Селия Рис

Пираты

ПРЕДИСЛОВИЕ

Я взялась за перо по многим причинам.

И прежде всего потому, что эти записи помогают мне справиться с тоской. Мне кажется, что, пережив заново все злоключения, выпавшие на нашу с Минервой долю, я смогу заглушить боль утраты. К тому же долгое морское путешествие всегда утомительно, и мне необходимо найти занятие, более подобающее моему нынешнему положению, когда я избавилась от пистолетов и тесака и сменила штаны на платье.

Я хочу поведать вам историю своей жизни. Точнее говоря, своей и Минервы. Закончив повествование, я собираюсь отослать мои записи в Лондон, мистеру Даниелю Дефо, который, как я слышала, весьма интересуется свидетельствами тех, кто когда-либо ступал на пиратскую стезю.

Если кому-то мой рассказ покажется неправдоподобным, в духе современных романов, могу заверить сомневающихся в том, что это вовсе не вымысел. Наши приключения не нуждаются в приукрашивании. Более того, я намеренно опускаю некоторые детали, чтобы не шокировать читателей. Вы и без того прочтете о многом таком, странном и ужасном одновременно, что порой просто не укладывается в человеческом сознании. Но я умоляю вас отложить окончательное суждение до тех пор, пока вы не перевернете последнюю страницу и не узнаете обо всех обстоятельствах, заставивших нас ступить на грешный путь и стать отъявленными пиратами.

1725

ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ

ПРИКЛЮЧЕНИЙ МИНЕРВЫ ШАРП И НЭНСИ КИНГТОН,

ЖЕНЩИН-ПИРАТОВ

ЧАСТЬ I

ДОЧЬ БРИСТОЛЬСКОГО НЕГОЦИАНТА

1

С детства меня манили дальние страны, и долгие годы я мечтала уйти в море на одном из судов моего отца. Однажды серым летним утром 1722 года моя заветная мечта наконец осуществилась, хотя и не совсем так, как мне это представлялось.

Я отплыла из бристольского порта на борту «Салли-Энн». Флаг на мачте был приспущен, на рукавах всех членов экипажа чернели траурные повязки. Рассвет выдался холодным и пасмурным. Резкий порыв ветра обдал дождем наши лица. Матросы, нахмурив брови, с тревогой уставились в небо на гонимые ветром облака, но то был всего лишь шквал — последний отголосок шторма, унесшего жизнь моего отца и круто изменившего мою собственную.

Мой отец разбогател, торгуя сахаром и рабами. Он владел плантациями сахарного тростника на Ямайке, и именно туда направлялось наше судно. Братья не объяснили мне, почему и зачем, сказали только, что такова предсмертная воля отца. Мне тогда не исполнилось и шестнадцати, поэтому со мной даже не сочли нужным посоветоваться. Они всегда считали меня глупой девчонкой, хотя это вовсе не так. Уже тогда я прекрасно понимала, что доверять им ни в коем случае нельзя. И время показало, что я была права: они продали меня — продали так же хладнокровно, как и любого чернокожего невольника с побережья Гвинеи.

Я не знала, суждено ли мне когда-нибудь вновь увидеть мой родной Бристоль, но я не плакала и не провожала взглядом удалявшийся берег, как это делали другие, — кто в надежде хоть мельком еще раз увидеть на прощанье жену, а кто, устремив взор на громаду собора Св. Марии и шепча молитву покровительнице мореплавателей: «Дева Мария, Звезда Морская, обереги нас и ниспошли нам свое благословение».

Мой возлюбленный находился в море, отец был похоронен, и его тело, обреченное превратиться в прах, покоилось в гробу под сводами церкви, откуда он всегда провожал свои суда, выходившие из гавани. Быть может, в тот момент его беспокойный дух взирал на меня с небес, сожалея о содеянном и мучаясь от сознания, что мертвые бессильны повлиять на судьбу живых. Но даже если он и находился незримо где-то рядом, я совсем не ощущала его присутствия. Я чувствовала только, что идет дождь, что мои волосы намокли и потемнели от влаги, что дождь струйками стекает по щекам и капает с подбородка. Казалось, само небо оплакивает мою участь. Отчаяние, будто промокший плащ, охватило меня.

Мы уже покинули гавань и теперь направлялись к выходу в открытое море по узкому извилистому проливу, змеящемуся меж угрюмых утесов, чьи вершины упирались в нависшие над ними низкие темно-фиолетовые тучи. Гребцы на буксирных шлюпках усердно налегали на весла, но «Салли-Энн» продвигалась вперед очень медленно. Возвышавшиеся с обеих сторон скалы, казалось, готовы были сомкнуться и раздавить нас, словно корабль Ясона и аргонавтов. Лоцман, выкрикивая команды буксирам, выводил «Салли-Энн» из устья Эйвона [1], направляя ее к Бристольскому заливу.

Помню мрачные заболоченные берега реки и виселицу, установленную низко над водой, на которой покачивалось в железной клетке вымазанное дегтем и в кандалах тело какого-то осужденного матроса — в назидание командам проходящих мимо кораблей [2]. Мне бы следовало тогда обратить на нее больше внимания, но я уже видела виселицы прежде, поэтому не придала ей особенного значения.

Выведя нас в море, буксирные шлюпки повернули назад. Пассажиры уже давно поспешили укрыться от непогоды в своих каютах, и на палубе остались только матросы и офицеры, занятые выполнением своих обязанностей. Проходя мимо, они отводили глаза, но ни один из них не попросил меня отойти в сторонку или покинуть палубу. Они оставили меня наедине с моим горем из уважения к моей утрате — смерти отца. Так я думала тогда. Но в портовых кабаках и трактирах слухи распространяются молниеносно, и вполне возможно, что им уже тогда было известно намного больше, чем мне.

Прозвучавшая команда ставить паруса заставила экипаж трудиться с удвоенной энергией. Но вот наконец огромные полотнища развернулись на мачтах, и судно устремилось вперед, то и дело меняя галс [3], поскольку ветер дул боковой и встречный. Воды залива, красно-бурые от глинозема, принесенного полноводным Северном [4], встретили нас крупной зыбью, возникшей при столкновении течения реки с начинающимся приливом. «Салли-Энн» немилосердно качало, и я изо всех сил вцепилась в поручни побелевшими от напряжения пальцами.

Усилившийся дождь скрыл из виду отдалившиеся берега и стер саму линию горизонта, отчего море и небо слились, став одинаково свинцового цвета. Я потеряла возможность ориентироваться и не могла понять, в какую сторону движется наше судно Качка продолжалась. Я впервые в жизни оказалась в открытом море и еще не успела приспособиться, поэтому с большим трудом удерживалась на ногах, когда «Салли-Энн» как-то бочком, по-утиному, переваливалась с волны на волну. Вдруг я поскользнулась на мокрой палубе и чуть не упала, но мой брат Джозеф вовремя подхватил меня сзади и помог сохранить равновесие.

— Вот что, Нэнси, ступай вниз, — сказал он. — У команды и без тебя достаточно хлопот. Не хватало, чтобы тебя смыло за борт!

Он проводил меня на нижнюю палубу, добродушно улыбаясь и демонстрируя искреннюю братскую заботу. Теперь я понимаю, что он вовсе не кривил душой — ведь его собственное будущее зависело от меня.

Джозеф довел меня до каюты и передал на попечение стюарду Эйбу Рейнольдсу. Старина Эйб помог мне снять насквозь промокший плащ и огорченно покачал головой, обнаружив, что и платье тоже вымокло до нитки. Как и моя горничная Сьюзен, Эйб считал, что в сырости корень всех болезней. Он заставил меня закутаться в одеяло и принес с камбуза большую кружку горячего бульона. Однако от одного его вида и запаха меня чуть не вывернуло наизнанку.

— Уверена, что это вкусно, но… — Я едва успела схватить ведро.

— Вы неприменно должны выпить это, мисс, иначе простудитесь, — укоризненным тоном, в точности как Сьюзен, сказал он, когда я попросила его унести прочь злополучный бульон.

Но было уже поздно. Меня лихорадило. Эйб настоял, чтобы я срочно переоделась в сухое и легла в постель. Он обложил мои ступни нагретыми кирпичами и накрыл сверху еще одним одеялом, но даже эти обычно действенные меры не смогли унять ни дрожи, ни периодически повторявшихся приступов тошноты. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой больной и беспомощной и пребывала в полной уверенности, что умираю.

— Поначалу все так думают, мисс, — сказал он с ухмылкой. Его передние зубы были давно съедены цингой, а почерневшие клыки торчали по обе стороны образовавшейся щели, словно бивни моржа. — Вскорости вам полегчает, уж вы мне поверьте. Полежите покамест, а я попозже еще загляну.

Я лежала, закрыв глаза, и думала о том, что не бывать мне моряком, как мечталось в детстве. Впрочем, Эйб оказался прав: приступы морской болезни прекратились, но появилась ужасная слабость и апатия.

Говорят, что те, кто отправился в море, либо устремляются только вперед, либо оглядываются назад. Я смутно представляла себе, что ожидает меня впереди, поэтому мне ничего не оставалось, кроме как мысленно вернуться в прошлое и размышлять о своей жизни.

2

Я выросла в сугубо мужском окружении. Матушка моя умерла на следующий же день после моего рождения. Мой отец, всем сердцем любивший жену, не смог жить в Бристоле без нее. Сдав новорожденную дочь на попечение кормилице и разослав старших сыновей по родственникам, он с первым же судном отправился на Ямайку, где провел больше года, залечивая душевные раны.

Вернулся отец с Робертом, который стал вести наше хозяйство — готовил еду, прислуживал за столом, встречал и провожал гостей. Других слуг в доме не было, если не считать Натана, мальчика на побегушках, на которого были также возложены обязанности истопника. Стиркой занималась приходившая раз в неделю прачка, все же прочие работы по хозяйству исполняли Роберт и Натан. Отец не терпел женскую прислугу, считая всех служанок бездельницами и сплетницами, которые только и умеют что лясы точить да зазря есть хозяйский хлеб.

Роберт хорошо обо мне заботился. Он кормил меня, одевал, купал, причесывал и наряжал, когда мы всей семьей отправлялись на воскресную службу в собор Св. Марии. Сам он, будучи другого вероисповедания, каждое воскресенье ходил к заутрене и обедне в баптистскую церковь в Броудмиде. Тамошняя община с радостью приветствовала нового прихожанина, невзирая на цвет его кожи.

— Господу все равно, каков ты с виду, — любил повторять Роберт. — Главное, чтобы в сердце своем ты нес имя и слово Божье.

Он был неизменно добр и по-своему мудр. Поскольку никто больше не проявил заинтересованности в моем образовании, Роберт научил меня читать. Сидя за большим кухонным столом, мы с ним читали подряд все, что удавалось раздобыть: Библию, какие-то трактаты и проповеди, которые он иногда приносил с собой из церкви, а также листки с балладами и газеты, которые он время от времени покупал у уличных разносчиков. Научившись хорошо читать, я стала тайком пробираться в отцовскую библиотеку, потихоньку унося оттуда книгу за книгой. Так мы с Робертом познакомились с легендами и мифами Древней Греции и Древнего Рима. Но сильнее всего поражали мое воображение такие захватывающие книги, как «Американские буканьеры» Александра Эксквемелина или «Путешествие вокруг света» Уильяма Дампьера. Меня завораживали описания необыкновенных приключений и удивительных открытий. Вот какая жизнь мне по душе! Разве это не здорово?! И почему только Роберт не соглашался со мной? Роберт укоризненно качал головой, и его темные печальные глаза смотрели на меня с грустью и сожалением. Нет, такая жизнь не для меня. Во-первых, я девочка, во-вторых, все пираты безбожники и обречены вечно гореть в аду, а в-третьих, мне вовсе не следует читать подобные книги.

Я злилась и наперекор ему продолжала чтение, отвернувшись, чтобы скрыть наворачивавшиеся на глаза слезы обиды. Я не понимала тогда, что сам факт, что я родилась девочкой, и есть прискорбная помеха на пути к моей мечте. «Но ведь Роберт только слуга, — думала я про себя. — Откуда ему знать?»

Со временем, когда мне исполнилось семь или восемь лет, я оказалась, по сути, полновластной хозяйкой дома. Братья мои отправились в школу, жизнь каждого из них была предопределена с колыбели. Самый старший, Генри, должен был унаследовать торговое дело отца. Среднему брату, Джозефу, предстояло стать плантатором. Ну, а малыша Неда ожидала военная карьера в пехотном полку. Касательно меня никаких планов не строили по той простой причине, как правильно подметил Роберт, что я была девочкой. Порой у меня возникало впечатление, что родные сами не знают, что со мной делать. Для них я была чем-то вроде шаловливого щенка: иногда его ласкают, иногда ругают и наказывают, но чаще всего просто не замечают.

Наш дом стоял на улице, ведущей к докам и портовым пакгаузам. Это было старое, высокое и узкое каменное здание, зажатое между соседними строениями. Рядом с домом проходила мощеная дорога, по которой с раннего утра до поздней ночи громыхали повозки, телеги и фургоны. По сравнению с особняками других торговцев сахаром он выглядел маленьким и невзрачным. Стены потемнели от времени, ступеньки скрипели и прогибались, низкие потолки нависали прямо над головой, но отец упорно отказывался перебраться в другое место. Консерватор по натуре, он не любил перемен. Из окна своей спальни он видел мачты собственных судов и мог в считанные минуты добраться до конторы или какого-нибудь портового кабачка, где нередко заключал сделки. Так стоит ли удивляться тому, что отец не собирался никуда переезжать?

По нескольку месяцев в году он проводил на Ямайке, занимаясь делами на плантациях сахарного тростника. Я понимала, что его долгие отлучки вызваны необходимостью — производство и торговля сахаром были основой благосостояния нашей семьи, — но всегда очень скучала по нему. Когда он возвращался, я бранила и распекала его не хуже сварливой жены, хотя он каждый раз привозил мне подарки. Да и что это были за подарки?! Ручная мартышка, которая вскоре издохла, и большой попугай, которого Нед научил ругаться. Но разве могут мертвая обезьянка и попугай-сквернослов заменить отца маленькой девочке? Когда мне становилось совсем грустно, я тайком прокрадывалась в комнату, такую же темную и тесную, как все остальные, которую в нашем доме называли библиотекой, забиралась с ногами в кожаное отцовское кресло и сворачивалась клубочком. Там было пыльно, душно и пахло застоявшимся табачным дымом, но мне нравился этот запах, потому что он напоминал об отце.

Но стоило ему вернуться, как библиотека превращалась в лучшее место в мире. Горели светильники, в камине пылал огонь, и меня окружали сотни диковин, привезенных из дальних странствий им самим или капитанами его судов. К потолку на проволоке было подвешено чучело маленького зеленого крокодила с растопыренными лапами и оскаленной пастью, полной острых белых зубов. Рядом с ним висело еще одно чучело какой-то странной шарообразной рыбины, сплошь покрытой шипами. А на полках вдоль стен теснились столь же экзотические предметы: резные африканские маски, слоновьи бивни, черепашьи панцири, отполированный кокосовый орех в серебряной чаше, розовая раковина причудливой формы, похожая на огромный кулак, и множество других заморских редкостей. В углу возвышался большой глобус, на потертой поверхности которого прослеживались пересекающиеся красные и черные линии, отмечающие маршруты наших судов. Они испещряли всю Атлантику: от Африки до Карибского моря и от Ямайки до Бристоля. Бывало, отец наугад раскручивал глобус, затем останавливал его и вел пальцем по одной из таких трасс, безошибочно называя ходившие по ней суда. Он гордился своей флотилией и точно помнил, кем и откуда был привезен каждый экспонат его обширной коллекции. Со временем я тоже изучила и запомнила их до такой степени, что они сделались для меня столь же привычной и неотъемлемой частью обстановки, как мебель или посуда.

Семейство отца владело бакалейной лавкой, но ему вовсе не хотелось заниматься столь скучным делом. Деятельный и предприимчивый по натуре и влекомый к тому же свойственным молодости духом авантюризма, он отправился в Вест-Индию. Я обожала истории о его молодости, и он с удовольствием их рассказывал. Я забиралась к нему на колени, склонив головку на его плечо и ощущая тепло его сильного тела, его сердце билось рядом с моим, и я, затаив дыхание, слушала воспоминания отца о том, как он стал пиратом и как в конце концов приобрел «Источник». Так называлась наша плантация на Ямайке. У нее имелась собственная торговая марка, на которой было изображено что-то напоминающее плакучую иву. Клеймо с этим знаком стояло буквально на всем, его вырезали даже над дверью нашего дома.

Помимо «Источника», отцу принадлежал также завод по очистке тростникового сахара и мелассы [5], на котором обрабатывалась продукция не только нашей, но и многих других плантаций, чьи хозяева доверили отцу ее переработку и сбыт. Живя в Бристоле, он большую часть времени проводил там и зачастую возвращался домой только поздно вечером.

Роберт научил меня читать, а письмо и счет я освоила в отцовской конторе. Тетрадками мне служили накладные, счета, судовые журналы и регистры. Помещение было маленьким, но теплым, с круглым окном, похожим на иллюминатор и выходившим на доки. Воздух был пропитан запахом кипящего сахарного сиропа. Он проникал повсюду, прилипал к волосам и одежде и, казалось, въелся в сами стены.

Я садилась за заваленный бумагами письменный стол отца и с усердием принималась переписывать бухгалтерские документы, аккуратно проставляя против каждого наименования цену и общую стоимость. Эти занятия проходили обычно по утрам, а ближе к полудню отец бросал взгляд на мою перемазанную чернилами рожицу и с улыбкой говорил, что на сегодня довольно. Его ждали серьезные дела: встречи с капитанами и сделки с другими торговцами. Я покидала контору, пробиралась на склад и, набрав полные карманы колотого сахара, отправлялась на поиски Уильяма.

Уильяма я знала всю свою жизнь. Его мать, Мэри, была моей кормилицей. Я прожила на ее попечении лет до трех или четырех, прежде чем меня снова забрали домой, как подросшего щенка. К тому времени отец, должно быть, совсем оправился от потери жены, потому что окружил меня заботой и вниманием. Не припомню ни одного случая, чтобы он всерьез на меня рассердился или наказал. Он был всегда добр и ласков со мной и потакал всем моим прихотям. Предоставленная самой себе, я росла своевольной и дерзкой, водилась с портовыми детьми и была участницей всех их проделок.

Я никогда не испытывала недостатка в товарищах по играм, ведь доки и суда у причалов притягивают детей так же, как мясной ряд мух. Я была заводилой среди сверстников, что в немалой степени объяснялось содержимым моих карманов, обычно набитых кусочками белого рафинированного сахара или темного мусковадо [6].

Мальчишки почему-то называли его имбирем и при встрече первым делом интересовались: «Принесла имбирька, Нэнси?» Предметом для развлечений нам служило все, что попадалось на глаза: груды бочек, на которых мы играли в «короля горы», штабеля досок и бревен, бочарные обручи и клепка, сети и канаты. Уильям был нашим капитаном, его слово было законом. Я же считалась его первым помощником, и наша «пиратская команда» с утра до вечера носилась по городу, промышляя по мелочи, где что плохо лежит.

Уже тогда я твердо знала, чего мне хочется, и была преисполнена решимости претворить свои мечты в жизнь. У отца в отношении меня никаких конкретных планов не имелось. Само собой подразумевалось, что рано или поздно мне подыщут жениха и выдадут замуж. Я собиралась избавить отца от этих хлопот, потому что сама выбрала себе будущего мужа. Уильям, без сомнения, станет капитаном, как и его отец, а я буду ему верной женой. Мы поклялись в вечной любви и скрепили клятву кровью, проколов для этого иголкой подушечки больших пальцев и смешав нашу кровь. Он будет бороздить моря и океаны, а я всегда буду рядом.

Таково было мое решение, и, даже став старше, я не видела оснований его менять. Мысль о неизбежной разлуке, ожидающей жену моряка, даже не приходила мне в голову — ведь мы уйдем в море вместе, и жизнь моряка станет моей жизнью.

Мы жили одним днем, который был похож на все предыдущие, и, как все дети, наивно полагали, что все будет идти своим чередом до тех пор, пока однажды не наступит будущее, о котором мы все мечтали.

3

Той весной мне исполнилось десять лет, а Уильяму двенадцать. Вопреки ожиданиям, день выдался непогожим. Проснувшись утром и выглянув в окно, я увидела унылое, сплошь затянутое темными облаками небо, а когда вышла из дому, направляясь к нашему месту сбора, — в подворотню на задворках Корн-стрит, уже вовсю хлестал дождь. Я начала насвистывать сквозь зубы, как учил меня Уильям. Мой свист должен был воспроизводить звук боцманской дудки, но у меня пока плохо получалось. К моему удивлению, я не услышала ответного сигнала. Очевидно, Уильям еще не пришел. Укрывшись от дождя под навесом, я немного подождала, но когда церковные колокола дважды отбили четверть часа, поняла, что он не придет, и сама отправилась искать его в «Семи звездах», постоялом дворе, принадлежавшем матери Уильяма.

Несмотря на ранний час, в заведении было полно народу. Обычная публика: матросы и портовые шлюхи. Когда случался большой наплыв посетителей, Уильям помогал матери, убирая со столов грязную посуду. Прищурившись, я попыталась разглядеть его сквозь клубы табачного дыма, голубым облаком окутавшего все помещение. Не обнаружив его в зале, я подошла к стойке, поздоровалась с кормилицей и спросила ее, где Уильям.

— Наверху, — коротко ответила Мэри, разливая по стаканам ром из большой бутыли.

Закончив, она подняла голову и бросила настороженный взгляд поверх моего плеча. Я покосилась в ту же сторону и увидела за угловым столиком отца Уильяма, Джейка Дэвиса, в компании незнакомого мужчины. На столе между ними стояла почти опустевшая бутылка. Оба были пьяны.

— Не ожидала, что он так скоро вернется, — сказала я, понизив голос.

— Мы тоже не ожидали, — шмыгнула носом кормилица, утершись тыльной стороной ладони. — Еще позавчера заявился и с тех пор не просыхает.

Уильям унаследовал от матери черные волосы, темно-карие глаза, ее природную живость и смешливость. Но сегодня ей было не до смеха. Низко повязанный платок не мог до конца скрыть свежую ссадину на лбу; под глазом красовался синяк, а глаз заплыл и превратился в крошечную щелку; вся левая сторона лица опухла. Заметив жалость и сочувствие в моих глазах, Мэри криво усмехнулась и тут же сморщилась от боли.

— Это он мне показывал, кто в доме хозяин, — пояснила она, выставляя наполненные стаканы на поднос. — А теперь кыш отсюда, милая. Тебе здесь не место. Твой отец наверняка рассердится, если узнает, что ты была здесь.

Я поспешно взбежала на второй этаж по узкой винтовой лестнице за баром. Я очень беспокоилась за Уильяма. Джейк Дэвис имел скверную привычку регулярно избивать жену и детей. Начинал он, как правило, с Мэри, затем переходил к Уильяму — старшему сыну, если тот пытался защитить мать и младших. Главу семейства раздражало буквально все, что говорили и делали домочадцы. Пока он находился в плавании, все шло нормально, но стоило ему вернуться домой, как их жизнь превращалась в кромешный ад. Мэри и дети помалкивали в его присутствии и вообще старались поменьше попадаться ему на глаза, но все эти ухищрения лишь пробуждали в нем еще большую ярость. Семья ни разу не видела ни пенни из его капитанского жалованья, и никто из них не пролил бы и слезинки, получив известие о том, что его судно пошло ко дну. Но Дэвису везло, и он всегда благополучно возвращался из каждого рейса, за что получил прозвище Счастливчик, хотя в порту и за его пределами он был больше известен под другим прозвищем — Черный Джейк. Все знали, как жестоко он обращается с матросами, и очень немногие отваживались наниматься в его команду.

Я нашла Уильяма в небольшой комнате, которую он делил с младшими братьями. Он укладывал свои вещи в парусиновый мешок. Я сразу обратила внимание на его матросскую форму — совсем новую и еще ни разу не стиранную. Синяя куртка и широкие парусиновые штаны были слишком велики по размеру и совершенно на нем не смотрелись. Кисти рук утопали в длиннющих рукавах, расклешенные штанины свободно болтались вокруг тощих лодыжек, худая бледная шея торчала из отложного воротника, как стебелек сельдерея. Уильям выглядел так нелепо, что я поначалу подумала, уж не собирается ли он на маскарад, позаимствовав это облачение у кого-нибудь из постояльцев.

— Извини, Нэнси, — буркнул он, когда я вошла в комнату. — Сегодня мне не до игр. Мне надо собираться.

— Собираться? Куда? — спросила я, заранее догадываясь, каким будет ответ.

Он не для маскарада наряжался. Он уходил в плавание. Пути наши расходились, и я уже тогда почувствовала, что в следующий раз, когда мы встретимся, все между нами будет по-другому, не так, как сейчас.

Ему недавно исполнилось двенадцать. Он пел чистейшим дискантом и еще ни разу не брился. Вьющиеся черные волосы до плеч и большие темные глаза в обрамлении длинных ресниц служили предметом зависти многих девиц легкого поведения, околачивавшихся в трактире. Они подтрунивали над Уильямом, сравнивая с молоком белизну его кожи, а румяные щеки с розами, точь-в-точь, как это делают сочинители баллад. Им просто нравилось, что он так легко смущается и краснеет, прямо как девушка.

Он и сейчас слегка раскраснелся, но то был отнюдь не девичий румянец. Я отчетливо видела, что Уильям в одночасье повзрослел и превратился в мужчину. Это ощущалось во всем: в его осанке, выражении лица, горделивом развороте плеч, скрещенных на груди руках, упрямо вздернутом подбородке. Он смотрел на меня почти так же, как и мои братья — чуть свысока, как будто от меня как-то не так пахнет. Что ж, может, и не так, я ведь девочка.

— Отец подыскал мне судно, — сказал Уильям. — «Амелия» капитана Томаса. Меня зачислили юнгой. Через полчаса я должен быть на борту. Мы отплываем после обеда, на ночь бросим якорь в устье у Висельника, а с утренним приливом выйдем в море.

«Амелия»… Я встречала это название в отцовских регистрах, но запамятовала, какого рода грузы она перевозила.

— Куда направляетесь? — спросила я.

— На Ямайку.

— Прямиком?

Он кивнул. Я не случайно задала этот вопрос. Мы оба знали, что любое судно, отправлявшееся в Новый Свет через Африку, может быть только невольничьим…

Наверное, мне следовало пожелать ему удачи. Попутного ветра. Легкого плавания. Что-нибудь подарить на память. Но я не сделала этого. Я повернулась и, выскочив из комнаты, сбежала вниз по лестнице. Мысль о разлуке с ним причинила мне такую боль, что на глаза внезапно навернулись слезы. Я не хотела, чтобы Уильям видел, что я плачу, и мечтала только об одном: поскорее увидеть отца. Я нашла его в конторе, на верхнем этаже здания сахарного завода.

— Возраст у парня подходящий, — сказал он, пожав плечами. — Остальное не мое дело.

— Но судно принадлежит тебе!

— Такова воля его отца, и я не вправе вмешиваться в отношения отца и сына. Как называется корабль, моя дорогая?

— «Амелия».

Мой ответ его удивил. Оттопырив нижнюю губу и зажав ее по привычке между большим и указательным пальцами, отец погрузился в раздумья.

— Что случилось? С ней что-то не так?

— С «Амелией»? Нет-нет, с ней все в порядке. Все мои суда надежны. Экономить на безопасности себе в убыток.

— А капитан Томас? Он не злой человек?

— Человек как человек, — снова пожал плечами отец. — Раньше он служил в Королевском флоте, так что дисциплина у него в команде хоть куда. Не учитель танцев, конечно, но и тираном его никак не назовешь.

— Тогда в чем же дело?

— Просто я немного озадачен выбором мистера Дэвиса. Для его сына это первое плавание все-таки. Но, полагаю, выживет твой Уильям. — Он рассмеялся. — Море — суровая школа, пусть привыкает смолоду, раз уж решил посвятить этому жизнь.

Что-то фальшивое почудилось мне в его смехе. И хотя он улыбался мне, ласково прикоснувшись к щеке, чтобы поправить выбившуюся прядь волос, я знала, что отец лжет. Не сказав больше ни слова, я выбежала из конторы и бросилась к причалу, чтобы предупредить Уильяма. «Амелия» перевозила чернокожих невольников. Я была уверена в этом.

Но я опоздала. В том месте у пирса, где она стояла, плескались холодные волны. «Амелия» уже вышла в море, воспользовавшись полуденным приливом.

Я бродила по причалу и горевала, не обращая внимания на оклики друзей и приветствия знакомых моряков. Я не могла представить себе свою жизнь без Уильяма. Опустела не только его комната в «Семи звездах»; казалось, без него опустел весь город. Его отправили в море на невольничьем корабле. Я чувствовала себя виноватой. Я должна была спасти его.

Роберт нашел меня на причале. Был полный прилив, я сидела на деревянном помосте, уставившись на мутную воду гавани.

— Идемте, мисс Нэнси. Я совсем с ног сбился, пока разыскивал вас. — Он окинул участливым взглядом мое грязное, заплаканное лицо. — Пойдемте домой, мисс Нэнси, вам надо привести себя в порядок. Ваш отец ожидает важных гостей и желает, чтобы вы предстали перед ними в лучшем виде.

4

«Важными гостями» оказалась миссис Уилкс. Для меня она навсегда останется просто миссис Уилкс. Я ни разу не назвала ее мамой или хотя бы миссис Кингтон. Я никогда не любила ее. У нее было лицо, похожее на прокисшее тесто, сморщенный ротик и глазки, как две потускневшие от времени трехпенсовые монеты. В тот вечер она сидела за столом напротив отца, и ни у кого из присутствующих не возникло ни тени сомнения в том, что очень скоро эта самоуверенная особа станет новой хозяйкой нашего дома.

После смерти моей матери отец более десяти лет не решался вновь связать себя брачными узами, а тут вдруг надумал жениться. Признаться, меня удивил его выбор, хотя уже тогда я понимала, что это брак по расчету и ни о каких нежных чувствах нет и речи. Миссис Уилкс была состоятельной женщиной, вдовой Бенджамина Уилкса, бывшего партнера моего отца. Когда тот скоропостижно скончался от апоплексического удара прямо посреди Корн-стрит, многие судачили, что это она свела его в могилу бесконечными придирками. Уж не знаю, доходили ли до отца подобные слухи, но в любом случае он был не из тех, кто учитывает досужие домыслы при заключении сделки. Объединение капиталов было исключительно выгодным делом и позволяло сосредоточить в одних руках полный контроль над компанией. Любовь, как я уже говорила, в расчет не принималась.

Перемены в доме начались еще до свадьбы. Мне повезло немного больше, чем собакам, сразу же выкинутым из комнат на конюшню, и чем Роберту, которого в конечном счете выдворили туда же. Будь он помоложе и посимпатичней, мог бы сопровождать миссис Уилкс в ее походах по магазинам, шествуя следом за ней с покупками в пышном парике и ливрее. Но от этой затеи ей пришлось отказаться. Высокий, могучего телосложения, со шрамами на лице и большими, цвета темного янтаря, глазами, Роберт плохо подходил на роль пажа-негритенка. К тому же он был мулатом, а не чистокровным негром, и кожа его показалась хозяйке недостаточно черной. (Дамы предпочитали, чтобы у их африканских слуг кожа была черной как смоль. ) Она обозвала его неуклюжим переростком с собачьими зенками и потребовала, чтобы отец кому-нибудь продал Роберта или отправил обратно на плантацию. Но тот отказался исполнить ее каприз — ведь Роберт был не рабом, а свободным человеком. Отсылать его на Ямайку отец тоже не захотел, но согласился скрепя сердце перевести в конюхи. Впрочем, решение хозяина Роберта ничуть не огорчило. Среди лошадей и собак он чувствовал себя куда лучше и уверенней, чем в человеческом обществе. А его прежние обязанности повара, дворецкого, двух горничных и лакея стали выполнять слуги миссис Уилкс, которых она привела с собой.

Наведя таким образом надлежащий, по ее мнению, порядок в доме, она соизволила наконец обратить внимание и на меня.

— Походка у нее, как у мальчишки, а речь и манеры вгонят в краску ломового извозчика, — заявила миссис Уилкс, обойдя меня со всех сторон и подвергнув детальному осмотру, как кобылу на ярмарке. — Я этого больше не потерплю, Нед, так и знай! — добавила она, покачав головой и бросив на отца укоризненный взгляд. — Она не умеет ни шить, ни петь, ни играть на музыкальных инструментах. Да и вообще ничего не умеет, кроме как день-деньской слоняться по улицам в компании каких-то подозрительных оборванцев. Не представляю, о чем ты думал, дорогой, предоставив ей полную свободу?! Для детей в ее возрасте, особенно девочек, подобный метод воспитания не только вреден, но и очень опасен. Якшаясь с уличным сбродом, она такого может нахвататься, что впоследствии тебе придется приложить немало усилий, чтобы выдать ее замуж.

Последняя фраза мачехи расстроила отца. В его понимании отсутствие претендентов на мою руку стояло в одном ряду с такими коммерческими проблемами, как искусственно вздутые цены, испортившийся груз или затоваривание рынка.

— Думаю, ей уже ничем не поможешь, — заметил он, с сомнением покосившись на меня и ухватившись, по обыкновению, двумя пальцами за выпяченную нижнюю губу. — Боюсь, дело зашло слишком далеко…

— Нет, нет и еще раз нет! — с энтузиазмом вскричала миссис Уилкс, и ее тусклые глазки заблестели. — Ничего подобного, дорогой, все еще можно исправить. Само собой, многое будет зависеть от размеров приданого, но и нам следует приложить к ее воспитанию руку. Взгляни на нее внимательно. Она все-таки не какая-нибудь косоглазая дурнушка или хромоножка. Рот, правда, широковат… — Она бесцеремонно вцепилась мне в щеки, заставив раздвинуть челюсти. — Зубы ровные, все на месте, — продолжала перечисление моих достоинств мачеха, — и глаза неплохие. Вот только смотрит чересчур вызывающе. Так не годится, милочка, поскромнее надо быть, поскромнее! Вот что я тебе скажу, дорогой Нед, — подвела она наконец итог этой унизительной процедуре. — Знавала я многих девиц на выданье, у которых было куда как меньше шансов составить удачную партию. И что же? Все давно замужем! Красавицей Нэнси, конечно, не стать, однако, если проявить должное усердие, можно кое-чего добиться. — Она больно стиснула мой подбородок своими влажными, холодными пальцами и принялась вертеть его из стороны в сторону, пристально вглядываясь мне в лицо. — Господи, что за грива?! — с отвращением фыркнула миссис Уилкс, дернув меня за волосы. — Солома, ну как есть солома! А этот загар?! Прямо цыганка, ей-богу! А руки?! Нет, ты только посмотри на ее руки! — воскликнула она, театрально закатив глаза. — Решено, я лично займусь ее воспитанием. Вот увидишь, дорогой, я сделаю из этой дикарки настоящую леди!

Миссис Уилкс позвала свою горничную. Спустя несколько секунд в комнату вошла остролицая черноволосая молодая женщина:

— Что прикажете, мэм?

— Постарайся привести это в порядок, — велела миссис Уилкс, вытолкнув меня вперед.

— Слушаюсь, мэм, — присела в реверансе горничная, взяла меня за руку и увела с собой.

Я не была особенно тщеславной, но столь уничижительная оценка моей внешности уязвила меня до глубины души. Закрывшись в спальне, я долго изучала в зеркале свое отражение и пришла к неутешительному выводу, что мачеха не так уж далека от истины. Какая уж там красавица?! Губы слишком полные, рот слишком широкий, нос слишком прямой, скулы слишком высокие… Что там еще? Грива? А что, если перевязать волосы ленточкой? Я попробовала, но все равно осталась больше похожей на мальчишку-сорванца, чем на девочку из хорошей семьи.

— Кому это вы там рожи корчите? — горничная вошла в комнату в сопровождении слуг, тащивших большую деревянную лохань и ведра с горячей водой. — Ветер переменился, пора привыкать. — Она склонила голову на плечо, окинув меня с ног до головы цепким, оценивающим взглядом — так птичка смотрит на червяка, прикидывая, стоит его склевать или нет. — Меня зовут Сьюзен. Сьюзен Смит. Я ваша горничная.

— Мне не нужна горничная!

— А хозяйка считает иначе. — Сьюзен оглядела мою комнату. — Она сказала, что вами необходимо заняться всерьез. Мы не всегда сходимся во мнениях, но на этот раз я с нею полностью согласна.

— А если у меня другое мнение?

— Ваше мнение здесь больше никого не интересует. Не так ли?

Я отвернулась от нее, видя в зеркале, как она методично опустошает платяной шкаф и ящики комода. Собрав всю мою одежду в охапку, она сказала:

— Эти лохмотья годятся только на тряпки. А вот вы… — Она снова оглядела меня с ног до головы, но ее птичий взгляд смягчился. — А вы, пожалуй, не так уж безнадежны. Я скажу хозяйке, что начинать придется, конечно, с нуля, но, полагаю, ваш папенька вполне сможет оплачивать все расходы.

5

Сьюзен отмывала, расчесывала и переодевала меня до тех пор, пока не сочла возможным представить на строгий мачехин суд. Миссис Уилкс опять обошла меня со всех сторон, заставила несколько раз пройтись вперед-назад, долго молчала, а затем объявила:

— На первый раз сойдет.

Сьюзен вскинула брови, а ее глаза заискрились так, что я, глядя на нее, едва удержалась, чтобы не расхохотаться во весь голос.

Я по-прежнему считалась неотесанной грубиянкой и не могла претендовать на место в ближайшем окружении миссис Уилкс, но она, по крайней мере, перестала вздрагивать в моем присутствии. Дабы ускорить процесс моего приобщения к «искусству быть женственной», как высокопарно выражалась мачеха, она наняла мне учителей: танцев, рисования, пения и музыки. Последний обучал меня еще игре на флейте и арфе. Я сразу их всех невзлюбила. Всех, кроме танцмейстера, который оказался также учителем фехтования и когда-то давал уроки моему брату Неду. Я упросила его оказать мне ту же услугу. Не хочу хвастаться, но в фехтовании я преуспела куда больше, чем в хореографии, не говоря уже о том, что приобретенные навыки впоследствии не однажды спасли мне жизнь в буквальном смысле этого слова. Когда Нед приезжал домой на каникулы, мы каждый день сражались с ним до полного изнеможения в саду, на лестнице, на заднем дворе, и далеко не всегда ему удавалось одержать победу в поединке, хотя он был старше, крупнее и вдвое сильнее меня.

К другим занятиям я относилась с прохладцей, что не ускользнуло от бдительного ока миссис Уилкс, задавшейся целью укротить мой нрав и приучить к порядку, как укрощают и приучают к седлу и уздечке необъезженную лошадь. Проведя со мною несколько душеспасительных бесед в своей излюбленной манере, она заставила-таки меня смириться, по крайней мере внешне. В результате к четырнадцати годам я научилась довольно сносно рисовать, вышивать гладью, правильно брать и держать ноту, играть на флейте и танцевать менуэт. Теперь мне дозволялось выходить к гостям, большую часть которых составляли знакомые дамы миссис Уилкс, подавать им шерри, пирожные и сласти на десерт и даже присоединяться время от времени к общей беседе, сводившейся, за редким исключением, к обсуждению погоды, моды и цвета лент для украшения корсажа.

К тому времени мы переехали в новый дом. Мачеха все же уговорила отца перебраться из центра города в предместье. Он предлагал ей купить прекрасный дом на площади Королевы Анны, но миссис Уилкс с возмущением отказалась, высокомерно объявив, что не желает жить так близко к докам, где дурно пахнет и полно всяческой заразы. Стены нового дома в Клифтоне были сложены из желтого камня, привезенного из каменоломен в Бате. Он выглядел очень мило. Хотя отец частенько ворчал, что эта стройка его разорила, но на самом деле остался чрезвычайно доволен. Случалось, он подолгу бродил по комнатам, разглядывая новую мебель, прикасаясь к гобеленам, занавескам, статуэткам, и заканчивал обычно тем, что выражал восхищение отменным вкусом своей второй супруги.

— Вот что значит женская рука! — провозглашал он во всеуслышание. — Теперь я вижу, чего мне не хватало все эти годы.

Не отрываясь от рукоделия, я искоса поглядывала на него, догадываясь о том, что он имеет в виду не только обстановку, но и меня тоже.

У меня не было почти никаких сведений об Уильяме, хотя он по-прежнему не выходил у меня из головы. Находясь под бдительным надзором, я не могла беспрепятственно выходить в город. Всего несколько раз за три с лишним года мне удалось вырваться из дому и навестить кормилицу в «Семи звездах». Последнее, что я узнала о нем, — это то, что он благополучно вернулся из первого плавания и вскоре опять ушел в море, так и не сумев — или не захотев? — повидаться со мной. Признаюсь, я была очень разочарована и в высшей степени удивлена. Ведь я так ждала его возвращения! Мне было легче переносить бесконечные нравоучения миссис Уилкс, предвкушая нашу встречу и придумывая убийственные характеристики на мачеху и ее знакомых дам. Я откладывала в памяти каждый эпизод, Демонстрирующий их тщеславие, снобизм и глупость. У меня был острый язычок, так что я не сомневалась — Уильяму будет над чем посмеяться. Боже, какой же я была дурочкой, по привычке считая нас обоих детьми и не подозревая о том, как быстро меняют людей время и обстоятельства!

Когда мы, наконец, увиделись, то едва узнали друг друга.

Уильям сидел на скамейке в конюшне, о чем-то беседуя с Робертом. Он заметно вытянулся и загорел до черноты, а его когда-то новенькая матросская роба полиняла от солнца и насквозь пропиталась дегтем и морской солью. Роберт подвинулся, и я опустилась на скамью рядом с Уильямом.

— У жены моего отца, миссис Уилкс, свои взгляды на этикет, — сказала я, как бы извиняясь за то, что его заставили дожидаться здесь.

— И на тебя тоже, как я погляжу, — рассмеялся он, покосившись на мое платье из дорогой парчи и шелка. — Ты похожа на настоящую леди.

— Только снаружи! — улыбнулась я.

В глазах его заплясали веселые чертики, и я узнала в нем прежнего Уильяма и с облегчением поняла, что, несмотря на внешние перемены, ничто между нами не изменилось.

— А теперь отвечай как на духу, — потребовала я. — Где тебя носило столько лет и почему я об этом ничего не знаю?

Уильям с грустью покачал головой, и смех исчез из его глаз. Внезапно он показался мне намного старше своих лет.

— Это все отец, — вздохнул он. — Папаша у меня, конечно, не подарок, но такой подлянки я даже от него не ожидал. Наплел мне, что «Амелия» — обычное торговое судно, а она оказалась невольничьим. Представляешь, они начали сколачивать настилы и устанавливать их в трюме еще до того, как мы вышли в Бристольский залив. Сначала я даже не понял, что происходит: всю ночь пилят да молотками стучат… — Уильям снова рассмеялся, но смех его отдавал горечью. — Я же был тогда совсем зеленым, зеленее, чем вода в трюме. Одного спросил, другого, никто не отвечает, все молчат и рожи воротят. Сунулся к капитану — получил по зубам без лишних разговоров. А когда, наконец, догадался, куда попал, почувствовал себя полным идиотом. Теперь-то я знаю, что у других парней просто выбора не было — либо на «Амелию», либо прямиком в лапы вербовочной команды [7], ну а я, как распоследний дурак, добровольно на эту гнусь подписался! Хотя и не без отцовского содействия.

— Я тоже догадалась, — сказала я, — да только слишком поздно. Когда мы расстались, я пошла к отцу в контору, а когда вернулась в порт, чтобы предупредить тебя, «Амелия» уже ушла.

— Не переживай, Нэнси. Мы были детьми и все равно не смогли бы ничего сделать. Тем более, я уже подписал договор и не имел права отказаться. — Уильям умолк, в задумчивости уставившись на свои руки, узкие и гибкие, с длинными, тонкими пальцами, совсем еще мальчишеские руки, если не обращать внимания на мелкие шрамы и мозоли на ладонях, отчего они стали такими же шершавыми и грубыми, как извозчичьи рукавицы. — Работорговля — поганое занятие, поверь мне, Нэнси, — продолжил он тихим голосом. — Я своими глазами видел, как с людьми обращаются стократ хуже, чем с животными. А ведь они не животные, а такие же люди, как мы, что бы там ни говорили попы, называя их язычниками и каннибалами! И страдают не только чернокожие африканцы, хотя им, конечно, приходится тяжелее всего. Их безжалостно разлучают с близкими, сковывают по рукам и ногам, гонят порой сотни миль пешком под палящим солнцем, а потом набивают в трюмы, как сельдей в бочки… — Уильям бросил виноватый взгляд на Роберта, усердно чистившего скребницей бок гнедого жеребца моего брата. — Я понимаю, что тут невозможно сравнивать, но и наш путь отнюдь не усыпан розами. Нас прилично кормили, на борту был хороший хирург [8], и все равно мы потеряли от дизентерии и тропической лихорадки треть команды в первом рейсе и почти половину в следующем.

— Если все было так паршиво, зачем же ты пoдписался на второй рейс?

— Не подпиши я договор, меня просто высадили бы на берег, и пришлось бы мне тогда добираться домой из Африки своим ходом, — вздохнул Уильям, словно воспоминания причиняли ему боль. — Я иногда подумывал переметнуться к пиратам, если те вдруг возьмут «Амелию» на абордаж, но даже пираты брезгуют захватывать невольничьи суда. От них так разит, что вонь на мили вокруг разносится. Некоторые дезертировали, но я решил остаться и вытерпеть до конца. Зато теперь мне причитается жалованье сразу за два рейса.

— Тебе еще не заплатили?

Он покачал головой:

— Нет. А деньги мне сейчас очень нужны. Я собираюсь поступить на военную службу.

— На военную службу? — Я не верила собственным ушам. — В Королевский флот?!

Роберт окинул Уильяма удивленным взглядом. Никто не поступал на флот по своей воле, туда попадали только те, кому не удавалось ускользнуть от вербовочных команд. В Бристоле об этом знали все.

— Я отлично представляю, что обо мне скажут, но после того, через что мне пришлось пройти под началом капитана Томаса, меня не пугают никакие трудности. Пускай там опасно, пускай мало платят, но это достойное мужчины занятие. А торговать людьми — подло и омерзительно!

Отвернувшись от меня, он скользнул взглядом по сытым коням в стойлах, лакированному экипажу в каретном сарае, янтарной кладке стен, нарядному газону перед парадным подъездом, и мне не составило труда прочесть его мысли. Мои шелка и ленты, арабские скакуны братьев, мебель, картины, ковры и даже камни для постройки нашего нового дома — одним словом, все, что составляло богатство семейства Кингтонов, покупалось на доходы от того самого подлого и омерзительного занятия, о котором он только что говорил.

Я знала, о чем думал Уильям, но понятия не имела, что ему ответить. Мне вдруг сделалось ужасно неловко. Я тоже отвела глаза, а в памяти внезапно всплыли бесчисленные страницы счетов, фактур, накладных и бухгалтерских отчетов, переписанных мною за столом в отцовской конторе. Тогда я очень старалась сажать поменьше клякс и держать строчку как можно ровнее. Я не вдумывалась в смысл написанного, аккуратно выводя круглым детским почерком наименования изделий: табак, железные слитки, мотки медной проволоки, раковины каури, нитки бус, бочонки с порохом, ткани. Это в левом столбце баланса. А в правом я столь же бездумно выписывала количество мужчин, женщин и детей, на приобретение которых пошли все эти товары. Я словно прозрела, наконец-то полностью осознав, чем в действительности занимался мой отец.

Слово «работорговец» произносилось бристольцами с оттенком презрения и брезгливости. Ни один из знакомых мне матросов не стал бы по собственной воле наниматься на службу к человеку, торгующему живым товаром. Раньше я об этом не задумывалась и не спрашивала о причинах, ну а сегодня, видимо, настал и для меня момент истины. Я не могла заставить себя поднять глаза и посмотреть на Уильяма. Так и сидела, потупившись и ощущая в отчаянии, как мое лицо заливает жгучая краска стыда.

— Ты меня не совсем правильно поняла, Нэнси, — снова заговорил он. — Я действительно собираюсь поступить на службу, но не простым матросом, а мичманом. И деньги мне нужны, чтобы приобрести гардероб, достойный молодого джентльмена, и заплатить за место в мичманском кубрике. Мне удалось кое-что скопить за эти годы, так что вместе с жалованьем должно хватить. — Он поднялся. — За ним-то я и пришел.

— Но разве капитан еще не рассчитался с тобой?

— Наш капитан — негодяй и мошенник! Я ему ни на грош не верю. Обещал расплатиться на следующий день после прибытия в Бристоль, а когда я явился за расчетом, его и след простыл. Это было два дня назад. На борту его нет, дома тоже. Должно быть, пьянствует где-то или отсыпается после попойки. Все портовые кабаки и бордели я уже обошел, а где еще его искать, ума не приложу!

— Мой отец сейчас Лондоне, вместе с Генри, а всеми делами в их отсутствие заправляет Джозеф.

Стук лошадиных копыт прервал наш разговор. Спрыгнув с коня, Джозеф, не глядя, бросил уздечку Роберту и повернулся ко мне.

— А ты как здесь оказалась? И почему без рукоделия? — Он пьяно расхохотался собственной шутке, а я невольно поморщилась: от него разило, как от винной бочки. — Папаша выложил кучу денег, чтобы сделать из тебя леди, а ты до сих пор предпочитаешь торчать на конюшне в обществе лошадей и черномазых. — Взгляд его упал на Уильяма. Джозеф нахмурился, пальцы его сжались на узорчатой рукояти плетки. — А это еще кто такой?

Уильям шагнул вперед:

— Уильям Дэвис с «Амелии». К вашим услугам, мистер Кингтон.

Проигнорировав Уильяма, Джозеф хмыкнул:

— Что, на морячков потянуло, сестренка? Подходящая компания. — Он повернулся к Уильяму: — А ну, проваливай отсюда, бездельник, пока я на тебя собак не спустил! — Но тот не сдвинулся с места. — Ты что, оглох? — Джозеф свирепо глянул на Уильяма, сжав губы так, что они превратились в одну сплошную тонкую линию.

Он с детства отличался вспыльчивостью, и вывести его из себя ничего не стоило — особенно после нескольких стаканчиков бренди. У Джозефа были волосы цвета меди и белая кожа, как и у меня, а вот глаза светлее моих, скорее голубые, чем зеленые. Но сейчас белки его налились кровью от неумеренной дозы выпитого, вены на лбу вздулись, а лицо побагровело: в неуступчивости Уильяма он чувствовал вызов.

— Чего ты ждешь? Убирайся, или я застрелю тебя за нарушение границ частной собственности!

Уильям и глазом не моргнул, даже когда братец потянулся к кобуре за пистолетом.

— Я пришел по делу.

— По делу? По какому делу? Ни с места! — рявкнул брат на Роберта, попытавшегося незаметно увести коня. — Стой, где стоишь, не то и тебя заодно пристрелю!

— Я хочу получить мое жалованье, — стоял на своем Уильям.

— Жалованье?! — покосился на него Джозеф. — Тогда какого дьявола ты явился сюда? Ступай к своему капитану.

— Я бы так и сделал, но его невозможно найти.

Джозеф нахмурился:

— Так-так… С какого ты судна и кто капитан?

— С «Амелии». Капитан Томас. Мы бросили якорь три дня назад, — четко ответил Уильям.

— И ты утверждаешь, что не можешь его найти? — нехорошо прищурился братец.

— Не могу, — кивнул Уильям.

— Сдается мне, парень, что ты плохо искал, — насмешливо сказал Джозеф. — Мы расстались с ним полчаса назад на борту «Амелии». Томас отчитался за рейс и заверил меня, что расчет с командой произведен полностью. За исключением одного недоумка, по чьей вине за бортом оказалась целая партия первосортных рабов. По словам капитана, это с него еще причитается. — Джозеф снял с лошади две седельные сумки, перекинул их через плечо и, оттолкнув сунувшегося было помочь Роберта, покачиваясь направился к дому.

Уильям отвернулся, гордо подняв голову, чтобы мы не видели его унижения. Подросток в мире взрослых мужчин, он с самого начала был обречен на издевательства и обман. Лишь терпение и выдержка помогли ему выжить и не сойти с ума. Ни слова не говоря, он закинул за спину свой мешок и зашагал к воротам.

— Далеко собрался, сынок? — окликнул его Роберт.

Не останавливаясь и не оборачиваясь, Уильям бросил через плечо:

— К капитану. Получить свои деньги.

— Эй, не дури, парень! — Роберт догнал его и схватил за руку. — Стоит тебе подняться на борт, и на берег ты уже не сойдешь. Ежели твой капитан посчитал, что не он тебе, а ты ему должен остался, тебя попросту запрут в трюме и выпустят не раньше, чем «Амелия» окажется где-нибудь посреди Бискайского залива. А то и вовсе в море выкинут, и концы в воду.

Роберт был прав, и Уильям это прекрасно понимал. Он угодил в ловушку, из которой не было выхода. Он вернулся назад и тяжело опустился на скамью, понурившись и сгорбившись, как будто на плечи ему легла вся тяжесть мира.

— Что же мне теперь делать?

— Попробуй наняться на какое-нибудь другое судно, — предложил Роберт.

— И подарить все свое жалованье этому мерзавцу? Никогда!

— Тогда завербуйся на военный корабль. Сам говорил, что служба там хоть и тяжелая, но достойная мужчины. — Роберт посмотрел ему в глаза.

— Я не пойду служить простым матросом. Трудности, опасности и строгая дисциплина меня не страшат — и не через такое проходил! Но у матроса нет будущего, потому я и хотел начать службу мичманом — джентльменом, имеющим шанс сделать карьеру. — Уильям посмотрел на меня. — Ты знаешь, к чему я стремился, Нэнси, и ради чего трудился почти четыре года не покладая рук. И что же, все понапрасну? — Он поднял вверх руки, чтобы показать рубцы и мозоли на ладонях. — Только одно заставляет меня держаться…

Все-таки он был совсем еще мальчишкой, и я всерьез испугалась, как бы он не расплакался прямо у меня на глазах.

— Жди меня здесь!

Я вошла в дом через боковой вход и остановилась, прислушиваясь. С кухни доносилась ленивая перебранка слуг, а из гостиной неразборчивые женские голоса и звяканье бокалов. Миновав пустынный холл, я задержалась у лестницы и снова прислушалась. Затем начала подниматься медленно, ступенька за ступенькой, аккуратно ступая по новому турецкому ковру, чтобы заглушить звук шагов. Очутившись в коридоре на втором этаже, я бесшумно, на цыпочках, подкралась к комнате Джозефа. Дверь оказалась не заперта. Я приоткрыла ее и проскользнула внутрь.

Он лежал на кровати лицом вниз. Его напудренный парик съехал в сторону, камзол для верховой езды валялся на полу. Джозеф даже не удосужился снять башмаки, испачкавшие глиной и грязью белоснежное покрывало и лакированную спинку кровати. Стены спальни сотрясал могучий храп. Я не сумела разбудить его даже старым, испытанным способом, изо всех сил дернув за ухо. С трудом перевернув на спину бесчувственное тело, я вытащила у него из нагрудного кармана ключ от бюро в кабинете отца. Я могла бы снять с него и золотую цепь, и перстни, забрать часы и все что угодно. Я улыбнулась. Глупость Джозефа была очевидна, и отобрать у него деньги было трудно только в первый раз, но отнюдь не в последний. Завладев ключом, я вышла из комнаты и захлопнула за собой дверь. Он даже не пошевелился.

Дверь в кабинет была открыта. Я достала из бюро деньги, отсчитала причитавшееся Уильяму жалованье, присовокупив к нему достаточное, на мой взгляд, вознаграждение в качестве компенсации за моральный ущерб. Сумма получилась солидная. Я ссыпала монеты в свой кошелек и спокойно покинула дом. Ключ я забросила в кусты. Проспавшись, Джозеф обнаружит пропажу, но наверняка подумает, что сам пьяный где-то обронил его. За что и получит от отца хорошую взбучку. Эта мысль доставила мне огромное удовольствие. Отец скорее всего решит, что мой безалаберный братец просадил эти деньги в карты.

— Вот твое жалованье, — сказала я, протягивая Уильяму кошелек: — Поскольку Джозеф в настоящий момент испытывает легкое… э-э… недомогание, я вручаю тебе эти деньги от имени отца.

По лицу Уильяма было видно, что он готов отказаться от этих денег, но Роберт убедил его взять их:

— Бери, сынок, и не раздумывай! Ты честно их заработал.

Уильям взвесил на ладони набитый золотом мешочек и засунул его за пазуху.

— Спасибо. Я никогда не забуду этого, Нэнси.

— Уверена, ты будешь прекрасно смотреться в новой мичманской форме. Не забудь показаться мне перед отплытием, чтобы я смогла оценить.

— Обязательно! Я так хочу, чтобы ты мною гордилась!

Он положил руки мне на плечи и молча посмотрел мне в глаза. Он ничего не говорил — то ли стеснялся, то ли слов не находил, — просто смотрел и смотрел, не отрываясь. А я смотрела на него, тоже не в силах вымолвить ни слова, чувствуя только что куда-то проваливаюсь и уплываю, как облака над нашими головами.

Уильям неожиданно улыбнулся, и наваждение вмиг рассеялось. Только сейчас я заметила, что он выше меня на целую голову, хотя раньше мы были почти вровень.

— Я вернусь, обещаю, — сказал он с уверенностью в голосе. — Как только получу Королевский патент [9], так сразу же и вернусь. И тогда…

— Что тогда?

— Вот тогда и увидишь! — весело рассмеялся Уильям.

А потом он меня поцеловал. Поцелуй длился всего мгновение, но ощущение прикосновения его прохладных губ сохранилось и после того, как он отстранился. Потрясенная, я прижала ладонь к губам, веря и не веря, что это произошло со мной. Это было не детское дурачество, а первый настоящий поцелуй в моей жизни.

— Скажи, что будешь ждать меня, Нэнси, — прошептал он. — Скажи, и я преодолею все преграды!

— Конечно! — Я сжала его загрубевшие ладони. — Конечно, я буду ждать. Клянусь!

На этом мы и расстались. Уильям снова закинул мешок за спину и уверенной походкой пошел через двор. Я дошла с ним до ворот и еще долго стояла у ограды, провожая его взглядом. Отойдя с полсотни метров, он обернулся, помахал мне рукой и легко зашагал дальше, беззаботно насвистывая какую-то незамысловатую мелодию. Пестрая бабочка увязалась следом, грациозно порхая над его плечом. Я следила за ним, пока он не скрылся из виду за поворотом дороги.

Мы оба не ведали, когда суждено нам встретиться снова, но я твердо знала, что буду любить и ждать Уильяма, даже если придется ждать всю жизнь. Я дала клятву и до сих пор верна ей.

ЧАСТЬ II

МОЙ ТЕМНОГЛАЗЫЙ МОРЯК

6

Разлука с Уильямом растянулась на два долгих года. За это время в моей жизни произошло немало перемен. Прежде всего, я стала посещать ежедневную школу для девушек и обзавелась множеством подруг. Я не искала их дружбы, они сами навязывались. Еще бы! Трое неженатых старших братьев — это такая приманка, на которую в наш дом со всей округи слетались юные девицы на выданье в сопровождении озабоченных мамаш. Меня раздражали их беспрестанное хихиканье, неестественные ужимки и дурацкие сплетни. Все их разговоры были только о кавалерах и замужестве. На таких посиделках я обычно отмалчивалась. Я не собиралась ни делиться с ними своими сердечными тайнами, ни объяснять, почему так мало интересуюсь молодыми людьми. Меня их охота за женихами совершенно не волновала. У меня уже есть жених, и кому какое дело, что он ушел в море? Я ни на миг не сомневалась в том, что Уильям обязательно вернется и мы поженимся. Иначе просто быть не могло.

Я полюбила сидеть у открытого окна, подставив лицо западному ветру, ощущая на губах терпкий, горьковатый привкус морской соли и грезя о нем под крики вездесущих чаек. Где он сейчас, в каком порту, в каком океане, на каких широтах? По ночам, лежа в постели, я подолгу вглядывалась в лунный диск, то и дело заслоняемый бегущими облаками, и воображала его стоящим на вахте и любующимся той же луной. В Южном полушарии звезды совсем другие, а луна — она для всех одна. Иногда я позволяла себе помечтать о нашей будущей совместной жизни. Когда мы с Уильямом вступим в брак, нипочем не отпущу его в море одного! Оставаться на берегу, годами ждать возвращения мужа и гадать каждый день, жив он или нет, — это не для меня. Уильяма произведут в капитаны, он получит корабль, и тогда никто не помешает ему взять меня с собой. Мы вместе будем покорять моря и океаны и открывать новые земли, вместе противостоять штормам и тайфунам и сражаться с пиратами… Собственно говоря, мои девичьи мечты мало чем отличались от былых детских фантазий.

Сьюзен была единственной, кого я рискнула посвятить в свою тайну. К тому времени она стала моей ближайшей подругой и наперсницей. От нее я ничего не скрывала, хотя и редко говорила с ней об Уильяме. Дело в том, что Сьюзен ужасала сама мысль выйти замуж за моряка. Она считала, что я сошла с ума, если уж влюбилась в Уильяма. По ее мнению, все моряки — соблазнители и обманщики. Не раз ее сердце было разбито. Кроме того, доказывала она свою правоту, когда мы виделись с ним в последний раз, мы были детьми. Разве можно быть уверенной в том, что он не забыл меня?

Получалось, будто я строю воздушные замки, основанные на ребяческом чувстве, от которого, возможно, остались одни воспоминания. Я убеждала себя в том, что Сьюзен заблуждается, что она не понимает и не может понять всей глубины отношений, связывающих нас с Уильямом. Что она может знать о моей любви к нему? Я отказывалась слушать ее. Я не хотела, чтобы ее здравомыслие, словно ушат холодной воды, погасило огонь моей страсти.

— Допустим, он все-таки сохранил вам верность, хотя и сомнительно, — говорила она нравоучительным тоном. — А дальше-то что? Вы никак не сможете выйти замуж за простого моряка, да еще без гроша в кармане.

— Почему? — удивлялась я. — Ведь я люблю его, а он любит меня.

— Любовь? Да кто ж в наше время женится по любви?

— Ну-у… Многие, я думаю.

— Но только не в вашем кругу!

Я знала, что она права. Конечно. Прежде я об этом как-то не задумывалась, наивно полагая, что общепринятый институт брака существует только для других. Не для меня.

— Как бы то ни было, — сказала я, — а замуж я выйду только за Уильяма и ни за кого другого.

Я вытянулась на кровати, заложила руки за голову и закрыла глаза, собираясь заснуть.

— Это было бы славно. — Сьюзен укрыла меня, заботливо подоткнув одеяло. — А я вот слышала, что у хозяйки другие планы.

— Какое мне дело до ее планов? — Мне не нравился этот разговор. Я приподнялась на локте. — Это что еще за другие планы?

— Отправиться на воды в Бат. На весь сезон. Мне повар по секрету рассказал. Все поедут, кроме вашего отца. У него дела. Ожидается прибытие большого каравана из Вест-Индии, поэтому он не может покинуть Бристоль.

Хорошо зная отца, я догадывалась, что он просто отговорился от поездки под благовидным предлогом. Прагматик до мозга костей, он не видел никакого смысла тащиться в такую даль, имея под боком, в какой-нибудь миле от дома, точно такие же минеральные источники в Хотуэлле. Миссис Уилкс уже пыталась объяснить ему, что в Бат ездят не только ради водных процедур, но он так ничего и не понял.

— Идите-ка сюда, мисс. — Сьюзен указала на туалетный столик. — Давайте я причешу вас.

Сьюзен принялась расчесывать мои волосы, как делала это каждый вечер перед сном.

— Так вот… — Она подмигнула моему отражению в зеркале. — У хозяйки появились кое-какие планы на ваш счет.

— Какие еще планы?

— А такие, что замуж она вас выдать вознамерилась.

— Но я еще слишком молода для замужества!

Сьюзен рассмеялась:

— Мисс Противоречие! Выходит, за морячка своего, о котором вы день и ночь вздыхаете, выходить не рано, а ежели за кого другого — так она, видите ли, молода еще!

— Но я же не собираюсь выходить замуж за Уильяма! — воскликнула я возмущенно и тут же поняла, что попалась на том самом противоречии, о котором она говорила. — Пока, во всяком случае, — поправилась я, поймав насмешливый взгляд Сьюзен.

Считая наш брак делом решенным, я не имела на самом деле никаких конкретных соображений по этому поводу. Свадебная церемония виделась мне воочию, но в каком-то неопределенном будущем, да и сама наша совместная жизнь представлялась чем-то вроде романтической идиллии. Между тем до начала сезона оставалось всего несколько недель, и я не на шутку перепугалась.

— Пора, не пора — катись со двора! — Сьюзен снова подмигнула мне, а потом нравоучительно добавила: — Вон, Элспет Купер, подружка ваша, на год моложе, а уже помолвлена!

Я однажды видела ее суженого. Вдвое старше Элспет, лицо все в оспинах. Не желала бы я оказаться на ее месте!

— Я откажусь ехать в Бат!

— Как же! — хохотнула Сьюзен. — Хотела бы я посмотреть, как вы скажете об этом хозяйке и что она ответит на это!

— Тогда я пойду к отцу и постараюсь убедить его, что не стоит тратить на меня время и деньги. Все равно на меня там никто и не взглянет!

— Да будет вам! — покачала головой Сьюзен. — Вы красивая, молодая женщина, даже если не готовы в этом признаться. Уж не знаю, что вы там вбили себе в голову, но я прямо скажу: один только цвет ваших волос способен свести мужчин с ума. — Она аккуратно расправила ниспадавшие на плечи волнистые пряди, отливающие золотом и медью. — Их даже завивать не нужно, они вьются от природы. Не хотела вам говорить, но некоторые уже интересуются.

— Мною?! — Я была настолько ошарашена, что не знала, как реагировать. С одной стороны, лестно, а с другой — совсем ни к чему. — И кто же эти «некоторые»?

— Обойдемся без имен, — загадочно усмехнулась Сьюзен, снова взявшись за гребень.

— Но как такое может быть? — недоумевающе спросила я. — Я никуда не выезжаю, нигде не бываю, из дому почти не выхожу… Я к тому, что меня никто и увидеть не мог.

— Еще как мог! — возразила Сьюзен. — К нам ведь не только дамы и девицы, но и джентльмены, случается, захаживают. Вам-то, может, и невдомек, а я уж сколько раз замечала, как они на вас поглядывают.

— Ты имеешь в виду друзей отца? Но ведь они же все дряхлые старики.

Я закрыла лицо руками. Неужели меня тоже ожидает судьба Элспет Купер? Боже, я этого не вынесу!

— Разве дело в красоте? — продолжала Сьюзен, как будто я сказала что-то неуместное. — Красота — дело десятое. А вот приданое, что дадут за вами, никуда не денется. И кто-то получит очень хороший приз, это факт.

Бат представлял собой типичный курортный город, в котором все устроено для удовольствия отдыхающих. Утренние часы посвящались лечебным процедурам: больные принимали ванны и пили целебную минеральную воду. Те же, кто на здоровье не жаловался, предпочитали побродить с утра по лавкам и магазинам, в которых продавалось буквально все — от книг и лент до дорогих ювелирных изделий, — либо скоротать время до обеда в одной из многочисленных кофеен. Во второй половине дня публика постепенно стягивалась в Ассамблею Гаррисона, где к услугам желающих имелись карточные столы, чайные комнаты и масса укромных уголков.

Миссис Уилкс была права, утверждая, что в Бат приезжают не только здоровье поправить. Неженатые мужчины охотились в Бате за приданым. Богатство отца делало меня в их глазах желанной добычей. Кавалеры так и вились вокруг, но их ухаживания казались мне невыносимо скучными.

Самым значительным событием в Бате считался традиционный бал, который давали по вторникам. Не упуская случая, мой брат Джозеф, едва появившись на Ассамблее, сразу же направлялся к карточным столам. Ему в скором времени предстояло отбыть на Ямайку, чтобы стать управляющим семейной плантацией. Для него это было равносильно смертному приговору, и чем ближе подходил назначенный срок, тем безогляднее пускался он во все тяжкие, спеша напоследок вкусить как можно больше благ цивилизации. А где же еще, как не в Бате, вы найдете эту самую цивилизацию? Любимым развлечением Джозефа были карты. Он отдавал предпочтение «фаро» и «пикету», но играл в них одинаково плохо. Отцовские денежки утекали из его карманов, как сахарный песок сквозь пальцы.

Миссис Уилкс, кстати говоря, тоже не чуралась карточных игр, однако, в отличие от Джозефа, была весьма осмотрительна. Она помнила все вышедшие карты, играла не спеша, аккуратно, в результате чего деньги так и липли к ее рукам. Однако она не была заядлой картежницей, поэтому, сыграв несколько партий, она обычно уступала свое место за столом кому-нибудь другому и направлялась вместе со мной в бальную залу.

Там ее ожидала другая игра, куда более увлекательная и интригующая. Я мысленно окрестила ее «охотой на жениха». Как и во всякой игре, исход которой во многом зависит от случая, здесь были свои правила и маленькие хитрости, а также выигравшие и проигравшие. Ну а начальной ставкой в ней было приглашение на танец.

Сидя за карточным столом или общаясь со знакомыми, миссис Уилкс не скупилась на намеки касательно ожидающего меня богатого приданого, вследствие чего недостатка в партнерах я не испытывала. Еще до открытия бала молодые люди один за другим подходили к нам и, рассыпаясь в комплиментах, выражали желание потанцевать со мной. Мачеха оценивала претендентов со свойственной ей придирчивостью и давала или не давала согласие, руководствуясь исключительно собственными соображениями. Мое мнение, как всегда, в расчет не принималось. Слишком старые, слишком бедные и персоны сомнительного происхождения отметались ею сразу. Но стоило появиться подходящей, с ее точки зрения, кандидатуре, она из кожи вон лезла, чтобы представить меня родителям потенциального жениха. Предварительно миссис Уилкс со скрупулезностью барышника, продающего породистую лошадь, знакомила меня с родословной каждого кавалера. Эмхерст, Барстоу, Кэлторп, Дентон, Фитцгерберт, Фитцгиббон… Все отпрыски благородных семейств. Не прямые наследники, конечно, всего лишь младшие сыновья, племянники, кузены или, в крайнем случае, дальние родственники графа такого или барона сякого. Голова у меня шла кругом, и я едва отличала одного кавалера от другого в бесконечной череде танцев. Их одинаковые напудренные парики и однообразные комплименты, потные лица и похотливые взгляды отбивали всю охоту танцевать, но я не смела выразить недовольство, постоянно ощущая на себе пристальный взгляд миссис Уилкс. Она сидела в углу залы, часто обмахиваясь веером, подобно раскинувшему свою сеть пауку, и ничто из происходящего на паркете не ускользало от ее внимания.

Неделю за неделей я кружилась на балах, мечтая лишь о том, чтобы поскорее вернуться к отцу. Приближалось лето, и солнце день ото дня грело все сильнее. Ближе к вечеру в помещениях Ассамблеи, где собиралось так много народу, становилось невыносимо душно. Добавьте к выделяемому теплу сотен свечей, зажженных в люстрах и канделябрах, жар разгоряченных тел танцующих пар и источаемый ими острый мускусный запах, смешанный с резкими ароматами духов, и вы получите представление об атмосфере бальной залы.

По счастью, ровно в одиннадцать часов церемониймейстер Бо Нэш объявлял об окончании бала, и публика расходилась. Я возвращалась домой с онемевшим от вежливых улыбок лицом; лодыжки и ступни ныли от бесконечных танцев в тесных бальных туфельках.

Вдобавок мне приходилось выслушивать нотации миссис Уилкс, упрекавшей меня за холодность и недостаточное внимание к выбранным ею кавалерами. По ее словам, она уже отчаялась найти мне подходящего жениха, и все потому, что ни один из них не видит с моей стороны ни малейшего поощрения в ответ на ухаживание. Вот чем, к примеру, не угодил мне молодой Джеймс Филип Кэлторп? Младший сын баронета, отлично воспитан, со связями и собою недурен. Во всех отношениях прекрасная партия! Я отмалчивалась, хотя могла бы сказать ей, что у мистера Джимми Кэлторпа ни пенни за душой, никаких карьерных перспектив, зато амбиций и высокомерия хоть отбавляй. В своих вкусах и пристрастиях Кэлторп мало чем отличался от Джозефа. Я не питала никаких иллюзий относительно его истинных чувств. Он ухаживал за мной исключительно в надежде завладеть моим приданым и расплатиться с долгами.

Что же касалось его внешности, то и тут у меня имелось отличное от мачехиного мнение. Некоторые действительно считали его красавчиком, но мне не нравились ни его блеклые светло-голубые глаза, ни неестественная бледность лица, ни вяло очерченный рот, ни безвольный подбородок. Многие девушки завидовали тому, что я удостоилась внимания столь блестящего кавалера, но меня он совершенно не интересовал. Я отчетливо видела его недостатки — внутреннюю пустоту, врожденную порочность, эгоизм и чрезмерное самомнение, — и встречала все попытки очаровать меня с холодным равнодушием. Он же воспринимал мое поведение как кокетство и только сильнее распалялся, продолжая день за днем надоедать мне своими ухаживаниями.

В тот памятный вторник я обреченно ожидала очередного приглашения Кэлторпа, когда первым ко мне подошел молодой человек в форме лейтенанта Королевского флота.

— Прошу оказать мне честь, мисс, — произнес он, изящно поклонившись.

Мне до смерти надоели балы и навязчивость Джеймса, поэтому я не испытывала ни малейшего желания понапрасну тратить силы и энергию, танцуя с кем-либо еще. Слова отказа готовы уже были сорваться с моих губ, но тут незнакомец выпрямился и с улыбкой посмотрел на меня. Это был Уильям.

Внезапно все вокруг изменилось. Я решительно порвала свою бальную карточку и мысленно поклялась, что весь вечер буду танцевать только с ним. Опостылевшие стены и потертый паркет залы словно засияли новыми красками. Застывшие в начальной позиции кавалеры и дамы показались мне вдруг необычайно красивыми и симпатичными, а тусклое освещение каким-то фантастическим, неземным сиянием. Наваждение продолжалось. Куда подевались прыщавые юнцы и престарелые уроды, неуклюжие девицы и сухопарые старые девы? Meня окружали лишь дружелюбные лица и грациозные фигуры. Никто не делал неверных движений и не задевал соседей, никто не толкался и не наступал мне на ноги. В распахнутые окна вливались пьянящие ароматы цветущего сада, и душа моя пела в унисон с пленительными звуками волшебной музыки.

Кэлторп безнадежно опоздал. Он явился на бал в сопровождении своего приятеля Брютона и был неприятно разочарован, обнаружив, что я не намереваюсь менять партнера. Брютон что-то сказал ему, но вряд ли его замечание улучшило настроение Джеймса. Кэлторп развернулся на каблуках и покинул зал, пылая от ярости и негодования. Я не удостоила его даже мимолетным взглядом. Что мне за дело до какого-то Кэлторпа, когда я танцую с самым красивым и желанным мужчиной на свете?!

Сотни вопросов роились у меня в голове. Что Уильям здесь делает? Давно ли он в Бате? Надолго ли? К сожалению, поговорить толком не представлялось возможности, и я с удовольствием принялась изучать его повзрослевшее и заметно изменившееся за годы разлуки лицо. В новенькой, с иголочки, офицерской форме с золотыми пуговицами, в безупречной белизны чулках и перчатках, он выглядел неотразимо. Детская пухлость щек и подбородка уступила место мужественной суровости черт, но в глубине зрачков бархатисто-темных глаз и в изогнутых уголках рта по-прежнему угадывались свойственное ему от природы добросердечие. Уильям наверняка тоже нашел меня не совсем такой, как прежде, но мне хватило одного его взгляда, одного его прикосновения, чтобы без слов понять, что все между нами осталось по-старому.

Замысловатые движения современных танцев не дают возможности разговаривать партнерам, однако улыбки, взгляды, касания рук и легкие пожатия способны говорить гораздо лучше всяких слов. Сердце мое начинало колотиться с удвоенной частотой, когда мы сближались, и замирало, когда наши глаза и губы разделяли несколько дюймов. И тут же вихрь танца уносил его прочь, а я изнывала от нетерпения, ожидая следующего сближения, и мучилась ревностью, видя его рука об руку с кем-то еще. Но все опять повторялось, и я вновь ощущала нарастающее возбуждение. Лишь танцуя с Уильямом, я поняла, наконец, какое чувственное наслаждение может доставить обыкновенный менуэт.

Я надеялась подробно расспросить его обо всем в перерыве, но, лишь только смолкли звуки оркестра, Уильям объявил, что ему пора уходить.

— Но почему?

Глаза мои заволокло слезами, щеки загорелись, как от пощечины. Еще минуту назад я была на седьмом небе от счастья, но его слова в один миг разрушили сладостную иллюзию.

— Я действительно не могу остаться с тобой. Мне было приказано передать письмо жене нашего капитана, которая отдыхает в Бате, и без задержки возвращаться на корабль. Я отыскал ее здесь, на балу, потом увидел тебя и…

Я смотрела на него. У нас не было возможности попрощаться. Наши голоса тонули в шуме толпы гостей, стремившихся поскорее добраться до буфетной стойки с прохладительными напитками.

— Подожди меня, — шепнула я на ухо Уильяму, — у входа.

Он кивнул и направился в гардероб за плащом и шпагой. Я же вернулась в зал, схватила свою накидку и, сбежав, по парадной лестнице, выскочила на крыльцо. Стоя на ступеньках под прицелом любопытных глаз мальчишек-факельщиков, я сделала вид, что вышла подышать свежим воздухом. Потом я услышала его свист. Он стоял у арки, от которой начиналась аллея Гаррисона, тянувшаяся вниз до самого берега.

— Давай пройдемся, мисс Нэнси. — Уильям галантно предложил мне руку. — Давно ты в Бате?

— Почти три недели, — ответила я со вздохом.

— Неужели тебе здесь не нравится? Кругом столько развлечений, новые лица, каждый день музыка, танцы…

— Не нужны мне никакие развлечения! А танцы я вообще ненавижу!

— По-моему, ты меня обманываешь, Нэнси. — Он рассмеялся. — Мне, например, показалось, что танцуешь ты с удовольствием.

Уильям дразнил меня, о чем свидетельствовала широкая улыбка на его лице, но в глазах не было веселья — он смотрел на меня серьезно и даже грустно. Должно быть, он тоже знал, с какой целью привозят в Бат юных леди.

— Это потому, что я танцевала с тобой!

— А как же другие мужчины, с которыми ты встречалась? Разве с ними тебе не нравится танцевать?

Я покачала головой:

— Встречаться с другими мужчинами мне нравится еще меньше, чем танцевать с ними.

Он снова улыбнулся.

— Я думаю, тебе нравится и то, и другое. — Он ненадолго замолчал, коснувшись бутонов роз, высаженных вдоль аллеи, и вдыхая их аромат. — Или, возможно, у тебя уже есть молодой человек, и ты не хочешь встречаться с другими.

— Возможно, — ответила я.

Он закрыл глаза, словно почувствовав внезапную острую боль, потом отвернулся. Он шел молча, опустив глаза, и выглядел так, точно услышал от меня, что слишком на многое рассчитывал. Сделав несколько шагов, Уильям снова повернулся ко мне.

— В таком случае… — от растерянности он не находил слов.

— Нет! — Я крепко схватила его за руку. — Я не это имела в виду. Я хотела сказать… — Внезапно все слова вылетели из моей головы. — Я хотела сказать, что у меня нет другого молодого человека, кроме…

— Кроме кого?

Он смотрел на меня сверкающими глазами, замерев в ожидании ответа. Я сделала глубокий вдох:

— Кроме тебя, глупый!

— Не шути так со мною, Нэнси!

— Шутить? С какой стати? Я вовсе не шучу!

— Правда, не шутишь? — Он смотрел на меня, склонив голову. Лицо его было серьезно.

— Правда, конечно правда! Не в моих правилах шутить такими вещами.

Он снова заулыбался, и его улыбка становилась все шире, совершенно преображая лицо.

— Я думал о тебе каждый день, каждую ночь, с тех пор как уехал. — Он остановился, чтобы собраться с мыслями. — Лишь благодаря тебе и капитану Робинсону, заменившему мне отца, я смог получить место на фрегате «Колчестер» и стать тем, кем я стал. Ты моя спасительница, Нэнси, и если бы ты знала, как много ты значишь для меня… — Он опять замолчал. Было видно, что признание давалось ему с трудом. — С раннего детства мы были близки, как брат и сестра. Ты всегда была рядом, сильная, смелая, преданная… Ты помнишь, как мы вместе играли, проказничали, какими были неразлучными друзьями? — Я молча кивнула в ответ. — Потом я ушел в море, а когда вернулся, встретил совсем другую Нэнси — разодетую дочь богача, рядом с которой простому матросу вроде меня и стоять не пристало. — Уныло покачав головой, Уильям продолжил: — Я понимал, насколько безнадежны мои мечты и помыслы, но ты была так прекрасна и отнеслась ко мне с таким участием… — Он тяжело вздохнул, а я покраснела. — И тогда я поклялся, что не вернусь домой, пока не добьюсь такого положения в обществе, которое позволит мне…

— Позволит что?

— Явиться к твоему отцу и попросить твоей руки. Я стал офицером, как и было задумано. У меня твердое жалованье, призовые [10] и неплохие перспективы на будущее. Когда я получу капитанский чин…

— Мне нет дела до чинов и званий! — Я закрыла ему рот ладонью. — Я не мой отец, прибереги свои аргументы для него. Что же касается меня, то я не откажусь выйти за тебя замуж даже в том случае, если ты явишься делать мне предложение в матросской робе.

— Ну, коли так… — Он наклонился, крепко обнял меня и нежно поцеловал в губы.

У меня перехватило дыхание, голова пошла кругом. Мне страстно хотелось, чтобы его поцелуй длился вечно, но все хорошее рано или поздно кончается. С сожалением отстранившись, Уильям прошептал:

— Будем считать это нашей помолвкой, любимая. Возьми перстень, и пусть он послужит залогом нашей любви.

Он снял с пальца тяжелую золотую печатку такого размера, что она пришлась мне впору только на большой палец.

— Тогда и ты возьми… — Я протянула ему кольцо, которое носила на среднем пальце левой руки. Прежде оно принадлежало моей матери и досталось мне вместе с другими ее драгоценностями в день моего пятнадцатилетия.

Он попытался надеть кольцо, но оно с трудом налезло лишь на верхний сустав мизинца.

— Повешу его на цепочку и буду носить на груди, — решил Уильям, бережно спрятав мой подарок в карман мундира. — Все, Нэнси, давай прощаться. Надвигается буря, а мне еще полночи до Бристоля скакать.

Словно в подтверждение его слов, где-то в отдалении послышался глухой раскат грома. А когда он поцеловал меня на прощание, начал накрапывать мелкий дождик. Уильям заторопился, да и мне нужно было вернуться в Ассамблею, иначе я рисковала промокнуть до нитки. Я легко взбежала по лестнице, насвистывая веселую мелодию. Перерыв закончился, и бал продолжался, но я не испытывала никакого желания вновь присоединиться к танцующим. В конце концов, основной целью моего приезда в Бат было найти себе жениха, и с этой задачей я сегодня успешно справилась. Да, Уильяму пришлось вернуться на корабль, но меня ничуть не беспокоило наше очередное расставание. Я была полностью уверена в его чувствах ко мне, и теперь оставалось только дождаться, когда служебные обязанности позволят ему нанести визит отцу.

Поднимаясь по последнему лестничному пролету, я чуть не столкнулась с двумя молодыми людьми — Джеймсом Кэлторпом и Эдвардом Брютоном. Джеймс стоял первым в списке кавалеров в моей бальной карточке. Я хотела извиниться перед ним, но он сделал вид, что не замечает ни меня, ни моей примирительной улыбки. Отвернувшись, Кэлторп прошел мимо меня, нарочито громким голосом продолжая беседовать с Брютоном. Возможно, я заслужила подобное отношение с его стороны и уж, во всяком случае, не собиралась придавать особого значения этой выходке, если бы не оброненная им фраза, пропустить которую мимо ушей я никак не могла.

— Что? Что вы сказали?! — Я вспыхнула и, сбежав на несколько ступенек вниз, заступила им дорогу.

Приятели остановились и с ухмылкой переглянулись. Оба уже изрядно выпили, но Брютон еще держался, а Кэлторпа уже заметно покачивало.

— Я сказал, что с купеческим отродьем еще можно как-то смириться, — раздельно повторил Кэлторп, — но матросская шлюха — это уж чересчур!

Они снова переглянулись и дружно расхохотались. Думайте обо мне, что хотите, но спокойно выслушивать столь гнусные оскорбления в наш с Уильямом адрес оказалось свыше моих сил.

— По крайней мере, он не повеса и распутник, как некоторые, а честный офицер, рискующий жизнью на службе королю. Да кто вы такие, чтобы в подобном тоне отзываться о людях в синих мундирах, которые вас же защищают и проливают за вас свою кровь?!

Моя пылкая речь лишь еще больше развеселила обоих, и я не снесла обиды. Бросив исполненный презрения взгляд на ухмылявшуюся физиономию Кэлторпа, я размахнулась и от души ударила его кулаком в нос. То была не пощечина и даже не оплеуха, а короткий и точно рассчитанный боксерский джеб от плеча, которому научил меня в свое время братец Нед. Случись он сейчас рядом, наверняка похвалил бы меня за хорошо усвоенный урок. Носовая перегородка Кэлторпа от удара хрустнула, и из ноздрей брызнула кровь прямо на светло-серый атлас его щегольского камзола. Кэлторп с криком отшатнулся и схватился обеими руками за разбитый нос, чуть не свалившись с лестницы. Брютон вовремя успел схватить его за руку. Джеймс, тщетно пытаясь остановить кровь, шмыгал носом и одновременно изрыгал заплетавшимся языком чудовищные ругательства. Я не стала дожидаться, чем все закончится, и спокойно удалилась.

Приближалась буря. К вечеру ветер усилился, а после полуночи стихия разыгралась уже не на шутку. Шквал за шквалом прокатывались по узким городским улочкам, зловеще завывая между домами и дробно стучась в окна тугими дождевыми струями. Миссис Уилкс приходилось повышать голос, чтобы быть услышанной слугами, но никаких признаков тревоги она не выказывала. Если мачеха чего и опасалась, то только того, что ветром может снести часть черепицы с крыши и сорвать колпачки дымовых труб. Другое дело, Сьюзен. Как многие из тех, кто родился и вырос на берегу моря, она отличалась обостренной чувствительностью к капризам погоды.

— Не нравится мне этот шторм, — заявила она, помогая мне раздеться перед сном. — Уж если здесь такое творится, могу себе представить, что сейчас происходит в Бристоле, не говоря уже о Канале! [11]

Стекла жалобно звенели от непрерывного натиска бури, угрожая выскочить из оконных рам и разлететься вдребезги. Сьюзен с опаской выглянула на улицу, но там была сплошная темень.

— Многие пойдут ко дну сегодня ночью, — вздохнула она, зябко ежась и потирая покрывшиеся гусиной кожей руки. — Помяните мое слово.

Мы обе, не сговариваясь, опустились на колени и долго молились во спасение и избавление всех, кто сейчас в море и рискует утонуть или разбиться о прибрежные скалы. Уильяма я помянула в своей молитве отдельно, благодаря Господа за то, что он сейчас на берегу, и прося защитить и сохранить моего возлюбленного от всех невзгод и опасностей.

