Луиджи Малерба

Итака навсегда

Luigi Malerba

ITAKA PER SEMLE

© ARNOLDO MONDADORI EDITORE S.p.A 1997

© КОМПАНИЯ «МАХАОН», 2003

©. ДВИН, ПЕРЕВОД С ИТАЛЬЯНСКОГО, 2002

Одиссей

Я часто спрашивал себя, почему вода в море соленая, если реки, впадающие в него, — нет, и дождь, льющий с неба, тоже несоленый. Ответа я так и не нашел и вновь задаю себе этот вопрос сейчас, когда, разбуженный ветром от долгого сна, я сижу на каменистом берегу, который вроде должен быть берегом Итаки, хотя узнать его трудно.

Растерянно оглядываюсь вокруг, но не узнаю ни каменистого берега, ни этой иссушенной земли, на которой растут оголенные морскими ветрами деревья, ни очертаний гор, ни неба цвета морской воды. И еще я спрашиваю себя: откуда взялись эти принесенные дождями обломки красного пористого камня, скатывающиеся по склонам горы? С каждой грозой какой-то кусочек мира уносит в море вода, увлекающая за собой почву и камни, роющая рвы и обнажающая корни деревьев. Неужели настанет время, когда исчезнут острова и горы и насыщенное землей море превратится в большую равнину?

Много лет тому назад я исходил все холмы моей Итаки, охотясь на оленей и кабанов, но не помню, чтобы нога моя ступала по этим пористым камням, обломки которых валяются вокруг, обкатанные ветром и морскими волнами. Откуда берется в морской воде соль? Откуда взялись эти усеявшие морской берег красные пористые камни? Так где же я нахожусь? Куда высадили меня феакийские моряки — на берег Итаки или куда-то еще? Никогда не доверял морякам — самым лживым людям на свете.

Тяготы войны и долгого путешествия сделали меня подозрительным, вот я и думаю, что высадившие меня здесь феакийские моряки завладели щедрыми дарами, которые царь Алкиной погрузил для меня на судно, и оставили меня на берегу первого же попавшегося на пути пустынного острова, чтобы избавиться от обременительного пассажира. По беспокойному выражению их лиц я понял, что им не терпелось, помотавшись по морю, возвратиться к себе домой. Но, с другой стороны, если бы они хотели завладеть моими сокровищами, то могли бы бросить меня как-нибудь ночью в глубокое соленое море и не приставать к этому обрывистому берегу. А может, они просто решили похитить сокровища, но не предавать меня смерти собственными руками из жалости, свойственной порой даже самым жестокосердым людям?

Но вон что-то поблескивает под густыми ветвями оливкового дерева у входа в глубокую пещеру. Да это же те самые золотые и серебряные кубки и чаши, которыми царь феаков одарил меня перед моим отплытием. Сейчас я укрою их получше ветками и заложу камнями, чтобы они не попались на глаза какому-нибудь бродяге.

Так я и не знаю, эта земля — моя Итака, островок, затерявшийся в океане, или берег незнакомой страны? Не знаю, кто здесь живет — добрые люди или гиганты с единственным глазом во лбу. Я оглядываюсь и не могу понять, моя ли это родина, и спрашиваю себя, как может эта скудная и дикая земля быть тем краем, о котором я мечтал все долгих девять лет войны и еще десять лет опасных путешествий и разных приключений. Каждый знает, что воспоминания о родных местах обманчивы. Вдали от них, среди опасностей, мой каменистый остров представлялся мне зеленым цветущим садом, хотя на самом деле здесь могут найти себе прокорм лишь овцы и козы, глодающие жесткую траву на каменистой почве, да стада свиней, жиреющих на желудях в верхней, лесистой части острова. В конце концов я понял, что не следует путать мечты с действительностью.

Но, убеждая себя, что годы Троянской войны были очень долгими, я кривлю душой, потому что они-то как раз промелькнули в моей жизни особенно быстро. Мучительные и все же счастливые годы. Могу даже похвастать: мое участие сыграло решающую роль в победе ахейцев. Я говорю «победа», но не уверен, можно ли назвать этим словом уничтожение города и творившиеся у его стен жестокости, о которых я сам столько рассказывал на долгом обратном пути, представляя их славными подвигами.

Я уехал с Итаки как царь, а возвращаюсь в свой дом тайком, в отрепьях нищего, которые нашел в одной из пещер на берегу моря и которые позволят мне тайно узнать всю правду о том, что произошло здесь за время моего отсутствия. Верны ли дошедшие до меня слухи, что мой дом полон женихов, настойчиво домогающихся руки Пенелопы и жаждущих занять мое место во дворце и на супружеском ложе? Как ведет себя Пенелопа с этими претендентами? Каким стал Телемах, которого я оставил младенцем? Сохранились ли мои владения и чем занимались в мое отсутствие казначеи, слуги и служанки?

Неужели двадцать лет пущены по ветру? Двадцать лет забвения… Неужели никто не соберет воедино рассказы участников войны о подвигах Ахилла, троянца Гектора и микенца Агамемнона— воинов, сильных духом, но недалеких, — об их ярости и жестокости, а главное, о придуманном мною деревянном коне, позволившем нам захватить Трою и возвратить прекрасную Елену царю Спарты Менелаю.

Когда я вспоминаю о том, сколько тягот и мук пришлось перенести, сколько жизней загубить ради такой неверной женщины, как Елена, у меня голова идет кругом. Но если я и забуду, из-за чего началась эта самая нелепая война на свете, то мне хотелось бы, чтобы на скрижалях истории сохранились для грядущих поколений события, которым не суждено повториться, ибо они уже принадлежат древности.

Ни одной женщине на свете не дано больше родить таких героев, как Ахилл, Гектор и Агамемнон. Спарта Менелая и Микены Агамемнона возвеличились благодаря звону оружия. Жить им суждено столько же, сколько и камням, из которых они построены, и теперь они — крошечный кусочек истории. Но память обманчива, а история лжива, потому что люди хотят помнить и слушать сказки, а не суровую и простую правду.

Чего со мной только не случилось за эти двадцать лет, но кто скажет, сколько всего случилось на Итаке за время моего отсутствия? Если я не узнаю даже свою родную землю, остававшуюся такой в веках, то как же должна была измениться Пенелопа и смогу ли я теперь узнать своего сына Телемаха, тогда — младенца в колыбели, а ныне — мужчину? Какие чувства могут они испытывать ко мне, мужу и отцу, на столько лет покинувшему родину и семью?

В общем, надо действовать осмотрительно, вступить в свое царство неузнанным и со всеми предосторожностями, которые диктует мне опыт. Как знать, могу ли я рассчитывать на Телемаха и на верность Пенелопы, о которой я думал постоянно — и в грохоте сражений, и в реве морских бурь.

Дети остаются твоими детьми, даже если ты для них незнакомец, даже если в силу обстоятельств они настроены по отношению к тебе враждебно, но жена, предавшая тебя, становится чужой, потому что вас не связывают узы кровного родства. Все эти годы я не сомневался в Пенелопе, зато сомнения охватывают меня именно теперь, когда ноги мои ступают по иссохшей земле моей Итаки.

Когда грозные волны обрушивались на мой корабль, когда ветер ломал крепкие мачты, на которых держались паруса, мысли мои устремлялись к Пенелопе, дожидавшейся, как я надеялся, моего возвращения, это они давали мне силу выдерживать невзгоды, которыми боги, завидуя моим успехам, хотели затруднить мое возвращение. Так почему же я боюсь, что мое многотрудное возвращение окажется бесцельным? Почему как раз тогда, когда вера могла бы подкрепить мои иссякающие силы, боги вновь ополчились на меня и помутили мой разум всеми этими сомнениями? Многие годы в ушах у меня стояли радостные вопли богов после каждодневного пиршества на Олимпе; сейчас же они смолкли, а блестящая раковина, в которой я слышал голос Пенелопы, осталась на судне. Мне не хватает этой раковины больше, чем криков пьяных богов. Но стоит ли оплакивать раковину, если вскоре я смогу услышать голос самой Пенелопы?

Подняв глаза к небу, я вижу в вышине черных соколов с их квадратными крыльями и парящим полетом — так и кажется, что они неподвижно висят в густой небесной сини. Если память мне не изменяет, соколов нечасто можно было увидеть в небе Итаки. Неужели земли здесь больше не возделываются, отчего на них развелось множество гадов -добычи хищных птиц?

Пенелопа

Я сосчитала дни, месяцы и годы. Получившаяся цифра приводит меня в ужас. День за днем я устремляла свои мысли к любимому Одиссею. Ночь за ночью тысячу раз перебирала в памяти наши счастливые дни и часы любви. Когда-то я пыталась разделить и его тревоги и в конце концов скрепя сердце смирилась даже с его отъездом на войну, бывшую, возможно, справедливой для Спарты и Микен, но несправедливой к нашей супружеской жизни и, уж конечно, вредоносной для Итаки.

Троя была так далека от наших дум и от нашего счастливого острова, а война так чужда нашим интересам, что Одиссей охотнее остался бы дома, со своей семьей и обожавшими его подданными. Но как помешать ему уехать на войну, если к нему взывали все остальные народы Эллады? Я пыталась задержать мужа, но его старая няня Эвриклея отказалась помочь мне в этом. Достаточно было перебить ему руку или ногу рукояткой секиры. Разве это трагедия? Трагедией стал его отъезд.

Маленькую Итаку, счастливую и процветающую, омывали воды океана, наши стада паслись в горах, укрытые от глаз грабителей, женихи мирно управляли своими землями. Но когда отсутствие их царя Одиссея против ожидания слишком затянулось, они начали проявлять признаки беспокойства, а потом и вовсе вторглись в наш дворец, стали здесь пировать и требовать, чтобы я изменила своему супругу с одним из них и приготовилась к новой свадьбе. Проклятье богов пало на мой дом, превратившийся для меня в тюрьму, а для женихов — в пиршественный зал. Я никогда не смогу предать супружеское ложе, а если бы меня к этому и вынудили, между претендентами начались бы такие распри, что Итака и вовсе погибла бы.

Никогда еще я так сильно не нуждалась в мужской поддержке. Слишком затянулось твое отсутствие, мой любимый супруг, и я молю богов о том, чтобы любовь моя не обернулась горькой обидой, так неоправданно долго твое отсутствие. Троянская война завершилась уже много лет тому назад, а о твоем возвращении ходят противоречивые слухи, порой такие же неожиданные, как порывы борея. Я гоню от себя мысли о том, что ты стал жертвой бурь, бушевавших на море, но не знаю, можно ли верить тем, кто говорит, что ты жив, но находишься во власти сирен и колдуний, и даже тем, кто возвещает о твоем скором возвращении на Итаку.

А еще больше, чем чар сирен и колдуний, я боюсь мысли, что ты попал в сети одной из тех порочных женщин, которые по воле богов возникают на пути мужчин, и что именно в этом истинная причина твоего долгого отсутствия. Даже самые стойкие мужчины легко становятся жертвой подобных искушений. Много слухов достигло моих ушей, и я старалась не поддаваться им, опираясь на свою веру и любовь. Я слабая и одинокая женщина, но за эти годы сумела превратить свое ложе в неприступную крепость, тогда как ты бродишь невесть где по белу свету.

Мне удалось обмануть этих жадных и дерзких женихов сказкой о саване, который я тку днем (и распускаю по ночам), но чувствую, что их подозрения усиливаются, и мне не по себе, когда они перешептываются и противно ухмыляются.

Да, знаю, я не должна выдавать свои чувства, но эти долгие годы ожидания подорвали мое мужество. Слезы сами собой льются из глаз во сне, и когда я ночью просыпаюсь, чтобы распустить на станке полотнище, сотканное днем, подушка моя мокра от слез.

Одиcceй

Свинопас Эвмей — человек неотесанный, но благородной души, а главное, он сохранил верность своему царю Одиссею даже после двадцати лет моего отсутствия. Я предстал перед ним в обличье нищего, в рваном плаще и с нищенской сумой через плечо, согбенный и опирающийся на палку. Должно быть, я действительно очень сдал или так хорошо сыграл свою роль, что Эвмей не признал меня. Часто, когда мне доводилось охотиться в этих местах, он видел меня вблизи, у ограды, за которой паслись свиньи, да и во дворце, когда доставлял свинину к царскому столу. Он не узнал меня. Так-то и лучше.

Эвмей пригласил меня к себе в дом, где он живет вместе с молоденькой дочкой Галатеей, которая помогает ему пасти свиней, готовит еду и чинит одежду. Я переступил порог этого дома впервые: не подобает царю входить в жилище пастуха, и раньше, когда я хотел войти туда, меня удерживали люди из свиты. А теперь, в нищенских отрепьях, я был радушно принят под крышей, где не мог находиться в царских одеждах.

Его хижина с соломенной кровлей сложена из белых камней, скрепленных глиной, но в ней чисто и дым очага не закоптил стены единственной большой комнаты. Пол в хижине глинобитный, а лежанка, предложенная мне Эвмеем, — просто камень, покрытый овечьими шкурами. Утвари в домике мало, но достаточно, чтобы сварить бобовую или полбовую похлебку и поджарить пару кусков мяса. В большой глиняной посудине плавали в рассоле маслины, которыми мы и закусили перед ужином, выплевывая косточки в очаг.

Мне удалось убедить Эвмея, что сам я с Крита, отпрыск тамошнего царя, девять лет сражался под стенами Трои вместе с Одиссеем, а вернувшись на родину и снарядив небольшой флот, вновь пустился в плавание, чтобы достичь Египта и заключить там торговые сделки. Но, сказал я, мои спутники нарушили договор и ограбили меня, и жизнь мне удалось спасти лишь ^благодаря моей богине-покровительнице. Я сказал также, что из той далекой страны меня увезли на финикийском корабле, чтобы продать в рабство. Во время плавания к берегам Фессалии, когда мои надсмотрщики причалили к острову, чтобы поохотиться и запастись пресной водой, мне удалось бежать с корабля и спрятаться в густом кустарнике.

— И вот я здесь, перед тобой, в нищенском рубище, на незнакомой мне земле.

— Это Итака, родина Одиссея, — сказал Эвмей.

Я столько жара вложил в свой рассказ, что меня самого растрогала печальная участь обездоленного и превратившегося в нищего царского сына. Бедняга Эвмей отнесся ко мне очень участливо, и было заметно, что он и дальше слушал бы мое повествование как прекрасную сказку о приключениях, мо я сказал, что прорицатель из меня не получится и чем дело кончится, мне неизвестно.

Никто не умеет рассказывать сказки лучше меня, но даже сознавая, что моя история — чистая ложь, я, к стыду своему, сам горько расплакался. Впервые я лил столько слез после того, как в царстве феаков я слушал Демодока, красочно воспевающего историю с троянским конем.

Что могло внезапно исторгнуть такие потоки слез из глаз хитроумного и мужественного Одиссея, этого непревзойденного лгуна и ловкого сочинителя всяких историй? Я отнес эту поразительную слабость за счет трудностей, которые подточили не столько силу моего тела — оно-то еще крепко хоть куда, — сколько мой дух, который подобным образом реагирует на слова, слетающие с моих же уст. Я не собираюсь рвать из-за этого на себе волосы, но, не сумев сдержать слез, я не могу побороть и огорчения по этому поводу.

Старина Эвмей, судя по всему, поверил каждому моему слову, а когда я сказал, что был товарищем Одиссея под стенами Трои, он обнял меня, вновь предложил погостить в его доме и выразил свою печаль оттого, что царь его так долго отсутствует. Он так демонстрировал свою верность, что я заподозрил было, не узнал ли он меня и не продиктованы ли его слова расчетливой лестью. Но потом я понял, что бедный пастух тревожится о судьбах острова и царства, которое уже двадцать лет держится на хрупких плечах Пенелопы и которое, по его словам, вот-вот будет ввергнуто в хаос братоубийственной войной, поскольку женихи из окрестных земель засели во дворце и требуют, чтобы Пенелопа выбрала себе среди них преемника Одиссея.

Эвмей назвал это братоубийственной войной, но потом признался, что был бы не против, если бы женихи перерезали друг другу глотку, да только жаль Пенелопу. У пастуха свои соображения насчет того, как решить судьбу царства.

Я же предпочел бы проникнуть во дворец под видом нищего, посмотреть на соперничающих друг с другом женихов, а потом, воспользовавшись подходящим моментом, пустить в ход оружие. Ясно, что я не смогу действовать в одиночку и не знаю, сумею ли вести себя так, чтобы меня не узнала моя собственная жена. Но как Пенелопа, которая, по словам Эвмея, хранит верность Одиссею, справляется со столь многочисленными претендентами на ее руку? На какие уступки идет она, чтобы не давать полной воли этим захватчикам?

Я засыпал вопросами Эвмея, который часто гоняет свиней на убой во дворец — для пиров женихов. Встречается ли с женихами Пенелопа? Кому из них она отдает предпочтение?

— Не может быть, — сказал я Эвмею, — чтобы такая красивая молодая женщина, как Пенелопа, могла держать их на расстоянии, ничем не поступаясь. Кто из женихов, по-твоему, пользуется ее особым расположением?

— Откуда тебе ведомо, чужеземец, что Пенелопа красива и молода?

— Одиссей часто мне рассказывал о ней. В перерывах между битвами воины всегда подолгу беседовали о своих женщинах.

Эвмей — простая душа, он не способен ни в чем подозревать свою царицу, которую любит, по его же словам, как богиню Олимпа.

— Но и у богинь Олимпа, — возразил ему я, — есть свои любимцы, и нередко богини ведут себя очень вольно, совсем как блудницы.

Эвмей на эти мои слова обиделся и, размахивая руками, стал громко упрекать меня:

— Попридержи язык, если не хочешь, чтобы тебя выгнали из этого дома. Что за непристойные речи слышат мои уши от чужестранца, которого я приютил под своей крышей? Как смеешь ты говорить о блудницах и бросать тень на царицу Пенелопу?

— Быть может, мой язык подвел меня и я оскорбил богинь Олимпа, — ответил я Эвмею, — но уж Пенелопу я никак не хотел оскорбить.

— Я знаю, — заметил Эвмей, — что в главных у женихов ходит Антиной, но это не значит, что его выбрала Пенелопа. И еще я слышал, что между женихами бывают ссоры и что Антиной, самый красивый и смелый из них, сумел всех себе подчинить. Больше я ничего не знаю, и то, что я тебе сказал, о чужеземец, — всего лишь болтовня служанок из дворца, а они все сплетницы и ненавидят друг дружку не меньше, чем женихи Пенелопы.

— Но сколько их, этих женихов?

— Мне известно, что они заполонили весь дворец, вот их сколько. А считать их я не считал.

— Десять? Пятьдесят?

— Мне доводится каждый день пересчитывать своих свиней, а женихов Пенелопы я никогда не считал. Думаю, их скорее пятьдесят, чем десять.

Я понял, что в одиночку мне не справиться с женихами, которые гораздо моложе меня, и прежде чем выступить против них с оружием в руках, надо как следует разузнать, чего они стоят. В надежде, конечно, что боги и фортуна меня не оставят своей милостью.

Пенелопа

Я сопротивляюсь осаде женихов дольше, чем Троя сопротивлялась осаде ахейцев, но не измерить временем дела, мысли и чувства женщины, у которой нет, в отличие от Елены, ни стен, нн оружия для защиты. Я прожила не сдаваясь месяцы и годы, я сравнивала свою личную войну с той далекой войной, которую вели осажденные троянцы, и все еще надеюсь, что в один прекрасный день появится Одиссей и изобретет нового коня, чтобы дать мне свободу. Это было бы справедливее, чем сражаться из-за прелюбодейки Елены, которую Одиссей предусмотрительно не взял в жены [1] и из-за бегства которой с Парисом разразилась ужасная война, тысячи людей были убиты и целый город уничтожен.

Время в разных местах идет по-разному, дни и годы осады Трои не сравнить с днями и годами моего одиночества здесь, на Итаке. А десять лет. прожитых мной и Одиссеем в разлуке после окончания войны? Кто тут потерпел поражение? Кто победил?

Да, я сумела продержаться дольше, чем троянцы, но женихи все еще осаждают меня, твердо решив сломить мою волю и опустошить мои закрома, дожидаясь, когда одиночество доконает меня и сделает легкой добычей. Немногим боги даруют привилегию скрашивать надеждой промежуток между одним днем ii другим, между одним годом и следующим. Бедная царица Пенелопа, где твоя корона? Сколько боли, сколько горечи, сколько бессонных ночей ждут тебя еще?

Прошлой ночью мне приснилось, будто на мне броня из вороненого железа и я держу меч — такой большой и тяжелый, что он оттягивает мне руку до самой земли. В таком виде я вошла в зал, где с шумом и грубыми песнями пировали женихи. Увидев меня, они онемели от страха, а когда я грозно подняла меч, бросились наутек, и дворец быстро опустел.

Не знаю, какой смысл вложили боги в этот мой сон; правдивое ли это пророчество или ложное обещание? Но к чему отыскивать скрытый смысл в таком ясном сновидении? Я лишь думаю, какую роль может сыграть в моей злосчастной жизни это ночное видение. Побуждает ли оно меня к чему-то? Но к чему? Что я могу сделать? Ни ответа, ни отзвука ниоткуда. Небо немо, а боги далеко. Нет, не так: небо далеко, а боги немы.

Сны — они как крики чаек, которые я толкую то так, то этак в зависимости от настроения. Последние дни в голосах чаек мне слышится страх, словно должно произойти что-то ужасное, но я хорошо понимаю, что все это плод моего неспокойного воображения и что не следует прислушиваться к глупым морским птицам, которые без всякой причины поднимают такой шум у меня над головой.

Одиссей

Каждое утро Эвмей приносит маткам, кормящим потомство, два котла вареной репы, сдобренной оливковыми жмыхами. Он повел меня смотреть матку, которая не может кормить всех своих новорожденных тринадцать поросят, потому что сосцов у нее только двенадцать. Каждый из двенадцати поросят завладел своим сосцом и не подпускает к нему тринадцатого, лишнего. Так что его Эвмей будет выпаивать козьим молоком, пока тот не научится есть самостоятельно.

— Тринадцать — несчастливое число, не знаю, удастся ли нам спасти поросенка, — заметил Эвмей, верящий в магию чисел.

— Тогда я скажу тебе, что на острове феаков правят тринадцать царей, и тринадцатый из них — Алкиной — самый богатый и могущественный. А когда Одиссей потерпел кораблекрушение вблизи этого острова, то всех двенадцать его матросов поглотили волны, а он, тринадцатый, спасся.

Эвмей посмотрел на меня с подозрением.

— А откуда ты знаешь это об Одиссее? Не мог же он у стен Трои рассказывать тебе о том кораблекрушении!

— Торговцы плавают по морям и заходят в порты. От них и можно услышать разные вести.

Мы со свинопасом вышли из загородки с матками в загон для остальных свиней, которых он сбил в стадо, чтобы с помощью Галатеи погнать его пастись в дубовую рощу. Было ясно, что он обидится, если я не пойду с ним. Пастух рассказал мне, что дважды в год, весной и осенью, ему приходится вырубать подлесок, чтобы свиньям было легче добывать корм — желуди, падающие с дубов. Кроме дочки Галатеи ему помогают еще двое парнишек, которые собирают на полянах желуди в корзины, чтобы запастись ими на зиму.

Свиньи издавали довольное хрюканье, роясь в сухих листьях, потом, приподняв головы, жевали найденные на земле желуди.

Каждый раз, выводя свиней на пастьбу, Эвмей прихватывает с собой лук и пучок стрел, чтобы поохотиться на диких кроликов.

— Когда я доставляю свиней женихам, мне перепадает только голова, а то и вовсе уши и хвост. Вот я и стараюсь подстрелить хоть кролика, чтобы Галатея могла изжарить его на вертеле или стушить в вине.

Когда мы брели с ним по лужайке, я вдруг увидел приближающуюся к нам стаю диких уток, не мешкая выхватил лук у Эвмея и, когда утки оказались у нас над головой, выпустил стрелу. С одного выстрела я сбил хорошую утку и, подобрав ее с земли, отдал Галатее.

Эвмей просто опешил от моего быстрого и точного выстрела, и в глазах его застыло удивление.

— Никогда еще не видел такого! — воскликнул он.

— Я с детства тренировался в стрельбе из лука, а во время Троянской войны у меня было предостаточно практики, — ответил я.

— Я тоже неплохой стрелок, но никогда еще мне не удавалось подбить утку на лету. Один Одиссей это умел.

Да, мне следует быть осторожнее, не то Эвмей заподозрит подвох. Я вернул ему лук и стрелы, и мы пошли под палящим солнцем к небольшому полю, на котором он выращивал репу.

— Репу тоже собираем на зиму, свиньи хорошо ее едят, да и для людей она годится — испеченная на жаровне, да еще с оливковым маслом, которого у нас на острове вдоволь, и щепоткой соли.

Домой мы возвратились на закате, свернув сначала к ручью, чтобы напоить свиней. Эвмей помыл колеса телеги, на которой он доставляет свиней в город, потом мы вошли в дом, сели у огня и стали есть приготовленную Галатеей похлебку из полбы и утку, зажаренную на вертеле и сдобренную листьями кресса, вероники и водорослями. Ели мы все это с маленькими лепешками, испеченными на раскаленном камне, а запивали свой ужин красным смолистым вином.

После ужина я терпеливо выслушал добряка свинопаса, захотевшего рассказать мне о своей жизни, о детстве, проведенном с отцом — царем с острова Сирос, о том, как похитили его морские разбойники финикийцы и продали в рабство Лаэрту — царю Итаки, ставшей ему второй любимой родиной. Рассказ его продолжался до поздней ночи, пока сон не смежил нам веки и мы не уронили голову на грудь.

Из всего сказанного за это время я уяснил себе, что Телемах в надежде узнать что-нибудь обо мне пустился в опасное и долгое плавание и достиг Пилоса в Мессении, чтобы поговорить со старым Нестором, а потом добрался до Спарты, где живут Менелай и Елена, возвращенная под супружеский кров после падения Трои.

Эвмей слышал от какого-то бродячего торговца, что две недели тому назад Телемах на своем судне уже покинул Спарту и в скором времени должен вернуться. Однако я заметил, что его тревожит возвращение Телемаха, так как он опасается, что женихи устроят ему засаду.

В общем, я прибыл на Итаку как раз вовремя, чтобы присмотреть за сыном, и решил поскорее отправиться в город прямо так, в обличье нищего, чтобы не дать женихам захватить Телемаха врасплох. Им мешает присутствие на острове сына Одиссея и его законного наследника.

— Беда, — сказал Эвмей, — что в такой опасный момент Одиссей находится где-то далеко от Итаки. То ли он потонул в морской пучине во время бури, то ли не устоял перед соблазном приключений, ведь Троянская война уже десять лет как окончилась. Слышал я, что некоторые воины вместо того, чтобы вернуться домой, заделались разбойниками.

— Так-то ты думаешь о своем царе?

— Да ты неверно меня понял! Я говорил о воинах, которые не хотели возвращаться к своим женам. А Одиссей — царь, и жена у него красивая и честная, он любил ее.

Помолчав немного, он высказал свое мнение:

— По-моему, у человека от войны с головой что-то происходит.

— Есть люди, которые рождаются воинами, — сказал я. — Ахилл, Агамемнон, Гектор, Аякс были героями меча и лука, и Одиссей ни в чем не уступал им, владел оружием так же ловко, но все же он был другим. Одиссей любил военные хитрости и всегда говорил, что в новых войнах победу будут приносить не грубая сила, а главным образом точный расчет и хитрость. Он даже утверждал, что эпохе меча и лука пришел конец и на смену ей приходит эпоха чисел и слов. Эвмей удивленно посмотрел на меня:

— Что он хотел этим сказать? Перед отъездом с Итаки Одиссей был первым по стрельбе из лука, а вот говорил ли он насчет чисел и слов, не знаю. Он любил рассказывать всякие истории, что верно, то верно, и всегда умел найти такие слова, что его все слушали.

— Даже под стенами Трои все любили слушать его рассказы, — заметил я.

— Слава о его подвигах докатилась и сюда, до Итаки, и все говорят, что Троя пала, когда в город вкатили придуманного Одиссеем деревянного коня, в брюхе которого сидели воины. Но кому все это нужно, если сначала война, а потом долгий обратный путь держат его вдали от Пенелопы и сына Телемаха, которым сейчас угрожает такая опасность?

— Значит, тебе что-то известно о заговоре против Телемаха?

— Глашатай Медонт опасается, что Телемаху, когда он возвратится из Спарты, придется худо. Телемах очень молод и неосмотрителен. Все наши беды начались с той бессмысленной войны, из-за которой уехал с Итаки наш царь, а госпоже острова угрожает опасность. У Менелая похитили жену, а нам-то что? Да и похитили ли? Ходят слухи, что Елена сбежала с Парисом по собственной воле. А Менелай из-за супружеской измены втянул в войну всех ахейцев.

— Вообще-то только Агамемнон, царь Микен и брат Менелая, сразу же откликнулся на призыв отправиться на войну. Остальные ахейцы и нс думали посылать в такую даль свои корабли и людей.

— Одиссей тоже пустил в ход и хитрые речи, и обман, чтоб только не ехать, но, как видно, Троя была назначена ему судьбой.

— Даже Ахилл, герой Ахилл, не хотел плыть в Трою, — сказал я. — Родители отправили его на Скирос ко двору царя Ликомеда, где его переодели в женское платье. И именно Одиссей, уже присоединившийся к остальным ахейцам, раскрыл обман и изобличил его. Он явился ко двору царя Ликомеда под видом торговца и стал показывать женщинам свой товар, подложив под ткани, драгоценности и шелковые ленты еще и оружие. Молодой Ахилл сразу же заинтересовался оружием и пренебрег всем остальным: так стало ясно, кто он. С переодеванием было покончено, и Одиссей легко уговорил его взойти на корабль и присоединиться к остальным. Об этой истории многие тайком рассказывали друг другу под стенами Трои, но сам Ахилл ни с кем о ней не говорил, да никто и не осмеливался спрашивать его.

— Может, эта история не очень украшает героя, — сказал Эвмей, — но я считаю, что Ахилл тысячу раз был прав, спрятавшись у Ликомеда, потому что в Трое его убили.

Пенелопа

Следует ли мне благодарить богов за то, что Телемах похож на отца — Одиссея? Ох уж эти мужчины, никогда не делятся с женщинами не только своими планами, но даже мыслями. Ни жены, ни матери никогда не удостаиваются их доверия.

Одиссей сорвался вдруг с места и направился на войну с Троей, оставив Телемаха еще младенцем в колыбели, а Телемах, в тайне от меня, подался на Пилос и в Спарту, надеясь услышать что-нибудь об отце от Нестора и Менелая. Скажи он об этом мне, разве стала бы я его удерживать? Конечно нет. Так зачем же он велел старой няне Эвриклее сообщить мне о своем отъезде лишь тогда, когда он уже плыл в сторону Пелопоннеса?

По правде говоря, Одиссей не мог уклониться от опасного плавания, хотя и предпочел бы остаться на родине и поражать своими стрелами диких кабанов, а не троянцев. Да и мне не удалось удержать его дома. Но потом до меня стали отовсюду доходить слухи, что он сражался, как герой, и что Троя пала благодаря ловко придуманному им деревянному коню. Вот это меня и тревожит, тревожит, что военный опыт разжег его тщеславие и гордыню. Чем еще объяснить бесконечные отсрочки, нежелание возвратиться, как не опасениями, что мирная жизнь царя на Итаке, рядом с супругой, сыном и друзьями, не сможет удовлетворить его жажду славы?

Этими мыслями я не поделюсь никогда и ни с кем и забуду их в тот самый день, когда по воле богов я увижу Одиссея на пороге нашего царского дворца. Между тем друзья превратились во врагов, а слуги — в предателей, но надежда никогда не покидала меня, я тоже научилась хитрить, как Одиссей, и, вглядываясь в горизонт, жду, когда наступит час мщения. Месть — вот награда за мое многотерпение.

Едва вышедший из детского возраста Телемах стал не менее беспокойным, чем отец, и таким же, как он, лжецом, подозрительным и снедаемым любопытством. Но, великие боги, как мог он подумать, что я помешаю ему отправиться на поиски достоверных вестей об отце? Старая Эвриклея сказала сегодня, будто Антиной — самый сильный и вспыльчивый из женихов — что-то затевает против моего сына, и это наводит меня на мысль, что Телемах уже возвращается. Но возможно, Эвриклея ошибается, ибо Антиною известно, что любая обида, причиненная Телемаху, — обида, причиненная мне, а это ему невыгодно. И он всегда демонстрировал свою лицемерную привязанность к подраставшему Телемаху и однажды даже подарил ему лук из ясеня с пучком стрел и кожаным колчаном. Эвриклее всюду мерещатся опасности; возможно, подозрения ее преувеличены, но все же не следует закрывать глаза на опасения старой няни.

