тревогу отца о делах издательства сейчас, когда болезнь так предательски поразила его.

– Есть еще кое-что, – проговорил Эдисон, удерживая его рядом с собой.

– Что именно? – спросил Эмилиано.

Он торопился к Ипполите, которая ждала его у выхода из больницы, и не хотел задерживаться в палате теперь, когда успокоился насчет состояния отца.

Но, поколебавшись, Эдисон оставил план, возникший у него в мозгу. Оставил, чтобы поговорить о нем в другой раз.

– Нет, мы потом поговорим на эту тему, – усмехнулся он. – Тут время терпит.

Тема была трудная и деликатная, и он хотел еще раз тщательно обдумать ее, прежде чем заговорить о ней с сыном.

Дело в том, что Эдисон хотел, чтобы Эмилиано женился на Ипполите. Это был бы самый быстрый и самый практичный способ, чтобы погасить его долг Кривелли и вместе с тем решительно порвать свою обременительную связь с ней. Перспектива тяжелой болезни и страх смерти совсем не мешали ему составить этот циничный план. Скорее даже наоборот. Тот факт, что Ипполита ждет от него ребенка, ничего не значил для него. Тем более что беременность в самом начале было легко прервать. Зато, выйдя замуж за Эмилиано, Ипполита принесет большое приданое, и все оно останется в семье.

Но сейчас было не место и не время поднимать эту тему. Сначала она должна избавиться от ребенка.

– Мы поговорим об этом в другой раз, – заключил Эдисон, прощаясь с сыном.

Эмилиано пожал руку, протянутую отцом, и быстро направился к Ипполите, которая внизу ожидала его.

Глава 3

Выйдя из поезда на станции Монтре, Ипполита сразу увидела встречавшего ее шофера. Он держал перед собой плакат с фамилией Вестсель.

– Это я, – сказала она, подойдя к нему.

– Вы синьорина Вестсель? – уточнил мужчина.

Он был молодой и красивый, но с несколько туповатым выражением лица.

– Именно я, – повторила Ипполита, направляясь к стоявшей тут же серой машине и вынуждая шофера торопливо скручивать свой плакат, что ему не очень-то удавалось.

Справившись с ним, водитель неуклюже открыл заднюю дверцу, приглашая Ипполиту удобно устроиться на мягкой коже коричневого сиденья.

– Хорошо доехали, синьорина Вестсель? – поинтересовался он, прежде чем включить мотор.

– Превосходно, – бросила она с горькой улыбкой.

Шофер прекрасно знал, что фамилия у нее вымышленная. Ведь вилла «Гренье» была «фабрикой ангелов», как называли здесь клинику для абортов, и те, кто прибывал сюда, чтобы избавиться от компрометирующего их бремени, называли себя самыми фантастическими именами. Официально клиника была многопрофильным лечебным учреждением, которое включало в себя отделения акушерства и гинекологии, но здесь же лечили и от бесплодия, а в нервном отделении – от всякого рода депрессий и нервных расстройств. Больные из зажиточных семей были окружены в клинике соответствующим комфортом.

Шофер был знаком с психической неустойчивостью молодых особ, приезжающих на виллу «Гренье» в тревоге и страхе. Покидали они клинику несколько дней спустя с глазами, полными печали, хотя и получив за соответствующую плату от опытных специалистов ту помощь, на которую рассчитывали.

Дорога, петляя, поднималась в гору через девственные леса, и воздух, по мере того как машина взбиралась выше, становился все более легким и свежим. Ипполита достала из дорожной сумки кардиган и набросила на плечи. Свежесть воздуха и крутые изгибы горной дороги вызывали у нее легкую тошноту.

– Долго нам еще ехать? – спросила она.

– У синьорины какая-то проблема? – забеспокоился шофер, уверенный, что причина недомогания пассажирки заключается в том состоянии, в котором она находится.

– Никаких проблем, – солгала Ипполита.

– Если желаете, можно ехать помедленней, – предложил молодой человек.

– Делайте, как хотите, – сухо ответила она. – Я всего лишь спросила, когда мы приедем.

– Не позднее, чем через десять минут, – обиженно ответил он, пожалев, что вмешался.

Ипполита ему не понравилась. Она явно принадлежала к тому типу женщин, спесивых и высокомерных, которые считают себя пупом земли, а всех остальных – своими слугами. Но ничего, доктор Гренье позаботится о том, чтобы сбить с нее эту спесь. На его глазах уже не первая девушка приезжала сюда, полная чванства, а уезжала униженная, как побитая собака.

Машина проехала большие ворота из кованого железа и покатила по аллее, усыпанной галькой, которая перерезала надвое большой благоухающий розарий. Гроздья вьющихся гераней украшали фасад низкой виллы, вытянутой в длину. Авто остановилось перед входом, где его ждала медсестра, относительно молодая, с отсутствующе-официальным выражением лица.

– Синьорина Вестсель? – спросила она.

Ипполита ответила небрежным кивком головы. Но ее умышленная невежливость разбилась о равнодушие женщины, как капля воды об окошко движущегося поезда.

– Доктор Гренье ждет вас, – сказала она, пропуская прибывшую пациентку в широкий коридор. – Последняя дверь направо, – добавила медсестра.

Неуверенными шагами Ипполита пошла в указанном направлении. В конце коридора она постучала в нужную дверь, и чей-то голос пригласил ее войти.

Ипполита оказалась в комнате, где витал свежий аромат мяты. Обстановка была очень строгая. Стены, отделанные темными панелями, большой письменный стол, заваленный бумагами, два внушительных кожаных кресла, а в глубине, на фоне аркообразного окна с крахмальными занавесками, крепкая фигура в белом, против света казавшаяся еще более внушительной.

Доктор Гренье оказался женщиной. Ипполита почувствовала какую-то робость перед этой персоной, весьма уверенной в себе, с пухлым гладким лицом, с очками, держащимися на кончике властного носа, и завитыми черными волосами с проседью.

– Я доктор Гренье, – представилась хозяйка кабинета, идя навстречу, в то время как ее тонкие губы прогнулись в слабой улыбке.

Ипполита от изумления застыла на пороге.

– Вы не ожидали увидеть меня? – пошутила Доктор Гренье. – Если бы вы встретили здесь мужчину, то почувствовали себя более свободно? Вы чем-то озабочены? – спросила она, пожимая ей руку.

– Скорее, удивлена, – ответила Ипполита, уже придя в себя. – Человек, который говорил мне о вашей клинике, опустил эту частность, – улыбнулась она.

– Кто вам рассказывал о вилле «Гренье»? – спросила врач, указывая гостье на большое кожаное кресло, расположенное по правую сторону стола.

Обе женщины уселись друг против друга.

– Несколько лет назад в Лугано, – объяснила Ипполита, – я познакомилась с одной немецкой писательницей. Ее звали Лотта Вестсель.

– Под именем которой вы и появились здесь, у нас, – заметила доктор Гренье и добавила: – Почему вы сказали «ее звали»?

– Потому что она погибла в 1945 году в железнодорожной катастрофе в Пиренеях, – сказала Ипполита.

– Я помню ее. Она была пациенткой моего отца, – кивнула доктор Гренье. – И по-видимому, ссылалась на него.

Ипполита решила перейти к теме, которая ее больше волновала, и она сделала это в своем стиле, прервав подобие салонной беседы простой фразой.

– Я беременна, – спокойно заявила она.

Доктор Гренье улыбнулась, словно гостья сообщила, что у нее легкая мигрень.

– Понимаю, – сказала она.

– Но не хочу оставаться в этом положении, – пояснила Ипполита.

– Это ваше право, если вы совершенно уверены в своем выборе.

Тот факт, что врач ее не осуждает, не изменил состояния души Ипполиты, где царили страх и беспокойство. Ипполита не боялась операции самой по себе. Укромное место и профессионализм врачей гарантировали ей полную безопасность. И операция сама по себе была в общем-то простой. Этот страх и это беспокойство относились не к телу, а к иной, неприкосновенной стороне ее личности, можно было бы сказать, к душе, если бы она не боялась этого высокого слова.

Она, которая привыкла ни с кем и ни с чем не считаться, впервые почувствовала в глубине своей души какое-то острое чувство вины.

Когда они с Эдисоном решили, что аборт – это единственное возможное решение, Ипполита ни в чем не сомневалась и не испытывала колебаний, но сейчас, перед лицом такого крайнего решения, ее охватили сомнения, которые очень редко посещали ее. Даже доктор Гренье, которая ни в малейшей степени не осуждала ее и встречала эту проблему с холодной улыбкой, не прибавила ей спокойствия.

– Нам придется сделать серию анализов, – сообщила ей врач.

– Прямо сейчас? – спросила Ипполита.

– Пожалуй, можем начать завтра утром. Так у вас будет время отдохнуть и расслабиться.

Ипполита почувствовала облегчение.

– Я совершенно согласна с вами, – сказала она.

Та самая медсестра, которая ее встретила и направила в кабинет доктора Гренье, отвела ее в комнату на втором этаже здания. Это было что-то вроде больничной палаты, оборудованной очень функционально: широкая кровать, удобная для всех манипуляций, необходимых пациенту, ночной столик, шкаф, кресло, диван, баллон с кислородом на случай нужды. Отказавшись от легкого успокоительного, которое предложила ей медсестра, Ипполита надела ночную рубашку и улеглась в постель, желая побыстрее остаться в одиночестве. Она нуждалась в нем, чтобы поразмышлять как следует над своим положением.

Во время военной бойни погибли миллионы солдат, голод и болезни не пощадили не меньшее число людей. Какой смысл волноваться из-за этого зародыша, который завтра, возможно, будет извлечен из ее чрева? И все-таки ей было не по себе.

Благоразумные и не слишком подверженные влиянию моральных проблем врачи считали, что прерывание беременности – это ее право, и сейчас она готова была воспользоваться им. Но теперь, находясь между сном и бодрствованием в эту бесконечно долгую ночь, Ипполита думала о ребенке, который в безопасной темноте ее чрева зародился и рос. Одна клетка и другая клетка долго скитались в бесконечных пространствах, пока не встретились случайно и слились, чтобы соединиться в одно, чтобы расти вместе. Новые клетки, повинуясь каким-то таинственным сигналам, будут месяцами строить сердце, мозг, руки, ноги, и все вместе сделают возможным появление на свет нового существа. Не какого-то чужого существа, а ее ребенка…

Думая об этом, она тихо плакала, и слезы потоками текли из ее глаз, горячие и оживляющие. К утру Ипполита поняла, что ее ребенок должен жить.

На рассвете, оставив в оплату за причиненное беспокойство чек для доктора Гренье, она вызвала такси и договорилась, чтобы ее отвезли в Милан. Ей казалось, что в первый раз в своей жизни она чувствовала себя по-настоящему спокойной.

В Милане Ипполита сразу же позвонила домой Монтальдо и попросила позвать Эмилиано.

– Мне надо видеть тебя, – заявила она.

Эмилиано понял, что случилось что-то важное, по крайней мере, если судить по её тону.

– Я очень этому рад, – ответил он.

– Хочешь приехать ко мне домой? – продолжала Ипполита.

– Считай, что я уже выхожу, – весело ответил он.

Они встретились у ограды особняка на виа Сербеллони, где жила семья Кривелли.

– Заглуши этот проклятый мотоцикл, пока кто-нибудь не вызвал карабинеров, – предупредила она, имея в виду шум мотора.

Эмилиано послушался и, оставив свой мотоцикл, подошел к девушке, которая смотрела на него с радужной улыбкой.

– Теперь хоть ты объяснишь мне, что происходит? – спросил он.

– Мне просто хотелось увидеть чистое лицо. А твое лицо самое чистое из всех, какие я знаю, – объяснила Ипполита.

Они уселись на каменную кладку ограды и оперлись спиной о ее железные прутья, болтая ногами.

– И это все? – спросил Эмилиано, не скрывая своего разочарования.

– Мне кажется, это немало, – заявила Ипполита, положив ему руку на плечо. – Чистое лицо означает добрую душу, прямой характер, спокойную волю, трезвый ум. Ты для меня воплощаешь все это.

– А ты для меня идея фикс. Я бы и хотел перестать думать о тебе, но я гоню тебя в дверь, а ты влезаешь в окно, – ответил он шутливым тоном, гадая, по какой причине Ипполита сама захотела видеть его.

– Знаешь что, Эмилиано, – сказала она. – Я недавно раздумывала над своей жизнью и пришла к неутешительным выводам. Не знаю, что меня толкало идти всегда наперекор тому, что предписывалось семьей и нашим кругом. Но знаю, что, в конце концов, я оказалась в очень плохом состоянии.

– Не хватает вывода, – сказал Эмилиано.

– Хочу поставить жирную точку и начать все с начала. Вот какой вывод, – сказала она.

– Опять не очень ясно. Непонятно, чего ты хочешь? Моего одобрения принятому решению? – спросил он.

– Гораздо большего. Хочу твоего участия. Если ты согласишься, – потупилась Ипполита.

– Ты имеешь в виду, что мне не придется больше гоняться за тобой? – спросил Эмилиано с ошарашенным видом.

– Именно так. Думаю, что дам себе отпуск на несколько месяцев. Возможно, уеду куда-нибудь далеко, чтобы привести в порядок свои мысли, – солгала она, потому что собиралась уехать просто на время беременности. – Но сейчас хочу сказать тебе, что люблю тебя.

Эдисон для нее и в самом деле был теперь законченной главой.

1990 год

АРЛЕТ

Глава 1

Прежде чем подняться на капитанский мостик издательства «Монтальдо», мне нужно было выполнить несколько обязательств. Прежде всего краткий отпуск в «Гранд-Отеле».

Это паломничество я должна была совершить с ней в память о ее отце.

Я хотела отправиться, как всегда, на своей малолитражке, но адвокат Декроли решительно воспротивился этому. До тех пор, пока существовала опасность нового нападения на меня, я должна была смириться с тем, чтобы иметь охрану. Поэтому я собрала багаж и приготовилась отправиться на непривычно вместительной «Ланче» с водителем, в сопровождении такой же машины с двумя моими телохранителями.

Прежде чем сесть в этот роскошный автомобиль, я не могла не попрощаться с Камиллой, моей первой малолитражкой, которая много недель ждала меня у тротуара перед домом. Я подключила противоугонное устройство и для большей надежности разъединила Контакты аккумуляторной батареи. Мне было тяжело представить, что кто-то может украсть ее. Камилла была моей подругой, а не просто машиной. Я удостоверилась, что внутри все чисто, протерла кузов, а тем временем мы болтали, как две подруги, которые любят и понимают друг друга. Камилла, казалось, была признательна мне за мои заботы и полностью понимала ситуацию.

Хоть никто и не вызывал ее на допрос в качестве свидетеля, она была именно здесь месяц назад, в день катастрофы, И видела все.

«Тот тип и правда хотел тебя убить, – послышался мне ее скрипучий ворчливый голос. – Пусть кто-нибудь хорошенько охраняет тебя. Ты действительно в опасности. Не сегодня-завтра все может повториться. Кое-кто следит за тобой даже сейчас».

Я почувствовала, как мурашки пробежали у меня по спине, и поторопилась укрыться в гостеприимном салоне «Ланчи», где меня ждала Эми. Я была, наверное, на грани нервного срыва. Но, с другой стороны, как можно сохранить душевное равновесие, зная, что в этом непредсказуемом мире есть кто-то, готовый в любую минуту убить тебя?

Я никогда не боялась умереть, но сейчас мысль о смерти совсем не прельщала меня. Наконец-то у меня появилось будущее, и хотелось узнать, что оно мне готовит.

Рассыльный принес наш багаж в гардеробную номера сто четыре на втором этаже «Гранд-Отеля», и я, держа Эми за руку, вошла в гостиную, где кондиционированный воздух создавал приятную свежесть.

На столике стояла ваза с благоухающими лилиями, обычный знак уважения со стороны дирекции. Рядом я нашла также корзинку с фруктами и шоколадные конфеты в серебряной конфетнице. Моя девочка озиралась вокруг широко раскрытыми глазами. Она протянула руку к конфетам, но тут же убрала ее.

– Можешь взять, если хочешь, – подбодрила я.

– Только одну, – сказала она, набираясь храбрости.

Взяла и торопливо сунула в рот. Потом вздохнула, озираясь кругом.

– Здесь красиво.

Села скромно на краешек дивана, словно бедная родственница, пришедшая с воскресным визитом, и спросила:

– А когда мы вернемся домой? – Чтобы придать себе храбрости, она прижимала к груди своего потрепанного плюшевого медвежонка, с которым никогда не расставалась.

Эми с опаской относилась ко всему, что видела в первый раз. И апартаменты в «Гранд-Отеле» были интересной, но немного пугающей тайной, чем-то еще не исследованным, еще чужим и далеким от нее. Она привыкла к более скромной домашней обстановке. Пределом роскоши, в ее представлении, была обстановка в доме на виа Песталоцца в Милане, где находился ее детский сад, и маленькая вилла «Санта-Маргерита», где проводили лето мои родители.

– Мы здесь ненадолго? – спросила она, словно хотела знать, будет ли у нее время, чтобы привыкнуть к новой обстановке.

– На несколько дней, – ответила я. – Немного покупаемся, немного позагораем и вернемся домой.

– А сейчас это будет наш дом? – робко спросила она.

– На все дни, пока мы останемся здесь, – ответила я.

– Но ты, мама, уже бывала в этом «Гранд-Отеле»? – продолжала свои вопросы моя любознательная Эми.

– Много раз, еще до твоего рождения, – ответила я.

Эми получше уселась на краешке дивана, потом выпрямилась, упершись руками в бока, и взглянула на меня нахмуренным взглядом. Ямка на лбу стала глубже, и ее сходство с Эмилиано обозначилось явственней.