Против ожиданий, шторм к утру не только не утих, но и заметно усилился. Позже я узнала, что даже старожилы не могли припомнить столь жестокого и яростного разгула стихии. Буря продолжалась еще двое суток и достигла такой свирепости и мощи, что даже в Кинг-Роуде, считавшемся абсолютно безопасной стоянкой, корабли срывало с якорей и выбрасывало на берег. К концу третьего дня ветер начал стихать, но нанесенный ураганом ущерб оказался слишком велик. В Бристоле подсчитывали убытки. Погибли сотни судов и тысячи людей.

Сведения о подлинных масштабах бедствия дошли до Бата с большим опозданием. Дороги перегородило поваленными деревьями, реки вышли из берегов, и только два дня спустя мы получили весточку из дому. Послание от отца привез Роберт, преодолевший верхом около тридцати миль по грязи и бездорожью. Поспешно вскрыв и прочитав письмо, миссис Уилкс страшно побледнела, но не сочла нужным поделиться ни со мной, ни с кем-то еще.

— Что там случилось? — первым делом спросила Сьюзен, уведя Роберта на кухню, чтобы покормить с дороги.

Никогда прежде я не видела его таким серьезным и озабоченным. В ответ он лишь устало покачал головой:

— Хозяин приказал всем срочно возвращаться домой.

7

Отец сидел в своем кабинете мрачный, как туча, в мятой одежде, словно спал в ней, не снимая, парик набекрень. Он выглядел исхудавшим, а щеки и скулы потемнели от трехдневной щетины, глаза покраснели от бессонницы. С тех пор как я видела его в последний раз, он казался постаревшим лет на двадцать. Он ожидал караван судов с Ямайки, но в порт прибыло всего одно.

— И нечего тут причитать понапрасну! — прикрикнул он на миссис Уилкс, отмахиваясь от нее обеими руками, как от назойливой мухи. — Мне и так тошно!

— Отец… — начал было Джозеф.

— А ты бы вообще помолчал! — Отец наполовину привстал в своем кресле. — Это ты по большей части виноват в том, что нашу семью постигло разорение! Твое деяние граничит с преступлением. Куда ты подевал те деньги, что я передал тебе для страховки судов и грузов?!

Брату нечего было возразить. Он даже не покраснел, только понурил голову и весь сжался, как десятилетний мальчишка, пойманный за руку на воровстве сладостей приказчиком кондитерской лавки.

— Ты присвоил страховку в надежде на прибыль, а теперь все погибло. Все на дне морском! — Отец поднялся, тяжело опершись на крышку письменного стола, чтобы посмотреть в лицо сыну. — Как я теперь расплачусь с кредиторами? Как покрою убытки плантаторов, доверивших нам свой товар? Что отдам торговцам, уже купившим его под мое честное слово? Без моих судов и денег мне нечем с ними рассчитаться. Может быть, ты мне ответишь? Я обвиняю тебя в мошенничестве, Джозеф Кингтон, и ты сам это знаешь! Я мог бы отдать тебя правосудию — и это как раз то, чего ты заслуживаешь! — однако я воздержусь… на этот раз. Но предупреждаю: тебе придется вести себя предельно внимательно… — Джозеф открыл рот, собираясь что-то сказать, но отец резко оборвал его: — Поговорим позже. А теперь — прочь с моих глаз!

Решив, что ко мне это тоже относится, я направилась к выходу вслед за мачехой и братом, но отец окликнул меня:

— Останься, дочка. Мне нужно поговорить с тобой.

Я вернулась к столу и замерла в ожидании, но отец как будто позабыл о моем присутствии. Он сидел в кресле, погрузившись в раздумья и безучастно взирая в окно на раскинувшийся внизу город.

— Отец? — напомнила я о себе.

— Тебе уже подыскали жениха?

Я покачала головой.

— Ну, а хотя бы кандидатуру подходящую? В последнем письме твоя мачеха писала, что имеет виды на одного молодого человека…

Я мысленно представила распухшую физиономию Джеймса Кэлторпа с перебитым носом и снова покачала головой.

— Вот и хорошо! — Он потер руки, словно пытаясь согреть их. — Я всегда говорил, что от этих младших сыновей никакого проку, только напрасный перевод денег. Корчат из себя аристократов, а у самих и ночного горшка за душой не найдется! Значит, ты свободна?

— Ну-у… не совсем…

— Что ты имеешь в виду? — насторожился отец. — Говори прямо!

Я сделала глубокий вдох, намереваясь признаться ему во всем и одним махом разрешить все проблемы. В сердце моем вспыхнула надежда. Если я сейчас правильно разыграю свои карты, то не исключено, что смогу уже в ближайшее время выйти замуж за Уильяма. Да и домашним облегчение, сами же хотели поскорей от меня избавиться.

— Я помолвлена.

— Вот как? — нехорошо прищурился отец. — И с кем же?

— С Уильямом. Он приезжал в Бат, мы встретились и…

— С Уильямом? Каким Уильямом?

— Уильямом Дэвисом. Ты знаешь его.

Отец задумчиво поскреб щетину на подбородке.

— Что-то припоминаю. Отец, кажется, ходил у меня капитаном на «Святом Иоанне», а мать держит в порту постоялый двор «Семь звезд». Так?

— Да-да, тот самый! Он сейчас…

— Простой матрос? Никогда я не выдам свою дочь за простого матроса, так и знай!

— Он не матрос! Он лейтенант Королевского флота!

— Какая разница? — усмехнулся отец. — Это одно и то же!

— Но мы же помолвлены!

— Ну и что? Ты несовершеннолетняя и выйти замуж без моего согласия не можешь. А я такого согласия не дам! — Прочтя, должно быть, на моем лице обиду и разочарование, он чуточку смягчился: — Вижу, ты считаешь меня жестоким и несправедливым, но это не так, поверь. А если не веришь, спроси о том, что такое жестокость и несправедливость, тех бристольских вдов и сирот, чьих кормильцев отняло море. Да что далеко ходить? Спроси об этом меня! Я в одночасье потерял все. Все! — Голос его дрогнул и сорвался на крик: — Ты хоть понимаешь, что теперь мне придется продать последнее, чтобы расплатиться с долгами?! — Отец вскочил, подошел ко мне вплотную и заглянул в глаза. — Если я попрошу, ты ведь выручишь нас, Нэнси, правда? — Он коснулся моей щеки и ласково провел по ней дрожащими, старческими пальцами. — Ты сделаешь это? Ради меня? Ради нашей семьи?

— Конечно, папа!

Я совершенно не представляла себе, на что соглашаюсь. Но разве могла я поступить иначе, видя его в столь плачевном состоянии?

— Хорошая девочка! Моя девочка! Моя Нэнси! Я знал, что могу на тебя положиться. Ты всегда была честной и верной, не то что твой никчемный братец — мот и картежник! Ты дочь своего отца, и я уверен, что ты с честью исполнишь свой долг. — Отец медленно, мелкими шажками, заметно пошатываясь и хватаясь за стол обеими руками, чтобы не упасть, вернулся обратно в кресло. — У меня остался последний шанс, — сказал он, с облегчением опустившись на мягкое сиденье. — Последний и единственный, — добавил отец слегка заплетающимся языком, но когда он снова поднял голову и посмотрел на меня, глаза его светились прежним блеском и несгибаемой волей. — Я ожидаю к обеду важного гостя и хочу, чтобы ты выглядела веселой и обворожительной, а не такой, как сейчас. Немедленно прекрати дуться, пока все молоко в доме не скисло! Ступай к Сьюзен, пускай она приведет тебя в порядок. И пришли ко мне Джозефа. Попробуем вместе прикинуть, как выпутаться из этой передряги.

Буря никого не обошла стороной. Пострадали все бристольские судовладельцы, но наибольшие убытки пришлись на долю отца. Он потерял целый караван. Ко дну пошли сразу два десятка судов вместе с командами и грузом. Уцелели лишь те, что во время шторма находились в порту или далеко от Англии, но ожидать прибытия последних в скором времени не приходилось.

— Весь Бристоль только об этом и судачит! — взахлеб рассказывала последние новости Сьюзен, вернувшись из города. — Из наших только одно судно спаслось. В экипаже одни иностранцы: все смуглые, черноволосые, с золотыми сережками в ушах и по-английски ни бельмеса не понимают. Как они умудрились выдержать ураган, не потеряв ни паруса, ни снасти, ума не приложу. В порту поговаривают, что капитаном у них, должно быть, сам сатана, а иначе чем объяснить такое везение?

Портовые кумушки даже не догадывались, как близки они к истине в своих рассуждениях, но тогда я об этом и не подозревала.

Заинтриговавший всех таинственный капитан и был тем самым «важным гостем», ожидавшимся к обеду Обеду, которому, увы, не суждено было состояться. Обожаемый отцом ростбиф пережарился и подгорел, а заказанный им на десерт пышный пудинг позабытый в духовке, перетомился и засох, стал жестким, как пушечное ядро. Сьюзен успела только распустить мне волосы и начать их расчесывать, когда внизу раздался чей-то громкий крик, сменившийся топотом ног. Потом снова крики и возбужденные голоса по всему дому. Я была неодета, поэтому Сьюзен одна спустилась вниз, чтобы выяснить, что случилось. Вернулась она через несколько минут, бледная и потрясенная.

— Что там такое? — спросила я с нетерпением, отвернувшись от зеркала.

— Беда, мисс, — ответила она чуть слышно, и глаза ее наполнились слезами. — С вашим отцом совсем плохо. Они сейчас поднимают его наверх.

Я вылетела из комнаты, в чем была — корсете и нижней рубашке, — и застыла на пороге, в ужасе взирая на скорбную процессию. Роберт шел первым, спиной вперед. Голова отца свесилась на грудь, а правая рука повисла, задевая за ступеньки. Сзади пыхтел лакей, поддерживая хозяина под коленки. Я сбежала по лестнице, чтобы помочь, и подхватила свисавшую руку. Она оказалась безжизненно вялой и неожиданно тяжелой. Бережно уложив ее отцу на грудь, я заглянула ему в лицо. Оно было землисто-серым, без единой кровинки, челюсть отвисла, а обращенную ко мне щеку изрезали тяжелые складки. Полуоткрытые глаза с налитыми кровью белками невидяще смотрели в потолок.

— Он?.. — Я беспомощно посмотрела на Роберта.

Тот понял меня без слов и только хмуро покачал головой:

— Еще жив. За доктором уже послали.

Они отнесли отца в его спальню и уложили на кровать. Роберт послал лакея за горячей водой и чистыми простынями, сам же встал у изголовья, со слезами на глазах глядя на распростертое тело. Я на цыпочках удалилась, оставив отца на его попечение.

— Хозяйка говорит, у него апоплексический удар, — сообщила Сьюзен. — Те же симптомы, что и у покойного мистера Уилкса. Уж ей ли не знать!

Приехавший доктор только руками развел: медицина в подобных случаях бессильна. Все ожидали, что мачеха тоже сляжет, но после первого потрясения та взяла себя в руки и собственноручно написала два письма: одно Генри в Лондон, другое Неду в полк. Отец умер на третий день, так что братья приехали вовремя, чтобы успеть попрощаться с ним. Когда стало ясно, что конец близок, мы все собрались у его смертного одра. Генри и Джозеф стояли по правую и левую руку у изголовья, а мы с Недом — в ногах, с трепетом прислушиваясь к хриплому, прерывистому дыханию умирающего и мучительно сознавая, что каждый вдох или выдох может оказаться последним. Все эти дни отец находился без сознания, но перед самой смертью пришел в себя, приподнял голову, огляделся, схватил Генри за рукав и притянул к себе. Оба старших брата склонились над ним. Последние слова отца были тихими и неразборчивыми, и я ничего не расслышала, но братья, очевидно, поняли и согласно кивнули.

— Мы обещаем, отец, — сказали они в один голос.

Пальцы его разжались, глаза закрылись, голова бессильно упала на подушку.

Подъездную дорожку перед домом щедро посыпали соломой, чтобы приглушить звуки конских копыт я колес прибывающих экипажей. По обычаю, повернули к стене все зеркала, закрыли ставни и задернули занавески и шторы. Тело отца положили в столовой, окружив частоколом высоченных восковых свечей. Роберт нес у гроба бессменную вахту. С утра до вечера в дом стекались близкие, друзья и просто знакомые, чтобы отдать последнюю дань усопшему и выразить свои соболезнования вдове и детям. Они мягко ступали по коврам и разговаривали вполголоса, но ни для кого не было секретом, что большинство визитеров являлись нашими кредиторами и, естественно, им не терпелось выяснить, что станется с их капиталовложениями. Интересы инвесторов не терпели отлагательства, и многие из них предъявляли свои претензии, не дожидаясь похорон. Чтобы смягчить наиболее настойчивых, Генри усиленно угощал их «бристольским молоком» [12] и печеньем, заверяя на словах, что все в порядке и никто не пострадает. Кредиторы уныло потягивали шерри, смахивая с обшлагов крошки бисквита, но в конечном итоге все же соглашались предоставить Генри небольшую отсрочку для улаживания отцовских дел.

— Больше я ни о чем и не прошу, — благодарил старший брат. — Всего лишь немного времени.

Однако, отделавшись от гостей, Генри тут же удалялся в библиотеку, где проводил нескончаемые часы над договорами, заемными письмами и прочими обязательствами. Возвращался он оттуда поздно вечером, мрачный, усталый и с воспаленными глазами. Разорение нашей семьи выглядело свершившимся фактом, и только чудо могло спасти нас от полного краха и нищеты. Кредиторы дали согласие подождать до погребения, но все понимали, что они явятся вновь и заберут последние оставшиеся крохи.

Уж не знаю, какому богу он молился, однако нашим избавителем от позора и долговой тюрьмы стал тот самый капитан-иностранец, одержавший победу над ураганом. Прибыл он из Бразилии, а звали его Бартоломе. Он появился у нас в доме за день до похорон отца. Одно его присутствие вызвало всеобщее любопытство и шушуканье по углам. Для всех он был полной загадкой; даже братья не знали ни его фамилии, ни происхождения, ни возраста, ни места рождения. Казалось, он возник из ниоткуда, окутанный тайной и легендой, будто непроницаемым черным плащом. Полагаю, Бартоломе был ровесником покойного отца, но выглядел намного моложе. Парика он не носил, а в ниспадавшей на плечи густой черной шевелюре не было ни единого седого волоска. Подтянутый и худощавый, он был словно высечен из цельного куска железного дерева. Коротко подстриженные тонкие усики и бородка казались нарисованными на его оливково-смуглом лице.

Если верить ходившим в Бристоле слухам, в молодости он занимался пиратством и скопил огромное состояние, однако братья предпочитали считать его коллегой-плантатором, хотя и с довольно бурным прошлым. Дело в том, что ямайские владения Бартоломе вплотную примыкали к нашим, и они с отцом в течение многих лет были торговыми партнерами. Отец поставлял работников на плантации соседа, сам же, в свою очередь, занимался переработкой и реализацией произведенного на них сахара. Оказалось, Бартоломе уже бывал раньше в нашем доме, а накануне похорон приехал снова — выразить соболезнование и предложить помощь. Он провел несколько часов, запершись в библиотеке вместе со старшими братьями, а когда уехал, все наши семейные проблемы развеялись, как по волшебству.

Я встретилась с ним в холле. Генри и Джозеф как раз провожали гостя.

— Мисс Нэнси! — галантно поклонился бразилец. — Счастлив снова видеть вас, несмотря на постигшее вашу семью несчастье. — Он взял меня за руку. Его гибкие, длинные пальцы были унизаны более чем полудюжиной перстней с крупными рубинами и изумрудами старинной огранки. Бартоломе долго смотрел на меня сверху вниз своими угольно-черными глазами — такими темными, что зрачков практически не было видно. — Искренне сожалею о вашей утрате, — пробормотал он, поднеся мою руку к губам, оказавшимся теплыми и влажными. Прикосновение его шелковистых, мягких усов и бороды к моей коже было похоже на прикосновение к морде пантеры. Я едва сдержалась, чтобы не отдернуть руку. — Если вы будете когда-либо нуждаться в помощи или содействии с моей стороны…

— Благодарю вас, сэр, вы очень добры.

— Последний раз мы виделись, когда вы были совсем ребенком… — Он улыбнулся, обнажив крупную щель между передними верхними зубами — верный признак необузданной страстности, по словам Сьюзен.

— Да, я помню вас, сэр.

На самом деле мне тогда шел уже четырнадцатый год, и принять меня за ребенка в то время было по меньшей мере невежливо с его стороны.

— А ныне вы превратились в очаровательную юную леди, — добавил Бартоломе, переводя взгляд с моего лица на фигуру.

— Как видите, сэр. — Я смущенно потупила взор.

Когда он улыбался, вокруг глаз появлялась отчетливо видимая сетка морщин, выдававшая его истинный возраст. Он продолжал пристально меня разглядывать, я же не знала, что добавить к сказанному, и оттого еще сильнее смущалась. Наконец он повернулся к братьям.

— Мы обо всем договорились, джентльмены, — сказал Бартоломе, пожимая им руки на прощание. — Все прекрасно. Нет, просто отлично!

В тот момент я подумала, что его слова относятся к достигнутому между ними деловому соглашению, позволявшему нашей семье избежать банкротства, поэтому у меня не возникло никакой задней мысли. Генри и Джозеф тепло проводили посетителя, наперебой уверяя его в своей благодарности и преданности, а я так ничего и не заподозрила. Представляю, как они оба втихомолку смеялись за моей спиной. Да что говорить! Они смеялись бы надо мной в открытую, не находись тогда тело отца в столовой на втором этаже. Затем братья вслух принялись обсуждать ближайшие планы вновь воспрянувшего торгового дома Кингтонов: закупку крупных партий товара и даже приобретение новых судов. Помню, что ощущала в те минуты огромное облегчение и радость и испытывала искреннюю симпатию к бразильцу, выручившему наше семейство из долгового плена. Теперь же, вспоминая об этом, я стыжусь собственной наивности и легковерия.

На следующий день батюшку торжественно похоронили в соборе Св. Марии, ревностным прихожанином которого отец был с детских лет, не пропустив ни одной воскресной службы за все время своего пребывания в Бристоле. Теперь же он обрел под его сводами вечный покой.

Внутри церкви царил полумрак, усугубляемый вновь собиравшимися за окнами тяжелыми грозовыми тучами. Люди все прибывали, и от их дыхания свечи начинали трещать и гаснуть. Единственным ярким пятном во всем огромном зале был расшитый золотом красный офицерский мундир Неда. Но когда я случайно обернулась, глаза мои уловили холодный блеск драгоценных камней. Бартоломе тоже явился на отпевание и стоял сразу за нашими спинами, на полпути к алтарю, преклонив одно колено. Огромный алмазный крест у него на груди слегка раскачивался, отражая трепещущее пламя свечей сказочным сиянием звездной россыпи. Богобоязненные бристольцы с отвращением отворачивались и в негодовании качали головами: подобного святотатства в этих стенах не видели, как минимум, последние сто лет [13].

Но Бартоломе, казалось, не замечал всеобщего осуждения, а поймав мой изумленный взгляд, широко улыбнулся в ответ, опять обнажив широкую щербину между передними зубами. Кулачок Сьюзен больно врезался мне в спину, как бы напоминая, что негоже пялиться на посторонних во время похорон собственного отца.

Служба закончилась довольно быстро, и народ потянулся к выходу. Только тело отца осталось лежать под каменными плитами пола, по которым ежедневно проходили сотни людей. Братья заказали алебастровое надгробье, не пожалев затрат и поручив лучшему резчику изобразить на нем все атрибуты, связанные с деловыми интересами батюшки: морские суда, стебли сахарного тростника, коленопреклоненных невольников, фонтан в виде плакучей ивы — торговую марку семейных предприятий — и череп в углу в качестве напоминания о бренности человеческого существования.

Завещание зачитали в кабинете покойного. Мне еще не исполнилось шестнадцати, поэтому меня даже не пригласили на оглашение. Моими опекунами до совершеннолетия отец назначил Генри и Джозефа. Первому предстояло унаследовать всю собственность в Англии, второму — отправиться на ямайские плантации. В результате между братьями произошла грандиозная ссора, что никого не удивило, — они чуть ли не с пеленок препирались по малейшему поводу. Генри, как всегда, вышел из спора победителем, да и сам Джозеф не осмелился оспаривать последнюю волю батюшки и негодование свое выражал больше для проформы, нежели всерьез. Тем не менее некоторое время он дулся на старшего, бормоча себе под нос, что отец, дескать, всегда больше любил Генри и все самое лучшее неизменно доставалось ему. Мне даже стало его немного жаль, но когда я попыталась утешить Джозефа, тот бесцеремонно посоветовал мне приберечь свое сочувствие для себя самой.

— Ты поедешь со мной, — ехидно ухмыльнулся он. — Только не говори мне, что слышишь об этом впервые!

Я действительно впервые слышала о своем предстоящем отъезде на Ямайку, что привело меня в ужас.

— Но зачем?! Что я буду там делать?

— Такова воля отца.

Казалось, я живу в доме, полном тайн, в которые посвящены все, кроме меня. Даже верной Сьюзен было известно куда больше, чем мне.

— Мне ужасно жаль, мисс Нэнси, — вздохнула она. — Нет, мне правда жаль. Без вас здесь все пойдет по-другому.

— Но ты ведь знала, признайся?

Сьюзен молча кивнула.

— А мне почему не сказала?

— Мне запретили, — ответила она, нервно разворачивая и вновь складывая одно из моих летних платьев, прежде чем уложить его в сундук.

— Почему? — удивилась я.

— Чтобы вы не убежали из дому…

— Убежала из дому?! — Я так и плюхнулась на кровать, донельзя пораженная ее загадочными словами. — И куда же я могла убежать?

— Откуда мне знать?.. — Сьюзен смотрела в сторону, явно скрывая от меня что-то еще.

— Давай уж говори, не томи, — сказала я, прочитав по ее лицу, что ей не терпится поделиться со мной секретом.

— Хозяйка посчитала, что ты можешь потерять голову и сбежать с ним.

— С кем?

— С Уильямом. С кем же еще? Клянусь, мисс Нэнси, я ей ни слова не говорила! — заторопилась Сьюзен. — Но у хозяйки есть глаза и своя голова на плечах. Она видела вас вместе в Бате.

— Да я от него с тех пор ни единой весточки не получила!

— Не надо так переживать, мисс Нэнси, — с нарочитой сердечностью попыталась успокоить меня Сьюзен. — Может, оно и к лучшему? Встретите там какого-нибудь симпатичного молодого плантатора с кучей денег…

— Да не нужен мне никакой молодой плантатор! А ведь ты еще что-то знаешь, Сьюзен. Сейчас же рассказывай!

Она покосилась на меня, лихорадочно соображая, как поступить.

— Он приходил, — нехотя сообщила девушка после долгого раздумья.

— Когда?

— Аккурат перед тем, как у хозяина случился удар.

— Почему же мне ничего не сказали?

— Не до того было, — махнула рукой Сьюзен и снова задумалась: продолжать или промолчать. — А на следующий день письмецо прислал, — сообщила она наконец.

— Где оно? Куда делось? Что в нем было?

— Что там было, понятия не имею, а что с ним сталось, открою. Хозяйка у меня на глазах бросила его в огонь, сказавши при этом: «Меньше знаешь, крепче спишь». А потом добавила, что подобные послания от молодых людей сомнительной репутации могут вскружить тебе голову и заставить совершить опрометчивый поступок.

— Все равно ты могла бы мне рассказать, — с упреком покачала я головой.

— Она пригрозила, что выгонит меня, ежели я хоть словечком обмолвлюсь, — всхлипнула Сьюзен, уткнувшись лицом в передник.

Я успокаивающе похлопала ее по плечу и решительно потянулась за письменными принадлежностями.

— Возможно, с ним еще не поздно связаться. Попробую отправить Уильяму письмо.

— Бесполезно, — шмыгнула носом Сьюзен. — Ной, муж нашей кухарки, тоже служит в Королевском флоте. От нее я узнала, что сегодня утром все корабли снялись с якоря и ушли в Портсмут. Простите, мисс, но тут уже ничего не поделаешь.

Она была права, и мы обе это понимали. Не в силах что-либо изменить, я принялась помогать ей укладывать мои летние вещи, одновременно пытаясь не думать об Уильяме. Вот только как это сделать, если он ни на миг не выходил у меня из головы? Где он сейчас? Что с ним? И что он думает обо мне, не получив ответа на свое письмо? Не зря волновалась миссис Уилкс: я без колебаний сбежала бы с Уильямом из дому, знай я о том, как она со мной поступила! Но я упустила свой шанс, и теперь будущее представлялось мне унылым и беспросветным, как непогожий зимний день.

Мне не в чем было обвинять Сьюзен. Долгие годы она оставалась моей верной и преданной подругой, и я не могла заставить себя думать о ней дурно. Я даже подарила ей на прощание кое-какие свои драгоценности: жемчужную брошь, которой она всегда восхищалась, коралловое ожерелье и такие же сережки.

То ли миссис Уилкс почувствовала во мне какую-то перемену, то ли просто испытывала угрызения совести за содеянное, во всяком случае, в последний вечер перед отплытием она впервые на моей памяти обошлась со мной по-человечески. Сама налила мне чашку шоколада из своего любимого серебряного кувшинчика и потом долго со мной беседовала, в радужных красках расписывая мою будущую жизнь на Ямайке, но ни словом не намекая, чего же именно ожидает от меня семья. Создавалось впечатление, будто в ее глазах я перешла наконец некую незримую границу, отделявшую девушку от молодой женщины.

— Конечно, в столь юном возрасте потрясение неизбежно, — обмолвилась она лишь в самом конце разговора, смущенно теребя складки своего платья. — Тем более поначалу. Но надо привыкать, моя дорогая, рано или поздно нам всем приходится пройти через это.

— Да-да, конечно, — рассеянно кивнула я, все еще наивно полагая, что речь по-прежнему идет о моей жизни на плантации.

— Мне пришлось заменить тебе мать, и я считаю своим долгом… — Тут она замялась, а я посмотрела на нее с удивлением: миссис Уилкс славилась тем, что никогда не лезет за словом в карман. — Говорят, правда, что он постоянно в разъездах и редко бывает дома, так что вряд ли станет тебе особенно докучать, — закончила она и облегченно вздохнула, после чего удалилась в мою спальню, дабы лично проконтролировать, правильно ли Сьюзен уложила мои вещи.

Я последовала за ней, позабыв и думать о странном разговоре. Утром я покину родительский дом, и мне есть чем заняться, помимо размышлений о характере нашей беседы. Кроме того, я была уверена, что под ним мачеха подразумевает Джозефа, со стороны которого я и так ничего не опасалась.

Даже сейчас, когда я думаю об этом, меня порой душит горький смех. Боже, какой же наивной была я тогда!..

8

Несколько дней я провела в своей каюте, мучаясь от регулярных приступов морской болезни. Стюард Эйб Рейнольде навещал меня каждый день по нескольку раз, принося еду, на которую я не могла смотреть без содрогания.

— Вам обязательно нужно покушать, мисс, — укоризненно говорил он, теребя мочку уха и сокрушенно качая головой, когда я снова и снова отвергала доставляемые им деликатесы. — Может, хотите подышать свежим воздухом? Море сейчас спокойное, ветер попутный, судно почти не качает. Пройдетесь по палубе, сразу и полегчает. Да и с другими пассажирами познакомитесь, все лучше, чем в душной-то каюте сидеть.

Я слабым голосом заявляла, что не хочу никого видеть, на что старина Эйб снова качал головой и покидал меня, унося с собой нетронутые блюда. Вообще говоря, в чем-то я обманывала доброго стюарда, поскольку добровольное одиночное заключение в четырех стенах не самый лучший способ бороться с отчаянием. С другой стороны, я и в самом деле не желала никого видеть, равно как и заводить знакомства среди абсолютно чужих мне людей.

Посчитав раздавшийся стук в дверь очередным визитом стюарда, я приказала ему убираться, но назойливый посетитель не унимался. Кто-то незнакомым голосом потребовал, чтобы его впустили в каюту. Заинтригованная, я сползла с постели и обнаружила, что палуба действительно перестала раскачиваться под ногами. Меня, правда, все еще немного пошатывало от слабости, и, открыв дверь, я чуть не упала в объятия стоявшего на пороге мужчины.

Он помог мне вернуться в каюту и бережно усадил в кресло. В жилете, чулках, башмаках с пряжками и напудренном парике, он выглядел джентльменом, хотя определенно не принадлежал к числу пассажиров, будучи, скорее всего, одним из офицеров судовой команды. Нежданный посетитель был альбиносом, о чем я догадалась по неестественной бледности его усеянного веснушками лица и густым белесым бровям. Тусклые водянисто-голубые глаза незнакомца также оказались под стать всему его облику, как будто само солнце выпило из них все краски. Мне он показался усталым, задерганным и озабоченным, одним из тех, кто принимает слишком близко к сердцу чужие несчастья. При виде моей исхудавшей физиономии он совсем сник, как будто отсутствие у меня аппетита легло дополнительной тяжестью на его щуплые плечи.

— Что вам нужно?

— Осмотреть вас, мисс Кингтон. Я Нейл Грэхем, судовой врач. Как вы себя чувствуете? — Он стал закатывать рукава.

— Спасибо, прекрасно!

— Прошу прощения, но у меня другие сведения, — покачал головой врач.

— Вам-то какая разница? Я не ваша пациентка и в ваших услугах не нуждаюсь!

— У вас нет выбора, — натянуто улыбнулся Грэхем. — Все находящиеся на борту этого судна, будь то пассажиры, офицеры или простые матросы, являются моими пациентами, хотят они того или — А теперь позвольте мне все-таки вас осмотреть. «Салли-Энн» принадлежит вашему семейству, мисс Кингтон, и я не могу допустить, чтобы вы заболели. Сами посудите, как отразится на моем послужном списке сей прискорбный факт?

— Я не больна!

— А вот об этом разрешите судить мне. Мистер Рейнольде доложил, что с момента отплытия вы не проглотили ни крошки. — Профессиональным жестом он оттянул мне веки и заглянул в глаза. — Видите ли, мисс Кингтон, в подобных случаях приходится опасаться не только телесного недомогания, но и так называемой черной меланхолии, зачастую приводящей к куда более серьезным последствиям. — Я похолодела. Откуда он знает? Почти бесцветные глазки хирурга смотрели на меня с участием и пониманием. — Я врач. Иначе говоря, самая близкая к священнослужителю персона на борту. Считается, что откровенный разговор облегчает душу. — Он протянул мне руку. — Окажите мне честь пройтись со мной по палубе, мисс Кингтон. Свежий воздух наверняка окажет на вас благотворное воздействие — тут я полностью согласен с Эйбом. Да и беседовать во время прогулки куда проще и приятнее.

Он помог мне подняться по трапу. Резанувший по глазам яркий солнечный свет заставил меня зажмуриться и попятиться назад, однако Грэхем уверенно подхватил меня под локоть. Вскоре глаза привыкли к свету, и я уже без страха смотрела на пронзительно-голубое небо и полощущиеся над головой огромные белые паруса. После затхлой сырости нижней палубы было так приятно ощутить на лице ласковые солнечные лучи и вдохнуть полной грудью пропитанный морской солью свежий ветер. Мой проницательный спутник верно поставил диагноз: я слишком долго предавалась меланхолии.

С того момента я прониклась полным доверием к этому, в общем-то, незнакомому человеку. Сама того не ожидая, я рассказала ему все, не упустив ни малейшей подробности. Прогулка наша затянулась, и ближе к полудню, когда солнце начало припекать всерьез, Нейл отвел меня на квартердек [14].

Мы расположились в тени на перевернутых вверх дном пустых ведрах, и я закончила свою исповедь. Он слушал меня очень внимательно, почти не прерывая, и по завершении рассказа согласился, что я действительно попала в весьма затруднительное положение.

— Только ни в коем случае не падайте духом, мисс Кингтон, — посоветовал Грэхем. — Вы еще так молоды, а молодости свойственно смотреть в будущее с оптимизмом. Верьте в себя, верьте в Уильяма, и все будет хорошо. Он надежный парень и никогда вас не подведет.

— Вы так говорите, будто хорошо его знаете.

— Мы и в самом деле знакомы. Одно время служили вместе.

— Неужто на «Амелии»?

— На ней самой.

— Что ж вы раньше молчали?

Грэхем весело рассмеялся:

— Вы сами виноваты, юная леди! Третий час с вами гуляем, а вы мне ни разу и рта раскрыть не позволили. Уильям достоин всяческого уважения и не однажды проявлял себя в сложных обстоятельствах с самой лучшей стороны. Я рад, что он поступил на военную службу. Уверен, из него получится превосходный офицер.

Добрые слова в адрес Уильяма заставили меня вновь вспомнить о собственных несчастьях.

— А ведь он даже не знает, куда я подевалась! — До той минуты я крепилась, но теперь не выдержала и расплакалась. — У меня не было ни времени, ни возможности объяснить ему, что происходит. Вдруг он подумает, что я его разлюбила или нашла себе другого?

— Успокойтесь, прошу вас, — ободряюще похлопал меня по руке Нейл. — Обещаю, что ваш Уильям непременно узнает обо всем, что с вами случилось.

— Каким образом? — недоверчиво спросила я.

— Все очень просто. Напишите ему письмо, а я его передам, как только вернусь в Англию. Лично передам…

— А-а, вот вы где, Грэхем! — прервал наш разговор еще один судовой офицер, вынырнувший откуда-то из глубины кормового люка. — Странные у вас представления о том, как обращаться с дамой. Ну что это такое, скажите на милость?! Усадил молодую леди на ведро, как простого матроса, и доволен! Нет, чтобы отвести ее в кают-компанию, угостить стаканчиком пунша или чашечкой чаю…

Новоприбывший разглядывал меня с нескрываемым интересом. Я тоже попыталась оценить его персону. Крепкий, цветущий парень лет двадцати пяти. Не то чтобы красавец — скорее из тех, кого называют смазливыми. Явно весельчак и балагур, не в пример уважаемому доктору Грэхему. Его широкая физиономия расплылась в добродушной улыбке, и я невольно улыбнулась в ответ.

— Меня зовут Адам Брум, — представился он, — и на этой посудине я совмещаю обязанности первого помощника и штурмана. А вы, должно быть, мисс Кингтон, не так ли? Как поживаете? Рад, что сегодня вам лучше. — Завладев моей рукой, Брум по-мужски пожал ее, но не выпустил, а потянул на себя, вынуждая меня подняться. — А с Нейлом лучше не связывайтесь, такой зануда! — продолжал он болтать. — Совершенно не умеет вести себя в женском обществе. Вечно талдычит о болезнях, симптомах и прочих неприятных вещах. Надеюсь, он вас не слишком расстроил?

Я позабыла, когда смеялась в последний раз, но напористость и грубоватый юмор Адама заставили меня улыбнуться:

— Если я и расстроена, то совсем по другой причине, мистер Брум.

— Мисс Кингтон просит, чтобы я передал письмо ее жениху, — пояснил Грэхем. — Они расстались в такой спешке, что потеряли связь друг с другом.

— Как романтично! — Глаза Брума загорелись любопытством. — И кто же этот молодой человек, если не секрет?

— Уильям.

— Какой Уильям? Каждого второго моряка зовут Уильямом.

— Бывший юнга с «Амелии». Ты должен его помнить.

— Неужели тот самый Уильям?! — удивленно приподнял бровь Адам.

— Тот самый, — кивнул врач. — Сейчас он во флоте и уже дослужился до лейтенанта.

— Здорово!

— Как ты считаешь, сможем мы передать ему весточку от дамы сердца? — осведомился Грэхем.

— Запросто! У нас с тобой на пару на любом корабле хоть один знакомый, да найдется.

Я понимала, что они преувеличивают, но их уверенные обещания, равно как и общение с ними, согревали мне душу и поднимали настроение. Лишь много позже я осознала, что все ухищрения, к которым они прибегали, были составной частью курса лечения, назначенного мне хитроумным доктором. Уже сама идея послать письмо любимому вселяла надежду, в чем я, собственно, и нуждалась в тот момент в первую очередь, хотя шансов дойти до Уильяма оно имело вряд ли больше, чем вложенное в пустую бутылку и выброшенное в море.

— Приятно, наверное, снова понежиться на солнышке? — спросил Брум. Не дожидаясь ответа, он подставил лицо с закрытыми глазами под прямые лучи раскаленного солнечного диска и предложил мне последовать его примеру. — Солнце греет, а ветерок холодит, — пояснил он с улыбкой, когда я покосилась на него в недоумении. — Это и есть знаменитые пассаты, мисс Кингтон, которым Господом предназначено домчать нас прямиком до Вест-Индии. Не поверите, но всякий раз, как мы пересекаем тропики, у меня аж душа поет! Мне вообще южный климат больше по нраву — не то что нашему дорогому доктору Грэхему. Тот спит и видит, как бы поскорее осесть в каком-нибудь пропитанном дождями и туманами северном городишке, повесить на стенку диплом в рамочке и обзавестись собственной практикой. А вам, как я понимаю, не случалось прежде бывать в тех краях, мисс Кингтон?

— Вы совершенно правы, мистер Брум.

— Тогда я вам завидую, честное слово! Увидеть впервые в жизни возвышающиеся над морем подобно изумрудам на фоне серебристой лазури сплошь покрытые джунглями горные вершины — это дорогого стоит. — Не находя подходящих слов, он дополнял свои описания выразительными жестами. — А какое на островах изобилие, какие красоты! Представьте себе маленьких птичек, размером с кулачок, переливающихся всеми цветами радуги почище любых сапфиров и бриллиантов и беззаботно порхающих среди цветов с лепестками ярче и нежнее самого тонкого шелка! Фрукты там слаще нектара, и их не нужно выращивать — достаточно протянуть руку и сорвать с дерева. Сам воздух там пропитан пряностями и другими дивными ароматами. Если где-то и есть рай на земле, то, сдается мне, более подходящего места не найдешь, хоть десять раз весь свет обыщи!

— Почему бы тогда вам не переселиться туда, если вас все устраивает? — спросила я. — Завели бы постоялый двор либо стали плантатором или торговцем?

— Ни в коем случае, мисс Кингтон! — замотал головой Адам, явно шокированный высказанной мною идеей. — Это никак невозможно. К несчастью, я страдаю неизлечимым недугом, от которого даже у Нейла не найдется лекарства. Стоит мне ступить на берег, как меня тут же неудержимо тянет обратно. — Моя родина — море, мое судно — мой единственный дом! — Он широко ухмыльнулся, обнажив два ряда ровных и ослепительно белых зубов, ярко выделявшихся на покрытом южным загаром лице.

Брум не носил парика, а свои длинные темные волосы перевязывал сзади черной бархатной ленточкой.

Я машинально отметила, что его манера одеваться заметно отличается от куда более скромных пристрастий других офицеров «Салли-Энн». Об этом без слов говорили отложной кружевной воротник, дорогая шелковая рубашка, расшитые лентами и золотым галуном штаны и башмаки с узорчатыми серебряными пряжками. Уже тогда он выглядел пиратом и, без сомнения, наполовину был им в душе. Хлопок паруса над головой заставил его посмотреть вверх.

— Меняется на ост-норд-ост, — с ходу определил Адам и весело подмигнул мне. — Похоже, вы принесли нам удачу, мисс Кингтон. С таким попутным ветром и оглянуться не успеем, как будем на месте. Не будь я уверен в обратном, мог бы подумать, что вы его насвистали. Ужасно жаль снова оставлять вас в столь неприглядной компании, — кивнул он в сторону доктора, — но дело есть дело — пора менять галс.

С этими словами Брум откланялся и незамедлительно принялся зычным голосом выкрикивать команды рулевому и матросам, с обезьяньей ловкостью взбиравшимся по вантам.

— Не обращайте внимания на поведение Адама, — предупредил Грэхем, проводив удаляющегося приятеля теплым взглядом. — Он замечательный человек, хотя и любит позубоскалить при случае. Матросы пойдут за ним даже в преисподнюю, да и лучшего моряка ни по ту, ни по другую сторону Атлантики днем с огнем не сыскать. А теперь прошу прощения, мисс Кингтон, но я тоже вынужден вас покинуть. Надеюсь, вы присоединитесь к нам за обедом в кают-компании. Я лично поговорю с коком, чтобы тот приготовил что-нибудь особенное. Заодно отведаете знаменитого «брумовского» пунша, он у нас большой дока по этому делу, смею вас уверить.

Мои новые знакомцы оставили меня одну бродить по палубе, но я испытывала к обоим искреннее чувство благодарности. Их дружеское отношение и сочувствие почти излечили меня и вновь пробудили во мне волю к жизни. Перебравшись на бак [15], я склонилась над поручнями фальшборта [16], завороженно наблюдая за вырывавшимся из-под форштевня [17] пенным следом, удивительно красивым и живописным в окружении сияющей синевы. Вспомнив совет Брума, я с удовольствием подставила лицо солнцу, одновременно ощущая на щеках холодящую ласку воздушных потоков. Казалось, тепло солнечных лучей растопило наросшую на моем сердце ледяную корку, а свежее дыхание попутного пассата унесло прочь накопившуюся на душе горечь.

В тот день я обедала в кают-компании вместе с другими пассажирами и судовыми офицерами. Возвращающиеся на Ямайку негоцианты и плантаторы показались мне вполне приличными и дружелюбными людьми, а капитан и его ближайшее окружение проявляли чудеса галантности, наперебой уверяя меня, как рады они женскому присутствию, без которого непременно закисли бы и огрубели задолго до окончания плавания. После обеда команда устроила небольшой импровизированный концерт. Матросы отплясывали для нас один зажигательный танец за другим под аккомпанемент папы скрипок и боцманской дудки. Все аплодировали и радовались, как дети, впервые посетившие театр, — тем более что мастерство танцоров мало в чем уступало уровню профессиональных актеров. Только Джозеф сидел хмурый, с надутой физиономией и в одиночку напивался бренди. Прислушавшись к его злобному, бессвязному бормотанию, я без труда поняла, что всех пассажиров он считает низким отребьем, разбойниками и карточными шулерами, а членов экипажа подлыми псами, отказывающимися исполнять вздорные прихоти моего сумасбродного братца.

С той поры я почти все дневное время проводила на палубе, чаще всего в сопровождении первого помощника Адама Брума. Тот сразу предупредил, что мы приближаемся к водам, где неизмеримо возрастает риск столкнуться с пиратским кораблем.

— И что же будет, если они нас обнаружат? — спросила я, больше побуждаемая любопытством, нежели страхом.

— Если на горизонте появится черный флаг, мы незамедлительно спустим свой, — невозмутимо ответил Адам. — Они вышлют абордажную команду, поднимутся на борт и заберут все, что пожелают.

Признаться, его слова меня удивили.

— Как же так? Мы даже не попытаемся оказать сопротивление?

— Бесполезно. Нас всех тут же перебьют и вышвырнут за борт.

— Ясно. А что дальше? Я имею в виду, после того как нас возьмут на абордаж?

— Большая часть экипажа присоединится к пиратам. Они об этом только и мечтают! Кроме капитана, разумеется, — добавил он, почему-то умолчав о том, как собираются поступить в подобной ситуации он сам и доктор Грэхем. — Шкипер у нас человек честный и справедливый, так что его, по всей вероятности, пощадят. Просто посадят в шлюпку вместе с пассажирами и отправят на все четыре стороны. — Брум неожиданно рассмеялся, хотя, на мой взгляд, обсуждаемая тема мало располагала к веселью. — А вот с вашим братом, мисс Кингтон, боюсь, могут обойтись куда как круче. Моряки не любят, когда с ними обращаются, как со слугами. Отдавать им приказы — исключительная прерогатива капитана. Впрочем, лишь до тех пор, пока они не вступят в Береговое братство, где права командира мало чем отличаются от прав рядового матроса.

— Береговое братство? — переспросила я.

— Это как бы собирательное название всего флибустьерского сообщества, — пояснил Адам. — Желающие присоединиться к нему подписывают что-то вроде договора круговой поруки. Понимаете, мисс Кингтон, далеко не все из этих парней отъявленные мерзавцы. Они называют себя джентльменами удачи, и среди них действительно попадаются самые настоящие джентльмены.

— А что они сделают со мной, единственной женщиной на борту? — решила я уточнить на всякий случай.

— Клянусь, я изрублю в куски любого, кто осмелится к вам приблизиться! — пообещал Брум, скорчив свирепую физиономию и значительно похлопав ладонью по рукояти своего тесака.

— Лучше одолжите мне шпагу, и я сделаю это сама, — предложила я.

— Хотите сказать, что умеете ею пользоваться? — смерил он меня недоверчивым взглядом.

— Довольно сносно. Я брала уроки фехтования вместе с братом.

— Понятно. — Адам в затруднении потер свежевыбритый подбородок. — Ладно, что-нибудь придумаем. Но я рад, что мы с вами на одной стороне. Должен признаться, кстати, что вы не перестаете меня поражать, юная леди!

Вахту на «Салли-Энн» несли круглосуточно. Впередсмотрящие неусыпно следили за горизонтом и не раз замечали проходящие мимо суда, но ни одно из них, по счастью, не приближалось к нам и не поднимало зловещего пиратского флага. Погода стоял а хорошая, ветер оставался попутным. Все чаще стали попадаться мелкие необитаемые островки, окаймленные полумесяцем коралловых рифов. На некоторых мы останавливались, чтобы пополнить запасы пресной воды и свежих фруктов, но большей частью они представляли собой голые скалы без всяких признаков растительности.

Странно, но я не испытала никакого душевного подъема, предсказанного Адамом, когда «Салли-Энн» проходила вдоль северного побережья Испаньолы [18] — самого большого и густонаселенного острова в восточной части Карибского бассейна. Не разделяла я и шумного ликования спутников, отметивших это событие бурными возлияниями. Под бесчисленные тосты и клятвы в вечной дружбе, как это обычно бывает среди пассажиров, которые, скорее всего, никогда больше не встретятся, было выпито немереное количество пунша и других спиртных напитков. Я считала их глупцами и держалась в стороне. Вместо радости и надежды я вновь ощущала на сердце знакомую тяжесть. Приближался конец путешествия. Следующим крупным островом на пути нашего следования была Ямайка.

ЧАСТЬ III

ПРИВЕТ, ВЕСТ-ИНДИЯ!

9

Порт-Ройял расположен на оконечности узкой косы, вдающейся далеко в море, подобно вытянутой руке. Рейд представляет собой довольно глубокую бухту с прозрачной, как горный хрусталь, водой. Якорь устремился ко дну, распугивая многочисленные стайки рыб самой пестрой окраски. Они так и прыскали от него в разные стороны, будто осколки разлетевшегося вдребезги зеркала. Но вот, наконец, проскрежетало в клюзах последнее звено якорной цепи, и зазубренные черные лапы прочно впились в коралловую поросль, обильно усеявшую красными пятнами ровное песчаное дно лагуны.

Доки и причалы выглядели со стороны ничуть не менее внушительными, чем портовые сооружения в Бристоле. На сотни метров вдоль берега тянулись пакгаузы и штабеля разнообразных товаров. Знакомая мне с раннего детства картина с той лишь разницей, что здесь погрузкой и разгрузкой пришвартованных у пирса судов занимались исключительно рабы. Их полуобнаженные чернокожие тела истекали потом, отливая матовым блеском в солнечных лучах. Женщины трудились наравне с мужчинами. Они точно так же таскали на плечах тяжелые мешки и ящики, перекатывали бочки или с величавой грацией несли на увенчанных разноцветными тюрбанами головах огромные корзины.

Сразу за портом раскинулся большой город, поднимавшийся уступами по склонам пологого холма вплоть до самой вершины. Убогие деревянные хижины сплошь и рядом соседствовали с добротными белокаменными зданиями с черепичными крышами. При этом все они лепились друг к другу почти так же тесно, как пчелиные соты.

— Томас, это моя сестра, мисс Нэнси, — буркнул Джозеф, усаживая меня на заднее сиденье прибывшего за нами экипажа. — Отвезешь ее прямо в «Источник», а я до вечера задержусь по делам в городе. Понятно?

Он небрежно шлепнул ладонью по крупу левую пристяжную и удалился, не оглянувшись и даже не заметив, что испугавшаяся лошадь шарахнулась в сторону, чуть не сбив с ног коренника.

— С вами все в порядке, мисс Нэнси? — участливо осведомился кучер, бросив взгляд на мое побледневшее лицо. — Может, вы лошадок боитесь?

— Все нормально, Томас. Спасибо за заботу.

Тот кивнул, вполне удовлетворенный тем, что я не пострадала, и подозвал мальчишку-негритенка, чтобы тот придержал коней. Сам же слез с козел и принялся грузить наш багаж, с необыкновенной легкостью, будто играючи, ворочая в одиночку тяжеленные сундуки, для переноски каждого из которых потребовались услуги двух носильщиков. Я невольно залюбовалась его статью: он был настоящим великаном — могучим, широкоплечим, с бугрящимися под кожей мышцами. Покончив с погрузкой, он забрался обратно на козлы, щелкнул кнутом, и мы тронулись в путь.

Дорога в глубь острова пролегала по гребню песчаной косы, круто обрывающемуся вниз сразу за обочинами. По правую руку тянулась до самого горизонта полоска песчаного пляжа, на которую накатывались нескончаемой чередой бледно-зеленые волны Карибского моря, а по левую открывалась великолепная панорама спокойных вод лагуны, отражающих небесную голубизну. Смотреть бы и любоваться, вот только лошади в упряжке попались какие-то чересчур нервные и пугливые. Пристяжная неожиданно заржала и вздыбилась, заставив коренную шарахнуться в сторону. Коляску сильно тряхнуло и занесло так, что правое переднее колесо оказалось в опасной близости от осыпавшейся кромки. Я изо всех сил вцепилась в сиденье, с трепетом ожидая, что в следующее мгновение мы все свалимся под откос. По счастью, Томас не растерялся и не выпустил вожжи, благодаря чему, а также своей исполинской силе, сумел, после короткой борьбы, обуздать заартачившихся лошадей.

Переведя дыхание, я оглянулась, желая понять, что же все-таки их напугало. Сначала я решила, что вижу вязанку поленьев, выпавшую из проезжавшей повозки, однако, приглядевшись, заметила какое-то странное, беспорядочное шевеление и в ужасе содрогнулась. Очевидно, произошел несчастный случай, но каким же жестоким должен быть человек, переехавший живое существо и бросивший искалеченную божью тварь подыхать прямо на дороге!

Пострадавшее животное покрывал такой толстый слой пыли и грязи пополам с песком, что я не смогла определить на глаз его породу. Для собаки слишком крупное, для осла или мула, пожалуй, мелковато. Я велела Томасу остановиться, но тот и ухом не повел. Тогда я дернула его за рукав, а когда он опять не среагировал, разозлилась и больно стукнула кулаком по спине. Кучер вздрогнул и повернулся ко мне:

— Что такое, мисс?

— Оно еще живое! Останови лошадей, быть может, мы сумеем чем-то помочь.

— Нет, мисс Нэнси, — покачал головой Томас.

Он взмахнул кнутом, а я снова высунулась из коляски. То, что я приняла с первого взгляда за дрова, затем за раненое домашнее животное, оказалось человеком, а что-то, показавшееся мне сучками, ошейником и шерстью, лохмотьями некогда покрывавшей ее тело одежды. Да-да, ее, ибо несчастная была женщиной, если только можно так назвать обтянутый неопределенного цвета кожей скелет. Я отворила дверцу экипажа, собираясь выпрыгнуть на ходу и броситься на помощь, но Томас перегнулся через мое плечо и решительно захлопнул створку.

— Она старая и скоро сама умрет, — объяснил он снисходительным тоном, как бы давая понять, что мои благие намерения здесь неуместны. — От рабов-отказников все равно никакого проку. Вон их сколько!

Он повел рукояткой хлыста, указывая на разбросанные тут и там по склону тела, напоминавшие выброшенные на берег штормом бревна. Ни одно из них не подавало признаков жизни. Томас пожал плечами, окинул их равнодушным взором, отвернулся и тронул лошадей. Для него подобное зрелище было в порядке вещей, меня же мое первое столкновение с бесчеловечной действительностью, лежащей в основе того, что Адам Брум называл земным раем, взволновало и потрясло до глубины души. Так вот каков этот рай, словно чудовищный и ненасытный червь каждодневно пожирающий тела и души созидающих его обитателей преисподней!

Я не отрывала слезящихся, покрасневших глаз от умирающей старухи, пока та не превратилась в черное пятнышко на добела выжженной тропическим солнцем ленте дороги.

10

Томас гнал экипаж по пыльному проселку, то и дело подстегивая лошадей. По левую сторону раскинулись возделанные поля, по правую — стеной высились деревья, сплошь перевитые лианами и густо обросшие мхом. За лесом уже не было видно моря, и только отдаленный рокот прибоя напоминал о его существовании.

— Все это принадлежит вашему отцу, мисс Нэнси, — сообщил Томас, обводя широким жестом цветущую равнину, простиравшуюся от обочины до отрогов туманных гор на горизонте.

Вся обрабатываемая земля была разбита на правильные квадраты, похожие на клетки шахматной доски. После уборки сахарного тростника тоже остается стерня, только здесь, в отличие от английских полей, срезанные стебли толщиной в руку достигают колена. Возникает странное ощущение, что попал на ферму, принадлежащую какому-то гигантскому существу. А еще неубранный тростник существенно превосходит высотой обычный человеческий рост. Рубщики и их подручные работают методично и слаженно, как муравьи. Сочные верхушки стеблей тут же увязываются, сносятся на границу делянки и укладываются в ожидающие повозки.

Я не заметила и намека на изгородь, которая отделяла бы плантации от дороги, да и сама усадьба оказалась неогороженной. Воротами на въезде служили два высоких каменных столба, соединенных железной аркой с выбитой на ней большими буквами надписью: «Источник». Название обрамляли фонтанирующие ключи, навеки застывшие в серебристом металле. Прямая, как стрела, подъездная аллея проходила под сенью высоких пальм. Их ветвистые кроны с огромными кожистыми листьями напоминали широко раскинутые крылья баклана, сохнущего на солнце после очередного нырка. Томас слегка понукнул лошадей, и те бодро застучали копытами по направлению к дому.

Лужайку, на которой он стоял, отделяло от других приусадебных строений полукольцо высоких итальянских сосен. За деревьями виднелись окутанные клубами белого дыма и пара цеха по выварке сахарного тростника, окруженные скопищем разномастных лачуг, крытых тростником и пальмовыми листьями, в которых ютились рабы. Сразу за поместьем начиналась возвышенность, вздымавшаяся гигантскими уступами к подножию горной гряды, ощетинившейся высокими скалами и остроконечными пиками, вершины которых скрывались в дымке тумана и рваных клочьях облаков.

По сравнению с резиденциями других плантаторов, господский дом в «Источнике» выглядел довольно скромно и, будучи деревянным и всего лишь двухэтажным, считался старомодным. Однако построен он был со вкусом и расположен таким образом, чтобы улавливать малейшее дуновение ветра. В нем безошибочно угадывались пристрастия покойного отец, неизменно предпочитавшего комфорт переменчивой моде. Живя в Англии, он ненавидел сквозняки и любил наш прежний дом за тесную близость с соседними, благодаря чему его проще было отапливать. Переехав за город, отец часто сетовал, что в новом доме всюду дует, как в сарае, и он постоянно мерзнет. Здесь же, на Ямайке, основная проблема состоит в том, чтобы создать и сохранить в жилище прохладу. Следует признать, что это ему удалось. Большие окна были постоянно открыты, и по всем комнатам гулял ветерок, колебля тонкие муслиновые занавески. Опоясывающая дом по периметру широкая крытая веранда отбрасывала достаточно тени, чтобы прямые солнечные лучи не проникали внутрь. При воспоминании об отце у меня защипало в глазах.

Перед распахнутыми настежь створками дверей парадного подъезда на мраморных ступенях лестницы стоял, широко расставив ноги и выпятив грудь колесом, коренастый коротышка, очевидно ожидающий моего прибытия. Главный надсмотрщик плантации мистер Дьюк чем-то напоминал задиристого петуха. На его бледной, гладко выбритой физиономии с маленьким узким ртом и выпученной нижней губой совершенно отсутствовал загар. В правой руке он держал небрежно свернутую плеть с черной рукояткой, оплетенной выделанной змеиной кожей.

Он даже не шелохнулся, когда коляска остановилась, и двинулся мне навстречу только после того, как Томас помог мне выйти. Приблизившись, Дьюк стянул с головы пропитанную потом широкополую треуголку, под которой обнаружилась довольно внушительная шевелюра блестящих темных волос, обильно смазанных каким-то жирным маслянистым средством с неприятно резким запахом. Темно-серые глаза смотрели на мир с каким-то странным выражением. Позже я узнала, что у него прогрессирующая близорукость.

— Мисс Кингтон! — воскликнул надсмотрщик, протянув мне руку, прежде чем я успела подняться по ступеням. Его ладонь была мягкой и влажной; свежие пятна пота расплывались под мышками поверх застарелых высохших пятен. — Добро пожаловать в «Источник»! Надеюсь, путешествие не очень вас утомило? Хотя, в любом случае, вы наверняка устали с дороги и нуждаетесь в отдыхе. Пойдемте!

Он подхватил меня под руку и чуть ли не силком потащил за собой к парадному, у которого волшебным образом материализовались две женщины. Они стояли по обе стороны от дверей, неподвижные и безмолвные, как кариатиды. Одна постарше, другая совсем молоденькая. На обеих какие-то бесформенные балахоны из выцветшей голубой ткани. Несомненное сходство между ними наводило на мысль, что это мать и дочь, хотя цвет кожи последней отличался гораздо более светлым оттенком. Высокие, длинноногие, замершие в одинаковой позе, они выглядели зеркальным отражением друг друга.

— Филлис, Минерва, — Дьюк перевел взгляд со старшей на младшую, — это ваша новая хозяйка. — Как бы невзначай он встряхнул рукоять и хлестко щелкнул развернувшейся плетью по голенищу сапога. Женщины вздрогнули и непроизвольно сжались. — Хорошенько присматривайте за ней, иначе поплатитесь собственной шкурой!

— Да, господин, — в один голос ответили обе, смиренно потупившись и не смея поднять на него глаз.

Плеть снова щелкнула, но уже не так громко.

— Заносите сундуки в дом! — властно распорядился Дьюк и прикрикнул на разгружавшего коляску Томаса: — А ты что там копаешься, ленивый ублюдок?! Шевелись, если не хочешь схлопотать пару горячих! Прошу прощения, мисс, — повернулся он ко мне, с преувеличенной вежливостью прикоснувшись пальцами к полям своей засаленной треуголки, — но сейчас у меня неотложные дела. Вы пока освежитесь, отдохните, а ближе к вечеру почту за честь лично показать вам ваши владения.

Отвесив короткий поклон, надсмотрщик важно прошествовал мимо меня и начал спускаться по лестнице. Его одежда давно нуждалась в стирке, от него немилосердно разило потом, но сапогам мог бы позавидовать сам Бо Нэш, распорядитель танцев в Бате. Отполированные до зеркального блеска, с щегольскими отворотами и высокими каблуками, подбитыми металлическими подковками, звонко цокающими по мраморным ступеням, они служили предметом особой гордости мистера Дьюка.

Я осталась с моими новыми служанками, которые провели меня по череде смежных комнат — просторных, светлых и хорошо проветриваемых. Переходя из помещения в помещение, я с изумлением узнавала предметы из обстановки нашего бывшего дома в Бристоле. Так вот куда подевалась вся старая мебель! Маленькая зеленая ящерка прошмыгнула по свежевыбеленной стене, на которой висел большой портрет отца. Под ним столик светлого мрамора, стоявший когда-то в холле на первом этаже, а на нем огромная китайская ваза, с верхом наполненная сочными плодами манго, гуавы и апельсинового дерева. Мне казалось, что я сплю и вижу удивительный сон.

Потом Филлис отвела меня наверх и показала приготовленные для меня покои: большую прохладную комнату с натертым до блеска паркетным полом. В углу под муслиновым пологом стояла необъятных размеров кровать, а рядом с ней на туалетном столике — уже наполненный теплой водой фаянсовый умывальник и лавандовое мыло, терпкий аромат которого напомнил мне о покинутом доме. Я смыла с лица и рук дорожную пыль, а Филлис заботливо вытерла меня мягким полотенцем. Умывшись, я изъявила желание полежать, но наотрез отказалась от ее услуг, когда она кинулась меня раздевать, вежливо объяснив, что некоторые вещи предпочитаю делать самостоятельно. С облегчением скинув верхнее платье, я в одной рубашке забралась под тонкий, полупрозрачный полог.

Наверное, я задремала, потому что, открыв глаза, обнаружила, что в комнате стало заметно темнее и прохладнее. А еще со всех сторон доносился какой-то незнакомый стрекочущий звук — не очень громкий, но неумолчный и чрезвычайно назойливый. Должно быть, он меня и разбудил. Откинув полог, я увидела младшую служанку, Минерву. Она терпеливо дожидалась моего пробуждения, а на столике рядом с кроватью стоял принесенный ею поднос с фруктами, свежеиспеченным пшеничным хлебом и кувшином холодной ключевой воды. Я с улыбкой поблагодарила ее, но не услышала в ответ ни слова. И в глаза мне смотреть она почему-то избегала. Пока я ела, Минерва разложила на постели свежее платье, после чего отошла к стене и застыла молчаливым изваянием, потупившись и сложив руки за спиной. Но стоило мне отодвинуть столик и подняться на ноги, как она тут же вышла из оцепенения и опрометью бросилась помогать мне одеться.

— Что это за странный звук? — спросила я.

Похоже, мой вопрос ее удивил, и она не сразу нашлась с ответом.

— Цикады, мисс. Это всего лишь цикады, — сообразила наконец служанка, поняв, что я имею в виду. — Насекомые такие с крылышками. Они трутся ими вот так, — изобразила она своими шоколадными ладошками, — отсюда и шум.

— Скрипят, как мускатные орехи на терке, — поморщилась я, с удовлетворением отметив, что мое замечание вызвало некое подобие улыбки у нее на губах.

— Мистер Дьюк ожидает вас внизу, мисс, — сообщила Минерва, у которой, к моему удивлению, оказался безупречный мелодичный контральто [19], и поспешно добавила: — Если вы уже готовы, конечно.

Старший надсмотрщик нетерпеливо расхаживал по веранде с неизменной плеткой в руках. Короткую рабочую куртку он сменил на длинный коричневый сюртук, такой же поношенный и грязный. Во дворе я опять услышала новые звуки, более громкие, чем скрип цикад. Я поинтересовалась что это такое.

— Лягушки, мисс Кингтон, — скривился Дьюк. -Это еще цветочки, а вот после захода солнца они по-настоящему разойдутся. Так голосят, что оглохнуть впору! Теперь, когда вы отдохнули, самое время осмотреть ваши владения. Начнем, пожалуй, оттуда, — указал он на мельницу, расположенную на небольшом пригорке. — Там мы измельчаем сахарный тростник.

К мельнице тянулась вереница повозок, влекомых парными упряжками серых длинноухих мулов. На каждой, словно огромные стога сена, громоздились горы аккуратно уложенных тростниковых связок. Несколько десятков рабов занимались разгрузкой. Они по цепочке передавали связку за связкой, пока те не достигали устрашающего вида вертикальных металлических жерновов, с легкостью перемалывавших толстые стволы в мелкое крошево. Выделяющийся при этом сок стекал по специальному желобу прямиком в расположенный ниже выварочный цех.

— Эй, там! Куда смотришь, бездельник! — Плеть в руках Дьюка ожила, змеей обвившись вокруг спины одного из чернокожих в цепочке, уронившего переданную ему вязанку. Бедняга не посмел даже пикнуть, хотя я ясно видела, что железный наконечник плетки прорвал его рубаху и глубоко впился в тело. — Нам нельзя терять ни минуты, — пояснил надсмотрщик, как ни в чем не бывало повернувшись ко мне. — Тростник необходимо перемалывать сразу после рубки, иначе сахар может не выкристаллизоваться. — Он сложил плеть и сунул ее под мышку. — Только она и помогает вправлять им мозги. Тем, конечно, у кого они есть, — рассмеялся он собственной шутке. — Рядом с этими монстрами, — кивнул Дьюк на скрежещущие жернова, — безмозглые быстро умнеют. Ежели затянет, враз руку оттяпает. Потому и держим поблизости эту штуку, — указал он на висящий рядом с жерновами мачете [20] и снова расхохотался. — На размоле даже самые ленивые и тупоголовые быстро усваивают, как себя вести.

Жернова крутились двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю на протяжении всего сезона уборки сахарного тростника и ежеминутно требовали пищи, которую им безостановочно скармливала целая армия рабов, вынужденных трудиться до седьмого пота по приказу хозяина и под страхом наказания плетью.

После мельницы он повел меня в цех для выварки и на ходу пустился в пояснения:

— Сок необходимо довести до кипения не позднее чем через двадцать минут после выжимки. В противном случае, он начинает бродить и превращается в патоку. Сок поступает сверху по особому желобу и разливается в большие медные чаны. Еще мы добавляем туда немного лайма [21] для лучшей кристаллизации.

Чаны оказались просто гигантскими, равно как и топки под ними, в которых непрерывно пылал огонь, поддерживаемый толстыми поленьями и отходами от размола, доставляемыми в цех по другому желобу. Я не решилась зайти внутрь: уже на пороге в лицо пахнуло таким нестерпимым жаром, что у меня перехватило дыхание. В тумане горячих испарений, подобно призракам, двигались мужские и женские фигуры, вооруженные медными шумовками с длинными черенками, которыми они снимали пенку с кипящей жидкости.

— Пенка и патока сливаются в отдельные емкости и в дальнейшем используются для производства рома. Процесс выварки также не прекращается в течение всего сезона, и пламя в топках ревет круглосуточно. Несчастные случаи считаются обычным делом и часто приводят к смертельному исходу. Кипящий сахарный сироп липнет к коже и до костей разъедает плоть. На последней стадии кристаллизации загустевший сироп разливается в формы. После охлаждения из них извлекают сахарные головы, ставят на них клеймо «Источника» и отправляют в Бристоль для продажи или рафинирования. — Закончив лекцию, Дьюк с самодовольным видом повернулся ко мне, ожидая, вероятно, похвалы или хотя бы одобрения с моей стороны.

Я же смотрела на него в упор и не могла вымолвить ни слова — так меня трясло от всего увиденного и услышанного. Так вот на чем основано благосостояние семейства Кингтонов! Впервые в жизни мне стало по-настоящему стыдно за то, что я тоже ношу эту фамилию. Прежде я как-то не задумывалась, откуда берется сахар, и уж точно не имела ни малейшего представления, в каких адских условиях вынуждены пребывать производящие его люди.

Следующим этапом экскурсии стало посещение невольничьей деревни. Жалкие хижины на одну-две комнаты, крытые тростниковой соломой и пальмовыми листьями. Грязь, вонь, пыль, в которой возятся несколько голых малышей. Детей постарше не видно: они трудятся вместе со взрослыми. Солнце склоняется к закату. С полей тянутся отработавшие свое рабы. Другие, наоборот, выползают из своих лачуг и отправляются в ночную смену к мельничным жерновам и выварочным чанам. Лица у всех усталые, осунувшиеся, в глазах пустота. На нас никто не смотрит, как будто не замечает. Разве что какой-нибудь подросток нет-нет да и метнет в нашу сторону любопытный взгляд и сразу — юрк в свою хижину, чтоб не прогневить невзначай злых духов.

Я обратила внимание на обнесенные плетнем небольшие делянки за каждой хижиной. Дьюк охотно разъяснил мне их назначение.

— Мы позволяем рабам выращивать кое-что для себя на этих огородах. Индейскую кукурузу, ямс, бобы и прочее в том же духе. Еще немного табаку. Нам это позволяет экономить на кормежке, а черномазые получают возможность продавать или обменивать на базаре свои излишки на пестрые тряпки и всякие дешевые безделушки, которые они так любят.

— Так вы и базар здесь держите?! — не поверила я своим ушам.

— Они держат, — уточнил Дьюк. — Вон там у них что-то вроде базарной площади.

Вся земля под сенью гигантского дерева была утоптана до такой степени, что там не нашлось бы и клочка травы. Меня в первую очередь заинтересовало само дерево, простиравшее свои узловатые ветви на такое расстояние, что тень от них охватывала все пространство базарной площади. Судя по толщине ствола, оно стояло здесь уже несколько столетий. То был не просто развесистый дуб или каштан, какие можно встретить на центральных площадях провинциальных английских деревушек, а самый настоящий патриарх. На высоте примерно в два человеческих роста ствол опоясывала толстая железная цепь с болтающимися на ней кандалами. Выше этого уровня кора оставалась нетронутой, тогда как от цепи до корней была безжалостно искромсана и практически отсутствовала. Кто-то изрядно потрудился, орудуя ножом, чтобы удалить целые пласты. Из нескольких особенно глубоких порезов сочилась смола, стекая вниз крупными темными каплями, похожими на кровь, и постепенно застывая. Только в одном месте в нижней части ствола кора не имела повреждений, однако, если приглядеться, этот уцелевший участок удивительным образом походил на фигуру распятого.

— Не принимайте близко к сердцу, — посоветовал Дьюк, словно догадавшись, о чем я думаю. — Господь сотворил черных, дабы те служили нам. А иначе зачем надо было вообще их создавать? — Он окинул меня своим слегка рассеянным взглядом. — Не которые говорят, что они все равно как дети. Чушь! Они далеко не дети. А если кто-то думает по-другому, он подвергает опасности не только свою жизнь, но и всех окружающих. Они не такие, как мы, уж вы поверьте моему опыту, мисс Кингтон. Я много лет изучал черномазых и их повадки. На мой взгляд, их следует отнести к животным, диким и кровожадным, но обладающим при этом такой дьявольской хитростью и изобретательностью, какими не обладает ни один хищник. Их невозможно укротить, им нельзя доверять. Вот единственный язык, который они понимают. — Сухой и резкий, как пистолетный выстрел, щелчок плетки больно резанул по моим ушам. — Никогда никому не верьте, никогда ни с кем не сближайтесь. Запомните мой слова, мисс.

Дьюк проводил меня до дверей. Зайти отказался, сославшись на неотложные дела. На прошлой неделе прибыла новая партия невольников, которых следовало приучить к порядкам, существующим на плантации.

— Они же пока ничего не умеют — ни работать, ни слушаться. А для начала мы ставим клеймо…

Он извлек из кармана металлический стержень и показал мне. На одном его конце диаметром с шиллинг [22] красовалось с детства знакомое стилизованное изображение фонтана в окружении инициалов. Резчик потрудился на славу: тавро больше походило на брошь или на печатку, чем на инструмент для клеймения рабов.

— Пришлось заказать новое в связи со сменой владельца. Видите? — Я пригляделась и увидела буквы «Н» и «К» в зеркальном отражении. — Серебро! — похвастался Дьюк. — Серебро лучше железа. Отпечаток четче получается. Только каждый раз надо маслом смазывать, чтобы кожа к металлу не прилипала.

Я не могла оторвать глаз от безобидного, казалось бы, предмета у него в руках, по внешнему виду которого невозможно было догадаться о его истинном предназначении. Взгляд мой снова упал на инициалы. «К» — Кингтон, ну, это понятно. Но при чем тут «Н»? Вначале я автоматически посчитала, что «Н» — это Нед, мой отец, и только сейчас сообразила, что полное имя отца Эдуард, и на клейме должна стоять буква «Э». Что там говорил Дьюк о смене хозяина?.. У меня закружилась голова.

— И кто же новый владелец?

— Вы, кто же еще?! — изумился старший надсмотрщик и внимательно посмотрел на меня, вероятно желая удостовериться, что я в своем уме и не издеваюсь над ним. — Здесь все принадлежит вам, мисс Кингтон, и я только что провел вас по вашим владениям.

— Я… я не знала, — пролепетала я дрожащим голосом. — Уверяю вас, я ничего не знала!

— Если хотите, я покажу вам письмо, собственноручно написанное вашим отцом. И в завещании о том же говорится. Вы очень богатая молодая леди, мисс Кингтон. — Он внезапно вздрогнул и отвел глаза. Я оглянулась. У дверей стояли Филлис и Минерва. — Ведьмы! — прошипел Дьюк. — Что старая, что молодая! Давайте пройдемся вокруг дома. — Он подхватил меня под руку и заговорил снова лишь после того, как мы удалились на приличное расстояние. — Советую держать с этой парочкой ухо востро. Давно руки чешутся продать обеих или хотя бы разлучить, но ваш отец строго-настрого запретил их трогать. Будьте осторожны. А теперь, с вашего позволения, я должен идти.

— Мне ожидать вас к ужину, мистер Дьюк?

Честно говоря, я понятия не имела, следует мне его приглашать или же, наоборот, это является вопиющим нарушением принятых здесь правил, если, конечно, таковые вообще существуют.

Как бы то ни было, слова мои порядком озадачили старшего надсмотрщика.

— Вы очень любезны, мисс Кингтон, — ответил он после небольшой заминки, — но я привык ужинать у себя дома. В любом случае, большое спасибо за приглашение.

В тот вечер я долго стояла на балконе своей комнаты, любуясь заходящим солнцем. Огромный багровый шар медленно уходил за горизонт, утопая в невидимом море и подсвечивая розовым кромку набегавших облаков. В тропиках не бывает сумерек — сразу же вслед за закатом наступает ночь. Как только угасли последние отблески уходящего дня, плантация стремительно погрузилась во тьму. Мне было жарко и душно, но я не уходила с балкона, жадно вдыхая пьянящий аромат цветов и вслушиваясь в незнакомые звуки. Ночные твари пробуждались от спячки и выходили на охоту. Стрекотали цикады, квакали лягушки, хлопали чьи-то невидимые крылья. Из лесу доносились странные гортанные крики то ли птиц, то ли обезьян. Тогда я еще не научилась разбираться в голосах животных, но мне они показались очень похожими на человеческие. Сначала один, за ним другой — как будто кто-то перекликается на чужом языке. Каждый раз я вздрагивала и покрывалась мурашками, несмотря на жару. В кустах и траве под балконом мириадами упавших звезд загорелись крошечные огоньки, и вскоре я перестала отличать небо от земли.

Неужели все это мое, включая людей? Я — рабовладелица. Звучит дико, но факт остается фактом — ведь это мои инициалы навсегда выжжены на их коже! Я зябко потерла ладони, пытаясь хоть как-то свыкнуться с кошмарной действительностью, хотя плохо представляла, как вообще можно привыкнуть к такому. Но почему все-таки братья не сочли нужным поставить меня в известность? Впрочем, ответ на этот вопрос никаких затруднений не вызывал. Я достаточно хорошо изучила своих старших братьев, чтобы не сомневаться в том, что они очень постараются тем или иным путем лишить меня наследства. Мне стало даже жаль их на миг: и чего стараются, из кожи вон лезут, какие-то хитрые уловки придумывают, когда всего-то и нужно поговорить по-человечески? Да скажи они напрямик, я сама отдала бы им эту проклятую плантацию, которая вовсе мне не нужна!

Сквозь тонкие занавески пробился свет. Я обернулась. Бесшумно ступая по полу босыми ногами, Минерва зажигала свечи. Закончив, она подошла к окну.

— Что это? — спросила я, указывая на миниатюрные огоньки внизу.

— Светлячки, мисс, — ответила служанка. — Их можно собирать. Если набрать полную бутылку, получится отличный светильник. Позвольте, я закрою окна, чтобы мошкара не налетела. — Помимо свечей, она принесла поднос со всяческой снедью и глиняный горшочек с очень красивыми пурпурными цветами. — Филлис надеется, вам понравится ужин, мисс Нэнси, и мы обе желаем вам приятного аппетита.

— Я должна ужинать здесь, наверху? Вообще-то я рассчитывала разделить трапезу с мистером Дьюком, но он отказался. Сказал, что предпочитает ужинать дома.

— Все правильно, мисс. Мистер Дьюк здесь не живет. У него есть свой дом и женщина, которая ему готовит.

— Но я не привыкла есть одна. Быть может, ты и Филлис присоединитесь ко мне?

В Бристоле, когда домашние бывали в отъезде, я любила перекусить на кухне, в компании Сьюзен и Роберта, и не видела в этом ничего зазорного. Но на Ямайке подобная фамильярность, видимо, не приветствовалась.

— Нет, нельзя! — сдавленно вскрикнула Минерва. Глаза ее расширились от ужаса, и она отступила на шаг, тряся головой. — Нам не дозволено!

Она стояла передо мной, сцепив за спиной руки и глядя куда-то вдаль поверх моего плеча. Сразу по приезде я решила, что она года на два старше меня, но сейчас, получив возможность рассмотреть Минерву на близком расстоянии, ясно увидела, что она, пожалуй, даже моложе меня. Необыкновенно красивая девушка, в облике которой поразительным образом соединилось все самое лучшее, что только можно было взять от двух рас — белой и черной. Бархатистые светло-карие глаза с янтарным оттенком, прямой нос, высокие скулы, чувственный рот, полные губы и строго очерченный подбородок в сочетании с безупречной фигурой и кожей цвета полированной бронзы делали ее самым совершенным творением природы, какое мне когда-либо доводилось встречать.

— Мисс желает еще чего-нибудь? — чуть слышно спросила Минерва, справившись, наконец, с волнением и взяв себя в руки.

— Нет, спасибо. Можешь идти.

Ее как ветром сдуло. Мой придирчивый осмотр вогнал в краску бедную девушку. Ей наверняка было не по себе, и я устыдилась собственной бесцеремонности, хотя изначально не имела намерения смутить или обидеть Минерву и разглядывала ее из чистого любопытства. Подумав хорошенько, я дала себе слово никогда так больше не поступать. Если она как рабыня обязана выполнять любые капризы хозяйки, не смея ни словом, ни жестом выразить свое недовольство, тогда я как хозяйка обязана считаться с чувствами рабыни, иначе навсегда утрачу моральное право называться человеком.

11

Первая неделя в «Источнике» показалась мне вечностью. Я понятия не имела, чем заняться в свободное время. Филлис и Минерва так и продолжали бегать вокруг меня на цыпочках, избегая смотреть мне в глаза и не смея проронить лишнего слова. Как будто меня не живые люди обслуживают, а бесплотные призраки! Все мои попытки завязать с ними дружеские отношения наталкивались на пассивное, молчаливое сопротивление, и я подозревала, что они лишь еще сильнее настораживали мать и дочь. В их представлении все белые были кем-то вроде детей-переростков, готовых с детской бессердечностью убить, искалечить или избавиться от любого, кто перестает удовлетворять их прихоти или просто угрожает вызвать их недовольство. Поэтому они очень старались не только исполнить, но и предвосхитить любое мое желание. Порой у меня складывалось впечатление, что они знают меня гораздо лучше, чем я сама. Им хватило нескольких дней, чтобы прочно усвоить, что мне нравится и что не нравится, от чего я прихожу в восторг и что внушает мне отвращение, тогда как я по-прежнему не знала о своих служанках ничего, кроме их имен.

Стоит ли удивляться, что я чувствовала себя ужасно одинокой и отчаянно нуждалась в друзьях. Необходимость, как известно, мать изобретения. Думаю, именно эта неутоленная потребность в нормальном человеческом общении и подсказала мне способ сломать возникшую между нами стену отчуждения.

Один день походил на другой, как две капли воды. Я спала, ела, читала, бесцельно бродила вокруг дома и умирала от скуки. Джозеф застрял где-то в Порт-Ройяле и до сих пор не появлялся, так что мне и поговорить было не с кем. Но как-то раз, во время прогулки, в голову мне пришла счастливая мысль. Если мое имение столь велико и обширно, что простирается до самых гор, то почему бы мне его не объехать? Заодно и на лошади покатаюсь. Льюк предложил сопровождать меня, но я это галантное предложение отклонила, не находя в себе достаточно христианского терпения, чтобы выдержать в его обществе более часа. Вместо него я попросила отпустить со мной Минерву. Дьюк не возражал.

— Девчонка умеет ездить на муле, — кивнул он, когда я посвятила его в свои планы. — Черномазые все умеют. Это у них в крови.

Лошадей для поездки я выбирала сама. Отец знал в них толк, и на плантации имелась неплохая конюшня. Будучи его наследницей, я без зазрения совести выбрала лучшую пару.

Минерва сидела на лошади по-мужски, засунув в стремена голые до колен ноги. Прочно, удобно, практично и никаких нареканий не вызывает. Я невольно позавидовала ей и твердо решила последовать ее примеру, как только отъедем подальше [23].

В седле она держалась великолепно, с врожденной грацией и изяществом, и скакуном своим управляла искусно и твердой рукой. Проложенные между квадратными делянками прямые проходы позволили нам сразу пуститься вскачь и не останавливаться, пока не достигли последней.

Спрыгнув с лошади, Минерва одолжила мачете у одного из рубщиков и одним ударом срубила верхушку ближайшего ствола. Ловко орудуя острым как бритва клинком, она несколькими взмахами срезала верхнюю кожицу, под которой обнаружилась нежная сахаристая мякоть.

— Попробуйте, — протянула она мне очищенную сердцевину. — Вкусно. И рот освежает.

Я пожевала истекающее соком лакомство, оказавшееся совсем не таким сладким, как я ожидала, но действительно хорошо утоляющим жажду.

— Вкусно! — кивнула я и улыбнулась.

Минерва улыбнулась в ответ и очистила еще один кусок для себя, после чего мы продолжили путь. Бескрайние поля кончились, и дорога пошла в гору. Густо поросшие лесом склоны предгорий давали нам тень и укрывали от палящего зноя, а выше было уже прохладней. Плантация осталась далеко позади и внизу, а вскоре и вовсе скрылась из виду за нагромождением скал. Чем дальше в глушь мы углублялись, тем короче становилась дистанция между нами. Сам собою завязался разговор, часто прерывающийся смехом — особенно в те минуты, когда мы скакали вдоль берега быстрой речки, широкой, но мелкой, и брызги из-под копыт обдавали наши ноги ледяным душем.

Вскоре река совсем обмелела и через некоторое время привела нас к окруженному лесом живописному горному полукруглому озеру, упиравшемуся в отвесную гранитную стену. Из широкого отверстия центре скалы изливался мощный поток воды, в пене и брызгах низвергавшийся в озеро. Оно было глубоким, но таким чистым и прозрачным, что просматривалось до самого дна. По берегу над водой нависали ажурные ярко-зеленые зонтики гигантских папоротников. Стайки рыбешек сновали в разные стороны. Их чешуя отражала солнечные лучи, подобно серебряным монетам.

— Это и есть тот самый источник, — указала на водопад Минерва, — в честь которого получила свое название ваша плантация. — Боязливо оглянувшись, она понизила голос и прошептала: — Это обеа. Жилище духа.

Я склонна была согласиться с нею. Алмазный водопад. Хрустальное озеро. Изумрудный лес. Ну чем не заколдованное место? Вскоре выяснилось, что не мы одни так считаем. Минерва показала мне большой черный валун, на гладкой поверхности которого были вырезаны две примитивные человеческие фигуры — мужская и женская, — и пояснила, что это бог и богиня.

— Им поклонялись те, кто жил здесь задолго до нас.

Я заметила прибившийся к берегу венок из лесных орхидей, но Минерва так и не ответила на мой вопрос, кто мог оставить его здесь? Склонившись над водой, она напилась из сложенных ковшиком ладоней, а остаток выплеснула себе в лицо. Затем, без тени стеснения, сбросила свой балахон и осталась полностью обнаженной. Она уходила все дальше от меня, погрузившись сначала по пояс, потом по грудь, а я смотрела на нее с восхищением и завистью, потому что никогда в жизни не делала ничего подобного. Дома, в Англии, это было бы просто немыслимо. Стоп. Но я же не в Англии, не так ли. И здесь меня никто не увидит. Я решительно слезла с лошади и последовала примеру Минервы.

Вода оказалась такой холодной, что у меня перехватило дыхание. Минерва подплыла ко мне и со смехом обрызгала. Ее мокрые волосы ниспадали на плечи волнистым каскадом. Внезапно я почувствовала, что не могу больше на нее смотреть. Отвернувшись, я успела заметить, как радость и веселье на ее лице сменяются недоумением и разочарованием. Вероятно, она подумала, что я стесняюсь, что она обидела или оскорбила меня нескромным взглядом, но проблема заключалась отнюдь не в стыдливости или чьей-то наготе, а совсем в другом. На левом плече Минервы темнел выжженный круглый знак размером с шиллинг. В детстве я считала его изображением плакучей ивы. Это клеймо стояло буквально на всем: сахарных головах, бочках, ящиках, мешках, документах, мебели и даже над входом нашего дома в Бристоле. Но увидеть его навсегда запечатленным на плоти другого человеческого существа… Я вспомнила разглагольствования Дьюка о преимуществах серебряного клейма над железным, и мне сделалось дурно.

Минерва коснулась плеча рукой:

— Мне не больно.

Я молча покачала головой, не в состоянии выразить словами обуревавшие меня чувства, и отступила на шаг назад, застигнутая внезапным приступом головокружения и ослепленная отраженным от водной глади нестерпимым блеском солнечных лучей. Острый камень врезался мне в пятку. Я поскользнулась, потеряла равновесие и плюхнулась в воду с головой. Беспорядочно барахтаясь, я попыталась выплыть на поверхность, но попала, должно быть, на глубокое место, потому что после всех моих усилий продолжала оставаться под водой. Нащупать ногами дно тоже не получилось. Я поняла, что тону, и запаниковала. Остатки воздуха пузырями вырывались из легких. Я начала задыхаться и уже всерьез испугалась за свою жизнь, но в этот момент гибкие коричневые руки ухватили меня за запястья и вытащили наверх.

Минерва доплыла со мной до берега, помогла выбраться из воды и усадила на прогретый солнцем большой плоский камень. Мне понадобилось довольно много времени, чтобы откашляться и прийти в себя от пережитого потрясения. Минерва была поражена тем, что я не умею плавать.

— Неужели там, где вы жили, нет ни моря, ни реки? — спросила она в изумлении.

Я объяснила, что там есть и море, и реки, но почти никто не учится плавать. Даже моряки.

— Они считают, что нет никакого смысла: море все равно не обманешь.

Минерва презрительно фыркнула, демонстрируя свое отношение к подобного рода логическим умозаключениям. Спохватившись, что слишком уж явно выражает свои чувства, она мило улыбнулась и предложила:

— Мы же не в море. Хотите, я вас научу? Это очень просто.

Это оказалось далеко не так просто, но мне понравились ее уроки. Мы отлично провели время, плескаясь в воде, смеясь и дурачась на равных, как две юные сверстницы, устроившие пикник тайком от родителей. Когда мы лежали бок о бок, растянувшись на горячих камнях и греясь на солнце, Минерва поинтересовалась, что за кольцо я ношу на цепочке. И я рассказала ей все о себе и Уильяме с такими подробностями, в какие не посвящала раньше никого, даже Сьюзен. С того дня мы навсегда перестали быть хозяйкой и рабыней. Мы стали подругами. Почти сестрами.

Магия озера сделала свое дело.

12

На плантацию мы вернулись ближе к вечеру. По дороге привели себя в порядок, но наше чересчур продолжительное отсутствие не ускользнуло от внимания бдительного Дьюка.

— Где вы так долго пропадали? — проворчал старший надсмотрщик, пристально оглядев меня с ног до головы. Мои волосы еще не успели высохнуть, да и на платье виднелись влажные пятна. Следует признать, что Дьюк отличался редкостной наблюдательностью для близорукого человека. — Я уж начал подумывать, что вас похитили мароны, и собирался выслать людей на поиски.

— Мароны? Кто это?

— Они живут в горах. Беглые рабы и слуги, бродяги, разбойники и прочее отребье. — Он в сердцах щелкнул плетью. — Давно пора выкурить их из гнезда и затравить собаками всех до единого, и мужчин и женщин! Неподалеку отсюда орудует целая шайка, а главарем у них здоровенный черный дьявол по прозвищу Герой. Только вот отыскать их логово чертовски трудно. Я говорил мистеру Джозефу, что нам нужны бладхаунды [24]. У бразильца их целая свора. Если взять нескольких щенков и смолоду выдрессировать их брать след черномазых, может получиться толк. Вашему брату моя идея понравилась. Сказал, что это будет замечательная охота. — Дьюк с надеждой посмотрел на меня. — Он, случайно, не привез с собой из Англии хотя бы парочку на развод?