Со множеством трудностей приходится мне справляться без помощи мужчины, а теперь вот надо еще защищать Телемаха. Я знаю, что меч не подходит женским рукам, и завидую тем, кто может разить врага оружием, пусть и рискуя собственной жизнью. Какое это, должно быть, несказанное удовольствие — прикончить врага мечом. И как же несчастен тот, кто принужден, постоянно пребывая в одиночестве, чувствовать свое бессилие. Мне ясно, что нужно найти силу в самой себе, а не в оружии, с которым я не умею обращаться, и не в богах Олимпа, которые не слышат моих молений, силу, чтобы противостоять наглой и шумной толпе женихов.

Мысли мои постоянно с болью устремляются к Одиссею, и часто мужество покидает меня. Его отъезд на Троянскую войну был для меня несчастьем, но я не могу винить во всем Одиссея, поступившегося даже собственным достоинством, лишь бы не участвовать в этой бессмысленной затее [2]. На войну поднялись все ахейцы, силы их стянулись из всех городов, со всех островов Эллады; тогда говорили, что война продлится не больше года. Эта надежда дала мне силу, провожая Одиссея, не лить горьких слез. Но летом дела обернулись совсем по-иному из-за упорного сопротивления осажденных, из-за героизма Гектора и его товарищей, из-за капризов фортуны. Война продлилась не год, а девять лет.

Многие из воинов, сражавшихся под стенами Трои, уже давно возвратились домой, спят в своих постелях со своими супругами, восседают за столом со своими детьми, занимаются своими делами. Некоторых на родине ждала беда, как, например, Агамемнона, справедливо наказанного Фатумом за то, что в момент отплытия он принес в жертву свою дочь Ифигению, чтобы боги даровали ему попутный ветер. Лишь Одиссея нет до сих пор, и гнев, зарождающийся у меня в глубине души и тревожащий мой сон, я усмиряю лишь опасением, что его поглотило бурное море и он попал в мрачное царство Аида.

Зловещие крики чаек нарушают мое одиночество и навевают грустные мысли. Сегодня я не спущусь в большой зал, где пируют и напиваются женихи, а певец Терпиад пытается заглушить звуками цитры и своим высоким голосом поднятый ими отвратительный шум.

Одиссей

Мне с трудом удалось задремать на постели, которую устроил для меня мой добрый Эвмей, я часто просыпался среди ночи и потом долго не мог заснуть. Похоже, что мужество мое, такое несгибаемое в прошлом, стало таять, как воск на огне. Что за неведомый недуг одолел меня, о боги Олимпа?

Утром возвратился из плавания Телемах и, прежде чем отправиться в город и во дворец, явился сюда, к верному Эвмею, ибо захотел, чтобы именно он передал весть о его возвращении Пенелопе.

Я смотрел на него удивленно и с волнением. И вообще не узнал бы его, если бы Эвмей не сказал мне, что это сын Одиссея. Он высок, тонок и похож, пожалуй, больше на Пенелопу. У него, как и у матери, голубые глаза, а лицо широкое, как у меня, и странная улыбка, не знаю уж, от кого она ему досталась. Быть может, так улыбается мой старый отец Лаэрт?

Прежде чем открыться ему, я постарался немного успокоиться: не хотелось представать со слезами на глазах перед сыном, знающим меня лишь по легендам о моих подвигах. Именно сейчас, когда я стою на теплой земле родины, мне все время приходится сдерживать эти позорные потоки слез, извергающиеся из моих глаз в самые неподходящие моменты. Руки мои еще сильны, и я знаю, что, сжимая в них меч или лук, еще могу внушать страх, но душа моя измучена и не выдерживает сильных волнений.

Когда Эвмей пошел пасти свиней, я отвел в сторонку Телемаха, который поначалу поглядывал на меня с подозрением, и не спеша стал рассказывать ему об осаде Трои, о моем обратном пути и пребывании на острове феаков. По мере того как я говорил, его интерес к моему рассказу возрастал, а когда речь зашла о феаках, он сразу же спросил, не встречал ли я на том острове Одиссея.

— Конечно, — ответил я. — Мы приплыли на Итаку на одном и том же корабле, и сейчас перед тобой не кто иной, как Одиссей — твой отец, переодетый нищим.

Телемах смотрел на меня, ничего не понимая. Он не мог поверить, что под нищенскими лохмотьями скрывается его славный отец Одиссей, вести о подвигах которого разнеслись чуть ли не по всему свету. Он смотрел на меня недоверчиво, но когда я описал ему наш дворец и комнату, в которой он рос, и нашу с Пенелопой спальню, и каморку, в которой хранится мой лук, и даже бронзовые подставки в форме львов для поленьев у камина, и навес, под которым зимой хранятся дрова, а потом спросил его, жива ли еще няня Эвриклея и по-прежнему ли она любит съедать утром ломоть хлеба с медом, Телемах обнял меня, плача от волнения.

— Жаль, что я сам не узнал тебя, но когда ты покинул Итаку, я был еще совсем мал и не могу тебя помнить. Но почему же тебя не узнал даже пастух?

— Я оделся в нищенские отрепья именно для того, чтобы меня не узнали. И потом, когда я уходил, Эвмею не было и двадцати лет и видел он меня, лишь когда я охотился в этих местах. То есть не очень часто.

Я объяснил Телемаху, что пока только он один должен знать о моей тайне, ибо, прежде чем сразиться с женихами, я хочу проникнуть во дворец неузнанным и вместе с ним составить план действий. Для того-то мне и пришлось прикинуться нищим.

Телемах был рад тому, что я оказал ему такое двойное доверие, и в свою очередь признался, что Антиной однажды пригласил его на охоту, но почему-то плохо прицелился и его стрела не попала в оленя, а оцарапала горло ему, Телемаху. Он даже показал мне тонкий шрам на шее.

— С тех пор я не доверяю больше ни Антиною, ни остальным женихам.

— Они будут снова пытаться убить тебя, но мы нападем на них внезапно и устроим настоящее побоище.

— Дело трудное, но, наверно, не такое уж невозможное для человека, сумевшего хитростью взять Трою, — сказал Телемах, и в голосе его звучала гордость. — Женихи молоды и хорошо владеют оружием. Они явились сюда с Самоса, Дулихия, Закинфа и самой Итаки и будут зубами держаться за привилегии, вырванные силой. Но их расслабили неумеренная еда и вино, и это делает их более уязвимыми.

— Наш верный Эвмей, — сказал я Телемаху, — отправится во дворец и, как ты решил, сообщит о твоем прибытии Пенелопе. И только. Потому что даже твоя мать не должна догадаться, что под этим жалким рубищем скрывается Одиссей. Конечно же, ничего не должен знать и Эвмей, так радушно принявший меня в своем доме, а то как бы у него не вырвалось неосторожное слово в разговоре с Пенелопой или служанками. Я хочу в таком виде явиться по твоему повелению во дворец, чтобы собственными глазами увидеть, что там делается, и подготовить вместе с тобой план разгрома женихов. А что до Пенелопы, то я сам хочу убедиться в ее преданности. Никому не верю. Верю только собственным глазам, и одного взгляда мне будет достаточно, чтобы понять не только явное, но и тайное. Лишь мне решать, когда настанет момент открыться.

— Пенелопа ненавидит претендентов на ее руку, и презрение ее к ним велико, как самая высокая гора. Но я понимаю, почему ты не хочешь открыться даже ей. Раз ты так решил, я согласен с тобой.

Мне было ясно, что история с троянским конем стала уже настоящей легендой, которая разнесла мою славу по всему свету. Я сражался и сотни раз рисковал жизнью, я устраивал отчаянные военные вылазки и вышел из них невредимым, но сейчас даже в глазах Телемаха я всего лишь человек, создавший троянского коня. Он с уверенностью сказал, что если уж Троя пала благодаря мне, то я обязательно придумаю какую-нибудь хитрость, чтобы одолеть бешеных женихов, замышляющих отстранить нашу семью от управления Итакой.

— Хитрость или удача, — сказал я ему, — помогут нам отправить их кормить червей. Но запомни, что удача не случайный дар небес, она сопутствует лишь смелым. Хотя сам я всегда верил не только в смелость и хитрость, но и в удачу, никогда не покидавшую меня в моменты опасности.

Пенелопа

Поутру пришел Эвмей, пригнал двух свиней для пира женихов. Прислал ко мне в покои служанку, сказав, что ему надо что-то сообщить. Добрая весть.

— Вернулся Телемах, — сказал он, — и сегодня же явится к тебе во дворец. Я тоже счастлив, моя царица, так что позволь мне сегодня вечером выпить большой кубок вина, чтобы отметить возвращение Одиссеева сына.

— Телемах и мой сын, — ответила я.

Я так ждала возвращения Телемаха, а теперь боюсь за его жизнь. Женихи страшно взбудоражены и с раздражением воспримут его появление во дворце. Возвращение сына Одиссея расстроит их планы, и если бы они не боялись навсегда лишиться надежды на мою благосклонность, то его бы уже давно убили. А сам Телемах, долго ли он сможет терпеть присутствие тех, кто хочет занять место его отца?

Я научилась жить замедленно, портя глаза и пальцы за работой на станке, на котором я тку, а потом распускаю смертный покров для Лаэрта.

Каждый день я вглядывалась в небо, ища в нем доброе предзнаменование, но небо и боги Олимпа равнодушны к моим надеждам.

Сколько раз мне удавалось подавить свой гнев против женихов, но как долго еще мне удастся денно и нощно скрывать свои чувства за завесой притворства? Кричат вокруг чайки -хозяйки света, реют в воздухе у меня перед глазами, и кажется, будто они хотят что-то сказать. Мне неведом их язык, но если они могут читать в моем сердце, пусть их охватит великая жалость к Пенелопе.

Одиссей

Когда мы с Телемахом и верным моим Эвмеем подходили ко дворцу, на нас налетел с жестокими оскорблениями некий Меланфий, козопас женихов.

— Куда ты ведешь этого попрошайку? Этого грязного оборванца? Во дворец, чтобы он набил утробу объедками? Лучше бы ты заставил его мести хлев — там его место.

С этими словами Меланфий пнул меня ногой. От гнева я чуть было не потерял над собой власть, но сумел сдержаться и не проломить ему череп, у меня хватило самообладания не сорвать неосторожным поступком план, который придумали мы с Телемахом.

Итаку не узнать. Никогда не думал, что мой город можно довести до такого запустения. Фасады домов облупились, словно изъеденные проказой, мостовые совершенно разбиты, а канавы заросли бурьяном: никто их не прочищает. Внезапные порывы ветра поднимают облака пыли и сухих листьев. Палестра [3] совершенно заброшена, и посреди нее выросло фиговое дерево.

В двух шагах от входа во дворец, у самой ограды, скопилась целая гора отбросов — объедки, оставшиеся от пиршеств; кости скота с приставшими к ним ошметками мяса, сочащиеся кровью шкуры, кучи гнилых овощей.

Старый пес, приютившийся возле этой помойки, где он и кормился, едва завидев меня, замахал хвостом, с трудом поднялся с земли и подошел ко мне. Я сразу же узнал его, бедного своего Аргуса. Столько лет он ждал меня и так отощал, что все ребра у него наперечет, но не от недостатка пищи, а от никого не щадящей старости. Бедный мой верный Аргус, если бы люди оставались такими преданными, как ты и как пастух Эвмей, мое возвращение было бы поистине благословенным и счастливым. Но мне довелось вернуться в обличье нищего, я оброс неопрятной бородой, едва передвигаюсь, согнувшись и опираясь на палку, — чтобы никто меня не узнал.

И снова я еле сдержал слезы: Аргус упал, и стало ясно, что он уже никогда не поднимется, ибо волнение от встречи со столь долго отсутствовавшим хозяином убило его. Я только протянул руку, чтобы погладить его по голове, он на мгновение открыл глаза, и тут же тень смерти легла на них. А сколько мы вместе с ним гонялись по густым зарослям кустарника за дикими кабанами, и как он радовался удачной охоте, бедный мой пес Аргус.

Мне оказал гостеприимство живущий в горах бедный пастух; меня пнул на дороге подлый козопас; меня с любовью признал старый дряхлый Аргус, не вынесший столь сильного волнения… Вот так встретили Одиссея в его собственном царстве после кровопролитной войны и после всяческих приключений, пережитых им на пути домой. Где праздничные стяги и радостные песни подданных, где венки из цветов, которыми награждают победителей, возвратившихся на родину? Где жена и ее ласки? Не только мои глаза, но и мое сердце под отрепьями нищего источает горькие слезы.

Вслед за Телемахом и Эвмеем я направился в большой зал замка, опираясь на палку, как старик, нуждающийся в отдохновении и пище, но остановился на пороге, как и подобает человеку, ждущему подаяния.

Женихи пировали под пение Терпиада и почти не заметили нашего прихода. Лишь Ангиной в знак приветствия махнул рукой Телемаху и протянул в его сторону кубок с вином. А кое-кто из женихов только кивнул Телемаху, словно он не наследник трона, а обычный гость.

Телемах велел Эвмею подать мне хлеб, и я опустил его в свою суму; потом он посоветовал мне попросить милостыню и у женихов, когда Терпиад закончит пение.

И тут Антиной стал упрекать Эвмея:

— Зачем ты привел в город еще одного попрошайку? Нам и так уже некуда деваться от всякого сброда, пожирающего отбросы! Ты ноешь каждый раз, когда надо заколоть свинью для нашего пира, а сам, бесстыжий, хочешь добавить еще одного обжору к тем, что и так не дают нам покоя ни днем ни ночью.

Эвмей ответил Антиною, что всяких певцов, ремесленников, целителей, фокусников, кулачных бойцов, шарлатанов и плутов охотно принимают во дворце и щедро осыпают дарами, а когда приходит нищий, который и вправду нуждается, никто не желает ему помочь.

Ободренный славами Эвмея, я тоже обратился к Антиною, чтобы умерить его гордыню.

— Похоже, — сказался, — ты и горсти соли пожалеешь для бедного голодного нищего, который придет к тебе в дом, раз ты пожалел для меня кусок хлеба, к тому же тебе не принадлежащего.

Заносчивый Антиной, обвиненный в том, что он ест чужой хлеб, схватил скамейку и запустил ею в меня, задев мне плечо. И снова я сдержался, крепко сжав зубы; я уже хорошо знал, что из всех женихов Антиной самый могущественный и всеми признан как первый претендент на руку Пенелопы. Я упал на пол, словно этот удар раздробил мне кость, чем вызвал безудержный смех женихов. Выходит, боль человека — забавное зрелище. Но для них я не человек, а нищий.

Все это происходило в то время, когда Пенелопа благоразумно оставалась в своих покоях наверху.

Как долго я смогу выдерживать эти жестокие муки притворства, не знаю. Насколько же легче биться с врагом лицом к лицу или строить под стенами Трои деревянного коня с вместительным брюхом для ахейских воинов. Здесь Одиссей больше не Одиссей. Сначала меня пнул ногой подлый козопас, потом ударил в плечо Антиной. Его первого ждет смерть, когда пробьет час мщения.

Пенелопу я еще не видел. Но как тяжко мое возвращение. Сколько унижений, сколько обид! Если бы я не испытал радости встречи с Телемахом, если бы меня не утешила верность пастуха Эвмея и бедного пса Аргуса, я бы не знал, какого бога молить, чтобы он даровал мне силу вынести такой прием.

Телемах тоже сумел сдержать гнев, когда Антиной нанес мне удар. Он проявил ровно столько чувств, сколько необходимо, чтобы защитить бедного попрошайку, пришедшего во дворец вместе с ним. Несколько слов в мою защиту, и только. Ни жеста, ни фразы, выдающих правду.

Телемах ушел наверх, чтобы поздороваться с матерью, а я остался дожидаться его на пороге большого зала. Он долго оставался в покоях Пенелопы, но я уверен, что о моем прибытии, как и было условлено, ничего ей не сказал, так как хорошо знает, что на женщин никогда не следует полагаться, и, думаю, он учится правильно оценивать все, что происходит в мире, а вернее — в том затерявшемся в океане маленьком мирке, куда вписаны события нашей жизни. За стенами дворца есть далекие города, деревни, леса, безграничное море, реки, пещеры, дикие животные, цветущие сады. Пока же Итака для меня просто тюрьма, здесь мне больше ничего не принадлежит; теперь надо силой, хитростью и полагаясь на удачу отвоевывать мое царство и терпеливую пленницу — мою супругу. Я все время твержу себе, что я не Одиссей, а обыкновенный, одетый в рубище нищий, молча сносящий обиды.

Когда Телемах спустился из верхних покоев, глаза у него были красные, словно перцем натертые. Он старался прятать от меня лицо, чтобы я этого не заметил. Но я понял, что он долго плакал вместе с матерью. В общем, кругом одни только слезы, просто невозможно вынести все это море слез.

Какая беда, что и я заразился этим недугом. Достаточно чуть-чуть поволноваться, как глаза мои сразу же набрякают влагой, словно туча перед дождем, а когда слез сдержать не удается, меня охватывает жгучий стыд. И я все спрашиваю себя: может, это из-за усталости, накопившейся за время долгих странствий по пути домой? Или это свидетельство страданий и очищение от накопившейся тайной вины?

Телемах сказал мне, что безутешная Пенелопа сохранила свою красоту, несмотря на грусть и душевную боль, испытываемые ею постоянно; что она всегда заботится о своей одежде и ежедневно ополаскивает настоем крапивы свои длинные черные волосы. Больше он не сказал ничего, а я не стал его ни о чем расспрашивать.

Пенелопа

Наглостью женихов, как и дымом от жарящегося мяса, которое они каждый день пожирают, как голодные волки, заражен сам воздух: им невозможно дышать. Стены дворца пропитаны горькой вонью еды, поглощаемой на пирах. Эти самозваные женихи ведут себя так, словно дома они всегда голодали и теперь хотят отъесться за счет Одиссея в его владениях. Они надеются, что его нет в живых, они хотят этого, и все же в их душе гнездится какое-то беспокойство, потому что никаких определенных известий до острова не дошло. Призрак Одиссея делает их самих раздражительными, а их повадки — чрезмерно наглыми.

Я тоже не очень верю в то, что Одиссей вернется, хотя Телемах кроме слухов о приключениях отца на обратном пути и о его пленении на острове Цирцеи привез еще известие — быть может, придуманное им для моего утешения, — будто Одиссей уже покинул остров феаков и плывет к Итаке.

Закрыв глаза, я так и вижу корабль, несущийся под парусом по морским волнам, и мне кажется, что он спешит к родному острову. Иногда я слышу вой ветра и грохот волн, разбивающихся о борта судна, и голос Одиссея, отдающего команды матросам. Но слишком уж много лет этот образ и утешает меня, и тревожит.

Мысли об Одиссее преследуют меня повсюду: во время редких прогулок по берегу моря и по пыльным улицам Итаки в сопровождении моей верной Эвриклеи, в садах, окружающих город, куда я хожу каждую осень во время заготовки фруктов на зиму и винограда для вина. Когда я смотрю, как прессы выжимают оливки и амфоры наполняются зеленоватым душистым маслом, мне всегда кажется, что за мной стоит тень Одиссея. В погребах, где выдерживают и хранят вино, крестьяне всегда угощают меня суслом, которого я не люблю, но всякий раз мне приходится ободрять их и хвалить за труды, как это сделал бы Одиссей.

Крестьяне так рады моим приходам и потом еще долго обсуждают их. Они разглядывают мои одежды, считают морщинки на моем лице, вспоминают и повторяют мои слова. Я их царица и не могу вечно сидеть взаперти в своих покоях, я должна показываться своим подданным, говорить с ними, раздавать мелкие подарки.

Однажды я даже была в горах, где живет пастух Эвмей, которого я вижу иногда во дворце, когда он пригоняет свиней для пиров; он встретил меня со слезами. Говорить со мной он не осмеливается, но я узнала от няни Эвриклеи, что Эвмей хранит верность своему царю и ненавидит женихов, пожирающих животных, за которыми он так заботливо ухаживает. Весь домашний скот на острове принадлежит Одиссею, а в его отсутствие — мне и Телемаху, но женихи ежедневно забивают и крупную и мелкую скотину, не платя за это ни единой монетки. Я однажды говорила об этом с Ктесиппом, самым богатым из всех женихов, и он ответил, что намерен со временем рассчитаться со мной. Но наступит ли это время?

Долгими одинокими вечерами, когда из горящего очага душистый дым от ветвей оливкового дерева и кипариса достигает моих покоев, меня вдруг охватывает желание поговорить об Одиссее, но я не знаю с кем. И тогда я, как безумная, целую ночь напролет твержу его имя. Но я не безумная, нет, не безумная, хоть и терзаюсь горькими мыслями. Безумие — роскошь, которую я не могу себе позволить.

А теперь еще явился этот бродяга, который, кажется, был вместе с Одиссеем под стенами Трои: он так долго странствовал по морю и по суше, что, возможно, и слышал какие-нибудь последние новости. Так говорит наш добрый Эвмей, приютивший его у себя дома в горах.

Я сомневалась, не знала, позвать ли мне этого человека сюда, в свои покои, чтобы втайне от всех услышать от него что-нибудь об Одиссее, но Эвриклея не посоветовала делать этого, прежде всего потому, что не приличествует царице приводить в свои покои нищего, к тому же она опасается, как бы он не стал рассказывать всякие небылицы, хитростью заставив меня оказать ему гостеприимство.

— Все они, эти бродяги, такие: напускают на себя таинственность и утверждают, будто им известно все — и прошлое, и настоящее, и будущее, а сами обирают тех, кто попадается на их удочку, — сказала мне старая няня.

— В отличие от женихов, — сказала я, — которые все берут только у Пенелопы.

Не понимаю я Телемаха. С чего это он, едва вернувшись на остров, оделяет защитой и дружбой первого встречного попрошайку. Странное, легкомысленное поведение, недостойное сына хитроумного и подозрительного царя Итаки. Разве что этот бродяга действительно благородного происхождения и в такое состояние его привела злосчастная судьба, если верить словам Эвмея и Телемаха. Лишь в подобном случае он заслуживает нашего внимания, так как, возможно, побывал в тех местах и знает тех людей, которые нас интересуют.

Эвриклея твердит, что неприлично приводить нищего в мои покои, но чьего осуждения мне опасаться? Уж конечно не Антиноева, который, говорят, побил несчастного, нарушив тем все законы гостеприимства. Но что я говорю? Выходит, что я уже считаю Антиноя хозяином во дворце? Лишь от большой усталости я могла приписать право принимать гостей в моем доме самому злобному и наглому из самозваных женихов. Таким образом я принижаю себя самое, собственное свое достоинство, память об Одиссее, положение Телемаха, добрых духов, помогавших мне все эти годы. Нет, Антиной не имеет никакого права оказывать кому бы то ни было гостеприимство. Этот дом не его и никогда не будет ему принадлежать.

Я прислушалась к совету Эвриклеи и решила встретиться с бродягой в большом зале, но не в присутствии женихов. Если он что-нибудь знает, пусть услышу об этом я, не они.

Многое за эти дни изменилось под небом Итаки. Кажется, будто горизонт внезапно расширился, он уже не ограничен стенами, окружающими дворец, и глаза мои вглядываются в даль в надежде заметить луч доброй надежды. Телемах возвратился из своего путешествия и говорит, что где-то за морем Одиссей еще жив. Если верить слухам, таким туманным, словно их занесло к нам ветром, Одиссей отчалил от острова феаков. где его приняли как почетного гостя, и теперь плывет к Итаке.

А что, если, как сказал нам один финикийский торговец, он влюбился в дочь царя феаков Навсикаю? Или сама Навсикая влюбилась в него? В обоих случаях это беда.

На протяжении многих лет рассказы об осаде Трои тревожили нас, но до сих пор никто еще не приносил достоверных вестей о скором возвращении Одиссея, и слышали мы одни лишь сказки о сиренах, колдуньях, морских чудовищах, сказки, которые рассказывают по вечерам у горящего очага. Надо все же послушать этого старика, приплывшего на Итаку из далеких стран. Если он сообщит мне добрые и правдивые вести, я обязательно щедро вознагражу его и дам все, что он попросит. Но если я замечу, что он плетет всякие небылицы, лишь бы доставить мне удовольствие и воспользоваться моим гостеприимством и дарами, как подозревает Эвриклея, то я сумею, не ведая жалости, прогнать его: пусть никто не думает, будто можно устраивать забаву из моего горя.

Никогда еще, как сейчас, когда Телемах вернулся на Итаку, я так не мечтала о возвращении Одиссея и о его мести ненасытным женихам, которые каждый день режут быков и свиней, так что дым от мяса, жарящегося на вертелах, поднимается до самого неба, а запасы вина в наших погребах и вовсе подходят к концу.

Мое отвращение к Антиною, который, судя по всему, избран главным претендентом на мою руку, объясняется не его внешним видом — надо признать, он хорош собой, — а его наглыми и злобными выходками. Как-то ночью я проснулась от шума, долетавшего снизу; подкравшись на цыпочках к лестнице и глянув вниз, я увидела, как он, пьяный и совершенно голый, пляшет посреди большого зала, а все остальные хлопают в ладоши. Пляшущий голый мужчина -отвратительное зрелище.

Одиссей

Я попросил Телемаха сделать так, чтобы моя встреча с Пенелопой состоялась не при женихах, а после захода солнца, когда все они вместе с голыми рабынями в масках отправятся на праздник бога Диониса, который устраивают при луне в заброшенной палестре. Кто знает, какие мысли пришли бы в голову женихам, если бы им стало известно, что какой-то жалкий нищий удостоился беседы с царицей. Уже одно то, что Телемах вернулся, их очень обеспокоило, и когда он появился в большом зале, они встретили его холодно, почти как чужака, о чем-то стали переговариваться и обмениваться многозначительными взглядами.

Но была и другая причина моей просьбы: я надеялся, что в слабом свете лампад меня труднее будет узнать. И хоть я напялил отрепья нищего и мне — еще не старому — удавалось прикидываться глубоким стариком, я боялся, что Пенелопа узнает меня или у нее возникнет какое-то подозрение. У женщин вообще глаз наметанный, но когда перед ними мужчина — старый или молодой, богатый или бедный, — они видят его насквозь и даже читают в его сердце. Женщины существа опасные, а Пенелопа, несмотря на кажущееся простодушие, еще опаснее других.

К сожалению, произошел случай, из-за которого пошли прахом все мои намерения молча сносить любые унижения, лишь бы ни у кого не возникло подозрений относительно того, кто я в действительности. Попрошайка по имени Ир, клянчащий милостыню на дорогах и в предместьях города, каким-то образом заполучил право побираться и во дворце. Увидев мою суму, набитую объедками со стола женихов, он решил, что его авторитет главного нищего Итаки подорван.

— Пошел вон, грязный старик, — крикнул он, увидев меня сидящим на пороге дворца, — не то я вытащу тебя отсюда за ноги! В этом месте с разрешения моих щедрых покровителей имею право находиться только я.

— Злеешь, под портиком, мы могли бы сидеть оба, не мешая друг другу, — возразил я ему, — но тебе, видно, не терпится, чтобы я отделал тебя как следует, жалкая тварь, не гляди, что я старик по сравнению с тобой.

Женихи, уже в масках в честь бога Диониса, стали науськивать нас друг на друга, надеясь увидеть бесплатное представление; они были уверены, что Ир легко со мной справится.

Почувствовав поддержку женихов, он стал осыпать меня новыми оскорблениями, не предполагая, что под рубищем нищего скрывается настоящий Одиссей.

— Да я тебя сейчас изобью до смерти, — вопил обнаглевший Ир, — вышибу тебе все зубы! Я моложе и сильнее тебя, попробуй ударь, раз ты такой храбрый, посмотришь, что будет.

В предвкушении спектакля больше всех оживился Антиной.

— Сейчас мы увидим редкое зрелище, — сказал он громко, чтобы слышали остальные. — Зрелище, которое не смогут показать нам даже мимы в театре.

Привлеченные его словами женихи стали в круг и начали подстрекать нас к драке.

Ир принял бойцовскую позу, а я, подойдя к нему, сбросил с себя свои лохмотья. В первую минуту он испугался, увидев, что я крепок и мускулист, но его жалкий умишко не способен был оценить это по достоинству. Он сделал шаг вперед и ударил меня кулаком в плечо. В ответ я нанес ему внезапный удар в челюсть, да так, что кости у него хрустнули и изо рта потекла кровь. Ир рухнул на пол, стеная и дрыгая ногами, к тому же он сильно прикусил зубами язык. Я взял его за ноги и выволок наружу, а женихи, удивленно и весело смеясь, захлопали в ладоши. Бросив его у порога, я сунул ему в руку посох и сказал на прощанье:

— Ступай сторожить дворец, отгоняй от него бездомных псов!

Разве мог я снести такие оскорбления и позволить какому-то попрошайке выгнать меня из дворца? Он хотел вышвырнуть меня на улицу, но это нарушило бы мои с Телемахом планы. Женихи убедились, что я не так слаб, как казалось с виду, но это их не тревожило, им не приходило в голову, что мое присутствие может помешать их вольготной жизни. К тому же я их развлек, сокрушив одним ударом своего соперника, присутствие которого им и самим, как видно, надоело.

Когда солнце зашло и женихи отправились в палестру, уведя с собой нескольких служанок, чтобы предаться разнузданной оргии в честь Диониса при свете луны, мы с Телемахом остались одни, и я помог ему вынести из зала все оружие. Он сказал присутствовавшим при этом рабыням, что от дыма очага все оружие почернело и пора его очистить от копоти. Свое объяснение Телемах адресовал главным образом Меланфо, самой вредной из всех служанок, которая наряжалась в маскарадный костюм, чтобы присоединиться к остальным, уже ушедшим в палестру. Эта шпионка обязательно донесла бы обо всем женихам.

Когда я нес пучок стрел в кладовую, Меланфо подошла ко мне, выставив напоказ обнаженную грудь.

— Уберешься ты наконец отсюда со своими вшами или будешь вечно мозолить всем глаза!

Меланфо — злобная шлюха, но я сдержал себя, хотя ее ядовитый язык еще сильнее распалил во мне жажду мести.

По приказанию Телемаха слуги вновь развели огонь в большом каменном очаге, где еще тлели угли, на которых недавно жарилось мясо. Вскоре языки пламени охватили кипарисовые поленья, уложенные на бронзовых решетках, и большой зал озарился красноватым светом, отбрасывавшим пляшущие блики на стены.

От потрескивающих дров по всему дому распространился пьянящий запах кипарисовой смолы.

Пенелопа

До сих пор добрые духи благоволили ко мне, но обман с саваном, который я ткала днем и распускала ночью, теперь раскрыт Меланфо, и она, конечно, уже поведала обо всем Антиною. Он с недавних пор и впрямь стал еще нахальнее, чему, вероятно, есть причина. Похоже, что Меланфо часто проводит ночи в постели с Антиноем, где и рассказывает ему обо всем. И я еще должна принимать ухаживания этого циничного развратника?

Когда Меланфо явилась в мои покои в маске и бесстыдно обнаженная — скорее всего для того, чтобы стащить какой-нибудь браслет или ожерелье, как она это делала уже не один раз, — я сказала ей:

— Берегись, оставь свои грязные интриги! Молись богам, чтобы царица не рассердилась на тебя, не то плохо тебе придется, когда к нам возвратится царь Одиссей. Но даже если он погиб в море на пути в Итаку, есть еще Телемах. Он уже взрослый и сумеет примерно наказать тебя. Ты пронюхала, что я хочу поговорить с тем бродягой и узнать у него что-нибудь об Одиссее, и попыталась убрать его отсюда. Не забывай, жизнь человеческая хрупка: один удар меча — и покатится в пыль твоя голова, полная злобных замыслов. Запомни хорошенько: заступничество Антиноя не спасет тебя.

Услышав это, худшая из моих служанок испуганно втянула голову в плечи и молча вышла из покоев.

Я оделась, умастилась душистыми снадобьями, приколола к волосам купленный у заезжего торговца нежный цветок мака из красного египетского льна, чтобы принять старика бродягу со всеми почестями, приличествующими особе княжеского рода. Судя по всему, он и впрямь из княжеского рода, как говорит Телемах, хотя злая судьба превратила его в нищего попрошайку. Не знаю уж, кому верить. Многие из женихов тоже похваляются благородным происхождением, а в действительности они вышли из семей неотесанных лесорубов, как, например, Ктесипп, или волопасов, как Амфином.