– Почему ты никогда мне об этом не говорила? – обвинительным тоном сказала она.

Ее вызывающий вид заставил меня улыбнуться. По характеру Эми была девочкой скромной и мягкой, какую только мать может пожелать.

– Мне это казалось неважным, – оправдываясь, ответила я.

– А если это неважно, зачем мы приехали сюда? Она никогда не переставала удивлять меня своей логикой.

– Если тебе здесь не нравится, завтра вернемся домой, – пожала плечами я.

– Я не сказала, что не нравится, – почти насупилась она.

И тут же спросила: – А можно посмотреть телевизор?

– Конечно, если хочешь.

Эми принялась нажимать кнопки дистанционного управления, с которым уже была знакома, а я оставила ее одну перед экраном и принялась разбирать чемоданы.

Прошлое всплывало на поверхность со всеми своими драмами и счастливыми моментами. Воскресали воспоминания об Эмилиано, его открытая и нежная улыбка. Мне вспомнилось, как в первый раз я разбирала багаж в этой же самой гардеробной.

В тот день, когда Эмилиано отвез меня на самолете и Париж и вернул в Милан всего за несколько часов, он пригласил меня вечером на ужин.

Ровно в восемь прозвучал сигнал домофона. Я схватила сумочку и бросилась вон, на площадку, с нетерпением нажимая на кнопку лифта.

– Что это? Ты убегаешь, даже не попрощавшись? – спросила мать, появляясь в дверях, когда я уже готова была скрыться в лифте.

– Извини, мама. Я спешу. Не дожидайся меня, я поздно вернусь. Вспомни, что мне уже тридцать лет, – сказала я, поцеловав ее в щеку.

Эмилиано ожидал меня у подъезда. Он поднял глаза к окнам моей квартиры и увидел мать, которая смотрела на меня.

Теперь у нее было достаточно материала, чтобы поразмышлять над отношениями известного издателя и его недавно уволенной служащей, которые встречаются у подъезда дома, словно два подростка на первом свидании.

– Ты ей сказала, что идешь со мной? – спросил Эмилиано.

– И не подумала, – ответила я, пока он открывал дверцу автомашины.

– Секрет Полишинеля, – иронически заметил Эмилиано. – У меня такое впечатление, что она видела нас из окна.

– У нее глаз – алмаз, – заметила я, видя, как хорошо она устроилась на своем наблюдательном пункте. – От нее ничто не укроется.

– Анна Гризи, – улыбнулся Эмилиано, включая мотор и направляясь к центру города. – Мне она всегда нравилась. Ее романы так лихо закручены, полны неожиданных эффектов. Я бы не прочь повидаться с ней.

– Могу я спросить, куда мы едем?

– В одно спокойное место, где редко можно встретить знакомых людей.

В конце концов мы перекусили бутербродами на пьяцца Фонтана, в каком-то баре со странными типами, и, прихватив с собой бутылку ледяного шампанского, пили его из бумажных стаканчиков на скамейке запущенного садика неподалеку от пьяцца Либия, под деревом с широкими листьями, поникшими от жары. Журчание фонтана сопровождало наш оживленный разговор, яркая полная луна светила в небе.

Подошел какой-то бродяга и попросил выпить. Эмилиано отдал ему то, что оставалось в бутылке, и он, счастливый, удалился с неожиданным подарком.

Внезапно Эмилиано сказал:

– Я хочу помочь тебе разрешить проблему с издательством «Монтальдо».

Я широко раскрыла глаза от удивления.

– Сегодня у тебя день добрых дел, – пошутила я.

Эмилиано ничего не ответил на это. Он взглянул на небо, освещенное луной, и продолжал:

– Я дам тебе возможность выйти победительницей из этой схватки.

Мне не казалось, что он шутит, но, тем не менее, я все еще не верила ему.

– И ты пойдешь против своей сестры? – спросила я.

– Не думаю, что в этом будет необходимость. Я восстановлю ее против того мошенника, который требовал твою голову.

Я вспомнила торговца автомобилями, который разорил своего компаньона. Человек аморальный, абсолютно лишенный щепетильности, ради наживы он был способен растоптать и дружбу, и честь.

– Ты думаешь, тебе это удастся? – с сомнением заметила я.

Я знала сестру Эмилиано и была уверена, что она не отступится легко от своего решения, даже если поймет, что ошиблась.

– Думаю, что факты смогут убедить ее.

Я с сожалением улыбнулась этой иллюзии.

– Что ты собираешься сделать? – с вызовом спросила я.

Эмилиано снова удивил меня.

– Тебе самой придется доказать истину, – сказал он. – Это твоя обязанность. С понедельника бери след и раскопай прошлое и настоящее этого типа. А кстати, как его зовут?

– Луиджи Саворелли, – ответила я.

Мне казалось, что я вернулась в те прекрасные дни, когда лишь начинала свою карьеру, когда мне впервые поручили ответственное и трудное расследование.

– Я помогу тебе получить доступ в те круги, где ты захочешь собирать материал, – сказал Эмилиано. – И буду помогать тебе всеми средствами. А ты делай свое дело. Я убежден, что ты напишешь одну из своих лучших статей. Самую яркую и неопровержимую.

Идея была заманчивая, но здоровый скептицизм заставлял меня держаться недоверчиво.

– В конце концов, мое расследование окажется в корзине рядом со столом главного редактора «Опиньони», который никогда не опубликует подобный материал, – закончила я.

– Но «Оридзонти» опубликует. Его редактор не знает, что Лола Монтальдо выставила тебя за дверь в связи с этим делом. Я гарантирую тебе успех. Твой материал опубликуют, не изменив ни одной запятой. Так Лола узнает, что представляет собой этот мерзавец, ради которого она пожертвовала тобой!

Это была заманчивая перспектива, самая заманчивая за всю мою журналистскую карьеру.

– А она вернет меня на прежнюю работу? – поколебавшись, спросила я.

Эмилиано заключил меня в объятия и посмотрел прямо в глаза.

– Обещаю тебе полную реабилитацию, – сказал он. – Я уверен, что Лола вернет тебе твое место в редакции. В глубине души у нее есть понятие о чести, и она умеет признавать свои ошибки.

– Почему ты делаешь все это для меня? – взволнованно спросила я.

Он нежно погладил меня по голове.

– Потому что на твоей стороне истина. К тому же я люблю тебя и хочу, чтобы у нас с тобой завязались отношения прочные и длительные. Мне пятьдесят лет, и я не могу долго ждать. Я единственный мужчина, который может по-настоящему понять и полюбить тебя. Ты гордая, честная и красивая, но ты еще не знаешь себе цену.

Он был удивительно мягок и нежен, когда это говорил, и его слова послужили бальзамом для тех ран, которые наносила мне в последнее время жизнь. Я чувствовала, что нашла наконец того сильного и нежного мужчину, которого каждая женщина хотела бы иметь и которого не надеялась уже встретить в своей жизни. Но я не могла еще поверить в это.

– Ты просто хочешь затащить меня в постель, – с усмешкой ответила я.

Его красивое лицо затуманилось. Он не обиделся и не утратил спокойствия, хоть я и дала ему повод для этого.

– Да, – сказал он, – я хочу заниматься с тобой любовью. Но если ты не готова к этому, я не стану тебя торопить.

Я улыбнулась. Он и впрямь был неотразим. Я не могла больше сдерживаться и обвила руками его шею.

– Ты знаешь подходящее место для этого? – спросила я с вызовом.

– А ты дашь мне пару часов? – не смутился Эмилиано.

– Надеюсь, что не передумаю за это время.

Я вернулась домой и приготовила свою дорожную сумку. Мать уже легла, но еще не спала. Когда я бывала в Милане, она никак не могла уснуть, не дождавшись моего возвращения. Из спальни она позвала меня.

– Сейчас у меня нет времени, мама! – крикнула я из другой комнаты. – Завтра все расскажу тебе.

У меня не было желания ни объяснять ей мою историю, ни отвечать на ее вопросы. Со своей стороны, она тоже умела чувствовать ситуацию и обычно не вмешивалась в мои дела, не докучала советами.

Мне кажется, она часто сожалела о том, что ее дочь слишком рано осталась без отца, который мог бы крепче держать меня в руках, и приписывала некоторые мои недостатки этому обстоятельству. Она боялась, что я так и останусь на всю жизнь одинокой женщиной, и не разделяла, по сути, моей любви к свободе. Она бы предпочла, чтобы я скорее следовала по пути добропорядочной заурядности, чем подражала героиням ее романов, женщинам импульсивным и довольно свободным в поведении, которые не слишком-то считались с привычными нормами морали.

Для меня, своей дочери, она хотела мужа, подобного тому, которого случай подарил ей, и мечтала о свадьбе с белым платьем и флердоранжем. Анна Гризи принадлежала к тому поколению женщин, которые застряли между сороковыми и пятидесятыми годами. Они были более свободны и независимы в сравнении со своими матерями, но еще не в состоянии были смотреть на жизненные проблемы с такой же прямотой, как их дочери.

Лично мною с юных лет руководило желание жить полнокровной жизнью, найти в ней свое место и утвердиться на нем. Я полагала, что имею право и на то, и на другое.

Несколько часов спустя мы с Эмилиано остановились перед знаменитым «Гранд-Отелем» в Римини. Гостиница была заполнена постояльцами. Свободным оставался только номер сто четыре, самый шикарный и самый дорогой.

– Согласен. Беру, – сказал Эмилиано портье.

Стояла глубокая ночь, и в холле гостиницы, кроме нас, никого больше не было.

Вместе с документами Эмилиано протянул портье банкноту в сто тысяч лир.

– Я заказываю номер на весь год, – бесстрастным тоном сказал Эмилиано.

Он знал, что это произведет впечатление, и не только на женщину.

Портье быстро взглянул на фамилию столь необычного клиента в удостоверении личности и сразу понял, что это не блеф. Издатель Мошгальдо, о котором он, конечно же, слышал, хотя и видел его в первый раз, был клиентом, заслуживающим доверия.

– Я думаю, что наш директор найдет способ оформить все формальности, связанные с этим, – сказал портье.

– Я тоже так полагаю, – кивнул Эмилиано, наблюдая за моей реакцией.

Я была буквально ошеломлена, но не подавала вида, словно давно уже привыкла к подобным сценическим Эффектам.

– Это финальный салют в твоей программе фейерверков или у тебя в запасе есть еще какой-нибудь сюрприз? – спросила я, оставаясь внешне бесстрастной.

Эмилиано взял меня под руку и повел к лифту. Молодой портье почтительно шел впереди с ключами в руке.

– Я неистощимый источник сюрпризов. Ты это увидишь, малышка, – ответил он, нарочито подражая Хэмфри Богарту, пропуская меня в номер.

Я тут же прошла в гардеробную и принялась раскладывать вещи из своей дорожной сумки, уже доставленной сюда рассыльным.

Теперь, через десять лет, я повторяла те же движения, что и тогда. Только Эмилиано больше не было. Была наша дочь, там, в гостиной, которая смотрела мультфильмы по телевизору. Как мне хотелось, чтобы он был сейчас здесь, рядом, и мог видеть нас.

Я вернулась в гостиную. Эми заснула на диване, вся перемазанная шоколадом, сжимая в руках плюшевого мишку. Я подняла ее и отнесла в свою комнату. Положила на постель и сама прилегла рядом. Долго сдерживаемые слезы хлынули, горячие и обильные, в тихом, но неудержимом плаче.

Осушив глаза платком, я заметила, что Эми уже не спит. Она глядела на меня с выражением скорее любопытным, чем испуганным.

– Почему ты плачешь? – спросила она.

– Потому что твоя мама глупая и счастливая, – объяснила я.

Отчасти это была правда.

– Я никогда не плачу, когда мне хорошо, – заметила девочка с необыкновенной серьезностью.

– Тем не менее, можно плакать и от радости, – сказала я. – Когда ты будешь взрослой, то, наверное, поймешь это.

Эми слушала меня с крайним вниманием, но ей все же не удавалось понять меня. Ее мир был лишен полутонов и переходов: добро приносило радость, а зло – горе.

– Когда это будет со мной, я тебе скажу, – пообещала она.

– А пока что не обращай внимания на мои слезы, – попросила я. – Я так счастлива, что ты здесь, – добавила я, сжимая ее в объятиях.

Эми слабо защищалась от моего внезапного проявления нежности. У нее была своя проблема, и она тут же мне ее изложила.

– А где моя кроватка? – спросила она. – Я не вижу ее в этой большой комнате.

Ей всегда удавалось удивлять меня.

– Я думаю, ты охотно поспишь со мной на этой большой кровати, – сказала я в свое оправдание. – Но если не можешь обойтись без нее, мы попросим принести тебе кроватку.

– Если здесь сейчас наш дом, у меня должна быть своя кроватка, – твердо заявила она.

– Ты точно такая, как твой отец, – заметила я, вытирая платком слезы.

Всякий раз, как только предоставлялась такая возможность, Эми принималась расспрашивать об отце.

– А какой он был? – спросила она меня тут же.

Я поняла, что очень мало рассказывала ей об Эмилиано. Моя мать иногда отвечала на вопросы Эми, сама же я всегда избегала этой темы. Я считала ее слишком маленькой, чтобы поднимать этот вопрос, который заставлял меня так страдать. Поэтому я ответила:

– Он был такой же, как ты. С виду мягкий и податливый, а в действительности упрямый и непокорный.

Телефонный звонок своей мелодичной трелью прервал меня. Я подняла трубку.

– Здравствуйте. Вас приветствует синьор Стаммер, – начал директор. – Для вас есть пакет, я готов передать его вам, но ваши два ангела-хранителя, наверное, захотят осмотреть его прежде, из соображений безопасности, как они говорят.

– Мы живем в сложные времена, – извинилась я за обоих церберов, которые очень серьезно относились к своим обязанностям, что отнюдь не было мне неприятно. – Но, как выражаются детективы, пакет этот «чист»? – шутливо спросила я.

– Абсолютно. Можете поверить моему слову, – с вежливым спокойствием ответил он.

– Тогда будьте добры, пришлите его сейчас, – велела я, любопытствуя, что в нем могло быть такое.

Через пять минут пришла горничная и положила на стол в гостиной большую коробку, завернутую в цветную бумагу. На ней был роскошный золотой бант, который явно уже развязывали.

Вместе с Эми мы развернули сверток, открыли коробку, и нашим глазам предстала чудесная игрушка. Миниатюрная модель карусели с белыми лошадками, разноцветными колонками и золочеными украшениями, сделанная удивительно искусно. Эта игрушка, казалось, появилась из сказки или из детского сна. Эми схватилась за голову от радости.

– Ой, мамочка! – воскликнула она. – Смотри, мама! Тут даже есть ключик, чтобы заводить ее. И вот еще бумажка, – добавила она, протягивая мне белый конверт.

С необыкновенной осторожностью я завела механизм, плавно поворачивая ключ до тех пор, пока пружина не натянулась до отказа, и нажала кнопку пуска. Карусель дрогнула и начала медленно кружиться, а музыкальный механизм мелодично вызванивал в такт движению колыбельную Брамса.

Эми хлопала в ладоши и прыгала от радости. Я же читала в это время записку, написанную ясным и решительным почерком Эмилиано. Она была датирована августом 1985 года и очень коротка:

«Для нашего ребенка. Когда придет время. Чтобы он знал, как я люблю его».

Глава 2

Эми была слишком возбуждена от новой обстановки, необычных разговоров и, главное, от этой чудесной игрушки, подаренной отцом через пять лет после его смерти, чтобы предаваться спокойному послеобеденному отдыху. Поэтому мы решили отправиться на пляж.

Она захватила ведерко, лопатку и разноцветные пластмассовые формочки, чтобы играть с песком, а я взяла с собой все газеты, которые только нашла в гостинице. Служащий на пляже предоставил нам большой зонтик и два лежака в первом ряду, у самого моря.

Бывая здесь с Эмилиано, мы всегда избегали пляжей в летние месяцы, потому что они кишели орущими детьми, нагловатыми молодыми людьми, озабоченными матерями и бабушками. Да еще эти назойливые звуки транзисторов, неумолимые громкоговорители, которые объявляли о вечерних развлечениях или приглашали покататься на моторных катерах.

Пляж «Гранд-Отеля» был относительно спокойным, но и там та же оргия децибел, от которой некуда было деться. Как тут не предпочесть спокойный оазис бассейна с барменом Доменико неподалеку. Самый прекрасный час был перед закатом, когда постояльцы гостиницы укрывались в своих комнатах в поисках облегчения от жары и в ожидании ужина.

Прежде я была здесь тайной любовницей знаменитого издателя, а теперь матерью маленькой девочки и уставшей от проблем женщиной, которая, прежде чем взяться за трудное восхождение, пыталась обрести самое себя.

Поэтому я играла с Эми на песке, не обращая на окружающее внимания. На берегу мы искали ракушки, ускользнувшие от взоров служителей, которые собирали их, чтобы поддерживать в порядке пляж «Гранд-Отеля». Зашли мы и в воду. Эми держалась на поверхности с двумя надутыми резиновыми нарукавниками, а я кружила вокруг нее, как мать-гусыня. Девочка болтала без умолку. Она хотела знать, почему в Римини нет гор, как в Санта-Маргерита и в Параджи, почему пляж такой большой, почему тут нет скал, почему рядом с нами постоянно находятся эти два синьора в одинаковых шортах.

Могла ли я сказать ей, что они здесь, чтобы защитить меня от грозящей опасности? Я искала подходящие ответы.

– Представь себе, что они наши ангелы-хранители, – пошутила я.

Эми взглянула на меня своими невинными глазами.

– Ты хочешь посмеяться надо мной? – спросила она.

В ее представлении ангелы-хранители должны иметь белоснежную длинную и блестящую одежду, большие крылья из легких перьев, длинные светлые волосы и золотистый нимб над головой.

