Эд Макбейн

ДИТЯ-УБИЙЦА

Это был совершенно обычный вызов.

Помню, когда Марелли вошел с бумажкой в руке, мы с Эдом сидели и болтали о фильме, который оба видели по телику.

— Хочешь заняться этим, Арт? — спросил он. Я поднял глаза, скорчил гримасу и осведомился:

— И кто кого пырнул ножом на этот раз?

— Случай пустяковый, — улыбнулся Марелли. Он привычным жестом пригладил усы и добавил:

— Случайный выстрел.

— Тогда почему его спихнули на отдел по расследованию убийств?

— Случайный выстрел, повлекший за собой смерть. Я встал, поддернул брюки и вздохнул:

— И почему это они всегда выбирают самый что ни на есть холодный день в году, чтобы поиграться с военными сувенирами! — Я посмотрел на заиндевевшее от мороза окно, а потом обратился к Марелли:

— Ведь это был военный сувенир, верно?

– «Люгер», — подтвердил Марелли. — Девятимиллиметровый с дулом в тридцать восемь дюймов. Дежурный полицейский проверил.

— Он был зарегистрирован?

— Скажешь тоже!

— Глупый сукин сын! — заметил я. — Думает, законы придумали не для него! — Я снова вздохнул и посмотрел туда, где Эд изо всех сил старался уменьшиться, чтобы его не заметили. — Пошли, Эд, настало время поработать!

Эд с трудом поднялся на ноги. Большой мужчина с ярко-рыжими волосами и с переносицей, сломанной сбежавшим заключенным — еще в 1945-м. Так получилось, что этот самый сбежавший оказался коротышкой около пяти футов, и Эду с тех пор приходилось выслушивать многочисленные подтрунивания насчет его сломанного носа, хотя все мы знали, что зек воспользовался свинцовой трубой.

— Беда с тобой, Марелли, — сказал он глубоким басом, — ты слишком близко к сердцу принимаешь свою работу. Марелли изумился:

— Разве я виноват, что какой-то мальчишка случайно пристрелил своего брата?

— Что? — переспросил я, беря пальто с вешалки и напяливая его. — Что ты сказал, Марелли?

— Это был ребенок, — повторил тот. — Десятилетний мальчишка. Он показывал «люгер» своему младшему брату, а револьвер выстрелил. Ну и… Черт! Сам знаешь, как это бывает!..

Я старательно обернул шею шарфом, а потом застегнул пальто.

— Напрасная трата времени, — сказал я. — И почему полиции всегда приходится вмешиваться в личные драмы?

Марелли остановился у стола и бросил на него листок с вызовом.

— Каждое убийство для кого-то личная драма, — буркнул он. Я вытаращил на него глаза и проводил взглядом до двери. Он махнул нам рукой и вышел.

— Перлы полицейской мысли, — заметил Эд. — Ладно, давай покончим с этим!

* * *

Было жутко холодно, так холодно, что мороз кусал за уши и за руки, и возникало непреодолимое желание прижаться к пузатой печке. Эд поставил «меркурий» позади патрульной машины с белым верхом, и мы выбрались наружу, тут же растеряв тепло автомобильного салона. Патрульный полицейский стоял у выкрашенного белой краской штакетного заборчика, огораживающего маленький домик. Воротник его форменной куртки был поднят, а из глаз и носа текло. Весь его вид красноречиво свидетельствовал о том холоде, который и мы тут же почувствовали.

Мы с Эдом подошли к патрульному, и он приветственно отсалютовал, а потом принялся хлопать руками в перчатках, стараясь согреться.

— Я ждал вас, сэр, — сказал он. — Мое имя Коннерли, это я приехал по вызову.

— Старший детектив Уиллис, — представился я. — А это — мой напарник, Эд Дейли.

— Приветик! — сказал Эд.

— Это Бог знает что, не так ли, сэр?

— Мне это дело не кажется очень уж из ряда вон выходящим, — вставил Эд. — Мальчик просто показывал трофей своего старшего брата. И «бах!» Его младший братишка мертв. Такое случается семь раз в неделю.