Как бы ни была я удручена, я все же царица Итаки и должна выглядеть, как подобает в моем положении всегда, но в особенности перед чужеземцем. Не хочу, чтобы он, покинув остров и вновь пустившись в странствия по белу свету, говорил всем, будто царица Итаки появляется перед чужестранцами, не блюдя приличий, диктуемых священным долгом гостеприимства.

Одиссей

По правде говоря, Пенелопа не выглядит такой уж страдающей и изможденной, какой рассчитывал увидеть ее я. Послушав Эвмея, да и Телемаха, я был уверен, что глаза ее все еще прекрасны, но поблекли от слез, а на красивом лице — следы горестных переживаний. Признаюсь, я предпочел бы увидеть ее менее привлекательной и цветущей и таким образом убедиться, что мое долгое отсутствие оставило какой-нибудь заметный след в складках у рта, во взгляде, в дрожи и неуверенности голоса. Ничего подобного! Странно, но мое положение побуждает меня желать, чтобы женщина, которую я люблю всей душой, была менее соблазнительной.

Пенелопа вошла в зал с большим красным цветком в волосах, в белой легкой льняной тунике, под которой угадывались совершенные линии молодого еще тела. Ее лицо затмевает по красоте образ, который я сохранил в своей памяти. Меня просто поразили ее строгий профиль и гладкая, как мрамор, кожа. Мужчины не знают, какой профиль у их женщин, они почти никогда не смотрят на них в профиль. Им известна каждая черточка лица, которое они видят прямо перед собой, цвет и блеск глаз, форма губ, румянец щек, линия волос надо лбом, а вот на профиль они редко обращают внимание.

Теперь я понимаю, что женихи засели во дворце и пытаются завладеть не только богатствами моего царства, но и вниманием такой красивой и привлекательной женщины. А этот красный цветок из тонкого льна, который Пенелопа приколола к волосам? Кто ей его подарил? Быть может, Антиной или кто-то другой из претендентов на ее руку? Мне бы радоваться, что я нашел Пенелопу такой уверенной в себе, такой горделивой, а я, наоборот, страдаю и терзаюсь сомнениями.

Пенелопа предложила мне сесть на скамью перед своим креслом, придвинутым по такому случаю к очагу. Вопреки моим ожиданиям, она не стала сразу же расспрашивать меня об Одиссее, а пожелала узнать все обо мне — откуда я прибыл, каково мое происхождение и какие путешествия я совершил, прежде чем судьба выбросила меня, отчаявшегося бродягу, на берег Итаки. И тут я повторил долгий рассказ о своей юности, прошедшей на Крите, о жизни во дворце в окружении прислуги, о морских приключениях, о годах, проведенных у стен Трои, — нарочно не упоминая при этом об Одиссее, — о путешествии в Египет и о бедах, которые навлекло на нас неразумное поведение моих товарищей, и, наконец, о возвращении на финикийском разбойничьем судне и побеге с него во время стоянки у берегов Итаки.

Пенелопа слушала мой рассказ, и ей даже в голову не пришло, что она видит перед собой самого Одиссея.

— Я восхищен, о царица, — сказал я в заключение, — твоей красотой, изяществом и силой духа, позволяющей тебе держаться с таким достоинством.

Мановением руки Пенелопа прервала мои комплименты, сочтя их знаком благодарности за оказанную мне честь, и сказала, что с тех пор, как Одиссей уехал вместе с ахейцами на Троянскую войну, на Итаке все изменилось и остров сегодня процветал бы и славился, если бы она не осталась одна перед натиском женихов, заполонивших и разоряющих ее дом.

Слушая мой рассказ, Пенелопа время от времени перебивала меня, желая узнать всякие подробности о моих приключениях: например, чем кормили меня финикийские пираты и были ли у меня во время этих скитаний связи с женщинами. Странный вопрос, на который я ответил, что на пиратском судне были две проститутки, удовлетворявшие потребности матросов, но не пленников, и что каждый раз, приставая к берегу, пираты искали какую-нибудь молодую женщину, насиловали ее и скрывались прежде, чем местные жители успевали схватиться за оружие. Я сказал убитым голосом, что, отправляясь в свое полное приключений путешествие, я оставил на Крите младенца сына и женщину, которая любила меня. С тех пор я больше ее не видел и теперь, спустя двадцать лет, не смею показаться ей на глаза — такой старый и опустившийся до попрошайничества.

Сидя на скамейке перед внимательно слушавшей меня Пенелопой, я вел свой лживый рассказ с правдоподобной горячностью, сдерживая, однако, свои чувства, чтобы не дать волю слезам, которые с тех пор, как я вернулся на Итаку, слишком часто так и лились у меня из глаз.

Я смотрел на Пенелопу, освещенную красноватыми отблесками огня, и от каждого ее взгляда у меня мутилось в голове: одолеть ее чары мне удавалось, лишь опустив глаза и целиком отдавшись вымышленным воспоминаниям. Наконец Пенелопа сказала, что уже много лет мечтает услышать что-нибудь об Одиссее, но что всякий раз слышит лишь уклончивые, а норой и лживые речи. В общем, если я располагаю точными сведениями, пусть скудными и отрывочными, то она просит поделиться ими, но тщательно взвешивая слова, чтобы не пробуждать в ней пустых надежд.

— Могу сказать тебе, любезная царица, что впервые я увидел отважного Одиссея под стенами Трои, но потом мы встретились еще в конце войны у берегов Трннакрии [4], куда занесли царя бурные ветры, сбив с курса его судно и загнав в пролив между двумя морскими чудовищами — Сциллой и Харибдой. Тогда-то он и рассказал мне, что побывал на острове Крит и нашел прибежище в моем дворце, оказавшемся в руках врагов, которые, однако, отнеслись к нему душевно и проявили о нем заботу, подобающую царю. Достойный прием оказали они и его товарищам по плаванию. Он растрогал меня подробным описанием дворца, более мне не принадлежавшего, и сказал, что моя жена, впавшая в нищету, ждет меня в домике за чертой города вместе с уже выросшим сыном. Я вынужден был заставить его замолчать, ибо каждое слово лишь усугубляло мою душевную муку. Когда яростный ветер борей отлетел во владения Эола и морские валы улеглись, Одиссей вместе со своими товарищами отплыл с Тринакрии, сам встал у руля и направил судно в сторону Итаки. Но насколько мне известно, он потерпел кораблекрушение и добрался вплавь до острова феаков.

По застывшему лицу Пенелопы, не изменившему сурового выражения, потекли слезы, когда она слушала о морских злоключениях Одиссея. Но она быстро взяла себя в руки и спросила, чем я могу доказать, что мой рассказ достоверен. Мог ли я сказать, например, во что был одет Одиссей в те далекие дни, когда он высадился у стен Трои? И что еще помнил я о нем и о его товарищах?

Прежде чем начать говорить, я нарочито поколебался, словно с трудом выуживая из глубин памяти картины двадцатилетней давности. А затем заговорил — медленно, словно передо мной всплывали размытые временем образы.

— На Одиссее, — сказал я, — был пурпурный плащ, застегнутый под подбородком блестящей золотой пряжкой в виде собаки, вцепившейся в оленя. Я хорошо помню эту пряжку, которая у всех вызывала восторг, помню мягкую тунику, в которую был облачен воин. Но были ли эти плащ и туника на нем в момент отплытия с Итаки, или они были подарены ему кем-то во время остановок по пути в Трою — этого я сказать не могу. Наверное, немало даров получил он за время путешествия, ибо должен заметить тебе, любезная царица, что Одиссея очень любили все, но особенно— женщины, всегда смотревшие на него глазами, в которых горело желание. И еще, покопавшись в памяти, я могу сказать, что его всегда сопровождал глашатай — темнокожий, с курчавыми волосами.

При этих словах Пенелопа всхлипнула, но тут же, проглотив комок в горле, сказала, что пурпурный плащ Одиссея она соткала сама, сама накинула мужу на плечи и скрепила золотой пряжкой.

Одна из служанок поспешила утешить царицу и протянула ей чашку с горячим настоем, сдобренным медом. Пенелопа изящным движением взяла сосуд и велела угостить меня тоже этим ужасным питьем в знак благодарности за мой рассказ. Проявив в начале рассказа признаки глубокого волнения, Пенелопа вдруг перестала задавать вопросы, словно у нее совсем пропал интерес к Одиссею, которого, по ее словам, она так любила. Что это? Смирение? Охлаждение? Усталость? Какой пеленой затягивают годы наши чувства! Выходит, нет больше памяти на Итаке?

Я хотел продолжить свой рассказ, чтобы вновь пробудить интерес Пенелопы к ее супругу. И сказал, что во время осады Трои видел, как он бродил вечером по берегу, прижимая к уху блестящую розоватую раковину.

«Говорят, что раковины хранят в себе шум моря, — сказал я Одиссею, — грохот волн, свист ветра, завывания бури, крики чаек. Но мы сейчас на берегу моря, так зачем же ты слушаешь его шум в раковине?»

«Не шум моря я слушаю в раковине, — ответил он мне, — а голос моей супруги, голос любимой Пенелопы, доносящийся до меня с далекой Итаки. Закрыв глаза, я слышу и ее голос, и голос маленького Телемаха: он плачет и лепечет свои первые слова».

— Я был растроган, любезная царица, и в который раз восхитился Одиссеем, умевшим проявлять находчивость в самых тяжелых ситуациях. Я слышал также, что и после страшного кораблекрушения он выплыл на берег, держа в руке свою звучащую раковину, которую часто подносил к уху в минуты грусти.

— Впервые слышу, — сказала Пенелопа, — что Одиссею было свойственно чувство грусти. Это меня удивляет, но верно и то, что мужчины тоже не каменные и изменяются под воздействием времени и обстоятельств. Твой трогательный рассказ о раковине для меня столь же неожидан, как неожидан образ грустящего Одиссея. Порой чувства делают слабыми и сильных людей.

Это замечание Пенелопы было последним, и мне показалось, что голос ее внезапно пресекся. Потом она отвернулась, чтобы посмотреть на языки пламени, которые поднимались над потрескивавшими в очаге дровами. Может, она хотела скрыть новый приступ волнения? Новые слезы?

Пенелопа

Тяготы путешествия после кровопролитной войны, борьба с жестоким океаном, отвага, требующаяся для противостояния соленым ветрам, одинокие ночи под враждебным небом, родина, разоренная ненасытными злодеями-князьями, добивающимися руки его жены, — неужели даже такая злая судьба никогда не смягчит угнездившееся в сердце мужчины недоверие и подозрительность по отношению к любимой женщине?

Если за столькие годы, проведенные вдали от дома, сохранилось чувство, которое мы именуем любовью, если Одиссей действительно тешил себя, полагая, будто слышит мой голос в раковине, зачем же все это превращать в страдания и отравлять подозрениями? Едва я услышала голос бродяги и взглянула ему в глаза, для меня все стало ясно.

Несмотря на отрепья, на нарочито согбенную спину, на дрожащие руки, которые должны свидетельствовать о старости, несмотря на то, что он время от времени скреб ногтями свое тело под лохмотьями и волосы, слипшиеся от жира и грязи, чтобы все поверили, будто там гнездятся вши и блохи, я сразу догадалась, что на скамейке у горящего очага передо мной сидит мой супруг, о котором я целых двадцать лет вздыхала, проводя долгие бессонные ночи и мучительные дни во дворце, захваченном разнузданными женихами.

Выходит, что после десяти лет скитаний по белу свету, хотя путь домой можно было одолеть за один год, Одиссей наконец возвращается и проявляет явное недоверие к собственной жене. Он раскрывается перед Телемахом, который сразу принял его как друга, но не хочет, чтобы его узнала та, что столько выстрадала из-за отсутствия супруга. А Телемах ведет себя по-мужски, как учит его отец Одиссей, и не удостаивает доверием даже собственную мать.

Как могу я радоваться возвращению Одиссея, если он упорно прикидывается нищим стариком и мне нельзя погладить его всклокоченную бороду и лицо, опаленное солнцем и задубевшее от соленого ветра, и тем более обнять его, чего я так желаю? Иногда, проснувшись утром, я чувствую, как слезы подступают к горлу, чувствую, что весь мир обрушился на меня и я задыхаюсь под его обломками. Но почему Одиссей не хочет мне помочь? Почему скрывается от своей супруги?

Ну что ж, я тоже стану играть в эту игру, и посмотрим, кто сумеет выйти из нее победителем.

Одиссей

Пенелопа не узнала меня. Она позвала служанок и приказала подобрать мне приличные одежды, обещала, что меня будут кормить во дворце — в знак признательности за мой рассказ, и, наконец, спросила, можно ли сжечь мое кишащее вшами тряпье.

— Конечно, царица, — ответил я, — но не сегодня. К тому же я хотел бы навсегда сохранить суму — верную спутницу моих долгих скитаний по морю и по суше, в ней я держал еду, благодаря которой выжил. Тебе не понять, как может привязаться бродяга к какой-нибудь одежке или вещи вроде этой. Когда у тебя нет дома и ты бродяжничаешь в одиночку, то бывает, что постоянным твоим спутником становится какой-нибудь предмет, вроде этой сумы, которой я дорожу как талисманом, пусть даже она залоснилась от жира и грязи.

Тогда Пенелопа приказала рабыням выстирать мою суму в кипятке с золой.

Никак не могу понять, почему Пенелопа пользуется любым предлогом, чтобы увести разговор в сторону. Она не спросила, когда я видел Одиссея в последний раз, здоров ли он был, какое у него было настроение и о чем он говорил. Ничего. Поистине странно, что ее интерес к новым подробностям о жизни Одиссея ослабел, как только она поняла, что я говорю правду. По-моему, ее даже больше занимают рассказы о давних временах и об осаде Трои, хотя она слышала их уже тысячи раз от тысяч людей, чем вести о возвращении мужа.

Выходит, любовь Пенелопы навсегда осталась в том далеком прошлом? Поэтому она плакала, когда я описывал ей пурпурный плащ и золотую пряжку? Может, она боится услышать от меня что-нибудь дурное об Одиссее и его последних приключениях? Я даже на мгновение не хочу поверить, что ее любовь ко мне с годами ослабела, и меня охватывает гнев при мысли о притязаниях молодых женихов. Но можно ли знать, какой была ее жизнь все эти бесконечные двадцать лет?

Пенелопа пользуется любым случаем, чтобы показать Телемаху, самым верным служанкам и даже пастуху Эвмею, как раздражает ее присутствие женихов, расположившихся во дворце. Но какой женщине в мире не лестно видеть вокруг столько знатных и молодых претендентов на ее руку? Уж не оттого ли она расстраивается, что с каждым днем редеют ее стада?

— Ты, вероятно, еще помнишь, любезная царица, — сказал я ей, — о тех далеких днях, когда Одиссей уплыл на Троянскую войну, которую ты справедливо считала бессмысленной. Быть может, не прошла горькая обида тех злосчастных дней и сейчас тебе не хочется знать, остался ли Одиссей в живых или обретается среди теней Аида? Если это так, я не стану испытывать своими бесполезными рассказами твое желание жить в покое с новым супругом.

Я ждал, что Пенелопа рассердится на меня за эти вызывающие слова и начнет уверять в своей верной любви к Одиссею, о которой говорил мне и Телемах, и даже пастух Эвмей. Так нет же, слезы ее вызывал мой рассказ лишь о самых давних событиях, похоже, она смирилась и плакала об утраченном счастье, которого уже не воскресить.

Пенелопа упорно смотрела на языки пламени в очаге, говорила тихо, словно стесняясь чего-то, и под конец все-таки спросила, думаю ли я, что Одиссей еще жив, и в таком случае известно ли мне что-нибудь о заключительном отрезке его путешествия. Тогда я стал усиленно расцвечивать факты, желая понять, что у нее действительно на уме. Я повторил: мне доподлинно известно, что Одиссей, потеряв в море всех своих товарищей, приплыл один, без одежды, на остров феаков, был принят там с царскими почестями и осыпан дорогими подарками.

— С острова феаков, — сказал я, — Одиссей должен был отплыть в сторону Итаки. Я даже думал, что, увижу его здесь, но, по-видимому, плавание оказалось более длительным, чем можно было предположить, либо из-за морских бурь, либо из-за беспокойного характера и любопытства, побуждающего Одиссея заходить в каждый порт, попадающийся на его пути, чтобы узнать новых людей и собрать новые дары. А не проявляет ли он малодушие, ибо сомневается в верности супруги и боится, что на Итаке его примут не так, как он рассчитывает? Как может знать великолепный Одиссей, осталась ли Пенелопа верна ему или отдала предпочтение кому-нибудь из женихов?

Услышав о скором возвращении Одиссея, Пенелопа не проявила радости, на которую я рассчитывал, а сказала только, что надежда никогда не покидала ее, а потом позвала служанок и велела нм омыть мои ноги как почетному гостю.

— Так что теперь ты сможешь сидеть за нашим столом рядом с Телемахом: женихи станут относиться к тебе с уважением, а прислуживать тебе будут служанки и подавальщики. Другие служанки приготовят тебе на ночь ложе с мягкими шерстяными покрывалами, — сказала она и добавила, что враждебно настроенные боги, вероятно, никогда не дадут ей возможности вновь увидеть Одиссея, раз уж они так противятся его возвращению, сея на его пути множество препятствий. Если же сам Одиссей поддался своей страсти к приключениям, то его путешествие с острова феаков на Итаку может продлиться еще лет десять.

Как тут поверить словам Телемаха? Где она, исстрадавшаяся и выплакавшая все глаза Пенелопа, которая бессонными ночами ищет утешения, считая звезды в небе? А добрый и простодушный Эвмей? Сколько вздора нагородил он мне в своей лачуге! Похоже, Пенелопа просто не желает верить в возвращение Одиссея. Может быть, его внезапное прибытие нарушит планы относительно ее нового брака с одним из женихов? Конечно же, предпочтение отдается Антиною — наглому, сильному и заносчивому Антиною, который уже и сейчас ведет себя во дворце как хозяин, отдает приказания прислуге и во всем превосходит остальных претендентов. Как же горька правда и как далеки от нее представления и помыслы наивного Телемаха!

— Ни одна нечистая женщина не прикоснется к твоим ногам, — сказала Пенелопа. — Это сделает старая няня твоего друга, богоподобного Одиссея. Такой высокой чести никто не удостаивается.

— О чем еще можно мечтать, моя обожаемая царица, — ответил я, — как не о том, чтобы ко мне прикоснулись руки, ухаживавшие за человеком, которым я так восхищался и который вернется к себе на родину не в отрепьях и не впавшим в нищету, как я, несчастный, а победителем, с ценными дарами, полученными им от феаков и правителей городов, в которых он побывал на обратном пути.

Повинуясь жесту Пенелопы, старая Эвриклея поднесла мне серебряную лохань, смешала в ней холодную воду со снятым с огня кипятком, и сказала, что почитает за честь омыть ноги гостю — другу царя, которого она держала на руках и за которым ухаживала со дня его рождения. Старая няня глянула мне в глаза и сразу сказала, что не встречала человека, который был бы так похож на ее господина Одиссея.

Казалось, Эвриклея принюхивается ко мне, как собака, узнавшая хозяина, совсем как мой пес Аргус. Она даже ощупала меня, чтобы убедиться, что ее не обманывают глаза, ослабевшие от старости, но еще такие проницательные. А я сказал, что мне уже не раз говорили о нашем сходстве с Одиссеем, хотя сейчас из-за перенесенных злоключений и по воле невзлюбившего меня бога я выгляжу старше своих лет.

Когда старая Эвриклея с губкой в руках стала мыть мне ногу, она увидела глубокий шрам на голени от клыка разъяренного кабана: он вонзил мне его в плоть, когда я, совсем еще молодой, охотился на горе Геликон вместе со своим благородным дедом Автоликом. Этот дикий зверь выскочил из зарослей кустарника и ударил меня прежде, чем я прикончил его копьем. Рана затянулась, но остался глубокий, неизгладимый шрам, и старуха, притронувшись к нему дрожащей рукой, взглянула мне в глаза и чуть было не заговорила, сорвав тем самым все мои тайные планы.

Я сразу же зажал старой няне рот рукой и знаком велел ей молчать. Эвриклея на мгновение растерялась, но сразу поняла, что мне необходимо ее молчание, и, спохватившись, проглотила слова, которыми хотела выразить радость и волнение, читавшиеся в ее глазах.

Пенелопа заметила, что Эвриклея отпустила мою ногу и вода расплескалась по полу, но отнесла это за счет слабости рук старой няни) и не догадалась, что меня узнали, потому что Эвриклея поднялась за свежей водой и оливковым маслом, чтобы умастить мои ноги.

Поднялся и я — вроде бы помочь ей — и тихонько, так, чтобы Пенелопа не услышала, сказал, что никто не должен знать о возвращении Одиссея, ибо это может погубить и меня, и мой дом. Итак, ни слова никому, даже Пенелопе. Эвриклея шепнула мне, что хоть она и стара, но сердце у нее крепкое, как скала, а воля — железная. По-моему, она была счастлива, что ее и ее царя объединяет теперь такой важный секрет.

После омовения, когда Эвриклея смягчила мои ступни и икры маслом, мы в молчании принялись за легкий ужин. Наконец Пенелопа сказала, что пришло время расходиться, и попросила старую няню проводить меня туда, где мне уже приготовили постель.

Я последовал за неуверенно ступающей Эвриклеей через зал и шел медленно, делая вид, будто опираюсь на палку. Я понимал, что на Эвриклею положиться будет надежнее, чем на Пенелопу — такую сомневающуюся и погруженную в свои мрачные мысли.

Показав мне мое ложе, Эвриклея, прежде чем попрощаться, еще раз заверила меня, что сердце ее тверже камня, а ноля крепче железа. Подождав, когда я улягусь на большую воловью шкуру, она укрыла мне плечи мягкими овчинами, а поверх всего положила шерстяное покрывало. И только потом ушла, пожелав мне спокойной ночи.

Лежа без сна, одолеваемый мыслями, встревоженный речами Пенелопы, такой далекой, а возможно, смирившейся или даже решившей сдаться домогательствам самого знатного из женихов, я обратил внимание на то, что за колоннами поднялась какая-то возня: это возвратившиеся из палестры служанки устраивались на ночь вместе с самыми молодыми женихами.

Я слышал в темноте их перешептывания, хихиканье, сладострастные стоны, доносившиеся с постелей, сооруженных на скорую руку за колоннами и в углах большого зала. Безумная ярость затопила мое сердце, мне хотелось схватить меч и залить все вокруг кровью этих осквернителей моего дома, но нужно было подавить жажду мщения и дождаться подходящего момента, когда можно будет прикончить их всех до единого, заколоть, как скот. Только такой расправой я смогу смыть оскорбление и очистить Итаку от незваных гостей.

Терпи и эту муку, говорил я себе, как ты терпел козни злых богов, по чьей воле твои товарищи были сожраны Циклопом или погибли в морской пучине.

Пенелопа

Приходится подавлять в себе воспоминания, которые на протяжении долгих лет определяли каждый мой жест, каждую мысль. Легкие, почти парящие в воздухе жесты и тяжелые, как свинец, мысли. Узнав в этом нищем страннике Одиссея, я с душевной болью поняла, что он утратил всякое доверие к женщине, делившей с ним годы счастья и молодости, радость, любовь и плотские утехи. Наши лучшие годы канули в прошлое, и Одиссей уже утратил способность распознавать тайные желания, на которые имеет право не только его жена, но и вообще каждая женщина.

Одиссею пришлось бороться с возникавшими на его пути сиренами, циклопами, морскими чудовищами, вот он теперь и сомневается во всем, никому не доверяет, полагая, будто все еще сражается с ополчившимся против него миром. Потому-то его возвращение так безрадостно и омрачено подозрительностью. Могу ли я простить Одиссею холодность, которой он отгораживается от жены, смотря на меня как на бездушный предмет?

Когда старая няня мыла ему ноги губкой, я старалась спрятать лицо в тени, но следила за каждым его движением, ибо хотела видеть, как Одиссей поведет себя, когда его узнают, а не узнать его было невозможно. Я видела, как встрепенулась Эвриклея, видела, как Одиссей зажал ей рот рукой, чтобы она молчала, и как он потом поднялся, босой, чтобы помочь ей сменить воду в лохани.

До чего же простодушен наш хитроумный Одиссей! И какими наивными считает он ближних своих! При осаде Трои его хитрость не раз приносила ахейцам победу, да и на обратном пути ему с помощью обмана удалось одолеть Циклопа, морских чудовищ и преодолеть тысячи других препятствий. Но с тем же упорством, которое ему помогает избежать многих опасностей, он ищет повсюду все новые трудности, а не найдя их, создает сам, словно ему постоянно надо испытывать свою доблесть и ум. Но я ведь не враг, замышляющий против него всякие козни, и не неверная жена. Что ж, если он сомневается во мне, я дам пищу его сомнениям; если он причиняет мне все новую боль, я поступлю с ним так же.

Я и так испортила ему игру, выказав безразличие к слухам о возвращении Одиссея на Итаку. Мне было легко притворяться, потому что Одиссей уже сидел рядом, у очага, и мне были не страшны ни враждебное море, нм всякие напасти, придуманные богами. Одиссей сидел рядом со мной в своих отрепьях и ломал комедию, опираясь, словно старик, на посох. Такое наивное лицедейство могло бы вызвать улыбку, если бы не мучающие меня дурные мысли и если бы я не боялась мечей и кинжалов женихов, засевших здесь, в его доме.

Возвращение Телемаха вызвало раздражение женихов; рано или поздно оно полыхнет, как огромный костер. И не знают эти ничтожества, что теперь им придется иметь дело с Одиссеем! Его уловка с переодеванием меня не обманула, да и с Эвриклеей она не удалась, но у женихов жалкие мозги и слишком большое самомнение: они не только не поняли, но даже не подозревают, кто скрывается под этими нищенскими лохмотьями.

То, что Одиссей отказался от моего сообщничества и моей помощи, наполняет мое сердце безмерной горечью. И к сожалению, я не могу ни с кем поделиться, так как даже старая верная Эвриклея запугана Одиссеем и молчит. Я разговариваю сама с собой, словно выжившая из ума или пьяная. Это я-то, в рот не берущая вина.

Одиссей испытывал меня и так и этак, как ищет путь ловкий мореход, плывущий между скал, но вряд ли ему удастся раскрыть тайны моей души, потому что и я, когда нужно, умею притворяться: понаторела в этом деле за последние годы, защищаясь от назойливых женихов, от их льстивых слов и от интриг прислуги. Не раз мне доводилось выбрасывать из окна пахнущие смертью асфоделии, которые клали мне на постель злобствующие служанки.

Бедный Одиссей, как я ненавижу тебя и как люблю несмотря ни на что, даже в этих грязных нищенских лохмотьях!

Одиссей

Пенелопа спросила Телемаха, зачем он убрал все оружие из большого дворцового зала и куда его спрятал. Телемах объяснил матери, что от постоянно горящего камина закоптились все сверкающие клинки и он решил оружие пока убрать, а потом велит кузнецу почистить его. Но это оружие, заметила Пенелопа, принадлежит женихам, и прежде чем убирать его из зала, следовало бы спросить у них разрешения. К тому же его могли почистить служанки, как они чистят медные котлы. Не разгневает ли этот его поступок женихов?

— Гнев без оружия не так уж и страшен, — ответил Телемах, — тогда как все эти мечи и копья после моего возвращения могут пойти в ход во время смертельных поединков здесь, в доме, где мы живем.

— Ты очень расстроишься, если женихи перебьют друг друга? — спросила Пенелопа.

— А что, если одной из жертв окажется твой сын, что, судя по всему, отвечает планам женихов? — отозвался Телемах.

Пенелопа ничего больше не сказала.

Я похвалил Телемаха за то, что он не раскрыл перед матерью правды, но, думаю, она почувствовала, что в воздухе сгущается угроза, и поняла, что во дворце может произойти что-то страшное.

У Пенелопы живой ум, она сметлива, но присутствие Телемаха и весть о скором прибытии Одиссея, как бы она ни старалась принять вид, будто не верит этому, делают ее осторожной и неразговорчивой.

Я не хочу сомневаться в верности Пенелопы, но кое-что из сказанного ею об Антиное наводит меня на мысль, что она уже смирилась с тем, что ей придется принять его предложение. Боюсь, как бы она не представила Телемаху свое решение как единственную возможность установить мир. А может, это только мои фантазии и подозрительность?

Телемах, который клятвенно заверяет меня в том, что мать мне хранила верность, боится, что усталость может подорвать в ней силу духа и способность к физическому сопротивлению. Что, если она вот-вот уступит? У меня такого ощущения нет: Пенелопа кажется мне крепкой как скала, но я считаю, что ей еще рано знать о моем присутствии.

Несмотря на непонятные колебания, я убежден, что в нужный момент она будет на нашей стороне; с меня и этого сейчас довольно. Хотя нет, не довольно.

Исчезновение оружия из большого зала, по-видимому, озадачило Пенелопу, и она решила рассказать мне свой сон, словно я — один из тех прорицателей, которые дают толкования ночным видениям.

— Двадцать белых гусей, — начала она свой рассказ, — клевали зерно здесь, в доме, и я, глядя на них, забавлялась. Я люблю всяких птиц, особенно гусей — за их белоснежное оперение. Я считаю их посланцами счастья и мира. Но вот откуда ни возьмись налетает, хлопая крыльями, могучий орел и своим загнутым клювом перебивает шею всем этим мирным птицам — истекая кровью, они падают на пол. Свершив расправу, орел со слезами приближается ко мне и говорит такие слова: «Не печалься, знай, что гуси, клевавшие зерно в твоем доме, — это женихи. А покончил с ними не кто иной, как суровый Одиссей, возвращающийся домой после долгих странствий, чтобы предать женихов смерти». Сказав это человеческим голосом, орел поднимается в воздух, расправляет крылья, делает два круга по залу, наконец вылетает в окно и исчезает в черном небе.

— Мне кажется, — сказал я Пенелопе, — что сам орел истолковал сон, который тебе привиделся. Странно только, что в этом сне женихи приняли облик птиц счастья и мира. Не знаю, что еще можно добавить к словам большой птицы. Разве только, что и я слышал, будто Одиссей плывет по морю и скоро пристанет к берегу Итаки, чтобы отомстить подлым захватчикам своего дома и супружеского ложа.

При этих словах Пенелопа встрепенулась:

— Как смеешь ты, чужеземец, думать, будто принадлежащее Одиссею супружеское ложе было осквернено каким-то другим мужчиной?

— Моя любезная царица, — сказал я Пенелопе, — я бы сам никогда не осмелился и подумать о подобной подлости. Но вчера ночью, лежа на постели, приготовленной мне по твоему приказанию, я слышал, как служанки, развлекаясь с молодыми женихами в уголках большого зала и за колоннами, отпускали шуточки и болтали, как на базаре. Одна из них сказала, будто Антиной, которому ты отдаешь предпочтение, часто поднимается в верхние покои и проводит ночи на ложе, принадлежащем Одиссею. Так говорила эта служанка, и я лишь передаю тебе ее слова. То, что болтовня служанок тебе отвратительна, мне понятно, но мне кажется, тебе следует знать, о чем говорят в твоем доме. Если же ты считаешь, что я не должен был передавать эту гнусную сплетню, то я смиренно прошу у тебя прощения и обещаю вычеркнуть из памяти те слова, навсегда предать их забвению.

Пенелопа

Не могу понять: все эти сплетни, приписываемые служанкам, Одиссей действительно слышал или просто придумал, чтобы проверить мои чувства? То, что служанки проводят ночи в любовных играх с женихами, я и сама знаю, то, что языки у них ядовитые, как у змей, для меня тоже не секрет, но не могу поверить, что Антиной похваляется тем, что ему доступно мое ложе. По-моему, это унизительно и для его ума, и для его чести. А может, он с молчаливого согласия остальных женихов полагает, будто у него больше, чем у всех, оснований считать себя моим будущим супругом, и потому уже заранее присваивает себе право на меня, распространяя такие слухи? Мне ясно только одно: слова Одиссея выдают, увы, его ужасные подозрения.

Ночью я не раз поднималась с постели и, подойдя на цыпочках к лестнице, слушала стоны служанок, предающихся плотским утехам с женихами, и тогда во мне тоже просыпались чувства и глубокое волнение охватывало все мое существо, а память рисовала образ Одиссея, его слова любви и его тело, крепкое и гладкое, словно отлитое из бронзы. Я даже в мыслях не изменяла ему. Но мне и в голову не приходило, что эти гадюки могут и своей царице приписать склонность к таким же мерзким совокуплениям, как те, которым они сами предаются по ночам.