Солнце быстро подрумянило ее нежную кожу, поэтому я предложила ей вернуться в гостиницу, где, кроме всего прочего, присутствие двух телохранителей было менее обременительным.

Нелегко было примирить материнские обязанности с обступившими меня проблемами и неизбежными возвращениями в прошлое, которое в течение пяти лет я безуспешно силилась в себе преодолеть. Теперь, когда воспоминания об Эмилиано настойчиво вышли на первый план, я сожалела о долгих печальных годах моего вдовства, о безотрадных мыслях, которые мешали мне взглянуть за горизонт моего письменного стола, о смиренном принятии происшедшей катастрофы, о конце любви и счастья. Я сожалела, что позволила себе жить без иллюзий и без борьбы, не радуясь больше, но также и не печалясь.

В то время как я обливала Эми душем, мне вспомнился один из многих широких жестов Эмилиано.

Была зима, и туман был такой густой, что не позволял нам видеть дальше кончика носа. Мы прогуливались по аллее, которая от вокзала в Римини ведет к морю. Странное сияние исходило из окон одной белой виллы, которая своими строгими и в то же время изысканными архитектурными формами понравилась бы великому Гетсби. В той размытой туманом атмосфере, в которой было что-то от фильмов ужаса, вилла с освещенными окнами, выходящими на аллею, имела удивительно успокаивающий и гостеприимный вид.

– Я бы хотела иметь такой дом, – сказала я. Среди вещей, которые теперь мне принадлежали, была и эта вилла, о которой я когда-то мечтала. Адвокат Декроли сообщил, что Эмилиано купил ее через несколько месяцев после того, как я высказала желание ее иметь.

Эмилиано оставил мне все, чем владел, и даже больше. Я не чувствовала себя готовой распоряжаться этим огромным богатством, которое уже давило на мои слабые плечи.

Я помогла своей дочке одеться и, пока она как зачарованная смотрела на лошадок своей миниатюрной карусели, которая, крутясь, играла колыбельную Брамса, попыталась привести себя в порядок к ужину. Поправляя в последний раз прическу перед зеркалом, я бросала взгляды и на дочурку за столом. Она была какая-то взвинченная.

– Мамочка, а мертвые могут дарить подарки? – вдруг спросила Эми.

– Да, если они были людьми особенными, – ответила я.

– А папа был человек особенный?

– Твой отец был уникальный, – успокоила я ее и увидела, как она горделиво улыбнулась. – Однако пора идти, не то мы опоздаем и нас уже не накормят, – добавила я, взяв ее за руку и вырывая из этой магической атмосферы, которая царила в сто четвертом номере.

В баре за фортепьяно больше не было маэстро Луда. Там сидел парень, который старательно исполнял какую-то популярную песенку.

Мне навстречу шел директор.

– Вы позволите проводить вас к столику? – спросил он с предупредительным видом.

Я одарила его насмешливым взглядом.

– Много еще пакетов с сюрпризами на складе вашего «Гранд-Отеля», синьор Стаммер? – спросила я, намекая на карусель, которую он прислал мне сегодня.

– Нет, синьора Аризи, мне было поручено передать вам только это, – учтиво ответил он.

Прикрыв глаза, пианист, шептал в микрофон слова романтической песенки.

– Это Эмилиано дал вам пакет, синьор Стаммер? – спросила я.

Мужчина кивнул.

– Когда?

– В последний свой приезд, – ответил он вполголоса и слегка запнувшись.

– И что он вам сказал? – допытывалась я.

– Синьор Монтальдо сказал, что однажды вы вернетесь сюда с вашим ребенком, – очень тихо произнес Стаммер. – Он отдал мне пакет и сказал: «В тот день вы сами или тот, кому вы поручите это, должны передать его синьоре Арлет».

Я улыбнулась, чтобы скрыть свое замешательство.

– Он ошибся только относительно пола, – сказала я. – Кто знает, хотел ли он в самом деле, чтобы это был мальчик.

Стаммер ограничился пожатием плеч.

– Пожалуйста, располагайтесь, – сказал он.

Мы уселись за столиком в углу, а наши ангелы-хранители заняли места чуть поодаль. Интересно, где они будут, когда мы с Эми ляжем спать в своем номере.

Эми нехотя поела суп и немного рыбы, но потом с лихвой вознаградила себя, когда подали десерт.

– Что будем делать дальше? – спросила она.

Я чувствовала себя разбитой и надеялась, что она предпочтет отправиться в постель.

– А что бы ты хотела? – спросила я.

– Погулять, – без колебаний решила она. – Все гуляют, – добавила она в оправдание.

За садом «Гранд-Отеля» была площадь, обсаженная деревьями, с различными аттракционами и сувенирными киосками, облюбованная туристами.

– Хорошо, погуляем, – с притворным энтузиазмом согласилась я.

Эми примкнула к другим детям, дожидающимся своей очереди съехать с горки. Потом она остановилась посмотреть на двух пестро разодетых клоунов, исполняющих какой-то забавный акробатический номер.

Ее внимание привлек молодой человек, держащий на руках шимпанзе в куртке и шляпе, который предлагал детям сфотографироваться на память. Некоторые в испуге шарахались, другие соглашались, не без некоторого беспокойства от этой встречи с симпатичным, но экзотическим животным.

Удостоверившись, что я крепко держу ее за руку, Эми подошла поближе и зачарованно смотрела на шимпанзе, который строил зрителям смешные гримасы. Вокруг нас, в желтоватом свете фонарей, собралась небольшая толпа. Морской ветер, солоноватый и теплый, овевал нас своим влажным дыханием.

Внезапно я кожей почувствовала опасность, и предчувствие тут же обернулось страшной реальностью. Какой-то пожилой мужчина с безумным обликом выскочил из толпы, схватил обеими руками шимпанзе, вырвав животное у хозяина, и бросил в Эми, которая рухнула на землю вместе с обезьянкой. В то же мгновение этот бесноватый схватил меня за горло, и я увидела его перекошенное от безумия и отчаяния лицо, почувствовала смрадное дыхание, от которого разило алкоголем.

– А теперь твоя очередь, шлюха! – крикнул он мне в лицо. – На этот раз я убью тебя.

В том, что он собирается меня убить, сомнений не было. Я это чувствовала по его хватке и безумному взгляду, но я боялась не за себя, а за Эми.

В следующий миг до меня донесся тупой удар, захват ослабел, и жуткий оскал нападавшего исчез, а сам он рухнул на землю. Я снова могла свободно вздохнуть.

– Все в порядке, синьора, – успокоил меня один из моих ангелов-хранителей ровным голосом. – С девочкой ничего страшного, – заверил он.

Я взяла Эми из заботливых рук какой-то незнакомой женщины, и мы сжали друг друга в объятиях.

– Ничего! – шепнула я ей на ухо, чувствуя ее прерывистое дыхание и бешено бьющееся сердечко. – Ничего не бойся!

Мужчина, сраженный ударом кулака одного из телохранителей, лежал на земле без чувств. А истошный вой сирен на шоссе уже возвестил о прибытии «Скорой помощи» и полиции.

Эми спала под воздействием успокоительного, которое ей назначил педиатр накануне вечером. А я, еще в халате, сидела рядом в гостиной, где свет солнечного утра обволакивал меня своим успокаивающим сиянием.

С редким аппетитом я поглощала свой завтрак, который слуга сервировал на круглом столике возле окна, выходящего на террасу. Крахмальная фландрская скатерть, букет желтых розочек, кофе с молоком в серебряном кофейнике, чашки из прозрачного фарфора, хрустящий поджаристый хлеб, мед и джемы разных сортов – все это радовало глаз.

Овидий Декроли, сидящий напротив, потягивал кофе и бросал на меня обеспокоенно-заботливые взгляды. Его строгий серый костюм был слегка помят, лицо невыспавшееся, глаза усталые. Он прилетел из Женевы в Римини прошлой ночью, а рассвет встретил в комиссариате полиции, но худшее было уже позади. Неудачливый убийца оказался в руках правосудия, а возможно, и психиатров, которые займутся им после допроса.

– Я очень благодарна вам за вашу заботу, – сказала я, поглощая все без разбора. – Ваши телохранители меня просто спасли.

Декроли поставил на столик пустую чашечку и с веселым участием следил за моим неутолимым аппетитом.

– Вы действительно сразу его не узнали? – спросил он.

– Нет, конечно. Никогда не думала о нем, как о возможном участнике покушения, – ответила я. – И кроме того, он совершенно неузнаваем теперь. Это совсем не тот человек, которого я знала лет десять назад. То был солидный предприниматель, чванливый и богатый, который принимал у себя министров и всяких важных людей. А вчера на меня набросился опустившийся бродяга, бедный душевнобольной. Как я могла узнать в нем Луиджи Саворелли, который потребовал некогда мою голову у Лолы Монтальдо, и она ее подала ему на серебряном подносе?

Позавтракав, я перешла на уютный диван в гостиной. Декроли уселся рядом со мной. Нам еще многое предстояло обсудить.

В течение ночи прояснилось все это дело с бывшим торговцем автомобилями, которого с помощью Эмилиано я ввергла своей статьей в неприятности лет десять назад. С тех пор много воды утекло, и я давно забыла эту историю, уже похороненную в старых подшивках газет. Тем более я никогда не могла даже вообразить себе, что, считая меня причиной всех своих несчастий, этот человек может дойти до того, чтобы задумать убийство, осуществляя месть.

Теперь я снова вспомнила шумиху, вызванную моим расследованием, письма, полные злобы и грамматических ошибок, которые присылала мне в газету его жена. Этим угрозам в свой адрес я не придала тогда никакого значения. Гораздо больше меня взволновал тогда патетический жест жены бывшего компаньона Саворелли: букетик увядших гвоздик, связанных шпагатом, оставленный у привратника в издательстве с запиской:

«Благодарю вас за то, что я снова научилась верить в справедливость».

Я искала эту бедную женщину повсюду, но мне так и не удалось напасть на ее след. Если бы она согласилась, я бы охотно помогла ей и дальше, но, очевидно, она уехала в какие-то далекие края и там ждала конца земных дней, чтобы воссоединиться с доброй душой своего мужа.

Я была восстановлена на своей прежней работе и приняла неуклюжие извинения от редактора «Оридзонти», который говорил мне о «маленьком недоразумении», к счастью, разъяснившемся теперь, когда обнаружились подлинные факты.

Лола Монтальдо пригласила меня к себе на чашку чая, и я приняла приглашение. Это была интеллигентная, приятная на вид женщина, но ей не хватало чего-то, чтобы быть по-настоящему утонченной.

Лола начала издалека. Она показала мне коллекцию своих картин, среди которых было несколько действительно ценных, и поинтересовалась моим мнением относительно пирожных, приготовленных ее поваром, которого она считала подлинным мастером своего дела.

Словно бы случайно она коснулась в разговоре имени Саворелли. В самом ли деле он был такой мерзкий, этот тип, как я его описала? Я ограничилась тем, что напомнила ей все то, что было сказано в статье об этом коварном человеке, и добавила, что за свою жестокость и цинизм он уже понес заслуженное наказание.

К самой Лоле, сыгравшей определенную роль в моей реабилитации, я не испытывала никакой благодарности. Мне не нравилось ее поведение всевластной царицы, хоть я и вынуждена была согласиться, что Эмилиано был прав: Лола Монтальдо умела признавать свои ошибки. При этом у меня не было никаких иллюзий относительно искренности ее поведения. Я бы побилась об заклад, что при первом удобном случае она снова выбросит меня из издательства. Хотя, возможно, и без личной ненависти, а просто по привычке к вседозволенности, свойственной породе хозяев.

В тот же вечер я пересказала Эмилиано содержание разговора за чаепитием в доме Лолы. Я оживляла рассказ, изображая мимику и голос его сестры, а он от души смеялся.

– Ты хорошая подражательница, – похвалил он.

– Ты веселился бы меньше, если бы Лола узнала, что за всем этим кроется твоя лапа.

Эмилиано внезапно стал серьезным.

– Однажды она это узнает, – сказал он. – То есть узнает про нас с тобой, я хочу сказать. И будет вне себя, потому что она ужасно ревнива. Лола всегда терпеть не могла моих женщин.

Эмилиано оказался прав, но, пока он был жив, она, хоть и знала о наших отношениях, никогда не осмеливалась ничего предпринять против меня. В свое время это расследование наделало много шума, но прошли месяцы, годы, и я совершенно забыла историю с торговцем автомобилями.

Саворелли же лишился поддержки политиков и влиятельных друзей, а налоговый инспектор занялся его запутанной отчетностью, и тогда на свет выплыл облик типичного мошенника.

Несколько лет Саворелли отчаянно боролся, всеми средствами стремясь удержаться на плаву, но спасательные круги, за которые он хватался, лопались один за другим, и он снова опустился в ту илистую грязь, из которой и появился. Он разорился, жена с ним в конце концов развелась, детей суд оставил матери, после чего она вышла замуж вновь за пожилого, но вполне респектабельного господина, бывшего конкурента своего первого мужа.

В отчаянии, в котором пребывал Саворелли, его поддерживала только одна мысль, что он должен отомстить виновнице всех его несчастий. Поэтому он и решил убить меня. Первый раз перед моим домом, сбив меня фургоном, второй раз уже здесь, в Римини, где два телохранителя обезвредили его и передали полиции.

– Таким профессионалам было нетрудно обезвредить этого маньяка, – сказал Декроли. – Бессмысленные попытки выжившего из ума алкоголика, которому уже нечего терять.

– Но мы с Эми пережили немало страшных минут по его вине, – заметила я.

– Все кончилось, забудьте, – посоветовал Декроли. – Как вы себя чувствуете сегодня? – спросил он.

– Как королева, – ответила я, глядя на море, которое сегодня было ярко-голубым. – Приятно сознавать, что опасность уже не грозит и можно без телохранителей отправиться куда угодно. Вам же непременно надо отдохнуть. У вас очень усталый вид.

Адвокат весело рассмеялся над моими материнскими заботами.

– Охотно последовал бы вашему совету, но, боюсь, я не могу себе этого позволить, – ответил он. – После обеда у меня административный совет в Женеве. К тому же я должен подготовить почву для вашего вступления в издательский дом «Монтальдо». Вплоть до этого момента мы действовали ловко, и нам везло. Утечки информации не было. Но когда все акты будут официально оформлены, начнется светопреставление.

Я с искренним огорчением посмотрела на него. Декроли мне нравился, и присутствие его придавало мне уверенность. Инстинктивно я чувствовала в нем друга.

– Значит, вы уезжаете? – спросила я с сожалением.

– Да, Арлет, уезжаю, – кивнул он. – Хотя, поверьте, делаю это очень неохотно. Все-таки я вынужден покинуть вас.

Он встал и подошел ко мне. Нежно взял меня за подбородок, приподняв лицо к себе.

– Вы уверены, что у вас все в порядке, Арлет? – озабоченно спросил он.

– Вам недостаточно моего честного слова? – улыбнулась я. – Но, по правде говоря, я беспокоюсь за Эми, – печально сказала я. – Этот вчерашний эпизод мог сильно подействовать на девочку.

– Она ничего не поняла. Для нее это был просто случайный инцидент. Дети быстро забывают такие вещи. Вы это слышали и от педиатра.

Возможно, все было и не так просто, как он меня убеждал, но мне передался оптимизм этого человека, присутствие которого становилось для меня все более важным.

– А ангелы-хранители? – спросила я.

– Они уже уехали, – сообщил Декроли. – Физической опасности для вас больше нет. Но не думайте, что вы освободились от всех проблем. Было относительно легко нейтрализовать этого несчастного безумца. Гораздо труднее будет справиться с кознями наследников Монтальдо.

– Я и не надеялась, что этот путь будет усыпан для меня розами, – пошутила я.

– Сравнение очень уместно. Особенно в том смысле, что вам не обойтись без шипов. И очень острых, поверьте.

– Их будет много? – спросила я.

– Пока еще трудно сказать, – пожал плечами адвокат. – Мы еще только готовимся к бою. Если они начнут войну, я буду рядом с вами. Всегда, – заключил он, крепко пожав мне руку. – На это вы можете рассчитывать.

Глава 3

В середине июля на Милан пала удушающая жара. Воздух был насыщен влажностью, дышалось с трудом. Я отослала дочь в Санта-Маргерита вместе с Федорой, и то, что ей не приходилось изнывать в душном городе, приносило мне чувство облегчения.

Моя мать оставалась в Милане. Она не хотела упускать ни одного нюанса того дела, в котором я, ее дочь, была главной героиней. Многое в происходящем имело отношение и лично к ней, поэтому я ее понимала.

Я припарковала Камиллу, мою верную малолитражку, у тротуара, с краю огромной стоянки издательства «Монтальдо», где почти все сотрудники имели постоянное место для машины. Когда-то оно было и у меня. Но в один прекрасный день его отобрал у меня доктор Навелли, главный редактор «Оридзонти», под довольно-таки обидным предлогом. Он утверждал, что от моего дома я могу добираться и на общественном транспорте, а лучшие места для машин должны быть отданы руководителям.

Общественный транспорт не вызывал моих симпатий, но я нередко им пользовалась из соображений экономии. Мое негодование возрастало при мысли о том, что это было предпринято с целью вынудить меня уйти. Лишение меня места на стоянке было только частью хорошо продуманного плана, направленного на выживание меня из издательства. Уже несколько месяцев мне поручалась только самая черная и неблагодарная работа, и это, разумеется, неспроста. Я все еще сохраняла должность специального корреспондента, которая обусловливалась контрактом, но если главный редактор мог хоть в чем-то ущемить мои права, он делал это с большим удовольствием.