— Конечно, сэр, я только хотел сказать…

— Вся семья в доме? — спросил я.

— Только мать, сэр. Это осложняет положение, видите ли.

— И почему же? — уточнил я.

— Ну, сэр, она вдова. Трое сыновей. Старший убит на войне. Тот самый, что прислал домой «люгер». А теперь еще и это. Сэр, вы понимаете, что я хочу сказать.

— Естественно, — сказал я. — Давайте войдем в дом, пока я не превратился в сосульку.

Коннерли проводил нас до двери и постучал в нее. Эд посмотрел на меня украдкой, и я понял, что этот пикник на свежем воздухе радует его не больше, чем меня.

Дверь сразу же отворилась, и перед нами предстала женщина небольшого роста с быстрыми голубыми глазами. В молодости она, наверно, была красавицей, но это было очень давно, теперь ее красота бесследно исчезла, оставив взамен лишь иссушенную, морщинистую оболочку. Остались только глаза, которые свидетельствовали о том, что было когда-то. Глаза, затуманенные сдерживаемыми слезами.

— Это старый детектив Уиллис со своим напарником, миссис Оуэнс, — сказал Коннерли.

Миссис Оуэнс слегка кивнула и сильнее запахнулась в шаль от ветра, который проникал в открытую дверь.

— Можно нам войти, мэм? — спросил я.

Похоже, вдова тут же вспомнила о правилах приличия.

— Ну конечно же! — сказала она. — Пожалуйста, входите. Голос ее оказался значительно сильнее, чем можно было ожидать, и я подумал, что она не так уж и стара, как кажется на первый взгляд. Вдова, один сын которой убит на войне. Известия о смерти еще и не такое делают с людьми! Живые становятся страшнее мертвецов.

— Извините за беспокойство, — сказал я, чувствуя жуткую неловкость, как всегда в подобных ситуациях. — Тем не менее закон требует от нас проведения расследования, и…

— Все в порядке, мистер Уиллис. — Она быстро подошла к дивану и поправила салфеточки. — Присаживайтесь, пожалуйста.

— Спасибо.

Я уселся, и Эд сел справа от меня. Коннерли встал около батареи, заложив руки за спину.

Эд вытащил свой блокнот и деликатно откашлялся. Я принял это за сигнал к действиям и попросил:

— Не могли бы вы нам рассказать, что же здесь произошло? Ее нижняя губа задрожала, и я увидел, что у нее из глаз вот-вот покатятся слезы. Она закусила губу, нагнула голову, и когда снова подняла ее, ей удалось-таки их сдержать.

— Ну, я… я в действительности не знаю точно, как это произошло. Видите ли, я была в кухне, пекла пирог. Сегодня среда, а я обычно пеку пироги по средам. Мальчики… — Она запнулась и снова закусила губу. — Мальчики любят пироги, и я стараюсь печь хотя бы раз в неделю.

— Да, мэм.

— Я… я ставила пирог в духовку, когда услышала… какой-то шум на чердаке. Я знала, что мальчики там играют, и мне и в голову не пришло ничего такого.

— Как зовут мальчиков, миссис Оуэнс?

— Джеффри. Он мой старший. И… и…

— Да, мэм?

— Рональд, — выдохнула она и снова опустила голову. — Рональд — тот, который… Рональд…

— Был застрелен, верно?

Она не ответила. Она просто кивнула, и тут не сдерживаемые больше слезы потекли у нее из глаз. Потом она начала раскачиваться, крепко сцепив руки. Я встал, потому что был чертовски смущен, и принялся расхаживать по комнате. С пианино, стоящего справа, мне улыбались лица с четырех фотографий. Мужчина постарше, очевидно, был покойным мистером Оуэнсом. На второй был запечатлен молодой человек в армейской форме со значками скрещенных ружей на лацканах. С других фотографий улыбались два младших мальчика.

Миссис Оуэнс перестала плакать. Она высморкалась в маленький носовой платочек и подняла глаза.