Признаться, я завидовала служанкам, которые могли удовлетворять своп желания, тогда как я ночи напролет проводила в одиночестве и в воспоминаниях о своем супруге. Но если Одиссей говорит правду, они и мне хотят приписать свои пороки? Они думают, что могут возвысить себя, пачкая грязью царицу? К сожалению, неблагодарность слуг — стихийное бедствие, существовавшее в мире во все века.

Одиссей

Пенелопа дает понять, что Антиною первому, возможно, предстоит заменить меня в нашей постели, но из ее слов неясно, кто выбрал его — женихи или она сама. Похоже, она совсем не верит в мое скорое возвращение, но когда я, как бы устами нищего бродяги, сообщил ей о возможном прибытии Одиссея, она пообещала мне дары и свое гостеприимство.

Похоже, Пенелопа смирилась с присутствием женихов, считая его неизбежным, однако жалуется, что они истребляют ее припасы и стада. Выходит, все дело только в овцах, быках и вине? Что-то незаметно, чтобы она строила планы относительно будущей жизни с Одиссеем. Может, она думает, что если я и возвращусь, то не смогу справиться с этой оравой здоровенных и отчаянных молодцов, решительно намеренных сохранить своп привилегии? О боги Олимпа, помогите мне понять мою супругу. Зачем вы смеетесь надо мной? Что тут смешного?

Почему Пенелопа встревожилась, узнав, что Телемах спрятал оружие женихов? Сколько сомнений, какая путаница у нее в мыслях? Я даже не понимаю, о чем говорит ее сон с гусями и орлом — о страхе или надежде? Я плыву в темноте по незнакомым водам, ветры швыряют меня из стороны в сторону, и отношения мои с Пенелопой все осложняются. Каждое слово, каждый жест оставляют двойственную отметину в моем сознании. Я сумел найти защиту от воды и огня, от железа и других металлов, от камней, болезней, от зверей и одноглазых чудовищ, от птиц, сирен и завистливых богов, но не знаю, как защититься от Пенелопы.

Бедный Одиссей! Не теряя присутствия духа, ты ухитрялся выпутываться из самых трудных ситуаций во время войны и обходить бесконечные западни, расставленные богами на твоем пути, а сейчас смотришь на свою супругу как на готовый исчезнуть призрак, хотя вот она, сидит прямо перед тобой: достаточно руку протянуть, чтобы к ней прикоснуться.

Телемаху хочется отвести меня к моему старому отцу Лаэрту, живущему за городом. Какое наивное желание! Посещение старика отца сразу же выдало бы мое присутствие на острове и встревожило женихов. И это именно сейчас, когда все покои замка так и пронизывают молнии, предвещающие грозу! Служанки цапаются друг с другом и поднимают крик из-за каждого пустяка, как животные, чующие нависшую над ними опасность. Повар поссорился с поваренком и набросился на него с ножом, целая армия муравьев облепила бочку, где хранится мед. Говорят, что одна змея заползла в кухню, а другая впилась в полные молока сосцы коровы. Я провел в ожидании столько лет, подожду еще несколько дней, встречусь с моим старым отцом немного позже.

После того как женихи видели, как я одним ударом уложил драчливого, вздорного Ира, они, возможно, не захотят, чтобы под ногами у них путался такой опасный чужак. К тому же во дворец привел меня Телемах, который настоял на моем присутствии вопреки их желанию и собственноручно налил мне вина, как знатному гостю. Всякий раз, видя, как они переговариваются, я навостряю уши, чтобы понять, не обо мне ли идет речь, но пока я не узнал ничего, что помогло бы мне раскрыть их намерения. Возможно, единственное, что занимает тупоголовых женихов, — это как бы наесться жареным мясом, ежедневно доставляемым моими пастухами, упиться вином из моих подвалов, ночью переспать со служанками и дождаться, когда Пенелопа устанет оказывать сопротивление.

Я так привык жить на ветру, под открытым небом, что, побыв немного в доме, начинаю задыхаться, мне хочется вырваться поскорее на волю, глотнуть свежего воздуха, размять руки и ноги. Когда я шагнул за порог и очутился рядом с Иром, уже смирившимся с ролью сторожа, отгоняющего от дворца бродячих собак, этот попрошайка взглянул на меня с интересом.

— Ты кто такой? Откуда ты взялся? Что у тебя на уме?

— Это не твое дело, — ответил я, но его вопросы меня обеспокоили.

По опыту, который, по правде говоря, ограничивается теми знаниями, которые я приобрел, нося на плечах это рубище, я уразумел, что у нищих, даже таких глупых и наглых, как Ир, глаз наметанный и видят они всегда больше, чем может показаться на первый взгляд. Не хотелось бы, чтобы он меня узнал и поднял тревогу среди женихов.

Я уже привык соизмерять свои поступки с обликом нищего оборванца и потому плюнул себе под ноги и поскорее ушел в дом, даже не взглянув на Ира.

Пенелопа вышла в большой зал лишь поздним утром в шерстяной мантии, расшитой золотыми узорами, и с ниткой лазуритовых бус. Кто знает, может, и мантия, и бусы подарены ей женихами. С уверенностью могу сказать, что, когда я уходил на Троянскую войну, их у нее не было.

Пока я ограничился лишь выражением своего восторга изяществом ее одежд и красотой синих камней, отливавших золотом. Пенелопа поблагодарила меня улыбкой, но когда я спросил у нее, не добывается ли случайно лазурит на Итаке, она сумела уйти от ответа и не сказала, откуда у нее это ожерелье. Тем самым она подтвердила мое подозрение, что это подарок одного из женихов. Наверное, Антиноя, кого же еще.

Пенелопа играет роль царицы. Согласен, она и есть царица, но не помню, чтобы раньше она была такой величавой, такой немногословной, такой холодной. Для начала она изрекла несколько слов, подобающих случаю, — о засухе, которая вредит садам и губит пастбища.

— Зато от засухи и солнца будет добрым и крепким вино, — сказал я.

— Рада за виноградарей, — ответила она, — хотя сама я вина не люблю.

Кроме того, она посетовала на то, что дороги разбиты, а пекарню надо расширить, и сказала, что необходимо вырыть новый водоем, чтобы увеличить запасы воды. Палестра заброшена: там устраивают только оргии в честь бога Диониса. То ли Пенелопа заботится о сельском хозяйстве и городских делах, то ли хочет дать мне понять, что она печется о своих подданных, чтобы я рассказывал об этом повсюду, когда вновь пущусь, как она полагает, в странствия по свету.

Потом она ушла в свои покои и позвала с собой Телемаха, с которым они долго о чем-то говорили.

Сегодня впервые с момента своего возвращения я видел Пенелопу вблизи и при дневном свете. Она так прекрасна! Все та же нежная кожа, те же длинные черные волосы, синие, как море, глаза. Когда я много лет тому назад уезжал с Итаки, она казалась мне такой хрупкой, и я представлял себе, как она страдает без меня, а теперь увидел женщину крепкую духом, уверенную в себе, несущую на себе тяготы управления островом. Я часто рассказывал о ней своим товарищам, но то были рассказы о другой женщине. Я оставил юную, нежную и заботливую жену, а теперь передо мной женщина строгая, загадочная, быть может даже более привлекательная, чем прежде, но другая, совсем другая.

Меня мучает вопрос: это ожерелье из лазурита и этот золотистый плащ, которых я никогда раньше не видел, откуда они? Не сидела же все эти годы Пенелопа у окна, слушая пение птиц или любуясь красками заката. Как же она изменилась! К лучшему? К худшему? Иногда я забываю, что я -Одиссей, и чувствую себя рядом с этой женщиной чужаком в собственном доме. Неотступная мысль об Антиное не дает мне покоя. Он моложе меня и, возможно, моложе Пенелопы. Он силен и отважен.

Несмотря на опасность, я бы, наверное, предпочел, чтобы Пенелопа меня узнала. Втайне я на это даже надеялся. Так нет же, она относится ко мне вежливо, но отстраненно, как можно относиться к нищему бродяге, и проявляет лишь знаки внимания, какие оказывают обычно старикам. Неужели ее обмануло мое притворство или я действительно так постарел? И почему она никогда не смотрит мне в глаза? Я уверен, что Эвриклея признала меня еще раньше, чем нащупала мой шрам, а вот для Пенелопы я всего лишь бедный странник, заслуживающий внимания только потому, что был с Одиссеем под стенами Трои. Все это огорчает меня до слез. Проклятых слез.

Я сам отказался от одежд, которые мне предложили, и захотел остаться в жалком рубище, чтобы скрыть свое истинное лицо от женихов и, для пущей осторожности, от Пенелопы. Но кажется, я перестарался.

Я явился сюда со страстным желанием отвоевать свою Итаку и испытать верность Пенелопы. А теперь растерян и сбит с толку, словно и впрямь превратился в нищего, роль которого я разыгрывал, чужеземца, который ничего не может понять. Должен признаться, что легче разгадать замыслы врага, чем мысли простодушной Пенелопы. Да это же лиса!

Служанки отнесли на верхний этаж поднос с кусками жареного мяса и кувшин вина. Надо спросить у Телемаха, пьет ли вино Пенелопа. Она не пила его, когда я уезжал, и недавно сказала мне, что оно ей не нравится. Все меня настораживает, все вызывает подозрения.

Телемах спустился перед заходом солнца и передал решение Пенелопы, которое я нахожу просто поразительным. Она призналась ему, что хочет устроить состязание женихов. Такие состязания я сам ежегодно устраивал для всех знатных людей острова и соседних стран. В большом зале устанавливались в одну линию двенадцать секир, и нужно было выстрелить из моего лука так, чтобы стрела прошла через все двенадцать колец на их рукоятках. Но самой большой трудностью было не это. На протяжении многих лет только я один и был в состоянии натянуть свой тугой лук и пропустить стрелу через двенадцать колец.

Главное, что Пенелопа назначила в качестве приза самое себя. Она решила, что выйдет замуж за победителя состязаний.

Я был потрясен решением Пенелопы. Прежде всего это означает, что она намерена положить конец ожиданиям женихов. Пенелопа прекрасно знает, что из этих состязаний многие годы победителем выходил только Одиссей и что никому не удавалось даже натянуть его лук. Но знает она и то, что единственным возможным победителем сейчас может стать только Антиной — первый и самый сильный из женихов. А может, она надеется, что не победит никто и замужество удастся вновь отложить?

Идея Пенелопы устроить состязания совпала с принятым мною и Телемахом решением спрятать оружие женихов. По-видимому, Пенелопа хочет воспользоваться удобным случаем, понимая, что при таком соперничестве не обойтись без смертельных схваток между женихами, А может, она узнала от старой няни о возвращении Одиссея на родину и надеется, что он тоже примет участие в состязании? Нет, не могу поверить, что Эвриклея нарушила клятву, данную своему царю.

Но ведь ясно, что сон с гусями и орлом означает именно расправу над женихами, которую мы и замыслили с Телемахом. Что это — тайное желание? Сокровенная мечта? Совпадение? Возможно, Пенелопа придумала этот сон. вложив в него свои надежды. Интересно, рассказала ли она о нем и женихам? Похоже, что все вдруг полетело кувырком и остров попал во власть мстительного Диониса.

Как теснятся и быстро бегут мысли в темноте! В тревожном сне я метался сильнее, чем море между Сциллой и Харибдой, и проснулся с набрякшими от слез глазами и горечью в душе. Я вынес на свежий воздух воловью шкуру, аккуратно разложил на скамье овчины и шерстяное покрывало, служившие мне постелью, и успокоил Телемаха, сказав, что благодаря старой Эвриклее прекрасно выспался. К чему тревожить его рассказами о моих ночных терзаниях?

Между тем перед дворцом мальчики кололи дрова, одни служанки раздували огонь в большом очаге, другие мели в зале пол, на котором остался еще вчерашний сор. Подметая большой зал, они вполголоса проклинали женихов, которые так испоганили дом и вели себя не как гости, а как неотесанные и расточительные хозяева.

Спозаранку явился с полей подлый Меланфий и привязал под портиком четырех молодых коз — для пира женихов. Козопас не упустил, конечно, случая, чтобы не сказать гадости в мой адрес:

— Если будешь и впредь околачиваться в этом доме, дождешься, что тебя силой вышвырнут отсюда. Ты уже всем опротивел.

Я хотел посоветовать ему помыться морской водой, потому что от него несет козлом, но в который раз сдержал клокотавший у меня в груди гнев и не ответил на его злобные нападки — так мне подсказывало благоразумие. А в это время гнусный Ир, стоя на пороге, начал распевать своим ослиным голосом непристойные песни.

Попозже к дворцу подошел волопас Филесий: он привел на убой корову и вместе со свинопасом Эвмеем вполголоса стал подсчитывать, сколько скота сожрали женихи. Они охотно бы высказали вслух все, что думают, но понимали, что, только держа язык за зубами, могут избежать беды: козопас доносил женихам о каждом их слове. Меланфий ненавидел их, опасаясь, что они помешают ему собирать рога забитых животных, которые он с выгодой для себя продавал финикийским купцам. Однажды по наущению Меланфия Ктесипп связал Эвмея и Филесия друг с другом за руки и, подвесив на старую оливу, целый день продержал на солнце, Всем, кто спрашивал, зачем он это сделал, Ктесипп отвечал, что хотел просто позабавиться, но оба пастуха были уверены, что за всем этим крылись козни Меланфия.

— Я бы уже давно собрал свой скарб, — сказал Филесий, -и ушел пасти коров к другому хозяину, но решил все-таки подождать — может, Одиссей все же вернется на Итаку. Очень мне хочется посмотреть, как наш царь насадит на вертел всю эту ораву бандитов и ворюг. Пусть кровь их польется, как кровь моих бычков, которых режут для пирушек.

Странные речи. Но они подтверждают, что на Итаке все же ходят слухи о моем скором возвращении. Эвмей, ярый враг женихов, хотел бы всех их повесить за ноги и предать медленной смерти, чтобы они успели раскаяться в своих злодеяниях.

Между тем самый прожорливый из всех женихов, Амфи-ном, приказал мерзкому прислужнику Меланфию зарезать коз, корову и другую доставленную пастухами живность, чтобы устроить очередной пир. Огонь уже потрескивал в очаге, над которым две служанки поворачивали брызжущие жиром вертела, а подавальщики, по мере того как мясо прожаривалось, складывали его в корзины и уносили в зал, к столу, за которым уже расселись женихи. Другие служанки смешивали вино в больших серебряных кубках и разносили его пирующим, бесстыдно выставляя напоказ свои телеса.

Наконец Телемах сам принес мне еду и положил на скамейку, стоящую у каменного порога, где я сидел, и налил мне вина в золоченый кубок.

— А теперь, — сказал он громко, так, чтобы его слышали женихи, — ешь и пей рядом с князьями, которые не посмеют больше тебя оскорблять, потому что в моем дворце ты такой же гость, как и они.

Едва я сел за трапезу, как Антиной громко обратился к остальным с обычной для него спесивой речью:

— Телемах возвысил голос, чтобы приструнить нас, но мы, сведущие во многих делах, отнесемся снисходительно к его неопытности. Пусть поблагодарит нас и отца Зевса, что мы даруем бродяге жизнь.

— Я знал, что вы на многое притязаете, но не думал, что вам придет в голову сравнивать себя со всемогущим отцом Зевсом. Может, в вас взыграла гордыня от того количества быков и коз, которые вы каждый день приносите в жертву, чтобы усладить свои божественные ноздри и набить бездонное брюхо?

Произнеся такие слова, Телемах крепко сжал мою руку повыше локтя, чтобы я не беспокоился. Подавальщик в это время нарезал мясо, а служанки разносили его всем сотрапезникам.

После Антиноя поднялся и заговорил с полным ртом Ктесипп — самый богатый из всех женихов, толстый, надменный и способный на любую подлость соперник Антиноя.

— Теперь выслушайте мое слово, — сказал он. — Гость Телемаха уже получил долю, причитающуюся этому старому, жалкому бродяге. Теперь я хочу сделать ему еще один подарок, пусть знает мою щедрость.

С этими словами Ктесипп быстро выхватил из стоявшей на столе корзины бычью ногу и с силой запустил ею в меня.

Я пригнулся, и нога, не задев меня, ударилась о стену и упала на пол.

— Твое счастье, — сказал Телемах, поднимаясь, — что ты не попал в моего гостя, не то я проткнул бы тебе печенку вот этим копьем и не на вожделенную свадьбу отправился бы ты, а в глубокую могилу, отделанную дорогим мрамором, — всем известно, как ты богат. Тогда ты перестал бы пожирать скотину из моих стад, пить вино из моих подвалов и есть мой хлеб. Знай, о Ктесипп, что я уже не ребенок и мне легче умереть, чем спокойно смотреть, как обижают моих гостей и как насилуют моих служанок в темных уголках дворца. У тебя глупое и унылое лицо, Ктесипп. Как видно, богатство не приносит ни мудрости, ни счастья.

Ктесипп не осмелился ответить на грозные слова Телемаха, а только наклонился над столом и снова вонзил зубы в кусок мяса.

Когда нужно, мне ничего не стоит и шутом прикинуться. Я поднял руки и потряс своим рубищем:

— Если уж богатство не приносит счастья, то что же сказать о бедности!

Все рассмеялись и снова принялись за еду.

Пенелопа

Спрятавшись за занавесом на верхней ступеньке, я слышала их спор и восхищалась тем, как смело и твердо Телемах дает отпор Антиною и Ктесиппу, самому грубому из женихов, который считает, что, раз он владеет несметными богатствами, ему позволена любая подлость. К тому же он превосходит всех остальных в скупости.

После слов Телемаха и его угрозы пронзить Ктесиппа копьем в зале воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь шагами подавальщиков, подносивших к столу все новые корзины с едой, и служанок, подбиравших объедки, бесцеремонно брошенные женихами на пол.

Наконец после долгого молчания поднялся решивший разрядить обстановку Агелай и опять завел свои лицемерные речи, которые я уже не раз слышала за эти дни.

— Друзья, — сказал Агелай, — умерьте свой пыл, поймите, что гнев Телемаха справедлив, и не оскорбляйте угрозами и недостойными действиями чужеземного гостя. Но мне хотелось бы сказать несколько слов Телемаху и царице Пенелопе, поскольку сейчас уже не приходится ждать возвращения к нам великого Одиссея. Все мы знаем, что он волею богов сохранил жизнь в кровопролитной войне, но наверняка погиб во время своего долгого пути домой. Мы прождали десять лет, теперь нам остается лишь склонить голову перед волей богов и убедить нашу царицу и юного Телемаха в том, что пробил час нового бракосочетания. Пусть мудрая Пенелопа выберет из нас самого щедрого, или самого сильного, или самого богатого, а Телемах смирится с будущим, предначертанным богами острову Итака.

На этот раз Телемах ответил осмотрительно, ни словом не обмолвившись о моем намерении устроить состязание в стрельбе из лука:

— Не мне мешать этому браку, если моя мать Пенелопа сделает свой выбор. По такому случаю я раздам щедрые подарки и принесу жертвы богам, чтобы они ниспослали нам долгий мир, который так всем нужен.

Слова Телемаха были рассчитаны на умиротворение женихов, но когда я услышала, как он говорит о моем будущем замужестве, — пусть его обещания и были притворными, — мне стало не по себе. Я бы совсем пала духом, если бы не была твердо уверена, что Одиссей с нами и что одного его присутствия достаточно, чтобы развеять опасность, таящуюся в речах Агелая. Но почему Одиссей медлит? До каких пор он намерен скрываться под маской нищего? Может, у него есть какой-то свой план или он хочет подтолкнуть Телемаха на борьбу с этими дикими зверями?

И тут вдруг Феоклимен [5], возможно выпивший лишнего, неожиданно взял слово. Его гневная речь звучала как зловещее пророчество.

— Подлые князья, — воскликнул он, — в ваших головах густой туман, а глаза ваши безнадежно слепы. Я вижу: в этом зале прольется кровь, она окропит мраморные стены. Я вижу на полу ваши истерзанные трупы и слышу крики служанок. Громы небесные и грохот землетрясения сольются с воплями жертв, и облака черной сажи заволокут небо. На ваших измазанных салом лицах уже написана грозящая вам участь. Трепещите, непрошеные гости: тени Эреба вьются вокруг, и призрак мстителя — Одиссея — подстерегает вас.

После мгновения тишины в большом зале грянул хохот. Феоклимена обозвали сумасшедшим пьяницей и предложили ему выйти проветриться, чтобы из его отуманенной винными парами головы исчезли образы кровавых сцен. Уж не принимает ли он кровь зарезанных для пира животных за кровь жертв призрака Одиссея, вздумавшего учинить расправу?

Феоклимен поднялся со своей скамьи и, заявив, что его мысли ясны, как морская вода, а руки и ноги крепки, несмотря на все съеденное и выпитое, вышел в темный двор.

Похоже, что возвращение Телемаха и присутствие незнакомого гостя заронили тревогу в душу женихов, они распалились, из-за всякого пустяка поднимают крик и стараются залить вином охвативший их страх. Женихи не догадываются, что в рубище нищего перед ними Одиссей, но с тех пор, как он здесь, они пребывают в странном возбуждении, им хочется поскорее устроить свадьбу. Вот я и подумала, что сейчас самое время предложить им посостязаться в стрельбе из лука. Телемах меня поддержал, а присутствие Одиссея вселяет в меня уверенность.

Я могла бы прямо сейчас выйти в зал, но пирующие выпили слишком много, и я опасаюсь, что винные пары могут побудить кого-нибудь из женихов обойтись со мной недостаточно почтительно и вызвать тем самым гнев Телемаха и Одиссея. Речь идет о жизни или смерти Телемаха, мне сказала об этом верная Эвриклея, которая подслушивает разговоры женихов: теперь достаточно пустяка, чтобы клокочущая в них ярость обернулась против него. Каким бы постыдным ни было пока поведение Одиссея по отношению ко мне, я хотела бы помочь ему как можно скорее свершить акт возмездия. Ведь это и моя месть.

Я вернулась в постель, отложив разговор о состязании на завтра, хотя знала, что мне вряд ли удастся дать отдохновение моим уставшим членам и ноющей голове. Поглядевшись в зеркало, я увидела на своем лице следы новой тревоги, которая проложила мелкие беспощадные морщинки у глаз и в уголках рта. Спрятав морщины под слоем снадобья из меда и оливкового масла, я убрала зеркало в глубокий ларь, решив, что вновь возьму его в руки лишь тогда, когда Одиссей будет Одиссеем, а Пенелопа — Пенелопой.

Одиссей

Каждый вечер к концу ужина Пенелопа выходит из своих покоев, молча садится на подобающее ей место в центре большого стола и утоляет голод несколькими кусочками мяса, запивая их разбавленным водой медом или вином из кубка. Вчера вечером она не вышла.

Телемах сказал мне, что она сама хочет объявить о состязании в стрельбе из лука, ибо, если сделает это он, женихи могут воспротивиться.

Конечно же, Пенелопа поняла, что обстановка для этого не очень благоприятна после наглого выпада Ктесиппа и после пророческих слов Феоклимена, который, судя по всему, хотел припугнуть чрезмерно разошедшихся женихов, нарисовав катастрофическую картину кровопролития, вполне совпадающую с моими мечтами о мести. Казавшийся безумным Феоклимен был всеми осмеян, да и мне, которому известно, что его семья, семья пастухов, славится своим благоразумием и умеренностью, трудно найти объяснение столь мрачному пророчеству. Не знаю, были ли его слова продиктованы чрезмерным количеством выпитого вина, распространенными Эвмеем слухами о моем скором возвращении или предчувствием, которым порой бывают наделены простые люди.

Но почему Пенелопа решила затеять эти состязания? На мгновение мне представилось, что она узнала меня или что моя старая няня выдала тайну, несмотря на клятвенное обещание молчать, но потом я понял, что мои подозрения необоснованны, хотя я по-прежнему не доверяю женщинам. Никаким женщинам — ни молодым, ни старым, ни служанкам, ни царицам. Скорее всего, не мой приезд, а приезд Телемаха побудил Пенелопу затеять состязания.

Без сомнения, она бы вышла в зал и огласила свое решение, несмотря на неспокойную обстановку, заподозри она, что под лохмотьями нищего скрывается ее супруг. Но я исключаю эту мысль: хоть Пенелопа с годами изменилась, я бы сразу заметил, что узнан ею. Пусть она изменилась, но я — все тот же Одиссей и глаз у меня верный.

Я пытаюсь понять, каковы подлинные причины, побудившие Пенелопу предложить состязание всем этим претендентам на ее руку. Быть может, она хочет пробудить у женихов чувство соперничества и дать наконец Телемаху случай взять управление островом в свои руки? Во всяком случае, в моих интересах, чтобы она выступила со своим предложением в спокойной обстановке и оно не было бы отвергнуто или осмеяно женихами. Их галдеж, крики, споры и словесные перепалки меня бесят, выводят из равновесия, а я должен держать себя в руках и в любой момент быть готовым к действиям.

Еще одна беспокойная ночь, нарушаемая, как и предыдущая, любовными играми женихов и служанок. Шумная болтовня в темных углах, вздохи и визг, похожий на собачий, до самого рассвета.

Удивляюсь, почему Пенелопа терпит подобное осквернение нашего дома. Я убежден, что она не раз в бессонные ночи подглядывала сверху за этими разнузданными оргиями, и не могу поверить, что она могла побороть в себе искушение испытать радости тайных любовных утех. Эта мысль терзает меня с тех пор, как я вернулся, и стоит лишь смежить веки, как мне рисуются картины, рождающие жестокие подозрения и распаляющие кровь. Я ревнив, вот в чем все дело. Тем не менее именно сейчас я начал лучше разбираться в себе, но зато Пенелопа кажется мне еще более загадочной.

Сам я все время твержу, что должен думать только о мести, и, признаться, мне с трудом удается удержаться от супружеской измены здесь, у себя дома, с одной молоденькой служанкой, которая с момента моего приезда вертится вокруг, всячески меня завлекая, несмотря на мой жалкий вид. Может, ее поразила ловкость, с какой я расправился с Иром? Просто безгранична похотливость этих молодых женщин, ведущих себя как проститутки. Но почему Пенелопа держит при себе этих распутных девок? Может, она развлекается, подглядывая за тем, что самой ей не дозволено?

Меня удручает не только наглость и разнузданность женихов, но и моя участь неудачника-мужа, и я вновь и вновь проклинаю долгую Троянскую войну, из-за которой мне пришлось покинуть свой дом; проклинаю и все, что было на обратном пути и что заставило меня блуждать по свету слишком долго.

За столько лет воспоминания о войне уже потускнели. Герои, ее участники, отодвинулись в тень времен, и хоть я был их товарищем и делил с ними трудности и опасности у стен осажденного города, для меня все они остались в прошлом, им нет места в настоящем и будущем. Хотят ли боги, чтобы в сознании людей запечатлелись подвиги, которым уже никогда не повториться? Или они обречены на забвение?

Я искусный рассказчик, умею придумывать всякие истории, рассказывать всякие сказки о людях и событиях, но разве этим должен заниматься человек, до сих пор страдающий от последствий злополучной войны, над жизнью которого все еще нависает угроза? И какие подвиги угодны богам, а на какие сознательно идут простые смертные?

Если все хорошее и плохое происходит по воле богов, тогда что такое Фатум? Но если все за нас решает Фатум, зачем нужны боги?

Пенелопа

Я надела самую красивую свою одежду: хламиду из элидского льна, расшитую золотом мантию цвета морской воды и ожерелье из лазурита, которое приняла от Ктесиппа как частичную плату за животных, забитых для пиров. Может, мне не следовало его принимать, но меня соблазнил, разумеется, не намек, который, вероятно, хотел вложить в свой жест Ктесипп, а немалая ценность ожерелья. Я расчесала свои длинные волосы и скрепила их гребнем из слоновой кости с помощью старой няни, которой показалось подозрительным мое чрезмерное внимание к своему внешнему виду.

— С чего это ты так разоделась? Кому хочешь понравиться, Пенелопа?

— Не могу больше ждать, — ответила я. — а это состязание позволит мне выбрать наконец самого сильного из всех женихов.

Эвриклея посмотрела на меня укоризненно и тревожно.

— Решение устроить состязание мне нравится, — сказала старая няня, — так как я уверена, что ни один из женихов не сможет натянуть тетиву Одиссеева лука.

— Каким бы сильным ни был Одиссей и как бы ловко ни натягивал он тетиву, — ответила я, — надежда на женитьбу, по-моему, удвоит силы и задор претендентов, и тогда мы сможем положить конец этому невыносимому ожиданию и разграблению наших владений.

Мне хотелось посмотреть, не вынудят ли эти слова Эвриклею раскрыть свой секрет.

— Почему ты вспомнила об Одиссее так, словно он живой и находится среди нас?

— Одиссей всегда жив в моей памяти, — ответила я.

Старая нянька, глядя мне в глаза, спросила, не случилось ли чего такого, что побудило меня вынуть лук Одиссея из кладовой и объявить о состязании.

— Я устала, — был мой ответ.

Я уверена, что старая Эвриклея, пораженная тем, что я до сих пор не узнала Одиссея, хотела мне что-то сказать — это можно было прочесть в ее тревожном, вопросительном взгляде, но она зажала себе рот рукой, чтобы не проговориться. Бедная добрая душа, перед каким жестоким выбором поставили ее мои слова!

Я вышла в зал перед самым закатом, когда дом освещен косыми лучами солнца и когда за накрытым к ужину длинным столом собираются все мои женихи. Стоя на нижней ступеньке лестницы, я заговорила громко и отчетливо.

— Ваше ожидание слишком затянулось. — сказала я, — и поскольку все известия, увы, побуждают меня полагать, что на возвращение Одиссея рассчитывать не приходится, я решила объявить о состязании: призом победителю я назначаю себя.

По всему залу пронесся удивленный ропот. Тогда я показала украшенный слоновой костью ключ и, спустившись со ступеньки, направилась к массивной дубовой двери, за которой хранились лук и колчан, полученные когда-то молодым Одиссеем в дар от Ифита, с которым они встретились в Мессене. Они оба отправились туда за возмещением урона, причиненного мессенцами: те похитили много скота и увезли его на своих разбойничьих судах. Одиссей подарил Ифиту острый меч с золотой насечкой, а Ифит ему — тяжелый лук из твердого ясеня. Одиссей с трудом натягивал его тетиву, а длинные стрелы с бронзовыми наконечниками могли пробивать стволы деревьев и даже раскалывать камни.

Я сама сняла со стены лук Одиссея и, вынув его из кожаного футляра, положила на скамью. Две молодые рабыни поставили колчан со стрелами на каменный порог. Затем я приказала воткнуть в пол зала по всей его длине одну за другой двенадцать секир.

— Хорошо помню, — сказала я, — возможно, кто-нибудь из вас тоже помнит, как Одиссею удавалось, согнув лук, пропустить стрелу сквозь двенадцать колец на рукоятках секир. Чтобы успешно выстрелить из этого лука, нужно иметь не только крепкие мускулы, но и твердую решимость провести стрелу через все двенадцать колец. Человеческий разум может раскалить воздух и надвое расколоть небо, но никто еще на моих глазах не проявлял такую силу и волю к победе, как Одиссей. Передо мной молодые князья, крепкие духом и телом, так докажите, что вы не ослабели от чрезмерной еды и питья. Поглядим, способно ли это состязание встряхнуть дремлющие в вас силы. Каждый может воззвать к своему богу и передать луку его волю. Но я хочу, чтобы первым включился в состязание юный Телемах, и если ему удастся сделать то, что удавалось его отцу Одиссею, никто из вас к состязанию допущен уже не будет.

При этих моих словах в зале поднялись крики протеста.

— Ты должна испытать нас, — кричали женихи, — не назначая начало и конец состязания. Разве этого мы так долго ждали? А если победит Телемах, ты что, выйдешь замуж за сына?

Я тотчас ответила:

— Ваше ожидание было скрашено обильной едой и плотскими утехами, и сетовать вам не на что. Я же терпела свое вдовство долго и с болью, которая усугублялась неопределенностью моего положения. Об Одиссее до нас доходят лишь противоречивые слухи, но если мой супруг не возвратился после десяти лет скитаний, значит, он либо окончил свои дни на дне морском, либо погиб на суше при несчастных обстоятельствах. Либо причиной столь долгого отсутствия было не такое уж большое желание вернуться. Что ж, в последнем случае Одиссею будет поделом, если я положу конец своим страданиям и у меня будет новая семья. Но как царица и как мать я не могу отказать Телемаху в его законном праве. Так что, если он сможет сравниться в силе и ловкости с отцом, то вы все уберетесь отсюда, а Телемах останется единственным правителем острова.