Естественно, такое отношение ко мне диктовалось свыше и после смерти Эмилиано развивалось по нарастающей. Особенно ревностного исполнителя оно нашло в лице редактора этого еженедельника, который реализовывал, таким образом, свое призвание лизоблюда и вымещал на беззащитном человеке свои садистские наклонности. За пять лет он перепробовал все способы притеснения, надеясь, что я сломаюсь. Но он не принял во внимание мою выдержку, приобретенную за годы угнетения. Я чувствовала себя, как выражаются в таких случаях китайцы, сидящей на берегу реки, по которой рано или поздно проплывет труп моего врага.

В то утро я опоздала и появилась в редакции, когда все уже приступили к работе. Официально я была еще на больничном из-за травмы черепа, полученной в июне во время наезда Саворелли. По озабоченным взглядам, которые разом, как один, уткнулись в бумаги и экраны компьютеров, я поняла, что коллеги хотят проигнорировать мое присутствие. А ведь некоторые из них прислали мне цветы и звонили во время болезни. Значит, в воздухе витала какая-то неприятная новость, которая касалась меня, и о которой никто не набрался смелости меня предупредить.

Инициативу взял на себя сам главный редактор, когда я прошла мимо открытой двери его кабинета.

– Аризи, – грубо окликнул он меня. – Ты долго собираешься мутить здесь воду? Дисциплина обязательна для всех! Для тебя она что, не существует?

Я подумала, как бы он сейчас разговаривал со мной, если бы знал новости относительно моего нового положения в издательстве, и не могла удержаться от смеха.

– Могли бы и поздороваться сначала, мой дорогой, – сказала я, одаряя его ангельской улыбкой.

Коллеги обалдело уставились на меня, не веря своим глазам. Они явно подумали, что либо я сошла с ума, либо нашла себе другое место. Второе было, по сути, верно, но знали бы они, что это за место!

– Ты являешься сюда, отдохнувшая и загорелая, после двух месяцев болезни, в то время как твои коллеги надрываются тут за тебя, – проворчал он, но без обычной своей агрессивности.

Моя реакция удивила и сбила его с толку.

– Здесь не нужны бездельники, – продолжал он. – У меня есть сведения, что ты воспользовалась болезнью, чтобы прогуляться на море и отдохнуть. А за последние пятнадцать дней ты даже не удосужилась прислать медицинскую справку. Ты знаешь, что это означает?

– Что в Италии не работает почта, – улыбнулась я, – а также отключены телефоны. Иначе вам ничего бы не стоило позвонить мне.

– Ну, знаешь!.. – уходя в свой кабинет, воскликнул он.

И резко хлопнул передо мной дверью, что было равнозначно увольнению.

В просторном помещении редакции с его белыми стенами, роскошными фикусами, светящимися экранами компьютеров воцарилась сосредоточенная тишина. Мои коллеги продолжали работать, опустив глаза, притворяясь, что ничего не видели и не слышали.

Я и не надеялась, что они поддержат меня из чувства солидарности, но, по крайней мере, хоть кто-нибудь из них мог кивнуть мне. Рядом со мной сидел молодой редактор, принятый на работу несколько месяцев назад. Он только что окончил факультет журналистики и, на мой взгляд, имел все данные, чтобы стать со временем настоящим профессионалом.

– Ты слышал, Этторе? – обратилась я к нему.

– Что? – поднял он голову, непонимающе глядя мне в лицо.

– Хорошо поставленный голос твоего начальника. Его стиль и обхождение, – сказала я.

В моем голосе не было иронии, в этот момент я снова почувствовала себя задерганной сотрудницей, какой была несколько последних лет, терпевшей каждодневные придирки и притеснения.

– Мне очень жаль, Арлет, поверь… – Этторе пытался одновременно и утешить меня, и оправдаться. – Сейчас крутые времена. Ничего не поделаешь…

– И все терпят, – с горечью констатировала я.

Один из моих коллег оставил свой письменный стол и направился ко мне. Это был Фабио Сория, серьезный и честный пьемонтец. Он был старшим редактором еще в те времена, когда я только начинала, и много помогал мне на первых порах.

– Я слышал, тебя хотят перевести, – предупредил он.

– Скорее выгнать, – возразила я, намекая на последние слова Навелли. – Отсутствие медицинской справки – это решающий пункт для возможного увольнения.

– Но ты ее послала?

– Очень возможно, – сказала я.

– На твоем месте я бы не стал шутить с этим. Найди способ, чтобы все уладить. Найти приличную работу сейчас очень трудно.

– Спасибо за участие, Фабио, – ответила я, пожав ему с чувством руку.

Семье Монтальдо не терпелось выставить меня за дверь. Они, которые терпели любовников и любовниц друг друга, не могли позволить мне, подруге Эмилиано, оставаться работать в издательстве. На своем письменном столе я нашла письмо о переводе в телевизионную сеть, которой владели Монтальдо. Скомкав, я бросила его в корзину. Будь это приказ о моем увольнении, он бы доставил мне сейчас больше радости. Приятней было бы впоследствии на них на всех посмотреть.

Я взяла свою сумку и собралась уходить. Проходя мимо кабинета Навелли, я внезапно распахнула дверь и, сделав яростное лицо, резко бросила: «Чао!»

От неожиданности он подскочил на стуле и схватился рукой за сердце.

Глава 4

В Белладжо я приехала в сумерки. Над гладью озерной воды летали последние чайки. Это был мой второй приезд на виллу Монтальдо. Первый раз я была здесь с Эмилиано. Тогда, как и сейчас, гравий аллеи источал жар, а воздух благоухал ароматом роз.

Тогда я была подругой Эмилиано, не связанной с ним законными брачными узами, теперь я была его неофициальной вдовой. Мне всегда чего-то недоставало в жизни, чтобы иметь четкую и определенную роль. Но, возможно, я сама бессознательно этого избегала. Может быть, мне нравилось чувствовать себя в неопределенном статусе.

Я оставила мою малолитражку на площадке, окруженной пышной растительностью с крупными пламенеющими соцветиями, и направилась к входу на виллу. В голубоватом свете сумерек среди ветвей немолчно щебетали птицы.

Проворная и изящная афганская борзая бежала мне навстречу широким элегантным шагом. Я узнала ее: это была Эсмеральда, собака, принадлежавшая Эстер. Эмилиано подарил ее матери еще щенком на семидесятилетие. Мы вместе ходили покупать ее в питомник.

Эсмеральда видела меня давно, когда ей было всего несколько месяцев от рождения, и потому теперь не могла узнать меня. Тем не менее, она не залаяла, а подошла ко мне, обнюхала и пошла рядом, словно сопровождая на том коротком пути, что отделял меня от виллы.

Потом я увидела Фабрицио. Слегка прихрамывая, он спустился по ступенькам и протянул мне руку.

– С приездом, – приветливо сказал он.

– Со встречей, – сказала я в ответ.

Мы просто пожали друг другу руки, а мне хотелось обнять его как брата.

– Мама ждет тебя в беседке, – сказал Фабрицио, показывая на конус, видневшийся за изгородью из лавровишни. – Я провожу тебя, – добавил он, учтиво предлагая мне руку.

Фабрицио был единственный из детей Монтальдо, кто знал о моем появлении на вилле. Обычно только он проводил уик-энды на озере в обществе Эстер. Остальные члены семьи выбирали себе места, считающиеся более престижными и веселыми. В отличие от других Монтальдо, Фабрицио не грезил личным самолетом или яхтой. Обычно он проводил свой отпуск с семьей в Нонантола, на родине Эдисона. Он перестроил большой дом, принадлежавший Эстер, где его жена и дети подолгу жили в течение года.

Лично я сохранила с Фабрицио хорошие отношения даже после смерти Эмилиано. Он готов был предложить мне плечо, на котором можно выплакаться, но я упорно отказывалась от его поддержки, отчасти потому, что не хотела создавать ему сложности в семье.

В руководящих кругах Фабрицио Тузини Монтальдо продолжал оставаться коммерческим директором отдела книжной продукции, единственным, что еще функционировал и приносил прибыль, чтобы затыкать дыры в этой потихоньку опускавшейся на дно посудине, в которую без мудрого руководства Эмилиано превратилось издательство «Монтальдо». Сам же он не придавал значения деньгам и власти и, может быть, поэтому оставался спокойным, довольным жизнью человеком.

Между ним и Эстер установилась такая душевная близость и взаимопонимание, какие редко бывают между родными матерью и сыном.

Эстер ждала меня в беседке на берегу озера. На ней было легкое платье из розового шелка, ее пышные седые волосы были хорошо причесаны. Меня встретил улыбающийся взгляд умиротворенного человека.

– Наконец-то ты здесь, – приветствовала она меня, протягивая обе руки.

Я взяла их в свои с нежностью.

– И нахожу вас в блестящей форме, – искренне воскликнула я.

– Так все говорят, – с иронией улыбнулась Эстер. – Но думаю, ты права, – добавила она. – Свои восемьдесят лет я выдерживаю сравнительно легко. А ты сама как себя чувствуешь? Но сначала иди сюда, садись рядом, чтобы я могла тебя хорошенько разглядеть. Послушай, – встрепенулась Эстер, – не хочешь ли выпить чашку чаю или лимонаду со льдом, как умеет готовить наша Анджелина?

Я кивнула, будучи не в силах вставить хоть слово в текучую, без пауз речь Эстер. Фабрицио сказал:

– Я оставляю вас одних. Чувствую, вам надо многое сказать друг другу.

Он удалился по направлению к вилле, а Эстер проговорила, намекая на него:

– Он единственный, кто осведомлен о твоем визите. Ты знаешь, что в смысле сдержанности на Фабрицио можно положиться. – Она погладила меня по щеке и продолжала: – Декроли сказал, что для успеха этой операции необходим некоторый элемент неожиданности. – Эстер намеренно понизила голос и была похожа сейчас на девочку-заговорщицу, замышляющую проказу, которая не понравится взрослым. – А пока я хочу услышать от тебя, а не от твоей матери, как ты в действительности себя чувствуешь.

– Хорошо. Честное слово, хорошо, – успокоила я ее.

– Однако тебе понадобилось время, – укорила она. – Пять долгих лет, чтобы причалить к этому берегу. Счастье еще, что я бессмертна, – пошутила она, – но мне не терпится увидеть, как ты войдешь в нашу семью.

Мне показалось, что она преувеличивает значение этого события, и я сказала ей об этом.

– Помолчи! – приказала она. – Эмилиано никогда не принял бы решения оставить тебя хозяйкой всей фирмы, если бы не был убежден, что у тебя есть для этого все данные.

Постарев, Эстер стала болтливой, несколько агрессивной в разговоре и уверенной в себе. Совершенно непохожей на ту усталую и смирившуюся с обстоятельствами женщину, о которой мне рассказывали Эмилиано и мой мать. Чем же вызвано это изменение? Смертью ее мужа или кончиной Себастьяно Бригенти? Две удачные операции на сердце превратили слабую, вечно болезненную синьору, постоянно находящуюся на грани сердечного приступа, в довольно-таки воинственную и живую особу. Она перенесла траур по смерти Эмилиано, ссоры своих детей, несчастья, тяготеющие над издательством, и по-своему была еще на коне.

– Думаю, Эмилиано не был непогрешим, – заметила я. – По крайней мере, если судить по финалу его жизни. – Я намекала на самоубийство.

Эстер нахмурилась и пристально посмотрела мне в глаза.

– Эмилиано много пил, я знаю, – ответила она. – Каждый реагирует по-своему на удары жизни. Но это никогда не мешало ему руководить фирмой, – сказала она в его оправдание.

Анджелина пришла с виллы, принеся чай. Высокая и невероятно худая, она неуверенно передвигалась в лиловом свете сумерек.

– Бедная старуха, – пожалела ее Эстер. – Ей почти семьдесят лет, а она все не хочет смириться со своей немощностью.

Она легко поднялась с шезлонга и пошла навстречу служанке, чтобы взять поднос.

– Позволь, я тебе помогу, – торопливо сказала она.

Анджелина покраснела от досады.

– Синьора всегда хочет делать то, что ей не положено, – с укором произнесла она.

– Я хочу сама поухаживать за дорогой гостьей, моя дорогая Анджелина, – мягко сказала Эстер, бросив на меня многозначительный взгляд.

– В каком часу подавать ужин? – спросила служанка.

– В обычное время, черт возьми, – проворчала Эстер.

В саду зажглись низкие фонари, подобные цветным грибам, которые освещали аллеи из розового гравия. Старая Анджелина медленно направилась к дому, а Эстер уверенной рукой принялась наливать чай в фарфоровые чашечки.

– Почему именно я? – спросила я, возобновляя прерванный разговор.

Эстер резко прервала меня:

– Когда ты кончишь со своими «почему»?

На этот раз Эстер меня не остановит. Я наконец-то нашла в себе храбрость задать тот страшный вопрос, который меня мучил пять лет и на который я не могла дать ответа.

– Почему Эмилиано покончил с собой?

– Потому что был тяжело болен, – ответила Эстер спокойно. – Врачи нашли у него неизлечимую болезнь.

Я поднесла к губам чашку и жадно выпила несколько глотков чая. В голосе Эстер не было даже и тени волнения.

Я же почувствовала такую боль, словно мне в сердце вонзился кинжал. Эмилиано страдал от неизлечимой болезни, а я, будучи близким ему человеком, этого даже не замечала. Я ли была так невнимательна, что не смогла заметить признаки болезни, или он был так искусен, что смог их скрыть от меня?

Эстер ответила на этот последний вопрос еще прежде, чем я сформулировала его.

– Он очень ловко скрывал от всех свою болезнь, – заявила она. – Он знал, что врачи будут пробовать на нем свое искусство, хотя считал это бесполезным и в излечение не верил. У него практически не было шансов – лучшие специалисты были вынуждены это подтвердить.

Эстер продолжала свой печальный монолог. Она говорила о сыне так, словно с минуты на минуту должна будет встретиться с ним в лучшем мире.

– У него был рак печени, – все тем же спокойным тоном объясняла она. – Не думаю, что алкоголь был тому причиной. Я считаю скорее, что он заболел от этой жизни. Или же, если хочешь, судьба решила за него, как решает за каждого из нас.

Общее горе, любовь к Эмилиано и слезы объединили нас в этой старинной беседке, свидетельнице многих грустных и радостных событий, хранительнице детских голосов, любовных драк и семейных тайн, которых она достаточно узнала за эти годы. Здесь ребенком Эмилиано учил на память стихи, Валли и Джанни подшучивали над мадемуазель Ювет, здесь Эстер и Себастьяно признались друг другу в любви, а Полиссена стонала в объятиях маэстро Гавацци, здесь добрая Джильда, мать Фабрицио, умирала, сраженная пулей немецкого солдата. И вот теперь прародительница дома Монтальдо и я, сорокалетняя журналистка, которая должна встать во главе огромного дела, говорили о прошлом и закладывали основание будущего, которое казалось таким туманным.

– Необходимо, чтобы ты узнала еще кое-что о нашей семье, прежде чем Анджелина позовет на ужин, – сказала Эстер, уже почти невидимая в наступающей тишине. – Я расскажу тебе о Франко Вассалли, нашем младшем компаньоне, потому что он не посторонний для нашей семьи. Он тоже Монтальдо. Как и Эмилиано.

1949 год

Февраль подходил к концу. В этом маленьком двухэтажном коттедже, располагавшемся на швейцарских склонах Альп, Ипполита и ее подруга Серена Вассали жили почти в полной изоляции уже не первый месяц.

Ипполита была поглощена ожиданием родов, которые неотвратимо приближались. Она сняла этот дом среди густых хвойных лесов, едва поняла, что ее беременность становится заметной.

С тех пор, как Ипполита решила сохранить ребенка, она тщательно все продумала, чтобы избежать огласки и спасти свою репутацию в глазах света. Ребенок будет жить, но она не могла позволить ему сломать ее собственную жизнь, где для этого малыша не было места. Узнай родные правду обо всем этом, Эдисон Монтальдо навсегда потерял бы расположение и поддержку ее отца, не говоря уж о шуме, который это событие вызвало бы в свете.

Проблема, однако же, казалась неразрешимой, когда ей под руку неожиданно попался якорь спасения, за который она и ухватилась. Этим якорем для нее оказалась Серена Маджи, с которой они были подружками в детстве.

Серена была единственной дочерью богатого ювелира Маджи, а Кривелли – давними его клиентами. До войны девочки вместе посещали начальную школу у сестер-урсулинок и даже сидели там за одной партой. Потом Кривелли укрылись в Швейцарии, а Маджи после войны пережили не лучшие времена. В горячке послевоенного оживления отец Серены ввязался в опасные спекуляции, влез в крупные долги и кончил тем, что совершенно разорился. Вскоре семья прожила те крохи, что оставались от его когда-то значительного состояния, и Серена, чтобы хоть как-то устроиться в жизни, приняла ухаживания одного миланского таксиста, за которого в конце концов и вышла замуж.

Однажды, чтобы как-то помочь отцу, которого душили оставшиеся хоть и мелкие, но неоплатные долги, она вспомнила о своей школьной подруге и позвонила ей.

– У моего отца крупные неприятности, – пожаловалась она Ипполите после обмена приветствиями и нескольких общих воспоминаний.

У той как раз были свои неприятности, и они быстро нашли способ друг другу помочь. Серена выдаст за своего ребенка подруги, а Ипполита поможет старому ювелиру хоть как-то удержаться на плаву.

Муж Серены оказался парнем практичным и не нашел ничего плохого в такой взаимовыгодной сделке. Тем более что сумма, обещанная таинственной роженицей, была достаточно велика.

Вот так и получилось, что в первые дни октября 1948 года Серена уехала в Швейцарию с Ипполитой. Официально же подруги отправились в путешествие по Европе, что пришлось по нраву супругам Кривелли, которые посчитали инициативу дочери признаком зрелости и готовности остепениться. Никогда еще она не была так спокойна и рассудительна – наконец-то они могли хоть вздохнуть спокойно.