— Который из них Джеффри? — спросил я.

— Светловолосый.

Я еще раз посмотрел на фото. Джеффри мне показался приятным мальчиком с милой улыбкой и со светлыми, как у матери, глазами.

— А он сейчас дома?

— Да. Он наверху, в своей комнате.

— Мне бы хотелось переговорить с ним.

— Хорошо.

— Но если вы не возражаете, я сначала взгляну на чердак. Похоже, она готова была отказаться, но потом кивнула:

— Конечно.

— Вам не стоит подниматься с нами, миссис Оуэнс, — сказал Эд. — Патрульный нас проводит.

— Спасибо, — отозвалась она.

Мы пошли вверх по лестнице за Коннерли, и он нам шепнул:

— Поняли, что я имел в виду? Господи, какое мерзкое дело!

— А что поделаешь! — философски заметил Эд. Чердак с оштукатуренными стенами и потолком был приспособлен под игровую. Игрушечная железная дорога занимала половину комнаты. В другой половине лежал, прикрытый простыней, юный Рональд Оуэнс. Я подошел, отогнул край простыни и посмотрел на мальчика. Он был очень похож на старшего, Джеффри, вот только волосы у него были темными. У него были такие же светлые глаза, хотя теперь они смотрели на меня ничего не видящим взглядом. Между глазами виднелось аккуратное отверстие, а все лицо превратилось в безобразную массу из смеси крови и пороха. Я снова закрыл его простыней.

— Где оружие? — спросил я у Коннерли.

— Здесь, сэр.

Он выудил из своего кармана аккуратно завернутый в носовой платок «люгер». Я развернул платок и принялся внимательно рассматривать немецкое оружие.

— Ты открывал его, Коннерли?

— Зачем же, сэр? Дежурному патрульному не положено…

— Да брось ты! — сказал я. — Если ты заглядывал в него, то только избавил меня от лишнего беспокойства. Коннерли засмущался:

— Да, сэр, я его открывал.

— Есть другие патроны?

— Нет, сэр.

— Даже в патроннике?

— Да.

— Значит, был всего один патрон. Это странно.

— А что в этом странного? — осведомился Эд.

— Просто у «люгера» патроны вставляются сразу в обойме, — объяснил я. — По восемь штук. Странно, что там был только один-единственный патрон.

Я пожал плечами, возвращая револьвер Коннерли.

— Давайте еще тут посмотрим.

Мы стали обыскивать чердак, сами не зная, что ищем. Думаю, я просто хотел отсрочить разговор с мальчиком, который застрелил собственного братишку.

— Связка книг, — сказал Эд.

— Да ну?

— Угу. Несколько альбомов для наклеивания вырезок. Из старых газет.

— Тут тоже есть кое-что, — вставил Коннерли.

— И что тут у тебя?

— Похоже на обойму с патронами, сэр.

— Да ну? Для «люгера»?

— Похоже, сэр.

Я подошел к тому месту, где стоял Коннерли, и взял с полки коробку. Патрульный не прикасался к ней. Коробка была покрыта тонким слоем пыли. В открытой коробке находилось две обоймы, и они тоже были покрыты тонким слоем пыли. Я вынул одну обойму и посчитал патроны. Восемь. Во второй обойме их было семь.

— В этой только семь, — сказал я.

— Ага, — подтвердил Коннерли. — Вот откуда был взят тот самый патрон, точно.

— Один из этих альбомов посвящен старшему брату, — сказал Эд, сидя на корточках.

— Какой еще альбом? — не понял я.

— С вырезками, Арт. Все о солдате. Он был настоящим героем.

— Неужели?

— Масса подробностей о его смерти. Милая коллекция.

— Что-нибудь еще, Эд?

— Еще несколько неподклеенных газетных вырезок. Ничего особенного… Однако!

— Ну, что еще?

— Черт, это довольно странно! — сказал Эд.

— Что? В чем дело-то?

Он поднялся и подошел ко мне, протягивая вырезку.

— Вот посмотри-ка, Арт!