Я отрицательно покачала головой.

Разочарованный надсмотрщик снова щелкнул плеткой, и пышный цветок на ближайшем кусте превратился в благоуханное облачко из белых лепестков.

— А вы не знаете, когда он приедет? Он вам ничего не писал?

Но Дьюку было известно немногим больше, чем мне. Джозеф прислал короткую записку, в которой сообщил, что дела задержат его в городе еще на неделю. Нельзя сказать, чтобы я особенно огорчилась — появление брата могло ограничить мою свободу, вкус которой я сегодня впервые распробовала. С другой стороны, он мог привезти свежие новости из дому, возможно, даже письма. А вдруг одно из них будет от Уильяма? При одной мысли о нем сердце мое учащенно забилось.

В последующие дни мы с Минервой совершили еще несколько верховых прогулок, с жаром обсуждая, что может написать мне Уильям и как мне ему отвечать. Мы снова навестили волшебное озеро и продолжили мое обучение плаванию. Следуя вдоль русла стремительных речек с чистой ледяной водой, мы забирались высоко в горы, где напоенный хвойными ароматами воздух дарил нам желанную прохладу. Теперь я гораздо лучше понимала энтузиазм Брума и готова была разделить его пылкую любовь к островам.

Упомянутая в записке Джозефа неделя растянулась до десяти дней, и на плантацию его привезли в крестьянской повозке мертвецки пьяным. Томас перекинул через плечо бесчувственное тело, от которого за милю разило ромом, и отнес в его комнату. Увиделись мы с ним только на следующий день, за ужином. Брат выглядел бледным и осунувшимся, но был чисто выбрит и трезв.

— Для меня нет писем? — поинтересовалась я первым делом, как только он вошел в столовую.

— Нет. — Джозеф взглянул на меня с подозрением. — Почему ты спрашиваешь?

— Просто так! — сказала я, усаживаясь в противоположном конце длинного обеденного стола.

За ужином он все больше молчал и почти ничего не ел, хотя Филлис в тот день расстаралась, приготовив свое фирменное блюдо: жареного цыпленка с рисом, сладким картофелем и бобами. Поковырявшись в тарелке, брат заявил, что мясо пережарено, а соус переперчен, и больше к нему не прикасался. Зато усиленно налегал на ром, поставив рядом с собой большой хрустальный графин с бледно-золотистой жидкостью и то и дело подливая из него в свой бокал. Когда я поела, Джозеф поспешно поднялся из-за стола и направился на веранду, прихватив с собой графин. Расположился в кресле-качалке и продолжил начатое, осушая бокал за бокалом и тупо взирая на окутанные клубами испарений выварочные цеха. Вокруг без умолку стрекотали цикады, выводили нескончаемые рулады лягушки и светились в ночи золотистыми блестками бесчисленные светлячки.

— Здесь так чудесно! — мечтательно вздохнула я.

— Ты действительно так считаешь? — искренне удивился Джозеф. — Что до меня, то я ненавижу это место! — Он иронически рассмеялся и налил себе очередную порцию. Даже устрашающее количество уже выпитого спиртного не помогало ему избавиться от обиды на весь свет и острого чувства жалости к самому себе. — Впрочем, ты все и всегда делала мне наперекор. — Брат жестом указал на соседнее кресло. — Почему бы тебе не выпить со мной? Томас! Мой графин почти пуст. Живо неси другой и прихвати еще один бокал!

— Не надо, — попыталась я возразить, но Джозеф не стал меня даже слушать.

— Надо! — грубо отрезал он и снова повысил голос: — Томас! Куда запропастилась эта ленивая скотина?! Что он о себе возомнил? Я прикажу его выпороть! Том…

Томас возник на веранде бесшумной тенью из темноты, держа в руках поднос с полным графином и двумя бокалами. Поставив поднос на столик, он наполнил оба. Я сначала попробовала на язык, потом отпила маленький глоток золотистого напитка. Он обжигал нёбо и глотку, но разливался приятной теплотой в желудке. Совсем не так противно, как мне раньше представлялось.

— За мою дорогую сестренку! — Джозеф одним махом опрокинул свою порцию и тут же налил себе следующую. — Давай же, выпей!

— Почему ты не сказал, что отец завещал плантацию мне?

Вопрос застал его врасплох. Рука повисла в воздухе, не успев донести бокал до губ.

— Как ты узнала? — выдавил он наконец.

— Дьюк мне сообщил.

— Он не имел права ничего тебе рассказывать. И совать свой длинный нос в дела, которые его не касаются! — Джозеф со злости так резко поставил бокал на стол, что расплескал добрую половину его содержимого. — Вот еще один, кому не помешает прочистить мозги как следует!

— Он думал, я все знаю, и очень удивился, обнаружив, что я первый раз об этом слышу. А тебе не кажется, дорогой братец, что меня, как лицо заинтересованное, все-таки следовало бы поставить в известность?

— С какой стати? Ты еще ребенок, а мы с Генри твои опекуны. В любом случае ты не сможешь вступить в права наследства до достижения двадцати одного года. И даже тогда…

— Что тогда?

— Все будет зависеть от твоего мужа, не так ли?

— Мужа? — Несмотря на выпитый ром, все внутри меня похолодело. — Какого еще мужа?!

— А вот это пока секрет, — хитро подмигнул Джозеф, сделал большой глоток и пьяно расхохотался. — У нас грандиозные планы! Но это мужские дела. — Он погрозил мне пальцем. — И не вздумай ломать над ними свою прелестную головку!

С этими словами он откинулся в кресле и закрыл глаза. Я еще некоторое время посидела рядом, потягивая ром и наблюдая за налетевшими на свет бабочками — белыми и желтыми, с тонкими и полупрозрачными, как папиросная бумага, крылышками. Одни беспорядочно кружили вокруг лампы, другие садились на столик и запускали свои хоботки в лужицы пролитого рома.

Я поставила недопитый бокал и поднялась. Бабочки в испуге разлетелись. Джозеф заворочался в кресле и захихикал во сне — должно быть, ему приснилось что-то смешное.

— Эт хршо, — пробормотал он заплетающимся языком. — Хршо, что тбе здс нрвится. Тбе здс ще длго, Длго жть.

Он непрерывно пил на протяжении вот уже нескольких часов, но я так и не смогла определить, произнес он только что услышанную мною фразу во сне, наяву или в промежуточном состоянии полудремы. Как бы то ни было, пищи для размышлений У меня накопилось более чем достаточно. Джозеф снова заворочался, как спящий пес. Пальцы его разжались, и выпавший из них бокал разбился вдребезги.

День за днем я постепенно избавлялась от предрассудков и так называемых морально-этических норм, определявших всю мою предыдущую жизнь. Я пила ром и по-мужски скакала верхом. Я купалась голой в озере, реках и море и не испытывала ни малейшего стыда. Я ела непривычную пищу: крабов и омаров, лангустов и лобанов, молодых поросят и козлят, жаренных на открытом огне — на Ямайке это называется барбекю, — все обильно наперченное и сдобренное другими специями, и делала это, в отличие от капризного Джозефа, с нескрываемым удовольствием.

Каждое утро я садилась на лошадь и отправлялась на прогулку. Иногда одна, иногда вместе с Минервой. Возвращалась обычно к полудню и самое жаркое время суток проводила в своей мансарде под крышей дома, где всегда было свежо и прохладно, или сидела в тенечке на веранде, дожидаясь, когда солнце начнет клониться к закату. Джозефа я видела редко. Он либо торчал по неделе в Порт-Ройяле, либо отсыпался в своей комнате после очередной пьянки. Дьюк целый день проводил в поле, а вечерами запирался в своей хибаре. В их отсутствие Минерва с матерью нередко составляли мне компанию и помогали скоротать время.

Филлис приносила из кухни корзину с овощами, и мы дружно, все втроем, чистили картофель, лущили бобы и горох, обдирали кукурузные початки а по ходу дела она рассказывала нам, что с ней случилось и как ее занесло на Ямайку. Доходя в своем повествовании до того момента, когда ее насильно забирали из родного дома, она принималась стонать и раскачиваться из стороны в сторону, как будто воспоминания причиняли ей физическую боль. Так часто ведут себя страдающие ревматизмом — особенно в дождливый сезон, когда болезнь обостряется. Минерва не спускала с матери глаз, жадно впитывая каждое слово, хотя слышала ее историю не впервые и наверняка выучила наизусть. Начинала Филлис всегда одинаково:

— Я не открою вам ничего нового. Каждый год такое случается с тысячами моих соплеменников. Я была тогда совсем юной, еще моложе, чем вы…

Филлис родилась в Абомее, столице африканского королевства Дагомеи. Родители ее принадлежали к высшей знати, и девочке от рождения предназначалось стать одной из дев-воительниц, составлявших личную охрану короля. Выбор пал на нее не случайно. Отец Филлис — тогда ее, разумеется, звали по-другому — был в большом почете у правителя страны и считался одним из самых храбрых и преданных военачальников. Но жизнь при дворе непредсказуема и полна интриг. Случилось так, что его обвинили в заговоре против короля, арестовали и казнили, а всю семью продали в рабство. Вместе с другими несчастными их заковали в шейные колодки и гнали больше сотни миль по лесам и болотам до побережья Гвинейского залива. Их всех распродали поодиночке разным торговцам, погрузили на разные суда и отправили в разные страны. Никого из родных с тех пор Филлис не встречала и ничего о них не слышала.

— Но я не плакала. Никогда не плакала. Ни разу и слезинки не пролила. Ни тогда, ни после. Я дева-воительница королевского дома Дагомеи, и мне не пристало проявлять слабость!

Минерва смотрела на нее с гордостью и обожанием. Лишь узнав ее поближе, я смогла оценить, до какой степени обязана она матери, сумевшей воспитать в дочери отвагу и бесстрашие. Да и впоследствии у меня было немало поводов возблагодарить небеса за текущую в ее жилах кровь многих поколений женщин-воинов.

Филлис купил португальский работорговец. Она немного говорила по-португальски, научившись у отца, и при пересечении Атлантики находилась в сравнительно привилегированном положении, выступая в роли посредницы и толмача. Судно направлялось в Бразилию, но сильным штормом его отнесло далеко от намеченного курса, и оно вынуждено было бросить якорь в гавани Сент-Китса [25].

Капитан принял решение распродать груз на месте, справедливо рассудив, что лучше сразу получить хоть какую-то прибыль, чем продолжать путь в Южную Америку, рискуя потерять все. Филлис в составе крупной партии невольников приобрел англичанин по фамилии Шарп. Он привез их на Ямайку и выгодно перепродал отцу. Заканчивалась ее повесть появлением на свет Минервы, хотя о том, кто был ее отцом, Филлис предпочла умолчать.

Я тоже внесла свою лепту, поведав им о Роберте. Оказалось, он был в той же партии с Сент-Китса, попал на плантацию одновременно с Филлис, и они вместе прожили несколько лет, прежде чем отец забрал Роберта с собой в Бристоль. Узнав об этом, я решила, что именно он является отцом Минервы, и потому постаралась припомнить как можно больше о своих детских годах, когда мы были с ним неразлучны. Я взахлеб рассказывала о всяких забавных случаях, о том, как он заботился обо мне, учил читать, ездить верхом и многому другому. Не забыла упомянуть также, что Роберт теперь свободный человек и получил немалую сумму денег по отцовскому завещанию.

Слушая меня, Филлис умилялась, светлела лицом и даже — редкостный случай! — иногда улыбалась.

— Роберт хороший человек, добрый, — приговаривала она. — Сам детишек любит, и они к нему тянутся. Отец ваш тоже был хорошим человеком и справедливым хозяином. Мы все горевали, узнав о его кончине. Это он научил нас с Робертом говорить по-английски. И не только разговаривать, но и читать, и писать. А я обучила Минерву всему, что знала сама. Теперь она сможет учиться у вас. — Услышав свое имя, девушка встрепенулась, подняла голову и с улыбкой посмотрела на меня. — Она будет читать ваши книги и научится правильному произношению, чтобы не быть похожей на других рабов. Это ведь ваш отец дал нам имена и мне, и Минерве. Он всегда был добр с нами. С обеими. — Филлис на минуту замолчала, а когда заговорила снова голос ее звучал так тихо, что я с трудом разбирала слова. — Мы ждали его год за годом в конце каждой зимы. Но приходила весна, приходили его суда, а сам он так больше и не появился. Очень плохо. А еще хуже, что он доверил управлять «Источником» человеку недостойному и равнодушному, которому ни до чего нет дела.

Она не стала уточнять, кого имеет в виду — Дьюка или моего брата. Впрочем, я и сама прекрасно видела, с какой изощренной жестокостью обращается с чернокожими старший надсмотрщик. Однажды я не выдержала и решила поговорить с ним. Отозвала в сторонку и напрямик, в лицо, высказала все, что я думаю о его методах. После чего приказала немедленно прекратить наказывать рабов без повода и веской причины. Он выслушал меня со скучающим видом, презрительно ухмыляясь, а когда я пригрозила пожаловаться Джозефу, молча повернулся и ушел. Мой выговор он пропустил мимо ушей и продолжал бесчинствовать.

— Этот Дьюк совсем как таракан, — заметила Филлис. — Наступишь на него, а он все равно вынырнет где-нибудь в другом месте.

Поразительно точное сравнение! Он даже походил на таракана, особенно со спины. Блестящие от масла темные волосы надкрыльями нависали над засаленным панцирем коричневой рабочей куртки, а до блеска начищенные черные кожаные ботфорты вносили последний штрих в портрет противного насекомого. Я невольно рассмеялась, мысленно представив таракана с физиономией старшего надсмотрщика, но ни мать, ни дочь меня не поддержали.

— Он всегда меня ненавидел и ненавидит до сих пор, — продолжала Филлис и обреченно вздохнула, как будто Дьюк был не просто человеком, а неизбежным злом, вроде кусачих мух, скорпионов и ядовитых змей. — Он всех подозревает и никому не доверяет. Ест только приготовленную его женщиной еду, да и ту заставляет ее сначала попробовать. Боится до одури, что его отравят. А чего ему бояться, когда он сам до мозга костей пропитан ядом! Господи, как же от него воняет! — Она брезгливо поморщилась и помахала рукой перед носом. — Да любая змея подохнет, стоит только ему на нее дыхнуть! — На этот раз они засмеялись вместе со мной, но я не увидела веселья в глазах Филлис. — И все-таки зря вы с ним так, мисс. Дьюк — опасный враг. Остерегайтесь.

— Чего мне остерегаться? Это моя плантация! — возмутилась я. — Мне он ничего не посмеет сделать.

Филлис промолчала и через несколько минут удалилась, сославшись на то, что ей пора готовить ужин. Минерва последовала за матерью. Я осталась на веранде одна, преисполненная самодовольной уверенности в полной безопасности и неприкосновенности собственной персоны, и даже не помышляла о том, что мое безрассудное поведение может поставить под удар других.

Однако предупреждение Филлис не выходило у меня из головы. Я решила поговорить с братом по поводу Дьюка и, если получится, убедить его расстаться со старшим надсмотрщиком. Удобный случай представился на следующий день за завтраком. Джозеф только проснулся и к выпивке еще не притрагивался.

— Да-да, — рассеянно кивнул Джозеф, выслушав мой взволнованный и оттого несколько сбивчивый монолог, — я тоже давно собираюсь обсудить с тобой эту тему, сестренка.

Сердце мое радостно забилось. Неужели мы наконец хоть в чем-то придем к согласию? Мне следовало заранее знать, что такого быть не может, потому что не может быть никогда.

— Дело касается… э-э… — Он смущенно откашлялся. — Короче говоря, меня не совсем устраивает твое отношение к черномазым.

— Что?! — Такого поворота я никак не ожидала. — И чем же оно тебе не нравится?

— Ты с ними либеральничаешь. Слишком либеральничаешь, — подчеркнул Джозеф, срезая макушку вареного яйца. — Так не годится, Нэнси. Им только дай послабление, сразу на шею сядут.

— А ты, я вижу, Дьюка наслушался?

— При чем тут Дьюк? — промямлил он с набитым ртом. — Я и сам так считаю. Ты здесь недавно и еще не успела во всем разобраться. Взять тех же Филлис и Минерву. Вместо того чтобы сохранять дистанцию, ты ведешь себя с ними запросто, если не сказать фамильярно. Еще куда ни шло, если бы это были белые слуги, но они же негры. Они другой породы, пойми! Им нельзя доверять. Я знаю, тебе не хватает женского общества. Дома были миссис Кингтон, ее подруги, твои подруги, а здесь никого нет. Я все понимаю…

— Ничего ты не понимаешь!

— Да уж побольше, чем ты думаешь, — обиделся брат. — В конце концов, я же не зверь какой. Но я абсолютно убежден в одном: они никогда не смогут стать твоими подругами. Ничего не выйдет, как бы ты ни старалась и какие бы поблажки им ни делала.

— Почему?

— Потому что они рабы. — Эту фразу он произнес медленно и раздельно, повысив голос. Так, будто я была глухой или умственно неполноценной.

— Прежде всего они человеческие существа! — с горячностью возразила я. — Такие же люди из плоти и крови, как мы с тобой. А если я тебе скажу, что не верю в право белого человека обращать в рабство представителей других рас?

Мое последнее высказывание шокировало Джозефа и вывело его из себя.

— Глупая девчонка! Я запрещаю тебе так говорить! — в ярости стукнул он кулаком по столу. Немного успокоившись, брат продолжил нравоучение, но уже более мирным тоном: — Позволь напомнить, дорогая сестричка, что именно рабы обеспечивают тебе пищу, кров и одежду. Более того, рабство существует испокон веку и столь же естественно для человеческой природы, как инстинкт самосохранения или борьба за выживание. Вот ты говоришь: белые обращают в рабство другие расы. Это не совсем так. Африканцы сами порабощают своих же соплеменников, собирают их в фортах на побережье и дожидаются прихода наших судов. Мы же просто пользуемся сложившимся положением вещей, чтобы извлечь свою выгоду. Так было и так будет, Нэнси, уясни себе это раз и навсегда! Да, Дьюк человек жесткий, в чем-то даже жестокий, — снова заговорил Джозеф после короткой паузы, — но он нам нужен. Ты можешь не одобрять его методы, но они необходимы, поверь. Управлять плантацией без железной дисциплины невозможно, так что мой тебе совет: лучше не вмешивайся. Изменить ты все равно ничего не изменишь, можешь только доставить массу хлопот и неприятностей другим, включая твоих любимчиков. — Он на миг задумался и энергично кивнул. — Да-да, им в особенности. Учти, ты сама распускаешь их, внушая идеи и взгляды, которые бывают чрезвычайно вредны для здоровья. Рабов, разумеется, — хохотнул Джозеф. — Прошу тебя, не упрямься, Нэнси. Тебе только кажется, что ты помогаешь им, тогда как на самом деле лишь отягощаешь их участь.

Закончив завтрак, он заперся в своем кабинете, приказав Томасу принести туда графин с ромом. Как бы он ни отговаривался, я ни минуты не сомневалась, что Дьюк опередил меня и первым нажаловался брату на мое якобы возмутительное поведение. Тогда я еще не знала, что он настоятельно рекомендовал Джозефу как можно скорее избавиться от обеих служанок и продать непременно раздельно. Филлис — на отдаленную плантацию в другом конце острова, а Минерву — в кингстонский бордель, который держит одна его знакомая.

Конечно, будь я в курсе его интриг, то вела бы себя осторожней. Но я была молода, нетерпелива, упряма и не привыкла прислушиваться к чужому мнению — тем более мнению Джозефа, беспутного транжиры и беспробудного пьяницы. К тому же я жутко на него разозлилась, поэтому начисто проигнорировала все его советы и наставления и продолжала гнуть свое со свойственным юности эгоистичным максимализмом. Знай я тогда, на какое подлое коварство способны мужчины, все могло бы сложиться по-иному. Но человек предполагает, а бог располагает, и в моей истории найдется немало тому подтверждений.

Дьюк почти в открытую следил теперь за каждым моим шагом. Я старалась не обращать на него внимания, все еще наивно полагая, что он не в состоянии причинить мне вреда, но его постоянное присутствие действовало на меня угнетающе. Рассчитывать на брата или ждать от него поддержки не приходилось: слабохарактерный Джозеф хоть и не приветствовал чрезмерно жестокое обращение с рабами, но легко поддавался постороннему влиянию, в результате чего Дьюк совсем распоясался. Кандалы на дереве в центре базарной площади больше не пустовали и заскорузли от крови заковываемых в них жертв. Наказывать провинившихся старший надсмотрщик предпочитал собственноручно. Его знаменитая плетка свистела без устали; свинчатка на ее конце наносила несчастным, попавшимся под горячую руку, ужасные раны, вырывая клочья мяса из их спин и боков. Дьюк пускал ее в ход по малейшему поводу, не делая различий между серьезными проступками и мелкими прегрешениями.

Я снова пожаловалась брату, и опять он приказал мне не вмешиваться.

— У него большой зуб на твоих служанок, — предупредил меня Джозеф. — Если хочешь, чтобы с ними не случилось ничего дурного, держись подальше от Дьюка и не лезь в его дела.

Филлис и Минерва вели теперь себя в моем присутствии, как в первые дни после моего приезда на плантацию. Они сразу почуяли нависшую над ними угрозу и вновь сделались тихими, молчаливыми и неприметными, как мышки. Они усердно выполняли все свои обязанности, но избегали смотреть мне в глаза и отвечали только на прямые вопросы. Я не понимала, что происходит, и чувствовала себя уязвленной и беспричинно обиженной.

Сейчас трудно сказать, сколько бы еще длилось это противостояние и чем закончилось, нашла бы я в себе силы продолжать борьбу или смирилась, но настал день, когда решительно все изменилось. Я хорошо его помню, потому что в тот день мне исполнилось шестнадцать лет. Но не только по этой причине.

Начался он с того, что поздним утром на великолепной гнедой лошади на плантацию прискакал гонец — красивый молодой негр, весь в черном и сам черный, как эбеновое дерево, с коротко подстриженной курчавой шевелюрой. Порывшись в седельной сумке, украшенной вензелем «Б» с невообразимым количеством завитушек, он достал оттуда конверт с такой же печатью. Я с первого взгляда поняла, кто послал письмо, потому что видела этот вензель еще в Бристоле.

Бразилец Бартоломе, бывший буканьер и наш ближайший сосед.

13

В адресованном брату письме содержалось приглашение к ужину для нас обоих, но об этом я узнала чуть позже. Джозеф незамедлительно ответил согласием. Он сам вышел на веранду — бледный и небритый, но почти протрезвевший, — и вручил нарочному сложенный и запечатанный конверт, надписанный немного неряшливо, однако вполне разборчиво. Мне он ничего объяснять не стал, но приказал Томасу срочно его побрить, а Филлис и Минерве велел достать и погладить мое лучшее платье, а потом заняться моей внешностью.

— Если мисс Нэнси не будет выглядеть настоящей леди, продам вас обеих в болота Суринама, -пригрозил Джозеф.

Минерва незаметно прыснула в кулачок, а Филлис чуть слышно проворчала себе под нос:

— Можно подумать, там будет хуже, чем здесь!

Тем не менее мои служанки рьяно взялись за дело, а когда они закончили, я с трудом узнала себя в зеркале. Брат ожидал моего выхода на веранде. Он нарядился в светло-серый атласный камзол с брабантскими кружевами на груди и обшлагах, жилет с отделкой из золотой парчи, изящно расшитый бабочками и цветами, штаны из мягкой замши и надраенные до солнечного сияния сапоги. Таким расфранченным я его после Бата еще не видела. Свежевыбритый и в новом парике, Джозеф окинул меня тревожным взглядом, испустил вздох облегчения, с одобрением кивнул и даже подарил восхищенной улыбкой. Ну надо же! Пожалуй, впервые в жизни я не вызвала его недовольства своим поведением или внешним видом. Перед отъездом братец все-таки не удержался и пропустил стаканчик -чтоб дрожь в руках унять, как он объяснил.

Потом мы вдвоем уселись в открытую коляску, а Томас в ливрее взгромоздился на козлы. Я заметила пистолет у него за поясом и еще один у Джозефа, прихватившего также свою шпагу. На Ямайке человек может чувствовать себя спокойно лишь в границах собственных владений. Но стоит выехать за их пределы, и его поджидает тысяча опасностей. Тут и беглые, и мароны, и просто грабители. Да и пираты пошаливают, время от времени высаживаясь на побережье и совершая разбойничьи рейды в глубь острова. И пускаться в путь безоружным чревато в здешних краях неприятными неожиданностями.

Приготовления к визиту отняли довольно много времени, и с плантации мы выехали, когда уже вечерело. Попугаи-какаду и пересмешники сопровождали нас всю дорогу через лес, мелькая меж ветвей ослепительными вспышками голубого, красного и желтого на зеленом фоне и вплетая свои пронзительные крики в стрекот цикад и жужжание пчел. Раскинувшаяся по левую сторону от дороги морская гладь сияла расплавленным золотом в лучах заходящего солнца. Стая пеликанов удалялась от берега. Редко взмахивая широкими крыльями, они летели так низко, будто их огромные красные клювы притягивали птиц к земле и мешали им подняться выше.

— Говорят, они выкармливают птенцов собственной кровью, — заметил Джозеф.

Я ничего не ответила, лишь мысленно позавидовала неограниченной свободе пернатых, вольных летать и парить, где им вздумается, и не знающих ни запретов, ни преград.

Воротами на въезде в усадьбу Бартоломе служили два гигантских дерева. На протянутой между ними цепи висел литой металлический вензель «Б» с замысловатыми завитушками — точно такой же, только раз в сто меньше, я уже видела сегодня на седельной сумке гонца. Томас въехал в ворота, и коляска покатила по широкой аллее, вымощенной блестящими белыми камешками, похожими на обломки мрамора.

Справа и чуть впереди, в промежутке между двумя деревьями, что-то вдруг зашуршало. Эта непонятная возня напугала наших лошадей. Они громко заржали и в панике шарахнулись в противоположную сторону. Коляску занесло, и она угрожающе накренилась. Джозеф вскочил на ноги, изрыгая проклятья в адрес кучера. Томас повернул голову и посмотрел на нас. Даже в полусвете уходящего дня были отчетливо видны его посеревшее лицо и расширенные от ужаса глаза. Он дрожал всем телом, как будто только что встретился с привидением.

Уродливое громоздкое сооружение, подвешенное к нижним ветвям, жалобно поскрипывало, едва заметно раскачиваясь на ветру. Это была железная клетка, которую сплошь облепили большие черные птицы. При нашем появлении они взмыли в воздух, шумно хлопая крыльями, но далеко не улетели, рассевшись по соседним деревьям. Томас изо всех сил натянул вожжи, лошади всхрапнули и встали, а наша коляска остановилась прямо напротив импровизированной виселицы. Стервятники, не обращая на нас внимания, начали потихоньку возвращаться к прерванному занятию. Толкаясь и переругиваясь на своем птичьем языке, они стремились покрепче зацепиться когтями за прутья и занять местечко поудобнее.

Мне случалось и раньше видеть повешенных подобным образом. С детства помню вываливающиеся сквозь решетку побелевшие кости скелетов в конце аллеи висельников, не забыла я и обмазанное дегтем тело матроса в кандалах на входе в Бристольский залив, но в Англии все было по-другому. Там преступника сначала казнили, тогда как здесь помещенный в клетку человек был еще жив. Своими мощными клювами стервятники успели выклевать ему глаза и ободрать до костей кожу и мясо на лице и плечах. Кровь рубиновыми слезами капала с истерзанных щек, скапливаясь и застывая темными лужицами в придорожной пыли. Мне поневоле пришлось зажать нос: смрад от него исходил, как от уже разложившегося трупа. Внезапно тело несчастного конвульсивно задергалось. Полчища навозных мух взвились в воздух и закружились над закачавшейся клеткой сердито жужжащим черным облачком. Узник в клетке слабо пошевелил рукой и разжал губы, словно пытаясь что-то сказать.

Мы задержались там всего на несколько секунд, прежде чем тронуться дальше, но мне показалось, что прошли часы. Это ужасающее зрелище неизгладимо врезалось в мою память в мельчайших подробностях. Стоит мне закрыть глаза, как оно снова и снова встает перед мысленным взором. Мы все были в шоке, завороженно вглядываясь в искаженное смертными муками обезображенное лицо, в котором уже не угадывалось ничего человеческого. Брат опомнился первым и заорал Томасу:

— Гони!

— Что за чудовище могло сотворить такое? — прошептала я дрожащим голосом. Я видела, что Джозеф тоже потрясен, хотя он изо всех сил старался этого не показывать. — И что за преступление нужно совершить, чтобы быть обреченным на столь страшную казнь?

— Что-нибудь очень плохое, — нехотя откликнулся брат. — Напасть на надсмотрщика, например. В любом случае я уверен, что ему досталось по заслугам, — добавил Джозеф самоуверенным тоном, плохо вязавшимся с побелевшими губами и трясущимися пальцами, которыми он откручивал колпачок серебряной фляжки. Отхлебнув солидный глоток, он предложил и мне, но я отказалась. Наклонившись и обдавая щеку горячим дыханием, Джозеф зашептал мне на ухо, не желая, очевидно, чтобы его слова услышал Томас: — Умоляю тебя, молчи! И ни слова об этом за столом! Здесь свои законы, изменить которые мы не можем. Пора тебе наконец позабыть о своей дурацкой сентиментальности и повзрослеть.

Я промолчала. У меня не было слов. На свете вообще нет таких слов, чтобы описать мои чувства в тот момент. Я не сводила глаз с железной клетки, пока та не скрылась из виду за поворотом аллеи.

Бартоломе встретил нас на веранде. Как и во время нашей предыдущей встречи, на нем был костюм из черного бархата — тот же самый или точно такой же, — а вот драгоценностей заметно прибавилось. Крупные камни в перстнях на длинных пальцах, сжимавших перила балюстрады, сияли всеми цветами радуги. Заколкой шелкового шейного платка служил огромный сапфир. Под расстегнутым жилетом белела рубашка с пуговицами из безупречных жемчужин размером с фасолину каждая. Алмазный крест на груди по-прежнему соперничал блеском с ярчайшими звездами небосвода. Блеснув белозубой улыбкой, он устремил на меня взгляд своих угольно-черных глаз.

— Мисс Нэнси, — галантно поклонился Бартоломе, коснувшись губами кончиков моих пальцев, -для меня большая честь приветствовать вас в моем скромном жилище.

Он взял меня за руку и повел в дом — настоящий дворец со стенами из тесаного камня и мраморными полами, рядом с которым наш двухэтажный деревянный дом казался убогой лачугой. Чтобы обставить и украсить его, хозяин ограбил, должно быть, половину Европы, свезя сюда бесценные сокровища со всех концов света. Со стен на нас смотрели лики икон в золотых и серебряных окладах, изукрашенных драгоценными каменьями, и африканские маски из чистого золота. С мозаичного панно, выложенного бирюзовыми пластинами, ухмылялась чья-то жутковатая физиономия, скаля настоящие человеческие зубы и сверкая глазами из блестящего черного камня. Античные мраморные статуи на пьедесталах соседствовали с золотыми языческими идолами и скульптурными изображениями животных, в чьих глазницах переливались редкостной красоты изумруды, алмазы и сапфиры. Усыпанный изумрудами старинной огранки золотой католический крест на целый метр возвышался, как над алтарем, над столиком красного дерева, уставленным золотыми дискосами [26], окаймленными рубиновой вязью потирами [27] и шкатулками с иглами для татуирования из нефрита и слоновой кости. Китайские шелка и индийские ковры висели бок о бок с полотнами старых итальянских мастеров. Глаза разбегались, и голова шла кругом в этом сорочьем гнезде, битком набитом золотом, драгоценностями и произведениями искусства со всех концов света. Нечто подобное, наверное, испытывал Али-Баба, впервые попав в пещеру разбойников.

— Меня неудержимо влечет все прекрасное, — объяснил бразилец, обводя широким жестом пышное убранство холла. — Я страстный коллекционер, как вы, вероятно, уже догадались, и страсть моя не ведает преград. Если что-то мне приглянулось, я плачу, не торгуясь, и готов отправиться на край света, лишь бы заполучить желаемое. В моем собрании вы найдете уникальные предметы искусства из Индии, Китая и даже Японии. И все они хранятся здесь, в моей цитадели, где я могу каждодневно видеть их и наслаждаться ими. Пойдемте дальше.

Мы прошли в столовую — просторное помещение с обшитыми мореным дубом стенами и высоким резным потолком, залитое ровным ярким светом великолепных хрустальных люстр с сотнями зажженных в них восковых свечей. Длинный обеденный стол поражал изысканностью сервировки и обилием серебра, хрусталя и молочно-голубого фарфора. По обе стороны стола застыли, как изваяния, выстроенные в две шеренги лакеи.

Бартоломе усадил меня в кресло по правую руку от себя, предварительно познакомив с сидящей в противоположном конце стола дамой в черной мантилье с поднятой вуалью, которую представил как свою сестру Изабеллу. Я поначалу сочла ее вдовой, до сих пор носящей траур по покойному супругу, но несколько позже выяснилось, что она вообще никогда не была замужем, а мантилья столь же распространенный женский головной убор в Испании и Португалии, как капор или чепец в Англии и Голландии. Никакого внешнего сходства между братом и сестрой я не усмотрела, за одним-единственным исключением: как и в случае с Бартоломе, возраст Изабеллы определению не поддавался. Во всем остальном она выглядела полной противоположностью своему ближайшему родственнику. Бледная и худая, как скелет, с приподнятым один выше другого уголком рта и туго зачесанными назад темными волосами, стягивавшими кожу на лбу, что придавало ее лицу выражение ухмыляющегося черепа, она показалась мне настоящим страшилищем. Ее черное платье из тяжелой парчи с высоким лифом и длинными, до локтей, рукавами прекрасно смотрелось бы при любом из европейских дворов, но едва ли годилось для тропического климата. Впрочем, сама она, кажется, не испытывала в нем каких-либо неудобств. Сложив на коленях длинные тонкие руки, она наблюдала за мной немигающим взором паука, подстерегающего добычу.

По-английски Изабелла не говорила — брат служил ей переводчиком, — но во время застолья она с таким напряженным вниманием вслушивалась в каждое слово, переводя взгляд своих черных глаз с одного участника беседы на другого, что я невольно усомнилась в отсутствии у нее лингвистических способностей.

Меню ужина было продумано до мелочей и достойно королевского стола. Перемена следовала за переменой. Нам подавали самое лучшее из того, что может предложить этот изобильный край, все блюда замечательно приготовленные и искусно украшенные. Джозеф, против обыкновения, ел с аппетитом, не забывая, впрочем, отдавать должное выпивке, и не переставал нахваливать хозяйскую кухню и отменное качество вин в его погребах. Бразилец выслушивал комплименты с довольной усмешкой, поскольку все эти вина производились в принадлежащих ему в Португалии поместьях. Называя брата знатоком и ценителем, он настойчиво поощрял его дегустировать сорт за сортом, так что к концу вечера тот изрядно напился.

В отличие от него, я почти не ела и пила только воду. Изабелла тоже являла собой образец воздержания. Вероятно, в их кругу такое поведение дамы за столом считалось вполне уместным — во всяком случае, я была рада тому, что никто не спрашивал, почему я так мало ем. У меня с утра крошки во рту не было, и дома я сейчас наелась бы, как голодный волчонок, но здесь… От вида и запаха самых изысканных яств к горлу подкатывал комок, а желудок сводило в судорожные спазмы. Как могли сидящие за столом спокойно есть, пить, шутить и наслаждаться жизнью, зная о том, что в нескольких сотнях метров отсюда умирает человек, приговоренный к самой мучительной казни, какую только можно вообразить? Бедняга не выходил у меня из головы. Я обводила взглядом улыбающихся, смеющихся, пьющих и жующих гостей, и в каждом мне мерещился заживо расклеванный до костей полутруп в железной клетке.

Перед десертом стол накрыли заново. Снова потянулись вереницы лакеев, водружая на белоснежную скатерть большие блюда и вазы с разнообразными сластями: засахаренными орехами и фруктами, печеньем, пирожными, марципанами и многим другим, перемежая их хрустальными графинами с мадерой и портвейном и бутылками французского бренди.

Бартоломе настоял, чтобы я позволила наполнить свою рюмку рубиново-красным портвейном, встал и произнес тост:

— Сегодня ваш день рождения, мисс Нэнси. Предлагаю всем поднять бокалы в честь этой знаменательной даты.

Понятия не имею, откуда он об этом узнал? Наверное, от Джозефа. Знать бы еще, зачем ему это понадобилось? Все дружно зааплодировали и стали чокаться.

— За дружбу между нашими семьями, — продолжал бразилец, — и за те узы, которые вскоре свяжут нас еще ближе и теснее, чем прежде.

Я решила, что это все, и поднесла рюмку к губам, но тут Бартоломе поднял свой бокал высоко над головой и торжественно провозгласил:

— За здоровье мисс Нэнси Кингтон!

Признаться, меня порядком смутило столь пристальное внимание, уделяемое моей скромной персоне. Бразилец между тем, осушив свой бокал, устремил на меня взор своих сверкающих черных глаз, напомнивших мне мозаичное панно в холле, и снова заговорил звучным, проникновенным голосом:

— Я уже имел честь говорить с вашими братьями на предмет, затрагивающий самые чувствительные струны моего сердца, а также обсуждал ту же тему с вашим батюшкой незадолго до его печальной и безвременной кончины. Он заверил меня, что наши мысли и пожелания на сей счет полностью совпадают, и с радостью дал мне свое благословение. — Внушительно откашлявшись, Бартоломе закончил почти официальным тоном: — Мисс Нэнси, я искренне надеюсь, что вы не откажетесь сделать меня счастливейшим из смертных.

Нет, я не ослышалась, он действительно делал мне предложение! На несколько мгновений я потеряла дар речи, уставившись на него круглыми от изумления глазами, затем посмотрела на брата, но тот не заметил — или сделал вид, что не замечает! — моего вопросительного взгляда. Бразильца удивила и озадачила такая реакция с моей стороны.

— Разве вы ничего не знали? — спросил он, понизив голос.

Я открыла рот, но не смогла выговорить ни слова. Неожиданно в памяти всплыли слова отца, сказанные им в день нашего приезда из Бата. Мы тогда остались вдвоем в его кабинете. Я вновь услышала их так же явственно, как если бы он сейчас находился рядом со мной:

— Если я попрошу, ты ведь выручишь нас, правда, Нэнси? Ты сделаешь это? Ради меня? Ради нашей семьи?

Бартоломе повернулся к Джозефу. Под его тяжелым взглядом, холодным и непроницаемым, как вода в бездонном колодце, тот виновато заерзал в кресле и даже, кажется, слегка протрезвел.

— Ну, не то чтобы совсем ничего… Мы давали понять… — пустился он в сбивчивые оправдания, нервно крутя ножку коньячной рюмки. — Но я уверяю вас, что Нэнси прекрасно понимает, сколь важен этот союз для нашей семьи и всех тех, кто от нас зависит и опирается на нашу поддержку. — Он буравил меня своими бледно-голубыми глазами, в которых я прочла предостережение и угрозу. — Это капитаны и матросы наших судов, служащие наших предприятий и их семьи, наши слуги Сьюзен и Роберт, Филлис и Минерва… — Каждое имя, перечисленное Джозефом, отзывалось болезненным уколом прямо в сердце. — Кроме того, у Генри в Адмиралтействе полно высокопоставленных друзей. Всем известно, как вовремя замолвленное словечко может способствовать успешной карьере… Или наоборот. Да что говорить, когда вы сами прекрасно знаете, участь скольких людей напрямую связана с нашим благосостоянием.

Брат обращался к Бартоломе, но слова его предназначались мне. И Адмиралтейство он упомянул умышленно, давая понять, что ему все известно об Уильяме. Таким образом, я попала в безвыходное положение. Судьба всех, кто был мне близок и дорог, целиком и полностью зависела от моего решения.

Нет, ну какие же все-таки подонки эти мужчины! Что отец, что братья, что Дьюк и Бартоломе с их кровожадными наклонностями. Подлые, коварные беспринципные и абсолютно безжалостные! Загнали меня в тупик и приперли к стенке. Что же делать? Пока Джозеф распинался, я усиленно соображала, как же мне все-таки перехитрить их всех и не позволить осуществить свои эгоистичные и корыстные замыслы? И как при этом самой уберечься от опасности и не угодить ни в одну из расставленных мне ловушек?

— Я безусловно польщена и тронута вашим предложением, сэр, — ответила я наконец, скромно потупив взор. — Но я даже не знаю, что сказать. Все это так неожиданно…

Последнее утверждение ни на йоту не отступало от истины. Пока я приходила в себя и пыталась свыкнуться с мыслью о скором замужестве, с противоположного конца стола послышался голос Изабеллы — грубый и низкий, почти мужской. Она говорила на незнакомом мне иностранном языке, но мне почудилось, что в интонациях произнесенной ею фразы кроется какое-то предупреждение.

— Сестра говорит, что вы еще очень молоды, — перевел бразилец.

Он уже успокоился, сочтя, должно быть, мое смятение естественным проявлением девичьей неопытности и стыдливости.

— Вы оказываете мне огромную честь, сэр, — продолжала я, приободренная неожиданной поддержкой, — но вы застали меня врасплох. К сожалению, никто не соизволил заранее поставить меня в известность о ваших намерениях, а посему я прощу вас не торопить с ответом и дать мне время собраться с мыслями и немного подумать. Надеюсь, вы меня понимаете?

— Да, конечно… — пробормотал Бартоломе, хотя всем было ясно, что подобного развития событий он никак не ожидал.

Его свирепый, испепеляющий взгляд, направленный на Джозефа, пропал втуне. Тот трусливо уклонился, низко опустив голову и уставившись в донышко своего бокала.

Изабелла неожиданно рассмеялась и снова каркнула что-то невразумительное. При этом ее маленькие глазки зловеще блеснули.

— Что говорит ваша сестра? — насторожилась я.

— Она говорит, что раздумывать не о чем. Мужчины решают, женщины повинуются. Но у меня широкие взгляды, и я готов принять во внимание тот факт, что у каждой нации свои обычаи. Обещаю, что у вас будет достаточно времени, чтобы хорошенько обо всем поразмыслить и принять правильное решение. А пока разрешите вручить вам мой скромный подарок.

С этими словами он извлек из внутреннего кармана продолговатый плоский футляр из зеленовато-серой телячьей колеи и бережно выложил его на белое полотно скатерти. Затем расстегнул золотую застежку и раскрыл футляр. Мы с братом инстинктивно придвинулись ближе, а Бартоломе со скучающим видом откинулся на спинку кресла, исподтишка наблюдая за нашей реакцией и явно наслаждаясь произведенным эффектом. Джозеф сдавленно ахнул. Глаза его затуманились алчностью пополам с восторгом. В то время я еще плохо разбиралась в драгоценностях, но подаренный мне гарнитур был великолепен даже на мой неискушенный вкус. Ожерелье из идеально подобранных рубинов — каждый величиной с ноготь моего мизинца и в оригинальной золотой оправе, — и пара сережек с еще более крупными камнями грушевидной формы. Переливаясь на свету тысячью граней, они походили на застывшие кровавые слезы.

— Я питаю особое пристрастие к драгоценным камням, — с улыбкой заметил бразилец. — Они не ветшают, не тускнеют и не теряют в цене. Их легко унести, спрятать и держать при себе, — самодовольно похлопал он по карману, — и они никогда тебя не подведут. Помните об этом.

Я запомнила слова Бартоломе и до сих пор благодарна ему за ценный совет, хотя, давая его, бразилец вряд ли подозревал в тот момент, как здорово он мне пригодится уже в самом ближайшем будущем.

— Это очень редкие камни. — Вынув из футляра одну из сережек, он поднес ее к глазам, разглядывая на свет. — Особенные.

— Они безупречны! — восторженно выдохнул Джозеф. — Дайте взглянуть.

Но Бартоломе проигнорировал его просьбу и повернулся ко мне, заметив вскользь:

— Не совсем так. Каждый из них, хотя и чистой воды, имеет небольшой изъян, за что и ценится гораздо выше, чем точно такой же, но без изюминки. Вот, взгляните. Будто какой-то иной мир заключен у него внутри…

Он поднес рубин ближе к пламени свечи, плавно покачивая зажатую между большим и указательным пальцами серьгу. Присмотревшись, я разглядела в самом центре крошечное пятнышко более густого и темного окраса, подобно сердцу, наполняющему тело камня жизнью и заставляющее его пылать своеобразным внутренним огнем.

Дав мне вволю налюбоваться, Бартоломе очень осторожно и аккуратно, почти благоговейно, уложил серьгу обратно в футляр. Да, это было настоящее сокровище, достойное особ королевской крови. Возможно, гарнитур изготовили для одной из испанских инфант, возможно, его заказали в качестве подарка любимой наложнице Великого Могола [28], но как бы то ни было, до места назначения он не дошел, доставшись в числе прочих трофеев этому морскому разбойнику. Во всяком случае, я подобных камней еще не видела. На них можно было приобрести целую флотилию, и я ничуть не удивилась жадности и вожделению, написанным на лице брата.

— Щедрый подарок. Исключительно щедрый! -пробормотал он, потянувшись за футляром, однако бразилец вежливо, но решительно отвел его руку.

— Подарок вашей сестре, а не вам, мой друг, -с едва уловимым сарказмом в голосе напомнил Бартоломе и вопросительно посмотрел на меня. — Вы позволите, мисс Нэнси? — Он вышел из-за стола, обогнул мое кресло, ловко накинул на меня вынутое из футляра ожерелье и привычным движением защелкнул замочек. Касающиеся моей кожи гибкие пальцы были мягкими и теплыми, тогда как золото и каменья облегали горло холодным, жестким ошейником. — Готово! А теперь давайте посмотрим, как оно вам идет.

Бразилец помог мне подняться, велел прихватить сережки и подвел к большому каминному зеркалу, сам же остался стоять у меня за спиной, положив мне на плечи свои изящные смуглые руки. Я бросила опасливый взгляд на наше двойное отражение. Так и есть! Ожерелье опоясывало мою шею уродливым, кровоточащим шрамом. Бартоломе нахмурился.

— Рубины лучше всего смотрятся на фоне молочно-белой кожи, — словно оправдываясь, пустился он в объяснения после затянувшейся паузы. — С вами же, моя дорогая леди, здешнее солнце сыграло злую шутку. — Бразилец с неодобрением покосился на мои плечи, лицо и шею, сплошь покрытые золотистым загаром. — Но вы не волнуйтесь, все еще поправимо. Рубины чувствительнее других камней и быстрее реагируют на теплоту человеческого тела. Взгляните сами. Видите, как на глазах меняется и густеет их цвет? — Он чуть присел, и глаза наши оказались на одном уровне. — А теперь вообразите, насколько эффектнее они будут выглядеть, когда к вашей коже вернется ее алебастровая белизна. — Почти невесомые, как перышко, пальцы Бартоломе ласкающе прошлись по моим обнаженным плечам. Глаза его подернулись поволокой ностальгической грусти, и я интуитивно почувствовала, что он видит в зеркале не меня, Нэнси Кингтон, а странным образом воплотившийся во мне чей-то образ из отдаленного прошлого. Бразилец тряхнул головой, отгоняя наваждение, и закончил своим обычным тоном: — Моя сестра никогда не выходит из дому в дневное время иначе как под вуалью. Если хотите, чтобы ваша кожа приобрела прежний вид, рекомендую последовать ее примеру.

Изабелла наблюдала за нами с улыбкой, больше похожей на злобную гримасу, я же окончательно упала духом. Если меня все-таки заставят выйти замуж за Бартоломе, я неизбежно стану пленницей в его доме. Прощайте, леса и озера, прощайте, верховые прогулки, прощай, свобода! Мне придется сидеть взаперти, довольствуясь обществом этой противной грымзы. Представив себе подобную перспективу, я непроизвольно вздрогнула.

— Вы дрожите? — удивился бразилец. — Неужели вам холодно?

— Нет, сэр, скорее, наоборот. По-моему, у меня начинается жар. Я отвратительно себя чувствую.

14

Мое притворное недомогание послужило толчком к досрочному завершению ужина. Гости начали разъезжаться, но братец мой так напился, что не смог встать из-за стола. Бартоломе и мне предлагал остаться на ночь, но я настояла, чтобы Томас отвез меня домой. Стоя на крыльце в ожидании, пока он подаст экипаж, я раз за разом мысленно переживала все события недавнего застолья. Голова у меня шла кругом, а преследовавшая весь вечер тошнота обострилась до такой степени, что я начала подумывать, уж не захворала ли я всерьез. Возможно, мне не следовало уезжать на ночь глядя, но я не могла заставить себя провести еще несколько часов под крышей этого дома. Бразилец долго меня отговаривал, не хотел отпускать, навязывал услуги своего лекаря, но я наотрез отказалась, заявив, что дома найдется, кому меня подлечить, и что там я поправлюсь намного быстрее. Отвергла я и его предположение послать со мной вооруженную охрану. Сказала, что с Томасом мне ничего не страшно, что мы оба вооружены (я забрала у Джозефа пистолет) и отлично управимся сами.

Я без лишних церемоний попрощалась с хозяевами, ежеминутно сдерживая рвотные позывы, но когда коляска покатила по аллее, мне как-то сразу полегчало. Спазмы прекратились, дрожь прошла, и я немного расслабилась. Огромная луна повисла над горизонтом, озаряя окрестности мертвенно-бледным сиянием. Разжав стиснутые в кулаки пальцы, я с огорчением заметила на правой ладони два больших кровавых пятна. Сначала я подумала, что они от ногтей, но тут же поняла, что вижу рубиновые серьги, которые так и не успела примерить и о которых совершенно забыла.

Я поспешно убрала их в свой поясной кошелек и наклонилась вперед, напряженно вглядываясь в темноту между деревьями по левую сторону аллеи. Мерзкие твари по-прежнему осаждали клетку и с хриплым клекотом дрались между собой за право вонзить клюв в кровоточащую плоть ее узника. Их зловещие черные силуэты на фоне тропической ночи казались порождением мрака из бездонных глубин преисподней. Я приказала Томасу остановить лошадей и взвела курок пистолета. Мой первоначальный замысел заключался в том, чтобы выстрелом в воздух разогнать стервятников, однако, поразмыслив, я поняла, что ничего этим не добьюсь. Не пройдет и нескольких минут, как они снова вернутся к своему кровавому пиршеству. И я изменила решение. Тщательно прицелившись и молясь о том, чтобы пуля не угодила в железные прутья, я нажала на спуск. Вспугнутые громом и вспышкой гарпии [29] в панике заметались над раскачивающейся клеткой, беспорядочно хлопая своими мощными крыльями. Лошади заржали и понесли, а Томас, смертельно напуганный моим безрассудным поступком, еще и добавил им кнута, так что я до сих пор остаюсь в неведении, попала я в цель или промахнулась. Хочется надеяться, что все же попала и тем избавила страдальца от дальнейших мук.

Я не боялась темноты, но пистолет на всякий случай перезарядила. На Ямайке опасно путешествовать по ночам, хотя то же самое можно сказать и об Англии, где даже в наш просвещенный век существует немалый риск повстречать на своем пути шайку разбойников. Но предосторожности оказались излишними, и мы благополучно добрались до плантации. Я попросила Томаса высадить меня у конюшни и дальше пошла пешком. К моему удивлению, в доме не светилось ни одно окно, и на крыльце тоже никого не было. Поскольку мы с братом не собирались оставаться на ночь у соседей, что было обговорено заранее, я рассчитывала увидеть на крыльце Филлис и Минерву, ожидающих нашего приезда. Отсутствие обеих служанок показалось мне в тот момент довольно странным, но почему-то не насторожило, хотя ни та, ни другая прежде ни разу не допускали столь вопиющего пренебрежения своими обязанностями. Я зажгла свечу и отправилась на поиски.

Филлис я обнаружила на кухне. Она сидела за столом, прямая и неподвижная, как статуя скорбящей богородицы. Заметив меня со свечой в руке, Филлис торопливо вскочила и бросилась ко мне, но тут же в ужасе отшатнулась, закатив глаза, как будто увидела привидение. Я машинально ощупала лоб, щеки, подбородок… Господи, ожерелье Бартоломе! Совсем забыла, что оно все еще на мне.

— Что… что такое у вас на шее, мисс? — пролепетала служанка, запинаясь и дрожа от страха.

— Подарок бразильца, — пожала я плечами. — А ты что подумала?

— Что у вас перерезано горло. — Филлис понизила голос до шепота. — Мне на миг показалось, что я вижу смерть у вас за плечами, а вы — это не вы, а ваш призрак.

Все еще вздрагивая, она снова подалась мне навстречу, но не смогла сделать ни шагу и тяжело опустилась обратно на стул. Я привыкла считать Филлис сильной, уверенной в себе женщиной, неутомимой и неукротимой, и подобное проявление слабости с ее стороны не могло меня не встревожить. Поставив подсвечник на стол, я подошла к ней вплотную. Левой рукой она крепко прижимала к груди ворот своего балахона, разорванного и свисающего клочьями на спине и в нескольких местах запятнанного кровью. Филлис попыталась уклониться, стыдясь, вероятно, предстать передо мной в столь неприглядном виде, но я твердо настояла на своем и осмотрела ее с ног до головы.

— Кто это сделал? — Вопрос риторический, но я должна была услышать ответ из ее уст.

— Дьюк отхлестал меня своей плеткой.

— За что?

— Ни за что. Просто так. Потому что ему нравится бить и мучить других. — Она обреченно вздохнула и провела пальцами по покрасневшим глазам. Только вы не лезьте в это дело, прошу вас, мисс Нэнси. Вас оно не касается.

Вот уж дудки! Это мне решать, что меня касается, а что нет! Гнев нарастал стремительно, подкармливаемый воспоминаниями обо всех несправедливостях, с которыми мне довелось столкнуться за сравнительно короткий срок пребывания в этой благословенной и трижды проклятой стране. Я заставила Филлис отпустить ворот и обнажить спину. Вспухшие свежие рубцы кровавыми полосами накладывались на старые шрамы, образующие причудливый геометрический узор на плечах, лопатках и бедрах. На спине у нее в буквальном смысле не осталось живого места, а кожа больше походила на черепаший панцирь. Багровая волна ярости затмила мне глаза и помутила рассудок.

— Где этот мерзавец? — процедила я сквозь зубы.

— У себя дома. — Она подняла голову и посмотрела на меня. Филлис всю жизнь гордилась тем, что стойко сносила любые невзгоды и никогда не плакала, но сейчас у нее из глаз градом катились слезы. -Он увел Минерву. Я пыталась его остановить…

— Так вот почему он тебя избил!

— Да. Вы ничего не сможете сделать, мисс Нэнси. Лучше не вмешивайтесь. Вы скоро замуж выходите, зачем вам лишние неприятности?..

Голос Филлис предательски дрогнул, и она поспешно отвернулась, спрятав лицо в ладонях и содрогаясь всем телом в беззвучных рыданиях.

Я оставила ее предаваться своему горю и незаметно покинула дом, даже ни разу не скрипнув массивной входной дверью. За поясом у меня торчал заряженный пистолет, на губах играла вызывающая улыбка. Вы ничего не сможете сделать. Сколько раз и из скольких уст слышала я эту безнадежно унылую фразу?! Вот сейчас и посмотрим, так ли уж я бессильна!

Женщина Дьюка, худая, изможденная мулатка, сидела на корточках у очага, помешивая деревянной ложкой какое-то варево в чугунном котелке. Заслышав шаги за спиной, она повернула ко мне изборожденное морщинами лицо. Выглядела она старухой, но по годам могла быть совсем еще молодой. Женщины в неволе старятся скоро, а сломленные и утратившие волю к жизни еще быстрее. Бросив взгляд на пистолет у меня в руке, она вскочила на ноги и метнулась к двери.

Туманящее разум бешенство уступило место хладнокровной расчетливости, целиком направленной на осуществление моего замысла. Я тихонько прокралась вверх по лестнице, ступая мягко и бесшумно, как вышедшая на охоту кошка. Таилась я, как оказалось, напрасно: Дьюк был так сильно занят, что не услышал бы даже марширующий под окном пехотный полк, не говоря уже обо мне. На лестничную площадку падал свет, выбивающийся сквозь широкие щели в рассохшейся деревянной двери. Я приникла к одной из них и заглянула внутрь.

Он стоял на коленях на кровати спиной ко мне, навалившись волосатым торсом на извивающуюся под ним Минерву, и без труда, с утробным гоготом, предупреждая все ее попытки высвободиться из его медвежьих объятий. Длинные полусогнутые ноги полуобнаженной, в разодранном балахоне, девушки, раздвинутые под тяжестью тела насильника, упирались в матрас, голова билась об изголовье, из перекошенного ненавистью и отчаянием рта вырывалось шумное дыхание. Я толкнула дверь и вошла в комнату.

Минерва увидела меня первой. Глаза ее расширились в радостном изумлении. Дьюк удовлетворенно хрюкнул, истолковав, должно быть, ее реакцию в выгодном для себя свете. Он играл с жертвой, как хищный зверь с еще живой добычей, стремясь подавить в ней последние остатки воли к сопротивлению и от души наслаждаясь ее ужасом и беспомощностью, только распаляющими его гнусную похоть. Крепко ухватив гриву сальных волос, раскинувшихся поверх до черноты загорелой шеи и неестественно бледных по сравнению с ней плеч и спины Дьюка, я резким движением откинула его голову назад и приставила к виску ствол пистолета.

— Живо слезай с нее, мразь! — прошипела я ему прямо в ухо.

Вожделение в глубоко посаженных глазках старшего надсмотрщика сменилось животным страхом. Он попытался повернуть голову, но я тут же пресекла его поползновения:

— Не поворачивайся. Делай, как я сказала.

Щелканье взводимого курка заставило Дьюка снова дернуться. Он прохрипел что-то нечленораздельное, порываясь, надо думать, вступить в переговоры, но я не собиралась ни о чем с ним договариваться.

— Молчать!

Не стесняемая больше в движениях, Минерва гибким ужом выскользнула из-под все еще нависающего над нею тела, а Дьюк, видимо, счел этот момент подходящим, чтобы предпринять попытку к освобождению. Резко рванувшись в сторону, он потянулся за своей плетью, висевшей на спинке кровати. Еще мгновение, и она превратится в смертоносное оружие в его руках. Времени на раздумья не оставалось, и я без колебаний нажала на спуск.

15

Столько крови я еще никогда не видела и поспешно отвела глаза от бревенчатой стены, по которой медленно стекало на кровать и на пол содержимое черепа покойного мистера Дьюка. Едкий пороховой дым заполнял комнату, отзвуки выстрела эхом отдавались в моих ушах. Опустив пистолет, я растерянно оглянулась на Минерву. Я еще не успела свыкнуться с реальностью происходящего, и мне с трудом верилось, что все это дело моих рук.

— Я… я не хотела… — проговорила я, запинаясь. — Я… я никогда… никогда бы не смогла…

Я сказала неправду. Хотела. Смогла. И убила. Вышибла человеку мозги. Даже не человеку, а дьявольскому отродью, заслужившему стократ худшую казнь. Отчего же тогда я испытываю чувство вины и угрызения совести? Минерва, однако, отнюдь не разделяла моих сомнений. Она уже успела немного оправиться от потрясения и смотрела на меня с восхищением и благодарностью.

— Вам незачем оправдываться, и вы ни в чем не виноваты… — Минерва безуспешно старалась привести в порядок свое изорванное в клочья платье. — Сегодня вы спасли мне жизнь, потому что я твердо решила покончить с собой, если это животное добьется своего. И ни о чем не жалейте. Вы поступили правильно. Я сделала бы то же самое на вашем месте! Вы меня слышите? Понимаете?

Судорожно сглотнув, я безмолвно кивнула. Mинерва отпускала мой смертный грех, добровольно разделяя со мной его тяжесть, за что я буду вечно ей благодарна. После этого мы довольно долго молчали, просто сидели и смотрели друг на друга, мучительно сознавая, что прозвучавший несколько минут назад в провонявшей табаком и потом комнатенке выстрел провел невидимую черту между прошлым и будущим и навсегда изменил нашу прежнюю жизнь. Так скатившийся с горы камнепад перекрывает реку, вынуждая ее поменять русло. Так внезапно налетевший шторм относит судно далеко от намеченного курса. Нам еще только предстояло найти свой новый путь, и никто пока не мог сказать, куда он нас заведет.

Неожиданное появление на пороге Томаса и Филлис вывело нас из оцепенения. С первого взгляда оценив обстановку, великан кучер посерел лицом.

— Уходите отсюда, — прошептал он, извлекая пистолет из моих сомкнутых на рукоятке пальцев. — Скорее! Мы обо всем позаботимся.

Он положил свои сильные руки мне на плечи и заглянул в глаза. Лоб его пересекали глубокие борозды, лицо выражало одновременно тревогу и решимость, сомнения и страх, одобрение и осуждение и что-то еще, чего я так и не сумела определить. Филлис закутала Минерву в шаль, взяла нас обеих за руки и увела прочь из залитой кровью комнаты.

— Что они с ним сделают? — спросила Минерва.

— Скормят крокодилам, — ответила Филлис. -Они не брезгливые, все сожрут, даже такую падаль, как Дьюк. Ни кусочка не оставят. Он просто исчезнет, и никто никогда его больше не увидит.

В болотах между плантацией и берегом моря водилось множество крокодилов, и я часто видела их во время прогулок верхом. Огромные тупорылые твари, наполовину зарывшиеся в грязь и тину и греющиеся в солнечных лучах, поблескивающих на мокрой чешуе. Иногда кто-нибудь из них открывал пасть, демонстрируя ряды внушительных зубов, оскаленных в некоем подобии дьявольской усмешки.

— А его женщина не проболтается? — встревожилась я, опасаясь, что та может донести брату о случившемся.

— Она сильнее всех ненавидела Дьюка, — развеяла мои сомнения Филлис. — Это она привела Томаса, когда увидела тебя с пистолетом, и сейчас помогает ему избавиться от трупа. О ней можно не беспокоиться. У нас сейчас хватает более насущных проблем.

Мы сидели втроем за кухонным столом. Филлис встала, чтобы подбросить дров в очаг. После полуночи нередко холодает, и меня бил озноб — то ли от ночной прохлады, то ли от пережитого потрясения. Минерва принесла мне шаль, привычно предупредив мою невысказанную просьбу, хотя всем было ясно, что наши прежние отношения хозяйки и рабыни близятся к концу. Из нас двоих на ее долю выпало более тяжкое испытание, но оправилась она куда быстрее. Минерва вообще сильнее меня по натуре, и во многих случаях берет на себя роль лидера.

— Мы можем инсценировать ограбление, — предложила я. Не бог весть какой гениальный план, но надо же было хоть что-то придумать до возвращения брата. — Томас передал мне ключи Дьюка. Я открою сейф в конторе, возьму деньги, раскидаю бумаги, и все будет выглядеть так, будто это он их забрал и сбежал в Порт-Ройял.

Минерва одобрительно кивнула, но Филлис со мной не согласилась.

— Он теперь отдыхает в обществе крокодилов, и по этому поводу вам больше незачем беспокоиться, — покачала она головой. — Дьюк — это мелочь по сравнению с тем, что я предвижу для вас впереди. — Время от времени на Филлис «находило», и тогда у нее открывался дар прорицательницы — как порыв ветра, как первый шквал, предвещающий жестокий шторм.

Среди рабов Филлис пользовалась заслуженной репутацией искусной знахарки и умела много такого, что могло показаться невероятным. Эти познания и умение она приобрела еще в детстве. Африканская магия, которую невольники на плантации называли обеа. Не имея другой веры, они придерживались своих прежних языческих убеждений. Я узнала об этом от Минервы, как-то поведавшей мне по секрету, что мать может провидеть будущее в облаках, огне, дыме и даже в ветвях и листве деревьев на фоне неба. Но магия эта только для негров. Белому человеку она очень опасна. Я приняла ее слова к сведению и лишних вопросов задавать не стала.

Перед тем как отправиться к Дьюку выручать Минерву, я обратила внимание на странную перемену, произошедшую с Филлис. Прекратив рыдать, она уставилась остановившимся взглядом на золотисто-красное пламя горящей на столе свечи. Быть может, тогда ее и посетило видение, о котором она только что упомянула?

— И что же ты предвидишь, мама? — насторожилась Минерва.

— Я вяжу бразильца Бартоломе. Человека с черным сердцем. — Она бросила на меня осуждающий взгляд. — Сейчас же сними!

Я автоматически коснулась рукой горла. Рубиновое ожерелье все еще оставалось у меня на шее. Нащупав замочек, я расстегнула его и положила драгоценность на стол.

— Ты должна от него избавиться. Эти камни тоже обеа. В них заключена твоя смерть. Я видела и знаю, когда, где и как это случится. Если ты останешься здесь, он заставит тебя выйти за него замуж. А потом убьет…

— Что же мне делать? Я не могу избежать этого замужества. Во-первых, брат не позволит, во-вторых, Бартоломе пустит по миру всю мою семью, если я отвечу ему отказом. У меня нет выхода.

— А вот тут ты ошибаешься. Слушай меня, и слушай внимательно!

Предложенный Филлис план показался мне дерзким и рискованным, но вполне осуществимым. С жаром обсуждая его, я с восторгом ощущала, как легко становится у меня на душе — пожалуй, впервые за несколько месяцев. Минерва интуитивно почувствовала мое изменившееся настроение и приветствовала эту перемену широкой, открытой улыбкой — такой же, как в те счастливые дни, когда мы бок о бок скакали верхом сквозь лесные заросли и бездумно плескались обнаженными в горных реках и заводях.

Я слово в слово исполнила все наставления Филлис. Все, за одним исключением: я так и не смогла заставить себя избавиться от рубинов. Сейчас я горько сожалею о своем безрассудном поступке. Мне следовало прислушаться к умудренной годами и опытом женщине и выбросить камни в болото по соседству с телом Дьюка. Было в них что-то сатанинское, как и в их предыдущем владельце. Последующие события показали, что Филлис была права. И в этом, и во многом другом.

А ведь я и сама кое-что видела: недаром серьги в ладони показались мне каплями крови. То было предзнаменование, только я в тот момент не сочла его таковым или просто не пожелала истолковать должным образом. Рубины были баснословно ценны, и отказываться от них было бы неразумно. В час нужды они еще могут пригодиться. Вспомнились мне и слова бразильца:

«Я питаю особое пристрастие к драгоценным камням. Они не ветшают, не тускнеют и не теряют в цене. Их легко унести, спрятать и держать при себе, и они никогда тебя не подведут».

Незаметно от Филлис я забрала ожерелье со стола и спрятала в поясной кошелек вместе с сережками. Потом мы с Минервой переоделись в мужское платье и незадолго до рассвета покинули плантацию. Томас ехал впереди, показывая дорогу, а мы следом за ним. Филлис на вьючном муле замыкала процессию. Мои седельные сумки раздувались от золота и серебра. Я без зазрения совести выгребла все содержимое сейфа в конторе, посчитав эту операцию справедливой компенсацией за свой фактический отказ от наследства. Там же я обнаружила два письма: одно было адресовано мне и надписано хорошо знакомым с детства почерком, другое содержало упомянутое Дьюком послание отца, в котором подтверждались мои права на владение «Источником». Первое я спрятала на груди, с тем чтобы прочесть позже, на досуге, а ознакомившись со вторым, уже не стеснялась и не оставила Джозефу даже медного фартинга [30].

Пускай считает, что мы с Дьюком ограбили его и вместе сбежали, и вообще думает что угодно, — мне на него наплевать! Все равно ему в жизни не догадаться, где меня искать.

Мы решили присоединиться к маронам.

ЧАСТЬ IV

СРЕДИ ИЗГОЕВ

16

К восходу солнца мы оставили плантацию далеко позади и поднялись довольно высоко в горы, откуда открывалась великолепная панорама раскинувшейся внизу равнины. Квадратные делянки сахарного тростника сжались до размеров носовых платочков, а господский дом и окружающие его постройки казались нагромождением детских кубиков. Не желая рисковать при свете дня, Томас свернул в лес, и дальнейший путь мы продолжали под сенью узловатых и причудливо изгибающихся горных сосен, обильно произрастающих на восточных склонах гряды.

Чем дальше мы углублялись в горы, петляя по едва заметной тропинке, тем глуше и первозданней становилась окружающая местность. Нам часто попадались большие осыпи красного глинозема, перемешанного с валунами и обломками скал. В таких местах следовало соблюдать сугубую осторожность: рыхлая, еще не успевшая слежаться почва легко начинала скользить и уходила из-под копыт ступающих по ней лошадей. Наконец мы добрались до вершины, рассчитывая увидеть по ту сторону водораздела нечто похожее на покинутые предгорья, но вместо этого нашему взору открылась цепь глубоких ущелий, заполненных клубящимся туманом. Его рваные клочья время от времени вырывались из глубинного плена, взмывая ввысь над теснинами, подобно струйкам пара над кипящим котлом. Чтобы продраться сквозь густо поросшие мхами и лишайниками и перевитые лианами заросли, нам приходилось низко опускать головы и прижиматься к лошадиным гривам. Незнакомые кустарники с остроконечными листьями облепляли бесплодные скалы, непонятно откуда черпая жизненные соки. В конце концов нам пришлось спешиться и спускаться по крутому склону, ведя лошадей в поводу. Перейдя протекающий по дну каньона стремительный ручей, мы вновь начали подниматься к следующему перевалу, за которым нас ждало очередное ущелье.

К полудню я потеряла счет подъемам и спускам, с унылой регулярностью сменяющим друг друга, и смертельно устала, поэтому очень обрадовалась, когда Томас объявил привал. Мы остановились на отдых на берегу широкой реки. Напоили животных, напились сами и обмыли живительной влагой многочисленные порезы, царапины и волдыри от укусов москитов и других жалящих насекомых. Филлис нарвала каких-то листьев и велела нам всем натереться их соком, отпугивающим, по ее словам, кровососущих тварей, тучами вьющихся на дне ущелья и слепо атакующих все, что движется.

Филлис и Минерва пошли в лес набрать свежих фруктов, Томас отправился на разведку, а я присела на гладкий камень и достала из-за пазухи заветное письмо. Оно было распечатано и выглядело так, будто его сначала скомкали и хотели выбросить, но потом передумали и снова разгладили. Отдельные абзацы различались цветом чернил и толщиной перьев и писались, очевидно, в разное время, когда у автора появлялась потребность что-то добавить или дополнить.

Моя дражайшая Нэнси!

Много раз я садился за стол с намерением написать тебе письмо. В голове все складывается превосходно, но стоит мне взять в руки перо, как мысли и слова куда-то улетучиваются. У меня такое чувство, что ты уже больше не та Нэнси, которую я знал. Я получил твое письмо, написанное на борту «Салли-Энн», и очень обрадовался, узнав из него, что ты ни в чем не виновата, а возникшие между нами недоразумения целиком на совести твоей мачехи и братьев. Я был счастлив и окрылен, разделяющий нас океан казался мне мелкой лужицей, но позже прослышал, что ты собираешься замуж за плантатора, и теперь даже не представляю, что мне думать и как быть.

По странному капризу судьбы, эскадра наша направлена на Ямайку, но если верить твоему старшему брату Генри, ты будешь связана супружескими узами задолго до того, как мой корабль бросит якорь в гавани Кингстона. А ведь я так надеялся, что ты все-таки станешь моей! Я получил повышение и служу теперь первым лейтенантом на линейном корабле третьего разряда «Орел» под командованием капитана Дунстана. Жалованъе и процент с призовых мне тоже увеличили, и я счел свои изменившиеся обстоятельства достаточным поводом нанести визит новому главе вашего семейства и просить у него твоей руки. Но когда я изложил ему свои намерения, тот сообщил, что ты уже обручена с другим, и тем самым развеял в прах все мои мечты и чаяния. Ты снова ускользнула от меня, как корабль из гавани с утренним приливом. Но я не смею ни в чем винить тебя, Нэнси. Ты так прекрасна, что тебя невозможно не полюбить. И если вышеупомянутый плантатор сумел завоевать твое сердце, как утверждает Генри, мне остается лишь пожелать вам обоим счастья и благополучия.

Но я хочу, чтобы ты знала, что моя любовь к тебе навсегда останется неизменной. И коль не суждено нам быть вместе, я до конца дней своих останусь неженатым. Я посвящу жизнь службе во флоте и приложу все усилия, чтобы честно выполнить свой воинский долг. Нам поручено по прибытии в Кингстон заняться очисткой Карибского моря от пиратов. Надеюсь, это задание удержит мой корабль вдали от берегов, потому что для меня было бы невыносимой пыткой не видеться с тобой, будучи совсем рядом. Ты найдешь меня, если захочешь, в самой гуще драки, и если долг потребует от меня наивысшей жертвы, я без колебаний принесу ее на алтарь Отечества. Больше мне терять нечего.

Р.S. Навсегда остаюсь твоим преданным другом. Если тебе когда-либо потребуется помощь, можешь смело на меня рассчитывать.

Любящий тебя и верный до гроба

Уильям

Я читала и перечитывала эти строки сквозь туманившую взор пелену слез. Как могли 6pатья столь вероломно поступить со мной, с нами? Похоже, Уильяму сообщили о моем предстоящем замужестве гораздо раньше, чем поставили в известность меня, и теперь он считает, что я для него безвозвратно потеряна. Никогда не прощу им того, что они разрушили не только мою, но и его жизнь!

Немного успокоившись, я попыталась трезво обдумать сложившееся положение. Итак, Уильям сейчас находится где-то рядом, возможно, всего в нескольких десятках миль от меня. Эх, знать бы об этом раньше! Я сбежала от Бартоломе и Джозефа, но бегство ни на шаг не приблизило меня к любимому. Скорее отдалило, как ни прискорбно было мне сознавать это. Я добровольно поставила себя вне закона, и как, скажите на милость, сможет он теперь меня отыскать? А если и отыщет каким-то чудом, захочет ли иметь дело с беглянкой в мужском платье и с обагренными кровью руками? Мне ведь придется все ему рассказать, потому что солгать Уильяму я никогда бы не решилась. Подавленная ужасом и безысходностью ситуации, я горько разрыдалась, не замечая, как расплываются чернила и расползается бумага от хлынувших слез. Вовремя спохватившись, я сложила промокшее письмо и убрала в кошелек.

Переждав дневную жару, к вечеру мы опять пустились в путь, следуя вдоль берега вверх по течению реки. Высокие отвесные стены каньона, покрытые густой порослью, спускавшейся до самой воды, сплошь утопали в зелени. В листве деревьев и кустарников перекликались на все лады невидимые птицы. Их пронзительные крики, громким эхом отдающиеся в прибрежных скалах, звучали пугающе и тревожно, заставляя порой лошадей всхрапывать и вставать на дыбы. За весь день мы не встретили ни одной живой души и не заметили по дороге никаких признаков человеческого обитания, но перед самым закатом у меня возникло странное ощущение, будто за нами кто-то следит.

Томас, по всей видимости, тоже испытывал нечто подобное. Он все чаще останавливался и подолгу оглядывался по сторонам, то ли плохо ориентируясь, то ли опасаясь завести нас в ловушку. Сразу за очередной излучиной петляющей реки мы наткнулись на преградившую нам путь отвесную стену, окутанную каким-то зловещим безмолвием. Даже вездесущие пернатые прекратили свою перекличку. Я смотрела во все глаза, но не находила и намека на проход в сплошных зарослях у подножия, куда ныряла уходящая под землю река. Неужели мы все-таки заблудились?

Томас, однако, придерживался на сей счет иного мнения. Уверенно подойдя к скале, он раздвинул руками зеленый полог из растений, за которым обнаружилось темное зияющее отверстие, достаточно большое, чтобы завести туда животных. Лошади упирались и шли неохотно, поэтому Томас долго гладил и уговаривал каждую по отдельности, прежде чем те решились войти внутрь. Особенно много хлопот доставил строптивый мул Филлис, которого пришлось затаскивать силком.

В пещере было темно и сыро, но вскоре проход начал расширяться, а своды уходить вверх, поднимаясь над нашими головами до высоты соборного купола. Сквозь невидимые амбразуры под потолком пробивался дневной свет. Животные по-прежнему чувствовали себя неуютно, то и дело вздрагивая и прядая ушами, мы же с любопытством озирались по сторонам, с восторженным изумлением вглядываясь в гротескные фигуры и фантастические формы, застывшими водопадами покрывающие скальную поверхность. Затянувшая свод паутина свисала широкими простынями, такими же тонкими и хрупкими, как табачные листья в сушильном сарае. В каждом углублении поблескивала вода, капавшая сверху с размеренной регулярностью тикающих часов и словно отсчитывавшая время нашего путешествия вдоль русла подземной реки. И вот, наконец, впереди замаячил слабый изумрудный свет, знаменующий конец туннеля и выход наружу.

Пробивавшиеся сквозь листву нависающих над рекой деревьев солнечные лучи волшебным образом преображали окраску воды, создавая впечатление, будто мы шагаем по расплавленному нефриту. Через некоторое время деревья поредели, и мы обнаружили, что находимся в обширной долине, чем-то напоминающей донце глубокой чаши и со всех сторон окруженной холмистой грядой, густо поросшей лесом. Тумана здесь и в помине было, а удивительно ароматный воздух буквально звенел от жужжания медоносов и мелодичных трелей бесчисленного множества разнообразных птиц с пестрым оперением.

— По-моему, мы окружены, — шепнула я на ухо Минерве. — Только я почему-то никого не вижу.

— Протри глаза! — насмешливо фыркнула мулатка.

Свои методы маскировки здешние обитатели довели до высочайшей степени совершенства. Искусно сплетенные из травы и веток накидки позволяли ям естественным образом сливаться с окружающей средой. Сохшие на берегу каноэ походили на вынесенные течением бревна. Легкие плетеные хижины, крытые пальмовыми листьями, прятались в тени у подножий деревьев, раскинувших над ними непроницаемым пологом свои развесистые кроны. Обрабатываемую землю разбили на лоскутные участки, каждый из которых был так мал, что ничем не выделялся среди прочей растительности. С гребня или склона кольцевой гряды ни один посторонний наблюдатель не смог бы обнаружить каких-либо признаков человеческого жилья. Если столь тщательные меры предосторожности покажутся кому-то надуманными и излишними, позволю вам напомнить, что только с их помощью мароны сумели выжить и сохранить в неприкосновенности свою затерявшуюся в горах деревню. Даже среди направленного на нас оружия не было огнестрельного: только метательное, колющее и рубящее, пусть примитивное, зато бесшумное и идеально приспособленное для применения в лесных зарослях.

Тяжелое копье вонзилось в песок у ног лошади Томаса. Мимо моего уха просвистела стрела, всколыхнув потоком воздуха прядь волос на виске. Мы неподвижно замерли, отлично понимая, что пока нас только предупреждают, но прикончат, не задумываясь, если наше поведение чем-то им не понравится. Томас отстегнул тесак и бросил на землю. Мы последовали его примеру, сложив рядом все свое вооружение. Только после этого жеста доброй воли воины позволили себе выйти из укрытий и приблизиться. Впрочем, до полного доверия и взаимопонимания было еще далеко: копья и луки с наложенными на тетиву стрелами они держали наготове. Я с любопытством рассматривала украдкой толпу маронов, являвшую собой невообразимое смешение самых разных человеческих типов и рас. Угольно-черные коренные африканцы стояли бок о бок с длинноволосыми индейцами, чьи свирепые физиономии отливали красной медью; мулаты и метисы почти не отличались цветом кожи от смуглых испанцев. Среди маронов я с некоторым удивлением заметила и с полдюжины бледнолицых уроженцев Британских островов. Обуви никто из них не носил, одеждой им служили живописные лохмотья или набедренные повязки, но выглядели они устрашающе и производили впечатление вполне боеспособной команды.

Вперед выступил предводитель шайки — обнаженный до пояса здоровяк в рваном и выцветшем клетчатом шотландском килте [31].

Плотный и коренастый, с огненно-рыжей шевелюрой и такой же бородой, обрамляющей широкое, до черноты загорелое лицо, он смерил нас подозрительным взглядом и рявкнул густым басом:

— Кто такие? Что вам здесь нужно?

— Нам нужен Герой, — спокойно ответил Томас. — Мы нуждаемся в помощи.

— Даже так?! — притворно изумился рыжий, с ухмылкой скрестив на груди волосатые руки. — Только вот заявились вы не ко времени. Герой нынче отсутствует, по делам в город подался. Да и с какой стати ему помогать каким-то бродягам вроде вас?

— Меня зовут Томас. Я его сын и прошу у отца защиты и покровительства для себя и своих спутников. Это Филлис, его добрая знакомая. Ее дочь Минерва. И…

Томас на миг замялся, что сразу же насторожило вожака. Шагнув ко мне, он грубо потребовал:

— Живо отвечай, как твое имя?

— Нэнси Кингтон, с плантации «Источник», — пролепетала я, не смея поднять глаз на его зверскую физиономию.

— А меня звать Тим Мак-Грегор, — хохотнул шотландец, — и откуда я взялся, никому доподлинно не известно. Пока Героя нет, я здесь за главного. — Почесав грязной пятерней бороду, он внезапно нахмурился, и зрачки его голубых глаз угрожающе сузились. — Постой-ка, ты говоришь, твоя фамилия Кингтон? А покойный хозяин «Источника» случайно не твой папаша?

Я молча кивнула, безуспешно пытаясь угадать, чем может обернуться для меня это роковое признание.

Мак-Грегор громогласно расхохотался.

— В таком случае мы тебя, пожалуй, продадим. — Он обвел повеселевшим взглядом обступивших нас маронов. — Как вам нравится такая идея, друзья? Продать в рабство дочку рабовладельца?

17

Предложение шотландца вызвало всеобщее оживление и продолжительную дискуссию, но мнения разделились, и нас решили оставить в покое до возвращения Героя. Отвели в центр деревни и приказали сидеть смирно и ждать. Появление атамана рассеяло все сомнения касательно нашей участи.

Предводитель маронов оказался великолепно сложенным мужчиной почти двухметрового роста с темной, как тропическая ночь, кожей и литыми мускулами. Щеки его покрывали традиционные племенные шрамы и татуированные знаки. Из головной повязки поверх густых и жестких курчавых волос торчало длинное ярко-красное перо из хвоста попугая. Открытая, добродушная улыбка на губах Героя странно контрастировала с пылающим в глубине его зрачков огнем. Скудный наряд из перехваченных широким кожаным поясом рваных парусиновых штанов как-то не очень соответствовал облику вождя, но его мощная фигура с поистине королевской осанкой подавляла величием и внутренним достоинством прирожденного лидера. Заметив Томаса, он громко вскрикнул от удивления, а при виде Филлис бросился к ней, приветствуя радостным смехом и теплым рукопожатием.

— Добро пожаловать, сестра! Ты все-таки решилась присоединиться к нам, но почему так долго раздумывала?

Внимательно выслушав их рассказ, Герой отправился вместе с мужчинами обсуждать нашу дальнейшую судьбу. Пользуясь среди своих непререкаемым авторитетом, он все же не мог не считаться с мнением других, поскольку у маронов существует обычай: все важные проблемы решать на общем собрании. Мы снова остались одни на небольшой поляне посреди деревни. Какое-то время нам никто не докучал, но вскоре из окружающих прогалину хижин начали выбираться голые ребятишки всех возрастов, от годовалых младенцев до подростков, окружая нас и разглядывая с нескрываемым интересом. Вслед за ними высыпали на поляну матери. Разогнав детей по домам шлепками и угрозами, сами женщины остались снаружи, снедаемые, вероятно, тем же жгучим любопытством, что и их шустрые чада.

Двое из них узнали Филлис и обратились с приветствием на незнакомом языке их далекой и навсегда утраченной родины. Филлис отвечала им на том же гортанном наречии. Я не понимала ни слова, но речь, видимо, шла о каких-то серьезных вещах, потому что она то и дело кивала на меня и Минерву, а собеседницы хмурились, качали головой и сочувственно цокали языком. Затем они покинули нас и вернулись к остальным, обступившим их тесной толпой. Выслушав знакомых Филлис, женщины разбежались по своим хижинам, но тут же потянулись обратно, неся в руках кожаные бурдюки со свежей водой, кукурузные лепешки и глиняные горшки с кашей, щедро сдобренной тушеным мясом, овощами и бобами. Съестного оказалось так много, что Филлис пригласила всех присутствующих присоединиться к трапезе и незаметно подмигнула мне.

— Ну вот, моя милая, можешь больше ни о чем не беспокоиться. Что там надумают мужчины, уже не имеет значения. Все уже решено без них!

Слова ее оказались пророческими. Нам позволили остаться и приняли в общину. Я никогда прежде не видела Филлис такой довольной и счастливой. Она перестала смотреть на мир затравленным взглядом, морщины на ее лице разгладились, и оно приобрело спокойное, умиротворенное выражение. Герой и его жена приютили нас на первое время, но нам хотелось как можно скорее обзавестись собственным домом. Строили его всей деревней. Жили мароны в незамысловатых сооружениях из обмазанных глиной плетеных ивовых прутьев и пальмовых листьев, но у каждой хижины имелся свой маленький дворик и сад, дающий обильный урожай плодов хлебного дерева, бананов, лимонов, апельсинов, ананасов, манго, папайи и других фруктов. Мужчины расчистили клочок земли под строительство и садовый участок, а женщины помогли возвести стены, настелить пол и покрыть крышу. Оглядев новостройку со всех сторон, Филлис удовлетворенно вздохнула и призналась:

— У меня такое ощущение, будто я вернулась домой, в Дагомею!

Мы вскопали небольшой огород, в котором посадили ямс, сладкий картофель, маис и маниоку. Саженцы фруктовых деревьев начнут плодоносить только на следующий год, но соседи обещали до той поры снабжать нас провизией в обмен на посильную помощь в обработке их угодий. Нет, мы вовсе не были кому-то в тягость. Пищи хватало на всех с избытком, в том числе мясной. Свиньи и куры свободно бродили по деревне и ее окрестностям в поисках подножного корма, а расплодившиеся козы до того обнаглели, что детям приходилось то и дело выгонять упрямую скотину с семейных делянок.

Идиллическое существование на лоне природы оказало благотворное влияние как на дух и настроение Филлис, так и на ее внешность. Кожа, прежде серая и тусклая, с каким-то нездоровым пыльным оттенком, приобрела благородный лоск, а неестественная худоба сменилась приятной полнотой. Отбросив и преодолев былые страхи, она заново научилась улыбаться, смеяться и радоваться жизни. Томас тоже не терял времени даром. Быстро нашел подружку под стать себе ростом — тихую и застенчивую молодую женщину родом из Сенегала — и перебрался в ее хижину. Судя по его довольной физиономии, все у него складывалось наилучшим образом.

Мы с Минервой всегда спали рядом. Просыпаясь среди ночи, я подолгу лежала с открытыми глазами и вслушивалась в ее безмятежно-ровное дыхание. Я наслаждалась вновь возникшей между нами близостью и в то же время ужасно боялась, что обретенное счастье окажется хрупким и недолговечным. Интуитивно ощущая нависшую над нами угрозу, я утратила покой и сон и все чаще бодрствовала до первых петухов в мучительных раздумьях о том, как же ее избежать. Прошло уже несколько недель с момента нашего появления в горном убежище, но угнетающее чувство близкой опасности не только не отпускало меня, но и нарастало с каждым днем.

Как-то раз мне приснился кошмарный сон, от которого я пробудилась в холодном поту и до самого рассвета дрожала от страха, уставясь в потолок и не осмеливаясь вновь сомкнуть глаз. Этот кошмар потом преследовал меня на протяжении долгих месяцев и навсегда врезался в память, но из того первого сна я запомнила только обрывок фразы, произнесенной хриплым, зловещим шепотом:

— Он идет за тобой…

Я услышала его столь же ясно и отчетливо, как наяву, и проснулась вся мокрая, с бешено колотящимся в груди сердцем. Кто-то прижался ко мне и обнял, дыша прямо в ухо.