До тех пор, пока ее состояние это позволяло, Ипполита и в самом деле путешествовала вместе с подругой. Но с приближением родов обе женщины поселились здесь, в окрестностях одного из швейцарских городишек, в месте очень тихом и укромном, но не настолько, чтобы оказаться без акушерской помощи, которая со дня на день могла понадобиться одной из них.

За долгие месяцы совместной жизни они снова сблизились и подружились и жили в своего рода симбиозе, так что Серена уже заранее считала будущего ребенка Ипполиты настолько своим, точно она сама готовилась стать матерью.

В клинике, куда Ипполита периодически наведывалась для осмотра, она была записана как Серена Маджи, по мужу Вассалли. Для всех, в том числе и для хозяйки дома, местной крестьянки, а также для девушки, которая стирала и готовила на них, Ипполита была Сереной, а Серена – Ипполитой.

Конец февраля выдался в Швейцарии очень снежным. Снегопад беспрерывно продолжался уже два дня. Когда на третий день утром Серена попыталась выйти из дома, дверь оказалась замурована снежной стеной. Без посторонней помощи им было не выбраться. Она бросилась к телефону, чтобы позвонить акушеру, но в результате обильного снегопада линия была повреждена, и аппарат молчал.

Когда за завтраком она сообщила подруге эту новость, Ипполита заволновалась.

– Серена, я боюсь, – сказала она, жуя кусок хлеба, обильно намазанный маслом и медом.

– Хорошо еще, что страх не лишил тебя аппетита, – пошутила подруга, которая, однако же, и сама чувствовала себя не очень уверенно.

Но как раз после слов Серены аппетит у Ипполиты пропал.

– А если начнутся схватки, что мы будем делать? – спросила она.

– Не начнутся, – с деланной уверенностью сказала Серена, уклоняясь от ответа. – Приедет снегоочиститель и расчистит дорогу.

Но беспокойство Ипполиты с каждой минутой возрастало. Она отодвинула от себя поднос с едой, не в состоянии больше съесть ни кусочка.

– Нет, в самом деле, что с нами будет? – повторяла она. – Ведь это ужасно, если…

– Ну, перестань, – сказала Серена. – Единственно разумное, что можно сделать в нашем положении, это просто-напросто ждать. Подождем еще немного. Это то самое, что мы делаем уже не первый месяц. Нам ждать не привыкать.

Ипполита посмотрела на нее признательным взглядом.

– Что бы я делала без тебя, – проговорила она искренне. – Ты для меня просто ангел-хранитель.

Она допила свою обычную утреннюю чашку молока и, встав из-за стола, подошла к окну. Движения у нее были замедленные, дышалось ей последние дни с трудом.

– С вечера он не шевелится, – сказала Ипполита, наблюдая в окно за воздушным танцем двух белок, снующих по ветвям ели и стряхивающих с них снежную пыль.

– Возможно, он спит, – заметила Серена, которая знала не больше ее о беременности и родах, но уже усовершенствовалась в трудном искусстве ежечасно утешать капризную подругу.

Однако Ипполита не успокоилась.

– А вдруг он как раз собирается с силами для финального путешествия? – предположила она.

Серена взглянула на нее с укором.

– Сейчас же успокойся и прекрати каркать! – решительно сказала она. – Давай-ка лучше ложись на диван и послушай музыку. Это будет гораздо полезней и тебе, и твоему ребенку, которому тоже нужен покой.

Ей стоило немалого труда играть роль решительной и уверенной в себе особы. Начнись сейчас роды, она и сама не знала бы, что предпринять.

Включив проигрыватель, она поставила пластинку с «Лунной серенадой» Гленна Миллера. Нежная, приятная музыка успокоила обеих.

– Когда врач осматривал тебя в прошлый понедельник, он сказал, что до родов еще дней десять, – заметила Серена.

– Будем надеяться, – вздохнула Ипполита, растягиваясь на диване.

Серена принялась приводить в порядок комнату, в то время как подруга взялась за свое вязание.

– Серена, кажется, у меня начинаются схватки, – вдруг пробормотала Ипполита, трогая свой живот.

Серена тут же подошла, бросив уборку.

– Да нет, тебе просто показалось, – попыталась она успокоить подругу.

– Я не шучу, – сказала Ипполита. – У меня и в самом деле была схватка.

– А сейчас как ты себя чувствуешь? – спросила та.

– Все прошло.

– Ну и прекрасно, – улыбнулась Серена, чтобы скрыть свое беспокойство. – Ты просто неудачно повернулась или что-то вроде того. Сядь поудобнее, и все будет нормально.

Ипполита глубоко вздохнула и снова взялась за спицы, в то время как подруга достала с полки книгу и принялась листать ее. В светлом квадрате окна снег валил густыми пушистыми хлопьями, увеличивая и без того высоченные сугробы вокруг.

– Что приготовим сегодня на обед? – спросила Серена, чтобы развеять эту тягостную тишину, повисшую в доме.

– С вечера осталась рисовая запеканка, – напомнила Ипполита. – Можно, пожалуй, разогреть ее. И потом у нас есть еще ванильный пудинг.

– Надо проверить, – сказала Серена, используя это как предлог для того, чтобы отложить книгу и отправиться на кухню.

Ей хотелось хоть на несколько минут избавиться от этой атмосферы страха и ожидания, в которую они обе все больше погружались.

Но едва Серена открыла холодильник, как услышала испуганный крик Ипполиты. Поспешно она вернулась в комнату.

– У меня опять была схватка, – простонала Ипполита.

Оцепенев от страха, она сидела на диване и умоляющими глазами смотрела на подругу, которая и сама не знала, что делать.

Телефон вдруг ожил, и его резкие трели отдались в их ушах, словно музыка надежды.

Серена подняла трубку, и лицо ее просветлело.

– Ну, наконец-то! Линию починили, – радостным голосом возвестила она.

Ипполита тоже успокоилась.

– Позвони в клинику. Пусть приезжают за мной. Немедленно, – приказала она.

Набирая номер, Серена чувствовала, как рука у нее дрожит. Но тут же успокоилась, услышав голос врача, с которым телефонистка соединила ее.

– Здравствуйте. У моей подруги, синьоры Вассалли, начинаются роды, – сказала она. – Приезжайте скорее. Мы ждем вас.

Несмотря на напряженность момента, она не забыла переменить фамилию.

– Почему вы так уверены? – спросил врач.

– У нее была схватка около часа назад. А теперь другая. Нас засыпало снегом, и мы не можем выйти из дома, – объяснила она. – Конечно, это может быть ложная тревога, – добавила она, чтобы успокоить Ипполиту. – Но вы пришлите на всякий случай «Скорую помощь»? Хорошо?.. Разумеется… Если приедете вы сами, будет еще лучше… Спасибо, доктор… Спасибо.

Серена положила трубку и обернулась к подруге.

– Ну, вот видишь? Он приедет сам или пришлет кого-нибудь. Теперь ты должна успокоиться.

– Успокоишься тут, – простонала Ипполита, прислушиваясь к следующему болезненному сигналу своего тела и с отчаянием оглядываясь вокруг.

Мысль остаться здесь пленницей снежного завала приводила ее в ужас.

– Серена, прошу тебя, сделай что-нибудь, – умоляла она. – Мне плохо. Меня жутко тошнит и все внутри разрывается.

– Я уложу тебя в постель, – решила подруга.

Она отвела Ипполиту в маленькую комнатку с низким потолком и белеными стенами, которая служила им спальней, и помогла ей улечься в постель.

– Постарайся расслабиться, – посоветовала она, поправляя подушки. – Тебе станет легче. Доктор скоро придет. Все будет хорошо. – Серена хваталась за слова, чтобы побороть собственный страх, от которого болезненно сжималось сердце.

Время текло невыносимо медленно, а схватки становились все чаще и все сильней. Ипполита орала от ставших непереносимыми болей, а Серена, Потеряв голову, в панике бегала от телефона, который связывал ее с врачом, к изголовью рожающей подруги.

– Это бог наказывает меня за мои грехи! – стонала Ипполита в перерывах между схватками. – О господи, прости же меня! Прости!..

– Бог тебе поможет, – бормотала Серена. – Но и ты сама старайся давай. Ну-ка, толкай со всей силой, какая у тебя есть, – побуждала она, следуя указаниям акушера. – Сильней, Ипполита! Толкай!

Шейные мускулы роженицы были страшно напряжены, лицо от страшной боли исказилось до неузнаваемости. Серена до такой степени сопереживала ей, что чувствовала и на себе часть этих болей.

– Ну, давай! – уговаривала она. – Ну, постарайся. Давай!

Ипполита нечеловеческим голосом завопила, и тут подруга увидела, что показалась головка младенца.

– Молодец! – вскричала она. – Вдохни поглубже, а потом толкай опять что есть силы. Ну, еще немного! Толкай!

Ипполита послушно вдохнула и, собрав все свои силы, сосредоточилась на новом, на последнем толчке. То, что она испытала в следующий момент, больше не было просто болью – это было за пределами ее. Это было все и ничего! Самая низкая и самая высокая точка мироздания. Она умерла и тут же воскресла.

Ребенок выскользнул из ее лона. И все – и словно сразу утихла буря.

– Все в порядке! Он родился! – закричала Серена.

– Родился… – прошептала Ипполита, без сил откидываясь на подушки.

Она облизала пересохшие губы и улыбнулась, услыхав громкий плач младенца.

В этот момент подъехала «Скорая». Но акушерка, посланная из больницы, чтобы помочь роженице, приняла участие только в заключительной фазе этой операции. Ребенок оказался крупным и здоровым.

Так родился Франко Вассалли, сын Ипполиты Кривелли и Эдисона Монтальдо. Родился серым февральским днем в маленьком домике, погребенном под снегом на отрогах Швейцарских Альп. Его рождение сопровождалось запоздалыми угрызениями совести Ипполиты и страхом двух неопытных беспомощных жен-тин, оказавшихся в этот день в трудном положении. Ни Ипполита, ни Серена еще не представляли себе, какие последствия будет иметь их необычайный договор.

1952 год

В двадцать три года Эмилиано достиг предела своих мечтаний и пребывал в блаженной нирване счастья. Он с отличием окончил университет, у него была любимая работа в этом всегда увлекавшем его мире книг, но главное, у него была Ипполита, что представлялось ему наивысшим из всех земных благ.

После многих лет неустанных терпеливых ухаживаний ему, наконец, удалось завоевать ее сердце и жениться на ней. Супруги Кривелли купили молодоженам большую квартиру в прекрасном доме на виа Мороне, а Эдисон подарил сыну бриллиантовую булавку для галстука, свой фамильный талисман, и расширил его участие в делах издательства, сделав одним из директоров.

В середине января, сразу после свадьбы, Эмилиано с Ипполитой на своей огненно-красной «Ланче» уехали в Сен-Мориц. Несколько избранных друзей, готовых составить им компанию в катании на лыжах, ожидали их там в отеле «Палас».

Для Эмилиано это был первый настоящий отпуск после нескольких лет напряженной учебы и труда, и он решил по-настоящему насладиться им. Он имел теперь все, что хотел. Единственное, что беспокоило его, это здоровье Ипполиты, то странное состояние, в котором она пребывала. Почти каждую ночь он просыпался от тихого плача жены, который то прерывался стонами, то переходил в жалобный крик. Испуганный, он обнимал ее, ласково успокаивал, осторожно будя. Проснувшись, она тут же приходила в себя, а на его настойчивые расспросы отвечала нехотя.

– Не обращай внимания. Это просто ночной кошмар, – говорила она, отодвигаясь на свою половину. – Что-то нервы не в порядке. Приснилась какая-то чушь.

Как Эмилиано ни старался доискаться до таинственных причин этого со странным постоянством повторяющегося кошмара, ему не удалось добиться ничего. Оставалось надеяться лишь на то, что короткий отдых среди заснеженных швейцарских гор окажется для Ипполиты целительным.

В Сен-Мориц они приехали сразу после обеда. Выбрав в отеле небольшой, но очень уютный номер, из которого открывался чудесный вид на заснеженный, местами покрытый ельником перевал, Ипполита вызвала горничную, чтобы та помогла ей разобрать багаж, а сама тем временем решила принять теплый душ. Когда прислуга явилась, она была еще в ванной комнате. Эмилиано показал девушке чемоданы, и та сразу принялась за работу. Сам он тем временем пытался дозвониться до друзей, которые оставили им записки у портье в вестибюле.

Выйдя из ванной в своем длинном махровом халате, Ипполита оказалась лицом к лицу с горничной, удивленно уставившейся на нее. Простое крестьянское лицо девушки озарилось улыбкой.

– Синьора Вассалли! – воскликнула она, всплеснув руками от избытка чувств. – Как я рада видеть вас! А как ребеночек? Как себя чувствует ваш сынок?..

Узнав ее, Ипполита побледнела и оперлась о кресло, чтобы не упасть. Горничной была та самая девушка, которая четыре года назад, когда, поменявшись именами с Сереной Вассалли, она ждала рождения ребенка, помогала им по хозяйству в коттедже.

Ипполита знала, что когда-нибудь придет этот день и вскроется ее ложь. Испытывая глубокие, никогда не оставлявшие ее угрызения совести, она почти уже хотела этого. Все ее существо стремилось к освобождению, к тому, чтобы оплатить наконец этот висящий на ней счет. С каждым днем все неодолимей хотелось сбросить эту тяжесть с души. Возможно, и в Сен-Мориц она отправилась лишь затем, чтобы бессознательно найти какой-то детонатор, который помог бы взорвать эту скопившуюся в ней, как горючее вещество, ложь – взорвать, чтобы обрести в результате покой.

Но в первый момент она бессознательно прореагировала иначе – неожиданно воскликнув с яростным возмущением:

– Что такое? Кто вы такая? Что вы себе позволяете? – набросилась она на бедную девушку. – Мы с вами никогда не были знакомы! Я вижу вас в первый раз. Я не синьора Вассалли и не знаю ни о каком ребенке! – кричала она в то время, как ее глаза наполнялись слезами.

Обескураженная девушка мгновенно покраснела и в растерянности захлопала глазами. Она уже поняла, что совершила какую-то ошибку, и неуклюже пыталась загладить ее.

– О господи! Простите меня, синьора, – испуганно залепетала она. – Я девушка невежественная, я что-то напутала…

– Уходите, – указала ей на дверь Ипполита.

Девушка выскочила из номера почти бегом, а Ипполита бросилась на кровать и разразилась судорожными рыданиями.

Со своего места у телефона Эмилиано слышал непонятные слова горничной и видел реакцию жены. Пригвожденный к стулу, он силился понять, что за сцена только что разыгралась перед ним, что здесь произошло. Почему девушка так странно обратилась к его жене? С кем спутала Ипполиту горничная отеля «Палас»? И кто такая синьора Вассалли?.. Почему последовала такая бурная реакция на пустяковое недоразумение со стороны Ипполиты? Что бы все это значило? Чем все это объяснить?..

Тут было что-то еще. Не похоже все это на простую ошибку.

Все еще не в силах успокоиться, Ипполита билась в жестокой истерике. Она извивалась на постели, била по ней кулаком и кусала подушку с таким отчаянием, словно произошло что-то ужасное. Все было так, как во время ее полуночных кошмаров.

Эмилиано подошел к жене, вырвал, отбросил подальше подушку и внезапно дал ей с размаху пощечину. Ипполита вскрикнула, соскользнула с кровати на ковер и заслонила лицо руками, защищаясь от новых ударов.

– Да, это я!.. – закричала она. – Я мать ребенка! Это я синьора Вассалли!

Эмилиано был потрясен. Он еще не понимал, что происходит, но уже чувствовал, что в его жизни случилось что-то ужасное.

– Какой ребенок? – едва слышно спросил он. – О каком ребенке ты говоришь? – повторил он, наклонившись над нею.

Ипполита подняла свое красивое, искаженное горем лицо и, рыдая, рассказала ему все – всю историю своих отношений с Эдисоном Монтальдо. Она не скрыла ничего, не упустила ни одной подробности.

Слушая в звенящей, почти нереальной тишине укромного гостиничного номера эти признания своей жены, Эмилиано вспомнил тот случай четыре года назад, когда у его отца случился приступ. Ипполита была тогда с ним в его кабинете. И теперь, лихорадочно перебирая факты, сравнивая даты, сопоставляя подробности, он понял ясно все, что в тот день произошло. Перед ним была связная картина.

У него потемнело в глазах, жуткий спазм свел ему внутренности. Он бросился в ванную, и его вырвало. Обессиленный, Эмилиано стоял, глядя на свое отражение в зеркале над раковиной. Он смотрел на себя, но себя не узнавал. Он видел свой лоб и знакомую фамильную ямку на лбу, но ему казалось, что это не его лоб, что черты его расплываются в зеркале, деформируются, превращаясь в черты отца. Теперь он понимал, какую роль тот отвел ему и почему так способствовал его браку с Ипполитой.

– Я убью его! – пробормотал он глухо. – Собственными руками убью!..

Эмилиано вышел из ванной и, перешагнув через распростершуюся без движения на полу Ипполиту, быстрым шагом спустился в холл. Телефон за его спиной настойчиво зазвонил в номере, но он не вернулся, чтобы поднять трубку.

– Доктор Монтальдо, – окликнул его один из портье, сухощавый молодой человек, стоявший за стойкой. – Вас срочно просят к телефону.

Но Эмилиано не слышал его. Он вышел через вертящуюся дверь и направился к своей машине. Его ярко-красная «Ланча» стояла еще на площадке перед входом в отель. Он сел за руль и тотчас включил зажигание.

– Доктор Монтальдо! – взывал к нему выскочивший следом портье. – Доктор Монтальдо, вас к телефону!..