Женихи зароптали, но никто из них не посмел воспротивиться воле Пенелопы. Они не хотели обидеть царицу и постепенно успокоились, так как поняли, что никогда этому хрупкому юнцу не удастся выстрелить из Одиссеева лука. Между тем служанки поднесли лук и колчан Телемаху, который сбросил с плеч плащ и приготовился к испытанию. Но прежде он обратился с краткой речью к женихам, в нетерпеливом ожидании ерзавшим на своих скамьях.

— Наступил момент истины, — сказал он. — Уж коли вы действительно пылаете страстью к моей матери, царице, а не явились сюда только затем, чтобы пировать, соберитесь с силами и не отказывайтесь от состязания, если моя попытка окажется неудачной.

Сказав это, Телемах уперся ногами в каменный порог и под изумленными взглядами женихов взял в руки лук. В воцарившейся тишине он трижды, напрягая все силы, попытался натянуть неподатливую тетиву. При четвертой попытке Телемах опер лук о колено, но я заметила, что Одиссей глазами подал ему знак отказаться от дальнейшего состязания.

— Увы, — сказал Телемах, — мне недостает сил, чтобы сравниться с отцом моим Одиссеем. Не знаю, виной ли тому мой юный возраст, или мне не суждено богами ответить с помощью этого лука за оскорбления, нанесенные мне недругами. Теперь перед лицом царицы Пенелопы испытайте свои силы вы.

С этими словами он повесил лук Одиссея на один из крюков, вбитых в стену, и опустил колчан на пол.

Одиссей

Пенелопа в своей речи перед женихами сказала о том, что я, возможно, не очень спешу вернуться на родину. Только сейчас я начинаю понимать, как переполнили ее сердце обидой долгие, слишком долгие годы моих странствий по пути домой, так что ее намерение устроить это состязание в стрельбе из лука вполне оправданно. Можно ли обвинять Пенелопу, даже если слова ее меня опечалили и наполнили душу горечью, которая вряд ли прибавит мне сил, когда придет мой черед натянуть тетиву?

Уже двадцать лет, как не брал я в руки это благородное оружие, и теперь меня обдает жаром при мысли, что испытание окажется не по силам и мне. Неудачная попытка покроет меня позором и перед женихами, и перед Пенелопой. Случись такое, я опять пущусь по свету в поисках пристанища, снова буду скитаться, как после падения Трои.

Впервые в жизни я чувствую, как меня покидает уверенность в своих силах, которая свойственна даже самому тупому воину. Настоящие герои — Ахилл, Гектор, Агамемнон — никогда ни на секунду не утрачивали веру в свою мощь, никогда в их душу не закрадывалось сомнение. Я же в отличие от них всегда во всем сомневался, и нередко именно сомнение выручало меня в самых трудных обстоятельствах и помогало побеждать. Но с тех пор как я вновь оказался под небом Итаки, чувство неуверенности неотступно преследует меня, будто меня прибило не к родному берегу, а к берегу сомнений и слез.

— Пусть каждый по очереди, начиная справа, выходит вперед и становится на каменный порог.

Так приказал Антиной, взявшийся руководить состязанием, словно он хозяин дома или заранее уверен, что благоволение Пенелопы ему обеспечено. Она же сидела в своем кресле, неподвижная и молчаливая, как изваяние, с устремленным вдаль отсутствующим взором.

Я внимательно приглядывался к ней, надеясь заметить на лице жены тень неуверенности или тревогу, но вдруг увидел на ее губах улыбку. Улыбку, опять вызвавшую у меня замешательство. Что означала эта улыбка, о каких чувствах говорила? Какая тайная уверенность позволяла ей улыбаться в столь напряженный момент? Может, она предложила устроить состязание, заранее зная, кто будет победителем? Никакого подлога тут быть не могло, ибо лук испробовал сам Телемах. Безуспешно. А может, она давала ключ от кладовой, где хранился лук, кому-нибудь из женихов, и тот мог тайком тренироваться? Уж не с Антиноем ли она сговорилась? Ведь он так спокоен, словно уверен в своей победе. Однако не исключено, что ее военная хитрость рассчитана на провал состязания и таким образом она хочет удалить из дворца всех претендентов. Взгляд Пенелопы был устремлен куда-то вдаль, будто все происходящее у нее на глазах к ней не имело никакого отношения.

Мог ли я надеяться, что он остановится на старом, одетом в лохмотья бродяге? Но смею ли я сетовать? Я же сам затеял эту игру.

Первым встал Леод, сын Энопа, самый непритязательный из женихов; он, по словам Эвмея, не раз пытался усмирить гордыню своих товарищей и умерить их жадность. Быстро подойдя к каменному порогу, он взялся за тетиву, силясь натянуть ее и согнуть лук. Сделав две безуспешных попытки, Леод с огорченным видом повесил лук на стену.

— Я не смогу согнуть лук Одиссея, — воскликнул он, -пусть теперь попробует кто-нибудь другой. Но если вы рассчитываете с помощью этого лука завоевать Пенелопу, то заранее готовьтесь свататься к другой женщине, потому что лук согнуть никому не удастся. Говорю вам: это состязание принесет всем лишь бесчестье.

Слова Леода взбесили Антиноя.

— Не порочь других, Леод, если твоя мать родила плохого лучника. Очень скоро ты увидишь, сколько твоих товарищей смогут натянуть тетиву и пропустить стрелу через двенадцать колец. Подло приписывать другим собственные слабости, лучше бы тебе помолчать.

После этих суровых слов Антиноя вышел вперед Эвримах и велел козопасу Меланфию раздуть огонь, разложить на скамье перед очагом овечьи шкуры, а поверх шкур положить большой ком жира, который стал таять от близкого огня. Потом горячими и пропитанными жиром шкурами обернули лук, чтобы сделать его более гибким: этого потребовала готовящаяся к состязанию молодежь.

Пока Меланфий разогревал лук, я наблюдал за Пенелопой, которой, казалось, было в тягость ожидание. Довольно странное отношение к состязанию, в котором на коп ставится твое будущее.

Десять и еще десять женихов один за другим занимали позицию на каменном пороге и пытались согнуть разогретый жиром лук. Но каждая попытка кончалась ничем, и женихи с позором возвращались на место, проклиная сквозь зубы богов.

Я молча наблюдал за происходящим и наслаждался неловкостью молодых претендентов, которые прямо-таки корчились от усилий: вены на шее у них вздувались, лица искажались. И тут пришел черед косоглазого Амфимедонта. Он тоже поднялся на каменный приступок и взял в руки лук. Но Эвримах его сразу же осадил:

— Даже если тебе удастся натянуть тетиву, я убегу из зала, потому что неизвестно еще, куда попадет стрела.

В зале раздались смешки. Обиженный Амфимедонт швырнул лук на пол и вернулся на свое место.

Но и мои взгляды, и взгляды Пенелопы были обращены на Антиноя и Эвримаха — самых сильных из женихов и самых спесивых.

Тогда я медленно поднялся со скамьи и знаком пригласил Эвмея и верного мне пастуха Филесия покинуть зал. Выйдя из дворца, я обратился к пастухам с такими словами:

— Готовы ли вы, — спросил я, — биться с наглыми женихами, если вдруг среди нас появится Одиссей, чтобы свершить акт мести за все понесенные обиды и оскорбления? Или вы выступите на стороне претендентов? Что подсказывает вам сердце? Каков будет ваш выбор?

Оба пастуха не колеблясь ответили, что сила у них в руках удвоится, если по воле какого-нибудь доброго бога перед ними вдруг появится Одиссей, их господин и хозяин.

— Но боги не примут в расчет пожелание двух бедных пастухов, — уныло сказал Филесий.

— Так вот, — заявил я своим верным пастухам, — я — Одиссей и после двадцати лет мытарств вернулся на родную землю в обличье убогого нищего, хотя все еще крепок, как хорошо закаленное железо.

Я показал им шрам, оставшийся от глубокой раны, когда-то нанесенной мне диким кабаном во время охоты на горе Геликон, раны, которую они хорошо помнят, поскольку сами были свидетелями этого несчастного случая. Эвмей и Филесий онемели от удивления, и глаза их наполнились слезами.

— Сейчас не время плакать, — сказал я, боясь выказать перед пастухами и свое волнение. Что подумали бы они о своем царе Одиссее, если бы увидели его плачущим? — Когда вернетесь в зал, сразу заприте все двери на крепкие засовы так, чтобы никто из женихов не мог выйти. Но сначала удалите всех служанок, потому что зрелище будет не для женских глаз. И никому не говорите, что я здесь, даже Пенелопе, пока я сам вам этого не прикажу.

Оба пастуха, плача, поклялись мне, что вместе со мной пройдут весь путь от начала до конца, что бы ни случилось. Они стали целовать мне руки, обливая их солеными, как море, слезами. На этом острове только и остается, что плакать, подумал я, хотя наступило время утереть слезы и смотреть в оба.

— Теперь мне надо вернуться, — сказал я, — так как никто не должен видеть нас здесь вместе, особенно этот шпион Ир. Через некоторое время вы последуете за мной, а когда Телемах повелит, ты, Эвмей, подашь мне лук и стрелы.

Я возвратился в зал в тот момент, когда Эвримах разогревал лук прямо над огнем очага. Потом он отошел к каменному порогу и попытался натянуть тетиву. С покрасневшим лицом, взмокший от усилия, с шеей вытянутой и напряженной, как ствол дуба, и с набухшими на лбу венами, он после двух неудачных попыток отказался от дальнейшей борьбы, униженно опустил глаза и швырнул лук на пол. Потом Эвримах обратился к сидевшим в зале участникам состязания.

— Горе мне, — сказал он хриплым голосом. — И не только оттого, что мне не придется взять в жены прекрасную и чистую царицу Пенелопу, а еще и оттого, что об этом позоре долгие годы будут помнить даже дети наших детей. Моя неудавшаяся попытка показала, что никто, кроме Одиссея, не сможет согнуть его лук.

— Говори о себе, а не о других, — оборвал его Антиной и сказал, что сейчас пора хорошенько выпить, а утром, после ночного отдыха, возобновить состязание.

— Пусть виночерпии наполнят кубки, а потом боги выберут достойнейшего. Нет, мы не откажемся так просто от состязания, угодного суровой Пенелопе. Не только самим себе, но и ей надо доказать, что мы не хуже Одиссея.

Успокоенные Антиноем женихи снова стали пить вино из серебряных кубков, а я тем временем встал со своей скамьи и топнул ногой, чтобы привлечь к себе внимание.

— Хочу сказать несколько слов вам всем, женихи, но главным образом я обращаюсь к Эвримаху и Антиною: пусть мне позволят испытать свои силы, интересно, ослабили ли их бродячая жизнь и перенесенные тяготы или я еще сохранил былой огонь в крови.

— Что за безумные мысли взбрели тебе в голову, злосчастный чужеземец? — прервал меня Антиной. — По настоянию Телемаха мы посадили тебя, вшивый оборванец, за свой стол, но, как видно, винные пары помутили твой разум, если ты требуешь того, что тебе не подобает, и забываешь о том, что лишь высокое положение позволяет каждому из нас предложить себя в мужья царице Пенелопе. Хмель — дурной советчик, и ты, жалкое ничтожество, рискуешь навлечь на себя серьезные неприятности.

Но тут сразу же вмешалась Пенелопа и сказала громко и твердо:

— Антиной, будет несправедливо обижать Телемахова гостя. Не опасаешься ли ты, что, если ему удастся натянуть тетиву и пропустить стрелу через двенадцать колец, он сможет жениться на мне и занять место Одиссея на царском троне? Или вы все боитесь, что он похитит меня, как Парис похитил Елену, хотя вам хорошо известно, что у него нет даже крыши, под которой можно укрыться от дождя? Я не думаю, чтобы у нашего гостя были такие претензии, просто он хочет испытать свою силу, как в палестре. Так что нечего вам беспокоиться. Оставайтесь на своих местах и давайте вместе посмотрим, на что способен этот чужеземец; если ему не удастся согнуть лук, можете вдоволь посмеяться над ним, если же он станет победителем, то заслужит всеобщее уважение и вам придется прекратить издевательства над ним.

— Мы боимся не того, что ты станешь его женой, добрая Пенелопа, или что он захочет стать царем Итаки, — ответил Антиной, — а того, что на всей Итаке и на всех неведомых землях будут говорить о том, как какой-то безвестный бродяга сумел согнуть лук Одиссея, а благородные женихи позорно ему уступили. На протяжении веков эта постыдная история будет передаваться от отцов к детям, как сказал Эвримах, и имена наши втопчут в грязь. Только это и пугает нас, любезная Пенелопа.

Бедный Антиной, обуянный гордыней, он думал, что даже в отдаленном будущем какой-нибудь праздный певец упомянет его имя и вздумает рассказывать людям о событиях, происшедших на Итаке— островке, затерявшемся в безбрежном океане. Как он заблуждается! Через несколько лет перестанут вспоминать даже Троянскую войну— событие, которое нам, участвовавшим в ней, казалось достойным увековечения. Каких только иллюзий не строят люди относительно будущих времен, не сознавая, что их великие деяния скоро позабудутся так же, как забываются войны между колоннами муравьев. Проклятый Антиной заботится о памяти о себе, когда лучше бы ему сейчас позаботиться о собственной жизни, которой он скоро лишится.

— Дайте ему лук, — суровым голосом сказала Пенелопа. — Посмотрим, на что он способен. Похоже, что, несмотря на бродячую жизнь, наш гость — человек благородной крови, так что, если ему удастся пустить стрелу, это не обесчестит вас — высокородных женихов. А если случайно он окажется победителем, я сама вручу ему богатый плащ и тунику, посох из сверкающей бронзы, острый меч и прочные кожаные сандалии, ибо он, конечно же, захочет вновь пуститься в странствия. Всем известно, что, когда человек привыкает к бродячей жизни, долго скитаясь по суше и по морям, он становится рабом своей страсти к путешествиям. Никому уже не удержать его на месте, и он будет бродяжничать всю жизнь, позабыв о семье, друзьях, привязанностях и о принадлежащем ему добре. И даже вернувшись к себе домой, он уже будет не способен на проявление чувств по отношению к тем, кто был для него когда-то дороже всего. Вот почему, если он окажется победителем, среди даров, полученных от Пенелопы, он найдет пару сандалий из крепкой кожи, сшитых просмоленными нитями, украшенных бронзовыми пряжками и выжженными узорами.

Похоже, сказал я себе, что сейчас Пенелопа видит перед собой не нищего бродягу, а призрак Одиссея. Сколько же горечи и обиды в ее словах! Теперь мне понятно, зачем ей понадобилось это состязание. После стольких лет ожидания она еще может пролить слезу-другую над своей судьбой, но Одиссей навсегда исчез из ее жизни. Думаю, не исключено, что я отдался на волю волн и всяческих приключений вместо того, чтобы прямиком отправиться на Итаку, именно потому, что в глубине души опасался: чувства Пенелопы изменились, и встреча наша будет для меня слишком горестной. Так что, пустившись на эту хитрость с переодеванием, я шел навстречу жестокой правде.

Выходит, я терплю крушение у себя на родине, в своем собственном доме?

Пенелопа

Я не хотела высказываться слишком определенно и лишь намекнула на то, что бродяжничество в чужих землях — мерзкий порок, из-за которого забывают свой дом и близких. Эти слова вырвались из самого моего сердца. Они были обращены к Одиссею, но он в своем рубище даже бровью не повел, не сжал губы, не нахмурился. Невозмутимым и твердый, как скала, Одиссей спокойно и невозмутимо отнесся к состязанию в стрельбе из лука, которое, казалось мне, должно было, пробудить в нем воспоминания о далеких и счастливых днях.

Телемах же, рассказывая мне об этом мнимом бродяге-чужеземце, утверждает, будто он не раз проливал горькие слезы, вспоминая свой дом на Крите и свою супругу, которую он не видел уже двадцать лет. Иными словами, Телемах хотел дать мне понять, что и другие участники Троянской войны долгие годы бродили по свету, храня в душе верность своему дому. Вероятно, он всей душой хотел оправдать притворство отца и в то же время приготовить меня к моменту, когда Одиссей откроется мне. Однако Телемах хороший лгун, и как же он похож на отца даже своими недостатками!

Я, конечно же, продолжаю терпеть эту ложь, но пока все же закажу искусному ремесленнику пару сандалий, чтобы подарить их Одиссею в подходящий момент со словами: «Что ж, отправляйся в новые странствия по белому свету, и пусть ноги твои будут легки; распусти свои паруса в бескрайних морях и отдайся приключениям, до которых, судя по всему, ты так охоч». Многое мне пришлось бы простить Одиссею. Он прирожденный лжец и хитроумный притворщик, что может быть даже достоинством, когда ложь и притворство обращены против врагов — троянцев и вообще против тех, кто становится у него на пути, но то, что он обманывает собственную жену, прикидываясь жалким попрошайкой, — непростительная подлость. Я перенесла столько обид под крышей этого дома, теперь к прежним обидам добавляется новая.

Пусть же продолжится состязание. Предстоит главная схватка между Антиноем и Одиссеем, и я во исполнение условий должна буду уступить сильнейшему. Мне придется либо признать Антиноя наследником Одиссея и единственным владыкой этого царства — если, к несчастью, в состязании победит он, — либо вновь занять свое место рядом со все еще любимым Одиссеем, хотя его притворство отдалило меня от него больше, чем двадцатилетняя разлука.

Каждую ночь мне снилось его твердое, как бронза, тело, снилось, как я целую один за другим шрамы от ран, полученных на войне, но когда нужно, я умею подавлять свои чувства и накажу его за гордыню. Если Одиссей захочет меня завоевать, осада будет потруднее, чем осада Трои, в которой он когда-то участвовал вместе с ахейцами.

В дело вмешался Телемах и сказал, что не мне судить, следует ли продолжать состязание, и что такое решение подобает принимать только ему. Я не против того, чтобы Телемах заставил себя слушать, даже если такая властность направлена против меня.

— Уходи в свои покои, мать, — сказал он. — Пусть мужчины решают, что надо и чего не надо делать в этом доме.

Я не воспротивилась воле Телемаха, хотя его слова были слишком грубыми. Я поднялась к себе, но с твердой решимостью не сидеть взаперти в такой момент: ведь главным действующим лицом в этом состязании была я. Ни Одиссею, ни Телемаху не удастся превратить меня в предмет домашней обстановки, как бы им того ни хотелось.

У меня есть глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать, так что, как мне доводилось делать сотни раз в менее важных случаях, я спрячусь за занавесом наверху лестницы и буду следить за тем, что происходит в большом зале.

Войдя в свои покои, я глянула на бледную луну, к которой обращалась за советом в долгие бессонные ночи. Как я устала от всего, что происходит в нашем доме! Сколько горьких дум, сколько печали и сколько одиночества накопилось в пространстве между моими покоями и светящейся там, наверху, луной за все эти годы ожидания! Сегодня луна, от света которой растут деревья и волнуется море, холодна и нема, она то и дело прячется за облаками и остается равнодушной к моим переживаниям. С каждым днем отмирает какая-то частичка моей души.

Да, я чувствую себя пустой скорлупкой, но подобает ли мне сдаться именно сейчас, когда Одиссей готовится взять в руки лук и, возможно, решится моя судьба? Что будет, когда состязание возобновится? В состоянии ли Одиссей после двадцати лет, растраченных на никчемные и утомительные приключения, согнуть лук, как когда-то? Нет, не следует мне предаваться растравляющим душу сожалениям о прошлом. Надо следить из-за занавеса за всем, что происходит внизу, в большом, полном людей зале, где решается моя судьба и судьба Итаки.

Одиссей

Едва взяв в руки лук, я ласково погладил его, как музыкант гладит цитру или моряк — руль, прежде чем отдать швартовы. Я посмотрел, не источен ли червем белый ясень и достаточно ли крепки металлические скобы. Потом протер лук краем плаща, чтобы очистить его от слоя жира. Наконец, поплевав на ладони, я, ухватился за два металлических конца, хорошо проверил, насколько упруга лука, и быстрым движением согнул ее, натянув тетиву.

Гул удивления прокатился по залу. Я огляделся по сторонам и с вызывающим видом подергал тетиву, которая издала веселый вибрирующий звук, весьма зловещий для ушей женихов, вновь примолкших и замерших на своих скамьях.

Те, что помоложе, смотрели на меня растерянно, ибо поняли, что предмет этот мне знаком и я сумею использовать его с искусностью, достойной Одиссея.

Я вновь подергал тетиву, глядя, как женихи начинают подавать признаки нетерпения.

— У тебя в руках лук, а не цитра! — сердито закричал Антиной. Остальные хором поддержали его.

Тогда я неспешно сбросил на пол свой рваный плащ, взял из колчана стрелу и какое-то время постоял неподвижно со стрелой в руке, отчего напряжение в зале возросло.

Примерившись глазом к двенадцати стоявшим в ряд кольцам, я набрал в грудь побольше воздуха. Когда-то, когда я владел луком безукоризненно, стрела даже нс задевала колец секир.

— Ну-ка, давай покажи нам, на что ты способен, бродяга!

Наконец я натянул тетиву, согнув лук, прицелился и пустил стрелу, которая со свистом пролетела сквозь все двенадцать колец и высекла сноп искр из мраморной стены в глубине зала.

По залу пронесся тревожный гул, а затем наступила мертвая тишина.

— Не опозорил тебя гость, — обратился я к Телемаху, -которого ты так радушно принял в своем царстве и допустил к участию в состязании. Лук легко согнулся в моих руках, и стрела полетела в нужном направлении. Таков мой ответ на насмешки женихов, невольно глядящих теперь на меня с уважением, хотя им все еще хочется выгнать меня из этого дома, словно они его хозяева. Отныне мне будет отведено постоянное место за царским столом, — сказал я, повернувшись к онемевшим от удивления женихам, — оно принадлежит по праву мне, а не таким охочим до чужого добра бездельникам, как вы. Что ж, принимайтесь опять за еду и питье — ведь это ваше излюбленное занятие и предмет ваших вожделений, пусть играет музыка, может, она вернет вам приятное расположение духа. Правда, ненадолго. Если звуки цитры, пение и запах жареного мяса не смогут развеять ваши страхи, я берусь помочь делу, пользуясь вот этим луком и этими стрелами.

Я сбросил с себя рубище нищего, до сих пор прикрывавшее мою грудь, и заговорил громко, угрожающе:

— Праздник кончился. И уже не двенадцать колец будут мишенью для моих стрел.

С этими словами я пустил стрелу, попавшую в шею Антиноя как раз в тот момент, когда он поднимал наполненный до краев серебряный кубок с вином. Ангиной рухнул на пол, захлебываясь кровью, хлынувшей из раны на шее и изо рта. Упали на пол и кубок с вином, и еда, к которой он уже протягивал руку.

Охваченные ужасом женихи попрятались за колоннами и в углах зала, ища глазами оружие, которое мы с Телемахом предусмотрительно спрятали.

— Ты убил самого благородного и сильного из молодых мужей Итаки, и это преступление станет для тебя смертным приговором, — закричал Ктесипп, не показываясь из-за колонны.

— Почему вы прячетесь? Куда подевалась ваша наглость? Куда подевалась ваша спесь? — сказал я, обращаясь к женихам. — Вы надеялись, что меня нет в живых, и стали грабить мое добро, вы спали с моими рабынями и бесстыдно навязывали себя моей супруге, а теперь вы все умрете собачьей смертью, поплатившись за свою подлость.

Женихи в ужасе попадали на колени, поняв наконец, кто перед ними.

Ответить мне осмелился один лишь Эвримах.

— Если ты действительно Одиссей, — сказал он, — то надо признать, что ты во многом прав. Но Антиной, а он главный из тех, на ком лежит вина за все зло, уже мертв. Это он подстрекал нас всех, не только потому, что рассчитывал стать избранником Пенелопы, но и потому, что хотел убить Телемаха и стать царем Итаки. Теперь мы просим у тебя прощения и готовы возместить золотом и скотом весь ущерб, который причинили тебе за эти годы.

Так я получил подтверждение того, что Пенелопа отличала Антиноя. Это бесстыдно подтвердилЭвримах. Я хорошо знаю, как нетрудно врать, и потому смогу отделить правду от лжи, поглядев в глаза Пенелопы. Самому мне обман дается легко, но так же легко я догадываюсь, когда обманывают другие. Глаза не лгут. Но сейчас главным для меня была месть — пока женихи не опомнились и не приготовились к защите, воспользовавшись численным превосходством и призвав на помощь служанок.

— Даже если вы захотите расплатиться всем своим добром и добром ваших отцов, — крикнул я, — вам не удастся остановить меня. Мне не хочется пачкать вашей грязной кровью стены этого дома, но я без труда найду тех, кто их отмоет, и художников, которые их распишут, после того как отомщу вам за все.

Объятые ужасом женихи выглядывали из углов зала и из-за опрокинутых столов, где они попрятались, а те, кто похитрее, пытались отпереть двери, чтобы спастись бегством.

— Раз так, раз нам не приходится рассчитывать на милость, а наше предложение о щедрой выплате долга отвергнуто, -воскликнул Эвримах, — обнажим наши мечи и все вместе примем вызов спесивого Одиссея.

С этими словами он первым бросился на меня, но я сразу же пронзил его грудь убийственной стрелой. Тут ко мне подбежал с кинжалом Амфином, но Телемах всадил ему в спину стрелу, и тот рухнул на пол, ударившись лбом о каменную ступеньку так, что голова его издала глухой стук, как тыква.

— А теперь беги за оружием в кладовую, — велел я Телемаху, — потому что стрелы на исходе, а я пока продержусь с помощью обоих пастухов.

Эвмей и Филесий прикрывали меня с боков, отражая своими мечами удары наступающих женихов. Мои верные пастухи бились умело и яростно, с каким-то радостным подъемом.

Телемах принес оружие, и расправа продолжилась. Женихи падали один за другим с вытаращенными от ужаса глазами и искаженными смертными судорогами лицами. Но вот козопас Меланфий бросился в кладовку, оставленную Телемахом незапертой, и притащил женихам с дюжину стрел и несколько щитов, а затем побежал туда еще раз — за новым оружием.

— Беги, Эвмей, — сказал я пастуху, — и накажи предателя: он принес оружие и поставил под угрозу нашу жизнь.

Эвмей подбежал сзади к Меланфию, сгребавшему оружие, и сбил его с ног ударом по затылку. Потом связал ему вместе руки и ноги и подвесил предателя на крюк, вбитый в балку.

— Теперь ты будешь висеть здесь, — сказал он, — пока нс испустишь дух, так что у тебя останется время пожалеть о своем подлом прислужничестве женихам, когда здесь не было Одиссея.

Меланфий стенал и со слезами просил прощения, по Эвмей, прихватив побольше оружия, запер дверь кладовой, оставив его на крюке, как свинью, готовую на убой.

Пенелопа

Чайки с громкими криками носятся так низко над дворцом, что мои глаза не поспевают за ними. Эти глупые морские птицы ныряют вниз, едва не задевая крышу, потом взмывают в небо, почти растворяясь в нем, и снова падают; по мере их приближения крики становятся все громче.

Нет ничего необычного в шумном кружении чаек над Итакой, но сегодня их голоса пронзительнее, чем обычно, словно они там, в небе, почуяли, что во дворце происходит что-то ужасное.

Наконец, чайки улетели. Лишь одна из них продолжает почти неподвижно парить в воздухе, издавая зловещие вопли, словно хочет мне что-то сообщить. Чувствуют ли чайки запах крови? То, что я увидела из-за занавеса над лестницей, привело меня в ужас. Какое страшное зрелище! Как жаль бедного гордого Антиноя! А ты, глупая чайка, убирайся подальше, не поднимай шума там, где умирают люди.

Мне всегда был невыносим вид крови скотины, которую забивали для пиров. Я готова всю жизнь не есть мяса, только бы не присутствовать при забое этих несчастных животных. И что же? Сегодня мне пришлось увидеть нечто еще более страшное и жестокое: шею молодого здорового Антиноя пронзила стрела, и изо рта несчастного хлынула кровь. Гордый и могучий мужчина за несколько мгновений превратился в жалкое бездыханное тело. Вот так приходит жестокая смерть.

Впервые в жизни я увидела, как убивают человека. В голове и в душе у меня пустота: никаких мыслей, никаких чувств. Мне хотелось заплакать, но глаза мои оставались сухими, как зола.

На протяжении долгих лет я выдерживала наглый напор женихов, а последние дни к тому же боялась за жизнь Телемаха. Я всеми силами старалась отказать женихам в праве распоряжаться достоянием Одиссея, а убедившись, что они как ни в чем не бывало продолжают свои мерзкие кутежи, стала всей душой презирать их. Но сейчас, когда они блеют, как обезумевшие козы, и падают наземь от смертоносных ударов Одиссея и Телемаха, мне их становится бесконечно жаль.

Привлеченная страшными криками в зале, я снова вернулась на свое место за занавесом.

Какое дикое зрелище! Кровь повсюду — на стенах, на полу и па остатках пищи, сброшенной со столов во время расправы. Весь пол усеяли пронзенные стрелами тела, словно трупы диких животных во время охоты. Я слышала крики Одиссея, носившегося из конца в конец зала и возбужденного видом всей этой крови.

Группа еще остававшихся в живых женихов, подбадриваемых Агелаем, пыталась предпринять последнюю атаку на Одиссея, Телемаха и двоих пастухов, которые ловко защищались и сами переходили в наступление. Да, мне было жаль убитых женихов, но теперь я опасалась за жизнь Одиссея и Телемаха, которые с трудом уклонялись от стрел разъяренных врагов и с остервенением наносили ответные удары нечеловеческой силы.

Я привыкла относиться к войнам как к чему-то героическому, все прославляют великие подвиги воинов, отличившихся своей смелостью, но как оскорбительно для человеческих чувств, как ужасно и противоестественно это кровавое побоище! Что такое героизм, как не торжество насилия? Однажды я видела, как сцепились в кровавой драке два пса. Меня поразила их ярость, но сегодня я поняла, что человек — самое безжалостное и жестокое из всех живых существ.

Я видела, как упали, обливаясь кровью, Демоптолем, Эвриад и Писандр. В пылу боя Телемах был ранен в руку, но Одиссей вместе с раненым сыном и двумя пастухами вновь ринулись в схватку, и от их смертельных ударов пали Эвридамонт, Амфимедонт, Полиб и надменный Ктесипп. К нему, уже умирающему, обратился Эвмей.

— Это, — сказал он, пнув его ногой в лицо, — тебе в отместку за бычье копыто, которым ты запустил в Одиссея, когда он просил у вас милостыню в зале.

Но Ктесипп уже не мог слышать этих слов, так как лежал на полу пронзенный стрелой и уже бездыханный.

Я знаю, что на войне мужчины жестоки, и, говоря о герое, который всем внушает страх и восхищение, мы понимаем, что это человек беспощадный, отнимающий жизнь у других людей и проливающий их кровь. Таковы герой. Чем же Одиссей отличается от прочих?

Я видела, как прорицатель Леод приблизился к нему и с мольбой припал к его коленям:

— Молю тебя, богоподобный Одиссей, пощади мою жизнь. Каждый скажет тебе, что я всегда сдерживал женихов и никогда не обижал даже твоих рабынь. Будет несправедливо, если я умру вместе с теми, кто совершил столько гнусностей.

А Одиссей спесиво отвечал:

— Если ты был прорицателем у женихов, то, наверно, возносил молитвы богам, чтобы я не вернулся домой и кончил свою жизнь в бурном море. Ты тоже хотел, чтобы моя жена оказалась в объятиях кого-нибудь из них, и потому тебе не избежать смерти.

С этими словами Одиссей поднял меч и одним ударом отрубил ему голову. Голова Леода катилась по полу, а губы его еще продолжали шевелиться, моля о пощаде. И этот герой занимал все мои мысли долгих двадцать лет?

Никогда не могла и подумать, что подобная резня произойдет в моем доме, у меня на глазах. Теперь я понимаю крики чаек, вьющихся в небе над дворцом. Даже эти глупые морские птицы возмущены таким кровопролитием. Вероятно, я должна радоваться, что Одиссей вернулся, чтобы отомстить за все зло, причиненное женихами, когда надежда на то, что он жив, была слабее паутинки. Но можно ли чему-то радоваться сегодня, среди этих потоков крови?

Вернувшись из Спарты, Телемах сообщил, что Одиссей направляется наконец на родину, что он уже в море, омывающем Итаку. Глупые женихи вместо того, чтобы повнимательнее вглядеться в горизонт, восприняли это известие как жалкую попытку припугнуть их и повели себя с удвоенной наглостью. И вот грянула неумолимая расплата, теперь их приканчивают одного за другим, как скот, приведенный на убой.