Это была статья, вырезанная ножницами из одной бульварной газеты. Рассказ о мальчике и девочке, которые играли на заднем дворе с военным сувениром — кольтом 45-го калибра. Сорок пятый выстрелил, снеся девочке половину головы. Там была фотография мальчика в слезах и душераздирающая история о фатальном несчастном случае.

— Какое совпадение! А, Арт?

— Угу, — подтвердил я, — совпадение! — Я вернул коробку с обоймами на полку. — Полагаю, пора поговорить с мальчиком.

Мы спустились с чердака, а Коннерли прошептал что-то о том, что бывают в жизни совпадения. Он позвал миссис Оуэнс. Та пришла и проводила меня в комнату сына на втором этаже дома.

Она легонько постучалась в дверь и тихо позвала:

— Джеффри?

Я услышал рыдания за дверью, а потом мальчик сквозь слезы ответил:

— Да!

— Тут джентльмены хотят с тобой поговорить. Рыдания прекратились, и я услышал шлепанье босых ног по полу. Дверь открыл Джеффри, вытирая слезы с лица. Он был худее, чем на фотографии, с ярко-голубыми глазами и узкими губами. Взлохмаченные волосы падали на лоб, а под глазами и на щеках остались дорожки от слез.

— Вы полицейские, верно? — спросил он.

— Да, сынок.

— Мы просто хотим задать тебе несколько вопросов, — сказал Эд.

— Входите.

Мы вошли в комнату. В ней стояло две кровати, по одной с каждой стороны от большого окна. Шкаф только один, и я подумал, что мальчики делили его между собой. Игрушки были аккуратно сложены в картонную коробку в углу. Стены украшали школьные награды и несколько вымпелов колледжа, а с потолка свисала модель самолета.

Миссис Оуэнс хотела было войти в комнату, но Эд вежливо попросил:

— Не могли бы мы переговорить с ним наедине? Она прижала руку ко рту и невнятно сказала:

— О да. Да, конечно.

Джеффри подошел к своей кровати и уселся на нее, подобрав под себя одну ногу. Он уставился в окно, словно игнорируя нас.

— Не хочешь рассказать, как это случилось, сынок?

— Это был несчастный случай, — сказал он. — Я не хотел, честно.

— Мы знаем, — сказал Эд. — Мы просто хотим выяснить, как это произошло.

— Ну, мы были наверху, играли в железную дорогу, а потом нам надоело. Мы начали баловаться, и тогда я нашел «люгер» Перри. Перри — это мой другой брат, убитый на войне. Я нашел «люгер» Перри, и мы начали с ним баловаться.

— Ты в первый раз увидел оружие, сынок?

— Нет-нет! — Он повернулся к нам лицом. — Перри давно прислал его домой. Еще до того, как его убили.

— Понятно. Продолжай, сынок.

— Ну, потом мы нашли патроны в коробке. Я…

— Значит, ты не знал, где они?

— Нет. — Джеффри снова посмотрел на меня. — Нет, мы нашли их только сегодня.

— А ты знал, где был револьвер?

— Ну… да.

— А ты сказал, что ты его нашел. Разве ты оговорился, сынок?

— Ну, я знал, что он где-то на чердаке, потому что мама его туда положила. Но где точно, я не знал, пока не нашел его сегодня.

— Ага, понятно. Продолжай, пожалуйста. Эд бросил на меня удивленный взгляд, но потом сосредоточил свое внимание на мальчике.

— Мы нашли патроны, я взял один из обоймы, просто поиграть. Я засунул его в револьвер, но тут он выстрелил и… и… Ронни… Ронни…

Малыш отвернулся, а потом упал лицом в подушку.

— Я не хотел! Я не хотел этого, честно! Честно! Револьвер сам выстрелил. Я не знал, что он выстрелит. Если бы я только знал! Я любил своего брата. Я любил его. Теперь мы с мамой остались одни, только вдвоем. Я не хотел, чтобы это случилось! Не хотел! Не хотел!

— Конечно, сынок, — сказал я, подошел к кровати и сел рядом с мальчиком. — Ты сильно любил своего братишку. У меня и у самого есть брат.