Но Эмилиано даже не ответил ему. Он резко рванул с места и на полной скорости выскочил на дорогу.

Когда через несколько часов бешеной езды Эмилиано приехал в Милан, на город уже спустилась ночь, но особняк Монтальдо весь так и сиял огнями, точно в праздник. На площадке перед подъездом и вдоль ограды стояло множество автомобилей, указывая на большое число гостей.

Распахнув дверь вестибюля, он увидел Джанни, одетого необычайно строго, в черный костюм и темный однотонный галстук.

– Эмилиано! – воскликнул младший брат, увидев его. – Значит, ты уже знаешь? А этот дефективный портье в гостинице сказал, что ты как сумасшедший куда-то умчался и он так и не смог сообщить тебе…

Эмилиано уставился на него, ничего не понимая.

– Что сообщить? – отрывисто спросил он.

У него были красные, воспаленные глаза и перекошенное лицо.

– Где отец?..

Джанни подался к нему, сделав успокаивающий жест рукой.

– Не мучайся так, – умоляюще сказал он. – Успокойся, пожалуйста, ведь горю это уже не поможет.

– Где он?.. – взвился Эмилиано, хватая брата за лацканы пиджака.

Джанни в ужасе отпрянул от него.

– Тело выставлено в вестибюле издательства, – сказал он. – Мужайся, Эмилиано.

– Тело?.. – ошеломленно повторил тот, отпуская брата.

– Да. Сотрудники издательства и типографии там дежурят по очереди. Из родственников там сейчас Фабрицио.

Эмилиано побледнел.

– Что такое ты говоришь?.. – прошептал он. – Я ничего не понимаю…

– У папы был инфаркт, – тихо ответил Джанни. – Смерть наступила мгновенно. Я не думал, что ты так тяжело это воспримешь. На тебе лица нет. Выпей что-нибудь, – предложил он, подойдя к столику на колесиках, уставленному бутылками.

Джанни налил большой стакан виски и протянул ему. Эмилиано сделал несколько жадных глотков, и его разум начал проясняться.

– Отец остался верен себе, – сказал Джанни. – И на этот раз он, как всегда, нас всех ошеломил. Еще утром он провел совещание, был в полном порядке, и вот…

Эмилиано посмотрел на стакан и допил то, что еще оставалось на дне.

– Мама как себя чувствует? – после долгого молчания спросил он.

Джанни робко улыбнулся брату, лицо которого постепенно разглаживалось, принимая прежнее выражение.

– Мама в порядке, – ответил он. – Сейчас она в папином кабинете с тетей Полиссеной, Валли и Лолой. Они все там: все руководство, друзья, родственники.

Эмилиано положил руку на плечо брата и посмотрел ему прямо в глаза.

– Джанни, сделай мне одолжение, – попросил он. – Не говори никому, что я возвращался. Ты меня здесь не видел. Я не приезжал.

– Хорошо, – несколько удивленный, пообещал гот. – Но почему нельзя сказать об этом? Ведь ты теперь глава семьи.

– Когда-нибудь я тебе все объясню, – ответил Эмилиано, обнимая брата. – А пока помни, что ты мне обещал.

Он вышел из дома, сел в машину и поехал в издательство. Поставив «Ланчу» в темном переулке поодаль, он подошел и заглянул через стеклянную дверь в вестибюль. Тот был переоборудован под траурный зал. Эмилиано увидел открытый гроб, утопающий в цветах, небольшую толпу вокруг Гроба, но не испытал никакого горя. Все пришли попрощаться с великим издателем, все, кроме него. И все-таки он больше всех страдал. Но не из-за смерти отца, а из-за того, что умерла его любовь к Ипполите. Умерла, убитая тем двойным предательством, которое ему пришлось пережить.

Эмилиано не пошел на похороны отца. Он лишь сообщил матери по телефону, что у него все в порядке, но что он хотел бы некоторое время побыть один. А потом всю ночь и весь следующий день не вылезал из своей «Ланчи». Без остановок он пересек всю Швейцарию, весь север Франции и, приехав в Кале, погрузился на паром и переправился в Дувр.

Очутившись в Англии, Эмилиано тут же поехал в Лондон, куда явился совершенно измученный и разбитый. В убогой гостинице на Эбери-роуд он сразу свалился в кровать в своем номере, велев принести две бутылки виски. Он пил, надеясь впасть в глубокий сон, от которого лучше всего было бы вообще не проснуться, но сон не шел к нему. Эмилиано наорал на горничную, пришедшую, чтобы прибрать в номере, швырнул бутылкой в рассыльного, явившегося узнать, что случилось, и портье вынужден был вызвать полицию.

Потерявший рассудок от неимоверного количества виски, Эмилиано бросился на полицейского, который хотел урезонить его, и затеял с ним форменную драку. На помощь блюстителю порядка подоспел еще один полицейский, и вдвоем они скрутили его. И только в участке, куда его тут же доставили, крепкий сон наконец-то сморил его.

Два дня спустя дверь камеры открылась, и на пороге возникла массивная фигура монсеньора Бригенти.

– Только вы могли отыскать меня, – с усмешкой заметил Эмилиано.

У него за эти дни отросла густая щетина, рубашка была порвана, волосы растрепаны, но он снова владел собой.

Монсеньор Бригенти не стал терять времени на объяснения, каким образом он выяснил местопребывание беглеца и как ему удалось явиться сюда в столь короткий срок.

– Ты плохо выглядишь, мальчик, – сказал он без тени укора.

– Вы тоже не в лучшей своей форме, – заметил тот.

У прелата было серое усталое лицо и воспаленные глаза, как у человека, не спавшего несколько дней.

– Годы берут свое, мой мальчик. Все мы стареем, – ответил он.

– Чем могу быть полезен? – вызывающе спросил Эмилиано.

– Мне ничем, – сказал он. – А матери своей ты нужен. Так что собирайся, я отвезу тебя к ней.

По тому, как предупредительно обращались с ним полицейские, было ясно, что монсеньору Бригенти каким-то образом уже удалось замять дело, и через четверть часа они с Эмилиано покинули тюрьму.

Эстер ждала их в номере на третьем этаже отеля «Савой». Обнимая ее, Эмилиано словно бы увидел мать другими глазами – никогда она еще не была ему так близка. Впервые за многие годы в ее объятиях он почувствовал себя в безопасности. Мать не спросила его о причине этого неожиданного бегства, не стала выяснять, почему он оставил жену в Сен-Морице и не явился на похороны отца. Она лишь тихо сказала:

– Мне очень не хватало тебя.

– А мне тебя, – прошептал Эмилиано.

Он скрылся в ванной, чтобы привести себя в порядок, а поскольку не во что было даже переодеться, вышел оттуда завернутым в белую махровую простыню. Мать и сын мирно пили чай в ее номере и говорили о чем угодно, но только не о том трагическом событии, которое поразило семью. Убаюканный родным голосом матери, Эмилиано, словно ребенок, заснул прямо в кресле в гостиной. Эстер разбудила его и отвела в номер, заранее снятый для него. Он был так обессилен, что лег в постель и тут же уснул.

Проснувшись на следующее утро, Эмилиано нашел на стуле рядом с кроватью новое белье и костюм. В гостиной перед подносом с первым завтраком сидел монсеньор Бригенти. Эмилиано поздоровался с ним и поблагодарил за своевременное вмешательство и помощь в разрешении конфликта с лондонской полицией.

– Будем надеяться, что подобное больше не повторится, – ответил монсеньор, намекая на бегство Эмилиано.

– Думаю, что это исключено.

Себастьяно дружелюбно улыбнулся ему.

– Надеюсь, чашка кофе тебе не повредит, – сказал он, предлагая составить ему компанию.

– А где мама? – спросил тот, отрезая себе кусок кекса с изюмом.

– Она ушла, – сообщил прелат. – Но не за покупками. Она пошла на прием к известному кардиологу. Мне с немалым трудом удалось убедить ее сделать это.

– Как она себя чувствует? – забеспокоился Эмилиано.

Прелат поднял на него испытующий взгляд.

– Твою мать никогда нельзя было назвать здоровым человеком. Ты и сам это знаешь. А события последних дней не пошли ей на пользу. Вчера у нее был небольшой приступ. Приехал врач и выписал направление к кардиологу.

Эмилиано благодарно взглянул на этого человека, который заботился о здоровье его матери словно любящий муж.

– И что ты собираешься делать теперь? – спросил его монсеньор Бригенти.

– Хочу задержаться в Лондоне еще ненадолго, – ответил он.

– А как твоя жена? – осторожно осведомился прелат.

Эмилиано вытер губы салфеткой и бросил ее на стол.

– Все в порядке, – сухо сказал он. – Она обо мне не скучает.

Бригенти не стал углубляться в эту тему, хотя было ясно, что между Ипполитой и Эмилиано произошло что-то серьезное.

– А твой отец?

– При чем тут отец?

– Ты даже ничего не спросил о нем.

– Все в прошлом, – коротко отрезал Эмилиано.

– Не совсем обычный способ хранить память о своем родителе, – поднял брови прелат.

Эмилиано потемнел лицом.

– Я еще толком не пришел в себя, – сказал он. – Мне нужно немного побыть одному. А вы что будете делать? – попытался он переменить разговор.

– Еду в Бразилию, – сообщил ему Бригенти. – Но не говори пока об этом матери. Я ей сообщу в свое время. Будь с ней рядом, если можешь. Ей нужна чья-то поддержка.

– Это наша прощальная встреча?

– В некотором смысле, – ответил Себастьяно, засовывая руку в карман и доставая что-то. – В участке мне выдали твои вещи. Среди них была эта булавка для галстука. Мне кажется, она принадлежала твоему отцу. Наверное, тебе будет приятно снова иметь ее.

– Я всегда буду благодарен вам за все, что вы сделали для меня, – сказал Эмилиано, беря булавку.

И двое мужчин попрощались, обменявшись крепкими рукопожатиями, в то время как гостиничный рассыльный уже взял багаж монсеньора Бригенти.

1990 год

АРЛЕТ

Глава 1

Ничего не изменилось в столовой виллы «Эстер» с тех пор, как я была здесь в первый раз с Эмилиано: те же потолки с лепными фризами, та же шелковая обивка на мебели, то же фамильное серебро на столе. Мы ужинали вдвоем с Эстер. Фабрицио придумал какой-то предлог, чтобы уехать, и нам никто не мешал. У Эстер в запасе было еще немало семейных историй, которые она хотела поведать мне, а у меня много вопросов, чтобы задать их ей. Молчаливое присутствие слуги-филиппинца, который подавал кушанья на стол, нам не докучало.

– И в плохом, и в хорошем Эдисон был незаурядным человеком, – сказала Эстер. – И это, возможно, как-то отразилось на детях. Сравняться с ним в делах было слишком трудно, поэтому они погрязли во всяческих раздорах и распрях. Их энергия уходила больше на соперничество между собой, чем на реальную деятельность в интересах издательства.

Я лишь кивала, слушая ее очень внимательно и стараясь удержать в памяти все, что она говорит.

– Так было, когда Лола и Валли объединились против Джанни, – продолжала хозяйка дома. – Это была грубая ошибка. Джанни – гений предпринимательства, и без него фирма начала приходить в упадок.

Я знала все о том, как Джанни Монтальдо был вытеснен сестрами из издательства, все о его изгнании из семьи. Эмилиано рассказывал мне об этом в подробностях.

Это случилось в восемьдесят втором году, и Джанни был коммерческим директором издательства, когда его зять, Коррадо Кайзерлан, обнаружил, что тот принимал дорогостоящие подарки от некоторых крупных поставщиков. Таков был Джанни с самого детства. Он никогда не мог устоять перед искушением урвать себе лишнюю долю, хотя и приносил своей деятельностью гораздо большую пользу.

Решение об исключении Джанни было принято на бурном семейном совете. Предостережения, с которыми выступил Эмилиано, и неодобрение этой слишком радикальной меры, с которым выступила Эстер, не повлияли на приговор. Верх взяла коалиция Лолы и Валли вместе с их мужьями.

– Монтальдо никогда не кусает Монтальдо, – напомнил им Эмилиано изречение старого Эдисона. – Если вы нарушите этот принцип, вы долго будете расхлебывать последствия.

Но никто не послушал его. А вскоре после этого Джанни уступил свою долю, равную двадцати процентам от всего пакета акций, Джованни Ровести, старинному конкуренту издательства «Монтальдо». Сам же переехал в Бразилию и там извлек большую пользу из своего исключительно предпринимательского таланта. Он создал фабрику керамической плитки и очень скоро захватил весь бразильский рынок, а впоследствии и американский. Со временем он перебрался в Соединенные Штаты, и в настоящее время имя Джанни Монтальдо числится в списке самых богатых людей Америки. По меньшей мере, двое из десяти американцев имеют у себя дома пол, облицовку кухни или ванной из плитки, произведенной на предприятиях Монтальдо. Что же касается сестер, то они очень скоро и весьма болезненно ощутили плоды своей глупости. Со временем им пришлось за двойную цену перекупать те акции, которые Джанни продал Ровести. На эту акцию по восстановлению семейного предприятия ушла даже часть их личного состояния.

Мой ужин с Эстер превратился в бесконечную беседу, а кушанья на нашем столе стыли под красноречиво-жалобным взглядом слуги-филиппинца.

– Уже восемь лет, как я не видела моего Джанни, – пожаловалась она, и в голосе ее прозвучала материнская грусть. – Я знаю, что время от времени он возвращается в Италию, но никогда не приходит навестить меня. Ограничивается телефонными звонками. Присылает мне цветы и подарки, но не хочет видеть меня. В его глазах я виновна в том, что не помешала своим дочерям исключить его из семейного дела.

Я слушала и молчала, зная, что она не ждет от меня пи сочувствия, ни утешений. Годы смягчили ее прежние горести, а новые она принимала со спокойной мудростью человека, который много пожил на свете.

– Дочери, – продолжала она. – Такие разные и в то же время такие похожие, они вечно ссорятся между собой, но готовы тотчас объединиться, если считают, что перед ними общий враг или общая цель. Каждая из них всегда была убеждена, что ее я люблю больше, чем другую, а я не делаю между ними абсолютно никакого различия. Лола родилась из мечты, – сказала она, взглянув на меня горячим испытующим взглядом. – Много раз я собиралась сказать ей правду о ее отце, но так и не нашла в себе достаточно храбрости, чтобы сделать это.

Обычно Эстер удавалось скрывать свое волнение, когда она вызывала в памяти самые важные моменты своей жизни, но на этот раз голос ее задрожал.

– Лола так и не узнала правду, – помолчав, проговорила она. – И когда Себастьяно умер в семидесятом году, она даже не вспомнила о нем.

– Как он умер? – спросила я.

– Он был в это время где-то в лесах Амазонки. Укус ядовитого насекомого, как мне сказали. Я получила известие о его смерти лишь через много недель. Странная вещь, но я не испытала горя, – призналась Эстер, склонившись ко мне. – Была лишь тоска по нашей далекой юности и желание вернуться назад, чтобы прожить все сначала. Хотелось бы прожить эти годы как-то иначе, но что уж думать о том, чего нам все равно не дано.

Она слегка покачала головой, улыбаясь каким-то своим далеким мыслям.

– Многое я начинаю уже забывать. Бывает, кто-то говорит мне о прошлых событиях, и я киваю, словно бы помню, а на самом деле это для меня белые страницы.

Слуга-филиппинец бесшумно возник на пороге, ожидая знака, чтобы убрать со стола блюда, к которым так никто из нас и не притронулся, но Эстер не замечала его.

– Эмилиано мне очень не хватает, – с горечью сказала она. – Фабрицио заполняет лишь часть этой огромной пустоты. Он больше других бывает рядом со мной. Он в самом деле мой сын, хоть и не я произвела его на свет. Он многое взял у Эмилиано. Оба они, я думаю, унаследовали лучшие качества Эдисона: способность заглядывать далеко и способность творить.

Неторопливо, задумчиво, с частыми остановками, чтобы передохнуть и собраться с мыслями, Эстер продолжала рассказывать мне о семье.

– Дочери, – сокрушалась она, – очень недальновидны в делах. Совершают ошибки, признают их, в конце концов, и вновь продолжают ошибаться. Исключили Джанни из дела и тут же совершили новую ошибку, занявшись приобретением телевизионной сети. Они зашли здесь в тупик и бьются в тщетных поисках выхода, не понимая, что нужно сменить курс и пойти новой дорогой.

Я уже знала, что инициатором в этом деле выступил Коррадо Кайзерлан, который считал, что издательство «Монтальдо» не может игнорировать такую важную и быстро развивающуюся отрасль, как телевидение. Эмилиано предупреждал их, но Валли и Лола, подстрекаемые своими мужьями, и здесь взяли верх. В конце концов, Эмилиано уступил. Он не хотел развязывать новую внутрисемейную войну, а его личное состояние в любом случае обеспечивало ему спокойную жизнь. Детей у него не было, и я, по заключению врачей, не могла иметь их. Ради кого ему было сражаться на новом фронте? Вот он и позволил им ввязаться в незнакомое дело.

Оказалось, что для этого требуются знающие люди и новые капиталы. Ипполита, первая жена Эмилиано, нашла им такого человека: Франко Вассалли. Он был многообещающим финансистом, имел уже две действующие телевизионные сети и считался экспертом в области телевидения. Неизвестно, знал Франко об этом сам или нет, но он тоже ведь был Монтальдо. Новый человек, считавшийся очень способным начинающим бизнесменом, носил на лбу родовой знак семьи. Так что семейное дело продолжалось, когда Эмилиано принял это трагическое решение выйти из игры и одновременно уйти из жизни.

– В тот момент, когда мы больше всего в нем нуждались, он покинул нас, – сказала Эстер. – А оставшиеся члены семьи делали одну глупость за другой, и издательство, которое как-то еще сводило концы с концами, оказалось по уши в долгах и на грани банкротства.