Я видела верного Ментора [6]. Он вскарабкался на настил и пристроился там, наверху, как курица на насесте, чтобы не вмешиваться в происходящее. Он и пальцем не пошевелил в защиту своего любимого Одиссея и столь же любимого Телемаха. Выходит, грубый свинопас Эвмей и волопас Филесий, которые, вооружившись стрелами и щитами, сражаются рядом с Одиссеем и Телемахом, лучше его со всей его мудростью?

Одиссей сохранил жизнь певцу Терпиаду, который бросился к его ногам, положив на пол золоченую цитру и слезно моля о снисхождении.

— Моя единственная вина, — сказал он, — в том, что я пел во время их пиршеств за скромную мзду, позволявшую мне есть один раз в день и покупать шерстяную одежду. Боги покровительствуют пению, и ты, Одиссей, сжалься над певцом, который всегда приносил богам жертвы и держал в памяти твое славное имя.

Тут вмешался Телемах и стал упрашивать отца не трогать Терпиада, так как пение— это не вина, а певец никак не мог ослушаться приказов женихов.

Увидев, что Одиссей сжалился над певцом, из уголка зала вышел и глашатай Медонт. Он приблизился к Телемаху и стал упрашивать того заступиться за него перед отцом. Таким образом эти двое бедняг уцелели.

По приказу Телемаха была открыта одна дверь, чтобы Терпиад и Медонт могли выйти и возблагодарить богов щедрым жертвоприношением. Дым и запах жареного мяса поднимается вверх и достигает Олимпа, щекочет ноздри богов и располагает их к благосклонности.

Я мечтаю, чтобы боги оказали снисхождение Одиссею, несмотря на всю пролитую им кровь, и побудили его подумать о том, какую жестокую обиду нанес он своим странным поведением супруге.

Одиссей

Когда старая Эвриклея, которую позвал Телемах, вошла в усеянный трупами зал и увидела меня, всего перемазанного кровью и похожего на зверя, растерзавшего другого зверя, она с радостным криком бросилась обнимать меня, не боясь испачкать свои белоснежные одежды.

— Уйми свои восторги, — сказал я ей, — ибо не подобает радоваться чужой смерти. С тех пор как я тайно появился на своем острове, слишком многое из того, что я увидел, доставило мне страдания, до сих пор наполняющие мое сердце болью, а глаза — горючими слезами. Пошли кого-нибудь на крышу: пусть снимут одну черепицу, чтобы души мертвых могли беспрепятственно отлететь из зала.

— Да тут столько мертвых тел, что одной черепицей не обойдешься, разве что всю крышу сломать, — ответила Эвриклея.

— А еще позови сюда, в зал, всех служанок, которые путались с женихами и неуважительно относились к Пенелопе и к ее дому. Слышал я, что из пятидесяти служанок лишь двенадцать запятнали себя позором. Прикажи им вынести трупы из зала, хорошенько выскоблить пол, стены и столы и все отмыть губками, чтобы нигде не осталось ни капли крови.

— Я велю вынести трупы женихов, — сказала Эвриклея, — под открытое небо, чтоб их злобные души отлетели поскорее.

Потом я позвал обоих пастухов.

— Когда служанки все здесь отмоют, — приказал я им, — выведите двенадцать изменниц во двор и острыми мечами быстро отправьте их всех в Аид: пусть они там, во тьме, соединятся со своими любовниками, ненасытными в еде и в распутстве.

Но тут в разговор вмешался Телемах и сказал, что ему кажется слишком легкой смерть от меча для мерзавок, оскорблявших и Пенелопу, и его самого и превративших дворец в грязный притон. Сказав так, он повелел протянуть толстый канат от одной из колонн к крюку, вбитому в стену, ограждающую двор. Упирающихся служанок повесили рядком на прикрепленных к канату конопляных веревках. Они перестали дышать и ушли из мира, жить в котором были недостойны. Последней — чтобы она видела смерть остальных — была повешена коварная Меланфо, шпионка женихов, ненавидевшая Пенелопу.

Но и этого было мало еще не насытившимся местью Эвмею и Филесию. Они схватили козопаса Меланфия, который еще дышал, подвешенный к потолочной балке, и отрубили ему, отчаянно кричавшему, сначала нос и уши, а потом оторвали член и бросили его на съедение собакам. Но собаки, понюхав этот окровавленный и уже покрытый мухами ошметок, отвернулись от него, как от какой-то отравы.

У обоих пастухов были с Меланфием особые счеты. Этот шпион, прислужник и любимчик женихов за скот, пригоняемый ко дворцу, получал от них дары, даже золотые украшения, которые женихи брали из приданого Пенелопы. Кроме того, Меланфий забирал все рога забитого скота и продавал их финикийским купцам.

Месть двух разъяренных пастухов, свершенная с нечеловеческой жестокостью, была расплатой и за собственные обиды, и за оскорбления, нанесенные их царю. Возмездием за такие глубокие обиды может быть только кровь, которая теперь и текла ручьями по гладким камням двора, куда были вытащены все убитые. Над их телами уже жужжали рои мух.

Я велел старой Эвриклее окурить серой пол, стены и колонны большого зала. Сбежавшихся отовсюду верных служанок я обнял и приласкал, и они, руководимые Эвриклеей, сразу же принялись приводить все в порядок. Так на моих глазах постепенно стал приобретать свою былую красу наш дворец.

Мои глаза опять наполнились слезами, и я поскорее вышел во двор, чтобы служанки не видели своего почтенного царя Одиссея плачущим.

Пенелопа

Пришла ко мне старая няня и, осторожно подбирая слова, сообщила наконец, что прибывший издалека бродяга, который учинил расправу над женихами, не кто иной, как мой муж Одиссей, явившийся в таком виде, чтобы проникнуть в дом и отомстить незваным гостям.

— Известие запоздалое, — сказала она, — потому что слова не нужны, когда дела говорят сами за себя.

— Не понимаю, Эвриклея, — ответила я, притворяясь рассерженной, — с чего это ты вздумала насмехаться над своей госпожой? Боги своенравны и могут лишить ума даже такую мудрую женщину, как ты, и заставить сыграть со мной злую шутку, когда сердце у меня разрывается от вида залившей дом крови. Я столько лет горевала о своем любимом Одиссее, но не ценой такой крови хотела я ответить за обиды, нанесенные мне женихами. Ты помнишь, как я проклинала Троянскую войну, отнявшую стольких мужчин у их семей, и как я даже просила тебя перебить Одиссею ногу рукояткой секиры, чтобы он не мог уехать. К сожалению, в тот раз ты меня не послушалась, а у меня не хватило смелости сделать это собственными руками. Многие погибли на той далекой войне, а многим уцелевшим выпала на долю тяжкая судьба. Я слышала, что возвратившийся на родину Агамемнон был убит неверной женой Клитемнестрой и ее любовником Эгистом. Кто-то, скитаясь по морям, погиб в бурных волнах. А ты приходишь и бередишь еще не зажившую рану. Только уважая твою старость и ценя верность, я не отсылаю тебя прочь с отповедью, которую получила бы от меня другая служанка.

Эвриклея от удивления широко открыла глаза.

— Я никогда не осмелилась бы насмехаться над тобой, моя любимая царица, попусту болтая о том, что так терзает твою душу. Неужели я пришла бы сыпать тебе соль на раны, если бы не была уверена в том, что говорю? Нищий бродяга, чей вид вызывал насмешки и оскорбления, сбросил маску, и стало ясно, что это Одиссей. Телемах и раньше все знал, они вместе придумали, как уничтожить твоих бешеных женихов. Они спрятали оружие, заперли двери большого зала и вооружили двух верных пастухов, без которых им наверняка не удалось бы справиться с толпой женихов. К тому же я одна из всех служанок поняла, кто передо мной, увидев на его ноге глубокий шрам, оставленный клыком дикого кабана во время охоты; да ты и сама его, должно быть, помнишь. Но он велел мне молчать, и я подчинилась воле своего господина. Только теперь я могу открыто говорить об этом.

Я ответила ей не повышая голоса, но очень твердо: — Если ты считаешь, что шрам на ноге — это доказательство, то я отвечу тебе, что множество кабанов нападали на многих охотников, после чего от нанесенных ими ран оставались глубокие рубцы. Ты говоришь, он был ранен в ногу, а куда еще, по-твоему, может ударить охотника разъяренный кабан? И как мне поверить твоим словам, дорогая простодушная Эвриклея, что после двадцатилетней разлуки, оказавшись лицом к лицу со своей супругой, Одиссей ни единым жестом не выдал своих чувств? Как поверить, что он подготовил трудный и опасный план мести, ни разу не обмолвившись о нем? Я твердо знаю, что Одиссей, такой, каким я его помню, рассказал бы мне все. И если он был намерен держать свой план в тайне, то кому, как не ему, известно, что Пенелопа сумела бы сохранить ее в своем сердце, как в глубоком колодце. Только чужеземец, а никак не Одиссей, мог отнестись ко мне с таким недоверием. На мгновение старая мудрая Эвриклея онемела. Она и сама не понимала, чем можно объяснить недоверие Одиссея ко мне, любимой жене.

— Ты знаешь, какой смертельной опасности подвергался Одиссей, вступая в схватку с разъяренной толпой женихов. Одно неосторожное слово могло сорвать его планы и поставить под угрозу его собственную жизнь и жизнь Телемаха. Уж не боишься ли ты принять Одиссея в свои объятия потому, что остерегаешься чьей-либо мести? Мне трудно понять твои мысли и подозрения, но и тут я могу тебя успокоить, потому что никто из женихов не ушел от меча Одиссея и Телемаха: все они лежат в лужах крови, а верные служанки окуривают дом серой, чтобы очистить большой зал для пиршеств. Одиссей сидит перед очагом и ждет, когда ты спустишься и обнимешь его теперь, когда месть свершена и ты свободна от осаждавших тебя женихов.

— Боги не терпят обид и злонамеренности, — ответила я Эвриклее, — потому они, наверно, водили рукой этого незнакомца. Чужеземец очень силен и хитер, но он сам сказал, что, победив в состязании, не станет домогаться моей руки. Мог бы нечто подобное сказать Одиссей?

После этих слов Эвриклея некоторое время помолчала, пораженная твердостью, с какой я отказывалась признать Одиссеем незнакомца, расправившегося с женихами.

— Речь идет об очень сильном и хитроумном человеке, дорогая моя Пенелопа, — промолвила наконец старая няня, — но кто на свете сильнее и хитроумнее Одиссея? Кто мог согнуть лук и пропустить стрелу через двенадцать колец, а потом покончить со всеми до единого молодыми и сильными женихами? Я вижу, мои слова тебя не убеждают, и не обижаюсь на тебя, хотя и сознаю свою правоту, но то, что я тебе рассказала и что ты сама видела, прячась за занавесом, должно было тебя убедить. Я понимаю, сердце твое за столько лет ожидания отвердело, как камень. Но теперь пора уже отбросить недоверие и положиться на милость судьбы: ведь высокомерно отвергать дар, который боги принесли тебе на золотом блюде, значит глубоко оскорбить их, пренебречь их волей и благорасположением к тебе.

Признаюсь, грустные слова Эвриклеи больно меня задели, но в ответ каждая моя фраза была по-прежнему продиктована уязвленной гордостью:

— Прежде чем спуститься в зал, я должна избавиться от множества нехороших мыслей, отвести взгляд от неба, сбивающего меня с толку всеми этими птицами, которые с пронзительными криками носятся вокруг дома. Твои слова не рассеяли моих подозрений относительно смелого и жестокого чужеземца, сумевшего не только согнуть лук Одиссея, но и схватиться вместе с Телемахом и двумя пастухами с многочисленными женихами, засевшими в моем доме, и убить их. Я могу, если тебе угодно, восхищаться его отвагой и, как было обещано, наградить его хитоном, туникой и хорошими прочными сандалиями, чтобы он мог продолжить свои странствия. Но не требуй от меня большего. Мне еще остается похвалить Телемаха за то, что он сумел найти такого могучего союзника, чтобы вновь завладеть тем, что у него отняли силой, но ты не можешь требовать, чтобы я признала этого бродягу-чужестранца своим мужем только потому, что он убил всех остальных претендентов. Может, по-твоему, я должна возражать ему, если он сам заявил, что не стремился к женитьбе? Я, живущая в одиночестве, жду не просто смелого человека, а своего Одиссея. На свете много сильных и смелых мужчин, были такие и среди женихов, но Одиссей — один, и я жду его, дорогая Эвриклея, хотя на ею возвращение у меня осталось совсем мало надежды. До тех пор, пока не станет точно известно, что Одиссея поглотила морская пучина или что он погиб от рук разбойников, я буду ждать его и не поддамся на наивные и пламенные речи моей старой няни. Я знаю, тебя огорчает, что я живу одна, и мне понятны твои добрые чувства, но я не ищу себе просто мужа. В противном случае я вышла бы замуж за кого-нибудь из женихов. Я знаю, что надежд на возвращение Одиссея мало, но я по-прежнему живу ими и никаких других способов избавиться от своего одиночества не ищу и не нуждаюсь в них.

Я понимала, что Эвриклея будет настаивать на своем.

— На протяжении стольких лет ты презирала женихов, засевших в твоем доме и испоганивших даже его камни, а теперь я слышу слова, отзывающиеся болью в моих ушах. Я пришла не для того, чтобы предлагать тебе вступить в брак с безвестным героем или с хвастуном. Я утверждаю, что гость, которого ввел в твой дом Телемах, — Одиссей. И эту правду ты отвергаешь под сотней предлогов. Мой возраст и опыт не обманывают меня, и когда ты сядешь рядом с ним перед очагом, где он ждет тебя, то сама узнаешь его, и не только по внешнему виду, но по взгляду, по голосу, по каждому жесту, по всему тому, что подскажет тебе любовь. Если только многолетняя разлука не отняла у тебя зрение и слух и не вытравила из памяти чувства, которые когда-то вас соединяли.

Я погладила Эвриклею по седым волосам, но решила не поддаваться ее уговорам.

— Твои горькие слова и долг гостеприимства вынуждают меня спуститься в пиршественный зал, но прежде чем я предстану перед иноземцем, проявившим такую храбрость и принадлежащим, как говорят, к знатному роду, мне надо одеться, как подобает царице.

Старая няня Эвриклея молча причесала меня и помогла закрепить волосы на затылке золотой заколкой. Потом она вынула из сундука самую красивую мою льняную тунику и разложила ее на постели вместе с хитоном, украшенным золотистой бахромой. Но когда я потянулась к ларцу за лазуритовым ожерельем, Эвриклея стала меня отговаривать:

— Зачем, о Пенелопа, ты хочешь надеть ожерелье, которое Одиссей не может узнать? Лучше бросить его на дно морское, чем заронить лишние подозрения в сердце своего супруга. Уж если ты хочешь сохранить ожерелье, прошу тебя, не показывай его именно сегодня.

— Нашему гостю уже знакомо это украшение, но если бы я верила, что меня ждет Одиссей, то никогда бы больше не надела эти камни. Ты же сама видишь, что лазурит очень идет к моей тунике цвета морской воды, а сверкающие в камнях золотые блестки подходят к золотистой бахроме хитона. Я очень редко принимаю иноземных гостей в своем доме и сегодня хочу одеться соответственно случаю. Даже в горе и печали каждая женщина хранит в душе толику тщеславия.

Эвриклея молча вышла из комнаты, даже не удосужившись помочь мне одеться. Пришлось позвать бессловесную Эвриному — еще одну няню, живущую во дворце со времен моего замужества. Она помогла мне облачиться в тунику и хитон и окончательно привести в порядок прическу.

Одиссей

Мне захотелось предстать перед Пенелопой все в том же нищенском рубище, в котором я вошел в свой дом и взял в руки орудие мести. Пенелопа спустилась по лестнице, величественно приветствовав меня легким кивком. Что же это, подумал я, Эвриклея ничего ей не сказала? Нет, не понять мне высокомерной повадки, ледяного взгляда царицы, словно расправа над женихами не принесла ей радости долгожданного освобождения, а лишь раздосадовала и даже оскорбила ее. Она села перед очагом напротив меня, не проронив ни слова.

На помощь мне из глубины зала пришел Телемах и обратился к матери со словами сурового упрека:

— О моя печальная мать с бесчувственным сердцем, почему ты не обнимешь отца, вернувшегося после стольких лет на родину и с великой опасностью для жизни сумевшего освободить наш дом, зачумленный женихами? Что тревожит твою душу? Почему ты молчишь? Тебе нечего сказать своему супругу? Почему ты нн о чем его не спрашиваешь? Он смиренно решил предстать перед тобой в отрепьях нищего и теперь вымаливает у тебя хоть улыбку, хоть одно ласковое слово. Ни слезинки не вижу я в твоих глазах, ни единое слово не сорвалось с твоих уст.

— Среди тысячи мужчин, — отвечала Пенелопа, — я узнала бы Одиссея даже через сто лет. Но этот незнакомец — нищий ли он, или отпрыск славного рода — всего лишь подобие Одиссея, притворщик, с помощью лжи проникший в наш дом. Он был тебе прекрасным союзником в борьбе с женихами, и теперь ты многим обязан ему, но не можешь же ты отдать ему в награду свою мать, как какой-то меновой товар. Отнесись с уважением к моим чувствам, Телемах, и позволь мне самой решать, кто это — самозванец или человек, с лица которого прошедшие годы стерли черты Одиссея до такой степени, что я больше не узнаю его. Но если война и долгие странствия на обратном пути так глубоко его изменили, тогда пусть будут прокляты и эта война, и эти странствия. Телемаха возмутили слова матери.

— Неужели, если ты не узнаешь его в лицо, тебе ничего не говорит твое сердце?

— Не забывай, Телемах, что ты был совсем маленьким, когда твой отец отправился на Троянскую войну, и потому ты с такой легкостью поддался обману, который замыслил этот незнакомец. Но я в день его отъезда была женщиной, а не девочкой, так что позволь уж мне решать, он это или не он, и постарайся не бросать мне столь бессмысленных упреков.

При этих словах Пенелопы я почувствовал, как леденеет мое сердце. Итак, Пенелопа не узнает меня и упрекает Телемаха в том, что он хочет превратить ее в меновой товар. А я, по ее мнению, самозванец. За что боги так ополчились против меня и изгнали из сердца Пенелопы? Должен сказать, что лишь в одном она права — когда проклинает войну и мой слишком затянувшийся обратный путь.

— Душа моя, — сказал я ей, — целых двадцать лет мечтал я об этом дне. О тебе я думал у стен Трои, когда на ахейское войско опускалась темнота; о тебе я всегда говорил с моими соратниками, о тебе я с любовью вспоминал всякий раз, отправляясь на опасную вылазку. К тебе устремлялись мои мысли, когда буря швыряла мое судно во враждебных водах или когда кровожадный Полифем заточил нас в своей пещере и сгубил моих лучших товарищей. А теперь, когда я освободил дом от всех женихов, ты смотришь на меня как на чужеземца, советуешь мне покинуть остров и родной дом. Многие годы я слушал твой голос в блестящей раковине, которую яростная волна вырвала у меня из рук во время кораблекрушения, так что же, вместе с раковиной я потерял и свою жену?

Когда я произносил эти слова, мне опять не удалось сдержать предательских слез, покатившихся по моим щекам.

— Вот доказательство того, что этот бродяга — не Одиссей, — воскликнула Пенелопа, обращаясь к Телемаху. — Одиссей был тверд сердцем, и я никогда не видела на его глазах слез, даже тогда, когда он прощался со мной, поднимаясь на корабль, чтобы плыть к Трое с другими ахейцами. Слезы не подобают Одиссею: за всю нашу совместную жизнь я не видела его плачущим ни от радости, ни от горя. Мужчина, бесстыдно проливающий слезы перед женщиной, не может быть Одиссеем. Пусть этот человек отправляется искать свою судьбу в других местах. Ты, Телемах, дай ему тунику и шерстяной хитон, а скоро будут готовы и его сандалии. И позаботься о том, чтобы его вознаградили за доблесть, которую он проявил, помогая тебе покончить с ненавистными женихами и отвоевать свое царство. Помни также, что вознаграждение должно быть щедрым. А если этот чужеземец захочет отдохнуть здесь как наш гость, прими его радушно, пусть он получит место за нашим столом и постель в нашем доме.

Так я и знал, что эти неожиданные и неуместные слезы обязательно опозорят и унизят меня. Слезы не подобают Одиссею, сказала Пенелопа, и разве она была не права? Эта предательская слабость преследует меня с тех пор, как я высадился на своем острове. И вот после того, как я уничтожил женихов, одолев все тяготы и опасности, мне самому нанесли поражение слезы.

— Возможно, эти пропитанные кровью нищенские отрепья искажают мой облик, — сказал я Пенелопе, — пора, видно, надеть мне тунику и хитон, которые ты мне великодушно подарила. Пусть старая няня Эвриклея омоет и умастит мое тело, чтобы я стал достойным твоего гостеприимства. Смею ли я сесть за твой стол в этих лохмотьях, которые помогли мне обмануть тех, кто силой захватил мой дом и отнял у меня власть, но которые, увы, обманули и мою супругу?

— Я приказала швеям сшить одежду, достойную нашего гостя, — сказала Пенелопа, обращаясь к Телемаху, — но нм еще понадобится некоторое время, чтобы закончить работу.

И тут вновь заговорил Телемах:

— Прошу тебя, о моя мать, предложить нашему гостю, которого я считаю своим отцом, одежды Одиссея, которые ты хранишь в глубоком сундуке в верхних покоях. Хоть ты и не признаешь в нашем госте своего мужа, позволь мне принять это решение, всю ответственность за которое я беру на себя. Моя воля такова: пусть наш гость наденет одежды Одиссея, которые тщательно хранились как память о нем в надежде на его возвращение. Я утверждаю, что мой отец Одиссей вернулся и с честью может носить платье, сохранившееся с давних времен.

— Подчиняюсь твоей воле, — ответила Пенелопа, — хотя мне тяжело прикасаться к одеждам Одиссея ради того, чтобы этот бродяга мог, как ты наивно полагаешь, принять облик царя Итаки. Я сама пойду и открою сундук ключом, который тщательно берегла все эти годы, но платье Одиссея не поможет убедить меня в том, что претензии этого человека обоснованны. А пока пусть гость приготовится, смоет со своего тела грязь и кровь, прежде чем надеть драгоценные одежды царя Итаки.

Старая няня Эвриклея отвела меня в один из уголков большого зала и, усадив на скамью, опытной рукой обмыла мое тело мягкой губкой, смоченной в горячей воде и огуречном настое, а под конец умастила меня прозрачнейшим оливковым маслом, старательно массируя руки и ноги, чтобы они стали блестящими и гладкими. Старуха делала все это молча, а я не хотел задавать ей во время омовения никаких вопросов. Я вошел в свой собственный дом неузнанным, теперь же Пенелопа сделала меня и вовсе ему чужим, и хотя подлинный Одиссей был у нее перед глазами, она гонялась за какой-то тенью. Да, я стал унылой тенью человека, злоключениям которою, как видно, не будет конца. Без признания Пенелопы я становлюсь нищим, которым раньше только прикидывался, жертвой своего притворства. В какое же ничтожество я превратился! Выходит, я все еще Никто, как назвал себя Полифему? Но я же не в пещере циклопа, я — у себя на родине, в своем царстве, перед Пенелопой, которая смотрит на меня так отчужденно.

Наконец две служанки принесли белую льняную тунику и пурпурный хитон с серебристыми узорами. Я с трудом натянул тунику, которая стала узка в плечах, да и вообще была мне мала, постарался прикрыть слишком тесную тунику пурпурным хитоном и робко предстал перед Пенелопой, из-за упрямства которой мне самому приходится сомневаться, что я — это я.

Пенелопа

Я согласилась с предложением, а вернее — с приказом Телемаха надеть на Одиссея тунику и хитон Одиссея. Поднявшись по лестнице, я сверху подглядывала за его омовением и. к удивлению своему, заметила, что на теле Одиссея нет шрамов и рубцов, какими, следует думать, обычно покрыты тела старых, закаленных в боях воинов. Если не считать рубца на ноге, все его тело было блестящим и крепким, словно отлитым из бронзы.

Когда он подошел ко мне в своей старой, ставшей ему слишком тесной тунике, я ничего не сказала, ведь на то у нас и глаза, чтобы видеть, но сердце мое содрогнулось от горя. Кто теперь вернет мне все годы, отнятые у меня богами? Свои дни Одиссей проводил в битвах, а потом в приключениях и скитаниях по белому свету, но я-то ждала его, пребывая в одиночестве, как в тюрьме, хотя меня и осаждала целая толпа женихов. Никогда мне уже не вернуть утерянное время и нашу любовь, о которой я всегда помнила. Но память — это нс жизнь. Надеяться и ждать — не значит жить.

Одиссей еще красив и силен, хоть выглядит не таким уж героем в тесной одежде со следами плесени на белоснежной ткани. Но вот он стоит передо мной, и я думаю: что он пережил по окончании войны? Одиссей всегда был опытным мореплавателем, и море не могло его обмануть, как какого-то новичка. Тогда почему он предпочел смертельную опасность в морских бурях, в пещере Полифема и в водоворотах между Сциллой и Харибдой немедленному возвращению на Итаку?

Уж не для того ли этот великий выдумщик и притворщик пустился в приключения, чтобы иметь возможность потом рассказывать о них? Слышала я, что в царстве феаков он так очаровал всех своими историями, что его не хотели даже отпускать. Поэтому, наверное, он пробыл там так долго, и поэтому его осыпали всякими дарами, когда он покидал остров. Кто-то говорил мне о Навсикае — дочери пригласившего его царя, которая якобы влюбилась в славного героя, вышедшего нагишом из бушующего моря. Но кто теперь отличит правду от лжи? И какой в этом смысл?

Одиссей тщеславен, и я заранее знаю, что после расправы над женихами он тысячу раз — и здесь, в доме, и в других местах — будет повторять рассказ об этой бойне, и каждый новый рассказ будет отличаться от прежних в зависимости от погоды, настроения и от того, кто его слушает. Уже тогда, когда Одиссей переоделся нищим, чтобы схватиться с женихами и поразить их стрелами и мечом, он думал, какой чудесной историей все это может обернуться в долгие зимние вечера у очага.

Короче говоря, Одиссей не только повествует о том, что с ним происходило, но и сам предопределяет события, о которых потом можно будет рассказывать. Я уверена, что тоже стану слушать его истории, хотя мое упорство еще долго будет отравлять мне воспоминания. Его жизнь — это великая смесь лжи, игры, тайн, загадок и правды, которую он так часто прикрывает вымыслами и притворством. Я знаю, есть нечто такое, о чем Одиссей не говорил даже с Телемахом, какая-то тайна, которую он тщательно скрывает ото всех; я догадываюсь о ней по некоторым фразам, проскальзывающим в его невероятных рассказах. Это связано с дарами царя феаков. Я часто спрашиваю себя, куда он мог спрятать эти богатые дары? Золото и серебро — не фантазия. Но к чему вся эта таинственность?

В сущности, меня всегда восхищала не только его храбрость, но и его выдумки, которые обогащают и расцвечивают все вокруг. Может, поэтому я и люблю его, люблю за неистощимую способность, подобно ветру, уноситься вдаль мыслью и воображением.

Все мы умеем притворяться, и нередко ложь бывает уместной и чистой, но я прибегаю к ней только по необходимости, а не из удовольствия лгать, как Одиссей. Когда я услышала, что какой-то бродяга, прибывший на Итаку неизвестно откуда, расписывает приключения, пережитые им на Крите, в Трое и Египте, причем всякий раз по-разному, то, еще не видя его, подумала, что это, вероятно, Одиссей. Мужчины не менее тщеславны и болтливы, чем женщины, но кто другой может так часто и подолгу распространяться обо всех своих похождениях, постоянно придумывая новые подробности? Самое удивительное, что он сам в конце концов начинает верить в свои россказни.

А сейчас Одиссей сидит передо мной в своей старой, вынутой из сундука одежде, в этой слишком тесной тунике, которую он попытался спрятать под пурпурным хитоном. Телемах сразу заметил, что старая туника Одиссея узка в плечах, но, конечно, не придал этому значения.

— За столько лет, — сказал Телемах, — Одиссей стал крупнее и из-за физических нагрузок, и из-за возраста: так бывает со всеми мужчинами, и не стоит удивляться тому, что одежды ему тесны.

Я заметила, что Телемах, говоря о своем отце, называет его Одиссеем то ли из уважения, то ли чтобы подчеркнуть собственную уверенность и развеять мое недоверие.

Я не стала отвечать Телемаху еще и потому, что мой голос мог бы выдать волнение, сжавшее мне горло при виде Одиссея, облаченного в платье, которое он носил двадцать лет тому назад. Был момент, когда я чуть было не уступила своим чувствам и не бросилась обнимать его и целовать, но я сумела взять себя в руки, потому что теперь в моей памяти постоянно живет нанесенная мне обида. Одиссей заслуживает наказания от терпеливой, великодушной, мягкой Пенелопы. Он за один только день уничтожил всех моих женихов, зато куда дольше придется ему сражаться за любовь обиженной Пенелопы.

Мое положение становилось почти невыносимым. Я не знала, куда смотреть, что говорить, чтобы нарушить это ужасное молчание, как скрыть дрожь рук. В конце концов я сказала, что пришло время обедать и подавальщики готовы принести еду на стол.

Одиссей смотрел на меня, силясь улыбнуться и прочесть в моих глазах нечто такое, чего в них не было, потому что сердце мое, как верно заметил Телемах, стало действительно твердым, словно камень.

Одиссей все время поглядывал на мое ожерелье из лазурита, но не осмеливался спросить о нем. Он твердо знал, что в момент его отъезда такого ожерелья не было среди моих драгоценностей. Откуда же оно взялось? Нетрудно было заметить, что ожерелье беспокоило его, так как могло быть знаком моей измены, но в то же время подтверждением того, что я не верю в возвращение своего супруга, в противном случае я не выставила бы его напоказ.

Во время еды Одиссею пришлось опровергнуть свои измышления о приключениях в Египте, так же как и прочие истории, которые он рассказывал, будучи в облике нищего. Этим он поставил в затруднительное положение даже Телемаха. Из-за моего упорного нежелания признать Одиссея у сына тоже начали возникать некоторые сомнения. Уж если я с таким упорством и убежденностью не признавала мужа, мог ли он, совсем не помнящий отца, быть уверенным, что это Одиссей? Достаточно ли знать устройство дома, уметь обращаться с луком и иметь шрам на ноге, чтобы быть признанным настоящим Одиссеем? Мир велик, и в нем так много сильных мужчин, способных согнуть лук.

Бедный Телемах, какую неуверенность заронила я в его душу своим поведением! Мне так успешно удалось скрыть радость, которую я испытывала, видя Одиссея рядом с собой за столом, что обед прошел почти в полном молчании, а у Одиссея, должно быть, еще вызывала беспокойство вся возникшая в зале атмосфера, в которой смешались и его подозрения, и мой обман, и запах пролитой крови, еще не выветрившийся, несмотря на мытье и окуривание серой.

Как отвратителен этот сладковатый запах человеческой крови! Даже серный дух не перебил его, или, может, мне это только казалось? Но ведь и самовнушение действует на наши чувства. Запах крови, настоящий или воображаемый, лишил аппетита и меня, и Одиссея, и Телемаха, которые едва притронулись к обильной еде, выставленной подавальщиками на длинном столе.

Одиссей

Прежде чем отправиться спать, мы посидели перед горящим очагом за красивыми кубками с вином для меня и Телемаха и с липовым отваром для Пенелопы. Телемах показался мне обеспокоенным. Он долго приглядывался ко мне, а потом вдруг поднялся и отошел, якобы для того, чтобы повесить свой лук и меч, которые служанки положили на скамью в одном из углов большого зала. Но это был просто предлог, потому что он подозвал старую Эвриклею и стал тихо говорить с ней, явно надеясь услышать от нее слова, которые умерили бы его тревогу. А может, он решил оставить нас с Пенелопой наедине в надежде, что мы развяжем наконец узлы, мешающие ей признать меня?

Я сидел перед молчащей Пенелопой и старался найти в памяти какую-нибудь тайную примету, по которой она могла бы меня узнать. У стен Трои все говорили о своих женщинах. Это были рассказы, откровенности которых способствовали темнота биваков и одиночество. Я тоже говорил о Пенелопе, описывал ее внешность, ее тело, вспоминал цвет и длину ее волос, упругие и чувственные груди, глубокий пупок в центре нежного живота и даже более потаенные местечки, скрытые под густой порослью волос, родинку над коленом, которая всегда притягивала мой взгляд, когда обнаженная Пенелопа лежала на постели. И вот теперь я пытался вспомнить, где именно была родинка, о которой я рассказывал своим товарищам, — над правым коленом или над левым, но богиня Мнемосина отвернулась от меня.