Эд снова бросил на меня удивленный взгляд, но я в это время похлопывал мальчика по плечу.

— Да, — всхлипнул Джеффри. — Я его любил. И Перри я тоже любил, но его убили. А теперь, а теперь… это! Теперь мы с мамой остались одни. Все нас оставили. Отец, и Перри, и… и… Ронни. Мы теперь совсем одни. — Он принялся реветь снова. — Это я во всем виноват. Если бы мне не захотелось поиграть с этим старым револьвером…

— Ты не виноват, — сказал я. — Произошел несчастный случай. Такое случается. Никто не сможет тебя обвинить в этом.

Он постепенно прекратил лить слезы и, в конце концов, снова уселся на кровати.

— Вы же понимаете, что я не виноват, верно? — печально спросил он.

— Да, — ответил я, — мы понимаем.

Он попробовал улыбнуться, но безуспешно.

— Это был несчастный случай, — повторил он.

— Конечно, — подтвердил я, поднялся с кровати и сказал:

— Пошли, Эд. Тут нам больше нечего делать.

У двери я оглянулся и еще раз посмотрел на Джеффри. Казалось, он почувствовал огромное облегчение и улыбнулся, когда я подмигнул ему. Когда мы выходили, улыбка все еще была на его лице.

* * *

В «меркурии» было холодно, несмотря на то, что печка работала вовсю. Мы долго ехали в молчании, но Эд, в конце концов, не выдержал:

— Ладно, выкладывай, зачем ты так?

— Что зачем?

— Во-первых, вся эта чепуха о брате. Ты же прекрасно знаешь, черт тебя подери, что ты — единственный, никчемный, испорченный ребенок!

— Конечно, — сказал я. — Просто я хотел услышать из его уст, как сильно он любил своих братьев.

— А во-вторых, какого дьявола ты подвергал малыша перекрестному допросу? Господи помилуй, ему и без тебя досталось!

— Просто мне любопытно было выяснить кое-что, — ответил я. — Только и всего.

— Что еще?

— Во-первых, альбом с вырезками о его старшем брате. Все эти его фотографии и рассказы о его смерти. Почти как собрание критических статей о пьесе или о книге.

— О чем это ты, черт побери?

— Ни о чем! Но эта статья о том, как маленький мальчик случайно убил свою сестренку… Как ты думаешь, почему ребенок хранил такую вырезку?

— Черт, — буркнул Эд. — Ты же знаешь, какие дети. Возможно, она ему просто приглянулась, только и всего.

— Возможно. Может быть, обоймы от «люгера» ему тоже приглянулись.

— Что ты имеешь в виду?

— Мальчишка сказал, что нашел обоймы в первый раз сегодня. Сказал, что вынул патрон из одной обоймы и затолкал его в револьвер. Скажи мне, как ему удалось взять из покрытой пылью коробки патрон, не оставив следов?

— Ну, он…

— Он его не брал — вот ответ. Он взял патрон из обоймы уже давно, Эд. Достаточно давно, чтобы и коробка, и обоймы успели покрыться новым слоем пыли. Это был не минутный порыв. Нет, сэр, вовсе нет.

— Эй, — до Эда вдруг дошло, — к чему, черт тебя подери, ты клонишь? Хочешь сказать, малыш сделал это намеренно? Думаешь, что он и в самом деле совершил убийство собственного брата? Убил его намеренно?

— Они теперь с мамой остались одни, Эд. Только вдвоем. Отца больше нет, нет старшего брата, а теперь нет и младшего братишки. — Я покачал головой и уставился на пар от своего дыхания, туманивший ветровое стекло. — Но попробуй только передать это дело судье, — добавил я. — Попробуй отнести эти домыслы судье, и посмотрим, как быстро он вышвырнет тебя из здания суда.

Больше я ничего не сказал. Пока мы ехали в участок, было чертовски холодно. Просто чертовски холодно.

Content

Эд Макбейн

ДИТЯ-УБИЙЦА