— Что с тобой, Нэнси? — послышался в темноте встревоженный голос Минервы.

Должно быть, я вскрикнула, просыпаясь, и разбудила ее.

— Мне приснился страшный сон, — с трудом выговорила я, превозмогая дрожь; возможность поделиться с близким человеком позволила мне немного успокоиться и перевести дыхание. — Даже не сон, а что-то похожее на видения твоей матушки. Они ищут меня, Бартоломе и мой брат Джозеф. Я это точно знаю! Даже сейчас они охотятся за мной и не успокоятся, пока не нападут на след. Из-за меня всем жителям деревни грозит смертельная опасность. Я не могу здесь больше оставаться и должна уйти.

Минерва надолго замолчала. Подобно матери и другим соплеменникам, она истово верила в вещие сны и восприняла мои слова серьезно.

— Может, все не так уж и плохо? — произнесла она наконец с надеждой в голосе. — С чего ты взяла, что они нас непременно найдут?

— Дьюк говорил, что у бразильца есть свора собак, специально обученных выслеживать беглых рабов. К тому же он достаточно богат, чтобы нанять целую армию шпионов.

— Все это так, но обнаружить наше убежище совсем не просто, — возразила Минерва. — Сколько лет уже ищут, и все никак найти не могут!

— Раньше у них не имелось веских причин усердствовать в его поисках. Существование маронов раздражало плантаторов, но не очень их беспокоило. С моим появлением здесь все изменилось. Я чистокровная англичанка, наследница крупного состояния да еще и сбежавшая невеста в придачу. Тут замешаны большие деньги и большие амбиции. Уверяю тебя, они из кожи вон вылезут, лишь бы вернуть меня обратно!

— Но лагерь хорошо защищен, — привела еще один довод в поддержку своей позиции Минерва. — А на худой конец мы всегда можем укрыться в пещерах.

— И чего мы этим добьемся, кроме того, что спасем свои шкуры? Они срубят под корень политые нашим потом сады и сожгут наши дома, оставив на их месте бесплодное пепелище. Нет, я не вынесу, если такое случится по моей вине! — Я приподнялась на локте, пытаясь разглядеть во мраке лицо подруги. — Сердце мое обливается кровью при мысли о том, что мне придется расстаться с тобой и Филлис, но я не могу поступить иначе.

— Когда ты собираешься нас покинуть? — спросила она после паузы.

— Пока не решила, но лучше не затягивать с отъездом. Каждый лишний день, проведенный мною в деревне, только приближает и увеличивает опасность.

Естественно, после такого разговора мы обе так и не смогли больше уснуть. Минерва встала с первыми лучами солнца и растопила очаг. По утрам в горах нередко случаются заморозки, и воздух прогревается в достаточной степени лишь ближе к полудню. Закутавшись в одеяло, я тоже подсела к огню и с удовольствием выпила чашку заваренного Минервой горячего, ароматного чаю.

— Если ты уедешь, — сухо бросила она через плечо, не глядя на меня, — я отправлюсь с тобой.

— О чем ты говоришь?! — возмущенно воскликнула я. — Что это вдруг на тебя нашло? Твое место здесь, рядом с матерью и соплеменниками. Без меня вы будете в безопасности и заживете спокойно и счастливо.

Должна признаться, что великодушное предложение Минервы обрадовало меня и тронуло до глубины души. Меня страшила неизвестность, пугало туманное будущее, и я совершенно не представляла, куда направиться и как перенести разлуку со ставшими мне родными и близкими людьми. Господи, какая же я эгоистка и почему все время думаю только о себе?! Я приводила все новые и новые аргументы, с жаром убеждая подругу, что ей незачем ехать со мной и она просто обязана остаться с матерью. Минерва слушала меня с непроницаемым выражением лица, а когда я окончательно выдохлась, едва заметно покачала головой и твердо заявила:

— Все, что ты сейчас говорила, не имеет значения. Либо мы обе остаемся здесь, либо уезжаем вместе!

18

Худшие мои опасения получили подтверждение уже на следующий день. Тим Мак-Грегор вернулся со свежими новостями из Порт-Ройяла, куда он частенько наведывался под видом мелкого разносчика. Очень удобное прикрытие, позволяющее не только добывать полезную информацию, но и приобретать для общины материю, стальные ножи, порох, свинец и другие товары, которые мы не могли производить самостоятельно. Во время последней вылазки шотландец чуть не угодил в лапы стражников. За ним гнались, но ему посчастливилось оторваться от преследователей. Отдышавшись и придя в себя, Тим сообщил, что за любые сведения обо мне и похитивших меня беглых рабах назначена крупная награда.

Выходит, официально я считаюсь похищенной. Надо же! Мне и в голову не приходило, что они додумаются до такого абсурда.

— Не дай бог, ежели кого из наших схватят, — продолжал Мак-Грегор. — Такую казнь измыслят, что лучше, не дожидаясь, самому повеситься. Тут ведь еще и бразилец замешан. Этот ублюдок ни перед чем не остановится! Объявил, что заплатит за головы похитителей вдвое больше властей, а за живых и вовсе озолотит. Ох, не нравятся мне его посулы! Как бы кто не соблазнился.

Почесав бороду, шотландец обвел собравшихся сумрачным взглядом. Эти люди были изгоями общества, беднейшими из бедных. Последний городской нищий был богачом по сравнению с ними. А предложенное Бартоломе вознаграждение составляло такую сумму, которая могла любого ввести в искушение. Но даже если среди них не найдется предателей, деревня все равно обречена. Рано или поздно бладхаунды бразильца отыщут убежище маронов, и тогда…

Сообщение Мак-Грегора сильно обеспокоило Героя. Он приказал удвоить караулы и выставить дозорных на дальних подступах к лагерю, но принятые меры не могли рассеять сгустившуюся над ним атмосферу тревожного ожидания и всеобщей подозрительности. Привычный патриархальный уклад рушился на глазах у людей, со страхом взирающих в будущее, не сулящее им ничего хорошего, кроме новых потрясений. И все это из-за меня!

— Давай попросим матушку погадать, — предложила как-то Минерва. — Филлис мудрая, она подскажет, что делать.

Темнокожие мароны, еще не утратившие связь со своими африканскими корнями, относились к ней с уважением и часто обращались с просьбой или за советом. Наличие у нее провидческого дара не вызывало у них сомнений и не внушало суеверной боязни, присущей их товарищам европейского происхождения. Я рассказала Филлис о приснившемся мне кошмаре. Она молча достала свои колдовские принадлежности, расстелила на земляном полу хижины кусок материи и обрызгала его пальмовым вином. Затем вынула из мешочка четыре ярко-красных пера из хвоста попугая и аккуратно расположила по краям таким образом, чтобы острия их были направлены во все стороны света. Высыпав на ткань пригоршню мелких ракушек и семян из покрытого глазурью горшочка, Филлис простерла руки над россыпью и забегала по ней глазами, словно читая понятную ей одной страницу книги будущего. Закончив, она окинула меня сочувственным взглядом.

— Я не открою тебе ничего нового, — сказала Филлис. — Ты уже сама решила, как следует поступить. Ты должна уйти. Сон твой вещий: он совсем близко и если найдет тебя здесь, среди нас, то всех предаст лютой смерти.

— Я пойду с ней, — объявила Минерва. Я попыталась возразить, но она повелительным жестом заставила меня умолкнуть. — Я тоже приняла решение и не отступлюсь от него. Но нам нужен твой совет, матушка. Куда нам идти? Что делать? Как избежать погони?

Филлис принялась раскачиваться из стороны в сторону, закрыв глаза и сложив руки на коленях.

— Я вижу ваш путь, — сообщила она, выйдя из транса и повернувшись к нам. — Вы двое тесно связаны между собой. Очень тесно. Вам известно об этом?

Мы дружно кивнули. Смерть Дьюка так сблизила нас, что мы не раз без стеснения и ложного стыда вспоминали и обсуждали случившееся в ту памятную ночь. Мы не пытались делать вид, будто ничего не произошло: что было, то было, и никуда от этого не денешься. Минерва стала невольной свидетельницей совершенного мною убийства. Она видела дымящийся пистолет у меня в руках, мое забрызганное кровью лицо и багровые пятна на тыльной стороне ладони, которой я машинально провела по лбу. А мне никогда не забыть безобразную сцену насилия, которому она подверглась на моих глазах. Вы спросите, как можно вообще говорить вслух о подобных вещах? Что ж, попробую дать ответ. Совместно пережитые страдания и невзгоды порой объединяют совершенно чужих людей до такой степени, что они становятся родными по духу, двумя половинками одного целого, между которыми не бывает недомолвок и возможна только предельная откровенность. Так получилось со мной и Минервой: наши породнившиеся души связали нас неразрывными узами, еще более прочными, чем отношения между близнецами или матерью и ребенком.

— Мне очень больно расставаться с тобой, доченька. — Филлис нежно провела кончиками пальцев по ее лбу, щекам, подбородку, как будто стараясь, подобно слепому, запомнить все контуры лица Минервы. — Но я точно знаю, что тебе не место в этой глухомани. Да ты и сама чувствуешь то же самое. Когда они придут, вы обе отправитесь с ними.

«С кем это, с ними?» — едва не сорвалось с моих губ, но предостерегающий взгляд Минервы заставил меня прикусить язык. Филлис тяжело поднялась на ноги.

— Ступайте и ждите знака. — Мы направились к выходу, но Филлис окликнула меня и попросила вернуться. — Ответь мне, пожалуйста, на один вопрос, Нэнси. Та вещица, которую он подарил, все еще у тебя? — Она имела в виду рубиновое ожерелье. Я покачала головой, радуясь втихомолку, что в хижине полумрак и не видно краски, залившей мне лицо. — Только не лги, я не ради пустого любопытства спрашиваю! — строго предупредила она, глядя мне прямо в глаза.

— Я не лгу! — с жаром воскликнула я и сразу почувствовала, что Филлис мне не поверила.

— Я уже говорила однажды и повторяю снова: избавься от нее! Пока она с тобой, его будет притягивать к тебе, как железо к магниту. И поторопись, пока не поздно.

Я последовала ее совету. Точнее говоря, попыталась это сделать. В близлежащих скалах я видела несколько узких расщелин глубиной в сотни метров. Достав из кошелька ожерелье, я занесла руку над пропастью, но так и не смогла заставить себя разжать пальцы, в очередной раз завороженная дивной красотой и несравненной игрой камней.

Я не выдержала испытание, назначенное мне Филлис.

19

— Пираты! Пираты идут! — вопил во всю глотку ворвавшийся в деревню голопузый мальчишка, за которым едва поспевал другой, чуть помладше и пониже ростом.

Они неслись бегом от самого побережья, но пираты передвигаются быстро, и их появления следовало ожидать уже в ближайшее время.

Мы с Минервой тоже присоединились к высыпавшим из хижин маронам и впервые увидели собственными глазами тех самых грозных буканьеров, чья дерзостная активность вызывала законное недовольство и раздражение в Эскуриале, Сент-Джеймсе и Версале [32].

Приближавшийся к деревне отряд состоял из нескольких дюжин загорелых, бородатых мужчин, с ног до головы обвешанных разномастным оружием и одетых кто во что горазд. Одни по пояс голые и в каких-то невообразимых обносках. Другие в обычных матросских рубахах и парусиновых штанах; на головах пестрые шейные платки или вязаные шерстяные шапочки-монмутки [33].

Третьи в дорогих костюмах из шелка и атласа, отделанных кружевами и золотым шитьем, и щегольских широкополых шляпах, украшенных павлиньими и страусиными перьями. Но все, без исключения, с ножами, тесаками, пистолетами и тяжелыми патронташами через плечо, набитыми картечью и пулями. Их атаман отдал короткий приказ, пираты выстроились клином и прошлись по нашему лагерю парадным маршем, что привело в неописуемый восторг глазеющих ребятишек.

Они пришли со стороны моря, перевалив через отвесные скалы, опоясывающие Катлесс-Бей. Большие суда и военные корабли туда не заходили, опасаясь наскочить на рифы и подводные камни, надежно преграждавшие доступ в бухту. Поэтому мароны не боялись атаки с побережья, но флибустьерам, как видно, все было нипочем, и никакие естественные препятствия не могли их остановить.

Честно говоря, в первые мгновения я очень испугалась и даже запаниковала, однако, к моему удивлению, никто из мужчин не торопился взяться за оружие, а женщины не хватали детей и наспех собранные пожитки и не бежали в лес, чтобы укрыться в тайных пещерах. Они просто стояли и молча наблюдали за марширующими пиратами, пока те не остановились посреди деревенской площади. Герой и Тим Мак-Грегор вышли им навстречу. Оба безоружные, но спокойные и уверенные в себе; ни тени страха на их мужественных лицах. Что же сейчас будет? Я затаила дыхание, но Герой шагнул к пиратскому главарю с распростертыми объятиями, и я с облегчением поняла, что нанесенный нам визит предвещает, скорее, всеобщее празднество, а вовсе не кровопролитное столкновение двух разбойничьих шаек. Филлис моя реакция изрядно позабавила. Рассмеявшись и снисходительно похлопав меня по плечу, она не преминула разъяснить мне, как сильно я заблуждаюсь, заранее приписывая нашим гостям враждебные намерения.

— Ты заранее считаешь пиратов врагами, потому что тебе еще в детстве вдолбили в голову, что они плохие, жестокие и кровожадные. Но ты уже взрослая, и пора наконец научиться мыслить самостоятельно. Пиратов следует бояться только добропорядочным и законопослушным, к которым ты больше не принадлежишь. Мы теперь тоже вне закона, как и они, а ворон ворону глаз не выклюет. Изгоям выгоднее держаться вместе, чем пропадать поодиночке. Порт-Ройял для них закрыт, тем более, там сейчас стоит эскадра военных кораблей. С кем же еще им торговать и обмениваться товарами, если не с нами, такими же отверженными и бесправными?

Пираты нуждались в провизии и скупали все подряд: свежие овощи и фрукты, копченые свиные окорока, козлятину и живых кур [34], расплачиваясь мешками с рисом, отрезами материи, готовой одеждой, пуговицами, наперстками, швейными иголками, катушками ниток, инструментами, ножницами, ножами, топорами, кухонной утварью и прочими предметами домашнего обихода. Базар закрылся еще до захода солнца. Гости распродали все, что притащили с собой, а в наших кладовых заметно поубавилось продуктов, но обе стороны остались довольны. Герой вышел на площадь, объявил об окончании торговли и пригласил желающих на праздничный пир, или букан. Вышедший вместе с ним из хижины для собраний командир отряда флибустьеров подтвердил приглашение, и все вокруг радостно загомонили.

Лицо его скрывала широкополая шляпа с павлиньими перьями. Когда мы виделись в последний раз, он был чисто выбрит и выглядел вполне пристойно. С тех пор он отрастил густую черную бороду и усы, до неузнаваемости преобразившие внешность и придавшие его смуглой, загорелой физиономии совершенно разбойничье выражение. Раньше он не носил другого оружия, кроме тесака, теперь же обзавелся целым арсеналом. А вот пристрастие к дорогим нарядам и экстравагантная манера одеваться изменений не претерпели: облаченный в роскошный парчовый камзол абрикосового цвета и малиновые бархатные панталоны, заправленные в до блеска начищенные черные кожаные ботфорты с огромными отворотами, он больше походил на завсегдатая балов и салонных приемов, чем на капитана пиратского корабля. Несколько портил впечатление плотно облегающий талию широкий шелковый кушак, за которым скрывался внушительный набор ножей и кинжалов, вряд ли уместный в светском обществе.

— Ты его знаешь? — шепотом спросила Филлис.

— Да. Он служил старшим помощником капитана судна, которое доставило меня на Ямайку.

— Вот и обещанный знак, — печально вздохнула ведунья.

Я не успела расспросить ее подробнее, потому что оказалась вдруг лицом к лицу теперь уже с капитаном Адамом Брумом. Я сомневалась, что он узнает меня в простоволосой смуглянке в скромном платьице, испещренном грязно-зелеными потеками травяного сока, но зоркий глаз моряка не подвел его и на этот раз. Сняв шляпу, Адам отвесил мне низкий поклон.

— Боже, мисс Нэнси Кингтон! Какая приятная неожиданность! — Непринужденно завладев моей рукой, он галантно поцеловал кончики пальцев — точь-в-точь как один из моих кавалеров на танцах в Бате. — Признаюсь, никак не рассчитывал вновь встретить вас в столь необычном э-э… окружении.

— То же самое я могла бы высказать и в ваш адрес, мистер Брум, — парировала я без запинки, что несколько смутило обычно самоуверенного Адама, и он поспешил объясниться:

— Со мной приключилась самая банальная для здешних вод история. Мы взяли груз в Порт-Ройяле и отправились домой, в Англию, но в тот же день «Салли-Энн» взяли на абордаж пираты капитана Джонсона. Команде предложили на выбор: садиться в шлюпки и проваливать ко всем чертям или вступить в Береговое братство. Большинство, как и следовало ожидать, предпочло второй вариант.

— А доктор Грэхем и капитан? Что с ними?

— Нейл остался с нами, а капитан отказался. Но Джонсон проявил гуманность и высадил старика на Нью-Провиденсе в нескольких милях от Нассау. Полагаю, он благополучно добрался до города, разве что мозоли натер.

— Не ожидала, что пираты бывают такими милосердными, — заметила я с улыбкой.

— Встречаются и другие, — усмехнулся в ответ Адам.

— Но что же все-таки заставило вас и доктора присоединиться к пиратам?

— Деньги, — спокойно признался Брум. — Всего один захваченный приз может принести больше, чем жалованье помощника капитана торгового судна за всю оставшуюся жизнь. Понятное дело, испанские галеоны с наполненными золотом и серебром трюмами попадаются далеко не каждый день… — Он так забавно сморщил губы, что я не выдержала и прыснула. — Чаще приходится довольствоваться всякой мелочью вроде пуговиц и наперстков, но тут уж выбирать не приходится. Как говорится, бери, что дают. Зато мы свободны, как ветер, плывем, куда вздумается, и не теряем надежды в одночасье разбогатеть. Да взять хотя бы меня! — с напускной важностью похлопал он себя по груди. — Хожу в пиратах всего несколько месяцев, и уже капитан, а так бы еще лет десять пришлось выслуживаться. — Адам неожиданно рассмеялся. — Есть и еще одна причина: уж больно мне не хотелось добираться до Багам на веслах. С детства ненавижу греблю! А теперь позвольте представить моих друзей — первого помощника и квартирмейстера, он же боцман и старшина-рулевой нашего корабля… Мисс Нэнси Кингтон… Мистер Винсент Кросби… Мистер Игнациус Пеллинг…

Винсентом Кросби оказался симпатичный мулат лет двадцати пяти с кожей цвета гречишного меда, пышной шевелюрой длинных вьющихся волос, перевязанных красной лентой, высоким лбом и широкими скулами. Его круглое, открытое лицо немного портил приплюснутый нос, однако большие черные глаза слегка навыкате смотрели на окружающий мир с веселым задором, вызывавшим невольную симпатию. Широкоплечий и узкобедрый, невысокого роста, но отлично сложенный, в великолепном темно-синем камзоле с отделкой из алого шелка и молочно-белых штанах, он выглядел почти таким же франтом, как Брум.

Боцман Игнациус Пеллинг являл собой полную противоположность капитану и его старшему офицеру. Босоногий и неряшливо одетый, в расстегнутой до пупа рубахе и грязных парусиновых штанах, он едва доходил Винсенту до плеча, зато обладал отменной реакцией и мускулатурой, словно свитой из стальных струн. Солнце и ветер выдубили его кожу так, будто ее годами вымачивали в соляном растворе.

Покончив со взаимными представлениями, Адам откланялся, с сожалением заявив на прощание:

— Я, безусловно, счастлив снова видеть вас и слышать ваш милый голос, мисс Нэнси. У нас еще будет время наговориться всласть и многое обсудить — в первую очередь, обстоятельства, заставившие вас искать убежища и защиты у этих людей, — но об этом вы мне расскажете после ужина. А сейчас вынужден вас покинуть. Меня ждут за праздничным столом, да и в брюхе, прошу прощения, так бурчит, что я уже ни о чем не могу думать, кроме еды.

Приготовления к пиршеству близились к концу. Повсюду горели костры, женщины разделывали рыбу и кур, а мужчины медленно вращали над раскаленными углями насаженные на огромные вертела цельные свиные и козьи туши. Пираты прикатили несколько бочонков рома, и пары спиртного смешивались со сладковато-пряным ароматом специй и аппетитным запахом жареного мяса.

— Ты не обижайся, капитан правильно рассуждает, — заметила Филлис. — Мужчинам положено сначала выпить и хорошенько закусить, а потом уж и поговорить можно. С голодухи они завсегда плохо соображают. Когда освободитесь, — обратилась она к Адаму и его спутникам, — приходите ко мне. Пальмовым вином угощу. Сама делала. Пальчики оближешь, до того вкусное. Не то что ваш вонючий ром!

Солнце ушло за горизонт, и лесные заросли окутались черным бархатом тропической ночи. Застрекотали цикады, заголосили лягушки, вылетели на промысел летучие мыши, ночные птицы и бабочки. Трубный сигнал рога, сделанного из большой морской раковины, возвестил о начале букана. Соскучившиеся по свежей еде гости обжирались так, будто ели последний раз в жизни. Животы их на глазах раздувались, губы, усы и бороды лоснились от жира. Ром лился рекой, и вскоре веселье достигло апогея.

Пираты прихватили с собой пару скрипочек, да и среди маронов нашлось немало музыкантов-любителей. Они сами мастерили себе инструменты из подручных материалов, проявляя при этом чудеса смекалки и изобретательности. Обтянутые кожей выдолбленные деревянные колоды и котлы с успехом заменяли барабаны; кишки и жилы домашних животных служили струнами лютням и арфам, а полые тростниковые стволы легко превращались в свирели и флейты. Все они были идеально настроены и обладали довольно широким диапазоном звучания, позволявшим брать как очень низкие, так и самые высокие ноты.

Утолив голод и жажду, пирующие перешли к следующей части программы. Посреди площади очистили место для танцев, а рядом расположился импровизированный оркестр. Первые пробные такты пошли вразнобой, но музыканты быстро приладились друг к другу и заиграли уже в полную силу. Искрометная мелодия взмыла в ночное небо и вихрем закружилась над кострами в зажигательном ритме, отдаваясь эхом в далеких холмах и уверенно перекрывая жалкие потуги лесной живности составить ей достойную конкуренцию.

Филлис что-то сказала про обещанный знак, и ее слова натолкнули меня на удачную мысль. Я отвела Минерву в сторонку и посвятила в свой план. Глаза ее изумленно расширились, но она не дрогнула перед безумной дерзостью задуманного мною предприятия и согласилась, что в нашем положении другого выхода нет. Ждать пришлось довольно долго, но вот, наконец, Брум, Кросби и Пеллинг незаметно выскользнули из толпы зрителей, плотным кольцом окруживших площадку для танцев, и не совсем твердой походкой направились к нашей хижине. Мы последовали за ними.

Филлис провела традиционный ритуал очищения и благословения, побрызгав по углам пальмовым вином, и только после этого разлила ароматный напиток по маленьким чашкам и собственноручно вручила их каждому из гостей. Минерва выставила на закуску свежие фрукты, а я зажгла фитили масляных светильников. Потом мы расселись на циновках, сплетенных из прочных волокон пальмовых листьев, и начался серьезный разговор. Прежде чем обратиться к Адаму с просьбой, я поведала ему о случившемся со мной за последние месяцы и постаралась доходчиво объяснить, почему мне необходимо как можно скорее уехать отсюда; что одно мое присутствие здесь, среди маронов, подвергает их смертельной опасности и ставит под удар ни в чем не повинных людей.

Брум внимательно выслушал мой рассказ, не перебивая и не задавая вопросов, но когда я попросила его взять нас с Минервой с собой, нахмурился и крепко задумался.

— Мне очень хочется помочь вам, Нэнси, — заговорил он после продолжительной паузы, — и я без колебаний дал бы свое согласие, но я не вправе принимать такое решение в одиночку. Завтра я соберу команду на совет и постараюсь убедить парней поддержать мое предложение.

— А разве нельзя просто приказать? — удивилась я. — Вы же капитан, Адам!

Шум и крики снаружи нарастали с каждой минутой. Барабанная дробь перемежалась пьяной бранью. Завязалось несколько драк. Сквозь открытую дверь хижины виднелись лежащие вповалку у костров бесчувственные тела и шатающиеся фигуры упившихся до умопомрачения мужчин. Судя по плачевному состоянию пиратов в настоящий момент, утром их ожидает жесточайшее похмелье.

— У нас не торговое судно и не военный корабль, — усмехнулся Брум. — Все вопросы решаются голосованием на общем собрании. Нам плевать на расовую принадлежность, национальность или цвет кожи, мы принимаем всех желающих, однако до сих пор… — Он запнулся и умолк, но я и так догадалась, что осталось недоговоренным в последней фразе.

— Однако среди них до сих пор не бывало женщин, не так ли?

— Совершенно верно, — уныло кивнул Адам, в замешательстве теребя бороду. — Пираты суеверны, как все моряки, и считают, что женщина на корабле приносит несчастье. Напомню также, что воспитание и манеры у них отнюдь не джентльменские. Думаю, вы и сами понимаете, какие очевидные проблемы в команде могут возникнуть с вашим появлением на борту.

— Помнится, под началом Ситцевого Джека [35] служили две молодые бабенки, — подал голос Игнациус Пеллинг. — Как же их звали-то, дай бог памяти? Ага, вспомнил! Мэри Рид и Энн Бонни. Ох и лихие были девки, ни в чем мужикам не уступали! И одежду мужскую носили, и по вантам бегали, что твои мартышки, и вахту наравне со всеми отстаивали.

— Мы тоже можем! — ухватилась я за слова боцмана, как за спасительную соломинку. — Я имею в виду, одеваться по-мужски, нести вахту, драить палубу и работать, не отставая от других. В том сундуке с одеждой, который вы принесли с собой, наверняка найдется что-нибудь подходящее для нас обеих. Мое детство прошло в порту, и я неплохо разбираюсь в снастях и такелаже. А если чего не знаю или не умею, быстро научусь и научу Минерву. Мы молоды, сильны и выносливы. Мы вас не подведем, дайте нам только шанс это доказать!

— Но учтите, — предупредил Брум, — что обманывать команду я не намерен. Парни должны знать, кто вы такие. Пусть все будет ясно с самого начала, а дальше уж им решать. Что скажете, друзья? — повернулся он к спутникам. Кросби утвердительно кивнул, а Пеллинг пожал плечами. Заметно повеселев, Адам снова обратился к нам: — Очень хорошо! Завтра утром мы заберем вас с собой и представим всему экипажу. — Поднявшись на ноги, он обменялся теплым рукопожатием со мной и Минервой, поблагодарил Филлис за гостеприимство, а на прощание добавил: — Даю слово приложить все усилия на сходке, чтобы вас приняли.

Гости допили вино и ушли, а мы улеглись спать. Шумный гвалт за стенами хижины постепенно утих, и до наших ушей доносились лишь отдельные возгласы и взрывы хохота. Все уже допились до последней стадии, когда отказывает язык и человеческая речь становится похожей на обезьянье гуканье. Близился рассвет, но сна у меня не было ни в одном глазу. Я не видела лица Минервы, но слышала ее дыхание и знала, что она тоже не спит. Потянувшись к ней и нащупав в темноте ее руку, я шепотом, чтобы не разбудить Филлис, спросила:

— Ты уверена, что действительно хочешь пойти со мной? Подумай! Еще не поздно отказаться и остаться с матерью. Ты вовсе не обязана меня сопровождать.

— А мне сдается, что обязана, — прошептала в ответ Минерва. — И чем дольше я думаю, тем яснее вижу, что приняла правильное решение. Да и как я отпущу тебя одну? А о Филлис не беспокойся: мать каждый день твердит, что здесь ей так хорошо, будто в родной дом вернулась. Я же родилась рабыней на плантации, и возвращаться мне некуда!

— Брум считает море своим домом.

— И не только он один, — заметила Минерва. — Море открыто для всех наций и народов. Мне кажется, оно и нам с тобой придется по нраву. Я жажду повидать мир, найти свое место в нем и не хочу до конца жизни прозябать в этих лесах, дрожа от страха и постоянно гадая, когда заявятся охотники с собаками, чтобы перебить нас всех или снова обратить в рабство.

Я приподнялась и посмотрела на нее. Голос Минервы звучал твердо и уверенно, даже несколько грубовато, но лицо ее в предрассветных сумерках было мокрым и блестело от слез.

— Может, все-таки останешься? — предприняла я последнюю попытку, не слишком надеясь на успех. — Что бы ни говорила Филлис, она все равно будет скучать и горевать без тебя. Мне-то проще: меня тут ничто не удерживает.

— Рано или поздно, но детям всегда приходится расставаться с родителями, — внезапно заговорила Филлис, которую мы считали спящей. — Таков закон природы. Ступай с Нэнси, доченька, и ни о чем не жалей. Я не пропаду. Герой — хороший человек и мой друг. Он обо мне позаботится. А я буду ждать и верить, что в один прекрасный день ты вернешься и…

Голос ее дрогнул и сорвался, как будто в легких не хватило воздуха, чтобы закончить фразу.

— Я обязательно вернусь, — прошептала Минерва. — Клянусь, мамочка!

Мы понимали, что дать клятву куда легче, чем исполнить, и одному Богу известно, суждено ли нам встретиться вновь, но человек так устроен, что часто цепляется за пустые слова, закрывая глаза на суровую реальность. Вот и мы повели себя совершенно по-детски, наперебой фантазируя, как вернемся сюда в блеске богатства и славы и какие замечательные подарки привезем. Филлис тоже все понимала, но старательно подыгрывала нам, обещая, что устроит в нашу честь такой пир, какого еще свет не видывал.

Наутро мы завязали пучком подрезанные и зачесанные назад волосы, перетянули свои девичьи груди, надели мужские рубахи и штаны с ширинкой на пуговицах, вооружились тесаками и ножами и превратились в заправских пиратов. Но только внешне, как очень скоро выяснилось. Прощаясь с матерью, Минерва не выдержала и расплакалась, а еще через минуту мы дружно рыдали все втроем, тесно обнявшись и орошая горькими слезами земляной пол хижины. Ну, Филлис и Минерва — это понятно. Мать оплакивает разлуку с дочерью, дочь оплакивает разлуку с матерью, а я-то чего реву? Но тут я вспомнила, что вообще не знала своей матери, и разрыдалась еще сильнее.

ЧАСТЬ V

ДЕРЗКИЕ И ОТВАЖНЫЕ

20

— Вот это да! — потрясенно воскликнул Брум, когда мы предстали перед ним уже переодетые, с тесаками на поясе и узелками с немудреными пожитками через плечо. Он несколько раз обошел нас, придирчиво осмотрел со всех сторон, сдвинул на затылок шляпу и во всеуслышание объявил: — Лопни мои глаза, если я когда-либо встречал пару таких же молодых ребят, более достойных вступления в Береговое братство! — С энтузиазмом хлопнув меня по спине и отечески обняв за плечи Минерву, Адам понизил голос и громким шепотом предупредил: — Держитесь рядом со мной, далеко не отходите. Ох, девушки, до чего же мне не терпится услышать, что скажет наш уважаемый врач мистер Грэхем!

Отраженные морской гладью и белым песком пляжа солнечные лучи слепили глаза, и мне пришлось сощуриться, чтобы разглядеть, что творится на берегу полумесяцем вдающейся в сушу бухты. Массивный корпус пиратского корабля возвышался над копошащимися вокруг него людьми подобно библейскому левиафану. Кренгование [36] — исключительно важное и ответственное занятие, и пираты трудились так же усердно и добросовестно, как муравьи или пчелы. Одни сдирали деревянными скребками ракушки и водоросли, наросшие толстым слоем ниже ватерлинии, другие обрабатывали уже зачищенные места, конопатя и промазывая смолой швы, отрывая и заменяя подгнившие и изъеденные древоточцами доски обшивки. Бывшая «Салли-Энн» преображалась на глазах, вновь обретая прочность, надежность и мореходные качества. Кстати говоря, я увидела на берегу немало знакомых лиц из прежнего экипажа, в том числе старого Габриэля Гранта, служившего на ней плотником. Он перенес на берег инструменты и оборудование и устроил мастерскую под парусиновым тентом. Склонясь над верстаком и по колено утопая в опилках, Грант ловко орудовал рубанком, распространяя вокруг неповторимый смолистый аромат свежеструганого дерева.

— Старина Гейб — отличный мастер, — ухмыльнулся Адам, проследив за направлением моего взгляда. — Хороший корабельный плотник ценится на вес золота. Я знал, кого брать с собой, когда на сходке меня выбрали капитаном «Салли-Энн». Да еще и у Джонсона кое-кого из лучших парней под шумок переманил. — Он приблизился к вытащенному на берег кораблю и прошелся вдоль обоих бортов, критическим взором оценивая проделанную работу. — Неплохая посудина, но нуждается в серьезной переделке. Чтобы сделать ее пригодной для наших целей, предстоит еще немало потрудиться. Нужно дополнительно выпилить где-то с дюжину орудийных портов и разобрать часть надстройки на верхней палубе. Тогда она станет намного боеспособнее, легче и маневреннее. Кроме того, Гейб обещал нарастить мачты, чтобы увеличить количество парусов. — Брум теперь и рассуждал, как настоящий пират, не пренебрегающий ни одной мелочью, позволяющей добиться превосходства над противником в скорости и боевой мощи. Молодец, быстро освоился! — Если получится, как задумано, все призы наши, а нам никто не страшен. Кроме Королевского флота, разумеется. Но с синими мундирами мы связываться не станем, просто удерем или на мелководье укроемся — благо осадка позволяет.

Слова его звучали в моих ушах волшебной музыкой, а глядя на людей, своими руками воплощавшими мечту в действительность, я уже ощущала себя частицей команды, хотя нам с Минервой предстояло сначала пройти горнило судилища, прежде чем поставить свои подписи под договором и стать полноправными береговыми братьями. Или сестрами? Невольно усмехнувшись, я с восторгом почувствовала, как отступают и улетучиваются тревожные страхи и тягостные сомнения, не дававшие мне покоя в лагере маронов. Никогда бы не подумала, что простая уверенность в завтрашнем дне так раскрепощает и поднимает настроение! Скоро этот корабль унесет нас в море, и я навсегда избавлюсь от придирок и насмешек Джозефа и отвратительных притязаний Бартоломе. Душа моя пела и так радовалась обретенной свободе, что пришлось мысленно напомнить себе о назначенном на вечер общем собрании, на котором и решится наша судьба.

Доктора Нейла Грэхема мы обнаружили во временном лазарете, развернутом у подножия прибрежных скал. Врытые в песок бревна служили опорами большому шатру из старого паруса, в котором в два ряда располагались набитые соломой тюфяки, занятые больными и ранеными.

— А-а, это ты, Брум, — проворчал хирург, стряхнув несколько капель крови с пальцев в оловянный тазик с водой и выйдя нам навстречу. — Я тут без тебя распорядился перенести пациентов на берег. Пусть подышат свежим воздухом и на солнышке погреются. А я тебя заждался. Хорошо повеселились у маронов?

— Развлеклись неплохо и наплясались вдоволь, — ответил Адам. — И свежими продуктами разжились, как ты наказывал. Скоро доставят. Кстати, я там подобрал парочку добровольцев. Вот, взгляни, как они тебе?

С этими словами он подтолкнул нас к Грэхему, но тот лишь скользнул по нашим лицам безразличным взглядом и, не раздумывая, указал пальцем на меня.

— Этот сойдет, — буркнул доктор. — Спасибо, Адам, помощь мне не помешает, — добавил он и снова посмотрел на меня — уже более внимательно, но по-прежнему не узнавая. — Закатывай рукава, парень, и пошли со мной.

Развернувшись на каблуках, Нейл нырнул в шатер. Брум разочарованно пожал плечами и зашагал прочь, жестом приказав Минерве следовать за ним. Я проводила взглядом их удаляющиеся фигуры, немного завидуя подруге, которой удивительно шло мужское платье и гораздо лучше, чем мне, удавалась роль подростка. Длинноногая и грациозная, окрыленная свободой и надеждой, она была так прекрасна, что у меня на миг защемило сердце.

— Эй, ты куда пялишься?! — рявкнул врач, высунув голову из палатки. — Живо иди сюда! У меня тут дел по горло, а он ворон считает!

Пробиваясь сквозь ветхую, в прорехах парусину, солнечный свет приобретал какую-то неестественную желтизну. На разложенных прямо на песке тюфяках лежали пираты — человек двенадцать. Двое или трое стонали и метались в горячке, остальные страдали молча и неподвижно, тяжело дыша и обливаясь потом. Солнце припекало, ветер совсем стих, и в лазарете было невыносимо жарко и душно. К запахам лекарственных снадобий примешивалась гнилостная вонь разлагавшейся человеческой плоти. Мне чуть не сделалось дурно, но Грэхем, не обращая внимания на мое побледневшее лицо, цепко схватил меня за руку и потащил к операционному столу.

Это был обычный деревянный стол, только тщательно выскобленный и застеленный чистой простыней. Услышав наши шаги, привязанный к столу пациент судорожно стиснул пальцы в кулаки, повернул голову и уставился на нас широко раскрытыми черными глазами, в глубине которых застыл животный страх. Совсем еще мальчишка, года на два моложе меня. Его я тоже узнала и даже припомнила имя: Джоби Прайс. На «Салли-Энн» он был подручным у Йена Джессопа, парусного мастера. Хороший мальчик. Когда мой зонтик от солнца порывом ветра унесло за борт, он тут же сшил мне новый из обрезков парусины.

Как только Нейл приблизился к нему, Джоби задрожал, зажмурился и до крови закусил губу, чтобы не расплакаться.

— Не бойся, малыш, — потрепал его по плечу хирург. — Ты и моргнуть не успеешь, как все уже закончится.

Забинтованная левая нога Прайса выглядела вдвое толще правой. Грэхем взял ножницы и принялся осторожно, слой за слоем, срезать побуревшие от крови и гноя бинты. Когда он закончил, по лазарету распространился такой жуткий смрад, что мне пришлось зажать нос и дышать ртом. Чудовищно распухшую ниже колена ногу сплошь покрывали багровые, серые и темно-сизые пятна. Из глубокой открытой раны в середине голени торчали обломки костей и сочилась густая желтая слизь, распухшие и почерневшие пальцы были похожи на гроздь полусгнивших бананов.

— Дай парнишке хлебнуть. — Нейл сунул мне в руки бутылку рома. — И постарайся влить в него как можно больше. Потом засунешь ему в рот вот эту штуку, — указал он на кожаный кляп, потемневший и весь изжеванный, с отчетливыми отметинами от зубов, — встанешь в изголовье и будешь держать за плечи. Нет, лучше навались ему на грудь, — передумал хирург, смерив взглядом мою далеко не богатырскую фигуру. — Главное, чтобы он со стола не сполз, когда я пилить буду.

Я вливала ром в горло Джоби, пока тот не начал давиться, а после минутной паузы, дав ему отдышаться и откашляться, повторила процедуру.

— Готов? — осведомился Грэхем, держа в руке длинную лучковую пилу.

— Готов! — откликнулась я, вставив кляп в рот Прайсу и навалившись на него всем телом.

Как и обещал доктор, ампутация заняла всего несколько секунд. Джоби вдруг задергался подо мной, замычал, но тут же обмяк и уронил голову набок.

— Очень хорошо, что он потерял сознание, — заметил Нейл. — Считай, повезло парню. Неси скорее топор, пока не очухался. Куда пошел? Вот же он, в жаровне!

Топорище нагрелось, а вверху даже обуглилось, но не так сильно, чтобы его нельзя было взять в руки. Грэхем выхватил у меня докрасна раскалившийся топор и приложил плоскость лезвия к культе. Зашипела, моментально сворачиваясь, кровь из перерезанных сосудов и запахло горелым мясом.

— Не вздумай блевать и падать в обморок, — угрожающим тоном предупредил меня доктор. — Ты мне еще нужен. Теперь тащи котелок со смолой. Тряпку возьми, не то руки сожжешь.

Угольно-черное варево кипело в котелке на углях жаровни, но в тот момент даже запах смолы показался мне стоккрат приятнее аромата француских духов. Грэхем окунул в котелок обычную малярную кисть и замазал прижженную рану смолой. Потом, отступив на шаг, полюбовался результатом и удовлетворенно кивнул. Джоби еще не очнулся, и доктор воспользовался передышкой, чтобы вымыть руки. Вода в оловянном тазике сразу помутнела. Выплеснув ее в песок, он повернулся ко мне, вручил тазик и приказал:

— Сходи на берег и принеси морской воды. — Нейл вытер мокрые руки изнанкой забрызганного кровью фартука и неожиданно улыбнулся: — А ты молодец, мисс Нэнси, справилась! Не обиделась, что я на тебя покрикивал? Вот уж чего не ожидал, так это встретить тебя здесь! Похоже, ты попала в скверный переплет, девочка. Нет, не говори пока ничего. Потом все расскажешь, когда я освобожусь.

— А Джоби? Он поправится?

— Сейчас еще рано судить, — пожал плечами Грэхем. — Но я точно знаю, что с такой ногой он долго не протянул бы. А так, даст Бог, выживет и еще лет пятьдесят проходит на деревянной ноге. Мистер Грант такие деревяшки вытачивает, что и сносу им нет. Джоби полез на марсель [37] штопать прохудившийся парус и сорвался. Так грохнулся о палубу, что вся кость вдребезги. Тяжело, конечно, остаться без ноги в столь юном возрасте, но малыша Джоби не спишут на берег и не бросят на произвол судьбы, как других моряков-калек. По уставу, он имеет право на компенсацию за увечье в размере полутора сотен фунтов и может оставаться в команде столько, сколько пожелает.

— Что такое устав?

— У нас свои правила, законы, по которым мы живем. И каждый должен присягнуть им. — Нейл засмеялся: — Знаешь, каждый пиратский корабль — это маленькое государство со своими порядками. — Он вернулся в палатку и наполнил огромный шприц какой-то вязкой жидкостью. — Раствор ртутных солей. Помогает от сифилиса. — Из иглы шприца брызнула кривая струя. — Но я не думаю, что тебе стоит помогать мне делать эту процедуру. Сбегай за водой, а потом можешь часок-другой прогуляться. И выше нос, Нэнси! Ты с честью выдержала экзамен, и на сходке я отдам свой голос за тебя.

Минерва тем временем тоже проходила испытание, доказывая на деле, что достойна присоединиться к буканьерам. На мелководье близ берега, безжизненно раскинув широкие крылья, покачивались на волнах с полдюжины обезглавленных вилохвостых фрегатов. Винсент Кросби подал ей перезаряженный пистолет. Поискав глазами подходящую мишень, девушка резко повернулась и навскидку выстрелила. Ананас на макушке одинокой пальмы примерно в сотне шагов взорвался ошметками кожуры и оранжевой мякоти. Зрители восхищенно загомонили.

— А девчонка и впрямь отлично стреляет, — уважительно заметил один из пиратов. — Будь я проклят, если это не так!

Винсент одобрительно похлопал в ладоши, а когда Минерва хотела вернуть ему пистолет, с улыбкой покачал головой и демонстративно спрятал руки в карманы.

— Нет-нет, теперь он твой. Бери, не стесняйся, ты его честно заслужила! В нашем деле никогда не помешает иметь под рукой надежное оружие.

Желая показать будущим соратникам, что мы не белоручки и не чураемся самой грязной работы, мы с Минервой вооружились скребками и присоединились к бригаде, заканчивавшей очистку днища от налипших на него моллюсков и водорослей. Пираты развили кипучую деятельность по ремонту и переоснастке корабля, стремясь поскорее поднять якорь и снова выйти на охоту. Было заранее решено, что по завершении кренгования он получит новое название — «Избавление». Пираты вообще обожают давать своим кораблям звучные имена — такие, как «Возмездие», «Фортуна», «Пенитель морей», «Успех» и тому подобные. До сих пор толком не знаю, чем это вызвано: то ли они верят, что удача сопутствует названию, то ли им попросту противно выходить в море на какой-нибудь обыденной «Красотке», «Резвушке», «Марии» или той же «Салли-Энн». Лично мне кажется, что дело тут в другом. При виде черного флага у любого капитана и так душа в пятки уходит, а если еще при этом атакующий корабль называется «Непобедимым» или «Несокрушимым», тогда вообще всякая охота к сопротивлению пропадает.

Пираты трудились бок о бок с нами, но держались особняком, разговоров не заводили и сохраняли дистанцию, лишь изредка бросая на нас любопытные взгляды. До вынесения вердикта общим сходом мы оставались для них чужими, и воспринимали они нас скорее, как забавных обезьянок, спрыгнувших с пальмы и зачем-то взявших в руки скребки.

Отплытие намечалось на следующий день, и нам предстояло провести последнюю ночь на берегу. На закате запалили костры и принялись готовить ужин. Спиртное Брум запретил — во всяком случае, до окончания сходки. Вопрос на обсуждение ставился серьезный, и решать его следовало на трезвую голову.

Меня и Минерву на собрание не допустили, и мы расположились немного поодаль, у костра, усевшись прямо на теплый песок и привалившись спинами к стволу поваленного дерева. Солнечный диск погружался в пучину, окрашивая морскую гладь от горизонта до линии прибоя в густо-оранжевые тона с примесью крови. Последний отблеск угасающего светила отразился на миг багровым оком в несущихся к западу облаках, и тут же, без всякого перехода, вспыхнули звезды и ночь вступила в свои права. Минерва подбросила дров в огонь, и загудевшее пламя взметнулось ввысь, с громким треском разбрасывая во все стороны фейерверк искр.

Время тянулось с черепашьей скоростью. До нас доносился лишь неразборчивый гул голосов, но и так было ясно, что дискуссия затянулась по вине тех, кому не по нраву наши кандидатуры. Издали Адам напоминал выступающего в зале суда адвоката. Его экспансивная жестикуляция и красноречивые позы сделали бы честь любому драматическому актеру. Противники вели себя потише и поскромнее, но приводили, видимо, столь веские аргументы, что после каждого их выступления многие согласно кивали или разражались протестующими возгласами. Чаша весов склонялась явно не в нашу пользу, но тут место Брума занял Нейл Грэхем. Судя по тому, как притихли собравшиеся, доктора в команде ценили и уважали. Выслушав в гробовом молчании речь хирурга, пираты, по его же предложению, приступили к голосованию. Подсчет поднятых «за» и «против» рук провел боцман Игнациус Пеллинг. Голоса разделились почти поровну, но наши сторонники — спасибо доктору Грэхему! — все-таки одержали победу с незначительным перевесом.

К нам приблизился Винсент Кросби, сообщил результат, объявил, что отныне мы полноправные члены команды, и пригласил присоединиться к участникам сходки. Смущаясь и немного робея, мы вошли в круг и подошли к столу, на котором лежали Библия и заточенный до остроты бритвы топор. Капитан Брум вслух зачитал статьи корабельного устава, под которым мы должны будем поставить свои подписи, как уже сделали это раньше все остальные.

В разговоре со мной Нейл сравнивал пиратский корабль с демократической республикой, управляемой по законам, принятым большинством ее граждан. Не могу с уверенностью утверждать, что полностью разделяю его мнение, но устав пиратского корабля «Избавление» настолько любопытен и оригинален и так разительно отличается по духу и содержанию от всевозможных хартий, уложений и деклараций, что я сочла необходимым привести в своих записках его текст дословно, целиком сохранив стиль и порядок перечисления статей.

1. Каждый имеет право на один голос при обсуждении насущных дел и каждый обязан повиноваться надлежащим образом отданному приказу старшего по команде.

2. Капитан получает одну целую и одну половинную долю от стоимости захваченного приза; помощник капитана, штурман, квартирмейстер, хирург, плотник и главный канонир получают одну долю и одну четверть; все прочие получают одну долю. Каждый имеет право на захваченную провизию и спиртные напитки в потребном ему количестве. При недостатке оных вышеизложенное право может быть ограничено, но только решением общего собрания.

3. Если вернувшийся с захваченного приза утаит и не предъявит найденные золото, серебро, драгоценные камни, деньги и товары стоимостью более одного песо, преднамеренно ущемляя тем самым интересы команды, таковой подлежит позорному изгнанию и высадке в необитаемой местности с оставлением ему одной бутыли воды, одной бутыли пороха, одного пистолета и одного фунта картечи.

4. Никто не имеет права играть в кости или карты на деньги.

5. Никто не вправе нанести другому оскорбление действием или иным способом на борту корабля. Все ссоры и разногласия должно улаживать на берегу в честном поединке на клинках и пистолетах.

6. Каждый обязан содержать свой мушкет, пистолет и тесак в чистоте и боевой готовности. Замеченный в небрежении к оружию лишается своей доли и может быть подвергнут дополнительно иному взысканию, буде капитан и общее собрание сочтут надобным наложить оное.

7. Уличенный в трусости или дезертирстве во время схватки с противником подлежит преданию смерти или позорному изгнанию.

8. Никто не вправе выступить на общем собрании с предложением о роспуске команды, прежде чем доля каждого не достигнет суммы в одну тысячу фунтов стерлингов. Потерявший при исполнении своих обязанностей руку или ногу, либо получивший иное тяжкое увечье имеет право на компенсацию в размере ста пятидесяти фунтов стерлингов, а также право оставаться в команде до тех пор, пока сам не пожелает ее покинуть.

9. Каждый, кто по небрежению спустит взведенный курок в пороховом погребе либо войдет в него с горящей трубкой без крышки или зажженной свечой без фонаря, подлежит строгому взысканию по усмотрению капитана и общего собрания.

10. Женщины и дети не вправе оставаться на корабле после его выхода в море. Каждый, кто ради плотских утех укроет женщину, выдающую себя за мужчину, на корабле после его выхода в море, подлежит преданию смерти.

Собственно говоря, именно десятый пункт послужил главным поводом и основой для столь длительного препирательства между сторонниками и противниками включения нас с Минервой в состав экипажа. Когда Брум зачитывал эту статью, опять послышались голоса недовольных, что капитан, дескать, нарушает им же составленный и подписанный корабельный устав. Споры грозили возобновиться и пойти по второму кругу, но Адам отбился от нападок с ловкостью прожженного законника-крючкотвора, умело манипулируя формально безупречными цитатами из все той же злополучной десятой статьи. Вкратце, его аргументация сводилась к следующим постулатам:

Во-первых, никто не собирается укрывать на корабле женщин, а уж тем более использовать их для плотских утех.

Во-вторых, всем известно, какого новички пола, поэтому никто не посмеет утверждать, что они выдают себя за мужчин, хотя и носят мужскую одежду.

В-третьих, присутствие женщин в команде может оказаться весьма полезным и послужить ко всеобщей выгоде. Никто не заподозрит в пиратстве корабль, по палубе которого прогуливаются две очаровательные девушки.

Закончив речь, Брум выдержал паузу, давая время самым тупоголовым осмыслить его аргументы, и вернулся на прежнее место, чрезвычайно довольный собой, а боцман Пеллинг на всякий случай поспешил сменить капитана в центре круга, чтобы подкрепить его доводы уже известной нам историей.

— Бывали и раньше девки среди пиратов, — заговорил он внушительным басом. — Взять хотя бы Мэри Рид и Энн Бонни, служивших с Ситцевым Джеком…

— Точно, было такое дело! — выкрикнул кто-то из толпы. — Только Рэкхема со всей его командой в конце концов отловили и вздернули, а те двое уцелели. Пока сидели в тюрьме, ухитрились забрюхатеть, и на суде их помиловали. Вот до чего ловкие бабы!

Пираты дружно заржали, а самые нетерпеливые заорали, что хватит рассуждать и пора заканчивать. Ясное дело: в глотке у всех давно пересохло, а спиртное до окончания сходки капитан распорядился не выдавать. Брум понимающе ухмыльнулся, поднял руки, призывая к тишине, и зачитал заключительную статью устава:

11. Каждый, кто принудит к сожительству порядочную женщину без ее согласия, подлежит преданию смерти.

— А у новичков есть чем принудить к сожительству порядочную женщину? — послышался чей-то издевательский голос из задних рядов. — Не валяй дурака, Брум! Какой им смысл подписывать последний пункт?

— Зато у них найдется, чем принудить к сожительству тебя! — крикнули насмешнику с противоположной стороны круга.

— А меня и принуждать не надо, — парировал шутник. — Всегда готов оказать даме услугу!

Перепалка продолжалась под несмолкающий хохот, намеки становились все более прозрачными, ответные выпады — все более сальными и обидными, с переходом на личности. Я забеспокоилась. Сходка угрожала в любой момент выйти из-под контроля и перерасти во всеобщую потасовку. Минерва вела себя спокойно и хладнокровно, держалась достойно и даже временами посмеивалась над удачной остротой, мне же происходящее с каждой минутой нравилось все меньше и меньше. А что будет дальше, когда нам придется неделями, а то и месяцами жить рядом с этими мужчинами?

— Не волнуйся, — успокоила меня Минерва, поймав мой встревоженный взгляд и уверенно похлопав по рукоятке подаренного Винсентом пистолета за поясом. — Я прострелю башку любому, кто посмеет к нам приблизиться!

— Успокойтесь, друзья! — Брум попытался унять расшумевшихся пиратов, снова вскинув руки над головой. — Каждый, кто претендует на место в команде, должен поставить подпись под всеми статьями. Об этом мы договорились с самого начала, и данный вопрос не обсуждается. — Взгляд его внезапно сделался жестким, холодным и колючим, как колотый лед. Он неторопливо обвел глазами собравшихся и напомнил, не повышая голоса: — Как вам всем известно, любой желающий выступить на общем собрании обязан выйти в круг и во всеуслышание высказать свое мнение. Реплики с места не обсуждаются и во внимание не принимаются. Так есть желающие? — осведомился капитан, как бы невзначай положив руку на эфес своей сабли. — Нет? Вот и прекрасно. Тогда позвольте мне завершить церемонию. Готовы? — Повернулся он к нам. — Так, теперь правую руку на Библию, левую на тесак. Клянетесь ли вы перед лицом Господа не нарушать статьи сего устава даже под страхом смерти?

Мы встали лицом к лицу, скрестив руки, — мои холодные ладони поверх горячих пальцев Минервы.

— Клянемся! — ответили мы в унисон.

— Тогда подписывайте.

Вытащив из-за пояса нож, Брум надрезал кожу на подушечках наших больших пальцев, а Пеллинг подал гусиное перо. Сначала мне, потом Минерве. Мы поставили свои подписи так близко одна под другой, что ее кровь смешалась с моей.

Толпа восторженно взревела, хотя было не совсем понятно, чему они радуются: нашему посвящению в пираты или появлению Винсента Кросби с огромной двуручной серебряной чашей, до краев наполненной ромом? Капитан пригубил первым и передал ее нам. Минерва без видимых усилий поднесла чашу к губам и отпила глоток, умудрившись не пролить ни капли. Я никак не ожидала, что чаша окажется такой тяжелой, и, когда очередь дошла до меня, едва удержала ее в руках. Огненная жидкость обожгла нёбо, язык и горло, но я мужественно подавила приступ кашля, не желая отставать от подруги и ударить в грязь лицом перед командой. Подскочивший Винсент с улыбкой избавил меня от непосильной ноши, тут же приложился сам, за ним Пеллинг, и дальше чаша пошла вкруговую. Но желающих оказалось так много, что ее пришлось наполнять снова и снова. К тому времени, когда запиликали скрипки и начались пляски, о нас никто уже не вспоминал.

Мы незаметно ускользнули и нашли для ночлега укромное местечко, подальше от шумно веселящихся буканьеров. Минерва из предосторожности разбросала вокруг сухие ветки — чтобы успеть проснуться, если кому-то вздумается нас потревожить.

Я привыкла спать на земле, но рыхлый песок под открытым небом охлаждается за ночь сильнее, чем утоптанный земляной пол хижины. Я так замерзла, что проснулась на рассвете совсем закоченевшая. Оглядевшись по сторонам, я ужасно обрадовалась, увидев неподалеку разведенные костры, на которых готовился завтрак, и побежала греться. Мой старый знакомый Эйб Рейнольде получил повышение, сменив форму стюарда на фартук и белый колпак кока. Он накормил меня горячей кашей и напоил крепким чаем. Казалось, он рад снова видеть меня. Когда я спросила, нравится ли ему пиратская жизнь, он широко улыбнулся, выставив на показ свои выдающиеся клыки, и откровенно признался, что лучшей жизни и не знал. Я сидела на деревянной колоде и с аппетитом поглощала сытное варево, пока Эйб рассуждал о том, как быстро преобразилась «Салли-Энн», став настоящим пиратским кораблем, и о том, что пираты уснули прямо там, где свалились накануне после ночной попойки. Пляж напоминал поле битвы после сражения, с той лишь разницей, что полегших в ней бойцов скосили отнюдь не пушечные ядра и пули.

Солнце поднималось над горизонтом, согревая все вокруг своими живительными лучами. Спящие пираты зашевелились, пробудились и сразу, словно лошади, впряглись в работу. Впряглись в буквальном смысле слова: налегая грудью на широкие ремни, схожие с конской упряжью, они дружными усилиями стащили «Избавление» с прибрежного песка на мелководье лагуны и оставили там лежать на боку и дожидаться прилива. Как только вода поднялась до максимального уровня, а корабль принял вертикальное положение, гребцы на двух шлюпках отбуксировали его на глубину.

Меня отправили помогать парусному мастеру, занятому изготовлением нового пиратского флага, который будет реять на флагштоке грот-мачты, внушая трепет и ужас всем встречным судам. Эскиз для рисунка на флаге набросал сам Брум: в центре черного полотнища традиционный череп над скрещенными костями, а по бокам песочные часы и обнаженный клинок.

— Они вроде как намек или подсказка: мол, время истекает, так что сдавайтесь, пока не поздно, иначе всем хана, — растолковал мне символический смысл дополнительных атрибутов мистер Джессоп, добавив с сомнением в голосе: — Кому надо, сообразит, я думаю, ежели, конечно, голова на плечах имеется.

Парусный мастер Йен Джессоп, меланхоличный человек маленького роста с уныло вытянутой физиономией и большими грустными глазами, виртуозно управлялся с иглой и наперстком, но рисовал до того скверно, что Адам, забраковав несколько изготовленных им флагов, начал терять терпение.

— Что за мазня, я тебя спрашиваю?! — негодовал капитан, с отвращением взирая на последний «шедевр» мастера. — По-твоему, это череп? Намалеванный бычий пузырь на палочках, вот что это такое! Что о нас подумают, увидев такое убожество? Примут за балаганных шутов, явившихся лупить их по головам [38]. — Скомкав испорченное полотнище, Брум со злостью швырнул им в незадачливого живописца. — Кошка лапой и та лучше нарисует!

Пришлось мне взяться за дело. Припомнив уроки рисования и мысленно представив аналогичное изображение на надгробье в соборе Св. Марии, я взялась за кисть. С костями и песочными часами я управилась без затруднений, а с тесаком обошлась и того проще. Одолжив у одного из наблюдавших за моей работой самый большой, я приложила его к полотнищу и обвела по контуру, после чего осталось только закрасить его. Зрители восторженно загалдели.

— Ишь, ты! Лихо! — Один из пиратов одобрительно хлопнул меня по спине. — Да завидев такое страшилище, все купцы враз обосрутся! Уй!.. — Он вдруг вспомнил, кто я такая. — Прошу прощения, мисс, сорвалось.

— Надеюсь, твое пророчество сбудется, — ответила я с улыбкой. — Для того и старалась.

Капитан был доволен. Теперь уже ничто не препятствовало выходу «Избавления» в море, чтобы начать охотничий сезон. Первым делом Адам приказал поднять черный флаг и только потом дал команду ставить паруса. Отлив только начинался, задул попутный ветер, и мы благополучно покинули Катлесс-Бей, взяв курс на Наветренный пролив между Кубой и Испаньолой. Брум решил курсировать вдоль самых оживленных в Карибском бассейне морских путей в ожидании подходящей добычи в виде груженного товаром торгового судна. Винсент с жаром уверял, что встретить и захватить тихоходного «купца» в тех водах едва ли не проще, чем найти в курятнике цыпленка и свернуть ему шею. Почти никто не сомневался, что желанного приза долго ждать не придется.

Невидимая грань отделяет стоящих вне закона авантюристов от законопослушных обывателей. Ступив на палубу пиратского корабля и даже поставив свои подписи под его уставом, мы с Минервой еще не переступили черту. По ту сторону мы окажемся после первого абордажа, и тогда уже пути назад не будет. Я поделилась своими соображениями с подругой, напомнив ей, что еще не поздно отказаться и это наш последний шанс, но Минерва даже не удостоила меня ответом. Она стояла у фальшборта, держась за поручни и завороженно устремив взор в морскую даль.

Так началась наша жизнь среди пиратов.

21

Боевое крещение навсегда врезается в память. Ноги у меня сделались ватными, во рту пересохло, и я дрожала от страха, стоя наготове и с трепетом ожидая столкновения борт в борт с преследуемым нами судном. Нет ничего хуже ожидания. Я повидала немало сильных мужчин, чьи лица задолго до начала схватки белели как полотно, а их желудки выворачивало наизнанку или так прихватывало, что не всякий успевал добежать до гальюна. В таких случаях не принято подтрунивать, а тем более издеваться над осрамившимся товарищем, и даже записные насмешники, способные подшутить хоть над собственным палачом, хоть над самим сатаной, не позволяют себе ничего лишнего.

В такие минуты все напряжены, сосредоточены и ждут сигнала, сжимая в руках багры и абордажные крючья, метательные ножи, топоры и тесаки. Иногда Брум собирал на баке музыкантов, и мы атаковали противника под барабанную дробь и звуки литавр, но чаще приказывал палить из пушек холостыми выстрелами, и тогда волна полуобнаженных пиратов накатывалась на обреченное судно прямо из облаков клубящегося порохового дыма.

Но стоит перебраться на палубу приза, и все меняется, будто по мановению волшебной палочки. Собственные страхи безвозвратно уходят, как только осознаешь, что они ничто по сравнению с тем ужасом, который команда и пассажиры атакуемого корабля испытывают перед пиратами. Мы обрушивались на них с безрассудной дерзостью, очертя голову и безжалостно пресекая малейшие попытки к сопротивлению. Впрочем, заранее деморализованные жертвы обычно сразу сдавались, прекрасно зная, что в противном случае пощады не будет.

В тот первый раз мы с Минервой, обе с ног до головы обвешанные оружием, стояли рядом у фальшборта и ждали команды. У каждой по паре заряженных пистолетов со взведенными курками, заточенный до бритвенной остроты тесак, ножи и тяжелый топор в петле на поясе. Мне никак не удавалось унять дрожь в коленках, костяшки пальцев, сжимавших поручни, побелели, в то время как Минерва оставалась холодной и спокойной, как высеченная изо льда статуя. Мне случалось и раньше наблюдать ту же позу и тот же остановившийся и будто устремленный в неведомые дали взгляд у Филлис, Томаса и других рабов, на которых изливалась маниакальная злоба Дьюка. Взгляд этот выражал не только безропотную покорность и смирение с неизбежным, но еще и молчаливый вызов, наперекор всему бросаемый судьбе.

Меня подташнивало и знобило, бросая то в жар, то в холод, лицо позеленело, как кожура недозрелого банана. Сухая и теплая рука подруги ободряюще сжала мое запястье.

— Мы будем оберегать друг друга в бою, — склонилась к моему уху Минерва, чтобы перекричать грохот пушечной канонады. — И ничего не бойся: ведь ты со мной, а я с тобой!

Мы одними из первых покинули «Избавление» и одновременно перепрыгнули на палубу атакованного судна, готовые драться и умереть, защищая спину напарника. Но схватка увяла, не успев разгореться. Экипаж «купца» капитулировал после первого же натиска. Это было самое обыкновенное торговое судно, и люди нанимались на него вовсе не за тем, чтобы сражаться с пиратами. Они сложили оружие, не оказав сопротивления, но когда все закончилось, я едва успела добежать до фальшборта. Обнаружив меня перегнувшейся через поручень и кормящей рыбок остатками вчерашнего ужина, Минерва не нашла ничего более оригинального, чем задать мне идиотский вопрос:

— Ты в порядке, Нэнси?

— В полном! — огрызнулась я, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Просто перенервничала немного. И еще…

— Что?

— Мне показалось, что один из офицеров очень похож на Уильяма.

— Который? — со внезапно вспыхнувшим интересом оглянулась она на кучку пленников, согнанных на шкафут [39] и столпившихся у основания грот-мачты.

— Помощник.

— Симпатичный парень, — с одобрительной усмешкой кивнула Минерва. — У тебя неплохой вкус!

Я не на шутку разозлилась:

— Тебе бы только зубы скалить, а мне не до смеха! Вот ты представь на минутку, что это на самом деле Уильям. Что он обо мне подумает, увидев среди пиратов, в мужской одежде, с тесаком в одной руке и пистолетом в другой? Но даже не это самое страшное… — Тошнота снова подкатила к горлу при одной мысли о том, что может случиться. — Самое страшное, что он теперь на другой стороне. И если мы встретимся, Уильям будет в стане врагов и даже может погибнуть от моей руки!

Моя страстная отповедь отрезвила подругу. Лицо ее сделалось серьезным, губы плотно сжались.

— Но твой нареченный служит во флоте, — заметила она после некоторого раздумья, — а капитан Брум ни за что не станет нападать на военные корабли. Скорей уж они нападут на нас!

Последняя ее фраза отнюдь не успокоила меня, только еще сильнее расстроила: мне как-то не приходило в голову, что инициатива может принадлежать и другой стороне.

— Будем надеяться, что до этого не дойдет, — поспешила исправить промах Минерва. — Океан большой, и шансы встретиться именно с кораблем Уильяма ничтожно малы. Так что не переживай и не забивай себе голову. Жизнь не оставила нам другого выбора, кроме как жить сегодняшним днем и не думать о завтрашнем.

Постепенно мы втянулись, и каждый последующий абордаж уже не вызывал прежних эмоций, а со временем и вовсе превратился в рутинную обязанность. Я честно старалась следовать совету Минервы и не думать об Уильяме. В какой-то степени это мне удалось. Призы попадались часто, одна атака сменялась другой, а в бою, как правило, не до воспоминаний и душевных терзаний. Я закалилась, окрепла, избавилась от прежней робости и сомнений и бесстрашно бросалась в самую гущу схватки наравне со всеми. Удаче немало способствовала придуманная Брумом военная хитрость. Мы затягивали орудийные порты раскрашенной под дерево парусиной и поднимали какой-нибудь дружественный флаг, в зависимости от национальной принадлежности замеченного судна. Затем какое-то время шли следом за ним параллельным курсом, постепенно сближаясь. И лишь подойдя к ни о чем не подозревающей жертве на расстояние пушечного выстрела, раскрывали карты, срывая маскировку с орудийных стволов и заменяя испанский, английский или голландский стяг на черное полотнище с Веселым Роджером. После кренгования и основательной перестройки скорость «Избавления» настолько возросла, что нам не составляло труда настичь практически любое торговое судно, рискнувшее сунуть нос в эти опасные воды.

Случалось нам с Минервой воплощать в жизнь и другую уловку, изобретенную нашим хитроумным капитаном. Переодевшись в женское платье, мы рука об руку неторопливо прогуливались по палубе, усыпляя тем самым бдительность наблюдателей противника, следивших за нами в подзорные трубы. А дальше все шло по уже накатанной колее. Следовал предупредительный выстрел из носового орудия, а если капитан «купца» мешкал или не подчинялся столь недвусмысленному требованию спустить паруса и лечь в дрейф, у канониров, стоявших наготове с тлеющими фитилями в руках у заряженных пушек, имелся в запасе аргумент повесомее: двойные ядра, соединенные между собой толстой цепью. Такие гостинцы в клочья рвут паруса и такелаж и срезают, как бритвой, мачты из корабельной сосны в обхват толщиной. После этого остается только довершить разгром, подавив одним-двумя залпами ответный огонь и выкосив картечью оставшихся в живых офицеров и матросов. Но до подобных крайностей почти никогда не доходило. Нам было совсем не с руки уродовать ядрами ценный груз, а капитану и экипажу тем более не хотелось стрелять, так как все понимали, что их ждет, если они нанесут хоть малейший урон нашему кораблю и команде.

И все это время мы с Минервой оставались под неусыпным присмотром Адама Брума, чей зоркий глаз не упускал из виду ни одной мелочи как в нашем поведении, так и в заметно изменившемся в лучшую сторону отношении к нам команды. Естественно, мы не могли рассчитывать на какие-то поблажки — об этом Брум честно предупредил нас с самого начала, — но он был не просто отличным капитаном, а еще и человеком незаурядного ума и выдающихся способностей. И присматривался он ко всем, не только к нам, в каждом выискивая какой-нибудь скрытый талант, который можно развить и в дальнейшем продуктивно использовать в интересах всей команды.

Минерва, к примеру, блестяще проявила себя в качестве марсового. У нее начисто отсутствовала боязнь высоты, а прирожденное чувство равновесия позволяло ей с уверенностью канатоходца и проворностью обезьянки носиться по реям и натянутым на высоте сотни метров канатам столь же легко, как ходить по палубе или твердой земле. В сочетании со львиной отвагой в бою и фантастической меткостью стрельбы, эти достоинства заметно выделяли мою подругу среди общей массы корсаров. Поэтому никто не удивился, когда капитан назначил ее в группу снайперов, в которую входили еще несколько признанных стрелков под началом Винсента Кросби.

Перед сражением они занимали позиции наверху, засев с мушкетами среди снастей и такелажа. Задача их состояла в том, чтобы выбивать ключевые фигуры в экипаже — в первую очередь капитана, офицеров и рулевого — любого судна, рискнувшего затеять с «Избавлением» артиллерийскую дуэль. Поначалу я очень боялась за нее, потому что снайперы подвергаются самому большому риску, являя собой ничем не прикрытую мишень. Мне делалось дурно, когда я представляла Минерву подстреленной, сорвавшейся с высоты и сломанной куклой распростертой на палубе в луже крови. Подобные мысли до добра не доводят, и я волей-неволей научилась от них избавляться. Перед схваткой от каждого требуется максимальная готовность и сосредоточенность на предстоящем деле, а все постороннее лучше выбросить из головы.

Сам капитан Брум в непосредственном захвате призов участия никогда не принимал и поднимался на борт взятого на абордаж судна только после его предварительной зачистки. Под этим понятием подразумевалось разоружение и взятие под стражу капитана и судовых офицеров и отделение их от рядовых членов экипажа и пассажиров, которых собирали вместе и загоняли в противоположный конец палубы, подальше от начальства. Зато по завершении этой малоприятной, но необходимой процедуры Адам не отказывал себе в удовольствии развлечься и устраивал целое представление, появляясь на шканцах [40] приза разодетым в пух и прах — этаким франтом с бристольской Мэйн-стрит или лондонской Пикадилли [41] — и с подчеркнутой уважительностью приветствуя своего менее удачливого коллегу.

Для начала он пускался в расспросы о порте приписки, месте назначения, погоде, попутном ветре и прочей ерунде. И лишь в самом конце дружеской беседы шкиперу предлагалось подробно рассказать о характере груза и имеющихся на борту ценностях — в первую очередь, наличных деньгах, а также золотых и серебряных слитках или изделиях. При этом Адам, не повышая голоса, неизменно предупреждал о том, что ложь или утаивание могут привести к очень серьезным последствиям не только для солгавшего, но и для всех остальных, включая пассажиров. В отличие от других пиратских вождей, Брум никогда не срывался на крик, не прибегал к рукоприкладству, не угрожал смертью или пытками, но его великосветские манеры и утонченная вежливость, как правило, действовали на пленников и охлаждали горячие головы куда более эффективно, чем если бы он размахивал у них перед носом кулаками или тыкал в лицо дулом заряженного пистолета.

С захваченного приза снималось все мало-мальски ценное и пригодное к употреблению. Мы очищали его палубу, каюты и трюмы в буквальном смысле до нитки, не оставляя на борту ни гвоздя, ни клочка парусины. Забирали все подряд: груз, ценности, оружие, пушки, провизию и снаряжение, а также личные вещи пассажиров и членов экипажа. К сожалению, золото, серебро и драгоценности попадались редко — легендарные времена каравелл и галеонов, тоннами вывозивших из Нового Света сокровища ацтеков и майя, давно канули в прошлое. Чаще всего мы находили в трюмах мешки с сахаром и какао-бобами и бочонки с ромом либо штуки материи, одежду, посуду, утварь и другие предметы домашнего обихода — в зависимости от того, куда направлялось судно: в метрополию или на острова.

Все добытое сдавалось боцману Игнациусу Пеллингу, исполнявшему также обязанности казначея и пользовавшемуся в команде не меньшим доверием и авторитетом, чем сам капитан Брум. За утаивание добычи грозило суровое наказание в виде изгнания из команды и высадки на необитаемый остров, поэтому Адам настоятельно требовал, чтобы записывалась и учитывалась каждая мелочь. Своей скрупулезностью он напоминал мне отца, который так же ревностно следил за ведением бухгалтерских книг и лично проверял каждую строчку. Мое умение читать, считать и разборчиво писать не осталось без внимания, и вся эта бумажная канитель, как и следовало ожидать, легла на мои плечи.

К нам с Минервой постепенно привыкли и воспринимали как неотъемлемую часть команды. Мы трудились и сражались бок о бок наравне с мужчинами, питались из одного котла с ними, но спали все-таки отдельно.

— Они, конечно, наши товарищи, но еще и мужики, помимо прочего, — со свойственной ей прямотой высказалась Минерва еще в самую первую ночь, проведенную нами на борту пиратского корабля.

Йен Джессоп сшил для нас парусиновые ширмы, которыми мы отгородили уголок в кубрике, где и повесили свои гамаки. Защита весьма относительная, но она позволяла нам, по крайней мере, спокойно одеваться и раздеваться, не привлекая нескромных взглядов. Мы собирали дождевую воду в растянутую парусину и пользовались ею для стирки и личной гигиены. Пока одна из нас мылась или посещала гальюн, другая стояла на страже. Никто нас больше открыто не оскорблял, не делал грязных намеков и не отпускал в наш адрес сальных шуточек, чему немало способствовали как наша повысившаяся репутация, так и ножи и пистолеты за поясом, с которыми мы не расставались. Мы драили палубу и отстаивали вахту в свою очередь вместе с остальными, не ропща, не жалуясь, не прося снисхождения и не ища поблажек. Но каким же волшебным звоном отзывалась в ушах последняя склянка [42], когда приходила смена и мы отправлялись в наш скромный закуток, в котором только и могли уединиться.

Раньше мне не доводилось спать в гамаке. Минерва приспособилась сразу, а я еще долго не могла привыкнуть к этой странной подвесной люльке, в которой невозможно полностью вытянуться, как в кровати или на полу. Правда, обычно я так выматывалась к концу дня, что моментально засыпала, не обращая внимания на свое скрюченное положение и не ощущая врезающихся в тело узлов и веревок. Но однажды случилось так, что я долго ворочалась, никак не могла уснуть и лишь под утро забылась в беспокойной дреме. Проснулась я в холодном поту, широко раскрыв глаза от ужаса. В кубрике было жарко и душно. Я стала выбираться из гамака, намереваясь прогуляться по палубе и глотнуть свежего воздуха, но моя возня потревожила сон Минервы.

— Ты куда? Что-нибудь случилось? — спросила она шепотом.

— На палубу. Не спится что-то, — ответила я уклончиво.

— Постой, я с тобой, — заявила подруга, шлепая босыми ногами по деревянному настилу и натягивая в темноте штаны и рубаху. — И нечего мне врать, я же тебя насквозь вижу!

Когда мы поднялись наверх, пришлось признаться, что мне снова приснился тот зловещий кошмар, ставший главной причиной нашего бегства из деревни маронов и вступления в Береговое братство.

— Опять этот чертов бразилец? — выругалась в сердцах Минерва.

Я молча кивнула. Она взяла меня за руку и отвела на бак, подальше от вахтенных. Ночь выдалась ясной и звездной. Свежий ветерок приятно холодил влажную от пота кожу. Корабль уверенно рассекал волну, держа курс на запад. Млечный Путь раскинулся над нами от горизонта до горизонта.

— Он сказал, что придет за мной. И уже вышел в море на своем корабле.

— И ты веришь в это?

— Верю. Я отчетливо слышала лязг цепи выбираемого якоря. А потом тишина и ощущение плавного скольжения по воде.

— Допустим. Но наверняка знать ты не можешь. Давай попробуем вместе разобраться. Утро вечера мудренее, как любит приговаривать Филлис в таких случаях. А до утра всего ничего осталось. — Она вдруг уставилась на меня в упор и вкрадчивым голосом спросила: — Скажи-ка, Нэнси, а куда подевалось рубиновое ожерелье, которое подарил тебе этот ублюдок? Ты избавилась от него, как велела матушка, или оно все еще при тебе? — Не дожидаясь ответа, Минерва сердито фыркнула и осуждающе покачала головой. — Так я и знала!

Я виновато потупилась. Мне нечего было сказать в свое оправдание.

— Филлис мудрая. Она знает, что говорит, и ее предсказания всегда сбываются. Тебе следовало бы получше прислушаться к ее словам!

— Но камни в нем стоят огромных денег, — пролепетала я, избегая смотреть ей в глаза. — Корсарство — занятие ненадежное и рискованное. Поэтому я посчитала крайне неразумным расставаться с таким богатством в сложившихся обстоятельствах, когда никто не знает, чем обернется для нас завтрашний день.

Минерва задумчиво кивнула, посчитав, видимо, мои доводы достаточно убедительными, и неожиданно просияла.

— Где ожерелье? Говори! — нетерпеливо потребовала она.

— Здесь, в поясе, — похлопала я себя по животу.

— Ты носишь их слишком близко к телу. Помнишь, Филлис предупреждала, что бразильца притягивает к тебе посредством этих камней? У меня появилась идея. Ступай к Бруму и отдай их ему на хранение. Возможно, тогда он перестанет тревожить твои сны и прекратит гоняться за тобой.

Меня так вдохновило ее предложение, что я сразу ожила и почувствовала себя намного лучше, чем минуту назад.

— Замечательная мысль! Так я и сделаю. Утром первым делом побегу к капитану. Он человек надежный, и на него можно положиться. — Минерва ничего не сказала, но расплылась в довольной улыбке. — Знаешь, я такая трусиха, не то что ты, — пожаловалась я, доверительно склонив голову ей на плечо. — У пиратов не так уж плохо, и я почти привыкла, но от некоторых вещей меня до сих пор в дрожь бросает. А ты смелая, тебе все нипочем!

— Никакая я не смелая, — вздохнула она, сжимая поручни и глядя прямо перед собой. — Я тоже боюсь, и не меньше твоего, поверь. Но когда мы бросаемся на абордаж, я стараюсь внушить себе, что передо мной враги, которые хотят захватить меня и снова продать в рабство. Тогда меня охватывает ярость, я забываю страх и дерусь, как бешеная.

Минерва надолго замолчала, словно раздумывая, что бы еще сказать, но когда я вопросительно взглянула на нее, лишь сладко зевнула и предложила пойти досыпать, иначе утром все из рук будет валиться, а нам еще палубу драить.

Я в точности последовала совету подруги и на следующий день нанесла визит капитану. При виде сказочной красоты рубинов глаза Адама изумленно расширились, но просьбу мою он выслушал без комментариев и при мне запер камни в свой личный сейф.

Первое время мы с Минервой почти не расставались и держались друг друга, но постепенно научились самостоятельности, заняв в команде каждая свое место, наиболее соответствующее индивидуальным способностям и пристрастиям. Конечно, я не могла похвастаться такими же достижениями, как она. Минервой восхищались все поголовно — от безусых юнцов до покрытых сединой и шрамами морских волков. Она обучалась незнакомым навыкам с такой поразительной быстротой, словно море было ее родной стихией.

Гибкая, ловкая, легконогая и цепкая, она ни в чем не уступала опытным марсовым, отдавшим морской службе не один десяток лет. Ей ничего не стоило пробежаться по рее, повиснуть на ногах вниз головой и свернуть или распустить нужный парус. У меня дыхание перехватывало и желудок начинал вращаться, когда Минерва бесстрашно разгуливала по канату, натянутому на головокружительной высоте, а вот мужчин ее невероятные прыжки и рискованные трюки приводили в дикий восторг, что в немалой степени способствовало укреплению ее авторитета в команде. Она вообще легко сходилась с людьми и в мужской компании никогда не терялась. Охотно смеялась над их незамысловатыми шутками, пропускала мимо ушей непристойные выражения, а в ответ на грубость или двусмысленный намек умела так отбрить неосторожного нахала, что у того потом всю ночь уши горели. Очень скоро она стала для них, что называется, «своей в доску». В детстве я тоже была такой и верховодила вместе с Уильямом шайкой уличных мальчишек, но люди с возрастом меняются, и теперь я старалась держаться в стороне от мужских сборищ. Как ни старалась я не подавать виду, слыша за спиной смешки или сальные остроты в свой адрес, румянец на щеках выдавал меня с головой, что вызывало очередной приступ веселья у балагуров и зубоскалов. Правда, ко мне они тоже относились с уважением и даже некоторой опаской, поэтому сильно не донимали, но подарили дружбой и допустили в свой круг на равных только Минерву, что меня вполне устраивало. Впрочем, нашелся среди них и один негодяй, ставший ей злейшим врагом, но об этом чуть позже.

Уверившись в недюжинных способностях девушки, Винсент всерьез взялся за ее обучение, что повышало, по сути, неофициальный статус Минервы до мичманского уровня. Он учил ее вязать морские узлы и разбираться в снастях, управляться с парусами и пользоваться компасом. Она все схватывала на лету, и вскоре Кросби перешел к счислению и картографии, навигации и штурманскому делу, посвятил прилежную ученицу в тонкости обращения с буссолью, астролябией и секстантом [43] и научил ориентироваться по звездам.

Хотя Винсент посвящал занятиям с Минервой львиную долю своего свободного времени и они часто оставались наедине, вел он себя с ней исключительно по-братски, как будто начисто позабыл о том, что она женщина, а он мужчина. Минерва же, я уверена, не забывала об этом ни на миг. Она открыто восхищалась его обширными познаниями в морском деле, дерзостью и отвагой в бою, отдавала должное упорству и трудолюбию, позволившим мулату-полукровке занять достойное место в команде, более чем наполовину состоящей из белых, но смущалась, заливалась краской и со смехом отворачивалась, стоило мне намекнуть, что Винсент, помимо всех прочих достоинств, сложен, как греческий бог, и столь же красив. Кросби, в свою очередь, не уставал нахваливать Минерву за выдающиеся успехи в учебе и щедро делился с нею всем, что знал и умел сам.

Повышенное внимание и забота, которыми окружил ученицу старший помощник, нравились далеко не всем, но в особую ярость приводили они нашего юнгу Чарли, прежде ходившего у Винсента в любимчиках. Никто, естественно, не воспринимал всерьез угрозы и проклятия, которые бормотал себе под нос или цедил сквозь зубы прыщавый, нескладный и вечно надутый пятнадцатилетний подросток. На него просто не обращали внимания, а то и вовсе не замечали, как не замечают порой микроскопическую течь в трюме ниже ватерлинии, забывая о том, что со временем она может доставить не меньше неприятностей, чем пробоина от пушечного ядра.

Пока Минерва изучала основы кораблевождения или лихо скакала по вантам и реям, я выполняла куда более прозаические обязанности: корпела над бумагами, помогая Бруму и Пеллингу приводить в порядок отчетность, или ассистировала в лазарете доктору Грэхему. Многолетняя практика и необыкновенная чуткость выработали у последнего уникальное свойство зрить прямо в корень, ориентируясь подчас по едва уловимым и одному ему заметным симптомам телесного или душевного расстройства. Закончив возиться с пациентами, он, по всей видимости, счел необходимым уделить толику профессионального внимания и моей скромной персоне.

— Скажи мне, Нэнси, — внезапно заговорил Нейл, оторвавшись от ступки, в которой усердно толок деревянным пестиком что-то зеленое и пахучее, — тебя устраивает жить одной жизнью с пиратами? О подружке не спрашиваю — она, на мой взгляд, всем довольна и даже счастлива, — но буду признателен, если поделишься своим мнением на сей счет.

— Я живу одним днем и стараюсь не думать о том, что случится завтра, — немного перефразировала я слова Минервы.

— В самом деле? — хмыкнул хирург. — И долго еще ты собираешься вести такое бездумное существование?

— Разве у меня есть выбор? — пожала я плечами.

— Спрошу иначе, — усмехнулся Грэхем. — Тебе нравится такая жизнь?

— Как вам сказать? К опасностям я вроде бы привыкла, к работе тоже. — Я непроизвольно скосила глаза на свои руки, сплошь покрытые цыпками и мозолями, удрученно вздохнула и добавила: — Боюсь, правда, что в таком виде мачеха меня на порог не пустит.

— Что же тогда тебя так тревожит, девочка? Не считая того, что вас обеих тоже повесят вместе со всеми, если поймают, конечно, — коротко хохотнул доктор. — Я же вижу, что ты страдаешь. Поговори со мной, вдруг поможет?

— Кое-что меня действительно беспокоит, — призналась я и рассказала ему о своих заботах и опасениях по поводу возможной встречи с Уильямом в бою, совсем не удивившись, когда в ответ он почти дословно привел те же аргументы, что и Минерва.

— Брум ни за что не станет связываться с военными моряками, — покачал головой Нейл. — Корабль у нас быстрый, даже малый фрегат его вряд ли догонит. Ты можешь, конечно, случайно встретиться с ним, но только где-нибудь в порту, на нейтральной территории, где снова будешь в женском наряде. Да ему и в голову не придет связать тебя с пиратами. Держу пари, он так обрадуется твоему нежданному появлению, что вообще обо всем забудет!

— Но он не сможет не заметить, как сильно я изменилась!

Я машинально прикоснулась к груди, нащупала под рубашкой подаренный им перстень на цепочке, с которым никогда не расставалась и носила как талисман.

— Возможно, — согласился доктор. — Полагаю, ты тоже найдешь в своем ненаглядном Уильяме массу перемен. Но почему ты так уверена, что изменилась непременно в худшую сторону? Мне, например, так вовсе не кажется. Глядя на тебя, я вижу ту же юную Нэнси, с которой повстречался впервые на борту «Салли-Энн». — Он неожиданно тепло улыбнулся мне и лукаво сощурился. — Глаза ее все так же разгораются ночными звездами, когда речь заходит о ее возлюбленном моряке. Порой она бывает меланхолична и грустна и до сих пор терзается сомнениями, но по-прежнему хранит в душе доброту и верность, любовь и преданность, выдержавшие испытание разлукой и невзгодами. Сегодня я нахожу ее повзрослевшей, набравшейся опыта и научившейся лучше разбираться в жизни и в людях. И я вижу, как самоотверженность и сочувствие постепенно вытесняют детский эгоизм и замкнутость. Поверь, моя дорогая, тебе не о чем переживать. Счастлив будет тот, кто назовет тебя своей. И если он достоин твоего выбора, то никогда, даже намеком, не попрекнет жену за корсарское прошлое.

Услышать от обычно суховатого и немногословного Грэхема столь лестный и поэтичный панегирик я, честно говоря, не ожидала. Но даже если доктор в чем-то приукрасил и преувеличил мои достоинства, мне все равно было приятно, как, впрочем, и любой женщине на моем месте. Как бы то ни было, слова его помогли развеять дурное настроение и восстановить душевный комфорт.