Мы перешли в желтую гостиную. Слуга-филиппинец принес травяной отвар для Эстер и кофе для меня.

– Вы в самом деле считаете, синьора Монтальдо, что с моей помощью оно может как-то выбраться из этого лабиринта? – спросила я.

– Теперь, когда ты стала зрелой и рассудительной, я действительно так думаю, – ответила она. – У тебя есть энергия, и ты накопила жизненный опыт. Это твой час, Арлет, – подбодрила она меня. – И знаешь что, не зови меня больше синьорой Монтальдо. Зови меня лучше Эстер.

– Попробую, – пообещала я.

– Но ты не сможешь развернуться по-настоящему до тех пор, пока не будешь владеть контрольным пакетом акций, – предупредила она. – Ты располагаешь только сорока пятью процентами, а у них пятьдесят пять. Тебе нужно еще шесть процентов, если ты хочешь взять над ними верх.

Эта информация явилась для меня неожиданной. Возможно ли, чтобы Овидий Декроли заставил меня пуститься в такую авантюру, не предупредив о столь важном обстоятельстве?

– Где же мне взять недостающие шесть процентов? – растерянно спросила я.

– Их даст тебе Джанни, – успокоила меня Эстер. – Он хочет вернуться в наше семейное дело, и у него есть такая возможность. Валли и Лола разделили свои доли с одним швейцарским финансовым обществом, контролируемым Овидием Декроли. А капиталы, соответствующие этим долям, предоставил именно Джанни. Теперь ты понимаешь? – лукаво закончила она.

Я была слегка обескуражена этими новыми фактами.

– Но почему вы считаете, что Джанни позволит мне распоряжаться его долей? – спросила я. Достаточно много зная об этом человеке, я понимала, что он не из тех, кто остается на вторых ролях.

– Потому что я этого хочу, – заявила Эстер. – А мое желание много значит для него. Тут вопрос не только престижа.

Мы так и не притронулись к еде, обсуждая большую часть вечера нынешнее положение дел и будущее издательства. Всплыли некоторые новые факты, которые мне не удавалось еще полностью осмыслить, но в лабиринт которых я уже не рискнула углубиться.

Эстер явно утомилась и посреди разговора уже раз или два подносила руку ко рту, чтобы, как воспитанный человек, скрыть невольный зевок.

– В мои годы приходится ложиться пораньше, – с извиняющейся улыбкой сказала она, вставая со стула.

Я последовала ее примеру.

– Спокойной ночи, Эстер, – сказала я, протягивая ей руку.

Она дружески обняла меня.

– Почему бы тебе не остаться ночевать сегодня здесь, на вилле? – предложила она.

Я вежливо отклонила приглашение.

– Завтра утром у меня в Милане свидание с Декроли, – сказала я.

Это была правда, хотя я не была уверена, что буду ждать до завтра и не позвоню ему прямо этой же ночью. Я еще должна была выяснить у него, почему он не просветил меня заранее относительно включения в эту операцию Джанни Монтальдо.

У меня создалось впечатление, что Эстер, Ипполита и сам Декроли просто хотят воспользоваться мною, чтобы помочь новому взлету этого преуспевающего бизнесмена, самого незаурядного представителя семьи Монтальдо.

Глава 2

Было жарко, и к тому же влажность делала воздух невыносимо душным. Я чувствовала себя в квартире, словно в какой-то парилке. К тому же встреча с Эстер Монтальдо в конечном счете лишь увеличила мою растерянность, и домой я явилась в невеселом расположении духа.

Этой столь великодушной и дружелюбной матери семейства, готовой во всем содействовать мне, согласно плану, составленному пять лет назад ее умершим сыном, не удалось во всем убедить меня и развеять полностью все мои сомнения. Ее позиция казалась мне несколько странной. Она шла против дочерей и внуков, чтобы выступить на стороне «бедной Арлет», которая, в сущности говоря, была лишь последней любовницей ее покойного сына. На чем основано ее столь безграничное доверие ко мне? И почему в делах издательства мне удалось бы то, в чем все другие терпели поражение? Мои сомнения лишь только усиливало то обстоятельство, что Джанни Монтальдо, как оказалось, без ведома всех остальных, владел шестью процентами акций издательства.

Я обошла квартиру и распахнула все окна на улицу и на террасу, оставляя по пути обувь, чулки и прочие лишние предметы туалета. А струя прохладной воды из душа мгновенно освежила меня, и ум мой прояснился. В конце концов, я пришла к единственно верному заключению: так или иначе, а я отныне очень богатая женщина со всеми привилегиями, которые мне это дает. Я невольно улыбнулась при мысли, что могу позволить себе большую и удобную квартиру с мощным кондиционером, и эта перспектива примирила меня даже с теперешней духотой.

Я надела халат из тонкой индийской ткани, включила завертевшийся с мягким приглушенным жужжанием вентилятор и ткнула пальцем в клавишу своего автоответчика.

Был звонок от Эми, которая из Санта-Маргерита желала мне спокойной ночи. Потом я услышала голос матери, которая добросовестно перечисляла все пустячные события этого дня там у них, на море. А в конце магнитофонная лента передала мне послание от Овидия Декроли: «Я остановился в отеле «Принчипе». Будьте уверены, что завтрашняя встреча состоится. В случае чего-то непредвиденного звоните в любое время».

Я взглянула на часы: было около двенадцати ночи. «Частная жизнь священна, – учил меня мой отец. – После девяти звонить никому не следует». Мне хотелось позвонить женевскому юристу, но я колебалась. И тут я вспомнила, что сижу на куче денег, а богатым позволено очень многое, вернее, почти все. И, не колеблясь больше, позвонила Декроли в эту глухую полночь.

– Алло, – после нескольких тягучих гудков ответил мне его сонный голос.

– Это Арлет. Извините, что я разбудила вас, – сказала я сожалеюще, но с ноткой садизма.

– Ничего страшного, – ответил он. – Слушаю вас.

Не будь я такой важной и богатой клиенткой, он бы, наверное, даже не взял трубку. Несмотря на все проблемы, которые тревожили меня в этот поздний час, в голове вдруг возникла фривольная мысль: один он сейчас или с какой-нибудь женщиной?

– Странно, Овидий, но я даже не знаю, женаты ли вы.

– Вам это кажется очень важным? – спросил он нейтральным голосом.

– Нет. Но мне интересно знать это, – ответила я.

На другом конце провода послышалось сдержанное ворчание.

– Я в разводе, – ответил он. – У меня есть сын. Работает в Соединенных Штатах.

Я вошла во вкус и продолжала безнаказанно демонстрировать свою наглость.

– В какой-нибудь солидной адвокатской конторе, – предположила я первое, что пришло в голову.

Сама не понимаю, зачем я ввязалась в этот нелепый бесцеремонный допрос. Видно, и вправду говорят, что богачей всегда отличают эгоизм и бестактность. Теперь я могла это проверить на собственном опыте. Я не удивилась бы и не обиделась, если бы он просто оборвал разговор, но Овидий не сделал этого.

– Сын изучает античную литературу в Гарварде, – ответил он вместо этого весьма добродушно.

– Замечательно! – воскликнула я. – А интересно, вы быстро засыпаете после того, как вас разбудят среди ночи?

Последовала пауза в несколько секунд, в течение которых Декроли явно сменил выражение. Когда он ответил, в голосе его слышалось раздражение.

– Арлет, – сказал он, – вы ведь не для того звоните мне среди ночи, чтобы узнать историю моей жизни. Вы хотите, чтобы мы встретились? – деловым тоном уточнил он.

Декроли все больше нравился мне. Он был на службе у моих миллиардов и даже не пытался скрыть этого.

– Было бы неплохо прояснить несколько моментов, – ответила я, не прибегая к притворным извинениям и бесполезным сетованиям.

Когда час спустя он приехал ко мне, я отставила в сторону ненужные формальности и сразу приступила к делу. Я обнаружила у себя в эти дни улыбчиво-нахальную физиономию и неведомую мне прежде напористость, которая позволяла в разговоре с людьми запросто задавать самые щекотливые вопросы.

– Что это за новость, что Джанни Монтальдо владеет шестью процентами акций? – спросила я. – Почему я единственная, кто ничего об этом не знает?

Лицо Декроли приняло спокойное и умиротворенное выражение доброго отца семейства. Он уселся на круглый табурет рядом с вентилятором и сложил на коленях руки. Если он и сожалел сейчас о потерянном сне и кондиционированном воздухе шикарного гостиничного номера, то никак этого не показывал.

– Так вот в чем проблема, – сказал он без удивления.

– Да. И мне кажется, не пустяковая.

– Вы это узнали от Эстер Монтальдо?

Его твердокаменная невозмутимость раздражающе действовала на меня, лишая душевного равновесия.

– Я бы хотела услышать ответ, а не новый вопрос, – сухо отпарировала я.

– Ответ прост, – согласился Декроли. – Вы, Арлет, ничего не знали, потому что не должны были этого знать. Этой информацией вы не должны были еще обладать в данный момент.

– Да здравствует искренность! – воскликнула я. – А я-то уже приготовилась услышать, что у вас просто не было времени, чтобы сообщить мне о ней.

Я была напряжена, озабочена и задириста, как всегда бывает, когда низкая самооценка и неуверенность в себе заставляют думать, что весь мир объединился против тебя. Опять я была соломинкой, несомой сильным ветром, но теперь моя хрупкость была не видна. И это было неоспоримым преимуществом. Когда-то Эмилиано мне говорил, что я страдаю обычной болезнью людей честолюбивых, но неуверенных, но в эти дни кое-что во мне изменилось. Впервые я ощущала себя крепко сидящей в седле лошади – фаворита скачек и чувствовала в душе спокойную волю к победе. Поэтому я и хотела полной ясности и определенности. Я хотела знать людей, на которых могу рассчитывать, и тех, кто попытается вышибить меня из седла. И если уж мне суждено быть в этой пьесе главной героиней, я хотела самостоятельно сыграть свою роль до конца.

– Это все благодаря тому старому уставу акционерного общества, принятому еще Эдисоном Монтальдо, – начал объяснять Декроли. – По нему получалось, что правая рука не должна знать того, что делает левая. Сестры Монтальдо нуждались в деньгах, чтобы заткнуть бреши, образовавшиеся в результате их глупой политики.

– Это мне уже известно, – заметила я, делая над собой усилие, чтобы сохранять спокойствие.

– Джанни Монтальдо был среди компаньонов того банка, в который они обратились. И именно он перекупил у них эту долю. Но я не хотел говорить вам об этом.

– Почему же, если вы мой адвокат?

– Потому что я еще и адвокат Джанни Монтальдо, – заявил наконец Декроли.

– Ах, вот оно что!.. – прокомментировала я его краткое заявление, которое вмиг заставило слететь с моего лица маску равнодушия, во все время этого разговора защищавшую меня.

– Эта видимая двойственность, – обезоруживающе мило улыбнулся он, – совершенно не должна беспокоить вас, поскольку ваши интересы совпадают.

Я сдержала вздох облегчения, уже готовый вырваться из моей груди, и взглянула на него с подозрением.

– Понимаю, – проговорила я, не понимая на самом деле ничего.

– Должен добавить также, что Джанни не знает, как не знают и другие наследники, что именно вы держите большую часть акций. Думаю, Джанни рассказал матери об этих своих шести процентах просто для того, чтобы доставить ей удовольствие.

Возможно, так оно и было, но все это не казалось мне еще настолько убедительным, чтобы рассеять все мои подозрения. Единственное, в чем я была уверена, так это в том, что плутаю в каком-то лабиринте, выхода из которого пока еще не видно. Кроме того, складывалось впечатление, что, демонстрируя мне свою преданность и расположение, Овидий говорит все же меньше, чем знает на самом деле. И это заставляло меня держаться настороженно.

Теперь стало ясно, к примеру, что Джанни Монтальдо, исключенный некогда из семейного дела, возымел желание снова войти в игру. И заручился для этого долей в шесть процентов. Но чего ради он предоставит их в мое распоряжение, сделав меня тем самым абсолютной хозяйкой издательства? Неужели только для того, чтобы доставить удовольствие матери, которая решила воплотить в жизнь план Эмилиано? Или у него есть какие-то свои планы?

Существовала ведь и другая возможность. Не исключено, что Эстер посоветовала ему сделать так, чтобы потом держать в руках и меня. Она хочет, чтобы я вошла в игру, но на условиях Джанни Монтальдо, который останется вместе с ней стрелкой этих весов. И если я вдруг не соглашусь на ее условия, Эстер может изъять у меня свои одиннадцать процентов и убедить Ипполиту забрать ее четырнадцать, которые, вместе с пакетом Джанни, составят добрые тридцать один процент против моих двадцати.

– Овидий, почему я чувствую себя в какой-то западне? – спросила я, вставая и направляясь к террасе.

Я нарочно повернулась спиной к женевскому адвокату, потому что боялась прочесть на его лице и в его взгляде подтверждение обуревавших меня сомнений.

– Потому что вы в самом деле находитесь в западне, Арлет, – ответил он спокойно. – А поскольку вы человек умный, вы это осознаете сами. И это естественно, потому что все такого рода дела содержат в себе скрытые ловушки.

Овидий покинул свое место у вентилятора и подошел ко мне.

Была уже глубокая ночь, но духота все не спадала. Я смотрела на опаловое небо, сливающееся на горизонте с бесконечными рядами крыш, ощущала аромат герани, поникшей от жары, и слушала далекий шум уличного движения, не уменьшавшегося даже в этот поздний час.

– Мне казалось, что я смогу укротить тигра, – сказала я. – И это была чудесная иллюзия. Но сейчас такое впечатление, что я стою перед гремучей змеей, которая с минуты на минуту может броситься и укусить.

Овидий Декроли сделал жест рукой, говорящий, что я преувеличиваю.

– Тигры, змеи, – иронически сказал он. – В вас просто заговорила сейчас журналистка. Трудности есть и всегда будут. Но, с другой стороны, я никогда и не обещал вам увеселительную прогулку.

Я хотела ответить, что пустота, образовавшаяся в моей жизни с уходом Эмилиано, усиливает мои страхи, но вместо этого вдруг спросила его:

– А вы знали, что у Эмилиано был рак печени и что покончил он с собой из-за этого?

– Нет, я этого не знал, – ответил он, не придав большого значения такому открытию.

Я вдруг начала рыдать, приглушенно, но неудержимо. Я вспомнила Эмилиано, красивого, сильного, непобедимого, но уже смертельно больного, в то время как я даже не подозревала об этом.

Несколько мгновений спустя я почувствовала руку Овидия на своем плече. Осторожно он привлек меня к себе.

– У тебя никогда не было легкой жизни, Арлет, – сказал он, неожиданно перейдя на «ты». – Я помогу тебе. Я сделаю это, потому что обещал Эмилиано и потому, что я твой адвокат. Я помогу тебе, потому что верю в тебя.

Его объятие было нежным и дружеским, а голос подействовал на меня успокаивающе. Я вспомнила в этот миг своего отца. В детстве я всегда бросалась в его объятия, когда чувствовала себя слабой, и крепкие руки отца внушали мне уверенность, в которой я так нуждалась.

Овидий протянул мне свой платок, чтобы я вытерла слезы.

– Все будет хорошо, поверь мне, – сказал он с искренним убеждением. – Стойкости и ума тебе не занимать.

Я, всхлипнув, ответила «да», хотя и не чувствовала себя в этот момент ни сильной, ни достаточно умной.

– Я пытаюсь научиться читать между строк, – призналась я. – Но это занятие не из легких.

– Но не такое уж и трудное, – возразил Декроли, придавая мне веру в успех. – Держись, – сказал он, прощаясь.

Через несколько часов для меня должен был начаться трудный день. Мне предстояло встретиться с сотрудниками Овидия, которые пункт за пунктом разработают для меня стратегию. И мне следовало бы сейчас чувствовать себя генералом накануне сражения, а я вместо этого хотела бы избежать этого боя, спрятаться за чью-нибудь спину.

Я легла в постель и неожиданно быстро уснула. Мне снилось, что я пытаюсь вскочить в какой-то поезд, забитый людьми, на ходу и никак не могу этого сделать. Ступенька вагона слишком высока для моих ног, уже потерявших опору. Я тянулась, тужилась, пытаясь добраться до нее, но у меня ничего не получалось. А в окна на меня насмешливо глядели другие пассажиры, и никто не хотел мне помочь.

Проснулась я, когда солнце стояло уже высоко. Проснулась усталой и в отвратительном настроении. Вспомнив об Овидии, я почувствовала себя немного лучше, но сон, который я видела, по-прежнему казался мне символом всей моей жизни.

Глава 3

В ожидании, пока соберутся все акционеры издательства «Монтальдо», я любовалась на белых лебедей, величественно скользивших среди нимф на пруду виллы «Эстер». Я приехала по своей извечной привычке заранее, и Фабрицио, который принял меня с дружелюбной приветливостью, составлял мне сейчас компанию.

– А где черный лебедь? – спросила я, вспомнив рассказы Эмилиано.

Фабрицио с некоторым удивлением посмотрел на меня своими добрыми глазами.

– Его больше нет, – ответил он.

– Умер? – спросила я.

– Этого я не знаю, – пожал плечами Фабрицио. – Знаю только, что черный лебедь улетел.

– Когда? – допытывалась я.

– Когда умер Эмилиано. Это случилось летним вечером. Неожиданно для всех он вдруг поднялся в воздух и начал кружить над прудом. Сначала он набирал высоту с трудом, но потом поднимался все выше и выше. Садовник видел, как он трижды облетел вокруг всего парка, прежде чем отдалиться, превратившись в черную точку на фоне гор, и окончательно исчезнуть. Садовник клянется, что слышал при этом какое-то странное мелодичное пение, разносящееся по округе, – не очень охотно пояснил Фабрицио.