Как я ни старался, мне не удавалось вспомнить, на какой ноге была эта родинка. Заговорив о ней с Пенелопой как о тайне, которую знал только Одиссей, я смог бы угадать правильно, но с тем же успехом и допустить ошибку, которая стала бы для меня роковой. Я уже почти было решился рискнуть, но потом отказался от этого намерения, боясь оказаться в глазах Пенелопы подлым обманщиком.

Ужасная пустота и глубокая тишина воцарились, когда мы с Пенелопой остались одни. Неужели нам нечего было сказать друг другу? Но когда Телемах вернулся и сел рядом с нами, в моей смятенной памяти забрезжила еще одна деталь, позволявшая признать во мне Одиссея.

Наше ложе я сделал сам из ствола и ветвей вросшей в стену дома старой оливы, когда после рождения Телемаха мы решили пристроить новые комнаты, в том числе и спальню для нас с Пенелопой. Я сам обрубил топором, а потом заровнял рубанком ветви большой оливы, достигавшие верхнего этажа. Таким образом, наше ложе держалось на этих ветвях, которые я обработал с помощью одного опытного столяра. Все это я рассказал Пенелопе в присутствии Телемаха: вот оно, доказательство того, что я знаю дом со всеми его секретами.

— Твой рассказ соответствует действительности, — сразу же отозвалась Пенелопа, — но это вовсе не означает, что ты — Одиссей. Мне известно, что Одиссей перед всеми похвалялся этим своим творением и наверняка рассказывал о ложе ахейским воинам во время долгой осады по ночам, которые они проводили в беседах в ожидании нового дня. Разве ты не говорил, что тоже слушал его рассказы? Мы знаем, что Одиссей разжигал большой костер и, усадив вокруг огня своих товарищей, рассказывал им об Итаке, о своей охоте на диких кабанов, о шраме, об огороде, возделываемом отцом его Лаэртом, о стадах свиней и о дубовых рощах, где так много желудей. Ну и конечно же — о своем доме, о ложе, построенном собственными руками, и о Пенелопе. Рубец же, который ты предъявил нам как опознавательный знак, можно увидеть у многих мужчин, к тому же, помнится мне, он был у Одиссея на правой ноге, хотя няня Эвриклея утверждает, что кабан пропорол его левую ногу и шрам у царя Итаки на левой ноге, как у нашего гостя. Не знаю уж, что достовернее -мои воспоминания или воспоминания очень старой няни с ослабевшей памятью.

Истина зыбка и расплывчата, как морская волна, и каждое мое воспоминание Пенелопа упорно отрицала, сразу находя доводы, ставящие мои слова под сомнение. Не знаю, верила ли она сама в то, что говорила.

— А теперь я расскажу такое, — продолжала она, — чего Одиссей, скорее всего, никогда не рассказывал своим товарищам и чего ты поэтому знать не можешь.

У каждого мужчины есть свои секреты. Вот и Одиссей, как и Ахилл, и некоторые другие воины, которые потом сражались геройски, делал все возможное, чтобы не ехать на войну. Когда вожди ахейцев, направляясь к троянским берегам, проплывали мимо Итаки, Одиссей натянул на голову шутовской колпак, запряг вместе вола и осла и стал пахать прибрежный песок и засевать его солью. Но это ему не помогло, потому что военачальник ахейцев Паламед взял из колыбели маленького Телемаха и положил его перед плугом. И Одиссей сразу же остановил животных, показав тем самым, что он в своем уме. И тогда ему тоже пришлось взять оружие и отправиться на войну вместе со всеми.

Телемах смотрел на меня испуганно и недоверчиво.

— Да, действительно был такой случай, но я хотел о нем забыть.

— Об этом здесь, на Итаке, знают все, — сказала Пенелопа, — но Одиссей, конечно же, никогда не рассказывал о нем своим товарищам, так что тебе он неизвестен. Вот потому-то ты и не вспомнил о нем, доказывая, что ты — Одиссей.

— У памяти свои пути, и настоящий Одиссей, сидящий сейчас перед тобой, не хотел вспоминать о случае, которого до сих пор стыдится. Этот позорный поступок — свидетельство того, что я хотел остаться на Итаке с Пенелопой и Телемахом вместо того, чтобы отправиться на Троянскую войну.

— Всему можно найти оправдание, — холодно молвила Пенелопа, — но мне кажется, что этот случай тебя удивил и тебе стало стыдно за царя Итаки. Настоящего Одиссея такое не удивило бы, ибо он сам был героем этой истории, и не вызвало бы чувства стыда, ибо ему известно, что я все знаю.

Получилось, что гордость и стыд обернулись против меня, и Пенелопа еще раз показала, что она хитрее хитроумного Одиссея.

Тяжелое молчание повисло после слов Пенелопы. Телемах, огорченный и разочарованный, смотрел в пол, и тут в большой зал вдруг явился глашатай Медонт и объявил о новой угрозе.

— В городе говорят, что родные и друзья убитых женихов взяли в руки оружие и все вместе решили отомстить за них.

— Значит, на нас готовятся новые нападения, — сказал Телемах, — и снова нам придется вступать в бой и обороняться. Первую и худшую беду мы одолели, пролив много крови, но нельзя же продолжать расправу, мы не можем убить половину жителей острова.

Тут взял слово я и сказал, что нужно немедленно позвать певца Терпиада, которому мы даровали жизнь, и объявить в царстве праздник с веселой музыкой и песнями по случаю возвращения Одиссея, чтобы жители города узнали правду и перестали валить всю вину на нас.

Телемах сразу же одобрил мое предложение, но Пенелопе было угодно охладить наш пыл.

— Я могу согласиться с этим мнимым возвращением Одиссея, чтобы друзья и родные убитых не явились сюда мстить за расправу над женихами, которую те сами спровоцировали своими злодеяниями. Но эта ложь принесет мне лишь новые страдания, и не думайте, что она заставит меня признать царя Итаки в нищем бродяге, которого мы приняли в нашем доме. Признать Одиссея должно мое сердце.

— Цель празднеств не в этом, — холодно заметил я Пенелопе. Итак, той ночью была разыграна странная церемония, для меня очень мучительная, но еще более мучительная для Пенелопы: Терпиаду было велено петь во весь голос, чтобы пение его было слышно на улице.

Между тем над островом поднялся сильный ветер; он завывал в окнах и свистел под дверями, разнося по улицам Итаки вместе с сухой пылью праздничные песни и крики.

— Я хорошо знаю этот ветер, налетающий с неведомых земель. Он называется Эвром и любим мореплавателями. Но крестьяне ненавидят его, потому что он иссушает землю и вредит посевам.

— Вижу, ты, как и все странники, разбираешься в ветрах, дующих и на суше, и на море, — заметила Пенелопа.

Тогда я подошел к самой красивой из служанок, обхватил ее за талию, притянул к себе и на глазах у Пенелопы закружил с ней по большому залу под звуки цитры, сопровождавшие высокий и мелодичный голос Терпиада. А после танца — Терпиад, как ему было приказано, продолжал еще петь — я подошел к Пенелопе.

— Ничтожная и жесточайшая из женщин, — сказал я ей, — боги наградили тебя упрямым сердцем, не желающим признавать мужа, который переплывал бурные моря и преодолевал всяческие опасности, чтобы достичь супружеского крова. Я велю няне приготовить мне отдельное ложе и не попрошу тебя принять меня на своем, которое сделал собственными руками. Я ничего уже не жду от такого каменного сердца, как твое, ибо знаю, что его не смягчить, да и вряд ли еще хочу этого. Итак, пусть наши судьбы разойдутся. Мне лишь остается дождаться, когда будут готовы заказанные тобою прочные сандалии, и тогда я снова пущусь в путь по дорогам мира.

Когда я произносил эти слова, мои глаза вдруг опять наполнились слезами, и мне пришлось отвернуться, чтобы их не заметила Пенелопа, однажды уже упрекнувшая меня в этой слабости. Руки мои, так крепко сжимавшие лук и меч, теперь дрожали, как у старика, у которого годы и жизненные передряги отняли последние силы.

— Вижу, тебе не терпится покинуть этот кров, и это после того, как я оказала тебе щедрый прием и пообещала дары, которые собираюсь вручить тебе сама, — сказала Пенелопа. -Никогда еще я не встречала такого высокомерного бродягу среди всех, кто просил пристанища и еды в моем доме. Не думай, что я презираю тебя за эту грубость, ибо в мужчинах меня, так боящуюся крови, восхищает главным образом смелость. Свою смелость ты доказал на деле, и я не хочу подвергать сомнению то, что очевидно даже слепому. Но Одиссеем я тебя не признаю и не приму тебя к себе на ложе, хотя ты и утверждаешь, что соорудил его своими руками. В том, что ты мастер лгать и изворачиваться, мы уже имели возможность убедиться не раз с тех пор, как ты прибыл на этот остров, но твои лживые рассказы — не что иное, как выдумки, которые забавляют людей по вечерам перед очагом, — вполне невинное времяпрепровождение, а вот у твоих попыток выдать себя за Одиссея та же низкая цель, что была и у женихов, то есть желание завладеть супругой Одиссея и его имуществом, которое по закону наследования принадлежит теперь Телемаху. Да, Телемах признателен тебе, но, повторяю, не настолько, чтобы отдать в качестве вознаграждения свою мать. Так что приготовьте, служанки, ложе, достойное нашего гостя, и пусть он хорошо выспится, потому что впереди у нас трудный день и, быть может, новые кровавые события.

Эти суровые слова Пенелопы предвещали мне еще одну беспокойную ночь.

Пенелопа

Хитрый, изобретательный, лживый, дерзкий и отважный Одиссей бился, как птичка, попавшая в силки: его руки дрожали, а в глазах появились слезы, которые он тщетно пытался скрыть. Как трудно мне было это вынести! Пока служанки готовили ему постель, Одиссей продолжал сидеть рядом со мной перед очагом.

— Вижу, ты стараешься опровергнуть мои доказательства, придумывая всякий раз новые опровержения, — сказал, он кротчайшим голосом. — Ты не признала даже самые интимные подробности нашей супружеской жизни, когда я описывал ложе, построенное мной собственными руками из ветвей старой оливы с таким старанием и любовью. Позволь же мне задать тебе вопрос об ожерелье из лазурита, которое сейчас у тебя на шее и которого у тебя не было, когда я отправлялся на Троянскую войну. Скажи, Пенелопа, будь я самозванцем, мог бы я с такой уверенностью утверждать, что это ожерелье не украшало твою шею в те давние времена, когда ни единое облачко не омрачало нашу совместную жизнь? Не желаю знать, кто тебе сделал этот подарок, ибо, если ты не признаешь меня как Одиссея, я потерял на это право. Но, во имя богов, скажи, как может бродяга-чужеземец знать, что ожерелье это подарено тебе не Одиссеем и появилось у тебя не так давно?

Одиссей поставил меня в затруднительное положение, и теперь мне надо было немедленно придумать ответ на столь хитроумный вопрос и развеять его сомнения. Прежде чем ответить, я склонила голову и погладила пальцами сверкающие камни ожерелья.

— Ты думаешь, о чужеземец, что либо Антиной, либо кто-то другой из претендентов на мою руку подарил мне ожерелье в знак обручения? Это не так. Ты знаешь, что даже одинокая и предающаяся отчаянию женщина не отказывается от удовольствия хоть как-то украсить себя. Это не преступление, а всего лишь женская слабость, которая понятна каждому мужчине. Однажды здесь побывал бродячий финикийский торговец с покрытыми пылью ногами. У него был ящик, полный всякого товара. Среди этих безделушек — гребней из слоновой кости, шелковых и пурпурных лент, золотых и бронзовых пряжек и застежек, янтарных браслетов и бус — я увидела это ожерелье из лазурита, которое привлекло мое внимание изяществом отделки, качеством камней, насыщенных золотыми блестками, и прекрасной застежкой из чеканного золота. Цена была подходящей, и я могла позволить себе это маленькое удовольствие, чтобы развеять печаль и отвлечься от постоянных обид, причиняемых мне женихами, истреблявшими наши стада. Я заплатила торговцу семь золотых монет и спрятала ожерелье в ларец, чтобы надеть его лишь в тот счастливый день, когда Одиссей высадится на Итаке и войдет в свой дом; тогда я еще надеялась на его возвращение. А теперь, когда надежда эта меня покинула, я решила отметить возвращение Телемаха и победу над женихами, надев самые лучшие свои одежды и это драгоценное украшение, которое, впрочем, ты уже и раньше видел на мне. Итак, я надеюсь, что твое коварное любопытство удовлетворено, хотя, если честно признаться, я не склонна давать всяким чужеземцам объяснения, касающиеся моей личной жизни. Должна признать, что ты многое знаешь об Одиссее, но когда мужчины говорят о женщинах, их откровенности нет предела. Неудивительно, что ты многое почерпнул из рассказов Одиссея. Если любопытство все еще гложет твою душу, я могла бы рассказать тебе о бессонных ночах, когда моими собеседницами были только звезды, о бесконечном чередовании времен года, об одиночестве и жестокой тоске, терзавшей меня каждую весну, о саване, который я ткала днем и распускала ночью, о пролитых мною слезах. Стоит ли говорить, что теперь, когда я смотрю на звездное небо, свет расплывается у меня в глазах. Может ли это удовлетворить твое любопытство и что-то добавить к образу женщины, израненной судьбой?

Одиссей

С какой странной и трогательной речью обратилась ко мне Пенелопа! Почему вдруг на мои вызывающие слова она откликнулась таким грустным признанием, словно ждала от меня сочувствия и уважения? И почему, говоря о прожорливых женихах, она употребила слова «наши стада», а не «мои стада»? Почему «наши»? Ее слова сбили меня с толку, а подозрительное происхождение ее ожерелья вызвало такое искреннее признание в женской слабости, что я был взволнован и потрясен, хотя так и не получил ответа на свой вопрос. И почему она сказала, что намеревалась надеть это ожерелье лишь в день возвращения Одиссея на Итаку, а надела его именно в день первой встречи со мной, если была уверена, что я не Одиссей?

Как бы она ни упорствовала, называя меня чужеземцем, ее печальные речи заслуживали ответа, созвучного ее признанию.

— Упущенное время бесконечно для тебя, но и для меня, моя обожаемая Пенелопа, и потому я старался заполнить его, совершая порой поступки, которыми можно гордиться, но порой и непростительные ошибки. Мысленно возвращаясь к годам, проведенным в скитаниях, я понимаю, что мне удалось избежать многих опасностей, преодолеть немало уготованных судьбой ловушек, но сделать и бесполезные, рискованные шаги, тяжким бременем лежащие на моей совести, потому что они привели к гибели моих верных спутников и отсрочили мое возвращение. Сейчас я не думаю больше о прошлом, и ты, Пенелопа, позабудь о стадах, сожранных женихами, потому что сегодня нс время предаваться воспоминаниям. Мы с Телемахом уже осуществили месть, задуманную нами обоими, и потому прошу тебя возвратить мне мои отрепья и нищенскую переметную суму, потому что никаким вознаграждением нс смягчить твою жестокость. Кроме моей рваной одежды я приму от тебя только сандалии, которые, как ты сказала, пригодятся мне, когда я вновь отправлюсь в путь, ибо не хочу оставаться рядом с теми, кто меня не узнал бы, явись я даже в пурпуре и золоте. Добрый десяток лет я плавал по морям и приставал к негостеприимным берегам. Теперь я вновь поплыву к неизвестным пределам, где, быть может, найду привязанность или любовь, которых я не нашел здесь, у себя дома. Обожаемая Пенелопа, сделай так, чтобы завтра утром я нашел рядом со своим ложем обещанные тобой сандалии, тогда я снова смогу отправиться в странствия. У тебя жестокое и непреклонное сердце, Пенелопа, и я сбегу от тебя, как сбежал от Сциллы и Харибды.

— Почему ты сравниваешь меня с морскими чудовищами, о неблагодарный гость? Будь ты и впрямь Одиссеем, тебе следовало бы сравнить меня с вероломной Калипсо. Или хотя бы с ненавистной мне Навсикаей.

— Что ты хочешь этим сказать? Объясни же свою мысль сбитому с толку и отчаявшемуся человеку.

— В моем сердце тоже путаница и отчаяние, — сказала Пенелопа, но тут же спохватилась: — Я уже смирилась со всем, что происходит вокруг меня, смирилась и с новыми тревогами и волнениями, которые прибавились к прежним. И я завидую твоему, чужеземец, безумию, которое позволяет тебе жить в мире, созданном твоим воображением.

Итак, вместо того чтобы ответить на мой вопрос, Пенелопа лишь подтвердила свое обещание. Увы, завтра утром я найду возле своего ложа новые сандалии, суму и нищенскую одежду. Это не значит, сказала она, что я нежеланный гость. Ко мне благоволит и мне признателен Телемах, а Пенелопа во всем поддерживает сына.

— Что ж, — сказал я, — помогай Телемаху защищать свой дом, свою землю и свою мать вместе с верными людьми, которые не оставили его в минуты самой большой опасности и будут ему верны и впредь. Обними его за меня и скажи, что я не могу остаться у себя на родине, если та, ради которой я вернулся, упорно не желает меня признавать. Передай, пожалуйста, ему эти слова, чтоб он не думал, будто я покидаю его из-за порочной страсти к приключениям. После ухода из этого дома я еще навещу своего старого отца Лаэрта, который живет в деревне и ни о чем не подозревает. А потом отправлюсь на берег и стану ждать, когда к нему пристанет торговое судно — на нем я и уплыву туда, куда купцы намерены доставить свои товары. Путешествие мое будет бесцельным, а единственным мерилом моей жизни станет жестокое, пожирающее людей время.

Пенелопа

С невыразимой болью выслушала я горькие слова Одиссея, но мне ничего не оставалось, как притворяться, будто я не узнаю его; да, любой ценой я должна была заставить его поплатиться за нанесенную мне обиду. Как же хорошо научилась я у него притворству, хотя делать это мучительно трудно!

Мне некому доверить свою тайну, так что придется еще одну ночь провести, мысленно обращаясь к звездам. Одиссей говорит, что мир почти бесконечен. Что это означает? Что он сошел с ума? Или сошла с ума я со всей этой мелочной мстительностью?

Одиссей

Кто знает, не прибегла ли Пенелопа к злому притворству, чтобы отомстить мне не только за похождения, задержавшие мое возвращение домой, но и за то, что я не раскрылся перед ней прежде, чем расправился с женихами? Она продолжает упорно все опровергать. Но мне кажется, что Пенелопа все же узнала меня. Слишком уж она разволновалась, услышав, что я намерен ждать на берегу проходящего судна, чтобы вновь пуститься в путь. Думаю даже, что и лазуритовое ожерелье она надела, чтобы пробудить во мне ревность.

История с приобретением ожерелья у финикийского купца могла бы сойти за правду, если бы я не знал, что и Пенелопа умеет лгать. Мне нетрудно выяснить, сказала ли она правду, расспросив верную Эвриклею, которая, конечно же, присутствовала при покупке, если все происходило так, как говорит Пенелопа. К сожалению, Эвриклея предана также и Пенелопе, к тому же она женщина, значит, как и все они, опытная лгунья. Узнаю ли я когда-нибудь истину, если, конечно, под небом существует настоящая истина?

Пока же, думается мне, Пенелопа проведет более беспокойную ночь, чем я, и станет искать утешения, обращаясь своим затуманенным, как она говорит, чтобы разжалобить меня, взором к звездам на небесном своде.

Пенелопа

Я так сильно натянула веревку, что она вот-вот лопнет. Но по-другому поступить я не могла. Волнение оттого, что я вижу Одиссея, оказалось слабее моей подлой жажды мести. Простят ли мне боги столь низменное чувство, одержавшее верх над бесконечными двадцатью годами мучений?

И вот я опять жестоко страдаю и доставляю не менее жестокие страдания Одиссею. У меня никогда не было тяги к мучительству, но сами события толкнули меня на такую бесчеловечность, какой я, честно говоря, за собой и не знала.

Одиссей сбит с толку, да и могло ли быть иначе? Я понимаю, что он жаждал мщения, а Телемах хотел возвратить царство, но вид Одиссея в роли свирепого мстителя меня отпугнул. Как я смогу лечь с ним в одну постель после того, как он пролил — с яростью и даже с каким-то странным наслаждением — столько крови здесь, в нашем доме? Окровавленные трупы молодых женихов, пронзенных его мечом, их глаза, в которых померк свет, — вот страшная картина, преследующая меня повсюду, днем и ночью. Какой бы ни была побудительная причина, но человек, убивающий другого человека, — это чудовище. Что же я такое говорю? Выходит, весь мир населен одними чудовищами? И Одиссей чудовище? Увы, сами боги яростны и кровожадны, они оправдывают насилие.

Не понимаю, по какому праву Одиссей усомнился в моей верности. Разве он сам не изменял мне многократно во время своих странствий? Разве мы, женщины, переживаем измену менее болезненно, чем мужчины? Кто сказал, что женщина должна терпеть и прощать? Я прощу его, но мое прощение не окупит моих страданий, а их накопилось столько, что они могут заслонить собой самую высокую гору Итаки.

Завтра Одиссеи не найдет новых сандалий возле своего ложа. Я годами обманывала женихов, сидя за ткацким станком, а потом распуская сотканное, так неужели мне не удастся затянуть до бесконечности отъезд Одиссея, оставив его без сандалий? Но в своей гордыне он утратил чувство меры, допрашивая Эвриклею о происхождении ожерелья. Неужели он и впрямь полагает, будто я продалась за эти лазуриты? Хорошо же он думает обо мне! Эвриклея, чувствующая свою вину за то, что не сразу сказала мне о возвращении Одиссея, повторила ему историю про финикийского купца, как я ей и велела. Она подчиняется приказам, от кого бы они ни исходили — от меня или от Одиссея. Эвриклея мудрая женщина, понимающая, что такое двойная верность.

Мне никогда не удалось бы объяснить правду подозрительному Одиссею, и тогда я решила, что здесь больше подходит откровенная ложь. Признаюсь, у меня еще остались угрызения совести из-за того, что я приняла ожерелье от Ктесиппа, но ведь это был не подарок, а лишь частичное вознаграждение, да и жирный Ктесипп не ждал от меня никакой благодарности. То, что в мозгу Одиссея засела мысль, будто Пенелопа продалась за какое-то ожерелье, — еще одна жестокая обида, зовущая к мести. Терпеливая, любезная, мягкая Пенелопа вчера не желала терпеть вульгарные выходки женихов, а сегодня ей невыносимо сознавать, что у Одиссея такое дурное мнение о ней.

С сожалением я выбросила в море пузырек с азиатскими благовониями, подаренный мне не помню уже кем, — только бы у Одиссея не возникли новые подозрения, как из-за ожерелья.

Я уже начала привыкать к лжи и притворству, но не могу побороть волнение при мысли, что Одиссей вновь готов отправиться в путь. Думаю, его отчаяние было искренним, но завтра он уйти не сможет, так как ие получит обещанных сандалий. Это обещание для меня равносильно поражению. Когда-то Одиссей говорил мне, что больше всего на свете ему хочется удовлетворить свое любопытство и повидать мир, и в этом признании для меня прозвучала угроза.

Однако я уверена, что сегодняшнюю ночь спать он будет еще хуже, чем я.

Одиссей

Уже рассветает. Самое подходящее время, чтобы покинуть этот дом, так как все еще погружены в сон. Я уйду в своих старых, разбитых сандалиях и с переметной сумой. Старый Лаэрт меня узнает, пусть это устыдит недоверчивую Пенелопу. Потом уж я решу, что мне делать со своей жизнью.

Мир почти безграничен, а я отличный мореплаватель.

Пенелопа

Я не нашла Одиссея на его ложе. Исчезли и его рваный хитон, и разбитые сандалии. Я едва удержалась на ногах, у меня дрожали колени и перехватило дыхание. Я бросилась к старой Эвриклее, но она ничего не знала о нашем госте и была удивлена тем, что он ушел. Потом няня стала укорять меня за то, что я наперекор очевидному отказалась признать Одиссея.

— Сейчас не время укорять меня, прошу тебя, Эвриклея.

Мне не удалось сдержать рыданий, и старуха попыталась успокоить меня, пообещав послать Телемаха искать отца на дорогах Итаки.

— Но почему ты так убиваешься? — не без ехидства заметила она. — Ведь ты уверена, что он не Одиссей. К чему так страдать из-за ухода чужеземца, у которого, по-твоему, одно лишь достоинство — сила и мужество?

Я попросила не унижать меня и поскорее послать Телемаха на поиски Одиссея, а потом ушла в свои покои и так горько расплакалась, как не плакала никогда в жизни.

Одиссей

Телемах догнал меня, когда я в разбитых сандалиях и в рубище просил милостыню на дорогах Итаки, складывая куски хлеба и прочее подаяние в старую суму. Он взял меня за руку и попросил вернуться домой, потому что из-за моего ухода Пенелопа рвет на себе волосы.

— Что скажут жители Итаки, увидев, как ты побираешься на дорогах? Они хотят видеть и приветствовать своего царя, а не нищего!

— Для Пенелопы я нищий.

— Она со слезами молила меня привести тебя к ней. Это недостаточно тешит твою гордость?

Я ответил, что Пенелопа может подождать. Прежде всего я должен навестить своего старого отца Лаэрта, живущего за городом.

— Мне важно, чтобы он узнал меня и обнял, — сказал я Телемаху, — поскольку для Пенелопы я обманщик. Гнусность и злодеяния женихов искуплены кровью, но обиду, нанесенную мне Пенелопой, я смогу забыть, лишь бежав отсюда и возобновив свои скитания. После встречи с Лаэртом я сяду на первое же судно, отчаливающее от берега Итаки, пусть даже это будет корабль морских разбойников. И никто не сможет меня удержать.

Телемах был потрясен, услышав, что я намерен вновь пуститься в плавание, но воспротивился моему намерению не так решительно, как я ожидал. Похоже, он после убийства женихов занят только самим собой и забыл, как радовался встрече с вновь обретенным отцом.

Я и раньше подозревал, а теперь и вовсе уверен, что упорное нежелание Пенелопы узнать меня — не что иное, как притворство: она хочет наказать меня не знаю уж за какие грехи. Мое подозрение подтвердил Телемах, рассказав, в какое отчаяние она пришла, убедившись, что я действительно ушел. Не ушел даже, а бежал.

Если она хотела наказать меня за то, что я не раскрыл перед ней свой план мести женихам, это ей удалось вполне, так что теперь я в свою очередь обиделся на нее и решил, что и впрямь сяду на первое же судно, отплывающее с Итаки. В сущности, не на такую уж большую жертву я иду, поскольку по характеру своему я склонен к скитаниям, к приключениям, люблю узнавать новые земли и новых людей, а ветры и фортуна мне в этом помогают. И наконец-то я сброшу эти нищенские лохмотья и перестану притворяться. На берегу, где я высадился, под густыми зарослями диких олив спрятаны драгоценные дары царя феаков: мне хватит их, чтобы купить себе небольшое судно и нанять опытных моряков. На Закинфе есть верфь, где строят отличные суда из смолистого кедра, и, как говорят, строят быстро.

Я спросил у Телемаха, что, по его мнению, лучше — назваться моему старому отцу Лаэрту сразу или подождать, когда он узнает меня сам.

— Твоему старому отцу трудно будет без подготовки выдержать такое потрясение, так что лучше тебе ничего сразу не говорить: пусть он узнает тебя сам.

Ответ Телемаха навел меня на мысль, что он заразился сомнениями Пенелопы: он больше нс уверен, что я — это я, и теперь хочет посмотреть, узнает ли меня старый Лаэрт.

Пенелопа

Внезапный уход Одиссея заронил в мою душу ужасное сомнение. Неужели настоящий Одиссей мог бы отказаться от своей жены и от своего дома теперь, когда он избавился от сонмища женихов? Только чужой человек мог принять такое решение и вновь пуститься в скитания по морям и неизведанным землям. Возможно, мое продиктованное чувством мести нежелание признать его Одиссеем в действительности объясняется более глубоким подозрением, в котором я боюсь признаться даже себе самой.

Пока же единственное, что я чувствую, — это отчаяние, ибо настоящий он Одиссей или нет, но я признала его как Одиссея, и это для меня главное. Я поняла, что правда и притворство переплетаются и смешиваются, но в настоящий момент на Итаке есть один человек, которого я могу принять на своем ложе как Одиссея. Только бы он еще не взошел на отплывающий корабль!

Мое упорство грозит мне новым страшным одиночеством, к которому я не готова. Даже прожорливые женихи лучше одиночества. Может, я брежу? Я сама обрекла себя на гибель, лишившись человека, который из гордости готов теперь бросить все и вернуться к бродячей жизни. А может, он знает, куда лежит его путь? Может, его ждет другая женщина?

Одиссей

Я нашел отца своего Лаэрта в саду с мотыгой в руках: он окапывал ствол молодого фруктового деревца. Тело его прикрывала грязная залатанная туника, на ногах были сшитые куски кожи, спасавшие от колючек, а на руках — рукавицы, какие обычно носят крестьяне-огородники. На голове у отца была шапка из козьей шкуры, прикрывавшая лоб и спускавшаяся на уши.

Старый царь Итаки походил теперь больше на нищего огородника, и мне стало его очень жаль. Так захотелось сразу же обнять старика и признаться, что я ею сын, Одиссей, но надо было выполнить обещание, данное Телемаху.

— Сад твой хорошо обработан, — сказал я старому Лаэрту, — вижу, ты со знанием дела окапываешь ствол этого дерева, чтобы оно приносило хорошие плоды. Но сам ты так заброшен, одежда твоя, как и моя, похожа на нищенские отрепья, и мне даже трудно поверить, что ты — царь Лаэрт, как говорит юный Телемах. Я высадился на этом острове — кажется, он называется Итакой — в надежде найти здесь старого друга, с которым мы вместе сражались у стен Трои и которого я потерял из виду, когда окончилась война и каждый отправился к себе на родину. Когда я вернулся на родной Крит, то увидел, что дом, земли и стада захвачены подлыми людьми. Мне самому едва удалось спастись от них и вновь отправиться в странствия. Я господин Алибанта, сын Афиданта, — возможно, ты слышал это имя, — а зовут меня Эперитом. Вот я и брожу теперь по белому свету и прошу подаяния у добрых людей. Боюсь, что и ты попал в лапы жестоких захватчиков и теперь как раб трудишься на отнятых у тебя землях. Я обещал Одиссею — так звали моего друга, с которым мы познакомились у стен Трои, — что награжу его щедрыми дарами, если он по возвращении посетит мой дом на Крите. Но если он случайно окажется на моей несчастной родине, теперь не знаю, как его примут новые хозяева.

Старый Лаэрт приподнял свою шапку из козьей шкуры, и в глазах его вдруг загорелись искорки волнения.

— Это действительно Итака, злополучная земля, попившая в руки жестоких людей, сделавших супругу Одиссея пленницей в собственном доме. Но скажи, не слышал ли ты, что сталось с моим сыном Одиссеем, после того как вы покинули Трою? Могу ли я еще надеяться, что в один прекрасный день он тоже высадится здесь, на Итаке, или мне остается только оплакивать его как жертву злобного океана пли диких зверей в неведомых землях?

— Прошло пять лет, — ответил я, — с тех пор, как Одиссей пристал к острову Тринакрня и его люди нанесли оскорбление Аполлону, убив быков из священного стада бога Солнца. Об этом мне поведали рыбаки из тех мест, куда буря занесла и мое судно. Но последние известия об Одиссее я слышал на острове феаков, откуда он, судя по всему, направляется сюда, на Итаку.

Услышав это, старый Лаэрт оцепенел и не сказал больше ни слова. Из глаз его потекли слезы. Тут уж я не смог удержаться и крепко обнял своего старого отца.

— Это я, твой сын Одиссей, о котором ты плачешь и который возвратился на родину через двадцать лет после ухода на Троянскую войну. Теперь, отец, перестань плакать, потому что гнусные женихи, расположившиеся в нашем дворце, уже низринуты к теням Аида. Мы с Телемахом при помощи двоих наших пастухов расправились с ними.

Старый Лаэрт посмотрел на Телемаха, потом перевел растерянный взгляд на меня.

— Как можно поверить в такое? Как вы могли их убить? Я знаю, что женихов много, все они молоды и хорошо вооружены.

Я гордо ответил:

— Женихов больше нет, Телемах может тебе это подтвердить, но нам теперь надо опасаться мести их родных и друзей.