День за днем тянулись в ставшей уже привычной монотонной рутине, время от времени оживляемой абордажами, но во всем прочем мало чем отличавшейся от распорядка, принятого на любом другом судне. Чтобы просто удерживать корабль на плаву и заставлять его двигаться в нужном направлении, необходимо множество взаимосвязанных действий и совместных усилий всей команды, так что свободного времени на отдых и развлечения почти не оставалось. Брум ревностно следил за чистотой и порядком на корабле и строго наказывал за небрежность и леность, заставляя всех без разбора трудиться не покладая рук.

Но случались и такие благословенные деньки, когда некуда было спешить, не за кем гнаться, и никто, в свою очередь, не гнался за «Избавлением», и тогда корсары собирались в кружок на палубе, раскуривали трубки и принимались травить морские байки, неторопливо потягивая ром или пиво. Посиделки затягивались далеко за полночь, и на них приглашались все желающие, в том числе капитан, офицеры и мы с Минервой.

Большой популярностью пользовались воспоминания о том, какие жизненные передряги вынудили рассказчика присоединиться в конечном итоге к Береговому братству. Винсент, к примеру, появился на свет на Мадагаскаре. Родителями его были туземная женщина и американский пират Джим Кросби по прозвищу Потоп, служивший под началом капитана Эвери. В двенадцатилетнем возрасте юный Винсент покинул остров, упросив капитана проходившего мимо и завернувшего пополнить запасы пресной воды «купца» взять его с собой. С тех пор он кочевал с судна на судно, пока не попал в плен к корсарам и не принял решение вступить в их ряды.

— Так вот и получилось, что пошел я по стопам моего непутевого папаши, — закончил он свою бесхитростную повесть, — хотя еще в детстве мать заставила меня поклясться, что я никогда не стану брать с него пример. Клятву-то я ей дал, а что толку?

Слушавшие сочувственно кивали, молчаливо признавая неоспоримый факт, что жизнь моряка непредсказуема и полна неожиданностей. Никто из них, нанимаясь в рейс, тоже не предполагал, на какую кривую дорожку их заведет.

Несмотря на молодость, Винсент успел много где побывать и умел заворожить аудиторию своими рассказами о дальних морях и странах и о родном Мадагаскаре, где, по его словам, возникло уже несколько поселений бывших пиратов, решивших бросить прежнее ремесло и вернуться к оседлой жизни. От старых буканьеров он слыхал немало интересного о приключениях и подвигах знаменитых корсаров былых времен. В этих историях часто соседствовали правда и вымысел, действительность и легенда, что превращало их, особенно в изложении бойкого на язык и обладавшего богатой фантазией мулата, в волшебные сказки, в которых герои с заурядными европейскими именами охотились за несметными сокровищами. Тот же капитан Эвери, если верить ходившим о нем слухам, отыскал и проник в тайное хранилище казны Великих Моголов, где обнаружил сложенные штабелями золотые и серебряные слитки и груды жемчуга, сапфиров, изумрудов, рубинов и алмазов, среди которых попадались камни размером с кулак. Пираты обожали подобные байки и слушали их, развесив уши, затаив дыхание и воображая себя на месте счастливчиков, которым так подфартило. Все они мечтали и верили, что когда-нибудь сказочно разбогатеют, и эти радужные надежды в значительной степени подогревали их энтузиазм и помогали терпеливо переносить тяготы и опасности, нерасторжимо связанные с выбранной ими стезей.

Значительно большее доверие вызывали свидетельства очевидцев, которые своими глазами видели те сокровища, о которых рассказывали, и тех капитанов, под началом которых плавали и сражались. Среди них пальма первенства принадлежала, без сомнения, Игнациусу Пеллингу, чьи рассказы выглядели наиболее достоверными. Он лично знал самых прославленных флибустьеров семи морей, а в молодости служил юнгой на корабле «Месть королевы Анны» под командованием недоброй памяти Эдуарда Тича, чьи душа и сердце были еще чернее, чем его борода, за которую он и получил свое прозвище. Знавал он и благородного пирата Стида Боннета, который, по словам боцмана, «ни черта не смыслил в управлении парусами, зато был настоящим джентльменом». Жгучий интерес возбуждали и воспоминания Пеллинга о Черном Барте Робертсе.

— Одевался он, что твой лорд, куда там нашему капитану, не в обиду будь сказано. Живая легенда, совсем как я, — ухмылялся боцман, скаля неровные и пожелтевшие от табачного дыма зубы. — Ну так что, молодежь, хотите узнать побольше о настоящих корсарах, которых нынешним уже не переплюнуть, как ни тужься?

Разумеется, они хотели. Да еще как! И Пеллинг, поупиравшись для приличия, начинал рассказывать. Его слушали с замиранием сердца, с трепетом и восторгом, жадно ловя каждое слово и не решаясь переспрашивать или задавать вопросы. Так малые дети слушают страшную сказку, которую лучше не рассказывать перед сном. Именно от него я узнала такие подробности, каких не встречала ни разу в прочитанных мною книгах о буканьерах Нового Света. Если раньше я считала Черную Бороду романтическим героем, то теперь мое отношение к нему претерпело полную метаморфозу. На самом деле Эдуард Тич был кровожадным злодеем, ни во что не ставившим человеческую жизнь, и подлым предателем. Спасаясь от погони, он собственноручно посадил на мель «Месть королевы Анны» и сбежал, бросив корабль и свою команду на произвол судьбы.

— Хуже Тича никого не было, — продолжал боцман. — Когда его схватили, на теле насчитывалось два десятка колотых и резаных ран и пять пулевых, и при этом он все еще оставался жив! — Понизив голос и боязливо озираясь, как будто его могли подслушать, Пеллинг добавлял трагическим шепотом: — Как пить дать, не обошлось тут без нечистой силы! Своими ушами слышал, как Черная Борода грозился ад на земле устроить, — вот так прямо и говорил, как я вам сейчас повторяю. А кое-кто считает, что сам сатана на его корабле ходил. Я вам разве не рассказывал? Мы как раз из Каролины [44] шли, когда слушок завелся, будто на борту одним человеком больше, чем по списку положено.

— И что же, кто-нибудь его видел? — с ноткой скептицизма в голосе поинтересовался Чарли. — Каков он из себя?

— Видели-то его многие и не раз. То на палубе, то в твиндеке [45], то еще где. И выглядел он обыкновенно, как всякий другой, вот только обличья все время менял. Маскировался, значит, чтоб его к стенке не приперли да не спросили напрямик, кто такой и откудова взялся. А потом вдруг взял да и пропал — аккурат перед тем, как наш корабль раздолбали и капитана повязали. Темное это дело, парни, но любой из тех, кто был тогда с нами и остался в живых, завсегда подтвердит, что так оно и было.

После этой истории, от которой и вправду попахивало чертовщиной, собравшиеся обычно надолго замолкали и погружались в тягостные раздумья. Многие из них сравнительно недавно примкнули к Береговому братству, и узнать о том, что встречались среди предводителей пиратов и такие, как Эдуард Тич, водивший дружбу с дьяволом и открыто попиравший все божьи и человеческие законы, было для них открытием и немалым потрясением. Но в этот раз из темноты за пределами круга послышался чей-то тонкий, дребезжащий голос, который я раньше почему-то не слышала.

— Мне тоже знакома эта легенда. — Незнакомец говорил по-английски с заметным испанским или португальским акцентом, и я решила, что он, должно быть, из недавних новичков, пополнивших команду после захвата накануне французского «купца» из Марселя с грузом лионской мануфактуры. — Очень хорошо знакома. Только фигурировал в ней не Черная Борода, а один необыкновенно удачливый бразильский буканьер по имени Бартоломе. Сказывали, ему потому так везет, что на его корабле поселился дьявол. Но в один прекрасный день он покинул бразильца, заявив на прощанье, что больше не в силах выносить его общество, потому как капитан еще хуже, чем сам сатана! — Он издал короткий, скрипучий смешок и добавил: — Правда ли, нет, кто его знает. Давно это было.

Ночь выдалась жаркой и душной, но меня прошиб холодный пот, а по спине побежали мурашки. Минерва заметила, что я вся дрожу, и обняла за плечи, прижавшись ко мне и согревая своим телом. Когда все начали расходиться, мы задержали и расспросили того новичка — пожилого португальца лет пятидесяти, — но он мало что смог добавить к уже сказанному.

— Много лет о нем не было ни слуху ни духу. Никто толком не знает, куда он подевался. Поговаривали, будто ушел на покой, купил себе плантацию и живет-поживает в свое удовольствие. Да и какой ему смысл продолжать корсарствовать, когда награбленного и так на десять жизней хватит? — Он еще раз скрипуче хохотнул, но в его смехе не слышалось веселья. — Бартоломе молодец, сумел сберечь свои денежки, не то что я!

— Ну и с чего ты так разнюнилась? — яростным шепотом выговаривала мне Минерва, когда мы улеглись наконец спать в своих гамаках. — Будто не знаешь, как все они врать горазды. Скучно им, вот и придумывают бог весть что!

Я почти не слушала слов подруги, хотя прекрасно понимала, что она всего лишь хочет ободрить и успокоить меня, развеять мои навязчивые страхи. Мы уже не первый месяц находились в море, и с каждым днем крепла наша уверенность в себе, нашем корабле и капитане. Никто больше не сомневался, что мы способны отбиться от любого равного нам по силам противника. И тем не менее звук судового колокола, отбивающего первые утренние склянки, отдавался у меня в голове тревожным набатным звоном, предупреждающим о близкой опасности.

Мы по-прежнему курсировали между Испаньолой и Кубой в пределах Наветренного пролива и собирали обильную жатву. Каждое захваченное судно безусловно добавляло репутации капитану Бруму и его команде, но существовала и другая сторона медали. Задерживаясь на столь длительный срок в одних и тех же охотничьих угодьях, мы приобретали одновременно слишком уж широкую известность. Слухи на островах распространяются быстро, и пройдет не так много времени, прежде чем новость о появлении в составе экипажа «Избавления» двух молодых женщин дойдет до бразильца. Бартоломе далеко не глуп, сам корсарствовал много лет, и ему не составит труда сделать соответствующие выводы. А напав однажды на след, он не успокоится, пока не настигнет нас.

В ту ночь мне опять приснился все тот же проклятый сон. Со шканцев доносился его смех. Я услышала хлопок паруса над головой и ощутила дуновение посвежевшего ветра. Сам корабль, оставаясь вне поля зрения, представлялся мне сгустком мрака, бесформенной, бесплотной массой, черной тенью скользящей по черным волнам, но я отчетливо видела бурунный след и клочья вырывавшейся из-под форштевня [46] пены. Не могу объяснить, откуда, но я твердо знала, что кто-то уже успел осведомить бразильца и подсказать ему, где нас искать.

Я порывалась все рассказать Бруму и упросить его отправиться на поиски добычи куда-нибудь в другое место, но долго не решалась, будучи уверена, что сходка не поддержит капитана даже в том случае, если тот поддастся моим уговорам. Дела наши между тем неуклонно шли в гору. Мы сменили «Салли-Энн», ставшую слишком тесной для разросшейся команды, на вместительный французский бриг [47], направлявшийся на Мартинику и взятый нами на абордаж. Переименованный в «Удачу», он стал флагманом небольшой эскадры, в которую входили также два десятипушечных шлюпа, сравнительно маленьких, но стремительных и вертких. Трюмы всех наших кораблей были под завязку набиты трофеями.

Минерва тоже не советовала обращаться к Адаму, опасаясь, что он попросту высмеет меня за нелепые подозрения, основанные к тому же на каких-то дурацких снах. Я понимала, что она права, но однажды все-таки набралась смелости и рискнула потревожить капитана, которого нашла в его каюте. Брум сидел за столом, просматривая грузовые декларации, поступившие с остальных кораблей эскадры. Игнациус Пеллинг расположился в кресле чуть поодаль, в углу. Я постучала, вошла и скромно остановилась на пороге, дожидаясь, пока на меня обратят внимание.

— Ром, сахар, патока, пряности, — раздраженно ворчал Адам, водя пальцем по строчкам. — И какой нам здесь от них прок? С тем же успехом мы могли бы возить уголь в Ньюкасл! [48] А дальше еще хлеще. Полотенца, гребни, пуговицы, наперстки, ножницы, сапожные ножи… Черт побери, кто мы? Вольные корсары или коробейники какие-нибудь занюханные?! — Он в ярости швырнул на стол гусиное перо: — Разве за этим я добровольно вступил в Береговое братство и первым поставил свою подпись под нашим уставом?!

— Да ты не кипятись, кэп, — примирительно сказал Пеллинг. — Есть у меня одна мыслишка.

Брум вскинул голову и вопросительно посмотрел на боцмана.

Здесь мне хотелось бы сделать небольшое отступление. В пиратской команде боцмана принято официально именовать квартирмейстером. На военных кораблях и гражданских судах такого звания или должности не предусмотрено. Квартирмейстера выбирают на общем собрании, но голосуют только простые матросы, а капитан и другие офицеры в выборах не участвуют. Помимо боцманских и прочих служебных обязанностей, на него также возлагается исключительно важная роль посредника между капитаном и командой. Через него доводятся до сведения начальства все жалобы и претензии экипажа, и он же, как правило, служит третейским судьей в улаживании споров и разногласий между рядовыми пиратами. Пеллинг много лет ходил в корсарах, и уже одно это обстоятельство поднимало его авторитет на такую недосягаемую высоту, что другие кандидатуры попросту не рассматривались.

Сам будучи новичком, Адам Брум вынужден был во многом полагаться на боцмана и искать его поддержки. Хотя капитаном его выбрали на общем собрании подавляющим большинством голосов, но та же сходка могла запросто его сместить. Насколько я поняла, Пеллинг как раз и явился сообщить капитану, что люди недовольны и требуют расчета звонкой монетой. Так что тому следует срочно придумать, как реализовать товар в трюмах и расплатиться с корсарами. Пока они только шушукаются по углам, но скоро их терпение кончится.

— Я тут покумекал, — продолжал Пеллинг, — и вот чего надумал. Случилось мне как-то в Каролину ходить с Тичем и Боннетом… — Боцман замолчал и закрыл глаза, что-то видимо вспомнив, а Брум нетерпеливо заерзал: в отличие от команды, байки бывалого корсара его отнюдь не вдохновляли. — Так о чем я? — очнулся Пеллинг. — Ну да, о Каролине. Мы тогда славно расторговались. По всему Восточному побережью прошлись, от Чарлстона до Балтимора. Пошли бы и дальше, да трюмы опустели. — Капитан с сомнением хмыкнул, но все же задумался. — Тамошний народ все подряд скупал и неплохую цену давал. Нам хорошо, и им выгодно — налогов в королевскую казну платить не надоть. Мы там все свое барахло сбагрим, верно говорю! Кстати, у меня еще одна задумка имеется. Касательно ее, — ткнул он пальцем в мою сторону, — и ейной подружки. Ежели девки не оплошают, можно будет неплохой навар получить.

Адам навострил уши.

— Говори. Я слушаю.

Идея боцмана восхитила Брума. Претворение ее в жизнь сулило не только принести немалую прибыль, но и давало нашему капитану счастливую возможность покрасоваться перед публикой в новой роли. Будучи актером в душе, такого шанса он, конечно же, упустить не мог. Мне она тоже понравилась. Отыскать «Удачу» в континентальных водах Бартоломе будет значительно сложнее, и в любом случае, эта затея давала мне желанную отсрочку. Единственное, в чем я сомневалась, одобрит ли ее Минерва?

22

Замысел Пеллинга был прост, как все великое. Замаскировать наш бриг под обычное торговое судно и совершить каботажный [49] рейс вдоль побережья Новой Англии, заходя под видом купцов в каждый портовый город и распродавая скопившийся в трюмах товар североамериканским колонистам. Потом дойти до Нью-Йорка, поделить выручку и разбежаться. Для пущей убедительности Брум приказал изменить название корабля на новое: «Нептун», заодно и себе взял другое имя — Авраам. Не без сожаления он сбрил бороду и усы, убрал в сундук до лучших времен щегольские костюмы и облачился в более подобающее своему новому статусу платье из черного сукна — добротное, но невзрачное, в котором мог свободно разгуливать по самой людной улице, ничем не выделяясь из общей массы прохожих.

Нам с Минервой предстояло сыграть уже привычную роль в своем настоящем облике. Вряд ли кто заподозрит пиратский корабль в мирном судне, с борта которого приветливо машут две хорошенькие девицы. Меня произвели в «племянницы» Авраама, а Минерва стала моей компаньонкой. В команде настолько привыкли видеть нас в мужской одежде, что наша принадлежность к слабому полу давно уже не вызывала никаких комментариев, а некоторые из новичков и вовсе не подозревали, что мы не мужчины. Поэтому наше появление на палубе в женском наряде было встречено взрывом хохота и градом сомнительных острот.

— Живо всем заткнуться! — рявкнул со шканцев Адам. — Повторяю в последний раз, и если кто не вобьет в свою пустую голову, что одна из этих юных леди моя родная племянница, а вторая является дочерью и наследницей богатого плантатора с Барбадоса и направляется в Англию для продолжения образования, то я сделаю это за него! — потряс он своим внушительным кулаком. — Приказываю оказывать им должное почтение и не сквернословить! Услышу что-нибудь неподобающее, собственноручно обратно в глотку запихну, так и знайте!

Как я и предполагала, Минерву пришлось долго уговаривать, прежде чем она дала согласие участвовать в затеянном представлении. По первоначальному замыслу Пеллинга, ей надлежало выступить в роли моей рабыни и служанки. Минерва наотрез отказалась. Я ее отлично понимала: одно дело рисковать жизнью в смертельной схватке, зная о том, что защищаешь свое право на свободу, и совсем другое — добровольно вернуться в рабство, пусть даже понарошку. В конечном счете Брум нашел компромиссное решение, вспомнив об одной из пассажирок в бытность его помощником капитана «Салли-Энн» — юной квартеронке [50] и действительно наследнице крупного состояния, отправленной отцом к родственникам в Англию, чтобы получить светское образование и научиться хорошим манерам.

— Ладно, бог с тобой, — махнул рукой Адам. -Не хочешь быть служанкой, будешь леди, такой же, как твоя подруга. А если и это не устраивает, ты будешь леди, а мисс Кингтон — твоей компаньонкой. Ты как, Нэнси, не обидишься? — подмигнул он мне.

План Пеллинга сработал без сучка и задоринки; мы только диву давались, как легко все получилось. В нашем присутствии личность капитана Авраама, как теперь представлялся Брум, не вызывала никаких сомнений. Столь же безоговорочно принимались на веру его объяснения по поводу сопровождавших «Нептун» вооруженных шлюпов, выдаваемых за конвой, нанятый для защиты от пиратов. В результате мы получили возможность торговать своим товаром на совершенно законных основаниях и отдавать его не по бросовым ценам, как чаще всего случалось раньше, а за реальную стоимость.

В Чарлстоне, ставшем исходным пунктом нашего предприятия, команда гуляла и пьянствовала в дешевых портовых кабаках и тавернах, мы же бывали приглашены на званые обеды и ужины в лучших домах. Иногда к нам присоединялся и доктор Грэхем, чьи манеры и образованность позволяли ему достаточно уверенно чувствовать себя в обществе. Принимавшие нас в Чарлстоне люди казались милыми и гостеприимными, но мне совсем не понравилось их отношение к Минерве. Обращались с ней с подчеркнутой вежливостью и предупредительностью, но старались держаться на расстоянии — как от ручной, но все-таки пантеры. Она тоже чувствовала их инстинктивное неприятие, и это ее сильно огорчало, а порой просто злило. Она замыкалась, уходила в себя и почти все время молчала, а если и вступала с кем-то в беседу, ее правильная речь и прекрасное произношение совсем сбивали с толку хозяев и гостей, которым и без того нелегко было свыкнуться с тем, что особа с небелым цветом кожи обладает безупречными манерами и умеет вести светскую беседу, как самая настоящая леди.

Мы обе добровольно согласились принять участие в устроенном капитаном и боцманом спектакле и сознавали, сколь многое зависит от того, как мы справимся, но я чувствовала, что Минерву навязанная ей роль нисколько не радует и день ото дня тяготит все сильнее. Мне тоже было слегка не по себе. Я намного лучше Брума и доктора, не говоря уже о Минерве, разбиралась в тонкостях этикета и отчетливо понимала, по какому тонкому льду все мы ходим и как опасно рискуем. Адам же, окрыленный успехом, совсем разошелся и даже предложил мне отправиться на очередной прием в бальном платье и рубиновом гарнитуре. Я ответила решительным отказом. С некоторых пор я испытывала суеверный страх перед этими кроваво-красными камнями и содрогалась от малейшего их прикосновения к моей коже.

Все рубины в ожерелье были одинаковые по размеру, цвету и огранке, за исключением центрального — крупного, как голубиное яйцо. В середине у него имелось небольшое затемнение, отдаленно напоминавшее тускло светящееся багровое око. Я никак не могла отделаться от мысли, что при помощи этого камня он сможет увидеть и меня, и все, что меня окружает, стоит мне только надеть ожерелье. Глупо, конечно, но я ничего не могла с собой поделать. Однако Брум продолжал настаивать и уговорил-таки надеть хотя бы сережки, которые не вызывали у меня столь отрицательных эмоций и едва ли могли послужить поводом заподозрить в нас воров или пиратов, которых здесь, по понятным причинам, не жаловали.

Стоит вспомнить хотя бы неприглядную участь того же Эдуарда Тича, доставленного в Чарлстон болтающимся на бушприте корабля, или бывшего майора Стида Боннета, пирата-джентльмена, повешенного вместе со своей командой на городской площади. Горожане испытывают законную гордость за свой весомый вклад в очищение прибрежных вод от пиратов, но ничуть не меньше гордятся они и тем, что знаменитая пиратка Энн Бонни, о которой так часто вспоминал боцман Пеллинг, была уроженкой Каролины и их землячкой. Разумеется, нам не преминули поведать об этом в первом же доме, куда мы были приглашены, и мне пришлось закатывать глаза, охать, ахать, изображать попеременно то ужас, то изумление и выражать возмущение столь неестественным для женщины выбором. Думаю, было бы любопытно послушать, что скажут эти добропорядочные обыватели, узнай они всю правду обо мне.

Распродажа шла бойко, и товары пользовались неизменным спросом, где бы мы ни останавливались. Мы находили покупателей не только в городах, но и в деревнях и даже на плантациях, попадавшихся по пути следования «Нептуна». Плантаторы зачастую оказывались еще более радушными и хлебосольными, чем городские жители, так что и в сельской местности у нас отбою не было от приглашений на обеды, вечеринки и балы. Джентльменские манеры Брума, то бишь капитана Авраама, вкупе с нашей красотой и обаянием и здесь ни у кого не вызывали подозрений, что мы не те, за кого себя выдаем. И мы с легким сердцем и чистой совестью заламывали за свои иголки, нитки, ножницы и прочие товары максимальные цены.

Неторопливо продвигаясь на север вдоль побережья, мы постепенно добрались до Балтимора, а затем и Нью-Йорка. Оба портовых города во многом напоминали мой родной Бристоль, но выгодно отличались от него отсутствием толчеи, узких, кривых улочек, тухлой вони из сточных канав и сразу бросавшейся в глаза новизной, проявлявшейся как в еще пахнущих смолой деревянных постройках, так и в кипучей энергии и предприимчивости их строителей и обитателей. Мне сразу подумалось, что бывшим пиратам будет не так уж трудно раствориться среди быстро растущего населения и начать новую жизнь, что называется, с чистого листа.

В Нью-Йорк мы прибыли с пустыми трюмами. Брум с Пеллингом произвели полный расчет и объявили на сходке о формальном роспуске команды. Благодаря успешной реализации всего награбленного добра, на долю каждого пришлось значительно больше предусмотренной статьей устава суммы в тысячу фунтов. Получив деньги, почти все тут же разбежались кто куда, как крысы с тонущего корабля. Многие из тех, кому осточертело море, отправились вверх по Гудзону на север, где хватало необжитых земель, намереваясь осесть там и завести собственную ферму. Другие подались на Род-Айленд, в Бостон, Нью-Хейвен, Салем, Нантакет, Нью-Бедфорд и другие города на Восточном побережье, решив снова заняться морским промыслом, только уже не преступным, а честным: рыболовным, китобойным или каким-то другим. Кое-кто из них, правда, не собирался расставаться с Береговым братством и рассчитывал присоединиться к другой пиратской команде. Большинству же, как и следовало ожидать, не достало терпения и решимости выбраться хотя бы за пределы порта. Мы знали, что очень скоро они потянутся назад без гроша в кармане и попросятся обратно, прокутив и прогуляв в кабаках, проиграв нечистым на руку шулерам или оставив в загребущих лапах нью-йоркских шлюх, промышлявших своим ремеслом на Петтикоут-лэйн [51], все свои заработанные потом и кровью деньги.

23

Брум снял у одной вдовы с Перл-стрит верхний этаж большого дома с островерхой крышей в голландском стиле. На переговоры по сделке продажи наших кораблей требовалось время, и мы все пока о6основались там. Пеллингу на суше не нравилось, и боцман постоянно ворчал. Он всегда начинал нервничать, подолгу задерживаясь в одном месте. Я очень устала и тоже вся издергалась. Хотя никаких известий о Бартоломе до нас не доходило и Адам категорически утверждал, что в Нью-Йорке нам нечего опасаться, я его уверенности не разделяла. Почему-то я не сомневалась, что бразилец рыщет где-то поблизости, и с ужасом представляла, как однажды его корабль поднимется по Гудзону и бросит якорь бок о бок с нами.

Если я еще как-то сдерживалась в проявлении своих эмоций, то Минерва дошла до предела и готова была взбунтоваться в любой момент. Когда мы прогуливались по городу, ее коробили оценивающие взгляды встречных прохожих и их насмешливые замечания, отпускаемые нам вслед. Она говорила, что ощущает себя в такие моменты кем-то вроде ручной обезьяны на цепочке. Чернокожие попадались в Нью-Йорке на каждом шагу. Далеко не все они были рабами, но и к свободным неграм относились здесь лишь немногим лучше, чем в южных колониях. Их презирали, третировали, смотрели на них свысока и искренне полагали людьми второго сорта, а то и вовсе за людей не считали.

— Все, с меня хватит! — заявила в один прекрасный день Минерва. — Ни дня тут больше не останусь! У меня достаточно денег, чтобы купить весь этот дом вместе с хозяйкой, но эта стерва обращается со мной, как с прислугой, хотя прекрасно знает, кто я такая. Ты как хочешь, а я возвращаюсь на корабль!

Она стояла у окна, пристально разглядывая Гудзон, суда на реке и наш последний шлюп, пришвартованный к пирсу в нескольких сотнях метров от дома. Второй шлюп и «Удача» уже перешли в руки других хозяев, а этот мы решили на всякий случай попридержать.

— А что я скажу Бруму? — растерялась я.

— Придумай что-нибудь, — безразлично пожала плечами Минерва. — Он мне больше не указ, а от своего решения я не отступлюсь, можешь так ему и передать!

Она обернулась и подарила меня ослепительной улыбкой, в одно мгновение преобразившей мою надутую и мрачную подругу в прежнюю веселую, задорную и неистощимую на выдумки проказницу, какой я ее давненько не видела.

— Я помогу тебе собраться и одеться, — предложила я, но Минерва небрежно отмахнулась.

— Не суетись. Неужели ты думаешь, что я потащусь на стоянку в этом? — Она брезгливо приподняла двумя пальчиками подол своего шелкового платья. — На борту полно тряпья на любой вкус. А если понадобятся побрякушки, одолжу у Винсента.

Старший помощник Кросби обосновался на шлюпе с дюжиной корсаров из распущенной команды, выразивших желание остаться с капитаном и разделить успех или неудачу затеянного им нового предприятия, в чем бы оно ни заключалось. Уж не потому ли так оживилась Минерва и решилась не только бросить вызов Бруму, но и снова сменить женский наряд на мужское платье? Я присела на кровать, и мне вдруг сделалось ужасно тоскливо и одиноко. Мы столько месяцев были неразлучны, а теперь она меня покидает…

— Я тоже хочу с тобой, — протянула я жалобным голосом.

— У тебя ничего не выйдет, — покачала головой Минерва, почему-то выделив ударением слово «тебя». — Брум точно не отпустит, а удрать тайком тоже не получится — хозяйка безотлучно торчит у окна, которое выходит прямо на пирс, и наверняка тебя опознает.

— А тебя, выходит, не опознает, если я правильно поняла? — невольно заинтригованная ее непривычным апломбом, уточнила я, ощутив болезненный укол по самолюбию.

— Мне проще, — усмехнулась подруга. — Старая грымза считает себя слишком благородных кровей, чтобы дважды удостоить взглядом какого-то там паршивого мулата. Ну, мне пора. Еще увидимся.

Вот так мы с ней и расстались. А когда я снова ее увидела, Минерва щеголяла в парусиновых штанах и матросской куртке, звалась Юпитером Джонсом и считалась старым приятелем Винсента Кросби, якобы случайно встреченным последним в портовой таверне. Отправляясь в город, они часто проходили под моими окнами, приветственно махали и посылали мне воздушные поцелуи. Трудно было не залюбоваться этой парой. Оба одного роста, статные, великолепно сложенные, идущие вровень упругой походкой, ни на шаг не отставая друг от друга, с одинаково перевязанными сзади красными ленточками длинными волнистыми волосами и с золотыми сережками в ушах. На прогулку Минерва обычно надевала позаимствованный у Винсента и очень идущий ей синий камзол с золотыми пуговицами и алыми петлицами. Я с тоской смотрела вслед улыбающимся и о чем-то оживленно беседующим друзьям и горестно вздыхала.

Больше всего на свете мне хотелось выбежать из дому, догнать их и присоединиться к ним, но как раз этого мне делать не разрешалось. За мной следили и ревниво оберегали, как запертую в башне сказочную принцессу. Мне оставалось только скучать или глазеть из окна на одинокую и нескладную фигуру на носу шлюпа. При роспуске команды юнга предпочел остаться с Винсентом и теперь каждый день околачивался на палубе, провожая его взглядом и терпеливо дожидаясь возвращения с собачьей преданностью, удивляясь, почему Кросби выбрал себе в спутники не Чарли, а эту смазливую выскочку Минерву.

Наступила осень. Год близился к солнцевороту. Днем было по-прежнему жарко, и с реки тянуло вонью отбросов и гниющих водорослей, но по утрам берега затягивало промозглым туманом, а в пронизывающем до костей ветре явственно ощущалось ледяное дыхание надвигающейся зимы. Винсент, появившийся на свет и выросший в экваториальных широтах, больше других страдал от холода. Однажды мы с Брумом, заявившись с проверкой, нашли старшего помощника в его каюте и поразились случившейся с ним перемене. Его сильно знобило, а кожа приобрела какой-то синюшно-сизый оттенок. Винсент лежал на койке, закутавшись в толстый шерстяной плащ и натянув сверху еще два одеяла. Выяснилось, что накануне он полночи проторчал на палубе, где его, видимо, и продуло. Минерва чувствовала себя немногим лучше. Им было трудно приспособиться к умеренному климату здешних мест, и они мечтали поскорее вернуться в тропики и снова заняться корсарским промыслом. Последнее время оба все чаще заговаривали об этом, и я начала всерьез опасаться, что они просто-напросто дезертируют, если Брум в ближайшее время не покончит со всеми делами, удерживающими нас в Нью-Йорке.

— Когда-нибудь ты тоже станешь водить корабли, мой молодой друг. И будешь одним из лучших, в чем я не сомневаюсь, — с чувством произнес Адам, отечески похлопав Кросби по плечу, после того как придирчивый осмотр корабля не выявил никаких существенных недостатков. — Все у тебя, как надо: порядок на борту блюдешь не хуже меня, в драке первый, стреляешь лучше всех, за одним исключением, — покосился он на Минерву, — и капитана своего ни разу не подводил, и доверие всегда оправдывал. Спасибо тебе за все.

Перехватив устремленный на Минерву взгляд Винсента и мимолетный обмен улыбками между ними, я невольно засомневалась, не поторопился ли Адам со столь лестной оценкой достоинств своего первого помощника? Если в ближайшее время Брум не наберет новую команду и не назначит дату выхода в море, в один прекрасный день он может испытать большое разочарование, не досчитавшись одного шлюпа и кое-кого из присутствующих.

Капитан и так здорово рисковал — «забирал слишком круто к ветру», по выражению Пеллинга, — затягивая наше пребывание в Нью-Йорке на такой длительный период, да еще под чужой личиной. С каждым днем вероятность разоблачения возрастала, и он сам это хорошо понимал, но задуманное им предприятие связывало ему руки и вынуждало задерживаться на неопределенный срок. Дело в том, что на местной верфи по заказу и проекту Брума строили новый корабль — двухмачтовую шхуну, обещавшую стать настоящей «пенительницей морей». Работы затягивались, хотя он ежедневно бывал на стапелях и лично присматривал за постройкой. Остаток свободного времени Адам проводил в таверне на Уолл-стрит, попивая ромовый пунш, потягивая трубочку, набитую отменным голландским табаком, который выращивали на Лонг-Айленде, встречаясь там с разными людьми и проворачивая с ними кое-какие делишки, в часть которых решил посвятить и нас.

Предвидя в ближайшем будущем быстрое расширение городских границ, наш капитан через подставных лиц приобрел несколько крупных земельных участков на острове Манхэттен в районе Нью-Гарлема и рекомендовал нам последовать его примеру. Я кое-что смыслила в торговле сахаром, но ничего не понимала в земельных спекуляциях и отказалась. Кросби, Минерва и доктор тоже не захотели рисковать своими капиталами. Тогда Брум посоветовал вложить их под проценты в банк, принадлежащий одному голландцу, Фредрику Брандту, которому, по его словам, можно было доверять.

— Не зарывать же их, в самом деле, в песок, как капитан Кидд! Сейчас совсем другие времена. И с собой такие большие деньги таскать смысла нет. Либо ворам достанутся, либо пойдут вместе с тобой на дно морское.

Я поговорила с Минервой, и мы решили положить обе наши доли на один счет — на тот случай, если кому-то из нас не повезет. Дольше всех колебался Грэхем. Не ставя под сомнение разумность самого шага, он опасался оставлять деньги в Америке, так как собирался вернуться в Англию и заняться частной практикой где-нибудь в Бате, Лондоне или Эдинбурге. Будучи дочерью солидного негоцианта, я неплохо разбиралась в финансах и современной банковской системе, в отличие от нашего всеми уважаемого доктора, имевшего о них весьма смутное представление. Я разъяснила ему, что существует простейшая схема, по которой можно получить деньги со своего вклада не только в том банке, куда ты их отнес, но также в любом из его отделений или вообще в другом, представив заемное письмо или банковский вексель на предъявителя. Покойный отец часто ею пользовался, да и меня она всегда восхищала. Зачем возить с собой тяжелые мешки с золотом, когда в наш век небывалого развития торговли и коммерческих связей вполне достаточно иметь при себе клочок бумаги, по которому тебе выдадут всю сумму сполна?

К мистеру Брандту мы отправились втроем. Желая произвести на него впечатление и дать понять, что все мы люди состоятельные, Брум приказал мне нарядиться во все самое лучшее, чтобы выглядеть настоящей леди, мотивируя свое требование тем, что это придаст ему уверенности. За лето и осень я заметно прибавила в росте, немного пополнела и с трудом влезала в имевшиеся у меня платья. Визит к банкиру оказался подходящим предлогом, чтобы обновить гардероб. И я отправилась за покупками. К сожалению, одна. Минерва приболела, так что мне не с кем было посоветоваться, но я и сама справилась, хотя для этого пришлось обойти добрую половину нью-йоркских заведений, торгующих женской одеждой. Наградой за труды стало для меня откровенное восхищение, написанное на разбойничьей физиономии нашего доблестного предводителя, когда я предстала перед ним вся в шелках, кружевах, оборках, золотом шитье и потрясающей новой шляпке, украшенной страусиными перьями.

— Картинка, ей богу, картинка! — воскликнул он, обретя наконец дар речи. — Чудо как хороша! А если еще эти висюльки нацепишь, — протянул он мне рубиновые серьги, — перед тобой ни один король не устоит, не то что какой-то банкир!

Мне очень не хотелось их надевать, но я не подала виду и подчинилась скрепя сердце.

Голландец принял нас в своих апартаментах на Уолл-стрит. Высокий, худощавый, элегантный, как лорд, в безукоризненном строгом светло-сером костюме и высоких черных сапогах, сияющих матовым блеском, он опирался на покрытую вычурной резьбой трость и при нашем появлении не двинулся с места, только важно наклонил голову под свеженапудренным париком.

— Внешность часто бывает обманчивой, — незаметно шепнул на ухо доктор, но я его намек проигнорировала, потому что мне мистер Брандт сразу пришелся по душе.

Равнодушно прохладный, немигающий взор банкира выдавал в нем человека, одержимого в жизни всего одной страстью: собирать, считать и приумножать деньги, не делая различия между своими и чужими. Я с первого взгляда почувствовала, что наше золото окажется в надежных руках, если мы доверим его голландцу.

В ходе беседы выяснилось, что банк Фредрика Брандта имеет ряд отделений в Америке и Европе, в частности в Лондоне, Амстердаме и Роттердаме, а также прочные коммерческие связи с крупнейшими негоциантами в Кейптауне и Батавии, Бомбее и Мадрасе, Западной Африке и Вест-Индии.

— Думаю, не слишком погрешу против истины, если скажу, что мои финансовые интересы распространяются на весь мир, — без тени хвастовства заявил банкир, невозмутимо разглядывая нас своими серыми, прозрачными глазами. — Не вижу причин, почему бы и вам, леди и джентльмены, не внести свой вклад в их дальнейшее развитие. О сохранности можете не беспокоиться. Мое семейство вот уже несколько столетий занимается банковским делом и имеет безупречную репутацию. Мы одинаково бережно и рачительно относимся к деньгам каждого клиента, будь то король, герцог, торговец, промышленник, вор или пират. — Брандт растянул губы в улыбке, но мне показалось, что он вовсе не шутит и на самом деле не видит разницы. Как ни странно, я оказалась права, и следующая его фраза лишь подтвердила мою догадку. — Нас совершенно не заботит, откуда они взялись и каким способом добыты. Деньги есть деньги, и они не пахнут. И если вы выразите желание передать моему банку право распоряжения имеющимися у вас средствами, я гарантирую вам, в свою очередь, что позабочусь о них должным образом. Итак, каково будет ваше решение?

— Одну минуту, — вежливо извинился Брум. — Нам надо посоветоваться, если не возражаете.

Брандт не возражал и деликатно удалился в соседнюю комнату, чтобы не мешать обсуждению. Впрочем, раздумывали мы недолго. Как справедливо заметил капитан, у нас был простой выбор: либо оставить деньги этой акуле с Уолл-стрит, либо закопать в землю по примеру других пиратов. Не прошло и нескольких минут, как он позвал банкира и сообщил, что мы согласны.

— Очень хорошо, — удовлетворенно кивнул голландец, обменявшись рукопожатием с мужчинами и приложившись губами к моей перчатке. — Все необходимые бумаги уже подготовлены. Сейчас их принесут. И не сомневайтесь: вы приняли правильное решение. Ваши интересы будут соблюдены точно так же, как мои собственные. В связи с этим я хотел бы поговорить с вами с глазу на глаз, капитан Авраам. Пройдемте в мой кабинет.

Мы с доктором подождали Брума на улице, и все вместе направились домой. По дороге он посвятил нас в подробности приватного разговора, состоявшегося в кабинете банкира.

— Похоже, я должен перед тобой извиниться, Нэнси, — смущенно признался Адам. — Брандт поведал мне, что некий бразилец, плантатор и бывший буканьер, усиленно разыскивает одну юную особу по имени Нэнси Кингтон, похищенную пиратами из принадлежащего ей на Ямайке поместья. Ты оказалась права, а я проявил себя полным болваном, считая твои предупреждения пустыми бреднями.

— Что же мы будем делать? — спросила я с дрожью в голосе.

— Сниматься с якоря, дорогуша! — преувеличенно бодро откликнулся Брум. — И поднимать паруса. Денежки наши в надежном месте, с делами покончено, и теперь уже ничто больше не держит нас в Нью-Йорке.

Винсент с Минервой вовсю хозяйничали на спущенной наконец на воду шхуне, доводя до ума наш новый корабль. Возможно, мы задержались бы еще на несколько дней, но нас сразу насторожило известие об исчезновении юнги. Чарли последние дни ходил мрачным, насупленным, задумчивым, на расспросы огрызался, а накануне вечером сошел на берег и не вернулся. Винсент высказал опасение, что он может донести на нас властям. Я же, прекрасно зная, до какой степени Чарли ненавидит мою подругу, была настолько в этом уверена, что непроизвольно оглянулась на пирс, словно ожидая увидеть его уже оцепленным солдатами.

Дезертирство юнги поставило под удар все наши дальнейшие планы. Даже если мы успеем вовремя убраться из Нью-Йорка, нам все равно не сохранить в тайне наш главный козырь. Скоро всем станет известно, что в команде капитана Брума есть женщины, по собственной воле примкнувшие к Береговому братству и поставившие свои подписи под статьями корсарского кодекса. Об этом будут судачить в каждом порту, в каждой таверне, в кубрике каждого судна, бороздящего воды Карибского бассейна.

Мы вышли в море со следующим отливом, всего на несколько часов опередив преследователей. Спускаясь вниз по Гудзону, заметили у мыса Сэнди-Хук на острове Нью-Джерси какое-то судно с выкрашенными в черный цвет бортами. Оно дожидалось прилива, чтобы вместе с ним войти в гавань Манхэттена. Мы прошли мимо, быстро оставив его позади, благодаря высоким скоростным качествам нашего нового корабля, и никто не обратил на него особого внимания. И только я одна знала, как сильно нам повезло и как вовремя успели мы улизнуть. Сны мои обернулись явью. Это был его корабль, но лишь теперь я поняла, почему не могла разглядеть его в своих сновидениях. Он был черным. Черным, как ночь. Черным, как душа его капитана.

24

Брум поступил весьма разумно и дальновидно, сменив уже примелькавшуюся «Удачу» на быстроходную шхуну, которой никто пока не видел. Мы все одобряли решение капитана, и только Пеллинг возражал, упирая, главным образом, на то обстоятельство, что размеры шхуны не позволяют держать на борту достаточно многочисленную команду и необходимое для успешных боевых действий количество пушек. Брюзжал, что в трюмах слишком мало места даже для снаряжения и припасов, не говоря уже о грузах с захваченных призов, но сразу после выхода в море боцману поневоле пришлось изменить мнение. Все недостатки с лихвой перекрывались невероятной скоростью и маневренностью шхуны, напоминавшей своими стремительными обводами хищную рыбу, безраздельно господствующую в родной стихии.

Да, нашему капитану было чем гордиться. Обшивка из американского дуба значительно повышала прочность и надежность корпуса, а две высоченные мачты из цельных стволов белой сосны могли спокойно выдержать натиск самого сильного шторма. Даже при умеренном ветре она чуть ли не вдвое превосходила скоростью любой из наших прежних кораблей. Брум дал ей имя «Скорое возвращение» и в открытую заявил боцману:

— Будущее именно за такими кораблями, попомни мои слова, Игнациус! Стоит каждого затраченного на нее пенса и окупит все затраты с лихвой, не успеешь оглянуться. — Он прошелся по шканцам, с удовольствием ощущая под ногами крепкие, упруго пружинящие доски палубного настила. — Если ты этого еще не понял, то очень скоро сам убедишься, что в открытом море ей нет равных. Пускай теперь кто-нибудь попробует нас достать!

Костяк новой команды составляли корсары, ходившие с нами еще на «Избавлении» и «Удаче». Во время стоянки в Нью-Йорке Винсент регулярно совершал обход портовых кабаков, борделей и других злачных заведений, одного за другим извлекая из-под столов, вытаскивая из сточных канав и избавляя от наседающих кредиторов пропившихся и проигравшихся чуть ли не догола старых товарищей и пристраивая их к делу. Но немало было и завербованных им новичков, причем далеко не все из них знали, что попали на пиратский корабль. Брум намеренно приказал не открывать им глаза на истинное положение вещей до тех пор, пока мы не выйдем в море. А там уже будет видно, кто чего стоит. Отказавшихся никто, разумеется, не собирался выкидывать за борт или вешать на рее — их предполагалось просто высадить на берег в ближайшем порту. Забегая вперед, скажу, что статьи устава в конечном итоге подписали все. Несмотря на молодость, Винсент обладал безошибочным чутьем и ни разу не промахнулся с выбором кандидатов.

Меня и Минерву расписали по разным вахтам, но спали мы по-прежнему вместе, повесив свои гамаки рядом в отгороженном ширмами закутке. В Нью-Йорке мне очень не хватало ее общества, и в самую первую ночь на борту мы проговорили до самого утра, перебирая в памяти и обсуждая все подряд: наше своевременное бегство, подлую измену Чарли, визит к банкиру и многое другое. Адам персонально уведомил нас обеих, что проложил курс на Вест-Индию, чему Минерва очень обрадовалась. Она давно жаловалась, что постоянно мерзнет в северном климате, и возвращение в тропики должно было благотворно сказаться на ее здоровье и душевном состоянии.

Исчерпав наконец все подходящие темы, мы прекратили перешептываться и попытались уснуть. Лежа в темноте с закрытыми глазами и прислушиваясь к равномерному поскрипыванию бимсов [52] и шпангоутов [53] и плеску бьющейся в борт волны, я вдруг осознала, что мы добрых два часа потратили на пустую болтовню, не сказав друг другу ничего существенного или хотя бы заслуживающего внимания. То ли на меня затмение нашло, то ли предлог не подвернулся, но самый главный и животрепещущий вопрос я ей так и не задала, а Минерва, надо полагать, посчитала неудобным первой начать разговор на щекотливую для нее тему.

Чем дольше я раздумывала, тем сильнее меня подмывало напрямую спросить подругу о характере ее отношений с Винсентом. В том, что они радикальным образом изменились, сомнений не было. Прежде всего, они стали ближе друг к другу, чем прежде. Гораздо ближе, чем брат и сестра. Я изнывала от любопытства, и мне ужасно хотелось выяснить, как далеко зашла их близость, а заодно узнать, что они делали и о чем беседовали, гуляя по городу, чем занимались на борту шлюпа и как коротали время, особенно по ночам… Но я так и не решилась задать свой вопрос, опасаясь, что нас могут подслушать. За ширмой раздавался могучий храп, но это еще ни о чем не говорило: вдруг кому-то не спится, и он лежит сейчас и прислушивается к каждому ночному звуку.

Вдобавок Минерва могла вообще уклониться от ответа, как уже неоднократно делала раньше. Она вообще очень ревниво оберегала свой внутренний мир и крайне редко допускала туда посторонних. До сих пор я была единственным исключением, но кто знает, снизойдет ли она теперь до откровенности после стольких перемен? Минерва тем временем начала смешно посапывать, дыхание ее сделалось ровным и размеренным, и я решила, что она уснула. Хотя могла и притвориться, догадавшись о моих намерениях… Разочарованно вздохнув, я отвернулась и постаралась поспать хоть немного до начала своей утренней вахты.

Погода стояла прекрасная, ветер дул попутный, и шли мы Флоридским проливом на юг, в направлении Кубы. Брум пока не разглашал, куда направляется корабль, и не посвятил в свои планы даже Винсента, сохранившего на «Скором возвращении» свое прежнее звание старшего офицера, но повышенного в должности до шкипера [54].

Затянувшееся молчание капитана вызывало у него раздражение и беспокойство. Зима приближалась, знаменуя своим наступлением начало сезона штормов. Даже самые отчаянные головы не рискуют в это время года пускаться в длительное плавание. О свирепости воздушной стихии в здешних краях ходят легенды. Они налетают внезапно, зарождаясь где-то на океанских просторах, набирая силу по мере приближения к островам и всей своей мощью обрушиваясь на беззащитные берега. Жестокие шторма и ураганы валят лес сплошняком на протяжении многих миль, сносят крыши вместе с домами, нагоняют чудовищной высоты волны и несут на своих крыльях ужасающей силы ливни, способные в одночасье смыть и сровнять с землей целые горы. Они оставляют за собой лишь трупы, развалины и запустение, проносясь над городами и весями смертоносным дыханием разгневанного бога.

На Ямайке я воочию видела следы урагана, но с трудом представляла, до какого невероятного разгула доходит стихия в открытом море. Корсары рассказывали, как яркий солнечный день в мгновение ока сменяется непроглядной ночью, вокруг корабля горами расплавленного зеленого стекла вздымаются гигантские волны, а море от горизонта до горизонта становится белым от пены, подобно заснеженной равнине. Очевидцы описывали циклопические размеры водоворотов и смерчей, способные в считанные секунды засосать в воронку или вознести в облака судно с полным грузом и со всем экипажем, вспоминали, как у них на глазах разносило в щепки трехпалубные линейные корабли с сотнями моряков на борту и как пропадали без вести и следа целые эскадры и конвои, застигнутые штормом вдали от берегов.

Я несла утреннюю вахту на баке, искоса наблюдая за странным поведением нашего новоявленного шкипера. Безоблачный рассвет обещал ясный, солнечный день, но Винсент упорно продолжал торчать на носу, переходя от левого борта к правому и обратно и озабоченно вглядываясь в разрезаемую форштевнем морскую воду. Из любопытства я тоже перегнулась через фальшборт. Вода как вода, ничего особенного. Зеленая. Прозрачная. Соленая. Однако, присмотревшись повнимательнее, я поняла, что его беспокоит. Движение волн утратило размеренную упорядоченность и направленность и сделалось хаотичным и непредсказуемым. Они то накатывались на корпус корабля одновременно с двух сторон, то устремлялись прочь, то опадали вдруг и тут же снова начинали медленно набухать огромными маслянистыми пузырями. Корабль реагировал на эту свистопляску нервной дрожью и время от времени взбрыкивал, как норовистая лошадь.

— Черт, до чего же мне все это не нравится! — в сердцах стукнул кулаком по ограждению Винсент и перевел взгляд на паруса, чтобы определить направление ветра. Он постепенно усиливался, но пока оставался умеренным, и тут я подметила еще одну странность: направление ветра не совпадало с направлением движения волн. — Взгляни-ка туда, Нэнси. — Кросби протянул мне свою подзорную трубу и помог сфокусировать объектив на стае птиц, забравшихся так высоко в небо, что до нас не долетали их крики. Пернатые беспорядочно крутились и метались из стороны в сторону, издали напоминая вьющихся над свечой ночных бабочек. — Что скажешь?

— Скажу, что земля где-то рядом, — пожала я плечами. — Только в каком направлении, не пойму, хоть убей [55].

Винсент нетерпеливо тряхнул головой.

— Ты что, не понимаешь? Это не чайки и не бакланы, это перелетные птицы. Они всегда летят строго по прямой, не отклоняясь, но сейчас их что-то встревожило или напугало, заставив потерять голову и сбиться с курса. — Сложив трубу и сунув ее в карман, он гаркнул: — Боцман! Свистать всех наверх! Убрать фок [56] и грот [57], зарифить [58] топселя! [59]

Загнусавили дудки помощников боцмана, и высыпавшие на палубу матросы ринулись выполнять приказ, взбираясь по вантам и скатывая кверху тяжелые полотнища. Шум и суматоха разбудили Брума. Он выскочил из своей каюты в одном нижнем белье, злой как черт, и потребовал объяснений.

— Какого дьявола ты приказал убавить ход?! — набросился он на Кросби.

— Надвигается шторм, капитан, — спокойно ответил шкипер.

Адам недоверчиво хмыкнул, но возразить не успел: ветер внезапно изменил направление и заметно посвежел.

— Клянусь богом, ты прав, парень!

— Посмотрите туда, сэр! — закричал один из марсовых на грота-pee [60], махнув рукой в южном направлении.

С головы у него сорвало шляпу и отнесло далеко в море, где она еще долго прыгала с гребня на гребень, пока не затонула. Он попытался добавить что-то еще, но слова его подхватило налетевшим шквалом и разметало на отдельные звуки. С каждым мгновением ветер усиливался, заунывно завывая в снастях сонмищем злобных духов. Чтобы не сорваться, марсовый уцепился одной рукой за ванты, другой же продолжал указывать на юг, где через весь горизонт пролегла черная полоса, схожая с береговой линией, которой там не могло быть.

— Эй, наверху! — рявкнул капитан во всю глотку, стараясь перекричать шум ветра. — Взять все рифы и приготовиться к оверштагу [61].

— Боцман! Живее! — Брум наклонился над поручнями и крикнул рулевому у штурвала: — Держись крепче на развороте! А вы, парни, молитесь всем своим богам, у кого какие имеются, — повернулся он в сторону налегающих на брасы [62] матросов. — Сейчас мы попробуем от него оторваться. Заодно и посмотрим, на что годится наша красавица!

В тот день Адам Брум доказал всем, что по праву считается одним из самых искусных мореходов в Атлантике. Как у любого человека, у него были свои недостатки, но в умении управлять кораблем в критической ситуации ему не было равных. Люди ворчали и ругались, стонали и плакали, надрываясь из последних сил, но никто ни на миг не усомнился в своем капитане. Все его команды и распоряжения исполнялись немедленно и беспрекословно. Будь это обычный шторм, Брум и вся команда встретили бы его лицом к лицу и потягались на равных со свойственной корсарам бесшабашностью и слепой верой в удачу. Но то, что надвигалось на нас с юга, вынудив развернуться в обратном направлении и улепетывать во все лопатки, принадлежало к категории таких природных явлений, к которым неприменимы привычные человеческие мерки. Их нельзя предвидеть или предотвратить, и противостоять им простому смертному так же бессмысленно и бесполезно, как пытаться вычерпать море ложкой.

Ветер то и дело менял направление, и обессилевшим матросам снова и снова приходилось наваливаться на брасы, чтобы положить корабль на другой галс.

— Кэп держит курс на Багамы! — крикнул мне в ухо Винсент. — Хочет укрыться за островами с подветренной стороны.

Я кивнула в знак того, что услышала и поняла его сообщение, не имея особого желания надрывать глотку понапрасну. Рев ветра заглушал и перекрывал все остальные звуки. Сгустившаяся в небе тьма окутала «Скорое возвращение» мглистым саваном. Видимость сократилась до двух шагов. Море сплошь покрылось белыми барашками пены. Порывами ветра ее клочья срывало с гребней и швыряло нам в лица вперемешку с солеными брызгами. Перечеркивая змеевидными зигзагами клубящиеся над головами черные тучи, вспышки молний выхватывали из мрака перевернутый вверх тормашками мир. Палуба то и дело уходила из-под ног, вертикально кренясь с носа на корму и обратно, когда корабль переваливался с волны на волну, сначала натужно взбираясь наверх и зависая горизонтально в неустойчивом равновесии, а затем стремительно, как на салазках с горы, скатываясь вниз по противоположному склону.

С высоты гребня зияющая под днищем пропасть казалась бездонным провалом, ведущим прямиком в преисподнюю. С трудом верилось, что из нее можно выбраться. Волны окружали нас со всех сторон, возвышаясь стеной за кормой, нависая хищным клювом над бушпритом и смыкаясь справа и слева исполинскими клещами. Парализованная ужасом, я мертвой хваткой вцепилась в какую-то снасть, не в состоянии ничего больше предпринять. Подобно утопающему, я задыхалась от нехватки воздуха, как будто высасываемого из моих легких невидимыми мехами. Достигнув нижней точки провала, шхуна глубоко зарывалась носом, и всех, кто находился на палубе, окатывало с ног до головы бурным потоком, подхватывающим и уносящим в пучину все, что осталось незакрепленным: полные и пустые бочки, короба и ящики, инструменты и свернутую рулонами парусину.

Мачты гнулись под натиском ветра, угрожая переломиться или вырваться из степсов [63].

Я старалась не думать, каково сейчас приходится Минерве, оставшейся наверху с марсовыми, чтобы маневрировать парусами, но мысли о ней неотступно преследовали меня. Я знала, что она не боится высоты и ей не впервой передвигаться по скользким реям, управляться с отяжелевшими от воды парусами и удерживать равновесие в противостоянии с качкой, то и дело меняющим угол креном и порывами ветра, ежесекундно угрожающими сбросить ее, как бесполезное насекомое, но с таким штормом ни ей, ни мне сталкиваться еще не приходилось. С палубы не было видно, что там происходит, и мне оставалось только молиться и надеяться, что молодость, сила и ловкость помогут ей выжить и вернуться ко мне. Я взывала к небесам, мысленно твердя снова и снова: «Спаси и сохрани ее, Господи! Пожалей меня, не дай ей умереть».

Гигантская шальная волна, вынырнув откуда-то сбоку, нанесла предательский удар по нашему правому борту. Корабль так сильно накренился на противоположный борт, что поручни фальшборта скрылись под водой. Повиснув на снастях параллельно вставшей под прямым углом палубе, я в ужасе зажмурилась и приготовилась к смерти, нисколько не сомневаясь, что сейчас шхуна перевернется вверх килем и накроет всех, кто еще остался в живых. Сердце мое перестало биться, дыхание прервалось, истекали последние секунды и… Я не знаю, откликнулся ли Господь на мою молитву, сотворив чудо, или просто нью-йоркские корабелы потрудились на славу, но когда я снова открыла глаза, корабль уже начал медленно выправляться. Пучина расступилась с каким-то чавкающим звуком и выпустила из своих объятий проявившую неожиданную строптивость жертву. Левый борт пробкой вынырнул из воды, и «Скорое возвращение» вновь обрело вертикальное положение.

Я с трепетом ожидала повторения только что пережитого кошмара, однако следующая волна оказалась слабее первой, и шхуна только сильно накренилась, но бортом не зачерпнула. Шторм продолжал бушевать и яриться, но вскоре я подметила, что волнение начинает постепенно стихать. Корабль наш по-прежнему швыряло из стороны в сторону, но теперь он гораздо лучше сохранял остойчивость и перестал зарываться носом, проваливаясь в промежуток между накатывающими один за другим валами. Даже вой ветра в снастях сделался не таким зловещим и уже не так безнадежно перекрывал человеческие голоса.

Марсовые и присоединившиеся к ним палубные матросы начали потихоньку спускаться вниз. Движения их были замедленными, неуверенными; многие, исчерпав, видимо, остаток сил, просто разжимали пальцы и мешком валились на палубу с высоты нескольких метров. Я готова была запрыгать от радости и облегчения, увидев среди этих измученных, натерпевшихся страху людей мою Минерву, и бросилась к ней со всех ног, но Винсент меня опередил. Он помог ей подняться, но колени ее подгибались, и она не смогла устоять на ногах. Тогда он подхватил ее на руки и прижал к груди. Минерва устало смежила веки и склонила голову ему на плечо. Несколько мгновений Винсент с тревогой всматривался в ее осунувшееся лицо, потом облегченно вздохнул, откинул налипшую ей на лоб прядь волос и принялся бережно стирать большим носовым платком соленую влагу и ошметки морской пены с ее бровей и ресниц, губ, щек, подбородка и шеи. Каждое его прикосновение дышало заботой и нежностью, и мне вдруг показалось, что сейчас он ее поцелует. Но Винсент так и не решился. То ли стеснялся на людях, то ли счел момент не совсем подходящим.

Он отнес ее на шканцы, усадил на крышку светового люка, встал перед ней на колени и наклонился вперед, положив руки на плечи Минервы и глядя ей прямо в глаза полным обожания взором. Она ответила ему таким же взглядом, и все мои вопросы, оставшиеся без ответа минувшей ночью, разом отпали. Винсент что-то сказал, и она согласно кивнула. Потом она что-то спросила, а он отрицательно покачал головой. Они смотрели только друг на друга, не замечая ни царящего вокруг хаоса, ни измотанных и контуженных обломками такелажа людей, ни порванных ураганом парусов и снастей, так, будто весь мир куда-то исчез или они сами выпали из этого мира.

— Мистер Кросби! — Повелительный окрик Брума заставил обоих очнуться и прийти в себя. — Соблаговолите вспомнить о своих обязанностях. Оба корабля побывали в серьезной переделке и нуждаются в вашем внимании. Мисс Кингтон! Займитесь мисс Шарп. У мистера Кросби есть другие неотложные дела.

Винсент и Минерва недоуменно озирались вокруг, напоминая принца и принцессу, пробудившихся от столетнего сна. Очевидное смущение обоих вызвало довольно вялый взрыв смеха со стороны кучки наблюдавших за этим эпизодом корсаров. Я поспешила увести подругу и помогла ей спуститься вниз.

Уединившись в своем укромном уголке, мы первым делом переоделись в сухое, с облегчением скинув промокшую до нитки одежду. Мы едва держались на ногах и никак не могли унять сотрясавшую наши тела дрожь. Повинуясь внезапному импульсу, мы бросились в объятия друг другу и разрыдались. Хорошо еще, что в кубрике было темно, и никто не видел столь неподобающего проявления наших бурных эмоций. Корсарам плакать не пристало, но мы были все-таки девушками, совсем еще юными и натерпевшимися такого страху, какой не всякий мужчина способен достойно превозмочь. Минерве пришлось еще тяжелее, чем мне. Находясь наверху, она тоже испытывала смертельный ужас, но не могла позволить ему овладеть собой. Потерять голову на высоте сотни метров над палубой означает верную смерть для марсового. Помимо умения с обезьяньей ловкостью взбираться на мачты и реи, требуются еще железные нервы и умение держать себя в руках, невзирая ни на что и памятуя лишь о должном выполнении своих обязанностей. Поэтому трудно укорить Минерву, продолжавшую лить слезы и после того, как я уже успокоилась. Я прижимала к плечу ее заплаканное лицо, ласково гладя еще влажные волосы и мысленно ругая себя за неуместный приступ ревности, вызванный столь откровенной демонстрацией на глазах у всех подлинной глубины возникшего между нею и Винсентом чувства.

Капитан приказал внести в твиндек жаровни с углями, чтобы команда могла согреться и обсушиться, и отправил всех отдыхать, оставив на палубе лишь нескольких человек для несения вахты. Минерва вскоре уснула, а я еще долго лежала в соседнем гамаке с открытыми глазами, вглядываясь в лицо спящей подруги и ломая голову над связывающими ее с Винсентом узами. Если они уже сделались любовниками, я становилась третьей лишней, и наметившаяся между нами трещина грозила в скором времени расшириться и окончательно отдалить нас друг от друга.

Мысли мои по ассоциации перескочили на Уильяма, и я принялась обдумывать, что скажу любимому, когда судьба снова сведет меня с ним. Постепенно мне удалось внушить себе, что все не так уж плохо и безнадежно, как представлялось раньше. Если мне удастся убедить его, что выбор мой был лишь следствием цепочки не зависящих от меня и моей собственной воли обстоятельств, Уильям наверняка меня простит и даже, возможно, еще крепче полюбит. В глубине души я сознавала, конечно, как призрачны мои упования, но так приятно и сладко было убаюкивать себя надеждой на благоприятный исход, что я безжалостно гнала прочь возникавшие сомнения.

Пока я предавалась размышлениям, качка почти прекратилась. В кубрике появился Эйб Рейнольде с бочонком рома и начал щедрой рукой разливать «для сугреву» всем подряд, не скупясь на добавочную порцию, если находились желающие. Я тоже не отказалась от чарки. Лежа в гамаке и потягивая ром маленькими глотками, я продолжала мечтать о встрече с Уильямом, мысленно исповедуясь ему во всем, что со мною случилось, выстраивая в голове наш воображаемый диалог и с радостью убеждаясь, что моя любовь к нему нисколько не ослабела.

Эйб сообщил, что «Скорое возвращение» находится в данный момент где-то между островами Андрос и Большая Багама. Повеселевшие пираты требовали продолжения пьянки, но коку пришлось огорчить самых неумеренных выпивох, передав распоряжение Брума ограничить раздачу спиртного до тех пор, пока наши корабли не доберутся до порта. Ветер заметно стих, растеряв былую мощь в лабиринте архипелага, но над западным горизонтом все еще нависало зловещее черное облако, напоминавшее о своем присутствии отдаленными вспышками молний и струями дождя, изливавшегося в море и на палубу из проносившихся мимо грозовых туч. Если ветер вдруг переменится, нам угрожала повторная встреча с ураганом, из объятий которого мы с таким трудом вырвались всего несколько часов назад. Нам следовало срочно укрыться где-нибудь в тихой гавани, иначе последствия могли быть непредсказуемыми.

Ближайшим подходящим местом был Нассау, крупный портовый город на острове Нью-Провиденс.

В наши дни ни один пиратский корабль не рискнет бросить якорь в Нассау, еще недавно считавшемся оплотом Берегового братства. Вудс Роджерс [64] потрудился на славу, железной рукой очистив остров от корсарской вольницы. Пиратов преследовали безжалостно и неумолимо, хватая всех подряд и отправляя на виселицу практически без суда и следствия. После столь сокрушительного поражения Багамы на долгие годы сделались запретными и недоступными для буканьеров, но у нас, к несчастью, не было другого выхода. Построенная американскими корабелами шхуна блестяще выдержала испытание стихией, с честью оправдав возлагаемые на нее Брумом надежды. Даже скептичный боцман вынужден был публично признать, что любой другой корабль на ее месте почти наверняка пошел бы ко дну. Но экзамен на прочность не прошел бесследно даже для «Скорого возвращения» — одна из мачт оказалась поврежденной и требовала ремонта. Помимо того, часть парусов нуждалась в штопке или замене, половина снастей свисала с такелажа безжизненными обрывками, а в трюме ниже ватерлинии открылась течь, и сменяющие друг друга у насосов корсары еле успевали откачивать воду.

Люди совсем обессилели и нуждались в передышке. Всем было ясно, что еще одного урагана мы не переживем. Знай мы тогда, что ожидает всех нас в «тихой гавани», предпочли бы попытать судьбу в другом месте. Но об этом чуть позже…

25

Оставив за кормой продолжающий свирепствовать на просторах Флоридского пролива шторм, «Скорое возвращение» вошло в бухту Нассау. Как оказалось, не нам одним пришло в голову искать там убежища и спасения от ярости грозной стихии. По всей акватории порта теснились самые разнообразные корабли и суда, пестрея флагами и вымпелами полудюжины морских держав. Британские фрегаты и французские корветы соседствовали с голландскими бригантинами и испанскими галеонами, пузатые «купцы» стояли бок о бок с рыбачьими шлюпами, баркасами и прочей мелочью. Лавируя между ними, мы протиснулись на свободное место и отдали якорь.

Вечерело. Приближалась ночь. Возбуждение в команде нарастало: все с нетерпением ожидали дозволения капитана сойти на берег и предаться разгулу. И тот не обманул их ожиданий. Под перезвон корабельного колокола все корсары высыпали на палубу, и Брум со шканцев обратился к ним с краткой напутственной речью:

— Крепость корабля определяется не дубовой обшивкой, прочностью мачт и количеством пушек, а отвагой, твердостью и силой духа его экипажа. Я благодарю вас всех за мужество и верность долгу, благодаря которым нам удалось выжить и победить. — Он вытащил из кармана увесистый кошель и потряс им над головой. — Я приглашаю всех желающих присоединиться ко мне и вволю насладиться самым лучшим, что может предложить в качестве угощения и развлечения этот гостеприимный город.

Воодушевленные пираты приветствовали слова капитана троекратным «ура». Адам смотрел на них сверху вниз, опираясь на поручень и скаля зубы в довольной усмешке. Никто не посмел бы упрекнуть его в несправедливости или скупости. Многим из присутствующих довелось в свое время служить под началом таких командиров, от которых им перепадало куда больше оскорблений и зуботычин, чем благодарностей и наличных денег, но Брум предпочитал иной стиль. Воздавая должное усилиям команды в спасении корабля и не затягивая с вознаграждением, он приобретал не просто популярность, а самую искреннюю преданность и любовь подчиненных.

Корсары поспешно разбежались по кубрикам и каютам, чтобы переодеться в «выходное» платье, бережно сохраняемое как раз ради подобных случаев. Капитан тоже облачился в свой лучший костюм и отправился на берег во главе большей части команды, оставив «Скорое возвращение» на попечение Винсента, доктора Грэхема и еще нескольких человек, в том числе парусного мастера Йена Джессопа с подручным Джоби, уже научившимся довольно ловко ковылять на вырезанной для него корабельным плотником Габриэлем Грантом деревяшке. Последний тоже остался на борту, где для обоих стариков хватало работы после минувшего шторма.

Не решились покинуть корабль и мы с Минервой. Я стояла у фальшборта, всматриваясь в освещенные окна городских зданий и портовых сооружений, отражавшиеся в темном зеркале бухты. Мне вспомнились Порт-Ройял, развалины на дне лагуны и колеблемые подводным течением безмолвные колокола в звоннице поглощенной морем и чудом уцелевшей церквушки. Что-то всколыхнулось в душе, и я вдруг ощутила, что меня неудержимо влечет эта россыпь огней, узкой полосой протянувшаяся вдоль набережной.

— Что это на тебя нашло? — осведомилась Минерва, неслышно подошедшая сзади и обратившая внимание на мое необъяснимое смятение.

— Сама не знаю, — пожала я плечами, но все же постаралась подобрать слова, способные хоть в малой степени передать овладевшие мною чувства.

Мы обе побывали на грани и едва не перешагнули черту, что не могло не отразиться на нашем душевном состоянии. Запинаясь и путаясь в выражениях, я пыталась объяснить свое странное настроение, сменившее первоначальную эйфорию, естественную для любого человека, избежавшего смертельной опасности. Я испытывала одновременно печаль и радость, усталость и подъем, апатию и нетерпеливое ожидание.

Минерва, не перебивая, выслушала мои сбивчивые откровения, нахмурилась и неожиданно предложила:

— Пожалуй, нам с тобой тоже не помешает прогуляться в город и немного развеяться.

— А как оденемся? — тут же загорелась я. — Мужчинами?

Раньше я сходила на берег только в женском платье, но все когда-нибудь случается в первый раз.

— Разумеется! — снисходительно улыбнулась подруга. — Я буду Юпитером Джонсом, а тебя… — Она на миг задумалась, но быстро нашлась: — А тебя я нарекаю Дэйвом. Дэйвом Гордоном. Ну что, Дэви, нравится тебе твое новое имечко?

Я кивнула, но тут же спохватилась:

— Ой, а мне и надеть-то нечего!

Я как-то не удосужилась обзавестись приличным мужским облачением, а рабочая одежка, пропитанная морской солью и пропахшая дегтем, никак не годилась на роль выходного костюма, но Минерва с легкостью вышла из затруднения. Заговорщицки подмигнув, она поманила меня за собой.

— Сейчас мы с тобой совершим рейд по сундукам Винсента, — пояснила подруга, распахнув дверь в шкиперскую рубку.

— А он не рассердится?

— Пусть попробует! — самодовольно усмехнулась Минерва. — Кроме того, он сам разрешил мне пользоваться его гардеробом в любое время.

В своем пристрастии к модным нарядам Винсент Кросби не уступал Адаму Бруму, и сундуки его ломились от множества великолепных костюмов, реквизированных на захваченных призах. Мы долго рылись в собранной им коллекции, остановившись наконец на темно-фиолетовом бархатном камзоле, таком же жилете, шелковой рубашке цвета топленого молока, черных атласных штанах, белых чулках и коричневых башмаках с серебряными пряжками.

— Замечательно! — одобрила Минерва, окинув меня критическим взором. — Прямо загляденье!

Затем настал ее черед выбирать. Я настояла, чтобы она облачилась в свой любимый синий камзол с красными петлицами, который мне тоже очень нравился. К нему мы подобрали белые штаны, рубашку с длинными рукавами, отделанную белоснежным брабантским кружевом, чулки из белого атласа и черный шелковый жилет с золотым шитьем.

— Ну и как ты меня находишь? — поинтересовалась Минерва, изгибаясь всем телом в тщетной попытке разглядеть свое отражение в маленьком ручном зеркальце Винсента, используемом им во время бритья.

— В жизни не встречала юноши красивее, — улыбнулась я в ответ, ничуть не покривив душой. — Только кое-чего не хватает. Постой, я сейчас…

Сбегав в кубрик, я порылась в своих вещах, достала рубиновые сережки и, вернувшись в каюту, прицепила одну из них к мочке правого уха Минервы. Когда она повела головой, подвеска качнулась, вспыхнув алым сиянием в лучах отраженного гранями света. Я не ошиблась в выборе: уникальное украшение выгодно гармонировало с безупречными чертами лица подруги и придавало некую завершенность ее удивительной красоте. А Бартоломе был не прав, утверждая, что рубины хороши только в сочетании с молочно-белой кожей. Видел бы он сейчас Минерву… Ой, нет, лучше не надо!

— Вот мы сейчас и сравним, который из двух парней лучше смотрится! — заметила она, украсив мое ухо другой серьгой и подставив зеркало, чтобы я оценила результат. — Ладно, оба хороши, — подвела она итог, но мне все-таки показалось, что ей камень больше к лицу, чем мне.

— Эй, вы что там, заснули? — крикнул сверху Винсент, да так громко, что мы аж подпрыгнули с перепугу и чуть не прикусили язык.

Зато минутой позже, когда мы поднялись на палубу, уже он потерял дар речи и некоторое время лишь беззвучно открывал и закрывал рот, растерянно переводя взгляд с Минервы на меня и обратно. Мы испросили у него формального разрешения сойти на берег, но Кросби неожиданно заколебался. Видно было, что ему не очень хочется нас отпускать.

— А вам не кажется, милые дамы, что вы малость переусердствовали? — промямлил он смущенно, избегая почему-то смотреть нам в глаза. — Что-то я сомневаюсь…

— А в чем дело?! — переглянувшись, возмутились мы хором.

— Да ни в чем. Точнее, в том, что это не дело! — огрызнулся старший помощник; давно и тесно общаясь с Брумом, он перенял у капитана, в числе прочего, и довольно своеобразную манеру выражаться. Нахмурив брови, он принялся беспокойно расхаживать взад-вперед по шканцам. — Черт, дорого бы я дал, чтобы иметь возможность сопровождать вас! — бросил он в сердцах, снова остановившись перед нами.

— Зачем? — удивились мы.

— Как зачем? Чтобы защищать. И оберегать, — в свою очередь удивился Винсент.

— От кого это, интересно знать? — презрительно фыркнула Минерва, распахнув камзол и продемонстрировав пару пистолетов и нож за поясом. — Мы вооружены, и если кто из мужчин станет к нам приставать…

Кросби заливисто расхохотался.

— Да я вовсе не их имел в виду! — пояснил он, давясь от смеха, и махнул рукой. — Ладно, проваливайте, только ведите там себя поскромней и постарайтесь не ввязываться в драки.

На набережной меня сразу зашатало из стороны в сторону, как после солидной дозы горячительного, хотя я в тот день выпила всего капельку рому. Ноги заплетались и плохо слушались. Казалось, будто земля качается под ногами в унисон с покачивающимися на волне кораблями в гавани. Качалось все, куда ни кинь взгляд: мачты, бортовые огни, судовые колокола, распахнутые настежь ставни ярко освещенных окон и даже их отблески в матово-черном зеркале прибрежных вод. Мне опять взгрустнулось от нахлынувших воспоминаний. Ветер совсем утих, и теплая тропическая ночь заключила нас в свои удушливые объятия, зазывно подмигивая мириадами звезд, рассыпанных по сотканному из мрака бархату небосвода. Я подняла голову, выискивая в их хаотичном мерцании контуры знакомых созвездий и мысленно прокладывая курс воображаемому кораблю, который унесет нас далеко-далеко от всех бед и невзгод и умчит туда, где мы будем свободны и неразлучны.

— О чем ты опять задумалась? — с тревогой спросила Минерва.

— Да так, ни о чем, — рассеянно откликнулась я и сунула руки в карманы. — Песенка одна вспомнилась. О волшебном кораблике с серебристыми парусами, снастями из шелка и мачтой из рябинового дерева. Вот я и подумала, как бы здорово было поднять на нем паруса и улететь куда-нибудь на Луну или к звездам.

Минерва бросила взгляд на рейд и снова повернулась ко мне:

— Ты сожалеешь о том, как повернулась твоя жизнь?

Я отрицательно покачала головой, хотя на самом деле не смогла бы дать однозначный ответ на этот вопрос.

— Нас обеих несет куда-то неведомым курсом, — задумчиво сказала она. — И никуда от этого не денешься. Жизнь определила нам необычные судьбы и вряд ли позволит вернуться назад.

— Иногда мне бывает ужасно одиноко, — пожаловалась я. — Я сама, по собственной воле, отрезала себя от прошлого, от всех, кто искренне заботился обо мне и был мне дорог. И это меня пугает.

— С чего это ты вдруг разнюнилась? — рассердилась Минерва. — Разве ты одна? Разве о тебе некому позаботиться? А я на что? Я же люблю тебя всей душой, Нэнси! Ты для меня не просто подруга, ты мне как сестра… — Она внезапно запнулась и как-то странно на меня посмотрела. Я ожидала продолжения, но вместо этого она обняла меня за плечи и повлекла к двери портовой таверны под намалеванной яркими красками вывеской с изображением внушительных размеров чарки. — Нечего кукситься, давай веселиться! Думаю, среди тех, кто уже бросил здесь якорь, найдется немало знакомых лиц.

26

— Добро пожаловать, господа! — Разбитная молодая женщина лет двадцати с небольшим окинула нас оценивающим взглядом и уверенно повторила: — Добро пожаловать!

Бесцеремонно подталкивая в спину, она провела нас в глубь зала и усадила за свободный столик. Высокая и светловолосая, с ангельским личиком, она поначалу произвела на меня благоприятное впечатление, но позже я подметила, что в глубине ее глаз цвета морской лазури таится холодная расчетливость, а в играющей на чувственных губах приветливой улыбке проскальзывает что-то змеиное.

— Меня зовут Элис. Элис Кэтрелл. Я хозяйка этого заведения. — Представившись, она без приглашения уселась рядом с нами и возвысила голос, подзывая служанку: — Полли! Живо принеси нам что-нибудь выпить! Да смотри не перепутай, тащи самое лучшее! — Развалившись в кресле, Элис снова принялась беззастенчиво нас разглядывать. Видимо, осмотр ее удовлетворил, потому что она с места в карьер изложила ожидающую нас программу: — Сейчас мы с вами пропустим по стаканчику, а потом потолкуем. Давненько ко мне не заглядывали такие симпатичные молодые джентльмены!

Полли принесла поднос с бокалами и объемистым графином темного стекла и точно так же, не испросив разрешения, плюхнулась в кресло напротив хозяйки. Черноволосая и кудрявая, с яркими голубыми глазами и широкой, будто приклеенной к губам улыбкой, она выглядела заметно моложе Элис, но нисколько не уступала ей в развязности. Разлив ром по бокалам, она первой поднесла свой к губам и выжидательно уставилась на нас:

— Ну что, молодые люди, давайте знакомиться?

Мы назвались, немного ошарашенные столь стремительным развитием событий. Хозяйка переводила взгляд с меня на Минерву, очевидно запоминая, кого каким именем называть.

— Очень приятно, Дэви, рада знакомству, Юпитер, — величественно наклонила она голову и тут же, без предупреждения, ухватилась пальцами за рубиновую серьгу в ухе мулатки. — Какая у тебя чудесная висюлька, миленький! — Выпустив сережку, она провела кончиком указательного пальца по скуле Минервы, задержав его на миг в уголке губ. — Тебе очень идет. — Наклонившись вперед, Элис томно проворковала: — Ну же, красавчик, смелее! Скажи, что мне сделать, чтобы примоститься у тебя на коленях? Вот так-то лучше!

Минерва немного отодвинулась от стола, освободив для нее место, без тени смущения обняла за талию и что-то прошептала на ухо. Элис хихикнула, но тут же изобразила оскорбленный вид и замахнулась. Минерва в притворном испуге отдернула голову и со смехом уклонилась от пощёчины. Хотела бы я знать, что она ей шепнула? Ей-то хорошо, у нее хоть какой-то опыт имеется, в отличие от меня, бедной и невинной, даже целоваться толком не научившейся! Только теперь я поняла, о чем толковал Винсент, не решаясь отпускать нас в город одних.

Полли между тем придвинулась ко мне вплотную и погладила ладонью по щеке.

— Ой, мамочки, какая у тебя нежная кожа! — потрясенно воскликнула она. — А до чего гладенькая! Я знаю кучу девиц, которые отдали бы все на свете, чтобы заиметь такую же. — Обняв меня одной рукой за шею, вторую она запустила под камзол. Когда ее шаловливые пальчики нащупали пуговицы на рубашке, я вынуждена была отстраниться. Полли, похоже, не ожидала такого поворота. — Я тебе разве не нравлюсь? — удивилась она, обиженно поджав губки.

— Да нет, дело не в том, — попыталась я объяснить, — а совсем в другом…

Лицо Полли озарилось внезапной догадкой.

— Если ты предпочитаешь блондинок, — начала она, покосившись на Элис и Минерву, внимательно наблюдающих за нами, — это запросто…

— Нет! — придушенно пискнула я, поспешно отодвигаясь подальше. — Ты очень красивая, но я… но мы…

— Дэви хочет сказать, что мы оба обручены, и дома нас ждут невесты, — сжалившись надо мной, пришла на выручку Минерва.

— Ах, какая жалость! — вздохнула Элис, переглянувшись со служанкой. — Раз в кои-то веки удалось заполучить таких замечательных кавалеров, и на тебе… Нет, ну ты скажи, Полли, разве не обидно?

— Еще как обидно! — поддержала та хозяйку. — Ни себе, ни людям, что называется!

— Да вы не переживайте, — поспешила успокоить раздосадованных девиц Минерва, доставая кошелек с золотом из внутреннего кармана. — Мы вам все равно заплатим. Какой монетой предпочитаете: эскудо, луидоры, песо, пиастры? — Она высыпала на стол несколько золотых кругляшек и придвинула кучку к Элис. — Это за компанию и приятную беседу.

— Какая удачная ночь! — обрадовалась хозяйка, неуловимым движением смахнув со стола монеты, которые моментально растворились где-то в оборках и лентах ее корсажа с глубоким вырезом. -Можно сказать, легко отделались, верно я говорю? — подмигнула она Полли и с улыбкой обратилась к нам: — А вы, должно быть, с той шхуны, что бросила якорь часа полтора назад?

Минерва кивнула.

— Так я и подумала, — снова подмигнула Элис. — Разодеты в пух и прах и деньгами швыряетесь так, будто они вам карман прожигают… Я вашего брата завсегда отличу! — Она наполнила свой бокал, потом налила Минерве. — До чего же жуткий шторм пронесся сегодня утром! Половину судов, что в бухте стояли, с якорей посрывало да раскидало в разные стороны. А на окраине все крыши с домов посносило, а которые и вовсе в развалинах. К вечеру-то улеглось, да только помяните мои слова: через день-два за ним непременно другой такой же последует.

— Нас он тоже застиг. Потрепало изрядно, так что пришлось здесь прибежище искать.

— Да мы уж догадались. Не самое безопасное для вас местечко, не в обиду будь сказано. — Она приподнялась, вытянула голову и оглядела зал. — А все-таки приятно снова принимать джентльменов удачи! Без них как-то скучно да и потрафить некому. Ах, какие люди сюда заглядывали! Какие громкие имена! Ситцевый Джек, Черный Барт Роберте и даже сам мистер Эдуард Тич по прозванию Черная Борода! Вот уж кто гулял так гулял! А нынче все быльем поросло да мхом заросло. Дела из рук вон, еле концы с концами сводим. Думаем, пора куда-нибудь в другое место перебираться. Вот и Полли подтвердит…

Но Полли никак не отреагировала на слова Элис, внезапно насторожившись и напряженно вслушиваясь. Снаружи доносились какие-то странные звуки, напоминавшие одновременный топот нескольких дюжин обутых в сапоги ног.

— Ты слышала? — взглянула она в упор на хозяйку. — Это морская пехота. Только они умеют так слаженно маршировать.

Элис тоже прислушалась и согласно кивнула.

— Ну, раз уж к нам господа флотские пожаловали, — заявила она, — ступай в погреб да выкатывай еще пару бочонков. И молодых джентльменов с собой прихвати на подмогу.

— Там подземный ход на набережную, — понизив голос, пояснила служанка. — Пошли скорее, я вас выведу.

Она торопливо встала, но не успели мы последовать ее примеру, как дверь распахнулась от удара сапогом, а оконные рамы задрожали под прикладами тяжелых мушкетов. Десятка три корсаров из нашей команды разом вскочили на ноги, опрокидывая столы и затравленно озираясь в поисках выхода, но морские пехотинцы успели перекрыть все пути к отступлению. В высаженные окна просунулись мушкетные стволы, а в зал ввалилось не меньше взвода ощетинившихся примкнутыми штыками дюжих вояк в красных мундирах [65] во главе с Уильямом. Я слабо охнула, и все поплыло у меня перед глазами.

— Погодите паниковать, — прошептала хозяйка. — Возможно, это всего лишь вербовочная команда. Сидите смирно, а я попробую запудрить им мозги. — Выйдя из-за стола, она приблизилась к Уильяму и с улыбкой приветствовала, обратившись к нему как к обычному посетителю: — Добрый вечер, господин лейтенант. Проходите, не стесняйтесь и солдатиков ваших не забудьте, места всем хватит, — поманила она приглашающим жестом выстроившихся за спиной офицера сдвоенной шеренгой морских пехотинцев. — Желаете что-нибудь выпить? — Эй, Сэм! — окликнула Элис парнишку за стойкой. — Рому джентльменам, да поживее!

— Прошу прощения, мэм, — сухо прервал ее Уильям, — но нас интересует отнюдь не выпивка. И уклоняющиеся от призыва на военную службу тоже, — добавил он со значением, мельком оглядев помещение. — Мы разыскиваем пиратов, и мы их, похоже, нашли, клянусь богом!

Слова его послужили сигналом к началу кровавого побоища. Наши товарищи схватились за оружие, но не успели ни пистолеты выхватить, ни клинки обнажить хотя бы наполовину. В то же мгновение прогремел мощный залп, помещение наполнилось клубами порохового дыма, и сразу несколько корсаров повалились замертво, словно подкошенные. Еще один корчился на полу, зажимая ладонями рану в животе, другой остолбенело взирал на перебитую пулей руку, повисшую на лоскуте окровавленной кожи, а Питер-голландец, наш лучший канонир, безжизненно раскинулся в кресле с дыркой во лбу.

— Оружие на стол! — рявкнул Уильям, засунув в кобуру разряженный пистолет и выхватив другой. — Руки держать на виду. Если кто дернется, стреляю без предупреждения!

Морские пехотинцы разошлись по залу, обезоруживая пленников. Стоило кому-то замешкаться, как тут же следовал увесистый удар прикладом по лицу, наглядно демонстрируя нерасторопным, что на службе его величества церемониться с пиратами не принято. Делать нечего, пришлось и нам с Минервой выложить свое оружие.

Шум и стрельба вынудили нашего капитана срочно прервать приятное времяпрепровождение в комнатке наверху в обществе сразу двух девиц легкого поведения. Он выскочил на лестничную площадку, на ходу натягивая штаны. Полуодетые дамы выбежали следом, навалившись грудью на перила и с живейшим интересом наблюдая за происходящим внизу. Уильям повернул голову, бросил взгляд на балкон и двинулся к лестнице. Минерва незаметно опустила руку, вытянула из-за голенища короткоствольный пистолет и под столом навела на него. Щелчок взводимого курка ударил мне по ушам грохотом пушечного выстрела. Еще один шаг и…

Не раздумывая, я пинком вышибла у нее пистолет. Минерва непроизвольно нажала на спуск, раздался выстрел, но пуля ушла в пол. Секунду спустя столик со всех сторон окружили морские пехотинцы и взяли нас на прицел. Минерва в бешенстве уставилась на меня, порываясь встать, но недвусмысленный толчок в спину дулом мушкета заставил ее образумиться и положить руки на стол. Я тоже продемонстрировала свои и принялась громко оправдываться, что совершенно случайно задела и смахнула на пол пистолет, который разрядился от удара, не причинив никому вреда. Похоже, мне не очень-то поверили, и красных мундиров в оцеплении прибавилось.