– Лебеди поют перед смертью, – тихо сказала я.

– Это легенда, – ответил Фабрицио. – Но, как бы то ни было, очень странно, что Эмилиано и лебедь исчезли одновременно.

Легкий ветерок погладил мне щеку, словно нежное касание крыла.

– Нет, не странно, – возразила я. – По-моему, они улетели вместе к другим, более чистым и высоким небесам.

Мне хотелось верить в это на самом деле. Ведь если так, то мой друг все же не настолько одинок в этом бесконечном путешествии в вечности, в холодной, может быть, пустоте.

Фабрицио не стал спорить со мной. Он посмотрел на лебедей и перевел взгляд на озеро, погруженный в какие-то давние свои воспоминания.

– Там, возле пристани, была прежде старая гостиница, – сказал он. – В детстве мы с Эмилиано ходили туда рыбачить и относили улов хозяину. Его звали Моссотти. Он жарил нам рыбу на углях, и мы вдвоем, сидя там под навесом, ели ее, запивая газировкой.

Почему Эмилиано никогда не рассказывал мне этот эпизод, которому Фабрицио придавал такую важность и который нравился мне тем, что приоткрывал чувства, сближающие двух братьев?

– Уходя, Эмилиано унес с собой часть моей жизни, – задумчиво произнес Фабрицио. – У нас была с ним привычка ходить по деревенским остериям, болтать, сидя там, и пить красное вино. Мы говорили с ним обо всем: о книгах, о женщинах, о работе. Даже в зрелом возрасте, хоть и не так часто уже, мы продолжали делать это. Однажды он мне сказал: «Я познакомился с одной девушкой. Ее зовут Арлет. Она покорила мое сердце». В этом старомодном выражении, которое заставило его самого слегка покраснеть, была правда о встрече на всю жизнь. Так я узнал о тебе. И я полюбил тебя, даже еще не будучи знаком с тобою.

Я слушала рассказ Фабрицио, глядя на белых лебедей, которые величаво плавали среди нимф, и глаза мои наполнялись слезами.

Слуга-филиппинец пришел позвать нас, и мы последовали за ним на виллу. Когда мы входили в дом, Фабрицио бросил на меня долгий ободряющий взгляд, и я ответила ему ласковой улыбкой.

В гостиной, где витал едва уловимый аромат ладана, все наследники Монтальдо уже собрались и вместе со своими адвокатами поджидали меня. Эстер сидела за столом на месте, некогда принадлежавшем ее мужу. У Ипполиты Кривелли был усталый и болезненный вид – она казалась старше своей бывшей свекрови. Франко Вассалли смотрел на меня со своим обычным испытующим выражением, а Джанни Монтальдо окинул веселым оценивающим взглядом. Лола и Валли сидели в таких напряженных позах, что, казалось, долго не выдержат ожидания. Я кожей чувствовала напряжение, витающее в воздухе.

Все оделись подчеркнуто элегантно, словно сошли с глянцевой обложки модного журнала. И я не отстала в этом от них. Как и они, я выставляла напоказ великолепный загар, прическу от лучшего миланского парикмахера и модное платье отличного покроя.

Овидий пошел мне навстречу и почтительно указал на кресло. Я уселась с медлительной сдержанностью важной особы, озабоченная тем, чтобы скрыть свое волнение и страх перед этой баталией.

Медленным взглядом я обвела лица присутствующих. Все знаменитое семейство Монтальдо было сейчас в сборе в желтой гостиной, и на этих людей стоило внимательно посмотреть.

Джанни и Франко были сыновьями одного отца, но между ними не было ни малейшего сходства, если не считать маленькой ямочки посреди лба. Они приходились моей дочери дядьями, а Валли, значит, она могла бы звать тетей. Лола была посторонней здесь, по сути дела, была незаконной, но она этого не знала и взирала на меня с оскорбленным видом человека, вскормившего змею у себя на груди. То же самое выражение я, по правде говоря, читала и на лицах всех присутствующих, исключая, может быть, Ипполиту и Эстер. Но и хозяйка дома уже не была столь приветлива со мной, как во время нашей последней встречи. Сейчас она казалась скорее кошкой, защищающей своих котят, чем милой и интеллигентной пожилой дамой. Ипполита же, наоборот, улыбалась мне почти сообщнически. Я сразу поняла, что имею в ее лице верную союзницу. Другие же Монтальдо стояли против меня глухой стеной, как против чужака в их общих владениях, хотя и разоренных порядком междоусобной войной.

Благодаря урокам Декроли и его сотрудников я уже знала все детали реального положения дел и была готова к схватке. Кроме того, мне была известна история всех присутствующих здесь, даже в самых интимных ее аспектах. Это был мой туз в рукаве. Они меня не любили, но я должна была отстоять свои права, используя для этого любые средства. Овидий меня предупреждал накануне:

– Они соберутся там, наточив когти, готовые сообща растерзать тебя. И Эстер будет на их стороне, не заблуждайся на ее счет. Она питает к тебе слабость и любит твою дочь, которая плоть от плоти ее, но не поступится интересами семьи ради вас. Ее главная цель, видимо, в том, чтобы Джанни снова мог войти в дело.

Овидий сам открыл это собрание. Он напомнил, что Эмилиано перед смертью перевел на счет швейцарского финансового общества свою долю акций, что Эстер и Ипполита присоединились к этой операции и что теперь это финансовое общество моя собственность, что делает меня обладательницей самой "большой доли акций «Монтальдо». От моего имени он заявил, что я ищу партнера, готового предоставить мне недостающие шесть процентов, и что при наличии разумного компромисса от такого варианта выиграют все.

– Согласно данному ранее обещанию синьоры Монтальдо, этим партнером, – сказал адвокат, – мог бы стать ее сын Джанни. Не так ли? – поочередно глядя то на мать, то на сына, спросил он.

– Что касается меня, то я не против, – начал Джанни, в то время как у Лолы и Валли позеленели лица. – Но я хочу знать, что я буду иметь взамен.

– Кресло исполнительного директора, – заявила я.

Это был тот самый пост, которого он лишился, когда его исключили.

– Хорошо, – кивнул он. – Но я хочу максимальных полномочий.

Наступила долгая тягучая тишина. Я ждала, что Эстер скажет что-нибудь, но она молчала. Тогда слово опять взял Декроли:

– Это означало бы, что моя клиентка окажется президентом чисто номинальным.

– И все же это было бы прекрасное положение для нее, – бросил Джанни.

– Ну да, совсем как у английской королевы: главенствовать, но не управлять, – прокомментировала я, с трудом сдержав вспышку гнева от этого неожиданного удара ниже пояса. – А все решать будет премьер-министр.

Теперь я понимала, какую почетную, но чисто номинальную роль уготовила мне эта семья в своей фирме. Эстер была явно согласна с этой позицией, и, если бы я воспротивилась, она тут же забрала бы свои акции из моей компании и перевела их своему сыну Джанни. На моей стороне оставалась лишь Ипполита, но этого было явно недостаточно, чтобы победить остальных.

Именно в этот момент, скучающая и усталая, она подала свой голос:

– Я обещала Эмилиано, что буду уважать его волю, – сказала она, – и тот факт, что его больше нет в живых, ничего не меняет. Если он хотел передать свои капиталы Арлет, у него, наверное, были для этого свои основания. Учитывая это, я голосую за нее. Что же касается тебя, Франко, – обратилась она к сидящему напротив сыну, – я надеюсь, что ты сделаешь то же самое. Давайте решим это все поскорей и закроем собрание.

По правде говоря, мне не совсем было ясно, что двигало Ипполитой сейчас, откуда такая неколебимая верность человеку, который был ее мужем всего лишь несколько месяцев, да к тому же давно, больше тридцати лет назад. Объяснение могло быть только одно: она все еще пыталась искупить свое прошлое.

– Я тоже в свою очередь хочу спросить, что я буду иметь в обмен на доверие Арлет, – сказал Вассалли.

– Телевизионную сеть Монтальдо. И все провинциальные газеты, – выстрелила я в упор.

Это было в точности то, о чем мы договорились с Овидием. Речь здесь шла о сухих ветвях, о тех убыточных на сегодняшний день секторах, которыми я могла поступиться.

Франко Вассалли кивнул:

– Это хорошее предложение.

– Но этого недостаточно для синьорины Аризи, если наша мама не окажет ей свое содействие, – заявила Валли, обратив к матери умоляющий взгляд. – Разве не так, мамочка?

Эстер молчала, и я понимала раздиравший ее душу конфликт, конфликт между разумом и чувством. Она была женой великого предпринимателя и умела ценить способности людей. Главное для нее было спасение издательства, и она верила в способности Джанни повернуть судьбу всего дела в более благоприятную сторону. И вот теперь все зависело от нее.

Я почувствовала, как сильная рука Овидия сжала мое плечо. Никто не рискнул нарушить молчание. Все ждали, что скажет Эстер. Но она продолжала молчать.

На пике невыносимого напряжения тишину прервала Лола:

– Это папино издательство. Это достояние нашей семьи.

Реплика была произнесена так взволнованно и патетично, с таким расчетливым пылом театральной актрисы, что я бы не удивилась, если бы присутствующие зааплодировали. И возможно, они готовы были уже это сделать, но только я не дала им для этого времени.

– Значит, по-вашему, тот, кто не принадлежит к семье, должен быть исключен? – Я вперилась глазами в Эстер, делая упор на каждом слове. – Но вы ведь не собираетесь следовать этому критерию? Не так ли, синьора Монтальдо?

Я видела, как лицо Эстер побелело, костлявые старческие руки вцепились в подлокотники кресла, и почувствовала на себе ее тяжелый, как камень, взгляд, полный немого укора. В ответ я слегка улыбнулась ей с виноватым видом. И все же ей было ясно, что я пойду до конца, чтобы выиграть эту партию.

– Что она имеет в виду? – недоумевая, спросила Лола.

Но Эстер опередила меня, не дав мне ответить.

– Арлет напомнила мне о моем обещании… – сказала она и взглянула на Лолу.

Я знала, что с этой дочерью, последним ее ребенком, у нее связана память о большой любви. И я почувствовала себя червем, понимая все это. Но я все равно не сделала бы сейчас ни шагу назад, готовая противопоставить их отказу весь тот цинизм, на который никогда не способна была прежде.

– … И нужно признать, что Арлет права, – продолжила Эстер. – Я тоже, как и Ипполита, дала ей обещание. Я дала его в тот момент, когда была очень рассержена на тебя, Лола, и на тебя, Валли, за все те неприятности, что вы доставили мне. Мой гнев прошел, но обещание я нарушать не собираюсь. Арлет получит мою долю акций. И да хранит ее бог!

Дело было сделано. Отныне я, Арлет Аризи, была фактически владелицей издательского дома «Монтальдо».

Все ушли. В кабинете Эдисона остались только мы с Овидием.

Я подошла к окну и взглянула на закат над озером. Казалось бы, я должна ликовать, а я, наоборот, чувствовала себя раздавленной.

– Ну что ж, пора уходить и нам, – устало сказал Овидий.

Я обернулась и взглянула на него. Он стоял посреди комнаты, засунув руки в карманы брюк, и лицо его еще хранило следы напряженности от этой короткой, но изнуряющей схватки.

– Конечно, – ответила я. – Иди. Через минуту я догоню тебя.

– Я подожду в саду, – кивнул он и вышел, оставив меня одну.

Я оглянулась вокруг. Кресла сдвинуты как попало, на столиках пепельницы с окурками и пустые стаканы. На спинках и сиденьях некоторых кресел еще сохранялись следы тел тех, кто занимал их. Я подняла заколку для волос, упавшую на ковер. Это был черепаховый гребень, украшенный крохотным бриллиантиком. Это была заколка Эстер. Я подошла и села в кресло за письменным столом, то самое, что несколько минут назад занимала она. Оперлась руками о стол, опустила на них голову, закрыла глаза и попыталась расслабиться.

Я была недовольна, очень недовольна собой. Да, я добилась своего, но лишь потому, что пригрозила Эстер страшным ударом. Ударом ниже пояса, подлым и низким. И теперь я ясно отдавала себе отчет в том, что была на грани какой-то гнусности: на волосок от того, чтобы разгласить тайну этой уже сделавшейся для меня родной семьи, лишь бы получить для себя преимущества. Моя победа имела горький привкус. Было бы прекрасно позвонить сейчас матери и сказать ей: «Дело сделано. Я отомстила за нас. За все твои поражения и мои». Да, это было бы прекрасно, если бы я могла сказать ей именно так. Но я не могла, потому что в действительности я проиграла.

Только в этот момент я ощутила всю страшную разлагающую силу власти и денег и только теперь поняла, что сделала для меня Эстер. Она помешала мне говорить не для того, чтобы спасти себя, но чтобы спасти меня. Она уберегла меня от подлого поступка. Она пошла против своих детей, против собственных интересов, лишь бы я не запачкалась.

Если бы Эмилиано был сейчас жив, у меня не хватило бы смелости посмотреть ему прямо в глаза – настолько я стыдилась того, что сделала. Беспощадный голос совести говорил мне, что Эмилиано ошибался на мой счет. Все они ошибались. Только Навелли, главный редактор «Оридзонти», оценивал меня верно и обращался со мной именно так, как я этого заслуживала.

Потерпевшей поражение на этом семейном совете была именно я. Я была одинока, до отчаяния одинока на вершине той пирамиды, на которую стремилась взойти, пирамиды богатства и власти.

Я встала из-за стола и вышла на воздух. Спустился вечер, и с озера потянул легкий ветерок. Я взглянула вдаль за озеро в сторону гор, пытаясь угадать то место среди их темнеющих вершин, куда навсегда улетел черный лебедь.

Какое страшное слово «навсегда»!

– Я отвезу тебя домой, – услышала я за спиной заботливый голос.

Овидий подошел ко мне и обнял за плечи.

– А где остальные? – спросила я.

– Все уехали, – ответил он.

– А Эстер? Фабрицио?

– Они тоже.

Мы сели в машину и добрую часть пути проехали молча.

– Знаешь что, Овидий, – сказала я, наконец. – Я все решила переиграть. Я передумала. Позаботься завтра обо всем. Сделай это немедленно, завтра же утром.

Овидий согласно кивнул, не отрывая взгляда от дороги.

– Я знал, что в конце концов ты откажешься, – только и сказал он.

А я уже думала об Эми. Когда-нибудь она вырастет, и я расскажу ей нашу историю, мою и Эмилиано. Мне хотелось бы, чтобы у нее были основания гордиться мной. И еще мне страшно хотелось в этот момент почувствовать у себя на шее ее нежные детские ручки.

– Мне кажется, что так будет лучше, – пояснила я. – Джанни Монтальдо больше других подходит для того, чтобы руководить издательством. Он, конечно, всегда будет заботиться в первую очередь о своих собственных интересах, но зато сумеет сохранить от развала все дело.

На этом тема была исчерпана. Пускай мне не суждено было стать большим человеком в издательском бизнесе, но все же я оставалась богатой женщиной. А с таким человеком, как Джанни, во главе издательского дома «Монтальдо» нам всем, держателям акций, нечего опасаться за свое будущее.

В Милан мы приехали, когда было уже темно. Овидий остановил машину перед подъездом моего дома. Он вышел первым и открыл для меня дверцу.

– И что ты собираешься делать теперь? – спросил он.

– То же, что и всегда. Буду заниматься журналистикой. Полагаю, что хоть теперь-то Навелли будет обращаться со мной уважительно. Надеюсь, он не откажется взять меня на мое прежнее место?

– На этот счет я готов заключить пари, – ответил он мне, улыбнувшись.

– А ты что собираешься делать? – спросила я.

– Как всегда, – ответил Овидий. – Буду работать и буду заботиться о твоих интересах.

– Я имела в виду, что ты собираешься делать сейчас, в данный момент.

– Пожалуй, мне пора возвращаться в Женеву, – уклончиво ответил он.

– Не хочешь подняться ко мне? Квартира у меня скромная и кондиционера нет. Но зато есть отличный вентилятор. И к тому же, честно говоря, я чувствую себя такой одинокой.

Когда мы пришли домой, я распахнула все окна и включила вентилятор. А когда повернулась к Овидию, то оказалась в его объятиях. И, уткнувшись носом в его плечо, зарыдала, как девочка.

– Черный лебедь, – сквозь слезы сказала я, – давно улетел. А мне хочется снова начать жить…

Примечания

1

Морис Утрилло (1883–1955) – французский художник, мастер лирического городского пейзажа. (Здесь и далее примеч. пер.).

2

ОВРА – тайная фашистская полиция, созданная Б. Муссолини.

3

Пьетро Бадольо (1871–1956) – итальянский маршал, ставший премьер-министром Италии после смещения Муссолини в июле 1943 года.

4

Здесь и далее имеется в виду роман Э. Сальгари «Два тигра».

5

Район Ломбардии.

6

Тичино – один из кантонов Швейцарии, где большинство населения составляют итальянцы и официальный язык – итальянский.

7

Джойя – радость (ит.).

8

Я люблю тебя, моя Поли! (нем.)

Content

Ева Модильяни
Черный лебедь

1985 год ЛЕТО

1990 год АРЛЕТ

1940 год СЕМЬЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

1939 год ЭСТЕР

1940 год СЕМЬЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

1990 год АРЛЕТ

Глава 1

Глава 2

1940 год СЕМЬЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

1943 год СЕМЬЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

1990 год АРЛЕТ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

1944 год СЕМЬЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Апрель 1945 года

Июнь 1948 года МИЛАН

Глава 1

Глава 2

Глава 3

1990 год АРЛЕТ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

1949 год

1952 год

1990 год АРЛЕТ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Примечания