— С трудом верится в это. Неужели боги посылают мне такую радость, да так неожиданно, после стольких лет мучений? Прошу тебя, назови мне какую-нибудь примету, чтобы я признал в тебе своего любимого сына Одиссея. Глаза мои ослабели, и я не могу на них положиться, но прошу тебя, дай мне какой-нибудь особый знак или скажи что-нибудь такое, о чем можем знать только мы с тобой.

Тогда я показал ему ногу со шрамом.

— Помнишь, отец, глубокую рану, которую нанес мне кабан во время охоты на горе Геликон? Но если этого мало, могу сказать тебе, что незадолго до моего отплытия на Троянскую войну мы вместе с тобой посадили десять яблонь и сорок деревьев инжира, чтобы потом можно было сушить их плоды в печи и заготавливать на зиму.

— Вообще-то сорок яблонь и десять инжирных деревьев. Но цифры за столько лет можно и спутать. Теперь я признаю тебя своим сыном Одиссеем.

С этими словами старый Лаэрт обнял меня и осыпал поцелуями. Потом он приказал слугам приготовить богатую трапезу и много вина, чтобы отпраздновать возвращение сына. Но Телемах молчал и не разделял радости старика.

— Пусть он и стар, — сказал он мне, — но все же отец не сразу узнал сына, как жена не узнала мужа. Сколько бед натворили долгие годы отсутствия Одиссея!

По голосу Телемаха я чувствовал, что сомнение проникло в его душу, как яд. Почему он не хотел, чтобы я сразу же раскрылся перед старым Лаэртом? Конечно, потому, что ему надо было видеть, как тот меня сам узнает. А он меня не узнал. Потом я показал ему шрам, который Пенелопа не сочла доказательством, и сказал, сколько фруктовых деревьев мы посадили перед моим отъездом, но напутал в счете. Кстати, и об этих фруктовых деревьях Одиссей мог рассказывать друзьям в долгие ветреные ночи под стенами Трон. Подозрения Пенелопы передались теперь и Телемаху. Кому нужны объятия и слезы старого Лаэрта и мои сомнительные воспоминания, если сначала Пенелопа, а теперь и Телемах не признают меня Одиссеем? Какие еще приметы должны оправдать мое присутствие на Итаке -этой обители бесконечных слез?

Во время трапезы до нас донеслись с улицы разъяренные голоса, и мы быстро схватились за оружие. Даже старый Лаэрт взял в руки острый меч.

На улице глашатай Медонт и певец Терпиад пытались успокоить группу вооруженных людей, которые искали Телемаха, чтобы отомстить ему за смерть женихов. Но красноречивее слов двух наших подданных оказалось оружие, которым мы пригрозили смутьянам.

Я сбросил с себя нищенские лохмотья и заговорил твердо и уверенно:

— Нам удалось одержать победу над молодыми и сильными женихами, а уж вас-то мы наверняка потопим в крови. В доме есть еще вооруженные слуги. Если вы будете угрожать нам оружием, они придут к нам на помощь.

Смутьяны, не осмеливаясь приблизиться к нам, стали о чем-то переговариваться. Тогда я, стараясь склонить их к миру, снова заговорил:

— Мы не потребуем от вас расплаты за скот, забитый для пиров, и позволим забрать своих покойников. Можете похоронить их с почетом. Но любая попытка решить дело войной пробудит наш гнев, и новая кровь прольется на иссохшую землю Итаки. Думайте сами. Займитесь лучше мертвыми, сплетите для них миртовые венки и проводите с миром в последний путь, а потом без шума разойдитесь по домам. И знайте, что отныне не я, Одиссей, буду царем Итаки. Вашим господином будет мой юный сын Телемах, которому я уступаю и трои, и право управлять островом так, чтобы на нем господствовали мир и согласие.

Слова мои, похоже, утихомирили толпу, и она в молчании отхлынула от дома Лаэрта.

Телемах подошел ко мне, чтобы узнать, действительно ли я готов отказаться от властвования над Итакой, или это просто военная хитрость, рассчитанная на умиротворение горожан.

— Поскольку я решил покинуть остров и дом. где меня отвергает собственная супруга, царем будешь ты: ведь Итака не может остаться без правителя.

— Но Пенелопа в горе от твоего ухода. Ты не можешь причинить ей еще и эту боль.

— Она, по-твоему, в горе от ухода бродяги, для которого заказаны сандалии, чтобы он поскорее убрался отсюда? Мы избавили ее от женихов с огромной опасностью для собственной жизни, но не знаю, действительно ли в глубине души Пенелопа рада, что ее освободили. У тебя есть все основания быть довольным. Но Пенелопа? Ты не забыл, что сам согласился держать наш план в секрете, опасаясь, как бы она не проговорилась о нем Антиною, Эвримаху или кому-нибудь еще из женихов?

— Прошу, — сказал тогда Телемах, — возвратись во дворец, где плачущая Пенелопа ждет тебя. Пожалуйста, отец мой Одиссей.

Какая невинная хитрость — назвать меня отцом Одиссеем. Значит, несмотря на свои сомнения, Телемах готов принять меня в своем доме как отца, лишь бы не огорчить Пенелопу.

Мы оставили так и не выпускавшего из рук оружия старого Лаэрта со слугами в доме за городскими воротами и молча направились в сторону дворца.

Пенелопа

Телемах пришел ко мне в покои сказать, что Одиссей вернулся. Он признался также, что старик Лаэрт не узнал сына и теперь он сам опасается, как бы нам не оказаться в руках мошенника, который, наслушавшись рассказов Одиссея у стен Трои, теперь выдает себя за царя Итаки. Бедный Телемах, за несколько дней он и обрел и потерял отца.

Роли внезапно переменились. Я узнала Одиссея, но притворялась, будто он мне незнаком, а Телемах, сразу принявший его как отца, сейчас хочет заронить и в мою душу подозрение, что мы имеем дело с самозванцем. В общем, мое притворство оборачивается новыми подозрениями, обнаруживается какая-то новая правда, и голова моя идет кругом. Да, Лаэрт не сразу узнал сына, но меня это не удивляет, потому что уже давно память у него ненадежна, как ненадежно старое судно во время шторма.

Итак, я спущусь и обниму Одиссея, к которому всегда, если пе считать обид последних дней, относилась с любовью и безграничным восхищением. Я так устала, и сейчас мне нужно только немного покоя.

Хитроумный Одиссей уступил свой трон Телемаху, и это может породить новые сомнения. Но почему никто нс подумает обо мне? Зачем Телемах пробуждает в моей душе сомнения? Уж лучше бы он начал заниматься государственными делами — их накопилось великое множество. Неужели он не видит, какая разруха царит на острове? Дороги разбиты, земля иссушена ветрами, стада почти истреблены, запасы воды иссякают. Вот чем он должен заняться, если хочет добиться уважения подданных.

Я привела в порядок распухшее от слез лицо, быстро подкрасила щеки и губы, причесалась с помощью одной из служанок, надела свои лучшие одежды и ожерелье из лазурита тоже, чтобы еще раз доказать Одиссею, что досталось оно мне праведным путем и мне нечего от него скрывать. Потом я спустилась в большой зал, где уже сидел Одиссей.

Я бросилась к мужу, обняла его, нс сдерживая слез, — теперь это были слезы любви и радости. Мы долго молча стояли обнявшись на глазах у Телемаха, не пожелавшего разделить нашу радость.

Когда наконец мы, растроганные и смущенные, посмотрели друг другу в глаза, Одиссей произнес слова, подтвердившие то, что я поняла с самого начала и что никто уже не мог опровергнуть. В мире множество истин, но главная — лишь одна, та, которую тебе подсказали добрые духи и голос любви.

— Прорицатель Тиресий сказал мне однажды, что я возвращусь на родную Итаку, но потом вновь пущусь в странствия по разным странам вслед за солнцем, что страшная буря разобьет мой корабль и я вместе со своими матросами найду смерть в морской пучине.

Как знать, может, мрачное предсказание Тиресия оправдалось бы в том случае, если бы Одиссей покинул нас? Или оно относится к будущему? Одиссей понял, чем я напугана, и погладил меня по голове, чтобы успокоить.

— Уже был случай, — сказал он твердо, — когда боги приговорили меня к смерти, решив утопить в бурном море, но моя упорная воля переломила судьбу. Теперь я останусь на Итаке со своей супругой, пока не получу от нее сандалий, заказанных опытному мастеру, но надеюсь, что ее любовь замедлит их изготовление точно так же, как это было со смертным покровом для Лаэрта, который она ткала и распускала, стараясь избавиться от притязаний женихов.

Мне не нужно теперь этого предлога, чтобы не отпускать от себя Одиссея, но я оценила его слова, опровергающие страшное предсказание Тиресия.

Я хочу жить нормальной жизнью — чтобы любимый муж был рядом со мной и днем, и ночью, в супружеской постели. И так ли уж для меня важны чьи-то опасения, что это не настоящий Одиссей? Я признала его Одиссеем, едва увидев, — по голосу, по глазам, по хитрой улыбке и по тысяче мелких черточек, которые для меня убедительнее, чем шрам на ноге для Эвриклеи. Мои чувства говорят, что к нам возвратился Одиссей, и я не желаю ничего больше знать, потому что теперь мне не грозит ужасное одиночество, на которое я едва не обрекла себя вторично.

По решению Одиссея, островом станет править Телемах. Отец будет помогать ему своими советами, и я считаю, что это мудрое решение позволит мне после стольких перипетий снова наконец быть вместе с человеком, которого послал мне пли возвратил какой-то милосердный бог.

Одиссей

Я нагородил столько лжи, что теперь не могу выпутаться из клубка слов, которыми сам себя опутал. Я не устоял даже перед искушением лгать самому себе и доводил себя до слез, рассказывая всякие выдуманные истории с печальным конном. Поэты воспевают подвиги героев, но я не поэт и вряд ли герой, хотя и совершил подвиги, которые все считают выдающимися, но которым суждено забвение, как и всем делам людским, если не найдется поэт, способный о них поведать.

Где эти поэты? Не было поэтов ни под стенами Трои, пи на кораблях, на которых я бороздил моря. Если ты провел в сражениях хотя бы один день, ты сможешь рассказать о войне тысячу историй. Если ты любил хотя бы одну женщину, сможешь рассказать тысячу любовных историй. Но тот, кто прожил жизнь без любви и без страданий, не может придумать ничего, кроме слов, пустых и бесцветных, как зола.

Настоящие герои умирают молодыми — либо в сражениях, либо от руки предателей, завидующих их доблести. Я жив и должен заботиться о своей новой жизни с Пенелопой, вновь завоевать не только ее любовь, но и доверие, дать отдохновение своей душе и наслаждаться плодами своих многолетних трудов. Я не скажу больше ни единого слова об ожерелье из лазурита, хотя история о финикийском купце меня не убедила, несмотря на заверения Эвриклеи. Вряд ли бродячий купец торгует такими ценными и такими изящными украшениями. Но даже если Пенелопа мне солгала и получила ожерелье в дар от Антиноя, я уверен, что он от нее взамен не получил ничего. Каким бы дурным советчиком ни было одиночество, реши Пенелопа уступить одному из женихов, будь то Антиной или кто-то другой, она бы сделала это открыто н избавилась от всех остальных претендентов, заполонивших ее дом и пожиравших ее скот.

Уверен, что настанет день, когда это ожерелье, такое ценное, будет потеряно раз и навсегда.

Не раз Пенелопа жаловалась Телемаху и старой Эвриклее, сокрушаясь о том, сколько скота губят ее прожорливые женихи. Разве для такой бережливой женщины, как она, нежные чувства к одному из них не стали бы поводом положить конец разбою?

Спустившись в большой зал, Пенелопа обняла меня с такой пылкостью, что сразу же исчезло всякое недоверие, портившее наши отношения с тою самого момента, как я появился во дворце. От волнения она не могла говорить, а лишь осыпала меня поцелуями и заливала слезами, смешавшимися с моими.

Я решил что-нибудь сказать, чтобы прервать этот поток слез, и предложил ей затянуть изготовление сандалий так же, как она затянула свою работу над Лаэртовым покровом: пусть не сбудется предсказание Тиресия. Это было своего рода любовное заклинание, предложение игры, позволявшей предотвратить мой вторичный отъезд с острова.

Мне показалось, что во взгляде Телемаха еще проскальзывало недоверие, но он успокоился, когда я подтвердил свое решение передать ему власть над островом. Он лишь попросил поддерживать его советами, и я по достоинству оценил этот жест скромности и доверия, хотя и видел: в глубине души он сомневается, что я — Одиссей. Ему нужен был отец, вот он и решил признать меня. Такова его правда.

Конечно же, я еще займусь своей Итакой. Построю небольшой флот — не для войны, для торговли. Наши моряки будут плавать по морям Пелопоннеса и доставлять свои товары на самые отдаленные острова. В общем, землей займется Телемах, я же займусь морем.

Эвриклея взяла в свои руки домашнее хозяйство и с помощью прислуги наводит порядок и чистоту на кухнях и в кладовых, она позаботилась о запасах оливкового масла, оливок в рассоле и разных приправ, велела отмыть черные каменные жернова для помола зерна, приготовила сосуды для хранения меда и сушеных фруктов и еще промыла морской водой и окурила серой амфоры для молодого вина.

Телемах собрал людей, чтобы привести в порядок палестру, приказал починить дороги, выполоть сорняки и, где надо, перестелить мостовые и засыпать промоины. Все работают споро и весело и молят богов послать нам дождь, чтобы увлажнить землю. Молодежь, затянув пояса, отправилась в лес охотиться за роями диких пчел: громыхая медными тарелками их загонят на нашу пасеку. По ночам на горизонте виднеются праздничные огни, а с гор доносятся песни пастухов, которые, по слухам, пьянствовали три дня подряд.

После ужина, проходившего под звуки цитры и радостное пение Терпиада, мы с Пенелопой переглянулись и, стараясь не смущать Телемаха, поднялись из-за стола и направились в верхние покои. Певец, конечно, не упустил случая отметить это событие добрыми пожеланиями, от которых Пенелопа покраснела. Мы ускорили шаг и по лестнице поднимались уже бегом, спасаясь от неприличных намеков, которыми певцы обычно смущают молодоженов.

В сущности, разве это было не второе наше бракосочетание? Да, мы с Пенелопой стали другими. Приключения, кораблекрушения, страдания, одиночество, обман, а под конец ужасное кровопролитие оставили отпечатки в наших сердцах и на наших лицах, как ветры и ненастье оставляют отметины на камнях. После стольких недоразумений я старался убедить себя, что наконец Пенелопа — это Пенелопа, а Одиссей — Одиссей. Но не всегда простые вещи бывают доходчивы. Я чувствовал, что сомнения еще мучают Пенелопу, хотя она и пытается это скрыть.

Поднявшись наверх, мы задернули занавес, потом заперли на ключ дверь нашей комнаты, спрятавшись от внешнего мира.

Ложе, которое я описывал Пенелопе, стараясь доказать, что я — Одиссей, уже не соответствовало моим описаниям, его трудно было узнать под грудой шерстяных одеял и бараньих шкур. Время старит и людей и вещи, сказал я себе, но теперь мне надо поскорее найти способ забыть все горести, омрачившие мое возвращение на Итаку, и покончить наконец с этим невыносимым клубком лжи, который мне все еще не удалось распутать.

— Мы останемся в этой комнате безвыходно целую неделю, — сказал я Пенелопе, которая смеялась и плакала одновременно, пока я помогал ей распустить волосы и снять белоснежную льняную тунику. Наконец-то я увидел жену обнаженной, такой, какой я знал ее в те далекие годы на Итаке и какой представлял себе потом в воображении. После всех обманов и переодеваний мы, нагие, лежали на постели, и это была единственная правда, за которую я цеплялся, как человек, потерпевший кораблекрушение, цепляется за скалу. Да, была опасность, что я сорвусь и пойду ко дну у берегов своей Итаки, но теперь я спасен, хоть и весь изранен.

На лице Пенелопы было написано безмерное счастье, но из глаз ее все текли и текли слезы. Она продолжала плакать даже тогда, когда наши тела, отдаваясь друг другу, сплетались в позах, которые подсказывало нам наше желание и позволяли наши силы.

Наконец мы избавились от воспоминаний. Мы удовлетворяли все наши желания на ложе из ветвей оливы, которое скрипело под нами, как скрипит обшивка корабля в бушующем море. Одно желание порождало другое, а это другое — еще новое. Я входил в тело Пенелопы и выходил из него, и она без устали отвечала на каждый порыв сладострастия.

Мы не гасили в комнате огонь, чтобы видеть друг друга и взглядами усиливать радости любви. Пенелопа громко стонала от наслаждения, и эти стоны смешивались с криками чаек, которые радостно вились над дворцом, словно приветствуя наш новый союз и наши любовные игры.

— Хорошо, что крики чаек заглушают мой голос, — сказала Пенелопа, — потому что ты один должен слышать мои стоны любви, ты один, и никто больше.

Пенелопа

Я посоветовала Одиссею не пускать на ветер воспоминания о своих приключениях, начиная с Троянской войны и кончая его возвращением на Итаку и нашим примирением после расправы над женихами. Одиссей принял мой совет с восторгом, и теперь, когда восстановлением города и работами в сельском хозяйстве занимается Телемах, он проводит много времени с певцом Терпиадом. Вместе они сочиняют стихи для двух поэм. Первая будет посвящена Троянской войне и воспеванию славных подвигов героев, которых, сказать по правде, Одиссей не очень-то жалует, а вторая — приключениям, выпавшим на его долю во время возвращения на Итаку, вплоть до нашей встречи. Вот уж где он сможет наконец дать выход своей страсти к выдумкам.

А почему бы и мне не совершить какое-нибудь приятное путешествие? Когда они закончат первую поэму, я попрошу Одиссея свозить меня в Египет. Я наслышана о чудесах этой страны, к тому же с тех пор, как мы поженились, я ни разу не покидала Итаку, ставшую для меня чем-то вроде тюрьмы. Разве одни мужчины имеют право путешествовать?

— Как трудно сочинять поэмы, — сказал мне однажды Одиссей. — Ахилл, Гектор, Агамемнон, Аякс — это герои, но кровь у них пресная, а моя поэма должна быть соленой, как морские брызги. Надеюсь, все будет как с речной водой: в реках она пресная, а влившись в море, становится соленой.

— Главное — факты, — сказала я Одиссею, — а не их толкование. Почему море соленое, мы не знаем, с нас довольно того, что оно соленое, и все.

Одиссей, конечно же, со мной не согласился. Он сказал, что у каждого факта есть свое объяснение, что он всегда стремится все понять, а когда ему это не удается, придумывает что-нибудь правдоподобное. Правдоподобие — это одна из сторон истины, считает он. Я не стала вступать с ним в спор, ибо тогда мне пришлось бы сказать ему, что, судя по фактам, Пенелопы он так и не понял.

Наконец пошли дожди. Они освежили воздух и напоили иссохшую землю. Все этому радуются, Одиссея же занимают только мысли о Троянской войне. Время от времени он покидает Терпиада и приходит поговорить о своей поэме со мной.

— Я убедился, что легче воевать, чем рассказывать об этом. Хотя нет, легче рассказывать о войне, чем участвовать в ней.

Одиссея мучает это противоречие между словом и делом, он неспокоен, но, к счастью, больше не заговаривает об отъезде, быть может, причиной тому зловещее предсказание Тиресия. Надеюсь, что говорить о событиях для него то же самое, что и переживать их. Похоже, эти две поэмы поглотили всю его энергию и неистощимую жажду рассказывать и сочинять.

Когда мастер принес мне пару сандалий, которые ему надоело держать у себя в кладовой и за которые он хотел получить наконец плату, мы решили сжечь их. Но, похвалив сандалии за прочность, Одиссеи все же надел их на ноги, сказав, что сжечь их можно потом, а сейчас ему предстоит сделать одно дело.

Меня всю затрясло от этих речей, я не могла вымолвить ни слова.

— Не бойся, — сказал он с улыбкой, — еще до захода солнца я вернусь с дарами царя феаков, которые спрятаны на берегу, там, где меня высадили матросы. Я не мог забрать их раньше, так как меня приняли бы за одного из разбойников, которые рыщут по морям и побережью в поисках добычи. Сейчас я схожу за этими искусно сделанными предметами обихода из серебра и золота, и мы выставим их у себя в большом зале.

Его слова меня успокоили. Мне и в голову не приходило, что в них кроется очередной обман. Слишком много любви и нежности подарила я Одиссею в эти безумные ночи, чтобы ему могла прийти в голову мысль покинуть меня, покинуть Итаку. Наше ложе превратилось в ристалище, я иду навстречу любым причудам Одиссея, потому что я люблю и его желания становятся моими. Думаю, что самым безудержным любовным играм его обучила Калипсо. Мне остается только благодарить ее, ибо она сделала более прочным и, безусловно, более надежным наш союз.

Я спокойна. И если до недавнего времени у меня еще были какие-то сомнения относительно Одиссея, сегодня я стыжусь их.

Одиссей

Я быстрым шагом пересек залитый солнцем остров и через густой кустарник направился к берегу, придерживаясь охотничьей тропы. Вдруг дорогу мне перебежала здоровенная кабаниха с тремя маленькими поросятами, но я не пожалел, что не прихватил с собой лука. Я никогда не убил бы мать, которая вывела своих малышей, чтобы научить их кормиться самостоятельно. Ни один опытный охотник не сделал бы этого.

Наконец передо мной открылось море. Сбежав на берег, я отыскал пещеру, где под старой дикой оливой были спрятаны мои сокровища. Я убрал ветки и камни, которыми они были завалены, и увидел сверкающие золотые кубки и другие дары царя феаков. Я уложил все в мешок из пеньки и уже собрался в обратный путь, как вдруг, подняв глаза, увидел плывущий вдоль берега корабль. Это было быстроходное судно — из тех, на которых купцы совершают дальние плавания, чтобы продать или обменять свои товары. На носу стояли матросы и смотрели на берег, вероятно, выискивая место, где можно причалить и устроить стоянку.

Море было подернуто рябью, легкий Эвр раздувал паруса. Я позавидовал морякам, бороздящим моря в любое время года, и подумал, что, вероятно, какой-нибудь недобрый бог послал этот корабль, чтобы испытать меня. Каждый раз при виде моря сердце мое переполняется желанием, я закрываю глаза и вижу себя на палубе, соленый ветер ласкает мне лицо, воображение рисует долгие ночи под звездным небом, когда спокойное море и теплый воздух манят ко сну. Только тому, кто много плавал и по тихим, и по бурным водам, знакома радость, которой море наполняет душу мореплавателей.

Сейчас мне надо было только поднять сверкающий золотой кубок и показать его собравшимся на палубе матросам: судно зашло бы в наш залив, я мог бы присоединиться к ним и поплыть к далеким новым берегам. Небо, море, ветер, надувающий паруса… Днем солнце, бледная луна в теплые и спокойные ночи… Можно ловить рыбу и запекать ее на углях…

У обдуваемых ветрами стен Трои герои ели лишь жареное мясо, как боги, которые питаются жертвенными животными и пренебрегают рыбой. Эти герои-воины были вечно голодны, и им приходилось грабить безоружных пастухов с равнины, а мы с друзьями довольствовались рыбой. Но я же моряк.

Вот судно уже приближается, потому что я невольно поднял руку со сверкающим золотым кубком, и матросы делают мне какие-то знаки, и я слышу их голоса, зовущие меня на корабль. Может, море — это моя судьба, раз уж боги послали сюда этот корабль и заставили меня показать золотой кубок. Но поднимусь ли я на борт? Что говорит мое моряцкое сердце? Я закрываю глаза, чтобы нс видеть приближающееся судно.

Нет, любезные мои моряки, я не поплыву с вами. Завидую вам, но с вами не поплыву. Меня ждут Пенелопа и Телемах, он слишком молод, чтобы в одиночку управлять островом. А Терпиад? Для чего я спас ему жили, как не для того, чтобы сочинить эти две поэмы, которые уже сложились у меня в голове? Искушение морем велико, но я устоял даже перед пением сирен, неужто я позволю увлечь себя какому-то торговому судну!

Сунув золотой кубок обратно в мешок, я вскинул на плечи сокровища феаков и поскорее, не оглядываясь, сопровождаемый лишь собственной тенью, пустился в обратный путь по охотничьей тропе.

До дворца я добрался уже после захода солнца. Прежде чем войти, я немного замешкался, но Пенелопа вышла мне навстречу и обняла меня так, словно я вернулся домой после долго путешествия. Мы стояли обнявшись, и она так крепко прижимала меня к себе, будто боялась, что я могу исчезнуть.

— Я думала, ты не вернешься.

— Ни на мгновение мне не приходила в голову мысль вновь пуститься в странствия. Боги тому свидетели. Море слишком часто предавало меня, и теперь я к нему совершенно равнодушен. Это истинная правда.

Я разложил на столе перед Пенелопой дары царя феаков. Бронзовый меч с серебряной рукоятью — Пенелопа, чтобы доставить мне удовольствие, смотрела на него с притворным восхищением, — четыре великолепных чеканных золотых кубка, три большие серебряные чаши и несколько ларцов для драгоценностей. Всего тринадцать драгоценных предметов, ровно столько, сколько царей на острове феаков.

— Все это пополнит царскую сокровищницу, а золотыми кубками и серебряными чашами мы станем пользоваться для приема важных гостей.

— И ни о чем больше не будем думать? — спросила Пенелопа.

— Ни о чем.

Наконец я разулся, и мы бросили сандалии вместе с горстью соли в огонь, чтобы у меня никогда больше не возникло желания покинуть остров.

Пенелопа

Одиссей дал мне клятвенное обещание.

— Мой отец Лаэрт, — сказал он, — царь-огородник. Я же отныне буду царем босоногим.

— Значит, ты остаешься на Итаке?

— Остаюсь на Итаке навсегда. Боги тому свидетели.

Дал он мне еще и другое обещание. Сказал, что Елена займет лишь скромное место в поэме о Троянской войне, во всяком случае, о ней будет сказано не больше, чем обо мне в поэме о его возвращении на Итаку.

Время от времени до меня доносятся горячие споры. Одиссей и Терпиад только и делают, что спорят, и я опасаюсь, как бы Одиссей не схватился за меч, — тогда прощайте поэмы. Терпиад упрямый и хочет, чтобы Одиссей рассказывал только о том, что происходило на самом деле, Одиссей же считает, что все рассказываемое им — правда; он не умеет отличать действительность от фантазии. Впрочем, бывает ли когда-нибудь поэзия правдивой? В самой поэзии кроется правда, которой нет в окружающей нас жизни: правда — в мыслях поэта и тех, кто его слушает.

Одиссей не желает, чтобы я присутствовала при их работе, если сочинение стихов вообще можно назвать работой. Не только война, считает он, мужское дело, но и поэзия. Так что я иногда прячусь за занавесом над верхней ступенькой лестницы и слушаю.

Начало первой поэмы, в которой описывается Троянская война, звучное и драматичное, каким оно и должно быть, чтобы вызвать интерес у людей на городских площадях и базарах:

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,

Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал… [7]

Ахилл — единственный герой из ахейского лагеря, который симпатичен Одиссею, вероятно, потому, что он, как и сам Одиссей, делал все возможное, чтобы не участвовать в этой злополучной войне, и все же сражался в ней доблестно. Хотелось бы знать, что у Одиссея получится, когда дело дойдет до Агамемнона и Менелая, которых он ненавидит.

Я уверена, что, несмотря на споры с Терпиадом, Одиссей твердо намерен довести свои поэтические труды до конца, потому что в них будет запечатлена его память. И моя тоже.

Постскриптум

Древние мифы бронзового века до сих пор еще, кажется, можно услышать от пастухов в горах Крита, Додеканнеса и Кипра. Несколько лет тому назад на Корфу — а он, как полагают некоторые, и есть остров феаков — какой-то старичок, сидя на скамейке на углу одной из припортовых улиц, на несколько драхм рассказывал древние истории и сказки о любви и смерти. В том числе и романизированную историю царя-воина, с победой возвратившегося на родину после многолетней осады вражеского города и очень долгого путешествия по Средиземному морю. Он застал на своем острове князей из ближних мест, которые захватили его замок и намеревались жениться нa царице, его жене. Персонажи в рассказе старика были безымянными, то есть имена героев Гомера не упоминались, но нетрудно было догадаться, что речь шла об Одиссее, Пенелопе и женихах, которые, как и в поэме Гомера, все как один были убиты

Я подумал, что и сейчас можно почерпнуть непосредственно из народных сказаний и передать другими словами историю Одиссея и Пенелопы, историю, которая почти через три тысячелетия вместе с записанной поэмой вошла в эпоху электронной коммуникации.

Но был еще один повод, более частного и будничного свойства, побудивший меня переосмыслить историю Одиссея и его встречи с Пенелопой по возвращении па Итаку. Как-то вечером мы говорили о Гомере и о некоторых накладках в его творчестве с Пьетро Пуччи — профессором древнегреческой литературы Корнеллского университета в Итаке (штат Нью-Йорк), написавшим несколько книг о поэмах Гомера с интересным филологическим анализом. Вдруг в разговор вступила моя жена Анна. Ее замечание удивило и меня, и ученого специалиста по Гомеру.

— Пенелопа, — сказала Анна, — поняла, что под маской нищего скрывается Одиссей, но какое-то время она делала вид, будто не узнает его, чтобы наказать мужа за любовные приключения па пути с войны, по главное — за его недоверие, ведь он открылся не перед ней, а перед Телемахом и старой няней Эвриклеей. Короче говоря, это история любви, ревности и супружеских хитростей, которую надо интерпретировать по-новому и переписать для современного читателя.

Повествование сказочника с острова Корфу, но прежде всего замечание моей жены и побудили меня переписать историю Одиссея и Пенелопы, позволив себе некоторые отступления от гомеровского повествования, чтобы показать не только общепризнанное хитроумие Одиссея, но и его эмоциональную возбудимость, а также хитрость и гордость Пенелопы. Характер этой женщины куда менее пассивен, чем явствует из поверхностного прочтения «Одиссеи»; в нашем сознании закрепилось ошибочное и несколько расплывчатое представление об этом замечательном романтическом персонаже.

В конце повествования я осмелился высказать свое личное мнение о происхождении «Илиады» и «Одиссеи» или, по крайней мере, об изначальных текстах обеих поэм. Кто лучше, чем такой фантазер, как Одиссей, мог рассказать все эти истории о войне, о приключениях и о любви? Разве не служат подтверждением тому его рассказы во дворце Алкиноя?

Предположение смелое, но не такое уж абсурдное, если учесть, что в одном из анонимных текстов, который специалисты относят к IV веку до н. э. и который называется «Certaine» (речь идет о поэтическом состязании между Гесиодом и Гомером), говорится, что автором «Илиады» и «Одиссеи» был сын Телемаха, сохранивший, таким образом, семейную легенду. В древнем анонимном тексте упоминается также о женщине с острова Итака, проданной в рабство финикийцами, как о матери Гомера. Все закручено вокруг Итаки и семейства Одиссея: так лозоходец медленно нащупывает скрытый под землей источник воды.

Быть может, Одиссей — автор обеих поэм? Не самая ли это простая и привлекательная гипотеза?

Л. М.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Согласно легенде, Одиссей, явившись в Спарту в числе претендентов на руку прекрасной Елены, предпочел взять в жены ее двоюродную сестру Пенелопу.

[2] Согласно легенде, Одиссей, не желая ради войны оставить любимую жену и новорожденного сына, притворяется безумным, но его уличают в притворстве.

[3] Гимнастическая школа для мальчиков с 12 до 16 лет.

[4] Тринакрия — старинное название Сицилии.

[5] Прорицатель из Аргоса, скрывавшийся от преследований в Пилосе. Его Телемах привез с собою на Итаку.

[6] Ментор — друг Одиссея, воспитатель и попечитель Телемаха во время двадцатилетнего отсутствия Одиссея.

[7] Илиада. Песнь первая. (Перевод Н. Гнедича.)

Content

Луиджи Малерба
Итака навсегда

Одиссей

Пенелопа

Одиcceй

Пенелопа

Одиссей

Пенелопа

Одиссей

Пенелопа

Одиссей

Пенелопа

Одиссей

Пенелопа

Одиссей

Пенелопа

Одиссей

Пенелопа

Одиссей

Пенелопа

Одиссей

Пенелопа

Одиссей

Пенелопа

Одиссей

Пенелопа

Одиссей

Пенелопа

Одиссей

Пенелопа

Одиссей

Пенелопа

Одиссей

Пенелопа

Одиссей

Пенелопа

Одиссей

Пенелопа

Одиссей

Пенелопа

Одиссей

Пенелопа

Одиссей

Пенелопа

Одиссей

Пенелопа

Одиссей

Пенелопа

Постскриптум