Брум тем временем попытался удрать, выпрыгнув из чердачного окна, но приземлился неудачно, подвернул ногу и угодил прямо в лапы карауливших снаружи солдат. Его приволокли обратно в таверну и присоединили к остальным.

— Построить задержанных, — распорядился Уильям. — Стрелять только в случае крайней необходимости. Они нужны мне живыми, чтобы было кого вздернуть в назидание другим.

Несколько морских пехотинцев прошлись по столам, собирая в мешки сданное оружие, остальные принялись поднимать арестованных и выстраивать их вдоль стены.

— Может, все-таки промочите горло, господин лейтенант? — кокетливо улыбнулась Элис. — И команде вашей не помешает, как с бродягами этими управитесь. Опосля пальбы да драки жажда завсегда мучит, уж мне ли не знать! А у меня в погребке как раз бочоночек отличного барбадосского имеется, — соловьем разливалась она, не слушая возражений Уильяма и взывая уже к командиру морских пехотинцев в чине капитана, прислушивавшемуся к словам хозяйки с куда большей благосклонностью. — Вы уж уважьте меня, не отказывайтесь, это за счет заведения. В знак благодарности отважным истребителям пиратов. Сэм! Иди сюда, — подозвала она мальчишку. — А теперь слушай меня внимательно. Спустись в погреб и пройди в самый конец. Там стоит бочонок. Ты знаешь, где. Прикатишь его для господ офицеров. И не копайся. Надеюсь на твое скорое возвращение, — добавила она, с нажимом произнеся последние два слова. — Ты меня хорошо понял? — Паренек усиленно закивал. — Тогда поторопись. Одна нога здесь, другая там!

По смышленой физиономии Сэма нетрудно было догадаться, что ему уже не раз доводилось выполнять деликатные поручения хозяйки, и ее прозрачный намек он наверняка не пропустил мимо ушей. Сэм мигом улетучился, и у меня немного отлегло от сердца.

— А ты что столбом стоишь да ворон считаешь? — набросилась Элис на Полли, сделав вид, будто только сейчас обратила внимание на бездельничавшую служанку. — Ступай, помоги мальчонке, не то еще разобьет невзначай. Силенок-то маловато покамест.

Нас всех заставили выстроиться в ряд лицом к стене. Минерва почему-то медлила и подчинилась приказу с демонстративной неохотой, игнорируя наведенные на нее стволы. А проходя мимо Элис, неожиданно споткнулась, и я успела заметить, как она что-то уронила в подставленную ладонь хозяйки.

— Спасибо тебе, — бросила через плечо Минерва, становясь рядом со мной.

Рубиновой серьги у нее в ухе больше не было.

Всех корсаров заставили завести руки за спину и сковали наручниками, на ноги навесили тяжелые кандалы, да так и оставили стоять у стенки, больше не обращая на нас внимания. Сами же поспешили воздать должное предложенному Элис бочонку с ромом, который Полли прикатила в одиночку, на что никто не обратил внимания, равно как и на отсутствие Сэма. Пили морские пехотинцы быстро и часто, стремительно пьянея и не отвлекаясь на пытавшихся заигрывать с ними девиц. Оглянуться я не решалась, только переминалась с ноги на ногу, упершись взглядом в некрашеные и небрежно оструганные доски с торчащими из них корявыми сучками. За спиной слышался неразборчивый гул голосов и нарастающее жужжание полчищ мух, привлеченных запахом свежепролитой крови и разлитого рома.

— Я могла его снять, если бы ты не вмешалась! — внезапно заговорила Минерва гневным, свистящим шепотом. — И с солдафонами этими могли бы справиться, стоило только дружно на них навалиться. — Я чуть повернула голову и искоса посмотрела на подругу. Слезы бессильной ярости стекали по ее щекам, голос дрожал от горечи и разочарования. — Да в одном мизинце этой портовой шлюхи больше мужества и отваги, чем во всей нашей хваленой команде!

Теперь я поняла, что побудило Минерву сделать Элис поистине королевский подарок. Хозяйка с самого начала старалась спасти нас двоих, а когда у нее не получилось, ухитрилась отправить на «Скорое возвращение» посланца с известием о том, что мы попались в ловушку. И даже сейчас продолжает вести рискованную игру, спаивая за собственный счет и удерживая в таверне засидевшихся вояк, чтобы выиграть время и дать Винсенту шанс увести корабль из гавани. Действительно, в отваге и мужестве Элис не откажешь. В изобретательности тоже. Неудивительно, что в глазах Минервы мы все выглядим жалкими трусами по сравнению с ней.

— Почему ты меня остановила? — прошипела она. — Я уже держала на прицеле этого лощеного офицерика. Оставалось только курок спустить!

— Я не могла позволить тебе застрелить его. Знаешь, кто это? Уильям!

Конечно, откуда ей было знать, если она никогда его не видела!

— Ладно, пусть так, но мы все равно не должны были сидеть сложа руки и безропотно дожидаться, пока нас всех повяжут поодиночке!

— Но их больше, и они лучше вооружены, — напомнила я. — Нас бы просто перестреляли, вот и все.

— Смерть в бою лучше, чем унизительный плен и позорная казнь! — парировала Минерва и добавила после короткого раздумья: — Хотя для тебя все еще может обернуться иначе.

Я поняла, на что она намекает. Белые корсары еще могли рассчитывать на какое-то подобие судебного разбирательства, в то время как чернокожие автоматически приравнивались к беглым рабам и отправлялись на виселицу без суда и следствия. Что ж, казнь через повешение — не самый мучительный способ отнять у человека жизнь. Говорят, смерть наступает мгновенно.

— Ты не знаешь… — начала я, но не успела закончить фразу.

— А ну заткни пасть! Иначе я тебе сам ее заткну! — рявкнул у меня над ухом какой-то солдат и в подтверждение угрозы съездил мне по скуле мушкетным прикладом.

Потом нас вывели из таверны, провели под конвоем по набережной, распихали по шлюпкам и отвезли на военный корабль. Сердце мое радостно забилось, когда я увидела, что нашей шхуны на стоянке нет. Значит, Сэм успел вовремя предупредить Винсента, и тот увел ее из бухты. Лучше уж потерять половину команды, чем всю да еще и с кораблем в придачу. А там, кто знает, может быть, оставшиеся на свободе друзья найдут способ выручить нас из плена? Но все надежды на спасение рассеялись в прах, как только перед нашими взорами замаячила внушительная громада линейного корабля третьего класса, несущего на двух орудийных палубах семьдесят крупнокалиберных орудий. С таким монстром тягаться и думать нечего. Одним залпом в щепки разнесет!

27

Нас собрали на палубе, и сам капитан соизволил покинуть свою каюту, чтобы полюбоваться на захваченных корсаров. Освещенное фонарями лицо командира «Орла» кривилось в презрительно-высокомерной гримасе. Он прошелся вдоль строя, брезгливо морщась, как будто видел перед собой не людей, а корабельных крыс.

— Запереть их в трюме, — коротко распорядился капитан, развернулся на каблуках и отправился досыпать.

А мы еще долго спускались по многочисленным трапам, минуя одно межпалубное пространство за другим, пока не добрались до холодного и сырого трюмного отсека, расположенного намного ниже ватерлинии. Нам приказали занять места на длинных скамейках и сковали одной цепью, пропущенной между ног поверх ножных кандалов. Слава богу, хоть наручники сняли. Затем конвоиры убрались восвояси, задраив за собой люк и оставив нас в кромешной темноте. Лишь звуки плещущей в борт волны напоминали о существовании внешнего мира.

Мы полагали, что до утра уже больше ничего плохого не случится, но ошиблись. Сверху послышалась мерная барабанная дробь, к которой вскоре присоединился слаженный хор мужских голосов, затянувших какую-то заунывную песню. Пение сопровождал режущий слух непрерывный скрипучий звук, перемежающийся сухими и трескучими, как холостой пистолетный выстрел, щелчками, следующими друг за другом через примерно равные промежутки времени.

— Да это же кабестан! [66] — первым догадался, что происходит, второй помощник Холстон. — Будь я проклят, если они не снимаются с якоря!

Все навострили уши, вслушиваясь в натужный скрип вращаемого кабестана. Некоторое время спустя лязг якорной цепи в клюзе [67] и громкий всплеск за бортом возвестили о том, что якорь поднят и закреплен.

— Должно быть, они засекли «Скорое возвращение» и намылились в погоню, — предположил кто-то из корсаров. — Мало им наших шкур, так еще и корабль захапать захотели!

«Орел» между тем начал медленно разворачиваться носом к выходу из бухты, куда его должны были отбуксировать на веслах. Вначале он еле двигался, но как только вышел в открытое море и поймал ветер, сразу ускорил ход.

О пленниках как будто забыли. Томительно тянулись часы, а мы так и продолжали сидеть во мраке, прикованные к жестким скамьям и лишенные возможности сделать хотя бы несколько шагов, чтобы размять затекшие ноги. Конечно, так не могло длиться до бесконечности: рано или поздно о нас кто-нибудь вспомнит и наведается проверить, все ли в порядке. Так и случилось. Когда люк над нашими головами со скрежетом открылся, я уже выработала план действий и знала, что делать.

— Эй, парень! — крикнула я, подняв голову и сместившись по скамье, насколько позволяла цепь, таким образом, чтобы свет фонаря в руке надзирателя падал на мое лицо. — Мне необходимо поговорить с капитаном!

— А больше ты ничего не хочешь?! — с издевкой осведомился матрос — совсем еще молоденький, судя по голосу и прыщам на безбородой физиономии. — Какие дела могут быть у нашего капитана с такой мразью, как ты? И что ты будешь делать, если он не пожелает с тобой разговаривать?

— А мне почему-то кажется, что пожелает, — невозмутимо парировала я.

— С чего бы это вдруг? — насмешливо прищурился матросик.

— А с того, что я женщина!

Одним движением разорвав рубашку, я выставила на обозрение свои девичьи груди. Эффект был потрясающий. Глаза парня изумленно округлились, а лицо покрылось восковой бледностью, быстро сменившейся густым румянцем. Фонарь в задрожавшей руке охранника начал угрожающе раскачиваться, и я даже испугалась, что он уронит его мне на голову. Посчитав, что с него достаточно, я запахнула рубашку и застегнула камзол.

— Ну что, убедился? — не без ехидства осведомилась я. — Так чего ж ты ждешь? Беги докладывай!

Но когда я снова подняла голову, его уже и след простыл. Сквозь оставленный открытым люк доносился удалявшийся топот и отчаянные крики беглеца: «Господин лейтенант! Господин лейтенант!» Он улепетывал так стремительно, как будто за ним толпой гнались призраки всех пиратов, уничтоженных славным Королевским флотом!

— Который из них выдает себя за женщину? — осведомился знакомый голос.

— Вон она, сэр! — указал на меня пальцем юнец-охранник, вернувшийся с подкреплением в лице Уильяма, сержанта морской пехоты и еще одного матроса постарше.

— Наверх ее! — распорядился лейтенант. — Спускайтесь втроем. Займитесь ею, сержант, а остальные пусть за корсарами приглядывают.

Оба надзирателя, стоя в стороне с заряженными мушкетами наизготовку, поглядывали на меня с любопытством и некоторой опаской, как на диковинного зверя. Сержант снял с меня кандалы, и я с облегчением поднялась со скамьи, переступив толстую цепь, прежде не позволявшую ни встать, ни размять ноги. По трапу я карабкалась первой, следом пыхтели матросы, а сержант страховал внизу и полез наверх только после того, как напарники преодолели подъем и снова взяли на мушку закованных в железо пиратов.

— Итак, в чем дело? — сухо спросил Уильям.

— Я женщина, сэр, — чуть слышно проговорила я, скромно потупив взор.

— А ну-ка давай поглядим! — плотоядно осклабился сержант, потянувшись к моей груди с явным намерением собственноручно убедиться, правду я говорю или нет.

Я в панике отпрянула и бросила на Уильяма умоляющий взгляд.

— Прошу вас, сэр, не надо! Позвольте мне все объяснить вам с глазу на глаз.

Честно говоря, я и не рассчитывала, что капитан сам снизойдет до встречи со мной. Лейтенант — другое дело. Но на линейном корабле служит от четырех до шести лейтенантов, и мне очень повезло, что разбираться с затесавшейся в ряды корсаров женщиной выпало именно Уильяму.

— Довольно, сержант! — нахмурился он. — Вы свободны. А вас, мэм, попрошу следовать за мной.

Уильям отвел меня в пустую каптерку и закрыл за собой дверь. Еще несколько часов назад я была для него лишь безликой частицей ненавидимого и презираемого Берегового братства, теперь же моя персона вызывала неизмеримо больший интерес. Подняв фонарь над головой, он окинул меня пристальным, изучающим взглядом, не упускающим из виду ни одной мелочи. Мне стало не по себе, и я не выдержала:

— Неужели ты не узнаешь меня, Уильям?!

— Нэнси! — не то вскрикнул, не то простонал он, смертельно побледнев, совсем как тот матросик в трюме. — Ты ли это?

Вместо ответа я показала ему свой талисман — подаренный им в день нашей помолвки перстень, с которым не расставалась ни днем, ни ночью.

— А мое колечко все еще с тобой? — робко поинтересовалась я, одновременно страшась и страстно желая узнать, любит ли он меня до сих пор или уже успел разлюбить.

Уильям приложил руку к груди и расплылся в счастливой улыбке:

— Да, Нэнси! Я не расстанусь с ним даже в могиле!

Признаться, меня сильно удивила — если не сказать большего! — его реакция на мое появление. Я ожидала чего угодно: потрясения, осуждения, взрыва негодования и даже презрения, но никак не того, что произошло в следующий момент. Повесив фонарь на какой-то крюк, Уильям шагнул ко мне, и не успела я опомниться, как оказалась в его объятиях.

— Ты нашлась! Нашлась, благодарение Богу! -исступленно шептал он, не замечая катящихся по его щекам слез и так крепко прижимая меня к себе, как будто для него на всем белом свете не существовало ничего более драгоценного. — Когда мне сообщили в Порт-Ройяле, что тебя похитили пираты, я лишился последней надежды когда-либо увидеть тебя снова. Но я должен был отомстить! О, как я мечтал поквитаться с ними за все, что они сделали с тобой… с нами! — Лицо Уильяма озарилось на миг мстительной радостью. — И небеса вняли моим молитвам. Мы долго искали подлых негодяев, осмелившихся посягнуть на тебя, и наконец-то нашли! — Глаза его угрожающе сузились. — Казнь через повешение — слишком милосердное наказание за столь неслыханную дерзость! Подумать только, эти нечестивцы, богохульники и грязные еретики заставили тебя облачиться в мужское платье! Но теперь ты со мной и в полной безопасности. — Он опять привлек меня к себе и поцеловал в губы — так же страстно и нежно, как в тот памятный вечер в Бате. Поцелуй длился целую вечность — или мне так показалось? — но наконец он с сожалением разжал объятия, снял фонарь и направился к двери. — Идем. Я должен немедленно доложить капитану, а потом мы попробуем подыскать тебе подобающую одежду. Постараюсь, чтобы ты ни одной лишней минуты не оставалась в этом богомерзком и унизительном наряде, противном женскому естеству!

Уильям уже взялся за дверную ручку, но я догнала его и схватила за рукав.

— Постой! — выпалила я. — Подожди минутку.

— Что такое? — недоуменно обернулся он.

— Прежде чем ты отведешь меня к капитану, я должна тебе кое-что рассказать…

И я поведала ему обо всем, что со мной произошло. О предательстве братьев, без моего ведома пообещавших меня в жены бразильцу, а по сути — продавших родную сестру в обмен на возмещение убытков, понесенных торговым домом Кингтонов. О Дьюке и Томасе, Филлис и Минерве, бегстве к маронам и встрече с капитаном Брумом. О том, как мы умоляли пиратов взять нас с собой, не видя другого способа избавиться от преследований Бартоломе. Я говорила, и говорила, и никак не могла выговориться, а Уильям слушал мою исповедь, рыча от ярости, потрясая кулаками, и метался по тесной каморке от переборки к переборке. Когда же я умолкла и вновь решилась взглянуть на него, меня поразило его мрачное, как грозовая туча, лицо. Уильям приблизился, положил руки мне на плечи, в упор посмотрел в глаза и чуть заметно покачал головой.

— Я все понимаю, но одного понять не могу, — заговорил он каким-то странным, невыразительным голосом без малейшего признака обуревавших его всего минуту назад эмоций. — Как могла ты позволить себе скатиться до образа жизни, не имеющего ничего общего с женской природой и предназначением? — Уильям то краснел, то бледнел, некоторые выражения давались ему с трудом, как будто он стеснялся упоминать вслух постыдные, по его мнению, вещи. — Ходить в мужском платье, общаться со всяким отребьем, жить бок о бок с пиратами и даже ходить с ними на абордаж? И все это без принуждения, по собственной воле! Как ты могла? Ведь корсары — это мразь, морские подонки, грязная накипь человечества!

— Но у меня не было выбора! — защищалась я, как могла. — И я прекрасно знаю, что пиратская команда — совсем не место для девушки из хорошей семьи. Только не забывай, что именно они пришли мне на помощь в трудную минуту. Они, а не кто-то другой, протянули руку утопающему и взяли на борт! Могу еще добавить, что за все время ни один из них не оскорбил меня ни словом, ни действием. А что до мужской одежды, скажу, что ты вообще напрасно возмущаешься по этому поводу. Удобно, практично, нисколько не обременяет и от нескромных взглядов защищает. Ты вот попробуй, ради интереса, затянуть корсет и в таком виде драить палубу или забраться на ванты!

— Ну хорошо, допустим… — Видно было, что мои аргументы произвели впечатление, но Уильям, похоже, не собирался сдаваться и решил до конца заклеймить меня позором. — А как объяснить тот факт, что при аресте ты оказалась за одним столом с известными в порту э-э… дамами сомнительного поведения?

— Ну и что тут такого? — удивилась я. — Можно подумать, ты никогда со шлюхами не общался!

— Но я же мужчина!

— То-то и оно! — фыркнула я. — Если кому и предъявлять мне претензии, то уж никак не тебе! — Он смутился, а я продолжала, с каждым мгновением набираясь уверенности: — А с теми девицами мы просто беседовали, и ничего дурного я в этом не вижу. Или ты забыл, что я выросла на бристольских улицах — вместе с тобой, кстати! — и в пансионах для благородных девиц не обучалась? Черт побери, да сколько ж мне еще вдалбливать в твою тупую башку, что я все та же Нэнси, которая любит тебя всей душой, носит, не снимая, твой прощальный подарок и ни о ком другом даже не помышляет?!

Уильям буквально впился глазами в мое пылающее от возмущения лицо, словно пытаясь проникнуть в глубину моих мыслей и убедиться в искренности моих слов. Постепенно морщины у него на лбу разгладились, взгляд сделался мягче, а по губам скользнула слабая улыбка. Уж не знаю, что он там увидел, но хотелось надеяться, что прежнюю Нэнси, о которой я ему только что напомнила.

— Да-а, тебя не переспоришь, — вздохнул Уильям, без особого, впрочем, сожаления. — Какой ты была упрямицей, такой и осталась. А еще доброй, честной, справедливой и верной! И не только по отношению ко мне, но и ко всем: Роберту, Сьюзен, моей матушке Мэри и тем мальчишкам, с которыми мы гоняли по улицам и играли в порту. За это я тебя и полюбил, и подаренное тобой колечко мне дороже всех сокровищ мира. И что бы ты ни носила — хоть чалму и персидский халат, — усмехнулся Уильям, — знай, любимая, что мое чувство к тебе неизменно и останется таким до конца моих дней.

Я уже приготовилась праздновать победу, но лицо его неожиданно вновь омрачилось, и он принялся расхаживать взад-вперед по каптерке, хмуря брови и роняя тяжелые фразы, от которых исходила неотвратимая угроза:

— Ну ладно, с тобой все понятно, и теперь я вижу, что у тебя действительно не было другого выхода. Но Адам Брум и доктор Грэхем?! — Уильям в недоумении покачал головой. — Я хорошо знал обоих и всегда считал достойными и порядочными людьми. Их-то что заставило добровольно присоединиться к корсарам? Для меня эта новость прямо как гром среди ясного неба!

— Может, ты меня невнимательно слушал, дорогой? — насмешливо прищурилась я. — Или ничего не понял?

— Вот именно, что не понял! — признался он, испустив глубокий вздох. — Ты уж извини меня, Нэнси, но я морской офицер на королевской службе, и верность присяге и воинскому долгу — моя первейшая обязанность. А Нейл, Адам и все остальные — арестованные по обвинению в пиратстве, которых ждет виселица, невзирая на мои личные симпатии к кому-то из них. Я и тебя-то пока толком не знаю, как выручить, но что-нибудь придумаю…

Наверное, я тоже сумела бы что-то придумать, чтобы окончательно переманить Уильяма на нашу сторону и заручиться его поддержкой, но в этот момент наше уединение прервал яростный стук в дверь.

— Господин лейтенант, сэр! — послышался чей-то взволнованный голос. — Там промеж них еще одна девка объявилась. Мы ее к капитану отвели, а тот вас требует.

— Говорить буду я, а ты больше помалкивай, — торопливо инструктировал меня Уильям по дороге в капитанскую каюту. — Можешь кивать, поддакивать, но упаси тебя боже проговориться, что ты и твоя подружка сами напросились к корсарам! Пускай старик считает, что вас обеих похитили и держали на корабле против воли.

— Женщины-пираты! — вслух произнес капитан и уставился на нас, не скрывая неприязни и отвращения. — Смерть Христова, только этого нам еще не хватало! Если так дальше пойдет, скоро на шканцах от юбок проходу не будет! — Сцепив пальцы, он смерил нас холодным, как зимнее море, взглядом и перевел его на Уильяма. — Так вы заявляете, мистер Дэвис, что лично знакомы с мисс Кингтон, а также утверждаете, что она и ее служанка стали жертвами похищения и насильно удерживались на борту пиратского корабля, если я вас правильно понял? — Лейтенант утвердительно кивнул. Капитан задумался. — Странная история, — сердито проворчал он. — Никогда не слышал ничего подобного. Вот что я вам скажу, мистер Дэвис: мое дело «Орлом» командовать и за корсарами гоняться, а в суть вникать и голову ломать нет ни времени, ни желания. Пусть с этими дамочками судьи в Порт-Ройяле разбираются. А пока держите их взаперти, только отдельно от прочей шайки. Остальное на ваше усмотрение.

С этими словами капитан сдвинул брови и углубился в изучение расстеленной на столе карты, больше не обращая на нас внимания.

— Никак не пойму, чье присутствие на корабле его больше раздражает, — язвительно заметила Минерва, когда нас вывели из капитанской каюты, — пиратов или женщин?

Новым местом нашего заключения стала канатная кладовая на нижней палубе. Там было посуше и потеплее, чем внизу, где томились в цепях наши товарищи, но почти так же темно и неуютно. Уильям, покидая нас, оставил фонарь, но в нем кончалось масло, фитиль сильно коптил и давал совсем мало света.

— Как ты думаешь, что с нами будет? — спросила подруга.

— Понятия не имею, — честно ответила я, сидя рядом с ней на бочонке с пенькой, обхватив голову руками и тщетно пытаясь сосредоточиться.

Корпус корабля внезапно содрогнулся и вильнул кормой в сторону. Нас швырнуло друг на друга и сбросило на палубу. Толчки продолжались. Мы цеплялись за что попало, но положение не улучшалось Очевидно, корабль окончательно вышел из-под контроля и сделался игрушкой ветра и волн, но что с ним случилось, мы могли только гадать. Минерва намного лучше меня разбиралась в морском деле и первой высказала наиболее вероятное предположение: застигнутый внезапно налетевшим штормом «Орел» несет на рифы или прибрежные скалы, а команда ничего не может поделать, потому что мачты сломались, паруса изорвало в клочья, а рулевое управление вышло из строя. Грохот вытравливаемой якорной цепи в клюзах послужил лишним подтверждением ее догадки.

Чтобы удержать на месте линейный корабль, требуется якорь высотой в два человеческих роста. Мы затаили дыхание в ожидании оглушительного всплеска в тот момент, когда растопыренные зазубренные железные «лапы» плюхнутся в воду, а немного погодя — резкого рывка, когда они зацепятся за морское дно и натянувшаяся якорная цепь остановит мчащийся к своей погибели «Орел». Что ни говори, мы тоже были лицами заинтересованными и расставаться с жизнью преждевременно не испытывали ни малейшего желания. К сожалению, дождались мы только всплеска, а немного погодя услышали частый приглушенный стук где-то под днищем.

— Якорь волочит! — моментально определила Минерва, бросив на меня исполненный отчаяния взгляд.

Это означало, что якорным лапам не за что зацепиться, а под нами либо ровный слой песка, либо сплошные скальные породы или кораллы без единой трещины. С верхней палубы доносились крики, неразборчивые команды, топот ног, снова лязг якорной цепи и громкий всплеск.

— Запасный якорь отдали, — со знанием дела пояснила подруга. — Становым называется.

Мы опять прислушались.

— И становой волочит, — упавшим голосом констатировала Минерва.

Теперь уже оба якоря тащились по дну, не находя точки опоры. Если ни один не зацепится, кораблю конец. А вместе с ним и нам тоже.

— Надо срочно отсюда выбираться! — решительно заявила мулатка и на четвереньках поползла к двери, потому что удержаться на ногах на раскачивающейся, как качели, палубе даже для нее было непосильной задачей. — Попробую постучать, может, кто отзовется и выпустит нас! — крикнула она, но не успела занести сжатую в кулак руку, как дверь распахнулась и на пороге появился Уильям.

— Я за вами, — объявил он. — Поднимайтесь скорее! «Орел» прямым ходом несет на рифы. Капитан Дунстан слишком увлекся преследованием вашей проклятой шхуны и сам не заметил, как завел корабль на мелководье. А тут еще шторм налетел, откуда ни возьмись, и якоря не держат!

Мы с Минервой понимающе переглянулись, примерно представляя, что произошло на самом деле. К югу от Нью-Провиденса, по левую сторону впадины Эксума, раскинулся целый архипелаг мелких островов, многие из которых представляют собой окруженный подводными рифами крошечный пятачок, всего на несколько метров возвышающийся над уровнем моря. Направив «Скорое возвращение» в эти опасные воды, хитроумный Винсент Кросби заманил преследующий его «Орел» в ловушку. По всей вероятности, наш шкипер намеренно не отрывался от противника, все время маяча на горизонте в пределах видимости и раздражая его точно так же, как красная мулета матадора раздражает быка во время корриды. А уверенный в несокрушимой мощи и неуязвимости своего корабля капитан Дунстан купился на эту нехитрую уловку и в результате вот-вот должен был его лишиться.

— Идем же! — поторопил нас Уильям. — Я спасу тебя, Нэнси! Тебя и твою… — Он на секунду запнулся, затрудняясь, видимо, определить статус Минервы, но быстро нашелся: -… компаньонку. Только поторопитесь, умоляю вас!

— А что станется с Брумом и его людьми? — в упор спросила Минерва. — Они заперты в трюме и закованы в кандалы. Если их не выпустить, они обречены на смерть!

— У нас нет времени. Нас относит к какому-то безымянному островку, и «Орел» в любую минуту может напороться на рифы. С верхней палубы уже слышен шум прибоя!

— Без них я никуда не пойду! — заявила Минерва, окаменев лицом, стиснув зубы и скрестив руки на груди.

— Ну что за глупости, мисс? — Повернувшись ко мне, он умоляюще воскликнул: — Нэнси, любимая, хоть ты ей скажи, что мы не можем задерживаться!

Я знала, что уговаривать ее бесполезно, как знала и то, что и я без нее с места не тронусь. О чем и поставила в известность Уильяма. Кратко, но недвусмысленно. Наше упрямство привело его в такое смятение, что он совсем потерял голову и перестал что-либо соображать.

— Ключи давай! — потребовала я, протянув руку. — Мы сами их освободим.

— Но я не могу ждать, Нэнси! — Лицо его исказилось отчаянием. — Мои люди нуждаются во мне, и я обязан выполнить свой долг!

— Так иди и выполняй. А мы тем временем выполним свой. И ждать никого не надо. Я же знаю, ты никогда себе не простишь, если твои люди погибнут по твоей вине. Точно так же и мы никогда себе не простим, если то же произойдет с нашими людьми.

— Если нас снова ожидает разлука, — торопливо заговорил Уильям, — я обязательно тебя разыщу, можешь не сомневаться. Даже на краю света. Только выживи, очень тебя прошу! Ну все, мне пора. Прощай, Нэнси!

Сильнейший толчок, сопровождаемый оглушительным треском и скрежетом, возвестил о том, что оправдались наши самые худшие ожидания. Гулкий рев прибоя, проникающий даже сквозь толстую — в два слоя дуба и сосны, — обшивку, неумолимо свидетельствовал, что «Орел» либо выбросился на берег, либо застрял на прибрежных рифах. С верхней палубы донесся визгливый скрип пропущенных сквозь тали [68] тросов.

— Шлюпки спускают, — заметил Уильям. — Я должен проследить за погрузкой и размещением людей.

— Да иди же! Скорее! — поторопила я его.

Мы вместе добрались до трапа, где и разделились. Уильям торопливо чмокнул меня на прощание в щеку и устремился наверх, а мы с Минервой начали спускаться вниз.

— Стой! Что это? — испуганно вцепилась мне в локоть подруга. — Со всех сторон слышались душераздирающий писк и громкое шуршание. Я непроизвольно вздрогнула, увидев под ногами шевелящийся ковер, сплошь усеянный сотнями, если не тысячами, горящих красных бусинок. Живой поток стремительно обтекал нас, устремляясь в противоположную сторону. — Крысы, — с облегчением вздохнула Минерва. — А ведь нам надо поторапливаться. Крысы всегда знают, когда корабль обречен.

Крысы исчезли так же внезапно, как появились, и мы продолжили спуск. Глубины трюма встретили нас оглушительной тишиной, зловещей и необъяснимой в сравнении с тем, что творилось на верхней и нижней палубах.

— Ты слышишь? — насторожилась вдруг Минерва.

Это был слабый скрежещущий звук, едва уловимый и тут же оборвавшийся. Но мы обе отлично знали, чем грозит деревянному днищу корабля даже мимолетное соприкосновение с более твердым и прочным препятствием.

— Быстрее! — подстегнул меня окрик подруги, и мы ускорили шаг, то и дело спотыкаясь и не имея других ориентиров в пространстве, кроме еле тлеющего фитиля в единственном фонаре и призывных воплей отчаявшихся людей, оставленных на произвол судьбы и обреченных на мучительную смерть.

— Вода поднимается! — заорал во всю глотку кто-то внизу, перекрыв своим криком голоса остальных, а в следующее мгновение корпус корабля приподняло набежавшей волной, протащило на несколько метров вперед и с размаху швырнуло на бритвенно острые зазубрины коралловых наростов. Обшивка начала расходиться по швам с оглушительным треском. Море бурным потоком хлынуло в образовавшиеся щели, напористо вымывая затхлую вонь трюмной воды и насыщая атмосферу солоноватой свежестью.

— Спасите! Тонем! — надрывно взмолился тот же голос, что и прежде.

Корабль ощутимо кренился на левый борт, и каждая следующая волна лишь добавляла разрушений и увеличивала течи. Мы скользили и падали, но упрямо продвигались вперед. С верхней палубы до наших ушей донесся усиленный рупором последний приказ капитана: «Спасайся, кто может!» Это означало, что команда уже покинула обреченный корабль, а тот, кто не успел сделать это вместе со всеми, волен поступать как ему вздумается. Считанные метры отделяли нас от люка. Их пришлось преодолевать ползком и на ощупь, потому что крен еще больше усилился, а тусклый огонек в фонаре в последний раз мигнул и погас.

— Есть! — прохрипела Минерва, нащупав наконец крышку люка. Совместными усилиями мы кое-как откинули ее и склонились над зияющим отверстием. — Держитесь, друзья, мы здесь! Мы идем к вам!

Когда мы спустились по трапу, вода уже доходила до колен и быстро поднималась. Пленники забрались на скамейки, ноги их подгибались под тяжестью оков и цепей. Некоторые в припадке отчаяния тщетно пытались избавиться от кандалов, но лишь ломали ногти и в кровь раздирали щиколотки. Кто-то взывал о спасении, кто-то молился, а те, кто не верил ни в бога, ни в черта, ни в помощь ближнего, либо изощренно ругались, либо подавленно молчали, смирившись с судьбой.

28

Мы все-таки одержали победу в том незабываемом состязании со смертью и успели освободить заключенных, отомкнув замок и вытянув цепь, но подниматься по трапу и двигаться дальше им пришлось в кандалах, ключей от которых у Уильяма не оказалось. Но испытания наши на этом не закончились. «Орел» окончательно завалился на левый борт, волна за волной прокатывались по останкам корабля. Вода беспрепятственно проникала сквозь пробоины, щели в обшивке, открытые люки и, вслед за трюмом, начала заливать и твиндек. Вскоре стало ясно, что нам не совладать с ее натиском, и на верхнюю палубу следует выбираться каким-то другим путем.

— Как бы нам всем не упокоиться в этом гробу! — проворчал Брум, возглавлявший процессию и угодивший под внезапно хлынувший откуда-то сверху водопад. — Не отставать, парни, и я вас выведу. Докажем флотским крысам, бросившим нас подыхать, что от нас не так-то просто отделаться. За мной!

Мы шли за ним след в след, мучительно долго петляя по каким-то закоулкам. Но вот наконец впереди забрезжил свет, и наш неунывающий капитан первым ступил на палубу. Точнее говоря, на ее верхний край, потому что сама палуба отвесно обрывалась у наших ног, упираясь нижним в кипящий водоворот.

Раздобыв где-то топор, старший канонир Филипс сноровисто сбил кандалы, а Брум и Холстон придумали тем временем, как нам перебраться на остров с засевшего на мели близ берега корабля. Цепляясь за снасти и рангоут [69], мы ползком спустились к брам-стеньге [70] уцелевшей грот-мачты, нависавшей над линией прибоя и указывавшей, словно рукой, на сравнительно тихую заводь по ту сторону кораллового барьера. По этому шаткому и ненадежному мостику мы один за другим перебрались через рифы, вплавь преодолели водное пространство лагуны, поддерживая друг друга и помогая отстающим и выбившимся из сил, и наконец-то выбрались на спасительный берег.

Не всем посчастливилось выжить и преодолеть все препятствия на пути от темного трюма до бесплодного клочка суши, затерянного в океане. Но если мы не найдем здесь хотя бы пресной воды, кто знает, не позавидуют ли в скором времени оставшиеся в живых своим погибшим товарищам? Брум отправил поисковую партию, а остальные разбрелись по берегу, высматривая среди обломков что-нибудь полезное и чуть ли не на каждом шагу распугивая шустрых крабов, уже подбиравшихся к мертвым телам утопленников, в изобилии усеявшим белый песок прибрежной полосы.

А меня не радовало даже собственное спасение, потому что я не знала, что сталось с Уильямом, и терзалась догадками, жив он или утонул, как эти несчастные матросы, не в добрый для себя час угодившие в сети вербовочной команды. Успел он занять место в одной из спущенных шлюпок или его безжизненное тело тоже выбросило на берег где-нибудь по соседству? Набравшись мужества, я обошла весь остров по периметру, заставляя себя вглядываться в искаженные предсмертной мукой черты каждого мертвеца и переворачивать на спину тех, кто лежал, уткнувшись лицом в песок. Слава богу, Уильяма среди них не обнаружилось, но главный вопрос — жив он или мертв? — по-прежнему оставался без ответа. К тому же многие из них были неузнаваемо изуродованы, от исполосованной кораллами одежды остались жалкие лохмотья, и отличить корсара от военного моряка или рядового матроса от офицера не представлялось возможным. Да и до берега не все дотянули: мелководье вокруг рифа кишело акулами, в считанные мгновения разрывавшими на куски человеческие тела.

Корсары суеверны, как все моряки, и пуще ада боятся неупокоенных душ, оставшихся без погребения. Поэтому наш командир распорядился первым делом позаботиться об умерших. Мы похоронили их всех в вырытой в песке досками и другими подручными средствами глубокой братской могиле, в которую улеглись бок о бок пираты и морские пехотинцы, матросы и офицеры. Смерть одним махом стерла все чины и звания, объединив и примирив преследуемых и преследователей, начальников и подчиненных. Холстон водрузил над могильным курганом импровизированный крест из двух связанных под прямым углом деревянных обломков, а Брум произнес краткую речь:

— Прими и упокой, Господи, души похороненных здесь и яви им твое милосердие. Благослови и нас, грешных, и укажи нам путь к избавлению от всех напастей.

Поисковая партия вернулась с неутешительным известием, что пресной воды на острове нет и в помине. Это означало, что всех нас уже в ближайшие дни ожидает мучительная смерть от жажды. Солнце клонилось к закату, и мы тоже склонили головы над безымянной могилой, шепча пересохшими губами молитвы во спасение душ умерших и взывая к небесам о спасении бренной плоти выживших. Сейчас мы готовы были приветствовать как манну небесную любое судно, любой корабль, пусть даже военный. Уж лучше болтаться в петле, чем день за днем испытывать нестерпимые муки под палящим солнцем, безжалостно испаряющим последние капли влаги из усыхающих на глазах тел. И долго еще будут белеть потом на песке дочиста объеденные крабами кости несчастных, лишенных даже такой малости, как посмертное упокоение.

Корсары постепенно разбрелись в поисках тени и подходящего для ночлега местечка, я же осталась у братской могилы, погрузившись в невеселые раздумья и рассеянно поглядывая время от времени на полуразбитый остов «Орла», словно парящий над коралловым рифом зловещей черной птицей на пурпурном фоне заходящего солнца. Я тоже молилась о ниспослании нам судна или хотя бы шлюпки, но еще усерднее просила небеса позаботиться об Уильяме. Очень хотелось верить, что он добрался до шлюпбалок и успел покинуть корабль вместе со всеми, избежав печальной участи тех, кто нашел свое последнее прибежище под тонким слоем песка в двух шагах от меня.

29

Винсент все-таки выручил нас. В полдень следующего дня над горизонтом показался краешек ромбовидного паруса. Он то появлялся, то пропадал, теряясь в бликах отраженных поверхностью моря солнечных лучей, но по мере приближения неизвестное судно увеличивалось в размерах, и вскоре мы смогли определить по его оснастке, что это двухмачтовая шхуна.

«Скорое возвращение» бросило якорь в небольшой бухточке на противоположной стороне острова, где было потише и поглубже. Не стану описывать всеобщее ликование, хотя нашлось среди нас и несколько ворчунов, пенявших мистеру Кросби за задержку и всерьез предлагавших изменить название корабля. Впрочем, их тоже можно было понять. Мы провели в общей сложности более полутора суток без воды и пищи и до того измучились, что еле передвигали ноги. Винсент оправдывался тем, что игра в кошки-мышки с кораблем Королевского флота завела его дальше, чем он рассчитывал. Вдобавок он не очень хорошо представлял, где нас искать, и только на рассвете, пройдя мимо целой флотилии шлюпок, следующих на веслах и под парусами курсом зюйд-вест в направлении острова Сан-Сальвадор, понял, что преследовавший «Скорое возвращение» военный фрегат «Орел» потерпел кораблекрушение. Его засевший на рифах корпус послужил добавочным ориентиром, хотя к утру от него уже мало что осталось. Ну и, помимо прочего, следовало соблюдать осторожность, потому что за корсарами неустанно охотились и другие корабли не так давно прибывшей на Ямайку эскадры.

— Значит, у тех, кто спасся на шлюпках, есть шанс, что их заметят и спасут? — обратилась я к нему с животрепещущим для меня вопросом.

— Безусловно, — заверил Винсент, несколько обескураженный моей заинтересованностью в судьбе наших врагов. — Не удивлюсь, если они сейчас вовсю хлещут грог и закусывают сухарями с солониной. Забыл упомянуть, что увязавшийся за нами британский фрегат некоторое время спустя прекратил погоню и изменил курс. Думаю, как раз из-за тех шлюпок. Не пойму только, тебе-то до них что за дело?

Увильнув от ответа, я поспешила удалиться под каким-то предлогом, оставив его наедине с Минервой, чему Винсент, уже отчаявшийся снова увидеть ее живой, несказанно обрадовался и мгновенно забыл обо мне.

— Понемногу и мелкими глоточками! — Грэхем вырвал ведро из рук присосавшегося к воде корсара. — Сколько раз вам повторять! И на еду не налегайте. А если обопьетесь и обожретесь с голодухи, бурдюки ваши ненасытные раздуются и лопнут, как переспелые гранаты!

К сожалению, не все из наших товарищей прислушались к разумным советам доктора. Брюхо, конечно, ни у кого не лопнуло, но с десяток самых неумеренных долго еще потом отлеживались в своих гамаках, жалобно стеная и маясь желудочными коликами.

Брум не стал задерживаться в водах архипелага, поспешив увести шхуну подальше от рыскавших вокруг кораблей его величества. Мы укрылись в потаенной бухточке на необитаемом острове, лежавшем далеко в стороне от проторенных морских путей. Команда собралась на палубе, чтобы обсудить предложенный капитаном план. Сходке предстояло решить, где будет охотиться «Скорое возвращение» в ближайшие месяцы.

— На мой взгляд, — начал Адам, — Карибское море за последнее время сделалось каким-то негостеприимным. В Королевском флоте почему-то недолюбливают ловкачей, заманивающих на рифы их лучшие корабли. — Последняя фраза сопровождалась дружным хохотом и одобрительными возгласами с мест. — Посему я настоятельно рекомендую сменить обстановку, а проще говоря, свалить отсюда, да поскорее, пока не запахло жареным. Подыскать себе другие охотничьи угодья, где полно непуганой дичи и никто нас еще не знает. Лично я предлагаю… — Он значительно откашлялся, обвел взглядом присутствующих и торжественным тоном закончил: — Отправиться в Африку!

— В Африку?

— В Африку!

— Как это, в Африку?!

Сходка сразу загудела, как растревоженное осиное гнездо. Пираты расшумелись и наперебой загалдели. Каждый рвался выступить и высказать собственное мнение. Страсти накалились, и дело могло дойти до драки, но находчивый Винсент в буквальном смысле разрядил напряжение, выстрелив в воздух из пистолета.

— Хватит препираться! — гаркнул он зычным голосом. — Дайте капитану закончить!

Но корсары разошлись не на шутку, и шкиперу пришлось стрелять еще дважды, прежде чем они утихомирились и позволили Бруму обосновать свое предложение. Я сидела смирно и в прения не ввязывалась, заранее готовая отдать свой голос в поддержку любой авантюры, лишь бы убраться как можно дальше из Вест-Индии. Береговому братству не так уж часто случалось одерживать верх в стычках с военными кораблями регулярного флота, так что причастность «Скорого возвращения» к безвременной гибели семидесятипушечного «Орла» очень скоро станет главной темой для пересудов во всех портах Карибского моря. И я нисколько не сомневалась, что бразилец узнает об этом одним из первых.

Адам по-прежнему оставался в центре круга, терпеливо дожидаясь, пока не угомонятся последние крикуны.

— Друзья мои, — произнес он вкрадчивым голосом, когда на шкафуте воцарилась мертвая тишина, — позвольте задать вам один вопрос. Чего вам больше всего хочется? Ради чего вы по собственному желанию пополнили ряды Берегового братства и расписались кровью под статьями нашего устава?

Вопрос, что называется, не в бровь, а в глаз, и ответ на него у каждого был свой, что вызвало новую бурю эмоций и ожесточенных споров. Адам выдержал ее с честью. Он спокойно стоял посреди шкафута, расставив ноги, положив руку на рукоять тесака и хладнокровно, с легкой улыбкой на устах взирая на споривших пиратов.

— Свободы! — кричали одни.

— Никаких хозяев! — вторили им другие.

— И безумных капитанов! — подхватил какой-то остряк, вызвав всеобщий смех, к которому присоединился и сам Брум.

— Ну что ж, мне понятны ваши побуждения, — снова заговорил он, — только как-то с трудом верится, что вам достаточно одной свободы и избавления от тирании бывших хозяев. Сдается мне, что вы совсем упустили из виду еще один весьма существенный фактор, ради которого обездоленные ступают на скользкую дорожку, которая чаще всего приводит их на виселицу. Но не всегда, заметьте. Не всегда!

Корсары недоуменно переглядывались, почесывая затылки, как школьники во время урока, пойманные на том, что неправильно усвоили объяснение учителя.

— Как, вы еще не догадались, к чему я клоню? — театрально изумился капитан. — Ладно, так уж и быть, раскрою вам глаза. Разве всем вам не хочется золота? Сокровищ? Богатства? Обеспеченной старости?

Как и следовало ожидать, волшебные для слуха каждого пирата слова «золото» и «сокровища» произвели желаемый и вполне предсказуемый эффект, на что, собственно, Брум и рассчитывал.

— Да! Верно! Мы хотим золота! — доносились со всех сторон возбужденные выкрики.

— Конечно же хотите, — успокаивающим жестом повел рукой Адам. — И я хочу того же для всех нас, потому и собрал вас сегодня, чтобы вместе решить, где и каким образом его добыть. — Уловив своим актерским чутьем, что окончательно и бесповоротно завладел вниманием публики, он принялся расхаживать по палубе. — Климат на островах, не спорю, куда здоровее, чем на побережье Гвинеи, да только для нас он с недавних пор стал чересчур жарковат. Канальи флотские теперь не отступятся, пока не рассчитаются с нами за скверную шутку, которую мы с ними сыграли. Однажды они уже чуть не прижали нам хвост. Слава богу, обошлось, но кто поручится, что и в следующий раз все закончится в нашу пользу? Не мне вам напоминать, что Королевский флот проигрывать не любит. Мы можем какое-то время ускользать от преследования, запутывать следы, играть в кошки-мышки с военными моряками его величества, но рано или поздно они нас все равно поймают и станцуют на радостях джигу у ступеней высокого помоста, на котором мы тоже попляшем им на потеху, только совсем другой танец. С петлей на шее. Как отплясывали до нас многие достойные капитаны и отважные буканьеры. Устраивает вас такая перспектива? — Участники сходки беспокойно задвигались, понурив головы. Кто-то начал креститься, кто-то по привычке сплюнул через левое плечо. Опять вполне ожидаемая реакция. — А теперь подумайте, имеет ли смысл рисковать собственной шеей ради каких-то пуговиц, иголок, дешевой посуды и материи, мешков с сахаром и нескольких дюжин бочонков с патокой или ромом? Вот и я так думаю. Однако на другие грузы в здешних водах рассчитывать не приходится, и получим мы за него, в лучшем случае, половину, а то и четверть реальной стоимости. Что поделаешь, — притворно вздохнул Брум и развел руками, — оскудело нынче Карибское море на настоящую добычу. И я вам честно и открыто заявляю, что избрал корсарскую стезю не для того, чтобы довольствоваться жалкими крохами! — Он сочувственно посмотрел на заволновавшихся пиратов и добавил: — Держу пари, что и вам неохота подставлять головы под пули и ядра за жалкие гроши, которых и на выпивку не хватит. Золото, серебро, драгоценные камни — вот то единственное, ради чего стоит поставить на кон жизнь. А там уж… как повезет. Пан или пропал. Я так считаю. А вы?

— Ясное дело! В самую точку! Слушайте, слушайте! Говори, Брум!.. Что делать-то надо? — послышались из рядов разноголосые реплики.

Артистические способности Адама неизменно вызывали у меня восхищение, но в тот день он превзошел самого себя. Все поголовно развесили уши и смотрели ему в рот, готовые отправиться хоть за тридевять земель и сразиться с самим сатаной по одному его слову или мановению руки. Он держал их в кулаке так же прочно, как мастер фехтования эфес своего клинка.

— Я знаю, что делать, — уверенно заявил Брум. — Доверьтесь мне, друзья, и я поведу вас в известное мне место, где золота и серебра в монетах и слитках больше, чем вместится в трюм нашего корабля.

Его пылающий вдохновением взор, казалось, отливал золотом, о котором он говорил. Корсары зачарованно притихли, не сводя с командира расширенных от восторга глаз, как будто все это фантастическое богатство, которое еще только предстояло добыть, уже лежало у их ног, и достаточно было протянуть руку, чтобы насладиться тяжестью золотых слитков и ласкающим слух звоном монет. Адам прищурился, с хищной усмешкой на губах оглядывая завороженное его речами воинство, и конечно же не смог удержаться от того, чтобы не довести до апофеоза финальную сцену блестяще разыгранного им спектакля.

— Доверьтесь мне, парни, и вы не прогадаете! — Он снова завладел вниманием аудитории, понизив голос и обращаясь к пиратам, как пророк Моисей к своему народу. — Доверьтесь мне, и до конца дней своих вы ни в чем не будете испытывать нужды. И не только вы, но и ваши дети и дети ваших детей! Я все сказал. А теперь решайте, кто со мной и кто против меня!

Адам просто не оставил им выбора. Если кто-то и питал определенные сомнения в начале схода, к концу его они рассеялись, как утренний туман. Все предложения капитана были приняты единогласно. Чтобы окончательно закрепить успех, обычно не поощрявший пьянства на борту Брум на этот раз отступил от установленных им же правил и даже наполнил традиционную серебряную чашу ромом и бренди из личных запасов, собственноручно сдобрив пунш сахаром и специями. А когда пущенная вкруговую чаша опустела, распорядился поднять из трюма еще несколько бочонков. Ничья жажда, как бы велика она ни была, не осталась неутоленной в ту ночь. Палубу очистили для танцев, запиликали скрипки, загудели рожки, засвистали боцманские дудки, и началось веселье. Гуляли до самого рассвета, пока последний из самых стойких не рухнул на палубу как подкошенный, присоединившись к остальным павшим в неравной схватке с зеленым змием. Возможно, им снились приятные сны, в которых они купались в золоте и драгоценных камнях. Я очень надеялась, что Брум охмурил команду не ради красного словца и что он действительно знает, как добраться до обещанных сокровищ.

Потому что в противном случае в капитанах он долго не продержится.

ЧАСТЬ VI

ВЛАСТЕЛИНЫ МОРСКИХ ПРОСТОРОВ

30

Итак, мне предстояло еще раз пересечь Атлантику, но уже в обратном направлении. Не имея ничего против золота и драгоценностей, Пеллинг все-таки опасался, что «Скорое возвращение» может не выдержать столь длительного перехода. Будучи по натуре неисправимым пессимистом, он окончательно допек Брума и Винсента своим постоянным брюзжанием, которое им приходилось терпеливо выслушивать, поскольку боцман представлял команду и формально выступал в защиту общих интересов.

— Трюм совсем крошечный, — жаловался он. — Что мы будем делать, если припасы кончатся? Или пресная вода, не приведи господь?

— Кораблик у нас и вправду невелик, зато быстр, как морская чайка, — парировал Адам. — Не успеешь оглянуться, как до Капо-Верде [71] домчит. А провизией и водой недолго и по пути разжиться.

Он имел в виду, что проще всего пополнить запасы, взяв на абордаж какое-нибудь встречное судно, однако у Пеллинга и на сей счет имелось собственное мнение. Квартирмейстер справедливо указывал, что «купцы» в те широты почти не заходят, а с невольничьими судами, которые попадаются там на каждом шагу, Брум сам не захочет связываться. Корсары, как правило, оставляют работорговцев в покое, и наш капитан не был исключением. Взять с них нечего, помимо живого груза, от которого никакой прибыли, кроме головной боли. А еще от них так смердит, что вонь разносится на мили вокруг, заставляя встречные суда менять курс и обходить их стороной.

Каково же было удивление команды, когда Адам неожиданно загорелся идеей раздобыть корабль повместительней, не собираясь, впрочем, отказываться и от «Скорого возвращения». Впередсмотрящие забрались в «вороньи гнезда» [72] и принялись выглядывать подходящее по размерам и мореходным качествам торговое судно. Пеллинг терялся в догадках, с чего это вдруг капитан так резко переменился, но тот лишь загадочно усмехался и на все расспросы отвечал, не вдаваясь в подробности, что так надо для осуществления задуманного им плана. Бедный боцман до того извелся, что обратился за помощью ко мне.

— Слышь, это, Нэнси, — прохрипел он, отловив меня на палубе и затащив в уголок. — Ты ж с кэпом вроде накоротке, так уважь старика, потолкуй с ним втихаря, разузнай, чего он замышляет? А я в долгу не останусь, за мной не заржавеет!

Я пожала плечами и честно призналась, что уже пыталась «потолковать втихаря и разузнать», в чем конкретно заключается пресловутый план Брума, но услышала от него лишь расплывчатое «скоро сама все увидишь».

— Я еще вот чего в толк никак не возьму, — совсем закручинился Пеллинг, узнав о постигшем меня фиаско, — на кой ему второй корабль занадобился, когда на одном рук не хватает?

Команда действительно заметно поредела в результате перехода через Атлантический океан. Никто, по счастью, не умер, но около дюжины человек заболели лихорадкой. По настоянию доктора Грэхема, опасавшегося распространения заразы, их пришлось оставить на островах Зеленого Мыса.

На следующее утро впередсмотрящий заметил справа по ходу какое-то судно, следующее параллельным нашему курсом, и оповестил капитана. Поднявшись на шканцы, Брум навел на него подзорную трубу и расплылся в довольной улыбке. Это был довольно крупный трехмачтовый барк, идущий под голландским флагом.

— Как раз то, что нам нужно! — воскликнул Адам, и глаза его алчно блеснули, как две золотые монеты.

Сложив трубу, он погнал марсовых на мачты и реи ставить дополнительные паруса и отдал распоряжение рулевому взять на два румба [73] правее. Шхуна быстро настигла «купца», однако тот, к нашему удивлению, не только не предпринял попытки спастись бегством, но и сам совершил поворот оверштаг и двинулся нам навстречу. Когда оба корабля сблизились на расстояние пушечного выстрела, голландский флаг пополз вниз, а на его месте взвился «Веселый Роджер».

— Это пираты, капитан! — предупреждающе заорал впередсмотрящий с фок-мачты.

— Чей это вымпел, не видишь? — крикнул со шканцев Брум.

— Не могу разобрать, его ветром треплет!

Боцман с проворностью обезьянки в мгновение ока взлетел по вантам наверх и выхватил из рук наблюдателя подзорную трубу.

— Красный скелет на черном полотнище. Это Лоу! — доложил он, вернувшись на палубу. — Ума не приложу, откуда его черти принесли? Думал, он давно концы отдал. На редкость безжалостный и подлый мерзавец, хотя малость трусоват. Доверять ему нельзя ни на грош!

Выслушав Пеллинга, Адам приказал поднять наш собственный флаг. Барк приветствовал его пушечным выстрелом из носового орудия. Брум распорядился ответить тем же. Затем последовал ряд сложных маневров, в процессе которых корабли раз за разом меняли галс, стремясь каждый занять более выгодную позицию по отношению к потенциальному противнику. «Красный скелет», беззвучно гремя костями, плясал на ветру, словно бросая вызов скалящемуся в ответ белому черепу в обрамлении обнаженного тесака и песочных часов.

Тем временем видавшие виды корсары успели припомнить и поведать новичкам множество реальных или вымышленных историй, так или иначе связанных с именем Лоу. Отовсюду доносились обрывки разговоров, содержание которых отнюдь не внушало оптимизма:

— …пощады не жди, вырезает всех поголовно!

— …а капитану, сказывают, уши и губы отрезал, поджарил и сожрать заставил!

— …другое слышал: он ему брюхо распорол, печень вынул и его же офицерам скормил!

— …плетешь?! Какая печень, сердце это было!

— …прямо в пасть, пропихнул ствол дальше в глотку и спустил курок.

— Кончай травить! — сердито рявкнул Винсент.

Я мысленно одобрила его реакцию. Подобные разговорчики могут, конечно, настроить команду на более ожесточенное сопротивление, но чаще производят на нее деморализующее воздействие, в результате чего бой бывает проигран задолго до его начала.

Так и не добившись над нами преимущества, барк прекратил маневрировать и приблизился к нам на расстояние окрика.

— Откуда идете? — послышался зычный голос со шканцев.

— С моря! — выкрикнул Брум общепринятый в Береговом братстве отзыв и осведомился в свою очередь: — А вы откуда?

— И мы оттуда же! Что-то я тебя не припоминаю. Кто таков?

— Капитан Брум. А ты кто?

— Эдуард Лоу.

— Ходили слухи, будто ты давно помер.

Усиленный рупором смех знаменитого флибустьера гулким эхом раскатился над водой.

— Никогда не верь слухам, парень, — посоветовал он. — Хотя многие из тех, кого я знавал когда-то, дорого бы дали, чтобы плюнуть на мой труп!

Промежуток между кораблями сократился настолько, что два капитана могли теперь спокойно разговаривать, не повышая голоса. Обе команды выстроились вдоль бортов. Заметив направленную на палубу «Скорого возвращения» заряженную картечью четырехфунтовую пушку на шарнирном лафете, старший канонир Филипс навел аналогичное орудие на шкафут барка.

Лоу покинул шканцы и приблизился к борту, скрестив на груди руки. Высокий, неплохо сложенный, с длинными светлыми волосами, свободно ниспадавшими на спину и плечи, он обладал довольно привлекательной внешностью и питал, похоже, такое же пристрастие к галунам, лентам, золотому шитью и пышным нарядам, что и Адам Брум. Не будь Лоу с ног до головы обвешан оружием, он с легкостью мог бы сойти за джентльмена.

— Неплохая у тебя шхуна, капитан, — заметил он. — Колониальная штучка, угадал?

— Верно, строили ее в Нью-Йорке, — не стал отрицать Адам.

— Я так сразу и подумал, — кивнул Лоу и ухмыльнулся: — Как поначалу увидал, аж руки зачесались. Я объявил войну североамериканцам. У меня с ними давние счеты.

— Да у него со всеми давние счеты! — понизив голос, проворчал Пеллинг. — И войну объявил всему миру, а не только переселенцам. Сам слыхал, как он этим похвалялся.

— Ненавижу янки, — продолжал корсар, — а вот суда их мне очень даже нравятся. Да ты не волнуйся, к тебе это не относится. Мы с тобой одного поля ягоды, и ничто не мешает нам заделаться закадычными друзьями. Приглашаю тебя в гости, Брум.

— С удовольствием принимаю приглашение, — вежливо наклонил голову Адам, не обращая внимания на боцмана, который отчаянно мотал головой и размахивал руками, как будто на него напал рой разъяренных пчел. — Между прочим, капитан, у нас маловато припасов, и я бы хотел…

— У меня в трюме всего в изобилии, — улыбнулся Лоу, — и я с готовностью поделюсь, чем смогу. Кстати, буду рад познакомиться и с твоими офицерами.

Пеллинг идти отказался, подозревая какой-то подвох или ловушку. Брум пожал плечами и взял с собой Винсента и второго помощника Холстона, а в последний момент прихватил и меня, представив мичманом.

— А ты красавчик! — заметил Лоу и подмигнул мне.

Сам же он, при ближайшем рассмотрении, оказался далеко не таким симпатичным, как показалось вначале. Лицо в морщинах и оспинах, выдубленная солнцем и ветром кожа сухая и жесткая, как пергамент, а в маленьких, злобных тускло-голубых глазах подозрительная настороженность. Лоу провел нас в расположенную под квартердеком капитанскую каюту, просторную, светлую и неплохо обставленную, с рядом застекленных иллюминаторов, выходивших на корму. В центре стола посреди каюты красовалась до краев наполненная пуншем большая серебряная чаша. Он пригласил нас садиться, но сам остался стоять.

— Твое здоровье, капитан! — Лоу неожиданно выхватил пистолет и приставил его к виску Брума. — Пей, кому говорят!

Адам побледнел, на лбу у него выступили крупные капли пота. Он поднял чашу обеими руками и поднес к губам.

— До дна!

Брум осилил почти литр, потом подавился и надрывно закашлялся, пролив при этом еще столько же на штаны и рубашку.

Лоу презрительно расхохотался и пальнул в воздух, предварительно достав из-за пояса еще один пистолет. Должно быть, это послужило сигналом для команды барка: снаружи грянул пушечный выстрел, и корсары с диким ревом ринулись на абордаж. Но наши тоже не дремали: грозно рявкнула четырехфунтовка на шкафуте «Скорого возвращения», и триумфальные крики атакующих смешались с воплями и стонами раненых и умирающих.

Выпущенная с близкого расстояния картечь производит страшное опустошение в рядах противника. Кровь льется рекой, повсюду изуродованные тела и оторванные конечности. А тут еще загрохотали девятифунтовые пушки батареи правого борта, и нам стало ясно, что коварный замысел Лоу, основанный на внезапности нападения, провалился. Одно из ядер снесло часть квартердека, проделав рваную дыру в верхнем углу капитанской каюты. Воспользовавшись моментом, мы опрокинули стол и схватились за оружие. Лоу навскидку выстрелил в Холстона, но Брум успел толкнуть его под руку, и пуля прошла мимо. Обнажив тесаки, мы бросились к выходу и прорвались на палубу, где развернулось ожесточенное сражение.

Часть абордажной команды все же сумела проникнуть на шхуну, но в то же время с десяток наших, в свою очередь, перебрались на борт барка и устремились нам на выручку. Корсары Лоу имели преимущество, значительно превосходя нас численностью. Исход схватки казался предрешенным, но кто же будет заниматься подсчетом шансов в горячке боя? Мы, во всяком случае, побежденными себя пока не считали.

Клубы порохового дыма окутывали палубы двух кораблей, и отбивать или наносить удар часто приходилось наугад, вслепую. На нас наседали со всех сторон, не давая ни минуты передышки. Не имея возможности перезарядить пистолеты, мы отмахивались тесаками направо и налево. Мне достался в противники сам Эдуард Лоу, быть может похуже меня владеющий искусством фехтования, но неизмеримо более сильный физически. Он шаг за шагом оттеснял меня все дальше от Брума, Винсента и остальных, мне же приходилось пятиться назад, прилагая неимоверные усилия, чтобы просто отражать его энергичные выпады. Вдобавок клинок у него был длиннее и намного тяжелее моего. Очередной удар высек искры из моего тесака и с такой силой обрушился на гарду, что я не смогла его удержать внезапно онемевшей рукой. Лишившись оружия, я сразу отпрыгнула назад, но замешкалась, и соперник все же достал меня. Острие его клинка рассекло мне камзол, рубашку и кожу от ключицы до пояса. Я уже решила, что мне конец, но Лоу неожиданно отступил на шаг и в изумлении уставился на меня.

— Так, так, так… — протянул он с иронической усмешкой, снова шагнул ко мне и неуловимо быстрым движением взмахнул тесаком. Отточенное лезвие резануло воздух около моего уха, и на плечо мне легла срезанная у виска прядь волос. — Выходит, ты не столько красавчик, сколько красотка! Чистое золото, клянусь Нептуном! — восхищенно заметил Лоу, ощупывая пальцами шелковистый локон. — Кто бы мог подумать, что на борту у Брума для меня отыщется такой драгоценный приз! -Кончиком клинка он раздвинул края рассеченной одежды, с вожделением пожирая глазами мою обнаженную грудь. — Ах, до чего же лакомый кусочек! Но не будем торопить события, крошка, растянем удовольствие.

Я плюнула ему в лицо и обругала грязной свиньей. Лоу скривился, приставил мне к горлу тесак и прошипел:

— Советую научиться хорошим манерам, мамзель недотрога, иначе мне придется поделиться тобой с командой, а когда все позабавятся, скормить рыбам!

Он схватил меня за руку и потащил за собой к кормовому люку. Тычками в спину заставил спуститься по трапу в трюм, втолкнул в какую-то темную каптерку и захлопнул за мной дверь. Я слышала, как он кряхтит, баррикадируя ее снаружи какими-то тяжелыми ящиками, чтобы не дать мне выбраться из заточения.

Когда Лоу ушел, я принялась ломиться в дверь, но та не поддавалась. Выбившись из сил, присела передохнуть и с удивлением обнаружила, что вся в крови. Сначала я подумала, что она просочилась сюда с верхней палубы, но тут же сообразила, что до нее слишком высоко. Провела рукой по груди, и пальцы мои обагрились. Рубашка, штаны, борта камзола — все пропиталось кровью из неглубокого, но длинного разреза. В ушах у меня зазвенело, голова пошла кругом, и я провалилась в беспамятство.

31

Пробудилась я от громкого шума за дверью. Кто-то разбирал завал снаружи, с грохотом скидывая ящик за ящиком. Я не сомневалась, что это Лоу явился за мной, чтобы получить отсроченное «удовольствие». Собираясь с силами, я пыталась вспомнить преподанные Недом уроки кулачного боя.

— Успокойся, это я. Держись! — Теплая, твердая ладошка размером не больше моей легла на стиснутый кулак, отводя его в сторону. Гибкая рука обвилась вокруг талии. Большие карие глаза Минервы смотрели на меня с тревогой и сочувствием. — Кто тебя запер в этой дыре?

— Лоу.

— Он ничего тебе?..

— Нет, — покачала я головой и усмехнулась, кое-что припомнив. — Решил не торопить события.

— А я тебя обыскалась. Весь корабль обшарила!

Она помогла мне выбраться наружу и подняться на палубу. Корабль Лоу теперь принадлежал нам. Часть его команды погибла в бою, остальные перешли на нашу сторону.

— Как это случилось?

— Когда они полезли к нам на палубу, Филипс пальнул картечью в самую гущу. Да так удачно, что уложил на месте половину абордажной команды. Их, правда, все равно оставалось больше, и поначалу нам пришлось туго, но они не ожидали, что мы станем так отчаянно защищаться. Кое-как отбились, затем сами перешли в наступление. Оттеснили их со шкафута на корму и зажали на шканцах. Тут они смекнули, чем пахнет, и запросили пощады. -Она пожала плечами. — Вот так все и закончилось.

— А Лоу куда подевался?

— Брум посадил его в шлюпку, велел убираться на все четыре стороны и предложил всем желающим разделить участь своего капитана и присоединиться к нему. — Минерва самодовольно усмехнулась, заложив за кушак большие пальцы обеих рук. — Таких нашлось немного.

Меня, безусловно, радовало, что победа осталась за нами, но решение Адама в отношении Лоу показалось мне чересчур либеральным. Я бы на его месте приказала отрезать мерзавцу уши и заставила бы их съесть, как тот в свое время поступал со своими жертвами.

Минерва провела меня по всему кораблю. Повсюду, как муравьи, трудились ремонтные команды, заделывая пробоины, сращивая снасти, штопая паруса и устраняя прочие повреждения, полученные в ходе сражения. По сравнению со «Скорым возвращением», барк казался настоящим дворцом. Помимо огромной капитанской каюты и кают-компании, на нем имелись также примыкавшая к камбузу столовая для экипажа, два просторных матросских кубрика, пассажирский салон и дюжины полторы пассажирских и офицерских кают. Как оказалось, моя расторопная подруга уже успела занять для нас одну из них.

Минерва уложила меня на подвесную койку, предварительно освободив от окровавленной одежды, притащила горячую воду, чистые тряпки и принялась обрабатывать мои раны. Поначалу она ужаснулась при виде запекшейся на моей груди и животе крови, но ее предложение позвать доктора Грэхема я с ходу отвергла, мотивируя свой отказ тем, что у него и без меня полно куда более тяжелых пациентов.

— Сейчас не время его отвлекать. Кроме того, я хочу, чтобы ты сама все сделала.

— Хорошо, — согласилась Минерва. — Но с условием: слушаться меня беспрекословно, не хныкать и не жаловаться!

Она поменяла воду, принесла из лазарета бинты, раздобыла где-то бутылку рома и приступила к основным процедурам. Первым делом вымыла меня с ног до головы. Я блаженствовала. Мягкие прикосновения ее рук и ощущение чистоты погрузили меня в полудрему, и даже саднящая боль отступила куда-то и почти не беспокоила. Зато потом пришлось стиснуть зубы и не хныкать, как было приказано. Мои кисти и руки покрывали многочисленные порезы. Самые глубокие из них пришлось зашивать суровой ниткой — так же, как задетый тесаком Лоу низ подбородка и длинное продольное рассечение, протянувшееся через грудину и верхнюю часть живота от горла до пупа.

Перед тем как накладывать швы или делать перевязку, Минерва обильно смачивала ромом каждую рану. Щипало так, что у меня слезы на глаза навертывались. Когда она закончила надо мной колдовать, всю верхнюю часть тела и руки до локтей сплошь покрывали бинты. А в качестве награды за терпение и мужество она заставила меня проглотить целую кружку крепчайшего грога, подогретого и щедро сдобренного специями, пряный запах которых напомнил мне Филлис. Я так и уснула с мыслью о ней.

Грэхем все же наведался к нам на следующий день и безоговорочно одобрил все действия моей добровольной сиделки. Раны мои, по счастью, не воспалились и быстро затянулись, оставив всего пару шрамов, сохранившихся и по сей день: один — крошечный, изогнувшийся полумесяцем под подбородком, другой — длинный и прямой, напоминающий натянутую струну. Но беда, как известно, не приходит одна. Полностью оправившись физически, я потеряла душевный покой. Ко мне снова вернулись ночные кошмары, и зазвучали в ушах зловещие слова, почему-то произносимые моим голосом: «Он идет за тобой!»

Я вздрогнула и проснулась на своей койке, плавно покачивавшейся в противовес бортовому крену корабля, и долго потом не могла сомкнуть глаз. Выходит, бразильцу уже известно, где я. Но как он мог проведать, что мы решили уйти из Вест-Индии в Африку, если об этом пока не знала ни одна живая душа, за исключением членов нашего экипажа? Неужели Бартоломе и впрямь обладает сверхъестественными способностями и может отыскать меня даже на краю света? В густом полумраке каюты слышалось ровное дыхание Минервы, размеренное поскрипывание бимсов и коечных креплений, снаружи доносился убаюкивающий шорох волны, разрезаемой форштевнем и журчащей струей обтекающей борта, но мне за этими повседневными и привычными звуками мерещился другой корабль, весь черный от киля до клотиков и невидимый, словно призрак, уверенно и неутомимо рассекающий морскую гладь в погоне за мной.

Я попыталась сосредоточиться и представить корабль-тень и его на палубе. Во сне я все это видела, хотя изображение оставалось смазанным и расплывчатым, как в тумане, но стоило мне проснуться, как оно начисто стерлось из памяти. А вместо него перед мысленным взором возникла длинная вереница вполне реальных судов, чуть ли не ежедневно попадавшихся нам на пути и несущих в своем чреве сотни и тысячи обездоленных и несчастных людей, жизни и судьбы которых были безжалостно перечеркнуты и исковерканы по чьей-то дьявольской воле.

Мы курсировали вдоль африканского побережья, ощетинившегося почти на всем протяжении крепостями и замками. В их сумрачных подвалах и подземных тюрьмах томились бесчисленные невольники: мужчины и женщины, матери и дети, братья и сестры. Их гнали к берегу океана в цепях и колодках со всего материка бесконечными караванами. Они брели по пыльным дорогам под палящим солнцем, терзаемые голодом и жаждой, спотыкаясь и падая. Тех, кто уже не мог подняться, оттаскивали на обочину и оставляли на съедение диким зверям. А рядом с изможденными, потерявшими человеческий облик фигурами перед моими глазами неизменно вставали ровные строчки бухгалтерского баланса, аккуратно выписанные круглым детским почерком.

— Что с тобой происходит, Нэнси? — донесся из темноты встревоженный голос проснувшейся Минервы.

Я не успела ей ответить. К моему величайшему удивлению, у меня внезапно хлынули слезы, и я разрыдалась, да так бурно и горько, что никак не могла остановиться. Минерва прошлепала ко мне босыми ногами и прилегла рядом на краешек койки, прижала к себе, крепко обняла, гладя по голове и ласково шепча мне на ухо что-то успокаивающее, а я уткнулась ей в плечо, продолжая рыдать и орошая слезами ее сорочку. Я не знала материнской ласки, и ни одна женщина не утешала меня прежде с такой самозабвенной и бескорыстной любовью. Щека моя прижималась к горячему, округлому плечу, скрытому под грубой тканью ночной рубахи. Вспомнив о позорном клейме на ее плече, я расплакалась еще громче. Минерва качала и убаюкивала меня, как ребенка, тихо напевая какую-то тягучую, монотонную мелодию без слов, и я постепенно успокоилась и перестала всхлипывать. По ночам у берегов Гвинеи так жарко и душно, что заснуть нам больше не удалось, и мы проговорили до самого рассвета.

— Ты должна избавиться от тяжести, обременяющей твое сердце, — прошептала Минерва. — Филлис, я знаю, посоветовала бы то же самое.

Да я бы с радостью! Вот только как?

— Мне снова приснился кошмар.

— Опять бразилец? Как в прошлом сне?

— Да. Правда, на этот раз я видела его совсем близко. Он стоял на палубе, весь в черном и с большим алмазным крестом на груди. Он по-прежнему преследует нас.

— Но откуда он узнает, где нас искать? Мы ушли из Карибского моря, и никто, кроме своих, не знает, куда направился наш корабль.

Я безнадежно покачала головой:

— Понятия не имею. Знаю только, что ему все известно.

— А я тебе снова повторю, что ты не можешь знать этого наверняка! И присказку материнскую напомню: «Утро вечера мудренее». Что будет, то будет, и нечего дрожать и слезы лить раньше времени!

— В том-то и дело, что я все понимаю, но поделать с собой ничего не могу. Мне страшно. Я не такая смелая, как ты, и всего боюсь. Когда Лоу меня схватил… Когда я представила, что он со мной сделает… Он же меня команде грозился на потеху отдать и за борт выкинуть рыбам на корм… — Я закусила губу, чтобы опять не расплакаться. — Я как отрезанный ломоть. От одного берега оттолкнулась, а к другому так и не прибилась. У меня есть прошлое, но нет никакого будущего. И никому я не нужна, кроме Уильяма. Да и на него я не слишком надеюсь. Пораскинет мозгами и поймет, что ни к чему совсем ему жена-пиратка. Найдет себе порядочную девушку, а обо мне и думать забудет…

— Ну-ну, успокойся, — снова обняла меня Минерва. — Я же с тобой.

— Надолго ли? У вас с Винсентом все уже слажено.

— У нас с Винсентом еще ничего не слажено! — возмущенно воскликнула она, но я не почувствовала за ее словами внутренней убежденности.

— Только не надо обманывать. Ни меня, ни себя. Я же видела, какими глазами вы смотрите друг на друга! Ты любишь его, не отрицай, и рано или поздно все равно уйдешь к нему. И тогда я останусь совсем одна. Без друзей. Без дома. Без семьи…

— Ошибаешься. Даже если мы с Винсентом поженимся, ты до конца дней останешься для меня и подругой, и семьей, а под крышей нашего дома для тебя всегда найдется место. — Какая-то незнакомая интонация в голосе Минервы заставила меня более внимательно прислушаться к ее словам. Похоже, на душе у нее тоже наболело, и ей хотелось выговориться до конца. — Я должна тебе кое-что сказать. — Она рассеянно намотала на палец локон моих волос. — Мне давно следовало открыться, но я все никак не решалась и откладывала на потом.

— И что же это за секрет?

— Ты моя сводная сестра, Нэнси. Твой покойный отец был и моим отцом.

Мы прошли рука об руку через множество испытаний и невзгод, и все это время она хранила в сердце тайну своего рождения, ни разу не выдав себя ни словом, ни взглядом! Я приподнялась на локте и склонилась над ней, пытаясь понять по выражению лица Минервы, откуда черпала она душевные силы, позволявшие ей так долго держать меня в неведении?

— И ты молчала? — потрясение выговорила я.

— Филлис взяла с меня обещание ничего тебе не говорить.

— Но почему?!

— Твой… наш отец запретил. Она поклялась, а потом он умер, и некому было освободить ее от клятвы. Ты же знаешь Филлис, она свое слово всегда держит. Ты не сердишься, что я так долго это скрывала?

— Сержусь? Да как тебе такое могло в голову прийти? Я ужасно рада, просто еще не успела привыкнуть к тому, что у меня появилась сестра. И как только я раньше не догадалась? Все же на поверхности лежало, достаточно было глаза пошире раскрыть.

Многое из того, чему я прежде не придавала значения, пропускала мимо ушей или просто не замечала, складывалось теперь в цельную картину и представало передо мной в истинном свете. Ежегодные поездки отца на Ямайку. Привилегированное положение Филлис и Минервы при его жизни. Странное ощущение, что я гляжусь в зеркало, возникавшее порой, когда я смотрела на подругу. Различия между нами словно ослепляли меня, затмевая несомненное внешнее сходство. Любой посторонний наблюдатель заметил бы его с первого взгляда. Походка, манера держаться, одинаковый изгиб бровей… И конечно же, свойственное нам обеим несговорчивое упрямство, не так давно повергшее в отчаяние Уильяма. Теперь, когда у меня открылись глаза, можно было только поражаться, почему это не произошло гораздо раньше, за много месяцев до нашего ночного разговора?

Впервые за долгое время я испытала умиротворение и покой, больше не ощущая себя безнадежно одинокой в бурном море житейских передряг. Любовь мужчины и женщины бывает сильнее родственных уз, но она не так долговечна. Мы же с Минервой были сводными сестрами, и ничто на свете не могло этого изменить. Я твердо знала, что мы будем любить друг друга до гроба, и свято верила, что вдвоем нас не сломят никакие превратности судьбы.

32

Каждый пиратский корабль представляет собой ограниченный мирок, где все зависят друг от друга. Известный принцип «один за всех, и все за одного» приобретает в таких условиях особенную актуальность, потому что любое отклонение от него зачастую приводит к гибельным последствиям. «Скорое возвращение» и его предшественники полностью отвечали этим требованиям, и на борту у нас всегда царил дух взаимовыручки. Брум переименовал захваченный у Лоу трехмачтовый барк «Красный скелет» в «Удачу» — в честь предыдущего флагмана нашей флотилии, однако перемена названия удачи не принесла. Костяк его экипажа составляли пираты, долгое время находившиеся под влиянием прежнего капитана и перенявшие у него массу скверных привычек. Попадались среди них и безжалостные головорезы, и откровенные мерзавцы, ни во что не ставившие ни человеческую жизнь, ни ими же подписанные статьи устава. В команде процветали волчьи нравы, которые Лоу усиленно поощрял, исподтишка науськивая своих корсаров друг на друга и умело разжигая рознь между различными группировками. Они и сейчас грызлись, как волки, точнее сказать, как собаки, воспитанные и обученные никудышным псарем. Все это начало очень быстро сказываться, доставляя массу хлопот и проблем новому командиру. Не проходило ни дня без ссор и скандалов. Пока обходилось без поножовщины, но напряжение нарастало, грозя в скором времени прорваться и выплеснуть наружу державшиеся до поры под спудом былые обиды и неутоленные страсти.

— Одна паршивая овца все стадо портит, — глубокомысленно заметил по этому поводу наш мудрый квартирмейстер. — А у нас их цельная отара наберется.

Винсент получил новое повышение. Брум принял на себя командование «Удачей», а его назначил капитаном «Скорого возвращения». Минерва тяжело переживала разлуку с любимым. Она, конечно, ни словом не обмолвилась, что ей плохо, но я не раз замечала, как она с тоской во взоре вглядывается в горизонт за кормой, надеясь увидеть хотя бы макушку мачты или клочок паруса идущей следом шхуны. А как-то раз поутру, поймав ее во второй раз спускавшейся на палубу с брам-стеньги бизани, где моя подруга проторчала битый час, не выдержала и напрямик спросила:

— Долго ты еще собираешься терзать себя и его? Почему ты не осталась с Винсентом?

— Во-первых, я не могла бросить тебя, пока ты не залечила раны, а во-вторых, он сам мне запретил. Сказал, что мое присутствие и ему будет мешать должным образом исполнять обязанности, и на команду может оказать разлагающее воздействие. Это он у Брума так красиво говорить научился. А я стою, как дурочка, и возразить нечего!

Минерва, безусловно, сильнее всех скучала по мистеру Кросби, но и все остальные — я имею в виду тех, кто перешел на барк вместе с новым капитаном, — частенько сожалели, что его нет среди нас. Винсент с его авторитетом, железной волей и талантом прирожденного лидера мог помочь Адаму в наведении порядка и дисциплины на борту «Удачи». Заразу необходимо выжигать каленым железом, а Брум был слишком мягкосердечен, чтобы решиться на крутые меры против смутьянов. Больше всего неприятностей доставлял капитану некий Томас Лимстер, самый, пожалуй, отъявленный негодяй из бывшей команды Лоу, занимавший в ней должность квартирмейстера. Он и сейчас на нее претендовал и вовсю интриговал против Пеллинга, посулами и угрозами склоняя на свою сторону других членов экипажа, чтобы на следующей сходке сместить старика и занять его место.

Восхваляя на все лады патологическую жестокость Лоу как качество «настоящего капитана», Лимстер за глаза называл Брума слабаком и без стеснения намекал, что тот ведет нас неизвестно куда, в то время как мимо носа ежедневно проходят нетронутые призы. Что с того, если судно невольничье? На севере за живой товар можно слупить неплохие денежки. Ах, он брезгует? Ах, ему запашок не нравится? Так пусть нос зажмет или уступит место другому! Доходили до нас слухи и о том, что Лимстер втихомолку собирает подписи под «круговым пенни», да только поймать его за руку никак не удавалось. Бунтовщик вел себя крайне осторожно и подолгу проверял и испытывал каждого кандидата, прежде чем позволить тому вписать свое имя в список, имеющий форму окружности, чтобы по нему нельзя было вычислить зачинщиков, если заговор будет раскрыт.

О том, что я женщина в мужском платье, было известно многим, в том числе некоторым корсарам из старой команды Лоу, и до недавнего времени факт этот никого особо не волновал и не вызывал никаких нежелательных комментариев. Однако неугомонный Лимстер и тут подсуетился. Однажды вечером, когда пираты собрались, по своему обыкновению, на баке, чтобы поточить лясы, пропустить чарку-другую или выкурить трубочку перед началом ночной вахты, я проходила мимо, и он счел, видимо, этот случай подходящим, чтобы перейти к активным действиям.

— Гляньте-ка, уточка наша поплыла, селезнем прикинувшись, — ехидно бросил Лимстер мне вслед и добавил: — Да только шлюха завсегда останется шлюхой, что бы она на себя не напялила!

Он и раньше меня донимал, но не при свидетелях и не так грубо и откровенно. Я пропускала его колкости мимо ушей, но в этот раз он явно перегнул палку. Вернувшись назад, я остановилась перед ним и спокойно попросила:

— Будь добр, повтори, что ты сейчас сказал.

— Ты все правильно расслышала, потаскушка. — Лимстер широко ухмыльнулся, ощерившись почерневшими от цинги деснами с гнилыми обломками уцелевших зубов. — А ежели желаешь, чтоб тебя ублажили, так это мы мигом!

Обдавая мое лицо зловонным дыханием, он схватил меня за пояс и притянул к себе, порываясь залезть мне за пазуху свободной рукой.

— Отпусти сейчас же! — потребовала я, но его уже невозможно было остановить.

Лимстер был вдвое крупнее меня, ручищи его напоминали свиные окорока, и все мои безуспешные попытки освободиться только распаляли похоть насильника. С утробным гоготом он рванул меня за ворот, обрывая пуговицы. Быть униженной этим скотом, полураздетой, выставленной на позор и посмешище перед товарищами по команде означало полную утрату авторитета. Я пришла в дикую ярость и откинула назад голову, намереваясь лбом расплющить в лепешку его сизый от пьянства нос, но в этот момент между нами блеснул клинок и голос за моей спиной произнес:

— Убери руки, животное!

Лимстеру очень не хотелось меня отпускать, но приставленный к горлу тесак сделал его более сговорчивым. Минерва с усмешкой убрала свое оружие в ножны, взяла меня за руку и повела прочь. Раздосадованный неудачей, Лимстер крикнул ей вслед:

— С чего распетушился, петушок?! Неужто все себе заграбастать хочешь? Поделился бы с дружками своей курочкой, от нее все одно не убудет!

Мы с сестрой переглянулись и прыснули. Лимстер опять попал впросак. О моей принадлежности к слабому полу он узнал от свидетелей поединка между мной и Лоу, а вот Минерву до сих пор считал Юпитером Джонсом. До этого случая никому и в голову не приходило просветить его на сей счет, однако сейчас, по всей видимости, доброхотов нашлось в избытке, о чем свидетельствовал взрыв хохота за нашими спинами и побагровевшая физиономия Лимстера. Его такой поворот вряд ли обрадовал. Многие из тех, кто не упускает случая поиздеваться над другими, совершенно не выносят насмешек над собой, и бывший квартирмейстер не был исключением. Потеряв голову от злости и уязвленного самолюбия, он разразился градом проклятий и гнуснейших выпадов в адрес женского пола в целом и наш с Минервой в частности. Задетая за живое, моя воинственная сестричка вернулась назад, остановилась перед грубияном и ледяным тоном потребовала, чтобы тот взял свои слова назад и извинился.

— Чего?! — вылупился на нее Лимстер. — А что ты сделаешь, вертихвостка, если я пошлю тебя на… ?

— Сочту себя оскорбленной, — хладнокровно ответила Минерва.

— Да чтоб вам обеим рожи оспой изрябило! — фыркнул Лимстер. — Спеси-то небось сразу поубавятся!

По-кошачьи быстрым движением Минерва взмахнула рукой и хлестко врезала ему по физиономии открытой ладонью. Машинально схватившись за скулу и потирая заросшую многодневной щетиной щеку, Лимстер некоторое время усиленно соображал, что это такое было, а когда до него наконец дошло, утробно взревел, сжал пудовые кулачищи, нагнул голову и двинулся на Минерву.

— Отставить! — рявкнул невесть откуда взявшийся Пеллинг. — Никаких драк на борту! Устав забыли, петухи? Так я вам ужо напомню!

Разборка состоялась тут же, на полубаке.

— Кто нанес удар первым, — осведомился боцман, он же председательствующий и судья в одном лице.

— Я! — выступила вперед Минерва.

— Драться на борту запрещено уставом.

— Мы знаем, но он оскорбил нас! — попыталась выступить я в ее защиту, но Пеллинг пропустил мои слова мимо ушей.

Порывшись в своем сундуке, он извлек оттуда несколько потертых листов бумаги и углубился в чтение.

— Статья пятая устава гласит: «Никто не вправе нанести другому оскорбление действием или иным способом на борту корабля. Все ссоры и разногласия должно улаживать на берегу в честном поединке на клинках и пистолетах», — процитировал боцман монотонной скороговоркой судейского клерка, поднял голову и посмотрел на виновницу. — Уразумела?

— Уразумела, — кивнула Минерва.

Лимстер довольно осклабился, очевидно не считая Минерву серьезным противником в предстоящей дуэли. Чтобы он да не справился с какой-то сопливой девчонкой — такая мысль попросту не приходила ему в голову.

— Завтра утром вас обоих высадят на берег. Я и доктор Грэхем будем вас сопровождать. — Корсары столь же щепетильны в соблюдении правил при проведении поединков чести, как лондонские джентльмены, да и сами правила почти не расходятся с общепринятым дуэльным кодексом. — Каждый из вас имеет право взять с собой одного секунданта по своему выбору. — Пеллинг немного помедлил, прежде чем произнести финальную фразу: — И пусть победит достойнейший!

Положение третейского судьи обязывало Пеллинга соблюдать нейтралитет и не выказывать предпочтения ни одному из дуэлянтов. Но боцман, не питавший, мягко выражаясь, теплых чувств к Лимстеру, тайно посетил нашу каюту и подробно проинструктировал Минерву, как ей следует вести себя в утреннем поединке, поделившись собственным опытом и дав немало ценных советов.

— Перво-наперво скажу, ты его, главное, не бойсь. Пистоль он и в Африке пистоль, а ты, девка, ко всему прочему, послабей супротив его туши будешь. Теперь дальше. Валить его, бычару, первым выстрелом надо. Цель в грудь, а лучше в голову, ежели уверена, что промаху не дашь. Да только гляди в оба: он, гнида коварная, могёт и до конца счета повернуться, чтоб уклониться успеть, пока ты целиться станешь. Ну а коли до клинков дело дойдет, держись спиной к суше, чтоб не тебе, а ему солнышко глаза застило. И на твердь его старайся не допущать, по песочку-то вязкому ему несподручней бегать, чем тебе, легконогой. И сразу в драку не ввязывайся, помурыжь его подольше, пока не запыхается. А запыхаться он обязательно должен, потому как я нынче добрый и в сторонку отвернусь, ежели кто лишний бочонок пойла ненароком прихватит. — Он вдруг как-то странно сморщился и неуклюже погладил Минерву по плечу заскорузлой от мозолей ладонью. — Ложись-ка ты спать, доченька. Тебе выспаться надоть. А спозаранку, не обессудь, сам тебя подыму.

Она уснула мгновенно, едва коснувшись головой подушки. А я до самого рассвета не сомкнула глаз, прислушиваясь к каждой отбитой склянке, неумолимо приближающей утро поединка, терзаясь страхами за сестру и мучаясь угрызениями совести.

Это я должна была дать пощечину Лимстеру и драться с ним на дуэли. Я, а не она. Только у меня, как всегда, не хватило духу.

33

Солнце медленно выкатывалось из-за горизонта, серебря своими лучами морскую гладь, подернутую легкой дымкой утреннего тумана. Будучи секундантом, я поднялась раньше и занялась приготовлениями. Минерва позволила мне помочь ей одеться. В новой белой рубашке из тонкого голландского полотна, белых атласных чулках и синих штанах она выглядела необыкновенно привлекательной. Завершал наряд широкий кушак алого шелка, поверх которого я затянула вокруг тонкой талии кожаный пояс с подвешенным к нему тесаком в ножнах.

— Это я должна была его вызвать, — сказала я виновато. — Если бы ты не вмешалась, я…

— …расквасила бы ему нос! — со смехом подхватила сестренка и весело подмигнула мне. — И что дальше? Ты еще слишком слаба после ранения, и этот вонючий козел с поганым языком наверняка на это рассчитывал. — Она взяла пистолет и прищурилась, наводя мушку на воображаемую цель. — Только он просчитался, и придется ему теперь иметь дело со мной.

Меня слегка покоробил ее чересчур самоуверенный тон, но я изо всех сил старалась не выказать своих опасений за исход поединка, зная по опыту, каким заразительным бывает чужой страх. Минерва тем временем несколько раз щелкнула курком, проверяя, как действует спусковой механизм, затем вытянула из ножен тесак, провела большим пальцем по лезвию, одобрительно кивнула, подбросила в воздух выдернутый волосок и одним взмахом рассекла его пополам.

Кто-то постучал в дверь каюты.

— Эй, вы готовы? Шлюпка уже ждет! — послышался голос помощника боцмана Даффи.

Минерва вела себя так легко и беззаботно, будто собиралась на прогулку. Мы спустились в шлюпку. Гребцы держали весла сухими, ожидая команды рулевого. Даффи занял место на кормовой банке [74], взялся за румпель [75] и дал отмашку. Матросы одновременно погрузили в воду весла и принялись грести так же ровно и слаженно, как участники шлюпочных гонок где-нибудь в Портсмуте или на Плимутском рейде [76].

Минерва, доктор и я разместились на носу, а Пеллинг, Лимстер и его секундант ближе к корме. Будущие противники избегали смотреть друг на друга и старательно косились в разные стороны. Все молчали, и только скрип весел в уключинах и плеск воды за бортом тревожили предутреннюю тишь.

Накатывавшие на берег высокие волны затрудняли высадку, но, достигнув мелководья, гребцы с передней банки спрыгнули за борт, перекинули через плечо прикрепленные к планширу [77] канаты и, по пояс в воде, потащили шлюпку за собой. Заметив, что вдвоем им тяжеловато, рулевой дал команду, и вторая пара гребцов присоединилась к первой.

Мы выбрались на берег, оставляя на влажном песке глубокие следы, тут же смываемые прибоем, и двинулись дальше по направлению к опушке леса, зеленой стеной протянувшегося вдоль береговой линии. Пеллинг вертел головой по сторонам, высматривая подходящую площадку.

— Стоп! — поднял руку боцман, и мы послушно остановились. Затем он приказал Грэхему отойти подальше от линии огня, а дуэлянтов поставил спиной к спине. — Секунданты!

Мы приблизились и вручили своим подопечным заряженные пистолеты. Взоры наши на мгновение скрестились, но Минерва тут же отвела глаза, и лицо ее сделалось вдруг непроницаемым и отчужденным, как в те далекие дни, когда она была моей рабыней, а я ее госпожой и нас разделяла непреодолимая пропасть. И я поняла, что она тоже боится и сомневается, но не хочет, чтобы кто-нибудь это заметил.

Пеллинг велел нам присоединиться к доктору, который заметно нервничал. Он непрерывно щелкал замком своего черного саквояжа и переминался с ноги на ногу. Казалось, побледнели даже веснушки на его мучнисто-белом, не поддающемся загару лице. Удрученный вид доктора без слов говорил о том, с какой радостью он остановил бы это бессмысленное, по его глубокому убеждению, кровопролитие. К сожалению, на финальной стадии поединка чье-либо вмешательство полностью исключалось, и даже сам капитан не обладал достаточной властью, чтобы приказать участникам не доводить дело до смертоубийства. Собственно говоря, Брум вообще не имел права принимать участие в улаживании конфликтов такого рода. Эта прерогатива целиком принадлежала квартирмейстеру, а тот принимал решение, руководствуясь исключительно статьями устава. Они были единственным сводом законов в нашем перевернутом с ног на голову мире, где главным правилом было не соблюдать никаких правил, и только их незыблемость и строгое исполнение позволяли корсарской вольнице сохранять хоть какое-то подобие порядка на своих кораблях.

Боцман приказал соперникам оставаться на месте, пока он не отойдет на безопасное расстояние, и только после этого приступил к отсчету. Со стороны они выглядели довольно забавно. Обнаженная до пояса волосатая туша Лимстера на голову возвышалась над хрупкой фигуркой Минервы, подавляя ее массивностью и звериной мощью, да и само их противостояние невольно напоминало известный библейский сюжет о поединке Давида с Голиафом. По сигналу Пеллинга противники начали расходиться, держа пистолеты у плеча дулом вверх и отмеряя шаг за шагом одновременно и строго по команде боцмана. Мы затаили дыхание, дожидаясь завершения отсчета и той неуловимой паузы, когда дуэлянты повернутся друг к другу и откроют огонь.

Старый морской волк не зря предупреждал нас, что Лимстер способен на нечестную игру. Как он и предсказывал, тот повернулся раньше и вскинул оружие. Пеллинг споткнулся на цифре «девять», и Минерва успела среагировать на эту непредвиденную запинку. Хотя, возможно, ее предупредил хруст песка под каблуками сапог противника в момент поворота. Высоко подпрыгнув, она развернулась в воздухе, и в то же мгновение прозвучал выстрел. Пистолет Лимстера окутался белым дымом, а выпущенная из него пуля, просвистев мимо виска Минервы, вонзилась в ствол дерева за ее спиной. Настал ее черед стрелять, но соперник снова пренебрег правилами. Когда она спустила курок, он не остался на месте, а трусливо метнулся в сторону. Не ожидавшая столь вопиющего нарушения дуэльных норм Минерва тоже промахнулась, хотя с двадцати шагов при мне всаживала девять пуль из десяти в мишень размером с шестипенсовую монету.

А Лимстер уже мчался к ней с торжествующим ревом, обнажив тесак и нагнув голову, подобно завидевшему красную тряпку быку. Сестра отбросила разряженный пистолет и выхватила свой клинок. Тесак — оружие для рукопашной. Им хорошо рубить сплеча, но неудобно фехтовать. У меня аж руки зачесались, так мне хотелось оказаться сейчас на ее месте! С холодным оружием я всегда управлялась гораздо лучше Минервы, но и она не ударила в грязь лицом. Быстроногая и стремительная, она танцевала вокруг неуклюжего соперника, не столько парируя, сколько уворачиваясь от его прямолинейных выпадов. Я заметила, что сестра следует наставлениям старого боцмана и постепенно уводит Лимстера от опушки все дальше и дальше в сторону моря, а тот начинает все чаще увязать в песке прибрежного пляжа, сама же переходит в наступление, когда восходящее солнце оказывается у нее за спиной и слепит глаза противнику.

Солнце припекало все сильнее, и Лимстер начал выдыхаться. Красный, как вареный омар, еще мутный с похмелья после вчерашней пьянки, он буквально истекал излишками влаги. Из пересохшей глотки вырывался уже не бычий рев, а хриплое, с надсадным присвистом, дыхание. Крупные капли пота, набухая на лбу, заливали глаза, и он ежеминутно тряс головой, как тот же бык, доведенный до отчаяния кусачими насекомыми. А Минерва как ни в чем не бывало продолжала выплясывать вокруг соперника, то появляясь, то исчезая из поля его зрения и вынуждая Лимстера то бросаться из стороны в сторону, то кружиться на одном месте, то терять равновесие, наугад отмахиваясь от невидимого противника.

— Стой на месте и дерись, сучка, как подобает мужчине! — прохрипел он, плохо соображая, что говорит, и дико озираясь налитыми кровью глазами. — Стой, кому говорят!

«Не спеши, не торопись, дождись, когда он откроется, — мысленно взывала я к ней, — и тогда уж рази наповал!»

Лимстер сделал очередной выпад и опять промахнулся. Минерва отскочила в сторону, но чуть промедлила, и клинок противника, описав дугу в обратном направлении, зацепил кончиком ее правое плечо. Рукав белой рубашки моментально окрасился кровью. Я непроизвольно вздрогнула и почувствовала, как начинает неметь моя собственная, ничем не задетая рука.

— Первая кровь! — обрадованно встрепенулся Грэхем. — Заканчивайте! Долой оружие! — выкрикивал он на бегу, устремившись к дуэлянтам и яростно размахивая своим черным саквояжем с бинтами и инструментами.

Согласно корсарским обычаям, поединок продолжается до пролития первой крови. Лимстер сделал это первым и считался победителем. Однако он не пожелал подчиниться и этому правилу. Вместо того чтобы вложить тесак обратно в ножны, он взметнул его высоко над головой и ринулся на раненую девушку с явным намерением разрубить ее на две половинки.

— Убью! — завопила я не своим голосом, хватаясь за оружие.

Доктор Грэхем уронил саквояж на песок и выхватил пистолет.

— Стоять! — предупредил он металлическим голосом. — Еще шаг, и я стреляю!

Но Лимстера невозможно было остановить. Закусив удила, как взбесившийся жеребец, он видел только одну цель и рвался к ней напролом, ничего уже не слыша и не замечая вокруг. Но наши крики все-таки отвлекли его. На мгновение замедлив шаг, он споткнулся о какой-то корешок или палку, полузасыпанную песком, и пошатнулся. Это был шанс, и Минерва не замедлила воспользоваться им для контратаки. Лимстер повернулся ей навстречу и выставил перед собой тесак, но не успел восстановить равновесие и слишком сильно наклонился вперед. Перебросив оружие из правой руки в левую, моя бесстрашная сестра поднырнула под занесенный над ее головой клинок и коснулась острием своего тесака груди соперника. А грузный Лимстер, продолжая двигаться по инерции, сам нанизал себя на бритвенной остроты полоску закаленной стали по самую рукоять. Клинок Минервы вошел между четвертым и пятым ребром, пронзил сердце и грудную клетку и почти целиком вышел из спины противника аккурат под левой лопаткой.

Подоспевший доктор немедленно занялся ее плечом, не обращая внимания на агонизирующее тело в двух шагах от него. Взмахнув ножницами, он срезал окровавленный рукав, остановил кровотечение, промыл рану ромом, стянул ее разошедшиеся края и зашил в несколько стежков суровыми нитками. Снова полил ромом и наложил тугую повязку. За все время этой весьма и весьма болезненной процедуры Минерва ни разу не вскрикнула и не застонала, продемонстрировав незаурядную выдержку и мужество. Она и сама могла бы дойти до шлюпки, но Нейл настоял, чтобы Даффи и один из гребцов отнесли ее на носилках. Он же заставил сестру выпить чарку рома. Кривясь и морщась, она сделала несколько глотков. Алкоголь немного оживил Минерву, и она самостоятельно уселась на носовую банку рядом со мной, положила голову мне на плечо и закрыла глаза. Гребцы стащили шлюпку на воду и налегли на весла.

Корсарское правосудие не терпит проволочек и не ведает отсрочек и апелляций. Признанный виновным в бесчестном поведении и не заслуживающим достойного погребения, Лимстер так и остался лежать на берегу в луже собственной крови, быстро впитывающейся в горячий, сухой песок.

34

— Разрез глубокий, до самой кости, — поделился со мной доктор Грэхем, помогая уложить раненую на койку в нашей каюте. — Но рана чистая, помощь я оказал вовремя, так что, осмелюсь предположить, жить твоя подружка будет и стрелять едва ли разучится. Я дам ей опиума, пускай подольше поспит, ей полезно. Помоги мне, Нэнси. — Я разжала зубы спящей Минерве, и Нейл накапал ей на язык несколько капель темной жидкости. — Вот и все, — произнес он с удовлетворением. — Пусть отдыхает. А тебе нечего здесь торчать, до вечера она все равно не проснется. Пойдем со мной, хочу тебе кое-что сказать.

Он отвел меня в кают-компанию, усадил в кресло и сам уселся рядом.

— Вы поставили меня в очень затруднительное и неприятное положение — я имею в виду тебя и Минерву, — начал Нейл. — Представь, каково бы мне было увидеть одну из вас мертвой или умирающей?! — Он тяжело вздохнул и уныло покачал головой. — Я и к Бруму ходил, но даже он ничего не смог сделать, чтобы предотвратить этот дурацкий поединок, в который вы ввязались по собственной глупости и легкомыслию. Поверь старому другу, такая жизнь не для вас! Сегодня Лимстер получил по заслугам, но завтра или через неделю найдется другая такая же мразь, и все повторится. Ну разве можно жить, как перекати-поле, не имея ни корней, ни опоры, постоянно рискуя жизнью и ничего не получая взамен, без каких-либо перспектив на будущее, кроме эшафота и петли? Какой смысл, ответь?

Он не дождался ответа да и не нуждался в нем. Говоря о нас с сестрой, он подразумевал и себя тоже.

— Я давно подумываю о том, чтобы порвать с Береговым братством, — продолжал Грэхем после короткой паузы. — Я не могу больше смотреть на убитых и умирающих совсем еще молодых парней. Я устал от крови, устал от ран, устал штопать изуродованные тела, а потом наблюдать, как пожирает их антонов огонь [78], и медленно сходить с ума от собственной беспомощности и бессилия хоть чем-то облегчить их страдания. На моем счету в банке голландца достаточно денег, чтобы завести свою практику в Лондоне или Эдинбурге. Да где угодно, какая разница?! Лишь бы никто из пациентов не догадывался о моем прошлом. Я бы мог уйти еще в Нью-Йорке, но меня удержала привязанность к Адаму… и к тебе! — Он повернулся ко мне. — Пойдешь со мной, Нэнси? Мне будет нетрудно выдать тебя за свою дочь.

— Я не могу. Как я расстанусь с Минервой, особенно сейчас, когда она нуждается в заботе и помощи? Она рисковала жизнью, защищая меня и мою честь, а вы предлагаете мне ее бросить? Нет, никогда!

— Ну зачем же бросать? — возразил доктор. — Что за крайности? Возьмешь ее с собой.

— Как у вас все просто получается, мистер Нейл Грэхем! — фыркнула я с возмущением. — Вы хотя бы задумались, за кого придется выдавать себя ей, если мы обе отправимся с вами? За мою рабыню? Служанку? На такое она никогда не согласится! А известно ли вам, уважаемый доктор, как в старой, доброй Англии обращаются с чернокожими? Да как везде! Иначе говоря, оскорбляют, третируют, избивают и всячески унижают. Так что ничего не получится, Минерве ваше предложение не подойдет. Боюсь, придется нам с ней до конца дней своих мотаться по свету с корсарами. Видно, такая уж нам судьба выпала.

— Хочется верить, что ты ошибаешься. А что с твоим женихом, Уильямом?

Я пожала плечами:

— После того что случилось на «Орле», я очень сомневаюсь, что Уильям вообще захочет иметь со мной дело. Он презирает и ненавидит пиратов и даже если простит меня, едва ли у нас что-нибудь сладится.

— Напрасно ты так плохо о нем думаешь, — осуждающе покачал головой Нейл. — Надеюсь, он в курсе всех обстоятельств, вынудивших тебя обратиться за помощью к корсарам?

Я молча кивнула.

— В таком случае я не вижу никаких препятствий, — усмехнулся Грэхем. — Если только он по-прежнему тебя любит.

— Я даже не знаю, жив он или нет.

— А ты считай его живым, пока не убедишься в обратном, — посоветовал доктор. — И не теряй надежды, девочка моя. — Он наклонился ко мне, с отеческой лаской положил свою руку поверх моей, слегка стиснув длинные, гибкие пальцы хирурга, и с нажимом повторил: — Никогда не теряй надежды!

— Когда вы намереваетесь нас покинуть? — поспешно спросила я, стремясь перевести беседу в другое русло, подальше от Уильяма и моей собственной персоны.

— Сразу, как только подвернется подходящий случай.

— А Брум знает?

— Пока нет. Но догадывается, я думаю.

Я видела, что решение Нейла окончательно и бесповоротно и отговаривать его не имеет смысла, но за несколько месяцев знакомства с ним успела проникнуться к доброму доктору самыми теплыми чувствами. Меня восхищали его незаурядный ум, оригинальный образ мышления, высокий профессионализм; я отдыхала душой в его обществе, и мне ужасно не хотелось так скоро с ним расставаться. Я как раз собиралась поведать ему об этом, в надежде упросить хотя бы задержаться на какой-то срок, но тут в кают-компанию в сопровождении Пеллинга ворвался наш капитан, которого я никогда прежде не видела в таком бешенстве.

— Вот, полюбуйтесь! — Он щелкнул пальцами, и боцман торопливо подал ему сложенный вчетверо листок бумаги. — «Круговой пенни», ни больше ни меньше! — Адам развернул листок, положил на стол, разгладил складки и протянул нам. На лицевой стороне размещался довольно объемистый список начертанных подряд имен и фамилий, составляющих в совокупности замкнутую окружность. — На компас смахивает, — покосился он на зловещий круг. — Да только не на север показывает, а на самый настоящий заговор! Клянусь Богом, я вышвырну с корабля всех до одного ублюдков, чьи поганые имена значатся в этом списке!

Верный своему слову, Брум незамедлительно созвал команду на сходку и предъявил общему собранию неизвестными путями добытую Пеллингом улику.

— Вот эта пакость, — начал он, брезгливо держа двумя пальцами за кончик замызганный лист, — называется «круговым пенни». Здесь список злоумышленников, затеявших поднять бунт против законно избранных капитана и офицеров, только написан он таким хитрым образом, чтобы никто не догадался, кто главные зачинщики. — Адам обвел собравшихся пристальным взглядом, подолгу задерживая его на некоторых лицах. — Сразу скажу, что не намерен гадать, кто есть кто, и зачитывать список тоже не буду. Но все, кто в нем значатся, должны в течение часа свернуть свои гамаки, забрать вещички и собраться у шлюпбалок. За исключением того мерзавца, который уже получил свое сегодня утром и валяется сейчас на песке смердящей падалью. А если кто задержится хоть минутой дольше, тому придется добираться до берега вплавь. Я все сказал. Время пошло!

— Требую голосования! — послышались с разных сторон сразу несколько голосов.

— Голосования вам захотелось? — театрально изумился Брум. — Что ж, будет вам голосование! Кто за то, чтобы оставить на борту этих ублюдков?

В защиту заговорщиков не поднялась ни одна рука.

— Значит, решено! — подвел итог капитан. — Все пока остаются на местах, кроме тех, кто в списке. А вы, косорылые, собирайте манатки и вон! И нечего рожи кривить, раньше надо было мозгами шевелить. Да поживее, пока я не передумал и не скормил вас акулам!

Незадачливые мятежники покинули собрание, но прения продолжались. Пеллинг настаивал, чтобы мы избавились тем же способом от всей бывшей команды Лоу, но Брум его не поддержал, и сходка проголосовала против. У нас и так катастрофически не хватало людей, и все понимали, что на плечи оставшихся ляжет непосильная дополнительная нагрузка. Но боцман на этом не успокоился. В числе прочих корсаров нам досталось в наследство от бывшего капитана и несколько музыкантов, составлявших довольно внушительный оркестр, которым Лоу чрезвычайно гордился. Пеллинг же почему-то питал к ним особенную неприязнь и воспользовался случаем, чтобы избавиться хотя бы от оркестра, мотивируя свое предложение тем, что от них, дескать, все равно никакого проку. Их «концертмейстера», долговязого и необыкновенно худого малого по прозвищу Кляча, чрезвычайно возмутило и до глубины души обидело столь предвзятое отношение к «служителям муз», как он сам выразился в свойственной ему высокопарной манере. Потрясая давно ставшей неотъемлемой частью его облика скрипкой, с которой он не расставался ни днем, ни ночью, Кляча вскочил на ноги и разразился страстной речью.

— Нет, вы мне только скажите, друзья, — обратился он к собравшимся, — почему вы, считающие себя людьми справедливыми, допускаете столь вопиющую несправедливость по отношению ко мне и моим коллегам по высокому искусству музицирования? Разве кто-нибудь видел наши имена в «круговом пенни»? Разве кто-нибудь слышал, как мы сговаривались сместить капитана и выкинуть за борт офицеров? Нет, нет и еще тысячу раз нет! Что ж тогда дурного в том, чтоб развлечься вечерком? Вот нас попрекают, что мы бездельники. Да, сами мы не работаем, зато помогаем работать другим. Разве я не прав?

Вот тут Кляча угодил в самую точку. На корабле не бывает недостатка в работах, требующих совместных усилий. Брасопить реи, вращать кабестан… В таких случаях ритмичная музыка действительно здорово помогает.

Исчерпав аргументы, он схватил свой инструмент и взмахнул смычком, предоставив и скрипке высказаться в его защиту. Кляче тут же подыграл другой музыкант по фамилии Кроукер, выхватив из нагрудного кармана оловянную свистульку, которую он всегда носил собой. Потешив аудиторию развеселой импровизацией, дуэт сорвал заслуженные аплодисменты, после чего ни у кого не поднялась рука, чтобы проголосовать против. Осчастливленные благополучным для себя исходом, оркестранты постарались оправдать доверие и уже полным составом принялись наяривать джигу и другие плясовые мелодии под одобрительный смех корсаров. Один боцман сидел мрачный и что-то недовольно ворчал себе под нос, но команда уже приняла решение.

— Отставить! — гаркнул Брум, и музыка мгновенно стихла. — Мы еще не закончили. А теперь слушайте меня. Раз уж вам так хочется, пусть музыканты остаются. Но я больше не потерплю нарушений дисциплины на борту своего корабля. Пришло время кое-что изменить. Тебе и Минерве, — кивнул он мне, — с сегодняшнего дня придется снова привыкать к женскому платью и хорошим манерам. От всех прочих обязанностей я вас освобождаю. И держись подальше от солнца. Я хочу, чтобы ты выглядела настоящей леди, еще недавно ступавшей по берегам родного Альбиона. — Адам окинул взглядом притихших пиратов и поморщился. — Боже правый, что за вид! Пора с этим кончать, парни. Все должны подтянуться и привести себя в порядок. Мне нужна команда, а не сборище портовой швали! Лейтенанты должны выглядеть лейтенантами, а матросы — матросами. Чтобы все было, как в регулярном флоте.

— У корсаров нет лейтенантов! — выкрикнул кто-то из задних рядов.

— А у нас будут! — отрезал Брум. — С этого дня на «Удаче» вводится воинский распорядок. Мистер Холстон, мистер Даффи, мистер Филипс, мистер Грэхем! Отныне ваше место в кают-компании и на шканцах. Произвожу вас всех в лейтенантский чин, равно как мистера Кросби, командующего «Скорым возвращением», и этого молодого человека, — указал он на приятной наружности парня в первом ряду. — Выходи в круг и представься команде.

Повинуясь приказу, тот выступил вперед. Худощавый, невысокого роста, с очень светлой кожей и шапкой вьющихся белокурых волос, он выглядел еще моложе своих двадцати с небольшим лет. Курчавящиеся юношеским пушком и еще не ведавшие бритвы щеки раскраснелись от смущения.

— Меня зовут Том Эндрюс… сэр, — добавил он после короткой запинки и бросил вопросительный взгляд на капитана.

Тот поощрительно кивнул:

— Продолжай, не стесняйся. Расскажи нам свою историю.

— Я штурман, сэр. Поступил на службу в Ост-Индскую компанию и получил назначение на «Добрую надежду», которую захватил Лоу. Это был мой первый рейс… — Том неловко улыбнулся и развел руками, что вызвало доброжелательный смех в рядах корсаров.

Эндрюса в команде уважали за блестящие навигаторские способности, не оставленные без внимания ни прежним, ни нынешним капитаном.

— Ладно, за джентльмена сойдешь, — махнул рукой Адам. — Нам как раз такой молодой и нужен. Ступай к остальным.

Теперь всеобщее внимание сосредоточилось на Пеллинге, чье имя Брум почему-то не назвал. Старый корсар весьма ревниво относился к своей репутации и возложенным на него обязанностям квартирмейстера и незамедлительно реагировал на малейшее проявление неуважения к себе или ущемление прав команды. Но на этот раз он не проронил ни слова, и взор его был чист и невинен, как у новорожденного младенца, что могло означать только одно: капитан наконец-то посвятил боцмана в разработанный им план, и тот его одобрил. Впрочем, отведенная старику роль в его осуществлении прояснилась уже в следующую минуту.

— А вам, мистер Пеллинг, — продолжал Адам, — я приказываю навести порядок в этом плавучем хлеву. Взгляните хотя бы на это, — пнул он носком ботфорта небрежно уложенную канатную бухту, — и на это, — колупнул он ногтем грязно-серый соляной налет на поручнях фальшборта. — Корабль должен содержаться в чистоте, а палуба блестеть так, чтобы с нее кушать можно было, как с тарелки! А может, и сейчас найдутся желающие? — обратился к команде Брум. — Ну что? Есть добровольцы?

Палубные доски были заляпаны смолой и дегтем, проложенная между ними пенька грязными клочьями выбивалась из пазов. Не слишком аппетитное зрелище, и отобедать на такой «скатерти» никто, естественно, не рискнул.

— Я так и думал, — кивнул Адам. — Мистер Пеллинг, я хочу, чтобы к завтрашнему утру палуба была такой же чистой и гладкой, как шелковые чулки его величества. Проследите, пожалуйста, чтобы никто не отлынивал. Разрешаю задействовать всех матросов, свободных от несения вахты. И чтобы хорошенько продраили, с песочком! Займетесь этим сразу после того, как отправите восвояси заговорщиков.

По рядам корсаров прокатился жалобный стон. «Продраить с песочком» — это далеко не то же самое, что просто надраить шваброй. Бруски из песчаника, применяющегося для этой цели, массивностью и размерами не уступают Священному Писанию, за что и получили свое название [79]. Очень тяжелая и выматывающая работа, после которой ужасно болят руки и ломит спину. Я внезапно почувствовала искреннюю благодарность к Бруму, великодушно избавившему меня, в числе прочих обязанностей, и от этой.

— Так точно, капитан! — бойко, как заправский мичман, гаркнул Пеллинг и даже козырнул, приложив два пальца к полям своей потертой треуголки. — Как прикажете поступить с мятежниками, сэр?

— Погрузить в шлюпки и под охраной доставить на берег. А дальше пускай сами разбираются. Надеюсь, участь Лимстера заставит их задуматься. Ну а если кто заартачится, за борт без разговоров! Да пусть спасибо скажут, что у них есть выбор. С нами они бы так не церемонились. И поторопитесь, пожалуйста, мистер Пеллинг. Время не ждет. Пора поднимать паруса.

ЧАСТЬ VII

ВСЕ ЗОЛОТО МИРА

35

Мы следовали вдоль побережья Гвинеи по направлению к Бенинскому заливу под видом респектабельного торгового судна. Винсент лишь однажды появился на борту «Удачи». Навестил оправляющуюся от ранения Минерву, долго о чем-то совещался с Брумом и Пеллингом за закрытыми дверями капитанской каюты, а потом снова вернулся на свой корабль. «Скорое возвращение» держалось в отдалении от флагмана. Идущие поодиночке суда вызывают меньше подозрений, чем целая флотилия, поэтому приходилось соблюдать дистанцию.

Несколько раз мы приставали к берегу в населенной местности, чтобы пополнить запасы воды я продовольствия. Обычно ко входящему в гавань судну сразу устремляются стайками лодки мелких торговцев, предлагающих свежие фрукты и овощи, местные диковинки и другой незамысловатый товар. Во всяком случае, так обстояло дело в Вест-Индии. Здесь же пробивающиеся сквозь полосу прибоя на утлых пирогах торговцы чаще демонстрировали не бананы и апельсины, а живой товар, осаждая нас со всех сторон предложениями очень выгодно и с большой скидкой приобрести партию невольников. Брум никого покупать не собирался, но и отказывать никому не спешил. Каждого продавца принимал у себя в каюте, угощал и подробно расспрашивал, почерпнув таким образом немало ценных и полезных сведений. Одного раба он все-таки приобрел: великанского роста негра из племени кру по имени Тоби, который говорил на множестве местных диалектов и знал как свои пять пальцев все мели, подводные скалы и течения на протяжении всего Западного побережья Африки. Надо ли говорить, что Тоби получил свободу не позже, чем доставившая его пирога отвалила от борта «Удачи»? Очень скоро они с Адамом сделались закадычными друзьями и массу времени проводили вместе, корпя над картами и строя планы.

Винсент тоже не терял времени даром. После раскрытия заговора часть экипажа «Скорого возвращения» пришлось перевести на флагман, и теперь уже капитан Кросби срочно нуждался в пополнении. Надо сказать, что разрешил он эту проблему весьма оригинальным способом: взял и купил недостающее количество у местных работорговцев. Многие из команды «Удачи» сочли Винсента крепко пострадавшим на голову от солнечного удара, и мне довелось в те дни выслушать немало скептичных реплик и откровенных насмешек на его счет. Большинство сходилось на том, что приобретенные рабы, доставленные на побережье из центральных областей Африки и никогда не видевшие океана, не смогут привыкнуть к перемене обстановки и моряков из них не получится. Так что лучше всего, пока не поздно, сбагрить их с рук, продав капитану первого встречного невольничьего судна.

— Ни черта у него не выйдет! Ни в жисть черномазым не разобраться в парусах и снастях, — с апломбом высказал общее мнение один из марсовых матросов по кличке Околыш. — Легче обезьяну обучить, чем этих тупоголовых!

— Не знаю, как тебе, — не осталась в долгу всегда скорая и острая на язычок Минерва, — а вот мне, например, это вовсе не кажется сложным. Уж если даже ты сумел научиться, то им, как говорится, сам бог велел!

Рана ее затянулась и почти не беспокоила. Брум расщедрился и позволил нам проводить долгие часы нежданно свалившегося на наши головы досуга в пассажирском салоне, передав его в наше единоличное пользование. Там мы занимались, главным образом, тем, что старались придать себе изрядно подзабытый женский облик. Чтобы вернуть коже былую белизну и мягкость, на ночь я обильно намазывала руки ореховым маслом, приобретенным через Тоби у какого-то заезжего купца, а Минерва накладывала мне на лицо маску из ананасовой мякоти — самый действенный и давно известный чернокожим служанкам белых господ способ уберечься от загара в тропиках. Было как-то странно и непривычно снова носить женское платье и тратить каждое утро массу времени только на одевание. Ноги мои поначалу путались в юбках, а от туго затянутого корсета перехватывало дыхание. Сестра расчесывала мне волосы и часами колдовала над моей прической, а я, в свою очередь, делала то же самое для нее. Усиленное внимание к собственной внешности вскоре принесло первые плоды: кожа моя заметно посветлела, а ногти отросли в достаточной степени, чтобы заняться маникюром.

Корсары довольно быстро привыкли к жесткой дисциплине и новым правилам, введенным на «Удаче». Почти все они служили в свое время на военных кораблях и торговых судах, и им не составило особого труда припомнить прежние навыки. Чисто выбритые и подтянутые офицеры прохаживались по шканцам, строгие и важные в своих новых костюмах, а матросы в синих куртках и белоснежных парусиновых штанах беспрекословно выполняли все приказы начальства. Но что самое интересное, все ходили трезвые — спиртное выдавали раз в день и всего по чарке, как в Королевском флоте, — и никто по этому поводу даже не возмущался. Брум приказал поднять британский флаг, и корабль наш окончательно превратился в солидного «купца», якобы направляющегося из Бристоля в Индию.

Под таким не вызывающим подозрений прикрытием мы получили возможность спокойно следовать вдоль побережья и присматриваться к укрепленным форпостам, принадлежавшим различным европейским государствам и служившим также оживленными торговыми центрами. В первую очередь, разумеется, торговли рабами, которых привозили и пригоняли сюда со всех концов Африки. Но не только. По уверениям Адама, в крепостных подвалах, ожидая отправки в метрополию, накапливались неисчислимые ценности: слоновьи бивни, золотой песок, жемчуг, камедь [80], пряности и многое другое, чем богата земля и природа Черного континента.

— А еще золото и серебро в монетах и слитках, — заканчивал он, сверкая глазами, как будто уже видел все это воочию. — Своего рода оборотный капитал. Часть этих средств расходуется на оплату привозимых товаров, но еще больше поступает в казну за счет их продажи и взимания торговой пошлины с каждой заключаемой сделки. Платят все. И продавцы, и покупатели.

Загадочный план Брума, давно возбуждавший всеобщее любопытство, оказался на деле необычайно простым по замыслу, но это отнюдь не означало, что претворить его в жизнь будет так же легко. Один только выбор цели потребовал долгих раздумий и совещаний с офицерами в присутствии Тоби, выступавшего в роли советника. Остановились в конечном итоге на британском форте, расположенном на островке в устье одной из великих африканских рек, впадающих в Бенинский залив. Тоби там неоднократно бывал, сопровождая невольничьи караваны в качестве толмача. А к коменданту форта у него были свои счеты: в свое время тот обманом лишил его свободы и продал за немалую цену какому-то работорговцу из Южной Африки. Великан прекрасно знал расположение крепостных помещений и служб, распорядок дня и численность охранявшего форт воинского контингента. Поведал он и о том, что охранники живут в постоянном страхе перед бунтом нескольких тысяч невольников, которых неделями держат в длинных деревянных бараках, дожидаясь покупателей. Но еще больше боятся они всякой тропической заразы, наползающей по утрам холодной, сырой пеленой низко стелющихся туманов из заболоченных мангровых зарослей по берегам дельты. В гнилом климате здешних мест присылаемые из метрополии солдаты и офицеры часто не протягивают и нескольких месяцев, а остальные спасаются от болотной лихорадки и дизентерии неумеренным потреблением спиртного или ищут забвения в объятиях туземных женщин.

Форт несколько раз переходил из рук в руки, но в настоящий момент над его бастионами развевался английский флаг. Направленный руководством Королевской Африканской компании для наведения порядка и упорядочения торговли новый комендант оказался нечист на руку и заботился больше о пополнении собственного кошелька, нежели сундуков компании.

— Это будет увеселительная прогулка, уверяю вас, джентльмены! И леди, конечно, — ухмыльнулся Брум, кивнув в нашу сторону. (Мы с Минервой чинно сидели в уголке в своих новых нарядах и скромно помалкивали. ) — Мы просто придем и заберем все, что захотим. Гарнизон малочисленный, а золота в форте, по словам Тоби, немерено. Плевое дело для пары корсарских кораблей. Тем более, мы вовсе не собираемся представляться в истинном виде и подставляться под огонь батарей.

Мы бросили якорь в небольшой бухте прямо под стенами крепостных укреплений. Большая часть команды по приказу Адама укрылась в твиндеке. Слишком много людей на палубе могли вызвать ненужные подозрения. Винсент на «Скором возвращении» обогнал «Удачу» под покровом ночи и опередил нас на несколько часов. Шхуна покачивалась на волнах в некотором отдалении от барка, но мы не обменивались сигналами и делали вид, что между обоими судами нет ничего общего.

Брум приказал спустить на воду капитанскую гичку [81] с шестеркой гребцов. Тем временем Холстон, Даффи, Филипс, Эндрюс и доктор Грэхем в офицерской форме поднялись на шканцы и присоединились к командиру.

— Мистер Эндрюс, — церемонно обратился Адам к новоиспеченному штурману, — не соблаговолите ли вы помочь моей племяннице спуститься в шлюпку?

Том не без смущения подхватил меня под руку и повел к трапу. Собираясь нанести визит коменданту, я надела свое лучшее платье, купленное накануне бегства из Нью-Йорка. Его рукава надежно скрывали еще заметные следы порезов на руках выше локтей, а кисти и запястья облегали элегантные длинные перчатки из белого шелка. Наряд Минервы выглядел куда скромнее, как и подобает чернокожей служанке — рабыне или вольноотпущеннице. Она семенила за мной, как комнатная собачка, смиренно потупив взор и не смея поднять головы. Брум пришел в восторг от нашего маскарада и во всеуслышание объявил, что мы — само совершенство и золото, считай, уже у нас в кармане.

На пирсе нас встретил почетный караул из дюжины вооруженных мушкетами с примкнутыми штыками солдат во главе с сержантом. Осведомившись о цели посещения, он приказал препроводить нас в крепость. Исполняющий обязанности коменданта сэр Корнелиус Торнтон принял нас с отменной любезностью. Пригласил усаживаться и незамедлительно предложил даме прохладительное и сладости, а джентльменам — пропустить по стаканчику за знакомство. Судя по его кирпичного цвета физиономии, он уже успел «пропустить стаканчик» задолго до нашего появления. И не один. Когда все расселись и наполнили бокалы, комендант приступил к официальной части беседы.

— Адам Брум из Бристоля, сэр, — представился наш предводитель и представил по очереди остальных, отрекомендовав меня своей племянницей, мисс Дэнфорт. — Владелец и шкипер собственного судна. Следую в Индию, чтобы помочь брату основать свое торговое предприятие. Попутно занимаюсь скупкой слоновой кости, золотого песка, камеди, пряностей и других колониальных товаров. — Он окинул Торнтона задумчивым взглядом и как бы невзначай поинтересовался: — Быть может, уважаемый сэр Корнелиус, и в ваших закромах найдется что-нибудь в этом роде?

Актерский талант и природное обаяние Брума позволяли ему с легкостью располагать к себе собеседника, чему немало способствовали напускное простодушие и заискивающий тон, неизменно вызывающие снисходительно покровительственную реакцию со стороны новых знакомцев. Клюнул на эту удочку и сэр Корнелиус Торнтон. Его маленькие бесцветные глазки сузились и алчно блеснули, бледные губы растянулись в тонкую улыбку. Комендант принадлежал к известной категории людей, самоуверенно полагающих, что знают все на свете и видят окружающих насквозь. Надо ли говорить, что он ни на миг не усомнился в россказнях Адама, продолжающего расхаживать по комнате, энергично жестикулируя и выдавая одну сладкую сказочку за другой? Торнтон внимательно слушал, поглаживая седеющую бородку, и улыбка у него на губах расплывалась все шире, пока он окончательно не уверился, что имеет дело с наивным простаком, которого ничего не стоит обвести вокруг пальца.

В ответ на вопрос, какого рода товары может предложить он, Брум без запинки процитировал составленный накануне Тоби и Пеллингом перечень, в который вошло все, в чем, предположительно, может нуждаться форт и его обитатели. При этом он называл такие смешные цены, что у коменданта аж пот на лбу выступил. Многозначительно кивая и поддакивая, тот мысленно потирал руки, предвкушая, должно быть, какой солидный куш сможет наварить и положить себе в карман. Согреваемый мечтой о будущей наживе, он до того забылся, что предложил на радостях показать свои владения и вызвался лично сопровождать нас во время осмотра. Мы довольно долго бродили по тесным коридорам, поднимались на бастионы и спускались в подвалы. При этом комендант упорно не замечал, с каким напряженным вниманием озираются по сторонам мистер Адам Брум и сопровождающие его офицеры, не упуская из виду ни одной детали. К концу экскурсии мы узнали практически все, что нас интересовало: численность караульных и систему размещения и смены постов, количество и расположение орудий на крепостных стенах и многое другое. Посещение казнохранилища сэр Корнелиус приберег, как говорится, «на сладкое», рассчитывая, очевидно, поразить нас демонстрацией собранных в крепости несметных богатств и подчеркнуть заодно свою собственную значительность и влиятельность.

Кладовые находились глубоко под землей. В подвалах было прохладно и сыро. Гуляющие по ним сквозняки колебали пламя факелов в руках солдат, и тогда по сочащимся влагой стенам и нависающим сводам начинали метаться и прыгать причудливые тени невиданных зверей и сказочных страшилищ. Спускаясь вниз, мы миновали ряд подземных пустот, вероятно, естественного происхождения, в которых содержались ожидающие покупателей невольники. Об их присутствии предупредили нас доносившиеся словно издалека приглушенные крики и стоны, лязг цепей, женский и детский плач. Торнтон, прислушиваясь, приложил к уху ладонь.

— Вот где настоящее золото, — с апломбом заявил комендант, — а вовсе не в тех сундуках, которые вы скоро увидите! Черная кость куда как выгодней желтого металла. Кстати, капитан, — со слащавой улыбкой обратился он к Адаму, — могу предложить отборный товарец. Только что поступила большая партия из Конго; если пожелаете, забирайте прямо сейчас. Уступлю со скидкой, в знак доброго к вам расположения.

Брум с напускным сожалением покачал головой.

— Не хотите? Жаль, жаль, вы бы точно не прогадали! — разочарованно вздохнул сэр Корнелиус. — Ну вот мы и на месте, леди и джентльмены, — торжественно объявил он, остановившись перед массивной деревянной дверью и сняв с пояса увесистую связку ключей. Отобрал нужный, вставил в скважину здоровенного навесного замка и повернул. Один из солдат снял замок, весивший, на мой взгляд, фунтов тридцать, не меньше, и отодвинул массивный железный засов. Торнтон отворил заскрипевшую дверь, и мы вошли внутрь.

Вошедшие следом солдаты вставили факелы в гнезда на стенах, и помещение озарилось тусклым светом, выхватившим из мрака высящиеся до самого потолка штабеля золотых слитков у дальней стены. Вдоль остальных теснились огромные дубовые сундуки, два из которых, обитые зеленого и красного цвета кожей, выделялись из общего ряда наличием на их крышках тисненых дворянских гербов. Как выяснилось позже, они принадлежали когда-то одному испанскому гранду, и именно в них сэр Корнелиус хранил свои личные сбережения.

— Мои комплименты, сэр, — заметил Адам, пнув носком ботфорта входную дверь красного дерева толщиной в четыре дюйма. — Весьма надежно, на мой взгляд.

— Еще бы! Это же кемвуд! [82] Вы еще сюда взгляните! — Торнтон с гордостью провел пальцами по поверхности стены. — Скальная порода, пушкой не прошибешь. Сам Черный Барт Роберте обломал бы здесь зубы! — заметил он со смехом, а мы, незаметно переглянувшись, дружно его поддержали. — Но не пора ли нам на солнышко? Для молодой леди здесь мрачновато, пожалуй. — Галантно взяв меня под локоток, сэр Корнелиус предложил: — Не желаете прогуляться на свежем воздухе, мисс Дэнфорт? Я покажу вам свой сад.

В личных покоях коменданта, благодаря невероятной толщине стен, было всегда прохладно, хотя и несколько сумрачно. Располагались они особняком от остальных укреплений и выходили окнами в сад, разбитый на довольно обширном пространстве в промежутке между внутренним двориком и глухой крепостной стеной. Над фруктовыми деревьями и цветочными клумбами порхали стайками разноцветные бабочки и тропические птицы с пестрым оперением, верещали, прыгая с ветки на ветку, вездесущие мартышки, в воздухе разливался сладостный аромат созревающих плодов и свежей зелени. Торнтон долго водил меня по саду, указывая пальцем то на одну, то на другую достопримечательность и с нудными подробностями объясняя, что такое лимоны и апельсины, с чем едят ананасы, гуаву и бананы и как португальцы освежают воду орехами, которые они называют «кола». Видно было, что он чрезвычайно гордится своими садовыми угодьями, и мы с Брумом не уставали восхищаться всем, на что обращал наше внимание гостеприимный хозяин. А попутно не преминули отметить для себя, что фруктовые деревья смыкаются с прибрежными зарослями, тянущимися до самой гавани. Если вдруг придется спасаться бегством, нет нужды ломиться в охраняемые ворота. Куда проще выбраться из форта через апартаменты Торнтона и спуститься к воде под прикрытием деревьев и зелени.

— Садовничество — мое давнее увлечение, — продолжал разглагольствовать сэр Корнелиус. — Не поверите, но когда я принял командование, на этом месте был пустырь, изрытый и истоптанный дикими свиньями. Некоторые семена и саженцы я собираюсь взять с собой и попробовать высадить в Глизоне.

Глизоном называлось поместье Торнтона в Англии, которое он заблаговременно приводил в порядок, дожидаясь истечения срока пребывания на посту коменданта форта и тратя на это существенную часть своих немалых доходов. О своем имении сэр Корнелиус рассказал нам на обратном пути. Мы вернулись в дом, где мне предложили чай, а мужчинам — портвейн и бренди. Минерве не предложили даже стакан воды.

Гостиная, как похвастался нам Торнтон, была точной копией гостиной в Глизоне. Было странно и непривычно видеть здесь, близ экватора, тяжеловесную обстановку, потемневшие от времени портреты на стенах и другие традиционные атрибуты провинциальной английской усадьбы. Многое выглядело настолько неуместно и дико, что вызывало сомнение в здравом рассудке хозяина. Книги под воздействием влажного тропического климата отсырели и разбухли чуть ли не вдвое, изъеденные жучками переплеты покрылись плесенью. Примерно то же самое происходило с мебелью. Створки не закрывались, ящики не выдвигались, а массивный комод подтачивали термиты. Зеркала и столовое серебро испещряли неотмывающиеся темные пятна.

Сэр Корнелиус продолжал с увлечением посвящать нас в свои планы касательно Глизона, мы же почтительно внимали, изображая благодарных слушателей. Но время от времени он прерывал свой страстный монолог и начинал хрипеть и задыхаться. Лицо его при этом наливалось кровью, глаза выкатывались из орбит, на лбу рельефно выступали вены. Он не расставался с большим носовым платком, ежеминутно промакивая выступающие на землистого цвета коже крупные капли пота.

— Он гниет изнутри еще быстрее, чем вещи в этой комнате, — шепнул мне украдкой Грэхем. — Боюсь, не видать ему Глизона как своих ушей. Вам нездоровится, сэр? — обратился он к Торнтону. — Я врач, может быть…

— Не утруждайтесь, доктор, со мной все в порядке, — отмахнулся комендант. — Это все проклятый здешний климат, будь он неладен! Недаром говорят про Бенинский залив, что сюда легко забраться, да тяжело убраться. Ничего, в старой, доброй Англии я живо оклемаюсь. Всего годик остался. Уж как-нибудь протяну. — Он залпом осушил недопитый бокал и поднялся из-за стола. — Прошу меня извинить, леди и джентльмены, но время после полудня я обычно посвящаю отдыху. Но вечером, когда спадет жара, буду счастлив увидеть всех вас снова. Надеюсь, вы не откажетесь отужинать со мной?

— С благодарностью принимаем ваше приглашение, сэр, — поклонился Брум, поспешно последовав примеру хозяина. — И не смеем вас больше задерживать. — Окинув взглядом обстановку, он добавил: — Я вижу, вы человек со вкусом, сэр Корнелиус, и знаете толк в хорошей выпивке. Ваш винный погреб безупречен, но и у меня на борту тоже кое-что припасено. Если позволите, я прихвачу с собой пару бутылочек выдержанного французского бренди, который, я думаю, вы сможете оценить по достоинству.

— Разумеется, — согласно кивнул Торнтон. — Жду вас у себя к восьми часам.

Вернувшись на корабль, мы занялись подготовкой к вечернему визиту. Брум приказал офицерам подобрать себе самые лучшие выходные костюмы из его собственных сундуков, а меня попросил задержаться в капитанской каюте.

— Всего один разочек, Нэнси! Ты уж как-нибудь постарайся ради такого случая, — произнес он умоляющим голосом, выложив на стол ненавистное рубиновое ожерелье.

Я в изумлении уставилась на него.

— Откуда оно взялось? — возмутилась я, опомнившись от неожиданности. — Мы же договорились оставить камни на хранение в банке Брандта в Нью-Йорке!

— Да, договорились, ну и что с того? — с вызовом посмотрел на меня Адам. — А потом я передумал. Могу я передумать? Капитан я или не капитан? Сначала я хотел оставить, честное слово! А потом подумал, вдруг пригодится? А тут как раз такой случай подворачивается…

Ну и мошенник! Ну и лицемер! Ведь знал, с самого начала знал, что так будет, а теперь юлит и оправдывается, невинной овечкой прикидывается!

— Не стану я его надевать! — заявила я, кипя от злости.

— Почему?

— Не стану, и все!

Не объяснять же ему, в конце концов, что мне опять кошмары по ночам снятся из-за этих проклятых рубинов!

— Ты должна, Нэнси! Неужели сама не понимаешь, как это важно? Сто к одному, что Торнтон сразу на ожерелье глаз положит и больше уж от него не оторвется, а его офицеры — на тебя. А нам только того и надо! Главное, сразу их внимание отвлечь, чтоб ни о чем другом уже не помышляли.

Кончилось, разумеется, тем, что я позволила себя уговорить. Минерва обвила мою шею рубиновой змейкой, застегнула замочек, и тут же возникло ощущение, что мне не хватает воздуха. Я постоянно теребила ожерелье, то оттягивая его, то перекручивая, пока сестра не дала мне по рукам и напомнила, что мы не в игрушки играем.

В назначенный час мы прибыли в форт. До берега нас доставили на гичке те же гребцы, что и утром, только на сей раз у каждого под сиденьем банки стояла внушительных размеров бутыль с ромом, чтобы и самим время скрасить, дожидаясь нашего возвращения, и охрану угостить.

— Смотрите, не жадничайте, парни, — подмигнул им на прощание Брум. — И сами не налегайте, еще успеется.

У всех, даже у доктора, имелось с собой спрятанное под одеждой огнестрельное оружие. Мы с Минервой замаскировали свои пистолеты шалями и шарфиками. Комендант встретил нас у входа и провел в столовую, выходившую окнами на бухту и пристань. Если бы он удосужился выглянуть в окно, то мог бы заметить, что «Удача» и двухмачтовая шхуна на рейде изменили позиции и встали прямо напротив крепостной стены, развернувшись к ней бортами.

Ужин еще не поспел, и мы присоединились к другим приглашенным, коротавшим время за выпивкой. Мужчины угостились пуншем, налив себе по бокалу из большой чаши, а потом Брум откупорил бутылку обещанного французского бренди — к вящему удовольствию сэра Корнелиуса и начальника караула, седоусого ветерана в капитанском чине с иссеченным шрамами лицом и малиновым носом хронического пьяницы. Помимо последнего, присутствовало еще несколько гостей, с одним из которых, бледнолицым молодым человеком, служащим Королевской Африканской компании, Грэхем незамедлительно затеял разговор о различных тропических заболеваниях.

Пропустив пару рюмок бренди, капитан вдруг забеспокоился. Ему показалось, что из караульного помещения на воротах доносится пение. Он порывался сходить проверить, что там творится, но Адам поспешно плеснул ему еще, а Филипс начал расспрашивать о былых сражениях. Осчастливленный вниманием, ветеран ударился в воспоминания и о проверке постов больше не заикался.

Рубины и впрямь оказали на хозяина магическое воздействие. Как и предсказывал Брум, они с порога привлекли его внимание, просто заворожив. Я мило беседовала с пожилым работорговцем, чья вытянутая физиономия и колючие глазки делали его похожим на ласку, когда сэр Корнелиус приблизился к нам с бокалом в руке.

— Как это нехорошо с вашей стороны, Райли, — заметил он, укоризненно покачав головой, — единолично наслаждаться обществом столь очаровательной юной леди! Нет уж, позвольте ее у вас украсть. — Торнтон подхватил меня под локоток и увлек за собой. — Ах, моя дорогая мисс Дэнфорт, — соловьем разливался комендант, — вы произвели на меня такое впечатление, что я жажду узнать о вас как можно больше. — Он отвел меня в укромный уголок между книжными полками и окном. Минерва неслышно следовала за мной, строго соблюдая дистанцию в два шага. — Какое у вас великолепное ожерелье, мисс Дэнфорт! — восхитился сэр Корнелиус, сделав вид, что только сейчас обратил на него внимание. — Я неплохо разбираюсь в камнях и со всей ответственностью заявляю, что никогда еще не встречал столь идеально подобранных. Если не секрет, откуда у вас это чудо?

Я выдала ему заранее заготовленную сказку о фамильных драгоценностях. Торнтон слушал очень внимательно, стоя спиной к гостям и не замечая бесшумно подкрадывающегося сзади Брума.

— На редкость чистой воды…

Он проглотил остаток фразы и поперхнулся, потому что ствол спрятанного под шалью Минервы пистолета уткнулся ему в бок. Оказавшийся рядом Адам в тот же миг приставил свой к его виску и спокойным голосом произнес:

— Вы мой пленник, сэр Корнелиус. Требую вашей безоговорочной капитуляции и немедленной сдачи форта со всем, что в нем находится. Если вы не согласны на мои условия, я буду вынужден вас убить.

Гостей коменданта и враз протрезвевшего капитана взяли на мушку, обезоружили и заперли в кладовой. Минерва подошла к окну и выстрелила в воздух. Это был сигнал нашим парням, спаивающим охранников в караулке. Оттуда послышались крики, грохнул одиночный выстрел, и все стихло. Брум рывком развернул Торнтона лицом к гавани.

— Взгляните сами, сэр Корнелиус, и вы убедитесь, что сопротивление бесполезно.

Оба наших корабля выстроились в линию с открытыми орудийными портами, в которых виднелись жерла трех десятков орудий.

— Что вам нужно? — пролепетал комендант, побелев от страха.

— Все, — лаконично ответил Адам.

Крепость капитулировала без единого выстрела. Гарнизон сложил оружие. Мы спустили реявший над фортом флаг, и через несколько минут к пристани пришвартовались полдюжины шлюпок, битком набитых корсарами. Торнтон собственноручно отворил нам дверь в хранилище, и до самого утра команды «Удачи» и «Скорого возвращения» перетаскивали, перевозили и складывали в трюмы его содержимое. Никто не жаловался, сгибаясь в три погибели под тяжестью мешков с золотым песком и слитками, слоновьих бивней и других ценностей, памятуя о том, что своя ноша не тянет. Последним, что доставили на борт флагмана, были два больших сундука, принадлежавших самому сэру Корнелиусу. Брум заставил последнего войти в опустевшее помещение и запер за ним дверь. А ключ прихватил с собой и выбросил в море.

Тоби во главе небольшого отряда прошелся по баракам и подземельям, освободив содержавшихся там невольников. Адам упрашивал его остаться с нами, но чернокожий геркулес отказался. Мы выделили ему его долю, тепло попрощались и с утренним приливом вышли в море.

36

— Впечатляет, не правда ли? — самодовольно заметил Брум, кивая на штабеля золотых слитков, занявших добрую половину его просторной каюты.

— Взгляни на этот, — протянул он мне ромбовидный золотой брусок с выбитым на нем гербом и многочисленными клеймами. — Португальский. А вот из Испании, — снял он сверху другой. — Золото со всего мира. И каждый — своего рода произведение искусства! — Вернув слитки на место, он принялся расхаживать по каюте. — Знаешь, его столько, что у нашего корабля осадка увеличилась почти вдвое!

Несметные сокровища не давали покоя не только капитану. Люди изобретали самые фантастические предлоги, чтобы на минутку заскочить в капитанскую каюту и увидеть, пощупать, подержать в руках, попробовать на зуб и даже понюхать заветные бруски желтого металла. Брум никому не отказывал, и завороженные блеском золота корсары подолгу перебирали слиток за слитком, откровенно любуясь и сравнивая их между собой. Потом уходили, с сожалением оглядываясь, и снова возвращались — кто через неделю, а кто и на следующий день.

В принципе ничего плохого в этом не было, и большинство достаточно спокойно относились к тому, что вся добыча хранится у капитана. Но завелись в команде и другие настроения. Давно известно, что каждый думает о других в меру собственной испорченности. Многие из тех, кто раньше плавал под началом Лоу, были закоренелыми негодяями с гнилой и завистливой душонкой. Никому не доверяя, они подозревали всех — Брума в первую очередь! — в том, что их хотят обмануть, облапошить, обвести вокруг пальца и лишить законной доли добычи. Они замыкались, уходили в себя, прятались по закоулкам и вели бесконечные подсчеты на клочках бумаги или прямо на палубе, выцарапывая цифры острием ножа.

Постепенно атмосфера на корабле накалялась. Люди ходили угрюмыми, настороженными. Перестали собираться на традиционные вечерние посиделки на баке, а все больше шушукались по углам, неизменно умолкая, завидев приближающегося офицера. Прекратились шутки и смех, и матросские кубрики с каждым днем все больше напоминали кладбищенские склепы. Адам обратил внимание на эти тревожные перемены, но истолковал их по-своему. Пригласил Грэхема и поинтересовался у него, не цинга ли угнетает команду в последнее время, а если да, то что тот может посоветовать. Я в тот момент занималась, по обыкновению, бухгалтерией и присутствовала при их разговоре.

— Команда здорова, — сухо ответил доктор и многозначительно постучал средним пальцем по черепу. — Это у них не цинга, а воспаление мозга! Золото не дает им покоя, вот в чем проблема. — Внимательно посмотрев на Брума, он покачал головой и добавил: — Вижу, что и тебя, мой друг, затронул сей заразный недуг! Знаешь, когда золота слишком много, это еще хуже, чем когда его слишком мало или нет вовсе. Пеллинг мне по секрету рассказал, что в команде по рукам опять ходит «круговой пенни». А может, и не один. Он опасается бунта. Я тоже. Нас слишком мало, и опереться почти не на кого, эти чертовы слитки всем глаза затмили. Мы с тобой, Холстон, Филипс, Пеллинг, штурман да еще вот Нэнси с Минервой. И все. Если что, мы и пикнуть не успеем, как нам глотки перережут или на корм акулам отправят. А что они с нашими дорогими девочками сотворят, думаю, ты не хуже моего представляешь. Пеллинг полагает, что заговорщики пока не выступили в открытую только потому, что опасаются Винсента и его команды. Они выжидают момента, когда «Скорого возвращения» рядом не будет.

Адам задумчиво потер подбородок. Слова Нейла привели его в чувство, и он на наших глазах преобразился в прежнего Брума — деятельного, энергичного и решительного. Первым делом отправил меня за офицерами, боцманом и Минервой, а когда все собрались, открыл обсуждение.

— Скорее всего, это подонки из бывших приспешников Лоу воду мутят, — сказал он. — Зря я тогда тебя не послушался, Игнациус! Надо было их всех на берег высадить.

— А скрипунов да дудочников — в первую голову! — не преминул ввернуть боцман.

— Да с чего ты так взъелся на музыкантов? — удивился капитан. — Безобидные вроде бы парни…

— А с того, что в заводилах у них теперь Кляча да Кроукер! — сердито фыркнул старик. — Ходят гоголем, носы кверху, такие все из себя, что аж плюнуть хочется! Говорю тебе, хуже всякого отребья эти трусливые бездельники! Я-то помню, как они все в штаны наклали да по щелям попрятались, когда мы барк Лоу на абордаж брали, а ты, видать, запамятовал. Тесаком-то им махать несподручно, а вот пиликалками своими кого хошь завести могут. Этого у них не отнимешь, на это они мастера! За что Лоу их и держал. Ты покамест в новичках числишься, многого не знаешь, а я калач тертый, всякого навидался. Уважил бы тогда старика, скормил бы акулам отродье это цыганское с дуделками да свистелками в зубах — глядишь, головка бы нонче и не болела. Старших завсегда слухать надоть, заруби себе впредь на носу! — заключил он назидательным тоном.

— К сожалению, сейчас мы бессильны принять столь радикальные меры, — заметил Нейл, искоса посмотрев на Брума. — Команда в таком настроении, что тебя самого отправят за борт за подобное предложение. И дело не только в добыче, хотя и в ней тоже, а в том, что большинству вообще не по нраву Африка. Они мечтают вернуться в Вест-Индию, осесть где-нибудь в тихом местечке, обзавестись домишком и наслаждаться жизнью, проводя время за выпивкой в компании шлюх. Других способов тратить деньги они не знают. А здесь их, видите ли, климат не устраивает! Зато устраивает перерезать нам глотки, увести «Удачу» домой и благополучно упиться до смерти! — Невесело усмехнувшись собственной шутке, он добавил: — Мой тебе совет: спрячь эти слитки, убери с глаз долой и никому больше не показывай. Тогда, возможно, люди утихомирятся. Иначе нас всех ожидает кровавая резня в самом ближайшем будущем!

По приказу капитана Габриэль Грант установил фальшивую переборку в бывшем пассажирском салоне, отгородив большую его часть. Туда и перенесли злополучное золото, выставив караул у входа. А команде объявили, что никто больше не прикоснется к слиткам, пока мы не дойдем до безопасного места, где можно будет поделить добычу и разбежаться. Брум вызвал Винсента и посвятил в возникшие проблемы. Впрочем, тот и сам все понял, едва ступив на палубу «Удачи».

— Золото хуже отравы, — заметил он. — Я еще на Мадагаскаре это усвоил.

Мы направлялись к португальским островам Принсипи и Сан-Томе, рассчитывая бросить якорь на Аннобоно [83], произвести там полный расчет и распустить команду. А пока мы туда не добрались, «Скорое возвращение» неотступно следовало в кильватере «Удачи». Винсент к предупреждению капитана отнесся с полной ответственностью.

— Выжидают, прохвосты, покамест мы через экватор не перевалим, — сообщил Пеллинг, заглянув к нам в каюту. — Я уж всех наших парней, на кого положиться можно, надоумил, чтоб на Нептуновом действе ухо востро держали. А вам, девоньки, вдвойне сторожко вести себя надобно. Глядите в оба: как Чудо Морское зачнет свой суд творить, тут-то они и подымутся разом!

— Может, стоит сходку созвать? — нерешительно предложила я.

— Да ты чо несешь, девка, разумом тронулась?! — выпучил на меня глаза боцман. — Им же тогда и руки марать ни к чему, голосованьем нас всех утопят! Бона их сколько, а нас — раз-два и обчелся! Да вы шибко-то не тушуйтесь, — подмигнул он в сторону «Скорого возвращения», хорошо видного в иллюминатор. — Малыш Винсент свое дело туго знает. Как почует, что заварушкой пахнет, мигом заявится!

37

Меня давно беспокоили нехорошие предчувствия по поводу предстоящего в скором времени пересечения воображаемой линии, разделяющей Северное и Южное полушария, которую географы именуют экватором. Тревожилась я, главным образом, по той причине, что наслушалась немало историй о том, как морской владыка Нептун появляется в этот момент на палубе, занимает свое место на троне, потрясает трезубцем и требует грозным голосом представить ему на суд и приговор всех, кто минует экватор впервые. Устраивает это театральное действо команда, Нептуна и его подручных морских чертей изображают сами же матросы. Загвоздка в том, что по незыблемой морской традиции Нептун имеет полное право вызвать на суд любого, даже капитана, если тот раньше экватор не пересекал. Как правило, выносимый приговор ограничивается тем, что новичка окунают с головой в бочку с морской водой, после чего Морское Чудо касается его плеча трезубцем и провозглашает посвященным. Но мне довелось слышать и о таких случаях, когда Нептун подвергал неофитов куда более тяжким испытаниям, зачастую заканчивавшимися увечьями, а то и смертью. Самым страшным и опасным из них считалось килевание. Заключается оно в следующем. Испытуемого обвязывают канатом, сталкивают в воду с носа, протягивают под килем, пока он не покажется за кормой, и только после этого вытягивают на борт. Несчастная жертва этого жестокого развлечения около минуты остается полностью погруженной, тело цепляется за ракушки, которыми обросло днище, их острые края рвут в лохмотья одежду и наносят множественные порезы и раны. В девяноста случаях из ста килевание приводит к гибели новичка. Даже если он не захлебнется и будет поднят на борт живым, обильное кровотечение все равно прикончит беднягу.

Брум стремился поскорее добраться до назначенного места и приказал поднять все паруса, но на подходе к экватору ветер ослабел, а потом и вовсе стих. Мы попали в штиль. Паруса обмякли, снасти повисли, а полуденное солнце в зените припекало так сильно, что смола из пазов между досками вытекала на палубу и начинала пузыриться. В довершение всего сопровождавший нас корабль Винсента подхватило глубинным течением и понесло прочь. Капитан в отчаянии наблюдал со шканцев, как уходит все дальше и дальше «Скорое возвращение», постепенно скрываясь за горизонтом. Не принесла успеха и попытка вновь сблизиться, взяв оба корабля на шлюпочный буксир. Корсары утруждаться не желали и гребли больше для виду, так что «Удача» почти не сдвинулась с места. Другое дело, команда шхуны, костяк которой к тому времени состоял из подобранных и обученных Винсентом бывших невольников. Обожавшие своего командира и преданные ему до последней капли крови, чернокожие прилагали все усилия, чтобы сократить расстояние. Но даже их решимость и могучие мышцы не смогли совладать с течением, и вскоре мы остались одни посреди безбрежного океана при полном отсутствии ветра.

На следующее утро подул попутный ветер, и мы наконец-то достигли экватора. Опытные корсары не нуждались в навигационных инструментах — они нутром чуяли приближение невидимой черты. О дисциплине никто не вспоминал, команды капитана и офицеров игнорировались или выполнялись спустя рукава. Некоторые корсары уже успели набраться и бесцельно бродили, пошатываясь, по палубе, а остальные вовсю готовились к празднику Нептуна. Одни закрепляли на грота-pee тали с пропущенным через блок длинным пеньковым тросом, другие выкатывали на палубу пустые бочки, третьи принялись возводить импровизированный трон. Еще несколько человек плели что-то непонятное: то ли упряжь, то ли веревочную сетку. Шхуна не показывалась. Должно быть, ее слишком далеко отнесло за ночь.

В полдень всех новичков отправили вниз и велели не высовывать носа, пока не позовут. Мы задыхались в духоте твиндека и терзались в тревожном ожидании. Ближе к вечеру послышался мерный барабанный бой, и нас пригласили на палубу. Солнце катилось к западу. Жара спала. Уже бывавшие за экватором корсары выстроились по обе стороны шкафута, а всем новичкам нахлобучили на голову просторные капюшоны, полностью закрывающие обзор. Затем, подталкивая в спину, заставили пройти сквозь строй и отвели на бак.

С нас сорвали капюшоны, и мы наконец-то узрели Нептуна, восседающего на троне с трезубцем в руке. Обнаженный до пояса, в парике, с бородой до колен и юбке, сплетенных из водорослей, он был мокрым с ног до головы, как будто и вправду восстал из морской пучины, хотя всем было понятно, что его просто окатили водой из ведра. Рядом с троном стояли бочки, в которых плескалась какая-то омерзительная смесь из трюмной воды, дегтя, гнилых фруктов, помоев с камбуза и бог весть чего еще. В общем-то, мы все примерно представляли, чего ожидать. Сейчас Морское Чудо начнет выкликать нас по одному и предлагать на выбор: искупаться в одной из бочек или откупиться фунтом сахара и пинтой рома. Но меня не покидало тягостное ощущение, что ромом и сахаром нам не отделаться. Раз уж команда так постаралась, наполняя их всякой дрянью, значит, кого-то из нас эта участь обязательно постигнет.

Рядом со мной нервничал наш молодой штурман Том Эндрюс. В своем первом плавании он не успел сподобиться посвящения, так как Лоу захватил его судно еще до того, как оно оказалось в Южном полушарии. От бочек несло такой вонью, что к горлу подкатывал комок, а желудок сводило судорогой.

— Как ты думаешь, что в них такое? — спросил он шепотом.

— Точно не знаю, но догадываюсь, — так же тихо ответила я.

Бочки сторожили морские черти, тоже полуголые и обвешанные спутанными водорослями. В руках они держали котелки с дегтем и большие малярные кисти, которыми полагалось «помазывать» посвященных в знак инициации. Судя по тому, как злорадно они ухмылялись, поглядывая на меня и Минерву, сегодня нам с ней точно не отмыться!

На следующем этапе признанного достойным посвящения новичка ожидает купание в «морской купели». Его обвязывают под мышками тросом, подтягивают через тали до уровня грота-реи, а затем отпускают шкот. Сброшенное с высоты полусотни метров тело уходит на глубину ниже киля, и если человек в панике повернет под водой не в ту сторону, не миновать ему соприкосновения со всякой острой и скользкой дрянью, налипшей к днищу. И только от тех, кто держится за другой конец, зависит, как долго будет находиться он внизу с разрывающимися от недостатка воздуха легкими. Его могут вытянуть сразу, но могут подержать и подольше. Мало того, одним разом тут не отделаешься — макать в воду положено трижды!

Брум находился здесь же. Ему предстояло первым предстать пред грозными очами морского владыки и дать отчет, куда и зачем идет его корабль. Купание ему не грозило — экватор он пересекал уже столько раз, что сбился со счету, — но нашу участь изменить или хотя бы облегчить возможности не имел. Мог только подойти, похлопать по плечу и сказать пару сочувственных слов. Я покосилась на Минерву. Лицо ее словно окаменело, не выражая абсолютно никаких эмоций. Страха она явно не испытывала, и я тоже немного приободрилась.

В передней части шкафута разместился оркестр. Нептун подал знак, и музыканты взялись за инструменты. Импровизированная мелодия будоражила и надрывала душу. Ритм все ускорялся, тональность повышалась, пронзительные звуки скрипок и флейт взмывали высоко над палубой, заканчиваясь немыслимым крещендо и обрываясь на уже не воспринимаемой человеческим ухом ноте. Музыканты умолкли, тяжело дыша и обливаясь потом. Я решила, что это сигнал к началу посвящения, и приготовилась.

Я ошиблась. То был сигнал к началу расправы!

Снова заиграла музыка. Первым вступил рожок, за ним подхватили скрипки. Корсары на шкафуте затопали ногами, засвистели, заулюлюкали, сбились толпой и двинулись на бак. В руках у них появились пистолеты и обнаженные тесаки. Нас оттеснили к фальшборту, и сразу несколько человек вцепились в Адама, заломив ему руки за спиной и обезоружив.

— Килевать его! Килевать! — вопила на разные голоса обступившая нас толпа.

На капитана нацепили ту самую веревочную упряжь, о назначении которой я только сейчас догадалась, а на носу по правому и левому борту моментально сформировались две команды, которым и предстояло протащить под килем практически обреченного Брума. Один из главных зачинщиков мятежа Кроукер отделился от оркестрантов и неторопливо приблизился к связанному командиру.

— Прощай, капитан, — сказал он, издевательски подмигнув своим единственным глазом; второй ему вышибло сорвавшимся шкотом. — До встречи в аду. Кстати, туда ты отправишься не один. Надеюсь, попутчики тебя не разочаруют! — добавил негодяй, разразившись глумливым хохотом, и махнул рукой.

В то же мгновение около дюжины корсаров врезались в наши ряды и вытолкнули вперед Филипса, Холстона, доктора Грэхема и смертельно побледневшего Тома Эндрюса, а еще двое приволокли из трюма связанного по рукам и ногам Пеллинга. Меня и Минерву тоже схватили, но Кроукер приказал нас отпустить:

— Этих не трогать. У них слишком нежные шкурки, и Кляча не хочет, чтобы их попортили раньше времени.

Кляча согласно кивнул и подал музыкантам знак приготовиться. Так вот в чьей голове созрел этот дьявольский план! Снова заиграла музыка, с первых тактов захватившая слушателей. Бурная, ритмичная мелодия заглушала доводы рассудка, туманила мозг и превращала корсаров в жаждущую крови стаю, готовую беспрекословно следовать за вожаком, ведущим ее к поживе.

38

Боцмана привязали к кабестану рядом с другими стариками: Эйбом Рейнольдсом, Габриэлем Грантом, Йеном Джессопом и одноногим подручным Йена Джоби. Вокруг них собралась толпа с тесаками, ножами, баграми и другими колющими и режущими предметами в руках. К ним присоединились «морские черти» с кистями и котелками с дегтем, а кто-то сбегал на камбуз и притащил раскаленную кочергу. Его тут же обступили. Каждому хотелось поскорее запалить свой обрывок медленного фитиля и заложить между пальцами ног беспомощных жертв. Казалось, они совсем потеряли рассудок. Сейчас, когда я об этом вспоминаю, мне даже немного жаль их. Эти недоумки были всего лишь послушным орудием в руках Клячи и Кроукера, отнюдь не собиравшихся повторять ошибки Брума и решивших одним махом избавиться от всех его сторонников.

Мы с Минервой занервничали. Страшно было даже подумать, что они сделают с нами?! Мы ловили взгляды товарищей, с которыми еще вчера сидели рядом за одним столом, с которыми вместе плавали и сражались, но вместо лиц видели какие-то потные хари, искаженные похотью и жаждой насилия. От них воняло потом и перегаром. Нам заломили руки за спиной и потащили в сторону квартердека. Мы пытались вырваться, сопротивлялись изо всех сил, но тщетно. Их было слишком много, а нас всего двое.

«Удача» неторопливо переваливалась с волны на волну, подгоняемая легким норд-остом. Пора было менять галс — паруса то и дело хлопали, — но заняться этим было некому. Команда позабыла о своих обязанностях, слишком увлеченная куда более приятным и интересным занятием. Даже рулевой покинул штурвал, и кораблем больше никто не управлял. Внезапно налетевший шквал развернул «Удачу» по ветру, и корабль резко накренился на левый борт. Корсары, как и всякие моряки, очень чутко ощущают любые погодные изменения, зачастую реагируя еще до их проявления. Но сейчас они проморгали, и это дорого им стоило. Незакрепленный утлегарь [84] развернуло, и его оконечностью снесло в море пару замешкавшихся «морских чертей», а все остальные мятежники вповалку покатились по ушедшей из-под ног палубе, отчаянно цепляясь за все, что попадалось под руку.

Воспользовавшись всеобщим замешательством, Минерва рывком высвободилась из рук конвоиров, в несколько прыжков преодолела расстояние до решетки носового люка, выхватив на бегу из рук очумело уставившегося на нее матроса горящий факел и початую бутылку, и начала поливать палубу ромом. Когда конвоиры опомнились и бросились к ней, было уже поздно. Сестра вскинула факел над головой и закричала во весь голос:

— Стойте! Не подходите! Или я сейчас подожгу корабль! — Она тяжело дышала, волосы ее растрепались, но гордо поднятая голова и пылающие отвагой глаза не позволяли усомниться в том, что она исполнит обещанное. — Мы все либо сгорим заживо, либо взлетим на воздух. В любом случае золота, ради которого вы все это затеяли, вам не достанется!

Упоминание о золоте заставило толпу податься назад. А некоторые, вспомнив, видимо, что у нее под ногами еще и пороховой погреб, развернулись на месте и бросились бегом на корму. Сейчас трудно сказать, сколько времени удалось бы ей продержаться. Скорее всего, до тех пор, пока не погаснет факел. Вероятно, не я одна об этом подумала, потому что корсары начали о чем-то перешептываться и кивать.

Грохот пушечного выстрела, прокатившийся над водой, заставил всех подпрыгнуть на месте и разом обратить взоры на норд-вест, откуда стремительно приближался на всех парусах двухмачтовый корабль под черным пиратским флагом. Капитан на шканцах и большая часть матросов на палубе и вантах были чернокожими. С поразительной слаженностью маневрируя парусами, те самые негры из Центральной Африки, которых кое-кто презрительно называл тупоголовыми и сравнивал с обезьянами, впритирку, почти без толчка, поставили свой корабль борт в борт с «Удачей», мгновенно закинули абордажные крючья и неудержимой черной лавиной хлынули на палубу.

Застигнутые врасплох и совершенно ошеломленные, мятежники не оказали никакого сопротивления. Они могли бы, наверное, попытаться как-то изменить ситуацию — скажем, объявить Брума и других офицеров заложниками и начать торговаться, но атака оказалась настолько молниеносной, что в первые секунды никто об этом не подумал, а потом им стало уже не до торговли.

Заговорщики и мятежники предстали перед трибуналом общего собрания обеих команд. Все было честь по чести, с соблюдением всех формальностей, в полном соответствии со статьями Адмиралтейского военного устава и, естественно, нашего собственного. Зачинщики были выявлены и повешены на нок-рее, а тела их достались акулам. Остальных посадили в шлюпку, дав им бочонок воды и мешок сухарей, и отправили на все четыре стороны.

Через сутки «Удача» и «Скорое возвращение» бросили якорь в бухте Аннабоно, где золото и другие ценности честно поделили между теми, кто остался верен своему капитану. Настало время решать, как жить дальше.

39

Далеко не все из оставшихся во время мятежа на стороне командира захотели остаться с ним после формального роспуска команды. Получив свою долю, многие пожелали вернуться в Вест-Индию, где все было знакомо и привычно, не то что здесь, в Африке. Знай они тогда, что их ждет, предпочли бы, наверное, отправиться куда-нибудь в другое место… Но не буду забегать вперед.

Брум отдал им «Удачу», новым капитаном избрали Холстона, а Том Эндрюс согласился исполнять обязанности штурмана, но лишь до островов Зеленого Мыса, где он намеревался сойти на берег, дождаться попутного судна и вернуться в Англию. Как водится, мы устроили грандиозные проводы, где было немало съедено, а еще больше выпито, и тепло распрощались с покидающими нас товарищами.

На следующий день «Удача» подняла якорь, вышла в море и навсегда исчезла за горизонтом.

Следующим оставил нас доктор Грэхем. Разлука с ним очень опечалила меня, но я не стала его уговаривать, зная о том, как страстно мечтает мой добрый друг и наставник возвратиться домой и заняться врачебной практикой. Мы высадили его в Кейптауне. Прощаясь со мной, Нейл снова предложил мне отправиться в Англию вместе с ним в качестве дочери.

— Почему бы нет, Нэнси? Уверен, мы прекрасно уживемся с тобой, пока ты не определишься. Денег у нас даже больше чем достаточно. Я хотел бы обосноваться в Лондоне, но если тебе не нравится, можешь выбрать любой другой город. Сама подумай, разве такая жизнь, какую ты ведешь, подобает молодой леди из приличной семьи?

— Я не леди, я пират! — рассмеялась я в ответ.

Доктор осуждающе покачал головой:

— Взгляни на себя, Нэнси. Тебе нет еще семнадцати, но ты уже выглядишь гораздо старше своих лет! А что же будет дальше? Я очень боюсь за тебя, дорогая моя девочка, и очень не хочу, чтобы ты огрубела, очерствела и состарилась раньше срока. Ты еще так молода и хрупка, что можешь сломаться. Ты меньше чем за год изведала столько всего, что любой другой женщине твоего круга с лихвой хватило бы на всю жизнь. Да и мало ли что может случиться с тобой, если ты опять займешься пиратством, поддавшись на уговоры моего непутевого приятеля Адама Брума! Тебя могут ранить, убить, взять в плен и повесить без суда и следствия… Последний раз прошу, давай уедем вместе. Что скажешь?

Я ответила, что подумаю, чтобы не обижать Нейла прямым отказом, хотя уже решила, что останусь с Минервой. Уловка не удалась, Нейл видел меня насквозь и моментально почувствовал фальшь.

— Не увиливай, Нэнси! — Он строго посмотрел на меня и погрозил пальцем. — Я знаю, кто тебя удерживает, и еще раз повторяю, что она может отправиться с тобой не как рабыня или служанка, а как свободная женщина и твоя компаньонка.

— Формально, может быть… — Я запнулась, не зная, как еще ему объяснить, что Минерва не сможет жить в Англии. — Понимаете, она настолько чувствительна и ранима, что достаточно одного взгляда, одной мимолетной гримасы, одного неосторожного слова за спиной, чтобы обидеть и огорчить ее до глубины души. В Англии она неизбежно с этим столкнется, даже если мы заберемся в такую глушь, где до ближайшего соседа день верхом добираться.

— Но у нее много денег. В конце концов, купить можно все, даже высокий статус в обществе.

— Можно, — согласилась я. — Только все равно ничего не получится. В глаза ей будут улыбаться, заискивать, льстить и восхищаться, а за глаза называть черномазой, выскочкой, парвеню. А это еще хуже, чем прямое оскорбление. — Как странно! Неужели Нейл с его тонкой, сострадательной натурой не в состоянии уяснить то, что мне представляется совершенно очевидным? Я предприняла еще одну попытку открыть ему глаза. — Возьмем хотя бы меня. В мужском платье я могу свободно зайти в любой портовый кабак, таверну, игорный притон. И никто не обратит на меня внимания и не удостоит лишнего взгляда до тех пор, пока у меня хватает денег расплатиться по счету. Но вообразите, что будет, если я заявлюсь туда в женском наряде!

— Кажется, я начинаю понимать, — заметно смутившись, пробормотал Грэхем. — Прости, Нэнси, я не должен был настаивать. Сам не знаю, что на меня нашло.

— Естественно, она хочет жить там, — добавила я, — где цвет ее кожи ни у кого не вызывает ни удивления, ни косых взглядов. А для пущей наглядности попробуйте представить себя оказавшимся вдруг среди каких-нибудь эфиопов, ни разу не встречавших белого человека. Она собирается с Винсентом на Мадагаскар. Там осталась его мать, есть и другие родственники. Там ей будет хорошо.

— Да-да, припоминаю! Винсент мне тоже рассказывал. Старое пиратское убежище, если не ошибаюсь?

Я кивнула:

— Мы все туда отправляемся. Это он предложил, а Брум его поддержал.

— И ты тоже?

— Конечно.

— А как же твой Уильям? Мы могли бы вместе его разыскать. Я с удовольствием объясню ему все, постараюсь убедить…

Я вспомнила нашу последнюю встречу, поспешное расставание и то, как он на меня смотрел, когда я рассказывала ему свою историю. Не было ни дня за минувшие с тех пор месяцы, чтобы я не вспоминала об этом. И каждый раз убеждалась, что вся его любовь ко мне не позволит Уильяму преодолеть возникшую между нами незримую преграду.

— Между нами все кончено. Я не хочу больше о нем вспоминать.

— Да что ты говоришь? — недоверчиво посмотрел на меня Нейл. — Ты что же, всерьез думаешь, что я в это поверю?

— Мы никогда не сможем пожениться, — объяснила я. — Не стану отрицать, я по-прежнему люблю его всей душой. Думаю, и он меня еще не разлюбил. Но он не сможет забыть мое прошлое. И когда-нибудь обязательно напомнит. А я этого не хочу!

— Ну что ж, — вздохнул доктор, — если ты приняла окончательное решение…

— Окончательное!

Я полюбила его, как второго отца, и знала, что он тоже любит меня, как родную дочь, и будет скучать по мне так же, как буду скучать и тосковать без него я. Но я не могла разорваться надвое. Что поделаешь, придется доктору Грэхему отправляться в Англию одному.

— Тогда позволь пожелать тебе всего наилучшего. Прощай, Нэнси! — Он поцеловал меня в лоб и добавил: — Я постараюсь прислать тебе весточку как только смогу.

— Ты не жалеешь, что не уехала с ним? — спросила Минерва, когда мы вместе с ней стояли на палубе, провожая взглядом увозящую Нейла шлюпку.

— Нет, — твердо ответила я, свято веря в тот момент, что говорю чистую правду.

— Ты ведь не только из-за меня осталась, правда? — искоса взглянула на меня сестра.

Я не смогла ей солгать. Между нами не должно быть недомолвок. Никогда!

— В основном, конечно, из-за тебя, — вздохнула я. — Ты моя сестра. Моя единственная семья. И мне не нужно никакой другой. Однако есть и другие причины.

Я пересказала ей наш с доктором прощальный разговор и постаралась объяснить, что могла бы, конечно, выдать себя за его дочь, надеть скромное, серенькое платьице, обосноваться с ним под одной крышей и зажить размеренной жизнью. Но долго ли я смогу выдержать это унылое существование? Легко ли мне будет снова привыкать к безвкусным английским пудингам и промозглым лондонским туманам после экзотических фруктов, пряностей и благодатного тропического климата? У Нейла будет его работа и его пациенты, а что останется мне? Зевать, скучать, сидеть у окна и дожидаться, пока кто-нибудь посватается? Опять видеть напыщенные физиономии охотников за приданым и выслушивать их однообразно пошлые комплименты после того, что у нас было с Уильямом? Да ни за что! Я сохраню его кольцо до самой смерти и никогда не выйду замуж. А он пускай найдет себе какую-нибудь капитанскую или адмиральскую дочку с безупречной репутацией и живет с ней долго и счастливо, чему я буду только рада. А если мы все-таки встретимся и поженимся, ничего хорошего из этого не получится. Если мое прошлое вдруг всплывет, его карьере конец. Да и ему оно не даст покоя. И кончится все, скорее всего, тем, что я доживу до преклонных лет в каком-нибудь Эдинбурге или Бате да так и отойду в мир иной старой девой.

— Нет, Минерва, такая жизнь не по мне!

ЧАСТЬ VIII

ДЕМОНИЧЕСКИЙ ЖЕНИХ

40

Мы обосновались на Мадагаскаре и возродили к жизни давно опустевшую пиратскую цитадель.

Винсент искусно провел корабль сквозь узкий пролив между двумя утесами, возвышавшимися над морем друг напротив друга, и мы вошли в небольшую, но очень живописную бухту, которую обитавшие здесь раньше корсары окрестили Замочной Скважиной. Название хоть и корявое, зато на удивление точное. Извилистый проход между скалами действительно сразу вызывал ассоциацию с узкой прорезью для ключа в навесном замке или двери. Проходящий по нему корабль-ключ мог повернуться лишь после того, как дойдет до конца и окажется в расширяющемся пространстве бухты-замка. Разглядеть со стороны моря вход в лагуну можно было только с очень близкого расстояния, а подходы к нему с двух сторон преграждали подводные рифы. Только хорошо знающий фарватер человек сумел бы провести внутрь что-либо крупнее баркаса или вельбота.

Адам стоял на носу, изучал окрестности в подзорную трубу. Берега бухты окаймляла довольно широкая полоса песчаного пляжа, сразу за ней протянулась цепочка невысоких холмов, густо поросших яркой зеленью. Он обернулся, закинул голову и навел трубу на вершины двух утесов у входа в горловину.

— Установить там по паре орудий, — заметил Брум, — и пробиться сюда неприятелю будет не легче, чем в Портсмутскую гавань! Ты молодец, парень! — Он с усмешкой повернулся к Винсенту и дружески похлопал его по плечу. — Самое то, что нам надо! И даже еще лучше, хотя лучше, наверное, не бывает.

Капитан вернулся на шканцы, приказал сворачивать паруса, распорядился спустить шлюпку, и вскоре под нашими ногами уже похрустывал крупный белый песок пляжа. Пройдя по нему до подножия скалы, мы обнаружили некое подобие лестницы, ведущей наверх по склону. Часть ступеней была вырублена в скале, остальные имели естественное происхождение. Довольно крутой подъем в нескольких местах прерывался широкими горизонтальными террасами, тянувшимися от подножия до самой вершины. Лестницей давно не пользовались, и в некоторых местах приходилось прорубать заросли кустарника и древовидных лиан. Возглавлял процессию Винсент, родившийся и выросший в этих местах и хорошо знавший дорогу. По его словам, покинутая корсарская деревня располагалась на самом верху, откуда открывался обзор одновременно на бухту и океан по другую сторону берегового массива.

Преодолев подъем до конца, мы обнаружили на вершине довольно высокую, но частично обвалившуюся стену, сложенную из камней и бревен. В центре стены находился арочный проем высотой в человеческий рост, но такой узкий, что протиснуться в него можно было только по одному. Дойдя до противоположного края, мы наткнулись на орудийную платформу, на которой стояли две старинные пушки. Их изъеденные ржавчиной стволы, наведенные когда-то на подходы к убежищу, давно сползли с трухлявых бревен бруствера, слепо уставившись в небо.

Никаких признаков жилья или хотя бы развалин я поблизости не заметила. Брум с любопытством озирался вокруг, опираясь на тесак.

— Туземцев следует опасаться? — обратился он к Винсенту.

— Вряд ли! — рассмеялся тот. — Для них это место фади.

— Фади? — напрягся Адам. — Это еще что такое?

Винсент тоже напрягся, но по другой причине. Объяснить это европейцу было для него столь же затруднительно, как миссионеру-пуританину втолковать своей африканской пастве, почему ходить голым грешно, а обливаться потом в черной сутане под палящим солнцем очень даже прилично и подобающе. В конце концов, мы все-таки выяснили, что существует некий неписаный закон, нарушать который можно, но не принято, да еще и опасно, потому что можно навлечь гнев злых духов или что-то в этом роде. Примерно так же, как не принято входить в церковь в головном уборе или свистеть на корабле. Только в церкви или на палубе на тебя в худшем случае зашикают и заставят снять шляпу или заткнуться, а со злыми духами шутки плохи. Нарушить фади для туземцев столь же немыслимо, как европейцу съесть в сыром виде крысу или собаку.

— А где они живут? — спросил Брум.

— Там, — неопределенно махнул рукой Винсент. — Только они прячутся. И не покажутся, пока не удостоверятся, что мы не работорговцы и не причиним им вреда. Вообще-то они дружелюбные, только запуганные.

— А где пиратская деревня? — поинтересовалась я.

— Деревни нет. Корсары жили поодиночке.

Он показал одно из таких жилищ, заросшее зеленью и опутанное лианами и другими ползучими растениями. Освободив вход в хижину, Винсент позволил заглянуть внутрь, но войти не разрешил, молча указав сначала на пол, потом на стены. Присмотревшись, мы поняли, почему. Осколки бутылочного стекла и какие-то ржавые железки были разбросаны у порога или торчали из земли.

— К чему все это? — удивился Адам. — Они что, так боялись туземцев?

— Нет, — усмехнулся Винсент. — Они боялись друг друга.

Он рассказал, что корсары прятались, как пауки, по своим углам, отгородившись ловушками, западнями и сигнальными устройствами, предупреждавшими о появлении посторонних, и трясясь над своими сокровищами.

— А куда они все подевались?

— Кто-то вернулся в Береговое братство, а кто-то домой, в Европу или Южную Америку.

— А где те, кто остался?

— Кто его знает, — пожал плечами Винсент. — Поумирали, должно быть. Кто от болезни, кто от пьянства, а кто и от яда. — Он неожиданно рассмеялся. — Знаете, наши женщины не всегда были в восторге от своих мужей-корсаров.

Я представила, как они умирали один за другим, пока не осталось никого, и мне стало грустно. Неожиданно джунгли вокруг нас наполнились жуткими воплями, стонами, заунывным плачем и другими кошмарными звуками, прочно связанными в человеческом сознании с загробным миром. Как будто выползли из-под земли неупокоенные души всех корсаров, нашедших на этом острове последнее пристанище. Заметив, как мы вздрогнули, Винсент снисходительно улыбнулся.

— Не бойтесь, это индри, — указал он на небольшого зверька с белой шерстью, скачущего с ветки на ветку у нас над головами. — Они безобидные, только кричат очень страшно. Они вроде обезьян. Мы называем их отец-сын.

Винсент прорубил проходы к еще нескольким деревянным постройкам. Брум осмотрел их все и остался доволен. Дома хорошо сохранились, бревна даже не подгнили. Расчистить все вокруг, прибраться, немного отремонтировать и можно вселяться.

— Если все остальные такие же, — сказал он, потирая руки, — лучшей базы нам нигде не найти!

В тот же вечер он созвал сходку и внес предложение поселиться здесь.

— Тут и отдохнуть можно, и от погони укрыться, и защищаться хоть от целого флота, пока порох и заряды не кончатся, — начал он свое выступление перед общим собранием команды. — Если пораскинуть мозгами и приложить руки, мы можем превратить это место в неприступную крепость, где нас никто не достанет. Построим форт, установим на скалах орудия, и пусть тогда кто-нибудь попробует сунуться! И жить сможем не в вонючих кубриках, а в просторных домах, спать не в гамаках, а на кровати и есть каждый день свежую еду, а не тухлую солонину.

Корсары устроили капитану бурную овацию, а когда тот намекнул, что здесь и дамы имеются, хотя и не совсем белые, вообще пришли в неописуемый восторг.

«Скорое возвращение» выволокли на берег. Часть команды занялась кренгованием, остальные принялись приводить в порядок жилища, давно заброшенные прежними обитателями. Корсары на все руки мастера, а если еще для себя и в охотку, работа у них не просто спорится, а прямо кипит. Габриэль Грант успевал помочь советом и делом и тем, и другим. Через неделю шхуна была готова снова выйти в море, а через две мы начали переселяться в свои новые дома.

Туземцы пока не показывались, но в один прекрасный день малыш Робби, подручный Гранта, зашел в кустики облегчиться и выскочил оттуда, размахивая руками и вопя как сумасшедший. Сбежавшиеся на крик корсары двинулись вслед за Робби и остановились в молчании на краю заросшей травой поляны. Кресты и грубые надгробья, водруженные над могилами обретших здесь последнее пристанище корсаров, заросли мхом и утопали в зелени. Большинство могил оказались безымянными, но кое-где сохранились надгробные надписи. Хочу привести некоторые из них:

Р. Т.

Бристоль

1706

Капитан X. Джонс

Милфорд Хейвен

Покинул юдоль земную, 1702

Постояв над могилами с обнаженными головами, вся команда, не сговариваясь, принялась за работу. Кто рвал траву, кто водружал на место поваленные и покосившиеся кресты, кто очищал замшелые надгробья. К вечеру кладбище выглядело как и подобает месту упокоения усопших.

А на следующий день корсары обнаружили, что поляна обсажена по периметру саженцами дынного дерева, а затем навстречу им вышли туземцы во главе с вождем. С помощью Винсента, выступившего в качестве толмача, он поблагодарил нас за то, что мы наконец-то позаботились о неупокоенных душах наших предков, которые больше не будут бродить по ночам и досаждать живущим, преследуя их по пятам и жалуясь на свою несчастную судьбу.

Позже Винсент объяснил, что малагасийцы вообще относятся к душам предков с огромным почтением. Вплоть до того что по сей день существует обычай выкапывать в дни особых торжеств тела умерших родственников и танцевать с ними. Мы, разумеется, не собирались плясать под луной со скелетами давно покинувших этот мир пиратов, но с того дня туземцы перестали скрываться и у нас с ними установились вполне добрососедские отношения.

41

Джунгли изобиловали дичью и плодами, напоенный ароматами цветов и пряностей воздух кружил голову, и мы ни в чем не ведали недостатка в этом благодатном климате. Туземцы относились к нам дружественно, во всем помогали и даже готовы были служить, поскольку наше присутствие надежно защищало их от налетов работорговцев и набегов воинственных соседей.

Винсент отправился навестить своих соплеменников, которые вынуждены были, спасаясь от участившихся нападений охотников за живым товаром, переселиться в джунгли. Он надеялся, что мать его еще жива, и очень хотел повидаться с ней и другими родичами. Вернувшись, он заглянул в наш дом, который мы делили с Минервой. То была примитивная одноэтажная постройка всего из двух комнат. В одной мы спали, в другой ели и занимались повседневными делами. Но после тесных корабельных кубриков и крошечных кают нам и эти скромные комнатушки казались дворцовыми палатами. Во всяком случае, в нашем жилище было, светло, прохладно, уютно и достаточно просторно. Имелась даже огороженная веранда, с которой открывался замечательный вид на океан. Там меня Винсент и нашел.

Я лежала в гамаке и скучала в одиночестве, поскольку сестра моя спала, о чем я и сообщила гостю прямо с порога, но тот, к моему удивлению, явился с визитом вовсе не к Минерве, а ко мне. Поздоровавшись, Винсент предложил пойти прогуляться.

Мы спустились по высеченным в скале ступеням в небольшой сад, который я разбила на одной из террас склона. Я постепенно расширяла его, сажая найденные в джунглях растения. Никогда и нигде не встречала я такого изобилия пряностей. Корица и гвоздика, ваниль, калган и имбирь источали острые ароматы, в которые вплетался тягучий сладковатый запах лесных орхидей. Я надеялась, что когда-нибудь весь склон станет моим садом и превратится в райский уголок. Однако, поделившись своей мечтой со спутником, услышала в ответ, что рай уже давно создан, хотя и не мною, так что нечего глупостями заниматься.

Найдя по соседству тенистый уголок, мы присели на ствол поваленного дерева. Там Винсент и открыл мне свое сердце. Признался, что давно любит Минерву, что полюбил ее с первого взгляда, с первой встречи, еще на Ямайке, в горном убежище маронов. Что любовь к ней озаряет всю его жизнь, окрыляет и придает сил и мужества, что только она позволила ему преодолеть все преграды и выдержать все испытания. Что видит ее во сне и грезит ею наяву, что жить без нее не может и больше уже не хочет. Покончив с лирической частью, влюбленный шкипер перешел к прозаической. Оказывается, к матери и родственникам он отправился не только потому, что соскучился, но и для того, чтобы получить благословение на женитьбу. Короче говоря, Винсент, похоже, окончательно созрел, чтобы сделать моей своенравной сестричке официальное предложение. Немного помявшись, он задал мне давно напрашивающийся вопрос:

— Как ты думаешь, Нэнси, согласится она выйти за меня замуж, осесть здесь и бросить скитаться по морям и океанам?

Я ответила не сразу и не дала прямого ответа. Душу мою раздирали противоречия. К чему он клонит, я поняла с первых слов, и меня радовало, что их взаимные чувства по-прежнему прочны и неизменны. С другой стороны, я так привыкла к постоянной близости Минервы, прожив с ней бок о бок столько времени, что совершенно не представляла, как я без нее обойдусь, когда они поженятся.

— А почему ты спрашиваешь меня, а не ее?

— Потому что ты самый дорогой для нее человек и занимаешь в ее сердце первое место, — ответил Винсент. — Она любит тебя больше всех на свете. Больше меня. Больше себя самой. Такая любовь редка и драгоценна. Ты для нее дороже собственной жизни. Твое счастье — это и ее счастье. И если ты захочешь уехать… — Он прикусил язык, но я и так поняла.

— Она отправится вместе со мной? Ты это хотел сказать? Успокойся. Уверена, что она так не поступит. Минерве здесь нравится. И что бы я ни решила, вряд ли ей захочется покинуть Мадагаскар. — Я ласково похлопала его по руке. — Я знаю, что она тоже любит тебя. Так же сильно, как ты ее. Ее счастье — это и мое счастье тоже. Ведь мы с ней сводные сестры, Винсент. У нас был один отец.

— Вот как! — воскликнул он. — Но почему она мне ничего не сказала?

— Мать взяла с нее обещание никому не говорить. Она и мне только недавно открылась.

— Понятно! Теперь мне многое понятно!

— Как ее сестра я хочу дать тебе совет. Ступай к ней. Если не струсишь, — добавила я с улыбкой. — Думаю, она тебя не разочарует.

Он широко улыбнулся в ответ, но тут же нахмурился:

— Совсем забыл! Как ты считаешь, Брум не откажется нас поженить?

Я рассмеялась:

— Знаешь, а ведь это, пожалуй, единственная из капитанских обязанностей, которую ему еще не доводилось исполнять. Но я уверена, что он будет просто счастлив оказать вам обоим такую услугу. Между прочим, Минерва, наверное, уже проснулась. Если увидит, что меня нет, пойдет искать, и ты ее не застанешь. Так что поспеши!

Он торопливо пожал мне руку и помчался вверх по лестнице, перепрыгивая сразу через две ступеньки. А я спустилась вниз и до самого заката бродила по берегу. Когда я вернулась домой, Винсент уже ушел, а Минерва буквально светилась от счастья. Такой ликующей и одновременно умиротворенной я ее еще никогда не видела. Я не стала говорить, что все знаю — это омрачило бы ей удовольствие, — и спокойно дождалась, когда она сама мне все расскажет.

Мы сидели на веранде и провожали заходящее солнце. Бледные мотыльки порхали над клумбой, источавшей одуряющий аромат распускающихся ночных цветов. В ту ночь мы долго не могли заснуть, болтая обо всем на свете: о любви, о надеждах на будущее, о своих избранниках… Да мало ли о чем шепчутся по ночам молоденькие девицы семнадцати лет от роду.

А потом мы уснули, и мне приснился сон. Утром я так и не вспомнила, что в нем было, помнила только, что снились мне не черные корабли и зловещие фигуры в черном, а что-то хорошее и светлое, обещающее долгую, счастливую жизнь и исполнение всех надежд и желаний.

42

Минерва пребывала на седьмом небе от счастья, я радовалась вместе с ней, назначенный срок приближался, и мы деятельно готовились к свадебным торжествам. Брум с энтузиазмом согласился «узаконить отношения» — это не я, это он так выразился! — и даже откопал где-то в своих сундуках потрепанный карманный требник. Мать и многочисленные родственники Винсента, извещенные о предстоящем празднестве, выразили желание тоже присутствовать и обещали прибыть всей деревней. Казалось, ничто не омрачало нашего безоблачного существования на лоне природы, и тут, как нарочно, меня опять стали преследовать кошмары. Но если раньше я видела черный корабль и его капитана как бы со стороны, то теперь мои видения переносили меня уже на палубу, а размытые прежде контуры обретали четкие очертания.

Мне снилось, что я стою у фальшборта рядом со шканцами черного корабля, идущего под черным флагом, на котором нет ни оскаленного черепа, ни скрещенных костей или клинков, ни танцующего скелета, ни девиза; на нем вообще ничего нет. А в команде его не безымянные корсары, а сплошь одни знаменитости: капитан Кидд и Эдуард Тич по прозвищу Черная Борода, Ситцевый Джек Рэкхем и Черный Барт Роберте, Эдуард Лоу и многие другие, о которых я когда-то читала или слышала. И плывет он по неизвестному океану, ориентируясь по незнакомым звездам, которых я никогда раньше не видела. Не видела я и капитана. Он ни разу не повернулся ко мне лицом. Но я знала, кто стоит на квартердеке…

В моих снах черный корабль атаковал каждое встречное судно, и я ходила на абордаж вместе с командой. В моих ушах эхом отдавались пушечные залпы и стоны умирающих, я дралась бок о бок с Генри Морганом и Френсисом Дрейком и ступала по палубам, скользким от крови, ощущая на губах то ли ее солоноватый вкус, то ли брызги морской воды. И каждый раз я слышала одно и то же:

— Он идет за тобой…

Я просыпалась, обливаясь потом и дрожа всем телом, и потом долго приходила в себя, с ужасом вглядываясь в темноту широко раскрытыми глазами. Прикосновение к покрытой холодной испариной коже вызывало ощущение, будто я дотрагиваюсь до трупа, а в растянутой на стене для просушки рыболовной сети мерещился приготовленный для меня саван. Минерве я ничего не рассказывала, потому что не хотела ничем омрачать ее предсвадебное настроение. Еще до рассвета я тихонечко поднималась с постели, выскальзывала из дому и спускалась к океану. Бродила по холодному песку вдоль кромки прибоя, зябко кутаясь в шаль, всматриваясь в темный горизонт и с нетерпением дожидаясь момента, когда солнечный диск покажется над волнами и прогонит своими живительными лучами ночные страхи и призраки давно истлевших в могилах мертвецов.

Но что же все-таки означают мои сновидения? Неужто Бартоломе и здесь меня отыщет? Существует легенда об одном голландском судне, чем-то напоминающем тот черный корабль, на который я попадаю во сне. Рассказывают ее по-разному, поэтому приведу ту версию, которую слышала сама.

Командовал этим судном отважный, но чрезвычайно упрямый капитан. Однажды, огибая мыс Доброй Надежды, он попал в жестокий шторм, но не отступил и продолжал пробиваться вперед, не обращая внимания на просьбы команды и пассажиров повернуть назад. Тогда сам Всевышний спустился на палубу, вняв молитвам несчастных о спасении. Но капитан не раскаялся и не преклонил перед ним колени. Он продолжал упорствовать и богохульствовать, дерзнув заявить в его присутствии, что на судне может быть только один капитан, чья воля — закон, и приказал ему убираться прочь. Судно то называлось «Летучим голландцем». Господь проклял его и обрек носиться по волнам до самого Судного Дня. Многие с тех пор видели судно-призрак проносящимся мимо в шторм на всех парусах или выплывавшим вдруг из тумана. Видели на палубе и вантах скелеты матросов и ухмыляющийся скелет в капитанском мундире на шканцах.

Легенда, конечно, жутковатая. Особенно, когда слышишь ее впервые, сидя ночью у костра с кружкой рома в руке. И все же это только легенда. Вот и я старалась убедить себя, что мои видения тоже не имеют ничего общего с реальной действительностью, как эта корсарская байка.. Иногда получалось, иногда не очень. Согревшись и немного успокоившись, я возвращалась домой, исполненная твердой решимости нести свой крест в одиночку, но ни в коем случае не делить его тяжесть с сестрой.

Неугомонный характер Брума не позволил ему долго прохлаждаться без дела. Не прошло и нескольких недель, как Адам снова вышел в море на корабле, принадлежавшем прежде голландской Ост-Индийской компании и приобретенном по случаю в ближайшем порту, где он успел завести нужные связи. Пиратствовать наш капитан больше не собирался и с чистой совестью выдавал себя за честного торговца, как когда-то в Америке. Свой новый корабль Брум опять нарек «Удачей», уже третьей по счету. На нем он мотался по всему Восточному побережью — от Занзибара до Кейптауна, от Мозамбика и Коморских островов до Дар-эс-Салама, — покупая и продавая пряности, золотой песок, слоновую кость, самоцветы и ткани — словом, все, на чем можно наварить прибыль. Все, кроме невольников!

Вскоре у него появились солидные постоянные партнеры из богатых английских, голландских, португальских, испанских и французских негоциантов, а наша прежде неприметная бухта превратилась в настоящую портовую гавань с пристанью и насыпным молом, куда все чаще заходили торговые суда со всех концов света.

— Посмотри, кого я привел! — похвастался он, заявившись к нам домой в сопровождении молодого человека, в котором я с трудом узнала нашего бывшего штурмана Тома Эндрюса. — Капитан его судна прослышал о нас и решил завернуть сюда за свежей водой и припасами. А мы всем рады услужить, только плати!

Том возмужал, загорел, раздался в плечах и отрастил себе пышную золотистую бороду, совершенно его преобразившую. Он вернулся на службу в Ост-Индийской компании и совершал уже второй рейс на своем новом судне. Мы с радостью приняли гостей и пригласили посидеть с нами на веранде. Минерва пошла готовить пунш, а Винсент развязал свой кисет с душистым табаком и предложил угощаться. Вскоре сестра тоже присоединилась к нам, мы выпили по стаканчику и забросали Эндрюса вопросами.

— Доктор Грэхем завел практику в Лондоне, — первым делом сообщил он. — Постоянных клиентов пока не так много, но постепенно прибавляются. Он наверняка обрадуется, узнав, что я вас нашел. Я ему обязательно расскажу.

— Что-нибудь слышал об остальных наших товарищах?

Том замялся и помрачнел.

— Боюсь, что ничего хорошего, — выдавил он наконец, понурив голову.

— Что случилось? — спросили мы разом, заподозрив неладное.

— Холстон, выбранный капитаном вместо вас, сэр, — покосился он на Брума, — высадил меня в Капо-Верде, а сам повел корабль дальше, в Вест-Индию. Я сел на попутное судно и вернулся в Англию. Доложил начальству, что попал в плен к пиратам, но потом они меня отпустили. Мне поверили, тем более, — ухмыльнулся Том, — что так оно, в общем-то, и было, за исключением мелких подробностей, в которые я решил никого не посвящать. А вскоре после возвращения в Лондон случайно узнал, что «Удачу» потопили где-то близ Багамских островов.

— Синие мундиры? — на всякий случай уточнил Адам, выбивая о перила пепел из трубки.

— В том-то и дело, что нет! — покачал головой Эндрюс. — Флот тут ни при чем. Холстона и всю команду отправил на дно какой-то охотник за пиратами. Он уже многих потопил, не только наших. Имени его никто не знает, но говорят, что у него есть каперский патент.

— Каперский патент? — насторожилась я. — А кем выдан, известно?

— Какая разница? — пожал плечами Брум. — Корсаров одинаково ненавидят и боятся все европейские монархи.

— Может быть, его наняла какая-нибудь крупная компания? — предположил Винсент. — Вроде Ост-Индийской или Королевской африканской.

— Вполне возможно, — подтвердил Эндрюс.

— Вот они-то и есть самые настоящие пираты! — презрительно фыркнул Адам. — Хоть ты, парень, и служишь в одной из них, я и при тебе не постесняюсь сказать, что все корсары Мэйна и ваш совет директоров, ежели сравнить, примерно то же самое, что мелкий уличный воришка и шайка разбойников с большой дороги! — Он запустил пальцы в кисет и снова принялся набивать только что выкуренную трубку. — А может, и нет у него никакого патента, а за нашим братом гоняется из мести. Или ради собственного удовольствия.

— Не буду гадать, что у него за причина, — вздохнул Том, — знаю только, что пиратов он преследует безжалостно и неумолимо. Как завидит «Веселого Роджера», так сразу командует палить из всех орудий. А если кто живым к нему в руки попадется, тут же добивает — и за борт! На его счету за последние три месяца больше корсарских кораблей, чем у всего Королевского флота за целый год! Но и это еще не все. Ходят слухи, он не потому так свирепствует, что решил извести всех корсаров подчистую, а потому, что надеется среди прочих потопить и тот корабль, которым командует один капитан, чье имя всем вам хорошо известно.

— Любопытно, — хмыкнул Адам. — А кто именно из наших общих знакомых так сильно ему насолил, слухи не сообщают?

— Сообщают, — кивнул Эндрюс. — Это вы, сэр.

Солнце село. Сразу налетели мошки и ночные бабочки и принялись беспорядочно виться вокруг зажженной лампы.

— Выходит, у него на меня зуб? — изумился Брум. — С чего бы это?

Корсарам не привыкать, что на них охотятся все, кому не лень, но чтобы так целенаправленно, нужны очень веские основания. Винсент что-то пробормотал сквозь зубы. Очень тихо, но я услышала. Винтана. Рок, судьба, нечто такое, чего нельзя избежать. Я вполне разделяла его чувства, давно ощущая занесенный над моей головой меч Немезиды [85].

— Что у него за корабль? — спросил Винсент.

— Большой, — ответил Том. — Очень много пушек. Но конструкция устаревшая, как будто он из минувшего века в наше время переместился. А еще он весь черный. И паруса, и мачты, и флаг.

— Флаг без девиза, верно? — вмешалась я, внутренне похолодев от нехорошего предчувствия.

— Верно, — удивился Эндрюс. — А ты откуда знаешь?

— Я его видела.

— Где?

— Во сне.

Минерва несколько раз кивнула в подтверждение того, что я говорю правду. Брум недоверчиво покосился на меня, но не стал иронизировать, а просто спросил:

— И ты знаешь, кто этот черный охотник?

— Знаю. Бартоломе.

— Бразилец? — Он нахмурился. — Я был уверен, что он потерял нас еще в Америке и вернулся на Ямайку несолоно хлебавши. Проклятье!

— Откуда известно, что он за нами охотится? — поинтересовался Винсент.

— Черный корабль несколько раз пересекал Атлантику. Останавливал встречные суда. Его капитан расспрашивал о вас, — пояснил Том.

— Но мы-то в Индийском! — сразу повеселел Адам. — Здесь ему нас нипочем не сыскать!

— Я так не думаю, — покачал головой Винсент. — Если уж ему так приспичило, рано или поздно он нас и здесь достанет.

— Считайте, уже почти достал, — добавил Эндрюс. — Мы ведь не просто так сюда зашли. Это я шкипера уговорил, чтобы успеть вас предупредить. Когда мы заходили в Кейптаун, там только и разговоров было, что о черном корабле-призраке. Его принимали за «Летучего голландца». Но дело не в дурацких суевериях, а в том, что последнее судно, с которым он повстречался, накануне миновало Дурбан. А это означает, что бразилец обогнул мыс Доброй Надежды и направляется на север. Сюда. За вами.

Брум задумался. За последние несколько месяцев он приобрел такую широкую известность, что Бартоломе не составит труда выяснить, где его искать. Очень может быть, что он совсем рядом и уже завтра нагрянет с далеко не дружественным визитом,

— Нет, ты мне все-таки ответь, — посмотрел он в упор на Тома, — на кой черт я ему сдался?

Адам был блестящим капитаном, и никто не рискнул бы назвать его тупицей, но временами у него начисто отказывало логическое мышление.

— Бразильцу нужен вовсе не ты, — тоскливо вздохнула я.

43

Брум собрал команду на сходку, и мы порешили, что негоже нам бегать и прятаться от объявившегося охотника за корсарами. Мы поднимем «Веселого Роджера», выйдем в море, как в былые времена, и снова займем свои прежние места на борту. Винсент — шкипера и первого помощника, Пеллинг — квартирмейстера и боцмана, Филипс — старшего канонира. Не будет с нами только Минервы.

Почему? Минерва была беременна, и хотя срок был небольшой, ее постоянно тошнило, и мы пришли к единодушному мнению, что в таком деликатном состоянии ей лучше поберечься и не рисковать. Минерва возмущалась, доказывала, что это безопасно, приводила в пример других женщин и даже, переломив свой гордый, независимый характер, унизилась до просьб, но Винсент и Брум оставались непоколебимы, а я тем более.

Перед выходом в море мы установили на корабль дополнительные орудия, самоуверенно посчитав, что с таким арсеналом нам никто не страшен, и на следующее утро подняли якорь. Ветер дул попутный, в небе ни облачка, но Винсент был угрюм и неразговорчив. Он стоял на корме, опершись на поручни, и мрачно вглядывался в туманную даль, где остались покинутый нами остров и Минерва.

— Не беспокойся о ней, — попыталась я развеять дурное настроение шкипера, — она в безопасности. Бразильцу нужна только я, больше его никто не интересует.

Вот только уверенности в этом у меня почему-то поубавилось. Чем дальше мы удалялись от берега, тем сильнее беспокоила меня навязчивая мысль, что я чем-то напоминаю утку, отводящую лису от гнезда с птенцами, прикидываясь, будто у нее перебито крыло. С одной стороны, вроде бы все логично, а с другой… Бартоломе все-таки не лис, а матерый волк, его так просто не проведешь!

Брум приказал удвоить число вахтенных и не ослаблять внимания ни днем, ни ночью. С утра до вечера впередсмотрящие на мачтах обозревали все стороны горизонта, напрягая глаза в поисках противника и не находя никаких признаков его присутствия. Так прошло несколько дней, и даже самые стойкие и убежденные начали склоняться к мнению большинства, что Эндрюсу тогда померещилось и замеченный им корабль был тем самым легендарным «Летучим голландцем», встреча с которым, по морским поверьям, предвещает несчастье. Все чаще раздавались голоса, что мы ищем там, где бразильца нет. Так не лучше ли вернуться на Мадагаскар и дождаться, пока ситуация не прояснится?

Бартоломе атаковал нас на рассвете пятого дня, всего через несколько часов после того, как Брум принял решение прекратить крейсирование и возвращаться назад.

Ночь выдалась прохладной и тихой. Паруса безжизненно повисли, лишь изредка лениво пошевеливаясь от легкого дуновения случайного ветерка. Я несла вахту по правому борту, то и дело бросая нетерпеливые взгляды в сторону востока, где вскоре должен был показаться над морем краешек восходящего солнца и развеять непроглядный ночной мрак. Томительно тянулись минуты, но вот, наконец, как всегда неожиданно, без предупреждения, одинокий ослепительный луч блеснул над горизонтом — как будто пробудился к жизни и вспыхнул огонь невидимого маяка. И сразу все вокруг начало стремительно изменяться как по мановению волшебной палочки. Небо посветлело, ночь отступила. Багрово-красный диск дневного светила величественно поднимался над волнами, окрашивая редкие облака в пурпурно-розовые тона.

Со стороны материка неудержимо накатывалась широкая полоса утреннего тумана, вскоре достигшая нашего корабля и окутавшая его от киля до клотиков непроницаемым белым саваном. Насыщенная испарениями белесая муть оседала крупными каплями на волосах и лицах, на палубе и поручнях фальшборта, на снастях и парусах, быстро пропитавшихся влагой и заметно отяжелевших. Я моментально продрогла от промозглой сырости и зябко ежилась на своем посту, от души жалея, что не прихватила куртку. Более предусмотрительные вахтенные запахивали бушлаты и поднимали воротники.

— Черт, как же холодно! — выругался Филипс, которому предстояло командовать следующей вахтой. — Вот тебе и экваториальные воды! Прямо как в Северном море в конце ноября.

Он откашлялся, сплюнул за борт, достал из кармана бутылку, основательно приложился к горлышку сам и пустил дальше по кругу.

— Ничего страшного, сейчас рассосется, — кивнул Винсент в сторону восходящего солнца. — Вон, посмотри, уже начинает.

Где-то в недрах туманного облака возникло, медленно разгораясь и распространяясь вширь, розоватое свечение. Один из вахтенных матросов по фамилии Лоусон перегнулся через поручень, всматриваясь в туман, и внезапно заорал во всю глотку:

— Смотрите! Корабль справа по борту! Это чертов «Летучий голландец»!

Он тыкал дрожащей рукой прямо перед собой. Лицо его перекосилось от ужаса, а стоявшие рядом матросы шарахнулись в стороны, как от прокаженного. Все знали, что первый, кто заметил корабль-призрак, обречен на скорую и верную смерть.

В клубящейся белой мгле образовался просвет, в котором отчетливо обрисовался темный, как южная ночь, силуэт, похожий на вырезанный из плотной бумаги детский кораблик. Неизвестное судно с минуту шло параллельным курсом, потом переменило галс и устремилось прямо на нас под всеми парусами, быстро увеличиваясь в размерах и демонстрируя недвусмысленное намерение протаранить наш правый борт.

— Это проклятый призрак! — снова завопил Лоусон. — Сам дьявол надувает ему паруса! А у нас полный штиль!

Взоры присутствующих непроизвольно обратились на мачты и реи, с которых по-прежнему безжизненно свисали мокрыми тряпками неподвижные полотнища парусов. Черный корабль приближался. Уже можно было разглядеть фигурки людей на палубе и вантах. Когда-то его паруса были такими же черными, как корпус, но под воздействием солнца, морской соли и тропических ливней приобрели зловещий окрас цвета запекшейся крови. Мы замерли в ожидании, но ничего не происходило. Никто не отдавал приказов, никто не бросался заряжать и выкатывать орудия… Как будто всю команду разом охватило полное оцепенение. Винсент первым очнулся от странного наваждения и послал за Брумом. Капитан выскочил на шканцы полуодетый, на ходу заправляя рубашку за пояс штанов. Сразу оценив ситуацию, он распорядился срочно ставить все паруса и готовиться к развороту.

— Право руля! Живее! Да крути же, крути, что стоишь, как вареный?! — орал он на рулевого, испуганно вцепившегося побелевшими пальцами в штурвал. — Если не отвернем, он проломит нам борт!

Натужно скрипя, наш корабль начал очень медленно поворачиваться навстречу противнику, но даже невооруженным глазом было видно, что мы не успеваем.

— Ничего не получается, сэр! — крикнул рулевой. — Без ветра ничего не выйдет!

Черный корабль заходил с подветренной стороны, что давало ему дополнительное преимущество. Мы же безнадежно топтались на месте, не в состоянии даже уберечь от тарана свой беззащитный правый борт. Положение было отчаянным, а тут еще в довершение всего носовая пушка противника вдруг окуталась дымом, выплюнув в нашу сторону увесистое ядро, шлепнувшееся в воду с очень небольшим недолетом.

— Канониры! К орудиям! — закричал капитан. — Задайте им жару! — Он обернулся к Винсенту: — Не разобрал, чей это вымпел?

— Просто черное полотнище. Без девиза. Никогда о таком не слышал.

— Ладно, после разберемся. Распорядись поднять наш. Ничего, сейчас мы им покажем! — хорохорился Брум. — Не на того напали! На всю жизнь зарекутся с нами связываться! — Он повернулся налево, окинул взглядом пушкарей, застывших у заряженных орудий с зажженными фитилями в руках, и повысил голос: — Канониры! Приготовиться!

— Стойте! — Я изо всех сил вцепилась в его руку, чтобы он не мог дать отмашку для команды открыть огонь. — Подождите стрелять!

— Чего ждать-то?! — рявкнул на меня Адам. — Пока они нас на свой бушприт, как на вертел, насадят?

— Да нет же! Смотрите!

Привязанная к основанию бушприта черного корабля точеная фигурка Минервы навсегда запечатлелась в моей памяти. Плененная, но по-прежнему неукротимая, с высоко поднятой головой, она готова была без страха принять любую участь, уготованную ей судьбой.

Корабль Бартоломе продолжал двигаться прежним курсом, угрожая протаранить нас уже в ближайшие полминуты, и в этот миг произошло чудо. Ветер неожиданно стих, и паруса цвета ржавчины опали и обвисли дряблыми складками, точь-в-точь как наши. Противник резко потерял ход и уже не летел, а едва заметно скользил по волнам, все еще сокращая расстояние между нами, но уже потеряв разгон и мощь, необходимые для эффективного тарана.

Позже я не раз задумывалась, а был ли ветер? Или прав был Лоусон, и бразильцу в самом деле помогали какие-то потусторонние силы? Я до сих пор не знаю ответа, хотя, возможно, найдутся среди ученых умов такие, кто сумеет подвести под это необъяснимое явление вполне логичное и естественное обоснование.

Туман почти рассеялся, и вновь засиявшее солнце озарило и высветило оба корабля в их истинном облике. Бартоломе выглядел точно таким же, каким представал в моих сновидениях. Он стоял на шканцах, и алмазный крест у него на груди сверкал и переливался в золотистых лучах фантастической звездной россыпью. Подав знак рулевому, бразилец дождался, пока корма круто вывернувшего влево черного корабля поравняется со шкафутом нашего, и обратился прямо ко мне, не обращая ни малейшего внимания ни на капитана, ни на матросов, как будто для него их вовсе не существовало.

— Наконец-то я нашел вас, дорогая мисс Кингтон. Признаюсь честно, еще никто и никогда так долго не водил меня за нос! Кстати, как вам нравится новое украшение на носу моего корабля? — кивком указал он в сторону распятой на бушприте Минервы. — Одобряете мой вкус?

— Вам нужна я. — Я встала у фальшборта напротив Бартоломе и взглянула на него в упор. — Хорошо. Я согласна. Только сначала отпустите ее.

— Всему свое время, — усмехнулся он, небрежно облокотившись на поручни. — А для начала я хочу, чтобы вы все сложили оружие. Кто не подчинится, тому конец.

Вдоль шкафута выстроились в шеренгу стрелки с наведенными на нас мушкетами. Еще дюжина снайперов заняли позиции на вантах и реях. Сопротивляться было бы безумием, и через несколько секунд на палубные доски посыпались ножи, тесаки и пистолеты. Словно в подтверждение слов бразильца, один за другим прогремели два выстрела, и двое замешкавшихся корсаров свалились замертво с простреленными головами.

Тем временем люди Бартоломе забросили абордажные крючья, сноровисто подтянули оба корабля друг к другу и лавиной хлынули через орудийные порты, моментально рассыпавшись по всей палубе. Несколько человек из абордажной команды занялись сбором валявшегося под ногами оружия. Корсары сумрачно отводили глаза, стараясь не смотреть на это постыдное зрелище. Я прекрасно понимала, как они переживают, что пришлось сдаться без боя, но другого выхода они не видели. Дух их был сломлен, и они безропотно позволили согнать себя в кучу.

Затем нас всех заставили перейти на корабль Бартоломе, выстроили на шкафуте под дулами мушкетов и неторопливо, без всякой спешки, принялись вязать попарно, спина к спине, как цыплят на продажу. Минерву отвязали и вместе со мной отвели на шканцы. Он приказал ей встать перед ним на колени, схватил за волосы, откинул голову сестры назад и приставил к горлу длинный кинжал с изогнутым клинком. Я представила на миг, как брызнет рубиновыми каплями кровь из перерезанных артерий, и вспомнила пророчество Филлис, узревшей смерть в кроваво-красном сиянии камней подаренного Бартоломе ожерелья. Вот только чью смерть увидела там старая ведунья? Мою или Минервы? Бразилец жестом велел мне приблизиться.

— Что вы сделаете, чтобы спасти ей жизнь, мисс Нэнси? — с подчеркнутой вежливостью осведомился он.

— Все, — просто ответила я. — Все, чего бы вы от меня ни потребовали.

— Превосходно. — Бартоломе отпустил сестру и спрятал кинжал в ножны. — Не забудьте своего обещания, иначе мне придется вам его напомнить!

Затем он приказал мне спуститься вниз и переодеться в женское платье. Я дрожала от страха, но старалась изо всех сил сдерживаться и не подавать виду, сознавая, как это важно. Кое-как взяв себя в руки, я попросила бразильца отпустить Минерву со мной. Сказала, что мне будет трудно одеться без ее помощи, что она моя рабыня и камеристка, что я к ней привыкла и не могу обойтись без ее услуг. К нашей общей радости, Бартоломе безоговорочно принял мои объяснения и согласился не раздумывая. Подвело его все-таки закостенелое мышление человека, привыкшего к тому, что женщины его круга сами ни на что не способны и во всем полагаются на прислугу, без чьей помощи им действительно не обойтись. Ему и в голову не пришло, что я больше года прожила среди мужчин, носила мужскую одежду и в услугах камеристки, естественно, не нуждалась.

Предназначенные мне апартаменты состояли из двух соседних боковых кают по левому борту, обставленных, соответственно, как гостиная и спальня, и таких просторных, как не всякая капитанская каюта даже на крупных судах. Вдоль переборок теснились сундуки, среди которых я с удивлением узнала и те, что оставила на Мадагаскаре и Ямайке. Одно из моих платьев, аккуратно вычищенное и выглаженное, лежало разложенным на кровати. Я с содроганием узнала в нем то самое, что было на мне в день моего шестнадцатилетия, когда мы с Джозефом отправились на ужин в резиденцию Бартоломе.

Минерву тоже трясло, только еще сильнее, чем меня. Чего только она не натерпелась, особенно за последние несколько часов! Я обняла ее, усадила на кровать и закутала в одеяло. Постепенно она оттаяла и даже смогла довольно связно изложить, что произошло и как она оказалась на корабле бразильца.

— Они заявились ночью. Через два дня после вашего отплытия. Напали внезапно, без предупреждения. Окружили деревню и вошли внутрь, постепенно сжимая кольцо и убивая всех, кто пытался оказать сопротивление. Я проснулась, когда они уже ворвались в спальню. Даже до оружия дотянуться не успела. Меня связали, обыскали дом и забрали все твои вещи…

— Это неважно, — отмахнулась я. — Ты мне лучше скажи, с тобой все в порядке?

— Думаю, да, — кивнула сестра. — Только какое это сейчас имеет значение? Неужели ты не видишь, что он безумен? — На глаза ее навернулись слезы. — Он убьет нас всех! Меня, Винсента, Брума… И тебя он тоже убьет, может, не сразу, но убьет обязательно!

Вообще-то я тоже не питала особых иллюзий на сей счет. От негодяя, не гнушающегося использовать в качестве живого щита беременную женщину, можно ожидать чего угодно! Но высказывать свое мнение не торопилась.

— Ну, это мы еще посмотрим, кто кого убьет, — прошептала я ей на ухо, опасаясь, что нас подслушивают. — А пока мы живы, всегда остается надежда. Давай-ка лучше осмотримся, пока время есть. Перед боем никогда не помешает предварительно разведать обстановку.

Входная дверь охранялась двумя часовыми, однако, как это принято на грузопассажирских судах, все кормовые каюты, включая обе мои, были смежными. Дверь в ближайшую из них оказалась незапертой. Никто не преградил нам путь, мы беспрепятственно вошли внутрь и очутились в спальне самого Бартоломе. Минерва наверняка отметила бросающееся в глаза соседство с моей, но оставила без комментариев. Прокравшись мимо огромных размеров кровати под дамасским покрывалом, мы проследовали в соседнее помещение, поразившее нас поистине королевской роскошью. Задрапированные гобеленами и персидскими коврами переборки были сплошь увешаны антикварным средневековым оружием и доспехами с подернутыми паутиной времени полустертыми гербами и девизами. Ума не приложу, где он набрал столько старинных доспехов? Должно быть, ограбил какой-нибудь рыцарский замок. Или несколько.

Яркий дневной свет свободно проникал сквозь выходящие на галерею иллюминаторы, такие же огромные, как в адмиральской каюте. Под ними располагался широкий и длинный письменный стол, заваленный картами и лоциями, соседствующими с большим глобусом и навигационными инструментами: секстантом, астролябией, компасом и буссолью. Небрежно отодвинутое кресло с резными ножками и подлокотниками, красноречиво напоминало о том, что хозяин лишь ненадолго покинул свои владения и должен вот-вот вернуться. Достаточно насмотревшись и не желая больше рисковать, мы на цыпочках выскользнули из каюты и вернулись к себе.

44

Молчаливый слуга принес мое рубиновое ожерелье. Бразильцу, должно быть, пришлось долго рыться в моих вещах, чтобы отыскать его. Без слов было ясно, что я должна его надеть в качестве необходимого дополнения к приготовленному для меня платью. Ясно было также, что Бартоломе хочет снова увидеть меня такой же, какой увидел у себя в усадьбе в день моего рождения. Но зачем? Чтобы вернуться в прошлое самому? Или вернуть меня в то прошлое, которого он не покидал?

В любом случае я не торопилась доставить ему удовольствие. Напротив, затягивала свой туалет как можно дольше, чтобы успеть разгадать его замысел и выработать план действий, сулящий хотя бы минимальные шансы на успех. Чтобы победить бразильца, необходимо его перехитрить, потому что во всем прочем он превосходил нас по всем статьям. Как ни странно, но после стольких месяцев тревожного ожидания и ночных кошмаров, я перестала испытывать страх перед ним. Сейчас, когда близился решающий момент нашего противостояния, я вдруг обрела абсолютное спокойствие, позволяющее целиком сосредоточиться на решении главной задачи. То же самое происходило со мной и раньше: в ожидании схватки или перед абордажем я тряслась как осиновый лист, но стоило скрестить клинки с противником или ступить на палубу атакованного судна, как я моментально успокаивалась и дралась хладнокровно и внимательно, как на уроках фехтования.

К тому времени, когда Бартоломе прислал за мной все того же молчаливого парня, который доставил ожерелье, я была уже почти готова. Минерва уложила мои волосы в высокую прическу в виде короны, а я напудрила лицо и подкрасила губы.

— Как я выгляжу? — прошлась я по каюте, поворачиваясь к сестре то одним, то другим боком и чувствуя себя в полной боевой готовности.

— Бесподобно! Держу пари, он от тебя глаз оторвать не сможет! Как Торнтон, помнишь?

Минерва обвила мою шею рубиновым ожерельем. От прикосновения холодных камней по спине побежали мурашки, и мне показалось, что я сейчас задохнусь. Я машинально ухватилась за край, чтобы ослабить давление врезавшейся в кожу золотой оправы, но сестра заставила меня убрать руки и опустить их по швам.

— И не смей прикасаться к нему в его присутствии! — предупредила она. — Это может его здорово разозлить и вывести из себя.

Бартоломе принял меня в своей каюте, даже не потрудившись встать при моем появлении. Развалившись в глубоком кресле с резными подлокотниками в виде лежащих львов, он жестом приказал мне подойти ближе и встать спиной к иллюминатору. Проводивший меня слуга немедленно испарился.

— Наконец-то ты моя! Мой приз! Моя собственность! — отбросив формальности, шумно выдохнул бразилец и наклонился вперед, пожирая мои лицо и фигуру пылающим от вожделения взором.

— Надеюсь, вы не разочарованы?

— Напротив, моя дорогая, — снисходительно улыбнулся он. — Ты так долго и ловко ускользала от меня, что теперь я восхищаюсь тобой гораздо больше, чем во время нашей последней встречи.

— Как вы намерены со мной поступить?

— Так же, как год назад, — пожал плечами Бартоломе. — Отвезу домой и отведу под венец. Только не на Ямайку, там слишком хорошо помнят нашумевшую историю с твоим похищением. Мы отправимся в Бразилию, в Сан-Луис. Там у меня тоже есть дом и большое имение. Перевезу туда сестру, чтобы тебе было с кем коротать время, пока я в отъезде. К сожалению, дела часто вынуждают меня надолго отлучаться. Но возможен и другой вариант, — широко ухмыльнулся бразилец. — В Манаусе, есть такой городок в верхнем течении Амазонки, у меня тоже имеется резиденция. Уверен, тебе там понравится!

Вкрадчивая речь и улыбка моего визави как-то плохо вязались с пылающими в его глазах огоньками безумия и мстительной злобы, и я сразу подумала, что ничего хорошего меня в этом Манаусе не ожидает. Впрочем, как и в Сан-Луисе. Перспектива оказаться взаперти под одной крышей с его чудаковатой родственницей, мягко говоря, не вдохновляла. Бартоломе без труда прочел мои мысли и снова ухмыльнулся, еще шире, чем прежде. Я дала себе зарок больше не поддаваться на его уловки и держаться подчеркнуто равнодушно и невозмутимо, чтобы не выдать своих истинных эмоций. Пусть гадает, мне от этого хуже не будет!

— Замечательно! — одобрительно кивнула я, сделав вид, что меня его планы вполне устраивают. — А что будет с моими товарищами?

— Ты называешь товарищами пиратское отребье? — деланно удивился бразилец. — Не ожидал, не ожидал, — осуждающе покачал он головой и, неожиданно привстав в кресле, схватил со стола лежавший на краю кинжал. — Что ж, могу тебя обрадовать, — со скучающим видом произнес Бартоломе. — Всем им придется отправиться за борт.

Он снова развалился в кресле, не сводя с меня глаз и лениво поигрывая кинжалом. Это был узкий и тонкий обоюдоострый клинок, до того идеально сбалансированный, что он легко удерживал его на весу на кончике пальца, подставленного под стык лезвия с рукояткой. Подкинув его под потолок, бразилец ловко поймал стилет правой рукой и принялся, на манер барабанщика, выстукивать им что-то ритмичное на левой ладони.

— Между прочим, моя прелесть, несмотря на загар, ожерелье по-прежнему замечательно смотрится на твоей очаровательной шейке, — заметил он, окинув меня критическим взглядом. — Но я с прискорбием вижу, что в ушах у тебя всего одна сережка. Ненавижу асимметричность! Дай-ка ее сюда. — Я послушно отцепила серьгу и протянула ему, но бразилец внезапно отдернул руку. — Нет, постой! Сначала мне хотелось бы услышать, что случилось со второй?

Он буквально впился мне в глаза, ожидая ответа на показавшийся мне вначале тривиальным вопрос. Что-то насторожило меня в его тяжелом, словно налившемся свинцом взгляде, и я интуитивно почувствовала, что за ним кроется какой-то подвох, загадка с двойным дном, как в древних мифах о Сфинксе и царе Эдипе. И если я сейчас дам неверный ответ, меня ждет смерть. Мне стоило немалых трудов не отвести глаз, но я заставила себя выдержать это испытание и произнести безразличным голосом:

— Я подарила ее одной женщине.

— Ты подарила ее одной шлюхе! Разве не так? — Бартоломе одним движением переместился на краешек кресла, выпрямился и стремительно подался вперед, как развившая кольца змея. — Великодушный, но неоправданно расточительный жест! И бесполезный к тому же. Мне не пришлось ее долго уговаривать. Она сама с готовностью поведала, при каких обстоятельствах сережка перешла в ее собственность. Мальчишка в Нью-Йорке оказался не менее словоохотливым. С банкиром, правда, пришлось повозиться. Крепкий орешек! Что поделаешь, положение обязывает. Но остальные! Между прочим, твои бывшие «товарищи», как ты их называешь! Стоило показать золотую монетку, как они тут же начинали петь. И пропойца-комендант, которого я посетил в его форте, тоже был счастлив посвятить меня во все подробности оригинальной шутки, которую с ним сыграли при твоем непосредственном участии. Каждый человек имеет свою цену, хотя об этом, я думаю, тебе уже известно. — Он покосился на стилет, покачивавшийся в неустойчивом равновесии на кончике указательного пальца, затем перевел взгляд на пылающий багрянцем рубин, который я по-прежнему держала в руке. — Говорил я тебе, что доверять можно только камням? Конечно же говорил! Только и камни иногда тоже могут предать. Как шлюхи. Взять хотя бы этот. Великолепный экземпляр! Но без пары. И что прикажешь теперь с ним делать? Хотя… Пожалуй, его можно переделать в кулон, который будет неплохо смотреться здесь, — указал он на вырез моего платья острием кинжала.

Я вспомнила, наконец, что напоминает мне этот стилет. Метательный нож! Меня вдруг словно озарило, и я с ужасом поняла, какую непростительную ошибку допустили мы с Минервой, не приняв в расчет беспредельный эгоизм и заоблачное самомнение бразильца. Я минимум трижды смертельно оскорбила его. Первый раз, когда предпочла вместо законного брака с ним удрать в горы к маронам в компании с тремя беглыми рабами. Второй — когда скрылась от его преследования на пиратском корабле. Но самое страшное оскорбление нанесла я ему, отдав его бесценный камень, достойный самой королевы, дешевой портовой шлюхе в грязном притоне. Все это до такой степени уязвило его самолюбие, что ни о каком искуплении вины не могло быть и речи. Он просто играл со мной, как кот с пойманной мышкой. Бартоломе уже давно приговорил меня и не собирался, естественно, ни жениться на мне, ни увозить в свои поместья в Южной Америке. Вопрос только в том, убьет он меня прямо сейчас или захочет растянуть удовольствие?

Сжимавшие рукоять кинжала пальцы расслабились, и на губах его снова заиграла змеиная усмешка. На этот раз мне не удалось до конца справиться с эмоциями, и овладевший мною страх каким-то образом отразился на моем лице или в глазах, что не ускользнуло от обостренного внимания бразильца. Он понял, что я догадалась о его истинных намерениях, но не спешил пока привести приговор в исполнение, уже в открытую упиваясь моим ужасом и растерянностью. Я была полностью в его власти. Он мог расправиться со мной в любую секунду, и помешать ему было некому. Все корсары, которые могли бы прийти мне на помощь, были связаны по рукам и ногам.

Все, кроме одного…

Он не видел и не слышал, как открылась за его спиной дверь в спальню, и на пороге салона появилась стройная мулатка, сжимавшая обеими руками толстую рукоять старинного рыцарского меча из толедской стали, широкое обоюдоострое лезвие которого испещряли арабские письмена. Скорее всего, бразилец просто забыл о ее существовании. В его глазах она была рабыней, иначе говоря — никем. С детства приученная передвигаться по дому бесшумно и незаметно, чтобы, не дай бог, не потревожить хозяйский покой, Минерва подкралась к креслу, неслышно ступая босыми ногами по ворсу ковра, и с усилием занесла над головой выкованный в далекой Испании еще во времена владычества мавров клинок.

Я старалась не смотреть на нее и сознательно дала волю эмоциям, которые мне даже не надо было имитировать. Губы мои задрожали, из глаз покатились слезы, прокладывая извилистые дорожки сквозь покрывающий щеки слой пудры. Подозреваю, что Бартоломе вообразил в тот миг, что я сейчас брошусь перед ним на колени и стану умолять о пощаде. Во всяком случае, выглядел он весьма самодовольно и рассчитывал, по всей видимости, сполна насладиться моим унижением. Минерва, безусловно, отдавала себе отчет, что второй попытки у нее не будет, поэтому не торопилась с ходу нанести разящий удар. Заведенный далеко за правое плечо меч застыл на мгновение, а затем со свистом прорезал воздух, описав широкую дугу в горизонтальной плоскости. Легендарная голубовато-серая сталь без видимых усилий прошла сквозь мышцы и сухожилия и перерезала позвоночный столб. Снесенная с плеч голова бразильца отлетела в сторону и покатилась по ковру, оставляя на нем обильные пятна крови.

— Нельзя было по-другому, — пробормотала Минерва, выронив меч из внезапно ослабевших рук и опершись, чтобы не упасть, на спинку кресла, в котором так и осталось сидеть обезглавленное тело. Отдышавшись и взяв себя в руки, она наклонилась, подняла за волосы отрубленную голову и направилась к выходу, держа ее на весу. — Пойдем, — махнула мне сестра свободной рукой. — Надо показать это его людям. Без него они ничего не стоят.

Мы беспрепятственно вышли на палубу и поднялись на шканцы. Высоко подняв над головой окровавленный трофей, Минерва обратилась к столпившейся внизу команде черного корабля.

— Ваш господин мертв! — выкрикнула она. — Я сразила его своей собственной рукой. Отныне вы будете подчиняться мне.

Никто не выразил протеста и не попытался оказать сопротивления. После секундного замешательства все они, как один, пали на колени и низко склонили головы в знак покорности своей новой повелительнице.

45

Найденные на борту корабля Бартоломе ценности не поддавались исчислению. Обнаруженные в трюме сотни тюков тончайшего шелка и редкостного индийского кашемира представляли собой лишь малую их часть. Главное богатство покойника, как и следовало ожидать, составляли драгоценные камни: рубины и сапфиры, изумруды и алмазы, среди которых попадались отдельные экземпляры величиной с голубиное яйцо, а также отборные жемчужины: от черных и серых до розовых и снежно-белых, частью уже просверленные и подготовленные для нанизывания, частью нетронутые. Одни мелкие, как рисовые зерна, другие крупные и увесистые, как мушкетная пуля. Одни идеально круглые, как горошины, другие овальные, как яйца морской чайки. Согретые теплом человеческого тела, они словно оживали и начинали переливаться, на глазах меняя оттенки изначальной окраски. Казалось, сокровищам несть числа. Жемчуга и камни ссыпали в мешки лопатами, как зерно или угольную крошку. При этом как-то забывалось, что стоимость содержимого каждого такого мешка тысячекратно превышает сумму, которую честный работяга зарабатывает за всю свою жизнь.

Целый день вся команда трудилась, не разгибая спины. Помимо вышеупомянутых ценностей, мы нашли сундуки с золотыми и серебряными монетами и слитками, массу усыпанной драгоценными камнями золотой и серебряной посуды и церковной утвари. А еще золотой песок, тонкий, как пудра. Если откинуть крышку, над сундуком взмывало облачко золотой пыли, оседавшей на потных лицах и обнаженных торсах корсаров.

В конце концов, почти все ценности перекочевали на борт нашего корабля. Говоря «почти», я имею в виду те самые тюки с дорогими тканями. В былые времена мы были бы безмерно счастливы, обнаружив такую добычу в трюме захваченного приза, но сейчас нам было лень с ними возиться, и мы просто оставили их на месте. Несколько распотрошенных из любопытства тюков валялись на палубе, а их содержимое повисло на реях или запуталось в снастях. Опутанные разноцветными материями мачты издали напоминали украшенные гирляндами рождественские елки. Бывшие подчиненные бразильца, темнолицые, темноглазые, темноволосые и похожие друг на друга как две капли воды, наблюдали за нашими действиями молча и ни во что не вмешивались, заранее покорившись любому решению относительно их дальнейшей участи.

Голова Бартоломе, насаженная на бушприт, заняла место привязанной к нему днем ранее моей сестры. Теперь уже он сам служил «новым украшением» своего бывшего корабля! «Королева» Минерва приказала своим «подданным» выбросить за борт все пушки, а марсовых отправила наверх с наказом перерезать все снасти и распороть паруса, что те исполнили беспрекословно, с завидной сноровкой и очевидным энтузиазмом. Судя по всему, ни один из них не питал сколько-нибудь теплых чувств к прежнему хозяину.

Между прочим, пара моей одинокой сережке обнаружилась в жилетном кармане бразильца, тело которого без сожаления выбросили за борт на корм рыбам. Бедная Элис Кэтрелл! Хотелось надеяться, что Бартоломе пощадил ее и только отобрал роковой камень, но верилось в это с трудом. Учитывая его мстительную натуру и полное пренебрежение к человеческой жизни, не приходилось сомневаться, что спасшей нас всех отважной женщины уже нет в живых. Я так огорчилась, что хотела выбросить проклятые рубины в море, чтобы они никогда больше не напоминали мне о бразильце, но Минерва остановила меня.

— Не делай этого, Нэнси, — сказала она. — С его смертью чары развеялись, и теперь это просто камни. — Сестра обвила ожерелье вокруг запястья, и мне показалось, что рубины в нем приобрели какой-то новый оттенок, сродни уже не крови, а лесной малине или землянике. — Они прекрасны, а красоту надо беречь! Кроме того, — лукаво улыбнулась она, — они стоят огромных денег. Так что лучше прибереги их на черный день. — Сняв с руки ожерелье, Минерва вернула его мне, и я впервые не ощутила леденящего кровь отвращения к этим сгусткам застывшего пламени.

Мы взялись за руки и встали рядом у фальшборта, наблюдая за матросами, вышибавшими один за другим впившиеся в обшивку абордажные крючья. Освобожденные корабли начали медленно расходиться. Пришло время возвращаться домой.

ЧАСТЬ IX

«ОБЪЯВЛЯЮ ВАС МУЖЕМ И ЖЕНОЙ…»

46

На обратном пути к Мадагаскару каждый камень взвесили на найденных в каюте Бартоломе ювелирных весах, оценили и занесли в реестр, снабдив подробным описанием. При этом несколько мелких приравнивались к одному крупному, равному им по весу. Исходя из этого, мы определили долю каждого корсара и произвели честную дележку. Получивший свою пригоршню камней волен был употребить их как ему вздумается — хоть за борт выкинуть, хоть молотком разбить на тысячу сверкающих осколков. Для себя и Минервы я постаралась отобрать алмазы покрупнее и, по возможности, чистой воды и редкого окраса. Точно так же поступили и с жемчугом.

Завершив раздачу, Брум взял слово и объявил:

— А теперь, друзья, предлагаю достойно отметить наш общий успех. Клянусь Богом, он того заслуживает! Вы двое, — указал он кивком на меня и сестру, — марш переодеваться. И никаких мужских нарядов, только в женское! Всем остальным надраить рожи и быть при полном параде. Сегодня у нас знаменательный день.

Звон корабельного колокола послужил сигналом общего сбора. Вся команда выстроилась на шкафуте. Адам окинул разряженных в выходные костюмы корсаров придирчивым взглядом и произнес:

— Мистер Винсент Кросби, мисс Минерва Шарп! Прошу проследовать ко мне на шканцы.

Винсент и сестра обменялись недоуменными взглядами, пока не догадываясь, что затеял наш неугомонный капитан, но беспрекословно подчинились. Я нисколько не сомневалась, что обожающий театральные эффекты Брум приготовил всем какой-то сюрприз, но тоже терялась в догадках. Торжественный и строгий, он обратился к ним звучным, проникновенным голосом, но мне на миг показалось, что вся его серьезность напускная, а на самом деле Адам еле сдерживается, чтобы не лопнуть от смеха. Стоя перед ними, он извлек из внутреннего кармана требник и положил на него два кольца.

— Итак, молодые люди, верно ли я понимаю, что вы оба по-прежнему имеете намерение вступить в законный брак?

— Вы прекрасно знаете, что это так, сэр, но к чему вы спра… — удивился Винсент, до которого, кажется, до сих пор не дошло, но тут же получил от Минервы чувствительный тычок локтем под ребра и прикусил язык.

— Очень хорошо, — продолжал Брум, сделав вид, что ничего не заметил. — Я пришел к выводу, что право капитана совершить обряд бракосочетания на берегу вызывает некоторые сомнения, в то время как на борту корабля вышеуказанное право является его законной прерогативой. Не так давно мистер Кросби вручил мне на временное хранение пару колец дивной работы. Полагая настоящий момент как нельзя более уместным, я принял решение, не откладывая в долгий ящик, найти им надлежащее применение. Что такое, мистер Кросби? — осведомился он, окинув суровым взглядом наконец-то просиявшего Винсента. — У вас имеются какие-то возражения?

Тот отчаянно замотал головой. Минерва, на всякий случай, тоже.

— Вот и отлично. Где посаженый отец этой женщины? — покосился он на строй корсаров.

Пеллинг выступил вперед, сияя, как начищенный медный фартинг, с улыбкой до ушей и каким-то белым цветком в петлице. Вот же прохвост! Наверняка заранее обо всем знал!

— Пройдите и встаньте рядом с невестой. А теперь я спрашиваю вас, Винсент Кросби, согласны ли вы взять в жены находящуюся здесь Минерву Шарп?

— Согласен!

— Обещаете ли вы… — Брум скороговоркой пробубнил всякие там «любить», «заботиться», «в радости и горе» и только в самом конце повысил голос: -… покуда смерть не разлучит вас?

Винсент с обожанием посмотрел на Минерву, перевел взгляд на капитана и уверенно произнес:

— Да.

— Громче, — потребовал Адам. — Чтобы все слышали.

— Да! — рявкнул во всю глотку жених под дружные крики «браво», «ура» и шквал аплодисментов.

— Вот так-то лучше. А ты, Минерва Шарп, согласна ли взять в мужья Винсента Кросби?

— Согласна! — счастливо улыбнулась сестра.

Опять скороговорка и сакраментальное «покуда смерть не разлучит вас». Выслушав «да» невесты, Брум удовлетворенно кивнул.

— В таком случае властью, данною мне как капитану этого корабля, торжественно объявляю вас мужем и женой. — Он захлопнул требник и обратился ко всем присутствующим: — Может, я где чего и напутал, друзья, но главное не в том, что здесь написано, а в том, что эти молодые люди связаны отныне нерасторжимыми супружескими узами перед Богом и людьми. А тебе, парень, — подмигнул он Винсенту, — давно следовало сделать из нее честную женщину. Но лучше поздно, чем никогда. Ну что вы стоите, ворон ловите? — неожиданно набросился он на новобрачных. — Кольцами обменяйтесь! Забыли? Вот так. А теперь поцелуйтесь!

Зрелище целующихся молодоженов вызвало новый взрыв энтузиазма в рядах корсаров, а затем началась подготовка к свадебному торжеству. Брум ходил такой довольный и радостный, как будто родных детей только что поженил. В то же время, будучи опытным и прозорливым командиром, он сумел в полной мере воспользоваться ситуацией, чтобы снять напряжение и дать команде расслабиться. А что может быть лучшим предлогом, чем соединение двух любящих сердец, чтобы развеяться и забыть зловещую фигуру бразильца, кровь, абордаж, плен, ожидание смерти и другие тяжкие испытания, выпавшие на их долю?

Корсары толпились вокруг новобрачных. Каждый считал своим долгом подойти и лично поздравить новоиспеченных супругов. Когда все наконец разошлись и оставили их в покое, рука Винсента распухла от рукопожатий, спина нестерпимо болела от дружеских похлопываний, а широкая улыбка сменилась болезненной гримасой. Минерва выпуталась из этого испытания с куда меньшими потерями. Корсары просто еще не успели определиться, как к ней теперь относиться и как, соответственно, следует с ней обращаться. У них на глазах она прошла путь от рядового матроса до королевы пиратов. Они привыкли к ее мужским нарядам, но не представляли в белом платье невесты, так что фамильярничать никто не посмел, и только самые смелые отважились поцеловать ее в щечку или приложиться к ручке, остальные же предпочли ограничиться комплиментами на словах.

Сама свадьба тоже прошла вполне благопристойно. Даже находясь в изрядном подпитии, корсары следили за языком и воздерживались от сальностей и двусмысленных намеков. А если кто и забывался, на него тут же шикали и заставляли умолкнуть. Да и то сказать, не на всяком свадебном пиршестве встретишь невесту, способную не только вызвать обидчика на дуэль, но и голову прострелить с первого выстрела или насквозь проткнуть в случае необходимости.

Не обошлось и без подарков, в выборе которых корсары неожиданно продемонстрировали не столько щедрость и купеческий размах, сколько чуткость, тактичность и даже неплохой вкус. Дарили не золото или драгоценности, которых у молодоженов и у самих хватало с избытком, а что-нибудь простенькое, часто сделанное своими руками; дарили на память, от души — серебряную флягу для рома, искусно вышитый кисет, модель корабля в бутылке, фигурки людей и животных, вырезанные из дерева или слоновой кости, и многое другое в том же духе. Минерва всех благодарила, обнимала, целовала, называла своими братьями и уверяла, что любит их, как родных. Мне показалось, что некоторые смахивали украдкой слезу, но к тому моменту ром уже лился рекой, и вряд ли кто-то еще обратил на это внимание.

Я терпеливо дожидалась, когда она освободится, желая поздравить ее наедине, а пока мысленно репетировала заранее заготовленную речь. Я постаралась выразить в ней сразу все: свою любовь к Минерве и Винсенту, которого считала теперь своим братом, уверенность в том, что он будет ей хорошим мужем, что их совместная жизнь будет исполнена счастья и благополучия, но как только я подошла и поцеловала сестру, все заученные слова моментально вылетели у меня из головы. Мы бросились в объятия друг к другу и разрыдались.

— Эй, с чего это вы вдруг вздумали раскисать? — обнял нас слегка захмелевший Брум. — У нас, между прочим, свадьба, а не поминки! А ну-ка, милые дамы, живо вытерли слезки и пошли в круг. Музыканты уже готовы. Первый танец — жениха и невесты. Давай, Минерва, мы все тебя ждем!

Под одобрительные возгласы пирующих молодожены исполнили первый танец, после чего веселье разгорелось пуще прежнего. Немало пуншевых чаш и бочонков рома было осушено в тот памятный день. Винсент и Минерва незаметно ускользнули в каюту, где их ждали свадебный ужин на двоих и ложе для новобрачных — то и другое дело рук заботливого Эйба Рейнольдса.

— Простыни — чистый шелк! — похвастался старик, со значением подмигнув мне. — В сундуках того чокнутого бразильца откопал.

Я стояла у фальшборта, облокотившись на поручни и задумчиво глядя на ночное море. Кто-то подошел и встал рядом. Брум.

— Прости, Нэнси, — заговорил он, выдержав паузу, — но я забыл тебе кое-что передать. Раньше как-то к слову не приходилось, а потом и вовсе из головы вылетело.

— И что же это такое? — насторожилась я.

— Эндрюс мне рассказывал перед отплытием, что познакомился в Бристоле с одним молодым флотским офицером, произведенным недавно в капитанский чин. Дело было в каком-то кабаке, и после пары-тройки стаканчиков разговор, как водится, зашел о любви и женщинах. Кто-то задал капитану вопрос, есть ли у того невеста или зазноба, на что тот ответил, что с детства влюблен в самую чудесную девушку на свете и ни от кого не собирается это скрывать. Как ее зовут, он не сказал, но упомянул, что носит на цепочке ее кольцо, а она носит его перстень. Еще уверял, что если на ком и женится, то только на ней. А если она не захочет выйти за него замуж, тогда останется холостым до конца жизни. — Адам повернул голову и бросил на меня испытующий взгляд. — Насчет фамилии Том сомневался, но звали того свежеиспеченного капитана вроде бы Уильямом.

— Уильямом? Ну и что с того? Каждого второго моряка зовут либо Биллом, либо Джоном! — напомнила я его собственные слова, сказанные им давным-давно.

Брум тоже вспомнил и усмехнулся.

— Послушай меня, Нэнси, — сказал он, — я уже принял решение. Как только доставим их на Мадагаскар, я разворачиваю корабль и возвращаюсь домой. Почему бы тебе не отправиться с нами?

Я долго молчала, собираясь с мыслями. Мне ужасно хотелось вернуться в Англию и отыскать Уильяма, но разве могла я оставить Минерву, самого близкого и родного мне человека на свете? Если мы с нею сейчас расстанемся, то можем никогда больше не увидеться!

Брум заметил мои колебания и правильно их истолковал.

— У нее есть теперь Винсент, а скоро будет и ребенок, — напомнил он. — У нее все хорошо. Ей не нужна другая жизнь. А тебе нужна! Ты принадлежишь другому миру, и Минерва поняла это гораздо раньше тебя. Не пора ли и о себе позаботиться, Нэнси? Ведь жизнь так коротка и быстротечна, что грех тратить ее впустую. Ты все еще носишь его кольцо на шее?

Я молча кивнула.

— Думаю, с такими деньгами нам будет не так уж сложно найти в Королевском флоте моряка по имени Билл, — усмехнулся Адам. — Ты получишь своего Уильяма, детка, даже если для этого придется купить ему адмиральский чин и эскадру в придачу!

Я так и не придумала, что сказать Минерве. Всю ночь до самого рассвета я провела на палубе, разрываясь надвое и мучаясь сомнениями. А времени для принятия решения оставалось все меньше. Еще до полудня мы будем на месте, и задерживаться с отплытием Брум не станет даже ради меня. Сейчас или никогда! Но как объяснить сестре? А может, все-таки остаться? Внутренний голос приводил убедительные доводы в пользу то одного выбора, то другого, а за спиной между тем восходило солнце, окрашивая своими лучами небо и море в розовые и фиолетовые тона. Я же видела перед собой только темную полосу береговой линии и отдаленный горный кряж, затаившийся, как зверь в засаде, за дымкой утреннего тумана.

Она вдруг возникла рядом со мной, словно материализовавшись в ответ на мои противоречивые мысли. Лицо заспанное. Волосы растрепаны. Рубашка с чужого плеча. Штаны тоже чужие, подпоясанные наспех, чтобы не спадали, широким кожаным ремнем.

— Сегодня мы расстанемся, я знаю, — сказала она так просто и буднично, что у меня ёкнуло сердце. Я попыталась что-то сказать, но Минерва жестом остановила меня: — Не надо печалиться. И хватит страдать. Мы с тобой и так достаточно натерпелись! Времени у нас мало, поэтому не стоит тратить его на всякие глупости. Слушай, что я скажу. Я согласна с Брумом и доктором, что ты должна уехать. Я понимаю, почему ты хочешь остаться, но если ты так поступишь, нам обеим будет плохо. Мне, потому что плохо тебе, а тебе — потому что сердце твое рвется к Уильяму. Ты ведь по-прежнему любишь его, верно? Вот и отправляйся к нему!

— Брум утверждает, что он меня ждет, — заметила я нерешительно. — Но откуда мне знать, правду он говорит или нет?

— А зачем ему врать?

— Кто его разберет? — пожала я плечами. — Есть у него такая привычка: говорить людям то, что они сами больше всего хотят услышать.

— Пусть даже так. Дело не в этом. Тебе пора, наконец, преодолеть свои страхи, Нэнси! Вот с чем тебе надо бороться прежде всего. Ты боишься покинуть меня, потому что боишься испытать разочарование, вернувшись домой. Разве не так?

Я неохотно кивнула. Мне было стыдно смотреть ей в глаза. Прав был Брум: Минерва знала и понимала меня гораздо лучше, чем я сама!

— Помнишь, как ты дрожала, когда нас принимали в Береговое братство? — продолжала она. — А свой первый абордаж помнишь?

Я невольно усмехнулась:

— Еще бы не помнить!

— Тогда ты сумела превозмочь свой страх. Так что же тебе мешает повторить это сейчас?

— Сейчас другое дело.

— Ничего подобного! Все страхи одинаковы. Отправляйся с Брумом, очень тебя прошу. Рискни снова перейти черту, как уже сделала однажды. Вместе со мной. — Минерва на минуту умолкла, вглядываясь в очертания приближавшейся земли. Туман рассеялся, обнажив красноватые склоны протянувшейся вдоль берега холмистой гряды, поросшей редкими деревьями. — Мы были вместе тогда, останемся вместе и впредь, сколько бы миль ни пролегло между нами. Мы сестры, Нэнси, и любим друг друга, а для любящих сердец расстояний не существует! И потом, кто знает, вдруг в один прекрасный день я увижу твой парус на горизонте и ты войдешь в мой дом и увидишь меня и моих детей — твоих племянников и племянниц.

Мы обе рассмеялись, представив эту идиллическую картину семейного счастья, и у меня сразу полегчало на душе. Слова ее подарили мне надежду, словно пролившись благодатным дождем на пустынную почву или наполнив после долгого штиля свежим ветром уныло обвисшие паруса.

По сути дела, нам больше не о чем было говорить. Главное было сказано, а все остальное уже не имело значения. Мы просто стояли и молчали, ее пальцы поверх моих на поручнях фальшборта. Корабль пробуждался. Со шканцев послышались чьи-то команды, суетливо забегали матросы, полезли на ванты убирать паруса марсовые, рулевой закрутил штурвал, разворачиваясь в сторону гавани, где нам предстояло расстаться, и только тогда мы, спохватившись, стали прощаться.

— Я найду Уильяма, — пообещала я. — И Филлис тоже. А потом мы все вместе навестим тебя. И твои дети будут играть с моими.

Минерва широко улыбнулась и кивнула, всем своим видом показывая, что ни минуты в этом не сомневается.

— Возьми, это тебе. — Порывшись в кошельке, я достала и протянула ей рубиновые сережки. — Хотела еще вчера тебе их отдать. Бери, бери, это мой свадебный подарок!

Она взяла серьги и поднесла к глазам. В лучах утреннего солнца камни ожили и загорелись раскаленными углями, отражаясь в гранях друг друга. Минерва вдела одну в мочку уха, а вторую вернула мне.

— Одну будешь носить ты, другую я. Так мы будем чаще вспоминать и скорее встретимся. Постой, я сейчас. — Отлучившись на минутку, она вернулась с бутылкой рома и парой оловянных кубков. — Предлагаю выпить за молодость и свободу.

— За молодость и свободу! — эхом повторила я старый пиратский тост.

— А еще за удачу и добычу! — со смехом добавила сестра.

— И за это тоже, — согласилась я.

Мы чокнулись, выпили до дна и выбросили оба кубка за борт. Облокотившись о фальшборт, Минерва повернулась ко мне в профиль, и лицо ее на грани света и тени приобрело вдруг совершенные черты классической греческой статуи. Одинокая сережка светилась алым на фоне ее бархатистой кожи цвета молочного шоколада, слишком просторная для нее белая рубаха то надувалась, то опадала, распущенные черные волосы развевались на ветру. Такой я ее запомнила, и образ этот до сих пор стоит у меня перед глазами.

Мы стояли рядом, веселые и хмельные, и в тот миг я поверила, что нет на свете таких преград, которых я не смогла бы преодолеть. Стоит только очень захотеть.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Мы вышли в море с ближайшим приливом и взяли курс на юг. В Кейптауне Брум сошел на берег и вернулся с кучей писем, одно из которых оказалось от Нейла Грэхема. Как выяснилось из его сообщения, добрый доктор выполнил все свои обещания. Он разыскал Уильяма и имел с ним продолжительную беседу, что вселило в мое сердце радость и надежду. Еще он писал, что встретился в Лондоне с мистером Даниелем Дефо, которого охарактеризовал как человека весьма достойного и любознательного, внушающего абсолютное доверие, обладающего глубокими познаниями о море и искренне симпатизирующего всем, для кого оно является единственным источником средств к существованию, не делая различий между характером их промысла. Упомянул он и о том, что мистер Дефо в настоящий момент готовит новое, расширенное и дополненное, издание своей нашумевшей «Всеобщей истории пиратства», в связи с чем очень интересуется историями и судьбами тех, кто по тем или иным причинам оказался в рядах Берегового братства. В последнее время среди читающей публики заметно повысился спрос на сочинения подобного рода, в которых повествуется о преступных деяниях пиратов, разбойников, мятежников и прочих злодеев, поставивших себя вне закона. Дабы способствовать его полнейшему удовлетворению, автор стремится собрать как можно больше свидетельств непосредственных участников событий. Он часто посещает тюрьмы, где расспрашивает плененных корсаров, тайно встречается с оставшимися на свободе, гарантируя последним полную конфиденциальность, а также подолгу беседует с военными моряками, чьи воспоминания о стычках с корсарами позволяют более объективно оценить показания противоположной стороны. Сам Грэхем, по его словам, уже поведал свою историю мистеру Дефо, что побудило и меня взяться за перо и засесть за эти мемуары.

Корабль наш в настоящий момент следует Бискайским заливом, и недалек тот день, когда на горизонте покажутся родные берега. Не стану скрывать, что ожидаю этого с волнением и тревогой, не уставая гадать, как сложится моя жизнь по возвращении домой, но твердо уверена в одном: когда «Удача» встанет на якорь в лондонских доках и я сойду на берег, обязательно встречусь с мистером Дефо и передам ему свои записки. А потом разыщу Уильяма и выйду за него замуж, если он согласится взять меня в жены. Вы спросите, что потом? Можете пожелать мне удачи или проклясть за пиратское прошлое, но не ищите меня в Англии. Море зовет меня, и вряд ли я смогу долго усидеть на одном месте.

Примечания

1

Эйвон — река в Англии.

2

Устав Королевского флота Великобритании вплоть до середины XIX века предусматривал исключительно суровые меры наказания для нижних чинов за малейшее нарушение дисциплины. Кроме того, следует заметить, что в английском варианте слово «ship» означает одновременно «корабль» и «судно», тогда как в русской терминологии «корабль» означает любое плавсредство, находящееся на военном подчинении, будь то бывший рыболовецкий сейнер или обычный речной трамвай. В то же время находящийся в гражданском подчинении или переведенный в него любой военный корабль называется уже судном.

3

Галс — курс судна относительно ветра.

4

Северн — река в Англии.

5

Меласса — черная патока.

6

Мусковадо — необработанный тростниковый сахар.

7

Во времена парусного флота в Великобритании существовали так называемые вербовочные команды, законодательно облеченные правом насильно забирать на военную службу практически любого человека из низших сословий, не имевшего официального освобождения. Королевскому флоту постоянно требовались люди, которых нередко набирали по тюрьмам из осужденных преступников.

8

Судовых врачей в Англии традиционно называют хирургами.

9

В Королевском флоте мичманы относились к младшему командному составу и получить первый офицерский чин лейтенанта могли либо после сдачи соответствующего экзамена, либо отличившись в бою. Королевский офицер сохранял выслугу лет и получал половинное жалованье даже в том случае, если по нескольку лет кряду оставался на берегу, ожидая нового назначения.

10

Призовые — деньги от реализации захваченных во время боевых действий кораблей противника.

11

Каналом англичане называют пролив Ла-Манш.

12

"Бристольское молоко» — сорт шерри.

13

Прихожане Англиканской церкви испытывают аналогичные с протестантами чувства при виде чрезмерной роскоши при богослужении.

14

Квартердек — приподнятая часть верхней палубы в кормовой части судна.

15

Бак — носовая часть судна.

16

Фальшборт — опоясывающая по периметру верхнюю палубу деревянная или металлическая надстройка.

17

Форштевень — носовая оконечность судна, являющаяся продолжением киля.

18

Ныне остров Гаити.

19

Контральто — самый низкий тембр женского голоса.

20

Мачете — специальный нож для рубки тростника.

21

Лайм — разновидность лимона.

22

Шиллинг — мелкая английская монета.

23

В описываемые времена дамы садились в седло боком, как в кресло. Оголять ноги выше щиколоток считалось неприличным.

24

Бладхаунды — специально выведенная порода охотничьих собак, никогда не теряющих след подраненной дичи.

25

Сент-Китс — один из островов Карибского бассейна.

26

Дискос — церковное блюдо.

27

Потира — церковная чаша.

28

В Средние века титул верховного правителя Индии.

29

Гарпия — злобное и кровожадное мифологическое чудовище в облике крылатой женщины; гарпиями также называют некоторые виды хищных птиц и летучих мышей.

30

Фартинг — самая мелкая английская монета достоинством. в четверть пенса.

31

Килт — традиционный шотландский мужской наряд в виде клетчатой юбки.

32

Эскуриал, Сент-Джеймс, Версаль — главные королевские резиденции в Испании, Англии и Франции соответственно.

33

Названы так в честь герцога Монмутского, возглавившего в 1685 году вооруженное восстание против Якова II. Многих его участников после поражения приговорили к ссылке и каторжным работам на островах Вест-Индии.

34

Куры хорошо переносят качку, охотно питаются сухарной крошкой, мучными жучками и личинками и исправно откладывают яйца, поэтому во времена парусного флота даже на военных кораблях капитан и офицеры кают-компании часто заводили собственные курятники.

35

Прозвище известного пирата Джона Рэкхема.

36

Кренгование — придание судну продольного или поперечного крена для осмотра, очистки и ремонта подводной части. Во времена парусного флота деревянные корпуса кораблей быстро обрастали ракушками и водорослями, что ускоряло процесс гниения и существенно снижало скорость. Поэтому их приходилось регулярно обрабатывать, чтобы очистить от паразитов, заделать разошедшиеся швы и заменить прогнившие или поврежденные части обшивки. По понятным причинам, пираты не имели возможности поставить свой корабль в сухой док и производили кренгование в уединенных местах прямо на берегу.

37

Марсель — второй снизу парус трапециевидной формы.

38

Намек на ярмарочные выступления паяцев, на потеху публике колотящих друг друга надутыми бычьими пузырями с горохом.

39

Шкафут — средняя часть верхней палубы.

40

Шканцы — часть верхней палубы судна между грот-мачтой и бизань-мачтой; на военных судах место для парадов.

41

Пикадилли — фешенебельная улица в Лондоне.

42

Склянки — песочные часы. На парусных кораблях время измерялось по получасам. Около песочных часов безотлучно дежурил один из вахтенных матросов, переворачивая их, как только песок вытекал, и отмечая это ударом в судовой колокол.

43

Буссоль, астролябия, секстант — простейшие навигационные приборы тех времен, позволявшие тем не менее довольно точно определить координаты местонахождения корабля в открытом море.

44

В описываемые времена Каролина была частью Новой Англии; ныне образует два штата США — Северную и Южную Каролину.

45

Твиндек — помещение между двумя палубами для экипажа, пассажиров и груза на судах, имеющих несколько палуб.

46

Форштевень — массивная часть судна, являющаяся продолжением киля и образующая носовую оконечность судна.

47

Бриг — двухмачтовое судно с прямым парусным вооружением на обеих мачтах.

48

Ньюкасл — один из крупнейших центров угледобычи в Великобритании.

49

Каботаж — морское судоходство вдоль побережья.

50

Квартеронка, квартерон (исп. cvarteron от лат. guartus — четвертый) — в Америке человек, один из предков которого в третьем поколении был негром.

51

Petticoat lane — букв.: юбочная аллея.

52

Бимсы — деревянные балки, часть крепления палубы на парусном судне.

53

Шпангоуты — поперечные ребра судна, к которым крепится обшивка.

54

Шкипер — наиболее употребимое значение: капитан торгового судна; но иногда применяется в более широком смысле, обозначая офицера, осуществляющего непосредственное управление кораблем в процессе плавания. В данном случае термин «шкипер» следует, очевидно, трактовать именно так. Капитан фактически передал большую часть своих обязанностей первому помощнику, оставив за собой лишь надзорные и представительские функции и руководство кораблем в бою. Подобная практика характерна для испанского флота тех времен. Капитан и старшие офицеры покупали свои патенты, очень часто ничего не смысля в морском деле и перекладывая свои обязанности на младших во главе со шкипером.

55

Появление морских птиц служит морякам верной приметой близости суши. По направлению их полета нетрудно определить, в какой стороне земля.

56

Фок — самый нижний прямой парус на передней от носа мачте судна, или фок-мачте.

57

Грот — самый нижний парус на второй мачте от носа, или грот-мачте.

58

3арифить (или взять рифы) — уменьшить площадь паруса с помощью рифов поперечного ряда — прикрепленных к парусу завязок.

59

Топсель — верхний косой парус.

60

Грота-рея — нижняя рея на грот-мачте.

61

Оверштаг — поворот парусного судна на новый галс, при котором оно пересекает линию ветра носом.

62

Брас — бегущий такелаж, укрепленный на оконечностях рей и служащий для их поворота в горизонтальной плоскости.

63

Степс — углубление в палубе (гнездовина) для мачты.

64

Вуд Роджерс — английский адмирал, принимавший деятельное участие в борьбе с пиратами Карибского бассейна.

65

Морские пехотинцы формально не входили в состав экипажа военного корабля, а лишь придавались ему в качестве вспомогательного контингента для проведения наземных операций и подчинялись не капитану, а своему собственному командиру. Поэтому носили не синие морские, а красные армейские мундиры.

66

Кабестан — лебедка с вертикальным валом, применяемая на судах для поднятия якоря.

67

Клюз — отверстие в борту или углубление в палубе, сквозь которое пропускают якорную цепь или канаты для поднятия тяжестей.

68

Таль — грузоподъемный механизм с ручным или механическим приводом.

69

Рангоут — рангоутные деревья — совокупность деревянных и металлических частей судна, к которым крепятся паруса.

70

Стеньга — второе снизу колено составной мачты судна. Брам-стеньга — съемное рангоутное дерево, служащее продолжением мачты.

71

Капо-Верде — испанское название островов Зеленого Мыса.

72

"Вороньими гнездами» называли огороженную деревянную платформу для наблюдателей в верхней части мачты.

73

Румб — в морской навигации мера угла окружности горизонта, разделенного на тридцать два румба.

74

Банка — сиденье в шлюпке.

75

Румпель — деревянный брус, служащий рычагом для поворота руля.

76

Портсмут и Плимут — основные места базирования кораблей Королевского флота.

77

Планшир — деревянный брус, проходящий по верхнему краю бортов шлюпки.

78

Устаревшее название гангрены.

79

Holystone — букв.: священный камень.

80

Камедь — густой сок некоторых тропических деревьев, быстро затвердевающий и применяющийся в производстве различных клеящих веществ.

81

Гичка — 5-8-весельная шлюпка; как правило, используется в качестве персонального транспорта капитана корабля.

82

Название древесины некоторых пород африканских деревьев, из которой также получают одноименный краситель.

83

Так у автора. На самом деле на этих островах нет порта с таким названием, но милях в пятидесяти к югу от Сан-Томе лежит небольшой остров Аннобон.

84

Утлегарь — рангоутное дерево, служащее продолжением бушприта, к которому крепятся передние паруса.

85

Немезида — в греческой мифологии богиня неотвратимого возмездия.

Content

Селия Рис
Пираты

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЧАСТЬ I ДОЧЬ БРИСТОЛЬСКОГО НЕГОЦИАНТА

1

2

3

4

5

ЧАСТЬ II МОЙ ТЕМНОГЛАЗЫЙ МОРЯК

6

7

8

ЧАСТЬ III ПРИВЕТ, ВЕСТ-ИНДИЯ!

9

10

11

12

13

14

15

ЧАСТЬ IV СРЕДИ ИЗГОЕВ

16

17

18

19

ЧАСТЬ V ДЕРЗКИЕ И ОТВАЖНЫЕ

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

ЧАСТЬ VI ВЛАСТЕЛИНЫ МОРСКИХ ПРОСТОРОВ

30

31

32

33

34

ЧАСТЬ VII ВСЕ ЗОЛОТО МИРА

35

36

37

38

39

ЧАСТЬ VIII ДЕМОНИЧЕСКИЙ ЖЕНИХ

40

41

42

43

44

45

ЧАСТЬ IX «ОБЪЯВЛЯЮ ВАС МУЖЕМ И ЖЕНОЙ…»

46

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания